Пекара Яцек

Молот ведьм

Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских… Итак станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир.

(Святой Павел, Послание к Ефесянам)

И многие лжепророки восстанут, и прельстят многих.

(Евангелие от Святого Матфея)

Сады памяти

Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Мягкосердечным, кротким и преисполненным смирения и страха Божьего человеком, который своё призвание нашёл в утешении грешников и в наставлении их на путь, указанный Богом Всемогущим, Ангелами и святой Церковью… — если бы я писал мемуары, именно так бы им начинаться. Но я не пишу мемуаров и не думаю, что когда-нибудь начал бы это делать. Не только принимая во внимание факт, что есть такие места в душе и мыслях человека, куда заглядывать никогда нельзя, но и по причине убогой обыденности моей работы. Я лишь один из многих работников нашей Святой Матери-Церкви. Самые частые события в моей жизни это борьба с клопами и вшами в корчме «Под Быком и Жеребцом», в которой я живу благодаря любезности владельца, ветерана из-под Шенгена. А мы, пережившие эту бойню, имеем обыкновение держаться вместе и помогать друг другу, хоть бы нас и разделяла разница в профессии, происхождении или состоянии.

Эти днём я лежал в комнате на втором этаже корчмы и вслушивался в шум бури за ставнями. Лето как раз уходило, начинались первые холодные, дождливые дни. И к счастью, поскольку тогда смрад сточных канав, особенно наибольшей из них, условно называемой здесь рекой, казалось, отступал. А у вашего покорного слуги необыкновенно чуткое обоняние, и аромат гниющих отбросов да нечистот вызывает у него такое обоснованное отвращение. Я размышлял о своём возвышенном чувстве эстетики, когда услышал шаги на лестнице. Самая рассохшаяся ступенька пронзительно скрипнула, а я приподнялся на локтях и посмотрел в сторону двери. Раздался тихий стук.

— Войдите, — сказал я и дверь открылась.

На пороге я увидел женщину, закутанную в шерстяной, серый платок. Её лицо было цвета платка, а длинный крючковатый нос придавал ей вид ведьмы на шабаше с гравюр. Ах, впрочем, это ложное представление, любезные мои. Вы бы удивились, узнав, какие красивые и из приличных семей бабёнки могут предаваться дьяволу. Так чего же ему было искать у высохших и поблёкших женщин, как та, что посетила мою комнату? Известно также, что дьяволу больше нравятся статные молодки со свежими щёчками и высокой грудью. Тем не менее, у женщины, которая меня посетила, были красивые зеленоватые глаза и чуткий взгляд птицы.

— Магистр Маддердин, — сказала она, склоняя голову. — Вы сможете меня принять?

— Прошу, — ответил я и указал на табурет, а она присела на его край. — Чем могу вам служить?

— Меня зовут Верма Риксдорф, благородный магистр, и я являюсь вдовой торговца зерном Амандуса Риксдорфа, которого прозвали Жилой.

— Он был настолько осторожным в планировании расходов? — пошутил я.

— Нет, господин. — Я заметил, что на её щеках появился румянец. — Так его прозвали по другой причине… Я хотел спросить, по какой, но вдруг догадался и рассмеялся. — Ах, так, — сказал я, а она покраснела ещё больше. — Итак, слушаю, Верма. Какое дело тебя ко мне привело? — Мне нужна помощь. — Она подняла взгляд и твёрдо посмотрела на меня. — Помощь кого-то важного, неробкого десятка и готового совершить поездку.

— Будь я важным, не жил бы в это корчме, поездка во время осенних дождей мне не улыбается, а дни и ночи провожу в страхе Божьем, — ответил я. — Тебе не повезло, Верма. До свидания.

— Но господин, — я услышал беспокойство в её голосе. — Мне тебя посоветовали друзья друзей. Говорят, что ты человек, сила которого не уступает решительности, и что тебе нет равных в преследовании дьявола и его деяний. — Преувеличение, — зевнул я, ибо был невосприимчив к лести. Хотя… всё же учтивые слова приятно ласкают сердечко. Ничего так не влияет на увеличение суммы, которую клиент собирается предложить за услуги, как изначальное равнодушие. А раз была вдовой торговца зерном, рассчитывал, что она располагает чем-то большим, чем лишь лепта вдовицы. Хотя её одежда, казалось, противоречит моим предположениям. Тем не менее, я видывал герцогинь, выглядевших как нищенки. Да-да, мало вещей под высоким небом, которые способны удивить вашего покорного слугу. — Я небогата, — сказала она, а я пожал плечами. Неужто клиенты не могут придумать иной песенки? — Но я в состоянии много предложить в обмен на небольшую услугу. Будь услуга действительно небольшой, ты не искала бы ко мне подхода. А будь ты красивой, я бы нашёл способ, каким могла бы отблагодарить, — подумал я, но ничего не произнёс. Я смотрел на неё какое-то время в молчании. — Говори, — решил я, наконец. — В конечном счёте, мне и так нечего делать.

Будь она прелестной, молодой женщиной, может я предложил бы ей бокал вина, но поскольку выглядела так, как выглядела, мне даже не хотелось вставать с кровати.

— У меня есть сестра, которая живёт в Гевихте, сорок миль на север от Хеза, — начала она. — Это маленькое селение, и сестра переехала туда после женитьбы с торговцем скотом по имени Турель Возниц, впрочем, против воли родителей, поскольку… — Не надо рассказывать мне историю своей семьи. — Я поднял руку. — Люблю только занимательные рассказы.

Она сжала губы, но ничего не ответила.

— Этот будет занимательным. Обещаю, — произнесла она лишь через минуту.

— Раз обещаешь… — я кивнул, чтобы продолжала.

— Сестра прячет восьмилетнего сыночка, — сказала она. — И сообщила мне, что у ребёнка есть определённые… — она прервала, не зная, что сказать, и нервно сжав руки. — Можно попросить кубок вина?

Я указал рукой на стол, на котором стояли кувшин и два грязных кубка. Она вытерла один из них краем платка — какая забота о чистоте! — и налила вина.

— А вы, магистр? — спросила она и, не ожидая ответа, наполнила второй кубок и подала его мне.

Она села обратно на табурет и посмотрела под ноги, так как задела ногой лежащую на полу книгу. Ею была «Триста ночей султана Алифа», неимоверно интересная притча, которую я получил от моего приятеля, печатных дел мастера Мактоберта. Я снова увидел, что она покраснела. Ну-ну, если это название ей что-то говорило, по-видимому, не была такой уж поблекшей и неинтересной, какой выглядела. «Триста ночей султана Алифа», конечно, находились в списке запрещённых книг, но как раз на подобные публикации смотрели сквозь пальцы. Я сам видел художественно оформленный, полный несказанно реалистичных гравюр экземпляр у Его Преосвященства Герсарда, епископа Хез-хезрона. Ха, триста ночей, триста женщин — интересную жизнь вёл султан Алиф! Кстати, притча заканчивалась всё же грустно, поскольку султана, поглощённого неустанным соитием, и не занимающегося государственными делами, великий визирь приказал убить.

Зачем, ах, зачем я следовал похоти, В объятьях наложниц ища наслажденья? Сожалею об этом пред Господа ликом, Глядя на меч, что распорет меня,

— говорил султан, завершая, и монолог этот был таким жутким, что даже зубы болели. Впрочем, говорят, его добавили спустя много лет после смерти автора, желая приправить притчу нравоучительным послевкусием. Вполне возможно, так как фантазия копиистов и печатников всегда была необъятной.

Я так задумался о султане Алифе и перипетиях его жизни, что почти забыл о сидящей рядом женщине.

— Можно мне продолжить? — спросила она.

— Ох, простите, — ответил я и отпил глоток вина. Я когда-нибудь научу Корфиса, чтобы хотя бы содержимое моих кувшинов не крестил водой?

— У сыночка сестры особый дар, — говорила она, и я видел, что ей это даётся с трудом. — В святые дни запястья его рук и лодыжки покрываются ранами… — Я приподнялся на кровати. — Также раны появляются у него на челе, там, где Господу нашему варвары возложили терновый венец.

— Стигматы, — сказал я. — Нечего сказать.

— Да, стигматы, — повторила она. — Сестра скрывала это сколько могла, но в конце концов всё открылось. — И..?

— Местный пробощ показывает мальчика во время церковных служб. Люди съезжаются издалека, чтобы на него посмотреть. Ну и конечно…

— Делают щедрые пожертвования, — закончил я за неё.

— Именно, — вздохнула она. — Только вот, магистр Маддердин, — она глубоко втянула воздух. — Дело сильно заинтересовало местных инквизиторов.

— Инквизиторов? В Гевихте? — спросил я, ибо знаю все местные отделы Инквизиции, а о таком городке никогда не слышал. — Нет, приехали из Клоппенбурга, — пояснила она.

А тут сходится. Я когда-то был в Клопеннбурге и своими глазами видел маленький, каменный домишко Инквизиции, и даже вкусил там вечерю. Очень интересную вечерю, как потом оказалось, поскольку благодаря ней, я отыскал в моей памяти давно угасшие воспоминания.

Меня не особенно удивляло то, что инквизиторы пошли по следу сомнительного чуда. В конце концов, мы были лишь гончими собачками, а здесь тропа была слишком явной. Пробощ не выказал ума, разглашая происходящее с ребёнком. Разве его не учили, что в худшем случае он может закончить на костре вместе с мальчиком и его матерью? Мы, инквизиторы, не любим чудеса, ибо знаем, что много обличий у Зверя, и знаем о его коварных происках. А на пытках ведь каждый признает, что он приспешник дьявола. — Плохо дело, — честно сказал я, ибо мне было жаль мальчика. — Но что я могу поделать?

— Поезжайте туда, магистр, попросила она с жаром в голосе, — Умоляю вас, поезжайте и посмотрите, что можно сделать. — Я не могу контролировать работу местных инквизиторов. Это была не совсем правда, поскольку, имея лицензию из Хеза, я получал теоретическую власть над всеми рядовыми инквизиторами из отделов Инквизиции на местах. Вы обратили внимание на слово «теоретическую», любезные мои? Так вот, местные инквизиторы очень не любили, если кто-то влезал в их дела, а неписаный кодекс гласил, чтобы мы без поручения епископа старались никому не переходить дорогу. И очень верно. У нас хватает врагов по всему свету, чтобы ещё множить их число в своём кругу. Но ведь и у нас случались паршивые овцы, которых следовало устранять. Но это не было функцией вашего покорного судьи, а от тех, кто этим занимался, вы бы предпочли держаться подальше. Я вспомнил Мариуса ван Бёенвальда — охотника на еретиков — и мне стало холодно. Хотя обычно у меня не пугливое сердце, а Мариуса я ведь мог вспоминать только с благодарностью, ибо он спас мне жизнь.

— Просто посмотрите, что происходит, — сказала она почти плачущим голосом. — У меня есть немного сбережений… Я поднял руку.

— Это вопрос не только гонорара, — сказал я. — Но сделаю для тебя одно, Верма. Извещу обо всём Его Преосвященство епископа. Возможно пожелает, чтобы я присмотрелся к делу. Возвращайся ко мне через два-три дня, и сообщу тебе, чего я добился.

***

Его Преосвященство Герсард — епископ Хез-хезрона и начальник Инквизиции — часто капризничал, как разбалованная женщина. Временами приказывал мне просиживать дни в приёмной своей канцелярии (впрочем, обычно без всякой цели), а временами неделями не занимался моей скромной особой. Что, впрочем, несказанно мне подходило, поскольку я мог тогда посвятить себя таким несущественным с высоты епископского трона делам, как зарабатывание на ломтик хлеба и глоточек воды. Факт, что я сам прошу его об аудиенции, видимо удивил его настолько, что он позволил мне придти уже на следующий день утром. Я лишь надеялся, что Его Преосвященство не будет как раз страдать от приступа подагры, поскольку беседа с ним тогда протекала в крайне неприятной форме. Я недавно услышал сплетни, что лекари также нашли у Герсарда геморрой, и новость об этом не добавила мне настроения. Если на Его Преосвященство одновременно нападут и подагра, и геморрой, то жизнь наша, инквизиторов, станет несказанно жалкой. Я оделся, как пристало человеку моей профессии: в чёрную куртку с вышитым надломленным, серебряным крестом на груди, набросил на плечи чёрный плащ и надел чёрную широкополую шляпу. Мне не нравится служебный наряд, тем более, что мои занятия часто требуют держаться инкогнито. Но на официальную аудиенцию не подобало приходить в гражданской одежде. Впрочем, Герсард мог быть очень неприятным по отношению к лицам, не соблюдающим правил приличий.

Когда я добрался до дверей епископского дворца, уже весь промок, как бездомная собака. С полей шляпы на меня стекали капли воды, а плащ прилипал к телу, будто мокрая тряпка. — Собачья погода, магистр Маддердин, — сказал с сочувствием стражник, который имел счастье стоять под навесом. — Он глянул, нет ли кого поблизости. — Наливочки? — подмигнул он. — Сынок, льёшь бальзам на моё сердце. — Я приложил бурдюк к губам.

Жгучая, крепкая, будто зараза, сливовица обожгла мне губы и горло. Я глубоко вздохнул и отдал ему манерку. — Вот отрава, — сказал я, переводя дыхание. — Ты должен мне сказать, где делают такой деликатес.

— Семейная тайна. — Он улыбнулся щербатой улыбкой. — Но с вашего позволения, пришлю вам с мальчиком большой кувшин. Я потрепал его по плечу.

— Буду тебе по гроб благодарен, — ответил я и перешагнул порог дворца.

Канцелярист, бдящий перед апартаментами епископа, только вздохнул, видя мой плачевный вид, и показал, чтобы я присел. — Его Преосвященство сейчас вас примет, инквизитор, — сухо сказал он и вернулся к бумагам, которые неровными стопками застилали поверхность письменного стола.

Я чихнул и вытер нос тыльной стороной ладони. — Дай Бог здоровья, — произнёс он, не поднимая на меня глаз. — Спасибо, — ответил я и подал плащ и шляпу слуге, который появился из боковой двери.

Не успел я заждаться, как из дверей апартаментов показался бледный секретарь Герсарда. Он был новеньким во дворце, и я мог ему только от всего сердца посочувствовать. Преосвященство менял секретарей как перчатки. Не то, чтобы он был таким требовательным. Чаще они сами не выдерживали епископского настроения и целых дней пьянства, прерываемых многими часами напряжённой работы. Следует признать, что епископ, несмотря на подагру, геморрой (если эта сплетня была, ясное дело, правдивой), престарелый возраст и годы злоупотребления яствами и питием, был здоров как конь.

— Его Преосвященство просит, — объявил он, и я заметил, что он меня с интересом разглядывает.

Я взглянул в ответ, но он тотчас отвёл глаза. Что ж, мало у кого есть охота играть с инквизитором в игру под названием «посмотрим, кто быстрее отведёт взгляд».

Служебные апартаменты епископа были устроены весьма скромно. В первой комнате находились полукруглый стол и шестнадцать мягких стульев. Здесь проходили все совещания в широком составе. Кстати говоря, проходили очень редко, так как епископ не выносил разговаривать в толпе и предпочитал короткие встречи вдвоём, самое большее втроём. А они проходили в другой комнате, где обретался огромный, палисандрового дерева письменный стол. Имел такую большую столешницу, что она могла стать палубой средней величины лодки. Епископ восседал у одного его конца (возле резных голов львов), а своих гостей сажал на другом конце. Ещё в комнате всего-то находилось два забитых бумагами секретера, тянущиеся через всю комнату полные книг полки, а также маленький застеклённый шкафчик, в котором блестели хрустальные бокалы и бутыль-две хорошего вина. Известно было, что епископ часто любил угощаться винцом, и порой ему бывало хлопотно выйти из канцелярии своими силами. — Здравствуй, Мордимер, — сказал он сердечно.

Я с облегчением увидел, что он сидит, удобно развалившись на стуле, а руки его не забинтованы. Это означало, что его сегодня не мучают ни геморрой, ни подагра, что сулило удачу всем жаждущим изложить ему свои просьбы. По улыбке и глазам я также понял, что у него нет ни похмелья, ни угрызений совести, связанных с питием (что также с ним, к сожалению, случалось и, кто знает, не было ли это хуже, чем приступы подагры). Перед Герсардом стояла до половины опорожнённая бутылка вина и бокал с остатками напитка, а сам епископ выглядел слегка навеселе. Вот, поймал удачу бедный Мордимер и попал в хорошее время.

— Что тебя привело? — Он широко размахнулся рукой, показывая, чтобы я садился, а я послушно присел на краешек стула. — Возьми бокал, — добавил он, махнув на этот раз другой рукой, — и налей себе. Дивное вино, — он слегка икнул. — Эти проклятые доктора говорят, что у меня язва, и я не должен пить, — он прервался, всматриваясь в меня проницательно. — А знаешь почему, Мордимер?

— Поскольку кислота, содержащаяся в вине, раздражает больной желудок? — подсказал я.

Ну-ну, неплохое предзнаменование. Если Его Преосвященство будет иметь букет болезней, состоящий из подагры, геморроя и язвы, то жизнь его работников станет несказанно плачевной.

— Именно, — огорчился он. — Точно так говорят. Ты разговаривал с ними?

— Нет, Ваше Преосвященство, — возразил я резче, чем хотел. — Анатомия и физиология, а также определённые навыки в лечении несложных недугов были частью моего образования.

— Несложных недугов, говоришь… Ну да, Мордимер, я забыл, какой ты учёный.

Ого, Его Преосвященство становился язвительным. Нехорошо. А я совершил непростительную ошибку, намекая, что язва является всего лишь несложным недугом. Когда уж ты научишься придворной жизни, бедный Мордимер? — спросил я сам себя.

— Велят мне пить такую гадость, — пожаловался епископ, на этот раз достаточно жалобным тоном. — Воняет, будто это блевотина, а на вкус, — он снова махнул рукой, — лучше не говорить.

— Посоветовал бы молоко, Ваше Преосвященство, — сказал я так мягко, как мог. — Как только почувствуете жжение, кубок свежего молока…

— Молока? — он посмотрел на меня с подозрением. — Издеваешься, Мордимер?

— Разве я посмел бы? — я быстро возразил. — Против изжоги, язвы и желудочных расстройств молоко лучше всего. Верьте мне, пожалуйста.

— Может и молоко, — он почесал подбородок. — Предпочитаю молоко, чем эту их отраву. А может… — Что-то опасно блеснуло в его глазах. — Может они хотят отравить своего епископа? Меч Господа, Его Преосвященство, по-видимому, был более пьян, чем я думал! Похоже, опорожнённая наполовину бутылка не была первой, что гостила сегодня на епископском столе.

— Никому нельзя верить Ваше Преосвященство, — сказал я, — кроме праведных мужей, таких как вы. Если Ваше Преосвященство отдаст приказ, велю разузнать о них.

— Э-э, где я потом найду других? — вздохнул он минуту спустя и покрутил головой. — Знаю я твои расспросы, Мордимер. Думаешь, я забыл, как ты провёл допрос кузена графа Верфена?

Я предпочитал молчать, так как дело было давним, и я некогда уже заплатил за него епископской немилостью. Впрочем, кузин графа Верфена умер не по моей вине, потому что я даже не успел его тронуть, а лишь тепло и спокойно объяснил ему принципы работы наших инструментов. А он похлопал ресницами, поперхнулся воздухом, покраснел и отдал Богу душу. Ужасно нежным было наше дворянство, но я предпочитал не углубляться в дискуссию на эту тему, поэтому лишь смиренно склонил голову.

— Вёл, вёл и довёл, — ворчал он недовольно. — А я должен потом объяснять, почему мои инквизиторы убивают дворян. Собственно говоря, почему я тогда не отобрал у тебя лицензию, а, Мордимер? — нахмурился он.

Если хотите спросить, любезные мои, жалел ли ваш покорный слуга, что попросил аудиенции у епископа, то вы заведомо знаете ответ: да, жалел. И с большим желанием оказался бы в своей комнате, так как компания вшей и клопов была много приятнее и — что важно — значительно безопаснее, чем компания Герсарда.

— Ну, хорошо, — он перевёл дух. — Раз уж говоришь молоко, попробуем молоко. Только не просрусь ли я после него? — обеспокоился он. — Но в целом, лучше срачка, чем язва, — добавил он сразу же. — А лекарям велю пить эти их чудодейственные снадобья. Пусть сами увидят, как это приятно. Да, а чего ты собственно хотел от меня, Мордимер?

— Я позволил себе просить аудиенции, дабы доложить Вашему Преосвященству об одной проблеме…

— Проблема, — прервал меня епископ. — Всегда одни проблемы, которые я, — он сильно выделил последнее слово, — должен решать. Ну ладно, — он снова вздохнул. — Говори, раз ты уж здесь.

Коротенько, сжато и как можно быстрее я изложил епископу дело, с которым пришла ко мне Верма Риксдорф. Он покачал головой.

— И что? — спросил он.

— В связи с этим, хотел бы просить официально командировать меня в Гевихт, — сказал я.

— Ты что, головой ударился, Мордимер? — Его Преосвященство не был даже разозлён, а лишь удивлён. — Или ты думаешь, что у меня нет больших проблем, чем стигматы какого-то говнюка? Если б я хотел отправлять на каждое такое дело инквизитора, мне бы понадобилась их целая армия. Я на минутку задумался и увидел, что сама идея ему, похоже, понравилась. Мне как раз нет, поскольку каждая профессия тем ценней, чем она более элитарна. Может мы не были элитой в привычном понимании этого слова, но и стать инквизитором не мог лишь бы кто. Здесь были и свои минусы, поскольку, как гласит Писание, жатвы и правда много, а работников мало.

— Смею лишь напомнить Вашему Преосвященству, что делом занялись инквизиторы из Клоппенбурга. Возможно, поэтому оно не походит на другие.

— Вроде так, — пробурчал он, а потом посмотрел на меня острым взглядом. — Погоди, погоди, Мордимер, а нет ли у вас часом какого-то грёбаного, неписаного кодекса, который велит не совать нос в дела других инквизиторов, если только не получено официального поручения?

Я промолчал, ибо инквизиторский кодекс чести не есть то, о чём хотел бы и мог бы разговаривать с епископом.

— И ты как раз от таком поручении меня просишь, — медленно сказал он. — В чём тут дело, Мордимер? В женщине? Красивая?

— О, нет, — искренне рассмеялся я. — Совсем наоборот.

— Ты знаком с их семьёй?

— Нет, Ваше Преосвященство.

— Тогда почему ты хочешь ехать?

— Стигматы являются необычайно интересным явлением, Ваше Преосвященство. И как бывает с каждым видом чуда, неизвестно, куда им ближе, к святости или чертовщине. Признаю, они интересуют меня равно с теологической, так и физиологической точки зрения. Ибо о чём же свидетельствует пробитие рук и ног нашего Господа? Это грешное напоминание о минутах, когда Иисус быль всего лишь слабым человеком, или же святой символ силы Христа, который ждал до самого конца, пока гонители не узрят Его божественность и не склоняться перед Ним? Который отдал себя на муки, чтобы как можно дольше сохранить недругам шанс понять истину и искупить вину, прежде чем решился в славе своей сойти с Креста и покарал их огнём и мечом… — я прервался, чтобы перевести дух.

— Ты мне тут чепухи не говори, — медленно произнёс епископ. — Сколько людей у нас в Клоппенбурге?

— Если не ошибаюсь, трое, Ваше Преосвященство.

— Кого-то знаешь?

— Знаю, — ответил я осторожно, ибо мы заходили в мутные воды.

— Ага, — произнёс он. — Личные счёты, — добавил, в конце концов. — Мелкие антипатии, скандальчики и отпихивание локтями. Хочешь допечь коллегу, Мордимер, а? Очень некрасиво, — рассмеялся он.

— Всегда с робостью восхищался остротой ума Вашего Преосвященства, — произнёс я, склоняя голову. — Но уверяю, это не единственная и даже не главная причина. Может комплимент не был изысканным, но, несмотря на это, епископ широко улыбнулся.

— Потому что я вас всех знаю, негодяи, — произнёс он добродушно. — Знаю, как свои пять пальцев. Только почему я должен платить за твои развлечения? Просветишь меня, мой дорогой Мордимер, относительно этого?

— Поскольку из Клоппенбурга не доложили о деле, — ответил я. — Я проверил последние рапорты и не нашёл ничего: ни о каком ребёнке, ни о каких стигматах. Однако же женщина утверждает, что Инквизиция занялась проблемой. Тогда почему не соизволили проинформировать об этом Ваше Преосвященство?

— Нехорошо, — сказал он, и его голос мне исключительно не понравился. — Беспорядок царит в Клоппенбурге, а? Так что, загляни к ним, Мордимер.

Он достал из ящика лист бумаги, придвинул к себе чернильницу, перо и что-то нацарапал.

— Явись за удостоверением и деньгами, — произнёс он. — Ты уж знаешь, куда, — он фыркнул отрывистым смешком. — С Богом, Мордимер.

Я встал и низко склонился.

— Нижайше благодарю Ваше Преосвященство, — сказал я. Он только махнул рукой.

— Молись, чтобы молоко мне помогло, — буркнул он и опорожнил бутылку в бокал. — Ну, убирайся, Мордимер, и оставь меня моим болезням.

***

Епископская канцелярия не славилась щедростью, а денег, полученных вашим покорным слугой, едва хватало на поездку. К счастью, как у всех инквизиторов, у меня было право на бесплатный ночлег и пропитание в каждом представительстве Инквизиции, поэтому я знал, что в Клоппенбурге мне не придётся тратить наличность на постоялый двор.

Верма Риксдорф посетила меня повторно днём после визита к Его Преосвященству. У неё были обведённые тёмными кругами и покрасневшие глаза, и она выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз.

— У меня для тебя хорошие новости, — сказал я. — Его Преосвященство дал согласие на мою поездку в Клоппенбург. Теперь нам остаётся определить сумму гонорара…

— Раз уж вы едете туда по службе, магистр… — она опустила взгляд и начала мять складки платья. Весь его низ был запачкан уже засохшей грязью.

— Могу ехать, но не должен, — сказал я не в ладах с правдой, поскольку сейчас ведь это была официальная командировка, и тяжко было бы объяснить епископу, что я хочу отказаться от задания, на которое сам напросился.

Но ведь я собирался вытряхнуть немного денег из вдовы торговца Жилы, ибо раз она была богата, то почему не могла поделиться этим богатством со мной? Тем более, что сама, как видно, имела небольшие запросы.

— Пятнадцати крон хватит? — несмело спросила она, всё время не поднимая глаз.

— Пятнадцать, — повторил я язвительно. — С кем, женщина, ты вообразила, разговариваешь, а? С нищим? — я повысил голос. — Если ждёшь моей помощи, то это будет тебе стоить пятьсот крон. — Я посмотрел на неё внимательно, чтобы увидеть, как она отреагирует на такую наглость. О чудо, на её лице не дрогнуло ни единого мускула. Неужели теперь она вела дела своего мужа и привыкла к торговым переговорам?

— У меня нет столько, — ответила она ещё тише. — Меня уверяли, что вы разумный человек, магистр.

— Разумный человек любит хорошо получать за работу, — ответил я. — Но раз нет, то нет. С Богом, Верма. Ах, как унизительны разговоры, что должен вести слуга Божий, дабы обеспечить себе денежек на мелкие расходы. Не буду вдаваться, любезные мои, в описание торгов со вдовой Риксдорф. Но в результате мы дошли до ста крон, поскольку она торговалась ловко, а я, во-первых, должен был ехать в Клоппенбург, а во-вторых, меня туда тянул равно профессиональный интерес, так и мотивы личного, скажем честно, характера. Что ж, в Клоппенбурге я некогда гостил проездом и за ужином встретил никого иного, как Витуса Майо, называемого некогда Мясник. Он был шефом местной Инквизиции, что означало не слишком интересную ссылку, ибо сложно представить, будто можно сделать карьеру в Клоппенбурге и обратить там на себя внимание начальства. Кем был Витус Майо? Кошмаром учеников Академии, любезные мои. Работая ассистентом наших преподавателей, он отличался необоснованной жестокостью, беспричинной недоброжелательностью и ошеломляющей глупостью. Он использовал своё положение, чтобы унижать тех, кто слабее, и издеваться над теми, кто младше. Поймите меня правильно. Академия Инквизиции это не то место, где чувствительные душонки должны переживать эстетические и интеллектуальные порывы, а преподаватели ходят среди учеников, вытирая им сопливые носы и слёзки в углах глаз. Академия это напряжённая учёба на грани человеческих возможностей, неустанная работа от рассвета до заката и жёсткая дисциплина. Академия это школа жизни, но Майо не хотел нас учить и готовить к профессии. Казалось, его единственным желанием является потакание собственным прихотям, а эти прихоти чаще всего значили глумление просто так. Бить нас он не мог, поскольку на это уполномочены были только инструкторы, да и то с согласия старших преподавателей (не даваемого, кстати говоря, слишком поспешно), но он находил много других способов, чтобы сильно задеть за живое своих «любимчиков». А ваш покорный слуга имел несчастье принадлежать к подобного рода любимчикам. Всё время, пока шла учёба, я мечтал, что когда уже стану выпускником Академии, отправлюсь с Витусом в укромное место и там с помощью кулака и палки научу его вежливости. Впрочем, позднее, под влиянием одного достойного сожаления события, моя мечта значительно заточилась. Однако за пару месяцев перед экзаменами моего гонителя отослали на стажировку в одно из местных отделений. Ну а потом желание мстить у меня прошло, оттеснённое множеством текущих дел. Но память о Витусе Майо, его поросячьих, злобных глазках, помеченных прыщами щёках и длинных бледных пальцах, которыми он обычно совершал безотчётные движения, будто кого-то душил или терзал, сопровождала меня даже в ночных кошмарах. Теперь же мне представился случай задеть за живое его. Как специальный посланник Его Преосвященства и лицензированный инквизитор из Хез-хезрона я имел несравнимо более высокое положение. А также право принять на себя командование в клоппенбургской Инквизиции, по крайней мере, в рамках порученного мне задания. А это значило очень многое, любезные мои. И я был уверен, что Витус впадёт в бешенство, когда увидит полномочия вашего покорного слуги. Что ж, старая поговорка гласила: Никогда не унижай тех, кто ниже тебя, ибо неизвестно, а не встретишь ли их, когда будешь падать. И вот инквизитору Майо вскоре предстояло убедиться в справедливости этих слов.

***

Из Хеза в Клоппенбург вёл удобный, широкий большак, вдоль которого расположились корчмы, постоялые дворы и трактиры. Дорогу патрулировала епископская Разбойная Стража, поэтому была она исключительно безопасной, даже по меркам окрестностей Хеза, которые, в общем, были одним из самых безопасных мест в Империи. Меч правосудия епископа был острым и безжалостно обрушивался на шеи всякой голытьбы — бродяг, воров, грабителей или насильников, а торговцам — кроме уплаты достаточно большой пошлины — ничего не грозило. Интересно, что епископ, который так хорошо справлялся с поддержанием порядка на своих землях, никогда даже не пытался ввести дисциплину в самом Хезе, где от воров, бандитов, девок и шулеров аж роилось. Клоппенбург был маленьким, но богатым городком. Во-первых, здесь пересекались торговые пути (значит город жил с права собирать пошлину и со складов), а во-вторых, местные ремесленники специализировались в красильном деле и в этой профессии не имели себе равных. Даже когда-то существовали планы прокопать канал, связывающий Клоппенбург с рекой, что соединило бы его водным путём с Хезом и Тирианом. Сразу после последней войны с Палатинатом на работу согнали несколько тысяч пленных, но как их запас закончился, так и планы умерли естественной смертью. А сам канал быстро осыпался, заболотился и зарос. Среди местных он, впрочем, пользовался дурной славой, так как рассказывали сказки, что его посещают духи умерших невольников. В Клоппенбург я въехал незадолго до полудня. Я снова надел официальный наряд: чёрный кафтан с вышитым на груди надломанным, серебряным крестом, чёрный плащ и широкополую шляпу. На большаке сразу сделалось как-то свободнее, а к клоппенбургским воротам я подъехал широким коридором, образованным ожидающими пропуска людьми, которые несказанно быстро передо мной расступались. Вот, маленькие выгоды инквизиторской профессии. Городские стражники, вооружённые обитыми железом дубинками, уступили мне дорогу столь же охотно, а их сержант поклонился достаточно низко.

— С позволения вашей вельможности, покажу дорогу до Инквизиции, — сказал он смиренным голосом.

— Знаю её, — отказался я и кивнул ему головой. Я действительно знал дорогу, а, впрочем, почти в каждом городе представительство Инквизиции строилось прямо на рыночной площади или рядом с ней, желательно возле ратуши. Наша резиденция в Клоппенбурге не относилась к особо помпезным. Так, кирпичный двухэтажный дом, окружённый ощетинившейся остриями стеной (будто кто-то захотел бы вламываться в Инквизицию) с деревянными воротами, у которых всегда бдил городской стражник. Само владение также было небольшим. Росло в нём несколько фруктовых деревьев, а вдоль восточной части стены тянулись овощные грядки и гербариум. К северной стене прижималась конюшня. Ничего особенного и ничего оригинального. Стражник, как только меня увидел, занялся открыванием ворот и бормотанием: «Уже, уже, ваша вельможность, прошу подождать, будьте добры», а я спокойно ждал, пока он справится с тяжёлыми створками. Тотчас же, как я въехал внутрь, ко мне подбежал конюх и принял поводья.

— Красивое животное, ваша вельможность, — услышал я и вежливо кивнул ему головой.

В каждом из представительств Инквизиции есть управляющий — человек, чьей задачей является забота о как же прозаичных хозяйственных делах, а также встреча самых почтенных гостей. Здесь управляющий был невысоким, коренастым человечком с торчащими во все стороны пучками седых волос. Одет он был в испачканную куртку, а на руках были толстые, садовые перчатки. Видно, я оторвал его от ухаживания за гербариумом или овощными грядками. Что ж, как видно, жизнь в провинции текла в спокойном русле.

— Так-так, бедный Мордимер, — подумал я. — Пока одни наслаждаются очарованием провинциальной жизни, тебе приходиться дышать вонючим воздухом Хеза и воевать со вшами и клопами в своём жилище.

— Здравствуйте, магистр, — произнёс управляющий и склонил голову. Не так низко, как обычные слуги или стражники, но достаточно, чтобы принять позу, преисполненную уважения. — Я Йохан, а называют меня Зелейник. Имею честь заботиться о хозяйстве святых мужей. Прошу войти.

— Застал ли я Витуса? — спросил я, думая, что сам бы не осмелился назвать моего коллегу из Академии святым мужем. — Или других братьев?

— Да, магистр. Как раз закончили завтракать. Был полдень, солнце стояло высоко в небе, поэтому время для завтрака было не слишком ранним. Как видно, инквизиторы из Клоппенбурга были не очень заняты. Я вошёл в холодную, тёмную переднюю, пропитанную запахом старого дерева, а потом Йохан открыл передо мной двери в столовую. У полукруглого стола сидели все три клоппенбургских инквизитора, а в тарелках и мисках я видел уже только остатки еды. Сейчас они угощались вином и как раз собирались чокнуться кубками, когда я остановился на пороге. Они замерли на мгновение, а потом Витус Майо встал со стула.

— Почтенный Мордимер! — воскликнул он. — Какой приятный гость! — Его косые, поросячьи глазки осматривали меня аж слишком внимательно, а холод взгляда никоим образом не сочетался с теплотой в голосе.

Я подошёл к столу и подал руку сначала Витусу, а потом двум его коллегам. Это были молодые инквизиторы, думаю, всего пара лет после Академии. Первый представился как Ноэль Помгард, а второй как Эрик Хастел. Мне они были незнакомы и я никогда раньше о них не слышал. Ну что ж, в Клоппенбурге они, возможно, научатся жрать и пить, но сомневаюсь, чтобы смогли развить профессиональные навыки. Хотя, с другой стороны, мы ведь знаем, что дьявол может напасть в самом неожиданном месте и в самый неожиданный момент. А мы, смиренные слуги Бога, были слеплены именно для того, чтобы оказаться в нужном месте и времени и защитить невинных агнцев ото льва.

— Рад доставить вам удовольствие, — ответил я вежливо. — Хотя на этот раз меня привёл не случай.

Я отодвинул в сторону тарелки и миски, стараясь делать это не слишком демонстративно, и разложил на столе пергамент с полномочиями от Его Преосвященства.

Витус осторожно взял бумаги пальцами, будто боялся, что документ его укусит. Он читал, и я заметил, что его обвисшие щёки покраснели.

— Что ж, Мордимер, — произнёс он наконец, откладывая удостоверение обратно на стол. — Мы к твоим услугам, согласно воле Его Преосвященства. Как самочувствие епископа, позволь спросить?

— Бог благословил его приступами подагры, дабы закалять его несгибаемую волю, — ответил я, а Витус медленно покивал. Мне показалось, что на его губах появилось что-то вроде улыбки. Впрочем, я бы сам охотно рассмеялся, услышав собственные слова.

— Благословенны, кого испытывает Господь, — торжественно изрёк Витус, а молодые инквизиторы важно кивнули. Я мысленно широко зевнул.

— Попробуешь нашего вина? — вежливо спросил Майо.

— Не откажусь. — Я сел за стол, а они — согласно обычаю — подождали минуту, прежде чем сесть самим. Витус подал мне кубок и осторожно налил тёмнокрасного вина. Я попробовал и поднял брови.

— Прекрасно, — сказал я.

— С клоппенбургских виноградников, — пояснил Ноэль.

— Вот это да, — удивился я снова, поскольку даже понятия не имел, что возле Клоппенбурга есть виноградники.

— Здесь удалось вывести сорт, несколько более устойчивый к холоду и не требующий столь интенсивного освещения солнцем, — сказал Витус. — Может не такое вкусное это вино, как альхамра, но зато — он поднял палец — намного дешевле. Но, дорогой Мордимер, хоть о радостях стола мы, несомненно, могли бы дискутировать целыми днями, но не это тебя сюда привело. Ты не против сообщить нам цель своей миссии?

— Гевихт, — ответил я, глядя ему прямо в лицо, а у него на нём ни одного мускула не дрогнуло.

— Гевихт? — повторил он, будто первый раз услышал это название. — А что такого есть в Гевихте?

— Думал, именно вы мне расскажете, — заявил я. Витус посмотрел на своих сотрудников, будто требовал от них ответа на какой-то исключительно бессмысленный вопрос. Ноэль лишь слегка пожал плечами, но Эрик хлопнул в ладоши.

— Мордимер имеет в виду ребёнка, — воскликнул он. — Того, с якобы стигматами, которого пробощ показывал как местное чудо…

— Ах, да, — улыбнулся Витус, а мне представился случай увидеть насколько искренняя и обезоруживающая его улыбка. — Дело давно закрыто, дорогой Мордимер, и честно говоря, ты напрасно беспокоился. Но конечно, мы всё просмотрим ещё раз, если таково твоё желание.

— Его Преосвященство будет настаивать на подробном и обстоятельном рапорте, — пояснил я, позволив себе сообразную отстранённость в голосе, так, чтобы вскоре у них не осталось и тени сомнения, что всё это только каприз епископа, которому ваш покорный слуга должен подчиняться вопреки своей воле. — Так что, чем быстрее мы отправимся в Гевихт, тем лучше. Хочу поговорить с семьёй мальчика, возможно с пробощем, ну и, конечно, с самим ребёнком. Скажем, завтра с самого утра.

— Как пожелаешь, Мордимер, — ответил Витус вежливым тоном. — Ребёнок просто болен редко встречающейся болезнью кожи, а пробощ попытался использовать это, чтобы несколько обогатить нищую парафию. Нами ему было сделано замечание, и мы также отослали соответствующий рапорт его начальникам.

— Замечание, — повторил я тихо, но отчётливо, потому что и за меньшие провинности священников снимали с должности либо ссылали в монастырь. А если бы случился сверхусердный инквизитор, то он мог даже возбудить официальное следствие по обвинению в ереси и закончить его требованием приготовить костёр. Хотя священников редко когда сжигали. Слишком редко — по мнению вашего покорного слуги, поскольку много духовных особ лишь оскверняло учение Христа. Впрочем, по-моему, именно так было и должно быть, что паршивыми овцами будут те, кто носит сутаны. Поверьте мне, любезные мои, что нет созданий подлее, чем сельский или местечковый священник. Глупость, соединённая с алчностью и порочными наклонностями. И в довершение зла, жажда унижения и попирания других, а также необыкновенно высокое самомнение.

— Ты к старости стал мягче, Витус, — сказал я без ехидства в голосе, но на его щёки выполз кровавокрасный румянец. — Представьте мне, будьте добры, полную следственную документацию, вместе с копией письма, отправленного церковному начальству пробоща.

Я встал и допил вино.

— Превосходно, — я похвалил ещё раз. — Можете показать мне жильё?

Витус дал знак Ноэлю, и тот поспешно встал.

— Прошу за мной, — учтиво сказал он. — Прими всё-таки во внимание и прости нам, что у нас нет особых удобств…

— Ничего, — прервал я его. — Хватит постели, стола и лампы.

Комната, которую мне определили, была маленькой, но чистой, ну и в ней было всё, что мне могло понадобиться: кровать со свежей постелью, крепкий столик и резной стул с высокой спинкой. Я решил поспать немного, ожидая, пока братья-инквизиторы приготовят все необходимые документы. Светлой памяти Лонна — владелица одного из самых известных домов платных удовольствий в Хезе — всегда говорила, что у меня лёгкий сон, и я сплю чутко, будто птица. Это правда. И поэтому я проснулся, прежде чем услышал стук в дверь. Хватило лёгкого звука шагов по каменным плиткам пола. Я сел на кровати.

— Пожалуйста, — произнёс я вежливо.

Дверь отрылась, и внутрь вошёл сам Витус. Итак, не прислал ко мне одного из своих подчинённых, а побеспокоился сам. Любопытно, поскольку речь всё же шла лишь о том, чтобы принести документы.

— Надеюсь, ты отдохнул, дорогой Мордимер, — сказал он с широкой улыбкой. Из-под опухших губ выглянули кривые, желтоватые лопаты зубов. Забавно, что он улыбался так и в Академии, когда поймал мою собаку. Ну, по крайней мере, я именно такой помнил эту улыбку все годы.

— Спасибо, — ответил я. — К счастью, дорога была не слишком утомительной.

Он положил на поверхность стола стопку ровно сложенных пергаментов.

— Вот документы, которые ты просил, — произнёс он. — Но их немного, и ручаюсь, что ты не найдёшь никаких откровений.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся я. — Но что делать: господин велит, слуга должен. Завидую вам, что здесь в провинции, живёте вдали от шума и интриг большого города. Он кивнул, и я был уверен, что не верит ни единому моему слову. Между прочим, несправедливо, поскольку я действительно не любил Хез-хезрона. Это был город забегавшихся, изнурённых крыс, а я был одной из них. Спокойная жизнь в провинции, слуги и собственный садик, ленивое время пополудни, проводимое с друзьями за стаканчиком вина — такая жизнь не могла стать уделом бедного Мордимера. Я вздохнул в мыслях и разжалобился над собственной судьбой, что поскупилась на маленькие радости, а уготовала жить в трудах и поте лица своего.

— Это правда, Мордимер, что мы живём спокойно. Мы стараемся никому не быть помехой и в смирении исполнять свои обязанности.

Я даже взгляда на него не поднял. Никому не быть помехой? Неужели это сказал инквизитор? И неужели он совершенно потерял инстинкт самосохранения, чтобы такие вещи говорить именно мне?

— Конечно, Витус, — ответил я. — Все мы в действительности люди кроткого сердца.

Я заметил, что он глянул на меня неспокойно, но ответил ему искренним и открытым взглядом.

— Постараюсь как можно быстрее закончить дела, порученные мне Его Преосвященством и вернуться с ублаготворяющим рапортом, — добавил я. — Вероятно, у меня будут вопросы, связанные с документами, но понимаю, что об этом мы поговорим за завтраком.

— За завтраком или по дороге. Всё, как ты пожелаешь.

Он легко подтолкнул пальцем бумаги, как бы желая их дополнительно выровнять по краю стола. Потом кинул мне и вышел из комнаты. Однако не закрыл дверь, а обернулся на пороге.

— Если захочешь чего-нибудь съесть или выпить, окажи милость, спустись в кухню и в буфете найдёшь всё, что пожелаешь.

На этот раз вышел уже совсем, закрывая дверь. Боже мой, как же люди меняются. Витус Майо заботиться, чтобы я не испытывал голода или жажды! Если бы мне об этом рассказали в Академии, я бы расхохотался. Впрочем, и сейчас ситуация казалась мне достаточно забавной. Я не помнил такого Витуса — вежливого, кроткого и спокойного. Обычно он говорил повышенным тоном, в минуту раздражения хрипя как петух. Строил нескладные предложения и обрывал свои же длинные тирады взрывами ржанья или, самое меньшее, фырканьем. А может это только я запомнил его таким? Может неприязнь или, употребим даже это слово, ненависть к Витусу Майо исказила мои воспоминания и заставила видеть их в кривом зеркале? Жаль, что у меня нет способностей Смертуха, которые позволяют ему запоминать дословно разговоры, шедшие даже много лет назад. Я задумался на минутку, что поделывают Смертух и близнецы, но не жалел, что их сейчас нет со мной. Дело было деликатного свойства, и я не думал, чтобы непременно понадобилось либо применение силы (призвание к чему было у Смертуха), либо особых способностей близнецов.

Я придвинул стул к столику и подкрутил фитиль лампы. Протянул руку за документами, заполненными красивым, каллиграфическим почерком. Правда, искусство расшифровывать даже самые неразборчивые каракули также было частью моего образования, но всегда лучше, когда не приходится продираться сквозь чащу неумело положенных зигзагов. И вы не поверите, любезные мои, насколько нечитаемыми иногда могут быть протоколы допросов, особенно когда судебный писарь в процессе следствия подкреплялся вином или горилкой. Ясно, на инквизиторских допросах редко допускалось такое попрание закона, но Городские Скамьи уже совсем иначе смотрели на соблюдение буквы правил. Тем более, что городские писари часто были не в состоянии выдержать труды допросов (особенно тех, что проводились с участием палача) и очерствляли свою совесть напитками. Совершенно неправильно, поскольку, что может быть прекраснее, чем участие в благом деле обращения грешников? Однако я немногое узнал из документов, несмотря на их несомненную ясность. Вдова Хельга Возниц с восьмилетним сыном Карлом жила в Гевихте и пользовалась безупречной репутацией. Жила скромно, но не бедно, на проценты с капитала умершего мужа, и даже была попечительницей мраморного распятия в восточном нефе церкви в Гевихте. Ну и такими вот глупостями был заполнен рапорт клоппенбургской Инквизиции. Да, коснулись стигматов, но также привели мнение двух лекарей, говорящих о редкой болезни кожи. Приложили копию письма епископу, начальнику пробоща из Гевихта, где сверхосторожно сообщалось о легкомысленном поведении священника, который слишком поспешно и без согласования с властями признал чудом явление, имеющее естественную природу. В заключение сообщалось, что мальчик был вылечен, а пробощ был наказан церковным покаянием. Однако его не только не сняли с должности, но даже не вызвали в епископство, а Инквизиция не возбудила официального следствия, ограничившись предварительным расследованием. Короче говоря, всё это было одним большим скандалом, хотя в достаточно хитрой обёртке. Я прекрасно понимал, что если бы не донос вдовы Риксдорф, дело никогда бы не вышло на свет, ибо фактически местная Инквизиция не была обязана сообщать центру о проведённых предварительных расследованиях, а лишь о возбуждённых следствиях. Это не изменяло факта, что не возбудить это следствие было преступной профессиональной ошибкой. Но что говорить, бедный Мордимер как раз приехал и как обычно будет исправлять чьи-то упущения.

Я не собирался сообщать о сделанных мною выводах Витусу, а тем более его подчинённым. На следующий день утром мы отправились в путь сразу после плотного завтрака, а я лишь заметил, что ознакомился с документами, и задал несколько несущественных вопросов. Если Витус сообразительный, должен почувствовать, что над его головой собираются грозовые тучи. С другой стороны, у него всё же могла оставаться капля надежды, что на самом деле я мечтаю о том, чтобы как можно быстрее выполнить формальности и вернуться в Хез. И очень хорошо, поскольку человек взволнованный и неуверенный в развитии ситуации, обычно совершает много ошибок. А я собирался без жалости использовать любую ошибку Витуса, также как он когда-то использовал мою слабость. Кстати говоря, слабость, которой мне нечего было стыдиться, но которую я зря показал, умножая муки кого-то, кого я любой ценой хотел от них избавить.

В пути нас сопровождал только Ноэль Помгард, и многое указывало на то, что, по крайней мере, он обеспокоен. Я понял это по взглядам украдкой, которые он бросал в мою сторону, когда думал, что я не смотрю, и по полным смущения и неуверенности ответам, которые он давал на вопросы. Впрочем, я не давил на него. Если что-то знал, рано или поздно поделится своими размышлениями с вашим покорным слугой.

В Гевихт мы въехали вскоре после полудня. Это был маленький городок, собравшийся вокруг грязной рыночной площади, на которой валялось несколько свиней. Грязная собака с ощетинившейся шерстью и мутными глазами хрипло нас облаивала, пока мы подъезжали к валящемуся постоялому двору, рядом с которым было выделено место для лошадей. Я бросил поводья мальчику-конюху, одетому в грязную и порванную одежду, а он застыл на месте, разглядывая с открытым ртом надломленный крест, вышитый на моей куртке.

— Двигайся же! — Ноэль пнул его ловко по заднице боком сапога, и мальчик завертелся волчком.

— Вдова Возниц живёт прямо здесь, возле рынка, — объяснил Витус. — Пройдёмся.

Я кивнул и соскочил с седла, стараясь не попасть в грязную лужу. Мальчику в оборванной одежде сунул в руку полугрош.

— Почисти коня и получишь второй, — сказал я.

— Сделал бы, прохвост, и даром. — Ноэль хотел его треснуть по уху, но конюх сумел уклониться. Молодой инквизитор, недовольный, нахмурился.

Мы оставили коней у загона и прошли к северной стороне рыночной площади. Витус вынул из котомки кусочек мяса и бросил его лающей собаке. Животное замолчало, посмотрело недоверчиво на кусок и жадно его схватило в зубы. Я удивился, поскольку не помнил Витуса как любителя животных. Как раз наоборот. Я помнил его совсем по другой причине. Майо улыбнулся и показал на деревянный домик с кирпичным цоколем и крышей, неровно крытой позеленевшим железом.

— Это здесь, — произнёс он и сильно постучал в дверь. Мы услышали шарканье обуви. А потом щёлкнул замок. На пороге появилась ещё нестарая женщина с волосами, сплетёнными в высокий узел. Была скромно одета, её платье было со следами штопки, а растоптанные башмаки, несомненно, знали лучшие времена. На лице и шее у неё были коричневые, печёночные пятна.

— Здравствуй, Хельга, — произнёс Витус. — Разреши, мы войдём.

Женщина посмотрела на меня и явственно побледнела, но послушно освободила дорогу. Жестом пригласила нас внутрь.

— Здравствуйте, почтенные господа, — сказала она тихим голосом.

Я кивнул ей, а когда она закрыла дверь, сказал:

— Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Я прибыл, чтобы поговорить о вашем сыне.

— Прошу в помещение, — произнесла она бесцветным голосом, и мы вошли в кухню, посреди которой стоял большой стол.

Я увидел раскатанное тесто для вареников и только сейчас заметил, что у Хельги пальцы испачканы в муке.

— Это только формальность, — сказал я сердечным тоном. — Вам нечего бояться. Помните, вашему сыну с нашей стороны ничего не грозит, мы собираемся только лишь разобраться, почему местный пробощ проявил заслуживающее наказания легкомыслие и использовал вашего ребёнка.

Она опустилась на табурет, и я увидел на её лице облегчение.

— Он добрый человек, — сказала она. — Но верил, что у нас в Гевихте есть чудо.

Для маленького города чудо могло стать настоящей золотой жилой. Я сам знал случаи, когда люди приезжали с противоположного конца Империи, чтобы помолиться у пахнущего фиалками гроба или странствовали только затем, чтобы прикоснуться губами к мощам святого. В этом последнем случае, впрочем, мощи якобы святого на самом деле оказались мослом скотины, а владелец чудесных останков пошёл в застенки. Ему повезло: во-первых, избежал того, чтобы его разорвала разъярённая толпа (ой, не любят люди быть обманутыми!), а, во-вторых, пыток и костра. Мошенники орудовали испокон веков. То кто-то показывал перо из крыла архангела Габриэля, а кто-то обломок камня, на который ступил наш Господь, сходя с Креста своей Муки, а кто-то щепки из самого сломанного Креста. Я даже слышал о богохульнике, показывающем фляжечку молока из груди Девы Марии и шип из Тернового Венца Иисуса. Людская изобретательность не знает предела, как и непреодолимое желание выманить деньжат у наивных. И несмотря на то, что кара за подделку реликвий была суровой, а обманутые горожане или сельчане были в силах сами совершить акт правосудия над святотатцами, зараза всё же жила как ни в чём ни бывало.

Мы сели у стола, и я легко коснулся руки хозяйки.

— Расскажите обо всём, — сказал я.

Потом я уже только слушал, и знаете, любезные мои, какое странное впечатление сложилось у вашего смиренного и покорного слуги? А вот такое, что Хельга Возниц говорит слишком складно, слишком плавно и слишком логично. Так, будто кто-то её научил тому, что должна говорить. Конечно, я понимал, что впечатление это может быть вызвано моей инквизиторской, достойной сожаления недоверчивостью, но с течением времени я научился дуть на воду и верить собственному инстинкту. Я выслушал её спокойно до конца, но не узнал ничего сверх того, что прочитал в документах Инквизиции. Я заметил, что Витус тоже внимательно слушает, а иногда даже едва заметно кивает, как будто слова, произносимые вдовой, совпадают с его пожеланиями.

— Хотел бы поговорить с ребёнком, — сказал я, а Хельга закусила губы.

— Конечно, ваша милость, — ответила она. — Но позвольте наверх, так как ребёнок хворает.

— Опять то же самое? Эта странная болезнь кожи? — В моём голосе не было даже грамма иронии.

— Нет, господин, — она опустила голову. — Плавал в реке, а было холодно…

— Растирайте его водкой, поите горячим бульоном и пусть лежит в тепле, — посоветовал я.

Я встал, и инквизиторы поднялись вместе со мной.

— Не буду вас беспокоить, — сказал я вежливо. — Несомненно, вы столько раз слышали одно и то же, — улыбнулся я.

Витус ответил улыбкой, но у меня было впечатление, что он скорее лишь искривил губы, с целью сымитировать улыбку.

— Конечно, Мордимер, — произнёс он. — Мы подождём тебя.

Вдова Возниц первой вошла на лестницу, но сложно было не заметить, что стала ещё более неспокойной. На втором этаже находился узкий коридор, в котором были две пары дверей. Хозяйка нажала ручку, и мы вошли в маленькую комнатку, уместившую только небольшую кровать, столик на одной ноге и коня-качалку с облезшей гривой, сделанной из настоящего волоса. Лежащий на кровати мальчик спал, а его щёки были красными от румянца. Я подошёл и дотронулся пальцами до его лба. За спиной услышал тихий вздох.

— Вы должны проветривать комнату, — сказал я вполголоса. — Лихорадка вызывает плохие флюиды.

— Карл. — Вдова Возниц легко потормошила ребёнка за плечо. — Сынок, проснись.

Мальчик повернулся на бок и открыл глаза. Увидел меня и отпрянул на другую сторону кровати.

— Не бойся, — сказала Хельга Возниц. — Его вельможность прибыл, чтобы расспросить тебя…

Я поднял ладонь, и она прервала на полуслове.

— Оставьте нас одних, пожалуйста, — сказал я мягко, но категорически.

Мне показалось, что она хотела запротестовать, но в конце концов снова вздохнула и вышла. Я подождал, пока закроет за собой дверь. Услышал удаляющиеся шаги по коридору, а потом скрип ступенек.

— Я инквизитор, мой мальчик, — мягко сказал я. — Ты знаешь, чем занимаются инквизиторы.

Он без слов кивнул.

— Скажешь мне?

— Ловят людей и сжигают на кострах, — ответил он тихо.

Я вздохнул. Почему в нашей тяжёлой работе даже дети замечают только эту часть? Что ж, признаю, наиболее эффектную, но ведь всего лишь одну из частей, и то, поверьте мне, любезные мои, не самую существенную.

— Нет, Карл, — возразил я и осторожно присел на край кровати. — Инквизитор есть пастырь, мой мальчик, который должен заботиться о беззащитной пастве. Охранять от хищников, от всех тех, кто желает принести вред невинным агнцам. Только, видишь ли, дитя, задача пастуха проста. Он видит приближающегося волка и отгоняет его огнём, криком или шумом, временами травит собаками. Но что делать, если волк не выглядит как волк?

— Как это, господин?

— Что должен сделать пастырь, который знает, что волк может принять вид агнца? Или дерева? Или камня? Или ещё хуже: устроить так, чтобы пастырю показалось, будто один из его агнцев является волком, и чтобы напал на невинное создание в неразумном гневе? — я старался говорить медленно, поскольку хотел, чтобы он меня понял.

— Волки так умеют? — спросил он после некоторых раздумий.

— Обычные волки нет, — ответил я. — Но на свете есть много плохих людей, находящих радость в том, чтобы мучить других. Я нужен для того, чтобы защищать тех, что сам себя защитить не может. Я прибыл сюда, поскольку мне сказали, что возможно именно ты, Карл, нуждаешься в защите.

— Ага, — лишь это произнёс он и приподнялся на локте.

— Я принёс тебе кое-что, — я залез в карман мантии и вытащил деревянную лошадку, так искусно вырезанную, что двигала головой, когда её стукали по морде. Была выкрашена в чёрный цвет, с белыми пятнышками на бабках.

Я подал ему игрушку, и он взял её в руки после некоторых колебаний.

— Спасибо, — сказал, но я видел, что он всё ещё напуган.

— Мало кто любит рассказывать о своих болезнях, мальчик, — произнёс я. — Конечно, ты не знаешь, что епископ, который меня сюда направил, страдает от подагры, и у него каждый день болят кости. Но он рассказывает об этой болезни и находит облегчение, когда видит, что все ему сочувствуют. Сочувствуют и стараются помочь. Ибо знаешь ли, временами даже самым сильным и могущественным людям приходится искать помощи у других. И поэтому я бы хотел, чтобы ты рассказал мне о том, где у тебя болит, и чего ты боишься. А я постараюсь тебе помочь в меру своих сил. Так, чтобы уже никогда у тебя ничего не болело, и чтобы ты ничего не боялся.

— У меня уже ничего не болит, — быстро сказал он. — Кровь у меня не идёт.

— А болело?

Он закусил губы.

— У тебя появлялись раны, так ведь? — Я взял его за руку. — Здесь. — Я дотронулся до его запястья. — И похожие на ногах. Разве не так?

Он едва заметно кивнул.

— У тебя шла кровь со лба?

Он снова подтвердил.

— Священник говорил, что возможно я святой ребёнок, — сказал он тихонько.

Я возмутился в душе. Городской пробощ видимо на самом деле ощущал огромную нехватку средств в своей парафии, раз ввязался в такую опасную игру. Поймите меня правильно: я верю в чудеса, поскольку не раз был им свидетелем. Я также верю, что Бог в силах сотворить, что только возжелает. Но каждое откровение, каждое пророчество, каждое чудо необходимо тщательно проверять. Поскольку в ином случае они могут стать оружием в руках врага.

— И он показывал твои раны на мессах, правда?

— Я этого не хотел. — Я увидел, что его глаза заблестели от слёз, а голос начинает срываться. — У меня всё болело, а священник велел…

— Тебя никто не обвиняет, дитя, — прервал я его. — Помни, я здесь не для того, чтобы тебя наказывать или журить. Сам епископ послал меня, чтобы увидеть, не нужна ли тебе помощь.

— Сам епископ, — повторил он.

Я заметил, что у него спёкшиеся губы, поэтому подал ему кружку воды и смотрел, как он пьёт. Когда закончил, я поставил посуду обратно на столик. Я увидел, что мальчик уже не отодвигается к стене. Сел несколько свободнее, а в ладони сжимал игрушечную лошадку.

— Где у тебя больше всего болело? — спросил я.

— В боку, — ответил он, и я вдруг увидел, как его глаза расширяются от страха. — Они сказали, чтобы я об этом никому не говорил, — закончил он с плачем.

Я положил ему на плечо руку.

— Тш-шшш, — шепнул я. — Уже нечего бояться. Чтобы я тебе помог, ты должен мне обо всём рассказать. Значит, у тебя также была рана на боку?

Он покивал, а я омрачился. Я правильно чуял во всём этом мерзость, но не мог понять, как пробощ и инквизиторы могли оказаться такими глупыми, чтобы попытаться скрыть дело? Или мать их умолила? Подкупила? Просто не хотели проблем, следствия и расследования? Ибо дело несомненно должно стать объектом расследования. Почему? Но ведь это очевидно, любезные мои! Нашему Господу возложили Терновый Венец — это первая стигма. Ему пробили гвоздями запястья рук — это вторая стигма. Ему пробили ноги — это третья стигма. Но когда спустя часы мучений солдат замахнулся копьём, чтобы оборвать Его жизнь, именно тогда наш Господь сошёл с Креста и в славе понёс врагам веры железо и огонь. Значит ни у кого не может быть четвёртоё стигмы, поскольку бок Иисуса никогда не пробивало остриё копья!

Да, я раньше слышал о таких делах, об этих богохульных, демонических стигматах. Я слышал о еретиках, утверждающих, что Иисус Христос умер на Кресте. Что ж, людское безумие и злая воля не имеют себе равных. Разве мало у нас исторических свидетельств? Записей самих Апостолов? Разве кто-нибудь в здравом уме сомневался в могуществе Иисуса? Только люди, одержимые дьяволом, могли поверить, что наш Бог униженный и отчаявшийся умер на Кресте, приговорённый никчемными негодяями! В конце концов, не без причины, любезные мои, самым святым символом нашей веры является сломанный крест, означающий триумф духа над материей и триумф добродетели над низостью. Конечно, мы чтим также знак обычного креста, дабы выказать преклонение перед нашим Господом, который добровольно выдал себя на муки.

И сейчас было уже не важно, были у ребёнка истинные или еретические стигматы, либо же всего лишь болезнь кожи или крови. Ключевым был один единственный факт: инквизитор Витус Майо не потрудился составить рапорт обо всём произошедшем, возбудить следствие и сообщить епископу. Почему поступил именно так? Что ж, у него будет много времени, чтобы объяснить это нам.

— Не тревожься, Карл, — сказал я. — Всё уже хорошо. Ты и твоя мама поедете с нами в Хез-хезрон, и о тебе позаботятся лекари епископа. Увидишь большой город и дворцы… — улыбнулся я.

Я задумался, какой будет судьба мальчика и матери. Что ж, ими займутся теологи, экзорцисты и лекари. В худшем случае, придёт время инквизиторов. Возможно Хельге и Карлу удастся пережить гостеприимство епископа, но я не питал насчёт этого особых надежд. Если на теле мальчика действительно появлялись богохульные стигматы (это означало, что в него вселился демон), то в лучшем случае его до конца жизни запрут в монастыре. Я на минуту задумался о мощи Зла, которое осмеливается проникать даже в тела невинных детей. Я также задумался над превратностями судьбы, что заставили Верму Риксдорф заплатить за то, чтобы принести несчастье в дом своей сестры и племянника. Я задумался над этим очень крепко.

— А теперь поспи, — сказал я и погладил мальчика по голове.

***

Когда я спустился, у кухонного стола сидели только Витус и Ноэль, а вдова Возниц кружила беспокойно у окна. Увидела меня и замерла.

— Всё хорошо, — сказал я успокаивающе. — Идите к ребёнку.

Она почти вбежала по лестнице, а я подошёл и опёр ладони о поверхность стола.

— Витус Майо и Ноэль Помгард, задерживаю вас в распоряжение Святой Службы, — произнёс я. — Вы обвиняетесь в сокрытии доказательств и фальсификации служебных протоколов. Отправитесь со мной к Его Преосвященству епископу Хез-хезрона, дабы там представить соответствующие объяснения перед полномочной комиссией Инквизиции.

Ноэль даже не дрогнул, и я лишь видел, как у него начинают дрожать губы. Но Майо отскочил к стене и положил руку на рукоять меча.

— Не ухудшай своей ситуации, Витус, — спокойно сказал я. — Отсюда уже не сбежишь.

Меч высунулся на дюйм из ножен.

— Убьёшь меня? — спросил я. — Сильно сомневаюсь. А если даже, то неужели ты допускаешь, что сможешь от нас сбежать? Что где-нибудь на свете найдёшь место, в котором мы тебя не отыщем?

Я слышал, как он громко глотает слюну, а потом отпустил рукоять меча.

— Это всё ерунда, — сказал он. — Я могу всё объяснить.

— О, да, — ответил я. — И ручаюсь, тебе представится такая возможность. Ноэль, — я обратился к младшему инквизитору, — забери у него меч и сдай также свой.

Помгард вскочил по стойке смирно, быстро и с готовностью. В очередной раз меня удивило, с какой наивной верой большинство людей хватается за первую возможность получить надежду на исполнение роли надсмотрщика в котле, полном грешников.

— Потом позови ко мне городских стражников, — приказал я. — Скажи, что принимаю власть в этом, — я посмотрел на Витуса, — гнезде богохульной ереси.

— Конечно, ваша вельможность. — Ноэль едва не захлебнулся своими словами. — Я ничего не знал, прошу мне поверить. Я не являюсь кем-то важным, я даже не был на допро…

— Ноэль, — сказал я мягко и успокаивающе улыбнулся. — Поверь мне, никто тебя ни в чём не обвиняет. Ибо уже вскоре, сын мой, ты обвинишь себя во всём сам, — добавил я мысленно.

***

Я знал, что настоящие допросы состоятся в Хезе. Вдова Возниц вместе с сыном, пробощ и инквизиторы — все получили безотлагательный приказ о поездке в Хез-хезрон, а мне надо было проследить, чтобы поездка прошла безопасно и чтобы, не дай Бог, ни одна из овечек не пропала по дороге. Однако я не мог себе отказать в последнем разговоре с Витусом Майо. Вытекал этот разговор, впрочем, не только из греховного любопытства, но и из чувства долга, который обязывал меня собрать как можно больше сведений перед началом надлежащих допросов в Хезе.

— Можешь объяснить, почему ты не написал рапорта? — спросил я.

Витус сидел на табурете со связанными за спиной руками. Он был старше меня и изнежен бездельем и достатком, но я не собирался подвергать себя риску стычки. Не то, чтобы он мог мне чем-то угрожать. Это я не хотел навредить ему, ибо ведь намного легче путешествовать со здоровым человеком.

— Я стал обращённым, — ответил он, глядя мне прямо в глаза.

— Ого, сильные слова, Витус! И в какую же это веру, позволь спросить?

— Верю в Иисуса Христа, — отчётливо сказал он.

— И чем же эта вера помешала тебе составить рапорт?

— Поскольку вы бы обидели ребёнка и его мать, — ответил он твёрдо. — А у мальчика не только были доказательства стигматов, но он говорил голосом Бога! И испытывал муки Господа нашего, также как Он некогда испытывал их на Кресте. Ибо эта болезнь не к смерти, но к славе Божией!

— Говорил голосом Бога, — повторил я без иронии и издёвки. — И что ж такого он говорил, Витус?

— И был я убит, а копьё пробило мне бок. И должен был я принести вам искупление моей мукой и смертью. Но сошёл Зверь тогда, проник в мёртвое тело, и рана на теле зажила. И сломал Зверь Крест, сходя с железом и огнём в руках. И вместо царства любви и мира настала власть Зверя, — процитировал он, снова глядя мне прямо в глаза.

Я вернул ему взгляд, а потом медленно покачал головой.

— Витус, мой Витус. Ты и правда поверил, что наш Господь мог бы умереть на Кресте? Позволяя восторжествовать язычникам и приговаривая своих последователей на бесконечные преследования? Иисус до последнего оставлял мучителям шанс, до последнего умолял, чтобы присоединились к нему, дабы вкусили плодов истинной веры. А раз они остались слепы, Он сошёл с Креста, дабы в славе покарать их муками. Это есть одна, единственная и настоящая правда. Как ты мог поверить демонам, говорящим устами несчастного ребёнка? Ты, инквизитор!

— Я обрёл просветление, — произнёс он, не отводя взгляда, а в его голосе была какое-то необыкновенное достоинство, так не подходящее тому Витусу, которого я знал по Академии. — Верю, что наш Господь погиб в муке, дабы отдавая жизнь, спасти нас от греха. Вскоре воскреснет, а этот мальчик говорит устами Иисуса и возвестит нам, что делать!

— Ты безумен, Витус. — Я покрутил головой, даже не в силах вызвать у себя чувство удовлетворения, что вот мой давний враг утопил себя своими словами так глубоко, как ни один инквизитор до него. — Безумен или одержим. Буду молиться за тебя.

— Не нуждаюсь, — огрызнулся он с неожиданным презрением, — в твоих молитвах. Мой Бог со мной.

— Тот, что умер? — рассмеялся я. — Не был он, видно, слишком могучим, раз не смог даже о себе позаботиться. Есть только один Бог, Витус, тот, молитвам которому тебя учили. Не помнишь слов: Страдал при Понтии Пилате, был распят, сошёл с Креста, в славе принёс слово и меч народу своему?

— Он воскреснет, — сказал Майо с верой в голосе. Его глаза блестели безумием, и я видел, что мне его не убедить. Впрочем, не это было моим заданием.

— Нет, — ответил я. — Зато ты осознаешь свои ошибки…

Он покрутил головой. У него были сжатые губы и написанное на лице упрямство.

— Дай мне закончить. — Я поднял руку. — Скажи, ты видел кокосовый орех? Коричневый, продолговатый, в твёрдой скорлупе, растёт на юге…

Он кивнул, но я видел, что не понимает, почему я об этом его спрашиваю и куда клоню.

— В середине этой твёрдой скорлупы есть бесцветная жидкость, часто горькая или гнилая. Но туземцы умеют расколоть орех, вылить его сок и очистить скорлупу. А потом вливают в него вино или воду и используют, как мы кубки. — Я улыбнулся ему. — Ты являешься таким гнилым орехом, Витус. Но поверь мне, мы наполним тебя родниковой водой чистой веры.

Он вздрогнул, а в его глазах впервые блеснул страх. Он был инквизитором, значит знал, что случится так, как говорю. Его бывшие братья, в смирении и с любовью, объяснят ему все ошибки, так, чтобы умирал, полон хвалы Господу. С искренним сожалением, что когда-либо мог усомниться, и полон презрения к самому себе — тому, кто сошёл с прямых троп веры. Немного останется от грешного тела, но мы спасём его душу, дабы могла через века чистилища радоваться у небесного престола Господа.

— Почему ты со мной так поступил, Мордимер? — с горечью спросил он после минуты молчания, но я по-прежнему видел страх в его зеницах. — Почему ты вообще сюда приехал? Ты настолько сильно хотел отомстить за ошибки моей молодости? За ошибки, о которых я сейчас жалею и за которые каждый день молю Бога о прощении?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Моя собака, — сказал я и увидел, что он не понимает, а, скорее, не помнит, о чём я говорю. Это причинило мне ещё большую боль, поскольку свидетельствовало о том, что мои муки были всего лишь ничего незначащим эпизодом в его жизни.

— Я нашёл бездомного пса, — продолжал я спокойно. — Вылечил его и выкормил. А ты его нашёл и сжёг, показывая нам, как поддерживать огонь, чтобы жертва не умерла слишком быстро.

В его глазах блеснуло что-то вроде понимания.

— Ты сошёл с ума, Мордмер? — тихо спросил он. — Ты думаешь о собаке из своего детства? Ты, кто замучил и приказал убить людей больше, чем можешь вспомнить?

— Это крест, который я несу к славе Господа, — произнёс я. — Но я никогда не убивал ради удовольствия. Я никогда не мучил без важной причины. Чем провинился перед тобой пёс, который полюбил меня, Витус? Ты связал ему пасть верёвкой, чтобы он не мог выть, но я видел, как он плачет и смотрит на меня, не понимая, почему я не спасаю его от боли.

Он отпрянул к стене вместе со стулом, на котором сидел, но зря. Я не собирался его бить, хотя когда-то я мечтал об этом. Я обхватил левое запястье пальцами правой руки, чтобы он не заметил, как задрожала у меня рука.

— Это было так давно, — он смог сказать лишь это. — Будто в другой жизни.

— В саду моей памяти ухаживаю за разными цветами, — ответил я. — А мера наказания никогда не может зависеть от времени, которое прошло от совершения преступления, или от последующих поступков грешника.

— Преступления? — он почти взвыл. — Это была лишь собака!

Я покачал головой, ибо ведь не думал, что он был в состоянии понять.

— Что ж, видимо, я слишком сентиментален, — ответил я и вышел за стражниками, чтобы забрали его. Им потребовалось сильно дёрнуть его за плечи, чтобы он двинулся.

Я знал, что теперь уже смогу забыть, а из сада моей памяти исчезнет мрачный цветок, который рос в нём решительно слишком долго.

Эпилог

Вдова Риксдорф испугалась, когда увидела, что я сижу на её собственной кровати, в её собственной спальне. Я улыбнулся лишь губами.

— Не надо кричать, — сказал я. — Я пришёл только для короткой, совершенно частной беседы.

— Заплатила вам, сколько хотели, — тихо напомнила она.

— Закрой дверь, — приказал я. Она выглядела так же серо и бесцветно, как я запомнил с первой встречи. Мышиные, редкие волосы были у неё сколоты в высокий узел. Я заметил, что у неё дрожат руки. Это хорошо. Люди не должны быть надменными и самоуверенными в обществе инквизитора.

— Чем могу вам служить? — спросила она, и её голос тоже дрожал.

— Информацией, — ответил я. — Прямой, ясной и честной информацией. Она присела на табурет, осторожно, будто знала, что каждую минуту может наступить момент, когда надо будет срываться и бежать. Напрасно, ибо, во-первых, ей некуда было бежать, а, во-вторых, я на самом деле не собирался причинять ей зла.

— Слушаю вас…

— Люди часто обращаются ко мне за помощью, — сказал я. — Но редко когда хотят, чтобы я занялся инквизиторским следствием. Особенно, когда это касается их близких. Знаешь почему, Верма? Он покрутила головой, всё время не отрывая глаз от носков сношенных башмаков. — Потому что инквизитору нельзя отступить, если увидит ересь. Независимо от того, кто и по какому делу его раньше нанял. Ведь не приглашают пожарника, чтобы воспевал красоты пожаров, правда? Она подняла глаза, но по-прежнему не смотрела мне в лицо, только задержалась где-то на уровне пряжки от ремня. Я видел, что она сильно сжимает руки, так сильно, даже побелели костяшки пальцев.

— И знаешь, Верма, не только это меня поразило в порученном тобой задании. Уже в Гевихте я сориентировался, что местные инквизиторы отнюдь не жаждут выяснять и разглашать дело, а совсем наоборот: всё хотят положить под сукно. То есть, ты желала, чтобы я поехал в Гевихт не гасить пожар, а распалить его.

— Я не нарушила закона, — она почти заверещала. — Вы не можете ничего мне сделать!

— Это так, — ответил я, хотя это было ответом лишь на первую часть высказанного ею утверждения. — Ты оказалась хорошей христианкой, а твой донос послужил нашему Господу и нашей Церкви. Но не хочешь ли меня просветить? Не хочешь ли мне сказать, почему ты донесла на сестру и племянника? Для следствия это не имеет ни малейшего значения. Считай это личным интересом инквизитора. Теперь она подняла взгляд и посмотрела прямо на меня. У неё были красивые, зелёные глаза, и это было единственной красивой частью её лица.

— Разве Писание случайно не гласит: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня? — спросила она, и мне не понравилась издёвка, которую я услышал в её голосе.

— Чем она тебя обидела, Верма? — спросил я, игнорируя её слова. — Чем она заслужила такую судьбу?

— Она забрала у меня жениха, родила ребёнка… — выдавила она наконец. Вцепилась когтями в край табурета.

— А я всегда была праздной, инквизитор. Поэтому мой муж шатался по борделям, поэтому прозвал меня бесплодной сукой. А у неё было всё… был ребёнок… а женщина, а женщина… — она оборвала и какое-то время тяжело дышала, а её лицо превратилось в вытянувшуюся, отвратительную маску. — Женщина без ребёнка это просто насмешка… Я покачал головой, ибо наконец-то понял. И то хорошо, что дело было не в золотой заколке или брошенном в детстве обидном слове. Поскольку и такие вещи люди способны были помнить и по таким вот поводам доносить на своих близких в Инквизицию. Но в этом случае, благодаря милости Господа, даже грех зависти посеял прекрасный плод.

— Понимаете меня? Понимаете? Я кивнул. Понимал её, а она, как каждый грешник, искала именно понимания. Но это однако не означало, что оставлю дела как есть. Если была орудием во всемогущих руках Бога, то Бог найдёт способ, как ей помочь. Я не собирался. — Спасибо тебе за объяснения, Верма. И ещё одно. Такое деяние, как твоё, не может остаться без награды. Может неосознанно, но ты сдержала распространение зла. Твоя семья, соседи и друзья будут несомненно гордиться тем, что оказавшись перед лицом трудного выбора, ты выбрала основы нашей веры и лояльность относительно Церкви, а не такие приятные дела, как семейные узы. Поздравляю тебя от имени Святой Службы. Я встал и слегка склонил голову.

— До свидания, — сказал я. — Желаю приятных снов.

— За что? — вскричала она. — За что вы так со мной? Я была полезным орудием!

— Правда, — ответил я. Но разве могильщик будет плакать из-за сломанной лопаты? Не та, так другая… Я простился с ней вежливым кивком и вышел. Из спальни я слышал только сдавленное рыдание, но у меня была неясная уверенность, что Верма Риксдорф жалеет не о своих поступках, а лишь об их последствиях. Молчания, когда её увидят соседи, нечистот, выливаемых на голову, когда будут проходить под окнами, плевков под ноги и глухих проклятий. Не знаете, любезные мои, как сильно ранит презрение, особенно когда ещё недавно была уважаемой особой. А женщина, которая указала инквизиторам на сестру и её маленького сыночка, не сорвёт аплодисментов соседей. Всё же грустно, что самой большой угрозой для наших доносчиков обычно является угроза разоблачить во всеуслышание их доносительство. Что ж, мир не совершенен, ибо ведь каждый человек должен считать поводом для гордости сотрудничество со Святой Службой … Я не мог удержаться от чувства отвращения к вдове Риксдорф. Если бы она искала истину, озарённая святыми заповедями веры и движимая набожной тревогой! Но она всего лишь жаждала отомстить кому-то, кто ни в чём перед ней не провинился. Она была жалким червем, и как червя я мог её растоптать. Однако я знал, что это было бы не только спорным с точки зрения закона (о чём, может, даже особо не беспокоился бы), но прежде всего, свидетельствовало бы о проявлении излишней милости. А ведь Господь не слепил меня, чтобы я приносил милость, но справедливость. Что я и старался делать, как можно лучше, преисполненный смирения и страха Божьего.

Молот ведьм

Судите других право и без страха. Но помните, что каким судом судить будете, сами будете судимы, и какой мерой мерить будете, вам отмерят.

(Евангелие от святого Матфея)

Меня пригласили на повешение, и неудобно было отказывать, хотя, как вы догадываетесь, ваш покорный слуга не особый любитель такого рода развлечений. Подобный спектакль хорош для местной черни, но не для людей моего покроя, которые в муках ближнего видят лишь путь, ведущий к спасению, а не грешную утеху. Однако бургграф Линде был очень доволен новым помостом и новой виселицей, а кроме того, после казни приглашал на пиршество. Я также знал, что громко возвещалось о присутствии палача из Альтенбурга, таланта-золотые руки, способного так хитро подвесить приговорённого, что тот ещё добрых несколько часов дрыгал ногами в конвульсиях.

— Устрашающий пример, магистр. — Бургграф Линде поднял толстый, унизанный перстнями палец. — Всегда повторяю, что устрашающий пример самое то. Ибо только страх может научить голытьбу уважать закон.

— Вы несомненно правы, почтенный, — ответил я учтиво и угостился напитком, который бургграф щедро влил в мой кубок. — И какой же была вина приговорённого, разрешите узнать?

Бургграф застыл на секунду с пальцем у ноздри, а потом повернулся в сторону своего доверенного, высокого дворянина с орлиным носом и лицом, напоминающим лезвие топора.

— Спрингер, за что мы собственно вешаем? — спросил.

— Три изнасилования и убийства девиц из приличных домов, — объяснил дворянин.

— Вот именно, — ответил бургграф. — Нам не нужны насильники или убийцы. Хотя за непорочность этих изнасилованных руку бы на отсечение не отдал, — засмеялся он.

— По мере, как иду по жизни, моя память всё чаще сдаёт, — признал я смиренно. — Но разве наказание за изнасилование и убийство случайно не кастрация и четвертование, в процессе помилования заменяемые колесованием?

— В целом, да, — ответил Линде. — И с удовлетворением замечу, дорогой магистр, память у вас хороша как и раньше. Однако если бы мы его повредили, то как бы палач смог показать своё мастерство в повешении?

— Несколько часов дрыганья, такого я ещё не видел, — покрутил головой Спрингер. — Даже верить мне не хочется, что это возможно. А вы что думаете, магистр?

Зрелище приговорённого в конвульсиях не казалось мне особо захватывающим развлечением, но я был в состоянии понять, что в провинции даже люди из хороших семей или чиновники жаждут событий.

— Думаю, весь секрет состоит в правильном приготовлении и надевании верёвки, а также особо аккуратном выбивании скамейки из-под ног. Если бы ваша милость, — я обратился к бургграфу, — велели устроить люк, то даже самый лучший палач немного бы помог, ибо падение с высоты привело бы к разрыву спинного мозга.

— Именно поэтому у нас нет люка, — засмеялся Линде с удовлетворением, и его обвисшие щёки заколыхались. Бургграфа я знал много лет. А с тех пор, как я спас от костра его свойственницу (впрочем, совершенно правильно и согласно закону, поскольку её невинно обвинили злые соседи), бургграф питал ко мне особую симпатию и всегда тепло принимал, когда мне случалось проезжать через Биарриц, которым он уже давно правил. Линде был славным, честным человеком с незатейливыми манерами и простыми привычками. Но его тучность и широкая улыбка на толстых губах обманули уже многих. Бургграф железной рукой правил Биаррицем, а преступники быстро заканчивали на виселице, плахе или гнили в необычайно глубоких подземельях под замком. Гнили, впрочем, недолго, так как бургграф никогда не скрывал, что расходы на пропитание заключённых считает лишней статьёй в разделе расходов городской казны.

— Никто никого не заставляет нарушать закон, — повторял он, и сложно было отказать в справедливости этому мнению.

— До конца, сукин сын, не признавался, — сопя, отозвался из-за спины бургграфа Спрингер. — Правда, палач ограничился лишь демонстрацией орудий…

— Признание, признание. — Линде махнул рукой. — Магистр Маддердин сам знает, как маловажно это доказательство.

— Правда, — согласился я и отпил несколько глоточков вина из кубка. Как на мой вкус, было чуть слаще, чем надо. — Намного большее значение я придаю свидетельским и вещественным доказательствам, ибо если допрашивающий захочет, то допрашиваемый признается даже в том, что он зелёный осёл в розовые крапинки.

— Вот именно! — Бургграф хлопнул в ладоши, но с осторожностью, поскольку ему мешали перстни. — Святая правда, магистр Маддердин. Зелёный осёл, — он фыркнул от смеха, повторяя мои слова. — Вы как что-нибудь скажете…

Он тяжело встал с кресла, крепко схватившись за обитые дамастом подлокотники.

— Эх, молодёжь, — сказал он, — вам хорошо. А я должен немного поспать перед сегодняшним празднеством, поскольку после пополудни на меня всегда нападает дрёма.

— Очень полезно, — поддержал я его.

— Может полезно, Мордимер, может полезно, — вздохнул он. — Но раньше мог три дня пить, на четвёртый ехал на охоту и возвращался с отменной добычей. А сейчас? Какие-то кубок-два вина, и меня уже тянет в кровать. — Он помахал нам рукой на прощанье и раскачивающейся походкой утки отошёл в сторону дверей.

Я увидел мокрое пятно на его заду. Неужели он непроизвольно мочился? Если так, то и правда чувствовал себя нехорошо. Шпрингер заметил мой взгляд.

— Он болен, — тихо пояснил он, — а врачей считает божьим наказанием. Может вы его переубедите, магистр? Даже пиявок не разрешает себе поставить, а ведь пиявки вытягивают плохую кровь.

Повсеместная вера в действенность курса пиявок была сильно преувеличенной, тем не менее, я пока не слышал, чтобы кому-либо такое лечение навредило. Конечно, применяемое умеренно. Поэтому я кивнул.

— Постараюсь, — пообещал я.

Шпрингер расположился в кресле, покинутом бургграфом, к счастью сухом, и засмотрелся на растущее за каменной балюстрадой дерево.

— Слышали, есть люди, говорящие, что никто ни под каким видом никогда не должен убивать другого человека? Верите, что когда-нибудь, в будущем, никого уже не будут казнить?

— Верю, — ответил я, немного подумав. — Но только в исключительных ситуациях, когда в стране или провинции не станет хватать работников. Я когда-то заехал в имперское пограничье, и там судьи никого не приговаривают к смерти, а единственно к рабству. Жизнь и человеческий труд были слишком ценны, чтобы их бездумно транжирить. Но мы, — я улыбнулся, — всё-таки можем себе это позволить. Людей-то у нас достаток.

— Ага, достаток. И даже сказал бы: перепроизводство. Не помешала бы какая-нибудь война или ещё что…

— Чтоб не сглазить, — сказал я в полушутку, полусерьёзно и сплюнул за балюстраду.

— Говорят, что император поведёт армию на Палатинат, — добавил он. — Думаете, это может быть правдой?

Хотя ваш покорный слуга не плавал в быстрых водах политики, но сложно было не услышать, что молодому, только что коронованному властителю мечталось о военной славе. А битву с еретическим Палатинатом многие бы приветствовали, ибо, во-первых, господствующая в нём вера была мерзкой, а, во-вторых, в богатых городах ждала богатая добыча. Однако палатин Дюваре не был ни глупцом, ни трусом и свои владения превратил в одну крепость. Он также вооружил и обучил городскую милицию. Только вот наши феодалы по-прежнему не верили, что городская голытьба может выступить против тяжеловооружённого рыцарства. Я смел иметь обратное мнение на эту тему, но держал его при себе.

— Кто знает, — ответил я. — Может быть, пришло время понести факел истинной, святой веры…

— Да-ааа, — ответил Шпрингер, и сложно было не услышать сомнений в его голосе.

Я улыбнулся про себя. Советник Линде был разумным и опытным человеком. Он прекрасно знал, что несению факела веры сопутствуют неудобства и опасность потерять жизнь. Особенно когда собирались поджигать владения кого-то такого, как Дюваре, кто шуток не понимал, а к еретической вере относился необычайно серьёзно. Впрочем, в Палатинате тоже сжигали еретиков и ведьм, так же хорошо, как и у нас, только занимались этим не обученные инквизиторы, а ловцы за ведьмами. Гнусная компания, кстати говоря.

— Разрешите, и я малость посплю, — сказал я, вставая. — Ибо, зная господина бургграфа, надо много сил сберечь на пир.

Шпрингер рассмеялся от всего сердца.

— О, да, — согласился он. — Будут схватки борцов и травля медведя собаками. Также споёт для нас сама Рита Златовласка, ибо едет в Хез и задержится в Биаррице не несколько ночей…

— Просветите меня, будьте добры, — прервал я его.

— Рита Златовласка, — повторил он удивлённо. — Не слышали, магистр? Баллады о прекрасной Изольде? Так она же автор!

— Саму балладу слышал, — ответил я. — Но имя автора как-то прошло мимо моего внимания.

— Тогда у вас будет возможность с ней познакомиться. — Он подмигнул со значением. — А есть на что глаз положить. — Покрутил головой. — Сами увидите.

***

Толпа собиралась на площади уже с полудня, а городская стража преграждала путь к помосту и виселице. Самых пылких горожан приходилось отгонять палками, но в толпе не было агрессии, а лишь избыток энтузиазма, подкреплённого немалыми количествами вина и пива. Рита действительно была красивой, как обещал Шпрингер. И ничего удивительного, что её называли Златовлаской, ибо светлые, густые пряди волос, сейчас искусно завитых, ниспадали ей почти до самого пояса. Одета она была в зелёное, шёлковое платье с высоким воротником, а меж высоких грудей блестел скромный кулон с небольшим рубином. Была очень высокой, почти моего роста, но — что удивительно — создавала впечатление хрупкой и гибкой. На алебастрово-белом лице приковывали внимание глаза цвета пасмурного неба. Умные и пытливо смотрящие. Несомненно, она была шпионкой, а с учётом её красоты я предполагал, что шпионкой знаменитой. Мне было интересно, в Биаррице она задержалась случайно, или же ей надо было выполнить какое-то задание. Думал, что всё-таки первое, поскольку трудно себе представить, чтобы город для кого-то стал настолько важным, чтобы посылать сюда эту озарённую славой красоту. А кому служила? Боже мой, конечно каждому, кто хорошо заплатил. Бургграф собственноручно выложил ей кресло шёлковыми подушками и поддерживал за локоть, когда садилась. Она улыбнулась ему лучезарно. Ну и надо признать, что улыбка у неё тоже была красивой, а зубы белыми и ровными.

— Начинаем, — хлопнул в ладоши Линде и дал знак трубачам.

Зловещий звук труб утихомирил толпу. Подмастерье палача сдёрнул тёмный занавес, который до этого времени закрывал приговорённого. Толпа зевак завыла, а стражники, стоящие у основания помоста сплотили ряды.

Преступник поднялся с досок помоста. Он был высоким, плечистым человеком со смуглым лицом и слегка седеющими, длинными волосами. Сейчас его единственное одеяние состояло из серого, покаянного мешка с вырезанными отверстиями для головы и рук.

— Почтенный бургграф и вы, благородные горожане, — начал он сильным голосом, поскольку имел право последнего слова. — Глубоко скорблю вместе с вами по поводу смерти трёх женщин из Биаррица…

Его прервал недоброжелательный вой толпы, а какой-то камень промелькнул совсем рядом с его виском. Однако он не успел уклониться от другого, получил в лоб и упал на колени, протягивая руки к людям, как бы умоляя их о милосердии. Один из солдат тотчас подскочил и прикрыл его щитом. Стражники начали проталкиваться в сторону висельника, который кинул камнем. Часть людей покрикивала, чтобы убегал, часть пыталась его ловить, в результате возникли замешательство и гвалт. Бургграф фыркнул, раздражённо разводя руками.

— Всегда так, — пожаловался он. — Разве не лучше было провести всё в спокойствии, торжественно и с достоинством? Как думаете, магистр?

— Конечно, лучше, — засмеялся я. — Но толпа это всего лишь толпа. Сейчас успокоится.

Действительно, люди ведь ждали зрелища, а каждое замешательство только отдаляло завершающее развлечение.

— Магистр, — спросила Рита, склоняясь ко мне. — Можно спросить, почему почтенный бургграф вас так называет?

Вопрос был в высшей мере справедливым, поскольку я не носил в Биаррице служебного наряда — чёрного кафтана с вышитым серебром надломленным крестом, — а одевался как обычный горожанин.

— Поскольку Мордимер магистр веры и правосудия, а также знаток человеческих душ, — ответил за меня бургграф, с излишним, как на мой вкус, пафосом.

Я склонил голову.

— Всего лишь покорный слуга Божий, — объяснил я.

— Ин-кви-зи-тор, — угадала Рита. — Но, наверное, в Биаррице не по службе?

— Боже сохрани, — снова отозвался бургграф. — Он мой друг и приятный гость.

Я снова склонил голову.

— Это честь для меня, милостивый государь, — произнёс я. Тем временем, толпа успокоилась, а висельника, который бросил камень, поймали и отвели в сторону. Насколько я знал бургграфа, будет так жестоко выпорот, что в следующий раз крепко подумает, прежде чем начнёт поднимать дебош. Приговорённый встал с колен. У него было окровавленное лицо, которое он пытался вытереть рукой, но кровь без остановки текла со лба.

— Бога призываю в свидетели, я не виновен в этих смертях, — крикнул он. — Смилуйтесь, господин бургграф, во имя Господа, смилуйтесь! — Он протянул руки в сторону ложи, в которой мы сидели.

Бургграф с силой опёрся на подлокотники кресла и с немалым трудом встал на ноги.

— Делай своё дело, мастер малодобрый, — произнёс он установленную формулу, будто не услышав мольбы приговорённого.

Обрадованная толпа завыла, а приговорённый снова упал на колени и спрятал лицо в ладонях. Между его пальцев стекали струйки крови. Подмастерье палача подхватили его под руки и подвели под самую петлю. Вот только, на помосте не было самого палача!

— А сейчас смотрите, — произнёс бургграф чрезвычайно самодовольным тоном.

Снова зазвучали трубы, доски в помосте разошлись, и наверх выехал палач в алой куртке. Чернь, ошеломлённая, поражённая и обрадованная неожиданным появлением исполнителя, завыла во весь голос. Раздались аплодисменты.

— Поздравляю, бургграф, — сказал я, — Какой прекрасный эффект.

Линде покраснел и бросил взгляд в сторону Риты, проверяя, также ли она восхищена его замыслом, но прекрасная певица сидела, наблюдая за всем с милой, лишённой эмоций улыбкой.

Кат из Альтенбурга не был, что дополнительно удивило всех, в надетом на голову капюшоне. Видимо, он не заботился о своей анонимности, а может ему нравилось, когда восхищались его красотой. Ибо, хотя ваш покорный слуга не является тонким знатоком мужских прелестей, я мог предполагать, что палач нравится женской части общества. Его светлые, пушистые волосы трепал ветер, а на лице застыло выражение вдохновения. По-моему, он сделал бы карьеру как модель скульпторов или художников, но что ж, выбрал другую профессию. И я был уверен, что недолго ему ей радоваться, поскольку анонимность исполнителей, в конце концов, не была чьей-то выдумкой, а лишь формой защиты от мести семьи или друзей пытаемых или казнимых. Палач подошёл к приговорённому, положил ему руку на плечо и что-то прошептал на ухо. Наверное, по обычаю просил прощения, но преступник только потряс головой в немом протесте. Возмущённая толпа зловеще зароптала. Исполнитель бессильно развёл руками и улыбнулся. Это несколько испортило эффект, так как даже с этого расстояния я увидел, что у него почерневшие, неровные зубы и большая щель на месте левой «единички» и «двойки». На помост взобрался тщедушный монах с выбритой тонзурой и возложил руки на плечи преступника, я видел, что он молится, ибо его губы беззвучно шевелились. Потом с торжественностью сотворил знак креста и сошёл с помоста. Подмастерье связали смертнику руки за спиной, после чего подсунули под петлю низкую, широкую скамеечку и помогли ему взойти на неё. Преступник производил впечатление полностью покорившегося судьбе, но помощники палача явно были начеку. Очевидно, они знали по собственному опыту, что люди, стоящие пред лицом скорой смерти, способны решиться на неожиданное, необыкновенно сильное сопротивление. А кажущаяся безучастность может превратиться в иступлённый, безумный гнев. Однако в этом случае ничего не указывало, что ситуация должна выйти из-под контроля. Приговорённый позволил надеть себе на шею петлю (палач перед этим очень внимательно её проверил, прямо-таки заботливо касаясь каждого волокна) и встал почти смирно, с головой, откинутой назад.

— Держу пари, умрёт до захода, — сказал Шпрингер.

— Принимаю, — тотчас ответил расплывшийся мещанин в расшитом золотом кафтане, что сидел за нашими спинами. — Тридцать крон?

— А пусть будет пятьдесят, — ответил Шпрингер.

— Тогда и я войду за пятьдесят, — сухо произнёс высокий дворянин, сидящий двумя креслами от прекрасной Риты. — Я видел этого палача в Альтенбурге, господин Шпрингер, и ручаюсь, вы только что потеряли деньги.

— Случаи разные бывают, — назидательно заметил советник бургграфа. — Не всё коту масленица.

— А вы, магистр, — обратилась ко мне Рита. — Не используете ваш богатый профессиональный опыт, чтобы оценить способности собрата? Ловко его повесит или нет? Приговорённый помашет ногами до заката или испустит дух раньше?

Конечно, она хотела меня задеть, сравнивая с палачом, но ваш покорный слуга и не такие оскорбления слышал и не из таких уст. Вокруг нас воцарилось полное напряжения молчание, но я лишь сдержанно улыбнулся.

— Судьба этого человека в руках Господа, — ответил я. — А как долго будет умирать, не имеет значения по сравнению с тем, сколько длятся адские муки, которые познает, как каждый грешник, осмеливающийся нарушить законы Божьи и человеческие.

Бургграф внезапно закашлялся, а Шпрингер постучал ему по спине.

— Хорошо сказано, магистр Маддердин, — произнёс Линде, когда откашлялся.

— То есть, не знаете, — констатировала снисходительным тоном певица и отвернулась в сторону высокого дворянина, глядевшего на неё с открытым ртом.

Я внимательно смотрел, что придумает златорукий талант из Альтенбурга. Конечно, у него была специально подготовленная верёвка, но этого недостаточно для такого искусного повешенья, какое хотел нам представить. Несомненно, он также постарается, чтобы петля затянулась не на шее приговорённого, а легла на подбородок. Трубы зазвучали ещё раз, а кат с размахом выбил скамейку из-под ног приговорённого. Вот только, одновременно поддержал его за локоть, чтобы тот не повис слишком резко, что могло бы значительно сократить сеанс. Движение руки палача было молниеносным, столь же быстро он убрал руку, но мне не составило труда заметить этот жест. Вот, в этом-то и таился секрет.

Преступник хрипел, краснел, лягался ногами, а слюна текла с углов его рта. Он обмочился, что публика приняла с полным восхищения криком.

— Правда ли, что мужское естество набухает во время проведения казни через повешение, а из семени, пролившегося на землю, вырастает корень волшебной мандрагоры? — с интересом спросила Рита. Я заметил, что она смотрит на конвульсии приговорённого с нездоровым восхищением, а её глаза расширились. Мы когда-то с братьями-инквизиторами задумались, почему среди палачей нет женщин, и пришли к выводу, что по двум причинам. Во-первых, большинство не смогло бы выдержать причинения ближнему страданий и смерти. Однако вторая причина была интереснее. Так вот, мы признали, что то, небольшое меньшинство, которое справилось бы с заданием, открыло бы в пытках извращённое наслаждение, граничащее с сексуальным возбуждением. А это не принесло бы пользы самому искусству, которое следует питать лишённым эмоций профессионализмом.

— Если пожелаете, несомненно, наш почтенный хозяин позволит вам проверить, куда подевалось семя этого человека, — сказал я. Сидящий рядом с певицей дворянин подскочил как ошпаренный.

— Забываетесь! — Произнёс он обвиняющим тоном. — Чуть повежливее с дамой!

— Я невежливый человек, господин, — ответил я, глядя прямо ему в глаза, и он отвёл их, будто мой взгляд обжёг его.

Рита уже открывала рот, чтобы отбить атаку (что, несомненно, не было бы приятно моим ушам), как вдруг наступил неожиданный поворот в действии, который позволил нам быстро забыть обо всей нестоящей внимания дискуссии. Поскольку произошло нечто, что не часто случается увидеть во время экзекуции, и что вообще не должно происходить, когда делом занимается человек столь опытный, как палач из Альтенбурга. Верёвка оборвалась, и приговорённый с сильным грохотом свалился на доски помоста. Кланяющийся публике исполнитель приговора замер на месте, а потом обернулся в сторону виселицы с выражением просто-таки комичного неверия на лице. Впрочем, даже если бы не это неверие, я бы никогда не стал подозревать его в умышленной порче верёвки. Он слишком ценил своё доброе имя и был слишком жаден до рукоплесканий, чтобы даже щедрое вознаграждение могло склонить его к обману.

— Вот дерьмо, — произнёс бесцветным голосом Шпрингер, но его слова услышал, видимо, только я, поскольку рёв толпы заглушил всё. Тем не менее, сложно было не согласиться с этим, столь лапидарным описанием ситуации. Бургграф раскашлялся и покраснел лицом, будто его сейчас хватит удар, а Рита захлопала в ладоши.

— Невиновен, — крикнул кто-то из толпы. — Он невиновен!

— Бог так хочет! — откликнулся кто-то другой. Чего хочет Бог, не простолюдинам судить, тем не менее, ситуация стала вполне интересной. Бургграф кончил кашлять и сейчас жадно пил вино, и красная струя текла по всем его подбородкам. Он отдал кубок лакею и повернулся ко мне.

— Что мне делать? — спросил громким шёпотом.

Я лишь развёл руками, поскольку это было не моё дело.

— Пусть его повесят ещё раз, — радостно подсказала Рита, а Шпрингер прошипел, услышав её слова.

— Не годится, — тихо сказал он. Толпа явно разделилась в своих мнениях. Одни требовали продолжения казни, другие кричали, что приговорённый, видать, невиновный, или, что Бог простил ему грехи. Также я слышал насмешливые возгласы в адрес палача. Златорукий талант тоже их услышал, так как я видел, что его лицо покрылось багряным румянцем. Нечего сказать, вся ситуация была для него, словно пощёчина. Он вступил в оживлённую дискуссию с подмастерьями и даже на одного замахнулся, но слыша смех толпы зевак, убрал руку. Встал на краю помоста, поглядывая в нашу сторону. Как и все знал, что сейчас всё зависит от бургграфа.

— Ведь я не могу отпустить убийцу, Мордимер, — шепнул Линде, а потом поднялся с кресла. Поднял руку в знак того, что хочет говорить. Толпа затихла, и все в напряжении ждали слов бургграфа.

— Почтенные горожане, — выкрикнул Линде. — Для нас удачно сложилось, что с нами, здесь, оказался знаток законов и обычаев, почтенный магистр Инквизиции из Хез-хезрона, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа. Он скажет нам, что мы должны сделать, дабы остаться в ладу с законом и обычаем. Я был зол. Я был страшно зол на Линде за то, что он вмешивает меня во весь этот цирк. Но я встал, так как бургграф указывал на меня рукой. Видел зловредную усмешку на губах Риты.

— Закон и обычаи святы, — произнёс я сильным голосом. — А в данном случае обычай говорит ясно: приговорённый может быть освобождён, если судья, который его приговорил, отменит своё слово. Если же будет настаивать на его смерти, казнь следует повторить. И вспомните, о чём гласит Писание: Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину. — Я сел обратно.

— Нечего сказать, спасибо вам, магистр, — едко произнёс бургграф, — за ясное и простое толкование закона.

По-моему, толкование как раз и было ясным и простым, но сейчас решение оставалось за бургграфом. Или он действительно думал, что я буду аж таким идиотом, что переложу его на себя? В наши времена никто не обращал внимания на дев, забрасывающих готовых к казни преступников белыми платочками (так как означенных девиц можно было нанять в каждом доме платных утех за небольшую сумму), но обрыв верёвки — дело, несомненно, серьёзное. Редкий случай, вызывающий обоснованные подозрения в проявлении чуда и знака воли Божьей. Хотя, по мнению вашего покорного слуги, если бы хоть половина явлений, называемых плебсом чудом, была им действительно, то у Господа Бога Всемогущего других бы дел не оставалось, кроме как творить чудеса.

— Может это чудо? — спросил Шпрингер, будто прочитав мои мысли.

— Чудом является то, что солнце встаёт утром и заходит вечером. Чудо совершается ежедневно во время святой мессы, — ответил я. — Но не спешите называть чудом что-то, что может быть всего лишь случаем.

— Разве Господь не правит также случаями? — быстро спросила Рита.

— Господь правит всем, — ответил я, склоняясь к ней. — Только учтите, что даже если велел оборваться верёвке, то объяснений этому явлению может быть много. Например, такие: чтобы мы не обращали внимания на мелочи, а добросовестно исполняли закон, согласно с тем, что гласит Писание: Любите справедливость, вы, судьи земли. Разве это Божье поручение не важнее достойного сожаления инцидента с обрывом верёвки? Разве нельзя предположить, что Господь именно сейчас подвергает испытанию нашу веру в справедливость и проверяет, как сильно мы способны её защищать?

— Значит повесить его? — хмуро спросил бургграф.

— А если Господь даёт нам знак, говорящий: вот человек невиновный? — спросил я. — Или иначе: вот человек виновный, но я его уготовал для высшей цели и желаю, чтобы он жил для славы моей?

— Вы меня ужасаете, магистр, — произнёс бургграф, помолчав.

Я даже не улыбнулся. Сейчас у него было лишь предощущение того, с чем нам, инквизиторам, приходилось сталкиваться каждый день. Имея при этом полную уверенность, что мы никогда не постигнем Божьих замыслов. Впрочем, что ж, мой Ангел сказал некогда, что все мы виновны, а вопрос лишь во времени и мере кары. Я горячо надеялся, что моё время наступит не скоро, а кара не будет слишком суровой. Но помните, вину можно найти в каждой мысли, в каждом поступке и каждом бездействии.

— То есть пятьдесят на пятьдесят, что выбор окажется верным? — спросил Шпрингер. А если сто на сто, что неверным? — хотел я ответить, но сдержался. Я не собирался вести теологические дискуссии, тем более, что Господь создал меня не мозгом, а только орудием. Я лишь дерзал питать надежду, что в этом качестве полезен для Его планов.

— Вешайте! — пискливо крикнула Рита, а бургграф вздрогнул, будто уколотый булавкой. Он встал и поднял руку, а на площади снова наступила тишина.

— Почтенные горожане, — произнёс он. — Рассудите в своих умах и сердцах, а нашёл бы я слова объяснения для семей жертв? Чем бы я оправдал моё помилование перед отцами, братьями и матерями этих несчастных девиц? Что бы они сказали, увидев преступника, свободно разгуливающим в блеске дня? Да свершится закон, — он возвысил голос. — Вешайте!

Златорукий талант из Альтенбурга просиял. Вот и получил возможность загладить плохое впечатление от начала экзекуции, а также надежду, что ошибки ему не будут помнить. Он кивнул подмастерьям, и те подхватили приговорённого под руки. Конечно, следовало поменять верёвку, а это заняло какое-то время. На этот раз палач проверял её ещё тщательнее, чем в прошлый. Каждое волокно изучал так заботливо и так нежно, как будто касался любимой. И несмотря на это — я вас удивлю, любезные мои? — верёвка оборвалась во второй раз. Ещё быстрее, чем в первый. Палач от впечатления просто сел на задницу и спрятал лицо в ладонях, а на площади наступила поразительная тишина, которую нарушали только хрип и кашель лежащего приговорённого.

— Ой, — сказал Шпрингер и сам, видимо, испугался собственного голоса, так как быстро опустил голову. Это был недурной итог всей ситуации. Мне хотелось смеяться, и одновременно я был поражён, поскольку впервые видел такое необыкновенное происшествие во время экзекуции. Да, временами с одобрения или молчаливого разрешения чиновников такие сцены инсценировали, дабы спасти приговорённого. Но в данном случае и речи не шло об обмане. Преступнику из Биаррица чудовищно, безмерно, невиданно и невероятно повезло. Или фактически мы имели дело с чудом. Только — видите ли — следовало бы ещё определить, кто давал этот знак? А здесь дело совсем не было ясным, поскольку мы прекрасно знаем, как сильна мощь Лукавого и на какие изобретательные хитрости способен Сатана, дабы ввести в заблуждение сердца благочестивых овечек.

— Это перст Божий! — проревел кто-то из толпы словами Писания. Около двух десятков людей, в основном тех, кто стоял недалеко от помоста, упало на колени и начало в голос молиться. Баба в цветном платке пищала тонким, отчаянным голосом, с руками, вознесёнными над головой. Какой-то старик громко давал обет блюсти целомудрие, но какое отношение это имело к экзекуции, любезные мои, ваш покорный слуга не имел понятия. Тем более, что возраст и красота дающего обет указывали, что клятву будет нетрудно исполнить. Но всё же ситуация выходила из-под контроля. Я прекрасно видел группку зевак, которые стояли явно ошеломлённые, но в мрачном молчании. Я догадался, что это семьи убитых девушек. Среди них было несколько рослых мужчин, и я был уверен, что все они вооружены. На площади легко могло дойти до кровопролития, а отсюда лишь шаг, чтобы беспорядки распространились на весь город.

— Ну и зрелище приготовил себе бургграф, — подумал я злорадно, однако же мне было неспокойно. Тем более, что Шпрингер пришёл в себя и стал звать офицеров стражи. Я заметил, что арбалетчики, стоящие на стенах, нацелились в толпу. Что-то следовало сделать, ибо бездействие властей могло подтолкнуть простонародье к волнениям. Но Линде лишь с остолбенением смотрел на то, что происходит, и я не думал, что он в состоянии что-либо предпринять. В связи с этим, ваш покорный слуга должен был взять дело в свои руки. Несмотря на отрицательное отношение ко всей этой достойной сожаления бестолковщине и горячее желание остаться в тени событий. Я встал. Но не успел даже звука издать, как всё заглушил крик Риты.

— Лукавый здесь! — крикнула она пронзительным голосом, который, наверное, мог бы разбивать бокалы. — Не дайте себя обмануть, честные люди! Смотрите! — Она подняла руку, и заходящее солнце просвечивало между её белых пальцев. — Лукавый сошёл и разорвал верёвку когтями. Вы чувствуете запах серы?! Толпа зашумела неуверенно, а некоторые из стоящих у помоста на коленях поднялись с них, нервно поглядывая вокруг, будто дьявол вот-вот появится прямо рядом с ними в клубах серного дыма.

— Я видел дьявола! — рявкнул мужчина, стоящий в той угрюмо поглядывающей группке горожан. — Он оборвал верёвку и улетел в небо!

— И я видел! — быстро сориентировался в ситуации его товарищ.

— Молитесь! — Я скривился, поскольку Рита стояла рядом со мной, и показалось, что у меня лопнут барабанные перепонки.

— Отче наш, сущий на небесах… — начала она. О чудо, толпа сначала неохотно, но подхватила молитву. В голосе певицы было что-то пленительное, а её высокая, светлая фигура, склонённая над балюстрадой ложи, несомненно производила впечатление на чернь. Мрачная группка горожан громко и с воодушевлением повторяла слова молитвы, произносимые Ритой. И особенно мощно они проскандировали: … и дай нам силы, чтобы мы не прощали должникам нашим. Судьба приговорённого была в этот момент решена, а я приглядывался к Златовласке с уважительным интересом.

Пир был шумным, а еда и напитки превосходными. Как вы догадываетесь, любезные мои, главной темой разговоров стал невероятный двукратный обрыв верёвки висельника. Бургграф совершенно правильно решил не платить палачу ни гроша гонорара, а златорукий талант из Альтенбурга (хотя не знаю, будет ли его после происшествия в Биаррице кто-нибудь ещё так называть) совершенно правильно решил об этом гонораре не напоминать. В конце концов, подземелья замка Линде были обширными, а сам Линде решительно был не в настроении шутить и не потерпел бы никакой наглости. Рита Златовласка получила от бургграфа корзину самых прекрасных роз из садов Биаррица, и её переселили в апартаменты, достойные королевы. Я был уверен, что на этом любезности бургграфа не закончатся, и певица могла ожидать, что покинет город с ценными дарами. Которые, кстати говоря, она заслужила, поскольку все верили, что она предотвратила бойню. Ваш покорный слуга также мог быть ей благодарен, поскольку, чтобы успокоить толпу, мне пришлось бы вовлечь авторитет Инквизиции. А мы — люди смиренного сердца — предпочитаем всё-таки оставаться в тени.

Третья картина экзекуции прошла уже абсолютно гладко. Палач не баловался изящными ухищрениями, а просто сильно дёрнул приговорённого за ноги, разрывая спинной мозг. Я не хотел даже думать, что бы случилось, если бы верёвка оборвалась в третий раз, но Божье провидение всё-таки хранило Биарриц. Обрадованный бургграф велел выпустить из подземелий нескольких осуждённых, даже без предварительной внушающей порки кнутом, но я задумался об одном. Почему Рита решила погубить приговорённого в глазах толпы? Почему кричала о присутствии Лукавого, хотя с тем же успехом могла спасти преступнику жизнь, вскричав, что видит Ангелов? Впрочем, и то и другое было крайне подозрительным с точки зрения чистоты веры, и будь я бездушным службистом, мог бы возбудить официальное следствие. Уверен, многие братья-инквизиторы не преминули бы воспользоваться такой ситуацией.

— Поздравляю, — сказал я, когда во время пира оказался рядом с певицей. — Достойная восхищения выдержка, ясность ума и необыкновенная сила голоса. — Я чуть поднял кубок и выпил в её честь.

Она слегка улыбнулась. Её глаза блестели, а бледные щёки порозовели от вина.

— И слабая женщина может на что-нибудь пригодится, магистр Мордимер, — ответила она.

— Как видно, не слабая, ибо кто может о себе сказать, что спас спокойствие города и много человеческих жизней? — спросил я учтиво.

Она улыбнулась ещё больше, явно довольная собой. Как видно, немного надо, чтобы приятно польстить её тщеславию. Приблизилась ко мне, и я почувствовал тяжёлый запах её духов.

— Я заметила, что вы тогда тоже встали, магистр, — сказала она. — Не будет ли невежливо с моей стороны спросить, что вы собирались сделать?

Она стояла боком ко мне, и я видел в профиль её красивую мордашку и смелые очертания груди. Но вашего покорного слугу обучали открывать то, что скрыто, и доходить до сути вещей, не обманываясь неискренней двойной игрой. Поэтому я в душе улыбнулся, думая над женским тщеславием, а вслух сказал:

— Собирался принять власть над городом, именем Святой Службы.

— У вас есть такое право? — её глаза блеснули.

— Мы не дерзаем им пользоваться без особой нужды, — серьёзно ответил я.

— Вы одни, без стражи, без армии… — она явно не могла поверить.

— Такова мощь Господа, которую он обрёл, сходя с Креста муки своей и неся врагам железо и огонь, — произнёс я и отнюдь не разминулся с истиной, поскольку в сердцах многих людей имя Инквизиции звучало как тревожный набат.

Наш разговор прервал молодой подвыпивший дворянин, который бесцеремонно меня толкнул и начал распространяться о красоте и уме Риты.

— Позвольте вас представлю друг другу, — она мягко его прервала. — Магистр Мордимер Маддердин, инквизитор из Хеза.

Молодой дворянин побледнел, пробормотал слова извинения и постарался быстро исчезнуть в толпе. Я улыбнулся, а певица презрительно надула губы.

— Что за трус, — сказала она.

— Вы позволите задать вам вопрос?

Она смотрела на меня какое-то время, а потом кивнула проходящему мимо юноше.

— Вы не против наполнить мой бокал? — спросила с ослепительной улыбкой.

Юноша вспыхнул как барышня и чуть ли не вырвал бокал из руки Риты.

— Возможно, — ответила она, глядя мне в глаза. — Всё зависит от сути этого вопроса.

— Почему вы приговорили его к смерти? — спросил я. — Также легко вы ведь могли спасти ему жизнь.

Она звонко рассмеялась.

— А я уж подумала, что вы захотите изучить мои самые сладостные секреты и самые тёмные тайны, — сказала она, кокетливо обмахиваясь шёлковым платочком. — Обманули мои надежды!

— Молю о прощении, — я склонил голову.

— Благородная госпожа. — Юноша с бокалом в руке появился около Риты. — Позвольте…

Она взяла сосуд из его руки и снова одарила его улыбкой.

— Когда начнутся танцы, вы не откажете… — начал молодой человек со щеками, покрытыми пунцовым румянцем.

— Простите, — прервала она его мягко, но категорично. — Я сейчас разговариваю об очень важных делах с почтенным магистром Инквизиции.

Юноша бросил на меня взгляд, скорее с ревностью, чем со страхом, а потом низко поклонился Рите и отошёл пятясь, всё время оставаясь в поклоне.

— Позволю всё же надеяться… — запинаясь, сказал он на прощанье.

Она кивнула ему, а потом снова обратила свой взор на меня.

— Даже странно, что вы не догадываетесь, — сказала она. — Я сделала это, по крайней мере, по трём причинам.

— Благодарность бургграфа, поскольку освобождение приговорённого, вызвано ли оно чудом или же нет, уронило бы его престиж. Благодарность семей убитых, а это значит людей, здесь в Биаррице. — произнёс я. — Но третьей причины не знаю.

— Благодарность. Красиво вы это называете, — она подкупающе улыбнулась. — Подумайте, чего бы я добилась, спасая ему жизнь? Гнева одних, озабоченности других, и, кто знает, даже пролития крови? А это был человек, никому неизвестный. Бродяга.

— Осталась третья причина, — напомнил я, лениво раздумывая, во сколько звонких крон обернулась благодарность семей убитых девушек.

— Пусть останется моей маленькой тайной, — сказала она. — Без обид, магистр.

— Конечно, без обид, — ответил я. — У каждого есть право на секреты.

— То-то и оно. — Она вежливо кивнула мне и ловко вмешалась в толпу.

Тут же около неё зароились поклонники, а мужские взгляды чуть ли не снимали с неё платье, концентрируясь главным образом на выдающейся груди. Я улыбнулся своим мыслям и протиснулся в сторону Шпрингера, который давал какие-то поручения дворецкому.

— Сейчас начнётся схватка, — сказал он, как только меня увидел. — Будете делать ставки, магистр Маддердин? Я пожал плечами.

— Даже не видел борцов. Но кто знает?

— Искренне советую поставить на Руфуса, — он понизил голос. У этого человека кувалды в кулаках.

В банкетном зале приготовили арену, на которой должны были выступить борцы. Вполне приличную, так как она насчитывала пятнадцать на пятнадцать футов, что означало: участники смогут показать несколько большее мастерство и ловкость, и всё не закончиться тем, что встанут лицом к лицу, колотя друг друга, пока один из них не упадёт. Бургграф сидел недалеко от арены на высоком кресле и грыз жирного каплуна. Увидел мой взгляд и помахал мне рукой. Я вежливо поклонился, но не пошёл. И так возле него крутилось множество людей, а Линде в основном уделял внимание некой черноволосой красотке в кармазинном платье, чья красота была в состоянии чуть ли не затмить Риту.

— Идут, — крикнул кто-то возле меня, и я обернулся в ту сторону, в которую он показывал.

Открылись двери, и в покои вступил могучий, рыжеволосый и рыжебородый мужчина с татуированным, блестящим от масла телом.

— А-ааррр! — завыл он басом, поднимая руки над головой. — Где этот, кого я должен убить, бургграф?

Линде широко улыбнулся и помахал рукой, давая знак, чтобы гигант вошёл на арену.

— Руфус, — пояснил Шпрингер с уважением в голосе. — Скотины кусок, а?

Действительно. Борец был почти семи футов роста, а его тело казалось одним узлом мускулов. Предплечья у него были примерно толщины моих бедёр. Но, видите ли, любезные мои, ваш покорный слуга справлялся уже с такими колоссами. Ибо в схватке между двумя людьми не всё зависит от веса, роста или силы. Принимаются в расчёт также смекалка и быстрота. Ну и особые умения, как хотя бы знание о том, в какое место на теле следует ударить, чтобы лишить соперника сознания, дыхания или причинить ему самую сильную боль. Не говоря уже о том, что во время обычной схватки нет нужды соблюдать спортивные правила и можно, например, сыпануть противнику в глаза шерскен. А человек, с которым таким образом обошлись, думает только о том, чтобы тереть, тереть и тереть ужасно жгущие глаза. Вот только, если он вотрёт шерскен под веки, то последнее, что увидит, будут его пальцы. Руфус встал на арене и напрягся, демонстрируя мускулы толпящимся вокруг гостям бургграфа. Через минуту однако внимание толпы сконцентрировалось на персоне, которая второй вошла в покои. Этот человек также был полуголым и также намазан маслом, но фигурой и весом не дотягивал до Руфуса. У него были чёрные, коротко обрезанные волосы и скверный шрам, тянущийся от уголка правого глаза аж до левой части верхней губы. Не был это, правда, шрам столь же отвратительный, как у моего приятеля — Смертуха, тем не менее и так производил впечатление.

— Финнеас. Опасный человек, — покрутил головой Шпрингер.

— Опасным был тот, кто его так порезал, — сказал я.

Пока второй из борцов шёл в сторону арены, я уяснил себе, что исход этой схватки совсем не предрешён. Руфус был намного мощнее, а у Финнеаса были лёгкая походка и чуткий взгляд. Сразу же было видно, что он не любитель. Его мускулы не были настолько внушительными как у Руфуса, но я был уверен, что попасть в объятия этого человека будет столь же приятно, как тесно встретиться с тисками.

— И что? Ставку делаете? — заговорил Шпрингер.

— Сто на Финнеаса? — спросил я.

— Принимаю с величайшим удовольствием, — засмеялся Шпрингер. — Сегодня мой счастливый день.

Борцы встали в противоположных углах арены, а один из придворных бургграфа начал наигранное и необыкновенно скучное представление. Всё для того, чтобы дать гостям время заключить пари. Потом на арену вступил судья.

— Нельзя кусаться, — произнёс он. — Нельзя выдавливать глаза. Кто попросит пощады, получит её, но проиграет схватку.

— А-ааррр! — снова крикнул Руфус, это вероятно означало, что пощады просить не будет.

— Начинайте, во имя Господа, — произнёс судья и быстро спрыгнул с арены, поскольку тотчас, как он договорил слово «Господа», кулак Финнеаса устремился вперёд, и Руфус получил прямо в нос.

Он отступил на полшага, тряся головой будто с неверием, благодаря чему Финнеас сумел поразить его ещё два раза, ломая при случае хрящи. Руфус бросился вперёд всей массой тела и провёл удар, после которого голова противника несомненно слетела бы с плеч. Если бы удар, ясное дело, прошёл. А не прошёл, поскольку Финнеас плавно отскочил и с полуоборота пнул Руфуса под колено. Удар был настолько сильным, что гигант закачался, но не всё же не упал. Я дерзал полагать, что обычный человек в этот момент имел бы уже сломанную ногу, но, как видно, Руфус не был обычным человеком.

Собравшиеся в зале гости кричали, перекликались, давали советы обоим участникам охрипшими голосами, а особо горячие даже изображали нанесение ударов. Вот, ничем эта борьба не отличалась от повседневности. Ну, может только уровнем обоих соперников. В шуме выделялся зычный голос бургграфа, который с покрасневшим лицом ревел: Хватай его! Хватай его! — но мне сложно было определить, за кого болеет (и на кого в связи с этим поставил деньги).

Тем временем Финнеас недостаточно быстро уклонился, и в конце концов удар Руфуса попал, превращая его нос в красное месиво. Что хуже, удар его настолько оглушил, что он не уклонился от могучего бокового удара, нацеленного прямо в левое ухо. Полетел назад, и тогда Руфус с разбега, всем весом прыгнул на него и свалил на пол. Финнеас грохнулся головой о доски арены, и всё было кончено.

— Ха! Я говорил, что это мой счастливый день! — крикнул мне обрадованный Шпрингер.

Я посмотрел в сторону бургграфа.

— Пожалуй, всё-таки нет, — отметил я.

***

Да, вызвали лекарей, но пока они добежали до зала, Линде уже не жил. Лежал с красным, вспотевшим, опухшим лицом и раскинутыми в стороны руками, а вокруг него толпились гости. Что ж, без всякого сомнения, им будет о чём рассказывать. Необычная экзекуция, интересная, хоть и быстро закончившаяся схватка, а потом смерть хозяина приёма… о да, это станет темой разговоров на долгие, зимние вечера. Я стоял у стены, рядом с мраморным портиком, и не собирался смешиваться с толпой. Линде и так уже не помочь, и я не видел смысла в разглядывании трупа, тем более что в жизни видел останков больше, чем этого желал, и, несомненно, больше, чем все присутствующие в покоях вместе взятые. Конечно, мне жаль было Линде, поскольку он был достойным человеком, но также трудно было не заметить связи между его внезапной смертью и нездоровым образом жизни.

— Диета и много движения на свежем воздухе, вот что надо человеку, — пробормотал я про себя и отпил глоток вина, которого — вот странно — толпа, хлынувшая ранее в сторону мёртвого бургграфа, не смогла выплеснуть из моего кубка. — Вы что-то говорили, магистр? — заговорила со мной Рита. Ха! Я даже не заметил, как она подошла, а это означало, что смерть Линде всё-таки вывела меня из равновесия в большей степени, чем я предполагал.

— Молился, — серьёзно ответил я. — Дабы Господь в небесах допустил бургграфа к своей светозарности.

— Я так и думала… — Неужели я услышал иронию в её голосе?

— Разве не удивительно наблюдать эту необыкновенную метаморфозу? — Она взглянула на меня быстро, как бы проверяя, понял ли я последнее слово. — Изменяющая чувствующее и мыслящее существо в кусок холодного, бездушного мяса, обделённого жизнью в той же степени, что и камни, на которых лежит? — спросила, и если это должно было стать эпитафией бургграфу, то она не показалась мне уместной.

— Естественный порядок вещей, — ответил я, пожимая слегка плечами. — Ибо прах ты и в прах возвратишься.

И когда я договаривал эти слова, услышал звон разбиваемого окна. Витражное, разукрашенное стекло треснуло и разлетелось на десятки кусочков, а на паркете покоев приземлился обёрнутый в грязную тряпку камень. Десятки глаз всматривались в этот камень таким взглядом, будто он сейчас должен был снова подняться в воздух и их атаковать.

Наконец какой-то дворянин подошёл осторожно и взял снаряд в руки. Развернул тряпку, подгоняемый взглядами людей, собравшихся вокруг него. На тряпке было что-то нацарапано красными чернилами или кровью, но с этого расстояния я не мог разглядеть что. Я пошёл в сторону дворянина, но он уже успел прочитать с изумлением в голосе.

— «Это был первый». — Он медленно повёл взглядом по собравшейся вокруг него толпе.

— Это был первый, — повторил он громче.

— Осторожнее, сейчас может влететь другой, — предостерёг кто-то, и гости бургграфа начали отступать от окна.

— Это камень был первым? — спросила Рита, которая снова оказалась рядом со мной. — Об этом речь, а? Я рассмеялся.

— Бургграф, — мягко объяснил я. — Первым был бургграф Линде. Теперь время следующих виновных в смерти сегодняшнего приговорённого.

Я посмотрел на неё краем глаза. Заметил, что её и так бледное лицо сейчас покрывается мертвенной белизной.

— Нет, — сказала она ошеломлённо. — Вы так на самом деле не думаете… Ведь это… бессмыслица.

— Увидим, — ответил я. — Если будут следующие жертвы, окажется, что я прав.

Я легко ей поклонился и пошёл рассмотреть камень и надпись. Рита осталась там, где я её оставил, будто ноги её вросли в паркет. Не скрою, любезные мои, что это было достаточно забавным. Хотя, с другой стороны, ваш покорный слуга понимал, что возможно ему придётся столкнуться с серьёзной проблемой, решение которой потребует искренней веры и горячего сердца. Ну, этого как раз мне хватало.

— Сделайте что-нибудь! — Он крикнула мне почти в лицо, а её искажённое гневом и страхом лицо стало почти отталкивающим. — Вы же инквизитор!

Мы сидели в покоях Шпрингера втроём, и хотя на поверхности стола пыжился кувшин превосходного вина, моим собеседникам оно как-то не лезло в горло. Я — совсем наоборот — наслаждался вином, заодно грызя медовые прянички.

— Из замковой пекарни? — спросил я Шпрингера. Он посмотрел на меня, как бы не понимая, о чём я спрашиваю, а потом его взгляд задержался на печенье, которую я держал в пальцах.

— Из замковой, — пробормотал он. — Но, Господи, не занимайтесь пряниками, только скажите, что тут происходит? На самом деле кто-то убил Линде?

— Окажите милость, велите пекарю, пусть приготовит мне к ночи добрую корзинку. Действительно вкусно… Мне надо узнать, в каких пропорциях смешивают мёд и тесто. А возвращаясь к вашему вопросу. Это только мои предположения, — сказал я. — Не подкреплённые разумными доводами. Но если я прав, не бойтесь. Следующим на очереди станет палач.

— Проклятые духи, — чуть не заплакала Рита. — Я знала, что они существуют, но чтобы убивать людей…

— Духи? — засмеялся я. — Духи не бросают в окно камень и не пишут кровью предупреждений на грязных тряпках.

— Тогда кто, чёрт побери? — рявкнул Шпрингер.

Я не собирался делиться с ними своими подозрениями. Ещё не время. Пока что лекари тщательно изучали тело бургграфа, но я тоже — прежде чем отдать его в их руки — внимательно его осмотрел. Линде не подавился костью и его не отравили. Я был в этом почти уверен, и поверьте мне, разбираюсь в этих делах. Также не выглядело, чтобы его хватил удар. Факт, он был болезненным и немощным, и все признали бы его смерть трагическим происшествием, если бы не этот несчастный камень. Что хуже, любезные мои, я внимательно осмотрел двор под окнами бального зала. Вероятность, чтобы кто-то мог туда проникнуть, не обратив на себя внимание стражи, была ничтожной. Поэтому камень мог быть брошенным издалека человеком, умеющим обращаться с пращой. Либо же оказался там совершенно иным способом, что означало: ваш покорный слуга впряжётся в неприятную работу, в которой молитва играет значительно большую роль, чем сила мускулов или умственные способности.

— А после палача кто? — Рита так сильно сплела пальцы рук, что у неё даже побелели костяшки.

— Вы, — тепло ответил я. — Ибо кто же ещё?

— Я… не хочу… — Её нижняя губа дрожала так, будто на певицу напала лихорадка.

— А кому бы хотелось? — Я пожал плечами. — Однако не морочьте этим свою красивую головку, возможно, это образование инквизитора слишком влияет на достойную сожаления подозрительность моего ума.

— Вы сведёте меня с ума! — вспыхнула она, и, пожалуй, я предпочитал видеть, как она гневается, чем как отчаивается.

— А я? — глухо спросил Шпрингер.

— Не думаю, — произнёс я.

— Вы тоже могли его спасти. — Она уставилась на меня. — Вы могли сказать, что обычай требует отпустить приговорённого на свободу…

— Я сказал правду, — прервал я её. — И это не я заказывал у нашего умелого палача из Альтенбурга верёвку, приносящую счастье.

— Знаете… — Она опустилась на кресло.

— Знаю. И в связи с этим также знаю, какой была третья причина. Жизнь человека в обмен на кусок верёвки с его виселицы — это интересная замена. Хотя признаю, вы могли иметь несколько больше милосердия в вашем сердце.

— И вы-ы-ы, — заикаясь, сказала она, — говорите о милосердии. Инквизитор! — Она выплюнула последнее слово, будто было проклятием. — Я покидаю этот проклятый город! –

Она стукнула кулаком по поверхности стола, аж кувшин с вином опасно задрожал.

— Не советую, — сказал я. — Будете здесь или в ста милях отсюда, немного вам поможет. Но как я говорил: даже если мои подозрения подтвердятся, у вас будет время. Самое меньшее шесть дней.

— Почему именно шесть дней? — спросил изумлённый Шпрингер.

Я встал.

— Не забудьте о пряничках, — наказал я ему. — Что касается вас, — я обратился к Рите, — советую найти священника и искренне исповедаться. А перед сном прочитать Розарий. Скорее всего, мало поможет, но всё-таки… А теперь простите, пойду поговорю с лекарями.

***

Останки Линде переправили в один из винных подвалов, и именно там собрались три лекаря, дабы провести тщательный осмотр тела. Не знаю, почему они выбрали именно подвал, поскольку было в нём темно, холодно и сыро. Холодно и сыро, это ещё никому не мешало, но темнота затрудняла исследование. Поэтому я велел, прежде всего, принести сколько возможно ламп и расставить из возле тела, лежащего на толстом, дубовом настиле.

— Можно поговорить с вами наедине, магистр? — обратился ко мне один из лекарей, когда слуги устанавливали лампы.

— Да, — ответил я и отошёл с ним в сторону.

— Не знаю, как это сказать… — Лекарь стиснул руки явно взволнованный. — Конечно, я могу ошибаться…

— Говорите смело, — произнёс я. — Любая гипотеза не хуже другой.

— Только это мистика… — Он поднял взгляд и посмотрел мне в глаза. Улыбнулся. — Ну да, я знаю, что вы ближе к подобным делам, но медицина это всё же наука…

— Мой дорогой доктор, — сказал я тихо, но категорично. — Не будем разговаривать о медицине, мистике и науке. Хотел бы услышать о твоих подозрениях.

— Я заметил следы на шее, — прошептал он. — Едва заметные посинения. Будто кто-то его душил. Но человеческие пальцы не оставляют таких следов. Это не кровоподтёки, а как бы лишь их…

— Тень, — закончил я за него и кивнул. — Называем это ведьминой меткой, доктор.

Он задрожал и в этот раз начал нервно дёргать свою седую, козлиную бородку.

— Знаю, — прошептал он ещё тише. — Я слышал об этом. Но ведь с научной точки…

— Спасибо, — сказал я и кивнул ему.

Я подошёл к телу, чтобы самому рассмотреть шею Линде. Ранее я не заметил следов, о которых говорил доктор, но в этом не было ничего удивительного. Ведьмина метка проявляется только через несколько часов после смерти. Но я был доволен, что мои неясные подозрения получали такое сильное подтверждение. Это не означало, что я был доволен возбуждением следствия и началом поисков колдуна или ведьмы, которые использовали магию, чтобы убить Линде. Когда я подошёл к трупу, два остальных лекаря уступили мне место. Я взял в руку лампу и, обстоятельно светя себе, осмотрел тело. Я отнюдь не собирался ограничиваться шеей и исследовал тело от ногтей на ногах по самую кожу на голове. Это продолжалось достаточно долго, но кроме этих, напоминающих тени или лёгкие полоски пыли следов, я не нашёл ничего. Конечно, тело Линде было в прискорбном состоянии, но это следовало из нездорового образа жизни и старости, а не от внешних причин. Жёлтая, вся в складках кожа на животе, обвисшая, дряблая грудь, хрупкие, ломкие ногти, испорченные зубы, искривленные артритом стопы, жёлтые, с налившиеся кровью белки глаз… Да-а, Линде лишённый парчи, бархата и шелков, выглядел сейчас будто разбухшая, мёртвая рыба.

— Удар, — заявил безапелляционным тоном один из лекарей. — Как пить дать, удар.

— В самую точку, уважаемый профессор, — подтвердил другой лекарь. — Удар. — Он вознёс глаза к небу, а в этом случае скорее к кирпичному потолку. — Какой блестящий диагноз.

— И так именно запишем в протоколе, — решил я. — Поскольку никакая другая причина, кроме названной вами, учёные мужи, мне в голову не приходит.

Я вежливо с ними попрощался и моргнул третьему лекарю. Я был уверен, что своими подозрениями о ведьминой метке он не станет беспокоить коллег и никого другого, так как это могло повредить его репутации. А я мог лишь скорбеть о том, что некоторые, веря в мощь Сатаны, одновременно не верят, что Зло может обрести физическое проявление. К сожалению, это было распространённое мнение среди людей, занимающихся наукой, которые забыли о том, что кроме того, что телесно, существует и то, что духовно. А, кроме того, что материально, существует и то, что нематериально. Бургграф уже об этом знал.

***

— Колдун? Здесь? В Биррице? — Шпрингер не хотел верить своим ушам.

— А чем же этот город отличается от других? Его хранят особо сильные реликвии? А может горячая вера жителей? — Я позволил себе иронию.

— У нас есть реликвии, — сказал уязвлённым тоном Шпрингер. — Шип из Тернового Венца и обломок Сломанного Креста.

— Если собрать все части Креста, которые находятся в городах как реликвии, то оказалось бы, что нашего Господа распяли на каком-то деревянном гиганте. А Крест был невысоким, господин Шпрингер. Писание ясно гласит, что Иисус, дабы покарать грешников, сошёл с Креста. Не спрыгнул, а сошёл. Впрочем… — Я махнул рукой. — Неважно. Даже если бы вы вымостили все улицы святыми реликвиями, это бы вам немного помогло.

— Странные слова для магистра Инквизиции, — заметил советник бургграфа.

— Трезвые, холодные и разумные, — возразил я. — Ибо верю, что вы предпочитаете знать правду, и не хотите быть обманутым красивыми сказочками?

Он кашлянул что-то неразборчиво, а потом вытер лоб ладонью.

— Простите, магистр, — сказал он. — Сам уже не знаю, что делать. Я отправил вестника с письмом к господину прево, сообщая ему о несчастном случае, а пока я согласно закону исполняю здесь… — он вдруг прервал. — Разве что вы захотите…

— О, нет! — Я поднял руку. — Не воспользуюсь авторитетом Инквизиции, поскольку, во-первых, мне пришлось бы позднее объясняться перед епископом, а, во-вторых, у меня нет на это желания. Однако могу обещать одно: мы поймаем колдуна или ведьму, кем бы они ни были. И сделаем это вполне деликатно, чтобы дело не вышло на свет божий. По крайней мере, до тех пор, пока не достигнем успеха. Ведьме после первого убийства потребуется не менее трёх дней отдыха. Поэтому я мог сообщить Рите: с учётом того, что следующим будет палач, у неё есть шесть дней жизни. Шпрингер закивал.

— Вот как! — Он хлопнул себя по лбу. — Я искренне надеюсь, что вам удастся сдержать зло, магистр.

— Однако я должен знать, кем был осуждённый? Кто его друзья? Семья? Знакомые?

Шпрингер был готов к разговору, так как имел с собой несколько страниц протоколов допроса насильника и убийцы.

— Угольд Плесень. Так его называли. — Он поднял на меня взгляд, слегка пожимая плечами, будто сам удивлялся этому прозвищу. — Сезонный работник. Нанимался на работу в поле, кузне, складах… Где только можно.

— Бродяга.

— Но работящий. Купец, у которого тот в последнее время работал, не мог им нахвалиться…

— Кто ж такой?

— Эрнст Шульмастер. — Шпрингеру пришлось заглянуть в документы, чтобы вспомнить. — У него лесопилки и склады с древесиной, здесь, в Биаррице и окрестностях. Богат, — причмокнул он.

— Ну что ж, придётся мне его навестить.

— Так думаете? — Шпрингер на это раз отвёл взгляд куда-то в сторону. — Мы совершили ошибку? Этот Плесень был невиновен?

— А как это меня касается? — Я пожал плечами. — Было совершено изнасилование и убийство, подозреваемого схватили, осудили и казнили. Закон восторжествовал. Я здесь, чтобы найти колдуна, господин Шпрингер, а не задумываться, совершил ли городской суд во главе с бургграфом ошибку, потому что хотели, во-первых, побыстрее похвалиться поимкой наводящего страх убийцы, а, во-вторых, увидеть в действии прославленного палача из Альтенбурга.

— Это не так, — прервал меня тихо Шпрингер. — Люди видели его ночью…

— Что вы не поняли в словах «а как это меня касается»? — спросил я язвительно. — Бургграф уже оправдывается перед нашим Отцом Небесным, а вы оправдывайтесь перед собственной совестью. Однако меня в это не вмешивайте. Скажите лучше, где живёт Шульмастер.

Домом купца Шульмастера было трёхэтажное, каменное здание, расположенное на окраинах Биаррица, недалеко от городской стены. Оно было окружёно немалой величины садом и мощным забором, ощетинившимся остриями. За забором сходило с ума несколько собак, и их яростный лай приветствовал меня, когда я ещё только подходил к воротам. Солнце заходило за моей спиной, поэтому стражнику, или скорее вооружённому обитой железом дубинкой слуге пришлось приставить руку ко лбу, чтобы рассмотреть меня.

— Чего хотите? — спросил не слишком дружелюбным тоном. — Господин, — добавил он через секунду, видимо, оценив взглядом мою одежду.

Конечно, я по-прежнему не надел официального наряда, но Шпрингер одолжил мне плащ, мало того, что удобный, он выглядел при этом вполне дорогим.

— Хочу увидеться с господином Шульмастером, — сказал я. — По рекомендации господина Шпрингера.

— Господин Шульмастер не принимает, — рявкнул слуга. — Приходите в другой раз или оставьте сообщение в конторе.

— Но это сообщение крайне доверительное и очень важное, — сказал я, приглушая голос и придавая ему просительное звучание. — Понятно, если вы являетесь доверенным другом господина Шульмастера, я мог бы передать его вам, а вы сами решите, что делать…

Слуга почувствовал себя приятно польщённым предположением, что он может дружить с самим начальником, а кроме того, как любого слугу его интересовали секреты, касающиеся хозяина. Поэтому он доверчиво приблизился к решётке, что свидетельствовало о том, что его простодушие было на голову выше ума.

Я схватил его за воротник так, что он ударился лицом о решётку. Пальцы левой руки я воткнул ему в глаза. Он завыл, но не мог двинуться. Собаки бесились за ограждением, скреблись о забор, но были не в силах до меня добраться.

— Послушай, скотина, — сказал я. — Или немедленно открываешь ворота, или вернёмся к разговору, когда у тебя будет только один глаз. Выбирай.

— О-оотпусти, — простонал он.

Не знаю, думал ли он, что я шучу, но похоже он ошибочно воспринял мои слова всего лишь в переносном смысле. Я надавил сильнее, и он завыл, заглушая своих собак.

— Открою! — зарыдал он.

Я несколько ослабил объятие и убрал пальцы от его глазных яблок. Он минуту моргал, а из-под его век текли слёзы. У него было исключительно глупая мина, но всё ещё два глаза. Опоздай он на пару секунд, мина была бы ещё глупее, но глаз только один.

— А собаки? — простонал он снова.

Мило, что этот человек беспокоился о безопасности вашего покорного слуги, но насчёт собак я не волновался. Сложил губы и свистнул. Это очень особенный свист, любезные мои, и обучение ему заняло у меня много времени. Но я ещё не встречал собаки, которая услышав этот пронзительный, плачущий звук, не поджала бы хвост и не удрала куда глаза глядят. Так и приключилось со сторожевыми псами, охраняющими дом Шульмастера. Через минуту я слышал лишь плачущее скуление издалека.

Привратнику после нескольких попыток удалось ввести ключ в замок и повернуть его. Он отворил ворота, а я проскользнул внутрь, продолжая держать служащего за воротник. Но он вёл себя спокойно, впрочем, я подозревал, что у него проблемы со зрением, и он, наконец, поверил, что неучтивое поведение может вознаградить его лишением симметрии зрительных органов.

— Ну так веди сейчас же к своему господину, — приказал я.

Он захныкал что-то неразборчиво, но я заключил, что он не имеет ничего против того, чтобы проводить меня к Шульмастеру. Мы пошли посыпанной гравием аллейкой, а я только сердечно взял его под руку, чтобы он случаем не захотел совершить какой-нибудь глупости. Собак, как вспоминал ранее, я не боялся, но на что мне стадо слуг, вооружённых вилами, кухонными ножами, топориками или лопатами, которое прибежало бы защищать своего господина? Конечно, ваш покорный слуга не боялся дворового сброда, но мне хотелось избежать всякого шума и беспорядков. Наконец я без лишних церемоний попал к Шульмастеру, так как мой вынужденный провожатый был чрезвычайно вежлив и явно хотел как можно быстрее избавиться от моей компании. Хозяина я застал на кухне, у дубового стола, где он угощался жирной рулькой и хлебал пиво из большого кувшина. Рядом суетились две подсобницы, но ему это явно не мешало. Он даже хотел ущипнуть одну за зад, но увидел, что я стою на пороге, и остановил руку на полпути.

— Чёрт, а вы кто такой? — обратился он, и тон его вопроса был таким же грубым, как и сами слова.

— Я к вам от господина Шпрингера, — сказал я. — И думаю, будет лучше, если сообщу, кто я такой, когда мы останемся одни. Шульмастер разглядывал меня испытующе из-под сросшихся бровей, потом махнул рукой.

— Прочь, — приказал он подсобницам, а мне указал стул перед собой. — Садитесь, — произнёс. — Хотя знайте, непрошенный гость хуже заразы.

Я сел и подождал, пока прислуга выйдет из кухни, закрывая за собой дверь.

— Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — сказал я тихо, поскольку был почти уверен, что женщины подслушивают под дверью.

Я заметил, что этот уверенный в себе, румяный человек потерял уверенность, а с его щёк пропал румянец. Он встал, с шумом отодвигая стул, и дёрнул дверь.

— Прочь! — гаркнул он кому-то, кого я не видел. — Если увижу вас здесь снова, то ноги из жопы повырываю.

Он вернулся, сопя от бешенства, и снова сел за стол.

— Может пива, магистр? — спросил он через минуту, а я покрутил головой.

— Знаете, о чём, а точнее о ком, я хочу поговорить, правда? О вашем работнике, Угольде, которого вчера повесили.

Он воткнул нож в особенно жирный кусок мяса и отрезал себе солидный ломоть. Если бы я сказал вам, любезные мои, что увидел облегчение на его лице, то погрешил бы против истины. Это лицо по-прежнему оставалось хмурым и угрюмым, но по просто неуловимому расслаблению мускулов я понял, что он ожидал чего-то худшего, а мои слова удивили его, но одновременно успокоили. Я не являюсь человеком, чрезмерно верящим в собственные способности и в пустой гордыне считающим себя знатоком человеческих характеров. Однако я был почти уверен, что в этом доме что-то произошло или же происходит, чего инквизитор не должен проворонить. И я собирался узнать, что это. Но пока мне нужны были сведения об Угольде Плесени.

— Я защищал его, — пробурчал он. — Говорите, что хотите, но не верю, что он убил этих девок.

— То есть, он был хорошим человеком?

— Хороший, плохой, — подал он плечами. — Кто его знает? Работал за двоих, а кошель с деньгами можно было положить рядом с ним, и не тронул бы. Я ему доверял. Я хотел, чтобы в будущем месяце он начал управлять одной из моих лесопилок. Знаете, помимо всего, он умел писать и читать…

— Имел семью? Друзей?

Шульмастер снова пожал плечами.

— Он был один как перст. Ни с кем не дружил. Даже не спал в людской, а лишь попросил место в каморке, где я раньше держал инструменты. Вполне неплохо там всё устроил. Это был чистый человек. Порядочный. И не пропустил ни одной мессы.

— То есть, его никто близко не знал? Только вы…

— Я? Что значит я? — Купец чуть ли не возмутился. — И что мог о нём знать?

— Однако вы хотели доверить ему лесопилку, — заметил я. — Вы всегда так доверяете незнакомым и неизвестным вам людям?

Он поднёс бокал с пивом к губам, явно затем, чтобы выиграть время.

— Сразу доверие, — сказал он, вытирая пену с седоватых усов. — Он мне нравился, поскольку был работящим. Надо вводит свежую кровь, вот что. Новая метла всегда лучше метёт, не считаете?

— Не слишком мне помогаете, — заметил я. — Что ж, может ваша семья или прислуга.

— Не вмешивайте в это мою семью! — Ого, пожалуй, я попал в его больное место. — Сделайте милость, — добавил он несколько вежливее. — Кроме того, я знаю свои права, — закончил он более твёрдым тоном.

— Это хорошо о вас говорит, — сказал я снисходительно. — Но я посетил вас как друг господина Шпрингера, желая ему и вам помочь в сложной ситуации. Вы собираетесь отвергнуть руку помощи доброжелательного к вам человека?

Мне не требовалось издеваться, иронизировать или использовать завуалированную угрозу. Я произнёс всё предложение спокойным, тихим голосом, но Шульмастер и так побледнел. Ха, это удивительно, как часто приходит слово «побледнел», когда я думаю о реакции беседующих со мной людей! Так или иначе, купец должен был понять, что сегодня я тут в частном порядке, исполняя миссию доброй воли, зато завтра… Кто знает?

— Как я могу вам помочь? — он почти простонал. — Не хочу, чтобы у вас создалось ошибочное представление… Я всегда ценил дружбу достойного господина Шпрингера, но сам не знаю…

— Послушайте, Шульмастер, — я обострил тон, так как этот человек таял в моих руках как воск. — Рано или поздно я дойду до истины. Я пока не хочу привлекать к этому авторитет Инквизиции, но если потребуется, вызову на допрос любого вашего домочадца. На официальный допрос, Шульмастер. А знаете, что люди, допрашиваемые инквизиторами, обретают просто сверхъестественное желание исповедаться. В своих грехах, чужих, и даже не совершённых. Вы меня хорошо понимаете?

Он усердно закивал. Перспектива официального следствия, касающегося дома и его домочадцев, несомненно его ужаснула. Неудивительно, поскольку ужаснула бы любого.

— Сделаю всё, что пожелаете, — произнёс он, опустив голову. — Но поверьте мне, я ничего не знаю. Если желаете, конечно можете осмотреть каморку Угольда.

К формулировкам «ничего не видел» или «ничего не знаю» я уже успел привыкнуть за мою долгую инквизиторскую карьеру. Не поверите, как часто люди пользуются этим затасканным выражением, хотя справедливости ради признаю, что иногда говорят правду.

Мы вышли из дома через заднюю дверь, и купец проводил меня к пристройке, прижавшейся к северной стене. Слово «каморка» здесь не совсем подходило, так как пристройка создавала вполне солидное впечатление, а щели между брёвнами были умело заткнуты соломенной паклей. Шульмастер осмотрелся по сторонам, потом вынул из кармана ключ и открыл замок. Толкнул дверь. Мы вошли в темноту, и купец тихо выругался, ибо споткнулся обо что-то, но сразу же высек огонь и зажёг лампу.

Внутри каморка делилась на два небольших помещения. В первом стоял стол с кривыми ногами и на редкость исцарапанной, почерневшей поверхностью, в другом я увидел набитый соломой матрас и сундук из такого же тёмного дерева. В углу находился небольшой очаг с дымоходом, выходящим наружу.

— Мы ничего здесь не трогали, — сказал Шульмастер.

Я взял в руку порванную тряпку, лежащую прямо возле постели. Рассмотрел её внимательно, а потом вынул из-за пазухи кусок материи, в которую был обёрнут камень, что влетел в бальный зал во время приёма, устроенного бургграфом. Сложно было не заметить, что оба кусочка идеально подходят друг другу.

— Ха, — сказал я.

Я подошёл к сундуку (увидел, что замок был выломан) и открыл крышку. Потом выбросил всё содержимое на пол. Я нашёл старый кафтан, шерстяной плащ с заштопанными рукавами, складной нож с деревянной рукоятью, одну медную серьгу и разноцветный платок.

— Носил серьги и разноцветные платки на голове? — спросил я. — Интересно…

Купец почесал голову.

— Трудно сказать, — ответил он.

— Значит сюда приходила женщина, — произнёс я. — Может кто-то из прислуги? А может приводил кого-то, кого не знаете?

— А может это память о ком-то? Или подарок, который не успел отдать?

— Особенно эта одна серьга, — сказал я.

Он посмотрел на меня, будто не услышал иронии в последнем предложении, и снова почесал свою голову. Неужто ему так докучали вши? А может чесание ускоряло его мыслительные процессы? В любом случае, не знаю почему, но меня раздражал этот жест.

— Ну хорошо, — вздохнул я. — Я рад, господин Шульмастер, что вы показали мне всё это. Думаю, что кто-то, женщина, понятное дело, в большой спешке покинула это место…

— Кая, — прошептал он.

— Что такое?

— Горничная, — объяснил он. — Конечно, это горничная! Исчезла через день после экзекуции, но я думал, что сбежала, так как… — Он посмотрел на меня и махнул рукой. — Знаете, эти самые, мужские дела.

— Забрала что-нибудь?

— Не заметил, — он явно помрачнел. — В таком доме как мой, каждый день нелегко понять, не пропало ли что.

— Знаю одного ловкача в рисовании вывесок. Пришлю его к вам, а вы опишите ему девушку, как сможете точно. Наброски и портреты разыскиваемых не раз и не два помогали нам во время следствия. Каждый отдел Инквизиции имел картотеку подозреваемых в преступлениях или преступников. Не только затем, чтобы их могли узнать сами инквизиторы, но чтобы показывать их лицам, допрашиваемых во время расследований, проводившихся совершенно по другим делам. И часто подобные меры приносили практические результаты. Хотя, конечно, мы старались использовать помощь профессиональных художников, а не мазил трактирных вывесок. Но на безрыбье и рак рыба.

Мы вышли из каморки, и Шульмастер захлопнул за нами дверцу.

— Человек не знает ни дня, ни часа, — произнёс он наставительно.

— Святая истина, — ответил я.

Он проводил меня до самых ворот и попрощался пожатием руки.

— Ага, ещё одно, — вспомнил я, уходя. — Вы можете мне посоветовать хорошего врача? Лекари святой памяти господина бургграфа не слишком пришлись мне по вкусу, а мне надо посоветоваться с хорошим доктором по одному деликатному вопросу.

— Гм, даже не знаю. — Он снова почесал голову и задумался на минуту. — Помимо тех дворцовых, можете спросить доктора Корнвалиса. Или Теофила Кузена. Или Ремигиуша Хазельбрандта. Никто другой мне в голову не приходит.

— Огромное вам спасибо, — я кивнул ему вежливо и ушёл. Спиной я чувствовал его испытующий взгляд и раздумывал, видит ли Шульмастер уже расставленную западню. Но я также знал, что всё может быть лишь плодом воображения вашего покорного слуги, который слишком часто грешит недостатком доверия по отношению к ближним.

— Господин Шпрингер, — обратился я к нему. — Если бы вы пожелали посоветовать мне опытного лекаря, но никого из тех трёх, кто осматривал господина бургграфа, то кого бы выбрали?

— Лекаря? — спросил он несколько подозрительно и нахмурил брови. — Плохо себя чувствуете?

— Оставим в покое моё самочувствие, — ответил я пренебрежительно. — Итак?

— Доктор Корнвалис, — произнёс он, задумчиво теребя губу. — Хазельбрандт Ремигиуш, Кузен Теофил, — он на миг прервался. — Но прежде всего, Паллак Гвидиуш. О, да, — просиял он. — Это лекарь хоть куда. Вот только он уже редко практикует.

— Лечит горожан?

— Лечит ли? Магистр Маддердин, они бы его замучили, позволь он им это. Прославился несколькими чудесными исцелениями…

— Много берёт?

— Удивительно мало. По крайней мере, с бедных, ибо насколько знаю, богатых мог отрясти как грушу.

— Порядочный человек, — заметил я.

— Мало уже таких осталось, — признал Шпрингер. — Дам вам слугу, чтобы проводил до дома доктора, если пожелаете…

— Буду благодарен, — ответил я.

Гвидиуш Паллак жил в солидном каменном доме недалеко от рынка. Чтобы войти в его жилище, следовало пройти через аптеку, занимающую первый этаж здания. Аптекарь правда попытался объяснить, что доктор никого не принимает, но я вступил на лестницу, не обращая внимания на уговоры. Постучал молоточком. Раз, второй и третий. Вздохнул и пнул в дверь носком сапога. Загрохотало и только это принесло нужный эффект. Сначала я услышал шаркающие шаги, а потом кто-то отозвался старческим дискантом.

— Что там? Не принимаю! Идите отсюда!

— Хочу увидеться с доктором Паллаком, — сказал я из-за закрытых дверей.

— Что? Что хотите видеть?

О, меч Господа! Достопочтенный доктор вдобавок недослышит. Я заметил, что из темноты, с низу лестницы за мной наблюдает аптекарский подмастерье.

— Хочу повидаться с доктором Паллаком! — почти крикнул я, надеясь, что на этот раз глуховатый старик по ту сторону двери меня услышит.

— Идите отсюда! — Лишь донеслось до меня спустя минуту тишины, после чего я снова услышал шаркающие шаги. На этот раз они удалялись. Я ударил кулаками по дереву, так что грохот разнёсся по всему коридору. Шаги опять зашаркали в сторону двери.

— Вызову стражу, — пригрозил старик из-за двери.

— Что мне дадите, если скажу, что сделать, чтобы попасть к нему? — зашептал из темноты аптекарский подмастерье. Я залез в карман, нащупал тригрошик и бросил ему. Он поймал монету на лету, дыхнул на неё и спрятал за пазуху.

— Скажите, что у вас вести о Хелене, — засмеялся он и исчез в низу лестницы. Что ж, попробовать не помешает, я лишь надеялся, что не стал жертвой детской шалости.

— Хелена! — рявкнул я двери. — Хотите узнать о ней кое-что?

— Хелена? — заскрипел старик. — Говорите! Я не отзывался.

— Вы там? Хорошо, хорошо, открываю. — Лязгнули отодвигаемые засовы. Когда дверь открылась, в свете, доходящем из глубины комнат, я увидел высокого, худого старика. Одет он был в белое одеяние до самого пола, ночной колпак, хвост которого свисал ему на плечо, и пулены с затейливо изогнутыми носками.

— Доктор Паллак? — спросил я и втолкнул его внутрь. В жилище воняло лекарствами и застарелой мочой.

— Что вы знаете о Хелене? — спросил он подозрительно. Я захлопнул дверь и задвинул засовы.

— Может войдём внутрь?

Он окинул меня оценивающим взглядом и нехотя кивнул. Потащился в сторону комнаты, изнутри которой доходил свет лампы. Он рухнул на разворошенную постель и указал мне место на хромом табурете, у которого вместо четвёртой ноги был подложен кирпич. Я поискал глазами другое место для сидения, а когда его не увидел, опёрся о стену. Дом лекаря состоял не только из этой комнаты, поскольку я увидел возле кровати закрытую дверь, но старик явно не собирался меня туда приглашать. Зато в спальне царил страшный беспорядок. На кровати были серые от грязи простыни и одеяло с вылезшими пучками перьев, под деревянной рамой стоял немалой величины оловянный ночной горшок (судя по запаху, был не пустым), а на полу были разбросаны осколки разбитой посуды, куски угля, и даже проржавевший дуршлаг и миска с какой-то красной жижей, в которой плавали трупы жирных мук.

— Говорите-ка, — ойкнул он и помассировал себе локоть. — Проклятая подагра.

— Не знаю вашей Хелены и даже не представляю, кто это, — сказал я открыто. — Я пришёл по другому делу. — На его лице мелькнула гримаса то ли разочарования, то ли злости. — Хочу узнать, вы лечили кого-нибудь в доме купца Шульмастера?

— А ваше какое дело? — рявкнул он. — Являетесь ко мне непрошенным ночью, чуть дверь не выломали…

— Меня прислал господин Шпрингер из замка, — объяснил я. — И отвечайте, пожалуйста, иначе вызову вас на официальный допрос.

— И кто ж вы такой, что…

— Меня зовут Мордимер Маддердин, — твёрдо произнёс я. — Являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. А сейчас у вас есть желание позвать стражу? Он смотрел на меня с минуту прищуренными глазами, а потом его лицо сморщилось. Он фыркнул, брызнул фонтаном слюны и захихикал с разинутым ртом.

— Инквизитор, — прыснул он. — Вот тебе на. Люди в целом не встречают мои визиты смехом, разве что это нервный смех, полный беспокойства, или должный скрыть настоящие чувства навещаемого. Однако старик хихикал явно искренне.

— Я рад, что вас развеселил, — сказал я тёплым тоном.

— Не принимайте это на свой счёт. — Он махнул рукой. — Может… — Он осмотрелся по комнате, как бы раздумывая, что мне предложить, но в результате ничего не нашёл и махнул рукой повторно.

— Итак? — подсказал я. — Шульмастер?

— Бывал, бывал. — Он поудобнее разместился на подушках и вытянул худые, отмеченные голубыми венами ноги. — Снимите мне, пожалуйста, пулены, — добавил он. — Мне тяжело нагибаться. Я вздохнул и исполнил его желание. Он зашевелил искривленными пальцами.

— Сразу легче, — пробормотал он. — У Шульмастера болела дочка, — объяснил он. — Но иногда даже медицинский гений немногим может помочь. Ибо, видите ли, медицина… — Он поднял указательный палец и явно готовился к какому-то выступлению.

— Чем болела? — прервал я его. Он фыркнул недовольно и засмотрелся в какую-то точку над моей головой.

— Обмороки, — произнёс он. — Общая слабость организма, нежелание есть. Впадала в сон, напоминающий летаргический. Потом даже не вставала с постели. Жаль девушку, так как она единственная дочь, и старый хотел удачно выдать её замуж. Он закашлял, харкнул и сплюнул в сторону ночного горшка. Не попал, и жёлто-коричневая мокрота прилипла к металлической ручке.

— Вы поставили диагноз? — спросил я.

— Ха, даже много диагнозов! — он почти крикнул шутливым тоном. — Жаль только, что ни один не был верным. Ну я и перестал её лечить, видя, что толку от меня нет.

— Не чувствуете ответственности за пациента?

— О какой ответственности врача за пациента может идти речь? Кроме, разумеется, моральной? — возмутился он. — Но неучи и профаны желают иметь право обвинять нас, опытных лекарей, в недостаточном мастерстве. Операция может удаться или нет, а простонародью нельзя судить, «что могло бы быть, если бы». Поверьте мне, — он покачал пальцем, — на слово, что даже через сотни лет ничего не изменится. Поскольку именно доктор является господином жизни и смерти, и руки прочь кого-либо от суда над ним.

— Только Бог Всемогущий является господином жизни и смерти, — тихо сказал я. — Не забывайте об этом, будьте добры. Мне были отвратительны его убеждения, и я мог лишь утешаться тем, что они также были отвратительны сильным мира сего. Не раз и не два слышали о лекаре, выпоротом или даже повешенном своим могущественным пациентом, и следует признать, что именно такое поведение приводило остальной врачебный сброд к некоторой трезвости взглядов. Поскольку по отношению к врачам следует использовать на смену кнут или ещё больше кнута. Только тогда их можно склонить к постановке правильных диагнозов и проведению операций со вниманием. Впрочем, бывают исключения, но…

— Я-я-я, — стал заикаться он. — Конечно, я ни в чём не хотел проявить неуважения к религии…

— Хотеть, это уж так, как проявить, — сказал я мягко. — Ибо в этом случае намерение и поступок суть одно. Но вернёмся к девушке…

— Так точно, господин Маддердин. Однако может присядете? Паллак как-то явно присмирел, а я только покрутил головой отрицательно, не желая проверять прочность поломанного табурета.

— Я только хотел сказать, — продолжил он немного погодя. — Что современная медицина была бессильна против болезни этого ребёнка. Никакие отвары, микстуры, мази, порошки и таблетки не помогали. И поверьте мне, я попробовал их много.

— Догадываюсь, — Я покачал головой, сочувствуя бедной девушке, ставшей объектом медицинских экспериментов. — Сколько ей было лет, когда это началось? Он начал что-то подсчитывать, помогая себе пальцами. Беззвучно пошевелил губами, сам себе поддакнул и наконец громко сказал.

— Тринадцать. Я покачал головой, поскольку всё сходилось. В возрасте двенадцати, тринадцати или четырнадцати лет большинство девочек входят в женский возраст со всеми физическими проявлениями этих изменений. Именно тогда у некоторых обнаруживались некие способности. А говоря точнее, некое проклятие, против которого не было действенного лекарства. Кроме самого радикального из решений.

— Спасибо, — сказал я и кивнул ему.

— Надеюсь, что вам помог, — крикнул он, когда я выходил.

Я кивнул сам себе и открыл дверь. У меня уже была конкретика, которая нуждалась лишь в наглядном подтверждении.

***

В дом Шульмастера я собрался точно на третий день после смерти господина бургграфа. Если у моей концепции был смысл, то дочка купца как раз должна лежать без сознания в постели, в близком к летаргии сне.

Сегодня страж при воротах (а волей судьбы это был тот же человек, что и в последний раз) начал торопливо открывать калитку, как только увидел, что я подхожу. Я улыбнулся ему и одарил тригрошиком, который он принял с глубоким поклоном.

— Уже веду вашу вельможность. Уже, уже, уже прямо сейчас…

Владельца складов древесины и лесопилок я нашёл на этот раз не в кухне, а в богато устроенных апартаментах на первом этаже дома. Сидел за огромным, дубовым письменным столом и что-то записывал на пергаменте. Перед ним были разложены счётные книги. Он нахмурил брови, когда увидел меня.

— Здравствуйте, — произнёс он очень сдержанным тоном. — Простите, но я крайне занят.

Я пододвинул себе стул, поскольку раз он не был достаточно вежлив, чтобы мне его предложить, пришлось обслуживать себя самому. Сел напротив.

— Ничего, — возразил я. — Счета подождут.

— Раз так говорите… — Он тяжело осел на стуле, не сводя с меня взгляда. — Чем могу вам служить?

— Уважаемый господин Шульмастер, если можно мне так обращаться, — начал я. — Ваша хитрость наполнила меня уважением.

— Что такое? — Он снова нахмурил брови. На этот раз так сильно, что они соединились у него в толстую букву V над носом.

— Вам почти удалось провести меня, — я развёл руками. — Эти следы от женщины, не слишком бросающиеся в глаза, но всё-таки достаточно заметные, чтобы я их нашёл… Нашёл и начал искать ветра в поле. Ну и сказочка о побеге горничной. Что вы с ней сделали? Отослали куда-нибудь? Убили и похоронили? Утопили в реке? Действительно искренне поздравляю.

— По-прежнему не понимаю, о чём говорите, магистр. — Он сгорбился и сложил ладони на столе. Даже пальцы у него не задрожали.

— Меня уже не удивляет, что вы являетесь одним из самых больших владельцев лесопилок и складов с древесиной. Мне прямо жаль, что вы не стали делать карьеру в Хезе.

— Как-то справляюсь, — буркнул он. — И мне хорошо здесь, где я есть.

— Только вы совершили одну ошибку, — сказал я. — Но прежде чем мы к ней перейдём, я расскажу вам одну сказочку. Вы любите сказочки, Шульмастер?

Он смотрел на меня насупленным, мрачным взглядом, но даже не думал отозваться

— Так вот, в маленьком городке украли из церкви золотую дароносицу. Никак не могли найти виновного, пока не прибыл один скромный человек с некоторой врождённой сообразительностью. Ключарю, которого подозревали в краже, он велел провести его по городу и показать улицы и дома.

Шульмастер слушал с неподвижным лицом.

— После этой столь приятной прогулки и расспросов других жителей приезжий сориентировался, что ключарь не показал ему только одну-единственную улицу. Улицу, на которой жила его кузина. В доме которой, после интенсивных поисков, нашли что? Золотую дароносицу из церкви. Ворам отрубили святотатственные кисти рук и повесили их на городской заставе, так что всё закончилось счастливо. Вы знаете, для чего я это всё говорю, правда? Когда я спрашивал об известных докторах, надо было сообщить имя Гвидиуша Паллака, который так часто навещал ваш дом… А вы назвали всех, но только не его. Да-ааа, а я между тем мило посудачил со старым господином…

Сейчас уже пальцы купца явно задрожали, а по лицу пробежала гримаса страха.

— Кому вы оставите состояние? — вежливо спросил я. — Принимая, разумеется, что инквизиторский суд окажется настолько милосердным, что его не конфискует? Дочке, ведь, нет, по очевидной причине…

Я знал, что в молодости Шульмастер был лесорубом. Всё-таки, у него были здоровенные плечища, а кулаки как буханки хлеба (знаю, что преувеличиваю, но ведь фраза «кулаки как большие булки» звучит слишком смешно). Однако неужели он думал, что стареющий купец может представлять угрозу выученному инквизитору? Прежде чем он смог броситься на меня, я схватил лежащий за моей спиной нож для резки хлеба и прибил кисть его левой руки к столу. Он крикнул и схватил ручку ножа правой рукой, но тогда я ударил его кулаком в основание носа. Его зрачки закатились внутрь черепа, и он свалился на пол. Остриё ножа разодрало ему кисть, так что она была разрезана пополам между указательным и средним пальцами. Я подошёл, несколькими пинками перевернул его на живот и связал ему руки за спиной.

Я не думал, что кто-то слышал крик и грохот падающего тела, ибо насколько я заметил, прислуги поблизости не было, когда входил в его покои. Я знал, что после удара в основание носа он не скоро придёт в себя, но на всякий случай собрал кучу тряпок и засунул ему в рот, крепко потом привязав этот импровизированный кляп. Я лишь надеялся, что у него нет насморка, и он может дышать носом, поскольку искренне желал, чтобы он смог принять участие в процессе. Не говоря уже о том, что если бы он задохнулся, я сам бы себя отругал за вопиющий недостаток профессионализма.

Я раздумывал, имела ли шанс на удачу затея Шульмастера. Несомненно, если бы речь шла о городской или Разбойной страже. Они бы живо понеслись галопом за горничной Каей, которая уже несомненно наблюдала за угрями со дна. Мне же приходилось искать другие решения, несмотря на то, что купец был достаточно смекалистым, чтобы не выгораживать себя в моих глазах. Он ведь явно подводил к тому, что это его горничная могла навести чары и отомстить за несправедливую смерть любовника. Но, между нами говоря, ему немногое грозило за то, что кто-то из его домочадцев занимался тёмным искусством. Инквизиция много лет уже не была слишком радикальной в работе как раньше, и не думаю, чтобы Шульмастеру грозило что-то большее, чем церковное покаяние за то, что бездействием допустил настолько недостойные действия в собственном доме. Сейчас меня ожидала лишь прогулка в спальню болезненной дочки Шульмастера. Я знал, что за болезнь её мучает и собирался помочь ей решительно и окончательно победить этот недуг.

На моём пути стоял не кто иной, как борец Финнеас. Он бдел у двери в спальню и как только услышал шаги, встал готовый к схватке. На этот раз он не был полуобнажённым и намазанным маслом, а одетым в простой, рабочий кафтан. На кулаках были кожаные ленты, ощетинившиеся железными шипами. Он мерзко улыбнулся, и его идущий от уха до рта шрам передвинулся.

— И что, красавчик? — спросил я. — Собираешься меня остановить? Он улыбнулся ещё шире, но ничего не сказал.

— Я милосердный человек, — произнёс я. — Люблю совершать добрые поступки. И поэтому дам тебе спокойно уйти, хотя ты совершил ошибку и проявил легкомыслие, вставая на моём пути.

По-прежнему без слов он сделал шаг в мою сторону. Что же, я счёл, что он не заинтересовался предложением, поэтому бросил в него ножом, спрятанным в рукаве мантии. Он с грохотом свалился на пол. И с глупым выражением лица. И с открытым ртом, откуда тянулась струйка крови. Я подошёл, выдернул из его шеи остриё, а потом вытер его о собственный кафтан борца. Я любил этот нож, он был по руке, хорошо сбалансирован, и я не собирался с ним расставаться. Финнеас всё ещё жил, но тщетно пытался вздохнуть, смотря на меня вытаращенными глазами, а пальцами скребя доски пола. Я знал, что он уже готовится к переходу на ту сторону, поэтому оставил его в покое и нажал ручку двери, ведущей в спальню дочки Шульмастера. Мне не было нужды убивать Финнеаса. Я мог его оглушить или ранить. Но, во-первых, не люблю оставлять за спиной людей, которые могут прийти в себя и появиться в самый неожиданный момент. Тем более, что я отдавал себе отчёт, что вскоре стану безоружным, будто новорождённый котёнок. Во-вторых, я лояльно и великодушно предостерёг Финнеаса, давая ему шанс уйти, но он предпочёл начать потасовку. И, наконец, в-третьих, я не забыл, что из-за него проиграл сто крон в пари со Шпрингером. Может здесь и не совсем вина самого борца, но я не мог избавиться от чувства в некотором роде инстинктивной, хотя несомненно достойной сожаления, неприязни. Я вошёл в маленькую комнатку, в которой на кровати лежала шестнадцатилетняя на вид девушка с худощавым личиком и жидкими волосами. Я сел на стул напротив и присмотрелся к её бледному, осунувшемуся лицу. Жёлтые волосы слиплись в сосульки, а скуловые кости, казалось, пробьют пергаментную кожу. Хрупкие ладони лежали на постели будто крылья мёртвой птицы. Каждый человек, даже спящий самым крепким и самым спокойным сном, совершает какие-то жесты или движения. Временами у него дрогнет веко, задрожат губы, он чмокнет или оближет губы, глубже вздохнёт, пошевелит пальцами. Тем временем девушка выглядела мёртвой. Однако без всякого сомнения мёртвой не была. Я приставил к её губам полированный, серебряный кубок и увидел, что поверхность металла запотела. Она жила и дышала, хотя это дыхание было едва заметным.

— Ну что ж, малышка, — сказал я больше себе, чем ей. — Ты в дороге, а я сделаю всё, чтобы ты никогда с неё не вернулась.

Конечно, вот она лежала передо мной совершенно беззащитной, и я мог убить её тело, сжечь его, как-нибудь уничтожить. Но это было бы неправильным решением. Странствующий дух младшей Шульмастеровой тотчас бы сориентировался, что тело, в которое ему возвращаться, оказалось в опасности. Скорее всего, он бы не успел вернуться и его защитить, но мог бы проникнуть в другого человека. В кого-то слабого, больного или пьяного. В кого-то неготового сопротивляться. И завладел бы этим телом, уничтожая душу жертвы. Я не мог этого допустить. Было только одно-единственное спасение. Возвращающийся дух девушки не должен попасть в её тело. Тогда он будет блуждать, искать, всё больше ослабевая и сильнее отчаиваясь, пока не ослабнет и не исчезнет где-то в мрачной пустоте, возможно становясь кормом для других, более могущественных созданий. В любом случае, он никогда не решиться завладеть кем-то другим, пока у него будет пусть самая слабая надежда найти собственное тело. Сам метод борьбы с так называемыми «странствующими ведьмами» был известен издавна. Но применяли его неохотно. Обычно инквизиторы предпочитали уничтожать тело ведьмы, рассчитывая, что у неё будут проблемы с овладением кем-то, или же это овладение принесёт ей проблемы. Конечно, дух мог попробовать напасть на инквизитора, но мы знали способ защиты от «ведьминой метки», поэтому не боялись его. Однако сложно было не заметить, что такое решение было несколько половинчатым. Уничтожение внешней оболочки не уничтожало самого зла, которое таилось в душе, а не в теле. Поэтому я решил выбрать более трудный путь. И что там говорить, любезные мои, значительно более болезненный для вашего покорного слуги.

Я отодвинул стул и стал на колени на пол, прямо возле кровати. Сложил руки для молитвы и глубоко вздохнул. — Отче наш, — начал я, — сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя как на небе, так и на земле. Я закрыл глаза и мало-помалу чувствовал, что на меня нисходит Сила. Несмотря на зажмуренные, аж до боли, веки, я начинал видеть. Стены комнаты светились обжигающим багрянцем. Этот багрянец выползал также из меня и окутывал тело девушки огненным саваном. — Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и дай нам также силы, дабы не прощали мы должникам нашим. Я уже не видел лежащего на кровати белого, девичьего тела. В брызгах багрянца, как сквозь туман, я различал извивающийся мрачный силуэт. Вся картинка мигала, тряслась и изменялась, но я знал, что должен выдержать. Помимо всего, как обычно появилась сестра молитвы — боль. Как обычно он пришла в самый неожиданный момент. Как обычно тогда, когда у меня зарождалась надежда, что на этот раз боль меня минует. Как обычно она вошла в меня, будто галера с поднятыми багряными парусами. Была такой сильной, что у меня едва не остановилось дыхание, и я чуть не прервал молиться. Казалось, она достигала до каждого закутка моего тела, разрывая их в клочки. Тошнота ударяла волнами, приносимыми выбросами боли. — И позволь нам дать отпор искушению, а зло пусть пресмыкается в прахе у ног наших. Аминь. — простонал я. Боль уже не била волнами. Она не прекращалась и усиливалась. Каждую минуту мне казалось, что ужаснее быть не может, но она — вопреки всем надеждам — становилась ещё огромнее. Кровать, на которой лежала девушка, была окружена огненнокрасным свечением. Но рядом, надо мной и вокруг меня, появились странные фигуры. Я старался не концентрировать на них взгляда. Я хорошо знал, что если всмотрюсь в какой-нибудь элемент, фрагмент этой реальности-нереальности, то чем сильнее буду пытаться его разглядеть, тем быстрее она расплывётся и исчезнет. Образы проплывали сквозь меня, а я продолжал молиться и временами видел себя самого, будто наблюдал сверху тёмную, коленопреклонённую фигуру, пульсирующую багрянцем боли.

— Отче наш… — я начал снова, хотя молитва не приносила облегчения, а лишь усиливала разрывающую боль. Я забылся в страданиях. В какой-то момент, слава Богу, боль перестала нарастать, и от того, что она продолжалась на том же уровне, казалось, становится легче, хоть этот уровень не вообразить и не описать. Мне пришлось троекратно повторить молитву, прежде чем я увидел, как пламенные языки, окружающие кровать, крепнут во что-то, что напоминало сверкающий, ядовито красный, но вместе с тем почти прозрачный камень. Сейчас ведьма была уже окружена святой аурой, которая не позволит её духу добраться до покинутого тела или почувствовать его. Я также заметил пульсирующую, жёлтую ниточку, идущую изо рта девушки куда-то в неверную темноту. Я направил мысль и взор вслед за этой нитью и вдруг, меня будто толкнула сила великана, я оказался над Биаррицем, наблюдая чёрный, свитый из густого дыма силуэт, из которого исходили чистое зло и ненависть. В этом мрачном тумане я также видел окончание жёлтой нити. Но надо было возвращаться. Меня занесло слишком далеко и я знал, что мне нельзя смотреть в сторону кружащихся недалеко существ, которых невозможно описать словами. Эти чудовища, без выраженной формы и цвета, поднимались над землёй, лениво плывя в воздухе. Каждый, даже самый краткий взгляд в их сторону рождал ужас, преодолеть который мне позволяла только молитва. Я молился, и мне казалось, что я уже весь слеплен из одной боли. Но если бы я прервал литанию именно в этот момент, кто знает, не оказался бы я в поле зрения этих бесформенных монстров. А одна мысль, что кто-то из них мог бы посмотреть на меня, вызывала приступ паники. Хватило одного желания вернуться, чтобы я снова оказался в комнате девушки. Багряная аура около её кровати сгустилась так сильно, что я знал — молитву можно прервать. — Аминь, — сказал я, открывая глаза. Я снова видел лишь бледную, исхудавшую девушку, лежащую в белой постели. Призраки, кошмары и цвета исчезли. Также исчезла боль. Осталась только нечеловеческая усталость, такая сильная, что я был не в состоянии встать с колен, и упал, ударяясь головой о деревянный пол. Меня вырвало под себя. Раз, второй и третий. Меня рвало так долго, пока не пошла одна желчь, оставляя горький, жгучий привкус в горле и на языке. А потом у меня не было сил даже двинуться, и я свернулся в клубок в собственной рвоте. Обхватил колена руками и, несмотря на пронзительный холод, заснул.

***

Мы сидели в покоях Шпрингера, и я сказал ему, что сделал, и объяснил, что требует от меня инквизиторский долг.

— Мордимер, вы знаете, что будет… — тихо сказал Шпрингер.

— Будет закон и справедливость, — ответил я. — Исполнится Божья воля.

— Какой ценой? — горько спросил он. — Вы разумный человек и знаете, что когда Инквизиция возьмётся за Биарриц, немного от нас останется. Он преувеличивал. Но обычные люди всегда преувеличивают, когда говорят о Святой Службе и её тяжком долге. Да, допросы, следствие, расследования — неприятная вещь, тем более, что не все братья способны отсеять зёрна от плевел. Но мы были уже далеки от времён ошибок и извращений, когда целые города пустели под напором жара инквизиторских сердец.

— Вы мне нравитесь, Шпрингер, — сказал я. — На самом деле. А тут нет ничего личного. Это только служебный долг. Вы требуете от меня, дабы я утаил, что дочь одного из самых уважаемых купцов города была ведьмой? Задайте себе вопрос: у кого она научилась тёмному искусству? Кто ей помогал? Кто её защищал? Кто согрешил деянием, а кто недосмотром? Не считаете, что долг каждого человека, любящего Господа, это найти ответ? Он низко опустил голову, и его руки дрожали, когда он положил их на стол.

— А если никто? Вы сами говорили, что это может быть врождённой способностью…

— Может да, может нет, — оборвал я его. — И как раз это следует установить.

— Вы знаете, что мне не в чем себя упрекнуть, — сказал он. — Но мне жаль город. Всё уже будет не так, как раньше, когда закончатся процессы.

— Это правда. — Согласился я с такой постановкой вопроса.

— Граждане Биаррица… — Он всё время смотрел на свои руки. — Несомненно были бы готовы на большие жертвы, лишь бы только их не коснулось несчастье.

— Насколько большие? — спросил я, поскольку меня интересовала степень решимости почтенных горожан.

— Думаю, что человек, который бы отменил катаклизм, мог бы рассчитывать на многое. — Он поднял голову и посмотрел на меня. — Может даже на двадцать тысяч крон? Я покачал головой. Это была огромная сумма. Просто невообразимая для вашего покорного слуги. Тем более что в процессе торгов её можно было удвоить. Это количество могло превратиться в дом в Хезе и достойное сельское владение. Но идеи нельзя купить за деньги. Ваш покорный слуга всегда был лишь простодушным, наивным человеком, не справляющимся с тяготами повседневной жизни. Даже если весь оркестр фальшивил, я старался играть чисто, так, как эту чистоту понимал своим скудным умом.

— Я не слышал этих слов, господин Шпрингер, — сказал я. — Не ухудшайте своей ситуации, делая недостойное предложение. Несчастья в этом городе начались тогда, когда кто-то начал заниматься чёрной магией. Сейчас для вас наступает время очищения. Может болезненное, но спасительное. Поймёте это когда-нибудь. И уже не будете путать лекарство с болезнью. Он покачал головой неубеждённый, а потом встал. Сгорбившийся, с посеревшим от печали лицом.

— Я знал вас столько лет и думал, что вы добрый человек, хотя и инквизитор.

— Я не добрый человек, — возразил я. — Я слуга Божий, молот ведьм и меч в руке Ангелов. Вы это должны знать, господин Шпрингер. Вы всегда это должны знать. Он долго на меня смотрел, а потом повернулся и вышел из покоев, тихо закрывая за собой двери. Я зал кубок с вином и подошёл к окну. Со второго этажа открывался вид на Биарриц: дома, улицы, сады. Я смотрел на всё это с печалью, хотя в отличие от Шпрингера у меня была надежда, что немногое тут изменится, даже когда прибудут инквизиторы. Я был более чем уверен, что у дочки Шульмастера был врождённый талант, силе которого она не до конца отдавала себе отчёт. Но также не оставалось сомнений, что купец знал о её выходках, но несмотря на это не решился поступить как добрый христианин. Ведь Писание гласит ясно: И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя. Младшая Шульмастерова убила Линде, используя тёмное искусство. Почему она так поступила? Что ж, выясним это в процессе производства. Может любила Угольда Плесьняка? Может между этим человеком и слабенькой, болезненной девушкой протянулась какая-то нить понимания? Ба, может у неё были доказательства его невинности, и она не могла согласиться с несправедливостью приговора? Кто это сейчас знает и кого это на самом деле волнует? Я вздохнул от собственных мыслей, допил вино и вознёс короткую молитву к Богу, благодаря Его, что в своей неизмеримой милости снова дал мне возможность послужить добру и закону, а также совершить правильный выбор.

Эпилог

Мне лишь осталось закончить одно дело. Так, просто мелкая зловредность, может и недостойная моей профессии, но от которой я был не состоянии отказаться. Днём раньше я велел вызвать одного человека, о котором знал, что он как раз пребывает в Биаррице. Это был мужчина с меткой, острой шуткой и слишком длинным языком, а я некогда спас этот язык от отрезания. В связи с этим у него был передо мной неоплаченный долг благодарности, и сейчас я решил взыскать этот долг. Тем более, что я был уверен: он поможет мне не только по принуждению, но также из внутреннего убеждения, и будет доволен шуткой, которую мы собирались выкинуть общими усилиями. Вечером я ждал в своих покоях Риту и лениво попивал чуть слишком сладкое вино из запасов бургграфа. Я услышал стук и задул свечи, оставляя только один трёхрожковый подсвечник на секретере под зеркалом. Открыл дверь.

— Пришла тебя поблагодарить, Мордимер. — Рита стояла на пороге, и в её голосе я ясно услышал нотку заигрывания. — В конце концов, ты спас мне жизнь.

Я отступил вглубь комнаты и жестом пригласил её внутрь. Когда она вошла, я тихо закрыл дверь и предложил ей сесть на софу. Она была действительно красивой, а багряное платье лишь добавляло блеска её красоте. Что ж, багрянец несомненно станет чересчур модным в Биаррице, насколько я знал своих братьев-инквизиторов. И всему виной алчность и жажда впечатлений этой женщины, которая считала, что талант, красота и слава возвышают её над обычными смертными. Впрочем, может так и было? С другой стороны, если бы она проявила к приговорённому милосердие, возможно мы бы ещё не скоро разобрались, что в Биаррице действует последовательница тёмного искусства. Да-да, Господь Всемогущий имеет такую силу, которая позволяет перековать зло в добро, и даже самое скверное существо может послужить Его целям.

— Кто знает? — ответил я. — Может не нацеливалась на тебя.

— Налей вина, пожалуйста, — оборвала она меня. — Мы оба хорошо знаем, как было.

Я взял узкий хрустальный бокал и наполнил его напитком. Подал ей. Она попробовала и улыбнулась.

— Люблю сладкие вина, — сказала. — А ты? — Я пил так много отвратительных напитков, что не смею критиковать те, что родом из подвалов вельможных господ, — ответил я.

— Может больше понравится из моих губ? Я склонился над ней. Губы у неё были мягкими и влажными, а её волосы пахли тяжёлыми духами, будто она окуталась дымом восточных воскурений. Я почувствовал её ладони на затылке. Она притянула меня к себе, и мы оба упали на софу. Я крепко её обнял, и, целуя, потянулся к её груди. Она задержала мою руку. — Только не разочаруйся, Мордимер, — прошептала она мне прямо в губы. — То, что ты видел, это такие маленькие женские штучки. Притворство.

— Знаю, — сказал я. — Но какое это имеет значение при твоей необыкновенной красоте? Я целовал её в губы и шею, забрёл губами на декольте и одновременно расшнуровал платье и корсет. Она тяжело дышала, ногти левой руки вонзила мне в загривок, а правой рукой орудовала у пряжки ремня. В конце концов, я содрал с неё платье. Я теперь совсем не удивлялся, что она подкладывает лиф, поскольку её грудь состояла лишь из розовых, набухших сосков.

— Дорогая, — сказал я, вставая. — Извини меня, но я не могу…

— Что такое? Как не можешь? Мордимер, ведь я чувствую, что ты очень, просто очень можешь, — засмеялась она и приподнялась, чтобы притянуть меня обратно на софу.

— Твои груди, малышка, — я покрутил головой. — Ты права, что подкладываешь корсет, так как мужчины любят богатые формы. А когда я с тобой обнажённой, то чувствую себя, будто ощупываю молодого парня. И меня тошнит от одной мысли.

Она смотрела с минуту, как бы не понимая, что я ей говорю, но потом поняла, и румянец выступил на её лице и декольте. Она скривилась, и её лицо застыло в маске, образованной чистой ненавистью.

— Я тебе этого не забуду, — прошипела она и так резко натянула платье на плечи, что рукав разорвался с громким треском. — Ты, ты… — она не могла найти слов.

— Иди уже. — Я махнул рукой и скривился, услышав грохот закрываемой двери. Из-за портьеры показался Педро Златоустый. Радостно мне улыбнулся.

— Прекрасная сцена, магистр Мордимер. Но просветите меня, будьте добры, зачем вы это сделали? Ведь вы знаете, моё уважение к вам так велико, что я и так бы написал всё, что только пожелаете…

— Педро, — оборвал я его. — Ты поэт. Мастер. И должен знать, что ложь рано или поздно выходит наружу. Разве не забавно, что простой инквизитор отверг нежности величайшей певицы мира, поскольку у неё оказались дрянные сиськи. Ты видел это своими глазами и засвидетельствуешь это своим талантом и своей честью…

— Величайшей? — Педро скривился. — Ручаюсь вам, магистр, что скоро люди будут помнить не о её пении, а о том, как её из кровати выкинул инквизитор. Также ручаюсь вам, что Риту Златовласку будут называть, на мой вкус, слишком во многих местах Ритой Падлосиськой.

— Уважаю артистическую свободу, — сказал я вздыхая. — И буду последним, кто посмел бы сдерживать творческую изобретательность великого поэта.

Мрачный круг

Относительно чужих поступайте мудро, используя полезно каждую минуту. Разговор ваш всегда приятен, пусть всегда будет приправлен солью, так, чтобы вы всегда знали, как каждому отвечать следует.

(Св. Павел, Письмо Колоссянам)

— Дай Бог здоровья, — церемонно произнёс канцелярист, когда я чихнул.

Я поблагодарил его кивком головы, хотя был уверен, что у Бога есть более важные дела, чем думы относительно здоровья Мордимера Маддердина. Всё-таки я был лишь одним из тысячи шестерёнок могучей машины, нашей Святой и Единственной Церкви, и у меня не было самолюбия, чтобы стать кем-то большим. Недаром Писание гласило, что таким как я, тихим и смиренного сердца, будет принадлежать Царствие Небесное.

— Вот рапорты, магистр. — Канцелярист протянул мне стопку ровно сложенных листов. — Я позволил себе отсортировать их по датам.

— Спасибо. — Я взял документы из его рук и вздохнул, поскольку предвещалось, что вечер проведу за действительно скучным занятием.

— Прошу расписаться в получении, будьте добра.

Я склонился над столом и взял перо в руку. Поставил размашистую подпись, и вторая «М» у меня размазалась кляксой.

— Ничего, ничего, поправлю, — забормотал канцелярист, потянувшись за промокашкой и песком.

Я оставил его за таким интересным занятием и с документами подмышкой отбыл из канцелярии. Выходя, я ещё бросил один взгляд на ровные ряды столов. Мужчины, склонившиеся над книгами и документами, были почти на одно лицо. Будто и замечал разницу — вот, один полный, с веночком волос вокруг головы, другой седой, третий худой, лысый, но, несмотря на это, создавали одинаково угнетающее впечатление. Может из-за чёрных одеяний, в которые были все одеты? Может из-за лишённых блеска глаз, что помутнели от многолетнего корпения над документами? Может из-за нездоровой бледности кожи или пальцев и кистей, испятнанных тушью? Я пожал плечами. В конце концов, Бог каждому выбирает такую судьбу, в которой тот лучше всего послужит Его планам.

Я закрыл за собой двери, но тут же в коридоре на меня налетел один из новых заместителей секретаря епископа, молодой человек с бегающим взглядом.

— Инквизитор, — выдохнул он. — Его Преосвященство просит…

Я лишь поднял брови, но ничего не сказал. Не думал, что его Преосвященство Герсард — епископ Хез-хезрона — почтит меня сегодня аудиенцией, тем более, что порученное мне задание было ясным и простым.

— Как здоровье Его Преосвященства? — спросил я осторожно.

Замсекретаря окинул меня беглым взглядом и лишь покрутил головой, скривив лицо в недвусмысленной гримасе. «Охо-хо, — подумал я, — нехорошо». Преосвященство епископ испытывал, к сожалению, продолжительные приступы подагры, и при этом любил выпить. Напиток временами приводил его в хорошее настроение, а временами нет. По лицу заместителя секретаря я понял, что сегодня, похоже, было «временами нет».

И действительно, когда я вошёл в кабинет Герсарда, сразу понял, что у епископа неудачный день. Он стоял у окна, насупленный будто грозовая туча. Я видел его с боку, но сложно было не заметить, что его левая кисть обвязана бинтом, а на щеках нездоровые, красные пятна.

— Льёт, — рявкнул он злым тоном.

Я вздохнул сочувственно, ибо знал, что когда дождит, приступы подагры значительно усиливаются. Хотя я думал, что Герсард очень любит весь этот цирк и суматоху вокруг собственной особы, но я также не сомневался, что он на самом деле болеет. Правда, я знал как его вылечить. Через месяц, проведённый в каменоломне или на лесоповале, все недуги нашего епископа улетучились бы как овечки при виде волка. Понятно, что я никогда не осмелился бы пошутить подобным образом при ком-либо с окружения Его Преосвященства, и даже между братьев-инквизиторов мы редко позволяли себе подобные шутки.

— А ты почему так вздыхаешь? — Он повернулся ко мне.

В правой руке держал серебряный бокал, а глаза у него были налившимися кровью от перепоя и недосыпа. Даже седые волосы, о которых обычно заботился, чтобы были гладко зачёсаны за уши, сейчас торчали у него будто кривые рожки. На щеке и лбу у него выступило розовое пятно, поскольку, к сожалению, Его Преосвященство, также страдал раздражением кожи. У меня было неясное подозрение, что оно могло быть связано с количеством выпиваемых напитков, но подобного рода мнение я предпочитал оставлять при себе. Я не ответил, лишь низко склонился.

— Слуга покорный Вашего Преосвященства, — сказал я.

— Мордимер. — Он почесал левой рукой щёку, зашипел от боли и зло выругался. — Чего ты снова хочешь?

— Ваше Преосвященство меня вызвали, — произнёс я тихо, стараясь придать голосу бархатную мягкость.

— Вызывал, вызывал, — повторил он, и я явственно увидел, что он старается вспомнить, какого чёрта я ему собственно понадобился.

— А знаешь, что это молоко действует? — оживился он на мгновение.

Один раз я имел честь сообщить епископу, что молоко эффективно снимает боль, вызванную кислотами, вырабатывающимися в желудке, и, Слава Богу, рецепт помог.

— Только лекарь перед каждым кубком велит мне прочитывать «Отче наш», — добавил он. — Проклятый коновал…

— Я рад, что оказался полезным, — заметил я.

Он ухватился за мраморный подоконник и сосредоточил на мне взгляд.

— Ты сейчас едешь в… — он пошатнулся и дёрнул рукой, и вино потекло ему на рукав.

— В Госсбург. Ваше Преосвященство, — подсказал я.

— Нет, — сказал он с таким удовлетворением, будто поймал меня на недопустимой ошибке… — Едешь в Кассель. Настоятель прихода Гнева Господнего там некий Мельхиор Вассельроде. Мы учились вместе…

— Да, Преосвященство? — спросил я, когда молчание слишком уж затянулось.

— Мы были друзьями, — объяснил он. — Годы молодости… — Его взгляд отправился куда-то вверх. — Ах, Мордимер, снова иметь двадцать лет, а, парень?

Он покрутил головой и оперся о подоконник. В кабинете Его Преосвященства подоконники были низкими, а окна огромными. Мне даже думать не хотелось, чтобы случилось, если бы епископ выпал из окна в сад, будучи со мной, поэтому я подошёл к нему и решительно взял за правую, здоровую руку.

— Ваше Преосвященство, позвольте, — сказал я. — Но мне будет спокойнее, если Ваше Преосвященство сядет.

Конечно, он мог разозлиться, но лишь посмотрел на меня, а глаза у него пьяно остекленели.

— Ты на самом деле хороший мальчик, Мордимер, — произнёс он, дыша на меня вином, и дал себя усадить в глубокое кресло.

Я подал ему бокал в здоровую руку, а он приложил его к губам и громко хлебнул.

— Многие бы обрадовались, если бы их епископ выпал из окна и разбился о твёрдые камни, — пробормотал он брюзгливо. — Хорошо, что ты другой.

Вообще-то, под окнами епископа не было камней, лишь старательно ухоженный газон и клумбы с редкими цветами, тем не менее, падение с высоты второго этажа (а этажи в епископском дворце были в самом деле высокими) могло окончиться невесело.

— Осмелюсь утверждать, что все молятся о долгой жизни для Вашего Преосвященства, — сказал я.

— Ибо ты, Мордимер, благородный и всех меряешь своей меркой, — растрогался он снова. — Тебе надо быть осторожнее, мой мальчик, чтобы люди не использовали твоей доброты и простодушия…. Как всё время используют меня. — Он вытер глаза забинтованной рукой и снова прошипел от боли. — Как думаешь, мальчик, если бы ты занялся, так, по своему, моими лекарями, они бы нашли лекарство от подагры? А?

— Свинью порхать не научишь, — сказал я назидательно, поскольку не считал, что пытки могли вызвать необыкновенный прилив профессиональных умений у пытаемого. Епископ покачал с грустью головой.

— Только откуда взять лучших? — вздохнул он. — Сам Святой Отец прислал мне своего врача. Выгнал разбойника на все четыре стороны…

Я усмехнулся, ибо слышал эту историю. Папский лекарь тщательно осмотрел и обследовал нашего епископа, после чего приказал ему перестать пить, начать питаться здоровой пищей, много лежать, принимать грязевые и лекарственные ванны, компрессы и массажи, а также проводить как минимум четверть года в здравницах, знаменитых горячими водами. Кроме того, как-таки папский врач, рекомендовал молитвы, новенны, пение псалмов и три раза в день, как минимум, участие в святых мессах. Ха! Те, кто присутствовал при этом разговоре, наверное по сей день вспоминают тираду Его Преосвященства, законченную битьем врача по голове вышитым пуленом. И оказалось, что приступ подагры, как рукой сняло. Что ж, неисповедимы суды Господа…

— Ладно, ладно, Мордимер, хватит о моих недугах. — Он посмотрел на меня. — Кассель, да?

— Так точно, Ваше Преосвященство.

— Ты человек достойный доверия и деликатный, — он снова вздохнул. — По крайней мере, по сравнению с теми там. — Я догадался, что он имеет в виду моих братьев-инквизиторов, но ничего не ответил. — Поэтому проведи дело без шума, без официального следствия, допросов и, не дай Бог, приговоров. Ну, если только, — он понизил голос, — сам знаешь…

Я знал, что Герсард явно не хочет навредить давнему другу, поэтому усердно покивал.

— Всё будет согласно желанию Вашего Преосвященства, — пообещал я. — Если происходит что-то действительно плохое, действуй, сынок. Но думаю, что Мельхиор лишь чудачит, — произнёс он. — Старость не радость. Сам убедишься, как будет тебе столько лет, как нам. Возьмёшь в поездку своих ребят?

— К сожалению, нет, Ваше Преосвященство. Они получили шесть недель нижней башни, и им осталось отсидеть ещё четыре.

— Вот проказники, — рассмеялся он. — Дать тебе охранную грамоту?

— Огромное спасибо, князь-епископ, но считаю, что эти каникулы им не помешают. Я предупреждал, чтобы не устраивали дебошей, но не послушали. Им ещё повезло, что милсдарь бургграф испытывает ко мне определённую, скажем, симпатию, и посадил их только на шесть недель.

— Правосудие должно быть, — произнёс он. — Раз так, то пусть сидят.

Смертух и близнецы наверняка не были в восхищении, слыша наш разговор с епископом, но только себе были обязаны приговором. Я всегда им повторял, что ночные скандалы на улицах Хез-хезрона с избиением горожан и приставанием к девкам ни к чему хорошему ни приведут.

Епископ пытался подняться к кресла, поэтому я подал ему руку. Он опёрся на меня всем весом.

— Иди уже парень. Возьми жалование у казначея, скажи, что я велел.

— Спасибо, Ваше Преосвященство, — ответил я с искренней благодарностью, поскольку инквизиторские доходы слишком часто зависели от хорошего настроения епископа. — Осмелюсь лишь спросить, что я должен сделать с рапортами из Госсбурга?

— Отдай их, кого-нибудь туда пошлём, — пробормотал он.

Я склонился, преклонил колено, а Герсард милостиво протянул перстень для поцелуя. Говорили, что в глазке был спрятан камень со Святой земли, один из многих осколков валуна, на который наступил наш Господь, когда только сошёл с Креста. Камешек в перстне епископа был серо-коричневого оттенка, будто засохшая под солнцем трава. Загвоздка в том, что в кафедральном соборе в Хезе я видел обломок того же камня, который был светло-жёлтым, в аббатстве Амшилас находилась крупинка цвета светлого железа, а в ладанке святой Людовики (я некогда мог восхищаться этой ладанкой, поскольку её выставили на публичное обозрение) следующая крупинка, но на это раз почти белая, пронизанная тёмно-красными прожилками. Из этого следовала одна мораль: нашему Господу, видимо, пришлось ступить на разноцветный камень, который был одновременно песчаником, гранитом и кварцем. Или же стал таким под святой стопой Иисуса. Ха, неисповедимы пути Господни!

***

Кассель был большим торговым городом, расположенным в месте, где сходились купеческие пути, ведущие вглубь Империи. На холмах, находящихся в десятке-двух миль на север, разрослись соляные копи, и также рассказывали, что промывка серебра в окрестных ручьях в последнее время даёт удивительно хорошие результаты. Итак, город был богатым, людным и хорошо укреплённым. Вообще-то, сложно было ожидать в самом сердце епископских ленов вражеских нападений, но видимо местные советники посчитали для себя делом чести окружить город стенами и построить сторожевые вышки. А на холме, возвышающемся над окрестностями, даже вознесли ощетинившуюся башнями крепость, которая вашему покорному слуге (незнакомому с последними архитектурными новинками) напомнила пузатую бочку с насаженным на крышку козырьком.

Я приближался к Касселю южным большаком, минуя по дороге тянущихся на ярмарку селян и купцов. А также множество людей разнообразного поведения, которых такое событие, как ярмарка в большом городе притягивает, как мёд мух. Я проезжал мимо разноцветных повозок циркачей, дворянских кортежей, карет с гербами, а также рядом с целыми толпами бродяг, нищих, босоногих монахов и продажных девок. Большинство из них не будет, разумеется, впущено за пределы городских стен, но я по опыту знал, что под этими стенами возникнет что-то вроде селения на несколько дней, вырастут палатки и даже корчмы, харчевни и дома распутных услуг.

У меня были соответствующие грамоты, выданные епископской канцелярией, но в них не было внесено, что я являюсь инквизитором. Эта миссия должна была быть полутайной, и в любом случае шум и сплетни были тем, в чём я меньше всего нуждался. Но я ожидал, что городская стража, даже без предъявления грамоты, впустит в пределы городских стен человека, который — как я — выглядел дворянином среднего достатка, жаждущим ярмарочных развлечений. Как я и ожидал, стража пропустила меня без препонов, и я сразу завяз в разноцветной, крикливой и толкающейся во всех направлениях толпе. К счастью, мой конь был не только спокойным, но и мудрым, поэтому сам прокладывал себе дорогу мягкими движениями подталкиваниями мордой и напирал грудью на тех, кто преграждал ему путь. Что и так не уберегло меня от ругательств, попрёков и оскорблений, а какой-то подросток даже кинул мне в лицо ком грязи и сразу же спрятался за волной людей. Но я нёс этот крест со свойственным мне смирением.

Наконец, разузнавая несколько раз дорогу, я добрался до стройного храма Гнева Господнего. Это было внушительное строение из рыжего кирпича, стремящееся иглой колокольни в самое небо. Вся территория была огорожена невысокой стеной, а у калитки, на стоящем у стенки табурете сидел старый монах. Он ел прямо пальцами из миски какое-то тёмно-серое месиво, но был бдителен настолько, что каждому, который пытался пройти через калитку, преграждал дорогу кривым посохом.

— Вечером, вечером, — бормотал он, показывая беззубые дёсны.

Я соскочил с седла и взял лошадь за удила. Подошёл, и посох сразу же оказался перед моим животом.

— Вечером, вечером. — Он даже не поднял взгляда.

Я вырвал у него этот посох из руки и огрел его им по голове. Несильно, потому что в результате собирался не навредить старому человеку, а лишь вызвать в нём кроху интереса к моей скромной особе. Надо признать, что это удалось неожиданно быстро, поскольку он вскочил на ноги.

— Чемогуслужмилостивгосударю? — откликнулся он быстро, вызывая на морщинистом лице угодливую улыбку.

Что ж, несомненно он принадлежал к тем людям, кто прекрасно понимает, что если их кто-то бьёт, то очевидно имеет на такое битьё святое право.

— Ищу настоятеля Вассельроде, — сказал я. — Где его найду?

— Отец настоятель в плебании, вельможный господин. Сразу за церковью. — Он указал кистью, напоминающей согнутый коготь. Я заметил, у него на правой руке только три пальца. — Проведу вельможного…

— Не надо, — произнёс я и бросил ему грош, а он неожиданно ловко поймал монету. Как видно, практика делает мастера.

Плебания была солидным, каменным зданием, прислонившимся к церкви с со стороны северной стены. Тропинка вела среди прекрасно ухоженных, изящно обрезанных кустов, у которых как раз суетился садовник с огромными ножницами в руках.

— Бог в помощь, — заговорил он, снимая шляпу, когда меня увидел.

— На здоровье, — ответил я и увидел удивление в его глазах.

Чувствовал, что он провожает меня взглядом, когда я направлялся к высокой, каменной лестнице плебании. Я не слишком представлял, что мне сделать с конём, поскольку решил, что у кого-то к нему могут появиться обоснованные претензии, что ободрал эти выхоженные газон и кусты. К счастью, двери плебании открылись, и оттуда выбежал мальчик с метлой в руках.

— Эй, малый, — позвал я. — Иди сюда, посторожи лошадь.

Он осторожно приблизился, поскольку мой скакун был действительно немаленьким, а широкая грудь и большая голова производили впечатление. Однако это животное было невероятно ласковым, хотя я не хотел бы оказаться в шкуре того, кто захотел бы его украсть.

Я подал мальчику поводья и потрепал успокаивающе коня по морде. Он тихо заржал, обращая на меня взгляд.

— Останься здесь, старина, — сказал я. — Настоятель у себя? — обратился я к мальчику, а тот усердно закивал.

Я поднялся по высоким ступеням и перед тем, как открыть двери, сначала вежливо постучал. Я не ожидал, что кто-то ответит, и так именно случилось, поэтому осмотрелся в тёмной, пахнущей старым деревом передней. Длинный коридор вёл в сторону приоткрытой двери, и мне казалось, что я слышу из-за неё какие-то приглушённые голоса. Я пошёл в ту сторону, не стараясь соблюдать тишину, но и без чрезмерного шума. Ибо приглушённые голоса отличаются тем, что временами ими ведутся разговоры, которые человек смиренный и скрытый в тени может послушать к славе Господа. Однако на этот раз речь не шла о чём-то важном. Кто-то — вероятно настоятель — торжественно рассказывал о правильном способе подстригания веток, побелке фруктовых деревьев и удобрении земли. Кто-то же другой вежливо поддакивал, и периодически тихо говорил: «ах, так!», «не может быть» и «кто б мог подумать?».

Я постучал в дверь и толкнул её, не ожидая, пока меня пригласят. В светлой, большой комнате у окна сидели две особы. Одной был тучный священник, отличающийся отчаянно красной лысиной и огромными лапищами, а другой, к моему удивлению, оказалась молодая дама в чёрном. Женщина обратила на меня взгляд, и я увидел, что у неё блестящие глаза, формой напоминающие миндалины, и чудесно скроенные, слегка надутые губки.

Я слегка поклонился.

— Прошу прощения, что прерываю милую беседу, — сказал я. — Но я только что прибыл в Кассель, чтобы повидаться с настоятелем Вассельроде.

— Что вам угодно? — спросил священник, вставая. Руки спрятал за спину, будто их стыдился.

— Меня прислал Его Преосвященство епископ, — ответил я. — Вы настоятель?

— Я, — произнёс он, приглядываясь ко мне из-под седых, поредевших бровей.

Женщина смотрела на меня широко распахнутыми, удивлёнными глазами. Боже мой, — подумал я, — неужели она думала, что каждый при виде настоятеля будет падать на колени и приниматься за жаркое целование перстня или руки? Ха, получше его были уже на моём столе! Впрочем, мне никогда не нравились священники, поскольку трудно найти существо более скверное, распутное и жадное до выгоды любой ценой. При этом преисполненное исключительного ханжества и фальши, всегда склонное мучить тех, кто слабее его, и прогибающееся перед более сильными, а также соединяющее заученные наизусть теологические знания с прирождённой тьмой разума. Уверяю вас, любезные мои, что то же самое будет лет через пятьсот, и может и тысячу. Если только наш господь не решится наконец второй раз сойти в славе и мечом своего справедливого гнева покарать тех, кто оскверняет его уроки.

Я мог себе позволить на холодное отношение к нашему духовенству, поскольку как раз такими, в том числе, были достоинства нашей профессии. Но в этом случае мне надо было быть милым и вежливым, поскольку настоятель Вассельроде был в конце концов другом Его Преосвященства с мальчишеского возраста (кто б мог подумать, что Преосвященство вообще был в мальчишеском возрасте!). впрочем, среди священников тоже случались люди светлые и честные, хотя мне не верилось, что настоятелем богатого прихода Гнева Господнего мог стать именно такой человек.

— Меня зовут Мордимер Маддердин, — произнёс я, — и мне сообщили о ваших нуждах.

Я не сказал «проблемах» и не сообщил, что являюсь инквизитором. В конце концов, я не знал, кто эта женщина, а чем меньше людей узнает о цели моего приезда в кассель, тем лучше для меня и для дела.

— Дитя моё. — Настоятель повернулся к женщине. — Пойди в кухню и посмотри, нет ли у Стефании для тебя каких-нибудь пирожных…

Дама в чёрном улыбнулась пренебрежительно, а улыбка ещё добавила красоты и так пригожему лицу.

— Дедушка, — сказала она. — Я уже выросла из пирожных. Однако поднялась со стула и официально кивнула мне на прощание. Настоятель подождал, пока она не закроет за собой дверь.

— Здравствуйте, инквизитор, — произнёс он и указал мне место, на ктором ещё минуту назад сидела женщина, называющая его дедушкой. — На самом деле её дедушка был моим братом, — пояснил он, как бы ожидая вопроса. — Но умер, когда она ещё была ребёнком.

— Дама необыкновенной красоты, — учтиво сказал я. — Если позволите мне выразить эту смелую мысль.

Он кивнул довольный, но как бы готовый к тому, что весь мир бы создан, чтобы хвалить его родственницу.

— Это розочка, господин Маддердин, — произнёс он с улыбкой. — Прекрасный цветок, ошеломляющий аромат и острые шипы.

Он присел на стул напротив вменяя, но сразу же поднялся снова и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну что я за хозяин, — фыркнул он. — Выпьете что-нибудь? А может вы проголодались по дороге?

— От всей души благодарю, — ответил я. — Однако я позже не премину воспользоваться любезным предложением вашего преподобия.

— Фрикасе у меня нет, — пробормотал он, — но всё с собственного огорода. Кроме того, у меня ещё курятник. — Перечисляя, он загнул левой рукой мизинец на правой руке. — Свинарник, загон для коз, две молочные коровы и коптильня. Хлеб тоже печём сами. Всё родное, господин Маддердин.

Я улыбнулся, потому что этот человек мне нравился. Люблю священников, умеющих заниматься житейскими делами, а не набивших рот прописными истинами и громкими фразами. Кроме того, я заметил, что у него под ногтями чёрные каёмки, ладони исколоты шипами, а на пальцах синеватые огрубелости, явно от заступа или лопаты. Это мне тоже понравилось, поскольку показывало, что настоятель любит сам позаботиться о своём хозяйстве.

— Да, кстати. — Он махнул рукой. — Расскажите, как там Герсард. Подагра?

— Подагра, язва, якобы геморрой. — Я развёл руками. — Господь испытывает Его Преосвященство.

— Господь-то Господь, — прервал он меня. — Если бы Герсард не пил как лошадь, был бы здоровее. Скажите ему об этом.

— Не премину, — ответил я, представив себе мину епископа, если бы я посмел на что-то такое намекнуть.

— Разумеется, — произнёс он с улыбкой. — Думаете, я мало раз приглашал его к себе? Говорил: отдохнёшь от забот, от врачей, придворных, каждодневных дел. — Он снова махнул рукой. — Где там! Знаете, что ответил?!

— Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь взял. Как Господу полюбилось, так и стало. Да будет имя Господне благословенно! — я дал ответ словами Писания. — Или же: Прах есмь мы. Человек, будто трава дни его, как цвет полевой отцветёт.

— До буковки! — Он хлопнул в ладоши. — Вижу, вы на самом деле знаете Герсарда…

— Проверяете меня? — Улыбнулся я. — У меня грамота и письма. — Я полез за пазуху.

— Проверяю вас? — Он посмотрел на меня изумлённо. — Нет, меч Господа, и в голову бы мне не пришло проверять вас, господин Мордимер. Ибо думаю, что незаконно выдавать себя за инквизитора наказуемо, не так ли?

Я лишь рассмеялся, поскольку сам ведь прекрасно знал ответ на вопрос, который он задал. Узурпирование себе инквизиторской власти наказывается со всем суровостью закона. Приговорённому отсекали святотатственный язык, выжигали лживые глаза и отрубали нечистую правую кисть. Потом его освобождали, дабы своим примером являл, что никому нельзя играть с терпеливостью Святой Службы.

— А знает отче, что такие появляются постоянно? — спросил я. — Несмотря на суровость наказания?

— Если бы наказание устрашающе действовало на преступников, мы бы уже жили в Раю, господин Мордимер.

Я кивнул, поскольку он в определённой степени был прав. Кроме того, кротость, терпение и желание понять грешника часто приносили намного более богатые плоды, чем лишённая тонкости жестокость. Тем не менее, были преступления, которые нельзя оставлять безнаказанными. Ибо о каком доверии к Святой Службе можно было бы говорить, если бы безнаказанные ряженные роились на свете.

— Но перейдём к делу, инквизитор, — произнёс он и посерьёзнел. — Я осмелился просить Его Преосвященство, чтобы прислал вас, и дабы вы поделились со мной своей бесценной, я полагаю, искушённостью. Ведь вы человек искушённый, не так ли? — Он посмотрел на меня.

— Скорее искушаемый, — пошутил я. — Но если спрашиваете о моём стаже в Инквизиции, то признаюсь, уже много лет имею честь служить Господу на этой запущенной ниве.

— Всё же какие-то плоды пожали? — Он всё время внимательно смотрел на меня.

— С Божьей помощью, — ответил я.

— Ну хорошо, — вздохнул он. — Я ведь не жду, что представите мне доказательство ваших достижений и квалификации. Уже одно то, что именно вы были направлены Герсардом, говорит о вас. А дело, обратите на это внимание, весьма деликатное.

Большинство проблем, которые должна решать Святой Службе, относятся к весьма деликатным, поэтому меня не удивили его слова.

— Прежде чем начнём, отец настоятель, позвольте задать один вопрос. Почему в ваших проблемах не могут помочь местные инквизиторы?

— У нас в Касселе нет отдела Службы, — после паузы произнёс он удивлённо. — Вы не знали?

Ха, любезные мои! Честно говоря, мне даже в голову не пришло проверить, поскольку был уверен, что в таком большом и богатом городе, притягивающим толпы странствующих, должен быть свой отдел Инквизиции. Как видно, из правил бывали достойные сожаления исключения.

— Тогда под чьей юрисдикцией находится Кассель? — спросил я.

— Вроде под вашей, в смысле под самим Хезом, — ответил он неуверенно.

Ситуация была по меньшей мере странной, но не лишённая преимуществ. Отсутствие отдела Святой Службы означало, что ваш покорный слуга не перейдёт дорогу никому из своих коллег, а местные инквизиторы были не в восторге, когда на их территории появлялись инспекции из Хез-хезрона.

— Что ж, вернёмся к делу.

— Да-да, — он кивнул, а его красная лысина блеснула в солнце, проглядывающем через широко открытые ставни. — Возвращаемся. Так вот, у меня есть причины предполагать, хотя, может, «предполагать», слишком сильно сказано. Лучше использовать слово «подозревать», хотя и… — Он сейчас смотрел на свои руки, которыми опирался о столешницу, а я его не прерывал.

Людям обычно трудно выразить свои мысли, если опасаются, что рядом с ними могут происходить тревожные события, имеющие много общего с сатанинскими делишками.

— Ну, как бы то ни было, считаю, что мы тут имеем шабаш, инквизитор, — решился он и поднял на меня взгляд. Не знаю, чего он от меня ожидал. Смеха? Крика, полного ужаса? Запева молитвы?

— Какого рода шабаш? — спросил я.

— Э-эээ… — поперхнулся он. — В смысле?

— Вы подозреваете, что ваши прихожане совершают в тайном месте чёрные мессы, славят Сатану и предаются развратным содомитским игрищам?

— Нет, нет, нет! — Он замахал руками. — Имею в виду колдунов, господин Маддердин. То, что возможно несколько людей проводит тайные ритуалы, призывает злые силы, дабы навредить своим собратьям.

— Мы называем это мрачным кругом, отче настоятель, — объяснил я. — А дело опаснее, но одновременно и менее опасно по сравнению с обычным шабашем. Однако, скажите мне, пожалуйста, откуда такая мысль?

Он забарабанил пальцами по столу, а я спокойно ждал.

— Один прихожанин раскрыл это во время исповеди, незадолго до соборования, — наконец признался он. — Но я мало понял, поскольку он был в горячке, а единственно, что смог ясно проговорить, это мольба об отпущении грехов.

— Отче настоятель располагает чем-то, кроме бреда умирающего? — вежливо спросил я.

— Он мне кое-что дал, — произнёс настоятель, не обратив внимания на ехидство. — Покажу вам.

Он тяжело встал и подошёл к секретеру. Снял с шеи ключ, открыл замок, после чего достал предмет, завёрнутый в тряпку. Подал мне его осторожно, держа одними кончиками пальцев, так, будто вещь внутри могла его укусить.

Я осторожно развернул ткань и увидел блестящий, серебряный амулет с выгравированным изображением существа с женским ликом, но телом змеи. Чудовище обвивало немалой величины опал. Я перевернул амулет и прочитал надпись сзади.

— Слава Хагат Искусительнице, — сказал я вслух, а Вассельроде размашисто перекрестился.

— Что об этом думаете? — спросил он нетерпеливо.

— Культ Хагат, — произнёс я задумчиво и повернул амулет ещё раз. Он излучал тонкое, но ощущаемое тепло, что не предвещало ничего хорошего. — Думал, что всех сожгли давным-давно. Вот так неожиданность…

— Что же это за бестия? — Священник нервно сжал ладони и громко хрустнул пальцами. — Тьфу, ненавижу змей!

— Демон, — ответил я. — Способный принимать облик змеи, пригожей девицы или чудовища с телом змеи и головой женщины. Появляется при вызове последователей и, пребывая в нашей вселенной, должен кормиться жизнями живых существ. Необязательно людей, это могут быть животные, но обязательно мужского пола. Взамен Хагат может отблагодарить, например, убивая указанную особу. После её укуса не остаётся никакого следа, ни физического, ни духовного, поэтому некоторые из знатоков темы считают её опасным демоном.

— А вы, инквизитор?

— Скорее нет, — ответил я, подумав. — Хагат не злая и не жаждет человеческих жизней. Она не убивает ради удовольствия. Как я сказал, её аппетит можно полностью удовлетворить, если давать ей живых животных. И даже не мучает их. Просто высасывает из них в один миг всю жизнь, все витальные силы. Опасность таится в другом, отче настоятель. В том, что пожелают от неё последователи…

— Вы хотите сказать, что люди хуже демона? — спросил он с отвращением.

— Хочу сказать, что улюдей и демонов разные нужды, — объяснил я. — Учёные демонологии утверждали, что Хагат не только физически похожа на змею. Любит хорошо наестся, и насколько я знаю, обожает всякие сладости, засахаренные фрукты, меды стоялые, пряные вина… Также любит долго спать, греясь под высоким солнцем. В женском облике у неё также большой аппетит на мужчин, но не слышали, чтобы неспровоцированная причиняла им вред. Зато якобы бы её нелегко удовлетворить…

— Так говорите, будто… будто вы её почти любите…

— Не для любви демонов я, отче настоятель. — Я рассмеялся, поскольку сама мысль меня рассмешила. — Они просто существуют, и среди них есть очень опасные и менее опасные. По моему скромному мнению, единственной угрозой, которую несёт Хагат, являются желания её последователей. Не говорю, разумеется, о том, что она испытает муки совести перед тем, как убить человека, поскольку с точки зрения живущего почти вечно демона наша жизнь стоит мало. Но если последователи хорошо её кормят, она просто не будет испытывать такого желания.

— Поразительно, — произнёс он немного погодя и снова сжал ладони так, что суставы у него треснули. — Что вы в таком случае собираетесь сделать?

— Разрешите, я оставлю у себя этот амулет, — подвёл итог я. — И первое, что я должен знать, от кого вы его получили.

— Отказываюсь от раскрытия вам этого факта, принимая во внимание святую тайну исповеди, — сказал он благоговейно. Что ж, я уже видел священников, которые святую тайну исповеди продавали за кубок хорошего вина, а других приходилось отгонять, которые всё рассказывали и рассказывали и грехах своих прихожан. Особенно тех, что наиболее пикантны, поскольку эта сторона жизни людской обычно больше всего захватывала наших праведных духовных отцов.

— Для Святой Службы нет тайн, — сказал я. — Напоминаю вам об этом, если не знаете папского эдикта по этому вопросу.

— Знаю, конечно знаю, но понимаете, это всё-таки трудно…

Я терпеливо ждал, поскольку знал, что рано или поздно ему придётся сказать мне всё, что я захочу узнать. Ибо так уж устроен мир, что инквизитор, волей-неволей, должен познавать грехи ближних. И располагать необыкновенной закалкой духа, дабы вываляться в навозной жиже, но выйти незапятнанным.

— Я получил амулет от одного дворянина, — нехотя сказал настоятель. — Его зовут, а скорее звали, ибо умер, упокой, Господи, его душу, Яков Халбен. Имел здесь, в Касселе каменный дом, хотя владенья Халбенов лежат за городом…

— Кто сейчас живёт в доме? — спросил я.

— Дочка? — спросил он сам себя. — Да, кажется, дочка. Ванесса Хаобен, если мне память не изменяет.

— Дайте кого-нибудь, чтобы меня туда проводил, — попросил я.

— Конечно, конечно, — пробормотал он. — Но на меч Господа, будьте осторожны, инквизитор, ибо эти люди могут ускорить события, зная, что за ними следят.

Обожаю, любезные мои, когда кто-то учит меня инквизиторским обязанностям и делится со мной необыкновенно мудрыми советами касательно того, как я должен действовать. Однако я лишь улыбнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Его Преосвященство предписал мне хранить тайну. Конечно, до тех пор, пока это будет возможно, — оговорился я.

— Да. Хорошо. Да. Это хорошо, — ответил он, явно бродя мыслями где-то не здесь. — Ага, — он посмотрел на меня. — Где вы остановились? Потому что я от всего сердца приглашаю к себе. Найдётся удобная комната, а кухарка, — он вознёс глаза к небу, — господин Маддердин, пальчики оближешь!

— Она или её кушанья? — пошутил я.

— Она? Нееет, — он тоже улыбнулся. — Сама не знает, сколько ей лет, но по моему мнению, самое меньшее шестьдесят. Зато готовит за-ме-ча-тель-но! — Он подчеркнул каждый слог, ударяя пальцем о ладонь.

— Если так, — ответил я, — с удовольствием воспользуюсь вашим предложением.

Родственницу настоятеля я увидел, как только спустился по ступенькам. Она стояла возле моего коня и нежно гладила его по морде. Конь раздувал ноздри и спокойно принимал ласку, впрочем, он вообще не протестовал против общества людей, хотя поглаживанию предпочитал кормление сладкими яблоками.

— Прекрасное животное, — сказала она, когда я подошёл, и посмотрела на меня. Её рука замерла на морде лошади. — Поможете дедушке, правда?

— Сделаю всё, что смогу, — пообещал я, задумавшись, как много она знает.

— Догадываюсь, кто вы, — сказала. — Вас прислал епископ, разве не так?

— Чем меньше будете об этом говорить и думать, тем лучше, — ответил я и движением подбородка указал на приближающегося слугу.

— Да. Конечно, — быстро согласилась она.

— Отче настоятель велел мне заняться вашей лошадью, господин, — сообщил слуга, а я кивнул и подал ему поводья.

— Не будете ли так любезны проводить меня к дому? — спросила она.

— С удовольствием, — ответил я. — И раз так, разрешите, госпожа, я представлюсь. Меня зовут Мордимер Маддердин и, как вы правильно догадались, служу Его Преосвященству епископу.

После едва уловимого колебания она протянула мне руку. У неё были сильные, холодные пальцы.

— Катрина Вассельроде, — сказала она. — Когда я смотрю на вас… Думала, что инквизитор будет выглядеть по-другому… — Слово «инквизитор» произнесла так тихо, будто произнести его громче означало бросить искру на сложенный костёр.

— А как? — спросил я, улыбаясь.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — У вас случаем не должно быть чёрной мантии с надломленным крестом?

— Да, — ответил я. — Если бы я хотел всем в Касселе сообщить, что вот я — приехал.

— Ну да. — Она снова нервно двинула плечами. — Какая я глупая. Но я думала, что вы будете старше, седым, будет цедить слова сквозь зубы и на всех подозрительно смотреть исподлобья.

Она была абсолютно права. Была глупой. Или имела несчастье встретить не тех людей или прочитать не те книги. Мы медленно прошли до калитки, где монах с посохом в руке снова кому-то преграждал путь на церковную территорию. Но когда нас увидел, вскочил на ноги.

— Да благословит Бог госпожу, — вскричал он, уже не шепелявя, поскольку успел сожрать то, что у него было в миске. — И вельможного господина тож!

Я снова бросил ему монету, поскольку меня забавляло, каким образом он так ловко ловит денежку этой трёхпалой рукой. И ещё на улице до нас доносились его изысканные и с подъёмом выкрикиваемые благословения.

— Почтенный человек, — сказала он. О, да, — подумал я, глядя на её руку. — Вот только, в тёмном углу он бы без малейших угрызений совести обменял твою жизнь на один из этих перстней.

***

Он шёл медленно, сгорбившись, и выстукивал себе дорогу посохом. Я затаился в переулке, скрытый от лунного света, и спокойно ждал, пока он подойдёт ближе. Когда он меня увидел, отшатнулся испуганный, но я сделал шаг вперёд и схватил его за руку.

— Я всего лишь нищий, — зашептал он лихорадочно. — У меня ничего нет, у меня ничего нет… Отпустите…

— Молчи, — произнёс я. — Не узнаёшь меня?

Я приблизился настолько, чтобы в лунном свете он мог увидеть разглядеть моё лицо. К сожалению меня заодно поразил гнилой, сладковатый запах, которым несло от его грязных лохмотьев. Почему люди так редко моются?

— Ах, уважаемый господин… — он перевёл дух, явно успокоившись.

— Смотри. — Я покрутил в пальцах золотую монету, так, что она заблестела у лунном свете. Видел, что глаза монаха чуть ли не вылезли на лоб, когда он на неё смотрел. — Ты поделишься со мной знаниями, а я с тобой имуществом. Что скажешь?

— Спрашивайте, ваша светлость, — прошептал он, не в силах оторвать взгляда от золота.

— Катрина Вассельроде.

— Славная, славная барышня, милостивый государь! Всегда готова одарить горемыку добрым словом и…

Я стиснул его плечо, он даже охнул. Я спрятал монету в карман и вытащил кинжал.

— Помимо золота у меня также есть железо, — сказал я. — Что выбираешь?

Он громко сглотнул слюну.

— Золото, золото, добрый господин, — заохал он. — Что хотите узнать?

— Катрина Вассельроде, — повторил я.

— Что я могу сказать? Если собрались приударить за ней, да простит ваша светлость, то поздно, барышня уже нашла…

— Кого?

— А такой молодой, богатый барчук из хорошей семьи…

— Кого? — Я снова стиснул его так, что он охнул.

— А дадите золото, господин? Дадите? Наверняка?

Я кивнул и улыбнулся ему.

— Племянник самого герцога Хауберга, — прошептал о и ответил мне беззубой улыбкой. — Могучий род, милостивый государь, на самом деле могучий род.

— И что герцог?

— Дык, они с настоятелем как бы друзья! — Старик чуть ли не возмутился, что я об этом не знаю. — Отец ездит в замок дважды в год, охотится с герцогом владетелем, а герцог владетель заплатил за нашу колокольню. Пошли Господь ему долгие лета.

— А Хальбен? Яков Хальбен? Слышал о нём? Он был другом настоятеля?

— Хальбен? — пробормотал он, а я сильно стиснул его за плечо.

— Только не ври мне! — рявкнул я.

— Да откуда друг, господин! Когда-то барышня Хальбенов и наша барышня водились вместе, а потом поссорились. Отче иногда, когда говорил «Хальбен», то бишь произносил фамилию, аж плевал через плечо, значит, что подлец такой и неблагодарный, скандалист…

— Хватит! Тогда почему вызвал настоятеля для соборования?

— Чего? — Он уставился на меня.

— Соборование, — сказал я отчётливо. — Приходилось слышать? Это таинство… Почему Хальбен позвал настоятеля? Почему вообще ему исповедовался?

Монах фыркнул от смеха, а я скривился, потому что вонь, которой несло из его пасти, меня чуть не убила.

— Кто вашей светлости таких глупостей наговорил? — он фыркал, фыркал и не мог отфыркаться. — Хальбен скорее позвал бы дьявола, а не нашего отче!

Я ещё долго расспрашивал этого человека о друзьях семьи Вассельроде и о привычках настоятеля и Катрины. Но как потом смог узнать, только первая часть нашей беседы смогла принести благодатный урожай. Так уж бывает в инквизиторской работе, что с безнадёжным упорством и терпеливо мы должны искать зрелые зёрна среди плевел, и лишь иногда наши труды бывают увенчаны успехом.

— Ну хорошо, — сказал я в конце концов. — Держи на здоровье!

Я бросил ему монету, а он безошибочно её поймал и рассыпался в униженных благодарностях.

— Только помни: ни слова. Никому.

— А как же, ваша светлость! — Он стукнул себя кулаком в грудь, даже загудело.

Ложь была записана в его голосе, нарисована в глазах и на лице. Я был более чем уверен, что на следующий день, с самого утра, он выложит всё отцу настоятелю. В конце концов, он необычайно легко продал своего благодетеля чужому человеку, не так ли? Тогда что ему помешает продать чужого человека благодетелю?

Он даже не увидел, как я достаю кинжал, и не думаю, что почувствовал удар. Остриё мягко вошло под рёбра (это очень важно, чтобы не зацепить кости, ибо можно выщербить верхушку) и пробило сердце. Он осел на землю, а я оттащил тело в самую глубокую тень. Я не вытащил золотой монеты из судорожно сжавшейся руки монаха, поскольку Мордимер Маддердин не кладбищенская гиена, обкрадывающая мёртвых бедняков. А кроме того, я обещал ему награду и это обещание не собирался нарушать, хотя, помимо Господа Бога Всемогущего, не было уже никого, перед кем я мог отчитаться о его исполнении.

***

Каменный дом, принадлежащий семье Хальбенов был двухэтажным, построенным из жёлто-обожжённого кирпича. Доступ в него хранили мощные, обитые железом двери и колотушка с головой горгульи. Ставни, как на первом, так и на втором этаже, оставались закрытыми, а весь дом производил впечатление безлюдного. Я встал в тени, на другой стороне улицы, и долго рассматривал дом Хальбенов. Там ничего не происходило. Никаких суетящихся снаружи слуг, никаких гостей и посетителей, стучащих в двери. Лишь продавец дров какое-то время покричал, нахваливая свой товар, но вскоре запряжённая мулом повозка двинулась дальше. В паре десятков шагов от меня, на ступеньках лавочки со сластями и фруктовыми лакомствами сидел продавец в засаленном кафтане. Он подставил лицо солнцу. Я подошёл, ибо мало, что был соседом Хальбенов, так ещё по определённой причине меня заинтересовали продаваемые им товары.

— Бог в помощь, — я вежливо приветствовал его, а он поднял на меня взгляд.

— Дай Бог здоровья, — ответил. — Позволите угостить вас кубком вина?

— С удовольствием, — произнёс я, благодарный ему за гостеприимство.

Он махнул рукой слуге, и тот сейчас же появился с подносом, на котором нёс два металлических бокала и блюдечко с засахаренными фруктами.

— Нравится вам? — Он кивком подбородка указал на дом Хальбенов.

— Слышал, что владелец умер, — ответил я. — А так как я ищу небольшой дом, здесь в Касселе, и округа мне кажется спокойной, то подумал, что кто знает…

— Барышня Ванесса сейчас тут хозяйка, — произнёс он тоном человека хорошо информированного и легко ударил своим бокалом о мой. — За доброе соседство, господин… — он сделал паузу.

— Мордимер Маддердин, — ответил я.

— Бертранд Туртофф, — представился он. — Прозванный Конфеткой, — добавил со смехом.

Вообще-то, он напоминал не конфетку, а скорее слегка растопившийся кусок сала, но я понял, что прозвище взялось от товара, которым торговал.

— Не знаете, где я могу её найти?

— Может она у себя, в деревне? А хотя нет! — Он хлопнул себя по лбу. — Где моя голова. В деревне-то она не может быть, ведь у неё эта тяжба. Но не беспокойтесь. Послезавтра от неё придёт слуга. Ох, господин… — он на момент заколебался, — Маддердин, если я правильно запомнил?

Я кивнул головой в знак того, что да, запомнил правильно.

— Так вот, господин Маддердин, таких клиентов днём с огнём искать. — Он сложил руки как для молитвы. — Похоже, у неё будет приём, потому что назаказывала столько фруктовых лакомств, что ого-го. И обещала, что закажет ещё больше! Если бы по отношению к человеку можно было сказать «чутко начал стричь ушами», то ваш покорный слуга именно это и сделал. Разве не всякого рода сласти были любимым блюдом Хагат? По тому, что я прочитал в мудрых книгах, демоница была способна есть фруктовые лакомства дословно круглый день, а поскольку не была человеком, то ей и о болях, вызванных чрезмерным обжорством, можно было не беспокоиться.

— А какие пожелания были у барышни! — вздохнул он. — Засахаренные фиги, к примеру. Вы знаете, господин Маддердин, как сейчас сложно с фигами? А обвалянные в марципане шкурки мандарина в меду? Вы знаете, сколько я наискался мандаринов?

Я не имел понятия о проблемах торговцев сладостями, но мудро покивал головой. Человек учится всю жизнь.

— Когда должен придти служащий забирать товар? — спросил я.

— Завтра около полудня, — ответил он. — Придёт и сами его расспросите, что и как с барышней. Но честно вам скажу, что как потеряла замок, то похоже у неё остался только этот дом, здесь.

— Потеряла?

— Ага, судится вроде, но кто когда выигрывал у герцога?

— Герцога?

— Герцога Хауберга. — Он перекрестился, а лицо его помрачнело. — Боже сохрани от такого соседа.

— Плохой сосед хуже разбойника, — пробормотал я.

— Тут как раз и то, и другое, — вздохнул он и поднялся со своего места. — Ну, приятно было с вами побеседовать, господин… — он снова заколебался на мгновение, — Маддердин, но время вернуться к работе. Загляните завтра, и снова выпьем по стаканчику.

— Спасибо за угощение и информацию, — вежливо ответил я.

Что ж, можно сказать, что планы на полдень завтрашнего дня были определены. И это независимо от того, были ли редкие фруктовые лакомства заказаны для Хагат, или же Ванесса Хальбен просто хотела устроить приём. Мне придётся узнать, где сейчас живёт дочь человека, о котором священник утверждал, что тот обладал демоническим амулетом. Также было интересно, что личность герцога Хауберга необыкновенно занимательным способом связывала все фигуры, с которыми я здесь общался, но подумалось, а будет ли это вообще иметь значение для существа самого дела.

***

Я не хотел второй раз показываться вежливому кондитеру, но полуденное время было к сожалению временем интенсивных покупок. И поэтому двери в магазин только и открывались-закрывались, а ведь у служащего Хальбенов не будет на лбу написано, кто он. Поэтому ваш покорный слуга переживал некоторый душевный разлад. С одной стороны, я опасался, что просмотрю служащего, зато с другой, никоим образом не хотел обращать на себя внимания. Я лишь надеялся, что заказ будет достаточно большим, чтобы удалось узнать, кто придёт от Хальбенов. Кроме того, я рассчитывал на добропорядочный характер Бертранда Туртоффа и не обманулся.

Вот, пара минут пополудни Конфетка вышел из магазина и внимательно осмотрелся по улице, приложив руку ко лбу, чтобы ему не слепило солнце. Он явно искал меня, но потом пожал плечами и сказал несколько слов нагруженному свёртками пожилому мужчине. Махнул рукой и они попрощались. У меня была непоколебимая уверенность, что вот я и встретил нужного человека. В городской, предярмарочной кутерьме мне даже не пришлось скрываться, идя за ним. Единственно, на что мне надо было обращать внимание, это чтобы в толпе не потерять его из виду, и чтобы нас не разделил поток людей. К счастью, пожилой человек шёл медленно, останавливался перед лавочками, а раз даже задержался, чтобы выпить кубок вина. Наконец он оказался перед большим, окружённым забором домом, толкнул калитку и вошёл на территорию владения. Вот, и у меня теперь все дома. Я знал, где живёт Ванесса Хальбен и сейчас мне оставалось лишь убедиться, что именно она является той, кто вызывает демоницу Хагат.

Я мог воспользоваться силой, данной мне Господом и развитой благодаря долгому обучению. Возможно, я бы смог тогда отследить присутствие змеи. Но… именно, было как минимум одно «но». Так вот, большие города как правило переполнены необыкновенной аурой. Церкви, храмы, святые мощи, освящённые предметы — все они излучают свет, нивелирующий тёмную силу. Как же это удивительно, что избыток добра может помешать исследованию зла… Также не скрою, молитвенное сосредоточение стоит мне слишком много боли, что бы я не пытался избегать его, как только мог достичь цели более простым способом.

Я залез за пазуху и дотронулся до демонического амулета. Он был ещё теплее, чем до этого, а это означало, что Хагат была уже несомненно вызвана. Однако я не боялся, что её последователи исполнят свои цели, прежде чем я им помешаю. Хагат была ленивой и капризной, и значит они не скоро получат от неё то, чего жаждут получить. Если только в их кругу не было могучего чернокнижника, способного жестокой силой обуздывать демонов. Однако, честно говоря, я не думал, что это возможно. Могучий чернокнижник наверняка нашёл бы лучший способ свершить месть, чем пользоваться услугами Хагат.

Я считал, что найду хороший способ, как убедиться в верности моих подозрений и решил подождать, наблюдая внимательно за этим домом. Наконец я заметил, что владение покидает молодой, богато одетый человек с кордом у пояса. Я осторожно пошёл за ним и, воспользовавшись сумерками и отсутствием прохожих, втянул его в тёсные ворота. Там же его тщательно обыскал и, закончив дело, оставил тело в густых кустах сирени, зная, что его нескоро кто-нибудь найдёт, разве что труп растащат одичавшие собаки. Я знал уже всё, и в пьесе, действие которой проходило в граде Кассель, мне оставалось сыграть последний акт.

***

Надо ли описывать, каким способом я проник в эту резиденцию людей безбожных и пытающих тёмные знания? Надо ли описывать тела охранников, которые я оставил за собой? Не думаю, что это было обязательно, поскольку я лишь исполнял свой долг. Однако могу уверить, что задание я пытался выполнить с максимальным старанием и без лишней суеты. Меня сопровождало несколько гвардейцев, порекомендованных настоятелем, якобы надёжных и большого мужества… Ха, но не требовалось большого мужества, чтобы связать испуганных людей, которые превращались в соляные столпы, как только видели чернь инквизиторской мантии и их зеницы поражало серебро сломанного креста. Они знали, что уже всё кончено, поэтому только двое из них безнадёжно сопротивлялись, а остальные давали себя связать будто овцы.

Священник Вассельроде также желал принять участие в расправе над мрачным кругом, и мне трудно было его удержать. И поэтому перед дверьми в покои, где находилась Хагат, мы оказались вместе.

— Предупреждаю настоятеля. Это может быть опасным заданием. Прошу остаться и подождать меня.

— О, нет! — Он вознёс распятие над головой, будто собирался им кого-то огреть. — Вы же не думаете, что меня не будет во время схватки с демоном?!

Я лишь кивнул головой, поскольку знал, что его не остановлю. Что ж, может Хагат не принадлежала к самым опасным и наиболее хищным демонам, тем не менее несомненно не была безопаснее какого-либо человека. О чём часто забывали, видя, как прекрасна она выглядит в женском образе. В любом случае, именно так о её виде говорили книги (я должен также признать, что размещённые в них гравюры представляли её в весьма лестном свете).

— Как пожелаете, — согласился я. — Однако запомните, что я вас предупреждал.

Я толкнул тяжёлые, двухстворчатые двери, и мы вошли в покои. В ноздри ударил запах курений и ароматных масел. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь несколькими лампадками. Хагат, к счастью в своём женском виде, лежала на выложенной цветными подушками оттоманке. К неё было узкое, чувственное лицо и глаза, полные блеска. Её распущенные смолисто-чёрные волосы накрывали волной почти всё тело. Она лежала нагой, а смуглая кожа блестела в тёплом, жёлтом свете масляных лампадок. Когда она нас увидела, приподнялась на локте, и я увидел небольшую, крепкую грудь с торчащим, тёмным соском. Она поймала мой взгляд и медленно провела по груди длинными, кроваво-красными ногтями. Я заметил, что на концах они были заострены будто арбалетные стрелы. Он тихо вздохнула и змеиным движением провела языком по губам. Показалось ли мне, или язык был раздвоен на конце?

— Проклятые демоны! — крикнул настоятель и сделал шаг вперёд с крестом в руке. — именем Господа нашего Иисуса Христа, призываю: сгинь, пропади! Возвращайся в бездну, из которой ты прибыл!

Хагат обратила взор на священника, но его слова не казались произведшими на неё впечатления. Я сделал два шага и поклонился. Достаточно низко и с уважением, но не настолько, чтобы посчитать поклон унизительным.

— Госпожа Хагат, — сказал я. — Прости, что прерываем твой отдых.

Она снова посмотрела на меня, и её взгляд был почти гипнотическим. Блестящие, чёрные глаза, казалось, затягивают разум в неизмеримую глубину самых соблазнительных обещаний. Я улыбнулся.

— На меня это не действует, госпожа, — вежливо произнёс я. — Я инквизитор.

— Я знаю, кто ты, Мордимер Маддердин, — ответила она. — Но всегда стоит попытаться.

У неё был тихий, тёплый голос, и даже самые банальные слова и предложения казались в её устах непристойным предложением. Вот голос, о котором всегда мечтают мужчины. Если бы сказала «иди», я пошёл бы за ней в огонь.

— Иди, — шепнула она.

— Это была лишь метафора, — кашлянул я. — Но позволю смиренно признаться, что я оценил как твой голос, так и твоё мастерство.

Вассельроде стоял рядом и в изумлении переводил взгляд то на меня, то на Хагат. Он уже опустил крест и сейчас производил впечатление, как буто не знал, что делать с этими двумя соединёнными кусочками дерева. Я взял распятие из его руки, и оно снова стало Крестом. Я почувствовал мощь, стекающую в пальцы. Заметил, что Хагат обеспокоенно бросила на меня взгляд.

— Надо верить, что это действует, священник, — спокойно объяснил я. — Крест это всего лишь две соединённые дощечки. Только наша вера придаёт ему мощь и святость. Правда, госпожа Хагат?

Она медленно кивнула, всё время беспокойно вглядываясь в мою руку, сжимающую распятие. Я отвернулся и положил его на стол, рядом с масляными лампадками. Что бы ни думал Вассельроде, я прибыл сюда не для того, чтобы биться с Хагат, поскольку битва с демонами столь же благоразумна, как попытка повернуть реку палкой. Или как зажечь факел в пороховом складе. Это не значит, что никогда этого делать не надо. Но лишь в крайнем случае.

— Ты мог бы подать мне фрукты? — спросила она.

Поднос с фигами, сливами и персиками в сахаре был на расстоянии вытянутой руки от неё, но я послушно приблизился и подал, как она просила. Приближаясь, я почувствовал запах её тела. Острый, тревожащий. Подумалось, что бы было, если бы я полизал её шелковисто мягкую, смуглую кожу.

— Сделай это, — она посмотрела на меня, прикусив губы.

Я подождал с минуту, а когда она не взяла ни один из фруктов, поставил поднос обратно и отступил на два шага. Защита от посылаемого ею очарования не составляла для меня труда, но я не собирался слишком рисковать без нужды. Тем более что её близость не только поражала, но просто причиняла боль. Хагат была ответом на вопрос «что бы было, если», она была исполнением мужских снов и грёз…

— Ты пришёл, дабы изгнать меня? — спросила она соблазнительно и посмотрела на меня из-под длинных, смолисто-чёрных ресниц.

— Нет, госпожа, — возразил учтиво я. — Я бы не использовал слово «изгнание».

— Меч Господа, ты разговариваешь с демоном, инквизитор! — закричал настоятель, который уже очнулся от остолбенения, преисполненного изумления. — Прогони её! Сожги!

Она обратила на него взгляд. Немного грустный, и немного смеющийся.

— Ты хотел бы меня сжечь? — спросила она ласкающее. — Единственный огонь, в котором я могу гореть, это огонь потерявшего голову желания… — она внезапно оборвала и рассмеялась. На это раз не как демон-искуситель, но звонким, радостным смехом развеселившейся девочки.

— Ох, Мордимер, — сказала она. — На него это не действует. Он любит другие радости. — Она хлопнула в ладоши. — Я многое могу, но не умею превращаться в молоденьких мальчиков с худенькой попкой. — Она откинула голову назад и рассмеялась, чуть не упав.

Я посмотрел на священника, и его лицо было таким же красным, как и лысина.

— Мерзкий демон, ложь, ложь… прельщает нас… — залепетал он.

— Итак, чего хочешь, Мордимер? — спросила она, когда наконец перестала смеяться, но в её глазах всё ещё горели весёлые огоньки. — Чтобы я прокинула это милое место? Мне каждый день сюда приносят кроликов, кошечек и собачек. Кормят засахаренными фруктами, поят вином с мёдом и пряностями. Я могу выбирать среди молодых, красивых самцов, что умоляют, лишь провести в моих объятиях хотя бы минуту. Так зачем я должна уходить?

— Потому что не будет кроликов, фруктов, вина и мужчин, госпожа. Я велел арестовать твоих последователей и смею судить, что после допросов их сожгут.

— Сожалею, — сказала она, и в её голосе я похоже действительно услышал сожаление. — А может ты обо мне позаботишься, Мордимер? Я слышала, что некоторые инквизиторы имеют своих Ангелов, правда? Ты не хотел бы иметь собственного демона? — Она снова улыбнулась.

— Боюсь, что независимо от моей воли, такое решение было бы не должным образом понято Святой Службой, — возразил я вежливо, не пытаясь ей объяснить, что в выражении «имеют своего Ангела» есть даже не нота, а целая симфония преувеличения. Ибо если кто-либо кого-либо имел, то мой Ангел меня, а не наоборот.

— Преувеличения, — пробормотала она и пленительно потянулась.

У неё были точёные плечи и стройная шея. Её запястья были такими тонкими, что я мог бы обхватить оба своей кистью.

— Никто не говорил, что мы живём в лучшем из миров, — произнёс я.

— Вы же не верите в то, что она говорила, господин Маддердин, ведь так? Не верите? — Вассельроде уже обрёл голос.

— Конечно нет, отец настоятель, — возразил я. — Впрочем, это ведь не подпадает под юрисдикцию Святой Службы.

— Ага, — сказал он и явно повеселел.

— Если ты настолько учтив, Мордимер, что не пытаешься меня изгонять, то знаешь, что мы должны заключить договор. Что можешь предложить взамен за то, что уйду?

— Не причиню тебе боли, госпожа, — произнёс я мягким тоном. — Учти, многие на моём бы месте начали бы с экзорцизма …

— Это обоюдоостро! — сказала она резко и поднялась.

Сейчас она сидела на оттоманке с руками, скрещёнными на груди. Тёмный сосок торчал между двумя блестящими опалами, утопленными в перстнях.

— Знаю, госпожа. Поэтому жажду, чтобы мы расстались в согласии.

— Я думаю, — ответила она, и на это раз её улыбка была несколько злорадной.

Экзорцизм это крайность. Инквизитор или экзорцист почти всегда старается договориться с демоном, если только не имеет дело с особенно зловредным и порочным чудовищем, который понимает только жёсткую силу. Есть две причины таких действий. Во-первых, неумелые действия могут в меру кроткого демона, типа Хагат, превратить в полного жажды мести зверя. Не раз и не два мы слышали о таких случаях. Во-вторых, изгнанный демон мечтает только об одном. О мести экзорцисту. Ибо боль от экзорцизма для демона страшнее всего, что человеку может приготовить палач в своей мастерской. И всегда есть вероятность, что демон вернётся в наш мир, одержимый лишь этой единственной мыслью. В свою очередь, я не собирался обременять себя мыслью, через год, два или десять появится прекрасная змеюка, чтобы потребовать мою жизнь. Может она и не стоила стольких усилий, но не скрою, что я несколько привык к ней в течение всех прошедших лет.

— Ты должен мне что-то предложить, Мордимер, Что-то менее эфемерное, чем просто обещание не мучить меня.

— Разве этого мало?

— Ты не причинишь мне боли, я не буду тебе мстить. Вот наш первый договор. Но ты по-прежнему не желаешь заплатить за мой уход…

Я задумался нал её словами, поскольку в них таилось зерно правды.

— Выскажи своё предложение.

— У меня небольшой выбор, а? Но… отдай мне его. — Длинным, заострённым ногтем она указала на священника.

Вассельроде уставился на неё, неспособный выдавить из себя ни слова. С полуоткрытым ртом выглядел идиотом.

— Может он не слишком привлекательный, — вздохнула он и окинула его холодным, оценивающим взглядом. — Но разве это не вызов, Мордимер? Этот человек не выносит змей. Устрою так, что самой большой его мечтой будет отдых в моих кольцах. Этому мужчине отвратительны женщины. Доведу его до того, что он, преисполненный почитания, любви и желания, будет слизывать следы моих стоп… Это метафора. — Она усмехнулась, видя мою гримасу. — Это священник ненавидит демонов. Сделаю так, что он отдаст всё за кроху демонических забав. Разве это не прекрасно? — Она хлопнула в ладоши.

Её глаза блестели, как глаза ребёнка, которому как раз пообещали новую игрушку, и он ждёт с нетерпением и надеждой, желая убедиться, что добрый дядюшка прячет её за пазухой.

— Приятного развлечения, госпожа Хагат, — сказал я, поскольку игрушка за пазухой у меня была.

— Это означает — да? Мордимер, какой ты милый!

Я поклонился и улыбнулся, видя её радость. Это была невысокая цена, с учётом ущерба, который могла причинить разозлённая Хагат, а кроме того священнику Вассельроде на самом деле будет с ней неплохо. Змеюка была известна тем, что вместо причинения вреда предпочитала разжигать воображение, а вместо порождения страха предпочитала порождать любовь, желание или обожание. Я смел считать, что она была лучше многих женщин.

— Ты сошёл с ума, парень? Договор с демоном? Приношение в жертву людей? Ты погубил себя! Ты проклял себя на вечные муки! — Вассельроде был весь красный лицом, кричал и размахивал руками.

— Отец настоятель позволит, сам займусь вопросами нашего спасения, — сказал я.

Настоятель развернулся на пятке и кинулся в сторону выхода. Точнее хотел, поскольку Хагат выговорила резким тоном заклинание и щёлкнула пальцами. Зелёная полоса, удивительно похожая на змею, полетела в сторону священника и попала ему в затылок. Он замер на месте, с вытянутыми вперёд руками и с одной ногой, поднятой над полом.

— Вы такие полные жизни. Столько в вас желаний, эмоций, сожалений… Ах, Мордимер, поверь мне, вы живёте в прекрасном мире. У вас есть то, что растапливает лёд, раздвигает сумрак и заполняет небытие. А там… там… пусто… — Она явно погрустнела. — Жаль, что я не могу остаться. — Она посмотрела на меня, но в этом взгляде не тлело даже искорки надежды.

— Сочувствую. — Я покрутил головой.

Она снова произнесла заклятие и в сторону священника понеслась серебряная змейка. Когда она угодила ему в щёку, он освободился от паралича и грузно осел на пол.

— Я не хочу идти в преисподнюю! — крикнул он, озираясь вокруг испуганным взглядом, будто ожидая, что сейчас из углов покоев выползут рогатые демоны и утащат его в бездну.

— О чём он говорит, Мордимер, — Хагат посмотрела на меня.

— Он представил себе, что все демоны живут в преисподней и купаются в огне, бьющем из земной бездны, — объяснил я.

— Фу, — произнесла она немного развеселившаяся, но немного разочарованная. — Ведь это было бы больно.

— Сидеть, — приказала она более резким тоном, видя, что Вассельроде пытается встать.

— Договариваться с тобой было настоящим наслаждением. — Она встала с оттоманки и подошла ко мне. Красивая, стройная, окутанная плащом густых, чёрных волос.

— Рад был доставить удовольствие, госпожа Хагат, — ответил я.

Она встала рядом со мной и обняла меня за шею. Приблизила свои губы к моим, и я видел сейчас лишь её необыкновенные, блестящие глаза, которые затягивали будто бездна. И как в бездне, я не мг увидеть в них собственного отражения.

— Прощальный поцелуй? — прошептала она с губами почти на моих губах. Её губы были вкуса и запаха засахаренных фиг.

— Со всем уважением, нет, — возразил я.

— Не буду прельщать, хм? Слово демона!

Я рассмеялся и поцеловал её прямо в открытые губы. Кратко и сильно. Сразу же после этого я отодвинулся, снял её руки с моих плеч и взял за худенькие, тонкие пальцы.

— Счастливого пути, госпожа, — сказал я.

Она долго смотрела на меня с улыбкой, а потом погладила меня по щеке. Я понимал, что делает это достаточно нежно, чтобы не поранить мою кожу острыми как бритва ногтями.

— Если вернусь при твоей жизни, навещу тебя. И расскажу, как у меня с ним прошло. — Движением подбородка она указала на настоятеля.

Вассельроде выглядел не как череда несчастий, а как целая толпа несчастий. Он, похоже, по-прежнему не мог поверить, что происходящее происходит на самом деле. Что ж, я его предупреждал, чтобы он не шёл за мной, но он принял решение, а за все решения надо всё же платить. Я лишь размышлял, что расскажу Его Преосвященству, и признал, что рассказ о героической гибели настоятеля в схватке с демоном прозвучит лучше всего.

— Буду ждать с нетерпением, госпожа Хагат, — ответил я, поцеловал ей руку и вышел, тщательно закрыв за собой двери.

Эпилог

Когда я покидал покои Хагат, стражники как раз выводили Ванессу. Увидела меня.

— И что? — воскликнула она. — Вы довольны?

Я подошёл и увидел, что у неё порванное платье и сильный, наливающийся чуть ли не на глазах синяк на щеке.

— Как всегда, когда Господь даёт мне милость победить зло, — ответил я в тоне дружеской беседы.

— Зло? — Она дёрнулась в руках стражников. — Вы это называете злом?

— Да, дитя моё. — Я повернулся к ней. — Называю злом использование еретических книг, называю злом совершение богохульных ритуалов, называю злом вызывание демонов. Разве я не прав?

Она смотрела на меня зло, но к удивлению, не испуганно. Похоже, она ещё не отдавала себе отчёта, насколько великую цену ей придётся заплатить за вызывание Хагат. Но поймёт, поверьте мне. Поймёт всё и пожалеет так искренне, как только возможно. Я а выслушаю её смиренную и страстную исповедь. Буду её защищать, буду её обвинять, а потом позволю ей сгореть в очищавшем и святом огне, благословляя тех, кто дал её милость соединиться с Господом.

— Она была вызвана, чтобы убить настоящее чудовище! — крикнула она, и в этом крике её пригожее лицо стянулось в кошмарную маску. — А вы всё испортили… Всё!

— Настоящее чудовище? — спросил я и дал знак стражникам, чтобы пока не уводили её.

— О, да, — сказала она. — Человека, у которого на совести кровь сотен невинных. Человека без достоинства, чести и совести…

— О ком говоришь?

— Будто ты не знаешь, кто чудовище! — Она хотела плюнуть, но у неё рот так высох, что только фыркнула. — Герцог Хауберг, а кто бы ещё.

После разговора с монахом и почтенным Конфеткой я мог догадываться о подобном, но меня радовало, что мои догадки оказались верными.

— Чем он заслужил такое нелестное прозвище? — спросил я.

— Потому что он не садится ужинать, прежде чем не запытает человека! Потому что его подземелья полнятся смертниками. Потому что безнаказанно насилует, похищает, убивает и грабит. Потому что приводит беглых палачей, чтобы испытывали новые инструменты на невинных…

— Замолчи, дитя, — сказал я. — У нас будет ещё время, чтобы поговорить, но сейчас могу сказать тебе лишь одно: это не дело Святой Службы. Пусть этим займутся императорские суды, если он такой недобрый, как ты говоришь. Но какое отношение он может иметь к инквизитору Его Преосвященства?

Она смотрела на меня молча и с каким-то абсолютным непониманием в глазах.

— Он совершает чёрные мессы? — продолжал я. — Вызывает демонов или Сатану? Хулит нашего Бога Всемогущего? Оскверняет святые мощи?

Я смотрел на неё, а она молчала.

— Так почему ты, кто отказалась от Божьей милости и приговорила себя на вечное муки, смеешь считать себя лучше, чем он? Кто дал тебе право судить и отмерять кару?

— Вы попали в ловушку, инквизитор, — сказала она с нескрываемым удовлетворением в голосе. — Повелись как слепое дитя. Вассельроде знал, что кто-то готовиться убить его друга герцога. Знал, что враги Хауберга вызовут демона. И он использовал вас, дабы вы благодаря своему мастерству спасли преступника, но убили тех, кто единственно желал справедливости и возмещения вреда.

Я долго смотрел на неё. Если амулет с Хагат не был отдан настоятелю во время исповеди, тогда он был получен иным способом. Может прекрасная Катрина украла его у давней подруги? Тем не менее, ни у неё, ни у настоятеля я не видел большой вины. Понятно, что настоящий, набожный христианин должен был открыть всю правду, не подвергая инквизитора трудностям следствия. Но я также понимал, что настоятель и его родственница хотели скрыть от моих глаз личную заинтересованность в победе герцога и проигрыше Ванессы. Важным было одно: дело закончилось триумфом добра, а путь, ведущий к этому триумфу, был не слишком важным.

— Может так и было, как говоришь. — ответил я. — Но какое это может сейчас иметь значение?

Она молчала, поэтому я отвернулся и кивнул стражникам, чтобы её забирали.

— Зло можно побеждать только злом! — она ещё крикнула за моей спиной.

Я слышал, как она дёргается в руках стражников и ругается. Может она была права, что иногда большое зло следует побеждать ещё большим злом. Только вот, чтобы взяться за такое задание, надо иметь много сил. А их у последователей Хагат не было.

— Ты чудовище! — до меня донёсся её крик. — Ты, а не Хагат!

Я рассмеялся собственным мыслям. В сказанном ею предложении таилось внутреннее противоречие, о котором она сама не догадывалась. Ибо если я был чудовищем, то кем должен был быть Тот, кому я изо всех сил служу?

Змея и голубка

Смерть уже не имеет над Ним власти.(Св. Павел, Послание к Римлянам).

— Хотите сейчас ехать, уважаемый господин? — Корчмарь приковылял к нашему столу, и я заметил, что он старается не смотреть на лицо Смертуха, освещённое огнём камина. Да, в розоватом отсвете Смертух выглядел хуже, чем обычно, а сморщенный, широкий шрам, уродующий его лицо, казалось, ритмично пульсирует. Походило на то, будто скрытые под кожей толстые черви клубились, пытаясь любой ценой вылезти наружу.

— А твоё какое дело? — рявкнул Первый, который сегодня был в поганом настроении.

— Так только… — Трактирщик начал отступать, но я жестом остановил его.

— Почему спрашиваете, добрый человек? Счёт был оплачен, не так ли?

— О, щедро, уважаемый господин! — Он обнажил в улыбке голые, синие дёсны с остатками зубов, — более чем щедро, простите…

— Тогда что?

Он снова приблизился, и до моего носа донёсся запах гнили, которой несло из его рта. Ох, бедный Мордимер, — подумал я, — неужто ты один обращаешь внимание на вопросы гигиены? Я мысленно вздохнул. Несмотря на много недель, проведённых в совместных поездках со Смертухом, я и к его вони не смог привыкнуть. Такой вот крест я нёс, помимо многих других крестов.

— Тут никто не ездит ночами, уважаемый господин, он сказал тише. — Как стемнеет, все сидят в хатах, в корчмах.

— И, это, горькую пьют, набивают мошну трактирщикам, — рявкнул Первый.

— Близнееец, — успокоил я его. — Дай сказать человеку. Видишь, это честный хозяин. Не пустит путников в глухую ночь, хочет их предупредить об опасностях пути. Да, любезные мои, редко уже встретишь на свете людей, бескорыстно возлюбивших ближнего…

Смертух вытаращился и тихо повторил мои слова. Запнулся на слове «бескорыстие». Близнецы только глупо улыбались.

— Красиво говорите, уважаемый господин. — Покрутил головой корчмарь. — Вы какой-то семинарист, а может и священник, а?

Близнецы фыркнули от смеха.

— Священник не священник, а кропило, это, имеет, — прохрипел Первый.

— Если бы, — ответил я, не обращая внимания на его слова. — Мы занимаемся тем и этим, но до священников нам далеко. Но скажите, будьте добры, что за опасности подстерегают в окрестностях путников? Грабители? Взбунтовавшееся мужичьё? Местный помещик восполняет недобор в сундуке и застенках?

— Ах, если бы! — Он размашисто махнул рукой, а я скривился, потому что вонь из его подмышки почти отбила мне нюх. — Намного хуже, господа, намного хуже…

— Присаживайтесь к нам, — пригласил я, указывая место рядом со Вторым, ибо предпочитал, чтобы он вместе со своей вонью держался от меня подальше. — Мы ещё можем выпить по стаканчику.

Близнецы и Смертух просияли вести, что их ждёт ещё кружка пива. Ведь всегда лучше сидеть рядом с камином, попивая пивко, чем тащиться дождливой ночью по ухабам. В этой корчме, правда, пиво было разбавленным как конская моча, хлеб чёрствым, мясо жилистым, а дым расходился по всему помещению и резал глаза, но что делать: лучше это, чем ничего.

Довольный корчмарь расположился с улыбкой на лавке и подозвал подавальщика — маленького, светловолосого паренька в заплатанном, невозможно замазанном и испачканном кафтане.

— Дай-ка гарнец лучшего, — воскликнул трактирщик. Мне было интересно, будет ли лучшее отличаться от того, что мы имели удовольствие, а точнее неудовольствие, только что пить, и я надеялся, что да.

— Прежде чем начну что и как, — сказал корчмарь, — надо, уважаемые господа, чтоб вы узнали, что в округе. Ибо, видите ли, у нас тут три деревни. — Он поднял руку и стал считать на пальцах. — Брусникино, Язина протока и Стариково. В каждой до двадцати дворов, а Стариково это вроде даже вооружённое поселение. Потому что оно окружено палисадом и живёт в нём около сотни люду…

— К делу, — рявкнул Первый.

— Так мы ж по делу, — корчмарь даже не смешался. — Все эти деревни принадлежали господину помещику Станнеберга, что живёт, то есть жил, в маленьком замке Станнеберг, ибо видите ли, его название идёт от рода, хотя другие говорят, что это род идёт от названия замка…

Смертух приподнялся над столом, и корчмарь запнулся, пожевал беззвучно губами и в конце концов замолчал, растерянно поглядывая на меня. Я улыбнулся и дал знак Смертуху, чтобы отстал. В конце концов корчмарь был говорлив и имел лучшие намерения, поэтому что мешало послушать его вздор. Тем более — верите вы мне иль нет — больше всего о мире человек узнает как раз от корчмарей, проезжих купцов, бардов или вовсе от нищих. А в моей работе интересные сведения значат больше, чем золото, а часто в золото и превращаются. Тем более, когда умеешь отделять зёрна от плевел.

Тем временем к столу присеменил прислуживающий мальчик с гарнцем пива в руках. Смертух сел на своё место и с довольной миной наблюдал, как его кружка наполняется напитком.

— Вернёмся к рассказу, — подсказал я корчмарю. — Вы говорили, жил, да? Это значит, что господин Станенберг уже не живёт в замке?

— Замок ушёл за долги, — объяснил хозяин. — Вместе со всем вокруг. А так, знаете, господа, и деревни тут красивые, хоть с вольностями. И пруды зарыблены, и лес такой, что… Смертух кашлянул. Я не знал, то ли пиво ему плохо пошло, то ли покашливание должно было поторопить корчмаря, но он принял это на свой счёт, потому что тотчас глянул вспугнуто.

— Уже, уже, уже, — сказал он успокаивающим тоном. — Надо по делу, будет по делу. Год будет, как наследник Станнеберг повесился на воротах собственной конюшни, а имущество перешло к господам Хаустоффер. Отцу и сыну. Приехали с дворней, с вооруженными холопами, но… — он сплюнул в угол комнаты — в корчму ни ногой. Сидят там у себя и носа не высунут. Временами только холопы проедутся по деревням. Старосту в Брусникино повесили, поскольку не так быстро придержал им стремя… А он был свободным человеком… — Он снова хотел сплюнуть в тот же угол, но на этот раз лишь оплевал себе кафтан. Растёр мокроту пальцами. — А с какого-то времени по ночам пропадают люди. Выйдет такой из дома после заката и уже не вернётся. В Стариково даже завели поселковую стражу.

— Ну-ну, — сказал я. — Может крестьяне сбегают?

— Если бы, — он махнул рукой. — Уже наберётся с два десятка таких пропавших.

— Говорите, всегда только после заката? — пробормотал невнятно Смертух, ибо как раз ковырял ногтём в зубах.

— Ага, после заката. Говорят, что господа Хаустоффер это…

Я уже давно краем глаза заметил, что на нас поглядывает плечистый, седоватый мужчина, стоящий в нескольких шагах за спиной корчмаря. Я не реагировал, потому что нам ведь нечего было скрывать, а я человек надёжный и смиренного сердца. Раз уж хочет слушать, пусть слушает. Он был одет под зажиточного, а с его пояса свисали украшенные драгоценными камнями и обшитые золотой тесьмой ножны под кривую саблю. Само навершие оружия тоже выглядело достойно.

— Вампиры, — рявкнул он вдруг, заканчивая предложение, начатое корчмарём.

Трактирщик подскочил, будто ему кто-то шило в зад воткнул, и испуганно обернулся. Когда увидел, кто перед ним, сорвался со скамьи и отскочил в сторону.

— Я тогда ещё принесу пива, — воскликнул он, скрывшись за стойкой.

Смертух громко рассмеялся. Его смех был почти так же прекрасен, как и лицо, но плечистый мужчина лишь с интересом на него посмотрел. А редко кто смотрит на Смертуха без страха и отвращения.

— Позвольте, господа, представлюсь, — произнёс он басом. — Я Йоахим Кнотте, управляющий поместьями его вельможности барона Хаустоффера, — он слегка поклонился.

Я поднялся с лавки и вернул ему поклон.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал я, показывая место. — Может опрокинете с нами по кружке-две?

Интуиция подсказывала мне, что возможно вздорные разговоры с корчмарём сменятся чем-то значительно более интересным. В конце концов управляющий поместьями похоже заговорил с нами не просто из-за искреннего желания познакомиться с путниками, что остановились на неприглядном постоялом дворе?

— Я не слышал вашего имени, — произнёс он строгим тоном, проницательно смотря на меня из-под седых бровей.

— Потому что я его не назвал, — улыбнулся я подкупающе. — Не каждый с охотой присаживается ко мне, как его услышит, — добавил я. — Пожалуй, рискну…

— Я Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — сказал я, но не слишком громко, дабы никто посторонний не слышал.

Я не стыдился моей профессии, но придерживался правила, гласящего, что обычно лучше оставаться в тени. Я человек тихий и спокойный, не ищущий огласки. Стараюсь лишь служить Господу, так, как понимаю эту службу моим скудным умом, и ни аплодисменты, и ни опережающая мои шаги стоустая сплетня мне совсем не нужны.

— Ха, — произнёс он.

У меня сложилось впечатление, любезные мои, что он слегка опешил. Что уж слишком часто случается с людьми, которые вдруг понимают, что они оказались в обществе инквизитора. Или они думают, что у нас нет лучшей работы, чем только и бросаться на них в поисках ереси и колдунов. В нашей работе нет ничего общего с эффектным пламенем костра, который иногда её венчает. Так, кропотливое корпение над документами и столь же кропотливый допрос заблудших. Допрос, целью которого — и поймите это правильно — не является кара, но лишь полное глубокой любви желание понять грешника и вернуть его на путь истинный.

— Теперь соблаговолите сесть? — спросил я, когда время молчания чересчур затянулось.

Он сел без слова и смотрел на меня из-под нахмуренных бровей.

— Откуда мне знать, что вы на самом деле инквизитор? — спросил он вдруг.

— Не уговариваю вас довериться моим словам, — ответил я мягко. — Но нотка подозрения в вашем голосе глубоко ранит мои чувства.

Он улыбнулся одними губами, но его светло-голубые, как бы застиранные глаза остались холодными и оценивающими.

— Если вы и правда инквизитор, человек обученный находить и уничтожать всякую скверну, — произнёс он, — возможно я найду для вас занятие.

Корчмарь присеменил со следующим гарнцем пива и кружкой для Кнотте, поставил их на стол и как можно быстрее ускользнул.

— Не думаю, чтобы я искал занятие. Но если что-то знаете о колдовстве, ереси или обрядах, противных учению Церкви, то ваш священный долг сообщить об этом ближайшему представителю Инквизиции, — холодно ответил я. — Или, в данном случае, мне, — добавил я.

Он прикусил ус и застучал пальцами по липкой столешнице.

— Выпьем, — произнёс он, поднимая кружку. — За что выпьем, господин Маддердин?

— За что пожелаете, — ответил я и чокнулся с ним. — Хотя бы за вампиров…

Он скривился, услышав эти слова, но ничего не сказал. Лишь когда отставил кружку и отёр усы, посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Шутки шутите, — пробурчал он. — А здесь нет ничего смешного.

— Смертух, дорогой мой, — сказал я. — Поделись с уважаемым господином Кнотте, о скольких ты слышал делах, что велись Инквизицией против вампиризма?

Смертух обнажил в улыбке жёлтые лопаты зубов.

— Ни об одном, Мордимер, — ответил он.

Смертух может не самый сообразительный, но он способен помнить каждое слово из разговоров, что состоялись много лет назад. Это редкий дар, и временами я даже удивляюсь, почему добрый Бог одарил им кого-то, кто сам, без помощи вашего покорного слуги, даже не смог бы им правильно воспользоваться.

— Слышали, господин Кнотте? — спросил я. — Ни одного. А что это означает?

— Несомненно не преминёте поделиться со мной.

— Означает это, что вампиров нет, — я театрально вздохнул. — Да, есть больные люди, крайне жаждущие, чтобы их считали вампирами. Они пьют кровь жертв, раздирают им горло, ба, даже избегают солнечного света и святых символов, поскольку они столь сильно убеждены, что распятие и солнечные лучи могут им навредить. Мы о таких делах слышали, господин Кнотте. Но не будем примешивать плебейские байки к серьёзным рассуждениям.

— Вот это да, — сказал он немного погодя. — Не думал, что подобные слова прозвучат из уст инквизитора.

Я рассмеялся и довольно искренне.

— А что вы думаете? — спросил я. — Что инквизитор должен во всё верить? Искать холм эльфов и горшок золота, закопанный на той стороне радуги? Напоминать свинью, роющую копытами на один запах трюфелей?

Он загоготал и ударил себя ладонями по бёдрам, аж шлёпнуло. Смертух посмотрел на него исподлобья, но Кнотте либо не увидел этого, либо его это никак не коснулось.

— Ваше здоровье, господин Маддердин, — произнёс он громко и приложился к кружке. — Весёлый вы человек.

Забулькало, а он опорожнил посудину до дна и громко рыгнул.

— Моча, — заметил он со злобой и покрутил головой. — Меч Господа нашего, что за моча!

После чего, вопреки произнесению только что прозвучавших слов, он взял гарнец в руки и налил себе доверху.

— Магистр Маддердин, — сказал он серьёзно немного погодя. — Не знаю, подходит ли работа в наших краях инквизитору, или же нет, и не мне об этом судить. Но если у вас и ваших людей будет желание заработать немного деньжат, то занятие найдётся…

Близнецы посмотрели друг на друга, и Первый громко причмокнул.

— Никакие деньжата, это, не пахнут, — пробормотал он.

Однако Кнотте отплатил ему лишь лёгкой улыбкой и очень правильно делал, глядя на меня. Он прекрасно знал, что именно от вашего покорного слуги зависят все решения, что будут приняты в этой компании.

— Желаете ещё что-то сказать? — спросил я.

— Нет, — честно ответил он. — Но если пожелаете узнать всё, прошу в замок. Господин барон Хаустоффер несомненно будет вам рад.

— Почему нет, — медленно сказал я. — Поговорить всегда можно. Двинемся с утра.

— А почему не сейчас? — спросил он, и не знаю, показалось ли мне, или я услышал насмешку в его голосе. — Я дорогу хорошо знаю.

— Барон нас примет? — удивился я. — В это время?

— Господин барон засыпает очень, ну прямо очень поздно, — произнёс он на этот раз без насмешки и без улыбки. — И раз вы не относитесь серьёзно к деревенским байкам…

— Господин Кнотте, — сказал я снисходительно. — Чем это должно быть? Проверкой смелости? Проехать ночью по тёмному лесу? Ухнуть совой на кладбище? Вы не думаете, что мы уже выросли из таких заданий? Ещё недавно я действительно хотел выезжать, но сейчас мне приятно сидится за пивком и во мне постепенно растёт желание спать. Корчмарь! — позвал я.

Он скоренько приковылял, но я заметил, что старается держаться подальше от Кнотте.

— Слушаю вашу милость.

— У тебя есть две комнаты? С кроватями и постелями?

— Сейчас велю всё приготовить…

— Ну видите, — я обратился к Кнотте. — Я уже три дня не спал в постели. Какая-то перемена полезна.

— Как хотите, — стыло произнёс управитель. — Однако, раз господин барон приглашает, отказывать невежливо.

— Если любит, подождёт, — фыркнул Смертух.

Кнотте посмотрел на него как на лошадиное дерьмо.

— Вежливее, когда речь о бароне, — рявкнул он.

— Не ссоримся из-за слов, — сказал я примирительно. — Мы люди простые, господин Кнотте. У нас что на сердце, то на языке.

— А сжечь можем любого. — Второй вытащил палец из носа и, казалось, он говорит не нам, а зелёной козявке, что торчала у него из-под грязного ногтя. — Дворяне, не дворяне, нам, как бы, всё одно.

Кнотте покраснел, а я быстро сказал:

— Мой товарищ хотел только сказать, что все мы равны в глазах Господа и нас ждёт один суд, независимо от того, кем являемся. Не будешь предвзятым к особе любой, — гласит Писание.

Он, сопя, вздохнул и сделал вид, что принял мои слова за чистую монету.

— Пусть будет по вашему, — согласился он. — Жду вас завтра с утра в замке, милсдарь инквизитор. Каждый мужик покажет вам дорогу. — Он встал, отодвинув лавку с громким шумом. — А сейчас прощайте.

Зал был огромным. А может вернее не огромным, но необыкновенно длинным. Именно так на картинах и гобеленах порой изображаются королевские покои. Колонны, идущие вдоль стен, а в самом конце, на возвышении, большое, красное кресло с восседавшим на нём повелителем. От дверей до восседалища барона нас отделяло самое меньшее пятьдесят шагов. Не хватало только стоящих по обеим стенам придворных, лучше всего с трубами в руках. Вместо этого у барона по левую руку был управляющий Кнотте, а по правую — высокая, худая женщина, сидящая на стуле с высокой, резной спинкой. Барон что-то нам сказал, но я не расслышал слов. Однако по жесту руки понял, что он хочет, дабы мы приблизились. И мы начали идти.

Поскольку, как я говорил, нас от кресла отделяло самое меньшее пятьдесят шагов, у меня было время внимательно рассмотреть господина Хаустоффера и сопутствующую ему женщину. Барон был уже старым человеком, длинные, седые волосы спускались у него даже ниже плеч, совершенно не по обязательной нынче среди дворян моде, которая требовала стричься коротко, и даже подбривать затылок. Одет он был более чем зажиточно, а с широкого на две ладони пояса аж капало от золота и драгоценных камней.

— Две, может три тысячи, — Смертух прошептал так тихо, что я едва расслышал, хотя мы шли плечом к плечу.

Я видел, что он уставился на пояс затуманенным взглядом, но он ошибся в оценке его стоимости. Пояс стоил значительно больше. Наверняка за него можно было купить неплохую деревню. На груди барона я увидел золотую цепь с огромным рубином, а бледные, тонкие пальцы господина Хаустоффера также были украшены перстнями. Топаз, изумруд и рубин на левой руке, на правой только сапфир, но значительно больший, чем ноготь моего большого пальца. Благородный барон носил на себе состояние, за которое большинство людей, живущих в нашем не лучшем из миров, убило бы собственных жён, матерей и детей. В отличие от него, на сопровождающей его женщине вообще не было драгоценностей, а чёрное платье было просто поразительно скромным. Её волосы были спрятаны под серым чепцом. Женщина смотрела на нас, когда мы подходили, но мне казалось, что на самом деле её взгляд проходит мимо нас, будто мы были лишь облаком тумана. Я остановился в нескольких шагах от возвышения.

— Уважаемый господин, — сказал я, склоняясь в поклоне, не чересчур глубоком, но больше, чем учтивом. — Я польщён, что ты пожелал меня принять. Меня зовут Мордимер Маддердин, и я имею честь исполнять обязанности лицензированного инквизитора Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. А это мои почтенные помощники.

— Почтенные, — повторил барон и чуть улыбнулся. Я заметил, что он смотрит на лицо Смертуха. — Приветствую вас, господа, — произнёс он уже громче, а голос у него был сильный, глубокий и звучный.

Он сплёл кисти на коленях и долго молчал.

— Вы несомненно привыкли, магистр, что вас призывают на помощь люди, имеющие серьёзные проблемы. Не иначе происходит, — он глубоко вздохнул, — со мной.

— Буду польщён служить вашей милости в меру моих скромных сил, — ответил я.

— Тааак, — протянул он. — Что думаете о вампирах, господин Маддердин? — Он уставился на меня испытующе.

— Что их нет, — ответил я, подумав, все ли тут сошли с ума.

— Нет, — повторил он и посмотрел на Кнотте. — Слышал, Йоахим? Нет.

— Инквизитор уже соизволил просветить меня в этом вопросе, — сказал управляющий язвительным тоном.

Барон смотрел на меня и баловался, заплетая и расплетая седую косичку волос, что свисала у него возле уха. Утопленные в перстнях дорогие камни на его пальцах посылали в огне свечей разноцветные отблески. Я спокойно ждал, что из всего этого последует, и лишь надеялся, что независимо от исхода разговора нас угостят обедом. Ибо от жилистого мяса и кислого пива в корчме у меня начиналась изжога.

— Нет, поскольку не видели, так? — заговорил он.

— Я далёк от того, чтобы доверять только разуму и зрению, поскольку слишком часто убеждался, что они подведут перед лицом проделок Сатаны. В конце концов Писание недаром гласит: истреблю мудрость мудрецов. Однако практика моя и других инквизиторов не позволяет нам некритически верить в легенды.

— Мой сын вампир, — произнёс барон так просто, будто сообщил: «мой сын поехал на охоту».

Я надеялся, что Смертух и близнецы не выскажутся, и слава Богу, не высказались.

— Из чего ваша милость так заключила? — вежливо спросил я.

— Может из того, что у него растут острые клыки? — ответил он ленивым тоном. — И может из того, что высасывает кровь у своих жертв и спит в гробу?

— Такие вещи случаются… — я кашлянул.

— Ваша милость, — сказал я немного погодя. — Независимо от того, что я думаю обо всём деле, если ваша милость пожелает, изучу его со всем старанием.

— Я не желаю, чтобы ты что-либо изучал. Мордимер, — снова прервал меня Хаустоффер и я услышал нотку нетерпения в его голосе. — Я желаю, чтобы ты его убил.

Собственно, я должен был сказать «ах так», но ничего не сказал. Этот человек явно сошёл с ума, а я не собирался впутываться в аристократические интриги и козни. Разумеется, скоропостижное избавление от наследников в некоторых родах обычное явление, такое же, как приближение младшими членами семьи прекрасной минуты зачитывания завещания. Старый барон явно не обожал сына, может у него был другой, которому он собирался оставить состояние. Но Мордимер Маддердин, любезные мои, не платный наёмный убийца. А те, кто путает святое призвание инквизитора с профессией наёмника, обычно с горечью убеждаются, что совершили непростительную ошибку.

— Ваша милость простит, — сухо сказал я. — Но мы не заинтересованы в этом заказе.

Кнотте бурно засопел, но барон унял его едва заметным жестом левой руки. Женщина в чёрном всматривалась в моё лицо чуть ли не болезненным взглядом, но её лик был таким мёртвенным, что, казалось, он застыл под толстым слоем воска. Что ж, если она была матерью младшего Хаустоффера, несомненно чувствовала себя не слишком комфортно, слыша разговоры о заказе на его убийство.

— Знаю, о чём ты думаешь, инквизитор, — произнёс барон. — Однако уверяю тебя, что ты глубоко ошибаешься. Мой сын уже не является человеческим существом, и убийство его, а скорее уничтожение, поскольку в действительности он ведь не живёт, для него будет освобождением, а для тебя поводом для гордости.

— Ваша милость позволит, я сам решу, что может быть поводом для гордости инквизитора, — возразил я без обиняков. — Ответ по-прежнему звучит: нет. — Я поклонился несколько ниже, чем при приветствии. — Разрешите попрощаться с вашей милостью и пожелать вам доброго здоровья.

Хотя я жалел о потерянном угощении, но считал, что дальнейшее пребывание в замке может для нас окончиться плохо.

— Чёрт, остановись, Маддердин, — рявкнул барон, и на этот раз было видно, что он не на шутку разозлён.

Я остановился, поскольку не намеревался обострять и так непростую ситуацию. Мы не прибыли сюда, чтобы проверять силу дружин местных феодалов, и я надеялся, что до худшего не дойдёт. Правда, в покоях не было никого вооружённого, кроме Кнотте, но несомненно барон смог бы значительно усложнить нам покидание своих владений, если б только захотел. Во дворе я видел нескольких воинов и сколько-то слуг. Наверняка мы бы пробились через них, но кто знает, не было ли на стенах лучников и арбалетчиков. А убежать от метко пущенной стрелы, к сожалению, не так просто.

— Как пожелает господин барон, — ответил я необыкновенно вежливым тоном.

Он смотрел на меня взглядом василиска и сопел. Наконец отёр лицо рукой, как будто отгонял неприятные мысли.

— Останетесь на обед, инквизитор, — произнёс он примирительно. — А на десерт я представлю вам что-то, что возможно изменит ваши убеждения.

— Спасибо, господин барон, — сказал я, поскольку у меня не было другого выхода. — Это будет честь для меня.

***

Ваш покорный слуга за многие годы убедился, что самое главное — это смиренная и упорная служба Господу, а материальные блага и преходящие радости имеют небольшое значение. И поэтому я научился жить с сухим хлебом и глотком воды, хотя не сказал бы, что подобная диета мне полностью подходила. Однако когда представлялся случай, я был не прочь потешить нёбо.

Чего я ожидал от обеда у барона Хаустоффера? Несомненно не того, что увидел, входя в трапезную. У почти квадратного стола, накрытого вышитой скатертью, сидел сам барон, его жена и несколько дворян, управляющий Кнотте и человек, которого я ранее видел на замковом дворе, и который наверняка был капитаном стражи. За высокими стульями, при каждом из гостей, бдело по двое слуг, один из который должен был заниматься напитками, а другой едой. Ха, еда! Не знаю, можно ли таким тривиальным словом описать те деликатесы и разносолы, что гордо красовались на столе! Ибо я увидел крупных фаршированных поросят со слегка коричневой, подрумяненной кожицей, заливное из сома и щуки, каплунов, начиненных куропаток, и даже фазанов, красиво украшенных перьями. В серебряных мисках парили горячие похлёбки, а ко всему этому подали булки, булочки и хлеба, разнообразной формы и цвета. У каждого из пирующих было своё блюдо, серебряное и украшенное гербом Хаустофферов. Ох, любезные мои, такого приёма не постыдился бы герцогский двор, и я лишь жалел, что Смертух и близнецы не могут участвовать в пире, потому что — как вы догадываетесь — их попросили принять пищу вместе с придворными и воинами. Ваш покорный слуга вошёл в зал последним из гостей, что было бы непростительной бестактностью, если бы не факт, что барон явно ожидал такой ситуации. Увидев меня, он вежливо встал.

— Вот и уважаемый магистр Инквизиции, господин Мордимер Маддердин, — представил он меня. — Который в милости своей обещал бдительным оком присмотреться к нашим проблемам. А теперь, моя госпожа — он поклонился жене, — господа, попируем и проверим, заслужили повара сегодня плёток или же доброго слова.

Я поклонился.

— Судя по запаху, уважаемый барон, твои повара открывают перед нами врата рая. По крайней мере, передо мной, у которого нет, к моему прискорбию, уточнённого нёба больших господ и единственным пропитанием которого слишком часто есть молитва.

— Бесспорно насыщающая душу, — произнёс, слегка улыбнувшись, один из дворян.

— Но не придающая сил жалкому телу, — ответил я, вздыхая. — Хотя я знаю, что живут благочестивые монахи, которым как раз молитва вполне заменяет всякое пропитание. Жаль, мне, однако, далеко до подобной степени святости.

Один из слуг отодвинул передо мной стул с высокой резной спинкой. На ручках его я заметил расположенную среди виноградных листьев змею — знак Хаустофферов. Я только сейчас сообразил, насколько необычен этот герб. Лев, тур, медведь, орёл, дева, конь, даже единорог или дракон — обычное дело. Но змея? Я не мог вспомнить ни одного рода, символом которого была бы змея. Я посмотрел на столовые приборы. Гербовая змея была выгравирована на всех. За столом сидело всего девять человек, но еды подали столько, что совсем немаленькая деревня имела бы возможность долго веселиться. Внесли супы, кроликов, перепёлок, заячий паштет, павлина с изюмом, потом медовые пироги, вафли, фиги, сметанный торт с большим марципановым рыцарем, стоящим на его верхушке, рис с молоком и шафраном. Видов вина и бокалов, которые нам постоянно меняли, я даже не считал. Я только чувствовал сладкую тяжесть и три раза отпускал пояс, дабы освободить место следующим разносолам. Под столом и у стен лежали сторожевые собаки барона — огромные, мохнатые псы с медвежьими лапищами. Они тоже были едва живы от переедания.

— Простите за вопрос, — обратился я к моему соседу, дворянину с одутловатым, красным лицом и высоко выбритым затылком. — Это какой-то особый повод для пира?

— Нет, — засмеялся он от всего сердца с полным ртом, фыркнув на скатерть остатками паштета. — Господин барон всегда так обедает.

Однако сам Хаустоффер и его жена ели немного. Барон немного попробовал несколько блюд, а женщина съела пару пирожных и фиг. Пили они также очень умеренно, в отличие от других гостей, включая Кнотте и капитана стражи. Капитан (как я смог услышать, его звали Вольфганг) не отказывался от выпивки. Сейчас он сидел, широко развалившись на стуле, и мертвенным, тупым взглядом всматривался в собственное блюдо, на котором громоздился десерт. У него был полуоткрытый рот, что придавало его широкому лицу особенно идиотское выражение. Зато по Кнотте было незаметно выпитого моря напитков. Он шутил, забавлял всех анекдотами и вливал в себя один кубок за другим. Однако голос у него был свежим, а взгляд острым и чутким. Я видел, как он пару раз поглядывал в мою сторону. Также пару раз щедро наливал мне в кубок или давал знак слугам, чтобы внимательнее мной занимались. Неужто хотел меня споить? Что ж, инквизиторское обучение не обеспечивало контроля над собственным организмом. Мы не умели ни нейтрализовать действие алкоголя, ни справляться на следующий день с последствиями ночной попойки (конечно, существовали определённые микстуры, но они никогда не помогали стопроцентно). Однако ваш покорный слуга с юного возраста был одарён необыкновенно крепкой головой, что позволяло ему весьма часто оставаться в состоянии лёгкого подпития, когда остальные пирующие ползали под столами. Конечно Кнотте не мог об этом знать. Может надеялся, что хорошая выпивка, потреблённая в больших количествах, настроит меня благожелательнее к просьбам барона?

Когда Хаустоффер увидел, что никто из гостей уже не проявляет желания разрушать по-прежнему громоздящиеся на столе горы еды, он поднял руку, прося тишины.

— Уважаемые господа, дорогие мои гости. Я обещал сегодня магистру Маддердину особый десерт. — Он указал пальцем дворецкому, который низко поклонился и исчез за дверьми. — Надеюсь, он вас заинтересует.

Действительно. Сейчас я вспомнил, что ранее в разговоре Хаустоффер пообещал мне «представить на десерт что-то, что возможно изменит мои убеждения». Однако, обожравшийся и упившийся по макушку и по самые уши, я утратил свойственную мне бдительность. Я не должен был забывать о такой важной фразе. Я поудобнее сел на стуле и бросил взгляд на Кнотте. Он смотрел на меня и улыбался. Похоже, злорадно. Какой сюрприз готовил старый барон?

В покои вошёл менестрель в крикливо цветастой куртке и задорной, зелёной шапочке. Он всем низко поклонился, после чего сел на возвышении за стулом барона. Тронул пальцами струны лютни и начал петь балладу о храбром рыцаре Гарманде и его возлюбленной, которую злая ведьма превратила в куст дикой розы. Капитан стражи громко отрыгнул и остроумно заметил, что по его мнению такая пара имела явные затруднения при совокуплении. Однако, как я и ожидал, не выступление несомненно талантливого барда должно было стать развлечением, подготовленным к завершению пира. В зал медленно вошло шестеро слуг. Поделённые на пары, они с явным усилием несли три длинных, прямоугольных предмета, накрытых толстой, чёрной материей, свисающей складками до самого паркета. Я похолодел, ибо мне представилось, что когда откроют покрывало, то увижу на деревянных носилках тела Смертуха и близнецов. Возможно ли, чтобы отказ настолько разозлил барона, что он захотел позабавиться за мой счёт? Что ж, я слышал и о более изощрённых причудах нашей аристократии, но эта наверняка стала бы последней, о которой ваш покорный слуга узнал бы в жизни. У меня есть, благодаря милости Господа и многолетним тренировкам, некоторые способности во владении оружием и рукопашном бое, но я даже мечтать не мог победить воинов и слуг барона. Или хотя бы убежать от них. Тем более что в достойном сожаления приступе обжорства я набил брюхо так, что чувствовал, будто нёс перед собой, на поясе, тяжёлый мешок. Четверо слуг подошло к столу и взялось за углы скатерти. Подхватили всё с грохотом опрокидывающейся посуды. Горы еды, вино из кубков и бокалов смешались друг с другом. Один из дворян вскочил с места и уставился на стягиваемую скатерть, но потом посмотрел на барона и сел под его насмешливым взглядом. Ваш покорный слуга, вообще-то, не знаток этикета, приличий и хороших манер, но завершение пира показалось мне самое меньшее эксцентричным, если не невежливым. Но что поделать, большие феодалы могут себе позволить то, за что малые мира сего ответили бы как за оскорбление.

Теперь на стол въехали прямоугольники, одетые чёрным материалом. Я уже знал, что под покрывалом лежат люди. Трупы людей, как я брал на себя смелость предполагать. Сложно было не разглядеть характерного силуэта, что рисовался под материей.

— Вот десерт, — воскликнул Хаустоффер, а слуги сняли покрывала.

Как я и ожидал, на продолговатых досках лежали мёртвые тела. Слава Богу, это были не близнецы и Смертух, а двое молодых мужчин и темноволосая, красивая женщина. Обнажённые. Пергаментно белые. За исключением ран под сердцем. Удивительно, но в тишине, которая заполнила зал, был слышен только голос менестреля и звуки его лютни. Как видно, его ничего не волновало. Однако, когда я бросил на него взгляд, то увидел, что у него закрыты глаза, и он где-то плывёт на крыльях музыки, не волнуясь о реальном мире.

— Вот это талант, — сказал я.

Мой голос прозвучал громче, чем я хотел, и все, кроме баронессы, посмотрели на меня.

— Менестрель, — объяснил я уже тише. — Разве это не великий талант, оторваться от жизненных неприятностей, взлетая в мире поэзии?

— Неприятности, — медленно повторил барон. — Да, это несомненно неприятное событие. Трупы на пиршественном столе.

Капитан стражи и Кнотте должны были знать, что произойдёт, но четверо гостивших у барона дворян были явно изумлены и потрясены.

— Господин барон соизволит объяснить нам… — начал один из них ледяным тоном.

— Соизволю, — резко оборвал его Хаустоффер. — Магистр Маддердин пытался убедить меня, что вампиров не существует. Вы все, уважаемые господа, прекрасно знаете, что это не так. Поэтому я бы хотел, дабы магистр Инквизиции собственными глазами также убедился в этом. — Исследуйте, господин Маддердин. — Он посмотрел на меня. — Смотрите, оценивайте. Я знаю, что вы увидите: трупы, в которых нет даже грамма крови. Высосаны. До дна.

— Прекрасная демонстрация, уважаемый господин, — сказал я. — И я с удовольствием займусь осмотром. Однако прошу разрешить, чтобы я позвал моих товарищей и велел им принести необходимые инструменты…

— Будет их вскрывать? — спросил с отвращением один из дворян. — Это осквернение…

— Это всего лишь тела, — возразил я. — Они настолько же священны, что и заячий паштет, который вы ели с таким аппетитом.

Барон тихо рассмеялся и поднял руку, велев замолчать дворянину, который готовился к ответному удару.

— Не думаю, чтобы доктора Церкви с вами согласились, но ценю ваш прагматизм, магистр. Делайте то, что считаете нужным. А мы тем временем пройдём в другое место. Может сыграем в кегли, господа? Говорят, при дворе императора это последний крик моды…

Хотя я не знал, что было последним криком моды при императорском дворе, но был уверен, что барон своим десертом удивил бы даже эксцентричное окружение нашего властителя.

***

Я велел слугам принести подсвечники и расставил их, чтобы свет сильным потоком падал на останки. Смертух притащил мой дорожный, деревянный кофр, и я снял с шеи ключик, чтобы открыть замок. Следует признать, что близнецы и Смертух не выказали чрезмерного удивления, видя на пиршественном столе трупы вместо изысканных блюд.

— Остальных, как бы съели, а? — пошутил Первый, и меня ошеломила утончённость его остроты.

В кофре у меня был, как я это называл, походный набор инквизитора. Никогда не знаешь, когда могут пригодиться профессиональные инструменты. И хотя большинство из них служило для проведения допросов, их можно было с успехом использовать при вскрытии тела.

Обследование я начал с женщины и уже первый осмотр подтвердил слова барона. Трупы были обескровлены. Полностью. Я не заметил на них никаких следов насилия, не считая рваной раны тела на уровне груди, пробитых ребёр и пробитого сердца. Удары явно наносились уже после смерти и после вытягивания из трупов крови. Кроме того, у каждого из убитых я нашёл по две дырки за левым ухом. Первые повреждения были явно нанесены сильным ударом острого орудия. Шилом или колышком. Чрезвычайно характерно при всех случаях подозрения на вампиризм. Не раз и не два я видел так обработанные трупы, часто вдобавок с черепами, пробитыми гвоздями, подрезанными сухожилиями ног или с шипами, воткнутыми в подошвы стоп. Все эти увечья должны были удержать предполагаемого вампира от того, дабы не поднимался из могилы и не терзал живых. Что ж, неистощимы запасы воображения плебса…

Однако загадочными были повреждения за ухом. Небольшие, глубокие, будто кто-то вонзил в вены жертвы два узких, длинных острия. Я когда-то уже видел такие раны, любезные мои. И отнюдь это не были зубы вампира. Один преступник использовал хорошо подогнанные челюсти с острыми клыками, чтобы убивать жертвы и выдавать себя за вампира. Жилось ему вполне неплохо, пока не встретил на своём пути одного скромного инквизитора, возможно прискорбным образом лишённого фантазии, и невыразимо далёкого от уверования в плебейские байки. Преступника разорвали лошадьми на городской рыночной площади, и поверьте мне, он не восстал из мёртвых, хотя личина вампира так въелась ему в кровь, что выл и кричал, когда его подставляли под лучи полуденного солнца.

— Очередной Фогельмайер, — буркнул Смертух, глядя на тела.

Сейчас я вспомнил, что преступника, выдающего себя за вампира, действительно звали Фогельмайер. Я уже упоминал, что у Смертуха необыкновенный талант запоминать имена, даты и содержание разговоров, даже когда они состоялись давным-давно. Что ж, иногда это бывало полезно.

— Нет, Смертух, — сказал я. — Фогельмайер не мог вытянуть всю кровь. И оставлял следы, как на бойне. Здесь кто-то выкачал этих несчастных, и при этом необыкновенно заботливо их обиходил.

— Может барон приказал, это, обмыть трупы? — заметил Первый.

— Скорее, нет, — сказал я, поскольку заметил, что у жертв были запачканные подошвы стоп и следы засохшей грязи между пальцами.

Я услышал скрип дверей и в покои вошёл Кнотте. Улыбнулся издевательски, но несмотря на море выпитых напитков, производил впечатление почти трезвого.

— Начинаете верить? — спросил он.

— Полностью уверен, что здесь рыщет исключительно мерзкий убийца, но по-прежнему не вижу работы для инквизитора. Если господин барон не может справиться сам, смею подсказать, пусть уведомит Разбойную стражу. Кем были эти люди?

— Слугами. — Кнотте пожал плечами и задержал взгляд на женщине. — Её звали Элизабет, — объяснил он. — Какой темперамент, господин Маддердин. Жаль.

— Жаль, — причмокнул Первый.

Я знал, чего ему хочется, но не собирался позволять ему никаких амуров. Домочадцам барона несомненно не понравилось бы подобное отношение к трупу, даже если это был труп служанки. А у Первого была странная симпатия к мёртвым женщинам. Иногда я позволял ему снять напряжение минутой забавы (ибо ведь он никому уже таким образом навредить не мог), но сейчас у меня не было такого намерения.

— Осмотрели что нужно?

— Мало было на что смотреть, — ответил я.

— Тогда господин барон приглашает на разговор. — Дал знак слугам, чтобы убрали трупы со стола.

— Так понимаю, сердца колышками им пробили уже после смерти, не правда ли?

— Правда, правда, — пробормотал он. — Когда мы нашли трупы, у них были только эти два следа на шее и никаких других повреждений.

Я до этого уже думал над этой проблемой. Видите ли, не так легко убить человека, не причиняя никаких ран. Я осмотрел и ощупал черепа жертв, дабы убедиться, не оглушали ли их сильным ударом. Я проверил запястья рук и лодыжки ног, дабы увидеть, не замечу ли следы связывания. Я проверил их шеи, дабы исключить возможность удушения. И ничего. Тогда может их одурманили с помощью яда или напоили? Но следов алкоголя в содержимом желудка не было, а возможности провести анализы на присутствие яда у меня не было. Впрочем не всегда такие анализы удавалось провести, дополнительно учитывая, что я не учёный лекарь, а лишь скромный инквизитор, обладающий некоторыми, нелишними в моей профессии, знаниями об анатомии и физиологии человеческого тела.

— Прошу за мной, — произнёс Кнотте и двинулся в сторону дверей. — Для ваших людей приготовлен ночлег в людской.

Дабы добраться до покоев барона, нам пришлось пройти длинным, узким коридором со стенами из серого камня, а потом открытой галерей, идущей над замковым двором. На плацу горел большой костёр, у которого сидело несколько воинов, на стенах я увидел едва заметные в тусклом свете луны тени стражников. Наконец мы остановились перед дверьми покоев Хаустоффера. В передней дежурило двое лакеев, и один вскочил при виде нас. Постучал во вторую дверь.

— Господин барон любезно приглашает, — объявил он немного погодя.

Мы вошли, и я увидел, что Хаустоффер уже лежит на огромном ложе с балдахином, а на табурете рядом сидит молодой слуга с книгой в руках. Увидев нас, поклонился и тихо вышел.

— Как там, господин Маддердин? Осмотр удался? — заговорил барон, устраиваяс удобнее в постели. — Садитесь.

Мы примостились на табуретах возле резного шкафчика, заполненного хрустальными бокалами, кубками и графинами. Все были инкрустированы золотом, серебром и дорогими камнями. Я рассматривал их если не с восхищением, то самое меньшее с интересом, поскольку так искусно сделанных сосудов не видел даже у Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

— Красиво, не правда ли? — Хаустоффер заметил мой вглдя. — Жаль, что только мастера из Винии знают секрет хрустальных изделий.

— Каждый секрет рано или поздно перестаёт быть секретом, — я позволил себе заметить. — Это лишь вопрос времени, мотивации и денег.

— Несомненно, — признал барон. — Но не будем спорить о хрустале. Вы берёте заказ, господин Маддердин?

— Милостивый государь, — произнёс я. — Признаю, дело таинственное. Но умоляю вашу милость правильно меня понять. Я не наёмный убийца. Убиваю, но лишь при крайней необходимости или самозащите. Могу взяться за выяснение относительно этих убийств и могу схватить преступника. Но я сам решу, является ли им сын вашей милости, и сам решу, должен ли я его убить, или же отдать в руки соответствующих властей.

Он смотрел на меня довольно долго, а потом глубоко вздохнул.

— Я уважаю ваши взгляды, Маддердин, — сказал он. — И я готов согласиться с такой постановкой вопроса. Поэтому перейдём к размеру вашего гонорара.

— В этом смысле отдаюсь на милость господина барона, — ответил я, склонив голову.

— Необыкновенно великодушно. — Неужто я услышал насмешку в его голосе? — Но цену всегда надо установить раньше, чтобы потом не было недоразумений. Если вы уничтожите моего сына, — он на мгновение прервался. — Не только его, но и всех слуг, кто, как и он, является созданиями ночи… И если вы вернёте мир этому дому, исполню любое ваше желание. Одно желание.

— Например сто тысяч крон, — пошутил я.

— Всё, что вы захотите, — серьёзно ответил он. — Разумеется, в рамках здравого смысла. Ибо пожелай вы стать императором или папой, то даже я не мог бы это гарантировать. — На этот раз он позволил себе пошутить.

Может вы меня не поймёте, любезные мои, но я поверил его словам. Кто-то мог бы подумать, что это всего лишь аристократические причуды, брошенные на ветер слова, от которых потом будет легко отказаться, кинув исполнителю заказа кошель золота и неискреннюю улыбку. Я, однако, знал, что Хаустоффер говорит абсолютно серьёзно. Значит, либо выполнение задание казалось ему невозможным, либо он приготовил прелестную ловушку, дабы увенчать финал наших трудов. Ох, остерегайтесь тех, кто обещает слишком много, так как высока вероятность, что в их словах гостит фальшь и что подарок окажется не совсем таким, какой бы вы ожидали! Но пока я лишь поблагодарил глубоким поклоном, ведь я бы не отважился подвергать сомнению его обещания.

— Кнотте знает всё, что и я, — произнёс он. — Как и Вольфганг. Можете к ним обращаться по любому делу.

Я понял, что это был конец аудиенции, но у меня оставался ещё один вопрос. Не буду спорить, вытекающий исключительно из греховного любопытства.

— Господин барон, не будет ли бестактно, если спрошу о поразительном гербе Хаустофферов? Признаю, что первый раз встречаю кого-то, имеющего в своём гербе змею.

— Ах, наша змея, — рассмеялся он. — Некогда у нас в гербе были змея и голубка, но потом решили, что одной змеи достаточно…

— Змея и голубка, — повторил я. — Не потому ли, что Писание гласит: Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби?

— Именно так, — рассмеялся он ещё раз. — Видишь, Кнотте, как полезно знать Добрую Книгу? Что-то ещё, господин Маддердин?

— Нет. Покорно благодарю машу милость, — поклонился я.

Что ж, кажется, мой хребет начинал уже привыкать к прямо-таки чрезмерной гибкости. Мы вышли, и Кнотте жестом подозвал лакея с книгой и приказал ему возвращаться в спальню.

— Что хотите знать?

— Прежде всего, известно ли, где находится молодой барон и его слуги?

Он улыбнулся в усы.

— Все хотели бы знать, — сказал. — Не думаете, что знай мы, где они скрываются, то не потребовалось бы вас нанимать?

— А примерно?

— Примерно тоже нет. — Он пожал плечами.

— Не знаю, как я снесу груз вашей помощи, — пробормотал я.

Он резко развернулся ко мне.

— Послушайте-ка, — сказал он, и из его глаз било холодное бешенство. — Этот ублюдок и его слуги кружат в окрестностях. Устраивают засады у замка, на большаке, в лесах. Похищают и убивают людей. Найдите их, чёрт возьми, и уничтожьте!

Он закончил и смотрел на меня с минуту, а потом прикусил ус.

— Сделайте это, — произнёс уже спокойно. — И вам не придётся ни о чём беспокоиться до конца жизни.

Мы вышли на галерею. У огня по-прежнему сидело несколько воинов, но они не пили и даже не разговаривали. Я также заметил, что оружие у них наготове.

— Занимался ли сын барона магией? Еретическими ритуалами? Совершал ли он что-то против нашей святой религии? — тихо спросил я.

— Он ведь вампир, — рявкнул Кнотте, снова разозлившись. — Разве одно это не противоречит основам нашей веры, так не считаете?

Я вздохнул, ибо видел, что для меня это непробиваемая стена.

— Хорошо, — сдался я. — Дайте мне, будьте добры, какую-нибудь вещь, принадлежавшую ему. Но не лишь бы что. Предмет, с которым он действительно был связан. Любимый кошель, нож, шляпа… Что угодно.

Он минуту думал.

— Книга, — произнёс он наконец. — Есть одна книга, которую он часто читал перед сном. Вам хватит?

Должно было хватить, поэтому я попросил, чтобы он нашёл для меня этот том.

— Пришлю его с лакеем, — пообщал он. — А теперь с вашего разрешения, проведу вас в покои, которые определил барон.

Господин Хаустоффер был более чем щедр к гостям. Мало того, что он угостил меня обедом, достойным принца (хотя, как будто, таким образом у него пировали каждый день, но для бедного Мордимера такая роскошь была событием), так ещё и велел приготовить великолепные апартаменты. В первой комнате я увидел резной стол и четыре стула, застеклённый секретер, солидную библиотечку, заполненными переплетёнными в кожу книгами, и встроенная в пол огромная, металлическая чаша. Когда мы входили, слуги как раз галопировали с вёдрами и наполняли её горячей водой.

— Господин барон любит купание, — вздохнул Кнотте, и я услышал в его голосе что-то вроде непонимания такого странного поведения. — Но посмотрите, в этой чаше можно лечь навзничь, как на ложе, а тут у вас такой хитрый крантик, который выпускает воду, когда уже захотите выйти.

— Ха! — сказал я. — Это лучше, чем лохань или ушат, а?

Я бросил взгляд в открытую дверь второй комнаты, в которой красовалась широкая кровать с бархатным балдахином и поручнями в форме драконьих голов. На занавешенных яркими гобеленами стенах висело несколько сабель с украшенными драгоценными камнями рукоятями. Я подошёл и рассмотрел внимательнее.

— Прекрасная работа, — произнёс я с восхищением и тронул лезвие, которое было словно бритва.

— Прекрасная, — повторил за мной Кнотте. — Никто уже сегодня таких не делает. Разрубает железный брусок как масло.

Мы какое-то время восхищались в молчании этим изделием давних оружейников, за который знаток наверняка заплатил бы в золоте больше, чем весила сама сабля, после чего управляющий вздохнул.

— Спокойной ночи, господин Маддердин, — произнёс он. — Сейчас пришлю вам книгу. Не колеблясь, приказывайте слугам, если вы чего-нибудь возжелаете.

Для начала, конечно, я возжелал искупаться. Ибо у вашего покорного слуги просто неприличная слабость к тому, чтобы отлежаться в горячей воде, натереться щёлоком и даже похлестать себя берёзовыми ветками. Я осознавал, что являюсь диковинкой. В наши тёмные времена, когда к некоторым людям одежда, казалось, прирастала словно вторая кожа, а изредка совершаемое купание (обычно по случаю главнейших церковных праздников) воспринималось ими как незаслуженное наказание.

Тем временем лакей принёс книгу, переплетённую в телячью кожу, и положил том на стол. Однако поработать я не спешил. Я знал, что задание, за которое я взялся, потребует огромных усилий, и одарит меня болью, которая обычному человеку показалась бы невыносимой. Поэтому мне не спешилось выходить из тёплой, чудесной ванны. Ну, в конце концов пришло время выйти из чаши (с минуту я удивлялся тому, как от откручивания золотого крантика, о котором упоминал Кнотте, грязная вода вытекает куда-то вниз), вытерся и засел за книгу.

Том отнюдь не заключал в себе ни еретического, ни отступнического содержания. Он не был учебником тёмной магии или описанием сатанинских ритуалов. Красивые, позолоченные буквы возвещали: «Деяния, приключения и смерть храброго герцога Арчибальда, Теофилом Авианом рассказанные и записанные». Некогда мне случилось прочитать этот рыцарский роман, и действительно, чтение это было захватывающим, при условии, что кого-то увлекали истории любовных интриг, предательств, поединков и битв с язычниками, великанами, драконами и чернокнижниками. Я провёл пальцами по нежной обложке, а потом раскрыл книгу. Я медленно её перелистывал, стараясь одновременно успокоить разум и забыть об окружающем меня мире да сосредоточиться только и исключительно на принадлежащем молодому барону томе.

У каждого предмета есть что-то, что мы называем «характером», что оставляет ему его создатель или человек, близко с ним связанный. Этот характер, эта аура предмета чаще всего едва заметна. Как мерцающий огонёк тоненькой, догорающей свечки. Но чем больше чувств отдано вещи, тем сильнее становится огонёк. Чем больше мощи в обладающем им человеке, тем ярче свет пламени. А если владелец занимался тёмным искусством, то близкая ему вещь будет пропитана зловонием его собственной души. Конечно, лишь немногие люди в состоянии увидеть ауру предмета, но я, сказать без скромности, принадлежал к кругу избранных, а обучение в Инквизиции усилили мои природные таланты. В полном смирении признаю, что я не обладал большой силой. Но её хватило, чтобы я распознал две вещи. Во-первых, владелец книги был человеком насквозь плохим. Метафизическое зловоние, которое я ощущал, просто убивало. Во-вторых, владелец отдавался прегрешениям, караемым нашей святейшей матерью-Церковью, и которые люди обычно называют чёрной магией или тёмным искусством. Однако это не означало, что он был сильным чернокнижником. Просто потворствовал не тем удовольствиям и прихотям, каким надо. Когда я уже всё это узнал, пришло время молитвы. Ибо только молитва могла довести до цели. Я тяжело вздохнул и преклонил колени с закрытыми глазами.

— Отче наш, сущий на небесах… — начал я. Я молился и чувствовал, как сила начинает пронизывать всё мое тело. Как пульсирует вместе с сердцем и стучит в венах. Как возносится вокруг, могущественная и непонятная. Несмотря на закрытые глаза, я начинал видеть. Но видеть совершенно иным образом, чем обычные люди. Ибо мои покои были наполнены пульсирующим багрянцем, напоминающим море тёсной крови, а принадлежащая сыну барона книга вдруг стала огромной. Выглядела словно возносящиеся над паркетом и трепещущие крылья тьмы.

— … дай нам силы, дабы мы не прощали должникам нашим, — молился я медленно и торжественно.

Я ждал боли, которая всегда была сестрой молитвы, и боль ударила. Как обычно, этот удар был таранной силы, а мука было просто невероятной. Всё моё тело горело, будто его соткали из чистого, несикажённого страдания. Я вознёсся куда-то под потолок, хотя сложно сказать куда, ибо пропорции, пространство и размеры потеряли своё первоначальное значение. Я видел коленопреклоненного Мордимера с исхудавшим, стянутым болью лицом и длинными, тёмными волосами, спадающими на плечи. Кости его скул, казалось, пробьют натянувшуюся кожу, а из сложенных ладоней, из-под ногтей, вонзённых в живое тело, капала кровь, разбрызгиваясь на паркете огромными фонтанами багрянца. Струйка чёрного дыма всыкользнула из книги и поплыла куда-то в тёмную пустоту. Именно там, в этой пустоте, на самой границе восприятия, клубились существа, бывшие частью тьмы. Я не вглядывался в них, потому что само их присутствие будило ужас.

— Да святится имя Твоё, Да приидет Царствие Твоё… — продолжил я молиться, сначала, и поплыл за этой чёрной струйкой.

Я парил на крыльях боли, который хоть каждую минуту и казался невыносимым, однако каждую минуту усиливался. Я увидел лес, однако состоящий не из деревьев, а из серо-зелёных великанов с растрёпанными шевелюрами и лохматыми бородами. Великаны следили за моим полётом, и их пустые взгляды тянули меня вниз. Я знал, что если упаду между серых суков-плеч, останусь уже там навсегда. Если хоть на минуту прерву молитву, мой полёт закончится среди эти враждебных гигантов.

— Отче наш… — стонал я, а где-то далеко видел пульсирующего кровью, болью и страхом маленького Мордимера.

Я увидел реку, а скорей лежащего под землёй колосса, из глаз, ноздрей и ушей которого извергалось голубое свечение, вьющееся потом словно лента.

— Да приидет Царствие Твоё…

За этой лентой я увидел скорченных гигантов, которые опираясь коленами и локтями, глубоко вросли в самое ядро Земли. В их каменных глазах застыло полное равнодушие. Боль была такой сильной, что становилась тошнотворной, непонятной сладостью, парализующей движения и мысли. Я молился, ибо в молитве была единственная надежда, но каждое слово только усиливало муку. Но наконец я увидел, куда ведёт струйка, идущая из книги. Она пропадала внутри белойго ящера, чьё туловище выступало над поверхностью земли, а открытая пасть поднималась к мрачной пустоте, будто питалась ею и пила из неё.

Мне пришлось повернуть. Я увидел достаточно много и знал, что больше не выдержу непрекращающейся муки. Обратный путь был таким быстрым, будто я стёк по лезвию молнии. Какой-то миг я видел застывшего в страдании Мордимера, а сразу потом сказал «Аминь» и рухнул на пол, болезненно ударившись лбом о паркет. Мои ладони дрожали будто в лихорадке. Кожа на тыльной стороне ладони у меня была перепахана собственными ногтями, но на полу застыло всего лишь несколько капель рыжых пятнышек крови. Мне стало дурно и меня вырвало. Я с трудом вполз на кровать и там почти мгновенно заснул, с зажатым между коленями подбородком.

Я открыл ставни и посмотрел через закрывающий окно промасленный пергамент. Что ж, никто не может быть настолько богатым или настолько нерасчётливым, чтобы стеклить окна во всех покоях. Как видно, даже любовь барона Хаустоффера к удобствам и комфорту имела свои границы. Я открыл окно настежь и глубоко вдохнул свежего, утреннего воздуха. Я был истерзан переживаниями прошедшей ночи, меня тошнило, как после сильного перепоя, и у меня кружилась голова. Хуже того, всё тело казалось чужим. Как будто кто-то другой управлял моими движениями и тянул за шнурок, когда я должен был поднять руку или подвигать головой. А когда я шёл, то чувствовал, будто ступаю не по твёрдому паркету, а парю над его поверхностью. Конечно, я уже был привычен к такого рода проявлениям, поскольку подобные вещи случались со мной чаще, чем мне бы этого хотелось. Но такова была цена, которую мне приходилось платить за милость Господа, и ничего иного сделать было нельзя, кроме как принять эту цену. С минуту я постоял у окна, глубоко дыша, а потом поплёлся к двери. В коридоре, на скамье, сидел лакей. Он вскочил, увидев меня.

— Чем могу служить, вельможный господин? — поспешно спросил.

— Завтраком, — ответил я. — И бутылкой вина. Когда мне принесли еду, я заставил себя её съесть, хотя один запах вызывал у меня приступы тошноты. Запил я лёгким, кисловатым вином, и мне стало несколько лучше.

— Где мои спутники? — спросил я слугу.

— Проведу вельможного господина, — ответил тот.

Смертуха и близнецов я нашёл на замковом дворе, где они развлекались стрельбой из арбалета в деревянный манекен. Вокруг них собралось несколько оружных барона, громко комментирующих выстрелы близнецов. Ибо выстрелы эти всегда были смертельно точными.

— Левый глаз, — объявил Первый, и болт со стуком воткнулся точно в красное пятнышко краски, нарисованное на голове манекена.

— Правый глаз, — сказал Второй, и результат его выстрела был таким же впечатляющим.

— Сердце, — буркнул Смертух, и снаряд, мелькнув в воздухе, отколол щепки с левого плеча. — Твою мать, — рявкнул Смертух и обвёл взглядом окружающих его людей, надеясь, что вдруг высмотрит на чьём-нибудь лице тень улыбки.

— Браво, — сказал я и лениво похлопал. Он обернулся ко мне, и улыбка осветила его лицо. Я заметил, что двое оружных барона в этот момент отвели взгляд.

— Мордимер, ты соня, — сказал он тепло, а я лишь выругался про себя.

Вот так, бедный Мордимер, — подумал я. — Ты тут надрываешься за всех, мучаешься и чувствуешь, будто тебя перелицевали, а твои глупые сотоварищи не в состоянии ни понять твоих усилий, ни оценить.

— Готовьтесь в дорогу, — приказал я. — Поедем на рекогносцировку.

Смертух уставился на меня.

— На разведку, — вздохнул я.

Я обернулся к слуге, который меня сюда провёл.

— Пусть приготовят нам лошадей, — приказал я. — Восемь хорошо просмолённых факелов и несколько десятков футов крепкой верёвки.

— Сию минуту, господин. — Он быстрым шагом ушёл в сторону конюшни.

— Кому-нибудь пустим кровь? — заговорил Второй.

— Надеюсь, нет, — возразил я. — Хочу только осмотреться по округе.

— Осмотреться, — загоготал Первый, будто сказанное мной было шуткой. Мы медленно подошли к конюшне, где слуги подтягивали коням подпруги. Рядом стоял командир замковой стражи, бледный после вчерашнего перепоя и с помутневшими от недосыпа глазами.

— Здравствуйте, господин Маддердин, — сказал он. — Распоряжением господина барона я поеду с вами.

— Польщён, — ответил я. Я полагал, что нет смысла выражать своё недовольство, ибо Хаустоффером дело было уже решено. Впрочем, я и так собирался взять в проводники кого-то знающего окрестности, поэтому может и к лучшему, что им будет опытный солдат, а не мужик, который скроется при первых признаках опасности. Мы выехали из замковых ворот. Я плечом к плечу с Вольфгангом, а Смертух, близнецы и оруженосец командира стражи в нескольких шагах за нами. Я заметил, что с момента, как оруженосец увидел лицо и улыбку Смертуха, глаза его были расширены от ужаса, и он старался держаться от него подальше.

— Куда едем? — спросил Вольфганг.

— За лесом находится река, и ещё за ним гряда холмов, пересечённая ущельями. Дальше высятся известковые скалы. Вы знаете, о чём я говорю?

— Да, — ответил он. — Меня только удивляет, что вы так хорошо знаете окрестности…

— Лишь поверхностно, — возразил я, поскольку не намеревался вдаваться в то, каким образом я ознакомился с владениями Хаустоффера. — Но скажите мне, есть ли там гроты? — Есть ли там гроты? — рассмеялся он. — Магистр Маддердин, там десятки ям, гротов и пещер. Кажется, при прежнем владельце там пряталось взбунтовавшееся мужичьё.

— Справился? — Немного он, немного морозная зима и голод, — ответил Вольфганг. Я заметил, что он посерьёзнел, — думаете, что именно там…

— Может быть, — я пожал плечами. — В общем, место кажется подходящим, правда?

— Правда, — поддакнул он, — хотя, если оглядеться, то много в этой округе укромных мест.

— Например?

— Руины старого храма на холме. Никто до сих пор не исследовал тянущихся под ним подземелий. В смысле, есть ли вообще подземелья, ибо это тоже неизвестно, — произнёс он.

— Далее, гроты под Чёртовой Расселиной…

— Это что? — оборвал я его.

— Водопад, — объяснил он. — Ещё дальше, Водяникова Топь. Туда даже здешние смолокуры не заходят. В этих местах, если только их знаешь, можно спрятать даже армию.

— Господин барон наверное мог выбрать владения получше, — заметил я. — С таким богатством. Он ничего не ответил, и я не ждал от него ответа. Тем не менее, вне всякого сомнения мне было чему удивляться. Вот магнат, располагающий на мой неискушённый взгляд огромным состоянием, покупает замок, стоящий среди диких лесов и болот. Будто бы с богатыми деревнями, но зато населёнными не слишком покорными жителями. Почему он не выбрал спокойные, плодородные земли недалеко от Хеза? Или залитые солнечным светом равнины в окрестностях Тириана? Что привлекло его в эти дикие края? Может желание не бросаться людям в глаза? Впрочем, ничего удивительного, раз у него был сын, имеющий пристрастие притворяться вампиром, а вдобавок занимающийся тёмным искусством. Уже на следующий день, после молитвы, я подумал, а не надо ли мне сообщить обо всём деле Его Преосвященству епископу и ждать инквизиторов, которых бы он неминуемо прислал мне на помощь. Но сложность состояла в том, что прежде чем сообщение достигло бы Хеза и прежде чем прислали бы надлежащий отряд, прошло бы самое меньшее три недели. Также оставался небольшой допуск для ошибки, которую я мог совершить. К сожалению, Мордимер Маддердин человек небезгрешный, и иногда даже искренняя, горячая молитва может не принести успеха или завести на ложный путь. Мне даже думать не хотелось о том, что бы я услышал от епископа, окажись, что потревожил Инквизицию напрасно. А если бы ещё донеслись вести о том, что я дал себя обмануть байкам о вампирах (а я мог быть уверенным, что добрые языки разнесли бы эту историю), то, несомненно, моя лицензия повисла бы на волоске. Ну, и кроме того, я был уверен, что барона шумиха бы не обрадовала. Конечно, это бы означало конец оплате, которая вашему покорному слуге была очень нужна, поскольку запасы серебра в моём кошеле кончались с удивительно большой и пугающей скоростью. День был прекрасным, небо безоблачным, а окрестности живописными. Мы ехали шагом лесными тропами, а солнце просвечивало через густой купол листвы. За спиной я слышал приглушённый разговор и время от времени бульканье, поскольку ребята подкреплялись винцом, выманенным из подвалов барона. В конце концов я не выдержал и тоже откупорил бурдюк. Подал его Вольфгангу, а он посмотрел так, будто бурдюк мог его укусить, тихо вздохнул, перекрестился и мощно глотнул. И сразу повеселел, а его щёки порозовели.

— Ведь вы знаете средство против вампиров, магистр? — спросил он.

— Кол в сердце, — отозвался сзади Смертух.

— Серебро, — подсказал Первый.

— Святые, как бы, мощи, — пробормотал Второй.

— Вот видите, — улыбнулся я. — Мы приготовились.

— Издеваетесь, — пробормотал он недовольно. Мы подъехали к крутому, болотистому берегу, заросшему высокой травой и кустами.

— Брод в миле отсюда, — объяснил Вольфганг. И действительно, вскоре мы увидели широкую, песчаную отмель. Вода в реке была почти прозрачной и настолько неглубокой, что я видел дно и лежащие на нём большие, белые камни. Перед нами тяжело плеснуло что-то необыкновенно большое.

— Выдра, — сказал Первый и прицелился из арбалета.

— Оставь, — приказал я, схватив его за руку.

Я не люблю убийства без причины, только для потакания звериным инстинктам. Даже когда речь идёт лишь о неразумных животных. У них тоже есть право на жизнь. Тем более что если Первый на самом деле углядел выдру, то у неё наверняка как раз были маленькие…

— Мордимер, какое у тебя, как бы, чувствительное сердечко, — подшутил Второй.

Я обернулся и посмотрел на него. Он, похоже, увидел в моих глазах что-то такое, ибо быстро отвёл взгляд. Что ж, надо признать, ребят я выдрессировал, но у меня никогда не было и тени сомнения, что они подобны диким псам. Достаточно спустить их с цепи, достаточно убрать с их глаз кнут, и бросятся кусать. Не меня, или по крайней мере, в начале не меня, но могли бы доставить хлопот. Поэтому их следовало держать в строгости, даже если речь шла о мелочах. Для того, чтобы они без колебаний исполняли приказы, когда дойдёт до серьёзных решений. Преодолев брод, мы въехали в сосновый лес. Потом сосны сменились берёзами, ольхой и тополями, а копыта наших лошадей утопали в зелёном покрове мха и брели средь высоких папоротников. Я слышал щебетание птиц, и как минимум двое дятлов неутомимо обстукивало ближайший пень. Ах, эти идиллические виды и идиллические голоса! Ничего, кроме как развалиться на траве с бутылягой вина в руке и охочей девушкой под боком. Жаль только, бедный Мордимер — подумал я, — что у тебя нет времени на отдых, поскольку всю свою жизнь ты посвятил преследованию плохих людей. Я глубоко вздохнул и посмотрел в небо. Явственно увидел, что его затягивали чёрные тучи. Первая капля дождя капнула мне на щёку. В этот момент мы взбирались узкой просекой по склону одного из холмов.

— Темнеет, — осторожно заметил командир стражников.

В его словах было некоторое преувеличение, ибо от захода солнца нас отделяло ещё немало часов. Но действительно, мир посерел, поскольку небо затянуло плотным слоем клубящихся, грозовых туч. Также стало парко, и, вдыхая, я чувствовал, будто мне кто-то заталкивает в лёгкие мокрую тряпку. Мы въехали на облысевшую вершину холма. Перед нами раскинулась пологая равнина, а ещё дальше белые вершины, отвесные стены и обрывы известковых скал. Именно это место я увидел во время вчерашней, болезненной молитвы. С расстояния мы не видели отверстий гротов и пещер, но я был уверен, что как раз в известковых холмах полно выдолбленных в камне естественных укрытий.

— Ну, мы на месте, — заявил Вольфганг, как бы подтвердив справедливость моих рассуждений. Потом он осмотрелся изучающе и покачал головой.

— Тут и год можно потратить на поиски, — сказал он.

У Смертуха и близнецов также были не самые счастливые лица. Им не улыбалось взбираться по известковым, хрупким скалам и проверять гроты, стены которых грозили обрушиться в любой момент. Вот только я знал, что нам не придётся искать наощупь, что действительно заняло бы на многие дни целую армию. Несмотря на то, что становилось всё темнее, я заметил скалу, форма которой напоминала поднятую в небо морду ящера. Это как раз её я увидел во время моего молитвенного путешествия. И, если только видения меня не обманули, именно под ней или в ней мы найдём укрытие преступника. Теперь мне надо было убедиться в справедливости моих подозрений. Я не собирался глубоко забираться в гроты, предоставив врагу воевать на его территории. Тем более что я располагал крайне ограниченными силами. Но даже самый осторожный человек должен оставлять следы стоянки. Остатки еды, кострища, шкуры ободранных животных или рыбные кости. Не говоря уже об отпечатках лошадиных подков, шерсти или обрывках материи с одежды, оставленных на ветках кустов. Следовало лишь иметь зоркий глаз, а в этом случае я мог рассчитывать на близнецов. Известковая скала издалека казалась намного меньшей, чем была в действительности. Лишь когда мы остановились у её подножья, я увидел, что нас ждёт весьма крепкий орешек. Я видел широкие трещины в камне, которые несомненно были входами в гроты. Но эти трещины находились примерно в ста, ста двадцати футах от земли. Хватит, чтобы падая, прочитать короткую молитву. На вершину скалы — морда и хребет ящера — можно было добраться идущим дугообразно склоном, но оттуда в свою очередь надо было бы спуститься по канату где-то на двести футов, чтобы попасть в расщелины.

— Проверьте, сколько у нас каната, — приказал я.

Парни соскочили с сёдел, вынули из вьюков верёвки и размотали их. Они ссорились какое-то время, пока наконец Смертух не оттолкнул близнецов и не начал отмерять длину шагами.

— На глаз, сто двадцать, — сказал он, кривясь, ибо знал, что верёвки не хватит, чтобы спуститься с вершины.

— Ну, сынок. — Я посмотрел на Второго, а потом показал взглядом в сторону скальных расщелин. — Но-о, наверх!

Близнец уставился на меня, будто я с луны свалился. Но, во-первых, я уже успел внимательно изучить скалу, а во-вторых, я знал способности Второго. Скала была неровной, отмеченной выступами и узкими дорожками, полной дыр. На каждом метре можно было найти место, чтобы опереться ногой или вцепиться пальцами. А Второй, о чём я прекрасно знал, был ловким словно кот. Я не раз уже видел его в действии и надеялся, что сейчас он снова покажет себя с лучшей стороны.

— А если я, как бы, упаду? — угрюмо спросил он.

— Будем тебя, как бы, ловить, — пошутил я и подмигнул ему. Он сплюнул себе под ноги и долго втирал плевок в камни.

— Получишь двойную долю, — искушал я его. — И советую тебе быстрее идти. — Я посмотрел на небо. — Ибо сейчас как ливанёт…

Второй тяжело вздохнул и начал раздеваться. В конце концов он остался в одной рубахе, сапогах и перчатках. Опоясался верёвкой. Вольфганг смотрел на него с изумлением, а потом повёл взглядом по скале.

— Справится? — прошептал он. — По отвесной стене?

Стена была не совсем отвесной, но я понимал опасения командира стражи. Обычный человек наверняка сорвался бы вниз через несколько метров. Но у близнецов были поистине цирковые способности, а Второй ловкостью даже превосходил брата. Я задумался, а что, если бы мне пришлось карабкаться, и решил, что предпочёл бы не пробовать. Тем более что дождь становился сильнее, а во время подъёма нет ничего страшнее, чем выскальзывающие из-под пальцев камни. Но что поделаешь: мы всю жизнь рискуем.

Второй подошёл к скале и прошёлся вдоль неё с поднятой головой. Высматривал место получше, чтобы начать подъём, и наконец нашёл его. Вцепился пальцами левой руки в известковый выступ и подтянулся, одновременно впихивая правую ногу в едва заметную щель. Потом нашел опору для правой руки, выгнулся, подтянулся и вот он уже над нашими головами. Не сказать, что путь давался ему легко, но я не собирался его подгонять. Второй сам прекрасно знал, в каком темпе ему подниматься. Иногда он подолгу висел, прижавшись к скале и крутя головой туда-сюда, высматривая лучшее место. Иногда пробовал, выдержит ли каменный выступ его вес. Два раза из-под его ног летели известковые осколки, и в эти моменты оруженосец Вольфганга вскрикивал от страха. Я только поглядывал с беспокойством в небо, поскольку дождь становился всё сильнее. Первый с угрюмым лицом наблюдал за усилиями брата. Я задумался, что бы он сделал, если бы Второй отвалился от стены и сломал себе шею. Напился бы с горя? Захотел бы убить меня в акте бессмысленной злобы и отчаяния? Оставил бы меня и Смертуха, после чего пропал бы куда-то, чтобы служить кому-то другому? Пожал бы плечами и посчитал бы случай наказанием Божьим? Честно вам признаюсь, любезные мои, я понятия не имел. Между близнецами существовал некий вид мистической связи (в обычном смысле этого слова, поскольку в этом, конечно, не было и следа тёмного искусства), много похожего, но и много различного. Временами мне казалось очевидным, что у них взаимная нелюбовь, а иной раз я опять был уверен, что они один за другого прыгнут в огонь. Долго продолжалось, прежде чем Второй добрался до расщелины. Но добился своего. Он надолго пропал в скальной расселине, но потом мы увидели, как он выставляет голову наружу. Кинул вниз верёвку, которая окончилась примерно на уровне моего лица.

— Мог хотя бы наделать узлов, — буркнул Вольфганг.

— Ничего. — Я махнул рукой. — Поднимусь только я. Осмотрюсь, что и как, а потом вернёмся. Вы же не думаете, что мы впятером нападём на вашего молодого барона в месте, которое он знает как собственный карман?

Я крепко взялся за конец верёвки и дёрнул её несколько раз. Потом схватил её, повис всем весом и раскачался. Узел, сделанный Вторым где-то там наверху, держал хорошо, поэтому я перекрестился и стал взбираться. Не могу сказать, что мне легко пошло, ибо я ни такой лёгкий, ни такой ловкий, как близнецы. Однако в конце концов я влез в расселину, в которой сидел Второй, с удобством прислонившийся к известковой стене, и ковырял в зубах палочкой.

— О, Мордимер, — сказал он, а я упал и стал дышать, будто выброшенная на берег рыба.

— Эй, там! — крикнул вниз близнец. — Привяжите нам факелы к верёвке!

— Немного тише! — Я дёрнул его за плечо, потому что крик разнёсся эхом по гроту. Мы сидели в небольшой пещерке, я в полумраке видел спускающийся в темноту узкий проход. Там было немного места, но низко склонившийся человек мог пройти свободно. Однако я пока не замечал никаких следов человеческого присутствия, хотя смотрел усердно. Впрочем, скоро я мог приглядеться ещё внимательнее, поскольку мы высекали огонь и зажигали два факела.

— И что? — Второй подбородком показал на узкий коридор. — Идём, как бы? Я стрельнул слюной сквозь зубы и заглянул в мрак, выставляя факел перед собой. И всё равно видел немного. Я колебался. Поход внутрь известковой пещеры мог быть опасным не столько по причине подстерегающих врагов (ибо в их присутствии я вовсе не был уверен). Мне не улыбалось навсегда остаться на дне подземного лабиринта, а я знал, что для этого достаточного одного неосторожного шага или даже случайно отколовшегося от пола камня. Второй нетерпеливо постучал костяшками пальцев в стену.

— Ну, или туда, или обратно, — подгоняя, пробормотал он. Я прекрасно мог обойтись без его мудрого и ой как продуманного совета. Я слегка пожал плечами.

— Пройдём пару шагов, — решил я. — Но осторожненько, близнец, будто идёшь по стеклу.

— А я что, как бы, ребёнок? — надулся он и первым погрузился во мрак. Я последовал за ним, старясь держаться поближе. Правда, близнец, как на мой вкус, шёл несколько быстро, но я знал, что он при этом не менее осторожен. В конце концов, его во многом можно было упрекнуть, но не в том, что он не уважал собственной жизни.

— Охо-хо, — сказал он.

— Что там?

— Смотри. — В трепещущем свете факела я увидел, как он вытянутой рукой показывает на скалу. Я последовал взглядом за его пальцем.

— Закопчённые, — сказал я.

— Ну да, закопчённые. Кто-то долго тут стоял, пламя даже оставило след на скале.

— Вольфганг говорил, что пещера раньше использовалась взбунтовавшимся мужичьём. Может это ещё от них следы?

— А я знаю? — задумался он. — Нет, Мордимер. Это свежатина.

— Поищем ещё чего-нибудь, — решил я.

И тогда я услышал шум. Так, будто кто-то сделал неосторожный шаг и теперь старался аккуратнее поставить ногу. Вот только, звук донёсся с места, которое было ни перед нами, ни за нами, а над нами. Я вытянул факел, но конечно ничего не увидел. Или, может, кто-то таился на скальной полке, на чём-то вроде естественного, известкового балкона, и видел нас как на ладони, ведь мы сами ему светили?

— Отступаем, близнец! — прошипел я. — Скорей!

Второму этого не надо было повторять дважды. Он крутанулся как волчок, скользнул мимо меня и помчался в сторону выхода из пещеры. Я последовал за ним как мог быстро. Но уже упоминал, что я ни настолько ловкий, ни настолько быстрый, как близнецы. Хотя я предусмотрительно отбросил за себя факел, чтобы не становиться лёгкой целью, однако кто-то попал в меня. Почувствовал сильный удар по ногам, шнур оплёл мои лодыжки, и я растянулся на земле. Сразу после этого я услышал, как кто-то спрыгивает и бежит ко мне. Я перекатился на бок, но сначала что-то вдарило в стену рядом со мной, а во второй раз, увы, это самое что-то вдарило мне прямо по голове. Ну и на этом закончилась безопасная рекогносцировка Мордимера.

***

Не знаю почему, но баронета я представлял молодым, высоким человеком, с чёрными волосами, проницательными, тёмными глазами, орлиным носом, выступающими скулами и смуглой кожей. Его образ был так точно нарисован под моими веками, что я очень удивился, когда воображение встретилось с реальностью. Ибо на самом деле сын барон Хаустоффера был невысоким человечком с волосами цвета грязного льна, вдобавок слишком длинными, а взамен за это сильно поредевшими. Его лицо было покрыто налившимися гноем прыщами, а нос был отмечен сине-красными кровоподтёками от лопнувших сосудов. И ему было не двадцать с чем-то лет, а по крайней мере пятьдесят. К этому солидный живот и лежащее на шее горло. Всё это свидетельствовало о пристрастии к вредной пище и большому количеству крепких напитков.

— Папочкин инквизитор, — прохрипел он с довольной усмешкой. Зубы у него были все, но так расставленные, что между любыми двумя я видел широкую щель.

Я кивнул ему вежливо, а скорее хотел кивнуть, поскольку меня связали столь крепко, что и вздрогнуть не очень мог. Во всяком случае, мне удалось слегка двинуть шеей.

— Свет, — рявкнул он куда-то за себя, и я тотчас увидел его спутников, сносящих факелы. Только тогда я заметил в центре пещеры углубление в скале, что-то вроде неглубокого, но просторного бассейна. Стенки и дно его были отмечены коричневыми потёками. Я уже знал, откуда доносится запах застарелой крови, который я почувствовал раньше. На краю бассейна стояла статуэтка высотой в локоть из чёрного камня, и мне казалось, что она смотрит прямо на меня глазами, сделанными из немалой величины рубинов. На чёрном камне я тоже видел следы потёков.

— Выходит, это ты вампир, — сказал я. — А скорее, как вижу, пытаешься им стать.

Он потёр нос кончиками пальцев и всмотрелся в меня с нездоровым интересом. У меня было стойкое впечатление, что он думает, сколько крови сможет из меня выкачать. Но может это только моё больное воображение подсказывало мне такие образы.

— Это правда, — признал он и приблизился на несколько шагов. — Как только проведу до конца ритуал, мой дорогой инквизитор, смогу сказать о тебе: кто ест от тела моего и пьёт кровь мою, у того жизнь вечная, — засмеялся он и подмигнул ей.

— Богохульствуешь, — сказал я.

— Я привык. — Он легкомысленно махнул рукой. — Значит папочка велел тебе убить меня, так ведь? Знаешь почему, милый мальчик? Я уже не мальчик и равно никогда не старался быть милым, но понимал, что у молодого барона именно такая, а не иная манера выражения. Поэтому я решил, что, находясь в моём положении, лучше замечания ему не делать.

— Господин баронет наверняка соизволит просветить меня, — сказал я вежливым тоном.

— Ну конечно, соизволю! Папуле пришлось когда-то дать торжественное обещание, что ни он, ни его люди никоим образом не причинят вреда мне или кому-то из моих. А папуля такой, какой есть, но клятвы соблюдает, — вздохнул он несколько театрально. — Жаль, я тогда не подумал, что он наймёт себе инквизитора. Ха! Инквизитора! Папуля! — Явно вся ситуация его не только удивляла, но также забавляла. Меня как бы меньше.

— Что ж, иногда поворот дела удивляет нас всех, — констатировал я.

— Точно, — засмеялся он. — Тем более что мы проведём ритуал крови с тобой в главной роли!

— Господин Хаустоффер, — сказал я и глубоко вздохнул, поскольку готовился к длинной речи. — Поверьте мне, ритуал крови это всего лишь пустой вымысел. Я прекрасно знаю, в чём он заключается, поскольку его описал безумный еретик и колдун Максенций из Пелазии. Но — прошу мне поверить — кроме как опившись кровью и вымазавшись ею с головы до ног, вы ничего более не достигнете…

— Ты читал Максенция? — он внимательно посмотрел на меня.

— Инквизиторы должны знать еретические книги, они также должны в достаточной мере познать мрачное искусство, дабы понимать, с кем имеют дело, — объяснил я.

— Тёмное искусство. — Он облизал губы бледным языком, будто само произнесение этих слов доставляло ему удовольствие. — Как же вы это называете… А ведь это врата настоящего рая на земле, солнце, сияющее среди глубочайшей темноты Христосова мира. Надежда на вечную жизнь, на забвение тревоги покаяния, страха перед совестью, огня чистилища и ада. Не понимаешь этого, инквизитор? — Он посмотрел на меня почти с жалостью.

— Со всем уважением, ваша милость, — сказал я. — Но этот ритуал просто не работает. Максенций всё придумал, и да поверит мне ваша милость: у него было богатое воображение.

— Но я тебе не верю, — рявкнул он, в бешенстве моргая водянистыми глазками.

— Мне ведома правда, — сказал я тихо. — Трактат Максцения был намеренно подделан, но некоторые инквизиторы узнали подлинный ход ритуала и научились правильно произносить заклятия.

— Ч-что такое? — Он подскочил ко мне и впился пальцами в моё плечо. — Ты говоришь правду? Правду? Лицо барона оказалось прямо перед моим. Из его рта несло зловонием сгнившей крови. Я с трудом выдержал, впрочем, и так не имея возможности отвернуть голову.

— Да, уважаемый господин, — ответил я. — Хочу купить себе жизнь. Он отпустил моё плечо и отступил на шаг.

— А может мне не надо ничего покупать? — Он гнусно улыбнулся. — Может я сам себе возьму, что захочу? Ибо как, скажем, к примеру, инквизиторы переносят прижигание огнём? Или вырывание зубов и ногтей? Или протыкание яичек раскалённым прутом? А?

— Неблестяще, — рассмеялся я, и мой смех явно его удивил. Неужто он думал, что я начну голосить, плакать и молить о пощаде? — Но хотел бы заметить, уважаемый господин, что одурманенный болью и уверенный в неизбежной смерти инквизитор может совершить необратимую ошибку. Ошибку, которая даже может повлечь за собой смерть во время проведения ритуала.

— А если… — Он снова приблизился, и я снова почувствовал это зловоние сгнившей крови. — Если я сначала прикажу провести обряд над кем-нибудь из моих придворных и только потом, когда удастся, соглашусь повторить это на себе?

— Это хорошо иметь к кому-то такое глубокое доверие, чтобы верить, что получив силу и бессмертие вампира, он не пойдёт против тебя, — сказал я с задумчивостью в голосе. Он прикусил губу и, минуту помолчав, отступил на шаг.

— Я доверяю своим людям, — объявил он. — Но именно я должен рискнуть.

— Не будет никакого риска, — уверил я. — А если ритуал не получится, то мы его просто повторим. Однако, да простит ваша милость, но чтобы провести всё как полагается, я не могу быть связанным как колода…

— Я слышал, что инквизиторы это грозные люди, — угрюмо произнёс он. — И опасно иметь их врагами. Разве что они связаны и обезоружены.

— Именно так о нас говорят, — я позволил себе улыбку. — Не думает же ваша милость, что я обладаю какими-то сверхчеловеческими способностями? Если бы так было, то в конце концов я не дал бы себя оглушить, связать и мне не пришлось бы вести переговоры о жизни.

— И не влез бы в наше укрытие с самой сложной стороны, — улыбнулся он. — А просто поискал бы более удобный вход на той стороне скал.

Он долго смотрел на меня, а у меня было время задуматься над собственной глупостью, а скорее над доверием молитвенному видению, которое и привело меня к укрытию баронета кратчайшим путём, что не означало самым верным.

— Что ж… — Хаустоффер явно продолжал обдумывать и перебирал пальцами, будто безустанно пересчитывая, точно ли у него их десять?

— Эрнест, — рявкнул он в результате назад, и я понял, что он принял решение. — Поставь людей полукругом, пусть зарядят арбалеты и следят за инквизитором.

— Так точно! — Головорез в кожаных, поношенных доспехах начал расставлять оружных. Заодно разожгли больше факелов, и в пещере стало действительно светло.

— Развяжите его, — приказал баронет, глядя на меня, и отступил на несколько шагов. Кто-то сзади перерезал мои узы. Я медленно поднял руки и начал растирать запястья.

— Девицы понадобятся? — спросил с явным интересом в голосе молодой Хаустоффер.

— А у господина барона есть кого предложить? — учтиво спросил я.

— А есть! — Он хлопнул себя по бёдрам явно довольный. — Деревенские девахи, но молодые и нетронутые.

— Пожалуйста, велите их привести.

Он распорядился, и вскоре его люди приволокли к этому алтарю-неалтарю двух потрёпанных и очень молодых девушек. Были настолько одуревшими и напуганными, что ни вырывались, ни кричали. Только у одной из них слёзы ручьём бежали по измазанному грязью лицу. Мне эти девушки были совсем не нужны, и я надеялся, что мне не придётся их убивать. Но чем больше в этой пещере будет пребывать людей, тем лучше для меня. Особенно, когда начнётся переполох. Ибо я всё время рассчитывал, что мне не придётся прибегать к крайностям и решаться на исход, который был опасным и для меня самого. Я надеялся, что мне удастся выбраться из передряги с помощью смекалки и мышечной силы, а не обращаясь к сверхъестественному.

— Серебряным серпом господин барон, как полагаю, запасся?

— Правильно полагаешь, — ответил он, а один из его оружных подал ему предмет, завёрнутый в промасленную тряпку. Хаустоффер осторожно развернул тряпку, и я увидел серебряный серп с деревянной, правильной формы и отполированной рукоятью. Так на глаз, он был просто нечеловечески тупым, и перерезание им горла могло оказаться не особенно приятным как для того, кто резал, так и для того, кого резали (хотя, несомненно, по разным причинам).

— Но пока мне нужна ваша кровь, барон, — сказал я мягким тоном и увидел, что Хаустоффер бледнеет.

— Моя-я? — произнёс, заикаясь, он.

— Дабы начертить защитную пентаграмму, в центре которой ваша вельможность встанет, — объяснил я. — Я не могу в этих целях использовать кровь кого-то другого.

— Ага, — сказал он и нехотя завернул рукав куртки. — Сколько этой крови тебе надо?

— Немного.

Довольно долго продолжалось, прежде чем в глиняную миску мы нацедили (а точнее Хаустоффер нацедил, поскольку он не был настолько глуп, чтобы вручить мне нож, или даже дать мне приблизиться больше чем на пять-шесть шагов) достаточное количество крови. Один из оружных подал мне миску, а я нарисовал пальцем на камнях окружность, в которую вписал пятиконечную звезду. Между лучами звезды я нацарапал символы, которые могли сойти за магические иероглифы. Особенно мне понравился тот, что напоминал меч на четырёх лапках.

— Изволит ли господин барон встать в центр? — спросил я.

— Изволю, — ответил он. — Но ты отойди туда, — приказал. — Ещё, ещё, — он понукал меня, пока я не упёрся спиной в стену.

С горечью должен признать, что четверо оружных всё время держали меня под прицелом. А Мордимер Маддердин может человек и тренированный в рукопашном бое, но он ещё не овладел несомненно захватывающим искусством танца между стрелами. Хаустофер встал в кровавом круге.

— Уважаемый господин, — произнёс я. — Прежде чем мы приступим собственно к ритуалу, до принесения в жертву девиц, омовения в крови и пития этой животворной жидкости, прежде чем мы начнём магические заклятия, ты должен раз и навсегда отречься от Бога и Ангелов. Когда я договаривал эти слова, то увидел лёгкое беспокойство среди солдат барона.

— У Максенция ничего такого не было. — Нахмурил брови Хаустоффер.

— Именно, — поддакнул я, подчеркивая. — Как можно обрести присущую только Богу и Ангелам вечность, прежде не отрекшись от них? Ведь это они сделали нас смертными…

— Буду бессмертным? Точно?

— Всегда есть ограничения, вельможный господин, — я намеревался усложнять, потому что всё тогда выходило правдоподобнее. — Тебя можно будет убить огнём или вбивая в твоё сердце кол. Ты также будешь чувствовать страх и отвращение от священных символов. Он скривился.

— А полёт?

— Как на крыльях орла.

— Обращение в туман?

— Потребует некоторой практики.

— Что с отражением в зеркале?

— Мне жаль. — Я развёл руками. — Сегодня у барона есть возможность увидеть свой облик в последний раз. Это его, похоже, наконец убедило.

— Что мне говорить? — спросил он не очень уверенным голосом.

— Хорошо. Начнём. Буду господину барону задавать вопросы, а ваша вельможность ответит на них полными предложениями, с беспредельной яростью, страстью и чувством. — С яростью, страстью и чувством, — повторил он. — Беспредельной…

— От кого господин барон отрекается? — Отрекаюсь от, — начал он. — Бога? — Он посмотрел на меня вопросительно, а я кивнул.

— И?

— Ангелов? — подсказал я. Я снова согласно склонил голову.

— А теперь громко и полным предложением! — приказал я.

— Отрекаюсь от Бога и Ангелов! — рявкнул он, а несколько из его людей нервно осмотрелось вокруг. К сожалению, арбалетчики по-прежнему целились прямо в меня, поэтому приходилось тянуть эту опасную игру.

— Господин барон плюёт на?

— Плюю на Бога и Ангелов! — Его голос понёсся эхом по пещере. Он улыбнулся.

— Проклинает господин…

— Проклинаю Бога и Ангелов!

— Ибо кто суть содомичные, крылатые выпердыши?

— Ангелы суть содомичные, проклятые, крылатые выпердыши, плюю на них и проклинаю их! — набирал разбег Хаустоффер.

Люди говорят разные вещи. Богохульствуют, проклинают, поносят Господа. Но крайне редко им случается делать это в присутствии кого-то, кто, как я, имеет своего Ангела-хранителя. И кто, как я, располагает определённого рода силой и связан со своим Ангелом непонятными мистическими узами. Я рассчитывал, что богохульства привлекут Ангела, который — как я уже когда-то успел убедиться — ненавидел, когда его оскорбляли смертные. Возможно, лишь это в нём было человеческое, поскольку я всегда ощущал, что его мысли несутся по непостижимым для меня мостам безумия. И на этот раз Ангел явился. В громе, дыме и темноте, поскольку порыв ветра погасил факелы. И в полной тишине, поскольку никто и слова не произнёс, видя в центре пещеры, прямо в испачканном засохшей кровью бассейне, светящуюся фигуру. И лишь свет Ангела рассеивал теперь мрак. Мой ангел стоял, опираясь на меч, а его сверкающе белые крылья простирались до самого свода. Он смотрел на всё вокруг угрюмым взором. — Мордимер, сукин ты сын, — произнёс он, а я почувствовал в его голосе нотку веселья. Я старался не смотреть ему в глаза и поклонился очень, очень низко.

— Мой господин, — сказал я. Он медленно обернулся вокруг себя и сосредоточил взгляд на баронете, что торчал в кровавом круге с разинутым от изумления ртом. Я видел, как по лбу Хаустоффера стекают крупные капли.

— Значит я содомичный, крылатый выпердыш? — тихо спросил Ангел, а я, услышав этот голос, почувствовал, как меня обливает ледяной пот. Я упал на колени и склонил голову так низко, что лбом дотронулся скалы. Однако я внимательно следил за всем. Молодой баронет был не в состоянии ни сказать что-либо, ни даже вздрогнуть. Я не имел понятия, то ли Ангел его парализовал, то ли он был обездвижен обычным, таким человеческим страхом.

— Крылья, — Ангел возопил. И тогда Хаустоффер закричал. Рёвом просто невероятной боли и невероятного ужаса. Он по-прежнему не мог сдвинуться с места, но его спина лопнула, и в фонтанах крови обнажился голый позвоночник. Из кости выросли большие, тёмные, истекающие сукровицей перепонки, отмеченные серебряными нитями волокон. Ангел махнул рукой, и тогда какая-то могучая сила подхватила это уже нечеловеческое, деформированное тело и распростёрла его на стене. Из арбалетов, которые держали стражники, вылетели болты и прибили баронета к скале. По одному в каждое крыло, по одному в каждую ногу. Острия вошли в камень аж по оперённые концы. Хаустоффер, обращённый лицом к скале, выл, будто вместе с этим воем пытался выплюнуть всю боль.

— Содомия! — Ангел снова возопил. И тогда я увидел, как лежащий на земле обломок скалы начинает мерцать, таять в воздухе и формироваться в гигантский, ибо величиной с мужскую руку, фаллос. Наконец, когда уже сформировался, он помчался с огромной скоростью и воткнулся прямо между ног Хаустоффера. Я мог закрыть глаза, но жалел, что не могу заткнуть уши.

— И кто теперь крылатый, содомичный выпердыш? — спросил мой Ангел с глубоким удовлетворением в голосе, а его глаза ярко засияли солнцем.

— Бессмертие! — он произнёс так мощно, что я услышал, как осыпаются скалы. Позже я видел только его ослепительную улыбку, после чего почувствовал лёгкость, слабость и уплыл в пустоту. Когда я очнулся, то лежал в траве, а Ангел сидел рядом и опирался на крылья. Напевал что-то, какую-то мелодию без слов. Скала под ним кипела, но он, погружённый в мысли, этого даже не замечал. Я встал, хоть у меня кружилась голова, а перед глазами видел вертящиеся красные круги.

— Мордимер. — Ангел поднялся и прикоснулся к моему плечу пальцами, а я с трудом сдержал крик, поскольку его прикосновение прожгло мне рану до самого мяса. — Больше так не делай.

Он убрал ладонь и тогда увидел, что почти обуглил мне плечо. Какой-то момент раздумывал, после чего снова приблизил руку, но на этот раз я почувствовал лишь ледяное дуновение, и раны после ожога затянулись так быстро и так полно, что от них на коже даже следа не осталось.

— Хорошенького понемногу, Мордимер, — добавил он.

— Молю о прощении, — прошептал я.

— А-ааа, не моли. — Он отряхнул руки. — По крайней мере, я немного развлёкся. Кто это был?

— Человек, желающий провести еретические ритуалы, дабы стать вампиром, мой господин. — Вампиров не существует, — рассмеялся Ангел. — Что за мысль! Я поднял взгляд и увидел, что теперь он принял образ худого человечка в серой одежде и широкополой шляпе. Лишь ослепительно светлые волосы, как бы сотканные из солнечных лучей, спадали ему до самых плеч.

— Берегись, Мордимер, — сказал он и шутливо погрозил мне пальцем. — Ибо даже бесконечное терпение и бесконечное милосердие Ангелов имеет свои границы. Он договорил эти слова, после чего в один миг исчез из моих глаз. С минуту в месте, где он только что стоял, мерцало ослепительное сияние, но и оно скоро истаяло. Я с облегчением вздохнул, ибо мог сказать, что у меня снова было дурацкое везение. А также своё, очень личное мнение на тему терпения и милосердия. Особенно о бесконечном терпении и бесконечном милосердии. Под известковыми скалами не было и следа моих спутников, и я лишь надеялся, что они поехали в замок, чтобы привести помощь, а не чтобы оплакать потерю командира и утопить горе в бутылках вина. Хуже, что также пропала моя лошадь, а это означало, что до резиденции Хаустоффера мне придётся тащиться пешком. Но я был столь разумным, что мне даже мысль в голову не пришла, будто Ангел мог бы меня перенести к месту, находящемуся поближе к замку. Единственное, что я мог чувствовать к Нему, это благодарность за то, что спас меня из беды и посчитал мои интриги интересными или же забавными. Но я полностью отдавал себе отчёт, что следующая попытка спровоцировать Его может закончиться для меня уже больше, чем плачевно.

***

Барон был изумлён, что я ещё жив. Тем более, что он не собирался, конечно, посылать никакой спасательной экспедиции, чему, впрочем, трудно удивляться. Раз нанятый инквизитор не преодолел опасностей, чёрт с ним, инквизитором!

— Как справился? — Он всмотрелся в меня с интересом.

— А, поубивал их всех, — ответил я, ибо не собирался рассказывать о подробностях дела с его сыном и о том, что тот в конце концов получил вожделенное бессмертие, благодаря всемогущему пожеланию моего Ангела. Хаустоффер молчал очень долго.

— Вижу, инквизиторы вылеплены из прочной глины, — произнёс он, наконец.

— Наше предание гласит, что Господь вылепил первого инквизитора по образу и подобию своему, сказал я шутливым тоном. — Но скажите мне, пожалуйста, зачем всё это было нужно? Ведь господин барон прекрасно знал, что его сын никакой не вампир.

— А мог им стать? — спросил он, не ответив на мой вопрос.

— Нет, господин барон. Не существует таких ритуалов, а скорее, да, существуют, но их описания столь же достоверны, что и описания получения философского камня или красной тинктуры.

— Мне надо было вас прельстить, магистр, — произнёс барон. — А только необычность задания и ваши сомнения могли дать результат. Если бы я открыл, что мой сын занимается тёмным искусством, то уже через несколько недель тут бы кишели твои собратья в чёрных мантиях. А ты справился сам. Ты всех убил, и дело закончено.

— Правила Инквизиции требуют от меня написания подробного рапорта, — сказал я.

— Да пишите, — произнёс он снисходительно. — Ведь вы не солжёте, говоря, что самостоятельно, при лишь незначительной помощи, вы разрешили проблему. Думаю, у инквизиторов нет причин интересоваться моей скромной особой, учитывая, что я отдал в ваши руки собственного сына.

— Это деяние, достойное несказанной похвалы, — серьёзно ответил я.

— И я так думаю. — Он кивнул. — Я никогда не испытывал симпатии к этому поганцу, но то, что он творил последнее время, уже перевесило чашу весов. Я не испытываю особых чувств к мужичью, но считаю, что овец следует стричь, а не резать. Как думаете?

— Ваша милость так говорите, будто читаете в моих мыслях, — ответил я.

— Хорошо сказано. — Он улыбнулся. — Итак, перейдём к вопросу вознаграждения за хорошо выполненное задание. Напомни мне, как мы договорились?

Ха, любезные мои, приближался момент истины, и вашему покорному слуге вскоре предстояло убедиться, его милость барон только лишь шутил или же действительно хотел исполнить мечты скромного инквизитора. И тогда я необдуманно (а может обдуманно) посмотрел в огромное зеркало, висящее на стене с правой стороны. Я увидел в нём стул с резной спинкой, кармазинную драпировку, золотую лепку на потолке. Столик с хрустальным бокалом и графином, наполненным до половины высоты красным вином. Только одна маленькая подробность: я не увидел в зеркальной глади самого господина барона. Я ещё раз глянул на комнату и вернул взгляд на зеркало. Ничего не изменилось. Господин барон просто не отражался в стекле.

— И что, инквизитор? — заговорил он, когда молчание затянулось. — Каковы будут твои пожелания?

— Работать для вашей милости было для меня настоящим удовольствием, — ответил я учтиво и без заикания. — Единственно, чего желаю, это безопасно вернуться в Хез, а чувство выполненной миссии и сознание расположения и доверия, коими ваша милость меня одарила, будут для меня достаточной наградой.

— Прекрасно сказано, — заметил Хаустоффер и встал, а картина в зеркале по-прежнему не изменилась. Я поднял графин и бокал, но картина в зеркале по-прежнему не изменялась! Графин и бокал согласно тому, что отражала гладь, по-прежнему стояли на столе! Я моргнул. Раз, и второй. И лишь спустя долгую минуту я сориентировался, насколько я наивен. Я мог лишь локти кусать, что доверился своим предательским чувствам, а не натренированному многолетними упражнениями разуму. Раз я знал, что вампиров нет, меня не должна обманывать фальшивая картина. Ибо это была именно картина, а не зеркало. Картина, с необыкновенной точностью передающая все подробности обустройства комнаты. Надо признать, что господин барон имел чувство юмора, свидетельствующее как об определённой скуке, так и о воображении. Тем не менее, конечно, он унизил меня и сэкономил свои расходы. Но одновременно я получил от него ценный урок. Я глубоко поклонился.

— Прощаюсь с господином бароном и остаюсь его самым покорным слугой, — сказал я.

— Прощайте, господин Маддердин, — произнёс он. — Возможно, мы ещё когда-нибудь встретимся, и у меня будет для вас другой заказ?

— Не знаю, позволят ли мои скромные способности хорошо справиться с порученным заданием, — произнёс я, пятясь. Он задержал меня жестом поднятой руки.

— Я бы не хотел, чтобы вы остались лишь с моей благодарностью и собственным удовлетворением. — Он слегка улыбнулся и подошёл ко мне. — Прошу. — Он залез за пазуху и подал мне большой, тяжёлый кошель из телячьей кожи, вышитой золотом. — Дабы вы сохранили обо мне хорошую память.

— Спасибо, господин барон, — я поклонился ещё раз. Не скрою, Хустоффер пробудил во мне уважение, и это самое уважение выросло ещё больше, когда я сразу за порогом заглянул внутрь мошны и увидел, что она полна золотых дукатов.

***

До развилки дорог нас проводил Кнотте. Он был слегка пьян, а его холодные, голубые глаза на этот раз смотрели доброжелательно.

— И всё-таки вы были правы, — засмеялся он. — Вампиров нет. Внешность обманчива, не правда ли?

— Признаю, пьеса, придуманная господином бароном, была весьма убедительной, — ответил я. — А я доволен, что подтвердились мои предположения.

— Дааа, — проворчал он. — Колдун, обычное дело, а вампир это было бы что-то, правда? Сожалеете? Мне пришлось недолго подумать над его вопросом.

— В мире слишком много чудовищ, чтобы я желал их изучать, описывать, а потом истреблять, — произнёс я. — Но с другой стороны…

— Страсть первооткрывателя, а? — Он улыбнулся, а я пожал плечами.

— Наверное, да. Новые вызовы, новые вопросы, поиск ответов… В конце концов, именно это, помимо охраны врат нашей святой веры, является моей профессией и моим призванием.

— Ха! Вопросы! — сказал он. — Вы никогда не думали, господин Маддердин, что опасность вопросов в том, что можете услышать ответ?

— Господин Кнотте, — я рассмеялся. — Думаю об этом всегда. Впрочем, пребывая в обществе барона, вы, наверное, имеете много времени, чтобы задавать себе разнообразные вопросы.

— Хотя мы все служим его милости всего два года, но вы правы, господин Маддердин: что там говорить, странный это человек.

Мы попрощались сильным рукопожатием, а управляющий кивнул на прощанье моим спутникам. Мы поехали медленно, шагом, в сторону ближайшего городка, так, чтобы переночевать сегодня на приличном постоялом дворе и объехать трактир, в котором хромой корчмарь подавал исключительно скверное пиво и исключительно скверную еду. Я сказал ребятам, сколько мы заработали, а они засияли от радости, ибо такого прибыльного заказа давно у нас не было. Самым довольным бы, конечно, Второй, который должен был получить двойную долю.

— В Хез, а? — спросил Смертух, и глаза у него загорелись.

— Да, Смертух. К игорному дому, шлюхам и кабакам, чтобы ты мог как можно быстрее всё спустить, — ответил я.

Не то, чтобы я был лучше его. Зная мои привычки, этих золотых дублонов надолго не хватит, ибо когда мошна полна, ваш покорный слуга не привык жалеть денег на красивых девок, дорогое вино и роскошные пиры в кругу друзей. Хотя бы хорошо, что я не мог играть, ибо запрет на азартные игры был одним из капризов моего Ангела-хранителя. Он не хотел лёгкой жизни для меня, учтя, что я почти всегда выигрывал и почти всегда мог разоблачить любого мошенника. В связи с этим, мои «карточно-костяные» радости ограничивались невинной забавой со Смертухом и близнецами, где ставкой были самые мелкие медяки. Так, просто для развлечения. Хотя развлечением было собственно не выигрывать, а наблюдать за злостью приятелей, приходящих в бешенство от того, что ничего не могли поделать с моим непрекращающимся везением. А они всегда надеялись, что в конце концов выиграют. Ха, как говорит старая пословица, «не за то отец бил, что играл, а за то, что отыгрывался».

— Так что снова мы выжили, — вздохнул Первый.

— В компании Мордимер, как бы, небезопасно, но этого стоит, — заметил Второй. Смертух только улыбнулся своим мыслям, и я был уверен, что воображение завело его уже в Хез.

— Лучше быть, это, живым, чем мёртвым. — Первый с удовлетворением поделился с нами перлами своих дум.

— «А мне лишь то осталось ложе, где носом крот толкает хладный труп», — запел Второй не попадая как в слова, так и в мелодию. Мордимер, — подумал я с жалостью, — бедный, бедный Мордимер. И вдруг натянул поводья коня.

— Труп? — почти заорал я. — Труп?

— Ты чего это? Рехнулся? — посмотрел на меня Первый. Но я уже поворачивал в сторону замка.

— Ждите меня в корчме! — крикнул я через плечо и пришпорил лошадь. Я знал, что поступаю поспешно. Что я должен два, а может десять раз подумать, прежде чем попросить Хаустоффера о разговоре. Однако я также знал, что мне надо выяснить одно: как случилось, что трупы прислуги барона были чудесно очищены от всякой крови, если баронет не был вампиром? Кто и почему убил троих людей таким удивительным способом, если молодой Хаустоффер хотел рассечь горла жертв серебряным серпом, что несомненно оставило бы совершенно другие следы? Я должен был задать этот вопрос, хотя не был уверен, что ответ мне понравится.

Эпилог

— Ты вернулся, — сказал он задумчиво и приподнялся на подушках. — Будешь так любезен и нальёшь мне вина?

— Конечно, — ответил я и подал ему серебряный кубок.

— Зачем ты вернулся, инквизитор?

— Дабы знать. Дабы знать, что случилось с прислугой. Каким образом из них удалили кровь столь тщательно, и не оставив почти никаких следов на теле.

— Дабы знать, — повторил он. Он отпил глоток и поставил кубок на столик.

— Знание не есть добро само в себе, Мордимер. — Он неподвижно покоился, а его белые руки лежали на одеяле, будто крылья старой, мёртвой птицы. На сей раз сняв с пальцев перстни. — Может быть доброе знание и злое знание. Впрочем, ты сам узнал это лучше всех. Как инквизитор. Однако ты хочешь знать, независимо от того, куда это тебя заведёт. — Он внимательно на меня смотрел, но в его взгляде я прочитал что-то вроде понимания. — Точно хочешь?

— Точно, — тихо подтвердил я.

— Тогда ладно. Раз так. Смотри. — Он встал с ложа неожиданно легко и взял в руку висящий на стене крест. — Боюсь ли я священных символов? Сжигает ли распятие моё тело или ранит его до костей? Он повесил крест обратно и улыбнулся. Конечно, у меня могли быть видения, но мне показалось, что его клыки как бы больше, чем у нормального человека. Ох, бедный Мордимер, — подумал я. — Это безумие и тебя заключает в свои объятия.

— Завтра на рассвете я мог бы пойти с тобой на прогулку, хотя признаюсь, предпочитаю утру ночь и вечер. Я мог бы участвовать в святой мессе, окропить своё тело святой водой, и она ни обожжёт меня, ни превратится в пар. Ба, я каждый день смотрю на себя в зеркало, дабы проверить, хорошо ли мой брадобрей выполнил работу, и вижу в глади своё отражение, а не пустоту.

— Несомненно, это избавляет господина барона от многих хлопот, — учтиво заметил я.

— Я не могу превратиться в волка или нетопыря, не проскользну подобно туману или дыму под закрытой дверью. Меня не надо приглашать, чтобы я получил право войти в чужой дом. Моя кровать это кровать, а не гроб, выложенный землёй из семейного склепа. Я потребляю пищу и пью вино, хотя признаюсь, к старости мне не требуется много ни того, ни другого. Ба, я даже могу плодить детей, а скорее мог, как видно по моему несчастному сыну. Так являюсь ли я тем, кого люди называют вампиром?

— Конечно, нет, господин барон, — ответил я, поскольку он явно ожидал ответа на этот вопрос.

— Конечно, да! — крикнул он и в тот же миг был уже рядом со мной. Я не успел ничего сделать. Сдвинуться хоть на шаг, заслониться или оттолкнуть его. Я почувствовал какую-то невероятную слабость, а всем моим телом овладел паралич. Я мог лишь стоять и смотреть в его всё больше увеличивающиеся глаза, из которых выползала кружащаяся тёмная пустота. Верхняя губа барона приподнялась, и я увидел длинные, ослепительно белые и острые, будто иглы, клыки.

— Тем не менее, им являюсь, — прошипел он. — Уже много, много лет. Я обожаю кровь и те мгновения, когда она тёплая, пульсирующая жизнью и так великолепно пахнущая стекает в мой рот и горло.

Единственно, что я в состоянии был сделать, это молиться. К сожалению, только мысленно, поскольку не мог пошевелить даже губами, я также не чувствовал языка. Как загипнотизированный, я смотрел на клыки барона, находящиеся прямо перед моим лицом. Они были длинной почти в половину указательного пальца, и у меня было граничащее с уверенностью чувство, что они острее любой бритвы.

— Это она даёт мне силу, чтобы жить, жить и жить. Умирают папы и императоры, а я всё живу! — Он отпустил меня и отодвинулся на несколько шагов. Его клыки спрятались обратно за верхнюю губу, как по мановению волшебной палочки фокусника.

— И меня это уже кошмарно пресытило, — сказал он спокойным голосом. — Мир так… банален, мой дорогой инквизитор, когда приходится наблюдать его сотни лет.

Паралич прошёл. Я проглотил слюну. С трудом, ибо горло и язык, казалось, высохли, как песок.

— И скрываться сотни лет, — с трудом сказал я.

— Дааа, — они кивнул. — Скрываться от людской зависти, непонимания, злобы… Быть вынужденным убить собственного сына, который открыл мою тайну и не хотел поверить, что не существует чего-то такого, как дар тьмы… Так пишут об этом знатоки вопроса, Мордимер? Дар тьмы? Поцелуй тьмы? Ха, если бы кому-то удалось передать бессмертие! Может я бы хотел разделить с кем-то это проклятие или благословение. Но не удастся. Я вампир. Да. Я вампир, — повторил он отчётливо. — Но моих свойств и способностей передать кому-то я не в состоянии. Даже сыну, который так сильно хотел быть мной. Даже жене, которую хотел уберечь от старости и смерти, а единственное, что я ей дал, это безумие.

Он опять сел на кровати, таким плавным и змеиным движением, будто был гибким циркачом, а не старым, жалующимся на немощность человеком.

— Зачем господин барон мне всё это говорит? Чего ваша милость ждёт от меня?

— Не знаю, — искренне произнёс он. — Может я только что хотел, чтобы ты убил меня? Но несмотря на всё убожество моей жизни, я заметил, что держусь за неё руками и ногами. Так сильно, как могу. Может речь шла об исповеди, Мордимер? О желании поделиться несчастьем с ближним?

— Как это произошло? — глухо спросил я. — С чего это началось?

— И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде чем петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня. И начал плакать, — ответил он библейской цитатой.

— Ваша милость хочет мне сказать, что является Апостолом Петром? — спросил я после долгой паузы. Он рассмеялся.

— Жаль, что нет, правда? Но я люблю представлять, что так могло было быть. Что я был для чего-то нужен миру, а моё проклятие или благословение, как бы его не называть, имело рациональное объяснение. Между тем, ничего подобного, Мордимер. Я просто существую. Не помню за собой никаких страшных грехов, за которые должен был бы нести наказание, и никаких необыкновенных свершений, за которые должен был быть благословён. Я смотрел на него, не зная, что и думать обо всём деле. Рациональная, трезвая часть моего ума боролась с тем, что я увидел своими глазами. Мог ли Хаустоффер воспользоваться хитрыми, магическими штучками, чтобы обмануть меня и оглупить? Однако я не знал заклинаний, которые могли бы такого подготовленного, как я, человека парализовать в одно короткое мгновение. Кроме того, его зубы… Поверьте мне: они не были наращенными.

— Тем не менее, правда, что я был там, когда Иисус взбирался на Голгофу с крестом на израненной спине. Я был, когда его распинали, и я слышал, как он кричал, когда гвозди углублялись в мягкое тело. Я не делал ничего плохого. Я не проклинал Его и насмехался над Ним, как другие. Я не бросал камни. Я шёл с корзинкой, которую приготовила мне жена, ел фиги попивал кислое вино из фляги… — он надолго замолчал. — До сих пор помню его вкус.

— А Сошествие? — шёпотом спросил я. — На горе стояли три креста, — сказал он, засмотревшись в какую-то невидимую точку за моей спиной. — Палило яркое солнце Палестины. Было сухо, жарко. Утомлённый долгой ходьбой, одурманенный вином, которое пил в белый день… я лёг и уснул…

— Уснул? — я почти крикнул. — Напился, уснул и проспал Сошествие нашего Господа?

— Когда я проснулся, была уже ночь, а на чёрном небе я видел лишь зарево горящего Иерусалима, — говорил он, не обращая на меня внимания. — Я возвращался среди трупов, лежащих по обе стороны дороги. Чем ближе я подходил к городу, тем больше их было. А кровь в тот день текла улицами, — процитировал он Писание. — И я тогда в первый раз почувствовал безумное желание, нарастающий в горле яростный визг, неудержимую жажду выпить вместе со сладкой кровью жизнь и душу. Да, это безумие, с которым временами я не в состоянии совладать, — он на минуту замолчал. — Потом я нашёл это на своём плече. — Он подтянул рукав рубашки, обнажая руку. На его плече была чёрная татуировка, изображающая змею и летящего над её головой голубя.

— Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голубки, — сказал я. — Вот почему ваша милость избрал себе этот герб… Он встряхнулся от погружённости в прошлое и обратил свой взор на меня.

— Я должен тебя убить, инквизитор, но всё-таки дам тебе шанс. Пусть судьба решит, что нам следует делать. Я не так сильно доверял судьбе, и кроме того, не его жизнь должна была стать ставкой в игре. Однако, как вы наверняка догадываетесь, у меня не было особого выбора.

— Что господин барон предлагает? — спросил я.

— Кости, — ответил он, залезая за пазуху и кладя на стол три кубика. Они были отмечены золочёными цифрами от одного до шести, сделаны из тяжёлого, чёрного дерева. Я взял их в руку и почувствовал, что они очень старые. Но в них не было никакой магии, также они не были поддельными. Я надеялся, что мой Ангел-хранитель простит мне эту игру, хотя несомненно ставка была высокой.

— Разрешишь, я брошу первым? — спросил он. Я подал ему кости, а он, не глядя, бросил их на стол,

— Десять, — сказал я.

— Неплохо. — Он собрал кости со стола и подал их мне на вытянутой ладони. Я улыбнулся собственным мыслям и бросил.

— Три, — сказал он, даже не посмотрев.

— К сожалению, нет, господин барон, — вежливо возразил я. — Восемнадцать. Он вздрогнул, будто ударенный ножом, и уставился на три кости. Каждая из граней показывала шестёрку с полным животиком.

— Невозможно, — рявкнул он.

— Ха, — возразил я, — вера творит чудеса.

Он смотрел на меня, а его верхняя губа опасно дрожала. Я задумался, не убьёт ли он меня, несмотря на заключённое соглашение. В конце концов, ему бы это ничего не стоило. Разве старая пословица не говорит: «не бейся об заклад с теми, кто сильнее тебя, ибо только проиграв, можешь сохранить себе жизнь»? ну а если ставкой была именно жизнь, что проблема становилась ещё более сложной.

— Эти кости фальшивые, — прошипел он. — Я подменил комплект после своего броска. Должна выпасть тройка. Он был так зол, что я решил не выражать своего, несомненно критического, мнения на тему обмана во время важной игры. Хаустоффер хватал кости и бросал раз за разом. Раз за разом. В пятый, десятый и пятнадцатый. Всегда выпадали три единички с грустно склонённой перекладинкой.

— Брось ещё, — рявкнул он.

— Смена правил прямо в ходе игры? — спросил я. — Возбуждающе… Я взял кости и небрежно бросил. Восемнадцать. Хаустоффер глубоко вздохнул и опустился на кровать.

— Невозможно, — сказал он. — Как это происходит? — Поднял на меня взгляд. Я развёл руками.

— Даже если бы хотел, не я не в силах ответить на этот вопрос. Могу лишь открыть вашей милости, что знаю более удивительные случаи. Я слышал об одном человеке, который получил фальшивую монету, имеющую два реверса. Но когда её бросил, повернулась аверсом.

— Издеваешься!

— Не осмелился бы, господин барон, — ответил я серьёзно. — Думаю только, что мир полон вопросов, на которые мы не умеем находить ответы.

— Вопросов… — повторил он, и его лицо как бы несколько смягчилось.

— Что ж, — решил он после долгого молчания. — Следует соблюдать условия, тем более, что я сам их определил… Не скрою, что я вздохнул с облегчением. Но только мысленно, потому что слова ещё ни о чём не свидетельствовали. По-настоящему безопасно я почувствую себя лишь далеко-далеко от замка господина барона.

— Маддердин, я тебе доверюсь, а если исполнишь моё желание, награда превысит твои самые смелые ожидания… Я не улыбнулся издевательски, язвительно или иронично, но только потому, что свою жизнь ценил больше, чем миг сомнительного удовлетворения. У меня также не было ни малейшего сомнения, что барон мог бы стереть улыбку с моего лица быстро и болезненно.

— Во-первых, не думаю, что ты должен кому-нибудь рассказывать о нашем маленьком секрете. Ибо я уверен, что это не пошло бы тебе на пользу, — он на минуту замолчал. — Не пойми меня неправильно, Маддердин, я тебе не угрожаю, — добавил он объясняющим тоном. Ибо чтоб я мог сделать, если бы сюда съехалась целая армия твоих собратьев? Но у меня впечатление, что твой рассказ мог бы не понравиться многим людям… У меня было такое же впечатление, поэтому я даже не думал противоречить.

— Во-вторых, я хочу, чтобы ты выяснил, почему я такой, какой есть. Чтобы ты мне сказал, проклятье ли это или благословение, чью силу я не сумел использовать. Почему мне подарили вечную жизнь? Почему меня нельзя ранить железом? Почему я могу властвовать над волей других людей? Кто я, Мордимер? — спросил он с отчаянием. — Найди для меня ответ. Я смотрел на него, как сидел в постели с горящими глазами и тоской, написанной на лице. По чему он тосковал? По ответу? По пониманию? По тому, чтобы стать таким же человеком, как другие? Я не знал. Я также не знал, почему мой Ангел возвестил, что вампиров не существует. Почему солгал? А может… не знал? А может разница между фальшью, правдой и незнанием была так стёрта, что он не мог или не хотел их различать? Но существует ли что-то, о чём Ангелы могут не знать? — Сделаю, как вашей милости угодно, — ответил я, зная, что поиски могут меня завести туда, где я никогда не хотел бы оказаться.

Огонь сердца

Ибо многие поступают как враги Христа. Их судьба — погибель.

(Св. Павел. Послание к Филиппийцам)

Я не должен был пересекать границ Виттингена. И было на это как минимум две причины. Во-первых, на большаке, ведущем из города, царило исключительно маленькое движение, и уже это должно было навести меня на размышления. Во-вторых, я заметил, что стражники у ворот особенно внимательно проверяют выезжающих, а не как это было обычно — въезжающих. Однако у вашего покорного слуги было позади несколько тяжёлых ночей, проведённых под дождём, в грязи и холоде. В связи с этим, я мечтал о сносном жилье (если это возможно, то всего лишь в скромной компании клопов и вшей), горячей ванне, сытной еде и о кувшине-двух подогретого вина с пряностями. Эти несомненно приятные картинки так затмили мой разум, что я почувствовал что-то недоброе только когда увидел, что городской стражей командовал не офицер, а мужчина в чёрной мантии и кафтане с вышитым на груди переломленным, серебряным крестом. Инквизитор. Ха! Но тогда уже было поздно.

— Мордимер Маддердин, — крикнул чуть ли не радостно инквизитор. — Впускайте его внутрь, живо!

Он подскочил ко мне и подал мне руку, когда я соскакивал с седла.

— Мордимер, как же я рад, что ты уже здесь. Мы все ждём тебя, как избавления.

Из-под широких полей шляпы выглядывало лицо, которое я узнал не сразу. У меня к сожалению нет исключительного таланта Смертуха, которому этот талант позволяет годами помнить как лица, так и содержание разговоров и документов. Однако через минуту я связал лицо с фамилией. Это был младший меня на три года Андреас Кеппель. Как сквозь дымку я вспоминал его по временам учёбы в Академии.

— Проведу тебя на постой, — произнёс он, горячо пожимая мне руку и тряся ею. Необыкновенно радушное приветствие для инквизитора. — Мы приготовили лучшие комнаты в городе. У тебя только трое людей? — Он бросил взгляд на близнецов и Смертуха. — Я думал, ты приедешь с большей свитой.

Смертух и близнецы сошли с лошадей и втроём смотрели на Кеппеля со всё возрастающим изумлением. Не скрою, я тоже в этом всём ничего не понимал. Мы отошли в сторону, чтобы не загораживать проход.

— Андреас, — я прервал тираду на тему удобств в приготовленном для меня жилье. — Что тут происходит?

— Ох, Мордимер, позже спокойно поговорим. А что происходит? Меч Господа, плохое происходит. Ты читал наше письмо, а сейчас ещё хуже, чем было, когда мы писали. Не знаю, как ты со всем этим справишься, но знай, что мы…

— Андреас, — произнёс я несколько резче. — Что вы тут делаете? Кого ждёте? Ибо точно не меня. Я попал в Виттинген лишь из-за дурацкого случая…

Он с минуту молча смотрел на меня, пока наконец не заморгал.

— Ти-шеее, — прошипел он и задумчиво потёр верхнюю губу. — Тебя не епископ прислал? — спросил он с недоверием.

— Нет.

— Ты тут не затем, чтобы принять командование?

— Нет.

— Знаешь, что происходит в Виттингене?

— Может тебя это удивит, но ответ звучит так же: нет.

— Вот здорово, — констатировал он бесцветным голосом. — Тогда, собственно, что ты тут делаешь?

— Я проездом, — спокойно объяснил я. — Хотел поспать, поесть, выпить. И ехать дальше.

— Ну и не поедешь. — Он поднял на меня глаза. У него было крайне озабоченное лицо. — Так или иначе я найду тебе жильё и всё объясню.

Смертух тоскливо посмотрел в сторону ворот. Для него это начинало плохо пахнуть, и я знал, что охотнее всего он бы покинул Виттинген. Не скрою, я тоже рассматривал такую возможность. Теоретически никто не имел права задерживать представителя Святой Службы без предъявления веских причин, но… Буду честным. Победило обычное любопытство, тем более, что краем глаза я заметил троих инквизиторов, двигающихся на вороных конях серединой улицы и расплёскивающих вокруг жёлто-коричневую грязь. А за ними толпу служек, вооружённых гизармами. Кроме того, на улицах Виттингена, по-моему, было странно пустовато, учитывая пору дня. Видите ли, любезные мои, встретить инквизитора в служебном наряде это нечастое явление. Даже в Хез-хезроне, где находится главная резиденция Святой Службы, прохожий не натыкается на каждом шагу на типов в чёрных мантиях с серебряными крестами. Мы люди не гласные и смиренного сердца, и предпочитаем стоять в стороне, наблюдая за миром из глубокой тени. Нет в нас, или по крайней мере, в большинстве из нас, гордыни, высокомерия и наглости, а лишь желание ревностно служить Господу. Служебные наряды мы надеваем единственно тогда, когда этого требует закон или необходимость. Между тем, уже в первые минуты моего пребывания в Виттингене я заметил четырёх инквизиторов во всеоружии. Если быть честным, то городу это ничего хорошего не сулило.

— Тогда веди, — принял решение я, обращаясь к Андреасу.

***

— У нас дело о колдовстве, Мордимер. О сговоре с дьяволом, о шабаше, об убийстве детей и вытапливании из них жира, о поклонении демонам и сношении с сатаной в образе козла… — Он махнул рукой. — И о чём только захочешь. Мещане, монашки, два священника, три дворянина. Все осуждены. И это только начало.

— Ноймаркт, — сказал я немного погодя.

— Да, Мордимер, — вздохнул Андреас. — У нас тут второй Ноймаркт. И знаешь, кто всем управляет? Я лишь поднял брови.

— Отец каноник Петро Тинталлеро, — произнёс он и сплюнул на пол. Растёр плевок подошвой. — У него письма из Апостольской столицы. Распоряжается, как у себя дома, проводит следствия, допросы. И смеет нам приказывать, — он говорил спокойнее, но я видел, что его распирает злость. — Даже ты не сможешь покинуть город без грамоты от него.

— Случаи всякие бывают, — тихо заметил Смертух, но я заметил, что его глаза блеснули.

— Держи своих псов на привязи, Мордимер! — рявкнул в ответ Андреас, не беспокоясь тем, что Смертух упёрся в него бешеным взглядом. — Это не какой-то дебош в корчме… Я успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Вы послали в Хез, — не спросил, а просто констатировал я. — И ты думал, что Его Преосвященство прислал именно меня, чтобы я взял на себя следствие.

— Ну да, — ответил он. — Но оказывается, что ещё подождём.

— Кто из наших старший чином? — Может это тебя развеселит, но я, — ответил Андреас. Ого, — подумал я, — похоже, дело на самом деле серьёзное, раз ты с таким облегчением хочешь отделаться от старшинства. С другой стороны, лучше иметь начальником Мордимера Мордимера, коллегу по Академии, чем безумного каноника Тинталлеро. Удивляетесь, почему я назвал каноника безумным? А потому, что я слышал о его несомненно славных свершениях на ниве преследования ереси и колдовства.

— Петро Тинталлеро, Смертух, — сказал я, чтобы получше вспомнить. Мой спутник прикрыл глаза и что-то зашептал сам себе.

— Ноймаркт, — наконец произнёс он вслух. — Двести восемьдесят осуждённых, двести восемьдесят сожженных, он оправданный.

— Дальше, — приказал он.

— Сан-Поли. Сто семьдесят три осуждёно, сто три сожжено, шестьдесят девять в порядке особого помилования повешено, один к пожизненному в монастыре. Четыре человека оправдано.

— Аж столько их было? — Покрутил головой Кеппель, и я догадался, что он имел в виду осуждённых, а не оправданных.

— Полниц. Девяносто…

— Хватит, — оборвал я его и посмотрел на Кеппеля. — Видишь теперь, с чем мы имеем дело, Андреас.

— Я это вижу уже две недели, — сказал он. — Я думал, что этот выродок давно гниёт в Замке Ангелов.

Насколько я помнил, каноника действительно обвинили перед Его Святейшеством, ибо слишком многим он наступил на любимый мозоль. Обвинённые чаще всего ожидали суда в одной из камер Замка Ангелов, а поскольку Его Святейшеству не хватало времени, чтобы председательствовать в суде (а я слышал, ему это и не нравилось, он предпочитал охоту в компании молодых дворян), поэтому им случалось годами ничего не видеть, кроме стен собственного узилища. Но, как видно, каноник дождался суда и не только, отделавшись ложью, ушёл от ответственности, но и получил очередное почётное задание.

— Мне очень жаль, Мордимер, но тебе придётся доложиться ему и спросить о распоряжениях…

— Доложиться? — повторил я с ударением. — Я? Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона должен докладывать какому-то паршивому попу? Правильно ли я понял, что ты сейчас сказал?

— Мне жаль. — Он опустил глаза. — Но пока я покажу тебе жильё. — Он перевёл взгляд на близнецов и Смертуха. — Для твоих людей тоже найдётся какой-нибудь угол.

Мы вели коней, идя по щиколотки в густой, хлюпающей под подошвами жиже. В Виттингене не было канализации, следовательно нечистоты выливали прямо на улицу, что порождало вонь, забивавшую мне нос. Самое обидное, что, казалось, никто, кроме меня, не обращал на это внимания. Я отпрыгнул, когда из-за угла выскочил всадник, обрызгал нас фонтаном грязи и, едва не растоптав двух торговцев, пропал в конце улицы. Я отёр лицо рукой.

— Меч Господа, — сказал я. — Начинаю почти мечтать о ночёвке в лесу.

Наконец мы дошли до скрытой церковью корчмы. Это было двухэтажное, но вместительное здание из красного кирпича, с крышей, крытой медной, но уже сильно позеленевшей кровлей. На вывеске корчмы был нарисован огромный медведь, несущий в лапах светловолосую женщину. Надпись гласила «Под Девой и Медвем». Я улыбнулся. К нам тотчас подбежало двое мальчиков-конюхов, и я приказал Смертуху идти с ними. Он должен был проследить, чтобы животные были хорошо размещены, получили свежую воду, овёс и их тщательно вычистили. Я знал, что под его присмотром конюхи похлопочут, будто это их собственные лошади. Потому как немногих встречал людей, кто захотел бы вызвать гнев или даже недовольство Смертуха. Спустя пару патеров я уже сидел с Андреасом в маленьком эркере, спрятанным за бурым занавесом. Мы строго приказали корчмарю следить, чтобы никто не мешал нашему разговору. А поскольку Кеппель был в служебной форме, мы были более чем уверены, что хозяин будет сторожить наш эркер усерднее спальни своей жены. В конце концов, в эти дни в Виттингене было бы опасно чем-либо вызывать недовольство инквизитора. На стол перед нами приземлились несколько бутылок вина и огромная миска с фруктами, вафлями и пряниками, потому что у нас как-то не было желания обедать. Прежде чем разлить вино по кубкам, я тщательно осмотрел сосуд изнутри и выгреб из него прилепившегося к стенке засохшего таракана. Я вздохнул и отправил его щелчком на пол, после чего наполнил кубки. Мы чокнулись.

— За что выпьем? — спросил Андреас.

— За солидарность, — серьёзно ответил я.

Мы выпили до дна. Хотя я предпочитаю боле выдержанные вина, но у этого был приятный, пряный аромат. Я взял из миски пряник в форме священника с посохом епископа в руке и откусил ему голову. Андреас рассмеялся. — Биарриц, — сказал я с набитым ртом. — Если захочется отменных пряников, придётся поехать в Биарриц. Куда здешним до тех.

— Я слышал о каких-то расследованиях в Биаррице, — задумался он. — Сейчас-сейчас, а не имел ли ты какого-то…

— Имел-имел, — прервал я его. — Но в результате кончилось ничем. Мы сожгли троих, до двух десятков допросили, нескольких сняли с должности, немного церковных покаяний, пара недель на покаянную службу и ход. — Я пожал плечами. — Ничего особенного. Но ведьма была настоящей.

— Зато здесь есть кое-что особенное. — На этот раз Андреас наполнил наши кубки. — И обещает быть ещё интереснее. Только вот, — он снизил голос до шёпота, — если найдёшь в Виттингене ведьму, то я буду неделю угощать тебя ужином в лучшем трактире.

— Начни с начала, будь добр, — попросил я.

— Хорошо. — Он потёр пальцем кончик носа. — Но сначала выпьем. — Он поднял кубок. — За что на этот раз?

— За справедливость? — предложил я.

— Очень хороший тост, — поддержал меня Андреас, и мы чокнулись кубками. Мы выпили до дна, и Кеппель сразу же снова налил нам вина до краёв.

— Ого, мой волшебный сосуд, — пошутил я. — Наполняется, прежде чем успеваю подумать.

— Монашки. — Он стукнул костяшками пальцев о стол. — Я тут задумался, то ли с этой горожанки началось, то ли с монашек… Но всё же с монашек. Хорошо. Итак, дело выглядело следующим образом. В монастырь ипполитанок приходил один батюшка-исповедник. И как это бывает с батюшками-исповедниками, поимел нескольких сестрёнок покрасивее.

— День как день, — пробормотал я.

— Ну да. Но одна из девиц пожаловалась аббатисе, та настоятелю исповедника, и дело в конце концов дошло до местного епископа… — Он разозлилась, что он её отодрал или что не отодрал? — спросил я.

— У батюшки были особые пристрастия. — Улыбнулся Кеппель. — Скорее подходящие к общению с молодыми людьми, чем с женщинами…

— Ах, так.

— Ну да.

— Впрочем, чему удивляться. Пример идёт с головы. В конце концов мы оба знаем, у кого тяга к охоте с молодыми дворянами, после чего он чересчур нежно заботиться о них в бане…

Конечно, это был намёк на общеизвестную слабость Его Святейшества, при чьём дворе карьера делалась именно на охоте и бане, а не в церкви или конторе. Однако я решил сделать вид, что не слышал этого замечания.

— Вдобавок у монашки начались видения, приступы безумия, — продолжал Андреас. — Она кричала, что была осквернена сатаной, которой прокрался в мужском обличье… — он рассмеялся. — Будто сатане надо прибегать к таким хитростям, а Мордимер? — Я кивнул ни к чему необязывающе.

— Однако всё вероятно кончилось бы ничем, если бы не одна мещанка. Прости, не помню фамилии, но это жена известного здесь красильщика. К несчастью, её исповедовал тот же батюшка, и она обвинила его, что он овладел ею во имя сатаны и склонял её к греховным обрядам и отречению от Бога.

— О, — сказал я. — Это уже что-то.

— Началось следствие. За него взялись местные инквизиторы, познакомишься с ними, это честные ребята. Знаешь, как это бывает, Мордимер, бабьи безумства, зависть, козни, происки, всякая там ерунда, короче говоря. Может быть и замяли дело. Батюшку отправили бы в монастырь на пожизненное, в худшем случае сожгли бы. И делу был бы конец. Но…

— Появился отец канонник, — догадался я.

— Вот именно! — Он поднял кубок. — За что в этот раз?

— За закон? — подсказал я.

— Ещё лучший тост. — Мы выпили, и я закусил вино вафлей. Кеппель приступил к открыванию второй бутылки. Этот темп не напугал меня, ибо Господь Бог в милости своей одарил меня крепкой головой, и я наделся, что коллега инквизитор перенесёт выпивку столь же хорошо.

— На чём это я? Ага, каноник. Приехал в Виттинген с несколькими семинаристами, личной охраной и грамотами из Апостольской Столицы. Начал с того, что взял под пытки не только исповедника, но так же монашек и жену красильщика…

— Очень правильно. В конце концов, пытки обвиняющих всегда приводят к расширению списка обвинений, — съехидничал я.

— Ну. Именно так и случилось. Сейчас мы имеем почти сто человек под арестом, запрет покидать город без разрешения каноника, допросы от рассвета до ночи, и, кроме того, каждодневные мессы, ходы, самоистязание, бичевание… — Он махнул рукой. — Сплошной цирк.

— Могу представить, — сказал я.

— Не думаю, что ты можешь представить. — Он серьёзно посмотрел на меня. — И не думаю, что ты можешь представить такое отношение к инквизиторам. Йохан Киттель, он руководил местной Службой, — объяснил Андреас, видя мой вопросительный взгляд, — пытался протестовать. Ну и быстренько получил вызов…

— В Хез, — буркнул я.

— Нет, Мордимер! Не в Хез. В Апостольскую Столицу! Мы узнали, что он ждёт приёма у Его Святейшества. А Замке Ангелов. Понимаешь теперь, что никто уже больше не протестует, и все стараются уйти с его пути.

— Понимаю, — сказал я. — И не понимаю.

— Ну как и мы все. — Он пожал плечами и снова подлил. — За что теперь? — Он смотрел на меня, и глаза его блестели.

— За счастливое завершение, — решил я, и мы залпом выпили.

— Уже это вижу, — он брюзгливо подытожил наш тост. — Но пусть будет. Хочешь посмотреть на деяния отца каноника? Поймёшь настоящее значение слов некомпетентность и отсутствие профессионализма.

— Мечтаю об этом, — буркнул я.

— Пошли, пошли. — Он поднялся с места. — Напьёмся потом. Я с сожалением посмотрел на бутылки, которые ещё оставались на столе, но послушно поднялся. Не скрою, меня интересовали деяния каноника, а кроме того, я надеялся найти какой-нибудь способ покинуть прекрасный город Виттинген. И я пообещал себе ближайшее время не жаловаться на ночёвки под открытым небом, на капающий на голову дождь и лишь бы какую еду. Ибо, как видно, бывали вещи и похуже, чем мелкие дорожные неудобства.

***

— Знаешь, что этот кабан придумал? — Кеппель щёлкнул пальцами. — Один из покоев на первом этаже ратуши превратил в допросную комнату. Вверху её, вдоль стены, идёт балкон, так те инквизиторы, кто не на службе, обязаны смотреть и слушать как проходят допросы. Чтобы, по словам Тинторелло, «закалять свою волю и смекалку в огне вопросов, задаваемых еретикам и колунам», — Андреас плюнул. — Пожалуйста, пойдём со мной, Мордимер, и я покажу тебе этот цирк вблизи.

— Хорошо, — ответил я. — Почему нет?

В тюрьме Виттингена мест не хватило, следовательно в камеры переделали просторные подвалы под ратушей. В связи с этим у здания сновало множество людей. Вооружённая гизармами и обитыми железом дубинками городская стража, несколько вооружённых топорами мужчин из цеховой стражи, пара семинаристов, множество слуг и отгоняемые от изгороди семьи арестантов: вопящие, бранящиеся, рыдающие и кричащие. В общем, царил шум, гам и немалый беспорядок. Андреас прорвался через сборище, что получилось у него тем легче, что наконец заметили его служебный наряд. Ну и тотчас к нам подскочил стражник и начал раздавать толпе крепкие удары древком гизармы.

— Прошу, вельможные, прошу. — Он прокладывал нам дорогу, пока мы не оказались за изгородью.

— Что это за люди? — спросил я, видя, что у дверей стоит двое высоких и плечистых мужчин в латах из дублёной кожи. В руках они держали с четыре фута длиной обнажённые мечи.

— Личная охрана уважаемого каноника, — объяснил он с издёвкой в голосе. — Видишь, Мордимер, дубины или топора им мало. Они должны иметь мечи, как благороднорождённые…

Чтобы попасть внутрь, Кеппелю пришлось показать грамоту и объяснить, что я только что прибывший инквизитор, за которого он берёт ответственность. Один из стражников внимательно посмотрел на меня, после чего махнул рукой.

— Внутрь, — рявкнул он.

— Изысканные манеры, — заметил я, когда мы уже оказались в передней ратуши.

— Всё, дабы нас унизить, — сказал Андреас. — Дабы показать нам, что мы зависим от доброй воли и каприза отца каноника.

— Итак принизьтесь под крепкую руку Божию, дабы вознёс вас в свое время. — ответил я словами Писания.

Кеппель улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Как вижу, ты неисправимый оптимист, — заметил он.

— Всего лишь человек глубокой веры, — возразил я, ответив ему улыбкой.

Мы поднялись по лестнице, и Андреасу пришлось снова показать грамоту дежурящим при входе на галерею стражникам.

— Легче попасть к нашему епископу, — сказал я.

— Болезнь скоробогатых конюхов, — буркнул Кепель. — Чем больше ты никто, тем больше жаждешь, чтобы весь мир крутился вокруг тебя.

Мы закрыли дверь и подошли к балюстраде. На галерее, кроме нас, никого не было, как видно, инквизиторам были вменены иные обязанности, или они просто решились не выполнять указаний каноника. Зато нижние покои были действительно переоборудованы так, что они могли служить за допросную комнату. Под северной стеной на каменной жаровне тлели угли, в самом центре стояло деревянное ложе с блестящими в огне свечей железными креплениями, а в потолок был вбит толстый крюк, с которого свисал конопляный канат. У западной стены на козлах установили прямоугольный стол и при нём четыре стула. На поверхности стола стояло несколько бутылок, кубков и бокалов, а также были раскиданы бумаги, два пера и пузатая бутылка с тушью.

— Приём тут устроили, — буркнул я.

— Всегда так…

Допрашивающих пока не было, видимо был устроен перерыв. Зато мы могли прекрасно рассмотреть палача, который перебирал разложенные у жаровни инструменты. Он был одет в кожаный фартук, отмеченный рыжими потёками. Мы также отлично видели обвиняемую, которую нагой привязали к столу. У неё было полностью обритое тело, дабы дьявол не мог спрятаться в волосяном покрове (жалкий предрассудок, любезные мои, но чего ещё можно ждать от каноника?), а также многочисленные кровоточивые точки на коже. Я догадался, что ей втыкали серебряную иглу во всякого рода родинки и пятна, дабы вспугнуть Лукавого, который мог в них прятаться. Очередная глупость, если бы кто-то меня спросил, хотя иногда её на самом деле с успехом использовали, дабы дополнительно напугать допрашиваемого. Кроме того, втыкание иглы не считалось пыткой, но боль причиняло ужасную, особенно когда у кого-то родинки были на самых чувствительных частях тела.

Допрашиваемая женщина была молодой, худенькой, с маленькими стопами, кистями и грудью. Я видел, как она расширенными глазами наблюдает за палачом, перебирающим инструменты в жаровне, и пытается приподнять голову, чтобы видеть лучше. Тяжело дышала, а её выдох ежеминутно превращался в полный отчаяния всхлип.

— Знаешь, кто это? — спросил я.

— Какая-то мещанка. — Он пожал плечами. — А может монашка. — Он почесал в голове. — Сейчас узнаем.

Дверь внизу скрипнула, и внутрь быстрым шагом вошёл каноник Тинтарелло, а за ним двое одетых в чёрное семинаристов и писарь, которому — как я заметил — было трудно сохранять равновесие.

— Даже нет инквизитора, — заметил я.

— Нас не приглашают на допросы.

Палач вскочил от жаровни и склонился перед каноником. Тот махнул ему рукой, после чего с шумом подвинул себе стул. Сел с громким оханьем, и лишь после него сели остальные допрашивающие. В жёлтом блеске свечей я прекрасно видел пергаментное, высохшее лицо каноника. Его узкий, сжатый рот напоминал скорее шрам от раны, чем человеческие губы, а острый подбородок и нос в форме воронова клюва придавали лицу демонический вид. Тинторелло выбривал себе череп наголо и только на макушке отставил что-то вроде тёмного пучка волос. Выглядело это чересчур своеобразно, тем более, что щёки и лоб у него были отмечены рытвинами от перенесённой оспы.

— Его только в цирке показывать, — прошептал я, а Андреас беззвучно рассмеялся.

— Так что начинаем, — объявил звучным голосом каноник. — Именем Бога и во славу Ангелов. Вознесём молитву, братья.

Все снова встали (писарь при этом пошатнулся, и ему пришлось опереться о поверхность стола), и Тинталлеро начал долгую молитву. Надо признать, он обладал актёрскими способностями. Его голос то громыхал под самым сводом, то становился приглушённым, прямо-таки до страстного шёпота. Потом каноник громко сказал «Аминь» и размашисто перекрестился.

— Напомните нам… — обратился он к писарю.

— Обвиняемой Эмме Гудольф… — Писарь старался говорить отчётливо, в связи с чем каждое слово произносил с порядочным отступом от другого. — Показаны инструменты и объяснено их действие. Обвиняемая не признаётся в греховных деяниях, коими являются…

Каноник был уже не в силах выносить того темпа, в котором читал писарь, поэтому нетерпеливым движением руки вырвал у того документы и повернул лист к свету.

— … участие в шабашах, наведение чар, вызывание дьявола, осквернение святынь, отравления, убийства, прелюбодеяние и содомия. — Он отбросил документы от себя. — Эмма Гудольф, проклятая колдунья, ты признаёшься в названных деяниях?

— Нет, умоляю вас, я невиновна, умоляю, добрый отче, не мучайте меня, я ничего не сделала… — Палач ударил её по лицу тыльной стороной кисти, тут-то она бурно разрыдалась и замолчала. Теперь был слышен лишь её тихий, отчаянный плач.

— Начнём от шабашей, мерзкая блудница, — произнёс каноник строгим тоном. — Разве неправда, что ты готовила сатанинские мази, которыми мазалась между ног и подмышками, которыми также мазала метлу или лопату, а потом летела на шабаш на пик Руперта, который вы, ведьмы, называете Лысой Горой? — Под конец его голос вознёсся до крика.

— Неправда, неправда! Я не ведьма! — У неё был высокий, детский голос, и палачу снова пришлось её ударить, чтобы перестала кричать.

Я видел, что её всю трясёт от страха и холода. Я посмотрел на Андреаса и покрутил головой. Каноник ничего не смыслил в искусстве допрашивания. С такой девушкой следовало обходиться предупредительно и деликатно. Держать её за руку, обращаться ласковым голосом, глядя прямо в глаза. Даже причиняя ей боль либо приказывая причинить ей боль, следовало быть полным любви и сочувствия. Тогда она, рано или поздно, открыла бы все тайны сердца своего перед следователем. А каноник, самое большее, мог принудить её сказать то, чего он сам желал. Кто знает, может, впрочем, именно это ему было нужно?

— Так ты утверждаешь, что не готовила никаких мазей, ведьма?

— Нет, господин!

Каноник покопался в документах и вытащил из стопки бумаг какой-то лист. Сощурил глаза и прочитал.

— Возьми пепел нетопыря, сожжённого в полночь, добавь к этому десятую часть кварты месячных девственницы, две унции перетопленного жира некрещеного младенца, растёртый корень мандрагоры, яд жабы, пот чёрного козла. Перемешай всё в глиняной посуде на развилке дорог, под виселицей, где в этот день повесили человека. Произнеси молитву наоборот и громко скажи: «так помоги мне, Сатана, чёрный мой властитель». Ты отрицаешь, что проводила эти богохульные ритуалы?

Девушка явно не поняла вопроса и только застонала протяжно, так что палачу снова пришлось ударить, чтобы замолчала.

— Признаёшься? — рявкнул каноник и наполнил свой кубок из бутыли. Часть напитка пролилась на стол.

— Смилуйтесь, я невиновна…

— Вижу, ты еси строптива, а твой хозяин, Сатана, не позволяет тебе признаться в грехах перед судьями, поставленными матерью нашей — Церковью единой и вселенской. — Каноник встал с места и гремел на весь зал. — Посему время нам склонить тебя говорить правду методами, кои более подходят таким как ты, греховным и богохульным дьявольским отродьям…

— Любовь, милосердие и сочувствие. Вот вторые имена нашего каноника, — съязвил я.

— Если эта девка ведьма, то я чёрный козёл, — буркнул Кеппель, но так тихо, чтобы случаем никто из людей внизу этого не услышал.

Трудно было с ним не согласиться, хотя, конечно, я не знал, что за причины склонили каноника допрашивать именно эту девушку. В любом случае, у меня было непреодолимое ощущение, что он ненавидел людей, которых допрашивал. И этим показал себя только хуже, поскольку даже самый тупой инквизитор знал, что по отношению к обвиняемым мы должны быть полны безбрежной и способной на любые жертвы любви. Не всегда это удавалось, особенно перед лицом наиболее закоренелых грешников, и не всегда у инквизиторов хватало терпения и милосердного огня в сердце, но в любом случае таков был идеал, к которому мы должны стремиться, невзирая на тяготы.

— Начнём с прижигания подошв. — Я видел, что он сощурил глаза, а его рот растянулся в жестокой улыбке.

Палач вынул из жаровни факел, после чего приблизил его к стопам девушки. Она закричала, а её тело изогнулось в приступе боли. Шнуры и зажимы впились в обнажённое тело.

— Держи, держи, — сказал Тинтарелло, когда палач посмотрел на него.

Девушка выла как осуждённая на вечные муки. Дёргалась так сильно, что кожа на её запястьях и лодыжках лопнула, и появились багровые кровоподтёки. Она прикусила язык, и сейчас кровь хлестала ей на подбородок и грудь.

— Господииии! — издала она из себя последний горловой визг и обмякла.

Палач отнял факел от её стоп. Только сейчас до моих ноздрей донеслась вонь горелого мяса.

— Позовите лекаря, — приказал каноник. — И приводите её в себя, приводите, Господи!

Мы отодкинулись к стене, не желая, чтобы Тинтарелло (не занятый сейчас допросом) нас увидел.

— Держу пари, получил бы от неё всё, что бы только захотел, даже пальцем не тронув, — вздохнул Кеппель. — Но отче канонику наверное нравится это занятие.

— Несомненно да, — сказал я и вдруг меня что-то насторожило. — Ты заметил, Андреас, что каждый раз увеличивается число осуждённых? Мой сотоварищ начал объяснения с Ноймаркта, последнего города. Но перед эти был Сан-Поли, а ещё перед этим Полниц…

Андреас покивал, вспоминая числа, упомянутые Смертухом.

— Ты прав, — Он кивнул. — Бог похоже не любит Виттинген.

Внизу мы услышали стук двери, и в зал вбежал лекарь, сжимающий в руках охапку каких-то баночек и бутылочек.

— Вы не спешили, приятель, — брюзгливо заметил каноник.

Врач пробормотал слова извинения и сгибался в поклонах. Из его рук выпала одна из баночек и разбилась на полу. Лекарь уставился на осколки тупым взглядом, а Тинтарелло рассмеялся и хлопнул себя по бёдрам.

— Ну ты и ловкий, браток! — крикнул он. — Напомни, чтобы я никогда не давал тебе пускать кровь. Оба семинариста рассмеялись громогласно, а немного погодя с деланным и принуждённым хихиканьем к ним присоединился писарь.

— Ну, приводите её в себя, а не пяльтесь так. — Каноник перестал смеяться. — Смотрите-ка, уставился как баран…

Врач встал около лежащей на столе женщины и начал натирать её виски мазью, которую щедро набирал из одной из баночек. Потом осторожно вытащил пробку у одной из бутылочек и помазал жидкостью её ноздри. Женщина внезапно дёрнулась, закашляла и застонала. Сразу после этого начала отчаянно плакать.

— Может намазать ей стопы успокаивающей мазью? — тихо спросил лекарь.

— Не умничай, браток. — Каноник нетерпеливо замахал рукой. — Иди, сядь там в углу, ибо наверняка сейчас снова понадобишься.

Тинтарелло допил до конца вино из кубка и встал, с громким шумом отодвигая стул. Подошёл к женщине и встал над ней.

— И что, мерзкая ведьма? — прошипел он. — Как-то твой хозяин, дьявол, не хранит тебя от мук. Будешь теперь говорить или мне позвать палача?

— Нет, нет, нет, — залепетала она. — Умоляю вас, не велите меня мучить. Я невиновна. — Слёзы текли по её щеках и подбородку. Она вся тряслась, как в приступе лихорадки.

— Невиновна? — Каноник взялся пальцами за её сосок и закрутил его так сильно, что она закричала от боли.

Он измывался над ней какое-то время, вглядываясь с интересом в её лицо, после чего отпустил и вытер руку о край сутаны.

— Пытаемые это мои лучшие певцы, — заметил он, бросив взгляд на семинаристов, а те громко засмеялись. — Разогрей-ка клещи, брат мой, — приказал он палачу.

Тот усердно кивнул головой и зазвенел инструментами в жаровне.

— Сию минуту, ваше преподобие, — пробормотал он.

Я смотрел на работу каноника с отвращением. Такой человек, как он, позорил веру и позорил профессию судебного следователя. Если бы я увидел ведущего себя подобным образом инквизитора, поверьте мне, любезные мои, сейчас же запретил бы ему допрашивать и написал бы соответствующее письмо Его Преосвященству.

— Расскажешь нам, как ты сожительствовала с Сатаной, распутная девка. — Каноник наклонился к допрашиваемой, а его рука забрела на её передок. — Как он впихивал тебе туда свой козлиный, вонючий срам…

— Идём отсюда, — решил я. — Мы уже достаточно увидели.

Я повернулся и тихо открыл дверь. Андреас послушно направился за мной.

— Ненавижу лишь одно, — сказал я тихо, но явственно. — Людей, которые испытываюь наслаждение, причиняя боль другим.

— Да-ааа. — Покачал он головой. — Я ещё в Академии слышал историю о твоей собаке, ког… Он поднял голову, но увидев мой взгляд, оборвал на полуслове. Закрыл рот чуть ли не со стуком и нервно заморгал. Я обхватил левое запястье пальцами правой руки, чтобы он не увидел, как у меня задрожала рука.

— Прости, пожалуйста, — сказал он. — Я не хотел тебя задеть… — Неужто я услышал страх в его голосе?

— Ты не задел меня, — спокойно возразил я. — Но я не люблю это вспоминать, поэтому сделай милость, не касайся этого.

— Конечно, Мордимер, — согласился он поспешно. — С другой стороны, я слышал, что Витус плохо кончил. Говорят, — он понизил голос, — его поймали на проповедовании ереси.

— Я тоже так слышал, — произнёс я безразлично.

— Разве это не страшно? Заблуждающийся инквизитор? — Андреас неверяще покрутил головой.

— Каждого из нас отделяет лишь шаг от вечного проклятия и неизмеримо долгая дорога к святости, — ответил я, размышляя, действительно ли Кеппель не знает о моём участии в разоблачении Витуса Майо, или же он только изображает неведение.

Мы спустились по лестнице вниз, а потом, провожаемые бдительными взглядами охранников, оказались во дворе. Толпа за изгородью ещё больше увеличилась, а крики, плач, мольбы и проклятия просто оглушали. Мы протиснулись наружу. Люди, собравшиеся перед ратушей, как бы страх потеряли перед инквизиторскими инсигниями. Обычно при виде инквизитора люди стараются оказаться от него как можно дальше, а здесь они просто льнули к Андреасу. Не доходили до того, чтобы дёргать его за рукава мантии, но заступали нам дорогу, громко выкрикивали какие-то фамилии, умоляли о заступничестве, что-то объясняли взволнованными голосами, старались всунуть в руки документы с прошениями и просьбами. Какая-то тучная мещанка, громко причитая, рухнула перед нами на колени, а Андреас споткнулся о её вытянутые руки и чуть не упал. Лишь это спровоцировало его отреагировать.

— С дороги! — рявкнул он во весь голос. — Именем Святой Службы! Прочь! — Он хватил кулаком ближе стоящего, а его лицо искривилось в гримасе бешенства.

Нам удалось продраться через самую густую толпу, и мы вошли в боковую улочку. Только там нас настигла девушка в светлой, запачканной епанче, с растрёпанными волосами и синевой под глазами от усталости или недосыпания. Она была худощавой и невысокой, а её осунувшееся лицо было искажено мукой.

— Уважаемый господин, пожалуйста… — Как странно, она обратилась ко мне, хотя это ведь Кеппель щеголял в официальном наряде, а я был без инквизиторских инсигний. В её слабом голосе было столько отчаяния и одновременно надежды, что я остановился, хоть Андреас и дёрнул меня за рукав.

— Чем могу вам помочь? — вежливо спросил я.

— Моя сестра, господин. Не знаю, что происходит с моей сестрой. Её арестовали три дня назад, и никто не хочет ничего сказать… — она говорила так быстро, будто хотела сказать всё, что ей было сказать, прежде чем я прерву её либо оттолкну.

— Как зовут твою сестру? — спросил я.

— Эмма Гудольф, господин! Эмма Гудольф! Она невиновна, клянусь, что она ни в чём не виновата. Её забрали утром…

Я положил ей руку на плечо, и она замолчала.

— Как твоё имя, дитя?

— Сильвия, господин, — прошептала она.

— Послушай меня внимательно, Сильвия. Если хочешь сохранить жизнь, больше не расспрашивай о сестре, не пытайся её увидеть и не ходи в ратушу. Ей не поможешь, а можешь навредить себе. Поняла?

Она смотрела на меня, и её глаза наполнялись слезами, которые вскоре начали течь ручейком по щекам.

— Никого никогда не обидела, — зарыдала она. — Всегда была такой милой и доброй, и невинной. Всё время помогала людям, я даже говорила ей: «Эмма, успокойся, ибо когда тебе понадобиться, никто не поможет». — Она вцепилась в рукав моего плаща. — Умоляю вас, помогите ей, господин. Умоляю вас во имя Христа, Господа нашего единого и всех святых!

— Тш-шшш, — сказал я. — Успокойся, Сильвия. Обещаю посмотреть, что можно сделать. Но ты сиди дома и займись своими делами. Поняла?

— Поняла. Да благословит вас Бог, господин. Эмма Гудольф, не забудьте. Эмма Гудольф! — она продолжала кричать нам вслед, когда мы уходили.

— Вот это совпадение! — проворчал Андреас. — Невероятно, правда?

— Почему? Наверняка приставал ко всем, кто выходил из ратуши, поэтому было бы как раз странно, если бы не попала на нас. Можешь выполнить мою просьбу, Андреас?

— Да?

— Вели узнать, где живут сёстры Гудольф, будь добр.

— Как пожелаешь, — буркнул он. — Но я не советую тебе в это вмешиваться. И ты знаешь, и я знаю, что девушка невиновна. Но и ты знаешь, и я знаю, что это не имеет значения.

Мы с минуту стояли молча, а потом он обратился ко мне.

— Если не обидишься, Мордимер, то я позволю дать тебе один совет.

— Только глупец не слушает советов, неважно, хороших или плохих, потому что каждый несёт в себе урок, — ответил я нравоучительно, а он улыбнулся.

— Я слышал, что временами ты излишне… — он прервал, явно ища слова. — Излишне мягок к обвиняемым.

— И речи нет о мягкости, — резко ответил я. — Моё дело искать истину и созидать закон и правосудие. Хотя обычно, к моему прискорбию, это понятия взаимоисключающие.

— Да. Извини, если я тебя обидел.

— Ты не обидел меня, — возразил я.

Я задумался, откуда он мог получить такие сведения. Действительно, я не был скорым на суд человеком и не видел нужды доверять всяким глупым обвинениям. Злые соседи, завистливая семья, обманутые любовники — такие люди уж слишком часто пробовали использовать веру для своего личного крестового похода. И уж слишком часто Скамьи города и герцога прислушивались к этим глупостям. Но меня учили отделить плева от зёрен, и поэтому случалось не раз и не два, когда я вытаскивал кого-то из пыточной или с костра. Но всегда только тогда, когда я был полностью уверен в его невиновности, или правильнее сказать, в малой степени вины.

В конце концов, я помнил слова моего Ангела, который как-то сказал, что в глазах Бога мы все виновны, а тайной является лишь время и мера наказания.

***

Обед был таким обильным и таким жирным, что меня тошнило уже от одного вида Смертуха, который не обескураженный количеством еды, поглощал очередную миску наваристой похлёбки, откусывая периодически от истекающей густой подливой свиной ноги.

— Ховошо, — заговорил он с полным ртом, видя, что я смотрю на него. Я отвёл взгляд, как раз в тот момент, чтобы увидеть у входа в эркер запыхавшегося и покрасневшего от бега Кеппеля.

— У меня плохие новости, Мордимер, — тихо произнёс он. Опёрся о косяк двери. — Очень плохие новости.

— Говори, — вздохнул я, задумавшись, что может быть хуже правления Тинтарелло в городе. Он подошёл ко мне и вопросительно посмотрел на жрущего как свинья и измазанного в подливе Смертуха.

— Можешь говорить при нём, — объяснил я.

— Посланный Его Преосвященством инквизитор умер в корчме в пяти милях от Виттингена, — шёпотом сказал Кеппель. Я взял кувшин и медленно, очень медленно налил вино в кубок.

— Его убили? — спросил я приглушённым голосом.

— Нет, — скривился он. — Он был болен, уже когда выезжал из Хеза. Говорят даже, что очень болен.

— Кто это был?

— Додерик Готтстальк, — произнёс Кеппель. — Ты знал его?

— Ему было под восемьдесят, — фыркнул я. — И уже лет десять он лишь просиживал в саду Инквизиции и грелся у камелька в трапезной. Андреас, этот человек чуть ли не двадцать лет не проводил никакого следствия! Мы посмотрели друг на друга, и в его и в моих глазах было как понимание, так и недоумение. И на самом деле много страха, хотя в этом мы бы не признались даже сами себе.

— Тот, кто его послал, знал, что Додерик не доедет, — сказал медленно и очень, очень тихо Кеппель. — А если даже доедет, то не высунет носа из кровати. Неужели кто-то хочет уничтожить Виттинген?

Нет, Андреас, — хотел я ему ответить, но сдержал себя в последний момент: кому какое дело до какого-то городка? Зато мне кажется, что кто-то усиленно желает уничтожить авторитет Инквизиции.

— Может быть, — возразил я вслух.

Кеппель вынул из-за пазухи кожаную тубу, запечатанную епископской печатью. Вздохнул, перекрестился и разломал сургуч. Вынул изнутри свёрток документов, расправил листы. Вдруг я увидел, как он остановился в одном месте и повторно пробежал текст глазами. Поднял на меня взгляд, и не скрою, то, что я в нём увидел, меня обеспокоило.

— Мордимер, — сказал он медленно и очень тихо. — У меня тут документы из Хеза, которые вёз Готтстальк. Все полномочия и приказы. Знаешь ли, на кого они выписаны? Я уже хотел отрицательно покрутить головой, когда вдруг догадался. И эта догадка заморозила меня до самых костей.

— О, Боже, — сказал я. — На предъявителя. Я встал, с грохотом отодвинув стул.

— Не уговоришь меня на это, Кеппель, — резко произнёс я. — Я могу понять и простить, что ты не ценишь моей жизни, ибо я сам иногда считаю её исключительно паскудной. Но учитывая то, что она у меня только одна, не собираюсь её терять. Какой бы ни была.

— Пожалуйста, Мордимер, присядь. — В его голосе помимо мольбы я также услышал нотку отчаяния. — Пожалуйста… Я с минуту молчал, после чего придвинул стул обратно и сел, как он просил.

— Ты ни в чём не нарушишь закона, — тихо, но отчётливо говорил Кеппель, так, будто что-то объяснял не слишком смышлёному ребёнку. Не сказал бы, чтобы мне нравился подобный тон. — Документ на предъявителя и мы не тронем его даже пальцем. Не фальсифицируем, ничего не утаиваем, не подделываем подписей. Послушай, Мордимер: «уведомляется всем и вся, что мой личный инквизитор по просьбе моей, приказу и указанию должен заняться защитой веры Божьей в вельми любезном нам и лукавым испытываемом граде Виттингене…» и так далее и так далее. Не называют ли вас всех, с лицензией Хеза, «личные инквизиторы Его Преосвященства»? Разойдёшься ли ты с истиной, предъявляя эти бумаги?

— Кроме того, что их выдали не мне, а всего лишь Готтстальку… — пробурчал я. — Покажи остальные.

Он вручил мне все документы, и я внимательно их изучил. Действительно, они были сформулированы так, что воспользоваться ими мог любой, кто обладал лицензией из Хез-хезрона. Я также проверил подписи и печати, и все показались мне настоящими.

— Почему документы выписали на предъявителя? — спросил я, не рассчитывая, что Кеппель может ответить на этот вопрос. — Это почти никогда не применяется. Епископская канцелярия обычно трясётся над каждым словом… — Меня внезапно озарила одна мысль.

— Кеппель, у нас сейчас сентябрь, так?

— Как ни посмотри.

— Его Преосвященство под конец августа или в начале сентября каждый год выезжает на месяц на горячие источники. Говорит, это помогает ему от подагры. Поэтому он выписал документ на предъявителя, на случай, если бы Готтстальк умер до того как оставить Хез. Тогда документы получил бы другой назначенный инквизитор, и не надо было бы тратить время на долгие поездки курьеров туда и обратно. Андреас только пожал плечами.

— Может и так, — сказал он равнодушно. — Неважно почему, важно, что из этого следует. Мордимер, провались оно, ты не будешь один во всём этом. Если мы решимся представить эти бумаги, ты же понимаешь, что в случае неудачи, ни для кого не будет тайной, где ты их взял.

— Перед лицом несомненно захватывающей перспективы попасть в тюрьму, меня совсем не утешает то, что ты будешь в соседней камере, — сказал я брюзгливо. — Ой, допёк вас отец каноник, — добавил я чуть погодя.

— Не открещусь от личных мотивов. — Он нервно пожал плечами.

— Сколько тебе предложили, — спросил я, а он побледнел.

— Т-ты о чём?

— Бургомистр? А может кто-то влиятельный из городского совета? Какой-то из цехов? Сколько они дают за прекращение этого безумия?

— Я честно с тобой поделюсь, — прошептал он после паузы.

— Ага. И куплю я себе тогда золотые кандалы, а камеру выложу мрамором, — съязвил я.

— Спасёшь город, — произнёс он, — и жизни сотен невинных людей…

— Андреас, — оборвал я его. — А кого это волнует? Не сам ли Иисус сказал Апостолам: убивайте их всех, Отец отличит своих! За кого ты меня принимаешь? За идиота? За рыцаря печального образа? С точки зрения мира бытие или небытие этого города является столь же важным, как и бытие замка из песка на морском берегу… — я прервался на миг. — Меня беспокоит другое, мой дорогой брат. И уделяй ты меньше внимания набиванию своей мошны, может тоже это бы понял. Он поднял на меня вопросительный взгляд и был настолько сконфуженным, что даже не обиделся.

— Так вот, любезный Андреас, дабы возбудить ужас, можешь карать всех. Виновных и невиновных. Безразлично. Но если желаешь возбудить сладостный страх божий, обвинение должно иметь реальные основания. Осуждение пяти, шести, десяти заботливо отобранных людей даст лучший результат, чем террор, распространяемый на сотни. Ибо слишком многие будут тогда знать, что их семьи, друзей или соседей обвинили и осудили несправедливо. А тогда, зная о невинных жертвах, могут начать сочувствовать и настоящим колдунам с настоящими еретиками. Поскольку когда все виновны, никто не виновен. Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Мне кажется, — он громко проглотил слюну. — Мне кажется, да.

— Так что я сделаю, о чём ты просишь. И не ради твоих мещанских взяток, ибо если ты их возьмёшь, то я своими руками повешу тебя на ближайшем дереве. — Когда я произносил эти слова, лицом Андреаса промелькнула гримаса, но мой коллега всё же разумно решил не откликаться. — Я сделаю это, потому что в моём сердце горит огонь истинной веры. И я не хочу, чтобы люди покроя каноника Тинтарелло эту веру оскверняли, — я оборвал, посмотрел на него и добавил более резким тоном. — А кроме того, я предпочёл бы не видеть на твоём лице этой недоверчивой усмешки.

— Да, Мордимер. То есть нет, Мордимер. Ты из уст моих вынул эти самые эти слова… Поверь мне…

— Заткнись, — приказал я ему. — Я ещё не закончил. Требую от тебя и других абсолютного повиновения, а от тебя сохранения тайны. Ты немедленно прикажешь отослать людей Готтсталька, но не в Хез. Куда-нибудь в другое место. Куда угодно, лишь бы далеко и лишь бы никто не знал, куда едут.

— Конечно, — поддакнул он.

***

Смертуху и близнецам я приказал ждать снаружи, а в ратушу вошёл с Андреасом и двумя братьями инквизиторами из местного отделения Святой Службы. Были это Йохан Венцель и Генрих Вангард, оба молодые, полные, светловолосые, значительно больше похожие на купеческих сыновей, чем на инквизиторов. Однако все мы оделись официально, поскольку и миссия, с которой мы прибыли, была самой официальной.

Мы знали, что каноник, как каждый день, участвовал в святой мессе в часовенке на первом этаже, а потом завтракал вместе с ближайшими сотрудниками в зале на втором. Я слышал, что он не слишком беспокоил себя постами и умерщвлением плоти, потому что слуги ежедневно приносили вина и блюда из слывущего великолепной кухней дома купца Вильдебрандта, главы цеха ткачей бархата. Того Вильдебрандта, который вместе женой и дочерью пребывал много дней в гостеприимных подвалах ратуши, в то время как каноник наслаждался запасами его кладовой и погребка, а также пользовался необыкновенными умениями повара. У дверей стояла вооружённая мечами охрана отца каноника. Двое плечистых, прыщавых пареньков, одетых в кожаные латы.

— Его милость завтракает, — рявкнул один из них. — Можете подождать там, под стеной. — Он пренебрежительно махнул рукой.

— С каких это пор деревенские хамы указывают инквизиторам, что они должны делать? — мягко спросил я. — С каких пор такие овцеёбы, как вы, имеют наглость носить мечи? Или проще говоря, почему такие сыновья потаскух и хряков ещё ходят по свету Божьему?

Они остолбенели. Оба разинули рты и смотрели на меня так, будто я с луны упал. Жаль, ибо я думал, что они вытянут мечи, а тогда мы сможем, не уронив закон, распороть им брюхо их собственными остриями. Но раз они не выразили желания побиться, я хлопнул в ладоши. По этому сигналу примчалось четверо городских стражников.

— Забрать у них оружие и заковать, — приказал я. — Посадить в темницу. Завтра предстанут перед судом.

Забавно, но они даже не защищались, пока городские стражники вырывали у них мечи, грубо бросали на каменный пол и связывали, стягивая запястья так сильно, что аж брызнула кровь. Вот каких профессионалов подбирал себе каноник. Но и стражники ни в чём себе не отказывали, ибо ранее люди каноника помыкали ими хуже, чем собаками. Я улыбнулся командующему отрядиком сержанту.

— В камеры должны попасть живыми, — сказал я. — Но если будут сопротивляться, кулаков не жалейте.

— Знамо дело, ваша милость, — воскликнул обрадованный сержант.

— Останьтесь пока в коридоре, будьте добры, — попросил я своих спутников.

Я открыл двери и встал на пороге прямоугольной комнаты. Пол был выложен мрамором, а на стенах висели гобелены и несколько экземпляров прекрасно ухоженного и украшенного оружия. Слева от меня тянулись широкие, высокие окна, застеклённые цветными витражами. Почётное место занимал большой стол, за которым сидел одетый в бурую рясу каноник и пятеро его клириков. На столешнице громоздились блюда и кубки с вином и пивом.

— Чего хотите? — рявкнул каноник, глядя на меня исподлобья. Он отрезал себе солидный кусок говяжьего окорока и запихнул его в рот. — Не фитите, я сафтракаю?

— У меня документы, которые могут вас заинтересовать, отче каноник, — сказал я вежливым тоном.

Тинтарелло долго жевал, а потом проглотил и запил вином. Я заметил, что один из клириков толкнул другого в плечо и поглядывал на меня, злорадно усмехаясь. Явно ожидали неплохого развлечения. Я надеялся, что они не обмануться.

— И мешаешь мне завтракать, да? — рыкнул Тинтарелло. — Потому что ты привёз какие-то глупости, а? Так встань там под стенкой и жди, пока мы доедим. И молись, чтобы в этих письмах было что-то достойное внимания, ибо если нет… — Он погрозил мне наполовину обглоданным мослом. Клирики рассмеялись, а каноник посмотрел на них с признанием, но одновременно как бы изучающе. Может проверял, кто смеётся менее весело?

— Не угостишь меня завтраком, — заговорил я. — Я прибыл к вам прямо с дороги и охотно бы чего-нибудь выпил и что-нибудь съел.

Клирики замерли. Один даже с ложкой, поднесённой ко рту. Каноник резко обернулся.

— Разве я разрешил тебе говорить?

— Может бросим ему пару костей? — рискнул пошутить один из клириков, но Тинтарелло пронзил его взглядом. Явно только у него в этой компании была монополия на шутки.

— А я должен иметь на это ваше разрешение? — спросил я. — В конце концов Господь Бог Всемогущий дал мне уста, чтобы я говорил. А раз вам дал уши, то наверняка, дабы вы слушали.

Тинтарелло поднялся над столом, а его бледное и как бы иссохшее лицо побледнело ещё больше.

— Ч-что? Что вы сказали?

— Я сказал, что сыт вами и вашей компанией. — Я подошёл к столу. Взял стоящий на нём кубок. Понюхал. — И меня воротит от вашего вкуса, ибо вы позволили подсунуть вам худший сорт альхамры. Ну, это-то не диковина, ибо хам, даже если украсится перьями, всегда хамом останется.

Я перевернул кубок, и струя багрянца полилась на вышитую скатерть. Один из клириков бросился на меня, но я развернулся, схватил его за руку, ударил ею о стол так, что он растопырил пальцы, после чего прибил ему кисть к столу вилкой с двумя зубьями. Он завыл, у меня чуть уши не лопнули.

— Вилки, — сказал я. — Где это видано, чтобы хамы ели вилками.

— Охраааана!!! — разорался каноник.

Но когда внутрь зашло четверо моих братьев — инквизиторов, крик застрял у него в глотке. Прибитый к столу клирик лишь тихо выл, аытаясь пальцами левой руки вырвать вилку из раны. Я хватил его по башке, чтобы не мешал нам в переговорах. Он обмяк, упал, и вилка сама оторвалась под тяжестью его тела.

— Кеппель, что тут происходит? Кто этот человек? Ответь мне…

— Молчи, — приказал я. — Ибо я сейчас дам тебе настоящий повод кричать.

— Охра-ана, — тихо сказал один из клириков.

— Уже в темнице, — усмехнулся я. — Что грозит за сопротивление инквизитору на службе? Тинтарелло, к тебе обращаюсь!

Он смотрел на меня с разинутым ртом и ненавистью в глазах.

— Кеппель, будь добр, напомни этому балвану.

— Сжигание правой кисти на открытом огне, в процессе помилования заменяемое на отрубание.

— Так что больше не подержат меча, — заметил я и сурово посмотрел на двоих клириков, которые сжались на одном стуле. — Это была шутка! — рявкнул я, а они глупо рассмеялись.

Я вынул из-за пазухи документы, приготовленные епископской канцелярией, и приблизился к канонику. Он отодвинулся со стулом так, будто я намеревался его ударить, но я лишь бросил бумаги на скатерть перед ним.

— Читай, — приказал я.

Он пробежал текст глазами и сохранил достаточно хладнокровия, чтобы внимательно рассмотреть подписи и печати.

— Мордимер Маддердин, — возвестил я. — Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Принимаю власть в городе именем Святой Службы, во славу Господа Бога Всемогущего и Ангелов.

Тинтарелло поднял на меня взгляд.

— Ну что ж, — сказал он медленно. — Неудачно началось это наше знакомство, но я позволю себе надеяться, что дальнейшее сотрудничество пойдёт…

— Каноник, — перебил его я, ибо мне даже не хотелось слушать этот лепет. — Наше сотрудничество будет зиждиться на четырёх сверхсолидных опорах. Во-первых, вам и вашим людям категорически запрещён доступ в ратушу; во-вторых, вам и вашим людям абсолютно запрещено проводить допросы, следствия и расследования. В третьих, вам и вашим людям категорически запрещено покидать Виттинген без подписанной мною грамоты. Наконец, в четвёртых, вы должны немедленно сдать все документы и протоколы на руки инквизитора Андреаса Кеппеля. Если какой-либо из этих приказов будет нарушен, вы будете арестованы и отосланы под охраной в Хез-хезрон, к Его Преосвященству епископу. Вы хорошо меня поняли?

— Не им-мммете… — начал он.

— Имею, — возразил я. — А сейчас забирай своих шутников, и убирайтесь отсюда.

Он встал, и должен признать, в нём всё-таки оставалось немного храбрости, а может гордости или вызванного поражением безумия. В любом случае, он посмотрел мне прямо в глаза (а в его взгляде пылал калейдоскоп адских огней) и сказал:

— Я запомню вас, инквизитор Маддердин. Я хорошо вас запомню. Вы заплатите такую страшную цену за каждое произнесённое сегодня слово, что до конца жизни будете с плачем вспоминать выставленный счёт.

Я ударил его в лицо открытой ладонью. Сильно. Так, что осколки зубов впились мне в кожу, а кровь брызнула на кафтан.

— Добавьте и это к счёту, — попросил я.

***

Я приказал стражнику проводить меня в камеру Эммы Гудольф. Мы шли мрачным, сырым коридором, а из-за решёток я слышал лишь стоны боли и ощущал смрад крови, кала, мочи и страха. Да, любезные мои, страха. У страха есть свой запах. Острый, ужасающий, проникающий в самое сердце. Здесь, в этих подвалах ратуши, переделанных в темницу, он был ещё не таким сильным. Но войди вы в подземелья монастыря Амшилас или казематы Инквизиции, поняли бы, что означает запах страха, который уже навечно впитался в стены этих строений.

Стражник остановился перед камерой Эммы. Полунагая девушка, в рваном платье, едва прикрывающем тело, съёжилась на мокрых, холодных камнях. Её стопы превратились чуть ли не в уголь, а тело изорвано клещами до самых костей. Ей выбили правый глаз, который был покрыт гноящимся бурым сгустком. Пальцы её левой руки были размозжены.

— Открывай, — прошипел я. — Лекаря. Немедленно!

Стражник прогремел ключами и, оставив меня в открытых дверях камеры, побежал по коридору. Я вошёл и привстал на колени около девушки. Снял с плеч мантию и осторожно её закутал, но она похоже не почувствовала, поскольку даже не застонала. Она ещё жила, ибо я слышал её дыхание, но тело её пылало в лихорадке.

Врач видимо был где-то поблизости, поскольку стражник привёл его парой патеров позже.

— Прибыл, магистр, — пробормотал он, и на его лице я видел страх.

— Осмотри её, — приказал я.

Он встал на колени рядом и осторожно снял мою мантию. Зашипел, когда увидел тело. Он приложил ухо к её груди, а потом аккуратно дотронулся пальцами до запястий.

— Я боюсь её даже, — он сглотнул слюну, — повернуть…

— Настолько плохо?

— Очень плохо, господин. Она уже должна умереть. Я видел, что с ней делали. — Лекарь был старым, седым и похоже ему пришлось многое повидать в жизни, но я увидел, что он плачет и не стыдится этих слёз, которые ручейком сбегали у него по щекам.

— Что делали? — глухо спросил я.

— Видите, господин, как она выглядит. Но это не всё. После первого допроса, — лекарь понизил голос, — он приказал её обесчестить… А девушка была невинной.

— Кто? — рявкнул я. — Кто это сделал?

— Эти его. — По его лицу пробежала гримаса отвращения. — Которые ходили с мечами и сторожили, вроде личная охрана. А он смотрел. Я сам видел. Во втором допросе он даже не хотел её слушать. Приказал заткнуть её кляпом рот, выгнал палача и сказал, что сам покажет, как прижигать огнём, чтобы жертва не умерла слишком быстро…

— Что сказал? — Я обернулся к нему и обхватил левое запястье правой кистью, чтобы он не заметил, что у меня задрожала рука.

— Как поддерживать огонь, чтобы жертва не умерла слишком быстро… — Лекарь смотрел на меня как заворожённый, а его глаза от страха были большими, будто блюдца.

— Ах, так, — сказал я и отвернулся, ибо я ведь не хотел пугать этого человека.

— Может перенести её в лазарет? — спросил я немного погодя. — У вас же есть какие-то лекарства…

— Здесь ничего не поможет, господин, — оборвал я его. — Слава Богу, она уже совсем ничего не чувствует.

Я снова накрыл её мантией и встал.

— Дайте что-нибудь, чтобы, — я сделал паузу, — он заснула. Вы понимаете меня?

— Не знаю, правильно ли я…

— Правильно, — ответил я.

— Я не возбму этого на свою совесть, — неуверенно произнёс он.

Я склонился над ним.

— Тогда возьмите на мою, — прошипел я. — А потом займитесь другими заключёнными. Пусть их лечат, дадут им есть и пить. Вам заплатят из городской казны. Поняли?

— Да, магистр. Вы забыли мантию, — добавил он чуть погодя.

— Не забыл, — ответил я и вышел из камеры.

В ещё обернулся в коридоре и через решётку последний раз посмотрел на умирающую девушку. Я вспомнил слова её сестры, а потом приведённые старым врачом слова каноника. Слова, которые я ведь знал в другом месте, в другое время и из других уст. Я перекрестился и вытер веки, поскольку предыдущим днём получил насморк, и сейчас у меня слезились глаза.

— Тинтарелло, — сказал я в пустоту. — Это у меня тебе счёт к оплате.

***

Я ожидал, что мои братья-инквизиторы будут слегка обеспокоены таким суровым обхождением с каноником, но похоже он их исключительно допёк, раз они не чувствовали никакого опасения относительно мести посланца Апостольской Столицы. Впрочем ведь только Кеппель знал, что на самом деле не я представитель епископа. Остальные братья то, что я принял командование над городом, приняли за чистую монету и по этому поводу искренне радовались. Конечно вы можете спросить, любезные мои, почему ваш покорный слуга сыграл так не утончённо, хоть это несомненно принесло большое удовлетворение. Так вот, с самого начала, с минуты, когда я решился войти в большую игру, я знал, что на свете нет места для нас с каноником Тинтарелло. Понятно, его убийство не рассматривалось. Убей я его на глазах других людей, вызвал бы бунт инквизиторов, которые хоть могли разделять мои чувства, но не смогли бы согласиться с таким бесстыдным нарушением закона. В свою очередь тайное убийство также не было правильным решением. Каноник ходил, окружённый охраной, а если бы я приказал этих охранников арестовать, вину за каждое покушение возложили бы именно на меня. Кроме того, смерть Тинтарелло должна была стать лишь финалом спектакля, сценарий которого складывался в моей голове. Что важно, финалом, который с воодушевлением придётся поддержать каждому честному христианину. Но к этому финалу дорога была ещё далека. Сцена за завтраком также имела своё значение. Она создавала мнение обо мне как о человеке вспыльчивом и простодушном. Неспособном к утончённости, а лишь к выбиванию зубов и незатейливым шуткам. Возможно, если я буду вести себя с крайней осторожностью, мне удастся спасти голову. Несомненный успех и победа (временный-то временный, но всё-таки победа над каноником Тинтарелло) мы решили отпраздновать в трактире, где сгибающийся в поклонах трактирщик выделил нам целый зал в мезонине. И приготовил самые лучшие кушанья и самые лучшие напитки, на какие была способна его кухня.

Мы как раз ударялись кубками, вознесёнными в весёлом тосте, когда я увидел, как в нашем направлении мчится некая девушка. Корчмарь тщетно пытался её задержать, тщетно лакей схватил её за край плаща, оставшийся у него в руке. Когда она уже оказалась у нашего стола, Йохан Венцель молниеносно обернулся и схватил её в поясе.

— А куда это, барышня? — спросил он шутливо и потом заметил кинжал в её руке. Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Он выбил оружие из её руки и ударил кулаком в челюсть. Девушка отлетела назад и упала на пол, разбивая табурет.

— Вот змея! — рыкнул Йохан.

— Знаю её, — сказал я и движением руки приказал корчмарю и лакею не покидать зал.

Я тщательно задёрнул занавес у эркера.

— Знаешь её? — удивился Вангард.

— И я её знаю, — сказал Кеппель, вглядываясь в лицо потерявшей сознание девушки.

— Расскажете нам? — загоготал Йохан.

Он посмотрел на меня, и смех застрял у него в глотке.

— Каноник допрашивал её сестру, — объяснил я. — А как вы наверняка отдаёте себе отчёт, девушка была невиновной. Я видел её, ибо она пережила расследование. Вот только я уже не успел приказать её освободить. А даже если бы успел… — я пожал плечами.

— А она, — я показала движением подбородка на потерявшую сознание женщину, — верно думает, что смерть сестры — моя вина.

— Позову стражников, буркнул Вангард. — Пусть её арестуют.

— Нет, — решил я.

Я подошёл к корчмарю.

— Забери её отсюда и приведи в себя, — приказал я. — Пусть возвращается домой и пусть больше здесь не показывается. Но пусть никто не причинит ей вреда. Только — я взял его за подбородок и поднял его голову так, чтобы он посмотрел мне прямо в глаза, никто не должен знать о том, что тут произошло, понял? Держи рот на замке и прикажи это же парню. Так?

— Согласно воле вашей светлости, — пробормотал он испугано и склонился в глубоком поклоне.

***

Она сидела на кровати и плакала. Я видел, что разложила перед собой какие-то платья, платки, шали, ларчик со скромными украшениями. Вероятно эти вещи принадлежали её сестре, которую девушка теперь вспоминала и оплакивала.

Я встал за её спиной и коснулся плеча. Она хотела крикнуть, но я закрыл ей рот рукой.

— Тииихо, — сказал я ласковым тоном. — Я не хочу причинить тебе никакого вреда. Хочу только поговорить. Ты не будешь кричать, так?

Немного подумав, она потрясла головой, может ободрённая моим спокойным голосом, а может зная, что у неё нет другого выхода. Я отпустил её и сел на табурет, стоящий на пару шагов дальше, у стены.

— Инквизитор, — сказала она, глядя на меня с ненавистью во взгляде.

Вытерла слёзы со щёк.

— Меня тоже хотите убить? — Спросила она, откинув голову назад, будто думала, что я сейчас же перережу ножом её открытую шею. — Мало вам крови?

— Ты слышала, что происходит в Виттингене, Сильвия? О том, что я приказал отпустить большинство узников из темницы ратуши? Что никого уже не допрашивают?

— Моей сестре ты не помог!

— Послушай, что скажу. Можешь мне верить или нет, но я не виновен в смерти Эммы. — я поднял руку, ибо она хотела перебить меня. — Когда я приехал в Виттинген, её уже допрашивали. И когда я принял власть над расследованиями, не жила. Мне жаль.

— Вам жаль, — мрачно рассмеялась она. — Зачем вы пришли?

— Дать тебе кое-что…

— Ничего от вас не хочу!

— Ох, это захочешь несомненно. Дам тебе месть, Сильвия. Уничтожу человека, который обидел твою сестру. Который приказал насиловать её и пытать. Который жёг её тело открытым огнём и раздирал её клещами. Который насмехался над её муками. Но ты должна мне помочь богоугодном деле.

Она долго смотрела на меня глазами, полными слёз, и на её лице боролись страх с надеждой и неверием.

— Вы обманываете меня, — прошептала она. — Скажите, чего вы хотите на самом деле?

— Хочу каноника Тинтарелло, — сказал я, склонившись. — А ты мне его дашь.

— Как? — отозвалась она чуть погодя.

Я встал и потёр руки, ибо в комнате было холодно, а в остывшем очаге были разбросаны лишь холодные, почти полностью выгоревшие угли.

— Послезавтра к тебе придёт мой человек. Узнаешь его сразу, ибо у него безобразный шрам на лице. Но не пугайся, потому что он явиться, чтобы помочь тебе. Он проведёт тебя к палаткам на ярмарке, возле которых каноник появляется каждый день около полудня. И тогда твоим заданием будет только…

— … убить его, — прошептала она.

— Дитя моё… — Я снисходительно улыбнулся. — Убить его, я и сам могу. Не в этом будет твоё задание. Просто налети на него, как бы в спешке или от невнимательности, улыбнись и мило попроси прощения. И дай событиям идти своим ходом.

— Не понимаю.

— Насколько я знаю каноника, он пошлёт кого-нибудь за тобой и предложит тебе встретиться. А ты любезно примешь предложение. Договоришься с ним на этот же день после захода солнца, в саду при храме Меча Христова. А точнее в розовой беседке.

— Хорошо, — сказала она после долгого молчания. — Сделаю, как вы желаете. Но ответьте мне на один вопрос…

Я кивнул головой.

— Что вы с ним сделаете?

— Устрою так, что он пожалеет о каждой минуте того малого времени, что ему останется, — ответил я и улыбнулся ей.

И похоже именно эта улыбка убедила её, что я говорю правду.

— Она была такой милой, — сказала она, глядя куда-то над моей головой. — Почему это должно было с ней случиться?

— Если, как говоришь, была хорошей женщиной, то её судьба лучше нашей, — сказал я. — Ибо мы должны страдать в этой несчастливой юдоли печали, а она уже радуется у небесного престола Господа и поёт «Осанну» вместе с Ангелами.

Теперь она посмотрела на меня. Пустыми глазами, без выражения.

— Вы на самом деле в это верите?

— А чего стоит жизнь без веры? — ответил я и попрощался с ней кивком. Когда я уже покидал этот печальный дом, задумался над вопросом Сильвии. Верил ли я, что её сестра была спасена, а небесные радости скрашивают воспоминания о бренной боли? Не знаю. Но я знал одно. Каноник Тинтарелло уже скоро переживёт ад на земле. А его загробная жизнь меня совсем не интересовала, хотя я питал несмелую надежду, что когда придёт моё время, не окажусь в том же самом месте, что и он.

***

Я раздал парням задания, так как сам был зверски занят чтением протоколов допросов и нахождением хотя бы частью правдоподобных причин для освобождения большинства обвиняемых. Близнецам, обладающим некоторым художественным воображением, я поставил задачу приготовить и украсить одну комнату. Дополнительно Второй получил портновское задание, так как я знал, что он управляется с иглой, ниткой и ножницами так же умело, как и с арбалетом. Правда он не был в восторге, но что поделаешь… его дело выполнять приказы, а не капризничать. Смертух же получил поручение по сбору на кладбище набора костей. А так как речь шла о костях особого рода, то он был в бешенстве, так как ему придётся немало поискать.

В конце концов наступил день, когда всё должно было свершиться. События пошли своим чередом. Сильвия встретила каноника, каноник проглотил наживку, предложил ей встретиться и согласился прибыть в назначенное время в назначенное место. Что ж, я мог себя поздравить, что правильно прочитал чувства Тинтарелло. Глядя на допрос Эммы, я был свято уверен, что девушка возбуждает в нём не подобающее священнику вожделение. Её хрупкость, невинность, взгляд, нежные черты лица. Но вместо овладения ею, чего конечно не мог совершить, не рискуя скомпрометировать себя, он приказал её мучить. А потом смотрел, как её насиловали, теша свои отвратительные инстинкты и чёрные фантазии.

А как я заметил, Сильвия чуть ли не поразительно походила на сестру, и я был уверен, что каноника захватит мысль удовлетворить с ней свою похоть. А ещё его возбудит факт овладения женщиной, чью сестру он замучил. Я знал таких, как он, и презирал их от всего сердца. В сад, находящийся на задах огромного храма Меча Христова, мы прокрались задолго до захода солнца. Конечно, мы были одеты в обычное тряпьё горожан, чтобы никто даже в самых смелых догадках не мог нас связать со святой Службой. Перед этим мы ещё прошли мимо крёстного хода бичующихся, идущего от храма к рынку. Толпа, состоящая из людей обоего пола, грязных сверх человеческого понимания, косматых, окровавленных и одетых в рваные одеяния, шарахалась по улице, воя песни в безумии, вознося молитвы, крича и читая литании. Не было в этом ни ладу ни складу, и ни мелодии, а только один животный рык, писк и плач. Каждый из людей держал в руке что-то, чем мог истязать своё или соседское тело. Иногда палка или связанные в пучок розги, иногда конопляный, с узлами шнур. Но некоторые приготовились, видать, тщательнее, ибо я также заметил верёвки с вплетёнными железными шариками и даже палки с набитыми железными шипами, роль которых, похоже, состояла уже не в бичевании, а прямо-таки в ломании костей и раздирании мышц.

— Попросили бы, так мы сами с ними, как бы, обряд провели бы, — рассмеялся Второй.

— С удовольствием, — поддержал его брат.

Смертух засмотрелся на пышные груди одной из женщин (впрочем вполне молодой и красивой), которые от ревностного бичевания розгой уже напоминали рубленную котлету. Чего людей тянет к умерщвлению плоти? — подумал я. — Или они думают, что Господь испытывает блаженство от их крови и боли? Скорее они сами испытывают от этого удовлетворение. Может даже от какого-то из особенно болезненных ударов блаженно кончая в грязные и драные портки.

— Идёмте, — пробурчал я. — Не для нас эти утончённые забавы.

Мы спрятались в густых розовых кустах, которыми заросли тылы беседки. За садом явно давно никто не ухаживал, потому что кустарник разросся густо и вырастал много выше моей головы. Парни правда ныли, что искололись и что кто это видел — сидеть в зарослях, полных шипов, но я лишь приказал им заткнуться и благодарить Бога, что у нас нет задания, которое заставило бы нас уподобиться участникам бичующегося крестного хода. Это очевидно подействовало на их воображение.

Я был уверен, что каноник достаточно осторожен, чтобы не брать с собой охранников, но уж если, то оставит их у садовой калитки. С другой стороны, он всё-таки мог приказать кому-то проверить, действительно ли девушка ждёт и не приготовлено ли какой-нибудь неожиданности.

Сильвия появилась перед самым заходом солнца и присела на лавочке в беседке. Я перед этим строго приказал, чтобы она не оглядывалась и не искала нас взглядом, так как я не был уверен, а не пошлёт ли каноник кого-нибудь за ней. Наконец солнце спряталось за огромной башней колокольни, а я сумерках увидел какую-то фигуру. Но это был не каноник. Хитрый священнишка послал одного из своих подчинённых, чтобы изучил обстановку. Мужчина издали бросил взгляд вглубь беседки, осмотрелся небрежно и явно довольный собой вернулся к калитке.

— Выпорол бы его до костей за такую разведку, — прошептал мне прямо в ухо Смертух, а я скривился, ибо из его пасти до меня донеслась характерная вонь гниющих остатков.

— Близнец, прокрадись задами и сними его, если он ждёт у ворот, — приказал я Второму.

Второй недовольно скривился, так как ему не понравилась перспектива ползти через заросли, но послушно выполнил мой приказ.

Ну и наконец появился сам каноник. Одетый в обычный плащ с кроличьим воротником и в шляпе, натянутой на самые уши. Приблизился к беседке.

— Ты тут, голубка, — заворковал он наверняка в его представлении обольстительным тоном. — Иди же скорее, ибо хочу увидеть, что за деликатесы ты прячешь для своего козлика.

— Козлика? — буркнул Смертух с омерзением.

Из беседки доносились отголоски возни и разрываемой ткани.

— Да, душенька, сопротивляйся, сопротивляйся, — тяжело дыша сказал уважаемый священник.

— Ну, хватит, — сказал я, вылезая из кустов.

Я бросил взгляд вглубь беседки и увидел, что почтенный каноник уже придавил Сильвию телом, осыпая поцелуями её щёки, а левой рукой стараясь содрать с неё юбку. У девушки было перекошенное от отвращения лицо и перепуганные глаза. Я понимал, что она сейчас наверняка думает, а не одурачена ли она и не наблюдаем ли мы всю сцену откуда-нибудь из укрытия, считая всё прекрасной шуткой. Я дал Смертуху знак, чтобы вошёл первым. Когда он появился на пороге, лицо Сильвии просияло в настолько счастливой улыбке, что Смертух аж остолбенел. Очевидно он не привык, чтобы его внезапное появление встречалось с безудержной радостью. Особенно прекрасным полом. Однако Смертух быстро пришёл в себя, сделал два широких шага и ударил каноника кулаком по затылку. После чего внутрь вошли и мы. Тинтарелло лежал на земле без сознания, а его глаза закатились внутрь черепа. Я осветил лампадой его лицо.

— Боже, спасибо вам, спасибо вам, — шептала Сильвия, трясясь всем телом, а Смертух сорвал плащ с каноника и закутал её. Я поднял брови, но ничего не сказал.

— Ты его не слишком стукнул? — спросил я чуть погодя.

— Мордимер, — Смертух чуть ли не обиделся. — Только тронул.

Я присел на корточки, взял своей рукой руку каноника и проверил у него пульс.

— На твоё счастье, — ответил я. — Ну хорошо, в куль его и идём.

В дверцах беседки появился Второй. У него было страшно довольная рожа.

— Чисто по горлышку, — объявил он. — Даже, как бы, не пикнул. А труп — в кусты.

— Ну и хорошо, — подытожил я.

— А она? — рявкнул Первый, указав на Сильвию движением подбородка.

Девушка сидела на лавочке и смотрела на нас погасшим взглядом.

— Так, значит, — сказала она. — За всё надо платить, да?

— Сделаю это быстро, — буркнул Смертух. — Даже не почувствуешь.

Я посмотрел на него удивлённо, ибо редко случалось, чтобы он почувствовал к кому-то такую горячую симпатию, чтоб пожелал избавить его от страха или боли.

— Никому ничего не скажу, — пообещала она без убеждения, а я улыбнулся.

— Сказала бы, — произнёс я. — Поверь мне. Всё, о чём бы тебя спрашивали, и много чего, о чём бы тебя даже не спрашивали.

— Наверняка ты прав. — Я едва слышал её голос.

— Но я обещал тебе месть, Сильвия, а сейчас ты держишь в руке лишь обещание. Между тем, я всегда соблюдаю договор. Что бы это была за месть, если бы ты не увидела, как его милость каноник горит на костре, да?

Она подняла голову.

— Тебя проведут в резиденцию Инквизиции. Мы уволили старую кухарку, поэтому ты займёшь её место. Никому не откроешь своего настоящего имени, впрочем, никто тебя о нём не будет спрашивать. Ты также не покинешь зданмя без разрешения и без сопровождения человеком, которого я назначу лично. А если мы тебя поймаем на подобной попытке, умрёшь. Поняла?

Он кивнула, а в её глазах я видел благодарность и собачью преданность.

— Ох, Мордимер, — театрально вздохнул Второй. — И его, как бы, милосердное сердечко. Камень на шею девке и в канал, ибо нас выдаст!

— Камень на шею, я сейчас тебе могу… — Смертух повернулся к Второму и на месте близнеца, видя выражение его лица, два раза бы подумал над продолжением дискуссии на тему убийства Сильвии.

— Смеешь подвергать сомнению мои приказы? — я холодно спросил Второго. Он бросил на меня быстрый взгляд и как бы стал меньше себя.

— Нет, нет, — он быстро запротестовал, — Я только шутил. Надеюсь, никого, как бы, не обидел…

— Пока что нет, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Ну ладно. — Я бросил взгляд на лежащего каноника. — Грузите эту падаль и валим.

***

Стражник, несущий факел, шёл в нескольких шагах передо мной, но каноник Тинтарелло заметил меня очень рано. Я видел, что он стоит с лицом, прижатым к решётке, а когда узнал меня, то начал выть. Не кричать, вопить или скулить. Просто выть безумным, волчьим воем.

— Чего, колдун, сука, — рявкнул стражник и прошёлся дубинкой по прутьях. Тинтарелло оборвал вытьё в ползвука. — Посмотрите на него, стоит крест увидеть и уже воет…

Я усмехнулся, зная, что эта потешная история наверняка скоро выйдет за ворота тюрьмы и будет сто и тысячу раз повторена на виттингенских улицах. Каноник Тинтарелло выглядел немного забавно, а немного пугающе в своей одежде. Костюм, сшитый из козлиной шкуры (Второй очень ответственно отнёсся к работе), придавал ему не столько вид исключительно мерзкого козла, сколько какой-то гнусной помеси, возникшей в результате содомитских ритуалов. Жаль только, что слёзы, пот и кровь смыли уже рисунки, которые Первый с такой забоьой нарисовал у него на лице.

— Приветствую, — сказал я, приближаясь к решётке, и едва успел отскочить, поскольку каноник попытался меня оплевать. Он стоял, прижавшись лицом к решётке, а пальцами вцепился в железные прутья. Плакал от бессильной злобы.

— Прихожу к вам как друг, — начал я мягким тоном, и мне снова пришлось уклониться от плевка. — Но вижу, вы не желаете душевного утешения. Что ж, — обратился я к стражнику, — отведите узника в допросную комнату. Начнём сразу. Ах, только сначала разденьте его, ибо не в этой же козлиной одежде…

Я развернулся и покинул подземелье, переходя в зал, в котором мы должны были допрашивать каноника. Всё уже было правильно приготовлено, а у стола сидели Андреас Кеппель, Йохан Венцель и Генрих Вангард, что должен был исполнять роль протоколиста. Палач проверял верёвку для подвешивания, прицепленную к крюку под потолком, а его помощник нагревал на жаровне прутья и щипцы. Каноника пришлось вводить двум стражникам, ибо несмотря на хилый вид, он кидался как проклятый, орал, плевался и пытался кусаться. Что ж, это было трудно назвать достойным поведением. Однако палач тотчас очень профессионально перевязал ему запястья верёвкой и подтянул его воротом. Каноник задохнулся и умолк. Стоял теперь, натянутый как струна, лишь на кончиках пальцев, а его связанные за спиной руки были подняты почти до уровня плеч. Пока это было только очень неудобное положение, но не причиняющее боли. Я посмотрел наверх, на балкон, где, опершись на балюстраду, стояли две фигуры. Одной из них был Смертух, лицо второй было скрыто под глубоким капюшоном. Я не видел этого лица, так как не мог его рассмотреть в слабом свете. Но я был уверен, что оно наблюдает за всем в радостном напряжении, а языческая сентенция, гласящая, что «месть есть наслаждение богов», подходит к нему точь-в-точь.

— Начнём, любезные братья, — сказал я. — Запиши, Генри, как положено. — Я обратился к Вангарду. — В день такой-то, года Господня и так далее, в городе Виттинген, инквизиторский суд в составе таком-то и таком-то…

— Извини, Мордимер, не спеши, — буркнул Генрих. — Ты меня сбиваешь этим «таком-то и таком-то».

— … приступил к допросу каноника Пьетро Тинтарелло, чья личность была без ошибки установлена и подтверждена, — закончил я небольшого перерыва. — К протоколам приобщён обвинительный акт, составленный на трёх листах, утверждённый так-то и так-то. Закончив протокольное введение, мы встали и произнесли краткую молитву, после чего я выбрался из-за стола и подошёл к канонику.

— Несчастный Пьетро Тинтарелло, — сказал я. — Господь Бог Всемогущий оказал тебе милость, отдав под суд Святой Службы. Это здесь ты сможешь очистить от грехов своё сердце, а мы в смирении и с любовью позволим, чтобы ты снова возлюбил Господа. Та не хотел бы вознести вместе со мной молитву?

— Я духовное лицо! Меня нельзя подвергать пыткам! Ты сгниёшь в тюрьме! — он заорал и сразу после издал стон, ибо крича, бессознательно дёрнул руками. — Тебя сожгут, — простонал он ещё в конце.

— Брат Вангард, запишите, что обвиняемый не захотел вознести молитву вместе с допрашивающим и угрожал ему смертью, — сказал я.

— Хочу! — снова крикнул Тинтарелло. — Всегда хочу. Отче наш… — начал он, а я дал стоящему за его спиной палачу незаметный знак. Палач слегка подтянул верёвку, но этого хватило, чтобы каноник задохнулся, закашлялся и подавился воздухом.

— При попытке вознести молитву обвиняемый испытал ничем не спровоцированный приступ удушья, а святые слова не прошли у него через глотку, — продиктовал я Вангарду. — Не беда, — улыбнулся я канонику. — Попробуем позже. Подтверждаешь ли, Пьетро Тинтарелло, что переодетым в козлиный наряд ты принимал почести сатанинского шабаша?

— Отрицаю! От всей души отрицаю!

— Тогда как объяснишь, что слуги Святой Службы и сопровождающий их патруль городской стражи, а также члены цеховой стражи нашли тебя в подземельях дома, принадлежащего купцу Вильдебрандту? По свидетельству, подтверждённому показаниями и подписями, ты сидел на обтянутом красной тканью троне с козлиным черепом в руках. На стенах были надписи «Сатана, Сатана, Сатана». У твоих ног были найдены кости, которые опытные лекари идентифицировали как кости младенцев обоих полов. На полу людской кровью были нарисованы еретические пентаграммы…

— Не знаю! — крикнул он. — Это та девка! Та распутная девка! Ничего не помню!

— Пьетро, — я легко опёрся рукой о его плечо. — Пойми меня правильно, я здесь, чтобы помочь тебе. Чтобы мы вместе могли всё выяснить, и если нужно, опровергнуть эти гнусные обвинения. Может кто-то, видя твоё священное воодушевление, желает тебя погубить в людских глазах? Но не бойся, ибо ручаюсь, что если на тебе нет вины, ты выйдешь отсюда с высокоподнятой головой. Ведь Писание гласит: итак охваченные страхом Божьим убеждаем мы людей, Богу же в нас всё открыто. — Я взял его лицо в свои руки. — Поверьте мне, отче каноник, я здесь лишь затем, чтобы служить вам как можно смиреннее. Признаю, что между нами некогда существовали разногласия, но сейчас это всё уже прошлое. Молю вас на коленях, господин Тинтарелло, дайте вам помочь, боремся же вместе с Сатаной! Я смотрел ему прямо в глаза и увидел, что в его взгляде что-то дало трещину. Он зарыдал.

— Я ничего не знаю, — простонал он. — Я был в саду, а потом ничего не помню.

— Расскажите всё по порядку, Пьетро. Мы будем вас терпеливо слушать. Отпусти-ка верёвку, — приказал я палачу. — Пусть отче каноник встанет поудобнее.

— Прости, Мордимер, но мы не можем этого сделать, — резко произнёс Кеппель. — Закон гласит ясно, что и как нам следует делать и в каком порядке. Я предпочёл бы, чтобы ты придерживался процедур. Я бессильно пожал плечами.

— Простите, отче. Бюрократия. Пожалуйста, говорите.

— Эта потаскуха назначила мне свидание после захода солнца. В саду храма Меча Христова, — быстро сказал он. — Я оказался с ней в беседке, а потом… потому уже ничего не помню.

— Кем была эта женщина?

— Н-не знаю…

— Пьетро, только правда может тебя спасти. Не лги пред лицом Господа Нашего Иисуса Христа. — Я показал ему изображение Иисуса, Сходящего с Креста, которое занимало почётное место на стене за столом, за которым сидели инквизиторы. — Он смотрит на тебя. — Это была её сестра. — Он опустил взгляд. — Сестра девчонки Гудольф…

— Эмма Гудольф, обвинённая в колдовстве, ересь и множестве других меньших преступлениях, умерла после двух допросов, — сухо объяснил Кеппель.

— Если кто приходит к вам, принося ересь, не принимайте того в доме и не приветствуйте его. Ибо кто его приветствует, становится соучастником его злых деяний, — процитировал я слова Писания. — Зачем ты встречался с сестрой ведьмы, Пеьетро? Чтобы прелюбодействовать с ней под сенью храмового креста?

— Я не подумал, что это в сени… — запнулся он. — Вожделение меня ослепило. — Он вдруг расплакался, и слёзы текли ручьём по его перекошенному лицу. — Но я только в этом виновен, клянусь Господом! И только в мыслях, ибо я даже не успел согрешить деянием! Я отвернулся, и мы обменялись с Кеппелем весёлыми улыбками.

— Запишите, что обвиняемый признался в занятии прелюбодеянием с женщиной, происходящей из семьи ведьм, — сказал я.

— Я рад, Пьетро, что мы отбираем тебя у Сатаны. Помни, брат, сам святой Иоанн сказал: Не знаю большей радости кроме той, когда слышу, что дети мои поступают согласно с истиной. Чем охотнее ты делишься с нами правдой, тем сильнее отдаляешься от того, кто есть отцом всей лжи.

— Я принесу покаяние, — простонал он. — Буду поститься, ходить во власянице, хлестать себя бичом.

— Ты грешил, Пьетро?

— Грешил, грешил, но хочу искупить вину…

— Разве это не ты, Пьетро, сказал, допрашивая Эмму Гудольф, что плата за грех — смерть, так к месту цитируя слова святого Павла?

— Я?

— Пьетро, мой лучший друг, — сказал я. — Прежде чем дойдём до покаяния, есть ещё время исповедаться и раскаяться. Расскажи нам о шабаше.

— Ничего не знаюююю! Поверь мне, не знаю, не знаю, не знаю…

— Дорогой Пьетро. — Я отступил от него на два шага, а мой голос стал холодным и твёрдым. — Позволь, я объясню тебе действие инструментов.

— Нет, пожалуйста! — зарыдал он. — Не оставляй меня!

— Я прямо около тебя, Пьетро, — произнёс я, делая голос теплее. — Я к твоим услугам, когда бы ты меня не позвал. Расскажи нам о шабаше…

— Неее знаююю! — он расплакался так жалостно, что никто не подумал бы, что перед ним кат, который приказал замучить десятки подсудимых. Он был одним из тех, кому причинение мук другим людям даётся так же легко, как плевок. Зато сами они нежны, будто хрупкий винийский хрусталь, который даже при лёгком ударе отзывается плачущим отзвуком рвущегося сердца.

— Мой дорогой Пьетро. Достаточно лишь потянуть за другой конец верёвки, чтобы твои связанные за спиной руки начали выгибаться к голове. Всё выше и выше. Наконец, суставы вывернутся, кости треснут и сухожилия порвутся. Твои руки окажутся параллельно голове, что причинит тебе невыносимую боль. Под грудной клеткой образуется глубокая впадина, в которую голова войдёт, а все рёбра, кости, суставы и сухожилия выступят так, что их можно будет пересчитать. Умелый палач может растянуть тело таким образом, что через него будет просвечивать пламя свечи. Я прервался на минутку, чтобы посмотреть, производят ли мои слова впечатление на обвиняемого, и с удовлетворением убедился, что произвели. В конце концов, не раз, не два и не десять я сам приказывал применять эту пытку, поэтому мог детально узнать эффекты её действия.

— Из применяемых на допросе это простая пытка, но простота в этом случае не противоречит действенности, — добавил я.

Я подошёл к палачу у жаровни, где ровно уложенными лежали инструменты, не требующие нагревания. Поднял две железные пластины, соединённые винтами и усаженные изнутри толстыми, заострёнными выступами. Я приблизился к канонику, который с ужасом наблюдал за мной.

— Вот это железные сапоги, — объяснил я. — Их накладывают на голень и икры, а потом закручивают винты. Помещённые внутри острые выступы размозжат кости твоих ног, разорвут мышцы и тело. После завинчивания палач может обстучать сапоги молотком, дабы усилить боль, разогреть на жаровне или вбить между металлом и телом заострённые клинья.

— Умоляю, — прошептал он.

— Это я тебя умоляю, Пьетро. Не позволь нам воспользоваться этими инструментами.

— Я невиновен! Ох, любезные мои, как много раз я слышал эти горячие и полные отчаяния уверения. Но на этот раз, даже если бы хотел, я не мог к ним прислушаться.

— Дорогие братья, — обратился я к инквизиторам. — Это по воле вашей или неволей?

— По воле, — ответил за всех Кеппель, и я тогда дал знак палачу. Кат дёрнул конец верёвки, и связанные сзади руки каноники резко пошли вверх, на уровень головы. Тинтарелло завыл так, что заглушил хруст выламываемых суставов. Палач подошёл и приложил к обнажённому боку каноника горящий смоляной факел. Держал его достаточно долго, чтобы тело зашипело в пламени и покрылось чёрным, потрескавшимся налётом. Потом он отступил и несколько ослабил верёвку. Каноник теперь уже мог стоять всеми ступнями, а руки вернулись в естественное положение. Он перестал выть, голова его упала на грудь, и он лишь отчаянно плакал. Лицо его было покрыто потом, слизью и кровью из прокушенных губ и языка. Я погладил его по голове.

— Не позволяй причинять тебе боль, Пьетро, — прошептал я. — Бог Всемогущий создал себе святыню из наших тел, и нельзя нам уничтожать эту святыню. Отдайся воле Божьей, друг. Очистись в потоке веры и истины. Позволь, я окроплю тебя иссопом и омою, дабы душа твоя выбелилась чище снега.

— Я-я любл-ююю Бога-ааа, — заплакал он мне в плечо.

— Так помоги нам, Пьетро. Мы не справимся без твоей веры, доверия и любви. Расскажи нам всё, дружище, чтобы мы ещё сегодня могли вместе произнести искреннюю благодарственную молитву, вознося наши сердца Господу.

— Я-я ведь могу при-знаться во в-всём, но это не будет п-правдой…

— Пьетро, разве не ты, проводя допрос Эммы Гудольф, сказал, что: кто признаёт вину, тот виновен, ибо человек правый до конца выдержит даже самые суровые пытки, любя Господа и отвергая фальшивые обвинения?

— Уже не помню-ююю…

— Не помнишь или не хочешь помнить, Пьетро? Расскажи нам, пожалуйста, о шабаше. Почему он проходил здесь в городе, а не на Жабьем пике?

— Бабьем пике, — всхлипнул он.

— Верю, ты лучше меня знаешь места шабашей, — признал я мягко. — Запишите, брат, — обратился я к Вангарду, — обвиняемый раскрыл, где совершаются шабаши.

— Я не знаю гдеее! Отпустите меня, я ничего не знаююю… Я дал знак палачу, и крики каноника сменились протяжным воем. Кат снова приблизился с факелом в руке и приставил его к подмышке обвиняемого.

— Расскажи нам о шабаше, Пьетро, — прошептал я канонику прямо в ухо, а когда палач отошёл и отпустил верёвку, повторил:

— Шабаш, Пьетро, шабаш. Как часто ты принимал в нём участие? Он посмотрел на меня, и в его глазах был парализующий страх, боль и непонимание.

— Не помню, — произнёс он с отчаянием. — Не помню, как часто.

— Ты вспомнишь. — Я ласково возложил руку на его измазанную кровью щёку. — Всё вспомнишь…

Эпилог

Дверь грохнула о стену, и я резко обернулся. Увидел, что на пороге стоит молодой, плечистый священник. За ним толпилось несколько вооружённых людей.

— Мордимер Маддердин? Инквизитор? — сурово спросил он, но я был уверен, что ответ он прекрасно знает. Я медленно кивнул.

— Вы арестованы, — произнёс он. — И по приказу Его Святейшества, Святого Отца Павла XIII, вы должны быть немедленно перевезены в Апостольскую Столицу. Там будете заключены в Замок Ангелов и допрошены. Там же будете ожидать приговора.

— В чём я обвиняюсь? — спросил я спокойно, ибо, в конце концов, именно такого хода дела можно было ожидать. Он посмотрел мне прямо в глаза и злорадно усмехнулся.

— В заговоре, потворствовании ереси, даче ложных показаний, подделке официальных документов, в заточении и пытках иерархов церкви без форменных и законных оснований, прелюбодеянии, содомии, поклонении Сатане… И в чём ещё только захочешь, ибо за одно то, что я упомянул, вас надо сжечь не раз, а сто раз.

Он был очень уверен в себе и очень нагл. Я мог его убить. И его, и этих комичных стражников за порогом двери, которые встали таким образом, что, во-первых, даже не смогли бы эффективно применить оружие, а во-вторых, мешали бы друг другу. С минуту я даже лениво раздумывал, не засадить ли дерзкому священнику нож под рёбра. Я бы охотно увидел выражение изумления на его лице и охотно бы смотрел в его глаза, пока из них уходила бы жизнь. Но я повёл себя так, как веками ведёт себя едва ли не каждый несправедливо обвинённый. Я послушно вытянул руки и дал сковать себя кандалами. Верил ли я, что после допроса в Замке Ангелов Папа велит снять с меня обвинения и отпустить на свободу? Что у меня останется возвращённая лицензия? Хорошая шутка! Конечно, я ни во что это не верил. У меня была несмелая и необыкновенно слабая надежда, что может благодаря какому-нибудь счастливому стечению обстоятельств, мне удастся сохранить жизнь. Может я тихо и несмело рассчитывал на вмешательство моего Ангела-хранителя, о котором думал, что он считал меня полезным орудием? Но я также знал, что Ангелы помогают сильным, а их мысли парят в пространстве, недоступном обычному смертному. Я не убегал только по одной причине. Сделав это, я бы признался в совершении ошибки. Между тем, я поступал так, как подсказывали мне святые основы веры, а может скорее так, как я понимал их моим скудным умом.

***

Они должны были осознавать мои способности и подумать, а не подтолкнёт ли меня отчаяние к внезапным действиям. В связи с чем, я сидел в седле со связанными за спиной руками. Ноги мне обвязали ещё одной верёвкой, которая проходила под лошадиным животом, как подпруга. Что ж, если бы конь понёс, я попал бы в трудное положение, но двое стражников всё время ехало рядом со мной. Один из них даже держал поводья моей лошади. Из разговоров я понял, что мы остановимся в местности Лутцинген, откуда собирались направиться напрямик лесной дорогой. Но к вечеру ситуация осложнилась. Священник (представился как Ансельмо де Торрес и Гонада, и если это было имя, под которым он появился на свет, то я был епископом) вдруг сдержал коня и начал нервно обыскивать арманы плаща и кафтана, а потом даже вьюки.

— Я должен вернуться в Виттинген, — произнёс он взбешённым тоном и посмотрел так, будто именно меня винил в том, что он оставил в городе документы.

— Вы двое, — указал он на стражников, едущих стремя в стремя со мной. — Остановитесь здесь на поляне и ждите. Ни под каким видом, — он сурово посмотрел, — вам нельзя развязывать узника. Снимите его с лошади, но потом свяжите ему ноги обратно. Понятно?

Он развернул коня, кивнул двоим оставшимся приближённым, и они галопом уехали в сторону Виттингена. Тем временем, мои охранники развязали верёвку под лошадиным животом, а снятие меня с седла состояло в том, что один из них дёрнул меня за одежду и сбросил на землю. Я свалился во весь рост, и в плече у меня что-то неприятно хрустнуло. Они сразу же посадили меня под деревом и тщательно спутали меня в стопах. И только потом занялись разжиганием костра, вынули из вьюков мясо, сыр и пиво. Если думаете, любезные мои, что вашему покорному слуге была предложены еда, то глубоко ошибаетесь.

Наконец, когда они уже нажрались, я заметил, что начинают поглядывать на меня с любопытством мальчишек, которые нашли особенно интересного червяка и пока ещё неуверенны, что с ним надо бы сделать.

— Смотри, такая еретическая падаль тут лежит, а мы ничего. — Один из оружных помешал палкой в углях костра.

Его приятель засмеялся.

— Может поджарить его? — спросил он тихо.

— Отец Ансельмо рассердится, — буркнул первый и вытащил палку, всматриваясь в светящийся красным конец.

— Ты только ткни его, инквизитора, так его мать, — уговаривал второй.

Оружный поднялся от костра и приблизился ко мне, держа палку в вытянутой руке. Я спокойно лежал, наблюдая за ним из-под почти закрытых век. Светящийся красным конец затанцевал перед моими глазами. И тогда я отдёрнул голову в бок, одним прыжком вскочил на ноги и врезал напавшему лбом прямо в грудь. Он упал, а я с разгону свалился на него. Я уже немногое мог сделать, имея связанные за спиной руки, но ещё ударил его головой в лицо. Услышал хруст кости и почувствовал, как его кровь заливает мне рот.

— Твою ж, — крикнул другой стражник, и я краем глаза увидел, что он поднимает меч, чтобы ударить им меня по черепу.

Я уверен, что он попал бы плашмя, так, чтобы только оглушить, потому что его не погладили бы по голове за убийство человека, которого везут на суд к самому Святому Отцу. Однако прежде чем меч смог упасть, я услышал свист и увидел большую стрелу, втыкающуюся прямо в грудь нападавшего. Он с хрипом втянул воздух в грудь, а на его кафтане расцвело багряное пятно. Он повернулся вокруг себя, сделал два шага и упал лицом прямо в огонь. Вокруг рассыпались искры.

Я обернулся в сторону, откуда прилетел снаряд, и увидел, что из-за деревьев выходит лвое арбалетчиков и огромный человек в чёрной рясе с капюшоном, покрывающем голову. Я зажмурил глаза, поскольку его фигура показалась мне знакомой. А когда он приблизился так, что оказался в кругу отбрасываемого костром света, я уже знал, что это именно он.

— Мариус ванн Бёэнвальд, — сказал я вслух. — Это истинная радость видеть тебя в этих обстоятельствах.

Он откинул капюшон, и я увидел его лицо. Белое, одутловатое и огромное, как полная луна. С тремя вываленными на воротник кафтана подбородками. Он добродушно рассмеялся, но его добрый смех и добрый вид мог обмануть всех, но не меня. Мариус ванн Бёэнвальд, а скорее человек, которого я знал под этим именем, ибо он был инкивизитором, служащем самом секретном, внутреннем круге Инквизиции. Я не хотел даже думать, чем он занимается, но имел некоторое представление о его необыкновенных способностях и возможностях. Впрочем, она когда-то спас мне жизнь. И тогда же предупредил, что мы ещё встретимся.

— Почти всегда, как тебя вижу, Мордимер, ты спутан подобно волу. — Он хлопнул в ладоши, будто мой вид сильно его развеселил. — Займитесь им, — приказал он своим людям. — И вытащите тело из огня, ибо воняет.

Они разрезали узлы на моих ногах и руках, а я встал, массируя опухшие запястья. Оглушённый мной стражник тяжело вскарабкивался с земли и что-то стонал про себя. Один из людей Мариуса встал за ним, дёрнул его за волосы и перерезал ему горло. Потом без слов вытер лезвие о кафтан убитого и спрятал нож в ножны.

— А где отец Ансельмо? — заговорил Мариус, присаживаясь у костра и протягивая руки к огню. — Возвращайтесь к лошадям, — приказал он людям, и они ушли, и исчезли в темноте леса.

— Ему пришлось вернуться за бумагами в Виттинген, — объяснил я.

— Неразбериха, — фыркнул он. — Эх, эти отцы. Подождём его, Мордимер, да?

— Как пожелаешь, — ответил я вежливо.

Я не представлял, почему он появился и чего от меня хочет. Прибыл ли он спасти меня, или же собирался поставить меня перед судом внутреннего круга? Если второе, я мог лишь сожалеть, что не решился на схватку с людьми священника и побег. Хотя Мариус ван Бёэнвальд и так настиг бы меня, как только бы захотел.

Стражники до этого выхлестали всё пиво, но я обыскал тела и у одного нашёл бурдюк. Я откупорил его понюхал содержимое.

— Горилка, — вздохнул я. — Лучше это, чем ничего. — Я протянул руку Мариусу, но он лишь покрутил головой, отказываясь.

Я же солидно глотнул. Горилка была исключительно крепкой и исключительной вонючей, но приятно разогревала тело изнутри. Я сразу как-то повеселел, хотя по-прежнему не знал, как долго ещё поживу и не будет ли случаем завтра или послезавтра моей единственной мечтой быстрая смерть.

— Ты видишь иногда Эню? — спросил я, поскольку светловолосая убийца, с которой я провёл несколько чудесных дней и ночей, крепко врезалась мне в память.

— Неплохую неразбериху ты устроил в Виттингене, Мордимер, — сказал он, даже не пытаясь притворяться, что собирается отвечать на мой вопрос.

— Осмелюсь заметить, что я скорее старался навести там порядок, — сказал я.

— Слова, слова, слова, — пробурчал он. — Каноник Тинтарелло в роли главы шабаша и приверженца Дьявола, а также его приближённые как участники того же шабаша, не всем понравились. Скажу больше: некоторые посчитали это просто оскорблением. Однако я восхищаюсь твоим чувством юмора.

Я улыбнулся собственным мыслям, потому что мне вспомнилось выражение лица каноника, когда он пришёл в себя в камере, одетый лишь в козлиный наряд. Я также помню, как он умирал в огне, громко благодаря Святую Службу за то, что наставили с неверных путей его жизни. Я мог догадываться, что ванн Боёэнвальд знал, что это я был режиссером интересного спектакля под названием «Падение и смерть каноника Тинтарелло». Но ничего доказать мне было нельзя. Тем более, что Смертуха и близнецов я отправил подальше от Виттингена исходя как из их, так и собственной безопасности.

— Он признался во всё, — ответил я. — И перед смертью искренне сожалел о грехах.

— Если допрашивающий захочет, то допрашиваемый признается даже в том, что он зелёный осёл в оранжевых крапинках, — произнёс Мариус, смешно кривя лицо. — От кого я мог слышать эту такую прелестную шутку, а, Мордимер?

Я долго в молчании на него смотрел и вдруг осознал, что он цитирует мои собственные слова, сказанные во время знаменитого вечера в Биарриц. Откуда, Господи, он мог знать, что тогда происходило? Или я находился под настолько плотным контролем и наблюдением внутреннего круга Инквизиции? А если так, то по какой причине?

— Неважно. — Он махнул рукой. — Ты знаешь, что должно было произойти в Виттингене, Мордимер? Должна была родится новая инквизиция. Подчиняющаяся только Святому Отцу и руководимая нашим другом, каноником Тинтарелло. Виттинген был всего лишь первым шагом, и я знаю, какие города должны были стать следующими…

— Это безумная мысль, — охнул я, стараясь охватить огромное количество осложнений, возникающих из того, что я только что услышал.

— О да, безумная, — подтвердил он. — Неимоверно безумная. Отбросить Святую Службу будто поношенное тряпьё? Отстранить самых верных слуг веры? Заменить профессионализм дилетантским энтузиазмом, а вместо контролируемого огня понести катаклизм пожаров, в которых должен был закалиться новый клинок? Клинок, который рано или поздно, а скорее рано, обернулся бы против тех, кто является… Вот именно, кем являются, Мордимер?

— Слугами Божьими, молотом ведьм, мечом в руке Ангелов, — ответил я бессознательно, даже не задумываясь над тем, что говорю.

— Именно. Так что ты совершенно прав, Мордимер. Это была абсолютно безумная мысль. Он вдруг посмотрел на меня и рассмеялся.

— Не подумай только, что ты изменил ход истории. Ты сохранил мир, ну, может лучше сказать, относительный мир, Виттинген, но судьба этого безумия была давно предрешена. Мы, смиренные слуги Божьи, ведь не предъявляем прав на изменение мира, и лишь жаждем служить нашей святой вере, а также закону и справедливости, так, как мы… — Он посмотрел на меня и стал ждать, пока я закончу предложение.

— … понимаем их нашими скудными умами, — прошептал я.

Он покивал, соглашаясь с моими словами. Мы долго молчали, и сотни мыслей вертелись в моей голове.

— Ах, ещё одно, — заговорил он, наконец. — Ты конечно хотел бы знать, Мордимер, что с тобой будет?

— Пойдём по пивку и к девкам? — Я очнулся от ступора, в который меня ввели его предыдущие слова. Я улыбнулся нахально, ибо мне уже было всё равно.

— Как я говорил, мне нравится твоё чувство юмора, — произнёс он после паузы. — Но тебе надо следить, чтобы через какое-то время оно не стало обременительным, — он глубоко вздохнул. — С тебя снимут обвинения и наказание, а твоя лицензия будет возвращена.

— Ха, — сказал я, поскольку ничего другого мне в голову не пришло. — Спасибо, Мариус.

— Твой долг мне опасно растёт, произнёс он шутливым тоном, но прекрасно осознавал, что рано или поздно ванн Бёэнвальд предъявит мне счёт.

И тут мы услышали шум разговора и лошадиное ржанье. Стоящие неподалёку лошади мёртвых стражников харжали в ответ. В круге света появился отец Ансельмо и его двое солдат. Он быстрым взглядом охватил ситуацию и крикнул: «К оружию!». Но прежде чем его люди соскочили с сёдел, пропели стрелы, и оба свалились на землю с древками, торчащими из груди. Оба же умерли так быстро, что не успели охнуть. Мариус медленно поднялся от огня и подошёл к ошеломлённому священнику.

— Сойдите с седла, — приказал он спокойно.

Ансельмо, бледный как смерть, соскочил на землю. Ван Бёэнвальд вытащил из-за пазухи какой-то документ и подсунул тому под нос.

— Читайте, — произнёс он. — Чтобы вы знали, кто я.

Священник приблизился к костру, чтобы иметь больше света, и пробежал глазами по тексту. Даже в розоватом отблеске пламени я увидел, что его лицо становится ещё бледнее. Хотя минуту назад подобная метаморфоза мне казалась уже невозможной. Он аккуратно сложил лист и отдал его Мариусу со склонённой головой. Я видел, что у него дрожат руки.

— Какие у вас для меня поручения? — спросил он слабым голосом.

— Покажите мне ваши приказы.

Священник залез за пазуху и вынул сложенные вчетверо листы.

— Это точно всё? — спросил Мариус.

Видя подтверждающий жест священника, он улыбнулся, разорвал документы и остатки бросил в огонь. Смотрел на них так долго, пока всё не превратилось в пепел.

— Можешь возвращаться в Виттинген, отче, — равнодушно приказал он. — Там предашь себя в распоряжение местного отдела Инквизиции.

Ансельмо громко сглотнул слюну, казалось, что хочет что-то сказать, но потом лишь низко поклонился, развернулся и сел на лошадь. Через минуту пропал в темноте.

— Ты смог разорвать документы из Апостольской Столицы? — спросил я так тихо, что мне казалось, будто едва слышу свой голос. — Приказы самого Святого Отца?

— Святого Отца? — Он бросил на меня взгляд. — Какого?

Я посмотрел на него, пытаясь понять, в своём ли он уме. Впрочем, уже при предыдущей встрече у меня были насчёт этого сомнения. Которых — ясное дело — я не выражал, потому что опасно, любезные мои, сомневаться во вменяемости человека, имеющего власть над вашей судьбой.

— Его Святейшество Павел XIII погиб от несчастного случая на охоте, — объяснил грустным тоном Мариус. — Боже, дай вечное избавление его душе.

Я машинально перекрестился.

— И большинство декретов было немедленно отменено преемником Святого Отца на троне Столицы Христовой, нашим новым Папой, Его Святейшеством Павлом XIV. Боже, храни его.

Я снова перекрестился, а в голове у меня была пустота.

— Когда это случилось? — спросил я слабым голосом.

— Святой Отец Павел XIII погиб неделю назад, а вчера конклав принял решение об избрании преемника…

— Вчера, — перебил я его. — И ты знаешь, что произошло вчера в Апостольской Столице? Это какая-то… шутка, Мариус?

Я знал, что курьеру, мчащемуся на перекладных лошадях из Хеза в Апостольскую Столицу, требуется две недели, чтобы достигнуть цели. И то только тогда, если не случиться ничего неожиданного, а погода будет хорошей. Так откуда Мариус ван Бёэнвальд мог знать, что произошло при папском дворе? Ответ был угрожающе прост. Очевидно, ему сообщили Ангелы, для которых время и пространство не имели никакого значения. А кому подчиняется внутренний круг Инквизиции? Конечно не Его Преосвященству епископу Хез-хезрона, так как другие инквизиторы. До сих пор я думал, что власть над внутренней Инквизицией принадлежит Папе. Но сейчас меня осенила мысль, что им руководят (тем или иным способом) сами Ангелы, отдавая приказы людям покроя Мариуса! Могло ли быть таким приказом подстроить несчастный случай на охоте? Убить человека, осмелившегося подумать о возможности заменить Святую Службу?

— Ты хочешь о чём-нибудь спросить, Мордимер? — заговорил ван Бёэнвальд мягким тоном.

— Нет, — быстро ответил я. — Но я искренне благодарен, что ты предоставил мне такую возможность, Мариус.

Он смотрел на меня и снисходительно улыбался. Положил мне руку на плечо.

— Но я всё-таки отвечу на твой вопрос, дружище, несмотря на то, что ты его не задал. А знаешь почему?

Я отрицательно покрутил головой.

— Потому что, как в твоём, так и в моём сердце горит огонь истинной веры, Мордимер, — ответил он. — И именно он позволяет нам совершать дела, которые в ином случае были бы преступлением.

Он улыбнулся, после чего потрепал меня легко, чуть ли не заботливо, по щеке. Развернулся и ушёл тяжёлым шагом по направлению к людям, что ждали его у лошадей.

Content

Пекара Яцек Молот ведьм

Сады памяти

Эпилог

Молот ведьм

Эпилог

Мрачный круг

Эпилог

Змея и голубка

Эпилог

Огонь сердца

Эпилог