Светлана Полякова

Белый кот

И я острый меч выхватил,

Что висел у меня на бедре,

Сел рядом и к пропасти не подпускал

Ни одну из теней…

Милорад Павич. Хазарский словарь

Пролог

— Объявляется посадка на рейс Москва — Саратов…

«Господи, как хорошо… Всего два часа — и я буду дома… Какая все-таки хорошая выдумка — самолеты!»

Женя боялась летать, но сейчас она уговаривала себя, что ничего страшного не произойдет и самолеты на самом деле — хорошее и нужное изобретение. В конце концов, почему с ней должно случиться какое-нибудь несчастье? Она все время чего-то боится. Сохранила все детские страхи, прибавила к ним взрослые, и вот вам пожалуйста — Женя Лескова, большая уже девочка, которая всего на свете боится! Нельзя, строго сказала себе Женя. Нельзя настраивать себя на плохое. Особенно когда тебе очень нужно попасть домой к Новому году.

— Женя, ты меня слышишь?

Они стояли еще рядом с ней. Мать, такая маленькая и хрупкая, и отец. Через два часа они станут только частью воспоминаний, вместе с Москвой.

— Да, мама…

— Пожалуйста, послушай меня… Если Софье Ивановне это помогло, то почему тебе не попробовать? Ты записала рецепт?

— Да, мама. Записала.

— Ты меня не слушаешь… Женя, возраст женщины уже после двадцати пяти теперь роковой. Надо заботиться о себе. И пора подумать о ребенке… Женечка, сколько вы еще собираетесь «жить для себя»? Сережа уже нормально зарабатывает.

— Мы подумаем, мама.

— Женя, время уже не работает на нас с отцом… А так хочется увидеть внуков! Это же бессмертие, девочка…

Она кивала, и больше всего на свете ей сейчас хотелось покурить. Курить при родителях она не хотела. Они прекрасно знали, что Женя курит. Но сама Женя отказывала себе в этом удовольствии, пока находилась с ними рядом.

На минуту ее сердце сжалось — жизнь неумолима в своем движении, подумала она и обняла мать, не в силах справиться с наплывом чувств, которые Панкратов назвал бы «мерихлюндией», сентиментальной рефлексией…

— Ты уверена, что поступаешь правильно, девочка? — спросил отец. Тихо, чтобы мать не слышала.

Женя и сама не знала, правильно ли она поступила. Ведь все было решено заранее — она встретит Новый год с родителями, в Москве, а вот Рождество…

Решение вернуться раньше пришло внезапно, накануне вечером. Детское стремление устроить сюрприз. «Бедный мой Панкратов… Слишком сомнительная радость — сидеть одному в Новый год… Вряд ли он поедет к своим родителям…»

Он не поедет. Будет сидеть дома. Один. И есть же эта примета дурацкая — с кем ты встретишь Новый год, с тем и проведешь… Получается, что следующий год они с Панкратовым проведут вдали друг от друга.

В дали-в дали… Он сам по себе, и Женя — сама по себе…

Мысль эта не покидала ее весь вечер. Она даже покурила в ванной и попыталась все-таки убедить себя в абсолютной неправильности решения. «Нет, мы все хорошо придумали, Новый год надо подарить родителям… Они и так нас редко видят, радости в их жизни мало…»

Успокоившись, она уснула.

Но утром мысли снова закрутились в голове — с иллюстрациями… Она увидела несчастного, одинокого Панкратова с бокалом шампанского в руке и с Президентом в качестве собеседника… Кошмар. А родители — Женя в этом не сомневалась — спустя десять минут захотят спать. И будут мучиться из-за Жени. Потому что это невежливо и неправильно… Раз уж к ним приехала дочка, надо бороться со сном. Нет-нет… Все она решила правильно. Панкратов спать не будет. Он начнет тосковать, бродить по комнатам и в конце концов напьется в одиночестве, как заправский алкоголик. Потому что он не переносит одиночества… Даже если планирует всю ночь пялиться в телевизор, Женя должна быть с ним рядом.

Она взяла билет уже в аэропорту — благо не было много желающих тридцать первого декабря отправиться в вояж, отдав сумасшедшие деньги. Родители немного расстроились, но мать сказала ей: «Все правильно. Ты все решила правильно, девочка моя…»

«Я все решила правильно», — повторила про себя Женя.

Через два часа она будет дома. Еще через час откроет дверь своим ключом, и увидит панкратовскую растерянную и счастливую физиономию, и с порога крикнет ему: «Сюррпрайз!»

И будет весело. Ведь когда сначала было грустно, а потом все изменилось волшебным образом, всегда становится весело…

Она позвонила ему из аэропорта на мобильник.

— Женька?

Услышав родной голос, улыбнулась.

— Как у тебя дела?

— Скучаю, — признался он. — Дико скучаю… Собираюсь встретить этот чертов Новый год с твоей фотографией. А потом улягусь спать, положив ее на твою подушку.

— Кого это? — возмутилась Женя.

— Фо-то-гра-фию, — повторил он.

— Нет уж, ничего не клади на мою подушку…

— Но я буду всю ночь думать о тебе… Это-то можно?

Подумав, Женя смилостивилась:

— Ладно. Думай… Я еще тебе позвоню. — И, испугавшись, что он сам позвонит родителям, а это нарушит ее грандиозные планы, соврала: — Сережка, только сам не звони… У родителей телефон сломался. Так что, если одиночество станет невыносимым, используй…

— Резиновую куклу, — кисло сказал Панкратов.

— Нет! — крикнула Женя. — Я и к ней тебя буду ревновать! Звони мне просто на мобильник. Ты меня слышишь?

— Слышу.

Дав «отбой», Женя тихо рассмеялась. Теперь она предвкушала, как вытянется физиономия Панкратова, когда он увидит ее на пороге. Одинокий, бедный, любимый Панкратов…

Объявили посадку на ее рейс.

Женя обняла мать, потом отца. «Правильно ли я поступаю?»

Она вдруг ощутила острый приступ жалости к этим двум людям. Они начали стареть, отметила она про себя. Но ведь тут у них есть еще Анька, ее старшая сестра. И внучка есть… А Панкратов там один.

Она так старалась убедить себя в том, что внезапное решение правильное, что нашла целую массу оправданий своему скоропалительному решению.

«И в конце концов, я сюда всегда могу приехать»…

Поцеловав родителей, Женя уже старалась не оборачиваться.

Чтобы не видеть грусть в их глазах. Их одиночества и неумолимую печать времени на лицах. Чертово время, подумала она. Все перед ним беззащитны… Каждый день — шаг в пропасть.

«Они ведь пойдут к Аньке, — успокаивала себя Женя. — Или Анька к ним приедет…»

Хотя в глубине души эта хрупкая, изящно одетая женщина все еще сомневалась, что она поступила правильно.

И называла себя взбалмошной эгоисткой…

«Вот так, — думала Ирина, застыв у окна. — Я добиваюсь своего всегда… А она говорила, что я неудачница…»

За окном шел снег. Ирину всегда забавляло это словосочетание — шел снег… Куда он шел? И зачем?

Она улыбнулась одними губами — потому что никогда не умела улыбаться глазами… Или умела раньше, но это было так давно, что теперь она и не помнила.

Дверь скрипнула, открылась, и Ирина, обернувшись, увидела его на пороге с подносом. Две чашки кофе. Два бокала. Бутылка вина… Букет соблазнителя, усмехнулась она про себя. Букет наивного дурака, потому что он думает, это он ее соблазняет. На самом же деле все обстояло не так.

Ирина все делает сама.

Он ей не нравился. Более того, вызывал стойкое отвращение своей худой и длинной фигурой — Ирина ненавидела тонких…

Он вызывал отвращение даже улыбкой — потому что глаза у него улыбались.

Ирина завидовала этой способности.

— С чего начнем? — спросил он, присаживаясь рядом и улыбаясь глазами.

«Ты мне не нравишься. Но я в тебе заинтересована. Это гораздо важнее… Я не маленькая, чтобы верить в любовь и симпатию… Жизнь надо строить».

Половина слов были не ее. Материнские. Но она никогда и не могла различить, где ее мысли, а где материнские… С детства.

Потому что так было положено. Во всем права была мать — а как иначе?

— С вина, — проворковала она, улыбаясь.

Он кивнул.

«Сейчас я напьюсь, и эта неловкость исчезнет, — подумала она. — Я забуду про то, что есть другой человек. Который ушел, но не дал мне свободы от себя… Я забуду о нем. Хотя могу ли я забыть о нем, пока он жив?»

«А смогу ли, когда его не будет в живых?» — тут же подумала она и невольно усмехнулась мрачно, отчего ее визави вздрогнул и посмотрел на нее озабоченно.

— Все… в порядке? — спросил он.

Его рука коснулась ее плеча и двинулась дальше, все ниже и ниже… «Даже это мое внезапное состояние этот козел расценивает как повод, — подумала Ирина, — впрочем, все они… одинаковые…»

Она была терпеливой. Она умела владеть собой. Она умела даже расслабляться, когда понимала, что этот человек в ее интересах…

Никто ведь о ней не позаботится. Только она сама…

Расставаться всегда тяжело, но, оказавшись в салоне самолета, Женя успокоилась. Она откинулась на спинку сиденья и заснула. А когда проснулась, самолет уже шел на посадку.

Она рассмеялась, представив себе лицо мужа. «Не ждали».

А потом — потом он схватит ее в охапку, закружит по комнате, и… К щекам прилила горячая волна. Что будет потом?

Она улыбнулась.

На улице уже стемнело. Таксисты и частники предлагали свои услуги. Из киоска неслась эта ужасная Верка Сердючка — Женя невольно сморщила нос.

«Здравствуй, родной город, — подумала она. — Вернее, «альма» родной».

В Москве по крайней мере ее не доставали попсой на улице. А здесь, в Саратове, город начинался с попсы. Продолжался ею же… «Все улыбаются — и народу нравится…»

Как это называл Сережка? «Агрессивное меньшинство». Он был убежден, что в Саратове все нормально с количеством интеллигенции. Ее больше. Потому что университет. Консерватория. Так что, по мнению Панкратова, с думающей публикой все было в порядке. Ее было большинство. Просто меньшинство было агрессивнее, чем в Москве. Таких утопических взглядов Женя не разделяла.

Она села в «десятку», к пожилому водителю. Оказавшись в тепле, совсем расслабилась. Теплая волна счастья затопила ее душу. «Я ведь и в самом деле счастливый человек», — подумала она.

Расплатившись с водителем, Женя вышла из такси. Остановилась перед домом, высоко задрав голову.

В окне горел свет. Панкратов был дома. Она уже сделала шаг по направлению к подъезду, но новая озорная мысль, посетившая ее внезапно, заставила Женю остановиться.

Она достала мобильник и набрала номер Панкратова. Он ответил сразу.

— Ну, как ты? — поинтересовалась Женя.

— Скучаю, — кисло отозвался он.

Ей ужасно хотелось рассмеяться. Она с трудом удержалась от такой глупости — разрушить сюрприз, который так долго готовила, глупеньким смехом… Нет, Женя продержится до конца.

— Бедненький, — вздохнула она, набирая код на двери. — Я тоже скучаю…

— Как родители?

— Нормально. Мама готовит стол. Папа ушел за хлебом…

Она врала вдохновенно и правдиво. Он ей поверил.

— Передай им поздравления и… Впрочем, чего это я. Позови мать, я сам…

— Нет, — испугалась Женя. — У меня мало денег на счете. Я все передам. Сам знаешь, покупать карту в Москве дороже…

Она уже поднималась по лестнице.

— Тогда целую тебя, — испугался Панкратов. — А то вдруг деньги закончатся, и я не успею тебя поцеловать… Я сам позвоню.

Она была уже у двери.

Стараясь не шуметь, тихонько открыла дверь. Дверь предательски скрипнула. Женя перепугалась, придержала ее. «Тише, — прошептала она неслышно, одними губами. — Пожалуйста, тише».

Сделав шаг, она едва слышно, не дыша, прикрыла дверь за собой, уже предвкушая, как сейчас напугает мужа, а потом они рассмеются и будут смеяться долго-долго, счастливые и любящие друг друга до сих пор.

И замерла на пороге.

Еще не сняв до конца сапог, она застыла как изваяние. Снежная фигура. Жена Лота.

Дверь в комнату была открыта.

В проеме двери Женя сначала увидела голую руку Панкратова. Он положил на столик трубку.

— Это моя жена, — сказал он кому-то и засмеялся. — Беспокоится, что я в одиночестве…

— Нехорошо обманывать, — укоризненно сказал другой голос, женский. Женщина потом засмеялась, а Женя так и стояла, не зная, что с ней. Почему она не может пошевелиться, закричать, заявить о своем присутствии…

«Может быть, мне все это снится?»

Но она знала — ничего ей не снится. В ее комнате была другая женщина. И не Женя преподнесла сюрприз своему мужу.

Это жизнь, та самая, еще пять минут назад казавшаяся ей счастливой и удавшейся, растянула накрашенные губы в язвительной ухмылке и ехидно произнесла: «Сюрпрайз…»

Глава первая

— Господи…

Она проснулась как от удара. На секунду ей показалось, что это взрыв. В приоткрытую форточку доносились голоса, шаги, шум проезжающей машины. Она приоткрыла глаза, еще не проснувшись, и тут же закрыла их снова. «Я не хочу просыпаться, — подумала она. — Мне не нужно просыпаться. Я не хочу видеть мир, ставший серым. Унылым. Безобразным. Это вообще больше не мир. Руины… Я погребена под ними заживо. Оставшееся до смерти время вполне могу позволить себе не открывать глаз. Потому что все равно вокруг меня только темнота…»

За окном падал снег, медленно, сонно и равнодушно. Где-то еще взрывались петарды, и Женя подумала, что она единственный человек на свете, которому больше всего на свете хочется, чтобы эти праздники кончились. Чтобы их и не было вообще… «Праздники кончились, давят елочный сок», — пели по радио. Еще стояла неразобранная рождественская елка, свидетельница неожиданного окончания этих самых праздников. Дрянных праздников. Долбаных праздников. Женя теперь всегда будет ненавидеть Новый год… Раньше это был любимый праздник. Кто-то взял — и смазал яркие цвета, запакостив все черным. Черт бы их не видел… Она попыталась вспомнить все цвета, все запахи Нового года и Рождества. Но вместо этого на ум приходила разобранная, несчастная елка с облетевшими и засохшими иголками. Большие ящики, в которые уже сложили игрушки и мишуру. Елка ждала своего часа. Сейчас ее выбросят на помойку. С самого детства Женя не любила это время расплаты за праздники. Когда приходится разбирать елку и укладывать эти хрупкие осколки радости в ящики. Уже давно елка была искусственной, и тем не менее каждый раз Женя ощущала себя убийцей. Предателем. Впрочем, эти праздники для Жени оказались самыми гадкими в жизни. И слава Богу, что они кончились… Праздники закончились, а до весны было еще далеко. Женя проснулась окончательно, и эта мысль второй пришла ей в голову. Настроение у Жени и до этого было плохим, стало еще хуже… Даже сны приснились ей в эту ночь отвратительные, скучные и серые. Как это небо. Женина квартира находится на последнем этаже, поэтому первое, что она видит, — это небо. Сегодня оно было серым.

Так что снег Женю нисколько не порадовал. Раньше она любила снег, пыталась поймать его губами и могла долго смотреть на одну-единственную снежинку, тающую на ладони. Снежинка казалась ей такой совершенной, и Женя с детства пыталась разгадать ее секрет. Но в детстве она думала, что неведомый мастер забавляется, создавая из маленьких снежных кристаллов причудливые фигурки. Теперь она выросла.

Теперь ей казалось, что снег падает мрачно, угрожающе. Словно на нее, Женю Лескову, ополчились небеса. «И совсем не снег, — подумала она. — Это разверзлись хляби небесные, чтобы поглотить меня. Такую маленькую и беззащитную…»

Раньше. Все теперь было раньше… Она тоже осталась в этом «раньше». Как древняя старуха, которой отныне ничего не остается.

Только воспоминания…

Потянувшись, Женя подумала, что можно вообще не вставать сегодня с постели, раз уж день не задался с утра. И жизнь не задалась почти с «утра». Потому что ей не сорок лет. Не пятьдесят. Можно сказать, обломинго случился с ней уже сейчас, когда она и до тридцати не дошла. Что же теперь делать-то?

«Заснуть и видеть сны…»

«Но я ее любил», — прошептала она одними губами. Продолжила цитату.

И ей захотелось плакать.

«Как сорок тысяч братьев любить не могут…»

«Как же-с…

Никто тебя, Женечка Лескова, не любит. Больше не любит.

Да и любили ли раньше — тот еще вопрос…

И впереди у тебя новая жизнь. Сама себе хозяйка…»

Женя попыталась найти в заключительной фразе позитив, но за последние пять лет своей жизни она совершенно отвыкла быть хозяйкой самой себе. И новая жизнь страшила. Человек быстро расслабляется. Вот и Женя за пять лет, проведенных беззаботно в компании Панкратова, так расслабилась, что стала беззащитной…

Дело даже не в бессмертной любви, досадливо поморщилась она. Она вообще есть? Или все-таки это блаженная выдумка человека, себе в утешение? Дело в том, что Женя Лескова не знает, как ей жить дальше.

Как, черт побери, теперь жить-то?!

— Все, — нахмурилась она, поняв, что еще минута — и слезы вырвутся наружу. — Вставай. Даст Бог — не пропадем…

Женя встала, прошла на кухню, поставила чайник.

Посмотрев на себя в зеркале в ванной, пришла в ужас. «Страдания последних четырех дней самым подлым образом отпечатались на моей физиономии», — подумала она. Назвать то, что Женя увидела, лицом было затруднительно. Глаз вообще было не видно. «Больше не плакать», — приказала она себе и сама же усмехнулась в ответ. Губы опухли. Нос… Про это она вообще не станет говорить. Это слишком больно.

— Чертов гад Панкратов, — прошептала Женя. Холодная вода помогла ей вернуть лицо на место.

Конечно, оставались еще следы четырех несчастных дней, но эту малость она тоже могла подправить минимумом косметики…

На кухне уже свистел чайник, когда Женя справилась наконец с этой проблемой. Сварив кофе, она почти окончательно почувствовала себя человеком.

«— Н-да, — вспомнила она насмешливый взгляд Панкратова. — Посмотрим, надолго ли тебя хватит… Ты же избалованная девочка, Джейн. Ты очень быстро убедишься в собственной беспомощности, детка. Мир жесток. Особенно сейчас…

— А как же любовь? — спросила его Женя. — Как тогда быть с этим чувством? Или ты хочешь, чтобы я пришла… нет, приползла к тебе просто потому, что я не в состоянии заработать деньги? Не в состоянии выжить… И я буду тебе нужна?»

Он ничего ей не ответил. Только усмехнулся. И Женя поняла, что он и в самом деле изменился. Очень. Там и не осталось почти ничего от прежнего Сережи Панкратова…

«Может быть, ему теперь и правда больше подходят женщины другого типа, — подумала она. — Не такие, как я…»

«Ты очень быстро убедишься в собственной беспомощности…»

Женя разозлилась. Она плеснула себе в лицо холодной воды и пробормотала сквозь зубы:

— А это мы еще посмотрим…

«Посмотрим», — продолжал иронически усмехаться Панкратов.

Женя и сама понимала, что он прав. И мир теперь жесток, и не деньги надо зарабатывать, а… устраиваться, и никому она не нужна на белом свете, кроме родителей, сестры и подруг… А у них и своих проблем достаточно.

«В конце концов, — сказала себе Женя, — два месяца я проживу спокойно… А потом найду себе работу. Еще посмотрим, кто из нас будет на коне…»

«А это важно? — спросила она тут же себя. — Важно другое. Я хочу доказать ему, что я выдержу. Выстою. Не сдамся…»

Ей снова захотелось стукнуть кулаком по стене и дать волю чувствам — разреветься, смешивая слезы злости и боли, закричать…

— Дело в тебе, Панкратов, — прошептала она. — Я смогу выжить. Без тебя… Без…

«Все, — приказала она себе. — Упоминание данного имени строго запрещается. Если мысли о духовных субстанциях вызывают у тебя негативные эмоции, сосредоточься на материальном…»

Два месяца. Женя, правда, плохо еще себе представляла, каким образом она проживет на шестьсот баксов. Именно столько был должен Жене квартирант. Не может же она больше жить в панкратовской квартире. Значит, больше она не сможет сдавать свою…

Женя снова пригорюнилась. Переведя баксы в рубли, выяснила для себя, что шестьсот баксов очень мало, хватит ненадолго…

— Пожалуй, работу мне придется искать срочно, — пробормотала она, ловко переворачивая чашку. — Немедленно.

Гадать на кофейной гуще Женя любила. Правда, она почти ничего не понимала в «пятнах Роршаха», появлявшихся после этой нехитрой процедуры на дне и стенках чашки. Но и теперь с интересом принялась рассматривать коричневые разводы, пытаясь узнать будущее.

— Дерево, — задумчиво прошептала она. Назвать это деревом было сложно, но Женя где-то читала, что дерево означает долгую жизнь и счастье, поэтому она очень хотела, чтобы две пересекающиеся грязные дорожки были деревом. Хотя куда больше это напоминало крест…

Женя вздохнула и отставила чашку.

В конце концов, в ее будущем теперь нет места Панкратову. «Можно представить себе, что в природе вообще его не было… Или был, а то слишком жестоко совсем лишать его места под солнцем… Только он был не в моей жизни. В чьей-то другой… А я его никогда и не знала…»

Правда, отчего-то при этой мысли грудь сдавила тоска и к уголкам глаз подобрались слезы, но это пока. Она привыкнет. Человек ко всему привыкает в конце концов.

Даже к отсутствию Панкратова.

— Все забудется, — пообещала себе Женя. — Все обязательно забудется, подернется дымкой времен… Человек все забывает. И это я тоже забуду…

Снег за окном падал еще сильнее, точно собирался засыпать все пути. Все выходы из этого дома. Из прежней жизни. От самой себя — жалкой, беспомощной домашней кошки Женечки — Дженни, голубушки, лапушки, душечки… «Ко-о-ошечка моя…»

Женя словно наяву услышала панкратовский голос.

Ну нет. Голос Панкратова действовал на нее как взгляд удава на кролика. Парализовал ее волю. Ей сразу захотелось стать маленькой — такой маленькой, чтобы запросто поместиться на панкратовской ладони, свернуться там клубочком и мирно задремать, твердо зная, что уж тут-то ей не страшны никакие житейские бури и невзгоды.

— Нет, — прошептала она.

Резко встав, она бросилась одеваться.

«У меня сегодня много дел», — убеждала она себя. Чтобы не признаться, что прежде всего у нее одно очень важное дело — убежать от Панкратова. Убежать от собственной неуверенности.

Убежать от самой себя.

С Панкратовым была любовь с первого взгляда. Случилась она, правда, давно… В те времена Сережа Панкратов был очень высоким, очень худым и очень красивым. В довершение ко всем своим достоинствам он играл на бас-гитаре в рок-группе с загадочным названием «Ожидание семи отроков». Название было совершенно идиотским. Женя тщетно пыталась понять, почему отроков было именно семь. И чего они так упрямо ожидали… Или это их дожидались… Когда она первый раз услышала выступление «отроков», она пришла в ужас. Ей и в самом деле захотелось, чтобы уста певцов запечатало вечное молчание. «Сонмы врагов моих превратятся в прах», — пел пухленький прыщавый паренек с лицом прокуренного херувима. То есть лицо у него пыталось выглядеть ангельским и задумчивым, но глаза все время косили. И Жене даже пришло в голову, что скорее всего именно так выглядел падший ангел, когда Господь свергал его с небес. И слабо верилось, что целые «сонмы врагов» поспешат превратиться в прах от ужаса, увидев эти толстые и мягкие губы и глупое, рябоватое лицо. Разве что они поспешат убежать, заслышав такой жуткий текст и такое утробное мычание, которое бедный парень считал пением? Панкратов привлек ее своим молчанием. Он стоял, задумчиво дергал за струны басуху и — молчал… Всем своим видом Сережа показывал, что к этим текстам он не имеет никакого отношения. Равно как и к окружающим его людям. Так, зашел на минутку на бас-гитаре поиграть. Сейчас поиграет — и так же молча, загадочно усмехаясь, покинет всю эту компанию.

На тот незабываемый концерт ее привела Ольга. Группа боролась за гордое звание психоделической, и Ольга считала, что они, как продвинутые особы, непременно должны там побывать. Люська не пошла, придумав себе замечательную отговорку, против которой Ольга возразить не смогла. Сославшись на расстройство желудка, Люсинда прекрасно провела тот вечер в обществе Олдоса Хаксли. А Жене пришлось идти. Но когда выяснилось, что задумчивый басист оказался хорошим Ольгиным знакомым, Женя пришла в ужас.

Он возник перед ними в тот момент, когда Женя обдумывала план бегства. В антракте. Они стояли на полутемной лестнице, курили, и Ольга пыталась доказать ей, что все дело в незатейливом Максе. «Он просто задолбал всех своими амбициями, — говорила Ольга. — Тексты пишет совершенно кретинские и поет как несмазанная телега… Капризен, словно уже облекся мировой славой. А ребята хорошие. Способные стать настоящими звездами, если дать им приличные тексты… Просто от Макса отвязаться не могут». Ольга утверждала, что дело в материальной зависимости. Женя слушала, кивала и думала, что надо отсюда уходить. Второе отделение заунывного «психоделического» маразма она просто не вынесет.

В этот момент и появился перед ними Сережа собственной персоной.

— Здравствуй, Оля, — сказал он, смотря при этом на Женю.

— Привет, — обрадовалась Ольга. — Познакомься, кстати… Это моя школьная подружка. Пишет стихи и вообще личность незаурядная…

Женя после такой «рекламной паузы» окончательно сконфузилась. «Зачем она все это говорит? — досадливо подумала она. — Про стихи. Про личность… Она бы еще вспомнила, как я в восьмом классе воображала себя Франсуазой Саган. Слава Богу, дальше второй страницы у меня никогда дело не шло…»

— А еще я пою, вышиваю крестиком и вяжу шарфики… И танцую на досуге па-де-де из «Дон Кихота» Минкуса, — сообщила Женя, мило улыбнувшись.

Неизвестно, какое из перечисленных достоинств больше всего поразило нового знакомого, но он уставился на нее с утроенным вниманием.

— Кстати, вам понравилось наше выступление? — спросил он.

— Кстати, нет, — честно ответила Женя. — Тексты слишком возбуждают, знаете ли… Просто хочется встать и бежать, бежать, бежать — куда глаза глядят… Лишь бы подальше.

Он рассмеялся.

— Я и сам думаю, что тексты ужасны… Но с Максом не справишься…

— А вы его выгоните поганой метлой, — присоветовала Женя. — Или продайте группе «Стрелки» в качестве незамысловатого антуража…

На второе отделение она все-таки не осталась. Сославшись на то, что уже поздно, а завтра ей надо на первую пару, она убежала с этого нудного бала, оставив вместо хрустальной туфельки свою подругу.

Поэтому, когда через неделю раздался звонок и она услышала в трубке голос Сережи Панкратова, она не удивилась.

Ее «хрустальная туфелька» уже предупредила ее, что Макс наконец оставил «Семерых отроков», найдя более подходящую компанию агрессивных металлистов, и теперь им понадобилась Женя. Она подходила по всем статьям — студентка филологического факультета, воображавшая себя надеждой отечественной поэзии, влюбленная в «Вельвет андеграунд» и БГ. Тексты она писала непонятные, заковыристые и бессмысленные. Поэтому им ее творчество понравилось сразу и безоговорочно. Правда, Сереже-то больше понравились Женин стройный стан и большие глаза, но они почти месяц скрывали друг от друга истинные причины тесного общения, делая вид, что для обоих нет ничего важнее творчества.

В один из темных декабрьских вечеров отношения все-таки перешли из тесного духовного слияния в иное слияние. Через месяц многообещающая психоделическая группа развалилась, а Женя с Сережей поженились… Вот и вся история. Панкратов ударился в бизнес, подстриг свои роскошные кудри и стал меняться в худшую сторону. Из мечтателя и романтика он с реактивной быстротой превратился в прагматика. Женя по своей наивности и глупости ничего не замечала, все еще видя в нем «печального и загадочного принца, ожидающего семи отроков». Принц же тем временем так увлекся «новой фазой бытия», что полностью изменился внешне. Жаловаться Жене было совершенно не на что — подруги считали, ее счастливицей, избалованной кошкой, которой не надо думать о завтрашнем дне. Женя и в самом деле о нем не думала. Зачем? Женю любили. По крайней мере ей так казалось… Она привыкла. Любовь в ее жизни перестала быть чудом. Жене даже стало казаться, что так и должно быть и будет — всегда… Мир вокруг был именно таким, о каком Женя мечтала раньше. Женя писала стихи, и Панкратов периодически печатал их в каком-то небольшом издательстве за собственные деньги. Никто эти стихи не покупал, Женя их раздаривала, но ей все равно казалось, что она не домохозяйка. Она нечто большее… Она поэт…

Сейчас, вспоминая себя в то время, Женя едва сдерживалась от того, чтобы не застонать. «Какая же я была дура, Господи! «Я поэт, — горько усмехнулась она. — Зовусь я Цветик… От меня вам всем…»»

Она вспоминала себя до встречи с божественным Панкратовым и удивлялась. «Я ведь была нормальной, — говорила она себе. — Ироничной, насмешливой… Совсем не самовлюбленной. И не избалованной кошечкой… Как же он смог так меня изменить? Когда?»

И почему она не думала о завтрашнем дне, почему? Точно все так и будет. Она, как садовая роза, будет наслаждаться «легкостью бытия», и никогда не настанет это страшное «завтра», и вообще — нет на свете ничего более незыблемого, чем счастье…

Или — это было только жалким подобием счастья?

Но сейчас Жене было уже некогда размышлять на тему «Были ли вы на самом деле счастливы, Евгения Лескова, или вам только внушили эту мысль?».

Потому что вот он, завтрашний день, настал. И как в забытой басне Крылова — «ты все пела, это дело, так пойди же попляши…»

В принципе все хорошо, что хорошо кончается, пусть даже и выглядит при этом пошло…

Ирина подкрашивала губы, украдкой наблюдая за Панкратовым.

Все время он делая вид, что отношения, их связывающие, носят именно деловой характер. Не более того.

Он отдавал ей поручения, стараясь при этом как можно реже смотреть в глаза.

«Бедный кролик», — сказала она себе и рассмеялась.

Она вспомнила, что ей надо позвонить, набрала номер, но тут же появился Панкратов.

— Ирина… — начал он, но осекся тут же, увидев в ее руке телефонную трубку. — Я помешал?

— Нет, — сказала она, тут же опустив трубку на рычаг. — Это… я смогу позвонить позже… Что ты хотел?

«Ты» она сказала нарочно. Подчеркнув даже некоторую интимность их отношений. Он невольно вздрогнул, оглянулся. В офисе они были одни. Это его успокоило…

«Бедный, бедный кролик…

Куда ты от меня денешься, — подумала Ирина почти ласково. — Влюбишься и женишься… Потому что так надо».

— Ирина, — снова начал он, — я хочу сказать тебе…

Он хотел ей сказать, что все происшедшее было просто… досадным недоразумением, что он любит свою жену, и Ирина прекрасно знала об этом.

Поэтому она встала, подошла к нему и, обняв за плечи, поцеловала в губы.

— Не надо, милый… — прошептала она, проводя по его щеке пальчиком. — Не надо ничего говорить… Я и сама все знаю… Я тебя тоже… люблю!

— «Так пойди же…»

Вот и привязалось. Женя уже спускалась по лестнице, а издевательские строчки все вертелись на языке.

«Уже иду, — огрызнулась Женя. Укладывать шпалы… Мести улицу. Колоть лед. Торговать рыбой мороженой…»

Коробку она заметила не сразу. Она стояла возле батареи, из-под какой-то китайской ерунды, с огромной надписью по бокам.

«КАЛИПСО», — прочла Женя. Клипсо-клипсо-калипсо… Из коробки торчало что-то белое. Типа меха. Женя подошла ближе. В коробке лежал огромный белый перс и смотрел на нее. Устало и печально. Почему-то Женя сразу решила, что это кот, а не кошка.

— Привет, — сказала она ему. — Что ты тут делаешь?

Он как-то кротко вздохнул и закрыл глаза.

Наверное, вышел погулять, решила Женя. А теперь потерялся. Или хозяева ушли на работу, и бедный кот не может попасть домой…

Кот был ухоженный, чистый и явно домашний.

Только глаза были печальными. Как будто бедняга познал несправедливость и предательство.

— Жди, они скоро вернутся, — пообещала она ему.

Он приоткрыл левый глаз, и Жене показалось, что он не верит ей.

— В любом случае я-то точно вернусь, — прошептала Женя, и снова ей показалось, что кот все прекрасно понимает, но ее слова тоже не вызывают в нем доверия.

Или Женя просто переносит на бедное животное собственные эмоции?

— Это я никому теперь не верю, — прошептала она. — И самой себе тоже…

Выйдя из подъезда, она остановилась. Конечно, она могла бы вернуться. Взять кота вместе с коробкой и занести в квартиру. По крайней мере животинка бы находилась в тепле и безопасности.

Но если вдруг вернутся его хозяева, а кота не будет…

«В конце концов, заберу его к себе в гости, если он все еще будет торчать в подъезде, когда вернусь, — решила она. — Может быть, к тому времени я разживусь деньгами. Куплю коту еды. Сейчас его и накормить-то нечем…»

Утешая себя подобными мыслями, она подошла к автобусной остановке. Женина самостоятельная жизнь начиналась. Гип-гип-ура…

Новую жизнь Женя начала с покупки газеты. Газета была полезной во всех отношениях. Она предлагала нескольких ясновидящих, целителей, потомственных магов и жрецов Вуду, которые обещали вернуть ушедшего мужа. Сначала Женя даже приободрилась, но вспомнила, что это она выгнала Панкратова. То есть собственно проблема была как раз в ней. Сотни женщин мирятся с тем, что у мужа есть «другие интересы». Вне семьи… Сотни женщин закрывают глаза на то, что их мужья где-то задерживаются или умудряются прямо в рабочее время сжимать эти самые «интересы» в своих объятиях. «В конце концов, от меня же не убудет», — говорят они себе.

И Женя могла бы мириться. Понимать, что человек много работает и иногда хочет расслабиться… Потом Женя пробежала глазами предложения о работе. Большинство объявлений предлагали распространять косметику. Вторая половина зазывала к себе «девушек», обещая им высокооплачиваемую работу в массажных салонах. Третья часть предлагала работу на лотках. Жене ничего не подходило. Косметику она распространять не умела. «Девушкой» тоже работать не могла по целому ряду причин. А представив себя продавцом, Женя и вовсе рассмеялась. Считать она не умела никогда. Расхваливать некачественный товар она тоже не смогла бы. Кроме того, она столько раз слышала ужасные истории о том, как несчастные продавцы были вынуждены отрабатывать недостачи, что перспектива самой стать возможной жертвой обмана и шантажа не привлекала. Женя не отмела ее совсем. Она просто оставила это «заманчивое» предложение на далекое потом. Если ничего другого не получится…

Поэтому Женя остановилась на гороскопе. Нашла астрологический прогноз для Рыб. «Сегодняшний день весьма успешен для новых начинаний». Женя удовлетворенно улыбнулась. Пока все идет как надо. «Не бойтесь обратиться за помощью к старому другу». Тоже неплохо… Так она и сделает — скорее всего именно кто-то из подруг поможет ей с работой. «К концу дня вас ждет неприятность, вам она покажется крупной, но не расстраивайтесь. То, что поначалу кажется вам бедой, может оказаться просто досадным недоразумением». Надо же, огорчилась Женя. Все было так хорошо, и на тебе…

В конце Жене предсказали, что она найдет хорошего и верного друга.

На том она и успокоилась.

«Друг — это замечательно, — решила она. — Может быть, это как раз то, чего мне сейчас не хватает…

Хотя бы для того, чтобы поплакаться в жилетку. Рассказать о том, как «никто тебя не любит, никто тебя не ждет», и так далее…

И все-таки я никчемная особа, Панкратов совершенно прав… Пустая, глупая профурсетка. Если подумать, то я в миллион раз хуже этих дамочек. Те по крайней мере знают, чего они хотят от жизни. А чего хочу я?»

Она с досадой пнула носком сапога попавший под ногу кусочек льда. На этом приступ самобичевания прекратился.

По своему опыту Женя знала, что ничего хорошего такие приступы не приносят, лучше заняться делом.

Сначала Женя направилась к Ольге.

«Не бойтесь обратиться за помощью к старому другу». Ольга была ее старым другом. Самым старым. Они дружили с первого класса. И хотя Женя с трудом представляла себе, чем подруга может ей помочь с работой, она решила к ней зайти.

Хотя бы чаю попить и поболтать…

Ольга всю жизнь отличалась страстью к экспериментам. Эксперименты она предпочитала ставить на себе. Сначала она вышла замуж, очень рано, и никто даже не понял, что это тоже был эксперимент. Развелась она мгновенно, Женя даже не успела запомнить, как звали ее супруга и как он выглядел. Ольге замужем совсем не понравилось, и она принялась искать свое место под солнцем.

Кем она только не побывала! Она поучилась во ВГИКе, потом метнулась в экономику, потом с такой же легкостью принялась за юриспруденцию. В данный момент она занималась частным сыском и, кажется, нашла себя. По крайней мере вот уже два года она не собиралась сменить профессию. И даже открыла собственное детективное агентство. С Жениным характером там для нее работы не было. Женя всю жизнь была тихоней и трусихой, и с аналитическим мышлением у нее тоже не задалось. Так что глупая была надежда найти у Ольги работу, хотя…

Кто знает, кто знает…

Часы показывали половину одиннадцатого. То есть Ольга по идее должна была уже появиться в своем офисе. Женя выползла из автобуса и направилась в сторону внушительных размеров здания, на котором было написано огромными буквами «Престиж». Внутри здание было трудно назвать престижным, но Женя так часто заходила к Ольге, что почти привыкла к узким темным коридорам.

Поднявшись на пятый этаж, она нашла дверь с табличкой «Картер». Почему Ольга решила так обозначить свое агентство, Женя не знала. Мало ли что в голову придет… Она толкнула дверь.

Дверь открылась.

— Да пошел ты, козел, — услышала она Ольгин голос. — Я тебе что сказала?.. Че-го?.. И что ты считаешь работой?.. Знаешь, Игорек, сам разбирайся с клиентом. Да, именно ты. Сам. Разбирайся… Нет, дружочек, любишь кататься, будь добр и «харлей» сам чинить. — Ольга бросила трубку и простонала: — Боже, зачем ты создал такое количество козлов?

— Привет, — робко вклинилась Женя.

Ольга была похожа на разгневанную валькирию. Когда она наконец-то обратила на Женю внимание, сначала показалось, что она просто сожжет Женю своим взглядом.

Но спустя миг ее глаза потеплели.

— Дженни, — выдохнула она.

Ее лицо волшебным образом изменилось.

— Дженька, как хорошо, что это ты… Как у тебя, время есть?

Женя кивнула:

— Навалом…

— Сейчас сварю кофе.

Ольга вскочила.

Она всегда шикарно выглядела. В их компании Ольга всегда была самой умной и самой красивой. «Это мы с Люсиндой — квочки. Я — квочка поэтическая, а Люсинда — домовитая», — печально отметила Женя. А Ольга — это Ольга. Воплощение всех самых смелых мечтаний. Шикарная грива густых каштановых волос, глаза бирюзового цвета, обрамленные черными ресницами… Женя верила, что Ольга никогда их не подкрашивает. Хотя бы потому, что ей это ни к чему. Ольга всегда была самой красивой. «Сексапильна, к тому же обладает недюжинным интеллектом», — говорил о ней пресловутый Панкратов. «Почему же ты выбрал меня?» — поинтересовалась однажды Женя. «Потому что ты мягче. Милее. Акварельнее. И к Ольге невозможно подойти», — последовал ответ.

— Как ты живешь? — спросила Ольга, вернувшись с небольшим подносом. На подносе дымился кофе в крошечных фарфоровых чашках, а на тарелке лежали крошечные эклеры. — Как Сергуня?

— Не знаю, — пожала Женя плечами. — От всей души надеюсь, что плохо… То есть мне хочется верить, что его душа еще не настолько очерствела и он в данный момент оплакивает собственное падение. Но ручаться я не могу. Может так статься, что ничего подобного он не делает. А сидит веселый, довольный и празднует неожиданно явившуюся свободу. Как в стихотворении, и «свобода нас примет радостно у входа…». Я его не видела четыре дня.

Ольгины брови поползли вверх.

— Че-ты-ре? Он уехал?

— Он уехал, он уехал, и слезы льются из очей, — пропела Женя. — Он уехал. Не вернется…

— Подожди, — попросила Ольга. — Я ничего не понимаю… Вы…

— Мы расстались, — кивнула Женя. — Он обманщик. Я не могу оставаться с человеком, который так врет… Мне он говорил, что любит маленькую грудь. А оказалось — ни фига подобного… Та дама, с которой я его застала, обладала таким пышным бюстом, что я сразу поняла — он терпел меня только из жалости…

— В голове не укладывается, — проговорила Ольга. — Слушай, Дженничка, а ты не накручиваешь?

— Я? — возмутилась Женя. — В тот момент, когда я его застала, именно он накручивал. Ее огромную грудь на свою ладонь. А я оказалась нечаянным свидетелем чужого счастья…

— Да…

Слов у Ольги не нашлось. Она присела на краешек стула, растерянно развела руками.

— В принципе все мужчины уроды, — постановила она.

— Знаешь, все мужчины меня не интересуют, — усмехнулась Женя. — Как-то от их подвигов мне ни жарко и ни холодно… Но этот отдельно взятый урод… Сама понимаешь, чувства мои еще не угасли до конца, что бестолково и мучительно… И к тому же новая жизнь страшит. Смогу ли я выкинуть эти пять лет из памяти?

Ольга сочувственно кивала, слушая Женины пространные речи. Наконец она нарушила молчание, выбрав момент, когда та притихла:

— Может быть, вам надо поговорить?

Женя только горестно улыбнулась.

— О чем? — спросила она. — Он будет врать. И знаешь ли, в чем беда? Я теперь все время буду думать, что это не в первый раз. В сто первый. Все пять лет это было… И будет. Я максималистка. Я не хочу так…

— Нет, Дженька. Послушай, все мужчины устроены примитивно. Когда им предлагают впасть во грех, они не могут сопротивляться… Плюс к этому врожденное тщеславие. Может быть, эта особа без конца восхищалась им? И он не выдержал? Почувствовал, что должен как-то отблагодарить ее, а все эти «членистые» отчего-то уверены, что лучшего способа благодарности, чем этот, не существует… Может быть, тебе надо быть смиренной.

— Я им тоже восхищалась, — мрачно сообщила Женя. — Только и делала, что восхищалась. Почти забыла, что в принципе я тоже когда-то была личностью. Позволила стать придатком. К его восхитительной персоне…

— Нет, Женечка. Вам надо поговорить.

— Это совершенно бессмысленно, — сказала Женя. — Он пытался со мной говорить. Но дело не в нем. Во мне. Я буду теперь всегда испытывать смутное беспокойство, что я лишаю его настоящего, полноценного секса. Зачем? Я никогда не хотела быть препятствием. И сейчас не хочу…

Ольга достала сигарету и закурила. Глядя на Женю своими софилореновскими очами, поинтересовалась, что та собирается делать.

— Пока я ищу работу, — честно призналась Женя.

— Он оставил тебя без денег? — возмутилась она.

— Я сама отказалась, — развела Женя руками. — Мне показалось унизительным брать у него деньги. Он ведь обманщик.

— Совсем глупый поступок! В конце концов, ты потратила на него пять лет жизни. Семейная жизнь, шерри, это тоже труд. Надо было требовать материальную компенсацию… Так что еще один глупый поступок! Самый глупый!

— Знаю… Но согласись, гордый и красивый…

— Так. Значит, ты ушла от него без денег, как последняя идиотка… Ты вообще-то представляешь себе, что такое в наше время найти работу? Филологу?

— Я могу быть гувернанткой, — пискнула Женя.

— Кем? — переспросила Ольга. — О Господи… Ты полный наив. Ты — гувернантка… Джейн, ты видела новых русских?

— Вообще-то мой муж, — напомнила ей Женя, — новый русский. И я на него долго смотрела. Целых пять лет.

— Ага, — зловредно прошипела Ольга. — Новый он. Русский… Он так, бизнесмен средней руки… Что-то вы так и не обзавелись горничной…

— Зачем? — удивилась Женя. — Нам это было ни к чему… Мне нечего было делать целый день. И порядок никогда не был для нас чем-то важным…

— Да нет, просто у вас не было на это средств, — открыла Ольга подруге глаза на жестокую правду жизни. — Так что ты плохо себе представляешь, куда ты собралась… Сейчас я подумаю. Может, что-то придет в голову…

Мешать мыслительному процессу Жене не хотелось, тем более что он посвящался ее скромной персоне. Поэтому она постаралась сидеть тихо и молча. Для этого надо было о чем-то крепко задуматься, что она и сделала.

Почему-то задумалась Женя о коте. Как он там сидит, в коробке, и ждет своих хозяев. А может быть, он ждет именно Женю. Она вспомнила его печальные глаза, и ей стало так его жалко! А вдруг бедняга голоден?

Окончания Ольгиного мыслительного процесса Женя ждала уже с нетерпением. Наконец та решительно хлопнула себя по колену и сказала:

— Ладно. Первое время поработаешь у меня.

— Кем? — удивилась Женя. Она с трудом представляла себя в этой странной конторе, с Ольгиными «козлами»… Что она может делать? Искать неверных жен?

— Секретарем, — улыбнулась Ольга. — Пока секретарем. А там будет видно… Посидишь на телефоне, поговоришь с клиентами и с козлами тоже… Думаю, это ты сможешь. А там посмотрим.

— Я сегодня не могу работать, — испугалась Женя слишком резкой перемене жизни. — У меня…

Чуть не сорвалось с языка про голодного кота, но Женя вовремя сдержалась.

— Мне надо к квартиранту съездить. Он мне за два месяца должен… Да и с квартирой надо вопрос решить. Не могу же продолжать жить у Панкратова?

— Ладно, — милостиво разрешила ей «начальница», — приступишь к своим обязанностям с завтрашнего дня… Только не опаздывай! Рабочий день у нас начинается с десяти утра. Так что без пятнадцати десять ты должна быть на месте…

* * *

Женина собственная квартира располагалась в другом конце города. В прежние времена она добиралась туда на машине и теперь отчаянно ругала себя, что поленилась съездить раньше. Хотя кто мог знать, что счастливая, благополучная жизнь резко обрушится? Как сказала бы Люсинда — ничто не вечно под луной, и надо думать о душе. Люсинда все время думала о душе. Циничная Ольга наверняка добавила бы свою любимую фразу: «Хрусть — и пополам».

Женя долго тряслась в трамвае, предаваясь размышлениям, потом шла по дороге. По тротуару идти было нельзя. Он был завален снегом.

Она с тоской вспомнила их жилище с Панкратовым. Нет, придется прощаться со всем, иначе просто нельзя!

«Если я хочу себя уважать, я не возьму из его подлых рук ничего!»

От этих мыслей стало совсем тошно. Женя вошла в подъезд. Поднялась на второй этаж и позвонила. Никто не открыл.

«Надо было созвониться», — подумала Женя. Ключ от квартиры был, но ей показалось ужасно неудобным врываться вот так, без предупреждения. «Просто я боюсь, — догадалась она. — Я боюсь снова стать свидетельницей эротической сцены». Пусть даже на сей раз исполнителем будет человек совершенно посторонний. Но Жене-то все равно страшно… И отделаться от полученных впечатлений она никак не может… «Этак я стану сексуальной маньячкой, — усмехнулась она. — Буду относиться к жизни как к немецкой порнографии… С этим надо бороться». Она напомнила себе, что другого выхода у нее нет. Надо лечиться. «Проявляйте иронию и жалость…» «Туркменские фильмы выгодно отличаются от немецкого порно наличием музыки», — вспомнила она недавно услышанную фразу. И улыбнулась. Может быть, и в самом деле сейчас она увидит «историю из жизни туркмен-баши»… Она открыла и вошла внутрь. «В конце концов, это все-таки моя квартира, — сказала она себе. — Дождусь его тут. Или оставлю ему записку, что я при…»

Обведя глазами квартиру, Женя застыла.

Телевизора не было. И музыкального центра тоже не было. А от компьютера осталась клавиатура. Наверное, она была очень старая. Сначала Женя подумала, что все это сломалось каким-то непостижимым образом. И квартирант Костя отнес все в ремонт. Объяснение показалось вполне удовлетворительным. Она даже вздохнула с облегчением и решила попить кофе. Пройдя на кухню, Женя была неприятно удивлена тем, что сломались также ее гриль, магнитофон и еще один маленький телевизор, а также чайник и несколько фарфоровых тарелок с изображением китайских пагод. Всего перечисленного просто не было.

— Если это маленькая неприятность, то я — император Поднебесной, — пробормотала Женя. — Кажется, меня просто ограбили.

Она снова прошла в комнату и стала искать следы пребывания в этой квартире жильца.

«Он ведь показался мне таким милым, приятным мальчиком, этот Костенька. И деньги он платил. А в последние два месяца… Это я сама поленилась приехать. А он болел. — Она все еще пыталась найти ему оправдание, чтобы успокоить себя. — Все просто в ремонте. А тарелки? Тарелки, тарелки… Конечно, глупо думать, что тарелки с пагодами тоже нуждались в ремонте. Он… он просто их нечаянно разбил».

Это была грустная мысль, но все-таки, все-таки…

Пролить свет на тайну сию могла только соседка, тетя Аня.

Женя направилась к ней.

Тетя Аня была туга на ухо, поэтому звонить ей пришлось долго.

— Ой, Женечка, — обрадовалась она. — Как хороша… А я уж думала, так и придется мне вам звонить. Ведь, Женечка, как Костя пропал, я все время одна. Даже обратиться за помощью не к кому. Раньше-то с Костиком как было хорошо — и за лекарством сходит, и чайку со мной выпьет, и поужинает… Хороший мальчик, Женя! Очень хороший! А вы что же, ему от квартиры отказали? Или новый квартирант появился?

— Тетя Аня, — прошептала Женя, чувствуя всей своей душой недоброе, — как же так? Костик должен был жить тут! И мы с ним разговаривали два дня назад! Он мне звонил, понимаете? Тетя Аня, он… давно исчез?

— Да почти три недели, — пожала она плечами. — Квартира пустая стоит. Три недели… Я, конечно, присматриваю за ней, но уже собиралась вам звонить.

«Присматривает, — усмехнулась Женя про себя. — Хорошо же она тут присматривала, если хороший мальчик Костя, очень хороший, меня ограбил подчистую. Хорошо, кровать вынести не успел и шкаф».

Женя вернулась в квартиру. Села у окна, допила остывший кофе. Кстати, кофе он оставил. До-обрый мальчик. За окном все еще падал снег. Где-то там был чертов Панкратов. Это он, он во всем виноват! Идея сдавать Женину квартиру принадлежала именно ему! Вместе с мебелью!

— Теперь я могу сдавать квартиру с частью мебели! И жить я должна тут с этой частью! Где я, черт возьми, найду этого Костеньку?

Женя бросилась назад в комнату. Может быть, где-то остались его координаты. Ведь не может же все быть так плохо… Она выдвигала ящики письменного стола, потом добралась до шкафа. Глупо, говорила она себе, глупо думать, что человек, обчистивший квартиру своей хозяйки, оставит ей новый адрес. «Ау, здрасьте-мордасьте, я спер всю вашу бытовую технику. Найти меня можно по такому-то адресу…»

Чувствуя себя полной идиоткой, Женя продолжала двигать ящики. Дойдя до бельевого шкафа, она полезла под простыни — интересно, почему он их-то не прихватил? И нашла-таки свидетельство его пребывания.

Достав это, Женя не сразу поняла, что она держит в руках. Она просто стояла, зажав это в ладонях. Как высший подарок небес, пришло ей в голову. Она невольно хихикнула. «Он оставил мне самое дорогое», — подумала Женя, хихикнув снова. Выглядела она более чем фривольно — дама с вибратором в руках. Потом почему-то Женя задалась глупым вопросом: зачем ему-то такая игрушка, он ведь мужчина, у него такой у самого?.. И только потом до нее дошло, зачем он ему, и вся горькая правда о Костике. Ей вспомнились его мягкие, ухоженные ручки и те сладостные взоры, которые он бросал на Панкратова, и еще — с каким ужасом и омерзением он смотрел на Женю. Как на таракана смотрел… Женя-то, по своей склонности к комплексам, эти презрительно-брезгливые взоры относила к явным недостаткам своей внешности и отчаянно смущалась. А дело было в другом. Даже если бы вместо нее с Панкратовым приходила красотка Шарон Стоун, эффект был бы такой же…

Женя не выдержала. Испытания последних дней не могли пройти бесследно. Она начала смеяться. Сначала тихо, потом громко и, наконец, совсем уж громко. Наверное, Женя нечаянно задела потайную кнопку, и чудовище в ее руках задергалось, зашевелилось и неожиданно разродилось белой струей. Прямо Жене в лицо.

Все еще смеясь как безумная, она протопала в ванную, умылась. Гадостная тварь все не могла уняться, запакостив ковер, и стол, и часть дивана. Наконец Жене удалось его выключить.

В квартире стало тихо и относительно пристойно. Женя присела на стул, обхватила голову руками и заплакала.

— Не дай Бог тебе встретиться на моем пути, Панкратов, — прошептала она, вытирая тыльной стороной ладони злые слезы. — Не дай Бог…

Хотя при чем тут был Панкратов?

Да при всем…

По дороге Женя почти успокоилась. Найти Костика, конечно, будет трудно. Но в принципе можно. Она знала, что он работает поваром. Кроме того, Женя вспомнила, как однажды он хвастался, что лучше его в нашем городе никто не знает китайскую кухню, потому что он стажировался в Китае. Китайских ресторанов в городе было два. Один большой, второй маленький. Значит, вероятность того, что в одном из них Женин беглый квартирант и подвизается, очень высока. Она даже повеселела. «Так нищему и мелкая монета покажется большой»… Чем дальше увозил Женю автобус от проклятого места, еще недавно бывшего ее домом, тем забавнее казалась ей ситуация. Она даже рассмеялась, вспомнив, как любимая игрушка Костика буйствовала в ее руках. Но лучше бы не делала этого — ощущение липкой гадости так живо вспомнилось, что Жене захотелось вымыть руки. «В мире столько грязи, — подумала она, — что даже если ты пытаешься создать собственный мир, оградиться, она все равно проникает… И не важно, в каком виде. В игрушке твоего квартиранта, оказавшегося вором и извращенцем, в грудастой даме, позарившейся на твоего мужа, или в самом муже…»

Настроение снова испортилось.

«Скоро я начну спасаться от собственных мыслей», — подумала Женя, когда объявили ее остановку.

На улице совсем стемнело. Женя зашла в магазин, купила пельмени — на большее ее бы сегодня уже не хватило — и направилась к подъезду.

Коробка стояла на месте. Сначала Жене показалось, что кота там уже нет. Ей даже стало грустно, потому что она уже успела привыкнуть к мысли, что в ее теперешней одинокой жизни появится этот кот. Но с другой стороны, кому придет в голову выбросить на улицу такого шикарного белоснежного перса?

Когда Женя подошла ближе, она его увидела. Он смотрел на Женю из самой глубины коробки. Несчастный и гордый. Одинокий и обманутый. «Как я», — подумала Женя…

Жалость к несчастному созданию сдавила горло. Она присела на корточки, дотронулась до мягкой шерсти. Кот недовольно посмотрел на нее: «Что тебе от меня надо?»

— Пойдем ко мне, — предложила она. — Если захочешь, мы напишем про тебя объявление… Но пока поживешь со мной. Пойдем, а?

Кот подумал, рассматривая Женю с подозрением. «Кто знает, что эта тетка задумала? Может, она меня продаст живодерам», — говорил его взгляд.

— Нет, я… Понимаешь, кот, я сама чувствую себя выброшенной… И вокруг, кот, нет ничего, что давало бы мне силы жить. Но я пытаюсь их найти.

Она уселась рядом с коробкой. Ей было наплевать, что в подъезде грязно. И то, что она в принципе говорит сама с собой, ее тоже сейчас не волновало.

— К тому же кто сказал, что коты ничего не понимают? Так вот, кот, на самом деле все просто. Можно сказать себе: все кончено — и лихо прыгнуть с десятого этажа… Но ведь никто не отменял еще надежду. И завтрашний день… Мы с тобой не знаем, каким он будет. Сейчас так сложилось, что все у нас с тобой не лучшим образом. Еще вчера мы жили в холе и неге, а сегодня нам сказали: «Фиг вам». А если и в самом деле завтра снова начнется белая полоса? Пойдем ко мне, кот…

Она встала, отряхнулась.

— Ну тут и грязь, кот… Охота тебе лежать в этакой грязище?

Кот не сводил с нее взгляда все время, пока она говорила. Точно на самом деле понимал ее.

— Пойдем ко мне, кот, — повторила Женя. — Мне, честное слово, сейчас позарез нужно твое общество.

Он поднялся и вылез из своего убежища. Потерся о ее ноги. Задрал свою огромную башку, глядя Жене в глаза. «А ты меня не обманешь?» — прочитала она в его глазах.

— Нет, — прошептала Женя, поднимая его с пола и прижимая к себе. — Я же не Панкратов… Я тебя никогда не обману.

Глава вторая

Дом, в котором они с Панкратовым жили, в основном населяли люди не бедные. Дом был старый, с высокими потолками и большими окнами. Женя его очень любила — в квартире всегда было много воздуха и удивительно легко дышалось.

Правда, на стене виднелись трещины, дворники и уборщицы не появлялись в пределах видимости, а сам дом уже давно нуждался в капитальном ремонте, но Женя все равно сейчас грустила.

«Хоум, свит хоум»…

Нет, ей совсем не хотелось отсюда уезжать. Она открыла дверь, такую знакомую и родную, с номером «пятнадцать». «Это мое самое любимое число», — вспомнила Женя. Она в ту давнюю пору и в самом деле верила, что магическое, удачливое «пятнадцать» принесет ей счастье.

— Принесло, но ненадолго…

Если бы она помнила, что счастье выдается строгими порциями, она куда больше ценила бы эти мгновения. И — кто знает? — может быть, теперь ей не пришлось бы расплачиваться за собственное легкомыслие.

В подъезде царила тишина, и Женя покрепче прижала к себе кота — словно там, за спиной, маячила тень фатума, рока — и если бы Женя вздумала придать ему человеческие черты, он, несомненно, оказался бы похож на порочную спутницу панкратовского веселья…

— Ах, кот, кот… Кажется, если я не перестану вспоминать этот инцидент, то скоро буду нуждаться в услугах психотерапевта…

Она наконец открыла дверь и захлопнула ее, спасаясь от навязчивых теней, воспоминаний и мыслей.

Странное дело, Женя на самом деле испытывала облегчение, оказавшись внутри. Даже напомнив себе, что это уже не ее дом. Панкратовский… Тоже переполненный тенями из прошлого. Хранящий воспоминание о той, той… Нет. Она перестанет об этом думать.

— «Хоум, свит хоум» у меня теперь тоже другой, — напомнила она себе и невесело рассмеялась.

Дело было даже не в том, что та квартира была теперь осквернена, испачкана, а потому неприятна.

Просто она уже отвыкла от той квартиры. Та квартира перестала быть для Жени домом? Стала просто квартирой. А эта — дом…

Даже мысль о том, что Жене скоро придется покинуть «эти холмы и долины», отошла на задний план ее сознания, спряталась там, давая Жене возможность еще немного почувствовать себя защищенной.

Кот начал изучать пространство. Он ходил осторожно, иногда оглядывался, проверяя, на месте ли Женя и не против ли она того, что он пометил на всякий случай дальний угол…

— Не бойся, — сказала она ему. — Но и не привыкай. А то придется нам с тобой съезжать… К чему тебе новый душевный катаклизм?

Женя прошла на кухню. Ужасно хотелось есть. И немудрено — целый день она держалась на кофе. Поставила воду и только тут вспомнила про кота. Женя ничего ему не купила!

Вряд ли этот сибарит заинтересуется пельменями… Пусть даже это хорошие пельмени ручной лепки, как утверждает реклама…

— Хозяйничай тут, — сказала Женя, снова влезая в пальто. — Я сейчас вернусь…

Кот снова понял ее. Он прошел в кухню и несколько раз требовательно мяукнул.

— Подожди, — начала было Женя. — Сейчас принесу тебе еду…

И тут вспомнила, что забыла выключить газ.

Черт, выругалась она про себя. Протопав на кухню в сапогах, Женя увидела кота, сидящим рядом с плитой. «Он меня предупредил о возможной опасности», — подумала Женя.

— Хорошо, кот, спасибо, — погладила она его. — Похоже, ты настоящий друг.

Женя вышла на улицу. Стало еще холоднее, и она невольно запахнула ворот пальто.

До магазина было несколько шагов. Чуть не поскользнувшись, Женя вовремя успела ухватиться за стену. «Чертова зима, — подумала Женя. — Скорей бы она кончилась… Чертовы дворники. Они совсем перестали посыпать улицы песком…»

Чертовы улицы. Чертовы наивные аборигены, наивно считающие красивую вывеску «Эльдорадо» достижением цивилизации. И не важно, что до этого самого «Эльдорадо» придется ползти по нецивилизованному льду…

И снова чертов Панкратов…

Она очень осторожно спустилась по обледенелой тропинке. На улице было так тихо и пустынно, точно уже наступила ночь. Хотя на самом деле было только семь часов вечера. Наверняка все приникли к экранам, поглощая очередную порцию бразильской жвачки… Еще одно достижение цивилизации «по-аборигенски».

Продукты для животных были представлены весьма скупо. В основном это был «Вискас». И дорогущий «Ройял Канин». Для персов. Подумав, Женя решила, что для кота, спасшего ей только что жизнь, грешно жадничать. И купила «Ройял Канин». Денег после этого осталось совсем мало. Но на подлого Панкратова Женя тратила куда больше… И денег, и времени, и сил.

Она расплатилась и вышла на улицу. Подошел трамвай, и теперь по улице вверх вместе с ней скользила целая толпа несчастных. Они двигались молча, сосредоточенно, боясь упасть. Так же, как и Женя.

Возле самого дома она все-таки грохнулась. Пытаясь подняться, Женя почувствовала, как ее ноги снова пытаются разъехаться в разные стороны. Шапка съехала набок от титанического усердия вернуться в нормальное положение. Пальто распахнулось. «Ну и вид у меня, — подумала Женя. — Как у разгульной пьяницы».

Чья-то рука схватила ее за шиворот, и на минуту Жене показалось, что она повисла в воздухе.

Потом-то Женя оказалась на земле, но все еще не могла понять, как это вышло.

— Какого черта вы летаете по гололеду на таких каблучищах? — услышала Женя брюзгливое ворчание над своим ухом.

Она подняла голову. В темноте ничего не было видно. Только абрис фигуры и спрятавшееся в темноте лицо неведомого спасителя. Она удивилась тому, что он еще держит ее, как будто она весит мало. Так мало, что ему это ничего не стоит. Надо же, подумала она. Какие у него, однако, сильные руки. Почему-то ей снова вспомнился Панкратов. За все пять лет Панкратов ни разу не поднимал ее на руки.

За шиворот тоже, добавила она ради справедливости, улыбнувшись.

— Спасибо, — прошептала Женя, почувствовав себя страшно неловкой, неуклюжей и виноватой во всех грехах.

— Не за что, — пробурчал он. — Идите осторожнее, раз уж вам пришла в голову такая кретинская мысль. Если вам надо красиво выглядеть — так все равно вас никто в такой темноте не разглядит… Заведите себе парочку нормальных ботинок на ребристой подошве… Или мужа с машиной.

— Непременно, — пообещала ему Женя. И пошла было дальше, но тут же упала снова, проклиная наглого, вечно пьяного дворника Сашу, который ленится посыпать песком обледенелые дорожки.

Он снова оказался рядом. Поднял ее и отряхнул.

— Право, я уже начинаю думать, что вы пьяны. В дым, — пробурчал он. — Еще глупее. Нажраться спиртного и выйти погулять по гололеду в модельной; обуви…

— У меня нет других, — снова принялась оправдываться Женя. — И я вовсе не пьяна…

— Лучше бы вы были пьяны, — хмыкнул он. — Пойдемте. Я провожу вас. А то вы так и будете ползти до своих дверей…

Всю дорогу он крепко держал Женю за локоть. Каждая ее попытка снова упасть пресекалась на корню. Женя украдкой посматривала на него, и в темноте он казался ей даже симпатичным. Только очень ворчливым… Правда, рассматривать его пристально Женя ни за что бы не рискнула. Она уже поняла, что лучше не будить в нем зверя.

— Вот и мой дом, — сказала Женя, когда они оказались возле родного подъезда.

— Ну и слава Богу, — выдохнул кавалер. — Я уж думал, что вы живете на самой горе, возле леса. Хотя там вам было бы самое место…

Он развернулся и пошел прочь.

— Спасибо! — крикнула Женя ему в спину, раздумывая, почему ей было отведено место возле самого леса.

Вид у нее, что ли, такой? Как у кикиморы лесной…

Или она похожа на лесную отшельницу, безнадежно оторванную от реальности?

Он не удостоил ее ответом. Только махнул рукой, не оборачиваясь. На ходу…

— Положительно, кот, последнее время мне патологически не везет с мужчинами, — пожаловалась Женя коту.

Они сидели с ним за столом. Он ел «Ройял Канин». А Женя пельмени. Все правильно.

Сначала-то Женя думала покормить его на полу. Но потом, рассудив, что из всех встреченных сегодня особ мужского пола кот самый симпатичный, Женя поставила ему тарелку. Имеет право, в конце концов. Если бы появился Панкратов, Женя посчитала бы его достойным отужинать на полу в ванной. А кот ничего плохого ей не сделал. Даже наоборот — скрасил ее одиночество. Надо отметить, что кот к этому отнесся вполне спокойно и равнодушно. Наверное, его и раньше кормили со стола. И именно дорогим «Ройял Канином» для персов. Потому что никакой особенной радости он не выказал. Или просто жизнь научила его быть сдержанным?

— Вот сам посмотри. Про Панкратова я не говорю. Он — полный хлам, — продолжала Женя. — Квартирант оказался голубым, как весеннее небо. А третий вроде был ничего, но без конца ворчал. Как будто я падала нарочно, чтобы привлечь его внимание… Этак, кот, я стану феминисткой. А мне почему-то совсем не хочется ею становиться. В принципе я ничего не имею против феминисток. Но это, кот, не совпадает с моим характером.

Кот очень внимательно слушал. Он даже поднял голову и вежливо смотрел на Женю, ожидая, когда она закончит свои пространные речи и он сможет продолжить трапезу.

— Ты ешь, — милостиво разрешила Женя. — Не обязательно ради меня лишать себя удовольствия… Вот Панкратов, например, всегда продолжал есть, когда я с ним разговаривала. И ты можешь делать так же. Я привыкла. Не обижусь. Кстати, о Панкратове… Он сегодня почему-то не звонил… Наверное, начал привыкать к моему отсутствию.

Женя загрустила немного. Ей было бы приятно, если б Панкратов в данный момент страдал и мучился. Рвал на себе одежды и посыпал голову пеплом… Ну хотя бы немного помучился. Осознал бы, какое сокровище он потерял. Может быть, даже подумал бы о самоубийстве… «Нет, — тут же отмела она последнюю мысль. — Если бы он подумал о самоубийстве, я мучилась бы всю оставшуюся жизнь угрызениями совести. А оно мне надо?

Впрочем, может быть, он звонил, — подумала она. — Меня же не было дома. Или не вынес страданий и все-таки застрелился. Просто я об этом не узнаю никогда, а значит, и угрызениями совести мучиться не буду».

Последняя мысль показалась Жене очень приятной. Она даже задержала ее в голове, пытаясь насладиться ее вкусом. Прикрыла глаза и довольно улыбнулась. Мурлыкнула даже… Чем вызвала интерес кота. Тот замер, уставившись на Женю с таким интересом, что та поспешила его успокоить:

— Да нет же, кот… Панкратов никогда не застрелится. И я совсем ему этого не желаю. Я ведь, кот, белая и пушистая. Как ты. Так что ничего с Панкратовым не случилось криминального. Утешается сейчас в объятиях той дамы с восьмым размером.

Или уже нашел десятый… Запросы-то, кот, у людей постоянно растут. Сам понимаешь, так они устроены… Еще Пушкин в своей сказке про старика и золотую рыбку подметил.

Женя сварила кофе.

Зажгла елку — в конце концов, она даже не успела толком отметить Рождество из-за этого распутного типа. Прорыдала весь праздник и последующие четыре дня. А потом мучилась от головной боли.

— Лучше поздно, чем никогда, — подмигнула она коту. — В конце концов, мы им так просто не сдадимся. Подумаешь, праздник нам решили испортить, Гринчи проклятые…

Кот прыгнул Жене на колени. Она обняла его и подумала: «Вот тебе и верный друг… Такой же, как ты. Обманутый. Вырванный из привычного уюта и поставленный перед жестокой реальностью — де-факто. Лицом к лицу. Выживай, дружок, как знаешь…»

— Не волнуйся, кот, мы с тобой выживем. Постараемся, — пообещала она ему, прижимая к себе еще сильнее. — Время пройдет, кот, и мы станем вспоминать эти дни как досадное недоразумение… А потом и вовсе забудем.

Настроение у Жени было почти загробным. С таким настроением жить нельзя. Тем более в гордом одиночестве. Так недолго и впасть в депрессию. Придется тратить деньги на психоаналитика. Психоаналитик будет приставать к ней с идиотскими вопросами, а потом окажется, что он маньяк. «Нет уж, — подумала она. — Денег жалко, и себя тоже. Побуду-ка я сама себе психоаналитиком». Женя вспомнила давний совет Люсинды — надо разделить листок на две половины, одну закрасить черным. В черную вписать все свои потери, а в белую — обретения. Потом надо подойти к зеркалу и перевернуть листок, посмотреть на собственное отражение и сказать себе: «Все будет хорошо».

Так она и сделала. Честно вписала в черную половину свои потери. Хорошо, что их было почти не видно. Начинались потери с Панкратова. Потом следовал телевизор, квартирант и все, что пропало вместе с квартирантом. Набралось на целую страницу. Женя даже расстроилась. Чтобы хоть немного утешиться, она вспомнила строчки из сонета Шекспира: «Будь самой горькой из моих потерь, но только не последней каплей горя…»

Горькой потерей Женя привычно обозначила Панкратова. Квартиранта она отнесла к незначительным потерям. Подумав, к тому же сорту отнесла все остальное. Ибо все это суета сует. Телевизор, магнитофон и так далее… Раньше люди без всех этих игрушек прекрасно обходились. Жаль, конечно, магнитофон. И компьютер… И… «Нет, — оборвала она себя на полумысли. — Все это тлен. Думай о вечном…»

Панкратов при ближайшем рассмотрении попытался стать «последней каплей горя», но Женя ему не позволила. Его стремление отравить ей жизнь было таким навязчивым, что она быстренько начала записывать «обретения».

Начала она с того, что огромными буквами вписала туда «КОТА».

«Обретение» в этот миг мягко прыгнуло на телевизор, где и расположилось, вылизывая правую лапу. Женя улыбнулась и продолжала писать. Еще она обрела работу. Потом, подумав немного, вписала туда и «последний дар» исчезнувшего квартиранта. Не то чтобы она им очень дорожила, но мало ли что? Может, продаст в трудную минуту одинокой даме постбальзаковского возраста… Потом она вспомнила о вечных ценностях и вписала туда свободу и самостоятельность. А также высокое знание о лживом характере мужчин.

И все равно обретений оказалось меньше, чем потерь.

— Да уж, Люсинда, — проворчала Женя, недовольная полученным результатом, — что-то твои психологические фокусы со мной не проходят. Не возрадовалась я отчего-то, как ты обещала…

Женя даже собралась ей позвонить, чтобы выяснить, все ли она правильно сделала. Но посмотрела на часы и убедилась, что звонить ей уже поздно. Люсинда была странной смесью «жаворонка» и «совы». Она могла завалиться спать в восемь вечера, а проснуться ближе к полудню… Вряд ли она станет бодрствовать после одиннадцати.

Подумав, Женя нашла собственное решение проблемы. Аккуратно разорвав листок пополам, положила белую половину на стол, а черную порвала на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Наблюдая, как вода уносит «потери», Женя почему-то представила себе, что это Панкратов тонет в водовороте вместе с квартирантом, и на секунду она даже испытала к ним острый приступ жалости и сострадания — ему ведь так хотелось стать «последней каплей горя», бедняге! А вместо этого так нелепо оборвалась его недолгая в общем-то жизнь в Женином сознании!

Бедный, бедный Сергуня…

— И ведь ни разу не позвонил…

Слезы, как тать в нощи, подобрались к Жениным глазам. Она понимала, что вспоминать Сергуню нельзя. Или уж если вспоминать, то ту отвратительную сцену, которую Жене пришлось увидеть своими невинными очами. Как ее «прекрасный» муж страстно обнимает неизвестную обнаженную даму с большим бюстом. За что-то надо зацепиться в этой памятной сцене. За что-то, что помешало бы ему стать «последней каплей горя». За что?

Женя повернулась к коту. Тот сидел и смотрел на нее своими загадочными глазами.

— Кот, — попросила Женя, — помоги, будь другом… Подскажи. Иначе я утону вместе с ним.

Кот мигнул одним глазом и широко зевнул. Нет, это явно не Бегемот. Это обычный перс огромных размеров, но лишенный всяческой харизмы.

Женя снова посмотрела вниз и — вспомнила!

Противная лысина. Начинающаяся только, слабенькая, но от зрелища этой лысины сама картина показалась ей еще более отталкивающей. Эта полногрудая тетка с ее отвратительным смехом. Женин «верный рыцарь Ланселот». С этой тонзурой лицемерного католического падре…

— И похотливого, — добавила она, вспомнив про ту горгулью, что он сжимал в объятиях.

Женя выпрямилась.

— Не так уж велика потеря, — сказала она. — Конечно, жаль, что любовь не вечна. Но мне все-таки достались твои лучшие времена, Сергуня. Лучшие…

Теперь все предстало ей в совершенно ином цвете. «Что бы ни случилось со мной — это все-таки жизнь, а не ее слабое подобие», — подумала она.

И почему-то Женя была уверена, что это ее чудесное превращение свершилось не без помощи нового друга — белого кота, который спал на телевизоре и даже похрапывал немного.

Или притворялся, что спит?

* * *

Он ругал себя за то, что не сказал ей ничего. Просто позволил себя целовать. Позволил потом повести себя на поводке в какой-то дурацкий ресторан и дальше, дальше…

Теперь ему было противно.

А она смотрела на него и улыбалась одними губами, потому что глаза у нее всегда оставались холодными и серьезными.

Как у охотника, выслеживающего добычу…

Потом, после, она долго звонила куда-то, он не вслушивался, с кем она говорила…

А потом, удивив его, повернулась и сказала:

— Сейчас мне надо уйти…

Он даже выдохнул: «Жаль», — хотя ему не было жаль.

Он даже вздохнул, хотя ему хотелось рассмеяться.

Потому что он откуда-то знал — этой женщине надо подчиняться.

Иначе…

Он не мог сформулировать, что его ждет в случае неподчинения. Просто знал — будет еще хуже.

Даже хуже, чем теперь…

«Это расплата за то, что я изменил Женьке, — подумал он устало, закуривая сигарету и выпуская в потолок струю дыма. — Так мне и надо…»

И вот странность — от этой мысли ему стало легче. Он даже ощутил себя снова свободным.

Или это от того, что за Ириной закрылась входная дверь и по лестнице застучали ее каблуки?

* * *

Спать Женя легла поздно. И долго не могла заснуть. Ей снова казалось, что она самый несчастный человек на свете. Так всегда бывало в темноте. Еще с детства. «Ты все потеряла, глупая Женя», — нашептывал ехидный голосок внутри. Тот самый, который не давал Жене покоя в течение последних дней и который так успешно удалось подавить с помощью ее нового друга.

Теперь этот мерзкий голосок выполз наружу и, удобно устроившись, начал внушать Жене, что она полная дура. Во-первых, что особенного в том, что Панкратов ей изменил? Ведь все мужчины это делают. Так что это Женя его обидела своим непониманием, а вовсе не он Женю…

Потом Жене пришло в голову, что она повела себя глупо и неправильно и в отношении квартиранта. Надо было немедленно мчаться в милицию. Подать заявление. Вместо этого она гордо удалилась, решив разыскать его сама. Вторая глупость… И вообще она совершенно не готова к жизненным испытаниям. Она завтра же погибнет, не выживет… Она не сможет работать у Ольги, потому что ей не хватит мозгов даже для работы секретарем. Ольга Женю непременно выгонит, и Женя обидится и в конце концов и подругу старинную потеряет… Нет, лучше вернуться к Панкратову и попросить у него прощения за то, что Женя его выгнала…

Конечно, Женя не могла долго заснуть в таком смятении чувств. Она вставала, курила, гладила кота, потом даже всплакнула на кухне от безнадежности собственного положения. Наконец все-таки успокоилась, вспомнив старую поговорку: «Утро вечера мудренее». Днем вообще лучше соображаешь. Ночью же еще со времен Жениного детства на нее вечно нападали страхи и хандра. Выползали из темных углов и начинали действовать на нервы.

Чтобы отвлечься, Женя начала считать белых слонов, которые почему-то превратились в белых котов. Коты брели медленно и важно, и Женя брела с ними, вслед за ними, вслед…

А под утро ей приснился сон.

Будто она долго выбирается из каких-то древних развалин, в которых темно и страшно, но все-таки Женя боится отчего-то выйти на свет.

Ей надо непременно выйти, Женя это понимает, но страх так силен, что ноги отказываются пошевелиться.

Наконец Женя все-таки пробирается к выходу и видит перед собой огромный зеленый склон и там, в отдалении, большой дом с белыми колоннами.

Женя совершенно одна. Воздуха вокруг так много, что у нее кружится голова, а в груди точно бьются крылья сотни птиц, и Женя чувствует себя абсолютно, беспредельно счастливой…

Она набирает полную грудь этого разреженного, сладкого воздуха, разминает затекшие ноги и бежит вниз по склону к этому восхитительному дому. Сердце подсказывает Жене, что это ее дом. Сознание того, что наконец-то она обрела смысл и знает, куда ей надо торопиться, придает ей силы. Она бежит все быстрее, быстрее, быстрее. «Еще мгновение — и я полечу, как птица, — думает Женя, — и тысяча птиц вырвется на волю из моей груди и полетит туда, опережая меня. Я же не птица…»

И тут она падает…

Спотыкается и падает.

Кто-то поднимает Женю и ворчит:

— Черт вас побери, девушка, это снова вы… Кто вам вообще сказал, что это удобно и правильно — летать на таких каблучищах?

Женя поднимает глаза, но ничего не видит.

Только огромную белую кошачью морду с улыбкой Чеширского кота, и морда точно так же тает в небе, оставляя после себя эту улыбку, а Женя просыпается…

Женя проснулась.

Кот лежал на ее груди — вальяжный, протянув к Жениному лицу свои лапы. Обнаружив, что он добился своего и Женя уже не спит, кот мягко дотронулся до ее щек обеими лапами, потянулся, перевернулся на спину и довольно мурлыкнул.

Женя посмотрела на часы.

— Эх, кот, я бы с удовольствием повалялась… Но сегодня особенный день. Я, можно сказать, впервые в жизни иду на работу. Вечером мы с тобой это непременно отметим.

Она поднялась, посмотрела на часы.

— Уф…

Больше всего она боялась, что проспит, непременно проспит. «Нельзя говорить себе, что ты никчемная и у тебя ничего не получится… Люсинда утверждает, что результат действия иногда программируется самой личностью… Моя личность, конечно, оставляет желать лучшего… Прямо скажем, разболтанная, изнеженная…»

Но как это ни странно, «разболтанная, изнеженная личность» проснулась вовремя. У нее даже хватило времени на то, чтобы спокойно выпить чашку кофе. По радио какая-то дама нагло утверждала: «Просто я слишком много знаю…»

— Убивать пора, — хмыкнула Женя. «Похоже, моя новая работа уже оказывает на меня влияние», — отметила она про себя. И добавила: — Думают, что все знают только идиоты…

Она оделась — как всегда. Привычно посмотрев в зеркало, немного удивилась. Эта узкая юбка из мягкой кожи, этот розовый воздушный свитер, слишком воздушный… Еще вчера все смотрелось на Жене нормально. Она была частью имиджа мягкой, изысканной домашней кошечки. Дамы полусвета. Представительницы мидл-класса. Или… — она тихо рассмеялась, с удовольствием вспомнив снова Люську, и показала собственному отражению язык, повторяя Люськины слова… — быдл-класса…

«Какого черта вы разгуливаете в гололед на…»

Кошечка Женю отныне не устраивала. «Я — новая, — напомнила она себе. — Брошенная кошка. Самостоятельная кошка. Та самая, которая гуляет сама по себе. А потому и имидж должен быть другим».

Какого черта…

Имидж ничто, жажда все. Женя жаждала новой жизни. И нового образа. Перебирая свои вещи в шкафу, она поняла, что отчаянно хочет вернуться назад. Найти исходную точку, где правильный путь потерялся и она невольно сделала шаг в другую сторону.

Не-пра-ви-льную…

— И незачем ходить по скользкому льду на шпильках, — пробормотала Женя, вытаскивая из самых глубин шкафа свои старые джинсы. Как воспоминание о тех днях, когда Дженни была нормальной. И Панкратов был тогда нормальным. И люди тоже… Это были те времена, когда романтиком считали все-таки Виктора Цоя, а не толстяка Мармеладзе, слащавого менестреля «девушек высшего общества»…

Все жены панкратовских друзей тащились от Мармеладзе. И эта, с необъятной грудью, тоже наверняка прела от удовольствия.

Она, Женя Лескова, никакого отношения к ним теперь не имеет.

— Волки уходят в небеса, — пропела она хрипловатым голосом. — Горят усталые глаза… Женечка — волчица. Женечка — злая кошка. Женечка никогда, вы слышите, никогда не будет больше зайкой, кошечкой, душечкой!

Натянув джинсы — «О Боже, сделай так, чтобы они на мне застегнулись!» — Женя и в самом деле почувствовала себя изменившейся. Вернувшейся, если угодно… Свитер она нашла сразу. Женя так отчаянно любила этот свитер с волчьими мордами на груди. Пара рыжих волков, один из которых, как тогда казалось, был похож на Панкратова. А вторая волчица — на Женю…

— Вот так, — прошептала она. — Дикая брошенная кошка, привет! Пока еще все-таки не волчица…

Подумав, нашла в шкафу старые свои ботинки на шнуровке. «Кто же летает в такую погоду на каблуках», — вспомнилось ей тут же, и она невольно улыбнулась.

— Если мужчина помогает тебе подняться, то непременно ворчит, — выдвинула она новый постулат, отрицающий достоинства сильного пола. — Как будто собственное благородство его унижает. Что за нелепые создания, право…

Выйдя на улицу, Женя обнаружила, что в мире со вчерашнего дня ничего не изменилось в лучшую сторону. Все тот же туман. Тот же мокрый снег. И — гололед, черт бы его побрал, и в самом деле какая гадость…

Изменилась в этом мире только Женя.

— Могли бы изменить погоду в связи с началом моей новой жизни, — проворчала она себе под нос и осторожно двинулась к автобусной остановке. — Или новая жизнь не считается большим личным праздником?

Впрочем, поразмыслив, она подумала: «Это моя жизнь…»

И остановилась.

Впервые за долгие годы это словосочетание поразило Женю.

— Моя. Это моя жизнь.

Она даже прошептала эти слова вслух, точно пытаясь попробовать их на вкус и запомнить. Ведь все так быстро течет-изменяется, и наша память выбрасывает некие ощущения, словно посчитав их ненужными.

— Моя жизнь.

Только теперь, подобравшись к двадцати восьми годам, Женя Лескова впервые поняла, что до сих пор жизнь не была ее. Она была сначала родительской, ибо Женя принадлежала им, потом она только казалась ее, а на самом деле все еще оставалась родительской, просто Женя пыталась подыскать себе нового хозяина. Как Белый Кот.

Сидела в ящике — в самой себе, своей телесной оболочке — и терпеливо дожидалась, когда появится Панкратов и возьмет ее себе.

— Возьмет себе мою, черт побери, жизнь… Мою душу.

Все, что раньше Жене казалось таким милым, уютным, родным, оказалось-то простым рабством.

Почему он так не хотел, чтобы Женя работала? Правда, справедливости ради, она и сама не особенно рвалась служить отечеству… Более того — ей нравилось торчать дома и воображать себя свободной. Писать дурацкие стихи и воображать себя поэтом.

Воображать. Воображать. Воображать!

Женя остановилась, топнула ногой:

— Я хочу быть…

Теперь все будет по-другому, пообещала она себе. Ее опьяняло это новое ощущение — то, что отныне все зависит только от нее. От ее собственных решений. Пусть даже неправильных, но — ее… И она снова прошептала: «Моя жизнь», — хотя ей и было немного страшно, призналась она, делать шаг в этот новый мир.

Тем более вот он, монстр с названием «Престиж». Огромное здание с обшарпанными стенами, узкими коридорами, в которых отчего-то на первом этаже пахло соляркой, а на втором — кожей…

Женя поднялась на пятый этаж, упрекая создателей сего архитектурного шедевра за то, что они не подумали о лифте, и прошла по коридору. Здесь было довольно цивильно и чисто. Она миновала дверь с надписью «Литературно-рекламное агентство», на секунду задумалась, что они там делают, «литераторы-рекламисты», и пошла дальше, в самую глубь. Вот и дверь в Ольгину странную контору.

Женя на минуту остановилась перед этой дверью.

«Картер».

Надо будет спросить почему.

«Еще не поздно, — прошептала внутри прежняя растерянная домашняя девочка Женя. — Ты можешь вернуться. Позвонить Панкратову. Вспомни, как тебе было хорошо в том мире… Ты была по крайней мере уверена в завтрашнем дне. А теперь?»

«Плевать, — отмахнулась Женя от голоса рассудка. — Может быть, я теперь в нем, в этом вашем завтрашнем дне, не так уверена, но я научусь. Я научусь быть уверенной в самой себе. А это тоже неплохо…»

Ей стало весело. Она, Женя, отправилась в путешествие, ища приключения «на свою задницу», сказал бы незабвенный Панкратов…

Глава третья

Большую часть рабочего стола занимал компьютер. Сам стол располагался возле окна. Женя пришла первой. В комнате царила тишина. Пепельница была переполнена окурками — как следами человеческого пребывания… Женя выкинула окурки, открыла форточку, чтобы проветрить немного помещение, и вытерла пыль на мониторе.

В груди бушевали самые разные чувства. Честно говоря, Жене еще хотелось убежать отсюда — пока не поздно. Она не могла даже представить себе, что за секретарь из нее получится. Потом Женя начала думать, что ее и саму выгонят, как только убедятся в Жениной хронической бестолковости…

Осталось только подождать.

— А собственно, почему я считаю, что у меня ничего не получится? — шепотом спросила она и рассмеялась. А почему — шепотом? Никого, кроме нее, тут нет. Можно даже громко запеть. Ох уж эта ее приобретенная боязливость показаться глупее, чем она есть на самом деле. — Это при том, что последнее время я общалась большей частью с надутыми, самодовольными тупыми индюками и курицами, — презрительно фыркнула она. — Может быть, мой комплекс неполноценности возник совсем не потому, что я боялась оказаться глупее их? А наоборот? Я боялась показаться им умнее…

Чтобы хоть немного привести в порядок свои разбушевавшиеся мысли, она включила компьютер и уселась перед ним.

В конце концов, рассудила Женя, она еще не ознакомилась со своими обязанностями. Значит, может позволить себе поиграть в ожидании…

Все найденные ею игрушки были скучными. Она обшарила все и только убедилась в том, что люди, работающие здесь, очень серьезны.

Они играют в «Вайс-Сити», «Властелина Колец» и «Диаболо».

Женя, как ни старалась, не смогла в свое время понять премудрости этих игр.

Ей так и не удалось найти ничего подходящего для себя, кроме парочки пасьянсов. Попинав карты, она очень быстро соскучилась и выключила компьютер. Взглянула на часы. Было уже пять минут одиннадцатого. В коридоре было тихо. Интересно, подумала она, почему Ольга велела прийти так рано, если они сами не появляются до сих пор?

Потом Женя рассудила, что «они» работали допоздна — ловили преступных жен, мужей, любовников и любовниц — и теперь все решили опоздать. Когда же и ловить, если не ночью?

Женя снова вспомнила о Панкратове и подумала, что хоть тут ей повезло. Поймать мужа с оголенной дамой она смогла по крайней мере сама и абсолютно бесплатно…

А работа… Что ж, ее работа состоит в приеме телефонных звонков. Телефон пока молчит, но Ольга не могла предугадать такой возможности. Может, обычно телефон разрывается от звонков. И именно сегодня все Ольгины клиенты решили ее не беспокоить. Такое вот у Жени глобальное везение…

В половине одиннадцатого Женя начала уже серьезно беспокоиться, что просидит тут до самого вечера в гордом одиночестве.

Телефон по-прежнему угрюмо молчал.

В коридоре не слышно было ничего. Женя выглянула и убедилась — здесь ступала только одна человеческая нога. То есть две. И обе принадлежали Жене…

В одиннадцать дверь открылась.

На пороге появился долговязый парень. «Один из козлов», — приободрилась Женя и широко улыбнулась ему.

— Добрый день, — сказала она.

Парень как-то неуверенно оглянулся и приободрился.

— Добрый день, — начал он. — Вам очень повезло сегодня!

— Да? — удивилась Женя.

Она подумала, что надо бы обрадоваться, хотя бы из вежливости. Раз ей сегодня повезло…

— Простите, — поинтересовалась она, — а почему мне… повезло? И в чем?

Он широко улыбнулся, взмахнул рукой, как добрый волшебник, втащил огромную сумку и начал громко объяснять, что именно сегодня у какой-то фирмы день рождения и в связи с этим радостным событием она дарит подарки… Женя мгновенно приуныла.

Парень доставал из своего баула разноцветные игрушки, складывая их на стол. Вещи были совершенно бестолковыми.

— Всего две тысячи, — продолжал радостно верещать впущенный по глупости коммивояжер. — И выч— станете хозяйкой великолепного кухонного комбайна… Вы же понимаете, что он стоит куда дороже… — Он заговорщицки подмигнул Жене.

Она никогда не могла устоять под таким напором. «Боже, — подумала она, — какое я слабое, легко внушаемое существо, и обдурить меня может даже ленивый…»

«Это из прошлого, — напомнила она себе. — Теперь ты новая…»

— Эй, — услышала Женя голос от двери. — Вы видели табличку, достопочтенный сэр?

Нежданный гость вздрогнул и обернулся.

— Или вы неграмотны? Там написано — коммивояжерам вход строго запрещен…

Женин спаситель стоял на пороге, наблюдая за несчастным с насмешливой улыбкой.

Тот без слов понял, что «впичить» ему ничего не удастся. Мгновенно погрустнев, он начал собирать свои китайские фонарики в сумку.

— До свидания, — пробурчал он себе под нос и быстро ретировался.

Когда дверь за ним закрылась, избавитель уставился на Женю с любопытством.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовался он наконец.

— Работаю, — объяснила Женя.

— Ага, — кивнул он. — И кем?

— Секретарем.

— Слава Богу…

Он уселся в кресло напротив нее.

— Я уж думал, что Ольга Николаевна взяла нового детектива… Типа вас…

Последнее прозвучало весьма саркастично. Женя помимо воли покраснела и разозлилась. «Тоже мне, — сердито подумала она, — очередной образчик мужского шовинизма…»

Он вытянул свои длинные ноги и закурил, продолжая разглядывать Женю сквозь дым.

— И как нас зовут? — довольно противным голосом поинтересовался он.

— Откуда мне знать, как вас зовут, — ответила Женя. — Я вас первый раз вижу…

— Меня зовут Игорем, — представился он и, немного подумав, добавил: — Игорем Викторовичем.

— А меня зовут Евгения, — сообщила Женя в том же тоне. — Евгения Александровна.

Он хмыкнул.

— Ничего, — сказал он. — Приработаетесь… Быть здесь секретарем работа непыльная, особого усилия мозговых извилин не потребует. А обольстительно улыбаться вы сможете. Любая дура сможет, если у нее зубы в порядке.

— Да уж попробую, — процедила Женя сквозь зубы и растянула губы в улыбочке, от которой содрогнулась бы даже Вензди Адамс.

После этого она принялась исподтишка разглядывать невыносимого типа. Он был долговязым, белобрысым и невзрачным. Единственное, что Жене удалось запомнить в его противной внешности, — это большие, оттопыренные уши, гаденькая ухмылка и длинный нос. Почувствовав моральное удовлетворение от увиденного, она успокоилась. В конце концов, он даже мог бы считаться красавцем, если исходить из старомодного утверждения, что таковым может посчитать себя любой мужчина, слегка отличающийся от обезьяны. Женя лично с данным постулатом была в корне не согласна, поскольку в мире давным-давно царило равноправие, и соответственно, тогда и женщин можно и нужно было причислять к красавицам и брать в фотомодели на основании данного утверждения.

Дверь снова открылась, на сей раз чтобы впустить саму Ольгу.

— Женька, привет, — бросила она с порога, как будто Женя работала у нее уже год как минимум. — Никто не звонил?

— Нет, — сказала Женя.

— Ага… И этот тут…

Ольга остановилась перед Игорем Викторовичем в угрожающей позе, слегка наклонив голову.

— Ну, давай рассказывай, — сказала она. — Что вы там вчера натворили?

— Ничего особенного, — сказал Игорь.

Теперь он таинственным образом преобразился. Его несокрушимая уверенность растаяла. Снисходительный взгляд сменился подобострастным. «Ох, все-таки я стану феминисткой», — грустно подумала Женя, глядя на это мгновенное падение авторитета.

Ольга что-то выговаривала ему, и он слушал, склонив голову — школьник-двоечник, вызванный к директору.

— Какого черта, — говорила Ольга, — я должна оправдываться перед этой толстой коровой за ваши фотографии? Как вы могли все перепутать? За кем вы должны были следить?

— Мы…

— Слушай, кролик, — ласково сказала Ольга, — я плачу тебе деньги не за эти твои прыжки и ужимки. Кокетничать будешь вечерами в задрипанном баре перед нимфетками, которым ты кажешься крутым парнем. А мне нужна работа, понял? Работа… А не этот позор… Я понимаю, что при виде пива у вас с Марковым мозги разъезжаются и вы начинаете соображать с трудом… Так скажите мне, что вы просто самые банальные алкаши. Я возьму на ваше место парочку толковых девиц и буду наконец счастлива и спокойна.

Воспитательный процесс длился недолго. Ольга дала ему распоряжение — немедленно, сегодня же, все исправить. И, выпроводив его вон, повернулась к Жене.

— Женька, пошли кофе попьем и покурим, — устало сказала она. — Сил больше нет терпеть этих козлов. Ничего не могут. А ведь Игорек был когда-то неплохим следаком… А теперь он стал отличным…

Она коротко засмеялась. Женя и сама сообразила, какое слово удачно рифмуется со «следаком».

— Панкратов не объявлялся? — поинтересовалась Ольга, насыпая кофе в турку.

— Нет, — покачала Женя головой. — Еще и квартирант пропал… Зато я нашла шикарного белого кота.

— Погоди, — прервала ее Ольга. — Как это — пропал квартирант? Съехал, что ли?

— Обычно… Я пришла, его там нет… Словно и не бывало… Осталось единственное свидетельство его пребывания… Впрочем, вместе с ним пропали мои вещи…

— Так он тебя еще и обворовал…

Ольга посмотрела на Женю с таким сочувствием, что в носу защипало.

— Сама дура, — развела Женя руками. — Излишняя доверчивость наказуема. Особенно в последнее время, когда вопрос о материальном стоит настолько ребром, что на духовные запросы у людей не остается ни сил, ни желания… Естественно, все стараются обрести побольше материального. Иногда за счет ближнего… Последнее время я, увы, уже неоднократно становилась тем самым «ближним», может, мне надо уже к этому привыкнуть?

— Да большей частью за счет него, родимого, спорить трудно, — фыркнула Ольга. — Хотя привыкнуть к такой незавидной роли еще труднее. И ничего не оставил?

— Отчего же… Оставил. Любимую игрушку. Мужской… Как бы помягче выразиться…

Ольга округлила глаза.

— Черт, — прошептала она. И залилась безудержным смехом. Остановиться она не могла довольно долго. — Ну, вы и идиоты непуганые, — пробормотала она, вытирая слезы. — Ты-то ладно… Но Панкратов… Он что, не мог отличить, что ли?

— Может, он бисексуал, — пожала Женя плечами. — И Костик не исчез, он просто теперь живет вместе с ним… Хотя я не представляю, как Панкратов в данном случае решит проблему большой груди. Разве что купит для Костика накладной бюст.

Ольга почти успокоилась.

— Все это, конечно, было бы чрезвычайно забавным, если бы не касалось нас с тобой, — сказала она, задумчиво разглядывая орнамент на чашке, которую в данный момент вертела в руках. — А так получается сплошная гадость. Поскольку нас с тобой обдурили и ограбили, эту проблему надо решать. Ты обратилась к ментам?

— Нет, — пожала Женя плечами. — Зачем? Будет еще одно нерасследованное дело. Менты, по-моему, последнее время носят чисто декоративную функцию. Вроде мы есть, а вроде нас и нет… Как непременное украшение города. Типа иллюминации по праздникам.

— Не скажи, — поморщилась Ольга. — Если кому морду набить — они становятся трагической реальностью… Ладно. Что нам известно про твоего гомика?

— Он не мой, — поправила Женя, нахмурившись. — Известно немного. Зовут его Костя. Он повар. Спец по китайской кухне… Так что найти его будет нетрудно. Ресторанов-то всего два…

— Не факт, — вздохнула Ольга. — Он может месить в ванне корейские салатики… Или вовсе плюнуть на профессию, сменить ее на более древнюю и надежную… Сама понимаешь, мальчик-гей может заработать куда больше, обслуживая высокопоставленных папиков…

Она отпила кофе и задумчиво проговорила:

— Ладно. Начнем-таки с ресторанов… Жалко, что Кролик ушел. Я бы его уже сегодня туда отправила… Погоди. Сейчас позвоню ему на мобильный…

Она набрала номер, о чем-то переговорила и удовлетворенно плюхнулась снова в кресло.

— Все. Отправила. Все равно на исправление ошибок и Петьки хватит…

— А что за история?

— Ерунда, — махнула она рукой. — Папик вздумал проследить за «дочурой». А мои козлы нажрались пива и сняли совсем другую фемину… Вот и все. Папик сильно гневался и требовал возвращения денег. А я уже выплатила их за аренду этого бунгало… Ничего. И почему люди так хотят расстроиться, что даже готовы отвалить за это сомнительное удовольствие кучу бабок?

— Не знаю, — пожала Женя плечами. — Я вот бесплатно расстроилась. И нечаянно… Но сейчас мне кажется, что все к лучшему…

— После долгой и продолжительной болезни ты наконец снова обрела способность философски смотреть на происходящее, — удовлетворенно заметила Ольга. — Я, честно говоря, боялась, что к тебе уже никогда не вернется эта способность.

— Да нет, — вздохнула Женя. — Может, мне и легче жилось без этой-то способности, но как-то скучнее… Так почему ты не спросила меня про кота?

— Про какого?

— Того, которого я нашла…

— Ладно. Спрашиваю про кота. Чем он так тебя потряс?

Женя уже собралась ответить, но растерялась.

И в самом деле — что в нем самое потрясающее? Размеры? Красота? Взгляд? Или способность найтись именно тогда, когда ты в нем так нуждаешься?

— Не знаю, — проговорила она вслух. — Просто Кот. Потрясающий. Всем сразу… Я вас познакомлю, и ты сама все поймешь.

— Хорошо, — согласилась Ольга. — А теперь все-таки надо поработать… Хоть немного. Кстати, как у тебя с деньгами? Хочешь, я дам тебе аванс?

Женя подумала и сначала решила отказаться. Но, вспомнив про кота, была вынуждена согласиться.

Все равно ведь очень скоро придется занимать деньги. Так лучше занять их у самой себя.

Время тянулось медленно. Первый рабочий день у Жени получился слишком спокойным и тихим. Под вечер появился Игорь и, язвительно улыбнувшись, поведал, что в одном ресторане о Костике ничего не слышали, а вот во втором… Он работал. Посудомойщиком. Но буквально две недели назад этот самый Костик уволился. Так спешно, что хозяин заподозрил неладное. «Словно у него были крупные неприятности, — сказал хозяин. — Может, кому-то задолжал… Сейчас ведь знаете как? Не отдал вовремя деньги, а через двое суток находят твой труп… А перед этим Костик жил хорошо, очень хорошо. Появились дорогие вещи, и обедал он только в дорогих ресторанах».

Выслушав отчет, Женя загрустила. На костюм от Версаче Костик от продажи ее вещей вряд ли бы набрал. Получается, что он где-то еще разжился деньгами, или взял в долг, или ограбил еще кого-нибудь… Вполне вероятно, что не видать ей ни Костика, ни своих вещей, ни денег как своих ушей. Впрочем, уши она в зеркале может увидеть, а вот насчет остального… Ах, если бы она могла с такой же настойчивостью потребовать от пропавшего Костика возвращения долга!

«Мне бы мои шестьсот баксов совсем сейчас не помешали…» — подумала она, искренне сожалея, что она не крестная мать мафии и не может наслать на пропавшего Костика своих бандитов.

Правда, Женя тут же устыдилась собственной кровожадности. В конце концов, человеческая жизнь куда дороже стоит. Даже если это жизнь Костика. С его странными игрушками и клептоманией…

Утешиться было совершенно нечем. Разве что надеждой, которая, как известно, умирает последней.

— Не расстраивайся, — попыталась приободрить ее Ольга. — В конце концов, мы его можем поискать в гей-клубах…

— Это кто же туда отправится? — насторожился Игорь. — Я сразу пас… Мне это совершенно неинтересно… Тебе надо — ты и таскайся по гей-клубам, а я страшусь… Вдруг они агрессивны? Или страстью воспылают?

— К тебе, что ли? — пренебрежительно оценила его внешние данные Ольга. — Да брось ты… Тебе придется для сумасшедшей страсти в психушку отправиться. Может быть, там и найдутся желающие… В зеркало иногда смотреться надо, красавец ты мой.

— Тебе тоже, — огрызнулся Игорь. — И мне этого вашего Костика-хвостика искать не надо.

— Надо, милый… — улыбнулась Ольга.

— Тебе надо, ты и иди, — огрызнулся он снова.

— Я не могу, — вздохнула Ольга. — Я их перепугаю. Сам понимаешь — двупопое чудовище…

— Почему ты чудовище? — удивилась Женя.

— Господи, Лескова… Ты такая у нас… непродвинутая. Так они женщин зовут. Надо развиваться, дитя мое. А то так и останешься на обочине…

Подумав, Женя решила, что ей вполне неплохо живется и без лишних познаний в некоторых областях. И вообще — обидно, когда какие-то содомиты обзывают тебя чудовищем, да еще и двупопым. И почему двупопым?

— Ладно, — в конце концов согласилась Женя, — попробую продвинуться насколько смогу…

За окном уже темнело. Первый рабочий день подошел к концу.

Первый день Жениной новой жизни.

«Почему мне все-таки грустно? — думала Женя, продвигаясь к дому. — И как с этим справиться? То есть с первым-то вопросом все понятно. Я же не могу так просто выкинуть из головы человека, который долго был смыслом моего существования. В конце концов, теперь я должна искать новый смысл жизни. Потерять мужа — это вам не шутки… Так что веселиться мне пока особо не с чего. А вот на второй вопрос ответ найти сложнее… Поскольку надо ждать, когда время залечит твои раны… Или нет, раны — это как-то выспренно. Там и не раны — просто так, царапины. Справимся».

Она шла спокойно — не то чтобы гололед кончился, просто в ботинках на ребристой подошве и в самом деле передвигаться было легче. Да и погода стала лучше. Ветер стих. Было тихо, и небо прояснилось. Задрав голову, Женя даже увидела высоко-высоко одинокую звезду. Она остановилась.

— Под небом голубым, — тихо пропела она. — Есть город золотой…

На одну секунду ей показалось, что она наконец счастлива. Именно сейчас. «Странно-то как, — подумала она. — Мой мир продолжает рушиться. И тем не менее грусть ушла. А я счастлива… Мне тихо и спокойно. Я тихо напеваю давно забытую песенку…»

— А вы переобулись, — услышала она голос за своей спиной и невольно вздрогнула. — Я вас даже не сразу узнал. Только когда услышал ваш дрожащий от страха голос. Что вы тут делаете? Плачете? Призываете на помощь небесные силы? Или просто вздумали пожаловаться на плохую погоду Богу?

— Погода мне нравится, — рассмеялась Женя. — И я совсем не плачу. Я пою…

Он как-то недоверчиво рассмеялся.

— Поете? — переспросил он. — Впрочем, что это я… Вы же не со сцены поете… А для себя можно и так петь.

Женя собиралась обидеться на него и хотела возразить, что поет она неплохо и слух у нее абсолютный. Но впервые за последние дни на нее снизошли тишина и покой. И нарушать это блаженное состояние она никому не позволит.

Она промолчала.

Ее собеседник почему-то не спешил попрощаться с ней. «Наверное, ему тоже одиноко, — решила Женя. — Поэтому он все время ворчит. От одиночества, говорят, сильно портится характер… Вот побуду еще немного одинокой — и тоже стану ворчуньей. Брюзгой. Буду приставать на улице к счастливым людям и портить им настроение».

— Вы собираетесь домой? — поинтересовался ворчун. — Или вы планируете простоять тут всю оставшуюся жизнь?

— Охотно простояла бы, — вздохнула Женя. — Но наверное, придется…

— Конечно, придется, — сказал он. — Муж. Дети. Заботы…

Женя уже собиралась возразить ему, сказать, что не муж, не дети… Кот.

Но она промолчала. Какое ему дело, случайному прохожему, первому встречному… Она даже улыбнулась. «Вы первый встречный мой, я ваша навсегда…» Нет уж, спасибо. Теперь она изменилась. Этот брюзга, может, и был где-то внутри милым и хорошим человеком, но не для Жени же…

«А то получится, что я как кошка, в самом деле. Один хозяин выгнал, и я бросилась искать другого, чтобы не пропасть…»

— Вы тоже спешите домой, — заметила она. — К жене и детям. Разница только в том, что вас уже ждет вкусный ужин. И светлая лампа. А мне надо потрудиться самой…

— Ерунда какая, — презрительно фыркнул он. — Тоже мне нашлась, далекая и одинокая звезда… Нам сытый дом под лампой светлой, а ей лишь горькое вино…

Он пошел вперед, но, сделав несколько шагов, снова остановился.

— Ну? — спросил он. — Вы идете? Или остаетесь тут ждать метеоритного дождя, чтобы успеть перечислить все ваши дурацкие желания в надежде, что они исполнятся?

«Совершенно невыносимый тип, — подумала Женя и рассмеялась. — Просто кошмарный…»

— Иду, — вздохнула она. — Раз уж вы так настаиваете…

— С какой стати мне настаивать? У вас, мне кажется, как у всех женщин, чрезвычайно развито самомнение… Я. просто боюсь, что вы упадете снова. И на этот раз падение окажется роковым. Вы расшибете голову… А я окажусь виноват. Вроде мог спасти и не стал этого делать.

— Я вам очень благодарна за заботу, — смиренно отозвалась Женя. — Но я могу дойти сама. Видите, я вняла вашему совету. И теперь «не летаю на каблучищах»…

Слова вырвались у нее помимо воли, слова — из сна. «Наверное, сейчас я кажусь ему полной идиоткой, — подумала она и тут же добавила: — Впрочем, какое мне до этого дела? Пусть себе думает что угодно…»

Он вздрогнул.

— Как вы сказали? — переспросил он. — Летаете? На каблучищах? Странное сравнение… И кто вам вообще сказал, что вы можете летать?

«Вы», — чуть не сорвалось у нее с языка, но она сдержалась.

Она сочла нужным промолчать.

— Давайте руку, — распорядился он. — Тут самое скользкое место… Черт, почему никому не придет в голову посыпать его песком?

— Вам же пришло, — заметила Женя, хватаясь за его руку. — Возьмите и посыпьте…

Его рука оказалась очень твердой и сильной. Прикоснувшись к его пальцам, Женя почувствовала, как часть этой силы перетекает в ее руку, а потом дальше — в душу… Она поймала себя на том, что ей совсем не хочется так быстро выпускать его ладонь. «Боже, какая я все-таки глупая, — нахмурилась она. — Панкратов прав. Я не выживу одна. Я всего лишь домашняя кошка. Ищу себе нового хозяина. Ау…»

Она сердито выдернула свою ладошку. Чуть не упала, но все-таки удержалась на ногах.

— Спасибо, — буркнула она, ощущая, как пылают ее щеки. — Большое спасибо… И — до свидания…

Обернувшись, Женя увидела его застывшую фигуру. Мистически он все-таки выглядит, подумала она. С его длинными волосами, на которые падает снег. Этакий Гэндальф Белый…

И снова рассердилась на себя и на него — на обоих…

— Не забудьте посыпать лед песком! — крикнула она на прощание. — Раз уж вам это пришло-таки в голову…

Только в подъезде она остановилась. «Я убегала, да?» Ответ был, но она старалась уйти от него. Спрятаться. В конце концов, она же взрослая женщина. «Какое детство…»

Сначала застыть, заметив одинокую звезду. Потом тихо петь песенку из давно забытого — о, какого давнего-то, Бог мой! — времени, когда Женя была другой. Маленькой. «Нет, — поправила она себя. ^— Совсем не маленькой. Это сейчас я стала маленькой. Позволила сделать себя такой. А раньше-то я как раз была сильной и свободной».

Но не в этом дело.

Этот человек. Она даже лица его не видела. Только абрис фигуры. И черты, которые она скорее угадывала.

«Я вообще его больше не увижу, — сказала она себе строго. — Просто случайный прохожий».

И пошла вверх по ступенькам. В привычный мир, который только начал меняться, и Женя еще не могла к этому привыкнуть.

Она открыла дверь и замерла на пороге.

В коридоре горел свет.

И в центральной комнате горел свет. Оттуда доносился чей-то голос. Это телевизор, догадалась Женя.

И подумала: «Ну вот вам и Панкратов». Она не сомневалась в том, что это именно он. Кому еще придет в голову так спокойно и свободно расположиться в ее…

«В конце концов, это его квартира, — напомнила она себе. — Его. Значит, мне сейчас придется собраться и уехать. И я в самом деле никогда больше не увижу его».

Почему-то ей стало грустно. Она открыла дверь в комнату.

Панкратов сидел в кресле, на его коленях уютно расположился кот. Панкратов гладил его за ушами, а кот мурлыкал, предатель.

— Привет, — сказала Женя.

— Привет, — отозвался ее муж. — Где ты раздобыла такого котяру?

— Где надо, — огрызнулась Женя.

— Исчерпывающий ответ, — усмехнулся Панкратов. — Как ты поживаешь, кстати?

— Прекрасно…

Она постаралась, чтобы фраза прозвучала убедительно. Но Панкратов ей не верил. Ему просто не хотелось верить, что Женя может устроиться в этой жизни без его участия.

Она стояла, прислонившись спиной к дверному косяку. «Что со мной творится, — спрашивала она себя. — Я всматриваюсь в его глаза, пытаясь найти там боль… Мне так хочется, чтобы ему было больно. Зачем это? Боль — это все-таки свидетельство любви».

И еще она пыталась заменить его теперешнее лицо прежним.

Чтобы простить.

«Нет, — сказала она себе. — Прощать его нельзя. Даже если очень захочется…»

— Я сварю кофе, — тихо сказала она.

Это был единственный способ дать себе еще немного времени, чтобы побыть одной.

— Я сам могу…

— Нет, — покачала она головой. — Пожалуйста…

Она спаслась бегством на маленькую кухню. Чего сейчас было больше в ее душе? Обиды? Гнева? Или все-таки любви?

— Я все еще его люблю, — прошептала она едва слышно. — Или просто принимаю привычку за любовь? Получается, что я все больше и больше путаюсь в собственных чувствах… И что я вообще знаю про любовь?

— Женя…

Его голос застал ее врасплох. Она испугалась, что он слышал ее мысли, которые она позволила себе по глупости произнести вслух.

— Я тебя слушаю, — сказала она, стараясь придать голосу как можно больше безмятежности. Если даже он что-то слышал, пусть думает, что ошибся.

— Прости меня, а?

— Об этом мы уже с тобой говорили… Мне не за что тебя прощать. Если человек тебя разлюбил — в чем вина этого человека?

— Нет, Женя! Все, что я сделал, было глупым, подлым… Я тебя люблю. Я не могу без тебя…

Женя молчала. «Она видела его искренние глаза, и ей отчаянно хотелось этому поверить», — подумала она о себе в третьем лице и невольно усмехнулась. Надо же… Получалось прямо как в третьесортном женском романчике. И все тип-топ… Порок наказан, счастье торжествует, героиня спокойно пьет мартини на Мальдивах… «И ведь в самом деле как было бы славно-то!» Было бы. Но Женя не сможет забыть эту женщину в его руках. Потому что это его руки. И немного ее… И как объяснить, что теперь она не сможет, не сможет, не сможет позволить просто так прикоснуться к ней его рукам!

«Я всегда теперь буду помнить о той женщине. И самое страшное, теперь мне трудно будет верить, что он обнимает меня, а не ее…»

Пена поднялась, Женя едва успела поднять турку. Еще секунда — и кофе вылился бы на плиту. Еще минута…

— Сережа, — тихо начала она, — может быть, я еще не готова к этому. Понимаешь, я еще не могу снова тебе поверить. Это со мной уже было. Мне…

Она повернулась к нему.

— Мне надо побыть одной. Я понимаю, что это твоя квартира. Я могу уехать. Пожить у себя… Но мне действительно надо побыть одной… И тебе тоже. Давай дадим себе время. Немного времени. А потом вернемся к этому разговору.

— Сколько? — едва слышно спросил он. Так тихо, что она его не расслышала.

— Что? — переспросила она.

— Сколько тебе надо времени?

— Не мне, — покачала она головой. — Нам. Понимаешь, если тебе стала нужна другая женщина…

— Женя, — начал он, но она остановила его:

— Она была тебе нужна, Сережа. Тебе чего-то не хватало. Значит, дело даже не во мне. Давай побудем друг без друга, ладно?

На одну секунду она почувствовала себя готовой сдаться. Так сейчас он был похож на того, прежнего, Сережу Панкратова. Куда-то исчезла самоуверенность. Даже черты лица стали тоньше, и на одну секунду снова проступили его прежние черты…

Ей так хотелось снова оказаться с ним рядом, прижаться к нему, все простить, и, может быть, все вернется. Снова.

— Ты не сможешь, — сказал он.

Она вернулась. На его губах снова появилась эта снисходительная усмешка. О, как Женя ненавидела ее теперь! Эту чертову снисходительность…

— Посмотрим, — ответила она.

— Что ж, посмотрим, — согласился он. И пошел к выходу.

— Подожди, — позвала она его. — Ты можешь жить здесь…

— Не надо, — отмахнулся он. — Мне есть где жить… В конце концов, хоть эту помощь ты от меня можешь принять?

Раньше, чем она успела ему что-то ответить, он хлопнул дверью.

Она снова осталась одна. С Котом. Кот терся о ее ноги.

— Предатель ты, — прошептала она. — Ты же мой кот. Ты не должен был сидеть у него на коленях…

Кот явно был с ней не согласен. Кот считал себя полноценной, свободной личностью. Не принадлежащим никому… Как сама Женя.

— Мог бы кофе выпить, — сказала Женя. — Кому я его варила?

Она налила себе кофе в чашку и вдруг почувствовала себя снова одинокой. Такой одинокой и несчастной, что еще минута — и она бросилась бы звонить Панкратову на мобильный. С одной-единственной просьбой: «Вернись, Панкратов…»

— Нет уж, — тряхнула она головой. — Не выйдет… Сначала мне надо вернуться к самой себе. А потом посмотрим…

Он немного постоял на лестничной площадке, пытаясь справиться с собой. Адская смесь, усмехнулся он, пытаясь понять, чего же сейчас больше там, в душе. Бешенства? Ярости? Отчаяния?

Он не имел права ее потерять.

И тем не менее это, кажется, случилось. Из-за глупости.

«Она не желает понимать меня», — услужливо подсказала обида. «Она не ценит того, что я для нее сделал», — подсказало бешенство. «Она сдохнет без меня», — прорычала ярость.

«И я потеряю ее», — простонало отчаяние.

Он заставил все голоса внутри замолчать и быстро спустился по ступенькам, на ходу натягивая перчатки.

Все еще шел снег, но он не замечал его прикосновений к своему лицу. Ему хотелось что-то сделать — разбить стекло, например, наслаждаясь предсмертным стоном разлетающихся осколков. Потому что в данный момент именно так кто-то разбил его жизнь.

«Глупо, — сказал он себе. — Это было бы нормально для мальчика. А вы-то, милейший, муж…»

Муж. Лучше бы и не вспоминать. Чей муж…

«Объелся груш», — усмехнулся он, открывая дверцу машины. В конце концов, он ради нее жил последнее время. Плюнул на собственные интересы. Ему ведь неинтересно заниматься скучнейшим бизнесом. Пока эта дрянь воображает себя маленькой феей, прикорнувшей на крыльях ветра, он вынужден общаться с уродами, и там собственные правила игры, между прочим. «Там иметь любовниц — чуть ли не обязанность, к вашему сведению, дорогая моя. И никто не возникает. Все принимают эти условия, потому что так положено».

Он остановил себя, вдруг поняв, что все дальше уносится на крыльях горячечного бреда в пропасть гнева, обиды, злости. Это не делало боль тише.

Это только немного помогало ему избавиться от чувства вины, которое все еще жило в его душе.

Он что-нибудь придумает, пообещал он себе, заводя машину. Только разберется с чертовыми проблемами — и придумает, как вернуть Женьку.

Надо будет — он простоит на коленях перед ее окном сутки. Двое суток. Неделю. Месяц. Вечность…

Пока она не простит. Пока она не вернется…

Стоило ей остаться одной, и все началось снова. Стало жалко сначала Панкратова, потом саму себя, потом снова Панкратова — почему-то ей казалось, что Панкратов бродит там, в ночи, одинокий, выброшенный ею из жизни… И она в этом виновата! Ей вспомнилась тетя Тося, дальняя мамина родственница. Она с кротостью и смирением переносила все измены своего мужа — а уж он-то ей изменял постоянно, везде и, как уверяла мама, по нескольку раз в день. Когда Женя приходила к ним в гости, она подолгу смотрела на дядю Валеру, пытаясь понять, как это он, при такой внешности, губастый, с большим животом, умудряется еще и изменять худенькой, красивой тете Тосе. И тем не менее она знала, что у дяди Валеры весьма нездоровые амбиции по части женского пола, он даже к маме пытался подкатиться. Тетя Тося прекрасно знала об амурных приключениях своего супруга, но никуда не уходила, мужа не изгоняла, а молча терпела все его выходки. «Что же поделать, если я его люблю», — говорила она Жениной маме, и та только вздыхала сочувственно. Может быть, Женя просто не любит Панкратова, раз не находит в своей душе для него оправданий? И в этом вся суть? Может быть, ей надо было простить его, понять, попытаться найти причины его поступка в самой себе? В одном старом фильме говорилось, что хорошей жене муж изменять не станет… Так она ведь просто плохая была жена, и в этом вся суть!

Фу, какая гадость, поморщилась она. Так получается, что и бедная тетя Тося была плохой женой, а упрекнуть ее в этом никак нельзя! Просто тот гадкий фильм снимал какой-нибудь мужик, и сценарий писал тоже мужик. Пришли два гада из бани, после пива и баб, раздраженные тем, что женаты, — и придумали такую глупость несусветную… Надо кончать думать о Панкратове. «На тебя так и будут нападать приступы рефлексии», — сказала она себе в конце концов, устав от постоянного чувства вины. Не она же под Новый год развлекалась в обществе нагой блудницы… И если она и была «плохой женой», все равно это не могло быть поводом для такого ужасного падения. Почему-то от этой фантазии Жене стало весело.

— Совсем кошмар, — пробормотала она сквозь смех. — Я с какой-то там блудницей нагой… Чушь, право, лезет в голову…»

Она вылила остатки кофе в раковину и включила телевизор. Кот, сытый и довольный жизнью, устроился у нее в ногах. По телевизору некая дама громко и радостно советовала всем смотреть на жизнь позитивно. Женя так устала за сегодняшний день — от работы, от раздумий, от самой себя! Ее эти настойчивые советы отчего-то ужасно раздражали, и позитива искать совсем не хотелось. В конце концов, подумала она, щелкая пультом, отправившим «позитивную» даму в темноту небытия, как было сказано в одном хорошем фильме — одни лишь радости вкушать недостойно…

Она закуталась в плед, и очень скоро сон победил ее окончательно, прогоняя все сегодняшние неприятности, успокаивая и баюкая ее.

Она не знала, сколько времени спала. Когда она открыла глаза, ей показалось, что прошла целая ночь. Комнату по-прежнему мягко освещал торшер, кот мирно дрых в ногах, и Женя посмотрела на часы, уже боясь проспать. «Надо же, — удивилась она, — как быстро ко всему привыкаешь…»

Она удивилась, узнав, что проспала всего один час. Встала, осторожно, чтобы не разбудить кота, прошла на кухню.

Раньше, когда-то, в «допанкратовский» период, Женя очень любила оставаться ночью одна. Почему-то днем все мысли были суетливыми, торопливыми и мелкими, точно дневной свет торопил их, мешая стать важными и значимыми. А ночью — наоборот. Мысли текли плавно, медленно, развивались, и Жене очень нравилось сидеть на кухне, пить чай и просто думать. Не важно, о чем. О книге, прочитанной накануне, или о фильме. Или о смысле жизни… Правда, она уже забыла, когда она так думала. Вместе с появлением Панкратова появился смысл, или она это придумала сама? Так было удобнее…

Не важно, отмахнулась Женя. Теперь все вернулось…

И снова ей вспомнился этот ворчун, такой странный, загадочный, немного забавный… Женя удивилась, обнаружив, что улыбается от этих воспоминаний.

— Надо же, — проговорила она. — Наверное, у меня и в самом деле снова появился интерес к жизни, раз мне так нравится думать о случайном прохожем, с которым мы скорее всего никогда больше не увидимся…

Спать ей совсем не хотелось. Она напомнила себе, что утром ей надо идти на работу и если не выспится, весь день будет сонной мухой.

На ночь она взяла томик стихов когда-то любимой Цветаевой. Открыв, тут же раскаялась в выборе. «Как живется вам с другою, проще ведь?»

Она закрыла книгу. От этих строчек веяло тоской, от которой Женя так хотела убежать. Чтобы заснуть, она принялась думать о своем случайном спутнике, придумывая ему биографию, характер, привычки, и так увлеклась, что не заметила даже, как пробежал еще час. За этот час персонаж обзавелся именем — почему-то она назвала его Андреем Петровичем, по утрам он любил пить зеленый чай из китайской чашки, закусывая поджаренными тостами с малиновым вареньем, работал он в риэлтерской фирме — бог знает почему Женя его туда засунула, но так ей захотелось. Жил Андрей Петрович с пухленькой женой Катей и дочкой Ириной. В большой трехкомнатной квартире, с окнами в парк. Он аккуратно складывал свои вещи, когда ложился спать, и три раза в день чистил зубы. Уши он тоже чистил — косметическими палочками. В эти моменты он любил напевать себе под нос «Полет валькирий» Вагнера. Катя в это время возилась на кухне и все время что-то мыла, убирала и чистила, потому как была ужасная чистюля и в прежние времена работала медсестрой в зубоврачебном кабинете. Женя невольно рассмеялась, представив себе на мгновение, что его и в самом деле так зовут и носки он стирает именно так — сам, развешивая их на ночь на батарее, чтобы к утру они высохли. Она придумала о нем так много мелких и тщательных подробностей, что с удивлением обнаружила, что знает теперь про его маленькие тайны куда больше, чем про Панкратова. Правда, это все-таки выдуманные тайны, напомнила она себе. Значит, это…

Она не успела додумать, что это значит. Заснула, на прощание сказав себе, что если у нее ничего не получится на секретарском поприще, надо будет попробовать себя в качестве писательницы.

* * *

— Привет, мы будем счастливы теперь и навсегда…

Он и сам не знал, почему эти слова из грустной песенки, услышанной накануне, вдруг сорвались с его губ и стали живыми. Как предсказание, усмехнулся он.

Впрочем, теперь он не верил в предсказания.

Если жизнь сломалась и теперь все иначе, не так, как было, надо уметь это принять. От Бога принимается все. Даже несчастье…

Он снова поймал себя на том, что стоит и смотрит на эту фотографию.

Стоит и смотрит, хотя давно запретил себе это делать.

Все, что он знал раньше, теперь значения не имело.

Он стал другим. Больным. Старым. Злым. Даже Тобиас не выдержал. Смылся. Кому может понравиться в самом деле человек с таким лицом? Как у Пьеро… Опущенные вниз складки губ, точно он только и способен, что оплакивать. А что ему остается?

Он ничего другого не может сделать.

Пьяный водитель, сделавший его жизнь кошмаром, все равно откупился. Богатый идиот с бабьим лицом.

Он никогда не сможет забыть их, обоих, они снятся ему ночами, снятся, ухмыляясь, каждую ночь. И не важно, чем они заняты. Однажды они приснились ему совершенно голыми — с мерзкими складками жира на спине, и они брили друг другу ноги под рекламу этого мерзкого «Тинькофф», а потом тот, что моложе, повернулся к нему и сказал: «Ты думаешь, это ты не такой, как все? Это мы не такие, как все… А ты просто долбаная серость. Вот если бы ты был таким, как мы, на тебя смотрели бы с интересом».

Он не хотел, чтобы на него смотрели с интересом. Он вообще не желал, чтобы на него смотрели. Мир стал омерзительным, липким, как пот после свального греха. Свобода, про которую он орал всю свою молодость, превратилась в фарс. Как сказал Ницше, в местах общественного скопления всегда дурно пахнет. Свобода стала местом общего скопления. О-скопления, черт вас всех побери…

Мыслей, чувств и душ.

«Знаете, — усмехнулся он, — теперь ведь свобода, мать вашу… Демос бушует. Кто вообще сказал, что это хорошо — когда демос развлекается, навязывая всем свою убогую мораль? С интеллектом-то и нравственностью у демоса никогда хорошо не было…»

Он закрыл глаза, пытаясь спрятаться от самого себя, погрузился в молитву. Но снова и снова видел Таню. И маленькую Лизу… Последний Танин взмах руки. Она села за руль, усадив Лизу рядом. Они должны были приехать через два часа. И — не приехали уже никогда…

В другой машине тоже находились двое. Двое мужчин. Некий владелец «заводов и пароходов» со своим бойфрендом… Наверное, для демоса и это нормально. Все нормально. И еще есть политкорректность. Это когда тебе хамят в лицо, а ты должен интеллигентно улыбаться и говорить: «Да что вы, все хорошо… Я уважаю чужие личности. Хотите трахать друг друга — это ваше право. Хотите меня убить — тоже ваше право. Я допускаю, что меня уважать не обязательно. Я слишком стандартен, сир и убог в своем нежелании уподобиться вам в широте взглядов».

Руки снова дрожали — он столько раз запрещал себе думать о них, чтобы не психовать, потому что — это он знал теперь на собственном опыте — ВРЕМЯ НИ ХРЕНА НЕ ЛЕЧИТ. Боль не притупляется. Ты все равно спрашиваешь себя: какого черта тот урод, который сидел за рулем, тот дегенерат, у которого мозги напоминают мякину, и все, что есть, — это огромный член и желудок, который надо постоянно набивать, так вот… почему этот урод оказался безнаказанным? Или его жизнь стоила дороже, чем жизнь его жены и дочери?

«Я рвусь за ветром, и ветер свободен, и я хочу быть таким же, как он…»

«Это слова из твоей песни, — напомнил он себе. — Вот она, свобода-то, пользуйся. Увы, ты не рассчитал. Как всегда. Видишь ли, брат, твои представления о данном предмете не совпали с представлением других людей. Они попользовались тобой, а потом решили, что хватит. Тебе пора заткнуться. Тебе пора напомнить, что твое место «у параши», пользуясь их лексиконом. Плохо только, что понял ты это только после гибели Тани и Лизы».

Он сжал кулаки еще сильнее.

Чтобы эта ярость улеглась, он принялся читать молитвы. Последние три года это единственное, что ему осталось.

Читать молитвы. День и ночь… Раньше еще был Тобиас. О Тобиасе надо было заботиться. Теперь Тобиас удрал. Остался только он. Сам с собой. Со своей жаждой мести, которую он пытался притушить в молитвах…

— Мрачную душу мою озарит светом Божественныя благодати…

Сегодня и это, не помогало. Боль была настолько сильной и не собиралась утихать. «Если бы я сам вел машину, — подумал он. — Если бы не это правило, которому я слепо следовал… Я не хотел стать причиной чьей-то гибели… Я так зациклился на этой мысли, что сам поверил в то, что надо мной тяготеет проклятие. Злой рок. А Таня была другой. Она смеялась над всяческими предчувствиями, суевериями, называла все это глупостями… Вот я и стал все-таки причиной гибели двух существ, дороже которых на земле у меня никого не было».

Таня. Лиза. И то маленькое существо, которое только-только начало жить в Тане. В тот день они должны были узнать, кто это был — девочка или мальчик?

И — не узнали…

Два содомита, встретившиеся на дороге, сломали четыре жизни. Два «гомункулуса», выращенные в пробирках не без его помощи.

«Скоро я начну ненавидеть это сладкое слово, которое так долго воспевал…»

— Господи, — снова спросил он, глядя в Его спокойные глаза, полные теплого сострадания, — это вообще-то Твой мир? Или…

Боль снова душила его.

Она побеждала. Она всегда побеждала, стоило ему остаться одному. Раньше был Тобиас. Единственное свидетельство того, что они были. Единственный осколок прежней жизни… Мягкое, пушистое существо, с которым можно было грустить вместе об ушедших туда, где облака бледно-розового цвета. «Ах, Тобиас, как же я не уследил-то за тобой! И куда ты рванулся, дружок? Пытался найти их там, на улице? Перестал верить моим обещаниям, что завтра они вернутся?

Я надеялся, что ты забудешь, Тобиас. Или смиришься с тем, что никогда больше они не появятся в этой квартире.

Завтра я снова пойду тебя искать, Тобиас, потому что без тебя стало совсем невмоготу».

Завтра он его найдет.

Обязательно.

Он обойдет все дома, расклеит объявления… Куда он мог деться, этот Тобиас, Лизин любимец?

И поймал себя на мысли, что он хочет найти не только Тобиаса. Еще ему хочется снова встретить ту странную девушку. Меняющую свой лик, как луна… То женственную, беззащитную и богатую особу, то девочку-подростка в старых джинсах и смешной куртке с огромным капюшоном…

От этого ему стало стыдно. Он не имеет права думать о других женщинах. Есть Таня. И Лиза. Они все еще есть… Вокруг него. Рядом с ним. Превратились в души, сбросили телесные оболочки, как надоевшие платья, но это ничего не меняет.

Он знал, что душа важнее тела. Хотя бы потому, что теперь вокруг все говорили об обратном. И жили для тела, продавая самое дорогое, что у них есть, за гроши…

— Как жить, Господи? Подчиниться им — или остаться собой?

Раньше он знал, что никогда не подчинится им. А теперь, когда не было больше Лизы и Тани, он стал слабым. И все чаще и чаще появлялся в голове вопрос: стоит ли с ними бороться, если они победят? Если зло сильнее? Если два урода могут запросто убить двух прекрасных женщин и остаться безнаказанными?

Чего стоит этот мир, усмехнулся он. Чего он стоит, если все так. Если бы он мог все вернуть…

Но в том-то и дело, что ничего он, вернуть не может. Даже Тобиаса…

Глава четвертая

— С кем это я разговариваю? — сказала Люська, рассматривая потолок. — Если задуматься, то моя речь напоминает глас вопиющего…

Женя сидела, погруженная в свои мысли. Ольга же просто «обогащала свой птеродактильный уровень» чтением какого-то незамысловатого шедевра в яркой мягкой обложке.

А Люська, обрадованная тем, что наконец-то может показать подругам, как она выросла на курсах психоаналитиков, рассказывала им что-то очень умное, употребляя загадочные и непонятные слова.

— Не кощунствуй, — сурово сказала Ольга. — Вопиющий в пустыне в отличие от тебя говорил мудро, незамысловато, не употребляя матерных слов…

— Какие это матерные слова я употребила? — испугалась Люська.

— Типа «фрустрированное сознание», — напомнила Ольга. — Ты сказала, что у Женьки от свалившихся на нее несчастий рецидив фрустрированного сознания. Это что за хрень такая? Кто угодно обидится на такое измышление…

— А вы перестаньте глубокомысленно таращиться друг на друга. Нет, это кошмар какой-то! Пришли в кои-то веки две подруги. Открыли бутылку, сделали салат… И замолчали. Просто на самом интересном месте… У меня что, самая интересная жизнь? Я трещу без умолку…

— Это у тебя по жизни, — усмехнулась Ольга. — Ты всегда была болтушкой…

— Слушай, я могу обидеться… Я болтушка. Ха! Просто кто-то должен поддерживать беседу. Или видимость беседы, раз обе девы погрязли в высокоумном молчании. Нет, честное слово, мне надо обидеться…

— Так ведь не настолько же ты глупа, чтобы это сделать!

Они сидели у Люсинды уже второй час. Втроем, как в прежние времена. И можно было остаться еще часов на сто, подумала Женя. Не уходить никуда, остаться ночевать. Словно они все еще молоды. Как когда-то… Вырвавшись из-под родительского гнета, они сидели на кухне ночами, обсуждая свои маленькие трагедии. А потом все выросло. Они выросли. И трагедии тоже…

Можно было бы остаться, снова подумала она. Если бы не Кот…

— Если бы не Кот, можно было бы торчать тут до утра, — вздохнула Женя.

— А что случится с Котом, если мы поторчим до утра?

— С Котом ничего не случится. Со мной — точно… — Ольга встала, потянулась и продолжила: — Я загнусь завтра, если не получу хорошей порции здорового сна…

— В твоем возрасте надо думать о хорошей порции здорового секса, — заметила Люсинда. — Это ошибочно думать, что сон полезнее.

— Ага, а в твоем не надо… Мы ровесницы. Забыла?

— В моем я уже наелась, спасибочки… Пользуйтесь сами. От мужчин в этой жизни больше вреда, чем пользы… Ох, я сама себе противоречу! То есть в моей жизни это именно так. Наверное, их было слишком много. И они искривили мне карму…

— Я так и знала, — сокрушенно простонала Ольга. — Все эти оккультные опыты ни к чему хорошему не привели! Она стала…

— Никем я не стала! — огрызнулась Люсинда. — Могла бы стать ведьмой. Но сдержалась… Подумала, что много чести…

Они словно и не меняются, подумала Женя, разглядывая подруг. Ольга высокая. Женственная. А Люська — маленький щенок. Взъерошенные короткие волосы. Блюдца-глаза… И Женя — между ними. Среднее нечто. Серость, одним словом… У Ольги индивидуальность, у Люсинды тоже.

Только у Жени нет этой чертовой индивидуальности. Или — как это теперь называется?

Ах да.

Ха-риз-ма…

— У меня ее нет.

Подруги обернулись и с недоумением уставились на нее.

— Чего у тебя нет? — поинтересовалась Люсинда.

— Харизмы.

— При чем тут харизма? — продолжала недоумевать Люся. — Мы вроде о более земных вещах говорили…

— Я думаю, он меня разлюбил именно поэтому, — пояснила Женя.

— То есть у той дамочки с бюстом есть харизма, — задумчиво протянула Ольга.

— Может, у нее нет харизмы. У нее есть бюст. У женщины что-то должно быть. Или бюст, или харизма…

— Должна быть в женщине какая-то загадка, — пропела Люська.

— А мне вот кажется, что у Панкратова просто всего оказалось чересчур много, — презрительно фыркнула Ольга. — Особенно харизмы. В одном месте все и собралось…

— Нет, там харизмы не бывает, — поразмыслив, заявила Люська. — Там вред один.

Женя сидела и слушала, думая при этом, что все так невыносимо глупо. Девицы несли такой бред, такую околесицу, но в этом был своеобразный кайф. За этими разговорами уходила боль, и казалось, что раз уж все так бессмысленно и смешно, может, и в самом деле надо встряхнуться и идти дальше по жизни, не забывая относиться к происходящему с тобой с долей иронии? Ах, эти безумные чаепития… Точно они втроем взяли, да и вернулись в прежние времена. Когда не было особенных забот. Только личная жизнь. Превыше всего… «И ты не думала, расставаясь с очередным бойфрендом, о таких глупостях, как «На что я буду жить?», «Как я буду жить, черт бы его побрал, без него?»»

Просто — слезы вслед, легкие и малозначимые. Мальчики — как трамваи. Ушел один, придет другой…

Мелодия Моцарта донеслась откуда-то, и Женя не сразу даже поняла, что это мобильник. Она только удивилась, что кто-то включил Моцарта в таком дерьмовом исполнении.

— Женька, ты слышишь меня?

— Да, — соврала Женя.

— Так вот, твой жилец реально исчез…

— Ты уже говорила…

— Нет, ты не поняла! Сейчас звонил Игорь. Он нашел какого-то принца с ясными глазами, и тот поведал ему много интересного… Он все расскажет при встрече. Забавная личность твой Костик! Но самое главное — что его никто не видел уже две недели…

Женя в принципе ничего другого и не ожидала. Скорее всего Костик уже давно уехал. Какой ему прок от старой техники, Женя понять не могла. Но мало ли что? Вляпался в какую-нибудь историю. А денег не было. Вот он и продал всю эту рухлядь за копейки. Чтобы набрать денег на билет до какой-нибудь Урюпинки. И спрятаться там, вдалеке от любопытных и навязчивых глаз.

Что там может быть интересного?

— Да ладно, — отмахнулась Женя. — В конце концов, надо просто сменить замок. И переехать самой туда как можно скорее… Я просто привыкла жить у Панкратова. И комфорта там больше… Но если уж рвать с прежней жизнью…

— Чего-то я тебя не поняла, — нахмурилась Ольга. — То есть ты хочешь все оставить? И плюнуть на этого долбаного гомика? Оставить ему все — деньги, свои ценные вещи…

— Не такие уж и ценные, — сказала Женя. — Старые. Сто лет в обед… К тому же телевизор вообще только усугубляет плохое настроение. Приемник тоже…

— Тебя послушать, все вокруг его усугубляет, — презрительно фыркнула Ольга.

— В чем-то она, безусловно, права, — вступила в разговор Люська. — Поскольку умножающий знание умножает печаль… А у нас и так печали достаточно…

— Ну конечно, — язвительно протянула Ольга. — Харизматичные вы мои… Лично я не собираюсь спускать все этому субчику… С какой стати он должен оставаться безнаказанным, скажите мне? Только потому, что вы обе решили не умножать свою печаль? Нет уж, я позабочусь, чтобы этого гада найти и наказать!

— Да наказывать замучаешься, — вздохнула Люська. — Гадов-то много… Если заботиться о каждом, все силы поистратишь!

— Я говорю об одном гаде.

— А Панкратов? — обиделась Люська. — А эта лошадь, корова, гиена, которая уселась ему на колени в самый неподходящий момент?

— Почему это неподходящий? — возмутилась Женя. — То есть если бы она уселась ему на колени в любой другой момент, это было бы нормально?

— Не придирайся к словам, — быстро нашлась умненькая Люська. — Мысль изреченная есть ложь…

— Еще цитату, плииз… Нет, девы, вас несет не туда… Совсем не туда. И перестаньте строить из себя зачарованных… Три разгневанные ведьмы, скооперировавшиеся на предмет борьбы со злом…

— Она неблагодарная, — сказала Люська Ольге. И та кивнула:

— Мы тут сидим, решаем ее проблему… а она называет нас ведьмами…

— Она хуже поступает, — согласилась Люська. — Она сравнила нас с героинями подросткового сериала. А там половина серий — плагиат. Нет, душа моя, мы не какие-то там высосанные из пальца телегероини. Мы круче.

— Мы сами по себе. Мы умные и красивые. И самобытные…

Женя поняла, что сейчас все начнется сначала. Их детская игра — кто больше наговорит бессмысленностей… Подумав, она поняла, что справиться с этим ей не по силам, да и зачем? Что она в самом деле пристает к людям со своей бедой?

Это ведь ее беда. Да и беда ли?

Поэтому, смирившись, она улыбнулась и включилась в это самовосхваление.

— А тот, кто этого не понимает, — сказала она, — слепец. И глупец… И сам жуткий страшила…

Ирина увидела его фигуру у перекрестка. Сердце забилось сильнее, но она приказала себе быть спокойной.

Даже сделала шаг в его сторону, и больше всего ей хотелось его окликнуть.

Желание было таким сильным, почти непреодолимым, но…

Не сейчас.

Не здесь.

И что это изменит?

Она все для себя решила. Она ведь все решила, правда?

Он уходил. Она видела только его спину. Боже, как ей хотелось окликнуть его!

Больше всего на свете…

По щеке скатилась слеза.

«Я же все решила и для себя, и для него, — напомнила она себе, сердито вытирая слезу тыльной стороной ладони. — Так будет лучше для всех. И для нас двоих в первую очередь…»

Она повернулась и пошла прочь, стараясь не оглядываться. И почему-то ей казалось теперь, что и в самом деле, когда она это сделает, ей станет легче…

Она научится смеяться глазами. Она научится быть счастливой. Она забудет про все кошмары…

Когда дело будет сделано…

Только оказавшись снова в одиночестве, Женя поняла, как ей было хорошо. За разговорами ни о чем она почти перестала ощущать свое одиночество так болезненно. И вот теперь оно снова навалилось на нее.

— Спрятаться-то невозможно…

Она проговорила это едва слышно, а голос прозвучал гулко, отзываясь в тишине квартиры. Отзываясь в ее одиночестве, к которому требовалось привыкнуть. Живут же люди, в конце концов. И она, Женя, тоже должна научиться этому нехитрому искусству.

Кот спал, не обратив внимания на ее возвращение.

Она немного посидела рядом с ним, гладя его — наградой был приоткрытый на минуту глаз и короткое урчание, — и тихо сказала:

— Все, дружок… Завтра мы переберемся отсюда. Думаю, тебе там понравится…

Она не была в этом уверена на сто процентов. Более того, она не была уверена, понравится ли ей там… И дело было не в том, что та квартира была лишена и сотой части здешних удобств. Дело было в чужом дыхании… Она будет все время думать, что именно в ее квартире жил странный человек с неправильной ориентацией и предавался именно в этой квартире разврату, а еще оставил тени своих мыслей… Пожалуй, тени этих мыслей были куда страшнее, чем тени греха, они мерещились ей повсюду, как отпечатки липких, сальных пальцев. Женя ходила по комнатам, по кухне, и ей казалось, что везде, везде, где только можно, он их оставил. Нет, умом она прекрасно понимала, что, когда она сдавала свой дом, она обязана была помнить, что теперь там останутся следы иного дыхания. Но сейчас она ощущала его физически и сама почти не могла дышать полной грудью, словно боялась заразиться… Господи, и сколько времени пройдет, прежде чем она сможет забыть про факт пребывания здесь инородного тела? Или по крайней мере перестанет придавать ему, этому пребыванию, значение?

— Сама и виновата, — справедливости ради отметила она. — Незачем было сдавать свое жилище первому встречному повару…

Но кто же знал, что ей понадобится снова ее старая квартира у черта на куличках? Кто знал, что их — такой счастливый! — брак распадется и он уйдет, оставив ее, Женю, в гордом одиночестве под обломками, которые врезаются в память, в сердце, в голову, в душу?

И все, все напоминает о том времени, когда она была счастлива. Как в дурацкой старой песне — «все напоминает о тебе…».

Звонок в одиннадцать вечера ей не понравился. Она подумала: надо ли подходить к телефону — кто может звонить в такой час?

И сама дала ответ — Панкратов.

Все-таки подняла трубку и в самом деле услышала голос Панкратова.

— Послушай, — сказал он, — я думаю, что тебе незачем уезжать из квартиры… Тем более сейчас.

Ей показалось, что в его голосе явно прозвучали нотки беспокойства. Неужели за нее, Женю? Она глубоко втянула воздух.

— Я уже все решила, Сережа.

— Женя, — начал он тихо, — все может измениться…

— Нет, Сережа, ничего уже не изменится…

Он понял, что она хотела сказать. Только ничего не ответил — предпочитая снова уйти от реальности. «Интересно, — подумала она, — неужели он все еще верит, что я вернусь? А я сама? Я-то в это верю? В то, что мой поезд ушел окончательно, бесповоротно, что я не растаю, как теплый воск, и не побегу к нему назад?»

— Зря ты так поспешила с этим дурацким переездом…

— Неужели ты звонишь мне в одиннадцать, чтобы это сказать?

— Нет, — сказал Панкратов. — Я звоню тебе не поэтому… Я хотел тебе сказать, что люблю тебя…

Она вздохнула и повесила трубку.

На душе было грустно и тяжело, так тяжело, что хотелось от нее срочно избавиться. Живут же люди совсем без души. Здоровые, веселые и беспечные…

Больше всего на свете ей бы сейчас хотелось на время и самой лишиться всего — даже воспоминаний, которые лезли в голову как назло, приятные и неприятные. Она пыталась с ними бороться, включила радио, прослушала все новости, чего никогда обычно не делала. Но половину ночи она провела в раздумьях о Панкратове, голос которого был очень грустным, и вообще — может быть, она не права?

Может быть, его все-таки стоит простить?

«Сейчас просто время такое, — думала она. — И по статусу ему положено мне изменять… Нельзя же, право, требовать от него невозможного!»

И из квартиры пока уезжать не стоит. Вдруг все наладится…

«Наладится, — усмехнулась тут же про себя. — Дело уже не в Панкратове».

Кем должна быть она, Женя Лескова? Какому идеалу она должна соответствовать? Быть «диванной кошкой», про которую только и можно сказать — с жиру бесится, или самой пустится во все тяжкие? Какие у них там идеалы-то, у Сереженькиных соратников? Она вспомнила их жен, холеных, лощеных, и попыталась припомнить еще, кто из них кто. Безликие, похожие друг на друга… У Артосова, например, его Валенька была раньше за границей — ходили настойчивые слухи, что она там работала в стрип-баре, но точно Женя этого не знала. А второй панкратовский приятель и не скрывал, что для его жены главное — материальное благополучие, а в остальное время он мог ходить куда угодно, с кем угодно… Даже выгодно ей это было, поскольку за измены она штрафовала.

Только Женя получилась глупая, со своими стихами дурацкими и рефлексиями… Как это Люська сегодня сказала? Фрустрированная такая вышла Женя и… сама во всем и виновата. Надо идти было в ногу со всеми.

А если не хотела идти в ногу — получай.

Так она и заснула, а утром подскочила от звона будильника и странной мысли, что именно сегодня она должна совершить тот, может быть, совершенно неправильный, но резкий шаг. Порвать со всем, что связывало ее до сей поры с прошлым.

Переехать и поменять замок.

Или просто переехать…

С утра было солнечно, и Женя подумала, что это хороший знак.

Она покормила кота, выпила кофе.

— Кот, я ведь права? — поинтересовалась она.

Кот ничего не ответил по причине прирожденной молчаливости, и Женя почему-то вспомнила, как они вчера болтали всякие глупости с подругами, и ей стало немного стыдно. Кот молчал глубокомысленно, и Жене показалось, что уж ему-то ведомы все ответы на вопросы, только вот обсуждать это он считает ниже своего достоинства.

«А я только и делаю, что вешаю свои проблемы на остальных, — совсем расстроилась Женя. — Даже на этого несчастного котяру…»

Твердо решив научиться у животного замечательной привычке — загадочно молчать, она принялась одеваться, снова радуясь тому, что теперь ее одежда так проста и удобна. И волосы она отпустит, чтобы собирать их небрежный хвост на затылке, как это делает Люсинда. А потом она еще непременно научится закидывать ногу на ногу с такой изящной небрежностью, как это делает Ольга.

Она поймала себя снова на том, что невольно срисовывает чужие образы, примеряет их на себя, и расстроилась.

— Получается, что у меня нет ничего своего, — развела она руками. — Я просто сборище чужих привычек…

Она поцеловала кота и вышла на улицу, стараясь прогнать из головы все грустные мысли о будущем. А так как все ее мысли были последнее время невеселыми, она прогнала их все. Впуская только эти редкие зимой лучики ультрафиолета, которые так раздражали ее летом и так радовали в холодную пору…

— Доброе утро, — услышала она за спиной знакомый голос. — Надо же, как странно… Первый раз вижу ваше лицо при дневном свете.

Женя обернулась.

Она тоже видела его лицо первый раз и удивилась немного. Почему-то он представлялся ей гораздо старше. И лицо виделось ей сморщенным, собранным в брюзгливый кулачок…

На самом деле она вынуждена признать, что он даже красив. Во всяком случае, у него были красивые глаза. Большие, широко расставленные и с длинными ресницами… И смотрел он на нее весело, с улыбкой… Если бы не его голос, Женя вообще усомнилась бы в том, что тот ворчун, который дважды поднимал ее со льда, и этот милый джентльмен один и тот же человек.

— И как впечатление? — спросила она.

Он пожал плечами:

— Я представлял вас несколько иначе…

«Интересно, как же это он меня себе представлял?» — подумала Женя, но вслух не спросила. Она тоже его видела другим.

— Меня зовут Александр, — представился он.

— Женя, — ответила она, протягивая ему ладонь.

— Вот и познакомились наконец.

Они стояли друг против друга и не шевелились, точно боялись спугнуть друг друга и снова разойтись, чтобы случайно встретиться в темноте. Почему-то Женя подумала, что ей этого совсем не хочется. Встречаться с ним в темноте. Потому что люди все-таки умудряются выглядеть каждый раз по-разному. Точно у них в запасе не одно лицо, а много и они каждый раз их меняют.

Жене нравилось куда больше его дневное лицо.

Глаза были грустными, большими и немного насмешливыми. Черты лица тонкими, только волосы резко дисгармонировали с его обликом. Женя отметила про себя, что ему лет тридцать, не больше.

«Как странно», — подумала она.

И еще он был на кого-то очень похож. Женя пыталась вспомнить, но не могла. Только она его уже видела когда-то давно, просто очень молодого…

— Хотите кофе? — спросил он.

Женя уже хотела было сказать ему, что кофе она уже пила, спасибо и она спешит на работу, но вместо этого почему-то глупо улыбнулась и сказала:

— Хочу.

— Тогда пошли, — сказал он. — А то я, как всегда, не успел позавтракать… Знаете, каждый раз ворочаюсь до трех ночи, а потом слишком быстро наступает утро, и надо спешить…

— А сейчас? — спросила Женя. — Вы же все равно опоздаете…

Он как-то странно улыбнулся и проговорил очень тихо, почти неслышно:

— Мне кажется, один раз я могу себе позволить опоздать.

— И я тоже, — согласилась Женя.

«Пусть даже это выглядит глупо и неправильно… Ведем себя как школьники, решившие прогулять урок… Но всегда ли правильно вести себя правильно?»

Ответа Женя искать не хотела. Потому что светило солнце и снег искрился под его лучами, а еще потому, что в воздухе невесть почему пахло весной и человек рядом с ней ей нравился…

Она ничего не знала о нем, и тем не менее вопреки всем доводам здравого смысла он ей нравился. Как будто она вдруг вернулась к себе, прежней, тщательно спрятанной под грудой глупейших правил, законов, кодексов, установленных… «Да не мной же, — отмахнулась Женя, с любопытством рассматривая своего нового знакомого, презрев очередное приличие. — Я эти глупости не придумывала… А вот почему до сих пор жила, им подчиняясь, бог весть…»

Он наконец-то понял, кого она ему напоминает.

Нору. Ибсеновскую героиню, благодаря которой было найдено определение такому типу женщин. Ре-бе-нок… Вечный ребенок, слишком нежный, чтобы стать частью этого мира. Слишком неуверенный и робкий, чтобы позволить себе роскошь усвоить законы этого общества.

Где-то за углом собралась кучка людей. Они, кажется, снова чего-то от кого-то требовали, смешные в своем упорстве демоса требовать от такого же демоса… Сюда, в маленькое кафе, иногда доносились обрывки их взволнованных речей, смешивались с рычанием машин и дребезжанием трамваев… И девушка напротив казалась ему нездешней. Неотсюда. Там, за окном — ах да, смешной демос требовал по давней привычке: руки прочь от какого-то олигарха, наивно поверив снова, что их жизнь связана с чьим-то непременным благоденствием… Раньше — Анджела Дэвис, потом голодающий доктор Хайдер, теперь — очередной партийно-комсомольский мошенник, умело прокрутивший в свою пользу их средства.

Девушка напротив негромко рассказывала ему что-то, улыбалась, и все, что она делала, принадлежало ей самой. Ее мысли. Ее чувства. Даже ее маленькие невзгоды. Он позавидовал ей — с тех пор как случилась с ним беда, он никогда не принадлежал себе. Два недочеловека убили двух человек. И остались на свободе… Потому что во всем обвинили одну женщину. У них было много денег, а у его жены уже ничего не было.

И когда один из них все-таки сидел в КПЗ, точно так же собралась кучка демоса, жаждущего «справедливости». И точно так же они требовали «справедливости», утверждая, что убийца его семьи посажен совсем не потому, что плохо управляет машиной. Нет, он тоже непостижимым образом оказался узником совести. Оказывается, его преследовали власти за нетрадиционную ориентацию.

— Вы меня слышите?

Ее глаза требовали внимания.

Он кивнул.

— Мне показалось, что вы где-то далеко, далеко…

— Нет, — рассмеялся он. — Я здесь. Просто на улице очень громко разговаривают…

— Да, я тоже заметила… Правда, я ничего не могу понять, но значит, и не нужно. Я так думаю, что мы сами способны услышать нужное и отказаться воспринимать то, что нас не касается…

— Но люди вокруг тоже так думают…

— Это их право. И хорошо бы, они так думали. Знаете, я так считаю, что Уайльд был прав. «С какой стати зависеть от общественного мнения, если большинство у нас интеллектуально неразвито?»

— Я не люблю Уайльда.

— А я его люблю, — тихо призналась она. — Я догадываюсь, почему вы его не любите… Но это ведь не мешает ему быть хорошим писателем. И очень умным человеком… И потом — он так хорошо написал про любовь! Помните «Балладу Редингтонской тюрьмы»? Любимых убивают все… И на самом деле убивают, правда. Сами не ведая… Мне так часто кажется, что я — даже своей любовью — убиваю… — Она вздохнула.

Ему ужасно хотелось узнать, кого она убивает, и было немного обидно, потому что где-то был соперник. И он сам удивился тому, что ему совсем не плевать на факт существования данного индивидуума.

— У вас… личные неприятности?

— Так, — махнула она рукой точно от назойливой мухи, отгоняя неприятности.

— И все же?

— Господи, поверьте же мне, это неинтересно! Это такая банальщина — тьфу! Если бы я была счастливой обладательницей хорошенькой, славной трагедии, с заковыристым сюжетом, я бы непременно с вами поделилась! Но в том-то и дело, что история глупая. Пошлая. И гадкая. И вспоминать мне ее нисколько не хочется. Кофе хороший, кафе симпатичное, и вы — милый… Все как в сказке. Мне даже на работу идти неохота. Хотя надо.

— Кстати, где вы работаете? — поинтересовался он, уже готовый к тому, что и про работу она говорить не станет, потому что банальна, тривиальна, глупа и вообще…

И тут она снова его удивила.

— В детективном агентстве, — сказала она, рассмеявшись. — А вы не ожидали, да? О, как бы мне хотелось вам наврать, что я детектив. Но — увы! Я всего лишь ма-а-аленький секретарь. Мелкая сошка.

Он испытал облегчение, узнав, что она не занимается мужской работой.

Разве можно было хоть на секунду представить себе, как это воздушное существо, пришелица из самых странных, самых нереальных снов, бегает по городу за неверными женами-мужьями или — не приведи Боже! — изучает место преступления…

Именно секретарша.

Он коснулся губами ее тонких пальчиков и с явным сожалением произнес:

— Жаль, что время идет так быстро…

— Жаль, — вздохнув, согласилась она. — Но ведь сегодня не последний день, правда? Мы еще встретимся?

— Конечно, — сказал он.

Хотя последние два года он не был уверен в том, что какой-то день не станет последним на самом деле.

Тот день тоже был одним из череды дней, спокойно идущих в тихую гавань. «Вот придет час, — шутила Таня, — и мы с тобой вдруг увидим в зеркале двух благообразных старичков. Вместо нас… То есть это как раз мы и будем. Ты — я… А Лизавета будет взрослая, с детьми… И тот, новенький, тоже вырастет…»

Из суеверия они даже имени ему не давали. Чтобы он родился… Говорят же, что даже детские вещи покупать нельзя загодя…

А потом настал другой час, и выяснилось, что до старости он будет доживать в гордом одиночестве. Даже Тобиас его оставил…

«Мне совсем не хочется отпускать ее, — подумал он, глядя в ее глаза. — Мне этого не хочется, но я не имею права…»

Короткая стрижка делала ее похожей на мальчишку-подростка. И сама она была по сути своей ребенок.

Женщина-ребенок…

— До свидания…

Слова, слетевшие с ее губ, словно разбудили его, возвращая к реальности. Шаг за шагом — подъезд, лестница с отколотыми ступенями, постоянно напоминающая ему тот факт, что он и сам такой же осколок прошлого и у него нет ничего. Ни настоящего, ни будущего…

И — пустая квартира, две комнаты которой навсегда заперты. Ибо хранят воспоминания… Иногда он заходит туда. Чтобы оживить боль. И не дать затухнуть чувству горькому и страстному, дающему ему силы жить.

Мести.

Ибо настанет день, когда он их найдет, этих двоих… Он найдет их и точно так же сломает.

Хрусть — и пополам.

Ах, как быстро растаяло на рабочем месте Женино весеннее настроение! «И правильно, — думала Женя, пытаясь оставить частичку радости, — поделом тебе. Как это легкомысленно — только что переживала, страдала, думала, что жизнь кончена, — и вот тебе пожалуйста! Странно устроен человек». А Женя устроена особенно странно: стоило только поманить ее теплотой голоса, взгляда — и она уже тает, как заправская Снегурочка, и весна мерещиться начинает…

— Девушка…

Этот человек Жене сразу не понравился.

Мясистое лицо, которое было бы симпатичным, наверное, если бы — она поморщилась невольно — это лицо не было бы… бабским. Не женоподобным, а именно бабским.

Небольшие глаза спрятались за толстыми линзами очков. Толстые губы растягивались в подобострастной улыбке, хотя глаза-то оставались холодными, и отчего-то Жене казалось, что, несмотря вот на это подобострастие, ее презирают…

Одет клиент был хорошо, Женя в своей прошлой жизни прекрасно знала эти фирмы. И пахло от него хорошим парфюмом… Дорогим. С другой стороны — все это данную личность не украшало. «Дольче Габбано» смотрелся на его обрюзгшей фигуре как самая дешевая китайская тряпка с «Черкизки». А дорогой парфюм отчего-то напоминал-таки запах навоза, смешавшись с тем неистребимым запахом плебса, который источают поры души.

— Так когда появится Ольга Николаевна?

— Вот-вот, — пообещала Женя.

«Скорее бы, — тоскливо вздохнув, добавила про себя. — Он почему-то действует мне на нервы…»

И тут же отругала себя. В конце концов, она просто раздражена. Она опаздывала, испытывая чувство вины. Никто ведь не просил ее сидеть в кафе с Александром… В принципе она почти стопроцентно была уверена в том, что в офисе никого еще нет, так как Ольга появлялась не раньше одиннадцати. Что до клиентов — за те несколько дней, которые Женя работала, она так и не увидела ни одного… И надо же было этому мужчине заявиться именно сегодня. Без предварительного звонка… Он, видите ли, думал, что все и так будут готовы к его появлению здесь… Их беседа началась с укоризненного «Я жду вас уже полчаса…».

И теперь он продолжал действовать Жене на нервы… То вставал, подходя к окну, демонстрируя Жене свой объемистый зад и внушительную спину… То снова садился, крякнув и укоризненно взглянув на Женю.

Женя предложила ему кофе. Он покачал головой и произнес пространную речь о том, что тело человека есть храм и надо беречь здоровье… Женя хотела ему возразить, что надо беречь душу, но тут же замолчала. В конце концов, у каждого свои убеждения. Кто-то отдает приоритет телу, кто-то душе… И бедного, измученного дядьку Женины мысли по этому поводу не интересуют. Разговаривать же о таких высоких материях просто так, чтобы скоротать время, Жене совсем не хотелось.

Когда дверь открылась, они оба обрадованно повернули головы, но — увы. Это был Игорь.

— Привет, — бросил он Жене и, заметив клиента, добавил: — Здрасьте…

Потом он заинтересованно посмотрел на дверь в Ольгин кабинет и поинтересовался, где бродит королева.

Женя ответила, что понятия не имеет.

— Позвони ей, — посоветовал Игорь.

— Уже звонила… Ее нет.

Игорь снова повернулся, рассматривая клиента своим «следовательским» взглядом. Ничего странного, что несчастный насупился и заерзал на стуле. Когда Игорь так смотрел на Женю, ей хотелось вообще сразу и безоговорочно принять на себя все преступления, когда-либо совершенные на земле, лишь бы освободиться от этого неумолимого, холодного, проницательного взора.

— Вы Ольгу Николаевну ждете? — поинтересовался он.

— Да, Ольгу Николаевну…

— Я ее заместитель, — сообщил Игорь. — Пройдемте в кабинет…

Он толкнул дверь Ольгиного кабинета, пропуская клиента вперед, и, когда дверь за ними закрылась, Женя испытала невероятное облегчение.

«Бывают же такие неприятные люди, — подумала она. — И какая я, право, все-таки… Это ведь моя работа. И мало ли какая внешность у людей? Может, этот человек добрый и славный…»

Хотя она отчего-то не могла поверить, что обладатель такого скользкого и надменного взгляда может оказаться «добрым и славным».

Беседа за закрытой дверью длилась довольно долго. Ольга так и не пришла. Через полчаса дверь кабинета открылась.

— Женя, — попросил Игорь, — внеси данные господина…

Он щелкнул пальцами, обернувшись к дядьке.

— Простите, Петр Сергеевич… Никак не запомню вашу фамилию.

— Исстыкович, — смиренно произнес дядька. И смущенно добавил: — Два «с»… У меня всю жизнь проблема из-за этой фамилии. — Он стыдливо хихикнул и сказал: — Знаете, как меня дразнили в школе?

Женя покачала головой, сохраняя на лице серьезное выражение, и он все-таки шепотом сказал свою школьную кличку, от чего Женя покраснела. «Зачем мне это, — с досадой подумала она. — Неприятный тип…»

Хотя она не могла отделаться от невольной жалости к этому неказистому типу с дурацкой фамилией. Только жалость была немножко гадливой — очень уж неприятным и скользким казался этот тип.

Женя записала его сложную фамилию и телефон с адресом. Телефон был мобильным, а адрес Женя не запомнила. Потом ознакомила несчастного с условиями, которые казались ей ужасными, — одна цена повергала Женю в состояние ступора. Если бы ей пришлось пользоваться услугами частного детектива, она бы потом год голодала…

Но на клиента сокрушительная цена никакого впечатления не произвела. Женя подумала, что Ольга была права — сюда в основном обращаются люди не бедные, «обдиралы», а таких сам Бог велел «шерстить»…

И потом Жене казалось неприятным и безнравственным, что кто-то нанимает постороннего человека, чтобы проследить за близким.

Исстыкович теперь совершенно успокоился и даже напевал себе под нос какой-то попсовый шлягер. Слуха у него не было. А шлягеры все похожи, поэтому Женя, как ни пыталась, так и не угадала, что за песня лилась из уст несчастного обладателя сложной фамилии. Наконец он удалился.

— И как, стоящий клиент? — поинтересовалась Женя.

— Клиент, деточка моя, всегда стоит, — усмехнулся Игорь. — Поскольку у него определенный тариф. Но этот по крайней мере интересен. Или просто шизоид… С первого взгляда не разберешь… Надо присмотреться… Правда, странный тип. Очень странный…

— Все мы странные, — меланхолически отозвалась Женя.

— Ну, тебе же не приходит в голову, что за тобой следят. И непременно чтобы убить, — вздохнул Игорь. — Тебе никто не звонит в определенный день, чтобы напугать тебя загадочным молчанием… И писем тебе никто не пишет. Бояться тебе совершенно нечего.

— Отчего же? — призналась Женя. — Ночью, в темноте… Очень даже веселые мысли посещают… Что вокруг меня одни маньяки. Особенно когда я иду по темному двору.

— Так и не ходи…

— Не буду.

Она вздохнула.

— Так чего он хочет? Чтобы мы выследили, кто за ним следит? И почему он в ментуру не обратился…

— Потому что там его на смех подняли, — развел руками Игорь. — И были в общем-то правы… Поскольку, если бы не его готовность платить, я бы тоже посоветовал ему походить на сеансы к хорошему психотерапевту… Но готовность избавиться от денег в мою пользу вряд ли способствует этому поведению. Так что придется охранять беднягу… как его там?

— Исстыковича, — машинально сказала Женя.

— О, из тебя уже получается классный секретарь! — улыбнулся Игорь. — Может, и до детектива дослужишься…

— Да нет охоты, — вздохнула Женя. — Я уж как-нибудь на своем месте… Теплее как-то.

— И то верно, — согласился Игорь. — А мне сейчас тащиться по морозу…

В это время дверь раскрылась, и на пороге наконец-то появилась Ольга.

— Какого черта, — начала она с порога, — вы мне без конца звоните на мобильник? Вам заняться тут нечем?

— Так клиент, — развела руками Женя.

— Да ты что? — мгновенно сменила гнев на милость Ольга. — Надо же… Давненько их не забредало… Что хочет?

— Ему вроде угрожают, — сказала Женя. — Но все подробности у Игоря.

— Ладно, — согласилась Ольга. — У Игоря так у Игоря… Ты-то как?

— Мне надо сегодня переехать, — сказала Женя. — Но я не знаю…

— Ты твердо решила? Может, подумаешь все-таки? Послушай, какого черта ты решила оставить ему квартиру?

— Оля, я…

Она и сама не знала, почему ей так важно переехать к себе. Может, так она надеялась убежать от Панкратова совсем, навсегда? Или виной был ее постоянный страх, что она все-таки сдастся, вернется к нему, не выдержав одиночества?

— Ладно, — прервала ее Ольга. — Что-нибудь придумаем, раз тебе так хочется вернуться. Однако я тебя не понимаю.

«Я и сама себя не понимаю, — подумала Женя. — По крайней мере не всегда…»

Вечером Женя собирала вещи. Она и не думала, что это окажется таким тяжелым делом. Нет, дело было не в процессе собирания вещей. Вещей было немного. Только ее личные, которых оказалось ничтожно мало… «Личного вообще было мало, — думала Женя. — Все панкратовское… И я — тоже. А самое интересное, что мне ведь ужасно не хочется перестать быть панкратовской. В этом-то и проблема: я ничего не имею против. Но так боюсь грядущей свободы… Боже, как я этого боюсь!»

Каждое Женино движение уводило ее навсегда из прежней, уютной, нормальной, жизни. Когда она доставала свое любимое банное полотенце с тигром, пришлось потревожить панкратовский махровый халат, и ей так стало жаль и этого халата, и его владельца, и еще чего-то, неуловимого и ускользающего, чему нет в ее голове определения, что она не сдержалась. Прижалась лицом к мягкой и немного шершавой ткани, вдыхая уже почти ушедший запах, и заплакала.

Кот терся о ее ноги, пытаясь утешить, но он-то этого понять не мог. Кот пришел уже потом и принадлежал к новой жизни.

— Я ведь была счастлива, Кот, — прошептала Женя, сердито вытирая слезы. — И все вдруг рассыпалось… Оказывается, жизнь — что-то вроде дурацкого карточного домика. Достаточно неловкого движения — и все рушится… Все рушится!

Стало совсем плохо. Зря Женя об этом думала, и уж тем более зря она высказала это вслух.

Она еще будет счастливой. Возможно. Теперь Женя знала, что это слово «возможно» надо ставить в конце каждого предположения. Чтобы не сглазить…

Была ведь такая уверенность, что их с Панкратовым мир навсегда. До старости…

«Вот станем мы старыми, седенькими, с ревматизмом, — говорила Женя, — и вечерами будем с телевизором ругаться…»

Панкратов только смеялся в ответ, и теперь Женя начала думать, что уже тогда он знал ответ — стареть Жене придется в гордом одиночестве. Без него…

И если бы она всегда добавляла «возможно», кто знает — может быть, теперь не было бы так больно со всем этим прощаться? Может быть, она подготовилась бы к этому, и теперь все казалось бы не таким катастрофическим?

Звонок в дверь Женя восприняла как руку помощи свыше. Еще немного — и все, происходящее с ней сейчас, показалось бы ей трагедией. Она уже не могла относиться к этому иронически, напоминая себе известное правило — «проявляйте иронию и жалость». Впрочем, с жалостью было все в порядке. Жалости было через край… К себе. К своему прошлому. К Панкратову… Даже к коту, который тоже оказался выброшенным из чьей-то жизни за ненадобностью. И от этого острого чувства становилось трудно дышать, а жить-то дальше — еще труднее… А ирония все не проявлялась.

Так что звонок прозвучал вовремя. Как раз в тот момент, когда Женя уже была готова отказаться от принятого решения — и в самом деле, может, Ольга права? И она действует глупо, впопыхах? Может, ей надо быть более осторожной и не действовать так, точно пытаешься убежать?

На пороге стояли Ольга и Люсинда.

— Ну, — поинтересовалась деловито Ольга, — ты подготовилась морально? Машина ждет…

— Надо быть мягче, — укоризненно зашептала Люсинда. — Ей и так тяжко, а ты как фельдфебель… Явилась тут на пороге с аксельбантами и давай командовать.

— Аксельбантов у меня нет, — огрызнулась Ольга. — И нечего нюни распускать… От твоих нюней жить еще тошнее становится… Решительность, буря и натиск — вот спасение для отчаявшейся души.

— Поэт ты наш, романтик немецкий, — умилилась Люсинда.

— А ты, как всегда, непоследовательна и сумбурна, — парировала Ольга. — Каким же образом я сочетаю в себе черты столь разные, как фельдфебельские и пиитические?

Женя последний Раз обвела взглядом квартиру — на секунду ей показалось, что это предательство — бросать эти стены, этот остров, наполненный ее дыханием, но тут же запретила себе об этом думать. «В конце концов, я тут и плакала четверо суток, — напомнила она себе. — И тетку голую в объятиях мужа увидела… Этого вполне достаточно, чтобы ни о чем не жалеть, покидая постылое место…»

И ответила решительно:

— Да, я готова… Пошли.

И шагнула за порог, прижимая к груди коробку с белым котом.

«Сейчас я останусь одна», — подумала Женя. Она стояла, глядя, как Люська и Ольга одеваются, и ей тоже хотелось уйти вместе с ними.

— Может, мы все-таки с тобой останемся? — спросила в очередной раз Ольга.

Женя отчаянно хотела закричать: «Да!» — но она помотала головой отрицательно. И вообще, ее проблемы — это ее проблемы. Незачем вешать их на других. И так ей много чести. «В конце концов, ты ведь взрослая девочка, Женя Лескова. Очень взрослая…»

— Женька, подумай…

— Олечка, а что думать? — улыбнулась Женя. — Я же не в чужой дом пришла… В свой. Я жила в этой квартире до встречи с Панкратовым. Все просто возвращается на круги своя…

Она погладила кота и сказала:

— Я не одна.

— Кот — это кот, — нахмурилась Люська. — У котов собственная личная жизнь. И нечего им навязывать себя, любимую… Вдруг ему жениться захочется?

— Неправда, коты вернее собак… И жену мы тоже возьмем, если у него возникнет такая идея.

— Это спорный тезис… Коты совсем не вернее. Может, они вернее мужей, это да. Но не собак. А кот у тебя персидский, и никто тебе в дом свою персидскую кошку так запросто не отдаст.

— Люська, ты нарочно затеяла этот разговор! Чтобы потом оказалось, что уходить поздно. И ты останешься, втайне восхищаясь своей самоотверженностью…

— А тебе что, жалко? Какая ты, право… Надо поощрять в людях жажду самоотвержения, это сейчас редкость. А ты губишь на корню.

— Нет, не жалко, — вздохнула Женя, чмокнув подругу в щеку. — И я очень тебе благодарна… Просто из вас троих я самая слабенькая… И несамостоятельная. Пора с этим кончать. Надо становиться на обе ноги. И подставлять физиономию встречному ветру. Так что гуд бай, мои дорогие.

Они еще пытались с ней спорить, доказывая, что самостоятельность и ей присуща и она не права. Люська даже что-то проворчала про «оскверненную» квартиру, присоветовала сначала позвать батюшку из ближайшего храма, освятить ее, изгнать порочное, бесовское дыхание, а уж потом заселяться. Но Женя была непреклонна.

Когда дверь за ними закрылась, Женя обняла кота, который тоже чувствовал себя неуютно, и прошептала:

— Ну, вот тебе и еще один приют… Надеюсь, этот последний…

И тут же вздрогнула. Уж очень мрачно это прозвучало.

— Последний…

За окном, как назло, поднялся ветер. Женя подошла к окну, чтобы поплотнее закрыть форточку, и некоторое время наблюдала, как начинается вьюга — белые призрачные ангелы вьюги уже носились над землей…

— Хорошо, что мы с тобой в теплой и уютной квартирке, Кот, — сказала Женя. — Представляешь, каково бы нам было сейчас на улице?

Она включила газ под чайником, потом подумала и включила радио. Теперь в ее «оскверненной» квартире стало и в самом деле уютно.

Кот тоже успокоился, после того как получил законную порцию «Ройял Канина» и устроился у Жени на коленях.

Она задумчиво перебирала его шерстку, потом причесала, чем вызвала его недовольство.

— Иначе у тебя заведутся колтуны, — строго сказала Женя. Но кот ей не поверил. Дело было не в колтунах. В том, что ей, Жене, надо чем-то занять себя, чтобы смириться с новой фазой бытия. А для этого нужно сделать энное количество заурядных движений, чтобы мысли притихли, прекратили броуново движение и дали возможность немного отдохнуть от себя и привыкнуть.

Поэтому, отпустив кота, Женя принялась убираться.

Сколько же мусора оставил после себя странный жилец-вор!

Она нашла пустые пачки из-под ароматических палочек, еще хранящих запах сандала и мяты, потом обнаружила несколько нераспакованных презервативов — фу, поморщилась она невольно. Наверное, боялся СПИДа… Не глядя она их выкинула в мусорное ведро. Туда же последовали и палочки.

Потом ей на глаза попались записи. Женя сначала не хотела их читать, памятуя о правилах приличия, но, поразмыслив, решила, что он-то тоже не был учтив, раз вынес вместе со своим организмом ее, Жени, добро. Записки никакого особого интереса не представляли ни для Жени, ни для науки… Разве что для сексопатолога… Она уже приготовилась выкинуть эту груду бесполезной бумаги, как вдруг наткнулась на странное послание:

«Костя! Объявился он. Ситуация может выйти из-под контроля каждую минуту. Мы ждали тебя целый час — безрезультатно… Если найдешь время, отыщи меня в ближайшие три дня. Я теперь живу на Мамонтова, дом тридцать. Или позвони хотя бы… Надо что-то решать».

Подписи не было, но адрес-то был, и Женя, подумав, спрятала эту эпистолу — а ну как живущий по этому адресу товарищ Кости по нетрадиционным игрищам или просто так, приятель, сможет пролить свет на загадочное Костино исчезновение. Тем более что больше записок от означенного субъекта она не обнаружила и могла надеяться, что Костик у него появился.

Она выпила чай, задумчиво глядя, как вьюга заметает следы, и ее тоже. Ее прежней. Впрочем, эта же вьюга отрезала ее и от… Панкратова. Она вдруг ощутила комок в горле, хотя и понимала, что это глупо. Уж Панкратов-то ее запросто отыщет тут. А вот Александр…

Она даже не успела дать ему свой номер телефона!

И не удосужилась спросить его адрес…

«Теперь все, — обреченно и тоскливо подумала Женя. — Оказывается, и в новой жизни неизбежны потери. Жаль…

Какое тебе дело до этого человека?»

«В принципе никакого, — согласилась она сама с собой. — Только думать о нем отчего-то приятно. Есть же на белом свете еще люди, с которыми приятно разговаривать, и так нелепо их терять в самом начале знакомства. Впрочем, мне кажется, это вполне исправимо…»

Глава пятая

День выдался суетливым и сумбурным. Посетителей было много, и Женя к концу рабочего дня устала улыбаться, выслушивать банальные истории и соболезновать. Когда наконец-то появилась возможность отдохнуть, оказалось, что день кончился. Женя и сама не заметила, как пролетело время.

Она чувствовала себя уставшей, выжатой как лимон, и когда обнаружила себя стоящей возле панкратовского дома, очень удивилась. «Это потому, что я шла на автопилоте, — усмехнулась она про себя. — По привычке…»

Она уже повернулась, чтобы пойти прочь, к автобусной остановке, потому что вид этого чертова дома пробуждал в ее душе уснувшую уже боль, обиду, тоску по прежней жизни, и остановилась снова.

«Я могу его встретить…»

Случайно.

Как бы случайно…

Она посмотрела на часы. Было около семи. Именно в это время они встречались. Именно в это время он оказывался рядом с ней.

Замерев, она попыталась понять, что происходит в ее душе, но так и не смогла… Или побоялась понять правду.

Она просто принялась разгуливать вокруг дома, вглядываясь в темные фигуры прохожих, пытаясь угадать его походку.

Мимо прошествовала компания подвыпивших «певцов». Они громко распевали идиотскую песню про Новый год. Женя поморщилась, как от зубной боли, — как же она надоела ей, эта жуткая бабища-мужик!

Компания удалилась, продолжая старательно орать на всю улицу. «Агрессивное меньшинство», — вспомнила Женя слова Панкратова и усмехнулась.

«Вряд ли, дорогой мой бывший супруг, ты заметил, как и сам оказался среди этого самого меньшинства.

Интересно, какие песни слушает твоя новая пассия? Судя по ее внешности, она не «убегала в пятнадцать лет из дому». Или для женщин приняты другие условия игры?»

И тут же укорила себя — сама-то Женя чем лучше, она тоже изменилась не в лучшую сторону, превратилась в «состоятельную даму», да и теперь, потеряв этот статус, разгуливает тут уже полчаса совсем не ради утраченного супруга.

Она ждет другого человека.

Александра. Как-его-там… О котором она ничего не знает, кроме того, что он на дух не переносит каблуки. Особенно когда дама передвигается на них по гололеду. Просто потому, что приходится подбирать эту даму с пола… Еще у него седые волосы, дисгармонирующие с молодым лицом. Он любит кофе. Она его где-то видела, только никак не может вспомнить где. Ольга пошутила бы непременно, что Женя видела его лицо на стенде «Их разыскивает милиция», но это не так.

«Все, Женя».

Это все сведения. Почти все. В разговоре с ним они старательно избегали прошлого — точно и не было его, этого прошлого, совсем. Появилась на свет пара людей — Адам и Ева. «В принципе, — усмехнулась Женя, — и яблока-то никто не предложил… Или я как раз сейчас и ищу то самое яблоко?»

Она настойчиво всматривалась в пустоту темной улицы, уже поняв, что ничего сегодня не получится.

Ей было грустно.

Очень грустно.

«В конце концов, я смогу прийти завтра, — подумала она. — И послезавтра…»

«Глупо-то как, — тут же отругала себя. — Как маленькая девочка…»

Может быть, она просто помешалась рассудком от пережитых страданий?

Она тряхнула головой, чтобы смахнуть снежинки с волос — еще немного, и они просто станут водой, и волосы будут мокрыми, как щеки, хотя отчего они вообще мокрыми стали, эти щеки? Снег — или…

«Последнее время я стала часто плакать, и с этим надо что-то делать, — решила Женя. — Говорят, что улыбка помогает жить. И человек, который смеется, живет дольше. И уныние в принципе даже в религии считается грехом…»

Она задрала голову, высоко-высоко, чтобы не видеть земли, только небо — синее, морозное, с редкими, по-зимнему замерзающими звездами.

Чья-то рука мягко дотронулась до ее плеча. Она вздрогнула.

— Женя…

Она боялась обернуться, потому что ее взгляд мог слишком много рассказать ему.

— Я очень рад, что вы тут…

— Вообще-то я переехала, — наконец повернулась она, справившись с собой. — Теперь я живу не здесь… Просто заехала забрать кое-какие вещи…

Щеки загорелись, и Женя благословила темноту. Ох уж эта привычка краснеть, когда врешь! Была бы такая у Панкратова, право…

— Это… Послушайте, получается, если бы я сегодня не задержался слегка, я мог бы никогда больше вас не увидеть?

— Наверное, — сказала она, стараясь придать голосу равнодушные нотки, хотя от предсказанной им ситуации ей стало трудно дышать.

— Какое счастье, что я задержался!

Он стоял такой растерянный и искренний, что Жене стало не по себе: «Последнее время вы слишком много врете, госпожа Лескова. И приносите этим враньем — остальным сплошные неудобства…»

— Женя, вы ведь не откажетесь от кофе? Я провожу вас потом…

— Нет, не надо меня провожать! Я теперь живу далеко отсюда…

— Это ничего, — рассмеялся он. — Я не боюсь дальних расстояний. Пожалуйста, Женя!

Она подумала немного и согласилась.

В конце концов, это только прощальный вечер, да? Ни к чему их не обязывающий. Она зайдет на минуту. Выпьет чашку кофе. И провожать ее не надо — она не маленькая…

Он дотронулся до ее руки, порывисто и нежно — слишком нежно, как ей показалось.

— Пойдем? — спросил сразу, и Женя почему-то подумала, что он наверняка сейчас покраснел, смутился, как мальчишка. Просто в темноте не видно…

— Пойдем, — согласилась она и крепко сжала его ладонь.

«В темноте все равно не видно, как я краснею».

В маленькой прихожей они снова оказались друг от друга в опасной близости.

— Подождите, я помогу вам, — сказал он, опускаясь на колени.

— Я сама, — сердито, покраснев, сказала Женя и наклонилась, чтобы расшнуровать ботинки.

Они столкнулись лбами. Женя невольно рассмеялась. Потирая лоб, подняла голову.

— Я же говорил, — мягко сказал он. — Я помогу… Вам больно?

— Нисколько…

При электрическом освещении она наконец смогла присмотреться к нему. И с удивлением обнаружила, что зря она считала его блондином с легкой сединой.

Он был совершенно седым.

Волосы, достаточно густые, были словно припорошены снегом. Раньше Жене так и казалось, даже когда снега не было… А теперь она убедилась в том, что ее предположения были верными.

«Но ведь лицо-то у него совсем молодое, — подумала она. — Сколько ему лет? Тридцать? Сорок? Не больше…»

Он выглядел смущенным, точно угадал все ее вопросы, но не был готов дать на них ответ. Или не хотел…

— Я сейчас, — сказал он. — Вы устраивайтесь… там, в комнате.

Он поставил чайник. Она прошла в комнату.

Из детства еще осталось родительское напутствие — хочешь узнать человека лучше, посмотри, что он читает. И читает ли вообще…

Женя подошла к книжному шкафу. Книг было множество, и самой неожиданной подборки. Создавалось ощущение, что здесь, помимо хозяина, живут еще женщина и ребенок. Наличие ребенка подтверждало и огромное количество мягких игрушек.

Но комната была одна. И кровать тоже. Дверь во вторую комнату была плотно задвинута другим шкафом.

Женя невольно сделала шаг туда, к этой тайне, — и устыдилась детского любопытства. Фу, сказала она себе, как это гадко… Похоже, работа в детективном агентстве уже дает результаты… Если у человека дверь задвинута шкафом, из этого не следует, что он прячет там именно пластиды… Как шизофреник из Германии, создавший трупный музей. Александр производил впечатление нормального человека, не косил под средневекового анатома и черную шляпу не носил. А вот она, Женя, начинает уже психически разлагаться… Да и какое ей дело до тайн этого человека, в самом деле? Даже если они и есть. Может быть, эта комната просто лишняя для одинокого мужчины?

Она снова отошла к книжному шкафу и достала том Рембо. Открыла наугад — задав мысленный вопрос. «Любимая детская игра, — усмехнулась она про себя. — Что есть этот Александр?»

«Подошвам сносу нет, и не собьются пятки! От кожаных одеж остались пустяки: но неудобства нет, все прочее в порядке. Им снег на черепа напялил колпаки…»

— Душевно, — усмехнулась Женя. — Мрак какой-то… Единственное верно — про снег. Только у Рембо снег напялен на мертвые головы… Впрочем…

Она вздохнула, ставя том на место.

— Это все равно что гадать на пособии по патологоанатомии… Рембо был мрачный парень. И…

Это да, засмеялась она про себя. Несчастный парень, совращенный другим поэтом. Вечно кающийся грешник, не выдержавший тяжести собственного греха…

Она снова взяла том, открыла.

«А если Александр и есть грешник, застывший в покаянии?»

«Но сберегите, о святые, в заговоренной полумгле певунью мая на земле для тех, кого леса густые опутали своей травой — так безысходен их покой!»

— Вы любите Рембо?

Вопрос за спиной прозвучал неожиданно. Она вздрогнула, словно он застал ее за… «подсматриванием в запертую дверь», усмехнулась она про себя. Ибо это так и было. Она и в самом деле подсматривала — пыталась подсмотреть в запертую дверь. Души его.

— Люблю, — сказала она, поставив книгу на место.

Он помолчал немного и тихо процитировал:

— «Маэстро Вельзевул велит то так, то этак клиенту корчиться на галстуке гнилом, он лупит башмаком по лбу марионеток: танцуй, стервятина, под елочный псалом!» Иногда мне кажется, что мы уже на балу повешенных. Умерли и не знаем сами, когда это случилось… Во всяком случае, «стервятины» танцуют вокруг нас, и управляет ими именно «маэстро». Простите, тема у нас с вами мрачноватая для кофе, не находите?

— Я виновата, — вздохнула Женя. — Надо было достать с вашей полки другого поэта.

— Вы взяли то, что просилось вам в руки, — легонько пожал он плечами. — Иногда вы подходите к книжному шкафу, не задумываясь о последствиях. Протягиваете руку, и какой-то поэт, писатель, уже уставший от молчаливого одиночества, сам прыгает вам в руки… Потому что каждый хочет быть услышанным. Я не говорю о плохих поэтах и писателях, эти не наделены даром сохранять дыхание в своих строках после смерти…

— Получается, что он сам оказался у меня в руках?

— Может быть, виной тому атмосфера одиночества в моей квартире, — рассмеялся он.

Смех, правда, получился невеселый…

— «Но иногда его одиночество соприкасается с моим, и тогда рождается чудо». — Женя не помнила, откуда эти слова, где она их читала. Более того, она не знала, почему вдруг произнесла эти слова — или поэт сказал их сам, объяснив, что происходит в тот момент, когда «соприкасаются два одиночества»?

Чу-до…

— Кофе.

Он сказал это таким же тоном, как если бы сообщил: «Чудо готово. Оно ждет вас, любезнейшая Евгения, на кухне. Дымится в маленьких фарфоровых чашках, можете проверить — фарфор настоящий. И чудо тоже настоящее…»

Она вдруг поняла, на кого он похож, и успокоилась.

На безумно любимого Женей Грина. Только еще молодого, только начавшего крестный, мученический путь. Еще не познавшего, что есть такая болезнь, как инакомыслие. Инако-чувствование… Инако-восприятие мира, и этой приставки «инако» не прощают. Бьют так больно, что душа харкает кровью, как больной туберкулезом…

Почему к ней пришли эти мысли именно сейчас, в его обществе, в его доме?

Ведь она давно перестала быть «иной». Она стала такой же, как все. Маленькой частичкой «агрессивного меньшинства».

Музыку он включил тоже почти забытую — «Вельвет андеграунд», и Женя не выдержала — спросила, где он достал такой раритет. Чтобы убежать от ощущения почти забытой тяжести в душе и одновременно легкости, странной смеси, когда душа начинает снова трудиться…

— Это раньше было достать проблематично, — мягко улыбнулся он ей в ответ. — А теперь — все, что угодно…

Они поговорили о том благословенном «раньше», словно снова окунулись в те дни, когда «все было зеленым и радостным» и они были так юны. Его глаза теперь светились, а улыбка на губах потеряла горькую саркастичность, став почти юношеской. Жене уже начало казаться, что она этого человека знала всегда, просто почему-то они не общались некоторое время. Даже в кафе он ходил то же самое, где можно было оставить записку приятелям. «Почему я вас там не видела?» — спросила Женя. «Может быть, мы просто друг друга не замечали», — ответил он. И Женя возразила, что она бы его заметила. А он сказал — это ей сейчас так кажется… Но ведь он тоже Женю не заметил.

— Или заметил, но сейчас не узнал…

А узнал только что. Разве в прежней Жене легко угадать ту дамочку на высоких каблуках, в дорогой шубе? Жене теперь и самой не нравился ее образ. Потому что ей его навязали, а она не смогла отказаться… Сил не было и уверенности в собственной правоте.

Может быть, он начал узнавать сейчас, когда Женя максимально приблизилась к тому, утраченному, облику?

«И только начала приближаться к собственной душе».

Время текло незаметно и чересчур быстро.

Оно всегда спешит, когда хорошо.

Посмотрев на часы, Женя даже испугалась — оказывается, они проговорили уже больше часа!

— Мне еще добираться, — расстроилась она.

— Почему вы переехали, Женя?

— Так вышло…

Ей совсем не хотелось посвящать его в подробности своей незадавшейся жизни с Панкратовым. И объяснять, почему она решила спастись бегством в свою квартирку на самом отшибе города, тоже… Сейчас вся история виделась ей в совсем невыгодном, даже унизительном каком-то свете. И дело тут было не в банальной измене. Что-то другое. Женя еще не поняла, но догадалась уже — дело было в ней самой. Она в «панкратовский период» казалась теперь самой же себе ужасно жалкой, глупой, раздавленной… И — обыденной, как большая алюминиевая кастрюля.

Или стол. Или телевизор. То есть, проще говоря, Женя Лескова почти пять лет выполняла функции предмета обихода.

Она грустно рассмеялась. Повторила про себя: «Кастрюля Женя», — и поднялась.

— Мне пора…

— Я вас провожу.

— Это далеко, — возразила Женя, хотя ей ужасно хотелось еще немного побыть рядом с этим человеком.

«Кастрюля, — напомнила она себе, наблюдая, как он одевается. — Ты просто снова ею станешь…» «Он другой», — возразила она своему внутреннему голосу. «Панкратов тоже сначала был другим».

«В конце концов, мне страшно идти одной…»

«Я же говорила, что ты навсегда останешься предметом. Придатком. К кому-то… Даже к собственным подругам…»

Ах, это гадкое «альтер эго»! Всегда оставляющее последнее слово за собой, критичное сверх меры! «Немудрено, что у меня застарелый комплекс неполноценности, — подумала Женя, выходя на темную улицу. — Скоро начнут разыгрываться приступы при смене погоды…»

Вокруг одинокого фонаря мелкими белыми мухами резвились снежинки. Начиналась вьюга. Женя обернулась встревоженно и сказала своему спутнику:

— Кажется, это была не лучшая идея — отправиться меня провожать в такую непогоду… Давайте сойдемся на том, что вы проводите меня до остановки. Дальше я все-таки доеду сама…

— А я буду нервничать, — усмехнулся он. — Нет уж, меня этот вариант совершенно не устраивает…

— Хорошо, я вам позвоню…

— Кстати, вы не дали мне свой новый телефон. И адрес…

— А я вам и старый не давала… Он похлопал себя по карманам: — Черт, я забыл блокнот…

— У меня есть…

Женя достала из сумочки органайзер. Вырвала листок. Записала свой адрес и телефон.

— Вот. Позвоните через час… Убедитесь, что со мной все в порядке. Все дурное, что могло со мной случиться, уже случилось, поверьте.

Она остановила машину и договорилась с хмурым водителем о цене. Вышло дороговато, но куда денешься…

— Позвоните, — сказала она. — Видите, меня довезут до самого дома в целости и сохранности…

Он развел руками.

Вьюга бушевала все сильнее и сильнее.

Женя обернулась, чтобы помахать ему еще раз рукой, и увидела его одинокую фигуру, застывшую посреди снежного вихря. «Может быть, я была не права, — подумала она. — Похоже на бегство… Но сейчас мне кажется, что я все решила правильно…»

Она не знала, чего она боялась. Только сейчас, запертая ненадолго в клетке с равнодушным водителем, она отчетливо поняла, что именно страх заставил ее убежать. Все остальные доводы — беспокойство, как он станет добираться из ее глухого спального района или — а если он останется?.. Именно это. Если он останется…

Женя вдруг отчетливо поняла — он бы остался. И тогда что произошло бы? Она закрыла глаза, пытаясь понять, какие ощущения вызывает в ее душе эта — уже потерянная — возможность реальности. «Я этого хотела?» — спросила она себя. Тут же ответила — нет, слишком быстро, чтобы ответ посчитался искренним и правдивым. Хотела…

Проведя ладонью по вспотевшему лбу, Женя тихо засмеялась. Боже, как стыдно…

Не этих мыслей, которые уже появились в голове, слишком раскрепощенные, слишком бесстыдные… А новой банальности. И того, что она, Женя, получалась ничем не лучше Панкратова. Только Панкратов был самцом, а Женя — самкой…

Какая гадость, поморщилась она. Все, значит, она решила правильно.

— Все правильно, — прошептала она едва слышно.

Уже показался ее дом, и она не испытала радости… Там ее снова поджидало одиночество, разделить с ней которое был готов только огромный белый кот.

Одиночество, которое сейчас Женя ощущала физически. Как неизбежную боль…

«Надо к нему привыкнуть, — посоветовала она себе. — Ко всему можно привыкнуть… Сотни людей так живут, и ничего…»

Но ей отчего-то еще не хотелось так жить. И, уже поднимаясь по лестнице вверх на свой этаж, где большими буквами кто-то написал длинную тираду с матерными словами и негативным отношением к какой-то Таньке, Женя снова подумала: «Чертов Панкратов… Чертов самец, заразивший меня своими вонючими животными инстинктами…»

Чертов Панкратов, оставивший ее, Женю, наедине с собой…

Кот встретил ее с легким недовольством. Он так обиделся на позднее возвращение своей хозяйки, что не соизволил подойти к ней, как делал это обычно.

— Знаешь, Кот, — огорчилась Женя, — я тоже могу обижаться…

Кот только презрительно фыркнул.

Женя стащила ботинки и, точно бунтуя против старых своих привычек аккуратистки, швырнула их на пол. Бац! Бедные ботинки застыли, носками врозь, по кривой траектории… Ей даже стало их немного жаль. Но раздражение на саму себя теперь вылилось на «предметы собственные».

— И потом, Кот, — продолжила Женя свою обвинительную речь, — еще неясно, кто в доме хозяин. Ты-то думаешь, что именно тебе принадлежит это место. Но на самом деле, Кот, это я приношу в дом добычу. Значит, именно я и являюсь хозяйкой…

Кот на сей постулат смотрел с явным сомнением. Словно говоря: «Я тоже могу поймать парочку мышей, но ведь ты их есть не станешь…»

— Вот и лови своих долбаных мышей… А я посмотрю, где ты их возьмешь. И от «Гринпис» тебя отмазывать не стану… Живодер.

Она насыпала ему корм. Кот сначала попытался сохранять хорошую мину и даже отвернулся, но запах сделал свое дело. Не спеша, он встал, замер на секунду у Жениных ног, задрав голову, и Женя погладила его.

— По сути, нам с тобой нечего делить, — сказала она. — Одинокие идиоты… Кому мы на фиг нужны? Тебя никто не ищет. И меня тоже… Давай уж тогда держаться друг друга.

Кот потерся о ее ноги и приступил к трапезе.

Женя вздохнула. И Коту она была нужна только для… приношения пищи, как жертвы, тепла и уюта…

Она и сама в этом нуждалась. В тепле и уюте. Только как-то пока это не получалось… Сейчас ей казалось, что и пять лет, проведенные с Панкратовым, она занималась самообманом. А если не было никакой любви, испугалась она. Если она просто подсознательно боялась остаться одна, вот и приняла этот страх за любовь…

Нет, оборвала она себя. Нет, это не так. Потому что, когда она первый раз увидела Панкратова, у нее и сердце замирало, и душа уносилась ввысь… Все это было, было!

Просто потом что-то случилось. Праздники кончились, усмехнулась она. Пошли давить елочный сок.

— С этим надо что-то делать, — проворчала Женя. — С таким тухлым настроением… В конце концов, ничего не произошло. Знаешь, Лескова, сколько женщин однажды обнаруживают мужей в объятиях дешевых профурсеток? И никто не умирает… А сколько из них пускается во все тяжкие, чтобы отомстить неверному супругу?

Отомстить.

Она и в самом деле до сих пор жаждет мести. И Александр тоже был только способом?

А она, Женя, всего лишь обманщица, жалкая обманщица, не больше?

Женя тряхнула головой.

— Не хочу, — сердито сказала она. — Не хочу… Лучше уж я сама буду виноватой. Пошлой, гадкой, сексуально озабоченной… Но человек-то ни в чем не виноват. Тем более хороший человек. А он, как мне кажется, очень хороший человек. Хоть и любит поворчать.

Она сварила кофе. За окном не унималась вьюга, засыпая мир снегом, точно старалась выдать всю порцию разом…

— Зато я похудею, — улыбнулась Женя. — Последние два дня я почти ничего не ем… Стану стройной и красивой… — И тут же добавила: — Только неизвестно зачем…

Она поймала себя на том, что довольно быстро привыкла спать одна. Раньше она не могла и помыслить, что это возможно… Без панкратовского дыхания рядом сон не приходил…

А теперь — она даже начала находить плюсы в его отсутствии. Наконец-то она могла читать, если не спится. Или ходить, не рискуя никого разбудить… Включать радио.

Правда, иногда ей было жутковато, как сейчас. Женя несколько раз поднимала голову от подушки, вслушиваясь в тишину. Ей казалось, что в кухне кто-то ходит. Кряхтит… Она даже однажды явственно расслышала скрип табуретки — точно кто-то уселся на нее довольно увесистым задом. Призраки, насколько ей известно, никогда не отличались избыточным весом, так что такой скрип мог издать кот.

Она встала, не выдержав, и вышла на кухню. Включила свет.

Кот сидел на табуретке и недовольно щурился.

— Это ты, — успокоилась сразу Женя. — Ну ты и толстяк, скажу я тебе… Пора сажать тебя на диету…

Она рассмеялась. «Вот дура, — подумала она. — Уже шорохов боюсь…»

Она снова легла, с наслаждением вытянулась на кровати — впервые за весь день она ощутила собственную усталость. Но сейчас это было почти блаженством. И новое открытие — что даже в плохом можно найти плюсы — Женю очень порадовало.

Она долго лежала, глядя, как по потолку бродят блики от проезжающих машин, и думала. Почему-то теперь ей перестало казаться, что ее поступок был мерзким, неприятным, а желания — грязными и порочными. Она с удовольствием вспоминала Александра, и странную квартиру, и что же там все-таки, за закрытой дверью? Впрочем, это не ее дело… Еще она подумала, что у Александра тоже есть животинка, а она даже не спросила кто… Хотя прекрасно видела и миску в кухне, и корзинку…

Даже это сближало их обоих.

Если, конечно, там не живет собака… Впрочем, тут же успокоила она себя и кота, собаки сидят дома, вместе с хозяевами. Это кошки гуляют сами по себе…

— Успокойся, Кот. Это кошка. Так что будет тебе жена…

Но какое ей дело? И коту тоже… Они ведь не собираются переходить в чье-то частное владение… И он такой ворчун…

Женя начала уплывать в сон, ощущая себя ребенком, потому что засыпалось ей сладко, как в далеком-далеком, полузабытом уже детстве…

Ей приснилось, что она пытается открыть ту самую дверь. Как будто то, что там, внутри, скрыто, может изменить Женину жизнь. Более того, и саму Женю тоже… Женя очень старалась, даже стерла себе в кровь пальцы, но проклятая дверь не поддавалась. И почему-то Женя не сдавалась — хотя ей пришло в голову, что, может быть, совершенно не нужно заглядывать в чужое прошлое, чтобы изменить себя. С упрямством, ранее ей совсем не присущим даже в снах, Женя все отрывала дверные доски.

Наконец это ей удалось, и она оказалась в темноте. Темнота была наполнена вьюгой, ветром и снегом. Он летел Жене в лицо, но ей не было холодно. Только очень страшно…

Она отпрянула назад, намереваясь вернуться, но в дверь позвонили… Оттуда, изнутри. И именно это напугало Женю так сильно, что она не могла пошевелиться, словно поняв, что нельзя ей, нельзя — ни в коем случае! Это был зов из прошлого. Только именно теперь Женя поняла, что она не хочет его услышать. И тайна эта пусть остается там…

Она проснулась.

Ей показалось, что звонили в ее дверь. Темнота окружала ее со всех сторон, точно пришла из сна, непрошеная, ненужная. И кот почему-то сидел, уставившись на дверь.

Три часа ночи, отметила Женя, посмотрев на часы.

Подошла к двери, так явственно прозвучал звонок.

Посмотрела в глазок.

На лестничной площадке, конечно же, никого не было.

Она пробормотала:

— Ночные сны, мороки, фантазии… Пытаются остаться в реальности, чтобы напугать тебя сильнее.

Она знала, что сразу заснуть ей снова не удастся. Да и боялась Женя, если честно, так быстро вернуться в сон, словно он еще хранил ту, чертову, загадочную дверь…

Чтобы немного отвлечься, Женя достала с полки том.

Детский Пушкин, такой знакомый и родной, должен был ее немного успокоить.

Она открыла страницу наугад, и тут же со страниц повеяло на нее тем сном. «Мчатся тучи, вьются тучи, невидимкою луна…»

Все это было там, за дверью, во сне. Вьюга. И похороны домового с пляской бесов, скалящих зубы в злой ухмылке…

Она закрыла книгу и спряталась в одеяло с головой, ощутив себя вдруг маленькой девочкой, которую совершенно некому защитить. От страшных снов. От вьюги… От самой себя. И — от жизни, наполненной чужими тайнами, и просто от жизни…

От скуки сводило скулы. Холод пробирался за шиворот — Игорь невольно поежился. Распоряжение Ольги торчать тут до… Игорь достал новую сигарету, грустно усмехнулся. «Дура чертова, — подумал он, глядя в пустоту двора. — Феминистка хренова…» Он не сомневался, что это задание она повесила на него неспроста. Слишком часто он позволял себе язвительное недоверие. По поводу ее способностей сыщика. Да какие там способности, пустышка, недоношенный Шерлок Пуаро, все знания — из дешевых книжек, псевдоинтеллектуальных детективов, написанных такими же голимыми кретинками…

Никто за Исстыковичем этим не следил. Не охотился. У Игоря уже ноги болели после каждого подозрительного мужика лазить в почтовый ящик. «Они могут отправлять по почте…» Ольга только ухмыльнулась. Всем видом показала, какой он, Игорь, недальновидный придурок. Штемпеля-то не было. Ни на одной «подметке».

А что толку, косит Игорь под «грибок» в песочнице, центр города, куча людей ходит — и всех рассмотри… Да и сам он скоро начнет подозрение вызывать — раз торчит тут как неприкаянный… Зачем все эти игры, когда надо внимательно просмотреть возможные варианты. Письма эти с угрозами может писать хороший знакомый. Или сам Исстыкович… Чтобы привлечь к себе внимание. Может, он больной… И почему ему вообще эти письма приходят? Что в его прошлой жизни за «скелет»? Надо расследование проводить, а не торчать тут, примерзая задницей к скамейке…

«Ты сам это выбрал, — сухо напомнил ему внутренний голос. — Мог заниматься делом…»

«Ну да, делом… за которое два раза в месяц получаешь жалкое вспомоществование, чтобы с голоду не сдохнуть… Да еще постоянно смотришь на кровь, чертову кровь, от которой в конце концов начинает тошнить, а потом привыкаешь…

Нет, увольте. Лучше следить за потаскухами. А чего, собственно, ожидали эти папики? Лучше следить за «бравыми супругами», которые нажрались виагры, и секс-потенция потянула их на подвиги. А чего, собственно, ждали их толстые супруги-клушки? Даже за исстыковичами следить лучше, потому что по крайней мере убедишься, что это только больное воображение и никто тебя, толстую орясину, убивать не собирается, потому что ты со своим бегающим взглядом никому не сдался…

Нет крови. А деньги есть…

Поэтому сиди, Игорек, на этой лавке долбаной. В половине первого отправишься домой. Напишешь с утреца отчет для волчицы Оленьки — до чего хороша, если бы не была такой деловой и умной, цены бы бабе не было!»

Тут же подумалось, что можно на досуге заняться этой кошечкой, секретуткой, с наивными глазками, у этой-то все в порядке и с фасадом, и внутри… Мозгов не много. Гонору тоже… Правда, подруга ее, любезная мадам Ольга, будет мешать мужественному влиянию, но это тоже не смертельно…

Он так замечтался, что про холод забыл. Еще минута — и от сексуального наваждения в виде большеглазой нежной лани Женечки начнется сам собой, без дрочилова, оргазм…

— Простите, огонька не найдется?

Игорь оторвался от мальчуковых грез с явным сожалением.

Поднял голову и увидел перед собой высокого мужика с непокрытой седой башкой. Мужик выглядел грустно — наверное, из-за того, что волосы такие заснеженные.

Игорь щелкнул зажигалкой. Мужик нагнулся, прикуривая, и на одно мгновение Игорю показалось, что рожа у него знакомая. Только где он его видел — вспомнить не удавалось…

— Кота ищу, — сказал мужик, выпуская дым. — Кот пропал уже три дня назад… Не видели? Белый такой перс. Внушительных размеров…

Он развел руки, показывая размеры кота. Получилось и в самом деле круто. Игорь даже присвистнул.

— Как же вы такого проворонили?

— Выбежал, — пожал его собеседник плечами. — Дверь открыл — а он туда… Шустро так, что я и не успел за ним…

Он устало опустился рядом с Игорем.

— Кого-то ждете? — поинтересовался он.

— Да нет, — отмахнулся Игорь. — Сейчас пойду домой… Ждал. Но безрезультатно…

Какая-то часть правды в его словах присутствовала. И в самом деле ждал. Но даже клиент не соизволил до сих пор появиться. Вон в его окне темно… Развлекается, подумал Игорь, испытывая глухое раздражение. Чертов нувориш… Вроде и головы у них квадратные, а как неплохо живут! Что-то вот только у Игоря с башкой все в порядке, а с башлями — пусто…

— Она придет, — пообещал его добрый собеседник. — Не сегодня, так завтра…

— Знаю, — мрачно кивнул Игорь. — Куда она денется?

«Интересный тип, — подумал он. — Другой бы принял меня за киллера. Или террориста… А этот сразу решил, что я поджидаю бабу… Наверное, у кого что на уме…»

Почему-то этот тип располагал его к себе. Игорь даже усмехнулся про себя — как в рекламе, блин, нежнее надо быть, еще нежнее…

Мужик докурил тем временем сигарету. Поднялся.

— Наверное, уже нет смысла его искать, — развел он руками, все всматриваясь в темноту. — Совсем нет смысла…

— Ну почему? — счел нужным успокоить его хоть немного Игорь. — Зов природы, знаете ли… Погуляет и придет. Ободранный, правда…

— Да хоть бы и ободранный…

Мужчина снова сел рядом.

— Понимаете, Тобиас к жизни не приспособлен совершенно… Как дитя малое. У меня единственная надежда — что его кто-то подобрал. Есть же хорошие люди… А так… Вон в том дворе подростки недавно собаку изувечили… И кошку сожгли заживо. Говорить с ними без толку — только ухмыляются, и лбы у них такие узкие… Помните, как у Булгакова в «Собачьем сердце»? Мне даже становится страшно, такие у них лбы. Как у Шарикова в фильме… И я все время думаю, а вдруг и мой Тобиас попал им в руки? Потому что любой из нас может попасть в их руки, а они же не могут задержать в своих узких лбах мысли о жалости. Там же так мало мыслей помещается…

— Вы бы в подъездах его поискали, — присоветовал Игорь. — Сейчас холодно. Кошки обычно в подвалах прячутся… Не думайте сразу о плохом.

— Смотрел, — сказал мужик. — Сейчас еще посмотрю… Но мне кажется, все без толку…

Он пожал Игорю руку.

— Спокойной ночи, — сказал коротко и пошел к подъезду.

— Удачи вам! — крикнул ему в спину Игорь. Мужик махнул рукой — наверное, уже и сам не верил, что найдет своего котяру.

«И все же, — подумал снова Игорь, поднимаясь и разминая затекшие конечности, — где-то я его видел. Давно. Очень давно…

Даже уже и не вспомнишь — где и когда?»

Во всем виноват…

Мысль оборвалась. В подъезде было темно. Он остановился. Страх снова подобрался к самому горлу, сжал ледяной рукой.

«Они хотят, чтобы я понял, как выглядит страх смерти, — подумал он почти обреченно. — Я понял… Теперь я боюсь даже такой малости…»

Просто кто-то снова украл лампочку. На втором этаже свет горит. А тут, на первом…

Он рассмеялся внезапно, озаренный догадкой — кто же станет убивать на первом этаже?

— Глупо, — прошептал он. — Очень глупо…

И все-таки…

Ему послышались тихие, вкрадчивые шаги — там, на его этаже…

И дыхание. «Черт», — выругался он мысленно. Дыхание там. Смерти. Прямо рядом с его дверью…

Теперь страх стал оглушительным. Взорвался в его голове сотней мелких осколков.

Он вышел на улицу. Впрочем, нет, он не вышел. Его вынесла огромная волна ужаса.

Там, на пустынной улице, тоже было страшно, но не так.

Он огляделся. Ему показалось, что где-то в глубине двора мелькнул огонек сигареты. «Подростки», — подумал он и с опаской оглянулся назад.

В пропасть подъезда…

«С этим надо что-то делать, — сказал он себе. — Надо».

В конце концов, ему есть куда идти. Он сжал благословенный листок бумаги в кармане. Телефон в кармане взорвался Моцартом. Он достал его, выдохнул.

— Да, слушаю.

Тишина. Он снова убрал его в карман, подошел к машине.

Сегодня он поедет туда. Они обо всем поговорят. Что-то решится…

Сегодня. В конце концов, совсем не обязательно возвращаться сейчас в пустую квартиру, если за спиной мерещится смерть. Не обязательно…

Снова зазвонил телефон.

— Алло! — крикнул он почти сердито.

Снова молчание.

— Вас не слышно…

— Помоги мне, — услышал он тихий голос. — Пожалуйста…

Голос был ему знаком.

— У тебя неприятности? Что случилось? Я не могу тебя найти…

— Я все тебе объясню. Помоги мне…

— Я сейчас подъеду… Где ты?

— Нет. На машине нельзя… Я не могу теперь говорить, но, пожалуйста, приходи. Я недалеко.

«Новый каприз, — усмехнулся он. — Ненависть к автомобилям… Глупость сплошная… Но это пройдет».

Взглянул на свою «ауди» с сожалением. Хорошо, что это место на самом деле недалеко. Прогуляется…

Он пошел вдоль улицы, уходя все дальше и дальше от дома. И — все ближе и ближе к спасению, как ему теперь казалось. Даже дышать стало легче на освещенном проспекте. Даже несмотря на холод и поздний час, там встречались люди.

Он пробыл бы тут до утра.

Но скоро и здесь станет пустынно и… страшно.

Чтобы сократить путь, он свернул в подворотню, машинально убыстряя шаг.

И услышал за своей спиной тихий насмешливый голос:

— Престо… Престо, престо…

От неожиданности он замер — потому что узнал этот голос. Без труда.

Он даже глупо улыбнулся, подумав: «Наконец-то», — и медленно обернулся…

А потом ему стало больно на несколько секунд, слишком больно, чтобы он мог думать, и слишком темно, чтобы он попытался рассмотреть выражение лица.

Слишком темно.

Глава шестая

— «И страшусь зимы, поры комфорта…»

Их странная беседа продолжалась в Женином сне. По-прежнему они цитировали Рембо — точно на нем свет клином сошелся… Или — их мироощущение совпало? Всех троих?

— Все еще только начинается, — сказал ехидный голос по радио, и Женя снова проснулась, невольно поежившись. Ей показалось на одну минуту, что чья-то ледяная рука коснулась лица, прошлась по щеке, на одну секундочку замерев возле подбородка. Словно смерть приласкала…

— «И к тому же я снова в беде, остается только ждать, когда я помешаюсь от злости», — услышала она голос давно превратившегося в птицу, облако, снег поэта. И поняла, что снова вернулась в сон, где они просто разговаривают, втроем, и все равны в своей призрачности…

Откуда-то издалека донесся звонок. «Пожалуйста, — взмолилась Женя, частью сознания продолжая пребывать в объятиях сна, — ради всего святого!»

Но звонок продолжал вторгаться, разрушая хрупкую границу яви и сна.

Женя проснулась, попыталась найти чертов будильник, чтобы убить его, раз уж надо убивать время, пускай в виде этого гнусного порождения цивилизации.

Она уже схватила его и приготовилась к убийству, но вдруг поняла, что это не он. Он молчал. Она забыла его завести вчера. Стрелки же показывали половину десятого утра, взывая к Жениной совести.

А звонок не умолкал. Более того, звонил телефон. Что же удивительного, усмехнулась Женя, вскакивая с постели. Именно сегодня Ольга пришла в девять. Закон подлости…

Она схватила трубку, уже приготовившись к оправданиям.

— Алло, Оль, — начала она, придумывая причину.

В трубке молчали.

— Оля, я проспала! Слышишь меня? Сейчас приду…

На другом конце провода продолжали молчать.

— Тебя не слышно, перезвони…

Раздался осторожный щелчок. На другом конце провода повесили трубку, так и не решившись заговорить.

— Не туда попали, — вздохнула Женя.

Она насыпала коту корм, оделась и уже была готова к выходу, когда позвонили в дверь.

— Ну вот, Кот, — сказала Женя, — и в дверь теперь звонят… Не иначе мы залили с тобой нижних соседей… Или пришли из поликлиники требовать флюорографию…

В самом деле, грустно призналась себе Женя, ждать тут некого… Разве что Панкратова, с новой попыткой выяснить отношения…

В дверь еще раз позвонили.

— Иду! — крикнула Женя.

Открыв дверь, она увидела перед собой девочку-подростка. Совсем пигалица, подумала Женя.

Девочка была маленького росточка, с курносым носом и круглыми глазами. На голове у нее кокетливо пристроился беретик, и еще на пигалице было длинное черное пальто. Под взрослую косит, решила Женя.

Девочка достала из кармана красную книжицу и ткнула ею Жене в лицо.

— Доброе утро, — сказала девочка неожиданно низким голосом. — Следователь Разумова.

— Очень приятно, — ответила Женя, подумав при этом, что она бы таких юных особ все-таки не рисковала принимать в следователи.

В ее воображении тут же нарисовалась картина — эта кроха один на один с бандитом. О бандитах Женя имела весьма смутное представление, почерпнутое целиком из фильмов, книг и телевизионных сериалов, поэтому вполне естественно, что воображаемый бандит был похож на лысого Кинг-Конга с обаятельной улыбкой доктора Ганнибала Лектора. Впрочем, она тут же вспомнила отчаянную Клариссу Стерлинг в исполнении Джоди Фостер и попыталась прикинуть — больше она в размерах следователя Разумовой или все-таки меньше… Получалось, что следователь Разумова была куда меньше.

Потом она подумала, что она меньше всего ожидала увидеть на пороге рано утром следователя. Сия мысль повергла Женю в такое сильное недоумение, что она замешкалась, совершенно не представляя себе, как ей надо себя вести.

— Простите, — тихо спросила она, отчего-то моментально чувствуя себя виноватой, — а…

«Господи, ну конечно! Люська или Ольга все-таки написали за меня заявление… Нет, это бред. А может быть, Костик чистосердечно признался в ограблении моей квартиры? Это более вероятно…»

— Что, собственно, произошло?

Девочка-следователь шмыгнула носом и сказала своим низким голосом:

— Убийство произошло.

Женя почувствовала, как кровь сначала прилила к щекам, обжигая их, а потом ей стало холодно. Ей захотелось прислониться к стене. Отчего-то сразу возник в воображении образ Панкратова с кинжалом в груди, и теперь она станет главной подозреваемой, потому что у нее, именно у нее есть мотив. Да, она же читала в этих самых дурацких детективах, что непременно нужно отыскать мотив. А тут — такой подарок, даже искать особенно не надо… Вот он, мотив. Оскорбленная жена. Любовь-морковь. Ревность. Короче, полная бытовуха…

— Глупо, — пробормотала она, дотрагиваясь до пылающего лба ладонью. — Как глупо…

— Что? — спросила девочка, пытливо вглядываясь в растерянное Женино лицо. — Простите, я вас не расслышала… Вы что-то сказали?

— Да нет, это так… — почти неслышно пролепетала Женя.

— Да вы не бойтесь так… Я понимаю, что все это жутко неприятно, но нам не к кому больше обратиться…

«Конечно, не к кому… И зачем еще к кому-то обращаться, если вот она я, убийца? Все так чудесно сходится…»

И алиби у нее наверняка нет. Всю ночь она спала, даже не удосужившись обзавестись этим чертовым алиби… Ей и в голову не могло прийти, что утром появится эта девушка. А то всенепременно пригласила бы переночевать с собой в квартире целую кучу народа…

Теперь поезд ушел, как говорится…

— Понимаете, у него не было с собой никаких документов. Только этот адрес, записанный на листочке бумаги… Получается, вы должны его знать. Вы нам поможете?

Она уже все прослушала.

Листок бумаги с ее адресом. Кажется, ей надо опознать…

Теперь ей стало совсем плохо.

Листок с ее адресом. Александр… Он вчера сунул его в карман пальто… Господи, нет, нет…

Она постаралась взять себя в руки и коротко кивнула, боясь говорить, потому что слова наверняка помогли бы вырваться слезам.

И начала одеваться, уже покорная судьбе, уверенная, что опознавать ей придется именно Александра.

На улице светило солнце, и Жене почему-то пришло в голову, что это очень несправедливо, именно сейчас эта солнечная погода была неуместной. «Я не соответствую этой жизни, — подумала она. — Мне плохо, страшно, а вокруг идут люди, радостно подставляя лица солнечным лучам, в которых уже угадывается грядущая весна. Мне плохо. Если бы небо плакало вместе со мной…»

— Не волнуйтесь так… — Девушка дотронулась до ее руки.

Женя не ответила ей.

Всю дорогу она молчала, сосредоточившись на строчке из стихотворения, чтобы не расплакаться. «Травка зеленеет, солнышко блестит…» Господи, какая глупость, это же детский стишок, глупенький, наивный, с глагольными рифмами… Но не Тютчева же вспоминать, хотя… «Вот бреду я по большой дороге в тихом свете гаснущего дня, тяжело мне, замирают ноги, друг мой милый, слышишь ли меня?»…

Она все-таки не выдержала. Из глаз потекли слезы, которые Женя уже не могла остановить. Она вспомнила вчерашний вечер, их разговор на пиитические темы, с Рембо, накаркавшим несчастье, как черный ворон, и капельку вина, нечаянно пролитую ею — и так напоминающую кровь… В голове было мутно, и ей казалось, что все это происходит не с ней. Эта машина, и девочка с курносым носом и небольшим насморком, и они куда-то едут… Лучше не думать куда. И лучше думать о себе в третьем лице. Это какая-то Женя Лескова едет опознавать убитого. Убитый был ее случайным знакомым, очень симпатичным и милым ворчуном с седыми волосами. Она не успела разгадать ни одной его тайны. Она не успела понять и принять этого человека. Она даже не успела узнать у него, как зовут его кошку.

— Приехали…

Женя вышла. Солнечный луч ласково коснулся ее щеки. «Уже теплый, — подумала Женя. — Уже пригревает…»

И снова погрузилась в спасительную полудрему.

Пока они не подошли.

И ее не спросили:

— Вы знаете этого человека?

«Да, знаю», — хотелось сказать ей, не открывая глаз.

«Да, знаю, и совсем незачем видеть этого человека, потому что я сама видела, как он прятал в карман пальто листок с моим адресом.

Да, знаю — хотя знать этого мне совершенно не хочется.

Мне не хочется открывать глаза, не хочется, не хо…»

— Лисистрата, — услышала она голос над ухом, — ты эту ранимую душу нарочно отыскала, чтобы мы тут замучились в молчаливом ожидании?

— Пошел ты, Каток, — огрызнулась следователь Разумова. — Это ты у нас с дубовой кожей, а люди бывают нормальные…

Женя открыла глаза, пытаясь уцепиться за оба голоса, такие рассудительные и трезвые, как за нить Ариадны, чтобы выйти из состояния ступора, в котором она находилась.

И замерла.

— Это не он, — прошептала она. — Слава Богу, это не он!

— Кто — не он? — поинтересовался циничный Каток, который оказался молодым парнем с рыжими волосами и миллионом веснушек. — Вы, мадемуазель, ожидали кого-то увидеть?

— Да, — сказала Женя. — Другого человека. Понимаете, я вчера дала свой адрес… Новый адрес. И мы очень поздно расстались с ним…

— А этого человека вы не знаете?

Теперь, когда шок немного проходил, она всмотрелась внимательнее.

— Подождите, — сказала она. — Я его видела. Только никак не могу вспомнить фамилию… Исакович, кажется… Или нет. У него фамилия была такая странная… Исцыкович? Исстыкович? Можно уточнить. Он приходил в наше агентство. Но…

Она убрала со лба прядь волос и недоуменно вскинула глаза на следователя Разумову.

— Откуда у него мой адрес? — шепотом спросила она.

Лиза Разумова была очень терпеливым человеком. Всю жизнь она готовилась к тому, чтобы стать детективом. Сначала ее маленький рост не казался ей серьезным препятствием к достижению цели. «Вырасту», — беспечно обещала Лиза, тем более что мать и отец были нормальными, достаточно высокими людьми.

Но к пятнадцати годам она поняла — что-то случилось в ее генотипе. Дальняя родственница, птичка-невеличка, балерина Мариинского театра Евлампия Разумова, даже не прабабушка, а двоюродная сестра прабабушки, «подарила» Лизе свою конституцию… Маленькие ручки, маленькие ножки… Маленький рост. Говорят, она любила шутить — это чтобы мужчины носили на руках без затруднений.

Лиза не хотела, чтобы ее носили на руках.

Сначала она была послушной девочкой.

Лиза даже поучилась в хореографическом училище, но балериной становиться не собиралась. С раннего детства она была увлечена тайнами и загадками, читала исключительно детективы и даже в детских сказках пыталась найти «истинного преступника».

Такое странное увлечение поначалу забавляло ее родителей, никакого отношения к юриспруденции не имеющих. Мама преподавала английский язык и литературу в университете. Папа сначала тоже преподавал, а потом занялся бизнесом — открыл небольшую фирму по продаже компьютеров… Оба с ранней юности к милиции относились настороженно, слыли людьми диссидентствующими, и решение родной дочки пойти сначала в школу милиции, а потом в юридический институт озадачило их. Испугало, озадачило и вызвало целую волну протеста. Ребенок подавал большие надежды в хореографии. Ребенок знал два языка в совершенстве и один — так себе…

Ребенок спокойно разбирался в компьютерах. Наконец, ребенок уже в девятом классе написал работу о книге Зигмунда Фрейда «Художник и фантазирование», и эту работу включили в сборник, написанный высокоучеными личностями. Когда их родной вундеркинд отправился в чертову «Школу доберманов», у родителей был шок. Они пытались уговорить Лизу, приводили массу доводов, убеждали, что с нее хватит и юридического института, раз уж ей такая блажь пришла в голову, но Лиза была неумолима. Она должна была стать лучшей из лучших. И без «доберманской школы» она многого лишалась, на ее взгляд.

Сейчас это было позади, Лиза окончила и школу, и институт с красными дипломами и знала: несмотря на насмешки по поводу ее крошечного роста, ее уважают. Тот же Каток…

Единственное, что омрачало Лизе жизнь, — это то, что за все время, пока она работала, не случилось ни одного загадочного, увлекательного преступления.

Ни одного…

Все было ясным, понятным, даже голову ломать особо не приходилось.

Да, сослуживцы дали ей две клички — Лисистрата и Лисенок. Больше Лизе нравился Лисенок, намекающий на ее, Лизину, хитрость и аналитический ум. Но…

Для раскрытия бытовых преступлений не требовался аналитический ум. Вообще особого ума не требовалось…

Если пьяный Вася стукнул в порыве гнева ножом нетрезвую сожительницу, все и так ясно. А в основном Лизе почему-то перепадали именно такие дела. И получалось, что ничего интересного в ее работе нет. Сплошная рутина и куча бумаг…

Лиза даже начала подумывать, что в их городе не может быть ничего таинственного, загадочного, как вдруг оно и случилось.

Молодая женщина, стоящая перед ней сейчас с растерянным видом, утверждала, что никогда не давала убитому свой адрес. Хотя он действительно обращался к ним в частное детективное агентство «Картер» с просьбой проследить, кто подбрасывает ему письма с угрозами.

И Лиза всем своим существом чувствовала, что в этом деле все непросто, ох как непросто…

Она вся подобралась внутренне, как волчица перед решающим прыжком, и теперь ждала. Терпеливо ждала, когда эта дамочка придет в себя. Сначала от страха — потому что явно ждала увидеть здесь кого-то другого, а потом — от удивления.

Лизе показалось странным, что убиенный был знаком гражданке Лесковой. Хотя она и утверждала, что знает его только по работе. Убитый обращался в детективное агентство, потому что ему угрожали. То, что он при этом забыл о существовании милиции, Лизу не очень-то удивило. Если есть деньги, почему бы не обратиться к частным детективам?

Далее получалось странным, что этот «клиент частного сыска» прогуливался пешком. Значит, получалось, он шел к кому-то на встречу. Похоже было бы на ограбление — Лиза это не отметала, — но тогда почему, обчистив карманы, оставили эту бумажку с адресом? Ее бы выкинули. Или и в самом деле случайность? Листок был достаточно больших размеров.

Пока были только вопросы. Увы, вздохнула Лиза. Одни вопросы, и никакой ясности.

Дамочка — Лиза безошибочно определила ее как бывшую домохозяйку, с нежными, холеными ручками, хорошей косметикой, этакий гламур поблекший, — ничего объяснить не могла. Например, она и сама не могла понять, с какого перепугу жертве понадобился ее домашний адрес. Она предположила, что адрес ему дали в агентстве «Картер», но зачем?

Она работает секретарем, дел никаких не ведет, только вносит данные в компьютер, отвечает на звонки и поит клиентов чаем-кофе, если им приходится ждать…

Все крутится вокруг агентства этого, а значит…

— Поехали, — сказала Лиза, поднимаясь. — Попробуем выяснить все про этого вашего клиента с непроизносимым именем…

Ольга была на месте. Женя успокоилась сразу, как только ее увидела. Происходящее теперь стало казаться ей зыбким, случайным и вообще — сном. Если бы не присутствие смешной маленькой следовательницы рядом, Женя вообще постаралась бы забыть этот случай, именно забыть как сон…

Но она не могла отделаться от щемящего, неприятного чувства внутри. Как будто, прикоснувшись нечаянно к смерти, Женя впустила ее в себя, и теперь смерть не желала уйти. Она уютно расположилась в Жениной душе.

Женя устало опустилась в кресло и включила компьютер. Буквы расплывались, а мысли все время бродили вокруг голого и мертвого Исстыковича — теперь Женя вспомнила его фамилию.

Она даже нашла его данные в компьютере.

— Женечка, сделать тебе чаю? — участливо спросил Игорь, и в его участливости тоже было что-то ненормальное. Как будто Женя больна, смертельно больна.

— Нет, — покачала она головой.

— А кофе?

— Меня вытошнит, — честно призналась она.

— Это ничего, — сказал Игорь, присаживаясь перед ней на корточки. — Меня, когда я первый раз увидел труп, наизнанку вывернуло… Потом я целый вечер сидел и думал почему. Это же и мое будущее тоже…

— Именно поэтому, — мрачно усмехнулась Женя. — Иногда от собственного будущего тошнит.

Он ей и в самом деле сочувствовал, ироничный, язвительный Игорь. Даже взял ее руки в свои, и Женя была ему благодарна. Потому что ей вдруг ужасно захотелось расплакаться, выговориться кому-то, и она понимала — кроме Игоря, девочек и Кота, никого у нее нет. И как она сегодня будет спать в своей квартире, адрес которой найден в кармане пальто убитого Исстыковича?

А вдруг убийцы придут и к ней?

Нет, отмахнулась она от глупых мыслей. С какой стати?

— А почему у него в кармане оказался твой адрес? — спросил Игорь.

И в самом деле — почему? Женя посмотрела на него удивленно:

— Я думала, что ему его кто-то дал из вас…

— Я точно не давал, — сказал Игорь. — Мы вообще этого не практикуем. Есть телефон офиса. Есть номера мобильников… На экстренный случай, если совсем припрет… Но подумай сама, с какой стати нам выдавать адреса сотрудников? Тем более секретаря! Какая-то тайна, покрытая мраком, получается… Может, он в тебя влюбился и надеялся на взаимность?

— Глупости. — Она даже собиралась рассердиться, но вместо этого улыбнулась, таким смешным показалось ей это предположение. — Опять же — он мог стащить телефон, но адрес-то ему мой зачем? И к тому же я только недавно туда переехала. И знали об этом…

Она даже зажмурилась. Знала Ольга. Знала Люська. Знал Панкратов. И Александр…

Кто же из них дал этому странному типу ее адрес? И зачем?

Игорь вздохнул еще раз. Подошел к телевизору, щелкнул пультом.

— Может, это отвлечет тебя, — сказал он. — На тебя смотреть страшно… Такое ощущение, что ты провела целую ночь с трупом…

— Ну, не ночь, но полчаса тоже чего-то значат, — пробормотала Женя.

По телевизору шло очередное ток-шоу. Женя подумала, что последнее время их стало так много, что она начинает путаться.

— Год Обезьяны будет странным, — говорил с экрана дядька в очках.

Женя отметила про себя, что он куда больше похож на стандартного инженера захолустного НИИ, чем на привычный образ астролога. Однако кто их теперь разберет? Рядом с ним, с этим дядькой, сидела размалеванная красотка. Красотка напоминала «стоялицу» на Большой Казачьей или поп-певицу из глухой провинциальной группы. Однако и тут Женя ошиблась. Девица оказалась психологом.

Дядька тем временем продолжал:

— Обезьяна — существо активное, и ее дружелюбие часто бывает показным… На самом деле обезьяны довольно коварны.

— Так вы считаете, год будет плохим? — ужаснулась ведущая.

— Сложным, — развел руками астролог. — И неспокойным… Он ведь еще и високосный…

«Ну вот все и разъяснилось, — тоскливо подумала Женя. — И трупы, и Панкратов с голой женщиной на коленях… Если он так начался, то как он, черт его побери, кончится?»

— Откуда у него все-таки был мой адрес? — спросила она.

— Я не давал. Честное слово. Он и не спрашивал…

«Интересно, с чего это он стал таким дружелюбным, — подумала Женя. — И мне все время чудится подвох в его словах…»

— Это год самых неожиданных превращений. Обезьяна любит кривляться. Те, кого вы считали своими друзьями, запросто способны преподнести вам неприятные сюрпризы, превратившись во врагов. И наоборот — те, кого вы почитали врагами, станут вашими друзьями…

Астролог точно читал ее мысли. Или они с Игорем находились в астральном сговоре.

— Долго же они там общаются, — проворчал Игорь, глядя на закрытую дверь. — Да уж, неприятный сюрприз преподнес нам господин Исстыкович. Кто мог предположить, что сей достойный джентльмен окажется в самом разгаре нашего сотрудничества трупом?

— Слушай, ты ведь за ним следил. Весь день…

— Не надо напоминать о неприятностях, — поморщился Игорь. — Меня и так сейчас начнут трясти после Ольги… И я там никого не видел. Вчера к этому типу никто не приходил. Позавчера тоже… Только мирные обыватели и жители дома… Поздно вечером мотался какой-то тип в поисках кота, и больше ничего интересного… Кота он так и не нашел и отправился домой. Конечно, можно и его подозревать, но моя интуиция подсказывает мне, что это не он убийца…

— В этот год, — вступил в беседу экранный астролог, таинственно улыбнувшись, — я бы никому не советовал доверять своей интуиции. Все будет основано на самых примитивных чувствах…

— Такое ощущение, что он нас подслушивает, — сказала Женя. — Я бы запретила телевизионные выступления всяких магов и чернокнижников… И так они у нас слишком в чести. Может, поэтому и бедствий стало много. Люська говорит, что зло становится материальным, если его слишком много. А тут всю дорогу, куда взгляд ни кинь, какие-то тетки с загробными глазами в газетах: «Приворожу, отворожу, уберу с помощью заклинаний…» Гадость какая-то. Хоть бы по телевизору их не показывали. Так нет же! А потом удивляются, почему у нас то дома рушатся, то землетрясения, то катастрофы…

— Он астролог, а не чернокнижник.

— Без разницы… Прикинулся астрологом, а сам какой-нибудь долбаный магистр черной магии и вуду…

— В этом году вообще необыкновенно будут сильны адепты сатаны, — мило улыбнулся Жене с экрана невыносимый тип. — Боюсь, спрятаться от них будет очень сложно… Ведь они могут спрятать за любой личиной свое истинное лицо. Простому человеку это трудно распознать, согласитесь…

Он так задушевно улыбался, глядя прямо на Женю, что у той не осталось никаких сомнений — человека сильно обрадовал этот факт. Можно сказать, он-то считает этот год просто восхитительным. Удачным. От вида его несказанного удовольствия Женя испытала приступ дурноты.

— Давай выключим телевизор, — взмолилась она. — Или переключи на другой канал… А то у меня создается ощущение, что этот тип торчит тут как у себя дома… И от его навязчивого присутствия происходящее еще больше напоминает кошмар.

— Ты излишне впечатлительна, — сказал Игорь. — Лично меня это забавляет. Лишний раз показывает, что у них в основе любого прогноза находится дежурный набор фраз. А тебе кажется, что все совпадает, потому что…

— Не договаривай, — отмахнулась Женя. — Я поняла. Мои эмоции и переживания тоже дежурны…

— Ничего такого я в виду не имел…

Он щелкнул пультиком, и астролог, уже открывший рот, чтобы порадовать Женю очередным «дежурным» наблюдением, исчез.

В комнате повисла тишина. Слышно было даже, как тикают часы. Из-за Ольгиной двери доносились обрывки разговора, которые Женя не могла связать воедино.

Она все равно невольно прислушивалась к разговору. Больше всего ей хотелось узнать, как же все-таки у этого типа оказался ее домашний адрес.

— Все-таки это мистика, — прошептала она. — Как это могло случиться? Зачем ему мой адрес?

— А если он хотел снять квартиру? — предположил Игорь. — Откуда он мог знать, что ты решила развестись со своим дорогим Панкратовым и намерена сама занять освободившуюся жилплощадь?

— Видишь ли, Игорь, никто и не знал, что площадь освободилась, — мрачно усмехнулась Женя. — Костя-то так и не нашелся… Подожди!

Она закричала так громко, что Игорь вздрогнул.

— Костя… Скажем, он получил мой адрес от этого багдадского вора!

— Не ори так, — попросил Игорь. — Твой Костик — жалкий тип. А Исстыкович, между прочим, бизнесмен и без двух минут депутат. Что могло у них быть общего?

— Здрасьте, что общего… Да у них все могло быть общим!

— Костик — жалкий комнатный воришка. Если бизнесменам и депутатам нужно бандитское окружение, они вряд ли снизойдут до таких уродцев… Есть более крупные шакалы.

— Все равно надо проверить… Может, у них кровные узы. Может, этот Костик вообще внебрачный сын Исстыковича…

— Мне кажется, что астролог повлиял на твою психику, Женечка, — с жалостью посмотрел на нее Игорь. — Она у тебя пошатнулась. И вообще, моя радость, наше агентство не занимается криминальными расследованиями. Не имеем права, дорогая. Наше дело — неверные супруги. И всякая мелочь… Так что предоставь решать эти головоломки той маленькой очаровашке из убойного…

— Тебе хорошо рассуждать, — вздохнула Женя. — Твой адрес никто в кармане трупа не находил…

— Зато я вхожу в число подозреваемых, — успокоил ее Игорь. — Я торчал возле его дома, а потом у меня снесло крышу от долгого и утомительного сидения, и я решил убить этого неприятного типа, чтобы избавиться от проблемы…

— Интересно, у кого из нас двоих больная фантазия? — рассмеялась Женя.

— Видишь, я смог тебя позабавить! — торжествующе поднял палец Игорь. — А то сидела вся зеленая, в смертной тоске… Не бери в голову, как говаривала моя бабуля. Бери ниже… Не твоя проблема. Пусть менты разбираются…

«Похоже, эта дева не отпустит меня живой», — усмехнулась про себя Ольга. Надо же, а ведь сначала она ей даже понравилась… Симпатичная малышка, подумала Ольга, увидев перед собой Лизу Разумову.

Она в сотый раз произнесла сакраментальную фразу о конфиденциальности сведений, в сотый раз потрясла перед носом настойчивой девочки-следователя бумагой, в которой черным по белому стояло, что она, Ольга, обязуется нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах не предавать огласке сведения, полученные в ходе расследования.

— Человек, которому вы это обещали, мертв, — спокойно заметила Лиза. — Он убит. А вы отказываетесь помогать следствию…

— Не отказываюсь. Просто ничем не могу вам помочь… Могу предоставить вам все фотодокументы… Кто приходил, кто проходил мимо, кто входил в подъезд… За то время, пока мы пасли господина Исстыковича, ни одного подметного письма с угрозами не пришло. Мне вообще казалось, что это он сам и придумал… Плод больной фантазии…

Она тут же прикусила язык. Лиза посмотрела на нее слишком заинтересованно.

— Больной? — переспросила она. — То есть вы предполагаете, что господин Исстыкович был болен?

— Послушайте, это просто слова. Я хотела сказать, что он обладал болезненной фантазией. Знаете, у людей иногда присутствуют разные фобии. Особенно когда они богаты…

Она вздохнула и в очередной раз принялась рассказывать подробно эту дурацкую историю. С дурацким Исстыковичем. С его дурацкими подозрениями. И потом с поистине дурацкой гибелью… «Все начинается с фамилии, — мрачно подумала Ольга. — Ежели Бог одарил тебя такой дурацкой фамилией, то нечего ждать умной жизни…»

— Он обратился к нам потому, что ему казалось, будто ему кто-то угрожает. Понимаете, ему приходили пару раз странные письма. И еще звонки. Кто-то звонил и молчал в трубку. В строго определенный час. Письма я сама посмотрела, и у меня создалось ощущение, что они написаны подростками. Ничего серьезного… Типа «мементо море». Помни о смерти… Второе письмо вообще было глупым — ему советовали покаяться в грехах, потому что очень скоро мера их превысит разумное… Глупости, одним словом… Если все наши «исстыковичи» решат приступить к покаянию, в церкви места перестанет хватать. Интересно вот что. Письма эти приходили давно и никакого особенного беспокойства у нашего клиента не вызывали. Он почему-то начал беспокоиться в тот момент, когда ему позвонили.

Она поймала себя на том, что и сама увлеклась этой загадочной историей. Почему в самом деле этого чудака вдруг так зациклило на каких-то дурацких звонках?

Или он о чем-то умолчал?

— Ольга, а эти звонки были в какой-то определенный день и час?

— Да, — кивнула Ольга. — Он сказал, что первый звонок раздался в его квартире пятого января. Позапрошлого года. А второй — в этом году. И снова пришло письмо… Вот.

Она протянула последний шедевр эпистолярного жанра. Там ничего не было. Только вырезанная из газеты дата. Пятое января…

— Значит, пятое января, — задумчиво проговорила Лиза. — А письма тоже приходили в определенные дни раньше?

— Письма приходили и до этого, — развела руками Ольга. — В разные дни. Может быть, поэтому они его не напрягали… Видимо, что-то произошло с ним именно пятого января.

Лиза кивнула. Она была согласна. Пятое января…

— Вам-то это не составит труда выяснить, — сказала Ольга.

— Как сказать… Судя по всему, он был необщительным человеком.

— Мне показалось, что он из той породы людей, которые доверяют только себе. И то не всегда доверяют…

— Вы обещали показать фотографии, — напомнила Лиза.

— Да, конечно…

Ольга достала конверт, принесенный ей Игорем за несколько минут до появления следователя.

— Я сама еще не успела посмотреть, — улыбнулась она, доставая фотографии.

И тут же невольно замолчала.

«Главное, не показать виду, — подумала она, чувствуя, как начинают дрожать руки. — Бог ты мой, какой идиотизм. Надо же было этому полудурку шляться возле дома Исстыковича именно в то время, когда…»

Она улыбнулась, стараясь не показать охватившего ее волнения.

Протянула фотографии Лизе:

— Вот, сами видите… Ничего интересного. Хотя снимали абсолютно всех, проходящих мимо дома. Даже бывший муж нашей сотрудницы засветился… Дома-то расположены близко.

— Подождите. Какой вашей сотрудницы?

— Евгении Лесковой… Секретаря…

— Той самой, адрес которой нашли в кармане убитого, — пробормотала Лиза. — Очень интересно… Насколько мне известно, улица Тульская, означенная в адресе, находится очень далеко от улицы Немецкой…

— Но раньше она жила на Немецкой. И муж тоже… А квартиру на Тульской они сдавали. Просто они недавно поссорились… И Женя решила переехать. Это случилось буквально… на днях.

Кровь прилила к щекам. Она забиралась все глубже и глубже в дебри вранья и сама не могла понять, почему вдруг начала чувствовать себя лжесвидетельницей. Как будто в нечаянном появлении Панкратова возле дома было что-то преступное…

«Он просто шел мимо», — сказала она себе, пытаясь справиться с этим непонятным волнением.

— Просто шел мимо…

Слова слетели с губ вслух, и теперь Разумова подняла на нее глаза.

— Просто шел, — спокойно повторила она. — Наверное, все так и было… Только успокойтесь.

— Боже, как они долго разговаривают, — не выдержала Женя.

По радио пела какая-то девица про парнишку в слезах, и эта песня безумно нравилась Игорю. Он разом взбодрился и подпевал.

— Ты еще станцуй, — посоветовала Женя. — Столько поводов для радости…

— Конечно, — усмехнулся Игорь. — Мы живы и относительно здоровы. Согласись, это вполне даже радостный повод…

— Скорей бы кончился этот день, — вздохнула Женя. — Вот тогда я обрадуюсь…

В этот момент открылась дверь. Они замерли. На пороге появилась бледная, как стена, Ольга.

— Женя, зайди, пожалуйста…

Она сказала это таким тусклым голосом, что у Жени неприятно защемило сердце от дурного предчувствия.

— Что-то случилось? — тихо спросила она. Ольга не ответила. Только посмотрела на Женю таким взглядом, точно это не Исстыковича убили, а ее, Женю.

Или — это она и сделала, просто не помнит…

В беспамятстве. Сильно разозлилась и шарахнула по голове кирпичом.

— Зайди, — повторила Ольга.

* * *

— Нет, сегодня какой-то Хеллоуин…

— Вот и я говорю — хренлавина, пятница тринадцатое, — сказал Игорь, и Женя поняла — она уже разговаривает сама с собой вслух. Впрочем, вообще неизвестно, чем закончится сегодняшний денек. И где он закончится. В тюрьме? В психиатрической лечебнице? Или вообще на погосте?

— Не зря он мне сразу не понравился, этот Исстыкович, — проворчала Женя.

— Надо было выгнать его. Может, у тебя интуиция развита…

Она вошла в кабинет.

Поздоровалась с Лизой еще раз. Взяла протянутую стопку фотографий.

И выдохнула с облегчением.

— Вы из-за Панкратова…

— Ну да. Ваш муж, если я все правильно поняла…

— Уже нет. Мы разводимся. Он попал на эти фотографии случайно. Об этом Исстыковиче мой муж знать не знал и ведать не ведал…

— Вы в этом уверены на сто процентов?

— Я эту фамилию никогда не слышала.

— А пятое января? С этим числом ничего не связано?

— Пятое? Нет. Не помню, что это число что-то для нас значило… Лиза, поверьте, Панкратов…

— Да, я уже слышала, — кивнула Лиза. — Случайно оказался возле этого дома. Убитый случайно носил в кармане пальто ваш адрес. Кто-то случайно писал ему письма и звонил именно пятого января. Все. Цепь случайностей, и почему-то это связано с вами. Тоже случайно…

Она покачала головой.

— И в агентство «Картер» он тоже обратился случайно…

— Лиза, это именно так! И ведь он меня не знал. Понимаете? Он скользнул по мне равнодушным взглядом, когда увидел. Любой вам подтвердит!

Она ничего не ответила, продолжая рассматривать фотографии.

— Какой смысл было делать эти снимки?

Она бросила стопку на стол.

Одна фотография вылетела из стопки, упала на пол. Женя нагнулась, чтобы поднять ее, и тут же снова замерла.

Человек на фотографии был ей тоже очень хорошо знаком.

«В самом деле какое-то стечение загадочных обстоятельств…»

Первым ее побуждением было спрятать эту фотографию. Просто спрятать. Хватит с них Панкратова… Какого черта они взялись разгуливать вокруг этого дома? Нарочно, что ли?

— Интересный тип, — заметила Лиза, глядя на фотографию. — Волосы совершенно седые, а лицо молодое… Кстати, знакомая физиономия. Где-то я его уже видела.

Женя молчала.

— Ладно, — положила на место снимки Лиза. — Разберемся…

Женя и сама разобралась бы во всем с превеликим удовольствием, но к вечеру голова стала напоминать ей свинцовый шар, в котором плавали мелкие мысли, совершенно бестолковые и не относящиеся к делу. Слава Богу, ее хотя бы не арестовали, думала она, собираясь.

А разбираться…

Она в сердцах швырнула сумку на стол. Слезы, маленькие и злые, пощипывали в уголках глаз. Почему все неприятности случились именно с ней? Мало того что ее ограбили, ее унизили, в конце концов, и вся ее жизнь дала трещину, так еще и неведомый ей тип с отвратительной фамилией вздумал преставиться, затарившись ее адресом!

— Женька, мне вот что пришло в голову…

Она отмахнулась от участливого голоса Ольги.

— Давай закончим с этими кретинскими расследованиями, — попросила она. — И так тошно… Я клянусь тебе, что не знаю, откуда у этого типа мой адрес. Я не знаю, почему Панкратов не нашел ничего более умного, как шляться вокруг его дома, когда неведомый злодей подкидывал этому Исстыковичу новую эпистолу. Я вообще ничего не знаю. Ничего не понимаю. И смотреть с утра на чей-то труп мне тоже не нравится.

— Высказалась? — спросила Ольга, когда Женя замолчала.

— Да.

— Я и не собиралась приставать к тебе с вопросами. Я прекрасно понимаю, что у тебя сегодня жуткий день. Зная, что ты впечатлительная особа, я подумала, что ты сегодня не уснешь. Я тоже. Так что… давай поедем к тебе, заберем твоего кота и переночуем у меня.

Женя молчала.

Она сидела, опустив плечи, и Ольга подумала, что ее ни в коем случае нельзя оставлять одну.

— Женя, — заговорила она снова, — мне и самой не хочется оставаться сегодня одной… Как подумаю обо всем… Бр-р-р…

— Ладно, — согласилась Женя. — Поехали к тебе. Только… ни слова о сегодняшнем кошмаре. Согласна?

— Конечно… Очень было надо вспоминать всякие гадости.

— Как если бы ничего сегодня и не происходило.

— Да, я все поняла.

— И не вздумай меня жалеть!

— Нет, дорогая… Чай по вкусу, сахар по совести, как всегда…

И Женя рассмеялась, удивляясь тому, как легко ее мрачное настроение изменилось, оставив только на самом дне души неприятный, мутный осадок воспоминаний. «Может, я уже начинаю ко всему привыкать? — подумала она. — Ведь рано или поздно человек ко всему привыкает…

Даже к собственным несчастьям…»

Он вышел из подъезда, остановился возле машины. «Я сам себе напоминаю бюргера, — усмехнулся про себя. — Слежу за собственной женой».

Кретинская ситуация.

Где-то громко играла музыка. Он не мог расслышать ничего, кроме оглушительных однообразных ударов. Бум-с, бум-с, бум-с…

Электронные тамтамы не унимались, и ему уже начинало казаться, что они разместились в голове.

Во дворе было тихо. Она никогда не появится, отчего-то подумал он. Она здесь не появится…

Мимо прошел мужчина, показавшийся ему смутно знакомым. Скользнул по панкратовскому лицу равнодушным взглядом, немного задержался у подъезда и пошел дальше.

А Сергей остался стоять, достав сигарету, мрачно посмотрел в серые небеса и снова на уходящего мужчину. Странного, совершенно седого, сутулого… Без шапки, несмотря на то что было холодно.

Панкратов невольно поежился. Снег упал на сигарету, и он выкинул ее. Стайка подростков прошла мимо. Панкратов начал испытывать страшное неудобство и раздражение. Сколько ему еще придется здесь простоять, чтобы дождаться собственной жены? Им же надо наконец поговорить серьезно, он должен все объяснить, и тогда все разрешится само собой.

Он ее увезет назад.

Ему совсем не нравится, что она живет теперь в этой чертовой квартире.

Живет…

Он усмехнулся.

Ему многое не нравится.

— Солнце мое…

От неожиданности он вздрогнул.

— Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть.

Обернувшись, он усмехнулся:

— Я тоже…

— Так вышло, — передернула она плечами. — Были тут кое-какие дела… А ты как тут?

— Здесь живет моя жена, — проговорил он, пытаясь возвести между ними стену отчуждения. Жена.

— А-а, — протянула она, улыбаясь.

У нее были великолепные зубы. Все было великолепное. Может быть, поэтому все в ней казалось ему ненастоящим.

— Кстати, я страшно рада тебя видеть, — сообщила она.

«А я нет», — хотелось сказать ему, но он промолчал.

— Дай сигарету, — попросила она.

Он протянул, молча рассматривая ее. Раньше он многого не замечал. Например, что у нее такой волевой подбородок. Тяжелый. Мужской. И взгляд человека, уверенного в своей правоте на сто процентов. Более того, уверенного в том, что все вокруг должно подчиняться его воле.

«У нее мужское лицо», — удивился он. Как же ей удавалось выглядеть женственной, беззащитной, трогательной? Он же ею на самом деле увлекся, потому что ее обидели все люди и надо было ее защищать.

«Ведьма», — подумал он с ненавистью. Когда она расхохоталась там, в тот момент, когда Женька застыла на пороге комнаты… именно тогда он увидел ее по-другому.

Она курила, слегка улыбаясь, и рассматривала его.

— Вспоминаешь наш уик-энд? — поинтересовалась тихим голосом. — О, это было задушевно!

Он не отвечал, наблюдая, как ее рука медленно следует к ярко накрашенному рту вслед за сигаретой. Ухоженная, мягкая, с яркими ногтями. «У Женьки никогда не хватает терпения на маникюр», — подумал он, невольно сравнивая опять их двоих. А руки у нее все равно аристократичные. Странно. Наверное, у людей тоже есть порода… Как у лошадей. И ежели ее нет, хоть в меха разоденься, хоть пластических операций проделай тонну — ничего не изменишь…

Словно угадав его мысли, она внимательно посмотрела в его глаза, стряхнула пепел изящным движением и вздохнула:

— Везет таким, как твоя жена… Все падает с неба, только ладони подставляй.

Он хотел возразить ей, что у нее тоже «все с неба», только с другого. И вдруг посмотрел на Иру другими глазами.

Что в самом деле он на нее взъелся? Каждый добивается собственного успеха своими методами. Если ей внушили, что она достойна особенной судьбы, а жизнь оказалось другой, разве она виновата? Ей и в самом деле не очень-то везло в жизни.

Никто не заставлял его тогда тащить ее к себе домой. Только винные пары, перемешанные с обидой на Женьку, бросившую его в Новый год. Только пьяный задор: «А вот тебе, моя дорогая. Думаешь, что я тут без тебя тоскую, ан нет!»

И кто же знал, что Женька появится внезапно на пороге…

— Ир, — сказал он мягко, — не надо так относиться к Женьке. Это мы с тобой виноваты перед ней…

— Мы?

Брови удивленно поползли вверх.

— Мы? С тобой?

Она зло рассмеялась. Раздавила окурок каблучком.

— Ладно, проехали, — махнула рукой. — Слушай, ты тут долго собираешься торчать? Ужасно не хочется тащиться в центр на автобусе… Из такой глухомани.

Он посмотрел с тоской на закрытую дверь подъезда.

Она не придет. А если придет, то снова увидит Ирку.

— Ладно, — кивнул он. — Пошли… Довезу тебя до твоего центра…

Она слегка дотронулась до его щеки прохладными губами.

— Спасибо, — прошептала она.

Как будто только что пообещала ему все царства мира. Он попытался скрыть от ее глаз внезапно возникшую дрожь. Но не удалось…

Она всегда ухватывала мельчайшие детали.

— Это рушит твой образ, — сказал он. — Знаешь ли ты об этом?

Она прекрасно все поняла, но сделала вид, что это не так. Растерянное личико куклы, подумал он. Господи, как это она ухитряется при своей кукольной внешности быть такой хищницей…

— О чем ты? — спросила она.

Глаза, полные детской наивности. Слегка обиженные, вытянутые вперед губки. Ребенок, которого только что несправедливо обидели.

И ведь не он один такой дурак-то, между прочим… От Ирочки все сходят с ума.

Если она этого, конечно, хочет.

— Так, о своем, — отмахнулся он, трогая с места.

Она сидела на переднем сиденье. Она всегда там садилась в отличие от Женьки, которая наотрез отказывалась. Потому что ее там укачивало. Женьку вообще всегда укачивало от предлагаемых обстоятельств. «Непонятно, как она собирается выживать», — подумал он.

Ирина сидела, откинувшись, наблюдая за дорогой сквозь полуприкрытые веки, и курила.

— Кстати, об образе, — нарушила она тишину. — Между прочим, я тебе и не навязывалась в тот вечер…

«Навязывалась, — хотелось возразить ему. — Более того, подминала под себя. Поскольку твои желания всегда были главными…»

Но он промолчал.

— Так что давай не будем перекладывать на мои плечи твои проблемы… Мне ведь вполне хватает своих, понял? Я в отличие от твоей жены всего добиваюсь сама. И как я это делаю, никого не касается… Не я так устроила этот мир, что тут надо уметь и когтями, и соплями, и враньем…

Она прервалась, как обычно, когда внезапно понимала, что перегибает палку, начинает говорить слишком откровенно.

Дотронувшись до его руки, мягко сказала:

— Поверь, я не хотела этого.

Он кивнул.

— Нет, правда… Я не хотела. И твоя Женя мне очень симпатична…

Он кивнул.

— Сережа, ты меня вообще-то слышишь?

«Какая тебе разница?» — хотелось спросить ему, но он снова ограничился кивком, стараясь сфокусировать внимание на дороге и не слышать ее.

— Хочешь, я поговорю с ней, Сереженька? Я ей все объясню…

Он так резко крутанул руль, что чуть не вылетел на обочину. «Как она тут оказалась?» Эта мысль вдруг ударила в мозг. Ну конечно… Украдкой посмотрев на нее, он усмехнулся. Хищница, акула… И она опасна… Кто знает, что она может сделать с его Женькой?

Остановив машину, он повернулся к ней и тихо сказал:

— Никогда. Ты слышишь? Ни-ког-да не подходи к Женьке близко. Даже на метр… Увижу — убью…

Где-то играла громко музыка. Женя вылезла из машины и задержалась на несколько мгновений, вдыхая с наслаждением этот сладкий запах чужой беспечности. Там, откуда доносились радостные голоса, все жили спокойно. Их адреса не находили в карманах трупов, а бывшие мужья и новые знакомые не тусовались возле дома убиенного. Она бы так и стояла целую вечность, не торопясь вернуться к суровой реальности.

— Я поднимусь с тобой, — предложила Ольга, напоминая, что от реальности не сбежать.

— Я не маленькая…

— И все-таки. Тащить твоего котяру уже тяжело, такой громадный кот.

Они поднялись по ступенькам, чуть не поскользнувшись. Ступени обледенели.

— Интересно, где прячутся от людей эти чертовы дворники?

— Там же, где и все скромные удобства…

Они с трудом открыли обледенелую дверь и поднялись на Женин этаж.

— Ну вот и добрались, — сказала Женя, открывая дверь.

Кот бросился прочь из дверей — Женя едва успела схватить его за шкирку.

— Что это с ним? — спросила Ольга. — Он всегда так тебя дрессирует?

— Нет, — покачала головой Женя. — Обычно он скромник. Умница. Просто сегодня он решил принять участие в общественном празднике… Кот, бедный, не смотри на меня с таким ужасом. Это всего лишь я, твоя новая хозяйка…

Кот продолжал таращиться с ужасом, и стоило Жене сделать шаг внутрь квартиры, он прижался к ней, слегка выпустив когти, и мяукнул, словно заплакал…

— Похоже, он совсем измучился от одиночества, — вздохнула Женя. — Кому понравится торчать все время с самим собой?

Она толкнула дверь, вошла внутрь и зажгла свет. Сначала она не поняла, что за груда тряпья вдруг появилась на полу. Она даже укоризненно посмотрела на кота, заподозрив, что он от скуки распотрошил ее шкаф. Но кот жался возле ее ног и был тут совершенно ни при чем.

— Боже! — выдохнула Женя, подходя ближе. — Нет, это уже слишком…

Она зажала рот рукой и выскочила в ванную. Ее тошнило.

Она умылась холодной водой и теперь стояла, прислонившись лбом к холодному кафелю.

— Это только сон, — сказала она себе строго. — Это пройдет…

— Женя, это…

Ольга стучала ей в дверь.

Женя открыла, втайне надеясь, что сейчас Ольга спросит ее, что с ней. Почему она так испугалась старых тряпок.

— Жень, что это за… — Ольга не договорила. Она была бледна.

— Это Костик, — сказала Женя, беспомощно разводя руками. — И если ты спросишь меня, почему он нарядился бомжом и решил поспать в моей квартире, я тебе честно признаюсь, что понятия не имею…

— Женя, он не спит, — тихо сказала Ольга. — Он мертв. Надо вызывать милицию…

Глава седьмая

«И разверзлись хляби небесные…»

Это кара за все Женины грехи.

Иногда человек живет, не задумываясь над собственными поступками, и думает, что это никогда не кончится.

А потом внезапно что-то ломается. Вся жизнь…

Это счет из небесной канцелярии. Вы сделали в своей жизни то-то, то-то, и это было нарушением Божьих заповедей — уж извините…

Вот оно — несчастье, пришло к вам в дом. И нечего теперь плакать и кричать: «За что ты меня караешь, Господи?»

Иначе все объяснить было просто невозможно. Все «небесные хляби» обрушились на Женину голову, и теперь голова просто отказывалась принимать реальность. Все последующие два дня Женя напоминала самой себе мумию, которую заставили ходить, отвечать на вопросы, пытаться соображать, — но Женя не могла. Она ходила, отвечала на вопросы, пыталась соображать и каждый раз ловила себя на одном-единственном желании — заснуть. Лечь, заснуть и долго не просыпаться. Пока этот кошмар не кончится.

Мимо протекало время, и, как назло, оно теперь текло медленно, напоминая раскаленный свинец.

Женя жила у Ольги вместе с Котом. Вернуться домой она не могла. Мысль о возвращении причиняла ей почти физическое страдание и страх. Она не могла забыть mom день и Костика тоже. Ей все время начинало казаться, что сейчас дверь откроется, и на пороге возникнет Костик, собственной персоной, в какой-то ужасной одежде, пахнущий туберкулезом и педикулезом вместе — пахнущий несчастьем, бездомностью и неминуемой бедой… Почему-то особенно ей запало в душу то, что несчастный квартирант превратился в бомжа, и она даже испытывала чувство вины, словно в этом его превращении была виновата именно она, Женя. «И в самом деле, — заметила Ольга в одном из разговоров, — именно ты виновата… Не могла затариться техникой подороже… И тарелки твои оказались фуфлыжные. Не смог парень разбогатеть на твоем барахле».

Историю о том, как Костик пропал, а потом нашелся таким ужасным способом, что лучше бы и не находился, она рассказывала так много раз, что ей начинало казаться, что они с Костиком связаны кровными, нерасторжимыми узами. Теперь он все время находился рядом с ней, вытеснив из воображения все остальные образы и воспоминания тоже…

Один Костик.

Слава Богу, ее ни в чем не стали подозревать, только попросили попытаться припомнить, не было ли в Костиковом поведении и раньше чего-то необычного. И не находила ли она каких-то странных вещей, записок, телефонов: Женя вспомнила сначала про «игрушку», а потом про записку с адресом.

Адрес проверяли.

— Это будет долго, — заверила ее Ольга. — Они ничего быстро не делают…

Женя кивнула.

Она сидела над дымящейся тарелкой супа, едва ворочала в ней ложкой. Есть ей не хотелось. Думать тоже.

Ольга не выдержала:

— Женька, ты должна привыкнуть к сложностям жизни!

— Ты хочешь сказать, что мой жизненный путь отныне будет усеян не розами, а трупами? — попыталась улыбнуться Женя.

Улыбка у нее вышла жалкая. Она представила, как сия гримаса выглядит со стороны. И содрогнулась.

— Ну почему сразу так, — смутилась Ольга. — Слава Богу, квартирант у тебя был один, больше не предвидится. У нас за всю работу Исстыкович вообще первый случай. До этого все мирно обходилось. Надеюсь, что и дальше мы будем осмотрительнее… Конечно, это ужасно неприятная история, кто спорит? Но ты же не можешь по этому поводу превратить свою жизнь в сплошное надгробное рыдание!

— Пока я и не превращала, — заметила Женя. — Пока она сама без меня превращается.

— Ох, Женька, Женька! Ну что мне с тобой делать? — Ольга беспомощно развела руками. — В театр ты, конечно, не пойдешь?

Женя замотала головой:

— Ни в коем случае. Я приношу несчастья. Там от моего присутствия наверняка разыграется какая-то драма.

— Драма там и без тебя разыграется… Сегодня, например, «Гамлета» дают… Правда, режиссер-новатор все переменил и добавил зачем-то куски «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Так что и в самом деле не пойдем… Стопроцентная мутота.

Женя ничего не ответила. Она продолжала гладить своего кота, уставившись в одну точку. «Черт знает что, — тоскливо подумала Ольга. — Конечно, ситуация мерзкая… Кто знает, как бы я отнеслась к тому, что сначала мой муж мне изменил, а потом на меня начали обрушиваться загадочные трупы?»

Впрочем, изменять-то ей изменяли, через это она прошла и даже осталась живой. А Исстыкович — их общее «приобретение», и Ольга, если говорить честно, сама пребывает в некоторой растерянности по этому поводу.

Нет, она не допустит, чтобы он лез в ее сознание! Если черная мысль там поселилась — все, пиши пропало! Ольга даже головой тряхнула, прогоняя не только «мысль», но и саму возможность ее проникновения.

— Тогда пойдем к Люське, — предложила Ольга. — Только покормлю кота…

— Мне не хочется, если честно, — тихо отозвалась Женя.

— Кота кормить не хочется?

— Нет. К Люське… Опять рассказывать ей всю эту историю. Оль, давай лучше про все забудем на время, а?

— Ладно, — вздохнула Ольга. — Обойдемся без Люсинды… Только, чур, мы и в самом деле про все забудем.

Может быть, и в самом деле так лучше?

Люська пришла сама.

Они даже не успели одеться, решив отправиться на прогулку, как раздался звонок в дверь, и на пороге возникла Люсинда собственной персоной. С таким преувеличенно беззаботным лицом, что Жене и в самом деле начало казаться, что она смертельно больна и наверняка безнадежно. Просто все вокруг пытаются скрыть от нее этот факт.

«Сейчас она скажет мне: «Ну, здравствуй, радость моя. Чего это ты сидишь с таким видом, как будто тебе сообщили, что завтра грянет Страшный суд?»»

— Привет, — сказала Люська. — Похоже, ожидание Страшного суда становится заразительным… И музычку включили подобающую. Умницы обе.

— Ты о чем?

— О тебе, Олечка. Твой вид, знаешь ли, напомнил мне сейчас о бренности бытия. И о том, что тоска — вещь заразительная. А музычка у вас по радио чудная… «Выхода нет, ключ поверни, и полетели…» Прямо по теме. Ладно, я тут вам водки принесла. Хотела купить благородного вина, но подумала — в минуты вселенской скорби лучше идет водка. Только, можно, я все-таки музон другой найду? Нет, если вы настаиваете, я потерплю… Но все-таки я бы предпочла что-нибудь тихое, спокойное, веселящее душу. Типа «Рамштайна».

— Ставь, что хочешь, — махнула рукой Ольга. — Я пойду кота кормить. И стол накрывать.

— Огурцы я тоже купила! — крикнула ей вслед Люська. — Я же понимаю, что у вас соленого огурца ни за что не найдется для страждущего человека. А все почему? Потому что женщины вы обе ненормальные. Вы даже ни разу огурцы не мариновали! Столько лет коптите небо и не удосужились насладиться маринованием огурцов!

— А ты? — поинтересовалась Ольга, выглядывая из кухни.

— Я… я такая же. Вот и думаю, надо будет нам всем троим этим летом непременно что-нибудь замариновать… А то так и пройдет жизнь мимо, мимо…

Она поставила кассету.

— Слава Богу, — вздохнула она, услышав хриплый голос. — Вот теперь я чувствую себя по-другому. Можно сказать, сила духовная вернулась, воспрянула я из тлена и готова к жизненным трудностям! А то заладил — «выхода нет, выхода нет»… И так народу невесело, а тут и вовсе водкой подавиться можно. Фигня все это. Выход непременно найдется, и никакому врагу мы на фиг не сдадимся.

Она уселась напротив Жени, по-турецки скрестив ноги и подперев подбородок ладонью.

— Женька, — сказала она, — я вот что тебе хотела сказать… У меня есть одна знакомая, от которой прямо желудочные колики начинаются. Как с ней встречусь, хочется петлю найти. Все она лучше всех знает и такая, знаешь ли, высокомерная, презрительная… А самое обидное — она ничего собой не представляет. Но умеет себя преподнести. И почему-то я у нее вызываю такую ненависть, что особенно она любит на меня смотреть, как на пустое место, на недоразумение… Так вот, стоит мне только с этой гюрзой увидеться, как я ночами заснуть не могу. На меня такой депрессняк наваливается, что хоть волком вой. И знаешь, что мне посоветовал один умный человек?

— Что?

— Один умный человек мне сказал, что мысли и воспоминания нередко искушение бесовское. И надо их изгонять. Я ему говорю: «Но как же, я не могу, стоит мне только глаза закрыть — как эта тетка перед глазами возникает со своей рожей высокомерной». А он мне говорит: «Да плюнь на нее, и все». Так и ты, Женька. Плюнь ты и на Панкратова, и на Костика этого, потому что пока ты о них думаешь, ты так и будешь идти в глубь собственной пещеры. Нет, я понимаю, что все эти гадости так просто не выкинешь из головы… Но — надо, Джейн! Иначе ты просто заблудишься сама в себе.

— Я все понимаю, — сказала Женя. — Только твоя презрительная знакомая все равно куда меньшая неприятность.

— Это как посмотреть, — возразила Люська. — У тебя неприятности временные. А эта «премудрая дева» будет сопутствовать мне всю жизнь. Так что я бы предпочла второй вариант. То есть твой…

Женя задумалась и на секунду представила себе, что ей приходится постоянно общаться с новой панкратовской пассией. Каким образом случится такая неприятность, она не стала задумываться. Просто представила. И поняла, что Люсинда права.

Она благодарно посмотрела на свою подружку и сказала:

— Что бы я без тебя делала, Люська!

— Здрасьте! — возмутилась Ольга. — А я-то что? Без меня ты, надо думать, прожила бы?

— Нет, — возразила Женя. — Я без вас обеих не выживу.

И обняла их обеих крепко-крепко.

«И как не посмотри, все вокруг этой дамочки…»

Лиза не могла заснуть. Уже давно стихли голоса родителей: «Ты собираешься спать, Лиза?» — «Да, ма, сейчас…» — «Ли-за! Уже двенадцать! Тебя не добудишься завтра». — «Да, папочка, я уже ложусь!»

Теперь стрелки часов показывали половину второго ночи, а Лиза не могла заснуть. Наконец-то появилась тайна, покрытая мраком. Наконец-то Лиза, Лисенок, Лисистрата, могла доказать всем, что она вполне способна разгадывать мрачные загадки.

А то, что все крутится вокруг этой девицы… Она, конечно, не нравилась Лизе совершенно, тут Каток прав. Лиза не могла сформулировать, что именно в Евгении Лесковой вызывает в ней такое отторжение и неприятие. Может быть, тот факт, что Каток в присутствии означенной выше гражданки Лесковой млеет и тащится. Или то, что целая куча мужиков, включая частного сыщика Игоря, встают при появлении гражданки Лесковой, как гусары.

— Прямо Клеопатра какая-то, — проворчала Лиза. — И эти мужики убитые тоже были с ней знакомы.

Исстыкович, справедливости ради заметила Лиза, был с гражданкой Лесковой знаком шапочно. А вот Константин Погребельский, между прочим, снимал у нее квартиру. Помешался рассудком, бедняга, от страсти, ушел бродить и был настигнут убийцей.

— Нет, это бред получается, — нахмурилась Лиза. — Какие-то убийства из страсти… Кто сейчас совершает убийства из страсти? Все вокруг сплошные прагматики. Даже какой-нибудь селянин рубит топором соседа из меркантильных побуждений. В этом Каток прав. Но копать надо вокруг нашей розочки садовой. Это мне интуиция подсказывает. Что-то там с ней связано. Скажем так, в ее прошлом кроется губительная, безнравственная тайна… И Исстыкович это знал. Увидел нашу прелестную деву, вспомнил и прикинул: а не срубить ли ему по этому поводу немного «капусты»?

«Полный бред, однако, — одернула она себя. — Прямо как будто я читаю книжицу в мягкой обложке…».

Тем не менее она эту версию оставила — уж больно сладкой она ей показалась. Лиза подумала и достала свой блокнот.

Сначала она вписала туда вопросы. Почему у Исстыковича в кармане найден адрес квартиры Евгении Лесковой? Подумав, она подчеркнула написанное жирной чертой. Почему-то ей казалось, что именно в этом заключается разгадка.

Лизе ужасно хотелось спать, просто сил не было уже сопротивляться сну, и она все-таки сдалась.

В конце концов, подумала она, подумать над этой историей можно и в теплой кровати… Завтра тяжелый день. Во-первых, проверка того, второго, адреса, который был найден, кстати, снова у Лесковой в квартире.

Куда ни посмотри, везде или Лескова, или ее муж… Кстати, завтра и с мужем надо поговорить. Он ведь в обоих случаях засветился. Может быть, Исстыкович и Костик были любовниками мадам Лесковой? А он в приступе ревности так с ними по-свойски разобрался. И с подругами надо поговорить… Нет, с подругами не имеет смысла. Эти наверняка наврут — вполне возможно, что страшные тайны у них общие, но могут ведь нечаянно проколоться… А это уж Лизино дело — поймать их на мелочи. Потому как из одной мелочи может потом все неплохо склеиться…

Лиза засыпала, все еще думая о Жене Лесковой, которая почему-то ей весьма активно не нравилась.

Хотя, по совести сказать, двое убитых ей нравились еще меньше.

— Девы, не пора ли нам угомониться?

Ольга задала вопрос и тут же плеснула в рюмку водки.

— Главное, — съехидничала Люська, — сказать что-то взрослым голосом. Ответственным.

— Можно подумать, что…

Ольга задумалась, подыскивая нужные слова. Но голова была уже тяжелой, обремененной напитками, впрочем… не важно. Они же сами собирались расслабиться.

— Вот и рас… рас-сла…

— Не трудись, милая, — вздохнула Люська. — Я, похоже, из всей триады самая трезвая. А ведь завтра мне не надо на работу.

— Ты не запьянела потому, что твоя работа не требует мозговых усилий! — возмутилась Ольга. — Поэтому мозг у тебя свеженький, как у ребенка-имбецила!

— Ну конечно, — смиренно согласилась Люська. — Только, между прочим, я весь вечер думаю, как нам Женьку отмазать от всего окружающего безобразия.

— От всего не получится, — вздохнула Женя. — Поскольку безобразий вокруг так много. Стараются кто во что горазд… Хоть бы от личных безобразий отвязаться. А то, чует мое сердце, эта маленькая Лиза подозревает в убийствах именно меня…

— Да брось, — отмахнулась Ольга. — С какого перепуга? Ты же у нас такая беленькая, мягонькая, пушистенькая! Ладно я. Вот меня можно вполне представить убийцей. Или Люську… А ты не вписываешься в образ. Совсем не вписываешься…

— Последнее время у меня вообще такое чувство, что я никуда не вписываюсь, — призналась Женя. — Может, на меня кто-то серьезно обиделся там, наверху?

— Кто это мог там наверху прогневаться? — нахмурилась Люська. — Президент, что ли?

— При чем тут он-то, Боже мой! Нет, на меня прогневались высшие силы… И начали надо мной издеваться… Сначала муж бросился в чужие объятия. Потом трупы пошли…

— Косяком, — рассмеялась Ольга.

— Тебе этого не понять. Ты ко всему привыкла…

— Ну да. Я привыкла… Мужа я нашла в чужих объятиях так давно, что почти не помню трагических подробностей… В ментуре тоже поработала, так что и на убиенных насмотрелась… Ничего, Дженька, привыкнешь, как я.

— А мне вот ни с чем не повезло, — загрустила Люська. — Муж ни в чьи объятия на моих глазах не погружался. Он меня старается своим занудством извести… Целыми днями он объясняется мне в любви и отвлекается от этого занятия только на работу. Трупы тоже я могла увидеть только в кино. Не жизнь, а омут какой-то. Все так тихо, что кажется, моя жизнь неправдоподобно сложилась как-то. В общем, не удалась! Единственное развлечение — наблюдать с интересом за чужой удавшейся жизнью и принимать в ваших развлечениях посильное участие…

— Да какие твои годы, Люсинда, — утешила ее Ольга. — Все еще будет. Какой-то-там ветер тебя разбудит… Потерпи немного, наблюдая за чужой интересной жизнью. Может, пригодится тебе наш страдальческий опыт…

— Особенно мой, — печально проговорила Женя, подумав, что трезветь ей совсем не нравится. Ясность мысли, которая теперь снова возвращалась, имела неприятный привкус явного похмелья, и сколько бы Женя отдала, чтобы вернуться в тихую, размеренную жизнь! Или снова напиться? Чтобы все забыть, смешать собственные воспоминания с реальными событиями, перетасовать, как колоду карт, и вытянуть ту, которую надо!

«Как бы я не спилась от всех этих жизненных неурядиц», — подумала она.

— Чего-то я по омуту тоскую, — призналась она.

Обе подруги испуганно посмотрели на нее.

— По какому еще омуту? — поинтересовалась Люська. — Ты что, собралась в омут головой кинуться?

— Да нет, — отмахнулась Женя. — Я по той жизни, которую ты омутом называешь, тоскую. До чего это хорошо — сидеть себе дома, смотреть телевизор, иногда прогуливаться с котом! И никаких идиотских потрясений!

Она посмотрела мечтательно в окно. Там, в ночной тишине, нормальные люди спали, и завтра их ожидала такая же, нормальная, жизнь.

А что завтра ожидает ее, Женю?

«Да, судя по моему печальному опыту, ничего хорошего, — сама себе ответила Женя. — Дай Бог, чтобы хуже ничего не приключилось…»

* * *

Александру впервые за последнее время снился сон.

Нет, ему часто виделись сны, но только все из разряда кошмаров. Сначала и этот сон показался ему таким же — рев машины, перекрывающий завывания ветра, и одинокое темное шоссе…

Пока он не понял — это его машина. Он за рулем. Его маленький болид с отчаянной яростью взрезал ночную темноту, на космической скорости мчался вперед, опровергая все законы бытия, так и норовя взлететь…

И он был за рулем.

Его охватили страсть и радость, как в былые времена, когда играть с судьбой казалось ему единственным смыслом жизни. «Так я испытываю настоящее чувство, — объяснял он Тане. — Только так я могу понять остроту бытия… На лезвии, понимаешь? Иначе — спячка…» «И я тоже спячка?» — обижалась Таня.

Теперь Таня стала сном. И другие сны он запретил себе видеть. Только ее…

Теперь его смыслом жизни стала вечная боль.

И вот пожалуйста, он во сне снова испытывает счастье, он уносится прочь, твердо зная — и в этом его стремительном движении заключен смысл.

С веселой яростью он мчится по этому одинокому шоссе, сам одинокий и не испытывающий от этого ощущения никакой боли.

Он знал: хотя бы во сне он их встретит. Он не может их не встретить…

«Я знаю, Господи, что Ты обещал суд каждому, — шептал он горячими губами. — Но Ты милосерден… А эти двое не заслуживают снисхождения».

И он их увидел. Белый «лэндкрузер» с двумя белыми блинами лиц в окне с разинутыми от ужаса ртами. Казалось, машина не движется. Стоит на месте…

Он усмехнулся. Он знал, что сейчас их лица, рассыпятся на мелкие осколки и эти двое превратятся в тени, бесцельно бродящие по земле, не находящие покоя…

Плевать.

Он уже был близко, очень близко и вдруг увидел одинокую фигуру на обочине. Тонкая женская фигурка — «и почему эта женщина так похожа на ребенка, словно и есть дитя?».

Женщина метнулась, и снова он ее увидел, выдохнув с облегчением — ему показалось, что она сейчас попадет под колеса, непременно, таким резким было ее движение. «Черт, о чем она думает?» Она выпрямилась, прижимая теперь к груди что-то огромное белое… Он скорее догадался, чем увидел, — какое-то животное. Кот, собака… Кот?! Она рисковала жизнью из-за кота?

«Белый, как Тобиас», — подумал он, и его сердце наполнилось нежностью и немного страхом, что с ними обоими что-то может случиться. Откуда пришла эта мысль, он не знал. Родилась в изгибах сознания, выплеснулась и заставила остановиться — резко, так, что он чуть не ударился о лобовое стекло.

Он почувствовал, что снова придется повременить с местью. Потому что он вдруг ощутил опасность, огромную опасность — для этой женщины, еще не осознавая, откуда, от кого, зачем.

Он искал ее сегодня, не понимая, зачем он приехал туда, а потом сам испугался — не стал заходить в ее дом…

«Люди, которых ты любишь, погибают…»

И все-таки…

Надо, чтобы он был с ней рядом. Он должен ее найти и просто стоять с ней рядом. Он не станет ее любить. Просто будет рядом…

Чтобы снова не произошло непоправимое…

Он долго не мог заснуть. Никогда еще его так не раздражало чужое дыхание рядом. Она подчиняла его себе даже во сне. Ее рука лежала на его руке, цепкая, не терпящая движения против. «Стоит мне шелохнуться, — подумал он, невесело усмехаясь, — и ее длинные ногти вцепятся в мою кожу…»

Он попытался это сделать — так, для практического опыта, — она так и сделала. Сонно вздохнула и сжала пальцы, усилив хватку…

«Но мысли-то мои она вот так уцепить не сможет, — невесело усмехнулся Сергей. — Я все равно буду думать о Женьке… Глупой Женьке. Уходящей в неизвестность — зачем, куда, почему… Ах да. Из-за нее».

Он почти с ненавистью посмотрел на Ирину. И тут же испытал укор совести — во сне Ирина была похожа на ребенка, безмятежного, невинного. Даже ее обычное, властное, выражение теперь смыл сон.

И все-таки это была ее идея. «Я приеду, мы отпразднуем вместе Новый год… Бедняга, Сереженька, ты же не можешь сидеть один, раз твоей жене приспичило в такой неподходящий момент отсутствовать…»

Его раздражение против Женьки тогда усиливалось благодаря ее словам. «И в самом деле, у тебя есть муж, у мужа есть неприятности, и вообще — почему она решила отметить Новый год в этой чертовой Москве? Скучает по родственничкам? Так ведь ее родители сами переехали в Москву, никто их не гнал отсюда».

Он снова злился все больше и больше, подсознательно связывая эту злость именно с Ириной, ее присутствием. Словно она была так переполнена этим чувством, что невольно заражала окружающих.

Когда они познакомились, она казалась совершенно другой. Обиженной, страдающей… Она все время говорила, что замерзает в этом жестоком, холодном мире. Она говорила о себе как о птице с подбитым крылом. И в самом деле напоминая птицу. Только иногда, смотря на ее профиль, он ловил себя на том, что птица-то хищная. Не ласточка. Не стриж… А кондор какой-то.

Нет, черты ее лица тут были ни при чем. Нос был маленький, слегка вздернутый. И сама Ириночка была беленькая, кудрявенькая — с ангельским лицом. Это сейчас она перекрасилась. А в ту, первую, их встречу все так и было.

Дело было не в лице. В глазах. В выражении глаз, которое появлялось, когда ее никто не видел.

Хищное и властное.

Она словно злилась на весь мир за то, что он отказывается ей подчиниться. И на самого Господа Бога за то, что ее судьба не совпала с ее личными планами. Однажды она проговорилась. «Меня так часто унижали», — сказала она, и он спросил: «Как?» Она промолчала. Потом проговорила: «Есть люди, которые меня унижали. Как — я не могу тебе сказать, потому что ты тоже захочешь меня унизить, я знаю…»

Может быть, поэтому она и стала хищницей, решил он, по привычке начав оправдывать ее.

Женька — другое дело. Она всегда парила над землей, касаясь ее поверхности лишь слегка — кончиками пальцев ног, как воздушная балерина. Как ветер…

Ее просто невозможно было унизить. Для этого надо было сначала сломать ей крылья…

Сломать крылья.

Он почти подскочил, пронзенный внезапной мыслью — жестокой, грустной, обжигающей.

— А если я это сделал? — шепотом проговорил он, вглядываясь в темноту. — Если я сломал ей крылья?

Ему стало так больно от невыносимого чувства вины, что захотелось вскочить и убежать, раствориться в этой темноте. Потому что — он чувствовал это — это была правда.

Если Женькины крылья сломались, виноват в этом только он.

— Вы виноваты, Евгения Александровна, вы… Вы убили Исстыковича. И Костика тоже вы…

Жене хотелось закричать, заплакать, опровергнуть все эти обвинения, которые выдвигала ей эта маленькая вредная особа, но горло не слушалось ее. Она только могла беззвучно открывать рот в безумной и тщетной попытке проговорить хотя бы слово: «Почему я, зачем я, с чего вы взяли, что я?»

Слава Богу, все это только ей снилось, но говорят, сны с четверга на пятницу снятся исключительно вещие, и — кто знает? А если это вещий сон?

— Женька, проснись!

Кто-то тряс ее за плечо, избавляя от последних впечатлений сна, — Жене почему-то показалось, что она рыба, с которой этот противный сон счищают, сейчас слетит последняя чешуя, и она окажется снова в таком родном, таком реальном мире…

— Чего это ты так орала? — спросила Люська. То есть сначала спросил рот на расплывающемся еще Люськином лице, а потом уже появились Люськины встревоженные глаза. — Прямо так орала, что я подумала, тебе снится, что ты попала на пир каннибалов… И с тебя как раз сдирали твою нежную шкурку…

— Каннибалы были, — сделала попытку улыбнуться Женя, — одна…

Но слова снова замерли на губах, еще не готовые вырваться наружу, стать обычными, стройными.

Она вдруг поняла, что ей отчаянно хочется исчезнуть, спрятаться, потому что все происходящее с ней продолжалось наяву и никуда от этого факта не уйдешь. Исстыкович с ее адресом. Костик, навечно уснувший на полу ее квартиры. Панкратов, которого теперь в ее жизни нет, он растаял в чужих объятиях…

И все это было страшно.

Так страшно, что дурацкий сон показался просто дурацким, потому что реальность-то была куда более страшной…

— Тебе воды принести? — спросила Люся.

— Да не шепчите вы, — раздался Ольгин голос. — Странные какие-то… Сначала орут так, что перепонки закладывает, а потом интеллигентно шепчутся… Интересно, есть ли хоть кто-то в этой девятиэтажке, кого не разбудили ваши вопли?

Она встала, потянулась.

— И чего там приснилось-то, Женька? Что муж вернулся?

— Нет, — покачала она головой.

— Неужели может быть что-то страшнее?

— Мне… — Женя сглотнула комок, образовавшийся в горле, и хрипло проговорила: — мне приснилось, что меня обвиняют в убийствах!

Ольга остановилась, глядя на Женю с испугом и состраданием. Потом повернулась к Люське.

— Все, — мрачно констатировала она. — Ее психика не выдержала страшных испытаний. Наша Евгения поехала крышей…

— Это ж только сон, — возразила Люська. — Может, еще ничего? Во сне, сама знаешь, какая хренотень может присниться… Мне однажды снилось, что я жена нефтяного магната. Я тоже так орала, как Женька. И вообще проснулась в холодном поту.

— Знаешь, если человек о чем-то долго думает, ему это обязательно снится. И получается, что Женька считает убийцей себя…

— С какой стати? Она бы, наверное, помнила, что кого-то убила.

— А если ей кажется, что это деяние она выполнила в состоянии аффекта? В беспамятстве?

— Как в кино, что ли? Мы бы знали, что у нашей Женьки бывают такие состояния… Но я ничего подобного в ней не замечала. Разве что когда она вышла замуж за Сергуню… Впрочем, в те времена мы все так затмевались…

— Да прекратите же! — не выдержала Женя. — Я понимаю, что вы спросонья не можете понять происходящего! Вы что, еще не проснулись? Я никого не могла бы убить! И с какой стати? Я вообще не знаю, кто такой Исстыкович этот!

— Мы этого не говорили, — терпеливо возразила Ольга, и Женя подумала: вот, пожалуйста, у них такие лица, как будто ее, Женю, только что уличили в серьезном заболевании. — Мы только думаем, что ты зациклилась на проблеме, которой в принципе не существует. На самом деле только идиот может подозревать тебя…

— Значит, эта следовательница — полная идиотка…

— Тогда надо самим попытаться выяснить, что за птица этот Исстыкович, — спокойно и решительно проговорила Люська. — В конце концов, ты, между прочим, детектив…

— Ну какой я детектив? — невесело рассмеялась Ольга. — Таких, как я, сотни две на один гектар… Тут нужен настоящий сыщик… А я так, приставка бездарная.

— Каждый человек склонен себя недооценивать, — сказала Люська. — Мне кажется, что в принципе сыщик сидит в каждом любопытном человеке, если у него есть к тому же склонность к анализу… Так что нам придется напрячь эти самые способности. Даже маленькие… Потому что лично я не доверяю родной милиции. Не могу с собой ничего поделать. Если им нужно что-то там для отчетности, они все благополучно на Женьку свалят и будут рады, счастливы и довольны…

— Выбери одно определение.

— Нет, одного им не хватит…

— Может быть, они все-таки не такие монстры? — испуганно спросила Женя. — Хочется все-таки надеяться, что им тоже не чужды простые человеческие чувства.

— Надежда, конечно, хорошее дело, — усмехнулась Люська. — Тем более что умирает последней… Только я бы «в нашей солнечной стране» не стала предаваться ненужным иллюзиям.

Женя начала испытывать и на самом деле тревогу, тем более что Ольга была с Люськой согласна, а уж она-то знала!

— Что же, мне совсем не на что и надеяться даже? — спросила она и удивилась тому, что голос стал хриплым, а горло пересохло.

— Почему не на что? На себя. На нас. Согласись, это уже неплохо…

Люська встала, взяла блокнот и решительно заявила:

— Так, девы… Приступаем к боевым действиям. Сначала надо все хорошенько распланировать, распределить обязанности… Итак, с чего начнем?

Он думал, что она спит. А она следила за ним через прикрытые ресницы, стараясь дышать ровно, сонно. «До чего любопытно, — усмехнулась она про себя, — люди, когда они думают, что ты их не видишь, снимают маски… Вот, например, сейчас. Он посмотрел на меня с ненавистью… Или мне только показалось?»

В принципе ей всегда казалось, что ее ненавидят. Что ей просто-напросто завидуют — это понятно… Ирина видела себя в зеркале. Она прекрасно понимала, что внешность имеет решающее значение. Если Бог не дал другого оружия, что ж… и это пойдет… Конечно, не вечно ее лицо будет таким хорошеньким. Уже сейчас ее ангельское личико начинает меняться. Но не будет она сейчас думать о плохом, не будет. Главное — все ведь удачно складывается. Вот он, ее приз. Даже внешне приятен — первый ее муж, признаться, был лучше обеспечен, но уж урод-то был, хуже не встретишь! А этот…

В конце концов, Сережа Панкратов красив, умен… И с женой так все удачно сложилось. Она уже собиралась сама напрячься, а эта гусыня появилась на пороге в нужный момент.

Таких, как Женечка, Ирина всю жизнь ненавидела. Так что никаких мук совести она и не думала испытывать. Потому что она, Ирина, и так натерпелась в жизни, больше не хочется. И заплачена ею за грядущее счастье такая плата, что не дай Бог, поэтому оно, это счастье, просто обязано свалиться на нее.

И дело совсем не в будущем. Слава Богу, Стык обеспечил ей будущее. И квартира будет ее. Осталось только немного подождать… Шикарная квартира, с той самой ванной, ручки золотые, гидромассаж и все такое… Нет, она просто хочет быть счастливой. «Чертово счастье, ты меня слышишь? Ты обязано…»

Обязано-то обязано, но только кто знает, что ее ожидает? Может, новый подвох?

Ирина даже похолодела от этой дурацкой мысли, потому что подвохи ожидали ее на каждом шагу. «Нет уж, — усмехнулась она про себя. — Откуда я знаю, сколько еще достопочтенный сэр Панкратов собирается вспоминать свою драную кошечку, может, он еще бросится к ней, полный великой любви, — и та простит, такие всегда прощают! Что тогда? Все усилия в прах? Снова разбитое корыто?»

Ирина не может этого позволить, никак не может! В конце концов, на что ей дана голова, разве не затем, чтобы обеспечить себе наконец-то нормальную, спокойную жизнь?

Вот сейчас он стоит и смотрит на ночную улицу, черт бы его побрал. Сквозь прикрытые ресницы он кажется таким красивым, что у Ирины перехватывает дыхание. Его профиль в полумраке, слегка освещенный тусклым уличным светом, кажется совершенным. Она сжала кулачки под одеялом, боясь привлечь к себе внимание. Больше всего на свете ей хотелось бы сейчас встать, подойти к нему, обнять, утопить в своей любви-страсти… «Ты просто не знаешь, что такое любовь», — вспомнила она слова своего давнего друга. Приятеля — так будет вернее. Значит, она и про дружбу ничего не знала.

А кто в этом виноват? Ей, Ирине, Бог не показал, как она выглядит, любовь. Познакомил только со страстью…

К Панкратову она испытывала страсть, и это уже было вне правил. Обычно она ограничивалась чисто математическими расчетами. Кто может обвинить ее в том, что она заботится о своем будущем? Что, есть люди, которых оно совсем не заботит? Как те лилии, что не прядут? Так ведь это она лилия… А о будущем не заботятся только такие жалкие лохушки, как эта Женечка.

Женечка, Женечка…

Она не сомневалась в том, что он сейчас думает о ней. Только о ней. Везде царила Женечка, растворялась в воздухе, улыбалась со всех картин, дышала в каждом порыве ветра…

Женечка, которой он тем не менее изменил, однажды увидев Ирину, а значит, она оказалась сильнее…

«Но почему же сейчас мне так больно, точно он… изменяет в данный момент мне?!»

Глава восьмая

Лиза должна была встретиться с Панкратовым в десять утра.

Она чуть не проспала после долгой бессонной ночи, и когда прозвонил будильник, попыталась избавиться от него, накрыв подушкой. «Пожалуйста, еще пять минут…»

— Лиза! — Мать стучала в ее дверь.

— Сейчас, — простонала Лиза. Глаза наотрез отказывались открыться.

— Лиза, уже восемь пятнадцать…

«Боже, — подумала Лиза, почему-то обвинив во всем несчастную Женю Лескову. — А эта корова наверняка спит… Ночью прекрасно спала и сейчас тоже дрыхнет. Сладким сном. Женщина-ребенок. В принципе я тоже могла быть такой».

Подумав, она решила, что нет, не могла. Неинтересно.

Она встала, отправилась в душ и некоторое время стояла под теплыми струями, просто так. Просыпалась…

Почему-то она снова вспомнила Женю, и Женя с утра мирно валялась в джакузи. Не стояла под банальным душем, а наслаждалась жизнью в шикарной ванне. А потом она будет два часа пить кофе и думать, чем ей заняться. «Может, она от безделья рехнулась, — с ненавистью подумала Лиза. — И убивает всех от нечего делать…»

Она влезла в свой строгий костюм, быстро выпила растворимую гадость под именем «Нескафе», чмокнула мать в щеку и вылетела на улицу.

Настроение у нее стало немного лучше, она даже простила природе серость и слякоть, более подходящие ранней весне, чем зиме.

«Чего я к ней привязалась, к этой Евгении Лесковой? — подумала она. — Она мне ничего не сделала… Каждый, в конце концов, живет так, как ему предначертано судьбой. Она никому не мешает. Может быть, Каток и прав. Я ей просто завидую. А зависть — гаденькое чувство. С завистью надо бороться».

Она с трудом влезла в переполненный автобус, но даже это не смогло испортить ее настроения.

Лиза сама удивилась тому, что где-то глубоко в груди поселилось ни с того ни с сего радостное предчувствие, маленькая птица с радужными крылышками. Что-то должно сегодня случиться. Что-то хорошее. Она тихо рассмеялась — как в юности, когда и такого вот предчувствия хватало для того, чтобы чувствовать себя бесконечно счастливой.

— И пусть себе лежит в своей джакузи с чашечкой кофе и размышлениями, чем ей сегодня себя занять, — пробормотала Лиза, пытаясь справиться с глупой улыбкой, — мне это совершенно не мешает.

Словно в ответ водитель автобуса включил радио.

— «Вот так мое пытают сердце, воспламеняют нежным взглядом…»

От старой песенки Лизе стало совсем хорошо.

Она вышла из автобуса и направилась вниз по улице, удивляясь тому факту, что даже гололед не может испортить ей сегодня настроения.

И самое загадочное — откуда оно все-таки взялось, и почему, и что это за предчувствие?

Будильник прозвонил в восемь утра. Бессонная ночь сказалась на Жене. Голова болела, веки опухли, точно она сутки плакала, лицо было белым.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — проговорила Люська, такая же бледная, с растрепанными волосами. — Душ я принимаю первая.

У Жени не было сил сопротивляться. Она кивнула и пошла на кухню. Чайник засвистел сразу.

— Я его только что вскипятила! — крикнула из ванной Люська.

Ольги уже не было. Это было странно — Женя хорошо знала подругу. Та и в хорошие времена не вставала раньше девяти. «Красивая девушка, — любила говорить она, — должна много спать и много есть. Цитата. «Корабли в Лиссе», Александр Степанович Грин». Что же сейчас заставило «красивую девушку» нарушить незыблемое правило?

— Люсь, где Ольга?

— Слушай, я ничего не слышу…

— Где Ольга? — повторила Женя громче.

— Не слышу…

Ладно, махнула рукой Женя. В конце концов, чем скорее Люсинда покинет душ, тем быстрее прояснит ситуацию. И тем скорее Женя сможет сама проснуться…

У нее была совершенно невыносимая привычка — пить кофе она могла только после обряда умывания. Только после душа. До этого кофе казался ей отвратительным и никакого удовольствия не приносил.

Она добрых пятнадцать минут слонялась по кухне, подогревала чайник и думала о ночном разговоре. Сейчас все это казалось глупым, и Женя даже покачала головой, грустно усмехнувшись — ничего у них не выйдет. Три идиотки, вообразившие себя детективами…

Утро было серым, небо нависло над землей так низко, что Жене показалось — она никогда не сможет выйти на улицу, потому что небо как раз в это время соприкоснется с землей и поглотит ее, Женю. Хотя какая разница — итак поглотит… В Ольгиной квартире на последнем этаже.

Выйти ей надо. Она должна сегодня увидеть Александра…

Зачем? Потому что… потому что…

Она не знала. Наверное, потому, что он помогал ей забыть кошмар происходящего.

Она засыпала коту корм, потрепала его по шерсти — он только потянулся во сне, недовольно приоткрыв глаз.

— Так… Тебя уже накормили, — поняла Женя. — Теперь мы хотим спать. Ладно, Кот. Паршивец. Изменник…

На пороге появилась Люська, замотанная в Ольгин халат.

— Какие же вы огромные бабы, — недовольно проговорила она. — А душ, кстати, гадкий… Холодный.

— Ты нарочно говоришь, — сказала Женя. — Чтобы я туда не спешила. Потому что тебе скучно пить кофе в одиночестве…

— Догадливая… Только душ и в самом деле холодный… Плохо живут частные детективы, скажу я тебе. Хуже даже, чем фрилансеры. Вот я, например, фрилансер. Живу от гонорара до гонорара. Слушай, кстати, как ты думаешь, из меня не выйдет психоаналитика?

— Выйдет, — засмеялась Женя. — Психоаналитиком может стать каждый, обладающий способностью выслушать и дать какой-нибудь совет. Даже глупый.

— Главное, чтобы в доме была кушетка, — кивнула Люська.

— При чем тут…

— Ты, Лескова, темная. Ты не смотришь фильмы. Там всегда пациент валяется на кушетке… И рассказывает, какие у него проблемы. Типа расслабляется…

— Ладно, я все-таки пошла под душ, — сказала Женя. — Только где Ольга?

— Ушла, — кратко сообщила Люська и налила кофе.

— Это я и сама поняла. Куда ушла?

— Выяснять, кто проживает на Мамонтова, — сказала Люська. — Иди принимай свой душ. А то мне придется пить такое количество кофе, что здоровье мое пошатнется.

Женя не могла понять, как душ связан с Люськиным здоровьем, но все-таки послушно отправилась в ванную.

Она пустила воду, зажгла колонку. Встала под душ и вскрикнула. Вода в самом деле была холодной. Ветер, поняла Женя. Во всем виноват ветер. Он просто задувает колонку, дом-то старый…

Ну и ладно, подумала она. В конце концов, для здоровья очень даже полезно. Именно прохладный душ.

Много времени, правда, она провести под таким душем не смогла, зато почувствовала себя очень бодрой и окончательно проснувшейся.

Она долго чистила зубы и только спустя еще пятнадцать минут появилась пред Люськиными очами.

— Ну как? — осведомилась та, наливая ей горячий кофе. — Взбодрилась?

— Д-да, — проговорила Женя, кутаясь в халат. — Как же она тут живет?

— Это, друг мой, и приоткрывает нам завесу над тайной — как нашей Олечке удается так сногсшибательно выглядеть? Во-первых, постоянная борьба с собой. Сила воли воспитывается идеально. Тебе так хочется горячую воду, а колонка-то старая! Приходится смириться. Во-вторых, холодная вода весьма полезна для кожи и жизненного тонуса. Не зря же все врачи рекомендуют прохладный душ. Кстати, она там торчала почти час. Значит, привыкла уже и вполне комфортно там себя чувствует…

Женя наконец-то согрелась и с удивлением поняла, что на самом деле чувствует себя так хорошо, как будто спала всю ночь, прекрасно выспалась и никаких невзгод за своими плечами не тащит. Она ощущала себя так, словно выкупалась в море, свежей, бодрой, и — счастливой…

— Надо обязательно завести себе колонку, — решила она. — Старую.

— Не стоит, — возразила ей Люська. — Просто пускай холодной воды побольше… Вдруг тебе захочется иногда понежиться под горячим душем? Кстати, я тоже отправляюсь по делам. Так что ты целый день обречена на одиночество. Опять погрузишься в депрессию?

— В каком смысле?

— Тебя можно одну-то оставить?

— Можно, — сказала Женя. — Слушай, я и в самом деле даже душевно чувствую себя гораздо лучше, чем вчера.

— Я всегда говорила, что иногда маленький дискомфорт может помочь выползти из депрессии, — удовлетворенно кивнула Люська. — Пожалуй, я все-таки стану психоаналитиком. Нельзя допустить, чтобы моя светлая голова служила только трем людям. Тебе, мне и Ольге. Пусть все человечество порадуется.

Она допила кофе и встала.

— Мне пора, прости, дружок…

— А ты куда?

— Любопытство сгубило кошку, — назидательно молвила Люся. — Кстати, о кошках — не забудь покормить кота. Если соберешься уходить, запри дверь. И оставь записку, когда вернешься. Но лучше бы ты посидела дома…

— Я подумаю, — пообещала Женя.

Люська помахала ей рукой и удалилась.

Женя послонялась по комнатам без дела, включила телевизор. Тупо пощелкала пультом — ей не везло, по всем каналам показывали сплошную рекламу. От рекламы Женю подташнивало, и она подумала: Люська бы непременно объяснила такое Женино неприятие «классовой ненавистью». То есть Женю раздражала не сама реклама, а то, что «агрессивное меньшинство» так упорно продолжает навязывать остальным свой стиль мышления.

Она выключила телевизор и села в кресло. Какое-то время она сидела, мрачно уставившись в одну точку, а потом прошептала:

— Нет. Я так не выдержу. Вернется мое дурное настроение. Нет. Мне надо выйти на улицу. Мне надо прогуляться. Мне надо…

Она не договорила. Кот проснулся и теперь смотрел на нее внимательно, точно подсказывал ей продолжение фразы.

— Да, Кот. Мне надо пойти к нему… — Усевшись перед котом на корточки, она продолжала убеждать саму себя в правоте: — Он же может черт знает что подумать. Я пропала. Меня нигде нет. А вдруг он услышит про труп в моей квартире? Подумает, что это меня убили… И вообще мысли появятся ужасные. Нет, Кот, я не могу этого допустить! Он ведь мне тоже помог, правда? Значит, я должна… Мне необходимо…

Она больше не могла найти слов для более-менее связных оправданий. Поднялась и начала одеваться — немного лихорадочно, точно боялась собственной решимости и одновременно — возможности отступления.

Потом подлетела к коту, снова присела на корточки и прошептала:

— Только ты не подумай чего, Кот… Я в него и не думала влюбляться! Слышишь?

Кот только недоверчиво зевнул ей вслед.

* * *

Дом на улице Мамонтова Ольга проискала тридцать минут. Когда она отправлялась на «дело», она была уверена, что быстро найдет его — адрес-то есть, домов там не много, так что какие проблемы?

Оказалось, что нумерация домов, как на вокзале, начиналась «с хвоста поезда». Ольга прошла до самого конца — так далеко, что ей начало казаться, еще немного — и она выйдет за черту города. «Рукой подать до Чардыма, — рассмеялась она про себя. — Сейчас сяду в автобус и поеду на родную дачу».

Впрочем, дом выделялся в череде одинаковых многоэтажек. Он был трехэтажным. И элитным…

Очередная попытка дизайнера совместить несовместимое. При изящных эркерах — кладбищенская железная дверь. Чахлые деревья, вынужденные изображать английский сад. Ограда же вызывала стойкие ассоциации со стариной с одним «но». Она была лишена изящества. И скорее напоминала железный забор в питомнике для элитных собак.

Ольга присвистнула от неожиданности. Этого она предвидеть никак не могла.

— Черт, — пробормотала она. — Эк все усложняется!

Одно дело войти в обычный подъезд обычного дома для простых смертных, и совсем другое — попасть в святая святых нуворишей, с домофоном, закрытой дверью и загороженным двориком.

Район был отдаленным, спальным, и кому пришло в голову возводить здесь эту маленькую крепость — Ольга не могла даже представить.

Она прошла мимо, этого дворика-шале несколько раз, тщетно поджидая появления хотя бы одной живой души. Бесполезно.

То ли в этом бунгало не водились живые души, то ли все живые души еще спали.

Даже на службу никто не спешил.

Узнать, кому принадлежит нужная квартира, Ольга посему в данный момент не могла. Устав от бессмысленных шатаний и, самое главное, от явной безнадежности ситуации, она опустилась на скамейку рядом с соседним домом — нормальным, обшарпанным и потому понятным и родным, — так, чтобы загадочный замок не выпал из поля зрения, и достала сигареты.

«Ну и домик, — подумала она. — Может, там призраки живут… Выходят только в полночь».

Она закурила и начала размышлять, как ей туда попасть. Вряд ли жильцы обрадуются визиту частного детектива. Докурив, она все-таки решила рискнуть. Подошла снова к железным воротам. Так и есть — рядом с воротами тусовался охранник, хмурый и ленивый.

— Простите, — начала Ольга. — Мне нужна квартира номер двенадцать.

— Кто вам нужен?

Он рассматривал ее неприветливо, с плохо скрываемым раздражением.

«Ха, — усмехнулась Ольга. — Знать бы имя того, кто мне нужен».

Она решила прибегнуть к старому способу — старому, но не больно надежному. Особенно здесь. В данных предлагаемых обстоятельствах.

— Панкратов, — ляпнула она первое, что пришло ей в голову. — Мне нужен Сергей Васильевич Панкратов. Он ведь тут снимает квартиру, правда?

Она постаралась обаятельно улыбнуться. «Вряд ли получилось так обаятельно, как мне хотелось, — отметила она про себя, не заметив на лице стража тени ответной улыбки. — Надо вложить в улыбку еще больше сердечности. И наива… Наив пленяет. Как и глупость…»

— В квартире номер двенадцать ваш Панкратов не живет, — отчеканил цербер. — Там живет другой человек…

— Подождите, — взмолилась Ольга. — Может быть, я просто ошиблась… Может быть, у него другое имя, просто…

Она захлопала кокетливо ресницами.

— Вы же сами знаете, мужчины иногда придумывают имена… Опишите мне этого человека, чтобы я могла понять, тот ли это…

— Охотно. — На лице охранника появилась улыбка, которую Ольга обозначила для себя улыбкой высокомерного лакея. — У него длинные ноги, длинные белокурые волосы, он обожает мини-юбку, и…

— Постойте, — взмолилась Ольга. — Вы хотите сказать, что…

— Я хочу сказать, что в квартире номер двенадцать проживает женщина, — развел руками охранник. — Вас кто-то изрядно наколол, девушка. Увы!

«Увы», — повторила про себя Ольга, отходя от ворот. Тем более странно, что в Женькиной записке, насколько Ольга помнила, обращались от мужского лица. Она снова вернулась и постучала.

— Что еще? — появился недовольный охранник.

— Еще один вопрос, — сказала Ольга. — Как давно тут проживает эта девушка?

— Давно, — сказал он: — Около года…

— Спасибо, — пробормотала вконец озадаченная Ольга.

«Без Игоря мне не обойтись, — призналась она себе. — С этой неизвестной дамой может договориться только он… Господи, и почему нигде нельзя обойтись без мужиков?»

«Какой странный день», — думал в это время Александр. Он впервые за долгое время без всякой причины испытывал почти забытое ощущение радости и легкости. Даже серое небо сегодня не беспокоило его. «Освобождение, — подумал он. — Освобождение… Надо отметить это. Я должен сегодня разобрать в комнате. Хватит жертвоприношения…»

Ибо сам себе он теперь напоминал язычника, не желающего познать дорогу к свету. И комната, вечная гробница былой жизни, казалась ему теперь не ходом в другое измерение, а выходом из потустороннего мира. Она даже показалась ему зловещей, холодной.

«Сегодня я должен избавиться от дыхания смерти», — решил он.

Набрав номер, предупредил, что сегодня не выйдет на работу. Даже талантливо сымитировал хрипы и кашель.

Повесил трубку и снова удивился — он не мог понять, откуда пришла эта уверенность, что сегодня что-то произойдет.

Как в далекой юности. Ты просыпаешься и понимаешь — сегодня особенный день. Сегодня на развалинах серого дня засверкает нечто чудесное, способное изменить не только твою жизнь, но и целый мир. Ибо мир зависит немного от тебя тоже, и ты — часть мира…

Как в детстве, как… в доисторическую эпоху, когда казалось, что ты никогда не будешь несчастен.

Потому что иногда случается день особенный, день, в который тебе непременно должно повезти.

Нет, он теперь не верит в чудеса и в грядущее обязательное счастье. Но он знает — есть состояние души, куда более важное для него в данный момент, чем счастье. Это — освобождение от боли.

Он выпил кофе, приготовил тосты — даже это нехитрое действие порадовало его, напоминая о том времени, когда боли не было вообще.

Включил приемник — какая-то очень старая песенка откликнулась сразу, помогая ему обновить свои чувства.

Выкурил сигарету, постоянно ловя себя на том, что улыбается и даже не думает отчего-то о том, что так вот, беспричинно, улыбаться нелепо и глупо.

Он старался не смотреть в сторону закрытой двери, ибо там был некрополь, город мертвых… Оттуда распространялся повсюду запах воспоминаний. Обычно он жил, вдыхая этот запах, отравляя им свою душу. Он находил в этом своеобразный вкус, но именно сегодня этот запах раздражал его. Он вдруг осознал, что его самого скоро не станет. Он тоже растворится, будет погребен в темноте этой комнаты-склепа, а это значит, что он никогда не увидит весеннего солнца. Он никогда не увидит ее, Женю.

— Пока я не разберу эту комнату, я не смогу жить. И она не сможет…

Сейчас ему казалось, что даже Тобиас не выдержал постоянного присутствия смерти — удрал, чтобы сохраниться.

Сегодняшний день показался ему вполне подходящим. Он все сделает — и тогда Тобиас тоже вернется домой.

Докурив сигарету, Александр встал и уже сделал шаг в сторону двери.

И в это время раздался звонок, заставивший его остановиться.

Ему снова стало холодно на какое-то мгновение.

— Нет, — прошептал он одними губами, пытаясь справиться со скверным ощущением дежа-вю, потому что так уже было. И день, напоенный солнечным светом, и радость внутри, неизвестно откуда взявшаяся, но такая сладкая.

И потом все это обрушилось, как рушатся нелепые карточные домики от дыхания… Чьего-то дыхания, которое вдруг оказывается гораздо сильнее тебя самого.

«Ты снова хочешь все это пережить?».

Руки невольно сжались в кулаки, сопротивляясь этой минутной слабости.

«Этот мир не приспособлен для такого чувства, как любовь».

Звонок повторился.

Он приказал себе: «Возьми себя в руки, черт возьми. Ничего не может снова произойти. Хотя бы потому, что хуже уже не бывает. Случилось уже самое скверное — и вряд ли…»

Открыв дверь, он все еще находился в плену собственных мрачных ощущений, но радость снова входила в дом.

Радость, которой он подсознательно боялся еще больше, чем своего прошлого. Потому что снова появлялось то, что он рисковал потерять.

— Здравствуйте, — сказала «радость», смущаясь и страшась собственной смелости. — Ничего, что я к вам… пришла?

— Ты меня подвезешь?

Он кивнул, чисто машинально, все еще думая о своем.

Ирина стояла перед зеркалом, подкрашивая губы. Она вытянула их трубочкой сначала, а потом облизнула — и Панкратову почудилось в этом невинном движении что-то вампирское. То ли губы были нового, модного оттенка — Панкратову казалось даже, что губы у Ирины черные, — то ли у Ирины в этот момент выражение лица было как у вампира, досыта напившегося крови.

— Знаешь поговорку? — спросила Ирина, повернувшись к нему. — Все, что ни делается, все к лучшему… Так что перестань хандрить. У меня такое чувство, будто я перед тобой страшно виновата. Это не так. А чувство все равно меня не покидает…

— А на месте моей жены что ты бы сделала?

Она слегка усмехнулась и подошла к нему близко-близко. Обхватив обеими руками его шею, посмотрела прямо в глаза и тихо сказала:

— Вот когда я буду на ее месте, я тебе скажу. А пока, друг мой, я не знаю. Я на одном полюсе, она на другом… Так что не знаю.

На одну минуту его затопила ледяная волна, ««…когда я буду», — усмехнулся он. — Она ведь и не сомневается, что станет моей женой. Интересно, откуда у нее такая уверенность? И еще — почему я невольно заражаюсь этой уверенностью и уже начинаю подчиняться ей, хотя совсем не хочу этого? И дело-то не в Женьке, нет…

Просто я не хочу. Не хочу, чтобы она была моей женой».

Иринины глаза были совсем близко. На одно мгновение они сузились, стали холодными, точно она прочла его мысли. Но тут же продолжила игру — взяла себя в руки, сделала взгляд теплым, понимающим.

Отняв руки, Ирина рассмеялась.

— Пошли?

Он все еще не мог справиться с наваждением — эта женщина парализовала его волю, и в такие моменты, когда он понимал это, ему становилось страшно. Как будто с того момента, когда они познакомились, Панкратов перестал существовать как личность. Стал всего лишь тенью. Или — еще хуже! — средством. Он не знал, чего хотела достичь эта женщина с его помощью. Он мог только догадываться, но догадка была банальной и тем ранила его еще больнее. Неужели он только так и может ею восприниматься — как средство удобства?

Он вспомнил ее улыбку там, в постели, тихий шепот, обволакивающий его, лишающий воли, уничтожающий его личность: «Мой повелитель…»

Повелитель. Именно этой фразой она пользовалась, достигая своей власти над ним. Парадоксальная женщина и — банальная женщина… Может быть, в этом ее секрет?

— Солнце мое, — проговорила она, и ее взгляд был холодным и жестким, как всегда в тот момент, когда кто-то отказывался подчиниться ее воле, — я тебя жду…

Он промолчал и вышел на улицу вслед за ней.

«Может быть, это какой-то чертов приворот? — подумал он. — Сейчас же все как с ума посходили… Ведь, если подумать, я ее совсем не люблю. Я люблю Женьку. Но тогда почему я покорно следую за этой женщиной, с которой меня ничего не связывает, кроме постели, и не может связывать, ибо мы принадлежим разным мирам? Или — все-таки одному миру?

Господи, — остановил он себя, — что со мной? Я что, в самом деле во все это верю? Нет. Все бред, и я нормальный, здравомыслящий человек. А Ирина просто очень сексуальна. В принципе это качество у Женьки отсутствует…»

И снова остановился, пораженный этой мыслью. Потому что и она была не его — ведь Женька влекла его к себе, только это было иным влечением — нежным, наполненным светом. А Ирина?

Темной?

«И почему мне все время кажется, что она читает мои мысли, — подумал он, оглядываясь. — Вот и теперь — она улыбается слегка, одними уголками губ, а глаза… Она смотрит в меня и видит насквозь, угадывая не только мысли. Она, мне кажется, знает, чего я от нее жду, и делает это… Мистика какая-то…»

— Давай быстрее, — попросила Ирина. — Мне еще на работу надо успеть… Сам понимаешь, мне приходится работать, пока…

И хотя она больше ничего не сказала, он догадался о продолжении фразы.

«Пока я не стала твоей женой…»

Женя и сама была поражена собственным безрассудством. Странно, пока она шла по улицам, заполненным туманом, ей все казалось логичным и никакого страха она не испытывала. Она сумела убедить себя в том, что нет ничего особенного в ее поступке. Просто она устала обсуждать происходящие с ней неприятности. Ей хотелось — да, да, именно так, — ей просто хотелось встретиться с кем-то неосведомленным. И ее новый знакомый — он ведь ничего и не знал ни о Исстыковиче, ни тем более о Костике… «Я смогу забыть все ужасы. Я просто побуду самой собой. Прежней».

Так она думала, пока туман прятал ее не только от остальных прохожих, но и от самой себя.

Теперь, оказавшись в его доме, она чувствовала себя так, точно прыгнула в холодную воду. Отчаянно смущаясь, она стояла на пороге и думала, что больше всего ей хочется сейчас убежать, но это, наверное, будет совсем глупо…

«В конце концов, — успокоила она себя, — он просто мой знакомый. Может быть, он даже станет моим другом. И ничего предосудительного в том, что я пришла к этому человеку, нет. Даже если… Но «если» нет, не будет, быть не может!»

— Знаете, — сказал он, — я ведь чуть не ушел на работу…

— А вы уходите? Я вас задерживаю?

— Нет, что вы. Я, представьте, оказался прогульщиком… Сослался на то, что болен. Словно почувствовал, что сегодня мне надо быть дома… Вы будете чай? Или кофе?

— Кофе, — сказала она. — На улице сегодня холодно, и я страшно замерзла…

Она прошла в комнату, на секунду замешкавшись у загадочной запертой двери. Ей и сейчас показалось, что там, за дверью, кто-то есть. «Ну да, — усмехнулась она про себя, проведя ладонью по шершавой дверной поверхности. — Мало тебе страхов и катаклизмов, надо еще чего-нибудь придумать».

Шкаф, отделяющий ее от тайны, сегодня выглядел более миролюбивым. Обычный книжный шкаф.

Она села в кресло и прикрыла глаза.

«У него спокойно, — подумала она. — Несмотря на эту комнату. Несмотря на то что он живет один. И кстати, мне надо этому научиться у него…»

— Вот кофе…

Он поставил поднос на стол и сел напротив нее.

— Я вас искал, — признался он. — Ездил в этот ваш спальный район… Но мне не повезло — вас не оказалось дома!

— О, я снова живу в другом месте, — рассмеялась Женя. — Последнее время я напоминаю себе человека, которого преследуют все духи ада. Со мной происходят странные, ужасно неприятные вещи. Но я не хотела бы вспоминать о них… Знаете, я рада, что вы ко мне приезжали.

— Правда?

— Правда, — ответила она. — Потому что я сама решилась прийти к вам с трудом…

— Почему?

— Мне казалось, что я не имею на это права. Отвлекать вас от собственных забот.

— Но я скучал по вас, — признался он. — Женя… а может быть, мы снова перейдем на ты?

Она не знала, что ему ответить.

— Разве мы… — подняла она на него глаза, — разве мы были на ты?

— Мне казалось.

— Я не помню, — призналась она и рассмеялась. — Знаете, столько произошло…

Ей и самой казалось, что они с ним знакомы так долго, что уже давно разговаривают обо всем на свете, какое уж тут «вы»? Рядом с ним она наконец-то почувствовала себя спокойно, свободно, и ничего ее не беспокоило. Отсюда, из этой комнаты с высокими стеллажами, заставленными книгами, с мягким светом торшера в углу, благодаря которому серый, неласковый день чудился начинающимися сумерками, все ее неприятности казались призрачными. Точно не с ней все произошло, а с кем-то другим.

— Замечательный кофе, — сказала она, сделав глоток. — Ты варишь его по особенному рецепту?

— Нет, обычно, — сказал он. — Просто хороший сорт, наверное…

Он включил музыку и внимательно посмотрел на нее.

— Что у тебя случилось? — спросил он. — Я понимаю, что ты не хочешь об этом говорить. Но я вижу, что ты пытаешься спрятаться от самой себя… Зачем?

— Потому что я очень себе не нравлюсь, — призналась Женя. — Я очень слабая. А мне не хочется быть слабой!

«Возможно ли, чтобы однажды Она примирила меня с неизменным крушением всех замыслов, чтобы сытый конец искупил годы бедствований, чтобы единственный день торжества усыпил в нас стыд за роковую беспомощность?»

Это Рембо писал про Смерть, напомнил он себе. И не надо подставлять другое слово, тем более что это неверно.

Или все-таки у каждого человека своя, собственная «Она»? У кого-то — смерть. У кого-то…

«Нет, — тряхнул он головой, все еще пытаясь сопротивляться. — Нет. Это не место для Любви. Это в самом деле место для Смерти».

Но она стояла перед ним. Именно такая, какой, по его представлениям, должна была быть Любовь.

Она сжала кулачки — трогательная маленькая птица, подумал он, поймав себя на внезапной нежности. И не смог удержать улыбку.

— Я знаю, — сказала она, неправильно истолковав его улыбку. — Вы думаете…

— Ты, — мягко поправил он ее.

— Ты… думаешь, что женщине это не так уж нужно.

— Нет, я так не думаю. Мне кажется, каждый человек вправе быть таким, каким он хочет быть. И это не зависит от того, кто он. Мужчина, женщина, ребенок… Но я думаю, что ты напрасно считаешь себя слабой. Иногда человеку кажется, что он… скажем так, слишком нежен.

— Нет, — упрямо возразила она. — Именно что слаб.

— Женя, что ты называешь слабостью?

Она посмотрела на него удивленно, потом тихо рассмеялась:

— Никак не могу привыкнуть к тому, что мы с тобой… общаемся. Да еще говорим друг другу «ты», и от этого, наверное, создается ощущение, что мы знакомы сто лет. Странно… — Немного помолчав, она продолжила: — О слабости… Наверное, это когда человек вдруг понимает, что не может справиться даже с маленькими проблемами сам.

— Чаще всего это случается со многими людьми, — засмеялся он.

— Проблемы кажутся громадными, огромными, и даже представить себе не можешь, каким образом можно с ними управиться… И даже думать о них не хочется. Поэтому я убежала к тебе. Наверное, это тоже проявление слабости. Мне даже называть тебя так, на ты, и то страшно…

На минуту она остановилась, подняла глаза, пытаясь понять, слушает ли он ее и как слушает. Он стоял, немного склонив голову вбок, и на губах его она увидела улыбку. «Он смеется, — подумала она, отчаянно покраснев, — потому что я говорю такие глупости…»

— Вы… ты…

Она окончательно растерялась и еще больше смутилась, замолкая.

— Это сопротивление души, — сказал он наконец, прерывая молчание. — Все просто. Твоя душа сопротивляется, она ищет обновления, она хочет жить… А там, на дне, притаился страх, потому что мир-то вокруг агрессивный… И этому миру очень не хочется, чтобы души были живые.

Он прошел к бару, обернулся к ней.

— Хочешь вина?

Она кивнула.

Он налил прозрачную янтарного цвета жидкость в два высоких бокала. Поставил.

— Страх только кажется тебе страхом, — продолжал он, делая глоток из одного бокала. — На самом деле это… попытка уйти от сознания того факта, что жить в этом мире с душой очень трудно… И сохранить ее — еще та работа.

— Но еще месяц назад я не была такой! — возразила Женя. — Я была обычной, серенькой…

— Вот сейчас ты говоришь глупости, — мягко сказал он, осторожно беря ее руки в свои. — Во-первых, ты не могла быть серенькой. Казаться — да. Даже самой себе. А во-вторых, для того, чтобы быть серым, надо родиться таковым. Или долго тренироваться. Чтобы таковым тебя считали… И избавиться от души. Это сложно. Для этого надо отличаться особенным характером. У тебя, по счастью, я такого характера не вижу… — Он отпустил ее руки и сказал: — То, что сейчас с тобой происходит, описывал еще Гёте. Ты просто прошла земную жизнь до середины. Оказалась в лесу. Наш, местный, лес вообще дикий. Чащоба какая-то. С лешими и кикиморами. Наверное, поэтому ты почувствовала себя маленькой девочкой и тебе показалось, что в этой чащобе страшно. Надо двигаться, Женя. Надо идти дальше, преодолевая страх. Возвращаться нельзя. Свет — он там, на другом конце чащи.

— Ты священник? — спросила она.

Он удивленно посмотрел на нее и рассмеялся.

— Нет, — покачал головой. — Я… Просто, как и ты, однажды оказался в темной чаще. Куда более темной, поверь мне на слово… И выхода оттуда не было, по крайней мере мне так казалось сначала. Я даже собирался там остаться, в кромешной этой тьме. Пока не понял, что сие есть проявление слабости. Надо идти. И я начал двигаться в сторону света, сначала медленно, едва-едва. Потом шаги стали увереннее, и однажды я встретил тебя, и ты все время падала…

Женя не выдержала и тихонечко засмеялась.

— «Кто же летает… в такой гололед… на каблучищах», — вспомнила она чьи-то слова из своего сна. И удивилась — тогда, в тот момент, жизнь казалась ей невыносимо страшной и не хотелось смотреть вперед — потому что впереди была та самая чаща, населенная монстрами. А сейчас ей казалось, что это был такой светлый, такой сладостный миг! Может быть, он прав — и оглядываться назад стоит только в тот момент, когда ты почувствуешь, что уже прошел страшный отрезок пути?

— Ну, во всяком случае, ты держалась на ногах куда хуже меня, — улыбнулся он.

— Я и сейчас куда хуже стою, — призналась Женя. — Хотя, оглянувшись назад, я вдруг обнаружила, что совсем и не была такой несчастной, какой казалась себе тогда…

Подняв глаза, она встретилась с его взглядом и запнулась, замолчала, потрясенная новым ощущением — ей казалось, что его взгляд проникает в самые тайные, скрытые уголочки ее души… И вслед за взглядом туда прокрадывается его душа… Теперь она уже там, вместе с Жениной душой… Отчего-то ей стало не по себе, даже немного стыдно, и она снова испугалась — вдруг он это поймет? Поймет, что ей нравится?

— А сейчас? — спросил он, не убирая своего взгляда.

— Что — сейчас? — так же тихо переспросила Женя, прекрасно понимая, что он имеет в виду. «Просто оттягиваю трусливо момент откровенности», — недовольно подумала она.

— Сейчас тебе кажется, что ты несчастна?

— Нет, — призналась она скорее себе, чем ему. — Сейчас мне так не кажется… Сейчас мне… странно. И хорошо.

Он успокоился. Его взгляд потерял напряженность. Теперь он был совсем близко от нее — Женя понимала, что сейчас непременно должно что-то произойти, важное для них обоих, и боялась этого. Боялась так отчаянно, подсознательно понимая, что нет ничего важнее и слаще, чем это недавнее слияние душ. Боялась разрушить это великое чудо, превратить происходящее в обыденные, обычные, банальные действия…

Она отпрянула. Он поймал это ее движение и тут же взял себя в руки. Вернее было бы сказать — он отошел от нее душой, и Жене стало обидно.

— Я ничего о тебе не знаю, — прошептала она. — Ничего… Кто ты?

Он ничего не ответил, только усмехнулся молча.

— Нет, правда…

— Я и сам не знаю, кто я. Мне кажется, большинство людей не смогут дать тебе на такой вопрос вразумительного ответа.

— Но ты же не относишься к этому большинству.

— Напротив. Я к нему отношусь…

Женя вдруг поняла, что она идет по опасному пути. Еще минута — и они рассорятся.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя обидеть.

Он промолчал.

Она встала:

— Наверное, мне пора…

Ей было обидно. Ее душили слезы. «Вот так, — думала она. — Все одинаковые. Все красивые и мудрые слова ведут к одному и тому же результату. И когда ты пытаешься уйти от этого самого «результата», получается, что ты…»

— Женя, — позвал он ее, — я…

Она остановилась.

— Это я, кажется, тебя обидел. Пожалуйста, прости меня. И… не уходи. Я расскажу тебе все, что ты хочешь узнать. Все.

Она обернулась. Ей хотелось сказать ему все, что сейчас было у нее в голове, сердитое, обиженное «я» рвалось наружу. Но остановилась. Вернее сказать, Женю остановили его глаза. Они были такими больными, одинокими и несчастными, что Женя подумала — ему-то, оказывается, еще хуже в этой чаще. Еще страшнее…

— Нет, — покачала она головой. — Ты сам мне расскажешь все, что посчитаешь нужным. Потому что иначе получится, что я пытаюсь открыть… вон ту дверь. — Она показала на забаррикадированную дверь, и он напрягся.

— Там ничего нет, — проговорил он едва слышно. — Теперь там ничего нет. Когда-то было. А теперь там… стало спокойно. По крайней мере там спокойно, пока ты рядом со мной…

Ирина курила молча, изящно, откинувшись на спинку кресла. Панкратов невольно подумал, что Ирина великолепно вписывается в роскошную машину. И вообще она вписывается в роскошь. Вспомнив Женю, он вынужденно признался самому себе, что Женя всегда почему-то становилась напряженной. Как будто ее этот стиль страшил. Нет, она пыталась соответствовать образу, но почему-то всегда при этом казалась несчастной и немного обманутой.

Они уже подъезжали к Ирининому дому, когда она все-таки нарушила молчание.

— Такое ощущение, что ты все время нас сравниваешь, — усмехнувшись, проговорила она, выкидывая окурок. — Надеюсь, в мою пользу…

Он ничего не ответил.

Только наблюдал украдкой за ее длинными пальцами с немыслимыми ногтями — почему-то подумалось, что маникюрное искусство достигло небывалых высот, в то время как все остальные виды искусств явно притаились, спрятались на дне… Или потихоньку превращаются в разновидности маникюрного. И живопись, и литература, и… Впрочем, эти мысли поняла бы Женька. Ирина только высоко вскинет свои выщипанные бровки и презрительно засмеется. Она так и сделает, можно не сомневаться… Протянет насмешливо: «Панкратов, как же ты атавистичен бываешь иногда». Научное слово, вычитанное где-то, когда-то или услышанное и взятое в лексикон.

Ирина. Шедевр маникюрно-парикмахерско-косметологического искусства. Другие виды искусств отдыхают. Им просто нечем насытить этот профиль-барельеф. Использовать же сей образ можно лишь в рекламе.

Почему он рядом с ней? Или сам уже тихо перешел в ряды поклонников рекламы?

— Приехали, — сказала Ирина. — И слава Богу… Ты сегодня особенно скучен.

Она вышла из машины. Он тоже.

— Пока, дружочек, — сказала она, касаясь губами его губ. — Искренне надеюсь, что вечером ты придешь в себя. Проснешься. Станешь наконец-то живым, нормальным человеком. Пока…

Она двинулась к подъезду, не оборачиваясь, той самой походкой, о которой мечтают все девицы подросткового периода, уже не знающие, что на свете было какое-то другое искусство, кроме парикмахерского.

Он смотрел ей вслед, и ему больше всего на свете сейчас хотелось поехать к Женьке.

Это было невозможно.

Это было совершенно невозможно.

Легче было мечтать о полете на Луну, чем о Женькиной квартире в другом конце города.

Он вздохнул, провожая вместе с Ирининой фигурой свои глупые мечты, сел в машину, лакированное свидетельство его состоявшейся по общим понятиям жизни, и тронулся в сторону центра.

* * *

«До чего глупо, — думала Ольга. — Сколько еще мне надо бестолково морозить тут несчастный организм?»

Дом стоял, не подавая никаких признаков жизни. Надменный, как его обитатели. И неприятный, как его обитатели…

Сигарет в пачке почти не осталось. Ольга достала последнюю и в сердцах швырнула ее в урну, стоящую неподалеку.

Закурив, пробормотала себе под нос:

— Нет, слежение за объектом самое неблагодарное занятие. Особенно когда не знаешь, как твой объект должен выглядеть. Только и известно о нем, что блондинка, ноги длинные и собой хороша…

Возле дома в этот момент остановилась машина. Оттуда вышла девица. С длинными ногами. Блондинка. Правда, Ольга бы поспорила с утверждением, что эта блондинка чрезвычайно хороша собой. «Для того, чтобы определить ее реальную красоту, надо сначала ее хорошенько умыть», — решила она.

Девица остановилась, облокотившись о дверцу. Ольге показалось, что рассеянный ее взор уперся как раз в нее, и она невольно подалась назад, приняв равнодушную позу — сижу-курю, «примус починяю», и до вас мне нет никакого дела.

Она даже отвернулась, продолжая следить за дамочкой боковым зрением. Но тут появилось сопровождающее лицо, и сердце Ольги тревожно забилось. Ей захотелось срочно раствориться, исчезнуть, убежать отсюда быстрее, пока он не посмотрел в ее сторону.

«Панкратов», — констатировала она про себя очевидный факт.

Чертов урод. Появляется всегда не вовремя…

А если…

Она отвернулась. Теперь происходящее на авансцене событий совершенно скрылось из виду. Когда она обернулась, внушив себе, что ничего страшного не происходит, собственно, даже если чертов Панкратов ее увидит, она всегда найдет, что ему соврать, было уже поздно. Дева, прекрасная собой, уже открыла дверь особняка, поговорила с охранником — по ее быстрому взгляду назад Ольга догадалась, что он ей в данный момент стучит на нее, — передернула недоуменно плечиком и скрылась из виду.

Панкратов же так погряз в собственных мыслях или воспоминаниях о бурной ночи, проведенной с этой красоткой, что на Ольгу никакого внимания не обратил, а сел в машину и поехал себе прочь.

Ольга осталась наедине со своим недоумением, и ее беспокоил теперь один-единственный вопрос: «А что, если Панкратов появляется везде совсем не случайно?»

— Да уж, загадочный ты наш, — прошептала она, поднимаясь, чтобы немного размять ноги. — Интуиция мне подсказывает, что какая-то связь между вами и этими убиенными господами наличествует. Придется заняться тобой всерьез…

Она достала новую сигарету — чисто машинально размяла ее и застыла, пораженная следующим открытием или догадкой.

Эта девица.

Грудь у нее и в самом деле помещалась в одежде с таким трудом, словно ей было проще и свободнее без одежды.

Это та самая.

Ольга аж губу прикусила, ругая себя отчаянно за то, что не сообразила этого сразу. Та самая, которая была у Панкратова в тот день. В ту самую ночь, когда Женька наивно притащилась скрасить любимому Новый год.

Теперь Ольгу буквально затопило чувство радости. «Ага, — думала она, — кобелина чертов. Вот сейчас раскопаю все твои грязные тайны, и окажется, что квартиранта убил точно ты. Радости-то будет… Или твоя драгоценная Мессалина. Радости станет еще больше…»

Она схватила трубку, нажала кнопку и стала ждать.

— «Простите, никак не могу сейчас вам ответить, — услышала она голос Панкратова, записанный на автоответчик. — Оставьте сообщение после сигнала…»

Да, вспомнила Ольга, Панкратов сейчас за рулем. Он ведь педант, он не любит заниматься двумя делами сразу. Он законопослушный. Он выключает мобилу, когда за рулем…

— Панкратов, это Оля, — сказала она. — Пожалуйста, когда освободишься, перезвони мне на мобильник. Дело, дружок, весьма важное.

Она нажала «отбой» и наконец-то закурила, продолжая смотреть на новорусскую фата-моргану, за стенами которой, как теперь казалось Ольге, спрятались ключики к разгадке Женькиных «бесовских обстояний».

Женина рука была в его ладони, и она подумала: «Как это странно, словно он ее хранит, мою ладонь…»

Удивленно подняв глаза, она встретилась с его взглядом. Он точно ждал ее реакции и — боялся. Что она, Женя, сейчас выдернет свою руку. И уйдет. Растает.

— Там тени, — тихо проговорил он. — Тени, которые я сам сохранил, не спросив разрешения у… — Он запнулся, и ей показалось, что в его глаза снова вошла боль.

Женя испугалась — ей совсем не хотелось, чтобы она там была. «Нет, — сказала она этой боли, — теперь в его глазах должно быть мое место. Так же как и в моих глазах вместо страха и отчаяния должен поселиться этот человек».

Повинуясь внезапному порыву, она дотронулась пальцем до его губ, призывая хранить тайну дальше. Тайна была чужой. А он — этот человек — теперь стал ее.

— Не надо дальше, — попросила она. — Мне кажется, сейчас не стоит говорить о том, что было. Потому что…

Теперь замолчала она, посчитав дальнейшие слова, рвущиеся с губ, самонадеянными.

«Потому что сейчас рождается счастье…»

А почему она в этом так уверена? Откуда она вообще взяла, что оно должно родиться? Как говорил Мандельштам своей жене — «кто вообще обещал тебе, что мы непременно должны быть счастливы?».

— Мы оба не договариваем, — рассмеялся он. — Как будто нам не хватает мужества договорить.

— Или уверенности, — кивнула Женя. — Уверенности в том, что это надо сказать…

— Говорить надо всегда. Потому что можно не успеть…

— Но ведь можно услышать в ответ совсем не то, что хочется, — возразила Женя.

— Все равно. Главное — это сказать. Потому что тени — это бывшие люди. И мы станем тенями… Так и не договорив.

— Я боюсь, — призналась Женя. — Боюсь пока.

— Чего ты боишься?

— Ошибиться, — едва слышно проговорила она, уже чувствуя, что совершила ошибку. Именно этих слов говорить не стоило. Лучше бы она рискнула!

Он дернулся как от удара, выпустив ее руку.

— Ошибиться… — повторил он, и она ощутила, как отходит все дальше его душа, еще секунду назад бывшая такой близкой — ближе не бывает.

Она сделала шаг в его сторону и попросила:

— Дай мне время… Пожалуйста, мне очень нужно время. Я не могу так быстро.

Он ничего не ответил.

Она смотрела ему в лицо, пытаясь поймать его взгляд, чтобы своим взглядом остановить его душу, заставить поверить — ей же надо совсем чуть-чуть времени…

— Я поставлю чайник, — сказал он слишком спокойно и буднично.

Она поняла, что совершила ошибку. Может быть, роковую. Может быть, она только что своей неуверенностью спугнула очень важное. Очень большое. «Слишком большое для моей маленькой жизни…»

— Понимаешь, — попробовала объяснить она, — сейчас в моей жизни творится много… непонятного. Гадкого даже… Страшного. И я не могу до конца отрешиться от этих событий. Мы ведь вернемся к этому разговору потом? Позже? Когда все наладится?

Она просила об этой отсрочке, молила, и он кивнул:

— Да, конечно… Мы вернемся. Так ты будешь чай?

— Буду, — вздохнула она.

«Сама же просила его не вспоминать о плохом! — ругала она себя. — И вместо этого сама же все разрушила… Ах, Женечка Лескова, когда ты научишься смотреть жизни в глаза!»

* * *

Готовясь к встрече с господином Панкратовым, Лиза и представить себе не могла, как быстро рассыплются в прах все ее логические построения, рассуждения и предубеждения.

Образ Панкратова она создала быстро. Этакий нувориш с неприятным, презрительным лицом. Лощеный господин в дорогой обертке, с пустым взглядом, непременно коротко стриженный и пахнущий на километры дорогущим парфюмом. Какой там особо моден в нынешнем сезоне?

Она заранее его не любила.

Лиза прекрасно понимала, что должна быть бесстрастной, научиться этому, и никак не могла еще отказаться от детской привычки все-таки проявлять к кому-то симпатию, а к кому-то антипатию.

Он появился на пороге. Подняв глаза, Лиза даже не поняла, что это именно он. Настолько этот человек не соответствовал выстроенному ею образу. Он был высок, достаточно худ и, самое главное, обладал живыми и ясными глазами.

— Добрый день, — произнес он, и голос оказался мягким и интеллигентным, — а… следователь Разумова еще не подошла?

Судя по интонации, он тоже представлял ее себе иначе.

— Это я, проходите, — проговорила Лиза «взрослым» голосом.

«На фотографии он выглядел по-другому, — подумала она. — Врут все фотографии… Никакого проникновения во внутреннюю жизнь…»

Пока она излагала ему суть дела, она внимательно следила за его лицом, все еще надеясь, что он окажется именно таким, каким она его представляла. А это просто имидж. Просто такой вот имидж, и там, внутри, сидит пренеприятнейший господин, уверенный, что только у него есть эксклюзивное право на лучшее место под солнцем.

Иначе одна из стройненьких, чудных версий рассыпалась в прах. Или — что еще хуже — не рассыпалась, но тогда Лизе придется согласиться с тем, что двойное убийство может быть совершено человеком с чудесными, глубокими, умными глазами. С таким лицом.

Человеком, который очень нравится Лизе Разумовой.

Следователю, между прочим.

Следователь не имеет права быть пристрастным.

«Какая идиотка эта Лескова, — подумала Лиза с досадой. — Почему она вдруг решила оставить этого мужчину? Нет, мне никогда не понять логики этих богатых дамочек!»

Если, конечно, эта самая госпожа Лескова не есть убийца.

— Нет, — сказал господин Панкратов, основательно изучив фотографию господина Исстыковича, — этого человека я не знаю.

Лизе показалось, что он и в самом деле его не знает.

В отличие от своего квартиранта.

Этого Панкратов узнал, правда, удивившись.

— Знаете, — проговорил он, — Костя… то есть Константин Андреевич… он ведь был пижоном страшным. А тут какие-то старые тряпки… Я ведь помню, как он поразил нас с Женей своими прикидами. Мы еще тогда с ней смеялись, что простой повар одевается круче, чем…

Он не договорил, засмущавшись. Лиза даже сжалась вся изнутри от восхищения — так ей понравилась эта заминка.

И сам Панкратов.

Нет, эта Лескова — форменная дура.

Нормальный парень, обаятельный, умный, современный… Ему просто повезло, во всем, кроме… Ну да, именно. Кроме супруги. Не может же быть полного счастья.

— Так что это очень странно… Костик в таком тряпье…

Он задумчиво покачал головой.

— Если бы я это сам не увидел, ни за что не поверил бы… Понимаете, получается, что он или оказался в ужасной ситуации, или… хотел, чтобы его не узнали.

Лиза кивнула.

— Но почему? Из-за того, что он фактически ограбил квартиру вашей жены?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Это уж вы сами подумайте.

— У первого убитого, Исстыковича, в кармане найден адрес вашей жены, — сказала Лиза. — Может ли так случиться, что ваша жена была каким-то образом связана с ними?

— Кто? — округлил он глаза. — Женька? Да что вы… Скорее всего были связаны они друг с другом. Этот ваш… Исстыкович и Костик.

— Хорошо, а вот этот адрес… вам ничего не говорит?

Она положила записку, найденную у Костика. И тут увидела, как он изменился в лице. Он нахмурился и долго смотрел на этот обрывок бумаги в руках, пытаясь понять что-то, но вот взял себя в руки и покачал головой.

— Нет, — пробормотал он. — Нет… Я не знаю, откуда взялся этот адрес. Я… даже не могу предположить.

Он провел по лбу ладонью.

Лиза вздохнула.

Этот человек явно знал, чей это адрес. Знал и не хотел говорить…

Какое разочарование, подумала она. Совсем не хотелось следователю Разумовой, чтобы он что-то от нее скрывал. Не хотелось…

Потому что это означало бы одно.

Что Сережа Панкратов все-таки был причастен к этим убийствам…

И тогда получалось, что он просто лицемерит. Скрывает, например, что не знает Исстыковича… Или на самом деле не знает? Тогда есть еще некто третий, кто прекрасно знает всю эту компанию.

Лиза закусила губу, всматриваясь в окно.

Туман, чертов туман. Он сгущается все больше и действует на Лизу. Такое ощущение, что он и в голову забрался, заполняя ее. Вместо мыслей.

Она тряхнула головой, пытаясь выгнать непрошеного гостя, и пробормотала:

— Скорей бы Каток прояснил ситуацию с адресом!

Разговор казался Панкратову бессмысленным. И в то же время он чувствовал напряжение.

Он начал успокаиваться только в машине. Включил приемник и немного расслабился. Голова все еще была забита этой бессмыслицей: Господи, да как она себе все это видит, пигалица эта, пытающаяся поместить в стеклянную колбу целый букет страстей человеческих! Откуда ей, этой малышке с проницательным взглядом, знать — как это, когда делаешь что-то против собственной воли, повинуясь неведомой власти?

Власти-напасти…

Он усмехнулся горько, достал сигарету из полупустой уже пачки. «Надо купить», — привычно подумал он и тут же рассмеялся — ну да, конечно… Где-то он об этом читал — вокруг происходит черт знает что, Армагеддон, а герой думает, где ему выпить кофе, если все вокруг обрушилось.

Так и он в данный момент.

Все обрушилось.

И продолжает…

А он думает, что пришла пора затариться сигаретами.

И по радио поет такая веселенькая Натали Ибрулия, как конфетка в яркой обертке… Ничего не произошло, парень. Все в порядке.

Он как раз зажег сигарету, когда в чехле заголосил мобильник, пытаясь довольно бездарно изобразить токкату Баха. Разговаривать Панкратову ни с кем сейчас не хотелось, хотя бы потому, что сейчас его спросят — как дела, и он скажет — все нормально, хотя, по правде сказать, ничего нет нормального… Или признаться откровенно: «Все хреново, я стою возле отвратительного здания, которое называется «Управление внутренних дел», там я только что беседовал с юной девой по поводу двух трупов, один из которых образовался в квартире моей жены, а сама жена, кстати, от меня ушла.

В остальном, прекрасная маркиза, все хорошо…»

А телефон все продолжал звонить, и Панкратов все-таки ответил. Потому что он надеялся, что это Женька. Она сейчас ему позвонит. «Как поживаешь, милый?» — спросит она. И он скажет ей: «Знаешь, без тебя чего-то совсем плохо…» А она засмеется и промолчит. Потом он скажет, что сегодня немного задержится. И она…

Ерунда. Надо смотреть правде в глаза.

То есть принять правду через собственные уши.

— Сережа, — услышал он голос этой самой «правды», — это Оля говорит…

Он не сразу понял, что это за Оля. Слишком великим было разочарование. Лишний раз доказывает правоту известной теории о том, что жизнь лучше принимать такой, какая она есть, ничего себе не придумывая. Чтобы облом не вышел. Как сейчас у Панкратова…

И все-таки в глубине души он еще надеялся, что Ольга сейчас скажет: «Нам надо поговорить о Женьке. Она ужасно переживает случившееся. Она просто не знает, как вернуться к тебе…»

— Да, — сказал он, заталкивая эту надежду поглубже, на самое донце души. «Как птицу», — усмехнулся он. Но так лучше. Если бы не было ложных иллюзий, жить было бы проще. — Да, Ольга, я слушаю тебя…

— Нам надо встретиться, — сказала она, и ему показалось, что в ее голосе явно прослушиваются беспокойные, тревожные нотки.

— Что-то случилось?

В горле пересохло. Отчего-то ему немедленно привиделось — Женя в больнице, что-то страшное, и это все ближе…

— В общем-то, наверное, случилось, — сказала Ольга.

— С… Женькой?

Она ответила не сразу.

— Оль, — взмолился он, — не молчи. Что случилось?

— Да я думаю… Мне кажется, Панкратов, что Женька тут почти ни при чем… То есть какие-то непонятные интриги вокруг плетутся, но, если честно, я не понимаю, как это может к ней относиться. Разве что через тебя? Или это просто цепь мерзких случайностей? — Она вздохнула и сказала уже более решительно: — Короче, нам надо с тобой очень серьезно поговорить, Сережа. И как можно быстрее…

— Хорошо, — согласился он, немного успокоившись. — Давай через двадцать минут в «Трех орешках». Успеешь подъехать?

— Постараюсь, — сказала Ольга. — Только дождись меня, если я все-таки буду немного опаздывать…

Он нажал «отбой» и долго еще сидел, пытаясь до конца справиться с охватившим его волнением.

Потом собрался, махнул рукой и дал по газам.

Надо было спешить, и совсем некогда было думать.

Чай они пили молча. Он старался не смотреть на нее — а взгляд сам тянулся к ней, к ее лицу, такому нежному и чуть печальному. Его совершенно не устраивало то, что происходило сейчас с его душой, хотя это было так сладко и немножко больно. «Я больше не хочу, — думал он. — Я знаю, что происходит потом. Когда терять нечего, легче идти, как говорил мой дед». И тем не менее он уже опоздал… Безнадежно опоздал с советами самому себе. Сердце перестало подчиняться разуму. Он поднял глаза.

Тонкая, почти детская шея, слишком беззащитная. Слишком трогательная. Слишком…

Как нарочно, эта шея теперь оказалась прямо перед его глазами, и снова его затопила теплая волна. Нежно, нежно, вспомнил он. Едва-едва… Боясь спугнуть это чувство нежности, едва уловимой, чуть слышной — «едва-едва». Он молчал. Она тоже молчала — он не видел ее лица сейчас, но откуда-то пришло знание, что она все чувствует. О да, она чувствует, что с ним сейчас происходит. И она — наверняка! — покраснела, засмущалась и боится пошевелиться.

«Не знает, как себя вести»…

И то, что она совершенно по-детски не знает, что ей надо делать, было замечательно.

Так замечательно, что он невольно потянулся к ней, благодарный за ее незнание и искренность, за эту вот детскую невинность, но вовремя остановился.

«Нет, я не могу ее пугать…»

Она первой нарушила молчание.

— Странно и нелепо, — прошептала она.

— Что? — переспросил он тоже шепотом.

— Мне впервые в жизни хочется поцеловать мужчину, о котором я ничего не знаю, — сказала она.

— Какое совпадение, — засмеялся он. — Представь себе, что мне тоже впервые хочется поцеловать женщину, о которой я тоже совсем ничего не знаю…

Он поймал себя на том, что больше всего на свете ему сейчас хочется дотронуться до тонких ключиц, провести по ним ладонью — так нежно, почти не дотрагиваясь, и ощутить ее детскую беззащитность. Ему хочется этого сейчас даже больше, чем поцеловать ее.

Но он не мог сказать об этом.

Они оба стояли, опустив глаза, молча, не решаясь…

«И нет ни печали, ни сна», — пришло ему в голову, он и сам не помнил откуда. Но и в самом деле — ничего больше не было, кроме них двоих. Прошлое отступало, пряталось во мрак, уступая место настоящему.

Тоненьким ключицам женщины-ребенка…

В мире не было сейчас ничего важнее.

Он подался вперед и провел по этим ключицам ладонью.

И она, благодарно зажмурившись, поднялась на цыпочки и дотронулась своими губами до его губ.

Мир вокруг теперь кружился, и он невольно прижал ее к себе сильнее, боясь, что она сейчас упадет — как она справится с этим сумасшедшим кружением, — и она повиновалась ему.

Теперь он защищал ее.

— Капуччино, пожалуйста, — сказала Ольга.

— Мне тоже капуччино, — сказал Панкратов.

Они сидели за столиком в кафе, и Панкратов рассматривал аквариум с золотыми рыбками посередине. Как будто не было ничего интереснее. Разве что фонтан рядом.

Когда официант принес кофе, он переключился на него.

— Так что там с Женькой? — поинтересовался он.

— Ничего, — передернула Ольга плечами. — С Женькой относительно все тип-топ… Проблемы у тебя.

— У меня?

— Вернее, у твоей приятельницы… Не знаю уж, как ее по батюшке…

— О ком ты говоришь?

— О длинноногой красотке с формами порнозвезды, — вздохнула Ольга.

Он усмехнулся.

— Слушай, — начал он, — я понимаю, что ты из солидарности с моей женой решила сделать из мухи слона и сообщить мне, какой я невоздержанный гад. Ну гад, предположим… Но если ты покажешь мне мужика, который за всю свою жизнь…

— Не покажу, — кивнула Ольга. — Не потому, что таких нет в природе. Просто не могу поручиться за тех, которые здесь присутствуют. Не знаю. Дело не в твоей невоздержанности. Это, прости, дружок, твои проблемы… Меня твои интимные «опасные связи» совсем не интересуют.

— Тогда зачем ты меня сюда вызвала?

Он начал раздражаться. В конце концов, ее-то какое дело? Втайне он надеялся, когда шел на эту встречу, что Ольга расскажет ему, как Женька страдает без него. Или устроит им встречу — случайную, но такую необходимую… Он тогда непременно рассказал бы ей, как ему плохо без его Женьки… Какой же он был бы дурак! Даже речь приготовил, переполненную раскаянием, полную невысказанных слез, тоски этой чертовой! Простите, мол, виноват, больше не буду!

Вместо этого — насмешливый взгляд. Женька, оказывается, без него прекрасно себя чувствует. «Вы, господин Панкратов, были лишним в жизни госпожи Лесковой…»

— Рассказать, как Женька изменилась в лучшую сторону без моего присутствия в ее жизни? — не удержался он.

Вышло не язвительно. Совсем не так, как ему хотелось бы. Так себе вышло. Жалостливо…

По радио какой-то кретин жалобно стенал о неразделенной любви. И сам себе Панкратов показался героем попсовой песни.

— Как зовут твою подругу? — поинтересовалась Ольга, оставив его стенание без ответа.

И на том спасибо…

— Которую? — постарался он сохранить хорошую мину. «Игра-то, Панкратов, у тебя совсем стала хреновая», — тут же усмехнулся он про себя.

— У тебя их много…

— Много.

Он начал раздражать сам себя. Не получался у него образ мачо. Выходил жалкий придурок-старшеклассник…

— Ту, которая проживает на улице Мамонтова, — терпеливо, как учительница, объяснила Ольга.

— Ах вот ты о ком… Это моя сотрудница.

— Надо же, — цокнула язычком Ольга. — Я вообще-то думала, что твоя фирма занята программным обеспечением. А оказывается, ты руководишь сетью борделей…

Она вздохнула.

— Без разницы… У твоей сотрудницы скоро начнутся крупные неприятности. Если еще не начались…

— Моя жена наняла бандитов и киллеров?

— Нет. Просто почему-то ее адрес нашли у господина Погребельского. Вместе с трогательной запиской…

— Кто у нас Погребельский?

— Костик, — пояснила она, сделав маленький глоток кофе. — Тот самый Костик, которому ты сдавал квартиру своей жены. И не надо делать вид, что ты впервые услышал его фамилию…

«Господи, что же я делаю?»

Вопрос стучал в Жениной голове, надо сказать, совершенно напрасно. Женя не собиралась на него отвечать. Ей вполне нравилось то, что с ней происходило, — даже чувство страха оказалось на вкус сладким.

Она очнулась только тогда, когда все уже свершилось. И рассмеялась.

Он посмотрел на нее немного удивленно. И тоже начал смеяться.

— Мы сейчас похожи на подростков, — проговорила она. — Вырвались на свободу из-под гнета родительского…

И тут же налетела черная тень. Не подростки. И гнет не родительский…

Другой гнет. Называется — гнет обстоятельств.

Под родительским еще никто не сгибался, если, конечно, твои родители не маньяки-самодуры, уверенные только в своей правоте…

А под жизненным — сколько угодно согнулось народу.

Чтобы отвлечься, она дотронулась до него — и тут же подумала, странно, он так похож на ее Белого Кота… Такой же спокойный, загадочный… Немного ворчун. У Кота тоже такой взгляд — настороженный и вопросительный…

— Ты похож на моего кота, — сообщила она.

Он ничего не ответил. Только слегка погрустнел, как будто она ему невольно напомнила о чем-то печальном…

— Сварить тебе кофе?

— Да. Я хочу кофе. Я все хочу…

Она блаженно вытянулась на кровати. «Вот так, Женечка Лескова, — сказала она себе, — можете вернуться к мужу с чувством выполненного долга. Вы ему на измену ответили изменой…»

Только возвращаться к мужу ей совсем не хотелось. Ей хотелось остаться здесь, в этой квартире. Навсегда. С этим человеком. И открыть дверь в комнату, где живут тени. Сказать им: «Все, ребята. Теперь тут живу я. С моим котом. Выметайтесь-ка по-хорошему. Можете отправиться в мою старую квартиру — там тоже теперь живет тень, и мне не хочется туда возвращаться… В конце концов, тени должны жить вместе с тенями, а не с живыми людьми…»

— С кем ты разговариваешь?

Он уже вернулся, держа в руках поднос с яркими цветами. Женя сто лет не видела таких — расписанных под Хохлому. Точь-в-точь такой был у ее родителей.

Она рассмеялась:

— А я разговаривала вслух?

— Шептала…

Он сел рядом. Нежно дотронулся до ее плеча.

— С тенями…

— Не надо бы тебе с ними разговаривать, — нахмурился он. — Мало ли что они тебе наговорят…

— Тайны, что ли, выболтают?

— Хотя бы тайны…

— Тогда расскажи мне все свои тайны, — попросила она, прижимаясь щекой к его ладони. — Мне очень важно их знать.

— Зачем?

— Хотя бы потому, что я должна тебе верить, — серьезно сказала она. — Мне с тобой так хорошо…

Он коснулся ее губ, проведя по ним пальцем.

— Тогда не надо, — попросил он. — Потому что есть тайны, которые совсем не хочется открывать…

Она поняла, что теперь он ничего не станет ей рассказывать.

И смирилась. Не время…

— Ладно, отложим на потом, — сказала она. — В конце концов, с сегодняшнего дня ты тоже становишься тайной. Моей тайной…

Он покачал головой:

— Я не хочу быть тайной. Тайна — величина непостоянная. А я хочу остаться с тобой навсегда…

Сказав, он и сам испугался. Экий самоуверенный тип… А если она этого совсем не хочет?

— Тогда тебе придется раскрыть свои тайны, — проговорила она, глядя ему в глаза. Теперь она обнимала его за шею, и казалось, что она смотрит прямо в душу.

— Придется, — согласился он.

— Ты киллер?

— Нет, — засмеялся он. — Я не киллер… Я автомеханик. Раньше был гонщиком…

— Ага, — обрадовалась она, — значит, Ольга не зря сказала, что она откуда-то знает твое лицо…

— Подожди, — напрягся он. — Что это за Ольга? И где она меня могла видеть?

Ей показалось, что он испугался.

— Это моя подруга, — начала она объяснять ему. — И твоя фотография у нее оказалась совершенно случайно. Потому что около панкратовского дома убили Ольгиного клиента… И Игорь всех фотографировал, а ты оказался там случайно. Потому что тоже все время ходил вокруг дома…

Он похолодел изнутри. «Снова тени…» Она и это заметила, обняла его за шею крепче и пытливо смотрела, пытаясь понять, что с ним происходит.

— Я же тебе рассказывала, — прошептала она, поняв, что уже не может повлиять на его настроение. — Про этого Исстыковича… И про моего квартиранта, которого тоже убили. Прямо в моей квартире…

Он закрыл глаза.

Все.

«Вот все и кончилось», — сказал он себе.

— А твоего квартиранта… как его звали?

— Костик, — пожала она плечами, — Костик Погребельский… Да что с тобой?

Все кончилось. Он встал, отошел к окну. Казалось бы, ему должно стать легче. Но отчего-то стало еще труднее дышать.

Еще труднее…

Весь смрад этого мира теперь проник в его легкие, отравил их привкусом чужой крови.

«Это то, чего ты хотел, — напомнил он себе. — Ты мечтал об этом. Ты сам собирался это сделать. Почему же теперь ты испытываешь не облегчение, а наоборот — страшную тяжесть?

Потому ли, что ты понял — земная месть ничего не значит. Ты хотел оставить их для другого Суда.

Божьего…»

— «Все в порядке, все нормально, я беру тебя с собой, — пели по радио. — Я беру тебя с собой — в темный омут с головой…»

Невольно усмехнувшись, он подумал: «Лучше и не скажешь. Именно так. Беру с собой эту хрупкую девочку-женщину прямо в темный омут».

Он обернулся.

Она сидела, смяв на груди эту дурацкую простыню. Глаза были распахнуты, точно она и сама догадалась, что впереди этот самый омут. И ключицы ее — тоненькие, как у подростка, Боже ты мой, такие хрупкие, что кажется, сломаются под его ладонью. И все же ему больше всего хочется всегда иметь возможность дотронуться до этих ключиц…

Что же ему с этим делать?

Как совместить несовместимое?

«Почему, Господи, Ты позволяешь в одном мире существовать двум несовместимым стихиям? Добру — и Злу? Смерти — и Любви?»

— Все нормально, — сказал он ей. — Все в порядке…

— «Я беру тебя с собой, — продолжил за него насмешливый голос по радио. — В темный омут с головой…»

Глава девятая

«Ты еще не знаешь, с кем ты связался…»

Она была так рассержена, что забыла положить в кофе сахар. Соль — да, это она бухнула от души. А сахар — забыла…

Сделала глоток, поморщилась и выплеснула в раковину. Коричневая жижа тут же растеклась по белоснежной раковине. «Форма цветка», — машинально отметила Ирина. Фирма «Калипсо». Клипса. Название придумала, кстати, она, Ирина. У Стыка вовеки не хватало фантазии. Ни ума, ни фантазии… Почему, скажите, даже тупой мужик в этой стране имеет больше шансов стать богатым и счастливым, чем самая умная женщина?

Теперь у Стыка были неприятности. Последнее время он напоминал загнанного в угол зверя. Руки даже тряслись, и — Ирина презрительно фыркнула — он был как все мужики. «Минута опасности, мои дорогие, отчего-то выбивает у большинства из вас почву из-под ног».

Мигом перестают быть самоуверенными. Наглыми. Снисходительными.

Она никогда не потеряется. Даже если ей в лоб будет смотреть ствол.

Кофе напоминал старую кровь. Или ржавчину. Или все-таки кровь?

Она улыбнулась.

— Можно погадать на кофейной гуще, — пробормотала она. — В раковине. Форма цветка… В конце концов, какая разница — в чашке нарисованы контуры твоей грядущей судьбы или в огромной белоснежной раковине?

Контуры испорченного кофе растекались, спускаясь вниз, в канализацию, по стенкам. «Как долбаные водопады, — подумала Ирина. — Как моя долбаная жизнь. Водопадами в канализацию… И будет красавица и умница плавать с отходами человеческой жизнедеятельности…»

Она пустила воду из крана и долго сердито терла губкой гладкую поверхность. В глазах щипало — она ненавидела себя за эту слабость. «Это от хлорки, — думала она. — Врут все чертовы рекламщики. В этом дорогущем средстве хлорки больше, чем в «Комете»». В следующий раз она будет умнее и не станет переплачивать…

В следующий раз она вообще будет умнее и не станет плакать как дура.

В следующий раз она будет умнее и не станет связываться со слизняками.

В следующий раз…

А он вообще-то будет, этот самый «следующий раз»?

Холодная волна поднялась вверх, затопляя Иринино сознание, — она застыла, покорная сначала ее действию, а потом тряхнула головой.

Нет, она этого себе не позволит. Любые эмоции ведут к началу краха. В далекой юности Ирина умела жалеть. Она однажды пожалела котенка. Он сидел, жалкий, грязный, маленький. Она взяла его в руки и потащила домой. Конечно, был скандал. Конечно, ее собирались вышвырнуть вместе с котенком-сиротой на улицу. Превыше всего мать ценила порядок в доме. Чистота должна была быть стерильной. Мамахен была медсестрой. И почему-то чистота была для нее важнее милосердия. Может быть, потому, что она была не просто медсестрой? Она была медсестра-стоматолог…

Ирина отстояла котенка. Она плакала, кричала, умоляла. Она тогда умела это делать — кричать, плакать и умолять. Оставаясь при этом холодной, равнодушной, трезвой… Но тот раз был единственным, когда это было искренне. Ей на самом деле было до слез жалко этого заморыша. Она прижимала к груди тщедушное тельце и больше всего на свете боялась, что ей не хватит сил противостоять материнскому напору.

Она тогда сумела выстоять. Котенок остался. Ее первая и последняя нежность… Ирина закинула голову назад, потому что «хлорка» действовала уже невыносимо. В глазах жгло совершенно нестерпимо.

Она отошла от раковины. Села на стул и закрыла лицо руками.

Чувство вины перед крошечным существом до сих пор ее не оставило. Если бы она не подобрала его на улице, если бы она не принесла его домой, если бы она тогда не уехала на один день…

Всего на один день. Этого дня мамочке хватило, чтобы избавиться от животного. Сделать какой-то укол. Когда Ирина приехала, котенка уже не было в природе. Была только мама. Холодная, спокойная. «Ира, не сходи с ума. Это всего лишь животное…» «Люди тоже только животные! — крикнула она тогда. — Особенно такие, как ты!»

А потом ее руки покрылись пятнами. Пятна нестерпимо чесались. Мать кричала, что это лишай. Ирина слушала ее молча и сладострастно расчесывала руки. Ей нравилось, что мать теперь брезгливо смотрит на ее красные руки. Она даже один раз нарушила молчание. Посоветовала усыпить и ее, Ирину.

Но врач, к которому она была безжалостно отконвоирована, ее разочаровал. «Это нервное, — сказал он, глядя на Ирину с состраданием. — Переходный возраст».

Руки и теперь чешутся. Когда она вспоминает о своем котенке. Она даже знала, что, умирая, она вспомнит о той, единственной, ночи, когда он спал вместе с ней, мурлыча, доверчиво уткнувшись в ее подмышку.

Еще не зная, что женщина с вкрадчивым и тихим голосом и стальными глазами уже обдумала, как он умрет.

Ирина встала.

Думать об этом было невыносимо.

С тех пор она не хотела никого любить. Она не хотела никого жалеть. И тогда она сказала себе — люди такие же животные. И если люди не жалеют животных, незачем жалеть их…

Кроме одного человека…

Этого человека Ирина приравняла к котенку.

Он — единственный — сумел прорваться через холодную стену отчуждения и поселиться в ее сердце. И этот человек тоже ее обманул. Подставил.

Как мать.

Она усмехнулась. Телефон зазвонил.

Она знала, что услышит голос матери. Поэтому не спешила подходить к телефону.

Пусть она еще позвонит. Хоть такой слабенький бунт…

«Запоздалый бунт… Ее уже нет».

А ей все время кажется, что она жива. Живее всех живых. Как вождь пролетариата… Как вождь…

А такие люди вообще умирают?

«Это нехорошо, детка, — подумала она с материнской интонацией. — Надо любить мамочку… Даже мертвую мамочку… Надо слушаться мамочку. Она все лучше знает. Всегда. Мамочка самая умная…»

«Не хочу», — мотнула головой Ирина.

Она и так сделала ей подарок. Возможность гордиться своей дочерью. Крутой бизнесвумен. Она вспомнила, как на какой-то тусовке мать возмущалась: «Ну как же вы такое говорите, Элла Викторовна, что интеллигентный человек сейчас не может заработать? Вот же моя Ирочка… и квартиру купила, и машина у нее хорошая… А работает менеджером по продажам, так что если ваша Мариша не способна зарабатывать, это уж, простите, ее личный менталитет. Вы посмотрите на мою Ирочку…»

И не знала, что в тот момент Ирочка трепетала от страстного желания сказать своей гордой мамочке, как она зарабатывает свои большие деньги. Откуда у нее квартирка. И машинка. И шубки. И цацки…

«Ма, то, чем я занимаюсь, очень близко к проституции! Если это и не есть она, моя радость. И еще, ма, я занимаюсь не только этим! Твои благопристойные друзья сейчас пришли бы в неописуемый восторг, сообщи я им про все виды деятельности, которыми занимается «фирма», в которой я честно работаю в качестве «менеджера по продажам»!»

Но — сдержалась, только глаза сверкнули весело и недобро.

Она просто пригубила вина, янтарного, сладковатого, и от души веселилась, наблюдая за маленькой «химической» головкой, горделиво вскинутой, поджатыми губами, цепким, пронзительным взглядом.

Точь-в-точь бабуля. Такая же «химия», и постоянное вранье, что это у нее от природы и она замучилась «выпрямлять» волосы. Такая же несокрушимая уверенность в собственной правоте. Такая же нетерпимость к другим людям — и более чем «ласковое» к себе, любимой… Такое же умение идти к своей цели по трупам.

Больше всего Ирина боялась, что однажды она станет третьей в этой компании. Боялась — и знала, что именно так оно и будет.

Уже есть.

Поэтому она никогда не встречалась с отцом. Если бы он не распластался под напором своей жены, Ирина стала бы другой.

О том, что, кроме «бабуленьки», у нее есть еще одна бабушка, она узнала очень поздно.

Слишком поздно, чтобы суметь вырасти в любви, нежности. Слишком поздно, чтобы научиться любить.

«Так что, папочка, ты тоже виноват. Ты предал их тогда. Ты и меня предал… Тем самым доказав, что нет оружия страшнее секса. То, что я теперь делаю, отличается от действий моей матушки только одним. Я честнее ее. Я не выхожу больше замуж. Я не рожаю детей, у которых буду потом убивать котят. Я все-таки честнее… И замуж я вышла по любви, а не потому, что так было надо…»

Телефон продолжал звонить, и Ирина недовольно поморщилась. Втайне она надеялась, что он заткнется.

Голос был мужским:

— Ирина Аркадьевна?

— Да.

— Нам надо срочно увидеться, Ирина Аркадьевна. Она сразу почувствовала — случилось что-то серьезное. Очень серьезное. И спросила — что.

На другом конце провода замялись.

— Не по телефону… Если сможете, подъезжайте ко мне. Через полтора часа. Вас устроит?

«Если бы я сказала, что не устроит, ты завтра меня бы размазал по стене», — усмехнулась она про себя.

— Я подъеду, — пообещала она.

И стоило ей только повесить трубку, зазвонили в дверь. Настойчиво. Резко. Отрицая всякую возможность сопротивления…

Ирина покачала головой.

«Ну и день, — подумала она. — Ни минуты покоя…»

И пошла открывать.

Время сначала тянулось медленно, а потом вдруг стало быстрым. Женя бы предпочла, чтобы оно так и капало медленно, как вода в старом умывальнике. Ей впервые за последние дни хотелось остановить «мгновенье». Она просто лежала рядом с ним, этим человеком, и чувствовала себя защищенной.

Когда он предложил ей прогуляться, она испугалась. Ей совсем не хотелось выходить под свинцовое небо.

— Может быть, не стоит? — пискнула она.

— Лентяйка, — засмеялся он, нежно касаясь пряди ее волос. — Я так не могу… Мне очень нужно спросить кое у кого совета.

— Спросишь потом. Твой «кое-кто» никуда не денется…

— Он-то не денется. Но я не могу решать без его разрешения жизненно важные вопросы…

Она помотала головой.

— Твой самый главный жизненный вопрос в данный момент одна барышня.

— Ленивая барышня…

— Пускай ленивая. Мы просто сейчас выйдем на улицу, и чудо кончится…

— Не кончится.

— Обещаешь?

Она высунулась из-под одеяла. «Рядом с тобой я чувствую себя ребенком, — подумала она. — Это тоже чудо. И куда ты дел всех монстров, которые меня преследовали?»

— Куда ты, собственно, дел моих монстров?

— Отправил к теням, — засмеялся он. — Думаю, моим теням сподручнее разобраться с твоими монстрами.

— И правильно сделал, — вздохнула она. — Без их общества я не очень-то скучаю…

Она попыталась вспомнить лица своих «монстров». Почему-то первым вылез Костик. Потом Исстыкович. А перед Панкратовым она вдруг испытала чувство вины. Словно она ему взяла и изменила. Собственно, наверное, так оно и было. Она даже расстроилась, потому что ей стало стыдно, но она тут же напомнила себе, что это Панкратов ей изменил. И еще она вдруг обнаружила, что никакого чувства, кроме стыда, облик Панкратова в ней не вызвал.

Не было ничего.

Ни даже маленького — вот такусенького! — желания.

И нежности тоже не было.

Что уж говорить о любви…

Панкратов стоял себе, ничего не значащий, безмолвный, укоризненный какой-то и молчаливый.

Всем своим видом показывая ей, как он огорчен тем ужасным фактом, что его жена оказалась распутницей…

— Я распутница, — грустно согласилась она с Панкратовым.

— Кто ты? — Александр даже остановился.

Свитер остался болтаться между его руками и головой, как между небом и землей.

— Распутница, — повторила Женя.

— Почему ты распутница? — переспросил озадаченный Александр.

— Потому что, — доступно пояснила Женя.

— Ага. Все понял.

Он продолжил натягивать свитер. Женю даже немного обидело его равнодушие. Как будто ему абсолютно все равно, что она распутница. Ей-то не все равно… Или ей тоже по фигу?

Он встал.

— Мадемуазель, вы вставать собираетесь?

— Я мадам, — напомнила Женя, уползая глубже под одеяло. — И я тут прячусь. Потому что стыд меня пожирает…

Он хмыкнул и сдернул с нее одеяло.

Она хихикнула.

— Я обещаю тебе, что, когда мы вернемся, я сам тебя раздену и засуну снова под одеяло…

Она встала, потому что теперь лежать стало холодно и стыд почему-то испарился.

Оделась она быстро.

— Куда мы хоть отправляемся? — поинтересовалась она. — В какой-нибудь ресторан обедать?

— Обижаете, мадам. Я не такой крутой и банальный, как ваш супруг…

Они уже стояли на лестничной площадке. Он запирал дверь.

— А куда водят барышень некрутые и небанальные?

Он обернулся к ней и нежно тронул губами ее лоб.

— Ба-рыш-ня, — задумчиво прошептал он, отстраняясь и рассматривая ее. — Любопытная и нетерпеливая барышня попалась мне однажды на скользкой дороге…

— Ужасно скользкой, — подтвердила Женя.

— Даже не представляешь, насколько эта дорога была скользкой, — проговорил он очень серьезно. — И темной…

«Ты тоже этого не представляешь, — подумала Женя, рассматривая его лицо, точно пыталась запомнить его навеки. — И ты совсем не можешь себе представить, как я сейчас счастлива благодаря этой встрече. Я даже забыла, что еще утром воображала себя самой несчастной и неудачи валились на мою голову… А я была такой раздавленной и слабой, что сейчас и поверить сама не могу… Потому как вдруг взяла — и стала сильной. Благодаря тебе…»

Ничего этого она вслух не сказала. Она просто поцеловала его, едва коснувшись губами, и ей снова показалось, что они вдвоем стоят не на грязной лестнице с обломанными ступенями, а на большом пушистом белом облаке…

«Что я собираюсь у него узнать, — тоскливо думала Ольга, глядя на Панкратова. — Он стопроцентно уйдет от прямых ответов… Хотя бы потому, что я подруга его жены. И мой интерес к этой дамочке вряд ли можно назвать праздным. Я ее заранее ненавижу…

Надо быть беспристрастной».

— Честно говоря, я ужасно боялся встречи с тобой, — говорил Панкратов. — Я сразу подумал — что-то с Женькой…

— Нет, с Женькой все относительно нормально, — успокоила его Ольга. — Вокруг нее, прямо скажем, бушуют какие-то таинственные стихии… Сначала я думала, что это связано с тобой!

— Со мной?

Его брови удивленно поползли вверх. Кофе остановился в руке на половине пути.

— Черт, — озадаченно проговорил Панкратов. — Я-то тут при чем? Костик — ладно. Вроде наш общий квартирант. Но этого вашего… как его там?

— Исстыковича, — подсказала Ольга.

— Вот. Этого типа я вообще никогда не знал. Даже не видел…

— Видишь ли, — сказала Ольга, — он связан с Костиком. В его кармане нашли адрес Женькиной квартиры. А у Костика сама Женька обнаружила странное послание. Текст сей странной записки гласил, что теперь некто проживает по… — Она сделала паузу, многозначительно посмотрела на Панкратова и продолжала: — Улица Мамонтова. Дом тридцать. Квартира… Ладно, я не буду продолжать. В этой квартире проживает некая красотка с длинными ногами, белокурыми волосами и ярко-зелеными глазами. Зовут ее Ирина. И насколько мне известно, именно из-за этой красотки вы поссорились с Женькой. Так что получается, что эту самую записку мог написать именно ты.

— Я?! — Он еще больше округлил глаза. — Ты спятила?

— Подожди, Сереж, — попросила она. — Ты возмущаться подожди, а? Я сейчас все тебе объясню.

— Я не возмущаюсь, — буркнул он. — Мне дико интересно, как в твою голову могла прийти такая бредовая мысль… С какой стати я стану писать записки этому гомосеку? И почему я должен сообщать ему, где живет Ирка, если уж мне в голову пришла этакая странная идея?

— Ты как раз ушел от Женьки. Надо думать, ушел ты к ней…

— Олечка, радость ты моя… Первое правило детектива не предположения, а факты… Ты его забыла, да? Я не жил у Ирины. И не собираюсь у нее жить. К твоему сведению, у меня есть еще одна квартира. Маленькая. И мне совершенно не надо отправляться к Ирине на постой.

Он в сердцах швырнул на стол салфетку и отодвинулся, барабаня пальцами по столу.

«Я ему верю, — подумала Ольга. — Черт его знает, почему я ему верю. Он и в самом деле ни при чем…»

Впрочем, несмотря на его напоминание о правилах детектива, Ольга уже давно вывела собственные правила. И одно из них гласило — сначала предположения. Потом факты. И еще есть такая незримая субстанция, как интуиция… В данный момент интуиция молчала. Предположение не выдержало схватки с фактами. Она слишком давно знала Панкратова. Глупо было думать, что он отправится жить к этой Ирине. Она, правда, ничего не знала, что он прикупил себе еще одну квартирку. Запасливый…

«Везет же людям, — совсем некстати позавидовала она ему. — Хочет — квартиры покупает… А тут одна. Единственная. В доме-развалине, и дом стоит на песке, а по стене уже ползет трещина… И о другой квартире — в добротном доме — можно только помечтать перед сном. Чтобы заснуть быстрее. Потому что такие бредовые, оторванные от жизни мечты Богом не дозволяются… Живи, милая Олечка, по средствам. Средства добывай тяжелым и неженским трудом. А Панкратову все с неба падает. И его дамочке этой тоже…

Впрочем, нечего разводить антимонию. Собирайся — и приступай к своему тяжелому и непосильному труду».

— Эта самая Ирина, — сказала она задумчиво, дождавшись, когда у Панкратова кончится приступ раздражения. — Что ты о ней можешь сказать?

— Господи, да с какой стати я должен тебе про нее рассказывать? — выплеснул на Ольгу остатки раздражения Панкратов. — Просто потому, что вы нашли дурацкую записку с ее адресом у Костика?

— А тебя это не удивляет?

— Нет, — покачал он головой. — Если уж на то пошло, Костика нам привела именно она… Кажется, они были знакомы. Но шапочно… Женька решила запустить квартиранта, чтобы квартира не пропадала. А Ирина вспомнила, что у нее есть знакомый и этому знакомому как раз надо переехать. У него с прежними хозяевами не сложилось… Вот и вся история. Вряд ли они встречались потом. Ирка — нормальная женщина. С какой стати ее потянет к какому-то недоделанному Костику?

Он явно злился. Ольга отметила этот неоспоримый факт и вздохнула про себя: «Бедная Женька… Даже если вся эта мутная история закончится благополучно, как она сможет жить с Панкратовым? Он же стопроцентно снова будет изменять с этой долбаной красоткой… И ничего не сделаешь с этим». Не то чтобы он любил эту самую Ирину. Нет, Ольга была уверена — любит-то он Женьку. Но там тоже ничего не кончится. «Яко свиния лежит в калу, тако и аз греху служу», — вспомнила она слова старинной молитвы. Панкратова к этой чертовой кукле тянет жажда греха.

«И как же их, таких, любить?»

Ольга честно пыталась найти в Ирине хоть что-то, что заставило бы ее хотя бы пожалеть.

Как назло, в эту же минуту открылась дверь в кафе. На пороге возникла парочка. Он — вылитый Панкратов. И рядом — точная копия Ирины. Этакая иллюстрация к жизненным коллизиям… Девица была холеной, только что из салона и мерцала загадочными улыбками, драгметаллом и прочими «афродизиаками». Мужчина рядом пластался перед ней, как лакей. И одновременно горделиво оглядывался вокруг — все ли видят, какое удачное приобретение он сделал?

«Нет, я не могу их полюбить, — с тоской подумала Ольга. — Не могу… А Женьку надо предупредить, что эта гюрза никогда не отвяжется от Панкратова. Это же ее кормушка, черт побери. Так что надо бедной Женьке поставить крест на своем прошлом».

Она его смущала.

Такие женщины существовали раньше только в его воображении. Или населяли журнал «Элль».

Он даже не мог сразу надеть свою обычную маску насмешливой проницательности.

Все-таки показал ей собственное восхищение, смешанное с растерянностью, — и она поняла это. Насмешливо улыбнулась и выпрямилась.

— Простите? С кем имею честь?

Буквально это переводилось так: «Какого черта охранник-идиот впустил тебя, лоха недоделанного, в мой дом?»

И Игорь мог бы ответить: «А у меня сохранилось от прежней работы удостоверение… И твой охранник, куколка, именно придурок и лох, а еще у него сохранилась привычка к субординации… Он даже вытянулся передо мной невольно — как перед старшим по званию».

Но он промолчал.

Он сказал бы так обычной женщине.

Эта обычной не была.

Эта была мечтой.

Ночным сном. Фантазией. Картинкой из гламурного журнала.

Она прислонилась к стене, рассматривая его сквозь полуопущенные ресницы. Лучше о них не думать, о ее ресницах… Густые и пушистые, умело пропускающие через себя огонь изумрудный… Он думал стихами. Да как о ней думать-то, о такой красавице?

Руки были сцеплены на груди, и хотя она-то явно хотела достичь эффекта насмешливости, легкого презрения к нему, лоху, он видел совсем другое.

Молитву. Мадонну.

И сердце колотилось там, внутри, грозясь раздолбать надоевшую клетку тела. Впрочем, тело-то было на этот раз ни при чем.

Глупо испытывать желание, когда видишь перед собой недосягаемую мечту.

Он должен взять себя в руки. Для этого надо перестать на нее смотреть. Это непросто. Взгляд сам тянется к ней.

«Это только оболочка, — попробовал убедить он себя. — Просто хорошая косметика. Визажист. Прикид. Там, внутри, ничего нет…»

Но разум-то уже отказывался подчиняться ему.

Набрав в грудь побольше воздуха и старательно уводя взгляд в сторону — а он-то, зараза, все стремился еще разок насытиться этими совершенными формами, — Игорь нарочито равнодушно сказал:

— Да не по своей воле… Меня интересует некий господин. Ходят упорные слухи, что квартира эта принадлежала ему.

— Ну да, — согласилась она. — Только почему принадлежала-то? Она ему и принадлежит. А я тут иногда квартирую… Когда мне надоедает «ненавязчивое обслуживание» в обычной квартире…

— И как же звали этого господина?

Она недоуменно пожала плечиками:

— Почему звали? Его фамилия Исстыкович.

— Ну вот. Так я и думал, — облегченно выдохнул Игорь. — Исстыкович. Именно так… Только мне почему-то он дал совсем другой адрес…

— Понимаете, — начала объяснять красотка, — у него последнее время неприятности были. Он был вынужден перебраться сюда на некоторое время из квартиры своей матери. Здесь все-таки далеко… А ему надо было ежедневно добираться в центр. Он вообще-то хотел сделать там евроремонт…

— Хорошо, когда много квартир, — сказал Игорь. — Только странно, что он почему-то счел нужным сообщить о своем переезде своему другу. А нам сообщил адрес той квартиры…

— Значит, он больше доверял своему другу, чем вам, — заметила девушка. — Вы все выяснили? Мне вообще-то пора собираться на работу…

— Нет, — грустно признался Игорь, — выяснил я не все. Например, я не выяснил ваше имя. И какое вы можете иметь отношение к господину Исстыковичу.

— Да почти никакого… Стык… простите, господин Исстыкович… друг семьи. Очень давний друг. Вот и вся связь.

— Друг семьи? — удивился вполне искренне Игорь. — Тогда вы должны все знать… Кстати, вы так и не сказали, как вас зовут.

— Ирина, — сказала она. — Ирина Погребельская… Что я должна знать?

«Погребельская?!»

Черт.

Он замер, чувствуя, что оказался так близко к разгадке, и боясь спугнуть, помешать этому сближению.

Погребельская…

Кто она этому Костику? Сестра? Жена?

Но если она находится с ним в такой тесной связи, почему она ничего не знает?

Как это могло произойти?

И почему именно ему, Игорю, предстоит поведать ей о печальной судьбе обоих? Выступить в роли этакой Мойры…

— Исстыковича убили, — сказал он.

Она побледнела и вздрогнула невольно. Глаза открылись шире — длинные ресницы уже не могли сдерживать огня. И — страха…

Игорь сам удивился, увидев этот страх. Огромный страх… «Конечно, — успокоил он себя. — Кому же не страшно услышать, что твой давний друг убит?»

И в то же время его интуиция подсказывала ему — страх вызван не этим.

Чем-то другим, о чем она и спросить-то не рискует.

— И… вы считаете, что я к этому причастна?

— Нет. Я так не считаю. Я просто хочу уточнить некоторые подробности. Например, что за письма ему приходили?

— Подметные, — скривилась она. — Какой-то маньяк писал, что он помнит о том, что произошло, и забывать не собирается… Кому приятно это все вспоминать?

— А что вспоминать?

— Ничего особенного… Случилась авария. Конечно, они были оба виноваты. Пьяны. Я предупреждала их тогда — лучше бы они не садились за руль… Но меня уже тогда никто не воспринимал всерьез…

Она остановилась.

— Похоже, нам предстоит долгий разговор, — вздохнула она. — Давайте я хоть кофе сварю… И мне надо, наверное, позвонить шефу. Сказать, что я немного задержусь…

На улице кружилась вьюга.

Женя шла рядом с ним, держа его за руку. Варежки она, конечно, забыла. Он почувствовал, что руки ее замерзли, и остановился.

— Слушай, — озабоченно проговорил он, пряча ее руки в своих. — Ты что, без перчаток?

— Да, — кивнула Женя и счастливо улыбнулась. Точно не было большего счастья, чем гулять в такой холод без варежек.

Он стоял, пытаясь согреть ее озябшие, покрасневшие руки своим дыханием.

— Давай вернемся?

— Нет, — запротестовала Женя. — Мне совсем не холодно, правда-правда!

Он только усмехнулся. Стянул с рук свои перчатки и надел на Женины руки. Перчатки были большими. А руки у Жени — маленькими. Но им там сразу понравилось, в чужих мужских перчатках. Наверное, потому, что перчатки эти были его частью.

Частью своего хозяина…

— Куда мы идем? — спросила она.

— Просить благословения на наш союз, — сказал он.

Она промолчала.

У кого он так настойчиво собирается просить благословения?

И еще она ужасно боялась, что ему не дадут это самое благословение. Не дадут — и все… Что тогда они станут делать?

Она уже плохо себе представляет, как станет жить дальше. Без него…

И тут же удивилась: странно-то как, без Панкратова она жить сможет, а без этого человека — уже нет?

Она, Женя Лескова, в самом деле блудница какая-то…

Они прошли по невысокому мостику и поднялись немного в гору. Мимо старых домиков — Женя так давно не была в этом районе, что искренне удивилась. Она-то думала, что таких домиков-развалюшек уже и нет… Одни махины многоэтажные… Большие деревни. А они сейчас шли по маленькой деревеньке, такой трогательной, беспомощной и… уходящей в небытие.

Из какого-то окна доносилась старая песенка — Женя вспомнила, это ария из «Юноны и Авось». Возвращаться — плохая примета… Хорошо, что они не вернулись. Вдруг и в самом деле случилось бы что-нибудь, и они никогда бы друг друга больше не увидели?

Она сильнее сжала его руку.

И увидела церковь.

Она невольно остановилась.

Что-то внутри ее отчаянно сопротивлялось.

— Мы идем… туда?

— Конечно, — кивнул он.

— Но я не могу…

Она прошептала это очень тихо, одними губами.

Он остановился.

— Почему?

— Я… Нет, я не могу! Просить благословения… Я же блуд-ни-ца! Я изменяю мужу. С тобой.

— Вы венчались? — поинтересовался он.

— Нет, — призналась Женя.

— Тогда все в порядке, — облегченно выдохнул он. — Пошли… Он не был тебе мужем в глазах Бога.

— Почему это?

— Потому, что вы с ним жили просто так… Если не венчались, никакие вы не муж и жена… Разве что для тебя государство важнее, чем Бог.

— Нет, — подумав, призналась Женя. — Не важнее…

И сама удивилась, какое облегчение она вдруг испытала.

Как будто и в самом деле теперь поняла — ничего хорошего ее с Панкратовым не ожидало. Раз уж благословляло их брак государство. Вот если бы Бог…

Она отчего-то вспомнила холодную, равнодушную тетку в ЗАГСе, с высокой прической и большим животом, и подумала: если бы вместо этой тетки был священник, может, в самом деле все вышло бы по-другому? Но сейчас ей даже нравилось, что все так и случилось.

Потому что ее больше не волновал Панкратов. Перестал занимать ее воображение. И боль, причиненная им, утихла сама собой. Она даже пожелала ему мысленно счастья и простила. Отпуская, простила.

— Пойдем?

Он уже был перед входом в храм, и Женя тоже подошла, все еще немного побаиваясь.

«Чего я боюсь? — задала она самой себе вопрос. — Я же с ним рядом…»

И ответила самой себе: «Я боюсь, что нас не благословят». Она уже поняла, что для него это очень важно и — как ни странно! — для нее тоже. Если сейчас им не дадут благословения, придется расстаться. Разойтись в разные стороны. И как же она, Женя, сможет без него жить дальше?

Это открытие показалось ей еще более удивительным. Потому что, когда она ушла от Панкратова, была боль, была обида, но этого вопроса не было. Она просто не спрашивала себя, как она будет без Панкратова. Ни разу!

Она просто ждала, когда утихнет и боль, и горечь обиды. Но такой вопрос не возникал в голове!

«Господи, — попросила она, зажмурившись от страха, такой невероятной дерзостью казалась ей собственная просьба, — пожалуйста, благослови нас! Потому что я и сама не знаю, что со мной сейчас происходит, только если его в моей жизни не будет, я умру».

И так вдруг ясно ей стало и спокойно, как будто, решившись на эту дерзкую просьбу, она и сама все для себя решила…

Они вошли внутрь. Женя и раньше заходила в храмы, но больше просто так, из праздного любопытства, не отдавая себе отчета в важности и значимости происходящего.

Теперь все было по-другому.

Ей уже не казалось, что она здесь чужая… Хотя бы потому, что она впервые пришла сюда по делу.

Александр остановился перед одним из образов, слегка наклонив голову. Женя не рискнула подойти ближе, остановившись в отдалении, — в конце концов, она же не знает, о чем он сейчас просит!

Она просто смотрела на него, и сердце ее затопило нежностью, похожей на теплое молоко, зеленую траву и солнечные зайчики. Если все это смешать, вкус у Жениной нежности был бы именно таким.

Потом ей показалось, что луч солнца, с трудом пробившись в высокое окно, осветил его голову, сделал из седой серебряной, и Женя даже задохнулась, таким чудесным показалось ей это видение.

А потом она вдруг услышала внутри себя голос, повторивший несколько раз почему-то слова из старой песенки «Наутилуса». «Видишь, там, на горе, возвышается крест, под ним десяток солдат, повиси-ка на нем, а когда надоест — возвращайся назад, гулять по воде со Мной…»

Она поймала себя на том, что действительно стоит возле распятия и почему-то плачет, точно и в самом деле осознав, что все это очень важно понять, потому что без этого она никогда не пойдет по воде вместе с Александром, да и по земле будет ходить неправильно…

Ее жизнь показалась ей пустой, глупой и никчемной, да и сама Женя вдруг разделилась надвое. Одна, прежняя, Женя смотрела вслед новой Жене испуганно и спрашивала: «Куда ты?» И новая Женя, куда более сильная, отвечала ей, улыбаясь: «Прости, но мне очень надогулять по воде». И прежняя Женя пыталась ее, новую, остановить. «Это опасно, — говорила она. — Ты же наверняка утонешь… Ты что, этого не понимаешь? Все ведь в жизни уже устроено, надо жить по людским законам…» Но новая Женя уже не хотела жить по этим глупым законам. Она уже хотела по другим, Божьим, потому что только так она и сможет остаться рядом с этим человеком. И прежняя Женя, поняв, что все ее доводы будут отвергнуты, смирилась. Устало махнула рукой и пробормотала несусветную глупость: «Все из-за этого дурацкого белого кота». А Женя новая рассмеялась, потому что кот-то был тут явно ни при чем.

Или все-таки при чем?

Может быть, она просто пока не понимала?

Свечи вокруг успокаивали ее едва уловимым запахом. Она очнулась от собственных мыслей и тут же увидела Александра. Он разговаривал со священником, иногда оборачиваясь, точно боялся, что Женя сбежит.

Женя не могла услышать, о чем они разговаривают, но догадалась, что говорят о ней. Невольно покраснев, она поспешила снова отвернуться, но они уже шли к ней.

— Вот, отец Андрей, — сказал Александр, — это и есть моя невеста… Благословите, батюшка…

Отец Андрей посмотрел на Женю — и ей показалось, что этот человек сейчас все-все про нее понял и узнал. Самую ее душу — непостижимым образом — почувствовал. Ей даже пришло в голову, что он и про ее недавнее смятение знает!

— Хорошая у тебя невеста, — сказал он, мягко касаясь ее головы ладонью. Потом то же самое он сделал и с Александром. — Благословляю… Все ты правильно решил, а то так и будешь в одиночку со своими бесами бороться… И в конце концов они тебя могут осилить.

Женя почти ничего в их беседе не понимала и молчала. Она потом спросит у Александра. Потом — когда она решится об этом спросить.

— Когда венчаться собираетесь?

— Летом, — почему-то весьма решительно ответил Александр.

И она снова удивилась: откуда он взял эту уверенность, что надо венчаться именно летом?

А вдруг она не успеет развестись с Панкратовым к этому самому лету?

Но снова промолчала, потому что ей совсем не хотелось разрушать своими разговорами ту спокойную тишину, которая сейчас была в ее душе.

Точно кто-то провел по ее голове ладонью, стирая все плохие мысли.

Уже на выходе, не выдержав, она снова обернулась, чтобы посмотреть на распятие.

— Возвращайся назад, — почти явно услышала она тихий голос, — гулять по воде со Мной…

— Я… вернусь, — прошептала Женя одними губами, неслышно. — Я обязательно вернусь. Только немножко разберусь со своими… бесами и вернусь!

Она держала себя в руках до тех пор, пока этот парень не назвал имени Костика.

Костик… Каждый раз, когда она о нем думала, душа плакала, и все-таки, все-таки…

— Он гад, — прошептала Ирина. — Он просто гад… Я его ненавижу…

«Ненавижу.

Или — люблю? До сих пор?»

Он же принадлежал ей! Безраздельно принадлежал… Красивый мальчик с длинными ресницами. С мягкими руками…

Он был ее мальчик…

И еще был Стык… Она даже гордилась своей дружбой с ним — потому что ей нравилось, черт побери, когда все таращили глаза и говорили: «Да ты знаешь, Ирка, ведь он голубой…» А она презрительно смотрела на них, потому что, в конце концов, какая разница? «А вы все — серые», — говорила она.

В конце концов остался только Стык.

И Костик…

Никто больше не хотел приходить к Ирине. Никто…

И она их всех — за это предательство — возненавидела… Она до сих пор не могла им простить, своим подругам и друзьям по институту, что они ее тогда бросили…

А потом…

Когда это произошло? Как это произошло?

«Ты слишком властная, — сказал Костик, собирая вещи. — Ты думаешь за других. Тебе надо подчиняться…»

Она еще не знала, к кому он уходит от нее.

А когда узнала…

Когда Игорь сказал ей о гибели Стыка, Ирина только дернула щекой, и все. Она встала, сказала, что, кажется, свистит чайник. Вышла на кухню и только там немного расслабилась. Провела по горячей щеке влажной рукой. Она и не любила никогда Стыка. Даже какое-то удовлетворение испытала от этого известия — во всяком случае, так показалось Игорю.

Пока ее не было, он рассматривал книжную полку. Ничего особенного он о ней не узнал. Обычный набор псевдоумных, совковых девочек. Женские романчики — больше всех нравилась Ирине Джуд Деверо, судя по ее изобилию. Потом старые, расхристанные сборнички психолога Леви. «Я психолог, о вот наука!» — вспомнил Игорь и усмехнулся. Но плагиатные творения «местного Фрейда» могли принадлежать и господину Исстыковичу. Вообще странные у этой парочки отношения, вздохнул Игорь. Что общего может быть у этой красавицы и толстого нетрадиционалиста?

Возле кровати лежал сонник. Старый, как Леви. С оторванной обложкой. Игорь перелистал его и убедился, что все написанное там — полная ахинея. Пропел задумчиво себе под нос:

— Если снится огурец, значит, будет сын…

И подумал, что Ирина явно многое недоговаривает. Уж больно живой была ее реакция на имя Константина Погребельского!

В этот момент Ирина почувствовала, как кровь застывает в жилах. Она раньше про такое читала и усмехалась про себя. Как это она может там стыть?

Фраза казалась ей выспренней и далекой от реальности.

Тем не менее она стыла, чертова кровь.

Ирина почувствовала это сама. Ей стало так холодно, точно она находится под землей. Метров сто в глубь… И в глазах стало темно, а губы пересохли.

Она нервно облизнула их и тихо, осторожно поинтересовалась:

— А… Константин-то тут при чем? Или вы подозреваете, что Стыка он убил? Это глупо…

— Я бы подозревал, — усмехнулся Игорь, наблюдая за изменениями в ее лице. «Надо же, — подумал он при этом, — а я уж и не чаял увидеть хотя бы одну смену выражения… А тут — на тебе! Целый букет эмоций… И ведь стала от этого еще красивее».

Он и сам покраснел невольно, стыдясь возникших желаний.

— Понимаете, — сказал он, отворачиваясь к окну, — Константин Погребельский был найден убитым. Так что не мог иметь к предыдущему убийству никакого отношения. Разве что косвенное…

Когда он обернулся, он остолбенел.

Ирина плакала.

По ее щекам текли огромные слезы, и она была так бледна и уже не могла справиться с чувствами.

— Простите, — пробормотал озадаченный Игорь. — Я, право, не хотел…

— Он убит, — прошептала Ирина и махнула рукой. — Убит, да?

Она села на краешек кресла и тихонечко завыла, как раненая собака. Прижав руки к груди.

Игорь не знал, что ему делать. Единственное, что пришло ему в голову, — это налить воды. Что он и сделал. Она благодарно улыбнулась и начала пить — зубы стучали о краешек стакана, и почему-то Игорю снова пришло в голову неуместное сравнение. Как у пьяницы, которого лечат от запоя, подумал он. И еще — стакан ужасно красивой формы. Такой же, как Ирина.

— Что ж, — устало и обреченно сказала та, протягивая ему назад стакан с недопитой водой, — такая карма… Каждый получает то, что заслуживает, правда? Мой черед тоже придет…

И, встав с места, подошла к окну, некоторое время смотрела на медленно падающий снег, а потом обернулась к Игорю. Теперь черты ее лица исказились, повинуясь порыву ярости и злобы, и она выкрикнула:

— Скорей бы все это закончилось!

Глава десятая

Люська уже полчаса вертела в руках эту фотографию. Лицо казалось ей ужасно знакомым. Она его знала, этого парня с гривой седых волос и молодым лицом.

Знала очень хорошо…

Только что-то в его облике было не так.

Она поставила фотографию прямо перед собой, налила чай и продолжила тщательный осмотр. Нет, они не были близко знакомы. Но то и дело его физиономия возникала перед ней, хоть и давно это было, ох как давно…

— Когда Женька познакомилась с Панкратовым, — вспомнила она. — Ну да… Именно тогда я его и увидела первый раз. Женька потащила нас в свой дурацкий рок-клуб… На какой-то металлический концерт. Видит Бог, как я сопротивлялась! Для меня ведь что металл, что попеня голимая… Оба продукта перевариваю плохо, с видимым отвращением. Но этот-то тип при чем? Седых там не было.

Не было, согласилась она с самой собой, отпивая чай. И не могло быть… Он был не седым.

«Кудри вьются от лица, люблю Ваню-молодца», — пришло в голову ни с того ни с сего Люське-эстетке, и она даже фыркнула.

А потом прибавилось — и кудри черные как смоль, как ворона крыло…

Ну да.

Она аж подскочила, хлопнув себя по лбу.

— Черт, черт, черт…

Бросилась к телефону и тут же остановилась.

— Получается, что этот парень тусовался где-то рядом с Женькой, — пробормотала она. — Но что это доказывает? Исстыкович-то со своим дружком-клептоманом точно там не бывали… И ничего мое сногсшибательное открытие процессу следствия не приносит. Был человек с длинными черными кудрями — стал седым в дым, в дым… Мало ли таких по белому свету бродит? Я даже имени его не знаю. Только кличка. Беспечный Ездок. Харизматичная была личность, что и говорить… И кажется, у него была девушка. Ну да. Я ее даже помню! Такая стильная, смесь байкерши и хиппи. Как же ее звали-то, Боже мой?

Нет, решила она. Надо все-таки позвонить Ольге. Что-то подсказывало ей, что парень этот мотался вокруг старой квартиры Исстыковича не зря. Не бывает таких совпадений!

«Если удастся все про него узнать, мы хотя бы подвинемся ближе к разгадке», — решила Люська, но звонить не стала.

Быстро оделась и поехала прямо к Ольге в офис.

Пока она ехала, она все вспомнила.

Даже песню, которую он пел тогда, на концерте.

Красив он был так, что даже теперь у Люськи перехватило дыхание.

Высокий, тонкий, весь в черном… Ну как она могла забыть ту историю? И девушку эту — правильно, ее ведь звали Волчицей, и имя было простое такое, но Люське тогда казалось, что даже ее простое имя становится загадочным и каким-то… осиянным. Именно таким. Словно ее внутренний свет переходит на имя.

Таня.

Ее звали Таня.

Люська даже хлопнула себя по коленке кулаком, рассерженная тем, что не вспомнила все это раньше.

И совсем недавно, года два назад, она об этой Тане слышала! Потому что встретила тогдашнюю знакомую, и та, вытаращив глаза, страшным шепотом сказала: «Таньку-Волчицу помнишь? Представляешь, она погибла в аварии! Какие-то придурки-мажоры, пьяные в дым, говорят, не справились с управлением… Но это все фигня, — сказала еще она тогда. — Потому что они это сделали нарочно, понимаешь? Они там с кем-то поспорили…»

Люська даже простонала, вызвав удивление у соседа.

— Вам плохо? — участливо поинтересовался он, седой дядечка. Седой… Как Беспечный.

— Нет, — ответила Люська, стараясь скрыть свое смятение под вежливой улыбкой. — Просто ужасаюсь собственной глупости.

Дядечка подивился ее самокритичности, но молча, ничего не сказав. Объявили нужную Люське остановку, и она быстро рванула к выходу.

Оказавшись на улице, глотнула морозного воздуха и непоследовательно заявила:

— Я гений… Надо же такому случиться! И что теперь с этим делать?

— Как ты?

Женя не сразу ответила на его вопрос. Ей было странно. Как будто она сейчас узнала что-то важное, и еще — ее жизнь и в самом деле теперь станет другой.

Изменилась…

Только теперь все изменилось в лучшую сторону.

— Нормально, — ответила она, отчего-то боясь сказать даже ему правду. — Немного странно звучат слова… Надо привыкнуть, да?

— Надо, — серьезно кивнул он и взял ее ладонь в свою. Бережно притянул к губам и поцеловал. Или — согрел своим дыханием…

Женя улыбнулась.

— Я еще день назад была самым несчастным на свете человеком, — сообщила она. — И вот — все теперь выглядит по-другому… Как будто нет в жизни большего счастья, чем потерять того, кто казался тебе необходимым, как воздух!

Ей показалось, что его лицо помрачнело, и она испугалась.

— Я говорю не о тебе, — торопливо заговорила она. — О своем бывшем муже…

Наверное, ей все-таки показалось, потому что теперь он был совершенно спокоен и улыбался.

— Кстати, ты не рассказывала, что у вас там произошло…

— Слишком тривиально, — нехотя ответила она. — Даже рассказывать не хочется. Стыдно как-то. Дурацкая история, правда!

— И все-таки?

— Он мне изменил, — вздохнула она. — Я думала, что умру. Я даже умирала — четыре дня. А потом справилась. Мне помог мой кот. Понимаешь, человек может позволить себе умереть, если он никому не нужен… А если ты знаешь, что беспомощное животное, целиком зависящее от твоей воли, останется без поддержки… Так что я встала, встряхнулась и взяла себя в руки.

Он молчал.

— Ты считаешь, это ужасно глупо? — спросила она тихо. — Остаться жить из-за какого-то кота?

— Нет, — покачал он головой. — Когда-то я и сам остался жить из-за кота… Хотя тогда мне казалось, что нет выхода лучше, чем сесть за руль, врубить самую последнюю скорость и помчаться по ночному шоссе в смерть… Но тоже не с кем было оставить кота. Он-то не был ни в чем виноват. Я уже стоял одетый и вдруг понял — он же останется один и никто не даст ему еды и не приласкает… То есть он будет умирать тут один, и я буду в этом виноват. И я остался…

Снег падал медленно, и все, что они сейчас говорили друг другу, было, несомненно, важно. Это было… Женя задумалась немного, подыскивая определение — объяснение в любви? Взаимопроникновение? Одна душа прикасалась к другой душе — нежно, одним дыханием, и казалось, что нет ничего важнее…

Когда тело касается тела — это тоже электрический разряд, кто же спорит? Но это все равно тела, величина непостоянная, одежда для души.

А когда душа прикасается к другой душе, да еще принимает ее в себя — может быть, это и зовется любовью?

С Панкратовым ничего подобного не было. С ним вообще так не было. И не могло быть — потому что каждое тело охраняло от проникновения вверенную территорию души с упорством пограничника. Тело было главным. Тело торчало во главе угла, и душа была обязана приноравливаться к пожеланиям и требованиям тела. Даже то, что Жене нравилось гулять вдвоем с Панкратовым и все оборачивались, улыбались — потому что их тела подходили друг другу, были красивыми, молодыми и… самонадеянными. Они просто демонстрировали собственное маленькое счастье.

А оно было, счастье-то?

Сейчас Женя начала в этом сомневаться. Ибо бедный не разумеет, сколь он беден. Несчастный, не вкусивший истинного счастья, наивно полагает себя великим счастливцем, так же точно как бедняк, ослепленный видом своих заветных сундуков с сокровищами, полагает, что он и есть богач.

На самом же деле одно только и есть на белом свете сокровище, от которого зависит все.

Душа.

Сейчас по улице шла не Женя. Не Александр. Нет, это не они шли, держась за руки, как подростки, впервые ощутившие, что с ними происходит нечто важное, может быть, самое важное в жизни, и надо сберечь хотя бы воспоминания об этом, если уж не удастся, сберечь все.

Это шли их души.

Поэтому и снег казался великим чудом, и улица, спускавшаяся мимо домиков-развалюх, казалась сказочной, и мир вокруг улыбался…

И расставаться было бы сейчас самым большим недоразумением, подумала Женя. И добавила про себя — только ведь все равно придется расстаться.

Она вспомнила, что Ольга не знает, где она, куда она пропала.

И Кот тоже не знает.

Вдруг он подумает, что она тоже бросила его, как прежний хозяин?

Или — умерла?

Он остановился, закинул голову, и тихо проговорил:

— «И я острый меч выхватил, что висел у меня на бедре, сел рядом и к пропасти не подпускал ни одну из теней, крови чтоб не напились прежде, чем я у пророков спрошу…»

— Что это?

Женя подошла к нему, положив руку на плечо. И от этого прикосновения вдруг передалась ей его боль. Стала ее. «Как кровь перетекла», — подумала Женя.

— Так. Один стих. «Когда уж принес я обеты и мольбы, когда помолился миру мертвых, то овцу и овна над пропастью этой заклал… Черная кровь потекла, и тогда снизу начали из Эреба души слетаться покойных людей: невесты, юноши, с ними долготерпеливые старцы, нежные девушки — все собрались после недавних печалей и скорбей…»

Он замолчал. «Мне уже, как Петкутину в книге, сейчас привидится тень Тани…»

А Женя задумчиво повторила последние слова вслед за ним, как эхо, и ей показалось, что небо покрылось мглистой пеленой и снег пошел сильнее.

— А дальше?

Он очнулся.

— Что — дальше?

— Дальше, — попросила Женя.

— Зачем трогать тени?

— Чтобы спросить у них, — чего они хотят. Почему они не дают нам быть счастливыми.

Он вздохнул и прочел дальше:

— «Многие те, которых когда-то пронзили меднокованные копья, с окровавленным оружием были, с которым некогда пали в борьбе, возле пропасти этой со всех сторон собрались с воплями, криком, а я побледнел, и объял меня страх… И я острый меч выхватил, что висел у меня на бедре, сел рядом и к пропасти не подпускал ни одну из теней, крови чтоб не напились прежде, чем я у пророков спрошу…»

И она вдруг испугалась и, подобно Павичевой Калине, вскрикнула:

— Не вызывай мертвых! Не вызывай — они могут прийти…

«Они не уходили», — хотел ответить он, но сдержался.

Зачем ее пугать?

Только прижал ее к себе — так сильно, как только мог. Чтобы никто не мог отнять ее у него…

«Моя последняя надежда на спасение, — пришло ему в голову. — Моя последняя надежда, что я суме выжить и остаться собой».

От того, что шел снег и небо было свинцовым, Игорю показалось, что прошел целый день. Скоро начнутся сумерки…

Он вышел на улицу и остановился, чтобы закурить сигарету. Ему было необходимо привести в порядок мысли. Чувства. Эмоции.

«Какая она странная, эта Ирина, — думал он. — С одной стороны, кажется, что она сильная, уверенная в себе. И вообще — акула. А с другой — запутавшийся ребенок. Наворотил дел, напроказил — и теперь не знает, что ему делать. Забрел в темный лес, а выбраться как — не знает».

Он пока не мог даже решить для себя вопрос о ее причастности. Когда они начали говорить о Костике, например… Сначала был всплеск эмоций, искренние, безудержные слезы. «Это мой муж, — прошептала она и тут же прибавила: — Бывший…» А потом она успокоилась, и снова стала жесткой и насмешливой. Как будто уже забыла про свалившееся на нее горе.

Непонятная особа, что и говорить!

Но хороша, необыкновенно хороша! Таких красоток раньше Игорь видел только на картинках в глянцевых журналах. «В конце концов, быть такой красивой тоже надо уметь…»

Сигарета намокла, и он выкинул ее. Свое назначение она не выполнила — мысли так и остались сумбурными, и еще — он дико замерз…

Когда она вообще закончится, эта чертова зима?

Поежился, спрятал нос в воротник куртки. И тут же присвистнул…

Прямо к подъезду дома, где жила эта «небесная красавица», подъехала машина. Из машины вылез Катков. Собственной персоной.

«Однако я успел», — подумал Игорь и усмехнулся, довольный собой. Успел… Вряд ли ему что-нибудь удалось бы вытянуть из Ирины после визита Катка.

— Где она?

Ольга недоуменно посмотрела на Люську. Та из берегов выходила, как река во время наводнения. Глаза горели, щеки покрылись красными пятнами, и Люська была явно возбуждена сверх всякой меры.

Конечно, Ольга без особенного труда догадалась, что речь идет именно о Женьке. Но она только пожала плечами и поинтересовалась, кого Люська имеет в виду.

— Здрассьте, — развела та руками. — Кого же я должна иметь в виду, как не нашу Жеку? Куда ее занесло-то, радость нашу? Овцу заблудшую…

— Придет, я ей передам, что ты обзывала ее овцой, — меланхолично заметила Ольга. — И с удовольствием понаблюдаю за ее реакцией.

— Конечно, овца, — продолжала развивать свою мысль Люська, усаживаясь в кресло. — Еще какая… Я за нее волнуюсь, между прочим. А если за ней охотится маньяк?

— Ну да, — кивнула Ольга. — Охотится. Именно за ней. Просто путает ее периодически то с Исстыковичем, то с Костиком… Конечно, они так похожи с Женькой! Кто угодно перепутает… Про то, что Женьку ты считаешь похожей на Исстыковича, я ей тоже непременно передам.

Люська хотела возмутиться, но подумала вовремя — себе выйдет дороже… Вдруг ей кофе не дадут? А она замерзла. Ей ужасно хочется горяченького…

По радио кричали про городские цветы.

— Оль, что ты слушаешь? Тебя ностальгия мучает?

— Что дают по радио, то и слушаю, — отозвалась Ольга. — Где этот Игорь мотается? Давно пора ему вернуться!

Люська только теперь заметила, что Ольга очень напряжена.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, — отмахнулась Ольга. — Просто я отправила Игоря к одной дамочке. А его до сих пор нет.

— Дамочка у нас кто? Убивца?

— Да вряд ли, с какой стати ей-то? Просто она, эта дамочка, странным образом связана с нашими двумя фигурантами… И с Исстыковичем, и с Панкратовым.

— Как это? — нервно сглотнула Люська. Получалось, что у нее сведения менее интересные, чем те, которые удалось добыть Ольге… Она даже немного расстроилась: так гордилась собственной памятью — и на тебе!

— Панкратов-то тут при чем?

Ольга ничего не ответила. Достала из пачки «винстонку» и закурила.

— Оль, при чем тут Панкратов? — поинтересовалась Люська, удивляясь собственному терпению. — Если эта твоя дамочка с обоими знакома, это может просто быть совпадением! И ничего не значит!

— Может быть, совпадение, — согласилась Ольга. — А может быть, и нет…

— Надо поговорить с Панкратовым.

— Я уже с ним говорила…

Она потушила сигарету. Встала, подошла к окну. «Господи, — подумала она, — когда же этот снег кончится? Скоро нас завалит, как в сказке «Обыкновенное чудо». Или это затем и придумано? Чтобы мы не могли выйти на улицу? Но мы-то не в сказке… И Женька, кажется, на самом деле в опасности».

Панкратову она не верила. Может быть, она была и не права. Ольга никогда не отличалась несокрушимой уверенностью в собственной правоте и проверяла все раз по сто. Мало ли как ты относишься к человеку? Нравится он тебе или не нравится — это твое личное дело. Если кто-то живет не так, как тебе хочется, — это не повод считать его негодяем. Злодеем — тем более…

Но он ведь мог, мог, мог! И врать Панкратов умеет, и играть тоже. Может быть, они его шантажировали?

Или — как это ни обидно Женьке — он был действительно влюблен в эту Ирину, а те двое знали что-то о Иринином прошлом, угрожали ей…

Нет, нет, нет!

Она снова села в кресло, прикрыла глаза рукой.

Чтобы не видеть этот медленно падающий снег. Чтобы не видеть Люську с ее немым вопросом в глазах.

— Зачем тебе Женька-то нужна?

— Помнишь фотографию? — обрадовалась Люська. — Того Кента с седыми волосами? Его видели рядом с тем домом… Игорь его сфотографировал, а потом рассказал этой маленькой сыщице, что тот парень там кота искал… Помнишь?

— Нет, — покачала головой Ольга.

— Где фотки?

Она разрыла ящик стола и нашла стопку фотографий. Села, начала их перебирать.

— Вот, — достала она искомую фотографию. — Вот он, красавец… — Она положила фотографию прямо перед Ольгой.

— Ну и что? Человек искал своего кота… Ты что, теперь всех случайных прохожих подозреваешь?

— Так надо подозревать, если хочешь докопаться до истины… Так вот, я вспомнила, где я видела его физиономию! И еще — я вспомнила, что произошло с этим парнем! То есть не с ним, а с его женой…

— Она изменила ему с Исстыковичем, — засмеялась Ольга.

— Нет, — нетерпеливо мотнула головой Люська. — Ни фига подобного… Она попала в автомобильную аварию!

— Я сочувствую этому парню, — вздохнула Ольга. — Только не понимаю, почему ты привязала эту историю к нашей? Какие у тебя основания?

— У меня просто хорошая память. Я встретила Тришкину как раз через неделю после той аварии. И она мне как раз и рассказала, что у Беспечного жена попала в аварию вместе с дочерью… И еще — что она была беременна… И случилось это как раз за неделю до нашей встречи, понимаешь? А я все записываю. Знаешь ведь, как я люблю дневник писать!

— И что?

— Ничего, оказывается, писать дневник — полезное занятие, хотя вы надо мной с Женькой всегда смеялись… Я посмотрела в своем дневнике, когда мы с Тришкиной повстречались, отсчитала ровно недельку и узнала, что Татьяна погибла…

Она сделала многозначительную паузу. Ольга даже устала наблюдать за ее «размышлительным» лицом.

— Пятого числа, — трагически и немного зловеще прошептала Люська. — Жена Беспечного погибла в аварии пятого января!

«Разве можно так жить?»

Это был вопрос Костика. Разве можно так жить?

В последний раз он уже напоминал животное… Разум уходил от него, оставляя только этот бессмысленный смех и попытку спрятаться от самого себя, от выдуманных врагов, от…

От нее, да. Он хотел спрятаться от нее. В этих лохмотьях, пахнущий так же, как пахнут все бомжи…

Она его спасла.

Она спасла его, иначе…

«Я не могу больше, — говорил он, — я больше не хочу… Почему у меня такое чувство, что я уже умер? Давно… Тогда еще…»

«Когда ты встретился со Стыком?» — спросила она.

«Нет. Еще до Стыка…»

Жалкий, съежившийся, такой непонятный в этой своей одежде…

«Теперь я все время убегаю», — грустно прошептал он, а она все смотрела на его длинные ресницы, и ей хотелось плакать — от жалости, обиды и… ненависти. К Костику. К Стыку. К окружающему миру. К самой себе…

«Я не живу теперь. Убегаю…»

«Везде грязно, — вздохнула она. — Сними эти грязные тряпки… От них смердит».

«Если бы я мог снять с себя эту грязную одежду, — грустно усмехнулся он. — Но это не от них пахнет… Это моя душа разлагается…»

Он еще что-то говорил. Тихо, но еще был вменяем… А потом речь снова стала бессвязной, и Ирина поняла — его уже нет.

Его убили. Они со Стыком… Вдвоем.

Осталось немного… Облегчить его страдания.

Она стояла, наблюдая, как за окном медленно падает снег. И слезы текли по ее щекам, подражая снегу…

Почему-то она думала о котенке.

Маленьком, дрожащем от холода, тщедушном тельце, с несчастными глазами, наполненными страхом, — котенке…

Нет, сейчас она плакала не над Исстыковичем. Не над Костиком, которого уже давно оплакала. Даже не над собой…

«Ты уже большая девочка, — сказала она сердитым, не своим голосом. — Это глупо — оплакивать животное…»

Голос был материнский.

И Ирина сжалась в комок. Теперь она на самом деле была маленькой и нервно перебирала пальцами краешек пледа, боясь поднять глаза. Больше всего на свете она сейчас боялась увидеть материнский взгляд. Потому что он был неумолимым. Он проникал в Ирину, подчинял ее себе, заставлял делать то, что мать считала нужным.

«Ты должна, Ира. Ты должна…»

— Я не могу, мама, — прошептала Ирина. — Я боюсь… И котенок…

Она снова вспомнила про котенка и зарыдала, опустившись на пол, не замечая, что там, на полу, жестко и холодно.

Котенку тоже было жестко и холодно.

И это случилось по ее вине…

Если бы она тогда не притащила этого котенка домой!

«Не делай добра, не получится зла…»

Она повторяла эту фразу, раскачиваясь. Это была ее мантра…

Молитва, унаследованная от матери…

Она снова услышала ее голос — совсем близко, и голос повторял эту же фразу.

Каждое повторение было ударом по щеке.

«Не делай добра… Не делай добра… Не делай добра…»

При чем тут Стык? При чем тут Костик?

Ах да… Стык сказал — ей надо показаться хорошему психиатру… Стык знал про нее слишком много. Потому что она здесь жила. Он слышал, как она кричит по ночам…

И Костик знал… Ах, Костик, Костик… Что ты мог понять?

Маленький, глупый клептоман, воображавший себя женщиной…

— Они оба были хуже моего котенка, мама. Если можно было убить котенка, то почему нельзя убить двух мерзавцев? Панкратов не женится на мне, если узнает, что я больна. Впрочем, если бы Панкратов узнал, что тот спор затеяла я, он тоже на мне бы не женился…

«Ты не сможешь выйти замуж. Все порядочные девушки должны выйти замуж, Ирина! И муж должен быть приличным человеком, Ира. Только мидл-класс! Я не могу краснеть за тебя всю жизнь…»

Теперь она уже не плакала. Она выла по-волчьи… Мать расхаживала по ее сознанию, как по собственной спальне. Она уже не была призраком. Она гремела кастрюлями — рассерженно, потому что больше всего на свете она не любила готовить. Она даже изобрела теорию о правильном питании. Легче всего готовились каши. И Ирина все детство и юность давилась кашами. Иногда она не выдерживала и чистила картошку. Тогда они ели вареную картошку.

Она вспомнила про картошку и завыла еще сильнее. Потому что она ее не почистила… Значит, сейчас мать будет вталкивать в нее проклятую овсянку…

Возражать бессмысленно.

Мать никогда ее не била. Просто сжимала губы и смотрела так, что лучше бы она ее избила.

Котенок…

Ирина не поняла, откуда он взялся в ее руках. Он лизал ее руки и смешно урчал. Как живой…

Если мать живая и ходит по кухне, почему бы и котенку не стать снова живым?

— Мы с тобой уйдем отсюда вместе, — прошептала Ирина, прижимая к себе маленькое тельце. — Потому что иначе нам придется снова расстаться… Мы вместе…

Она встала, прошла в ванную. Пустила воду.

Мать не обратила никакого внимания. Котенок вопросительно посмотрел на нее, задрав мордочку.

— Все будет хорошо. Просто я выхожу замуж, чтобы мама не сердилась, — объяснила ему Ирина.

На секунду она задумалась.

Она должна попрощаться.

Написать маме правду.

— Сейчас, — сказала она, вернулась в комнату, нашла листок бумаги и написала что-то на нем. Писать было неудобно — рука была занята, а листок отползал. Но она не хотела выпускать котенка из рук.

Он может убежать на кухню, а там — мать…

Нет, они уйдут вместе.

Стараясь не шуметь, она вернулась. Вода шумела. И ей показалось, что она слышит в шуме воды мужской голос: «И я острый меч выхватил, что висел у меня на бедре, сел рядом и к пропасти не подпускал ни одну из теней, крови чтоб не напились прежде, чем я у пророков спрошу…»

Где-то звонили колокола.

«Странно, — подумала Ирина. — Как странно, что они звонят… Здесь нет ни одной церкви».

И, забираясь в ванну, закрыла глаза, прошептав едва слышно:

— Вот и все, мама… Я вышла замуж, как ты велела…

Они так долго уже были вместе, и время текло незаметно — Женя и не заметила, как на землю опустились сумерки. Да и как их заметишь при сером небе, когда вокруг темно?

И знакомы они были давно, так ей теперь казалось, и расставаться не хотелось.

Они дошли почти до набережной, и теперь перед ними простиралась река, покрытая сероватым льдом. Дальше надо было идти по воде. Пусть замерзшей, и все-таки…

— «…гулять по воде со Мной», — вспомнила Женя и улыбнулась. Сейчас, отсюда, все казалось ей не таким таинственным, смутным, манящим.

Сумерки пытались добавить чуточку таинственности в картину мира, но из машины, стоящей неподалеку, неслась попсовая песня, женщина пробежала мимо них, сосредоточенная, с трудом тащившая огромный пакет с продуктами, и на пакете было написано «Яблочко».

Все так реально, просто…

Даже немного обидно.

Тетка с пакетом пронесла себя к машине, стоящей неподалеку. Женя разглядела в машине водителя — поняла, что это, вероятно, теткин муж… Попсовая песня доносилась оттуда, незамысловатая, как и жизнь семейной пары.

«Я тоже была такая, — подумала Женя. — Еще недавно я была вот такой же. Господи, как хорошо, что теперь все будет иначе! Сделай так, чтобы все было по-другому, ведь не зря же я прошла через испытания! Если Ты посылаешь испытания человеку — разве не для того, чтобы он изменился сам, научился чувствовать, любить, верить, прощать и надеяться — и жить по-другому? Не как раки в своих укрытиях, не любуясь бесконечно только собственным отражением — а миром вокруг тебя?»

Она с удивлением обнаружила, что не думает — молится.

Машина отъехала. Тетка сидела на переднем сиденье, полная собственного величия и значимости убогого своего мирка.

— Женя, — дотронулся до ее руки Александр, — ты где сейчас?

— Сама не знаю, — рассмеялась Женя. — Немножечко — в своей прежней жизни. Немножечко делаю шаги в сторону ветра…

— А я? Где у тебя я?

— Там, где ветер, — прошептала она, глядя ему в глаза. — И я иду именно к тебе…

Она испугалась, что слова, вырвавшиеся помимо воли, чересчур откровенны. Кто ей сказал, что он хочет, чтобы она шла в его сторону? «Глупая, самонадеянная гусыня, — досадливо подумала Женя. — Сейчас все кончится… Ты просто вернешься к своему Коту. И будете с ним вечерами обсуждать, какие глупости натворили…»

И тут же махнула рукой на эти трусливые мысли. В конце концов, как поет Кинчев, «жизнь без любви, или жизнь — за любовь…».

Женя не хотела уже возвращаться. Она испытала любовь на вкус.

Любовь оказалась чистой, как родниковая вода. Раньше Женя ошибалась, принимая за любовь страсть.

И пусть он сейчас развернется и уйдет — ее любовь останется с ней. Этого у нее никто никогда не отнимет.

Ольга уже целых пятнадцать минут болтала ложкой в крошечной кофейной чашке. Люська следила за ее движениями как завороженная. Ей сначала казалось, что это скоро кончится — Ольга успокоится, выпьет свой дурацкий кофе и разродится фразой. Не обязательно умной — она вполне может обойтись и глупой. Лишь бы Ольга перестала так мрачно молчать, погруженная в свои пугающие Люську размышления.

Но пятнадцать минут уже истекали. А Ольгино лицо становилось все загадочнее и мрачнее. «А если нашей Жеке и в самом деле угрожает страшная опасность? — подумала Люська. — Где она вообще болтается?»

И куда она унеслась, если еще утром напоминала испуганную нимфу? Глаза таращила, трепетала от стука в дверь.

Ольга продолжала молчать. Люська не решалась ее побеспокоить — а вдруг как раз сейчас в Ольгину голову пришла ценная мысль?

Чтобы не думать о Женькиной участи, она обратила свой взор на кота. Кот, почувствовав внимание к себе, приоткрыл один глаз, снова зажмурился и зевнул. После чего снова погрузился в сон.

«Вот ты какой, — укоризненно вздохнула Люська. — Плевать тебе, что сейчас с твоей хозяйкой творится… А еще говорят, что животные — какие-то там экстрасенсы… Чувствуют, если на хозяев надвигается беда. А ты, Кот, ничего не чувствуешь…»

Кот снова открыл один глаз и внимательно посмотрел на Люську. Ей даже на секунду показалось, что он усмехнулся. «Да ничего с ней не происходит, — говорил его взгляд. — Оставь меня в покое. Дай поспать. Поменьше бы вы думали, больше было бы счастья на земле».

— Может, это просто дурацкое совпадение, — наконец «разродилась» Ольга. — Он на самом деле там искал кота… Знаешь, я помню этого парня. И его жену тоже… Мне они оба нравились. А Исстыкович этот и Костик… Конечно, надо выяснить, не были ли они замешаны в каком-нибудь ДТП? Но если окажется, что это именно они сбили его жену, получается, что в тот день он там не случайно нарисовался! И тогда что?

— Что? — полушепотом поинтересовалась Люська, боясь спугнуть важную мысль.

— Тогда его обвинят в убийстве. В двух убийствах… И мы, Люська, с нашей долбаной прозорливостью окажемся виновницами этого! Хороший человек по нашей милости сядет в тюрьму лет на двадцать!

— Но он же убийца, — осмелилась предположить Люська. — Разве хороший человек может быть убийцей?!

Она, впрочем, тут же пожалела о сказанном — Ольга смотрела на нее таким взглядом, что у Люськи не осталось никаких сомнений, что она только что сморозила кошмарную глупость.

— Ладно, — вздохнула она. — Где все-таки наша Джейн мотается?

— Придет, куда она денется, — отмахнулась Ольга, куда более в данный момент увлеченная рассуждениями о Беспечном.

«В конце концов, я не обязана этим заниматься, — решила она наконец. — Мне родная милиция денег не платит… Я, наоборот, могу уничтожить все улики. И вообще сфабрикую ему алиби, если эта маленькая «умница» докопается до истины… Точно! Сфабрикую ему алиби, и никто ничего не докажет! Потому что кто ж не знает — «у сильного всегда бессильный виноват!»».

Как раз в тот момент, когда она уже все для себя решила и обрадовалась своему решению найти Беспечного и предложить свои услуги, в дверь позвонили.

— Женька! — воскликнула Люська и бросилась открывать дверь.

По дороге она чуть не упала, выругалась и снова побежала к двери, радостно лепеча:

— Женечка вернулась, живая, здоровая, невредимая…

Это и в самом деле была она. И Ольга удивилась, потому что вроде бы уходила одна Женька, а пришла совсем другая. Уходила раздавленная жизненными обстоятельствами женщина с поникшей головой, а пришла — сияющая, загадочная и… красивая. Даже нет — прекрасная!

— Привет, — сказала эта новая Женька, глядя на, них немного озадаченно. — Что это вы так на меня смотрите?

Ольга набрала побольше воздуха, боясь, что глупый вопрос вырвется, подчиняясь только одному стремлению — выговорить эти слова: «Ты, Женька, это вообще-то ты? Или кто-то другой?»

— Как мы смотрим? — удивилась Люська.

— Да так… Точно видите перед собой призрак…

— Ну да, сейчас будем втыкать припасенный осиновый кол. Как у Алексея Константиновича Толстого… Уж больно ты неприлично похорошела…

Женя подошла к зеркалу и долго себя разглядывала. Никаких кардинальных изменений в ее внешности, на ее взгляд, не произошло.

— Не надо никакого кола, — попросила она. — Как была красавица божественная, так и осталась. Ничего не поменялось, хоть и жаль… Это вы просто успели по мне соскучиться, вот вам и мерещится незнамо что…

Она подошла к коту, присела на корточки. Кот приоткрыл глаз, потом узнал и поднялся.

Он довольно мяукнул, потерся огромной башкой о ее руку и сел, уставившись вопросительно своими желтыми глазами.

— Я соскучилась по тебе, Кот…

— Она еще будет говорить, что ничего не изменилось, — вздохнула Люсинда. — Ушла раздавленная, как скорлупка от пасхального яйца. А вернулась — сияющая… Что произошло с тобой, радость наша?

— Ничего особенного, — сказала Женя.

Она взяла кота на руки и села в кресло.

Кот вдруг напрягся и начал обнюхивать Женин свитер — все больше и больше проявляя беспокойство. Он встревоженно посмотрел на Женю, глухо муркнул и снова принялся обнюхивать свитер. Потом он попытался зарыться в него головой.

— И Кот крышей поехал, — грустно сказала Ольга.

— Что это с ним?

Кот уже не справлялся с нахлынувшими на него эмоциями.

— Женькин свитер полюбил внезапно, — усмехнулась Люська. — Женька, наверное, обрызгалась духами с валерьянкой… Или выжрала ее целый пузырек. Часть попала на свитер…

— Я не пила никакую валерьянку. И духи я не люблю, ты же знаешь…

Кот прижался к свитеру мордой и жалобно мяукнул. «Почти как человек, — подумала Женя. — Почти простонал… Что за чертовщина-то, скажите, с моим Котом?»

Она попыталась отстранить его от себя, но Кот с яростной энергией сопротивлялся ей. Он еще больше прижался к свитеру и укоризненно посмотрел на нее.

— Я кофе вообще-то хочу, — жалобно прошептала Женя.

— Животных когда заводила, о чем думала? — сурово ответила Люська. — С ними, мать, как с детьми… Навоняла валерьянкой — терпи теперь без кофе.

— Да не пила я эту твою валерьянку! Я вообще не могу понять, что с ним происходит! Кот, ты с ума, что ли, сошел?

Она подняла его морду, заглянула в глаза и остолбенела.

Они были полны боли, его глаза… Как будто он нашел призрак своей прошлой жизни и знает прекрасно, что это лишь фантом, но все равно — хотя бы так, хотя бы и фантом… Но надышаться…

Ольга смотрела как завороженная. Ей казалось, что она вот-вот начнет понимать происходящее, стоит только еще чуть поднапрячься, и — не умом, нет… Умом тут не поймешь ничего, тут надо попробовать проникнуть в происходящее на духовном уровне. На уровне чувств. Сердца…

— После твоих глаз, Кот, трудно поверить, что животных Бог не наделил душой, — прошептала Женя.

Ей показалось, что она тоже сейчас задохнется от боли, как и Кот, словно ей передалось его настроение.

— Оставь его в покое, — попросила Ольга. — В конце концов, я принесу тебе твой паршивый кофе. Пусть лежит, как ему хочется…

— Паршивый не надо, — вздохнула Женя, подчиняясь желаниям Кота. — Принеси хороший… А потом расскажете мне наконец, почему у вас вид такой ошпаренный…

Они переглянулись, пытаясь вспомнить, в чем причина их «ошпаренного» вида.

Первой вспомнила Люська.

— А, да, — сказала она. — Мы, кажется, вычислили убийцу… И теперь находимся перед непростой дилеммой. Поскольку эти два придурка нам не симпатичны. А убийца — наоборот. То есть мы думаем теперь, сдавать ли его властям, как честные граждане, или, напротив, спрятать в собственном подвале?

На него было страшно смотреть. Лиза пыталась изо всех сил сохранять спокойствие. «В конце концов, он же тебе никто… С какой стати ты должна вообще ему сопереживать так, словно он тебе… все?»

— Почему она это сделала?

Он так тихо это сказал, что она не сразу расслышала. Но хотя бы сказал. Вышел из ступора. До этого он стоял и смотрел на тело, точно не веря. Не веря, что это и есть Ирина. Живая еще недавно… Теперь кажется, что она никогда и не была живой.

— Почему?

Если бы Лиза знала, как сказать ему правду…

Бессмысленная записка на столе. Лизе даже сначала показалось, что ее писал ребенок. Может, потому, что она обращалась перед смертью к матери? «Мама, я их убила. Потому что если можно убить котенка, почему нельзя — их?»

И женщина в ванне с розовой водой, розовой — от крови, уже ушедшая, с улыбкой на губах…

Ах, если б Каток догадался взломать эту чертову дверь раньше! Все было бы исправлено.

Почему она это сделала?

Она поспешно отвернулась, стесняясь собственной «щенячьей» жалости. «Возьми себя в руки, Разумова! Ты, в конце концов, тут не для этого находишься!»

— Вы…

Она начала фразу и запнулась снова. В конце концов, что ей этот Панкратов? Он ведь был любовником этой девушки. Лю-бов-ни-ком… Еще у него была жена. И какого черта она, Лиза Разумова, впадает в чувствительность, будто она вообще тургеневская барышня?

Она откашлялась и начала снова — на сей раз получилось сносно, даже строго:

— Вы можете объяснить эту записку?

Он прищурился, читая текст, и поднял на нее глаза.

— Нет, — растерянно развел он руками. — Ее мать давно умерла… Она была… как бы вам сказать?.. Достаточно жесткой. Циничной. Я не могу понять, что за котенок тут упоминается… Послушайте, я, право, не знаю… Может быть, вам попробовать найти более близких ей людей?

— Видите ли, господин Панкратов, — вздохнула Лиза, — боюсь, что вы были ей самым близким человеком…

Ей показалось, что он испугался.

Он округлил глаза, и губы его беззвучно шевелились. Ей даже почудилось, что он делает какие-то движения рукой — точно отмахивается, подумала она, глядя на его руку как зачарованная. Он не хочет быть ее близким человеком. Он не хочет… Чего он боится? Ответственности?

— Я… право, я ничего не знаю.

— Послушайте, я понимаю, вы теперь взволнованны… Но может быть, вы немного успокоитесь и вспомните…

— Боже мой, девушка! Я не могу ничего вспомнить, потому что я ничего, поймите вы, я не знаю ничего! Она редко говорила о матери. Только то, что она была… не совсем здоровым человеком. Понимаете? Кажется, она умерла в психиатрической лечебнице. Больше мы не говорили с ней о матери. А тем более о котенке… Какой котенок? Я вообще не могу понять, почему она тут пишет про какого-то котенка…

Он бросил белый листок на стол. И снова Лизе послышался чей-то тихий вздох — или это только звук падающего листа?

Она тревожно обернулась на дверь ванной. Точно там еще была душа, так и оставшаяся непонятой…

Где-то тихо пело радио. Лиза невольно вслушалась.

— «Мы обязательно встретимся, слышишь, прости… Там, куда я ухожу, — весна…»

И хотя голос был мужской, Лизе казалось, что это говорит она. По спине побежали мурашки, Лиза невольно поежилась.

— Каток! — крикнула она. — Выруби на фиг эту музыку! Она мне мешает сосредоточиться.

В дверях появился недовольный Катков, хмыкнул, хотел что-то сказать, но удержался.

— Сейчас выключу, — пообещал он и снова исчез.

Настала тишина.

И Лизе стало стыдно. Точно она помешала только что из чувства постыдного страха сказать кому-то важные последние слова.

Но, подняв глаза на своего собеседника, она поняла — ему эти слова не нужны.

И эта женщина тоже была ему не нужна…

И вообще — она была не нужна никому.

Только тому котенку, про которого никто ничего не знал.

Может, именно поэтому она так поступила с собой?!

— Я ничего не понимаю…

Женя опустилась на стул, обессиленная, обескураженная.

— Давайте по порядку, — попросила она. — Я правда ничего не поняла. Может, я такая тупая… Но не могу понять, что это у вас за Беспечный? Откуда он вообще взялся? И какое, черт возьми, он имеет отношение к толстяку Исстыковичу и моему нетрадиционному квартиранту?

— Так…

Ольга поднялась и отправилась в прихожую. Там она принялась рыться в своей сумке.

— Короче, вот… Игорь его снял возле дома, где жил Исстыкович.

Она говорила еще из прихожей.

— Черт, куда она подевалась-то?.. Нет, так бывает всегда! Когда что-то хочешь найти, ничего не получается!

— В твоей сумке вообще можно найти все. Или — ничего… Кроме хлама, — подала реплику Люська. — И на фиг вообще она сдалась, эта фотография? Можно подумать, увидев ее, Женька сразу озарится и все поймет.

— Да я уже нашла, — заявила Ольга уже на пороге комнаты. — Зря я, что ли, столько сил потратила?

Она протянула Жене фотографию.

— Вот это и есть Беспечный… Только раньше он был с черными волосами. Вспомнила? Жень, ты чего это?

Она перепугалась. Женька сидела, бледная, глядя на фотографию так, точно увидела призрак.

На ее лбу выступили маленькие капельки пота, она вытерла их усталым движением руки.

— Нет, — сорвалось с ее губ совсем тихо, едва слышно. Потом она подняла глаза, обвела комнату отстраненным, потухшим взглядом и повторила снова, на сей раз отчаянно: — Нет! Нет! Нет!

— Джейн… — начала было Ольга, но Женька замотала головой.

— Ему же было больно. И эта комната его, с тенями… Господи, я все теперь поняла! Я все поняла… Какая же я была дура, дура, дура!

Она вскочила и заметалась по комнате, повторяя рефреном одно слово, единственное, подходящее ей больше всего, как она считала.

Она физически теперь ощущала его одиночество, его боль, постоянное соседство с той комнатой, где все еще продолжали жить тени…

— Жень, объясни, ты его знаешь?

Она словно не расслышала вопроса, продолжая шептать про какие-то тени и меч, с которым он охранял ее от теней и всех охранял.

— Жень, а если он и есть убийца?

Она подняла на них глаза, совершенно спокойные, и проговорила:

— Он не может быть убийцей. И… даже если вы правы, мне все равно. Я его… люблю…

Она снова вскочила, принялась одеваться.

— И куда ты собралась? — поинтересовалась Ольга.

— Как же вы не понимаете? — заговорила Женя. — Он там. Один. Могут прийти из милиции… Если вы все просчитали, то у этой Разумовой тоже мозгов на это хватит!

— Может, ты зря так волнуешься? — слегка обиделась Люська. — Может, мы все-таки умнее твоей Разумовой?

— Дело не в этом, — заявила Ольга. — Если ты надеешься, что мы отпустим тебя к нему, ты жестоко ошибаешься! Еще неизвестно, может, он изменился. Стал маньяком. Нет, я тебя не отпущу!

Женя выпрямилась. Она смотрела Ольге в глаза. «Не смотри так!» — хотелось ей закричать, потому что такой взгляд выдержать невозможно. Там, в этих глазах, было нечто — сильнее упрямого гнева. Сильнее яростного сопротивления. Так смотрят, когда все равно уйдут, все равно сделают, все равно…

Так смотрят, когда любовь становится сильнее инстинкта самосохранения.

Так смотрят — когда верят, несмотря на то что не верит никто…

«Бесполезно, — сказал Ольгин внутренний голос. — И ты это понимаешь. Ты не сможешь ее остановить… Впрочем, может, так к лучшему…»

— Хотя бы возьми нас с собой…

Женя упрямо мотнула головой. С какой стати? Это ее любовь. И только их дело. Ее — и его…

— Я… приведу его. Если смогу, — пообещала она, немного смягчившись. — Приведу. И он сам вам все объяснит. Если сочтет нужным что-то объяснять…

Все на уровне догадок…

Лиза недовольно поморщилась. Она стояла, задумчиво вертя в пальцах сигарету. Все только на уровне подсознания. Интуиция… А как с помощью интуиции все это доказать?

«Я их убила».

Ирина Погребельская…

Один из убитых — Константин Погребельский…

Ко-те-нок.

Нет, это уже совсем непонятная игра чертова подсознания!

— От меня требуются факты. Меня просто пошлют подальше с моим наитием. И — нате вам, очередной висяк у Лизаветы! И значит это только одно. «Незачем бабе такими делами заниматься», — скажет Каток. И с ним охотно согласятся…

А может, и правда? К чему ей заниматься этими делами? К чему смотреть постоянно на мертвых, каждый раз умирая вместе с ними?

Пойти спокойно в частное агентство… И денег больше, и нервов тратишь меньше…

Точно. Она помнит — у панкратовской бывшей жены подруга в таком агентстве. Она к ней и пойдет… Хотя бы не будет постоянно встречаться с этими шовинистами.

Потому что убийца Исстыковича и Погребельского взяла и покончила с собой. Как теперь докажешь ее вину? И даже если это удастся, к чему? Она сама наказала себя…

А Панкратов тут ни при чем.

Впрочем, он и к Лизе тоже… ни при чем… И никогда «при чем» не будет. Потому что она серая мышка. Маленькая и не очень-то красивая. Вот так не задалось все в ее жизни — следователь никудышный. И женщина из нее — так себе… Ниже среднего…

Она не выдержала, всхлипнула. Обернулась сердито и, убедившись, что на лестнице она одна, расслабилась окончательно. Сигарета, так и не закуренная, выпала из рук, покатившись вниз, по ступенькам. Лиза опустилась на грязные ступеньки и, закрыв лицо руками, заплакала…

Женя не замечала холодного ветра. Голове было холодно. «Ах да… Я же выбежала, забыв про шапку… Ну и ладно. Не сдохну!»

Она летела как сумасшедшая. Точно опаздывала на самый последний поезд. «И — опаздывала, — сказала она себе. — В собственную жизнь…

Потому что я без него не смогу. Вот такая глупость со мной совершилась. Убийца? Даже если и так. Я-то не смогу…

Может быть, именно это и есть любовь?»

Почему-то ей вспомнились совершенно некстати Сонечка и Раскольников. И она тоже его будет ждать… Потому что это как раз нормальнее, чем осудить, забыть, вычеркнуть…

Она его поймет.

В любом случае — поймет.

Потому что жить без него не сможет…

Тяжелая дверь подъезда глухо скрипнула, сопротивляясь движению ее руки.

Женя вошла в подъезд, преодолев это сопротивление, твердо веря — теперь она научилась преодолевать все сопротивления. Потому что — она уже не одна в этом мире.

Она взлетела вверх по ступенькам. Остановилась около его двери, впервые испугавшись, но снова — преодолев этот страх.

Рука потянулась к звонку — и замерла на половине пути…

Она зажмурилась, и ей показалось, что она стоит перед огромной стеной. Каменной… Эта стена кажется ей незыблемой, непреодолимой. Она снова попыталась протянуть руку — и снова наткнулась на стену. А потом что-то произошло.

Она вдруг очень ясно увидела женщину, рядом с которой было двое детей, и женщина стояла на самом верху стены и взмахом руки приказывала Жене: «Решайся… Разрушь эту стену. Иначе тени так и будут мешать вам жить…»

— Решайся…

Она так ясно услышала эти тихие слова, похожие на шелест ветра в ивах, на шорох осенней листвы…

— Решайся…

Женя улыбнулась, кивнула, прошептала:

— Да-да, конечно, сейчас… Я все поняла!

И — позвонила в дверь.

Он услышал ее звонок в тот самый момент, когда шкаф, загораживающий вход в «обиталище теней», наконец-то поддался и начал отодвигаться. «Загораживать вход всегда легче, чем…»

Додумать он не успел.

Звонок был для него неожиданностью — уже очень давно никто в этой квартире не нажимал на звонок. Только Женя… А Женя ушла. Недавно…

Он пошел открывать и замер, удивленный ее появлением.

— Женя?

Она стояла на пороге, сложив руки на груди, точно для молитвы, и смотрела на него так, что сердце сжалось в комок, а потом вдруг забилось так оглушительно, что он подумал: наверное, это смерть…

Или…

— Я… я тебя люблю, — сказала Женя. — Я должна тебе это сказать. Даже если ты их убил… Я тебя буду ждать. Это важно, понимаешь? Если я буду тебя ждать, а ты будешь знать, что кто-то…

Он понял ее сразу.

— Я не убивал, — спокойно сказал он, притягивая ее к себе. — Я хотел. Но… знаешь, как-то рука… Наверное, есть руки, созданные для убийства. А есть — совершенно не приспособленные. Даже когда внутри тебя пожирает ярость и жажда мести… Не получается! Я мог делать это только в своем воображении. И то каждый раз останавливался, оставлял их живыми… Понимаешь меня?

Он дотронулся до ее волос.

Она спрятала лицо у него на груди, точно пыталась укрыться от окружающего мира.

Навечно…

— Их было трое, — рассказывал он. — В той машине… Единственный свидетель рассказывал, что была еще девица. Они ехали прямо навстречу Таниной машине. Она попыталась вывернуться. И угодила на встречную полосу. Прямо лоб в лоб с каким-то «КАМАЗом»… Свидетель говорил, что девица кричала какие-то глупости. Что-то про котенка… Раз можно убить котенка, то почему бы не людей?

— Почему же их не посадили?

— Он отказался от дачи показаний, — развел он руками. — То ли испугался, то ли ему заплатили… Не знаю. Мне он все рассказал… Так что все списали на то, что Танька была беременна. И сама виновата в происшедшем…

Он замолчал.

— Давай не будем больше говорить об этом…

— Нет, — покачала головой Женя. — Мы должны о них помнить…

Она вспомнила снова ту женщину, которая заставила ее разрушить стену. Вспомнила двух маленьких девочек…

— Мы никогда с ними не расстанемся, — прошептала она, гладя его по седым волосам. — Никогда. Если бы не они, мы никогда не нашли бы друг друга… Они этого хотели. Пусть останутся с нами, хорошо?

Он ничего ей не ответил, только прижал к себе сильно-сильно.

— Мне надо познакомить тебя с моими подругами, — вдруг отпрянула она. — Они думают, что это сделал ты… Понимаешь, для меня очень важно, чтобы они тебе поверили…

Он кивнул:

— Да, конечно…

— Тогда поехали, — сказала Женя. — Нам надо торопиться…

Все время он держал ее за руку, боясь, что сейчас налетит северный ветер и вырвет у него из рук эту женщину. Он все время повторял про себя: «Я не смогу без нее, я не смогу…» И все крепче сжимал в своей ладони ее замерзшую руку, пытаясь одновременно и удержать, и согреть…

Когда они пришли, он замер.

Огромный белый кот, опередив ее подруг, бросился к нему, начал тереться о ноги, заглядывать в глаза.

Он опустился на корточки, впервые отпустив ее ладошку, и не веря своим глазам прошептал:

— Тобиас? Тоби, бродяга! Откуда ты взялся! Я тебя искал, Тоби, дурачок!

Девушки переглянулись.

— Что ж, это доказывает его непричастность, — сказала та, что была выше ростом. — Игорь так и говорил — он просто искал своего кота…

Эпилог

Охотнее всего Женя бы еще поспала. Всю ночь Танечка бодрствовала, не давая никому спать. К Танечке Женя еще не привыкла, хотя полюбила сразу, едва увидев ее.

Словно почувствовав ее взгляд, Танечка проснулась, уставилась на нее смышлеными глазами и приготовилась к новому радостному крику — если утро наступило, его надо поприветствовать.

Проснулся и Тобиас, потянулся в кресле и мяукнул, глядя на Женю выразительно — а не пора ли позавтракать?

— Тихо, — шепотом попросила Женя. — Не будите папу… Папа вчера весь день разбирал Танечкину комнату. Он устал…

Сама стараясь не шуметь, она поднялась, взяла малышку на руки и отправилась с ней в ту самую комнату.

Она уже знала, что там нет никаких теней. И все-таки еще на пороге прошептала:

— Доброе утро… Мы вас помним и любим. Сегодня придут гости. Ольга, Люська и Панкратов со своей Лизой. Они вот-вот должны пожениться, и Лиза беременна… Хорошо, если родится мальчик. Тогда у нашей Танечки будет жених… Но если вас с нами не будет, мне будет этого не хватать. И Танечке тоже… И Сашке… И Тобиасу…

Она вздохнула.

В комнате было светло, тихо, только ветер шевелил новые занавески.

Или — это было чье-то дыхание?

Content

Светлана Полякова
Белый кот

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог