Евгений Маурин

Шах королеве. Пастушка королевского двора

Предисловие

По личному опыту знаю, насколько читатели не любят разных предисловий, примечаний, пояснений, словом – всего того, что делает чтение громоздким и отвлекает внимание от развития действия в повествовании. Однако, если автор исторического романа, рассчитывающий на самые широкие круги читателей, иной раз и рад бы обойтись без этих отступлений, то его постигает «охота смертная, да участь горькая»! Так, например, в данном случае название второго романа «Пастушка королевского двора», неразрывно связанного общностью времени, места и действия с предлагаемым, без необходимых объяснений осталось бы совершенно непонятным. Мало обещающее начало, если недоумение начнется уже с заглавия!

«Но ведь заглавие можно изменить!» – скажут мне. Да, можно, но от этого мало что изменится по существу. Ведь данное название романа указывает на взаимоотношение личности героини, Луизы де Лавальер, к переживаемой ею эпохе. Значит, все равно этого взаимоотношения надо коснуться, так как именно в нем – центр тяжести исторической идеи предлагаемых романов. Так или иначе, путем ли отступлений в тексте, массы подстрочных примечаний или отдельного вступления, но характеристики эпохи не избежать. Из нескольких зол выбирая меньшее, решаюсь просить читателя пробежать настоящее предисловие, как совершенно необходимое введение в круг идей и событий данной эпохи.

* * *

В середине семнадцатого века во Франции уже достигла пышного расцвета та общая приторная жеманность, которая нашла свое высшее выражение в следующем веке, веке Людовика Пятнадцатого, вызвав в скором времени, как естественную реакцию, общую революцию – революцию политического режима, нравов, костюма и искусства.

Эта жеманность царила во всем. В архитектуре она выражалась стилем барокко с его причудливостью и извращенностью форм, в живописи и литературе – ложноклассицизмом, в костюме (особенно мужском) – излишней пышностью и вульгарной манерностью, в области житейской и религиозной морали – полным разладом между словом и делом. И над всем этим объединяющей формулой повисла главная заповедь эпохи – условность!

Да, все было условно во Франции того времени! Добродетель, честь, право – все это были лишь понятия, зависевшие на практике от того, как их понимать и в каких случаях они прилагаются. Моральные принципы были похожи на те мушки, которые ради пикантности наклеивались дамами на лицо: они применялись со строгим расчетом и легко удалялись в случае необходимости.

Наиболее полно вся эта условность отразилась в том художественном течении, которое ныне окрещено названием «ложноклассицизм».

Эпоха Возрождения (XV–XVI века) вызвала прилив интереса к творениям античных, классических писателей. Но вскоре этот интерес вылился в рабское подражание классикам и в отожествление античной и современной эпох. Древности в художественных произведениях стали навязывать современные формы, современности – чуждые обстоятельствам и истинным, затаенным понятиям дух античной древности. На картинах и в трагедии Юлий Цезарь или Александр Македонский щеголяли в костюмах мушкетера или придворного маркиза, а маркиз приказывал изображать себя на портрете в виде античного божества, окруженного амурами да зефирами. В поэзии среди самой реальной обстановки то и дело (и в значительной степени «ни к селу, ни к городу») фигурировали герои античной мифологии, и в одах того времени мы постоянно наталкиваемся на тритонов или даже самого Нептуна, всплывающих на Сене против Лувра, чтобы воздать хвалу добродетелям или подвигам Людовика. Как могли попасть в христианский Париж на холодную Сену божки древности, этим вопросом господа авторы не задавались. В древней оде мифологические существа фигурировали непременно, а все, что делали древние, то достойно строгого подражания. Верх комизма получил этот принцип слепого подражания в буколической или пасторальной (пастушеской) поэзии.

Когда-то греческие поэты (Теокрит) призывали горожан оглянуться на прелести сельской жизни и тихой радости пастушеского быта. Так родилась пастораль – особый поэтический жанр, сантиментальный, немного слащавый, не вполне точно отражавший жизненную правду положения вещей, но бесконечно грациозный, трогающий сердце и облагораживающий.

Однако, если пастораль древних «не вполне точно» отражала положение вещей, зато она и не становилась в полный разрез с этим положением, не искажала действительности до полной неузнаваемости. Жизнь греческих пастухов не текла в одних только эмпиреях, но тихих радостей в ней все-таки было немало. Не надо забывать, что греческий пастух был полноправным гражданином, что он почти не знал ни сословного, ни экономического рабства и что привольная жизнь среди цветущей и богатой дарами природы безусловно имела свои преимущества перед жизнью в городских центрах, где порой становилось слишком душно от политических страстей и раздоров. Да и нравы сельских обитателей, разумеется, чище нравов горожан.

Но совсем другая картина получается, когда пред нами встает пастораль французская. Французский крестьянин того времени был полным рабом, грубым, невежественным, нищим, жестоким дикарем. Хорошо жилось только челяди («дворовым», по русской крепостной терминологии), но эта «хорошесть» выражалась лишь в материальных благах: идиллических черточек в этой жизни не сыскать. Сам по себе сельский быт тоже не мог никого привлекать, потому что нельзя же было считать идиллической жизнью проживание в роскошных замках среди чисто городской роскоши и обычных развлечений горожан. Впрочем, даже и этих «роскошных замков», как мест постоянной резиденции знати, в XVII веке становилось все меньше. Мелкое дворянство разорялось и по большей части вело суровую, грубую жизнь крестьянина-хлебороба. А крупное дворянство устремлялось к королевскому двору, где одно вовремя сказанное слово могло принести больше, чем способны были заработать сто крепостных-землепашцев в целый год. К каким же «прелестям» сельской, пастушеской, жизни могли призывать поэты в своих буколиках и пасторалях? Где были они, эти «прелести»?

Но я уже сказал, что поэты того времени такими вопросами не задавались. Действительность, правда не интересовали их, и, всей душой тяготея к придворной жизни, они пели о недостатках этой жизни, воспевая другую жизнь, которой они не знали, которой даже не существовало вообще.

Вполне понятно, что при таких обстоятельствах французская пастораль воспевала просто маскарад. Изящные маркизы, не теряя ничего в своей прелести и изяществе, беззаботно пасли стада среди вечно зеленых лугов и вечно юных лесов. Впрочем, и эти стада были совершенно особые, стилизованные, облагороженные. Само слово «буколический» происходило от греческого глагола, означающего «пасти быков». Но таких неблаговоспитанных животных, как быки, не было в поэтических стадах у французских буколиков: изящные маркизы пасли разукрашенных ленточками и цветами овец да баранов с вызолоченными рогами!

Надеюсь, что читатели уже поняли теперь, что я хотел сказать, называя героиню предлагаемых романов, Луизу де Лавальер, «пастушкой королевского двора». По существу Лавальер была именно вот такой маскарадной «пастушкой», мыслимой лишь в манерных поэтических измышлениях.

Я отнюдь не хочу заклеймить этим намять грациознейшей и бескорыстнейшей из всех фавориток французских королей обвинением в сознательном лицемерии и комедиантстве. Но ведь творцы пасторалей так же искренне воспевали прелести несуществующей сельской идиллии, как искренне проливали над чтением этих пасторалей сочувственные слезы нарядные маркизы, неспособные жить вне душной атмосферы двора. Так и Лавальер, духовно облекаясь в маскарадный костюм, искренне считала себя настоящей пастушкой. Если бы Луизу не влекло к заманчивой жизни королевского двора, она всегда нашла бы возможность уговорить свою мать, по второму мужу– маркизу Сэн-При, оставить ее в тихом и живописном замке Лавальер, где не было только роскоши, но было все, способное с лихвой удовлетворить насущнейшие потребности для идиллической жизни. Однако уже с этого момента в жизни Луизы обнаруживается разлад между самой верой и открыто высказываемым символом ее. Говоря о своей приверженности к идиллической сельской жизни, девушка не без внутреннего удовольствия устремилась ко двору. Мечтая вслух о платонической любви, превознося чистоту и верность единому, она оставалась внутренне крайне чувственной, была очень влюбчивой, вздрагивала от малейшего прикосновения мужской руки. Короля Людовика Четырнадцатого она полюбила искренне, глубоко, но, как видно из всего, полюбила в нем гораздо более сан, чем мужчину, что не мешало ей, однако, высказывать вслух сетования, почему «ее Луи» – не простой пастушок, с которым она могла бы наслаждаться действительным тихим, идиллическим счастьем!

Не будь Луиза де Лавальер при этом совершенно искренней, не верь она сама, что высказываемые ею взгляды действительно проистекают из ее нравственной природы, не «заблуждайся она сама, до какой степени на самом деле тело довлеет в ней над духом», она была бы самой обыкновенной, самой дюжинной женщиной, слишком заурядной, чтобы стать центральной личностью целого романа. Но для нас она интересна именно как живое воплощение, так сказать, «ложноклассицизма в области морали». В ней духовно воплотилась одна из тех маркиз-пастушек, которые фигурировали исключительно в поэтических измышлениях творцов французской пасторали.

* * *

Теперь надо сказать еще несколько слов о другом герое предлагаемых романов – короле Людовике Четырнадцатом.

Людовику было пять лет, когда (1643 г.) умер его отец, Людовик Тринадцатый. Номинально королевством стала править его мать, Анна Австрийская, но фактически власть сосредоточилась в руках первого министра, кардинала Мазарини, с которым королеву связывала личная интимность. Мазарини, итальянец родом, был искусный дипломат и правитель, не лишенный государственных талантов, которые, однако, в значительной степени парализовались его корыстолюбием, мелочной мстительностью и развращенностью. Поэтому не мудрено, если уже с первых моментов регентства начались серьезные беспорядки. Возбужденные толпы парижан то и дело осаждали дворец, требуя, чтобы им показали маленького короля в доказательство того, что Мазарини с Анной еще не извели его. И вот несчастного мальчика то и дело будили ночью, чтобы вынести на балкон для показа полупьяной толпе.

Однако не одна только уличная чернь восставала против регентши и ее дружка. Финансовая политика Мазарини вызвала острое раздражение и протест со стороны высшей знати и парламента, в результате чего явилась так называемая «фронда».

«Фронда» («fronde») по-французски значит праща. В то время мальчишки очень увлекались во рвах парижских укреплений метанием камней из пращи. Полиция запрещала эту забаву как слишком опасную для прохожих, но отчаянные ребята постоянно давали полиции отпор, и нередко бывало, что стражники в конце концов обращались в бегство, преследуемые меткой стрельбой из пращи, этого библейского оружия. В одной из «мазаринад», как назывались сатирические стишки, в изобилии появлявшиеся против министра-кардинала, какой-то остряк сравнил противников Мазарини с этими фрондерами («пращниками»). Сравнение показалось удачным, было тут же подхвачено, и вскоре все движение было окрещено именем «фронды». Только в 1653 г. фронда была окончательно, хотя и не без труда, подавлена.

Цепко удерживая власть в своих руках, Мазарини вместе с Анной делал все, чтобы отстранить подраставшего Людовика от фактического вмешательства в дела правления. Для этого существовал старый, испытанный способ, применявшийся с успехом во все времена и во всех странах. Мазарини поощрял дурные инстинкты юноши-короля, причем для удовлетворения их у кардинала, обычно крайне скупого, всегда находились деньги. Юный Людовик Четырнадцатый, подобно многим другим своим тезкам, отлично учел это обстоятельство, и каждый раз, когда первый министр пытался ограничить его траты, делал вид, будто собирается лично взяться за бразды правления. Тогда требуемые деньги немедленно находились!

Мало того, желая заранее связать юношу-короля так, чтобы он никогда не выходил из его воли, Мазарини стал настойчиво сводить его со своей племянницей, красавицей Олимпией Манчини, девушкой хитрой, властной, необузданно страстной и гордой. Сначала дело пошло как будто на лад, но разгадал ли Людовик честолюбивое притворство Олимпии или и с его стороны тут была одна только игра, а из проектов Мазарини и Олимпии ничего не вышло. В один прекрасный момент Людовик резко порвал так благополучно налаживавшиеся отношения с Олимпией. Девушка вышла замуж за графа Суассона, но, глубоко мстительная по природе, никогда не могла простить королю свое поражение.

Из внешних событий этого времени укажем на одно, имевшее отклик и связь с событиями, описываемыми в предлагаемых романах. Это событие – история низвержения и реставрации Стюартов в Англии.

Царственный дом Стюартов был издавна кровно связан с королевским домом Франции. Мария Стюарт была по материнской линии близкой родственницей французских герцогов Гизов, и это родство еще усилилось ее браком с французским королем Франциском Вторым. Затем его родство еще раз подкрепилось женитьбой принца Уэльского Карла, сына Якова Первого Стюарта и внука Марии, впоследствии Карла Первого, на дочери Генриха Четвертого Французского – Генриетте.

Карл Первый, поддавшись дурному влиянию и советам своей жены и друзей, вступил в открытую борьбу с парламентом и народом. Эта борьба закончилась казнью короля Карла в 1649 году.

Еще в 1646 г, после взятия парламентскими войсками города Иорка, дети Карла, среди которых были Карл (впоследствии Карл Второй) и Генриетта (Английская; ей было тогда всего два года), были заключены Кромвелем под стражу. Однако им удалось бежать во Францию. Впоследствии Генриетта Анна Английская, отличавшаяся большой способностью к политической интриге, не раз делала попытки склонить французское правительство к помощи Карлу Второму в деле возвращения английской короны, однако политическое положение момента мешало Франции вмешаться в английские дела. Даже больше – Мазарини держал Генриетту Марию и Генриетту Анну на положении каких-то ссыльных, опасаясь открытым сочувствием к вдове и дочери казненного английского короля вызвать недоразумения с английским правительством. Честолюбивой и пылкой Генриетте Английской пришлось пережить очень тяжелое и суровое детство, которое заставило ее рано созреть умственно. Вот этим-то и объясняются попытки незрелой девочки активно вмешиваться в политику.

Между прочим, в этих попытках Генриетта возлагала большие надежды на короля Людовика, с которым она нередко виделась тайным образом. При этом она рассчитывала не только склонить короля к открытому вмешательству в дела своего брата Карла, но и вызвать в сердце Людовика такую же страстную любовь, какую питала она к нему сама. Но как король Людовик в то время не пользовался ни малейшей властью и влиянием, а как мужчина – оставался равнодушным к угловатой, бледной, худой и вдобавок немного косоватой девчонке.

В 1659 г. Мазарини заключил с Испанией так называемый «Пиринейский мир», причем в основу мирного договора быль положен брак Людовика с испанской инфантой Марией Терезией. Этот брак состоялся в следующем году, в котором произошло также восстановление в правах Стюартов: английский генерал Монк призвал на английский трон Карла Второго.

Теперь положение Генриетты Английской стало совсем иным. Из «бедной родственницы» она превратилась в сестру дружественного Франции и связанного родственными узами короля могущественного государства. Это родство и дружбу надо было закрепить. И вот Генриетту выдали замуж за брата Людовика – герцога Филиппа Орлеанского.

С самого начала этот брак не был счастливым. Генриетта не терпела мужа, муж ее страстно любил и ревновал – не без основания – к своему старшему царственному брату. Действительно, теперь Людовик сразу переменил свое прежнее мнение относительно физических достоинств Генриетты. К семнадцати годам молодая женщина значительно выровнялась, пополнела, порозовела и похорошела. Из угловатой девчонки вышла грациозная, привлекательная дама. Теперь Генриетте было уже не трудно осуществить то, о чем она мечтала еще в детстве. Однако ее связь с Людовиком не затянулась надолго.

В том же (1661) году, когда состоялся брак Генриетты и Филиппа, умер кардинал Мазарини. Тогда Людовик заявил, что он будет «сам своим первым министром». Действительно, вплоть до самой своей смерти Людовик принимал непосредственное, активное и решающее участие во всех делах правления.

Вот тут-то, в момент активного вступления во власть, Людовик и познал неудобство романа с дамой, слишком страстно преданной политической интриге. Генриетта непременно хотела заставить Людовика следовать ее предначертаниям, а Людовик во что бы то ни стало хотел обходиться без опеки и менторства. Не надо забывать к тому же, что Людовик в сущности никогда не любил Генриетты. Он до известной степени поддался обычному мужскому тщеславию, которое чувствует себя польщенным при виде вызванной страстной любви. Людовик был в том счастливом возрасте, когда самое легкое волнение чувственности может породить нечто вроде страсти. Конечно, такое чувство не могло оставаться длительным, особенно потому, что Генриетта слишком мучила возлюбленного своей ревнивой пылкостью и страстью. А тут еще запоздалое чувство раскаяния по отношению к брату. Следовательно, немудрено, если первой женщине, сумевшей приглянуться Людовику в этот период его жизни, суждено было легко и без борьбы вытеснить из сердца короля образ Генриетты Английской. Этой женщиной и оказалась Луиза Франсуаза де ла Бом ле Блан, герцогиня де Лавальер, героиня предлагаемых романов, к которым теперь и прошу обратиться читателя.

Шах королеве

Часть первая

I

Заходящее солнце еще золотило вершины старых деревьев, но внизу, на дорожках векового парка, уже расправлял свои бархатные крылья ясный, теплый весенний вечер. И в этой прозрачной влажной полутьме все– и звуки, и формы– смягчалось, представляясь окутанным грезовой поэтической дымкой. Таинственно темнели недра аллеи, словно уходя в безвестную бесконечность, мохнатые дуплистые стволы деревьев казались добродушными чудищами, завороженными на день и теперь оживающими, а раздражающий шум бойкой городской жизни, врезываясь в насыщенную запахом травы и влажной листвы атмосферу парка, смягчался и казался ласковым шумом прибоя далекого моря.

Невдалеке от массивной кованой решетки парка, где было еще почти совсем светло, на широкой скамье расположилась живописная группа молодых нарядных девушек, состоявших при ее высочестве герцогине Орлеанской Генриетте.

Эти девушки со слегка насмешливым любопытством окружили «новенькую» – умеренно высокую, стройную, гибкую провинциалочку с чудными космами золотисто-белокурых волос и громадными голубыми глазами, с наивным любопытством глядевшими на новый для нее мир.

Луиза де Лавальер, как звали «новенькую», всего только две недели, как прибыла ко двору герцогини из родной Турени.

Нерадостно встретил Париж юную провинциалку. Сама герцогиня почему-то сразу не полюбила застенчивую Луизу и без обиняков дала ей понять, что не отсылает ее домой лишь ради услуг, оказанных отчимом Луизы, маркизом де Сэн-При, Орлеанскому дому. Холодность герцогини повлияла и на отношение к новенькой ее подруг. Никто не делал попыток помочь неопытной провинциалке освоиться с чуждой для нее жизнью, и только веселая, добрая д'Артиньи приняла некоторое участие в Луизе. Однако и эта добрая душа вскоре сообщила товаркам, что новенькая – или лицемерка, или бесконечная дурочка, не понимающая самых простых вещей. В скором времени все фрейлины Генриетты Английской со смехом передавали друг другу рассказы о новой смешной выходке или нелепой мысли, высказанной «неотесанной пастушкой из Турени». И вот теперь, воспользовавшись случайно выпавшим на их долю вечером полной свободы, жадные до проказ и насмешек девицы окружили Луизу де Лавальер, с насмешливым любопытством прислушиваясь к тому, что в ответ на их беглые вопросы рассказывала «пастушка из Турени» своим на удивление звучным, мелодичным голосом.

Когда Лавальер снова ударилась в сентиментальное описание идиллических красот родного замка, ее перебила полная, рослая красавица де Пон, первая скрипка в оркестре насмешниц двора герцогини Орлеанской:

– Итак, ты говоришь, что соседей у вас там было немного? Значит, тебе было довольно скучно там, у себя?

– О! Скучно в Лавальере? – почти с негодованием воскликнула молоденькая провинциалка. – Видно, что все вы ни разу не бывали на моей милой родине! Конечно, в зимние месяцы приходилось по большей части сидеть в комнатах, но ведь зима недолга у нас, в Турени! А весной, летом и осенью разве может явиться мысль о скуке?

– Значит, вы давали приемы и вечера исключительно в теплое время года? – спросила де Шимероль.

– Вечера? Приемы? – с очаровательной улыбкой повторила Луиза. – О, нет, этого у нас не бывало! Конечно, раза два в год у нас собирались ближайшие друзья и родственники, но назвать эти съезды приемами… Нет, милая Тереза, для приемов мы были слишком бедны! Я ведь– не одна, у меня еще есть взрослая сестра и брат-офицер.

Девушки насмешливо переглянулись при этом признании, а д'Артиньи с дружеской досадливостью передернула плечами: ведь бедность уже сама по себе была несчастьем, граничащим с пороком, а открыто и без нужды признаваться в нищете – нет, это было или самым непростительным цинизмом, или непроходимой глупостью! Ведь и все эти юные насмешницы тоже не могли похвастать достатком, на придворную службу их тоже толкнуло желание найти в Париже ту подходящую рамку для своей юности и красоты, которую не могли им доставить в провинции обедневшие родители. Но все они предпочли бы любой позор, чем открыто признаться в этом! Наоборот, в часы досуга они наперебой хвастали друг пред другом роскошью, весельем и разнообразием жизни в родных замках, заменяя горделивым вымыслом убогую действительность!

Тем временем Луиза, на мгновение унесшаяся в мечтах к своим близким, продолжала:

– А сверх того разве истинное удовольствие и истинная радость в таких нарядных роскошных празднествах, которыми так богата здешняя жизнь? Полно вам! Посмотрите, как после сбора винограда танцуют наши крестьяне кипучую гальярду, каким искренним весельем сверкают их глаза, как развеваются в веселом круженье волосы женщин и как задорно прищелкивают о землю деревянные подошвы их сабо![1] О, посмотрите только на гальярду, и вам сразу станет бесконечно скучно при одном только взгляде на чинный и мертвый менуэт, которым теперь так увлекаетесь вы все! Но разве в одних танцах там дело? Ах, как хорошо бывало выбежать под вечер за ворота замка и углубиться в далекое поле, навстречу возвращающимся стадам! Еще издали слышишь заунывно-ласковый напев пастушеской свирели и бодрое пощелкивание бича. Вот все ближе и ближе придвигается облако клубящейся пыли, из которой мало-помалу вырисовывается сначала мелкий скот, затем более крупный, рогатый. Где найдешь, где увидишь все это в вашем душном, чинном, замороженном Париже?

– Ну, милая моя, – заметила де Пон, – чего-чего, а уж рогатого скота в Париже, особенно при дворе, сколько угодно!

Луиза с наивным удивлением посмотрела на подруг, ответившим взрывом дружного смеха на это замечание, и, к их величайшему удовольствию, отозвалась:

– Неужели? Как жаль, что мне вовсе не пришлось видеть это!

– Ну, да! Ведь самый матерый представитель этого вида почти все время находится в отъезде! – кинула сквозь зубы смуглая брюнетка де Воклюз, у которой были свои счеты с тем, кого она имела в виду под этим непочтительным эпитетом.

– Впрочем, – продолжала Лавальер, – по правде сказать, я не очень-то долюбливала коров и быков. Зато барашки и овцы были моей слабостью! Я иногда даже сама пасла их! Ах, как хорошо было надеть широкополую соломенную шляпу, вооружиться крючковатым посохом и усесться с томиком Ронсара[2] на зеленом холмике среди кротких и послушных барашков! Вот этого удовольствия вы не знаете, этих тихих радостей я совершенно лишена здесь!

– О, да! – сантиментально закатывая глаза, сказала Мари де Руазель, чистокровная парижанка, никогда даже издали не видавшая настоящей деревни. – В сельской жизни столько красоты и поэзии!

– Напрасно ты заранее отчаиваешься, дочь моя! – покровительственно произнесла де Пон. – Ты достаточно миловидна, не лишена некоторой грации, обладаешь вкрадчивым голосом и томным взглядом. И стоит тебе только поумнеть да отбросить излишний провинциализм, как при нашем дворе недостатка в покладистых барашках не будет! Все они с восторгом лягут у твоих ног, и тебе нетрудно будет управлять ими не только без посоха, а просто одним движением своих длинных ресниц!

– Да, но для этого надо поумнеть, – отозвалась Воклюз, презрительно прищуривая недобрые глаза в сторону Луизы, – а для этого мало одного доброго желания!

Луиза хотела что-то сказать, но в этот момент внимание всех привлек шум копыт быстро скачущей лошади. Девушки кинулись к самой решетке и увидели, как мимо них быстро промчался какой-то всадник. Они успели заметить только, что всадник был еще молод и одет в скромный дорожный костюм; он быстро-быстро промелькнул перед их глазами, и вскоре стук копыт его лошади сразу оборвался за углом.

– Это к нам! – воскликнула Шимероль. – Кто бы это мог быть?

– Ну, мало ли кто! – лениво отозвалась Руазель, возвращаясь на старое место. – К ее высочеству то и дело прибывали курьеры от брата, английского короля! Итак, Луиза, – обратилась она снова к Лавальер, – ты сама пасла стада у себя на родине? Значит, ты пережила на самом деле все то что так красиво и заманчиво описывают поэты? Счастливая!

– Ну, «все» она едва ли пережила! – насмешливо отозвалась Воклюз и прибавила сквозь зубы: – Для этого наша «пастушка» – слишком глупенькая гусыня!

– Что ты подразумеваешь под этим «все», Мари? – звучным грудным голосом спросила Лавальер.

– Но… ведь… – несколько замялась Руазель. – Вспомни Жана де Мэрэ, Шаплэна, Лодэна.[3] При пастушке в пасторали всегда состоит молодой, красивый пастушок, который оберегает ее, ухаживает за ней, ловит на лету все ее желания, говорит с ней о любви и возвышенных мыслях. Ну… и… вообще… пастушок ублажает пастушку всем, чем может.

– Нет, моя добрая Мари, тут уже я должна разочаровать тебя! – с чарующей улыбкой ответила Луиза. – Пастушка при мне никакого не состояло, о любви и возвышенных чувствах мне говорил лишь мой старый, испытанный друг – томик Ронсара. Что же касается охраны и разных услуг, которые обязан оказывать даме приятный кавалер, то их мне по мере сил и возможности оказывал Нарцисс, мой верный, преданный пес!

– И… с успехом? – с притворным любопытством осведомилась де Воклюз.

Луиза с искренним изумлением посмотрела на подруг, которые пришли в неистовое веселье от вопроса Воклюз и особенно от тона, которым он был сделан.

Но она не успела осведомиться о причине непонятного ей смеха, как сзади, из-за решетки, послышался звучный мужской голос.

– Приветствую вас, прекрасные девицы, и искренне сожалею, что должен прервать на мгновение ваше веселье смиреннейшей просьбой!

Девушки обернулись. У решетки, держа на поводу лошадь, стоял всадник, незадолго перед тем пронесшийся мимо них.

Теперь быстрые девичьи глазки сразу разглядели, что незнакомец был еще моложе и одет еще беднее, чем им показалось с первого мимолетного взгляда. Действительно, на большой, порыжелой от времени и непогод широкополой шляпе не было ни пышного пера, ни пряжки; кожаный камзол носил следы неоднократной чинки, а ноги были обуты в неуклюжие ботфорты деревенской работы. Эту бедность костюма незнакомца еще ярче оттеняла выглядывавшая из-за пояса рукоятка шпаги старинной чеканной работы с тремя небольшими лилиями, края которых были оттенены мелкими бриллиантами.

Зато лицо юноши могло заставить забыть о костюме. Худощавое, с тонкими чертами, с тем особенным оливковым загаром, по которому сразу узнаешь гасконца, с веселыми, умными глазами, оно было полно энергии и силы. И волнистые иссиня-черные волосы, прихотливым руном ниспадавшие из-под шляпы, казались лучшей рамкой для нежного и мужественного лица незнакомца.

Некоторое время девушки молча разглядывали приезжего, затем де Пон, стараясь говорить как можно надменнее, обратилась к нему с вопросом:

– Чем можем мы служить вам? Изложите вашу просьбу!

– Да, это легко сказать – «изложите», – смеясь отозвался юноша. – Поручение, данное мне, не из тех, о которых кричат на улице! Но как быть? Я не вижу нигде поблизости ни калитки, ни ворот, а между тем время не терпит! Впрочем, это препятствие еще не так велико! – и, быстро привязав лошадь поводьями к колонке решетки, незнакомец одним движением перемахнул через ограду, перекинувшись в парк, словно акробат на трапеции.

Девушки невольно вскрикнули от испуга, а де Пон, объятая священным негодованием, возмущенно крикнула:

– Эй, вы! Что это за выходка? Да знаете ли вы, где вы находитесь?

– Знаю, знаю, моя красавица, – не смущаясь, ответил юноша. – Я нахожусь во дворце его высочества герцога Орлеанского перед благородными девицами, имеющими счастье служить ее высочеству герцогине и не уступающими в красоте, благородстве и изяществе древним грациям, с той только разницей, что граций было всего три, вас же, к чести и славе Франции, несравненно больше. Разрешите представиться вам, прекрасные девицы! Я – Ренэ Бретвиль, маркиз де Тарб, герцог д'Арк, к вашим услугам! – и юноша, сняв шляпу, отвесил посмеивавшимся фрейлинам самый изысканный поклон, какой сделал бы честь любому придворному щеголю.

– Герцог д'Арк? – подхватила язвительная де Воклюз, выступая вперед и делая Бретвилю жеманный реверанс– Скажите, ваша светлость, не потомок ли вы высокочтимой Жанны д'Арк?

Ренэ строго, укоризненно посмотрел на девушку и сдержанно ответил:

– Извиняюсь, высокородная девица, если я, вопреки обязанностям кавалера, не подхвачу на лету вашей шутки, которую вы кинули мне с необдуманностью, весьма понятной для вашего возраста. Но я слишком чту высокую и прелестную память этой девственницы, – юноша выразительно подчеркнул последнее слово, – чтобы легкомысленно шутить со слишком дорогим сердцу всякого истинного француза именем! Сан герцога д'Арк получил мой дед от блаженной памяти короля Генриха Четвертого в 1589 году, на поле сражения при Арк-Батайле, и с тех пор старший из представителей рода маркизов де Тарб прибавляет к своему имени еще и этот почетный титул! Однако, – продолжал он, обращаясь к де Поль, в то время как смущенная Воклюз юркнула за спину подруги, – позвольте мне изложить вам, как первой приветствовавшей меня здесь, свою просьбу. Проездом через Рамбулье я встретил одно высокопоставленное лицо – назвать его имя я не уполномочен: оно дало мне важное и спешное поручение к ее высочеству герцогине. Это лицо предупредило меня, что поручение должно быть передано до заката солнца сегодняшнего дня и что всякое промедление в исполнении его может вызвать бесконечно неприятные последствия для некоторых высоких особ. Побеждая многие непредвиденные препятствия, я с радостью въезжал в Париж, сознавая, что срок, данный мне, еще не истек. Однако самое главное препятствие оказалось впереди: меня не пропустили к ее высочеству и отказались даже доложить обо мне. На мои настойчивые просьбы мне было отвечено, что никто не решится побеспокоить в этот момент ее высочество, и что доложить о ком бы то ни было рискнет разве кто-либо из состоящих при ее высочестве фрейлин. Поэтому я и явился сюда, чтобы успеть до захода солнца исполнить свое поручение с вашей любезной помощью!

– К сожалению, мы ничем не можем помочь вам, – с прежней холодной надменностью ответила де Пон. – Ее высочество играет в шахматы!

– В шахматы? – воскликнул Ренэ. – Клянусь Марсом и Кипридой, это весьма почтенная и разумная забава, но ведь в конце концов – только забава, которая не может помешать ее высочеству принять курьера с важным поручением, так что вы, конечно, все-таки не откажетесь доложить обо мне!

– Ее высочество играет в шахматы! – ответила де Пон, небрежно пожимая плечами.

– Но повторяю вам, что поручение дано мне очень высокопоставленным лицом! – воскликнул юноша.

– Может быть, но ее высочество играет в шахматы! – было непоколебимым ответом.

– И это поручение крайне важно!

– Возможно, но ее высочество играет в шахматы!

– Неисполнение его грозит тягчайшими последствиями!

– Весьма вероятно, но ее высочество играет в шахматы!

Ренэ Бретвиль развел руками и замолчал, не зная, что сказать далее. Де Пон иронически смотрела на него.

– Ну, хорошо, – заговорил снова юноша, стараясь придать тону своего голоса как можно более вкрадчивой ласки, – может быть, вы будете добрее, если узнаете, что мне в награду за исполнение поручения обещано покровительство важного лица. Ведь я одинок на свете, у меня нет ничего, кроме юности, отваги, честного имени да вот этой шпаги. Пропустить такой случай, который может никогда не представиться, да еще пропустить только из-за случайного каприза прекрасной девицы – нет, согласитесь, что это было бы слишком обидной насмешкой судьбы!

– Соглашаюсь, но… ее высочество играет в шахматы! – невозмутимо ответила де Пон.

Вся кровь хлынула в голову юному герцогу, его глаза сверкнули, рука невольно ухватилась за эфес шпаги.

– Хорошо же! – крикнул он. – Раз вам не угодно принять во внимание доводы разума, я обойдусь без вас и – будь, что будет! – сам найду дорогу к ее высочеству!

Юноша сделал движение, намереваясь броситься к дому, но де Пон остановила его повелительным движением руки и сказала:

– Ни шага далее! Одно движение, и я крикну стражу! Начинать с Бастилии – плохая примета для всей дальнейшей карьеры, а в Бастилию вы попадете непременно, потому что… потому что ее высочество… играет в шахматы!

– Что же мне делать? – с взрывом непритворного отчаянья воскликнул Ренэ.

– Перелезть обратно черев решетку и… ехать своей дорогой! – последовал бесстрастный ответ.

Но тут уже терявший всякую надежду Бретвиль вдруг получил неожиданное подкрепление из самого стана врагов.

Луиза да Лавальер с самого начала прониклась симпатией к смелому и ловкому гасконцу, и, по мере того как его попытки переубедить де Пон все безнадежнее разбивались о ее ироническое спокойствие, «туренскую пастушку» все более подмывало прийти к нему на помощь. Луиза только не решалась, робела, но теперь отчаяние, отразившееся на лице Ренэ, победило ее робость, и девушка воскликнула:

– В самом деле, Генриетта, я совершенно не понимаю, почему ты отказываешься доложить о молодом человеке? Правда, ее высочество приказала ни в каком случае не беспокоить ее, но ведь никто не может предвидеть разные случайности, и приказ ее высочества не может обнять все случаи без исключения!

– Ее высочество играет в шахматы! – снова повторила де Пон.

– Ах, милая Генриетта, – с досадой ответила Лавальер, начинавшая сердиться. – Всякая шутка хороша в меру! Я сама играю в шахматы, очень люблю эту игру, даже увлекаюсь ею, но никогда не находила, чтобы эта забава должна мешать серьезному!

– Слышите! – раздался голос де Воклюз, очевидно, уже оправившейся от урока, преподанного ей Бретвилем. – Наша пастушка тоже «увлекается шахматами»! А разве ты играешь, милочка, так же, как ее высочество?

– Да разве ее высочество играет как-нибудь особенно? – удивилась Луиза.

– Да, дорогая моя пастушка, совсем особенно! – со злобной язвительностью ответила Воклюз. – У ее высочества такая игра, что при всяком ходе получается шах королеве!

– Воклюз! – с негодующей укоризной окликнула ее де Пон, но этот окрик потонул во взрыве общего девичьего смеха.

Этот смех окончательно рассердил Луизу, ее бледное лицо даже покрылось пятнами раздражения.

– Я не знаю, что вы хотите сказать своими злыми намеками и смехом, – почти со слезами крикнула девушка, – но если вы все так злы, то я сама пойду и доложу ее высочеству!

– О, как вы добры и… как прекрасны! – воскликнул Ренэ, лицо которого снова просветлело.

Затем, повинуясь мгновенному движению чувства, экспансивный гасконец в один прыжок очутился около Луизы, быстрым, изящным движением преклонил колено и приник к руке своей заступницы страстно-почтительным поцелуем.

Камой-то горячий, сухой ток пробежал по руке Луизы от этого прикосновения, жгучей волной обжег ее сердце и отхлынул к голове, колющими искрами впиваясь в мозг. На мгновение в глазах девушки потемнело, нервная дрожь пронизала ее стройное тело. Но сейчас же, густо покраснев, Луиза отдернула руку и поспешно пустилась по дорожке к дому. Однако, сделав несколько шагов, она остановилась и, очаровательно розовея в смущении, сказала:

– Но я даже не спросила, как доложить о вас?

– О, будьте любезны сказать, что ее высочество хочет видеть «посланный из ле Мана»! – ответил юноша.

При последнем слове уде Пон, насмешливо смотревшей вслед Луизе, лицо внезапно вытянулось, и она с некоторым замешательством спросила:

– Из ле Мана, говорите вы? Но… ведь вы упомянули вначале про… Рамбулье? Почему же вы сразу не сказали, что прибыли из ле Мана?

– Не знаю, вероятно потому, что… «ее высочество играет в шахматы»! – ответил юноша, передразнивал надменно-ледяной тон де Пон. – Во всяком случае из обстоятельств дела не видно, чтобы этот город помог мне у вас больше, чем все мои остальные убеждения и доказательства. Как видите, ваша подруга и без этого исполнила мою просьбу! Да, она добрее вас!

– Не добрее, а глупее! – вмешалась д'Артиньи. – Поверьте, для нас самих было бы слишком опасно не допустить к ее высочеству посланного к ней курьера. А раз мы все-таки делаем это, то, значит, получили определенный, не допускающий толкований, приказ! Поверьте также, что мы вовсе не злы, во всяком случае не злее Луизы де Лавальер. Но между нами та разница, что мы-то понимаем, что означает на самом деле данный приказ, а эта дурочка в своей провинциальной душевной простоте – нет.

Тем временем Луиза легким, почти неслышным шагом подходила к «желтой гостиной», где, как она знала, герцогиня собиралась играть с кем-то в шахматы. В тот момент, когда девушка остановилась у неплотно прикрытой двери, из глубины комнаты послышался звонкий, радостный голос герцогини, восклицавшей:

– Шах королеве! Шах королеве! Шах королеве!

Поддаваясь безотчетному любопытству, Луиза осторожно раздвинула складки тяжелой портьеры и заглянула в комнату. При свете последних лучей заходившего солнца, широким отлогим снопом врывавшихся через открытое окно, она увидела, что герцогиня сидит на коленах у нарядно одетого красивого юноши и целует его, приговаривая с каждым поцелуем свое «шах королеве». Хотя Луиза видела этого юношу в первый раз, но она сразу узнала его по портретам, которыми уже не раз любовалась в герцогском дворце. Это был ни много ни мало, как его величество король Людовик Четырнадцатый!

У Луизы подогнулись колени и рука быстро опустила портьеру. Ни жива ни мертва, не сознавая, что она делает и подчиняясь лишь инстинкту, девушка осторожно, стараясь не стукнуть, притворила дверь и затем, затаивая дыхание, на цыпочках отошла в конец коридора, где скорее повалилась, чем села, на подоконник.

Все крутилось и голове несчастной «пастушки». Ее пронизывал ужас пред этими преступными ласками, которыми обменивался король с женой родного брата, вспоминались шуточки де Воклюз, упорство де Пон в нежелании доложить о «посланном из ле Мана».

Да, помешать теперь ее высочеству в игре, «где каждый ход сопровождается шахом королеве», было совершенно невозможно! Бедный юноша! Ему так и не придется воспользоваться счастливым случаем, выпавшим на его долю!

Но тут, вспомнив о Ренэ, Луиза вдруг скова почувствовала на своей руке его поцелуй, и снова горячая волна обожгла ее сердце. Нет, будь что будет, а она доведет до конца взятую на себя миссию! И, собрав всю свою решимость, Луиза встала, не скрадывая шума шагов, подошла к двери и с храбростью отчаяния троекратно постучала в нее.

II

Генриетта Английская, герцогиня Орлеанская, пытливо и с некоторой тоской всматривалась в шахматную доску. Она не могла понять, зачем Людовик поставил коня под удар ее слона, чувствовала здесь какую-то западню, которую не могла разгадать, и заранее раздражалась при мысли, что ее партнер по обыкновению заманит ее в ловушку, чтобы потом поддразнивать женской неспособностью к шахматам.

Нет, этого торжества она не хотела, не могла ему доставить! Ее партия развивалась так хорошо до сих пор! И, усилием воли заставив себя отбросить всякие посторонние мысли и сосредоточиться на одной только игре, Генриетта сказала себе:

«Будем мыслить логически. Если он жертвует конем, значит, ему надо свести моего слона с той линии, на которой он стоит. Для чего же именно надо ему это?».

Герцогиня мысленно сняла своего слюна и постаралась представить себе, что произойдет тогда из этого для взаимоположения фигур. И вдруг внутри ее все возликовало: Боже, как это было просто и как дерзко спекулировал Людовик на ее необдуманной, порывистой игре!

Делая вид, будто она ничего не замечает, Генриетта осторожно освободила ладью, вывела своего коня и по третьему ходу, движением второго слона сразу угрожая всем главным силам противника, с ликованием воскликнула:

– Шах королеве! Ну, теперь она от меня не отвертится!

– Шах королеве, шах королеве! – рассеянно повторил Людовик, досадуя, что сам попал в ту яму, которую коварно рыл своей партнерше, – На этот раз я еще как-нибудь отверчусь, но вообще…

– Но вообще признайся, что мой «шах королеве» был подстроен очень тонко и ловко! – с торжеством воскликнула Генриетта.

Людовик оторвал взор от фигур и с тонкой улыбкой посмотрел на порозовевшую от радости герцогиню.

– Да, но тут, в сущности, нечему удивляться, – лукаво заметил он. – Ведь это – твоя специальность: направлять все свои удары на… королеву! Куда ни обернись, все ей, бедной, шах да шах! Не далее как третьего дня…

При этих словах Генриетте живо и отчетливо вспомнилась сцена, разыгравшаяся несколько дней тому назад в Фонтенебло, на маленьком интимном вечере у королевы. Мария Терезия, ревновавшая короля к его невестке и кузине,[4] умышленно уколола чем-то герцогиню, а та не осталась в долгу и туг же, хитро подстроив в разговоре западню недалекой королеве, заставила ее выставить себя в смешном, непростительно глупом виде.

– «Шах да шах»! – хмуро повторила Генриетта. – О, с каким восторгом я устроила бы ей полный, бесповоротный мат! Ах! – в приливе острой ревнивой тоски воскликнула она вдруг. – Зачем, зачем женился ты на этой толстой испанской корове![5] Почему ты не захотел рассмотреть ту страстную, всеобъемлющую, глубокую любовь, которой билось к тебе еще издавна мое сердце? Чем эта надутая испанка лучше меня? Я близка Франции по крови, я – сестра могущественного, дружественного монарха, я достаточно красива, раз сумела все-таки заронить и в твое сердце искру любви. Да, сумела, но… теперь, не тогда. О, почему, Луи, почему?

– Милая Генриетта. – мягко ответил король, притягивая к себе тонкую, выхоленную руку герцогини и нежно целуя ее, – ты не только «достаточно» красива!.. Ты бесконечно красива, бесконечно очаровательна… теперь! Да, из тебя вышла дивная, искристая, радужная бабочка, но та куколка, из которой вышла эта бабочка…

– Была отвратительна?

– Нет, но не могла заронить искру любви ни в ком! Теперь это – уже дело прошлое, Генриетта, теперь мы можем говорить об этом спокойно. Вспомни сама себя! В тринадцать-четырнадцать лет другие девушки уже приобретают женственную округлость линий, нежную прелесть форм, мягкую грацию движений. А ты… ты была каким-то мальчишкой в юбке! Как сейчас помню тебя! Худая, бесформенная, угловатая, ты не знала, куда девать слишком длинные руки и ноги. Твое бледное, черновато-серое лицо скрашивали только большие жгучие глаза, да и те горели слишком жутким огнем, а в минуты волнения скашивались. Да и все твои порывистые движения, твоя лихорадочная речь, вечные подергивания!

– У меня было слишком тяжелое детство, Луи, а, это не красит, – тихо ответила Генриетта, потупив глаза. – Вспомни, как мне приходилось тяжело! Ведь даже в родственной Франции нас только-только терпели, ненавистный Мазарини окружал нас с матерью чуть ли не тюремным надзором, а тут еще вечная тревога за брата.

– Ну да, моя бедная, ну да! – подхватил Людовик, снова целуя руку герцогини. – Но взвесь теперь также и это! Ты говоришь: «Я – сестра могущественного, дружественного монарха». А тогда? Конечно, если бы я мог только предполагать, что из угловатой девчонки-заморыша выйдет такая пышная красавица, а из принцессы в изгнании – сестра английского короля, то нашел бы в себе достаточно силы и энергии, чтобы дать отпор брачным проектам Мазарини и явить чуть ли не единственный пример монарха, которому выпало на долю редкое счастье сочетать влечение сердца с благом короны. Но возможно ли было тогда даже мечтать об этом? Впрочем, что тут и говорить? Ты сама по себе знаешь, Генриетта, что мы, члены венценосных семей, не вольны в брачном венце. Разве ты не вышла за Филиппа, принося свое отвращение к моему брату в жертву политическим соображениям Англии?

– Никогда! – крикнула Генриетта, порывисто вскакивая с кресла. – Неужели ты думаешь, что брат Карл мог бы принудить меня к браку, если бы я не захотела этого союза? Неужели ты думаешь, что я позволила бы превратить себя в жертву политических соображений Англии? Если Англия действительно так могущественна, то она могла бы обойтись в своих политических целях без того, чтобы вконец разбивать и без того надтреснувшее сердце сестры короля! Нет, Луи, я добровольно дала свое согласие, потому что Филипп – твой брат, потому что, выйдя за него, я могла провести всю свою жизнь во Франции, в непосредственной близости к тебе!

– Ну, я все-таки предпочел бы, чтобы Филипп не был мне так близок по крови! – буркнул Людовик, лицо которого омрачилось. – Однако будем продолжать игру! – и он сделал ход.

Несколько минут прошло в сосредоточенном молчании. Наконец Генриетта сказала, рассеянно двигая пешкой:

– По-моему, он все-таки затевает что-то. Ну, подумай сам! Когда он вернулся из Лувра, то заявил, что намерен воздержаться на ближайшее время от твоих поручений, так как хочет пожить в Париже в свое удовольствие. Третьего дня он еще утром ничего не говорил мне, а вечером вдруг сообщил, что барон Лионнеф пригласил его поохотиться в своих лесах близ ле Мана. Я не могу не сопоставить этого внезапного отъезда с перешептыванием Филиппа с этой противной графиней де Суассон, которая вечно подглядывает за нами.

– Да, очаровательная Олимпия все еще не может простить мне прошлое, – ответил король. – Но почему отъезд Филиппа кажется тебе подозрительным? Брат действительно любит охоту, у Лионнефа действительно имеется чудная охота близ Лемана. Но в том, что Филипп все-таки ревнует, я нисколько не сомневаюсь, и мне кажется, что нам надо придумать что-нибудь!

– Да, наши свидания не могут долго оставаться тайной, – согласилась Генриетта. – Самое лучшее будет, если ты начнешь ухаживать за кем-нибудь из моих фрейлин. У меня ведь много красавиц. Легкомыслие его величества, христианнейшего короля Франции, достаточно известно, и твоему мнимому увлечению сразу поверят. Филипп успокоится, а твоя мамаша вместе со всеми прихлебательницами, стремящимися водворить сердце короля на законном месте возле толстой и глупой Марии Терезии, кинутся по фальшивому следу. Чего же лучше? Но смотри! – прикрикнула она вдруг, сразу загораясь ревностью к тем улыбочкам и рукопожатиям, которыми Людовику придется наделить мнимую соперницу королевы, – чтобы это и в самом деле было только для вида!

– Как ты несносна со своей вечной ревностью! – досадливо пробурчал Людовик.

– Это потому, что я уж очень люблю тебя, мой прекрасный тиран! – ответила Генриетта, грациозным движением опускаясь на ковер у ног короля. – Я ревную тебя ко всем и ко всему – к коню, которого ты треплешь по шее, к собаке, которую ты ласково гладишь, к старому Лапорту,[6] одевающему и раздевающему тебя, даже к ветерку, имеющему дерзость трепать твои дивные кудри, словом, ко всему ко всему! – и, словно послушная собачка, Генриетта покорно положила свою капризную головку на колени короля.

– Милая Генриетта! – с чувством произнес Людовик, ласково потрепав герцогиню по щеке. – Однако займемся снова шахматами. За игру, ваше высочество, за игру!

– За игру? – повторила Генриетта и, подняв голову, вдруг одним прыжком очутилась на коленях у Людовика. – Ну, так за игру, ваше величество! – И она принялась бурно целовать Людовика, шаловливо приговаривая при каждом поцелуе: – Шах королеве! Шах королеве!

– Генриетта, да бог с тобой, ведь окно открыто! – воскликнул Людовик, тщетно стараясь урезонить расшалившуюся женщину Наконец он поднял ее и усадил, смеющуюся и задыхающуюся от борьбы, обратно в кресло. – Ну, – сказал он затем, – как видно, сегодня нам не играть! Можно смешать фигуры? – и с этими словами он занес руку над доской.

– Не смей! – капризно крикнула Генриетта – Мое положение гораздо лучше твоего, и тебе сегодня не увернуться от мата, уж нет!

В этот момент в дверь постучали.

– Войдите! – удивленно крикнула Генриетта.

Дверь открылась, а на пороге показалась смущенная, трепещущая Лавальер.

– Лавальер! – с негодованием крикнула Генриетта. – Что это значит? Вы осмелились? Как, вопреки моему строгому приказанию, вы решаетесь вламываться ко мне? Нет, я вижу, что совершила большую ошибку, не поддавшись первому впечатлению и не отправив вас обратно! Но это не поздно сделать и теперь…

– Герцогиня! – мягко сказал Людовик, которого тронуло выражение искреннего, беспомощного отчаяния, ярко отразившееся на всей фигуре грациозной девушки. – Не думаю, чтобы мадемуазель решилась нарушить приказание вашего высочества без достаточных к тому оснований. Поэтому не лучше ли сначала спросить ее, чем вызвано ее появление?

– Ну? – повелительно кинула Генриетта, обращаясь к Луизе.

– Ваше высочество, – чуть не плача, начала девушка. – Только что прибыл всадник, настойчиво требовавший, чтобы о нем доложили вашему высочеству. Во дворце его отказались пропустить, и тогда он обратился к нам, фрейлинам, гулявшим в парке, объяснив, что поручение к вашему высочеству дано ему каким-то высокопоставленным лицом, что это поручение должно быть передано вам до захода солнца сегодняшнего дня и что неисполнение этого поручения грозит тягчайшими последствиями. Ссылаясь на данный формальный приказ, дежурная при особе вашего высочества отказалась доложить о прибывшем, но я предпочла подвергнуться гневу вашего высочества, чем допустить, чтобы и в самом деле для вашего высочества произошли какие-нибудь неприятности.

– Но кто этот всадник?

– Он просил доложить о себе, как о «посланном из ле Мана»!

– Из ле Мана? Но в таком случае его послал герцог Филипп!

– Не думаю, ваше высочество, – ответила Луиза, покачав белокурой пышной головой. – Если бы это было так, то он прямо сказал бы. Кроме того, он назвал себя «посланным из ле Мана», а между тем сам сказал, что поручение дано ему в Рамбулье!

При этих словах Луизы Генриетта и Людовик переглянулись: одна и та же, близкая к истине, мысль мелькнула у обоих.

Затем Генриетта сказала:

– Вы хорошо поступили, дитя мое! Вы доказали, что вы – надежный в верный человек! Ну, так приведите сюда этого господина, а сами оставайтесь неподалеку: вы можете еще понадобиться! И помните: никаких лишних разговоров!

Обрадованная Луиза выпорхнула из комнаты и, вскоре введя в желтую гостиную Ренэ, сейчас же скромно удалилась вон.

Ренэ отвесил герцогине почтительный, изящный поклон, по всем правилам коснувшись пола жалким подобием пера на своей шляпе, а «придворному щеголю», сидевшему тут же, в комнате, только сдержанно и не без надменности поклонился. Затем он остановился в почтительной позе, ожидая вопросов.

– Вы прибыли из ле Мана? – спросила Генриетта.

– И да, и нет, ваше высочество, – почтительно ответил Ренэ. – «Да» – потому что я все-таки проезжал через этот город, «нет» – потому что я приехал из несравненно более далекого места, да и поручение дано мне не в ле Мане, а около Рамбулье!

– Прежде всего, кто вы такой? – резко опросил из своего угла «придворный щеголь».

Ренэ надменно поднял голову и с достоинством произнес:

– Прежде всего, с кем имею честь?

– Ну я, скажем, – мсье Луи, – ответил «щеголь», усмехаясь задору этого провинциального петушка. – А вы?

– Мсье Луи? – радостно воскликнул юноша, не отвечая на вопрос– Боже мой, неужели я сразу встречаю того самого человека, к которому предполагал обратиться по личному делу? Ведь вы – гардеробмейстер его величества короля?

– Нет, только однофамилец! – с улыбкой ответил король и тут же добавил. – Однофамилец и прямой начальник!

– А, значит, вы – один из маршалов двора! – догадался юноша. – Я так и подумал, потому что едва ли мсье Луи осмелился бы сидеть в присутствии ее высочества!

– А гардеробмейстер Луи, наверное, – ваш родственник? – продолжал спрашивать король, забавляясь все больше.

– Луи? Мне? – с негодованием воскликнул Ренэ. – Простите, я не имею чести знать вашу генеалогию, да вы и сами сказали, что вы – лишь однофамилец гардеробмейстеру, но тому Луи не может быть родственником Ренэ Бретвиль, маркиз де Тарб, герцог д'Арк!

– Ого! – с одобрением сказал Людовик, – это имя звучит гордо и громко! Но вы напрасно обижаете моего доброго Луи, ведь он – дворянин!

– Фа! – презрительно фыркнул Ренэ. – Дворянин со вчерашнего дня! А один из Бретвилей был женат на незаконной дочери короля Филиппа Красивого.[7] Вот еще в какие времена наш род уже был отмечен в истории славными делами! Нет, дело в том, что мне пришлось оказать пустячную услугу одному из родственников мсье Луи, и вот этот родственник дал мне письмо к последнему, так как я – совершенно один, без друзей и покровителей. Однако мое поручение, мое поручение! Ведь я обещал передать его до захода со лица! Бога ради, ваше высочество, простите мне мою неуместную болтливость и разрешите изложить то, что мне поручено!

Герцогиня дала это разрешение. Тогда Ренэ сказал:

– В нескольких лье от Рамбулье я встретил человека, назвавшегося графом де Гишем; он попросил меня немедленно поскакать в Париж, постараться до захода солнца увидеть ее высочество герцогиню Орлеанскую и передать ей, что «он» не поехал в ле Ман, что никакой охоты не будет и что сегодня к наступлению темноты «он» будет в Париже, причем постарается попасть домой незаметно, чтобы застать кое-кого врасплох!

– Какая низость! – воскликнула Генриетта, гневно сверкая глазами. – Я сейчас же прикажу закладывать экипаж и уеду в Блуа!

Герцогиня вскочила, намереваясь сейчас же исполнить свое решение, но «мсье Луи» остановил ее, сказав:

– И этим вы несомненно выдадите только графа де Гиша! Нет, ваше высочество, позвольте мне дать вам хороший совет и помочь разыграть веселую комедию. Но это потом, у нас еще имеется в распоряжении добрых три часа. А пока не разрешите ли расспросить молодого человека, как именно встретился он с Гишем и при каких обстоятельствах было дано ему это поручение?

– Что же, может быть, вы и правы, мсье Луи, – ответила Генриетта, – но в таком случае… Не будем забывать, что молодой человек ради этого поручения скакал от самого Рамбулье и, наверное, еле держится на ногах от усталости! Поэтому разрешаю ему присесть!

Следуя приглашению герцогини, Ренэ, рассыпаясь в тысяче благодарностей, деликатно уселся на кончик одного из стульев. При этом он попал в полосу солнечного света, от которого рукоятка его шпаги заискрилась и засверкала.

– Ба! Что это у вас такое? – воскликнул «мсье Луи», заметив бриллиантовые лилии на эфесе.

– Эту шпагу вместе с титулом герцога д'Арк пожаловал моему деду его величество король Генрих Четвертый! – с гордостью сказал Ренэ, обнажив шпагу и положив ее на стол перед Людовиком.

– Мой дед! – воскликнула Генриетта, с любопытством наклоняясь к шпаге. – Однако! – сказала она затем. – Ведь это – очень дорогая вещь!

– Еще бы! – с гордостью подхватил Ренэ. – Ведь это – подарок самого Генриха!

– Да, но помимо символической ценности – ценности королевского подарка – эта шпага имеет еще значительную денежную ценность, и меня в самом деле удивляет, как это… вы… – король несколько замялся, стараясь выбрать выражения как чтобы не задеть самолюбия щепетильного гасконца. – Ну, словом, вам, наверное, не раз предлагали продать это оружие за хорошие деньги, и меня удивляет… ведь, судя по всему, вы… небогаты…

– Эх, мсье Луи, мсье Луи! – тоном совершенно непередаваемой скорбной снисходительности заметили Ренэ. – Вот сразу и видно, что ваша родословная будет не из длинных! Иначе вы поняли бы, что не все меняется на деньги и что такая реликвия – выше оценки ростовщиков и менял! А, кроме того, с моей стороны было бы крайне неразумно упустить из рук такое оружие, которого мне самому уж никогда не приобрести! Помилуйте, ведь эта тоненькая, гибкая сталь легко пробивает монету!

– А ну! – сказал Людовик, бросая на стол золотую монету. – Это интересно!

Ренэ взял монету и сейчас же положил ее обратно, сказав:

– Эта не годится. Нет ли у вас иностранной? Изображения французского короля французское оружие не пробьет!

– Нет, да он – просто прелесть, наш милый, юный герцог! – воскликнул Людовик, искренне тронутый причудливым сочетанием юной деревенской наивности и яркой рыцарственности в этом «гасконском петушке». – Ну, опыт с пробиванием монеты мы произведем потом, а теперь время идет, и мы жаждем услышать от вас рассказ о том, как вы встретили графа де Гиша!

– Извольте! – согласился Ренэ. – Надо вам сказать, что тля истребила в этом году все мои виноградники, и я остался в полном смысле слова «на бобах», потому что, кроме бобов, мне нечего было есть. Вот я и решил махнуть рукою на старый, полуразвалившийся Бретвиль и попытать счастья в Париже. Сколотив кое как небольшую сумму денег, я добрался до Байонны, где сел на испанское судно, шедшее в Нант. Это был очень дешевый способ передвижения, но, как это часто бывает, дешевое оказалось дорогим: капитан обыграл меня в кости на значительную часть моего денежного запаса! Сойдя в Нанте с судна, я, по правде сказать, порядком призадумался. Ведь мне предстояло сделать до Парижа около ста лье,[8] а денег у меня не было и на три дня пути! К тому же «мой верный Марс плохо перенес морское путешествие, явно недомогал, а денег на приобретение другой лошади у меня не было.

В таких стесненных обстоятельствах я выехал из Нанта. Я решил ехать ночами, а днем отдыхать где-нибудь – в любом номере «гостиницы Господа Бога», то есть под открытым небом. Лесные заросли, пещеры, островки на реках давали мне надежный и безопасный приют, а хлеб с сыром да вино, закупаемые в придорожных селениях, заменяли завтрак, обед и ужин. Но, уверяю вас, я чувствовал себя прекрасно и был бы совершенно доволен, если бы только не недомогание Марса, чувствовавшего себя с каждым днем все хуже и хуже. И с каждым днем переезды были все короче, отдых – все чаще и продолжительнее. А ведь время шло, деньги текли.

Третьего дня утром я прибыл на границу леса Рамбулье, невдалеке от города того же имени. Разыскав в лесу какую-то полуразвалившуюся хижину, я с комфортом выспался там на ложе из сухих листьев. Теперь мне оставалось до Парижа всего десять-двенадцать лье. Будь мой Марс вполне здоров, я мог бы к утру уже добраться до столицы, но с лошадью делалось совсем неладное: Марс хрипел, вздрагивал всем телом и то и дело спотыкался. А ведь у меня оставалось всего лишь несколько су![9]

Я видел, что Марсу надо дать более продолжительный отдых, что дело могло кончиться плохо, но иссякновение денежного запаса не оставило мне выбора, и под вечер я тронулся в путь. Сначала Марс еще бежал кое как, но в двух-трех лье от Рамбулье он вдруг затрясся всем телом и тяжело рухнул на землю как раз пред крыльцом деревенской харчевни, на котором стоял в позе глубочайшей задумчивости молодой, нарядный и очень красивый дворянин.

Должно быть, у меня был очень комичный вид, когда я, в немом отчаянии всплеснув руками, застыл над конвульсивно вздрагивающим телом отдавшего свою лошадиную душу Марса. По крайней мере с лица молодого дворянина сбежало выражение озабоченной задумчивости, и он весело расхохотался.

– Сударь! – сердито крикнул я, чувствуя желание сорвать на ком-либо свое отчаяние. – Судя по костюму, вы– дворянин, но, видно, ваше дворянство не идет далее платья, потому что иначе вы поняли бы, насколько неблагородно смеяться над несчастьем человека, попавшего в безвыходное положение!

Я ждал резкого ответа и уже со сладострастием схватился за эфес шпаги. Но дворянин, пропуская мимо ушей оскорбительность моего восклицания, вдруг положил палец на губы, как бы приказывая мне молчать, и повелительно поманил за угол дома, где под большим старым платаном виднелась скамья. Растерянный, недоумевающий, я машинально подчинился этому безмолвному приказанию.

– Вы едете в Париж? – спросил меня молодой дворянин.

– Еду? – с горечью повторил я. – Нет, я ехал, а теперь… иду!

Юноша пытливо осмотрел мня с ног до головы и потом сказал:

– Согласитесь по прибытии в Париж исполнить маленькое поручение, и я подарю вам лошадь и дам денег!

– Сударь! – с негодованием перебил его я. – Ренэ де Бретвиль, маркиз де Тарб, герцог д'Арк может оказать одолжение другому дворянину, но плату он принимает лишь от государя или от принца крови!

– Ах, ну пусть это будет не плата, а просто одолжение – за одолжение! – нетерпеливо ответил мне юноша.

– Я могу принять одолжение такого рода лишь от лица, равного мне по происхождению, – возразил я. – Поэтому будьте добры сказать, с кем я имею честь разговаривать?

В этот момент из дома послышался чей-то тягучий, капризный и очень противный голос…

– Ручаюсь, что это был голос его высочества, герцога Филиппа Орлеанского! – насмешливо вставила Генриетта, но, заметив, как покраснел и смутился Ренэ Бретвиль, поспешила прибавить. – Не смущайтесь, не смущайтесь, юноша! Вы сказали чистую правду! Ну-с, продолжайте!

– Этот голос, – продолжал Ренэ, – крикнул: «Гиш, да куда ты запропастился? Верно, опять обхаживаешь какую-нибудь смазливую девчонку? Мне скучно!»

– Останьтесь здесь, я сейчас успокою его! – шепнул мне юноша и поспешно ушел, а я так и замер от неожиданности, подумав:

«Неужели со мной действительно говорил потомок "прекрасной Коризанды[10]", известный своими успехами на полях брани и любви, граф де Гиш?».

– О, судя по предположению, высказанному его высочеством, это был несомненно граф Арман, который пошел в своего дядюшку Филиберта! – иронически заметил «мсье Луи». – Но что же произошло с вами дальше?

– Через некоторое время, – продолжай Ренэ, – юноша вернулся.

– Успокоил! – шепнул он мне, радостно потирая руки. – Я вкатил ему бутылку крепкого мускатного вина, и у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить на свободе. Кстати, – вдруг спохватился юноша, – не расспрашивайте и не пытайтесь ни теперь, ни когда бы то ни было догадываться, кто такой – этот он: существуют секреты, о которых лучше всего забыть, особенно если собираешься сделать карьеру при дворе, а я должен очень ошибаться, если только вы не за этим едете в Париж. Но не беспокойтесь, исполните только мое поручение, и я вам помогу. Впрочем, вы еще не дали мне своего согласия, вы еще не знаете, можете ли принять от меня помощь? Ну, так меня зовут Арман де Грамон, граф де Гиш! Достаточно ли оно звучно для вас?

– Оно не только слишком звучно, – ответил я, – но и обеспечивает мне, что от меня не потребуется ничего, нарушающего долг дворянина!»

– Ну, в этом отношении вы были вовсе не так правы, как думаете, – заметил «мсье Луи» с кислой улыбкой. – Имя «Гиш Грамон» далеко еще не обеспечивает порядочности!

– Прошу извинить, но я не считаю какого-то «мсье Луи» компетентным в вопросах чести, касающихся высшего дворянства! – надменно возразил Бретвиль.

– Продолжайте! Не обращайте на него внимания! – с улыбкой заметила Генриетта, подмигивая Людовику.

– О, – воскликнул в ответ граф, – продолжал Ренэ, – все дело идет о том, чтобы предупредить молодую и прекрасную женщину о грозящей ей опасности!

– В таком случае, – крикнул я, – я готов отправиться хоть сейчас, даже если бы мне пришлось бежать пешком вплоть до самого Парижа!

– Ну, в этом, слава богу, нет необходимости, – улыбаясь, возразил мне де Гиш. – Однако я пойду, посмотрю, крепко ли спит он, а затем мы с вами поужинаем и поговорим.

Граф снова на минуточку скрылся в дом и затем, выйдя ко мне, увел меня двором во внутренние комнаты харчевни. Кроме старухи-хозяйки, там не было никого: по всему было видно, что таинственный он обставил тщательным секретом свое пребывание в деревенском постоялом дворе и что туда больше не пускали никого из приезжих. Да их и не было: все предпочитали отдыхать в Рамбулье.

Угостив меня великолепным ужином, граф сказал:

– Теперь поговорим о нашем деле. Еще раз предупреждаю, что вы не должны стараться проникнуть в истинную подоплеку вещей. Позднее, когда вы обживетесь при дворе, вам станет многое ясно само собой, но и тогда не советую вам проявлять излишнюю любознательность!»

– От всей души присоединяюсь к этому совету! – заметил Людовик.

– После этого граф произнес: «Поэтому, не ломая головы над разгадкой того непонятного, что будет для вас в моих словах, постарайтесь только хорошенько усвоить и запомнить их для передачи кому следует! После нашего ужина вы ляжете спать и на рассвете тронетесь в путь. Вы поедете прямо в Париж, стараясь добраться туда как можно скорее. Если ваша лошадь притомится, бросайте ее и покупайте свежую. Во всяком случае, так или иначе, но до захода вы должны быть в «Пале-Рояле», добиться там лично аудиенции у ее высочества герцогини Орлеанской и передать ей то, что я вам сейчас скажу. Он задумал подстеречь ее. Об этом он сказал мне лишь тогда, когда мы доехали до Шартра. Дальше Шартра он даже не поехал, так как ровно никакой охоты не предполагалось, и в ле Ман ему ехать было незачем.

Я тогда же решил предупредить ее об ожидающей ее ловушке, но он не отпускал меня ни на шаг, да и мне некому было довериться. Никому из слуг я не мог поручить такое щекотливое дело. Я уже начинал отчаиваться, как неожиданно встретил вас и поручаю вам известить через посредство герцогини ее обо всем. Завтра утром мы двинемся в путь с таким расчетом, чтобы при наступлении темноты быть уже в Париже, где нас никто не ожидает». Так оказал мне граф де Гиш, – продолжал Ренэ, – а я сейчас же вызвался охотно сделать все, как нужно.

Я предложил даже во избежание излишних подозрений не брать лошади у графа, а воспользоваться первой попавшейся крестьянской, добраться до ближайшего селения, там переночевать и утром приобрести хорошую лошадь, на которой и добраться до Парижа. Граф одобрил мой план, вручил мне кошелек, наполненный в изобилии «презренным металлом», и мы простились, обещая свидеться в Париже через день.

Я рассчитывал, что успею добраться до Парижа задолго до условленного срока, однако у судьбы оказалось в запасе для меня несколько приключений, которые порядком задержали меня. Никогда не подумал бы я, что в такой близости от столицы слоняются целые банды разбойников и что мне придется последовательно отбиваться от двух шаек. Затем случилось еще маленькое дело чести, которое пришлось решить тут же, на месте, в Севре. Однако я очень торопится и, как видите, все же успел попасть в Париж вовремя!

– Еще два слова, – сказал Людовик. – Что вы предполагали делать в Париже?

– Я рассчитывал навестить мсье Луи и вручить ему письмо гарбского родственника в надежде, что мне удастся пристроиться на королевскую службу!

– Ну и отлично! Пусть граф де Гиш приведет вас ко мне, и мы посмотрим, что можно будет сделать. Я ведь уже сказал вам, что я – прямой начальник мсье Луи, а потому могу быть вам полезнее, чем он! – улыбаясь, добавил король. – Ну-с, а теперь, – обратился он к Генриетте, – мне кажется, что молодой человек честно заслужил право на отдых, и вы, ваше высочество…

– О, конечно, конечно! – подхватила Генриетта и, сейчас же схватившись за палочку слоновой кости, закругленным концом ее три раза ударила по большой серебряной раковине, повисшей на кадуцее[11] устремившегося в полет Меркурия.

На звонок явилась Лавальер.

– Милая Лавальер! – сказала ей герцогиня, – распорядитесь пожалуйста, чтобы этого молодого человека устроили как следует. Он совершил продолжительный и трудный переезд, ему нужен отдых. Кроме того, будьте любезны передать своим подругам и принять во внимание сами, что я требую полного молчания обо всем случившемся!

Низко присев в ответ, Луиза повела Ренэ к мажордому, чтобы распорядиться ужином и помещением для усталого гонца.

В коридоре она спросила Ренэ:

– Ну, как видно, все обстоит очень хорошо?

– О, благодарю вас, благодарю вас! – воскликнул юноша. – Именно вам я обязан теперь всем своим счастьем, всей своей дальнейшей судьбой! – и Ренэ сделал попытку схватить Луизу за руку, чтобы почтительно поцеловать кончики ее пальцев.

Снова от прикосновения юноши сухой, горячий ток побежал по всему телу девушки, и, резко вырвав свою руку, она попросила Ренэ оставить эту манеру.

– Простите, но я не хотел обидеть вас! – грустно и смущенно сказал Бретвиль.

Они молча сделали еще несколько шагов. Затем, снова отдавшись думам о своем будущем, Ренэ спросил Луизу:

– Скажите, мадемуазель, действительно ли мсье Луи имеет такое влияние при дворе и может сделать кое-что для меня?

– Мсье Луи? Гардеробмейстер короля? – удивленно спросила Луиза.

– Да нет, его однофамилец!

– Однофамилец?

– Ну, да! Словом– тот самый, который был сейчас у ее высочества!

– Ах, этот! – отозвалась Луиза, весело улыбаясь, и, плутовски посмотрев на своего спутника, с важным видом ответила. – Этот мсье Луи действительно имеет кое-какое влияние при дворе и может сделать кое-что для вашего будущего!

III

– Однако! – воскликнул Людовик, когда остался наедине с Генриеттой, – мой дражайший брат, по-видимому, совсем рехнулся!

– Я с ужасом думаю, что произошло бы, если бы Гиш не был так искренне предан тебе, несмотря на всю твою несправедливость, или если бы ему не удалось предупредить нас! – отозвалась Генриетта.

– Ну, – пренебрежительно возразил Людовик, – хуже всего пришлось бы самому Филиппу, потому что французский король не может простить тому, кто сознательно поставит его в смешное, унизительное положение! Удайся замысел Филиппа, так его высочеству пришлось бы познакомиться с Бастилией!

– Но… скандал…

– Да, скандал был бы все-таки не маленький, и потому нам надо, во-первых, отбить охоту у Филиппа на будущее время заниматься такими подвохами и, во-вторых, вообще отвлечь его подозрения. Что касается первого, то это устроить нетрудно, и я скажу тебе как. Что же касается второго… ну, тут я не вижу иного исхода, кроме того, который предложила ты сама, то есть начать ухаживать за одной из твоих дам!

– Гм… – произнесла Генриетта, задумываясь. – Ну так что же? – сказала она затем. – Давай решим, кого выбрать. Не хочешь ли де Воклюз или де Пон?

– Ну, вот еще! – морщась, возразила король. – Воклюз черна, суха и зла, а де Пон со всей своей красотой все-таки больше похожа на породистую корову чем на девицу.

– Позволь, друг мой! – зло крикнула герцогиня. – Мы ведь выбираем не подходящую любовницу для тебя, а отвод глаз для Филиппа и королевы-матери! Между тем ты…

– Между тем я хочу, чтобы этот «отвод глаз» был правдоподобен и чтобы нашу игру не мог разгадать с первого шага любой ребенок, что неизбежно случится, если я выберу такую, которая не соответствует моим вкусам. А вот что ты думаешь относительно этой маленькой Лавальер?

– Никогда! – крикнула Генриетта в ответ. – Ты смотрел на нее слишком сочувственно, друг мой! Я уже вижу, куда ты клонишь! Скажи просто, что я тебе надоела… и… что… – и голос герцогини дрогнул, обещая близкие ревнивые слезы.

– Хорошо, – ледяными тоном сказал Людовик, вставая с кресла, – тогда мне остается еще один исход – самый лучший, пожалуй! Нам нужно порвать, Генриетта, и тогда все уладится само собой!

Герцогиня вскочила, но сейчас же, смертельно побледнев, пошатнулась и судорожно ухватилась за ближайший стул.

– Ну да, Генриетта, – сказал король, смягченный видом этого безмолвного отчаяния, – подумай сама: я ведь должен вечно быть между двух огней. С одной стороны – меня допекает наставлениями мать, донимает слезами Мария Тереза, а с другой – то Филипп устраивает мне сцену ревности из-за того, что я слишком нежно посмотрел на тебя, то ты накидываешься на меня с упреками, почему я на тебя даже не посмотрел! Так жить нельзя, милая Генриетта! К чему мне даже из лучшего, высшего счастья делать для себя какой-то подвиг, превращать сладчайшие мгновенья жизни в минуты злейшей досады? Конечно, ни наставлений королевы-матери, ни слезливости королевы-супруги мне не избежать, но и на то, и на другое я обращаю мало внимания. Однако, когда мне представляется возможность избавиться от скандальной, досадливой ревности Филиппа, тогда ты находишь обильную пищу для собственных ревнивых подозрений!

Людовик замолчал и искоса посмотрел на герцогиню, ожидая ее ответа.

Прошло несколько секунд молчания, затем, глотая слезы, упорно накипавшие в груди, герцогиня оказала:

– Лавальер… не подходит… вообще… Она слишком наивна, мечтательна и… неиспорчена. Эта глупая гусыня попросту не поймет тонкого удовольствия игры в любовь…

– Да, это трогательное существо, пожалуй, и в самом деле не годится для подобной забавы! – пробормотал Людовик в прибавил. – Ну, если Лавальер не подходит, то это – другое дело, это – по крайней мере законный довод. Но кого же нам выбрать в таком случае и кто из твоих девиц не возбудит в тебе нового припадка острой ревности?

– Что ты скажешь о д'Артиньи? – спросила, подумав и почти успокоившись, Генриетта.

– Д'Артиньи? Ну что же! Она изящна, стройна и не глупа, и если твоя ревность допустит, чтобы я для вида занялся ею…

– Пожалуйста!.. Уж кто бы говорил про ревность, да не ты! – смеясь, воскликнула окончательно успокоившаяся Генриетта. – А Гиш? Разве ты не приревновал меня к нему без всяких оснований?

– Ну, чтобы это было без всяких оснований…

– Но конечно так! Подумай сам: если бы Гиш был действительно увлечен мной, то не стал бы мешать замыслам герцога Филиппа, а, наоборот, сделал бы все, чтобы они удались. Ведь тогда между тобой и мной возникла бы преграда в виде скандала, которую…

– Которую было бы вовсе не так трудно преодолеть, как тебе кажется! Зато, удайся замысел Филиппа и выяснись, что Гиш не принял мер к предупреждению скандала, между тобой и им возникла бы более существенная преграда в виде тех сотен лье, которые стали бы отделять его от Парижа после изгнания из пределов Франции! Поверь, милая Генриетта, Гиш отлично учел это!

– Луи, Луи! – воскликнула Генриетта, качая головой. – Ты так молод и уже не веришь в людское бескорыстие!

– Нет, – ответил Людовик, – в людское бескорыстие вообще я пока еще верю, но в бескорыстие графа Де Гиша… Впрочем, о чем тут говорить? Каковы бы ни были мотивы Гиша, он все же оказал мне большую услугу, а это я не должен и не стану забывать. Пожалуйста, Генриетта, ты, наверное, увидишься с Арманом, ну так скажи ему, чтобы завтра утром он зашел ко мне, захватив с собой также и этого гасконского чудака!

– Да, но Филипп, Филипп! – воскликнула Генриетта. – Ты ведь хотел дать мне совет, как лучше всего проучить моего муженька, чтобы надолго отбить у него охоту к подобным выходкам!

– О, мой план крайне прост: пусть Филипп попадется в ту самую яму, которую роет другим! Он хотел устроить скандал, который должен всей тяжестью лечь на нас с тобой, так пусть же устроенный им скандал обрушится на него самого. Он хотел, чтобы скандал помешал нам любить друг друга, а мы сделаем так, чтобы скандал помешал ему в будущем открыто ревновать!

– Да, но как это сделать?

– А вот послушай! – и король шепотом передал Генриетте свои соображения.

IV

Людовик был совершенно прав, объясняя поступок Армана Грамон, графа де Гиша не бескорыстной преданностью своему государю, а лишь одними утилитарными соображениями. Действительно у Гиша была тысяча мотивов желать, чтобы план Филиппа потерпел крушение, но не было ни одного мотива желать торжества этому плану.

Прежде всего Гиш отнюдь не был увлечен Генриеттой Английской, а следовательно, не мог связывать никаких личных планов с торжеством филипповой ловушки. Конечно, красавец Арман слегка приударял за герцогиней и не отказался бы довести это ухаживание до вожделенного конца, если бы к тому представился удобный случай. Но точно так же он стал бы добиваться благосклонности любой красивой женщины, так как, считаясь одним из опаснейших донжуанов своего времени, готов был непрестанно увеличивать длинный синодик своих любовных жертв. К тому же Генриетта была женой брата короля и возлюбленной последнего. Через нее можно было добиться многого, а ведь кодекс чести того времени не только не возбранял пользования услугами женщины, а даже возводил это в особую заслугу. Принимая услуги от мужчины, дворянин относился к этому с той преувеличенной чуткостью, которая чрезвычайно ярко выразилась в ответе Ренэ Бретвиля Гишу: «Дворянин принимает плату только от короля или от принца крови, принять же деньги в одолжение может лишь от лица, равного ему по происхождению». Действительно, взять деньги в вознаграждение за услугу, оказанную менее родовитому дворянину, было бы просто позорным. Зато взять взаймы у ростовщика-мещанина, зная заранее, что отдать будет нечем, было вполне естественно. А жить всецело на счет женщины, хотя бы немолодой, некрасивой и незнатной, было по понятиям того времени такой доблестью, что, хвастаясь своей связью, иной дворянин старался преувеличивать «субсидию», получаемую им от своей «милой». Конечно, в деньгах богатый Арман де Грамон не нуждался, но ведь капитализировать влияние жены королевского брата можно было не только в виде звонкой монеты!

Таким образом, не отказываясь от милостей Генриетты «в случае чего», Арман де Гиш тем не менее не питал в данный момент никаких особых намерений и планов на эти милости. Тем более ему было досадно, что из-за Генриетты король порвал сердечную дружбу, чуть ли не с детства связывавшую Людовика с Арманом. Предупредить планы Филиппа значило вернуть утерянную дружбу и увеличить расположение самой Генриетты. Правда, зато неминуемо охлаждение самого Филиппа. Но дружбой герцога Орлеанского Арман нисколько не дорожил. Ведь Филипп приблизил его после постигшей его королевской немилости с явным расчетом приобрести союзника, раздосадованного королевской несправедливостью и готового интриговать против короля. Такая дружба была слишком опасна и сожалеть о ее окончании было нечего!

Но помимо всего этого был еще один мотив, важность которого, быть может, не вполне сознавалась самим Гишем, но который один мог побудить его на предпринятый им шаг.

Уезжая из Парижа, Гиш не был посвящен в планы герцога Орлеанского. Только в Шартре, напившись «до положения риз», Филипп открыл своему новому другу, что охота – лишь ловушка, с помощью которой он рассчитывает застать на месте преступления неверную жену с ее дружком, «кто бы он ни был». Гиш был очень неприятно изумлен этим открытием, но не мог ничего возразить в тот момент, так как хмель Филиппа перешел в истерическое неистовство. Герцог разразился рыданиями, жалобами, проклятьями; он стучал кулаками по столу и кричал, что ему надоело быть посмешищем всей Франции.

Гишу стоило немало труда успокоить герцога и уложить его в кровать, не прибегая к помощи слуг, для слуха которых отнюдь не предназначалась пьяная интимность его высочества. Кое-как ему удалось уложить Филиппа. Тогда Арман ушел к себе, обдумывая узнанное. Гму была очень неприятна мысль оказаться причастным к такой опасной интриге. Однако долго он над этим не раздумывал. Ведь Филипп часто менял решения и легко мог отступить в решительную минуту А если даже герцог и выкажет упорство в совершении задуманного плана, то кто мешал ему, Гишу, заболеть на обратном пути и таким образом оказаться в стороне от всего? Впрочем, Гиш немало надеялся на то, что вытрезвившись, герцог или сам откажется от своего решения, или склонится на разумные, осторожные доводы.

На следующее утро Гиша довольно рано позвали к Филиппу. Герцог Орлеанский сидел пред накрытым на два прибора столом и с мрачным видом тянул легкое кислое вино, казавшееся небесным нектаром с похмелья.

При входе Гиша Филипп сначала с сердитым смущением отвел глаза в сторону, а затем сказал с кривой усмешкой:

– Что, хорош я был, верно, вчера, Гиш, а?

– Ваше высочество, – ответил ловкий царедворец, умело придавая тону голоса глубокую сердечность, – истинное горе не думает о том, чтобы облекаться в изящные формы!

– Ты – славный малый, Гиш, – отозвался Филипп, а затем, помолчав немного, продолжал все с той же кривой усмешкой. – Только мне кажется, что истинное горе я испытываю как раз теперь, а не вчера! Что за подлое состояние! Внутри – полная пустота, выжженная огнем, а о пище я и подумать не могу. И голова трещит. Слава богу, хоть от этой кислой бурды полегчало. Фу, я напился вчера, словно ландскнехт! Гиш, я повешусь, если ты не поможешь мне справиться с этим ужасным состоянием!

Две-три рюмки простой крестьянской водки, выпитой герцогом по совету опытного Гиша, прогнали головную боль, рассеяли подавленное состояние и вызвали прилив аппетита.

Филипп снова повеселел и опять заговорил об интересовавшей его теме:

– Вот ты говоришь «истинное горе», дружище Гиш… Видишь ли, это не совсем так! Большого горя я от измен Генриетты не чувствую – ну ее совсем, эту развратницу! Конечно, сначала я ее очень полюбил; ты знаешь, что я на первых порах зажил честным семьянином и даже порвал со смуглянкой Воклюз, которая была очень забавна. К Воклюз я был даже привязан, но… Нет, брат, делиться я не мог! Только моя любовь к Генриетте прошла почти так же быстро, как вспыхнула. Сам знаешь, милый мой: когда наше чувство постоянно ударяется куда-то впустую, оно мало-помалу тает и улетучивается совсем.

Герцог Гиш лишь молча кивнул головой. Филипп налил стакан вина, выпил его залпом и продолжал:

– Да, сначала я чувствовал действительное горе от того, что не мог вызвать в сердце Генриетты такой же ответной любви, какой был полон к ней я сам. Но чувство страдания скоро стало сменяться злобой и раздражением. Ну, если Генриетта не может полюбить, что же делать! Но я ведь – ее супруг! Я – брат и сын королей! Между тем эта женщина обращалась со мной, словно с лакеем! За что, Гиш, за что? Разве она не добровольно стала моей женой? Ну так за что же, Гиш?

– Ваше высочество, – ответил Арман, – разве женщин можно спрашивать «за что» и «почему»? Может быть, именно за то, что вы слишком любили ее! А может быть также, что, отнесись вы к ней теперь с ледяным равнодушием, оставь вы ее совершенно в покое, не делай вы ей упреков, – она первая стала бы добиваться возврата вашей любви и расположения!

– Верно, Гиш, верно! – подхватил Филипп. – Неужели ты думаешь, что я не знаю женщин настолько, чтобы не попытаться прибегнуть к этой уловке? И я поступил бы так, непременно поступил бы, если бы тут не вмешалось еще одно обстоятельство… вот то самое, ради которого я и поехал на мнимую охоту! Понимаешь, заведи себе Генриетта просто дружка, будь этот дружок обыкновенным дворянином, я пошел бы к ней, объяснился бы с ней начистоту и сказал бы ей: «Свобода для тебя, свобода– для меня, приличие и сохранение внешней благопристойности – для нас обоих!». Коротко и ясно! Но так… Нет, клянусь: потомок Людовика Святого, внук Генриха Четвертого и сын Людовика Тринадцатого слишком хорош, чтобы быть только мужем королевской любовницы.

– Ваше высочество! – с ужасом воскликнул Гиш. – Вас могут услыхать!

– Э… это– секрет полишинеля!.. Да, милый мой Гиш, вот то, с чем я не могу примириться! Людовик не смел делать это. Жена брата должна была быть для него священной, так же, как и честь брата. Разве я могу долее сносить эти вечные хихиканья, вечные перешептыванья на мой счет? Я читаю явную насмешку во взглядах всех дам, всех кавалеров, солдат, священников, иностранных дипломатов – всех!

– Ваше высочество, это – лишь воспаленное воображение!

– Может быть. Да ведь ты знаешь меня, я продолжал бы негодовать втайне и долго не решился бы на смелый шаг. Но тут случилось одно дело, о котором никто не знает, кроме короля и обеих королев. Тебе я могу рассказать. Видишь ли, как-то в конце лета в Фонтенебло было устроено одно из обычных празднеств. Ну… выпито было немало! Вот я и вздумал приволокнуться за одной из новых фрейлин королевы, девицей де ла Тур-де-Пен. Девчонка-то сама мне вовсе не нравилась, а так… баловство одно! Ну, а эта глупая гусыня обиделась за то, что я обнял ее в парке, и осмелилась оттолкнуть меня! Понимаешь – меня! Ну, тут я ей и дал слово, что она будет моей, да, не теряя времени даром, той же ночью влез к ней в комнату через окно. Дурёха подняла крик, выскочила в коридор в одной рубашке, и пришлось мне спасаться бегством. На следующее утро – исповедь, разумеется! Сначала повели меня, раба Божьего, к королеве-матери, затем меня отчитала королева Мария Тереза. Ну, это все – честь честью. Мамаша должна была усовестить блудного сына, королева вступилась за свою фрейлину– ничего против не имею. Но можешь себе представить мое изумление и негодование, когда меня вдобавок вызвал к себе братец Людовик! И как ты думаешь, что он осмелился поставить мне в упрек? Я, дескать, порочу его королевскую честь, устраивая бесчинства в королевском дворце, а затем я не считаюсь с супружеским долгом и не щажу чести моей примерной жены! Нет, как тебе это нравится, Гиш? это осмелился оказать мне Людовик, наставляющий мне рога в моем собственном доме, с моей собственной «примерной женой»! Я чуть не задохнулся тогда от злобы, судорога перехватила мне горло, и это спасло меня: иначе я наговорил бы королю-брату много лишнего! В тот же день Людовик услал меня с вымышленным поручением в Дувр. Но пред отъездом я устроился так, чтобы иметь верные сведения о поведении моей жены и короля. То, что я узнал при возвращении, окончательно взбесило меня! Да ведь эта милая парочка почти перестала стесняться! По крайней мере королева-мать уже несколько раз усовещевала Людовика, а королева-супруга открыто устроила скандал Генриетте, хотя в конце концов ей же, бедной, и попало, потому что с Генриеттой не дай бог связаться. Ну, вот теперь и посуди сам, Гиш, прав ли я или нет, если хочу разорвать это насильственное положение! Накрыв парочку на месте преступления, я сделаю свой дальнейший союз с Генриеттой невозможным, а у короля отобью охоту вмешиваться в мои дела!

– Ваше высочество, – ответил Гиш, напрягая весь свой ум и ловкость, чтобы, не вызывая в Филиппе духа противоречия, попытаться отклонить его от задуманного. – О том, что вы правы, не может быть никакого спора. Конечно, муж всегда прав, когда отстаивает свое достоинство. Но нельзя увлекаться одной только жаждой осуществления своих прав, нельзя отдаваться законной мести, не взвесив, да не обрушатся ли последствия мести на самого мстящего? К чему должны вы стремиться? Мне кажется – к тому, чтобы на вашу долю досталось торжество, на долю ваших оскорбителей – унижение. Боюсь, однако, что ваш план поведет лишь к совершенно обратному результату и что на вашу долю достанутся новые унижения, а на долю оскорбителей – новое торжество! В самом деле, примите во внимание как гордый, самолюбивый характер его величества, так и положение вашей супруги, сестры дружественного, союзного Франции монарха. Ну хорошо! Вы застанете любовников на месте преступления, насладитесь кратким торжеством. А дальше? Скандал огласки не получит, развода с ее высочеством не допустят, вас же либо подвергнут продолжительному изгнанию, либо сошлют, либо – от его величества можно ждать всего! – посадят в Бастилию. И тогда король будет совершенно открыто и без помехи навещать вашу супругу, которой уже не сможет грозить тогда вмешательство ревнивого мужа. Что же готовите вы себе таким образом? Новые страдания и никакой радости!

– Ты заблуждаешься самым коренным образом, милейший Гиш! – со злобной усмешкой возразил Филипп, снова начинавший хмелеть. – Не забудь про существование двух важных инстанций – моей матушки в Испании! Матушка не допустит, чтобы я пострадал за чужую вину; она ведь в юности достаточно грешила против святости домашнего очага, чтобы теперь не проникнуться благоговением к этой святости. А с мнением и желаниями королевы-матери братец не может не считаться. Нет, в Бастилию меня не посадят, за это я тебе ручаюсь! Далее ты говоришь, что король станет свободно навещать мою супругу. Да ведь разрыв между мной и герцогиней будет открытый, какое мне дело тогда, с кем и как она путается? А главное – этого не будет! Испания не потерпит такого явного оскорбления своей инфанты![12] Уж не думаешь ли ты, что Людовик решится из-за Генриетты на войну? И неужели ты думаешь, что английский король первый не вызовет сестры изФранции, раз ее имя с угрозой будет трепаться всем народом в качестве причины международных осложнений? Ну, так чем же я рискую? Небольшой прогулкой за границей или отъездом на юг? Плевать я хотел на такое наказание! Вот ты говоришь: «Новые страдания и никакой радости»! Да, да, брат, радость! Ты вот молол что-то про права да про сладость мести… Глупости все это! У меня совсем другая заковырка. Ты думаешь, я отправлюсь в изгнание или ссылку один? Как бы не так!

– Да что же именно задумано у вас, герцог? – спросил Гиш.

Филипп, хмелевший все больше и больше, залпом выпил еще стакан крепкого вина и продолжал заплетающимся языком:

– Я, брат, себе такую козявочку присмотрел, что просто отдай все, да и мало! Вот она, радость-то! Да, милый мой, всех в дураках оставлю. Видал, может, у Генриетты новую фрейлину? Этакая дикая козочка из Турени: Луиза де Лавальер! Это тебе будет не какая-нибудь де ла Тур. Та – из озорства, а стыдливости – ни на грош. Ну а Луизочка… Господи, что за голубок!.. Хэ-хэ-хэ… они меня в ссылку, а я – с Луизочкой… – Герцог Орлеанский сделал попытку налить себе еще вина, но рука повиновалась ему даже менее языка, и, залившись пьяным, с идиотским смешком, он пробормотал: – Помоги-ка мне, Гиш, добраться до постели! Опять меня разморило…

Гиш кое-как уложил герцога Филиппа и затем взволнованно кинулся в сад. Он сам не понимал, почему такой болью отозвались в его сердце слова герцога Филиппа, но остро сознавал, что не может допустить осуществления высказанных им поползновений на Луизу де Лавальер.

Луиза! Пугливая серна с кротким, ласковым взглядом глубоких глаз! Ландыш лесной, чарующий скромным нарядом невинности и безыскусственным ароматом лесов! И это чудное созданье должно пасть жертвой недалекого, хмельного, грубого в душе и во вкусах герцога Орлеанского, который лишь сорвет покровы девичьей стыдливости, чтобы затем равнодушно, как негодную ветошь, бросить кроткую красавицу?

– Никогда! – вслух крикнул Гиш в ответ на свои мысли.

Однако, как ни был он искренне потрясен, он тут же сам улыбнулся своей горячности. Почему все это так взволновало его? Уж не полюбил ли он Лавальер? Уж не попался ли в сети бога Амура он, доселе с удивительным, беспечным искусством заманивавший в эти сети других?

Гиш глубоко задумался. Нет, он не мог сказать, что уже полюбил Луизу. Но во всяком случае что-то нежное, сердечное пробуждалось в его душе каждый раз, когда он встречался с девушкой. Ни одна женщина до сих пор не пробуждала в его сердце таких струн. Были красавицы, заставлявшие все его существо загораться необузданной страстью и жаждой обладания; были кокетки, домогательство которых явилось для Гиша тонким и красивым поединком, где враг побивает его же оружием; были надменные, холодные, недоступные, которых крайне отрадно было смирить, принизить, заставить почувствовать власть и силу истинного мужчины; были, наконец, просто знатные, значительно превышавшие самого Гиша рангом и положением, казавшиеся ему завидным призом, достойным честолюбивых стремлений признанного донжуана. Но таких, которые, подобно де Лавальер, пробуждали бы в сердце Армана что-то похожее на детскую, невинную молитву, – нет, таких не встречал еще на своем пути холодный, избалованный красавец!

И сама Луиза, казалось, не оставалась равнодушной к Арману. При встречах с ним она мило розовела и ее взор вспыхивал искренним удовольствием: ведь простодушная провинциалочка не научилась еще выражать холодность там, где сердце загоралось радостью, как не умела вообще притворяться. И Гишу невольно вспомнилась при этом Олимпия Манчини, графиня де Суассон, некогда отвергнутая Людовиком Четырнадцатым племянница всесильного Мазарини, а ныне последняя жертва непобедимого графа де Гиша.

Но не в пользу Олимпии было это сопоставление, и Арман поспешил прогнать образ необузданной, мстительной, злобной, распущенной итальянки, чтобы снова задуматься о Луизе де Лавальер и грозящей ей опасности.

Теперь Гиш уже твердо решил, что ни в коем случае не допустит осуществления планов герцога Орлеанского. Наоборот, эти планы должны с треском провалиться. Тогда можно будет рассчитывать на возобновление дружбы короля, на усиление расположения Генриетты и… Ну добиться Луизы, которая добровольно, конечно, не кинется в объятия герцога, будет уже не так легко посрамленному Филиппу!

Но решить было мало, надо было осуществить это решение.

Между тем Филипп ни на минуту не отпускал от себя Гиша, а среди окружавших не было ни одного человека, на которого Арман мог бы положиться. В надежде на то, что счастливый случай непременно подвернется, Гиш под всякими предлогами затягивал обратный путь в Париж, однажды даже незаметно подрезал поджилки у лошадей и безбожно спаивал герцога. Но, как медленно ни шло возвращенье, расстояние до Парижа сокращалось с каждым днем, а удобный случай предупредить Генриетту все не представлялся. Гиш уже начинал отчаиваться, как вдруг в нескольких лье от Рамбулье судьба столкнула его с Ренэ Бретвилем, маркизом де Тарб, герцогом д'Арк.

Настроение Гиша немедленно же поднялось. На каждой остановке в условленных местах он находил какой-нибудь знак, свидетельствовавший о том, что юный маркиз благополучно проследовал здесь. Но самое реальное, хотя далеко и не предусмотренное, доказательство благополучного следования Бретвиля было обнаружено Гишем в Севре, то есть на расстоянии какого-нибудь лье от парижских укреплений: здесь, в гостинице «Две короны», лежал раненый маркиз де Вард; он был послан Олимпией де Суассон навстречу герцогу Филиппу с целью предупредить его, дабы он не терял удобного случая застать этой ночью свою жену на месте преступления и не мешкал долее. Конечно, все это было изложено Олимпией письменно в виде условных знаков, но Вард был предупрежден о важности и ответственности своего поручения. На свою беду он вздумал подшутить над несуразным видом проезжего дворянина, костюм которого слишком мало отвечал требованиям моды. Тогда этот дворянин, сделав весьма грациозный поклон, отрекомендовался герцогом д'Арком и потребовал от маркиза, чтобы тот или извинился, или немедленно дал удовлетворение. Вард, отлично владевший шпагой, был уверен, что на славу проучит гасконского петушка. Но не тут-то было! Его противник, извинившись в весьма изысканных выражениях, что недостаток времени не позволяет ему продлить эту забаву, через минуту-другую ловким финтом ранил Барда в правое предплечье и этим положил конец бою.

Выслушав этот рассказ, Гиш внутренне усмехнулся. Что за пылкий забияка был этот южанин Бретвиль! Каких-нибудь два десятка лье отделяли Рамбулье от Парижа, и на этом кратком пути неукротимый д'Арк оставил яркий след всяких происшествий, до поединка включительно! Нет, такому петушку нельзя давать ответственные поручения: ну, не повези ему в схватке с Бардом, и все пропало бы!

Но уроку, полученному Бардом от Бретвиля, Гиш был внутренне очень рад. Прежде всего для Армана не было тайной, что Вард делил с ним, Гишем, расположение графини де Суассон. Прекрасная Олимпия не вполне полагалась на Гиша, зная его дружбу с королем. В затеянных против последнего интригах мстительная итальянка пользовалась другим из своих многочисленных возлюбленных, и этим другим был маркиз де Вард. Конечно, Гиш был далек от ревности – разве таких, как Олимпия Манчини, ревнуют! Но недоброжелательство было, и потому Арман втайне радовался, что Вард получил такой хороший урок.

Зато герцог Филипп пришел в неистовство. Вард считался состоящим в его свите, и Филипп клялся всеми святыми, что разыщет дерзкого обидчика и заставит его жестоко поплатиться. Гиш с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться в лицо герцогу Орлеанскому при такой вопиющей нелогичности. Но и то сказать, от такого ли недоумка требовать еще логичности?

В Севре они пробыли до позднего вечера. Как ни нетерпеливо рвался Филипп последним решительным движением захлопнуть подстроенную им ловушку, все же для успеха плана было необходимо не появиться на поле действия слишком рано. И вот Филипп опять засел за вино, подвинчивая себя хвастливыми угрозами. Только с наступлением ночи «карательная экспедиция» тронулась в путь. Уезжая, герцог Орлеанский еще раз поклялся Варду, неопасная рана которого была весьма мучительна, что обидчик понесет суровую кару, и строго-настрого приказал, чтобы на следующее утро ему прислали сказать, как провел раненый ночь и можно ли без ущерба перевезти его в Париж.

V

Скандал разыгрался полный, такой, какого вероятно, не помнили стены Пале-Рояля с самого своего возникновения. Много мрачных трагедий, поэтических романов, сентиментальных драм разыгрывалось порой в недрах семьи французских королей, однако, чтобы принц крови, королевский брат и муж королевской сестры, оказался героем самой пошлой, безвкусной ярмарочной арлекинады – нет, такого случая не знали стены не только молодого Пале-Рояля, но и старого Лувра!

Прежде всего герцог Филипп унизился до предварительного опроса прислуги и стражи. Словно сговорившись, все показали, что под вечер у ее высочества был какой-то неизвестный им дворянин, скрывший черты своего лица под маской. Однако о том, когда ушел гость, да и ушел ли он вообще, никто сказать не мог.

Тогда, взяв с собою Гиша, еще нескольких приближенных, которые не могли отклонить от себя опасную честь сопутствовать герцогу Филиппу, нескольких солдат и лакеев, полупьяный ревнивец осторожно подкрался к дверям своей супруги Генриетты и прислушался. Да, Генриетта была не одна; Филипп ясно слышал ее тихий, воркующий смех… вот звякнул хрусталь бокалов, послышался заглушённый звук поцелуев. Не помня себя от ярости, Филипп бешено постучал в дверь спальни жены.

В ответ послышался слабый, испуганный вскрик, а затем, после томительной паузы, голос Генриетты произнес:

– Кто там?

– Это я, Филипп, откройте! – грубо ответил герцог.

– Что за новости вламываться ко мне так поздно! – воскликнул возмущенный голос– Вы пьяны, ваше высочество! Протрезвитесь сначала!

– Мне нужно сказать вам нечто важное…

– Для этого найдется время завтра утром!

– Я не могу ждать до утра!

– А я не могу впустить вас: я не одета!

– Гще раз говорю вам: откройте или вам будет плохо!

– А я еще раз говорю вам: идите спать и протрезвитесь или вам не сдобровать!

Филипп бешено заскрипел зубами и забарабанил в дверь кулаками с криком:

– Отройте, подлая распутница, или я прикажу взломать двери!

– Фу, что за пьяный идиот! – последовал категорический ответ.

Тогда, не видя ничего в своей ярости, не замечая, с каким возмущением переглядываются придворные, шокированные такой грубой руганью, как пересмеиваются солдаты и лакеи, Филипп приказал взломать дверь. Под сильными и четкими ударами алебард дверь подалась, и герцог, повелительно скомандовав: «Все за мной!» – вломился в спальню.

При тусклом освещении масляной лампы он увидел стол, накрытый на два прибора. В одном из кресел в надменной, небрежной позе сидела Генриетта, одетая в легкий ночной капот. Компаньон, разделявший с герцогиней это позднее пиршество, при появлении герцога вскочил с другого кресла и с легким криком забился в складки оконной гардины. Филипп с злорадным хохотом кинулся к окну и грубо вытащил из-за гардины отбивавшегося соперника, но тут же отскочил назад и остолбенел в позе воплощенного изумления и недоумения: пред ним была… де Воклюз!

Девушка тоже была в ночном туалете, еще более откровенном, чем Генриетта. Но, конечно, не это так смутило Филиппа: когда-то он видал де Воклюз во всяких видах. Только он уж очень не ожидал встретить Генриетту в столь не компрометирующей обстановке. Мысль, что он непременно застанет жену в объятьях возлюбленного, превратилась у, Филиппа в навязчивую идею. Что этим возлюбленным должен оказаться Людовик, в последние минуты уже не казалось Филиппу вполне несомненным. Наоборот, ему пришло в голову, что дружком Генриетты окажется кто-нибудь другой, и эта мысль пришла ему особенно по вкусу. О, если бы это было так! Тогда в короле он нашел бы первейшего союзника, и гордая Генриетта была бы унижена до последней степени. Но, как это всегда бывает с навязчивыми идеями, Филиппу даже в голову не приходило, что возлюбленного может и не быть совсем или может просто не оказаться в тот момент, когда он, герцог, явится на защиту своих супружеских прав. И вот это-то и повергло его в такое остолбенение.

Однако Генриетта не дала неловкой, томительной паузе затянуться слишком долго.

– Вон все отсюда! – крикнула она, с бешенством топнув ногой, и затем, словно дикая кошка накинувшись на несчастного супруга, принялась осыпать его градом хлестких пощечин.

Филипп в своей растерянности даже не подумал защищаться; он только втягивал голову в плечи, стараясь как-нибудь увернуться от сильных и метких ударов взбешенной супруги. Тем не менее удары непрестанно попадали в цель. Спасение было только в бегстве, и вот ему-то и предался позорно герцог, во главе им же самим приготовленных свидетелей своего позора.

Последним вышел Гиш. Генриетта успела шепнуть, ему: «Через полчаса!», – а затем с силой хлопнула поврежденной, разломанной дверью.

Между тем герцог Орлеанский со всей своей растерянной, смущенной, пересмеивающейся свитой, не помня себя, вбежал в какую-то гостиную и тут без сил упал в кресло. В зависимости от ранга и положения разместились вокруг него свидетели его позора. Ближе стали двое высших чинов двора, затем – несколько придворных дворян, за ними – толстый мажордом, окруженный слугами; позади, опираясь на алебарды, стали солдаты.

Прошло несколько секунд в неприятном молчании.

Наконец герцог заговорил:

– Ступайте, друзья мои, вы больше не нужны, но я твердо рассчитываю на то, что никто из вас, от большого до самого маленького, не проронит ни слова о том, чему вы сейчас были свидетелями. Мало ли что случается в семье. Женщины – всегда женщины, а мужья – всегда мужья! – и, разразившись этой «истиной ла Палисса»,[13] Филипп еще раз повторил: – Ступайте, друзья мои! – а затем, откинувшись в кресле, закрыл лицо руками.

Все поспешно двинулись из гостиной.

Сзади всех шел Гиш. Однако его вдруг остановил скорбный возглас:

– Как, Гиш, и ты оставляешь меня?

– Но, ваше высочество, – ответил Арман, – вы сами отпустили всех нас!

– Да, но разве это может относиться к тебе?

– Уж не знаю, ваше высочество, относится ли ко мне это, но, что я нуждаюсь в отдыхе, это я знаю наверное!

– Гиш, Гиш! Я переживаю такие тяжелые минуты, а ты заботишься о своем отдыхе? Неблагодарный!

– Неблагодарный? А за что мне быть благодарным вашему высочеству? Уж не за то ли, что из-за вас я поставлен теперь в невыносимое, смешное, дьявольски скверное положение? А я ведь уговаривал вас, доказывал всю несостоятельность замышленного плана! Но вам угодно было из пустого княжеского каприза настоять на своем! Ну, так не за это ли мне быть благодарным вам? Нет, ваше высочество, благодарю и за дружбу, и за службу! Моя служба продолжалась только неделю, но… долее она не продлится ни дня! Граф де Гиш имеет слишком длинную родословную, чтобы по обязанностям службы вламываться в спальню беззащитных женщин! Честь имею кланяться вашему высочеству!

Арман церемонно поклонился и пошел к дверям. Но у порога его остановил робкий вопрос герцога:

– Скажи по крайней мере, как ты думаешь, пожалуется Генриетта королю или нет?

Гиш остановился, с нескрываемым презрением окинул герцога с ног до головы и небрежно ответил:

– Не думаю, ваше высочество! Ведь герцогиня доказала, что и сама отлично может заступаться за себя! Да и к чему ей искать заступничества у короля? Разве его величество может наказать вас сильнее, чем то сделала ее высочество? Помилуй бог! Отхлестать герцога Орлеанского по щекам в присутствии друзей, придворных, слуг и солдат! Нет, такое наказание король все равно не мог бы придумать!

– Я и сам думаю, что Генриетта не стала жаловаться, – задумчиво отозвался Филипп. – Но… ах, знать бы это наверное! Господа, я в таком невыгодном положении! Я не знаю, чего держаться, как мне быть!

Гиш пожал плечами и хотел уйти не отвечая. Вдруг у него блеснула злобная мыль. Снова остановившись, он сказал с самым невинным видом:

– Так что же, ваше высочество, если вам нужно только приобрести уверенность… У вас имеется отличный предлог: завтра побывайте у короля и пожалуйтесь на дерзкого, осмелившегося ранить маркиза де Варда!

– А если король сам накинется на меня с упреками?

– Ну, так вы с полным достоинством ответите ему что это – ваше частное, семейное дело!

– Ты совершенно прав, милый мой Гиш! – воскликнул обрадованный герцог. – Вот так я ему и скажу непременно окажу! Спасибо тебе, милый Гиш, ты…

Но граф Арман, не слушая дальше, пустился в поспешное бегство, едва удерживаясь от смеха.

– Ну, что же вы это натворили, злодей вы этакий? – весело спросил Гиш, входя на следующее утро в комнату, отведенную Ренэ Бретвилю.

– А что? – испуганно спросил юноша. – Разве что-нибудь вышло не так? Прекрасная незнакомка осталась не предупрежденной?

– Нет, с этой стороны все обошлось прекрасно, но… Ах, друг мой, друг мой! Плохое начало придворной карьеры – наживать себе с первых шагов могущественных врагов. А ведь маркиз де Вард – далеко не последний дворянин при дворе!

– Дорогой граф, – надменно, медленно ответил Ренэ, – я предпочту покончить свои дни в Бастилии или опять вернуться в Бретвиль есть одни бобы с солью, чем допустить, чтобы на незапятнанное имя моих предков легла хоть малейшая тень неотомщенного оскорбления.

– Ну, так вам только и дела будет в Париже, как вечно ограждать свою честь! Парижане любят позубоскалить, и в таком случае меткий ответ, право же, действеннее шпаги. Но если вы не можете сдержать себя, то попомните хоть на будущее время, черт возьми, что убить в тысячу раз безопаснее, чем только ранить!

– Ну, по отношению к маркизу де Варду я не мог бы приложить это мудрое правило! Беззащитных не убивают, им только дают хороший урок!

– Беззащитных? Да ведь у вас был честный бой, правильная дуэль?

– Ну, если вы это называете дуэлью! – тоном совершенно непередаваемого пренебрежения отозвался Бретвиль. – По-моему, человек, не умеющий держать шпагу в руках, совершенно беззащитен против такого мастера, как я! Дуэль, поединок! Да ведь после этого можно говорить о сражении льва с цыпленком!

Гиш невольно расхохотался над этим смешением наивности, благородства и чисто гасконской хвастливости, ярко прорывавшимися в каждом слове юного герцога. Конечно, Ренэ не упустил случая вспыхнуть и высокомерно заметить, что если граф де Гиш сомневается в его искусстве, то он готов хоть сейчас…

– Полно, полню, мой задорный гасконский петушок! – ласково сказал Арман, похлопывая горячего юношу по плечу– Для этого у нас еще найдется время; как-нибудь я с удовольствием пофехтую с вами.

– И я держу пари на один денье[14] против тысячи ливров,[15] что не дам вам ни разу даже тронуть меня! – тут же отозвался Ренэ.

– Хорошо, там увидим! Но теперь не время – нас ведь ждет… – «король», чуть не сказал Арман, однако вовремя вспомнив предупреждение Генриетты, поспешно договорил: – Мсье Луи!

– Мсье Луи? – повторил Ренэ. – Гм… А как вы думаете, милый граф, это – действительно полезная и не компрометирующая протекция?

– Как вам сказать? – ответил Гиш, – конечно, бывало не раз, что люди, очень полагавшиеся на мсье Луи, жестоко ошибались в своих расчетах, но думаю, что в настоящем положении для вас едва ли кто-нибудь сделает больше, чем он.

* * *

Оставив Ренэ в приемной, Гиш, следуя приглашению Лапорта, старого доверенного камердинера Людовика, вошел в кабинет короля и с волнением стал ожидать появления Людовика – ведь от их свидания зависело так много! Ничего того, что так дорого было хищной стае, роившейся вокруг трона, не нужно было графу Арману. Он был слишком знатен и слишком богат, чтобы королевская милость могла что-нибудь прибавить к его имени или состоянию. Но, придворный по рождению и привычкам, Гиш чувствовал себя вне придворной жизни, вне влияния и крупной роли при самом короле, как рыба, вытащенная на берег. И теперь свидание с Людовиком должно было показать ему, ошибся ли он или нет, рассчитывая изменой Филиппу вернуть утерянную дружбу короля.

Вскоре на пороге появился Людовик, и его вид сразу переполнил сердце Гиша радостной надеждой.

– Здравствуй, милый Гиш, – сказал король, ласково протягивая руку Арману. – Рад видеть тебя!

– О, ваше величество! – с волнением проговорил Гиш, опускаясь на одно колено и приникая к королевской руке.

Людовик, тронутый искренним волнением Гиша, попытался приподнять его, но граф, покрывая его руку бессчетными лобзаниями, продолжал:

– О, ваше величество! Как тяжело мне было это время от сознания, что милость моего короля отвернулась от меня!

– Встань, встань, милый Гиш! – настойчиво сказал король, приподнимая друга своего детства с пола. – Сядем вот здесь, – он подвел Армана к паре кресел, – и поговорим! Что было, то прошло! У каждого из нас бывают свои дурные минуты, настроения, даже капризы. Ну, да я уже сказал: что было, то прошло!

А теперь расскажи мне лучше, что натворил вчера вечером мой милейший братец?

Гиш рассказал королю все подробности вчерашнего «имбролио»,[16] отнюдь не щадя герцога Филиппа и не скрывая того яркого оттенка глубокой безвкусицы, который получила скандальная история «уличения неверной жены».

– Нет! – вскликнул Людовик, и глубокая морщина недовольства залегла между его бровей. – Филипп положительно компрометирует свое положение ближайшего члена королевской семьи! Что за черт в самом деле. Какой-нибудь мелкопоместный дворянин сумел бы с большей честью выйти из подобного положения, а этот недоумок добровольно рядится в лохмотья ярмарочного шута! – Он задумался, потом засмеялся и прибавил: – А все-таки хотел бы я видеть физиономию милейшего братца!

– Желание вашего величества легко исполнить! – ответил Гиш. – Его высочество собирается навестить сегодня ваше величество, чтобы требовать заступничества за маркиза де Вард! – и граф, давясь от душившего его хохота, рассказал то, что уже известно читателю по предыдущему.

– Гиш, да ты шутишь! – в полном изумлении воскликнул Людовик. – Неужели Филипп серьезно собирается основывать свою претензию на том, что дуэли запрещены? Да ведь в таком случае я должен первым делом посадить в Бастилию именно Варда, а не этого петушка! Пусть ранен Вард, но ведь, во-первых, он был зачинщиком ссоры, во-вторых, ему, парижанину и придворному, королевские указы должны быть знакомы лучше, чем провинциалу! Тем не менее это прекрасно складывается! Визит Филиппа даст мне возможность поговорить с ним на тему о вчерашнем скандале. – Людовик снова задумался в воскликнул затем: – Но этот гасконский герцог! Господи, что за забавный тип! Право, Гиш, во всей этой истории самое лучшее – то, что тебе удалось откопать такого занимательного чудака! Ты привел его с собой?

– Он ожидает в приемной, ваше величество! Однако осмелюсь заметить, что герцог д'Арк последовал за мной сюда не без оговорок. Он хотел сначала получить уверенность, не скомпрометирует ли его протекция «мсье Луи»!

Король расхохотался и сказал:

– Ну, так приведи его сюда! Скажи ему, что мсье Луи оказался настолько влиятельной особой, что сразу устроил ему прием у самого короля!

* * *

– Ну, вот видите, как вам повезло! – оказал Гиш, входя в приемную, где ждал его Ренэ. – Каков мсье Луи! Он сразу устроил вам прием у самого короля, и сейчас вы будете иметь счастье предстать пред глаза его величества! Пойдем!

Не без волнения последовал Ренэ за графом в кабинет короля Людовика. В то же время он старался представить себе те слова, с которыми может обратиться к нему король, и мысленно повторял воображаемые ответы, составленные в виде искусных, цветистых фраз.

Однако весь заготовленный багаж сразу выскочил у него из головы при виде смеющегося лица того, кто накануне так предательски назвался «мсье Луи» и которого теперь граф де Гиш так почтительно титуловал «ваше величество»!

– А, здравствуйте, милый герцог! – приветливо встретил Ренэ мнимый мсье Луи. – Надеюсь, что сегодня я буду в состоянии дать вам успокоительные сведения относительно своей генеалогии, и вы не откажетесь дружески побеседовать со мной!

Все смешалось, все закружилось при этих словах в голове Ренэ, которого охватили самые противоречивые чувства.

Он сразу понял, кого и о чем предупреждало таинственное поручение, взятое им на себя накануне. С одной стороны – он радовался, что немаловажная услуга, оказанная самому королю, облегчает ему ту карьеру, ради которой он прибыл в Париж, а с другой же – сознавал всю опасность быть посвященным в слишком интимные тайны королевского двора. Вместе с тем он вспоминал еще все свое смешное, заносчивое обращение с мнимым мсье Луи, а потому, потрясенный до глубины души, бросился на колени и, чуть не плача, крикнул:

– Боже мой!.. Ваше величество, ваше величество. Да как же я не сообразил, не догадался сам! Что я только наболтал вчера?! О, простите, простите, ваше величество!

– Встаньте и успокойтесь, милый герцог! – сказал Людовик, подходя к юноше и похлопывая его по плечу. – Вам не в чем извиняться и не в чем раскаиваться. Хотя ваш юный задор слишком отзывает провинциализмом, да еще гасконским, но вы ярко доказали вчера, как сильно развиты в вас чувство чести, преданность вашему королю и как дорожите вы чистотой и незапятнанностью своего имени. Это очень дорого теперь, когда рыцарские традиции глохнут и вянут в нашей аристократии. Такие люди, как вы, нужны трону! Так встаньте же! Однако я голоден, господа! Надеюсь, что вы тоже с удовольствием позавтракаете. Приглашаю вас обоих разделить мою трапезу! За едой да за кубком вина смущение и неловкость скорее рассеются! Милый Гиш, распорядись, чтобы нам накрыли… только не здесь, а лучше рядом, в маленькой гостиной!

Через несколько минут все трое уже сидели за столом. Людовик был так весел, прост и мил, так очарователен в роли любезного хозяина, угощающего друзей, что Ренэ Бретвиль быстро отделался от первоначального смущения и выказал себя приятным собеседником и застольным товарищем.

В промежутках между тем или иным кушаньем Ренэ, по просьбе Людовика, показал несколько фокусов, в которых зрители не знали, чему более дивиться: ловкости Ренэ или изумительной твердости стали его шпаги. Так, например, Ренэ подбрасывал монетку и пригвождал ее ударом шпаги к стене. Затем он пофехтовал немного с Гишем и доказал, что не напрасно хвастал своим мастерским уменьем владеть оружием: за две минуты он три раза выбил у графа оружие из рук, а Гиш ведь был признанным мастером шпаги! В заключение юноша разошелся до того, что даже рассказал несколько гасконских анекдотов, заставивших Людовика и Гиша от души посмеяться. Словом, к концу завтрака юноша окончательно расположил к себе влиятельных собутыльников.

Когда голод был окончательно утолен и место сытных блюд заняли фрукты и сласти, Людовик сказал, чокаясь с Гишем и Бретвилем каким-то фантастическим ликером, изготовленным и преподнесенным ему монахами:

– Ну, а теперь поговорим о деле. Итак, милый герцог, вы прибыли в Париж искать счастья. Ну, что же! Вы имеете все права на это счастье! Вы умны, воспитанны, хорошо владеете оружием, отважны и происходите из… Кстати, повторите-ка мне свое звучное, длинное имя!

– Ренэ Бретвиль, маркиз де Тарб, герцог д'Арк, к услугам вашего величества!

– Отличное имя, клянусь Богом! Однако… вот что меня удивляет: имя Бретвилей мне как будто знакомо, но о герцогах д'Арках я, хоть убей, ничего на могу вспомнить!

– Да… тут есть одно обстоятельство, ваше величество! Сан герцога д'Арка был действительно пожалован моему деду, только… официальных патентов дед вследствие своей неловкости так и не получил!..

– Как же это случилось?

– Уж не знаю, как и рассказать это вашему величеству! Дед отличался солдатской откровенностью и слишком резко высказался об особе, близкой по крови вашему величеству!

– Друг мой, да меня ведь тогда не было на свете! Если не ошибаюсь, вы упоминали что-то о сражении короля Генриха с герцогом Майеннским, а это было в тысяча пятьсот восемьдесят девятом году, тогда как я родился почти через полсотни лет после этого!

– Дело касалось августейшей бабки вашего величества…

– Королевы Марии Медичи? Друг мой, в таком случае я уже заранее начинаю уважать вашего деда, и вы можете смело повторить мне его слова! Королева Мария достаточно насолила и моему отцу, и Франции, чтобы ее имя не вызывало во мне особого благоговения… в тесном дружеском кругу хотя бы!

– В таком случае… если такова воля вашего величества! Надо вам сказать, что мой дед был большим другом вашего деда, короля Генриха Четвертого…

– Желаю того же и для внуков! – любезно произнес Людовик, приподнимая в знак тоста рюмочку с ликером.

VI

– Крепин Бретвиль, сын престарелого маркиза де Тарба, – начал свой рассказ Ренэ, – был в числе молодых гасконцев, сопровождавших юного Генриха Наваррского ко двору короля Карла Девятого, на сестре которого, прекрасной Маргарите, он должен был жениться. Генрих Наваррский очень любил Крепина и всегда советовался с ним в серьезных случаях. Но нередко бывало, что он сердился на Крепина и грозил отослать его обратно в Наварру. Это происходило в тех случаях, когда Генрих задумывал какое-нибудь забавное приключение или новую любовную интригу а мой дед категорически отказывался принять в этом участие и разражался суровой проповедью…

– Что делало его ужасно неудобным, знаю по личному опыту! – со вздохом отозвался Людовик.

– Тем не менее, – продолжал Ренэ, – Крепин остался при короле и пережил с ним все тяжелые эпизоды – Варфоломеевскую ночь, бегство из Парижа (1576 г.); затем он сражался с королем бок обок при Кутра (1587 г.), осаждал вместе с ним Париж и в 1589 году был чуть ли не главным виновником победы при Арке. О последнем эпизоде дед всегда рассказывал очень кратко: он был скуп на похвалы себе. Но и из его краткого рассказа можно было вывести, что Крепин де Бретвиль, тогда уже маркиз де Тарб, совершил немалое геройство: заметив обходное движение, предпринятое врагом против слабо защищенного крыла армии короля Генриха, мой дед с десятком всадников кинулся наперерез, и хотя пал, пронзенный десятком смертельных ран, но успел задержать врага и дал Генриху возможность принять нужные меры и выиграть сражение.

Деда замертво унесли в его палатку. Однако могучий организм взял свое, и герой Арка выжил. Перед тем как выяснилась возможность отправить моего деда на родину для окончательного излечения, Генрих Четвертый со слезами обнял его, опоясал своей шпагой – вот этой самой – и пожаловал саном герцога д'Арка. Тут их дороги на время разошлась: у короля Генриха было много хлопот с утверждением своего трона, а деду пришлось долго лечиться, надо было приводить в порядок имущественные дела, а затем он задумал жениться.

Прошло лет семь-восемь; у деда уже был двухлетний мальчишка, которому надлежало поддержать имя и честь рода Бретвилей, а дела шли все хуже. Несколько неурожаев прибавили немало бед, уже внесенных гражданскими неурядицами прошлых лет. Дед совсем решил было ехать к королю Генриху и напомнить о себе, как вдруг пришло известие, которое взволновало и даже ошеломило деда: воспользовавшись тем, что власть короля начинала окончательно устанавливаться, Генрих задумал развестись с королевой Маргаритой и стал присматривать себе другую невесту!

Дед всегда был страстным поклонником королевы Маргариты. Он говорил, что никогда не встречал более обаятельной, умной и сердечной женщины. Конечно, он не закрывал глаза на ее недостатки. О том, что королева Маргарита меняет друзей как перчатки, открыто говорила вся Франция. Но в этом деле винили исключительно короля Генриха. И в период сватовства, и даже в первые дни медового месяца, не говоря уже о дальнейших годах, король открыто изменял супружескому долгу. А между тем дед утверждал, что королева Маргарита на первых порах искренне любила красавца Генриха и, не оскорби он ее священнейших чувств, была бы верна ему. Виноват был король еще в том, что не только закрывал глаза на интрижки своей супруги, но даже поощрял их, пока… пока Маргарита была ему нужна. Затем, когда важная ступенька к трону французских королей была уже пройдена, король Генрих решил отбросить свою супругу как негодную ветошь! Прежде он вполне мирился с интимной жизнью жены, а теперь хотел построить развод именно на том, что сам поощрял! Может быть, это было очень тонко в политическом смысле, но Бретвили всегда были солдатами, а не политиками.

Дед помирился бы еще, если бы король Генрих задумал развестись с Маргаритой для того, чтобы жениться на прекрасной Коризанде. Ведь эта святая женщина бескорыстно любила короля и положила к его ногам все свое состояние, без которого Генриху Наваррскому никогда не сделаться бы французским королем, Генрихом Четвертым. Этот брак имел бы полное оправдание, потому что король не только клялся сделать графиню де Гиш своей женой и королевой, но даже выдал ей клятвенную расписку, написанную собственной кровью. Однако нет! Утвердив свою власть, король Генрих забыл все прежнее. Две женщины помогли ему овладеть французской короной: одна – Маргарита Валуа – предоставила ему всю свою недюжинную государственную мудрость, весь свой вес и влияние в качестве дочери королей, последней представительницы угасшего рода Валуа, другая – Коризанда – пожертвовала для него всем состоянием. И обеих отбрасывал теперь король!

Дед остался в своем Бретвиле. Но у него нашлись друзья, которые напомнили королю о виновнике победы при Арке. И вот в тысяча шестисотом году дед получил собственноручное письмо короля, гласившее:

«Приезжай, мой старый боевой товарищ, в Париж, чтобы ты мог поздравить Нас со вступлением в брак и чтобы Мы могли формальным чествованием герцогского сана отметить заслуги перед троном и отечеством победителя при Арке».

Прочитав это письмо, дед неодобрительно покачал головой. Правда, в письме еще чувствовалась прежняя непринужденность, но наряду с этим уже ярко сказывалось желание сразу проложить границу между собой и друзьями прежних тяжелых лет, – границу, которой и без того никто не забывал! И дед невольно вспомнил письмо, написанное Генрихом после сражения при Арке Крильону и обошедшее в списках всех старых приверженцев наваррского короля. Письмо это было немногословно:

«Повесься, храбрый Крильон, мы победили при Арке, а тебя с нами не было».

Всего только одиннадцать лет тому назад было написано это письмо, а как разнилось оно по непринужденному тону с письмом, полученным тем самым, из-за храбрости которого должен был повеситься герой Крильон!

Тем не менее дед, разумеется, стал собираться в Париж: не последовать такому прямому приглашению было невозможно. Как осторожный человек, он приказал вделать письмо короля в рамку, так как в этом клочке бумажки заключалось признание за ним лично права на герцогский титул. Затем надо было приняться за сборы. Дед не хотел прибыть оборвышем на свадьбу своего короля, а потому ему пришлось кое-что продать и позаложить. Это задержало деда, и, как он ни гнал, на самое празднование свадьбы он опоздал.

Дед прибыл в Париж поздно вечером и остановился у одного из старых боевых товарищей. За стаканом вина былые соратники разговорились, и вот тут-то мой дед узнал много неприятного про новую королеву. Мария Медичи была не так уже молода (ей шел двадцать восьмой год). Она очевидно «засиделась», была зла, горда и… Ну, из песни слова не выкинешь! Не умна была она от рожденья, это в один голос твердили и дед, и отец!

Старые приверженцы короля Генриха были в былое время избалованы лаской и приветливостью королевы Маргариты. Тем оскорбительнее казалась им пренебрежительная надменность обращения королевы Марии, еще более оттеняемая явным покровительством итальянскому сброду, целой стаей налетевшему за ней из ее родной Флоренции. На короля в этом отношении надежда была плоха – он ведь всегда увлекался свежинкой и чувствовал себя искренне влюбленным в молодую жену. Конечно, это продолжалось недолго, но в то время это как раз было так.

На следующее утро дед явился к королю. Генрих принял его в официальной аудиенции и торжественно приветствовал его словами:

– Добро пожаловать, герцог д'Арк!

Это было сказано очень торжественно, официально и даже напыщенно.

Но тут же король вдруг отбросил всякую торжественность, подбежал к деду, хлопнул его по плечу и укоризненно сказал:

– Не мог ты, старая свинья, поспеть к моей свадьбе?

Дед откровенно рассказал королю, что его задержало; Генрих растрогался, обнял его, обещал ему поместья и ренту, соответствующую герцогскому достоинству, а потом повел представлять королеве. Мария Медичи обошлась с моим дедом более чем холодно и пренебрежительно. Вечером был бал, во врем которого королева еще более оттенила свое презрение к боевым товарищам мужа и французской аристократии. Дед готов был уехать сейчас же на родину, но вопрос о поместьях и ренте еще не получил категорического разрешения, а ведь на родине у деда были молодая жена, маленький сын и… разоренное имение! И он решил потерпеть и выждать.

Случилось так, что Генрих задумал порадовать старых товарищей холостой пирушкой. И вот, на беду король, уже немало выпивший, пристал к деду с тем, чтобы тот высказал ему свое мнение относительно молодой королевы. И на что это только ему нужно было, право!

Дед попытался увернуться от прямого ответа, отделывался ничего не значащими фразами, вроде того что, дескать, всякий истинный верноподданный с глубочайшим уважением преклонит колено перед женщиной, которой король вручил корону, но Генрих Четвертый, почему-то уверенный, что Мария Медичи должна всех приводить в восторг, потребовал, чтобы дед высказал свое мнение прямо и без всяких отговорок, как надлежит честному солдату. К тому же король еще подтрунил над тем, что с годами дед разучился прежней прямоте. У моего деда и без того накипело на сердце, да и выпито было немало, и он воскликнул:

– Ну, что же, ваше величество, раз вы этого требуете, так я должен высказать свое мнение начистоту! Только не взыщите, я – солдат, тонкостей языка не знаю!

– Говори, говори, не бойся, старый товарищ! – смеясь, ободрил деда король Генрих.

– Ну, так я прямо скажу вашему величеству, что вы променяли одноглазую лошадь на слепую![17] Прежняя королева, какова она ни была, все же являлась дочерью исконных французских королей и отпрыском святого Людовика, благодетеля нашей страны. К тому же она была умна и, будучи француженкой, умела ценить верноподданных, составляющих опору трона! А новая королева держит себя так, будто она не замуж за французского короля вышла, а попросту завоевала вооруженной силой всю Францию! Француз от нее доброго слова не услышит, зато итальянец, будь он хоть последним прохвостом, станет ей любезным другом. Ну, и то сказать: недаром она – Медичи! Мать королевы Маргариты тоже была Медичи, и как только это не отбило у вас охоты связываться с этим родом! Мало вы, ваше величество, натерпелись от Екатерины Медичи? Разве не чудом спасались вы от кинжала и яда ее любимчика, Ренэ Флорентинца? Впрочем, и то сказать: королева Маргарита была вам верной опорой! Ради любимого мужа и короля она пошла против родной матери, а то не сдобровать бы вам, как не избегла добрая королева Жанна, ваша матушка, отравленных перчаток! Ой, не жду я добра для Франции от новой Медичи!

Конечно, речь деда пришлась по сердцу всем старым боевым товарищам короля. Но тем более испугались они за самого деда. Уже с первых его слов воцарилась мертвая тишина, а к концу даже мертвецки пьяные протрезвились от страха.

Король Генрих выслушал слова деда, не перебивал его. Несколько раз он менялся в лице, вспыхивал, судорожно хватался за рукоятку кинжала, но к концу успокоился и сидел не двигаясь, причем ироническая улыбка не сбегала с его лица.

Кончил дед. Гробовое молчание последовало за его речью. Сколько продолжалось это молчание, дед не знал, но ему тогда казалось, что прошли целые часы, пока король Генрих заговорил:

– Эх, Крепин, Крепин! Всегда я говорил, что поп, нарекая тебе во святом крещении имя, ошибся на одну букву![18] Ну, что же, насильно мил не будешь!

Жаль мне, что не понравилась тебе моя жена, но изменить тут я ничего из могу. Придется мне выбирать между вами двумя, но, так как жену-то я отослать домой не могу, то… – король Генрих не договорил, однако смысл его слов был и без того ясен.

Затем король продолжал как ни в чем не бывало шутить и угощать своих гостей, но веселье не клеилось, и вскоре пирушка кончилась.

Было часов двенадцать ночи. Крильон,[19] очень любивший деда и с обычной неустрашимостью сам всегда говоривший правду в глаза всем без исключения, увел деда к себе. Но не прошло и часа, как явился посланный короля и передал королевскую волю: маркиз де Тарб должен до восхода солнца покинуть Париж. Дед и Крильон оба подметили, что при встрече мой дед именовался «герцог д'Арк», а при проводах – «маркиз де Тарб». Но Крильон дал деду обещание, что найдет случай напомнить Генриху о подвиге маркиза де Тарба и о королевском слове, не подлежащем отмене. Он высказал твердую уверенность, что чувство справедливости восторжествует в его величестве над личным недовольством…

Однако он ошибся. Через год пришло от Крильона письмо, в котором этот истинный «рыцарь без страха и упрека» сообщал, что на попытку заговорить о герцоге д'Арке король Генрих холодно заметил, что ему «неизвестно о существовании во Франции дворян с таким именем». Сказано это было тоном, раз навсегда лишавшим возможности снова заговорить об этом предмете. Однако герцог Крильон нашел способ заменить патент на сан герцога д'Арк иным путем. Он собрал у себя сподвижников сражения при Арке и предложил им составить протокол, в котором ими клятвенно подтверждаюсь, что король Генрих Четвертый после сражения при Арке возвел Крепина Бретвиля, маркиза де Тарб, в сан герцога д'Арка со всем его нисходящим потомством, с тем чтобы герцогский сан переходил лишь к старшему в роде. Протокол был составлен, подписан очевидцами и подлинность его засвидетельствована подписью и печатью герцога Крильона. Последнее было, конечно, очень важно, потому что сам Крильон не был участником аркского боя, а его имя значило больше любого патента. Однако перед подписью Крильон оговорил вдобавок, что при нем лично король Генрих, встречая маркиза де Тарба, титуловал его именно этим саном.

– Вот так и случилось, ваше величество, – закончил свой рассказ Ренэ, – что моему деду не удалось получить патента и что имя герцогов дАрк не было внесено в геральдические книги. Тем не менее и дед, и отец, и я – мы всегда считали, что письмо короля Генриха и протокол, подписанный очевидцами, вполне удостоверяют наше право на этот титул. Королевская милость была оказана за прямые заслуги, при свидетелях и назад прямо взята не была. Пожаловано было, разжалования не было. Но из описанных мной обстоятельств становится ясно, почему ваше величество не знали о существовании герцогов дАрков!

– Да-с, нечего сказать, ваш рассказ отлично иллюстрирует обычную королевскую неблагодарность! – задумчиво сказал Людовик. – Но как трудно королю быть всегда благодарным! Вот хотя бы взять историю вашего деда. Я всецело на стороне этого храброго, честного воина. Я искренне считаю, что трону необходимы такие слуги, умеющие безбоязненно говорить правду в лицо. Но… будь я на месте своего деда, я поступил бы совершенно так же, если только не хуже! Ну, подумайте сами! Если бы король Генрих сдержал слово и на другой день пожаловал вашему деду обещанный патент, поместья и ренту, все остальные стали бы открыто поносить жену короля, которая – как-никак – была французской королевой!

Король хотел дальше развить свое оригинальное утверждение, но в этот момент ему доложили, что его высочество Филипп Орлеанский желает видеть его величество.

Людовик приказал впустить брата.

VII

– Здравствуй, милый Филипп, рад тебя видеть! – приветливо сказал король Людовик, выходя в кабинет, где его ожидал брат. – Ну, присаживайся! Как ты поохотился?

– Не могу похвастать удачей! – мрачно ответил Филипп.

– Что же так? Или ты, может быть, гонялся за слишком крупным зверем?

Филиппу показалось, что в тоне голоса короля слышится иронический, торжествующий намек. Он резко поднял голову. Но лицо короля оставалось спокойным, только где-то глубоко, в самых уголках умных глаз, еле заметно искрилась тень насмешки.

– Извиняюсь, ваше величество, – глухо сказал Филипп, снова опуская глаза. – Я с удовольствием поговорю с вами в следующий раз на охотничьи темы, а теперь… мне нездоровится. Кроме того, я явился к вам не за тем: я пришел просить справедливости!

– И ты ее получишь! – с жаром подхватил Людовик. – В чем дело, милый Филипп? Кто тебя обидел?

– Меня лично – никто, но один из дворян моей свиты лежит, тяжело раненный дерзким авантюристом. Я имею сведения, что последний прибыл в Париж с целью искать службы при королевском дворе. Поэтому его нетрудно найти, и я надеюсь, что ваше величество прикажете…

– По порядку, милый Филипп, по порядку! Сначала: кто – дворянин твоей свиты и кто – «дерзкий авантюрист»?

– Пострадавший – маркиз де Вард, обидчик – некто, именующий себя герцогом д'Арком.

– Так-с! Ну, а при каких обстоятельствах Вард был ранен Арком?

– Дерзкий проходимец напал на маркиза…

– Как? Так, попросту, напал и ранил? И ты был сам свидетелем этого?

– Нет, но маркиз де Вард…

– А! Ну, это – другое дело! Я уверен, что ты введен в заблуждение, милый брат! Но по счастливой случайности мы можем разобрать это дело тут же, на месте! – Людовик подошел к двери соседней комнаты и крикнул: – Герцог д'Арк, пожалуйте сюда! – и, искоса посмотрев на брата, со злорадством заметил, как вытянулось лицо Филиппа.

– Ваше величество! – испуганно и злобно заговорил последний, – мне кажется, что очная ставка между принцем крови и каким-то проходимцем совершенно недопустима уже принципиально…

– Но кто же говорит здесь об очной ставке, милый Филипп? Ты обвиняешь человека в совершении преступления, я сейчас же требую обвиненного тобой к ответу. А, вот и герцог! – перебил сам себя Людовик, когда Ренэ появился в дверях. – Герцог д Арк, его высочество герцог Филипп Орлеанский обвиняет вас в нападении на дворянина его свиты, маркиза де Барда. Что вы можете оказать в свое оправдание?

– Ничего, ваше величество! – спокойно ответил Ренэ.

– Ничего? – повторил король, с явным недоумением глядя на юношу. – Значит, вы… сознаетесь?

– В совершении явно позорного деяния? В том, что я, герцог д'Арк, напал на проезжего как разбойник? Извините меня, ваше величество, да вам, очевидно, благоугодно шутить!

– Ну, так объяснитесь! – с нетерпением и явным неудовольствием сказал король.

– Мне легче всего будет объяснить свою мысль сравнением, ваше величество! Если бы я обвинял его высочество герцога Орлеанского в краже платка из кармана или в нечестной игре, что мог бы сказать в свое оправдание его высочество? Мне кажется – ничего. Даже больше – его высочество, не унижая себя, не мог бы вообще оправдываться! Ведь существуют обвинения, которые настолько нелепы, вздорны и неправдоподобны, что позорят не обвиняемого, а обвинителя!

– Не забывайся, хам! – крикнул бледный от гнева, давно бешено покусывавший губы, Филипп.

– За это слово вы мне ответите как дворянин дворянину! – крикнул Ренэ и ринулся вперед, наполовину обнажая шпагу.

– Тише, герцог! – спокойно сказал Людовик, но это спокойствие тона было таково, что сразу охладило и остановило пылкого гасконца. – Вы забываетесь! В присутствии короля никто не смеет сводить личные счеты, а тем более – обнажать оружие! Но и вы, ваше высочество, забылись! Как могли вы решиться произнести такое оскорбительное слово? Герцог д'Арк принадлежит к старинной французской знати, его родословная лишь немногим отстает от нашей, даже если мы возьмем главную ветвь, то есть дом Капетингов вообще![20] Дед этого юного герцога оказал неоценимые услуги нашему деду, королю Генриху! Ваше высочество! После меня вы – первый дворянин во Франции! Относясь так презрительно к представителю древнего рода, вы унижаете всю французскую знать. Но таким образом вы прежде всего унижаете самого себя! Право, ваше высочество, я не видел бы никакого оправдания вашему поведению, если бы с самого начала не заметил, что вы находитесь в угнетенном состоянии духа. Вы, кажется, жаловались на нездоровье? Будем надеяться, что нездоровье коснулось только тела, а не духа! Ну, так постарайтесь же держать себя в надлежащих границах. Итак, вы продолжаете настаивать, что герцог д'Арк совершил противозаконное нападение на маркиза да Варда?

– Раз дуэли запрещены, – сумрачно, растерянно ответил Филипп, – значит, вызов на дуэль есть противозаконное нападение!

– А, так, значит, там состоялась дуэль! Об этом вы мне не сказали раньше! Но дуэль все-таки – не нападение!

– Герцог д'Арк принудил маркиза де Варда драться с ним!

– Простите, ваше высочество, но вы пришли требовать наказания только для герцога, если же дуэль, как я вполне согласен с вами, – преступление, то в этом преступлении повинны и герцог, и маркиз. Значит, вы хотите, чтобы я наказал герцога д'Арка и маркиза де Варда за нарушение королевского запрещения поединков?

– Я вижу, что вашему величеству во что бы то ни стало хочется оправдать герцога, – ответил Филипп, от злости сам плохо понимавший, что говорит.

– Еще раз ставлю на вид вашему высочеству, что вы забываетесь! – строго заметил Людовик.

– Извините, ваше величество, но ведь в самом деле… герцог д'Арк не будет отрицать, что вызвавшей стороной был он, а не маркиз. Значит, главной виновной стороной, вынудившей маркиза переступить закон, был герцог!

– Я не знал, что маркиза де Варда так лето вынудить совершить преступление! Значит, герцог мог вынудить Варда совершить кражу? Нет, как хотите, это – не оправдание для маркиза! А, главное, ваше высочество, вы должны были бы знать, что наш державный отец,[21] издавая указы против дуэлей, хотел лишь ограничить дворян в их задоре, хотел лишь уменьшить количество глупых, вздорных, необоснованных стычек. Но едва ли вы сами будете отрицать, что бывают положения, когда вопрос чести иначе, как дуэлью, решить нельзя. Значит, в данном случае вы неправильно подходите к интересующему нас событию. Важно не то, кто кого вызвал на дуэль, а важно, кто своим поведением вызвал необходимость самой дуэли. Ни вас, ни меня там не было. Предоставим же слово одному из участников поединка. Герцог д'Арк, расскажите нам, как и почему произошла дуэль. Но, под страхом тягчайшей кары и моей немилости, приказываю вам дать самый добросовестный отчет о происшедшем, отнюдь не прикрывая себя и не искажая истины!

– В этом мне нет надобности, ваше величество, – ответил Ренэ, – и клянусь, что, если в маркизе де Варде есть хотя капля чести, он дословно подтвердит мой рассказ. Я спокойно ужинал в харчевне. Какой-то нарядный дворянин, которого именовали маркизом, все врем подтрунивал над моим костюмом. Я не обращал внимания. Тогда маркиз кинул оскорбительную фразу, обращаясь лично ко мне. Я встал и попросил маркиза назвать себя, так как не имею привычки разговаривать с незнакомыми. Маркиз ответил мне, что таких оборванцев, как я, бьют палками, но им не представляются. Я подошел к маркизу, назвал себя и прибавил, что раз теперь он знает, кто я, ему будет не трудно взять свои слова обратно, так как ясно, что подобные слова не могут относиться к герцогу д'Арку. Маркиз категорически отказался извиниться, прибавив еще новые оскорбления, и тогда я потребовал, чтобы дело было решено шпагами. Маркиз согласился и просил окружающих быть свидетелями того, как он меня проучит. С первых ударов я заметил, что маркиз совершенно неопытен в искусстве владения шпагой. Убить его мне ничего не стоило бы, но я не убиваю беззащитных. Поэтому я нанес маркизу на память совершенно неопасную рану, которая, однако, достаточно мучительна, чтобы страдания научили его на следующий раз быть не столь заносчивым и более осторожным!

– Знаете что, ваше высочество, – сказал Людовик, – а ведь, поскольку я знаю Варда, этот рассказ очень смахивает на истину! Во всяком случае не может быть и речи о наказании Арка за Варда, если только маркиз не принесет мне прямой жалобы! Вы были введены в заблуждение. Впрочем, если вы настаиваете на суде, то мы подождем выздоровления Варда и тогда допросим обоих вместе. А пока… Благодарю вас, герцог, можете уйти!

Ренэ с поклоном удалился обратно в соседнюю комнату. Филипп тоже поднялся, желая уйти, но Людовик удержал его.

– Нет, Филипп, посиди еще немного! Теперь мне придется поговорить с тобой на другую тему. Скажи пожалуйста, знаешь ли ты, о чем со смехом говорит сегодня весь Париж?

– Откуда мне знать, если я вернулся лишь поздно ночью! – мрачно ответил Филипп.

– События, о которых я говорю, произошли именно глубокой ночью и как раз после твоего возвращения, милый Филипп! – спокойно возразил Людовик. – Так ты не знаешь, что дало богатый материал для шуток парижанам? Ну, так я тебе расскажу! Один высокопоставленный муж решил уличить свою жену в измене. Для этого он прибегнул к старому, уже не раз описанному романистами всех веков и народов, способу: он сделал вид, будто уезжает на охоту, сам же тайно вернулся домой и стал ломиться к жене в спальню, требуя, чтобы она открыла ему дверь. Слыша по разговору мужа, что он отдал чрезмерную дань дарам бога Вакха, и зная, что в таком состоянии – кстати сказать, слишком частом – он бывает непомерно груб, жена, сославшись на то, что она раздета, отказалась впустить его. Тогда хмельной ревнивец собрал друзей и слуг, приказал выломать дверь и… застал жену в обществе фрейлины. Муж пригласил людей, чтобы они стали свидетелями позора жены, им же пришлось стать свидетелями весьма пикантной картины в несколько ином духе: жена градом хлестких пощечин выгнала невежу-мужа вон из своих апартаментов! Что ты скажешь, милый Филипп, относительно этого нелепого, пошлого происшествия?

– Ваше величество! – задыхаясь от бешенства, крикнул Филипп, уже при первых словах короля вскочивший с кресла. – Это – мое личное, семейное дело, которое никого…

– Совершенно верно, ваше высочество: это – ваше семейное дело, но глава семьи – я. Я не могу допустить, чтобы имена членов французской королевской семьи трепались чернью с презрением и насмешками, я не могу допустить, чтобы мой родной брат публично разыгрывал роль пошлого, балаганного шута…

– Ваше величество! – снова крикнул Филипп.

– Молчите, ваше высочество, и слушайте! – с холодной надменностью перебил его Людовик. – Или вы все еще не вытрезвились со вчерашнего дня, что решаетесь перебивать меня? Еще раз повторяю вам: как глава первой дворянской семьи во Франции, я не могу допустить подобное недостойное поведение моих ближайших родственников. Кроме того, как король, я не могу допустить поведение, грозящее прямой опасностью интересам страны. Должно быть, вы изволили забыть, что ваша супруга – сестра английского короля, государя страны, в союзе с которой Франция обретает удовлетворение своих насущнейших нужд? Я знаю, Генриетта – добрая, хорошая и рассудительная женщина. Но всякая другая на ее месте после вчерашнего скандала уехала бы в Англию и потребовала бы развода. Разве Англия простила бы нам оскорбление, нанесенное сестре ее короля? Несчастный! – Людовик тоже встал и, все возвышая голос, осыпал брата молниями искрившихся гневом взглядов. – Если вы носите рога, то это – достойный вас убор! Если Генриетта изменяет вам – вы это заслужили! Что вы такое? Пьяница, грубый солдат, невежда, ошибочно родившийся в благородной и знатной семье! Неужели вы могли хоть на минуту вообразить, что я потерплю подобное безобразие? И вы еще осмелились заявить, что это – ваше личное дело, которое никого не касается? Французского короля все касается во Франции! Франция – это я! – и с этими последними словами, при которых голос дошел до громового крика, король с такой силой ударил кулаком по маленькому, украшенному инкрустацией, резному столику, что верхняя доска лопнула и с грохотом упала на пол, увлекая за собой хрустальный кувшин с прохладительным питьем.

Этот шум несколько охладил гнев Людовика. Он замолчал и, заложив руки за спину, стал сумрачно ходить взад и вперед по кабинету.

Филипп не осиливался поднять голову и только изредка, украдкой кидал косые, испуганные взгляды.

– По существу вас следовало бы жестоко наказать за такую недостойную выходку, – снова начал король уже значительно успокоившимся тоном. – Но я, ей-богу, не вижу, какое наказание может быть для вас ощутительнее финала вчерашней сцены! Поэтому на этот раз я готов поставить крест на всей истории. Помните только, что в следующий раз вы не отделаетесь так дешево! Но тем не менее на некоторое время вам необходимо уехать из Парижа, потому что скандал получит слишком большую огласку. Пусть сначала улягутся все сплетни и толки! Так вот, щадя ваше самолюбие больше, чем это делаете вы сами, и отнюдь не желая, чтобы ваш отъезд имел вид моей немилости, я придумал для вас ответственное и почетное поручение. Вам известно, что я решил реорганизовать наши пограничные крепости и Вобан[22] уже приступил к работам на нашей восточной границе. Однако в самое последнее время начинает выясняться, что Испания интригует против нас, и нам надо быть готовыми ко всему. Правда, наши южные крепости всегда были предметом особенного внимания, но… как знать! Так вот первой половиной вашей миссии будет тщательный осмотр пиренейских крепостей. Но одновременно с этим вы исполните еще одно тайное поручение. Дело в следующем. Мы с Кольбером[23] работаем над вопросом об укреплении финансов, и вот этой дельной голове пришла очень удачная мысль. В прежнее время короли удивительно легкомысленно раздаривали земли, и этим особенно отличался наш дед, король Генрих. Между тем зачастую на эти земли нет ни малейших документов, а в архивах нет ни малейших убедительных доказательств заслуг пред государством тех, кому эти земли были подарены. Кольбер составил большой список таких сомнительных владельцев. Часть земель должна быть попросту возвращена обратно в казну, часть будет закреплена за владельцами, но при условии уплаты в казну известной суммы, а часть будет откуплена у теперешних владельцев, но по земельным ценам того времени, когда и земля была дешевле, в деньги дороже. Конечно, ко всему этому надо приступить исподволь и очень осторожно. Прежде всего надо получить точные сведения на местах об имущественном положении владельцев, о состоянии их поместий, о качествах почвы – словом, полную картину значения данного владения как для самого владельца, так и для нас. Поясню вам на примере. У виконта Лулей имеется земля в Гюйене. Сам Лулей никогда там не был, да и не интересуется этим поместьем, потому что оно почти бездоходно. Его управляющий вечно жалуется на бесплодность почвы, на неурожаи и тому подобное. Лулей не имеет тысячи ливров дохода с этого большого имения. Значит, он нисколько не будет горевать, если мы отберем у него эту землю по бездоказательности его прав на владение ею. Но, прежде чем мы приступим к этому, нам важно знать, почему имение бездоходно. Может быть, и в самом деле почва и климатические условия там безнадежно плохи, может быть, там просто ведется не тот род хозяйства, который был бы выгоднее всего, а, может быть, – это вероятнее всего! – управляющий попросту обкрадывает своего господина! В первом случае мы вообще не станем трогать Лулея, потому что к чему мы будем бесполезно возбуждать хотя бы легкое недовольство? Во втором случае мы отберем землю, вознаградим Лулея какой-нибудь безделицей и продадим его имение в руки непривилегированного лица, причем нашей выгодой будут хотя бы подати.[24] В третьем случае мы, может быть, даже сами купим землю у Лулея, но стоимость имения исчислим исходя из доходности, которая в этом случае окажется во много раз ниже настоящей. Вы поняли мою мысль? Так вот: ваша официальная миссия – осмотр южных крепостей, а наряду с этим вы путешествуете якобы для собственного удовольствия и соберете все нужные нам справки. В помощь вам будут командированы два секретаря – один по военной, другой – по финансовой части. Кольбер даст вам список интересующих нас имений и подробную инструкцию; он сегодня же займется с вами, а завтра вы должны отправиться в путь. Я надеюсь, что вы оправдаете возлагаемое мной на вас доверие и с честью выполните это поручение. Пробыть в командировке вам придется месяцев пять-шесть; когда вы вернетесь, все будет забыто, и мы торжественно в радостно встретим успешного исполнителя наших королевских предначертаний! Ну, а теперь ступайте, милый Филипп, и приготовьтесь к своей важной миссии!

Герцог Орлеанский с очень кислой миной откланялся.

VIII

– Ну, а теперь поговорим, о вас, милый герцог, – сказал Людовик, возвращаясь к столу, за которым его поджидали молодые люди, и вновь усаживаясь на прежнее место. – Конечно, герцог д'Арк, ваш герцогский сан будет закреплен за вами. Скажу по правде, не носи вы уже неоспоримого титула маркиза де Тарба, я не так легко согласился бы на признание спорного патента. У нас и без того слишком увеличивается количество привилегированных лиц, от которых государству нет никакой пользы, а одни только убытки. Никаких повинностей эти господа не несут, никакими особыми добродетелями не обладают, а только вечно осаждают нас разными претензиями и домогательствами. Нет, я твердо решил отделаться от этих «дворян вчерашнего дня»! Но к вам это не относится, вы – представитель старинной родовой знати, герцогский сан вполне заслужен вашим дедом, да и вы сами уже дали доказательства своей лояльности и преданности. Однако одним герцогским саном сыт не будешь, а куда вас пристроить, я совершенно не знаю. Для ответственного положения вы слишком молоды, для безответственного – слишком хороши. Послал бы я вас к Вобану, чтобы вы могли усовершенствоваться в технике военного дела у этого замечательного стратега, но, говоря по правде, мне не хотелось бы отпускать вас от себя! Положительно ума не приложу! Гиш, не придумаешь ли ты чего-нибудь?

– Мне кажется, ваше величество, что герцог вполне оказался бы на месте в качестве офицера для особых поручений при особе вашего величества! Такое место было бы очень ответственно в смысле исключительного доверия, которым должен пользоваться занимающий его, но не заключает в себе никаких особенных обязанностей, препятствием к успешному выполнению которых служила бы молодость!

– Ты совершению прав, милый Гиш! – воскликнул король. – Клянусь Богом, лучше ничего и придумать нельзя! Ну, так поздравляю вас, герцог д'Арк, с чином лейтенанта моей личной гвардии!

Ренэ, взволнованный до потери способности речи, молча преклонил колено и с жаром поцеловал руку Людовика.

– Конечно, – продолжал, король, – вы будете жить здесь же, во дворце, и я сейчас же распоряжусь, чтобы вам отвели соответствующее помещение. Но прежде всего вам необходимо экипироваться, потому что иначе вы, пожалуй, переколете всех моих придворных, как уложили Барда за насмешку над вашим костюмом! – Людовик шутливо погрозил юноше и продолжал: – Ну, да это легко устроить! Милый Гиш, прикажи пожалуйста, чтобы сюда послали мсье Луи… настоящего! – смеясь, добавил Людовик, вспоминая, как он накануне фигурировал под этим псевдонимом.

Арман вышел из кабинета и передал королевское приказание дежурному пажу.

Вскоре пришел мсье Луи, гардеробмейстер короля. Это был немолодой уже человек, небольшего роста, очень полный, с приветливым, умным лицом. Его манера держать себя сразу обращала на себя внимание тем сочетанием сознания личного достоинства и почтительной вежливости, которое дается только очень тактичным людям. И теперь, поклонившись королю, он как раз удержался в поклоне на золотой средине между надменностью и льстивым искательством.

– Здравствуйте, милый мсье Луи, – сказал ему король. – Вот что, будьте добры, мобилизуйте, пожалуйста, сейчас же всю армию наших поставщиков и снабдите этого молодого человека всем необходимым из платья, белья и обуви. Дело в том, что кошелек этого юного дворянина не гармонирует с его доблестью и личными достоинствами, и насколько велики последние, настолько первый тощ. Но на то и существует король Франции, чтобы восстановить необходимую гармонию между тем и другим! Только, пожалуйста, поторопитесь, мой милый Луи, потому что этот юноша задорен, как истый гасконец, а мои придворные насмешливы, как истые парижане. Этот юноша имеет похвальную привычку отвечать на укол языком уколом шпаги, его костюм, как вы сами видите, может дать широкий простор остроумию придворных, а я вовсе не желаю остаться в один прекрасный день без привычного штата!

– Какого разряда экипировку благоволит приказать сделать ваше величество? – спокойно спросил мсье Луи, как бы не замечая королевских шуток.

Но такова была уже обычная манера Луи. Он не имел права отвечать королю шуткой на шутку, а потому и не замечал их.

– Ах, да почем я знаю ваши разряды! – с некоторой досадой ответил Людовик. – Молодого человека надо экипировать соответственно его рангу и положению. Он будет состоять лично при мне. Ба, да я ведь совсем забыл, что вы должны знать его немного! По крайней мере вы – единственное лицо, на помощь которого он рассчитывал, отправляясь в Париж, и только совпадение обстоятельств направили его прямо к нам! Можете ли вы себе представить, добрейший мсье Луи, что при первом нашем свидании герцог д'Арк даже принял меня за вас!

– Герцог д'Арк? – воскликнул Луи, и его глаза загорелись радостью. – Приветствую вашу светлость с благополучным прибытием в Париж! – почтительно произнес он затем, отвешивая юноше низкий-низкий поклон.

– Ого! – воскликнул несколько озадаченный король. – Я никогда не видел, чтобы добрейший мсье Луи удостаивал кого-нибудь таким почтительным поклоном!

– Ваше величество! – с достоинством ответил Луи. – Я поклонился в данном случае не человеку, не герцогу, а тем необычайным душевным качествам, которые сочетались в этом вот молодом человеке и которые заставляют нас вспоминать о мифических героях седой древности!

– Вот как? – воскликнул Людовик. – Но что же такое сделал этот юноша, что вы так превозносите его?

– Герцог д'Арк совершил ряд подвигов, руководствуясь лишь чувством рыцарского долга и не только не преследуя личной выгоды, но отвергнув даже самое тень ее! Герцог д'Арк выдержал бой с бандой бесчестных наглецов, покусившихся на честь и доброе имя женщины, а ведь эта женщина не была герцогу ни родственницей, ни невестой, ни даже равной ему по происхождению. Впрочем, если вашему величеству угодно, я могу наглядно пояснить сказанное, подробно рассказав всю эту славную историю!

– Боже мой, добрейший мсье Луи! – с конфузливым испугом воскликнул Ренэ. – Как могло прийти вам в голову докучать его величеству какими-то мелкими, ничтожными, мещанскими историями, в которых…

– Тише, герцог, тише! – остановил его король. – Здесь решает только моя воля, и никто не уполномочен излагать ее от моего имени! Это – мещанская история, говорите вы? Ну, что же, я с удовольствием прослушаю ее! Во всяком случае «мещанская история» будет мне приятнее, чем «аристократические», – при этом король улыбнулся в сторону Гиша, лукаво подмигнув ему– По правде сказать, «аристократические» истории порядком надоели мне. Ну так рассказывайте, милый мсье Луи!

– Вашему величеству из ответов на прежние милостивые расспросы уже известно, что мой отец, Виктор Луи, имел бы право именоваться виконтом де Перигором, если бы только это право было признано за ним, – начал свой рассказ гардеробмейстер короля. – Но, как я уже рассказывал вашему величеству мой дед, Жорж де Перигор, лишился в эпоху религиозных войн всего – состояния, поместья, бумаг и даже жизни. Напрасно мой отец хлопотал о своем восстановлении в дворянском звании: ему упорно отказывали в признании права на титул, на который не имелось ни тени документов. Наконец отцу посчастливилось оказать важную услугу личного свойства покойнику батюшке вашего величества, королю Людовику Тринадцатому. Король хотел исполнить самую заветную мечту отца, но этому воспротивился кардинал Ришелье. Ведь вместе с титулом надо было вернуть и поместья, отошедшие к короне! И вот король Людовик Тринадцатый возвел отца в дворянское звание, дав ему свое собственное имя в виде фамилии. Таким образом появились дворяне Луи.

В то время как отец хлопотал о возврате наследия предков, его младший брат, Теофил де Перигор, решил примириться со своей судьбой и заняться каким-нибудь честным трудом. Под именем просто Перигор, отбросив «де» и связанную с этой частицей претензию на дворянство, дядя поступил приказчиком в большой марсельский торговый дом, выдвинулся своей честностью и способностью, женился на дочери своего патрона и, умирая, оставил своему сыну Амедею Перигору, большое дело, крупное состояние и лучшую репутацию. То и другое, и третье мой двоюродный брат поддержал с честью, и немало дворян позавидовало бы доброй славе Амедея Перигора.

Вот как случилось, что два родных брата стали разно именоваться и получили разные звания. Но это не разъединило ни их самих, ни их детей: связь между Луи и Перигорами не порвалась.

После этих необходимых вступительных замечаний я приступаю к самому рассказу. Еще отец Амедея перенес свою главную контору из Марселя в Тарб. Таким образом Перигоры познакомились с владельцами Бретвиля, маркизами де Тарбами, герцогами д'Арками. Конечно, по разности положения в обществе не могло быть даже речи о какой-либо дружбе или даже знакомстве домами между обеими семьями. Нет, Амедей был вообще очень горд и сам не лез туда, где не мог считаться равным. Но папаша теперешнего герцога д'Арка очень уважал Амедея за его честность и достойную жизнь, да и Амедей выделял герцога из всех окрестных дворян. Владельцы Бретвиля жили очень бедно, порою нуждались в самом необходимом, но скорее умерли бы с голода, чем воспользовались бы чужим грошом. Амедей всегда готов был предоставить свой кошелек к услугам владельца Бретвиля и рад был служить ему деловым советом, иногда герцогу приходилось продавать скот, шерсть или урожай винограда.

Я уже сказал, что Амедей пользовался безукоризненной репутацией. Но нельзя сказать, чтобы его любили. Дворяне негодовали, что какой-то купчишка не считает за честь в любой момент расстаться с трудовыми грошами, чтобы безнадежной ссудой дать этим дворянам возможность кутить и бесчинствовать далее. А горожане обижались, что Амедей не дружит с ними. Действительно, сам человек очень образованный, Амедей чуждался местного буржуазного общества, по большей части очень серого и необразованного. Впрочем, и то сказать, с тех пор, как у Амедея умерла любимая жена, оставив ему маленькую Беатрису, Амедей потерял охоту к общению с людьми.

Из-за этой-то Беатрисы и разыгралась вся эта история. Надо вам сказать, что Беатриса – прехорошенькая девчонка, в которой лучше всяких документов и генеалогий доказывалось аристократическое происхождение Перигоров: порода чувствуется в каждой жилке у этой шельмы! Но вот в том-то и дело, что шельма она ужаснейшая! Семьдесят семь бесов сидят в этой девчонке! Кокетство – ее родная сфера, как вода для рыбы! Конечно, стоило ей достичь шестнадцати лет, как в ухаживателях не оказалось недостатка. Целыми толпами ходили за ней и дворянчики, и горожане. Последние видели в Беатрисе завидную невесту, первые – лакомый кусочек. Беатриса всем кружила голову, всех обнадеживала, всем строила глазки и., всех водила за нос!

Ну, конечно, недаром говорится, что, кто долго играет с огнем, тот неминуемо обожжется. Беатриса уже очень дерзко посмеялась над виконтом де Тремулем и публично натянула ему нос в тот самый момент, когда виконт воображал, что находится на самом пороге осуществления своих страстных грез. Тремуль – не из тех, которые прощают такие шутки. Однажды, когда Амедей был в отъезде по торговым делам, толпа подвыпивших дворянчиков, под предводительством Тремуля, пристала к Беатрисе на улице, стала преследовать ее вплоть до дома, а затем вломилась и в самый дом. Горожане даже не подумали вступиться за дочь гордеца, городские власти, имевшие свои счеты с Перигором, тоже сделали вид, будто ничего не знают.

На счастье Беатрисы в этот момент из Бретвиля прибыл герцог Ренэ за покупками. Увидав бесчинства юных негодников, услышав крики Беатрисы и узнав в чем дело, герцог бесстрашно ринулся один на целую толпу вооруженных дворян, убил на месте троих, тяжело ранил пятерых и обратил остальных в бегство. Затем он отправился к властям и дал им суровый урок, обвинив в умышленном непринятии законных мер. При этом герцог Ренэ решительно заявил, что он, в случае повторения чего-либо подобного, обратит внимание королевского наместника, жившего в По, на творящиеся безобразия.

Вмешательство герцога еще более озлобило как Тремуля, так и городских властей. И вот сообща они замыслили злое дело. Однажды, когда герцог д'Арк отправился на охоту по соседству, среди глубокой ночи в дом Перигора вломилась банда замаскированных негодяев и, схватив Беатрису, увезла ее неведомо куда. Хорошо еще, что старый слуга Амедея – Тибо – не потерялся. Вскочив на лошадь, он сейчас же поскакал в Бретвиль и по счастливой случайности встретился с герцогом, как раз возвращавшимся с неудачной охоты. Герцог сейчас же взял четверых слуг, вооружил их чем мог и понесся прямо к Тремулю, верно угадав коновода новой истории. С этими четырьмя париями герцог вломился в замок Тремуля, воспользовался замешательством и минутой растерянности и отбил Беатрису. Но Тремуль скоро оправился от первого момента растерянности и кинулся вдогонку за герцогом. Видя, что от Тремуля и его присных не ускачешь, герцог решил пока приютить девушку у себя в замке, до которого было очень близко. Так он и сделал. Однако Тремуль тоже не захотел отказаться от своей мести. Он обложил Бретвиль форменной осадой, которую герцогу пришлось выдерживать почти в течение целой недели. Конечно, не будь Бретвиль так неприступен, храбрости герцога оказалось бы недостаточно. Но другой не выдержал бы недели и в более неприступном замке. Кончилась вся эта история очень печально для Тремуля и тарбских властей. Уже в первую ночь осады одному из слуг герцога удалось выбраться из замка и доставить в По наместнику собственноручное письмо герцога с описанием всего происшедшего. Наместник выслал конную стражу, осада была снята, Тремуль арестован, городские власти смещены и наказаны. Старый Тибо доставил Беатрису домой в объятия уже отчаивавшегося Амедея.

Теперь посудите сами, ваше величество. Беатриса – красивая, кокетливая, пылкая девушка, да еще «какая-то мещаночка», с которыми не принято стесняться. Герцог Ренэ – пылкий юноша. И все-таки Беатриса вернулась в родной дом такой же чистой, какой вышла из него! А ведь не только они провели целую неделю в самой тесной близости, сама Беатриса с обычной решительностью заявила отцу, что геройство герцога так восхитило ее, что стоило бы ему лишь руку протянуть, и он мог бы сделать с ней все, что только захотел бы!

Мало того! Отъезд герцога в Париж был решен еще до этих историй, и Амедей уже давно предложил герцогу дать письмо ко мне, чтобы не очутиться совсем одному в незнакомом Париже. Кроме того, Амедей дал герцогу взаимообразно необходимую сумму для экипировка и на дорожные расходы. Герцог с большой невыгодой продал что мог и вернул Амедею взятые на дорогу деньги, объясняя это тем, что теперь он не хотел бы быть в обязательных отношениях с ним, несмотря на то, что в собственном сознании будет чувствовать, что выступил на защиту оскорбленной девицы лишь во имя рыцарского долга, не руководствуясь ничем иным. Еле-еле Амедею удалось убедить герцога веять хоть письмо ко мне. Но на всякий случай, боясь, что герцог по своей скромности и гордости может и не воспользоваться этим письмом, Амедей сейчас же послал ко мне нарочного с письмом, в котором подробно описал все происшедшее. Герцог ехал очень медленно, я получил это письмо уже неделю тому назад и с нетерпением ожидал случая увидеть воочию того, кто казался мне по всему каким-то мифическим героем древности, истинным рыцарем без страха и упрека. Теперь вашему величеству конечно понятно, почему я так низко поклонился герцогу. Я кланялся ему не только как дядя спасенной им девушки, но и как человек, скорбящий об угасании добродетели и рыцарских чувств в человечестве и видящий в личности герцога осуществление того, что я всегда считал идеалом французского дворянства!

– Ого! – воскликнул король, с глубоким интересом выслушавший рассказ Луи. – И это-то вы называете, юный герцог, «мелкими, ничтожными, мещанскими историями»? Хотел бы я, чтобы таких «мещанских историй» случалось побольше при моем дворе! Конечно, – король сам засмеялся своей мысли, – я не хочу этим сказать, что бесчинства и насилия над слабыми мне приятны и желательны! Нет, клянусь Богом, я не потерплю таких бесчестных проделок! Но я хотел бы, чтобы все окружающие меня лица были способны, подобно герцогу д'Арку, не щадя живота, выступить на борьбу с насилием и неправдой! Нет, клянусь Богом, я с каждой минутой все больше и больше радуюсь, что судьба послала мне вас, герцог! Ну-с, благодарю вас за ваш рассказ, милейший Луи, а теперь будьте добры и экипируйте мне герцога!

* * *

Когда Луи увел Ренэ, король спросил Гиша:

– Ну Арман, что ты думаешь обо всей этой истории?

– Я думаю, государь, что Луи в понятном ослеплении родственными чувствами либо ошибается и прелестная Беатриса вовсе не так обольстительна, либо… герцог д'Арк – самый противоестественный идиот на свете!

– Ну, нет! Луи – очень положительный человек и напрасно расхваливать не стал бы даже племянницу! Хотя, с другой стороны… чем он рискует? Прелестная Беатриса находится достаточно далеко от Парижа, мы ее не увидим…

– Как знать, ваше величество? Стоит только захотеть, и нам не трудно будет проверить, ошибается ли Луи или нет! Я готов поручиться, что Беатриса вскоре пожалует в Париж!

– А что ей тут делать?

– Но помилуйте, ваше величество! Раз наш герцог действительно вел себя так сдержанно, а прелестная Беатриса готова была добровольно сделать все, чего бы он ни пожелал, то она не помирится с результатом, в котором впервые сказался недостаток ее очарования! Помилуй Бог! Кто знает женщин…

– А кому их и не знать, как Арману де Грамону, графу де Гишу!

– … Тот может быть уверен, что история на этом на кончится.

– И если герцог д'Арк и впредь будет вести себя таким же Иосифом Прекрасным, то… кое-кто сможет попользоваться волнением чувственности, зароненным им в сердце прелестной Беатрисы, не так ли, милый Гиш?

– Может быть, ваше величество, может быть: как знать то, чего не знаешь!

Тем временем гардеробмейстер короля говорил Ренэ Бретвилю:

– Ваша светлость! Я не буду надоедать вам выражениями своей признательности и восхищения. Скажу только одно. Вы молоды, неопытны и совершенно не знаете парижских нравов и придворной жизни. Ну так в виде величайшего для себя одолжения, покорнейше прошу вас в случае малейшего затруднения вспомнить, что на свете существует старый Жорж Эрнст Луи, который готов в любой момент помочь вам своим опытом! Однако не будем больше говорить об этом! Займемся экипировкой вашей светлости! – и старый гардеробмейстер принялся хлопотать над исполнением данного ему королем поручения.

Конец первой части

Часть вторая

I

В грустной задумчивости сидела Луиза де Лавальер у окна своей комнаты в Фонтенебло, куда королевский двор переехал по желанию короля (иначе говоря – Генриетты Английской) с первыми проблесками весеннего тепла.

В первые дни девушка радовалась этому переведу словно козочка, выпущенная на зеленеющее пастбище после долгой зимы. Замок Фонтенебло,[25] устроенный Франциском Первым и бывший местом рождения многих королей, почему-то напомнил ей милый, скромный Лавальер. О, конечно позднее, когда цветники засияли всеми цветами радуги, когда по мановению руки волшебника Ленотра[26] зазеленевшие боскеты приняли самый причудливый вид, когда забили фонтаны и оделись вьющимися растениями гроты, беседки и дерновые шатры, Луиза сразу почувствовала, что в Фонтенебло нет главной прелести Лавальера, а именно чарующей простоты, безыскусственной запущенности! Но в первые дни, пока весна еще не раскинула щедрой рукой своих пышных даров, эта разница не бросалась так в глаза, и Луиза с восторгом бегала по парку, полной грудью вдыхая чистый, пряный воздух.

Служба почта не отнимала времени у Луизы, она была в значительной степени предоставлена сама себе. Здесь, в Фонтенебло, празднества следовали за празднествами. Король, страстный ценитель балета и признанный танцор, разучивал уже третий балет, сюжет для которого ему разработала Бенсерад, а музыку написал пленительный Люлли.[27] В промежутках между этими празднествами шли деятельные репетиции, на которых были заняты сам король, Генриетта и участвовавшие в балете придворные кавалеры и дамы. Вот это-то и давало Луизе так много свободного времени, которое она с самозабвением отдавала общению с пробуждающейся природой.

Шли дни, и каждое утро приносило новое торжество победоносного шествия весны. Веселыми стаями возвращались из дальних странствований птицы, наполняя парк своим веселым гомоном. Один за другим распустили свои венчики первые весенние цветы – перелески, лютики, анемоны, первоцветы, вероники, анютины глазки, фиалки, колокольчики, барвинки, яснотки. Там, в укромных уголках, стыдливо распустил белую чашечку король весенних цветов – ландыш, притаившийся в тени мохнатых корней. Набрякли бутоны гроздей цветущих деревьев. Яблони, каштаны, сирень, белая акация наперебой стали развертывать ароматную прелесть своих кистей. Природа с увлечением и восторгом воздвигала трон для своей юной повелительницы – весны!

Но с каждым днем все более и более рассеивалась беззаботная радостность Луизы де Лавальер, с каждым днем все глубже заползала к ней в сердце непонятная грусть, острая тоска. По ночам она не могла спать, вся охваченная страстной грезой. Днем, забираясь в дальние уголки старого парка, Луиза нередко ломала свои белые, тонкие руки и роняла тихие слезы, рыдая, сама не зная о чем!

Когда же по временам вдали показывалась стройная фигура Ренэ Бретвиля, девушка вся съеживалась, краснела, бледнела, хваталась за сердце и пускалась бежать в противоположную сторону, сознавая, что больше всего на свете ей хотелось бы бежать к Ренэ!

Любила ли она герцога д'Арка? Она сама уже начала задавать себе этот вопрос, но не могла ответить на него. Во всяком случае она понимала, что это была бы самая безрассудная любовь: тут ей не на что было рассчитывать! А если у нее и могли быть прежде какие-нибудь надежды, то теперь, после вчерашнего разговора с Ренэ, стало окончательно ясно, что сердце Ренэ, раскрывшееся навстречу другой, закрыто для нее, Луизы!

А ведь она могла бы рассчитывать на нечто большее со стороны Ренэ, чем на простую, тихую дружбу! О, в дружеских чувствах у юного герцога недостатка не было! С того времени, как осенью Лавальер оказала Бретвилю серьезную услугу, вопреки прямому запрещению герцогини, доложив ей о прибывшем гонце, Ренэ стал при всяком удобном случае выражать Луизе свою признательность и восхищение. Лавальер инстинктивно казалось, что не одно только чувство благодарности руководит Бретвилем, что в тоне голоса Ренэ прорываются нотки затаенной страсти, нарождающейся любви. Может быть, так оно и было вначале. Но…

Луиза с горечью вспомнила свой вчерашний разговор с Ренэ. Поздно вечером они засиделись на дерновой скамье. Ренэ был особенно лирически настроен, особенно ласков. Как трепетало сердце Луизы при интимных переливах его голоса, как страстно ждало оно того важного, особенного, что непременно должно было последовать!

И оно последовало, это важное, особенное признание! Грустно покачивая красивой, тонкой головой и понижая голос до полного шепота, Ренэ излил Луизе все страдания, в которые его повергает жестокая, кокетливая игра Христины де ла Тур де Пен. И вышло так, что весь вечер Ренэ говорил только об одной Христине и о своей любви к ней!

Придя к себе в комнату, Луиза, не раздеваясь, легла на кровать и долго плакала. О чем? Она не могла бы суверенностью сказать это. Никакой осязательной, реальной причины для этого не было. Но девушке казалось, что у нее отняли какую-то красивую, хрупкую мечту, развенчали мистический интерес жутко прекрасной сказки!

И вот сегодня Луиза де Лавальер против воли задумалась все о том же признании, которое сделал ей накануне Ренэ. Опять она спрашивала себя: «Неужели я люблю его, если это призвание причиняет мне такую боль?». Но нет, положив руку на сердце, она должна была сознаться, что испытываемое ею – еще не любовь! И Луиза пыталась уверить себя, что она, привязанная к Ренэ чисто братской любовью, страдает за его неподходящий выбор.

Да, теперь, прожив зиму при дворе, Луиза не была уже до такой степени наивной, какой застало ее начало нашего повествования. Многие скрытые стороны человеческой природы и человеческих отношений встали перед ней в неприкрашенной наготе благодаря болтовне подруг и «наглядному обучению», в котором не было недостатка при французском дворе!

Поэтому Луиза понимала, что Христина де ла Тур де Пен – гораздо распущеннее, сквернее при всей своей физической чистоте, чем все эти де Пон, Воклюз, Шимероль, Руазель и прочие, и прочие, уже познавшие жизнь и имевшие за собой романическое «прошлое». Но ведь физическая чистота была такой редкостью среди девиц французского двора, что она тем самым казалась чем-то смешным, провинциальным. Таких, как Луиза де Лавальер, было уже очень немного, да и то они слишком быстро «просвещались». Только ведь чистота девицы де ла Тур основывалась не на провинциальной стыдливости, а на точном расчете. Христина сознательно играла комедию, подлаживаясь под благочестивое направление ума королевы-супруги и смиренно опуская быстрые, проницательные, опытные глазки, как будто ее смущал всякий мужской взор. Зато наедине девица де ла Тур готова была дойти до последней грани, лишь бы не переступить ее. Христина была развращена мыслью, воображением, душой. Оставаясь холодной телом, она сознательно ловила выгодного мужа, пуская при этом в ход весь свой богатый арсенал природного таланта к кокетству. Вот, когда она выйдет замуж, тогда она разрешит себе все! А пока она только вела свою нечистую игру, спекулируя на разжигаемой мужской чувственности!

И такую-то особу должен был полюбить этот милый, чистый, благородный Ренэ?

В ответ на эту мысль Луиза невольно сделала негодующий жест и вдруг испуганно вскрикнула и отшатнулась от окна: прямо в лицо ей угодил цветок розы, брошенный чьей-то дерзкой рукой в открытое окно.

II

Хотя в парке никого не было видно, Луиза сразу догадалась, кто бросил в нее розой. Да и не надо было обладать особой догадливостью для этого! Кто же, кроме Армана де Грамона, графа де Гиша, позволит себе такую дерзость?

Луиза пренебрежительно передернула плечами и отошла от окна вглубь комнаты. Но раздражение, сразу охватившее ее, сменилось иронической улыбкой, когда она заметила букетик засохших фиалок, небрежно валявшихся на комоде. В этом букетике символизировалась вся история ее отношений к Гишу!

Вначале, когда Луиза чувствовала себя одинокой, когда все, начиная с Генриетты Английской и кончая простыми камеристками, относились к «туреннской пастушке» с нескрываемым недоброжелательным высокомерием, она о благодарностью оценила внимательность и любезность Армана. Мало того, она чувствовала к нему нечто большее, почти тот же знойный трепет, который пронизывал ее при поцелуе руки Бретвилем. Но вот именно с тех пор, как на горизонте всплыл последний, отношения Луизы к Гишу значительно изменились, она стала все больше избегать встреч с ним наедине и бывала все холоднее во время вынужденных «тет-а-тет'ов», пока наконец не стала почти ненавидеть графа. Правда и то, что Гиш становился все развязнее и смешнее, от корректного рыцарского ухаживания перешел к настойчивы домогательствам, но… Но – перед самой собой Луиза не могла лицемерить! – переворот в ее отношениях к Гишу произошел больше под влиянием внутренних, а не внешних причин!

Так вот еще тогда, когда Луиза была в дружбе с Арманом, она как-то обмолвилась при нем, что Лавальер преизобиловал фиалками и что эти цветы она любит больше всего. Тогда Гиш с невероятной, хотя и обычной для него дерзостью попросту выкрал из королевских теплиц пучок фиалок, тщательно выращиваемых для самого короля, и преподнес цветы Луизе.

Несколько дней фиалки стояли на туалете Лавальер, источая нежный, но настойчивый аромат. Когда же они стали вянуть, Луиза засушила их, завернула в шелковую тряпочку и бережно спрятала в комод.

Сколько раз, доставая белье и натыкаясь на букетик, Луиза разворачивала засохшие цветы и с нежной лаской осторожно гладила их. Затем… затем засохший букетик завалился в угол, Луиза забыла о нем, и вот сегодня, случайно наткнувшись на фиалки, пренебрежительно выбросила их из ящика как негодный сор. Да! в этом была вся история ее отношений с Гишем!

Но Луизе не хотелось думать о Гише, и ее мысль невольно перескочила с этих засохших фиалок к тем, живым, которые теперь в таком пышном изобилии покрывали тенистые заросли лавальерских кустов. А после фиалок естественно мысль перешла к очаровательной белоснежной рощице ландышей, обнаруженной Луизой накануне в дальнем углу парка. Вчера она не стала рвать их, потому что беленькие колокольчики еще не вполне распустились, но сегодня цветы, наверное, развернулись в полной своей красе. А вдруг их найдет в сорвет кто-нибудь другой?

Луиза схватила легкий шарф, накинула его на голову и быстро направилась к дверям. По дороге она заметила на полу розу, которой бросил в нее Гиш. Девушке стало жаль нежного, не вполне распустившегося цветка, и, подняв розу с пола, она сунула ее себе за корсаж.

Ландыши оказались на месте, никто их не обнаружил и не порвал. Луиза нарвала пучок крупных ароматных цветов, собрала их в букетик, приколола золотой булавкой к груди и пошла обратно, тихо напевая какую-то меланхолическую песенку.

Вдруг она резко остановилась и на мгновение даже поколебалась, не броситься ли ей бежать: перед ней с обычной иронической улыбкой стоял граф де Гиш. Однако бежать было поздно, некуда, да и слишком глупо. Поэтому Луиза кое-как справилась со своим неприязненным волнением и, ответив сухим кивком на преувеличенно почтительный поклон Гиша, хотела пройти мимо.

Но граф Арман остановил ее, сказав:

– Приветствую вас, прекрасная девица! Однако почему вы спешите пройти мимо меня, словно я – прокаженный или по крайней мере меня искусала бешеная собака?

– Простите, граф, но я тороплюсь. – ледяным тоном ответила Луиза, делая движение, чтобы все-таки пройти дальше. Но Гиш окончательно преградил ей дорогу и воскликнул с нескрываемой насмешкой:

– Торопитесь? Клянусь Вакхом, никто не подумал бы этого, видя, как неторопливо бредете вы по дорожкам!

С самыми робкими, застенчивыми натурами случается, что, будучи загнаны в тупик, они вдруг, неизвестно откуда, набираются храбрости, словно заледеневают в горделивой решимости. Так и с Луизой. Вызывающее поведение Гиша слишком оскорбило ее девичью гордость, и она в упор спросила:

– Что вам нужно и на каком основании вы преследуете меня, граф?

– Ах, вот как! – воскликнул Гиш тоном, беззаботность которого слишком явно прорезывала откровенная злоба. – Вам угодно «схватить быка за рога» и разрубить вопрос откровенным объяснением? Ну, так чего же лучше! Позвольте же и мне попросту спросить вас: что вы имеете против меня и на каком основании вы стали вдруг явно избегать меня, прелестная Луиза де Лавальер?

– Я не давала вам никакого права ставить подобные вопросы, граф де Гиш! – высокомерно кинула Луиза, чувствуя, что вот-вот слезы брызнут из ее глаз. – Потрудитесь пропустить меня!

– Нет! – упрямо воскликнул Арман, снова заступая ей дорогу. – Сначала вы объясните мне, что значит ваше поведение! Впрочем, я и так знаю, кому обязан переменой вашего отношения ко мне! Недаром же вы так подолгу шепчетесь с этим выскочкой, с этим нищим герцогом! Погодите только! Уж я оборву ему уши.

– Не советовала бы вам делать это! – холодно ответила Луиза. – Вы могли бы убедиться, что герцог д'Арк – не из тех, кому можно безнаказанно нанести оскорбление! А, главное, вы пострадали бы совершенно напрасно! Вы очень не наблюдательны, граф, если можете предположить, что герцог станет восстанавливать кого бы то ни было против вас! Для этого у него должно найтись свободное время. Между тем у него едва-едва хватает двадцати четырех часов в сутки, чтобы досыта наговориться о достоинствах, прелести и жестокости прекрасной…

– Девицы де ла Тур де Пен! – оживленно и радостно подхватил Арман. – Ну, вот! Тем более! Конечно, ни для кого не секрет, что вертлявая Христина цепко захватила этого наивного гасконца. Но тогда я уже ровно ничего не понимаю! Почему же со времени появления этого гасконского петуха вы упорно не желаете замечать меня и обращаетесь со мной так, как…

– Как заслуживает ваше недостойное поведение, граф! Будьте добры сказать мне, ведь это вы бросили в меня цветком сегодня утром?

– Да… но… цветы… Разве тут оскорбление?…

– А теперь вы упорно не даете мне дороги, хотя я категорически просила вас об этом. И после этого вы еще осмеливаетесь требовать от меня каких-то объяснений? Вы обращаетесь со мной, словно я – какая-нибудь горничная или мещаночка, польщенная тем, что высокорожденный граф де Гиш швырнет ей в физиономию подобранную им розу! Повторяю, я не давала вам никакого права обращаться со мной так, требовать от меня отчета и преследовать своими домогательствами. Ваших знаков внимания мне не нужно, ваши «галантные выходки» – для меня оскорбление! Потрудитесь запомнить это и немедленно освободить мне дорогу!

Последние слова Луиза крикнула, задыхаясь от душившего ее гнева.

Но Арман продолжал стоять на том же месте, по-прежнему не желая дать дорогу девушке. Его лицо исказилось гримасой бешеной иронии, глаза засверкали дурным блеском, который невольно внушал недобрые опасения Луизе.

– Вот как! – воскликнул Гиш, разражаясь сухим, натянутым смешком. – Э, да, как я вижу, лавры девицы де ла Тур не дают вам спать! Только не на таковского напали, милая барышня! Надо было тридцать раз подумать, прежде чем решиться кокетничать с Арманом де Грамоном, графом де Гишем! Я, красавица, не признаю этого сухого кокетства. Каждый должен платить по выданным им обязательствам. Своими улыбочками, кокетливыми взглядами, рядом раззадоривающих ужимок вы выдали мне известные обязательства, и я во что бы то ни стало потребую платежа по ним! Полно вам! Вы торгуетесь, словно барышник на конском рынке! Точно я не вижу! Не притворяйтесь пожалуйста, красавица! Вот вы высказываете негодование на то, что я кинул в вас цветком, а между тем вы небось поспешили засунуть кинутый мной цветок за корсаж поближе к своему сердцу! Нет, милая моя, обхаживайте кого другого, а граф де Гиш… – Арман вдруг оборвал свою наглую речь, весь как-то съежился и, кинув: «Мы еще поговорим!», – торопливо свернул на боковую дорожку и исчез.

III

В тот момент, когда Арман попрекнул Луизу цветком, сунутым ею за корсаж, она гневливым движением выхватила розу и, схватив ее за длинный стебель, взмахнула ею в воздухе, словно собираясь ударить ею по лицу дерзкого обидчика.

Она сама не сознавала в тот момент, что делает. Весьма возможно, что она была бы способна действительно ударить Армана. Но граф де Гиш вдруг скомкал объяснение, ускользнул прочь, и Луиза так и осталась стоять на дорожке, взволнованная и испуганная происшедшими объяснением.

Девушка чествовала, что это объяснение затеяно Гишем неспроста. Теперь она уже знала, что за дерзкий похититель девичьего доверия, что за хищный волк крылся под обманчивой шкурой кроткого, вежливого барашка. Луиза сознавала, что так для нее эта история не кончится. Но что же ей делать, как быть? Как оградить себя от домогательств этого господина?

Луиза мысленно осмотрелась вокруг и не заметила никого, кроме Ренэ Бретвиля, способного заступиться за нее. Но у нее не было никаких прав на его заступничество. Вот, если бы она действительно была такой, как эта отвратительная Христина…

У Луизы брызнули слезы, и она невольно с досадой дернула за лепестки розу, которую все еще держала в боевом положении на взмахе.

– Чем провинилась перед вами эта бедная роза, мадемуазель? – послышался вдруг звучный мужской голос.

Лавальер вздрогнула, вскинула голову и даже отступила в испуге и изумлении на шаг назад: перед ней был сам король Людовик Четырнадцатый.

Этикет требовал немедленного ответа на прямо предложенный вопрос. Но Луиза тщетно искала ответ. Ее мысли сразу рассеялись, скомкались, и слова не шли из судорожно сжавшегося горла.

Но Людовик отнюдь не был расположен считаться в данный момент с этикетом и его требованиями. Он уже некоторое время наблюдал за девушкой, с искренним восхищением следил за ее грациозной, пластической позой воплощенной меланхолии и с удивлением думал при этом, как могло случиться, что он, Людовик, так залюбовавшийся девушкой осенью при ее появлении в покоях герцогини во время «игры в шахматы», совершенно упустил ее из вида в дальнейшем. Почему действительно он ни разу не встретил ее у Генриетты?

Людовик догадливо усмехнулся. Ну конечно – ведь тогда Генриетта откровенно приревновала его к этой славной девушке. Да, Генриетта становилась все более и более невыносимой со своей ревнивой требовательностью! Очевидно, заметив, что Луиза де Лавальер произвела некоторое впечатление на Людовика, герцогиня постаралась не допускать «туреннской пастушки» на дежурства в те минуты, когда сама она оставалась в интимном «наедине» с королем. Нет, эта опека становилась все более досадной! Поэтому, подчиняясь шаловливому капризу школьника, почувствовавшего себя «на воле», Людовик тут же решил как можно лучше использовать эту случайную встречу.

А Луиза все не отвечала.

Не обращая на это внимания, Людовик продолжал:

– Да, розу вы безжалостно треплете, мадемуазель, а вот ландыши бережливо прикололи к своей груди! За что же скромному лесному цветку такое предпочтение перед царицей наших садов? – Людовик подождал некоторое время и затем с оживлением, не лишенным некоторой досадливости, прибавил: – Однако удостойте же меня, прекрасная девица, ответом! Мне хотелось бы знать, чем заслужили скромные ландыши такое завидное отличие?

– Ландыши живо напомнили мне мою прекрасную родину, государь, – слегка дрожащим от волнения голосом ответила Луиза.

Людовик невольно ощутил сильное волнение при звуках этого музыкального, грудного, так шедшего от сердца к сердцу, голоса. Он вспомнил, что и тогда, в первый раз, именно голос заставил его обратить внимание на «пастушку».

– Ваша родина– Туренн, если не ошибаюсь? – спросил он, только чтобы поддержать разговор и снова услышать волнующе переливы этого сочного голоса. – Красивая местность! Значит, та тоска, о которой так красноречиво только что говорила вся ваша поза, была вызвана воспоминаниями о родине, или, может быть, также и о «милом», оставшемся на родине?

Луиза подняла на короля взгляд томных глаз. Она сама не могла понять, откуда вдруг в ней взялся этот шаловливый задор, вызвавший у нее быстрый, совершенно необдуманный ответ.

– Ваше величество, – ответила она, низко, церемонно приседая, – неужели вы не знаете, что грустят обыкновенно те девушки, у которых нет милого? Те, у которых он есть, бывают по большой часта веселее!

Людовик улыбаясь посмотрел на шаловливо склонившуюся перед ним фигуру молодой девушки, что-то хотел сказать, однако неизвестно почему поперхнулся и, кивнув головой, прошел дальше.

Отпущенная этим кивком, Луиза кинулась в первую боковую аллею, которая попалась на ее пути. Она даже не обратила внимания, что следует совершенно не тому направленно, по которому должна была идти. Но она испытывала слишком странное ощущение, чтобы разбирать дорогу. Вся ее меланхолия, вся грусть, вся тоска сразу как-то рассеялись. Правда, Луизе немного хотелось плакать, но только немного; улыбка сама собой набегала на ее лицо.

– Король! – словно в бреду оказала она, не зная сама почему упиваясь звуком этого слова. – Король! – повторила она, плавной, эластичной походкой поднимаясь на высокий горбатый мостик, перекинутый через ручеек, и засмеялась. – Его величество, король Людовик Четырнадцатый!

Завороженная особым магическим смыслом произносимых ею слов, Луиза даже остановилась на мостике и широко распростерла рука вперед, словно стараясь поймать ускользающую мечту. Но тут же она со смехом спохватилась и быстро пошла дальше. Ее тоски словно не бывало! Непонятная тихая мечтательность всецело овладела ее сердцем, и она продолжала быстро идти вперед, по неверному направлению, пока чей-то хриплый, задыхающийся окрик заставил ее остановиться в обернуться.

IV

– Ваше величество! ваше величество! Какое несчастье! – послышался возглас.

Людовик вздрогнул, оторвался от созерцания фигуры Луизы де Лавальер, быстро удалявшейся по боковой аллее, и обернулся: перед ним был взволнованный, запыхавшийся от быстрого бега Бенсерад.

– Несчастье? – переспросила он. – Где и в чем?

– Виконтесса де Марманд вывихнула себе ногу!

– Искренне сожалею, но… какое мне до этого дело?

– Ваше величество! Да ведь виконтесса должна была исполнять роль нимфы лесов в сегодняшнем балете!

– В «Четырех временах года»? Неприятно. Однако разве ее нельзя заменить?

– Но, ваше величество, кем же? Не извольте забывать, что нимфа лесов танцует с лучшим танцором, какой когда-либо служил Терпсихоре![28] Между тем все придворные девицы, которые только обладают хоть малейшей грацией, уже привлечены к нашему празднику, и я решительно не знаю, откуда мы возьмем достойную партнершу вашему величеству!

Людовик обернулся и мечтательно посмотрел вдоль дорожки, по которой исчезла легкая, грациозная фигурка Луизы де Лавальер. Но вот она, исчезнув за поворотом, снова показалась на высоком горбатом мостике, и ее тонкий профиль вырисовался удивительно изящным силуэтом на фоне ярко-зеленой листвы. Вот девушка остановилась, широко простерла руки вперед, замерла на мгновение в пластической позе, словно ожившая мраморная богиня…

– Смотри туда, Бенсерад! – сказал Людовик, взяв поэта за рукав и показывая рукою на мостик. – Посмотри и скажи, чем эта девушка – не воплощенная нимфа лесов?

– Божественно! Изумительно! Какая пластика! – восторженно воскликнула Бенсерад. – Как же могло случиться, что я до сих пор не замечал этой девушки?

– Вот о том же самом спрашивал себя и я сам! – ответил король. – Но теперь мы оба наверстаем потерянное, не так ли, мой милый? Ну, так беги за очаровательной нимфой и верни ее сюда! Мы немедленно покончим с волнующим нас вопросом!

Бенсерад кинулся вдогонку за Луизой де Лавальер, а Людовик, не отрывая взора от фигурки сбежавшей с мостика девушки, прошептал:

– Милейшей виконтессе де Марманд я сделаю хорошенький подарок! Она не могла бы более своевременно свихнуть себе ногу!

Существует известная картина Горация Берне. На дерновой скамье в тени развесистых деревьев живописной группой расположились четыре молоденькие девушки, поза которых свидетельствует о том, что они обмениваются интимными, сокровенными признаниями. Девушки уверены, что их никто не слышит. Но – увы! – сбоку, скрываясь в густой листве, притаились два дворянина в нарядных костюмах семнадцатого века. Один из них обнажил голову; другой, оставшийся в шляпе, повелительным движением приказывает своему спутнику не нарушать тишины и не выдавать их присутствия.

Эта картина называется «Людовик Четырнадцатый подслушивает признание Луизы де Лавальер».

Да, сама не зная как, Луиза выдала подругам тайну своего сердца – именно тайну, потому что сорвавшееся признание было до этого времени тайной даже для нее самой. И надо было случиться так, чтобы это признание тут же было подхвачено самим Людовиком.

Было это так. Луиза, почти экспромтом танцевавшая в этот вечер в балете «Четыре времени года», сразу расположила к себе тех, кто до сих пор не замечал ее, наивной и скромной «туреннской пастушки». Обе королевы – супруга и мать – осведомились, кто такая эта бесконечно грациозная девушка, от которой так и дышало чистотой и невинностью. Сам король, к вящей досаде «модам» (то есть Генриетты Английской), осыпал дебютантку восторженными похвалами. Вся золотая молодежь двора густой толпой окружила после спектакля Луизу, наперерыв выражая ей свое восхищение А граф Арман де Гиш, тоже танцевавший в балете, с отличающей его наглостью шептал Луизе страстные признания во время самых танцев.

После балета Генриетта, полная ревнивой тоски и злобы, поспешила увести Людовика вглубь парка. В эту ночь граф де Сент-Эньян, главный заправила королевских развлечений, придал парку феерический вид. То тут, то там загадочным блеском искрились цветные фонарики; скрипачи, спрятанные в темной зелени боскетов, тихо и нежно наигрывали томные мелодии; на скорую руку воздвигнутые, убранные зеленью павильоны манили на отдых, приветливо приглашали освежиться от жаркой духоты этой сладострастной ночи стаканом вина, всевозможные сорта которого искрились в хрустальных кувшинах.

И на Людовика, и на Генриетту как сама ночь, так и сказочная рамка, приданная ей Эньяном, произвели глубокое впечатление. Но не одинаково было действие ночи на обоих. Генриетту с непреодолимой силой тянуло к королю, к его мощным объятиям, к его страстным поцелуям. Людовик же страдал какой-то тайной неудовлетворенностью, непонятной тоской, и во тьме ночи тихим сиянием светился ему благородный, нежный профиль пышной белокурой головки. И когда Генриетта, заманив Людовика в укромный уголок, вся трепеща от страсти, прижалась к нему страстным объятием, ему нужно было собрать всю силу воли, чтобы не оттолкнуть своей подруги. Нет, в эту знойную ночь близость Генриетты только отталкивала Людовика, вселяла в него ему самому непонятное отвращение.

В конце концов, сославшись на усталость и головную боль, король сдал Генриетту на руки подвернувшегося Гиша, а сам скользнул вглубь парка. На одной из аллей он встретил Сент-Эньяна и, взяв его подруку, пошел с ним дальше, выражая ему свою благодарность за отличное устройство празднества.

Однако мечтательное настроение Людовика скоро дало себя знать и тут. После двух-трех фраз благодарности он замолчал и тихо повел Сент-Эньяна дальше. Звук нежных скрипок заглушал еле слышный скрип их шагов. Вдруг, совсем близко, за купой густой зелени, Людовик услыхал звук женских голосов, среди которых один сладкой болью поразил его своей милой, хорошо знакомой переливчатостью.

Сделав Эньяну предостерегающий знак, Людовик вместе с графом осторожно подобрался к деревьям, за которыми притаились девушки, и стал прислушиваться. Это Луиза до Лавальер обсуждала с подругами сегодняшнее празднество.

Много лестного пришлось услышать Луизе от подруг по поводу выказанного ею хореографического таланта, и эти похвалы были тем ценнее, что они высказывались женщинами, у которых, не в пример мужчинам, личное, физическое обаяние танцовщицы не могло заслонить какие-либо дефекты. Затем от Луизы девушки перешли к суждениям относительно искусства других партнеров.

Большинство с восторгом говорило об изяществе и грации Армана де Гиша, который был восхитителен в пируэтах и поклонах. Наконец де Шимероль воскликнула:

– Однако наша Луиза по-видимому вовсе не склонна принять участие в прославлении графа Армана. Посмотрите только, с каким отвращением покачивает головой наша скромница каждый раз, когда мы выражаем свой восторг и упоминаем его имя!

– Я не могу судить об искусстве, проявленном сегодня графом, – тихо ответила Луиза – Чтобы судить, надо наблюдать издали, а вблизи теряешь истинную мерку. Кроме того, мне граф де Гиш неприятен как человек, чтобы я могла восхищаться его искусством. Это несправедливо, я понимаю сама, но ничего не могу поделать!

– Господи, да что же можно оказать против Гиша? – с искренним недоумением воскликнула де Пон. – Он – очаровательный кавалер, красивый мужчина, истинный рыцарь, готовый идти в огонь и воду за одну улыбку дамы.

– Рыцарь! – с горечью повторила Луиза. – Разве рыцари преследовали когда-нибудь женщин? Разве рыцари служат своим дурным инстинктам, а не идеям добра и справедливости? Но бог с ним, я не хочу его судить! Я хотела бы только прибавить одно, как можно восхищаться кем бы то ни было из танцующих, если на сцене находится сам король Людовик?

Было что-то знойное, опаляющее в тоне, которым Луиза произнесла последние слова, и Людовик, подслушивавший за деревьями, даже вздрогнул, пораженный странным оттенком слов девушки.

– О, об этом никто не говорит! – хором воскликнули остальные. – Разве может кто-нибудь сравнивать всех остальных танцоров с его величеством?

– Да, а вот представьте себе, я совершенно лишена дара восхищаться искусством его величества! – отозвалась д'Артиньи. – У меня примешивается такое же личное чувство, как и у Луизы по отношению к графу де Гишу! Конечно, я не хочу сравнивать его величества с Гишем как человека! Боже мой, разве мне могло бы прийти это в голову! Король – добр, великодушен и рыцарствен. Но… при взгляде на него я невольно вспоминаю о своем женихе.

В объяснение последних слов Артиньи необходимо вспомнить, что еще осенью король, по соглашению с Генриеттой, выбрал д'Артиньи для отвода глаз обеим королевам – матери и супруге – и стал подчеркивать при всем дворе свою любезность к фрейлине Генриетты, стал оказывать ей всевозможные знаки внимания. В результате при дворе стали перешептываться, что король «охаживает» девицу д'Артиньи.

Сама д'Артиньи, уже значительно освоившаяся с растлевающей атмосферой придворных нравов, в ином случае отнеслась бы довольно спокойно к королевскому ухаживанию. Она ведь понимала, что противостоять королю невозможно, что это было бы к тому же слишком глупо: кто способен добровольно отказаться от такой «чести»?

Но у девушки был жених, кавалер де Гранпрэ. Он держался в этом отношении несколько иных, старомодных взглядов и решительно заявил невесте, что никогда не женится на отставной королевской фаворитке и что момент, когда, король перейдет от прелиминарных ухаживаний к непосредственным действиям, будет последним, связывающим их.

Д'Артиньи искренне любила жениха, а странная манера короля, истинных мотивов поведения которого она не знала, внушала ей мало надежды на то, что его ухаживание – что-нибудь большее, чем простой каприз. Поэтому и цветы, и разные ювелирные безделушки, которыми вдруг ни с того ни с сего награждал король д'Артиньи, вызывали в ней лишь чувство испуга. Вот это-то и имела д'Артиньи в виду когда заметила, что личные чувства мешают ей видеть в короле-танцоре только искусного танцора.

Но опять, как и заявление Луизы де Лавальер по поводу Гиша, слова д'Артиньи не встретили сочувствия у подруг. Они принялись смеяться над «глупостью» девушки, которая, получая подарки от самого короля, может при этом думать о ком бы то ни было. И каково было изумление д'Артиньи, когда даже Луиза де Лавальер отнеслась с явным несочувствием к ее страхам.

– Луиза! И ты, ты можешь так говорить? – воскликнула она. – Ты, которая еще недавно находила даже меня слишком распущенной, слишком легкомысленной?

– Ах! – в порыве неудержимой, пылкой откровенности простонала Луиза. – Я знаю, что это грешно, скверно, но быть любимой самим королем Людовиком, получать от него знаки внимания, видеть его светлую улыбку! Нет, тут я уже ни о ком и ни о чем не могла бы думать больше! Разве найдется во всей Франции более благородный человек, более обаятельный мужчина, чем король Людовик Четырнадцатый? Разве найдется в мире другой, который более него стоил бы любви, обожанья, поклонения?

Подхваченный страстной волной, налетевшей на него из этих слов, Людовик невольно сделал шаг вперед, и под его ногами хрустнула какая-то ветка.

– Боже мой! Нас подслушали! – крикнули девицы и кинулись бежать прочь, словно стая вспугнутых птиц.

V

Была королевская охота. Звонко трубили рожки охотников, веселым колокольчатым звоном заливались собаки, псари лихо щелкали арапниками. Но у короля Людовика было как-то смутно и таинственно на душе. Словно вещая гроза заполонила сердце и ум, словно влекло к себе преддверье неведомой, важной тайны!

Отдаваясь охватившей его задумчивости, молодой король отбился от блестящей, шумливой свиты и свернул на глухую лесную тропу. И вдруг, словно по мановению волшебного жезла, сразу изменилось все – пейзаж, время, звуки. Было яркое утро – и стал вечер, обагренный полутьмой заката. Был хорошо известный реденький лес – и вдруг стал неведомый густой бор с высокими, неведомыми экзотическими деревьями, а веселый охотничий гомон сразу сменился мистической тишиной, таинственность которой время от времени прорезывали тихие, странные голоса, звучавшие тоской, лаской и призывом. И тропинки не стало. Король Людовик шел по густому ковру невиданных прежде цветов. Со сладострастной улыбкой бархатистыми венчиками тянулись к нему роскошные цветы, но он равнодушно топтал их, лишь время от времени срывая какой-нибудь особенно яркий цветик, чтобы, равнодушно повертев его в руках, тут же беззаботно бросить на землю. И шел король по этому коврику цветов, шел, топтал, срывал и бросал.

Вдруг его равнодушный, пресыщенный взор оживился и засверкал. Из-под низко свесившейся ветки придорожного куста белела трогательно-нежная кисть ландыша. Казалось, будто тихое сияние исходит от крупных белоснежных чашечек цветка, и это сияние было ароматом, глубоко проникшим в самое сердце короля. Смущенный, взволнованный Людовик нерешительно остановился около цветка. Ландыш манил короля, его неудержимо тянуло сорвать этот нежный, скромный цветочек, и в то же время – было жалко.

«Сорвать и… бросить потом? – думал Людовик, объятый ему самому непонятным волнением. – Сорвать, а потом… цветик завянет… завянет, такой трогательный в своей наивной чистоте, такой волнующий своей ароматной свежестью?

Но он растет у самой дороги! – набежала вдруг новая мысль. – Где порука, что идущий за мной пощадит его? И, если другой все равно безжалостной рукой сорвет этот ландыш, почему же мне не упиться ароматом его юности?»

Словно в ответ на эту мысль из-за короля протянулась чья-то рука. Людовик сразу узнал эту руку и, даже не видя стоящего позади, понял, что это – Арман де Гиш. Дерзость графа заставила Людовика окаменеть от ярости. А рука все ближе и ближе тянулась к ландышу.

В гневе и скорби Людовик бросился вперед, оттолкнул ненавистную руку и сам потянулся за цветком. Вдруг из-за куста показалась тонкая, гибкая фигура Генриетты Английской. Герцогиня гневно погрозила королю кулаком и с ненавистью занесла ногу над испуганно пригнувшимся ландышем, чтобы растоптать скромный цветочек. Король стремительно кинулся на Генриетту и… сильно стукнулся лбом о резной выступ колонки, поддерживавшей балдахин его царственного ложа!

В первый момент король Людовик с испуганным изумлением озирался по комнате. Сильный удар и резкий, насильственный переход к действительности оглушили его, и он не мог отдать себе отчет в происходящем. Почему так ярко светит солнце, если только что была кровавая тьма багряного заката? И куда вдруг девались лес, цветы, Гиш и Генриетта?

Людовик с недоумением потер ушибленный лоб и вдруг весело, молодо расхохотался. Но его смех тут же оборвался. Король потянулся, лениво откинулся на подушки и, закрыв глаза, вновь отдался мучительно-сладким, смутным думам, навеявшим этот причудливый сон.

Лежа с закрытыми глазами, Людовик ясно припоминал звуки обольстительного девичьего голоса, который накануне с глубоким волнением, с подкупающей сердечностью говорил о великом счастье быть любимой королем Людовиком. Юный монарх уже не раз слышал признания, срывавшиеся с женских уст, но нередко при этот ему приходило в голову: «А что, если бы меня постигла судьба брата Карла?[29] Что, если бы и я вдруг потерял трон и отчизну, что, если бы мне пришлось вдруг, словно затравленному зверю, спасаться в лесных дебрях, почти без друзей, без опоры, без средств? Повторили ли бы свое признание эти уста и не слетело ли бы все мое обаяние вместе с саном и короной?».

Да, обычно нежные уста шептали свои признания королю, не мужчине! А эта «туреньская пастушка» видела в короле просто «Людовика», и только «Людовику», а не «его величеству королю» несло ее сердце первый трепет пробудившейся страсти!

Но неужели же он, Людовик, пройдет мимо этой девушки?

Король вызвал в своей памяти нежный облик Луизы Де Лавальер и опять, как уже не раз, содрогнулся от прилива чувства мощного влеченья к ней! И в то же время ему было словно жаль коснуться этой чистой девушки – точно так же, как в причудливом сне он вдруг в раздумье остановился около ландыша.

Однако воспоминанье о только что виденном сне заставило вспомнить также и продолжение последнего. Отчетливо встала перед глазами Людовика рука Армана де Гиша, хищно тянувшаяся за скромным цветочком. Да, этот присяжный сердцеед не пощадит, не остановится перед наивной чистотой, не даст связать свою чувственность сентиментальными размышлениями.

И опять, как во сне, Людовик подумал:

«Да, она растет при дороге и всякий прохожий может сорвать цвет ее чистоты! Разве мало приезжало ко двору вот таких же чистых, наивных, бесконечно трогательных в своем целомудренном неведении? А что делала с ними жизнь? Да и где такому ребенку как Луиза, выдержать натиск опытного, наглого, не разбирающегося в средствах достижения щеголя! Но, если это так, почему же я должен открыть, уступить дорогу Гишу и присным его? Разве я так уже богат сердцем, разве вокруг меня так много женщин, готовых подарить свое сердце не ради денег и славы, а только из глубокой ответной симпатии ко мне самому?».

Уступить Луизу де Лавальер Гишу или кому-либо другому? От одной этой мысли вся кровь отлила у Людовика от сердца, и он вскочил бледный и задыхающийся. Нет, этого он не мог допустить, этого он просто не пережил бы – это он чувствовал ясно и неуклонно!

Но все же как же так, без размышлений, без оглядки, сорвать такой нежный, чистый, прекрасный в своей хрупкости цветок?

Людовик чувствовал, что его голова слишком переполнена разнородными мыслями, что его мозг слишком напряжен и что, лежа в поспели, он все равно ничего не решит. Короля мощно потянуло в парк, к свежести листвы и цветов, еще осыпанных брызгами росы в этот ранний час. Крикнув Лапорта и приказав ему подать одеваться, Людовик поспешно занялся своим утренним туалетом.

VI

В парке было дивно хорошо в это чудное весеннее утро, и Людовик невольно пожалел, что редко пользуется ранними часами прохлады и тишины. В замке все еще спали, утомленные празднествами истекшей ночи, и удивительно хорошо было чувствовать себя вне явно услужливых и восторженных, но втайне пытливых и хищных взглядов придворных.

Однако что это? Там, в дальней аллее, на скамейке белело чье-то платье!

У Людовика быстро-быстро забилось сердце. Вдруг это – Луиза? Стараясь делать как можно меньше шума, король стал осторожно подвигаться к скамье.

Шагах в двадцати Людовик с разочарованьем увидел, что ошибся: на скамейке, в позе глубокой, скорбной задумчивости, сидела д'Артиньи. В первый момент король хотел повернуть обратно, но тут же ему вспомнилось, с каким отчаяньем говорила вечером своим подругам девушка о знаках внимания короля. Людовику захотелось успокоить д'Артиньи, и он с лукавой усмешкой на устах стал с прежней осторожностью приближаться к скамейке.

– Мадемуазель! – тихо произнес он, незаметно подобравшись к самой скамье.

Девушка вздрогнула, вскочила с величайшим смущением увидела короля и так растерялась, что даже забыла отвесить установленный церемонный реверанс.

– Бога ради успокойтесь, мадемуазель! – весело продолжал Людовик. – В эту минуту я менее всего хотел бы уподобиться в ваших прекрасных глазках страшному чудовищу, неожиданно набрасывающемуся из лесной чащи на беззаботного путника. О, я окликнул вас для того, чтобы утешить и ободрить, а уж никак не тревожить еще более! Ведь причина вашей тревоги стала мне хорошо известна со вчерашнего вечера! Дело идет о… тягостных знаках внимания и ревнивом женихе, не так ли?

– Ваше величество, это были вы! – в ужасе воскликнула девушка, в отчаянье закрывая лицо руками. – Боже мой! Мои неосторожные слова… Бога ради… Я не подумала…

– Да успокойтесь же, успокойтесь! – с настойчивой лаской повторил Людовик. – Вам не в чем извиняться, это уже скорее надлежит сделать мне! Пожалуйста, сядьте и выслушайте меня, вы увидите, что вам решительно нечего бояться! Да сядьте же, – настойчиво повторил он, присаживаясь на скамью и видя, что растерявшаяся девушка не трогается с места.

Д'Артиньи после долгих колебаний наконец заняла кончик скамьи.

– Я должен предупредить вас, что этот разговор необходимо сохранить в полной, строжайшей тайне! – начал Людовик. – Конечно, своему жениху вы можете передать суть этого разговора, но и то с известными ограничениями, которые подскажет вам чувство такта, и под строжайшим секретом. Затем я должен повиниться перед вами. Конечно, я понимаю, что с вами была разыграна не очень-то деликатная комедия. Но что поделаешь иной раз? Мне и одной известной вам особе надо было отвлечь ревнивые подозрения в сторону. Вот причина моего внимания к вам! Но, даю вам свое королевское слово, я ни на минуту не думал, что это причинит вам столько беспокойства и неприятностей. Надеюсь, вы не очень сердитесь на меня за это?

– Ваше величество… помилуйте… – пролепетала, д'Артиньи – Разве я смею судить вас?

– Ну, так докажите, что вы действительно не сердитесь! – весело продолжал король. – Дело в том, что я слышал вчера не только ваши сетования, но и еще одно признание, которое произвело на меня глубокое, неотразимое впечатление. Насколько я заметил, вы дружны с мадемуазель де Лавальер. Ну, так скажите мне, скажите хотя бы ради того, кого вы любите и кем любимы взаимно: могу ли я положиться на эти слова, как на выражение действительного чувства, проснувшегося в юной груди, или это было лишь случайным настроением?

– Ваше величество, – ответила д'Артиньи, – до сих пор Луиза никогда никому из нас не высказывала своих чувств. Правда, мы уже не раз поддразнивали ее, что она смотрит на ваше величество влюбленными взором каждый раз, когда за ней никто не следит. Однако мы сами не придавали этому серьезного значения. Но то, что она оказала вчера… Нет, ваше величество, это не могло быть случайным настроением! Луиза слишком стыдлива, скромна и нежна, чувство, овладевшее ею, должно было действительно переполнить ее сердце, чтобы излиться в таком откровенном признанье.

– О, благодарю вас, благодарю за эти чудные слова надежды – восторженно воскликнул король, вскакивая со скамейки. – Поверьте, мадемуазель, я не останусь в долгу перед вами! За все – и за причиненное вам беспокойство, и за эту радостную весть – я сумею отблагодарить вас. Теперь вы можете не беспокоиться больше о ревности жениха. Я сумею лично успокоить его относительно этого, и ваша свадьба состоится в ближайшем будущем. Я сам поведу вас к венцу. Еще, еще раз благодарю!

Людовик поспешно удалился взволнованным шагом. В своем радостном возбуждении он не обратил внимания на то, что д'Артиньи, по-видимому, вовсе не казалась обрадованной сообщенной ей вестью. Нет, бледная, с бессильно опущенными руками, с поникшей толовой, она так и осталась стоять на месте, словно пришибленная страшной вестью, а ее губы в то же время еле слышно шептали:

– В скором времени… в скором времени состоится моя свадьба. Боже, научи и поддержи меня! Что же я скажу ему после венца? У меня была надежда, что можно будет свалить вину за старый грех на короля.

Я объяснила бы это просто королевской шалостью, капризом, которому не противятся. К такой ошибке Анри не стал бы ревновать меня, простил бы мне то, что считал бы вынужденным грехом. А теперь сам король успокоит его. Что же я скажу Анри? Я не переживу этого, не переживу!

Король уже давно скрылся из вида, а д'Артиньи все стояла на прежнем месте, и ее губы что-то беззвучно шептали.

Вдруг она испуганно вскрикнула и отшатнулась: чья-то нежная рука шаловливо легла на ее плечо.

– Господь с тобою, Полина! – послышался веселый голосок Мари де Руазель. – Как можно так пугаться? Но ты вообще на себя непохожа, на тебе лица нет! Что случилось?

После этого Мари нежно обвила Полину за талию, притянула к себе и ласково усадила с собой на скамейку.

«Руазель – парижанка, – пронеслось в голове д'Артиньи. – Она многое испытала, все знает, сумеет найти выход! Не сказать ли ей? Все равно я не могу таить свою беду в душе! Я должна буду искать где-нибудь совета и помощи».

– Мари, – глухим голосом произнесла она, и ее запавшие глаза с тоскою и надеждой уставились на задорное личико подруги. – Ты как-то рассказывала, что одна девушка… – Полина замялась, страшась выговорить то, что было у нее на языке.

– Господи, да чего ты мнешься? – воскликнула парижанка, весело рассмеявшись. – Разве существует такая вещь, которую не могла бы сказать одна подруга другой? К сожалению, я не могу даже облегчить тебе признание, потому что рассказывала вам всем слишком много забавных историй и не знаю, какую ты имеешь в виду!

– Насколько помнится, имя этой девушки было Жаклина… Лелонг или Леблон…

– Ах, история Жаклины Лэглон! Ну да! Жаклина весело провела свою молодость, не отказывая себе ни в чем, а когда пришла пора выходить замуж, то при помощи некоей опытной старушки сумела скрыть все грехи прошлого.

– Но разве это возможно?

– Господи, да почему же… Эге! – воскликнула вдруг Мари, перебивая сама себя; затем она взяла Полину за плечи, повернула ее лицом к себе и, с сочувствием заглянув в ее смущенные глазки, тихо произнесла: – Вот оно в чем дело! Ты сама в таком же положении?

Вместо ответа д'Артиньи еще ниже поникла головой, и из ее глаз брызнули слезы.

– Ну, чего плакать, дурочка? – ободрительно сказала Мари. – Вот еще велика беда! Немного откровенности с твоей стороны, и я укажу тебе отличный выход! Когда это случилось?

– Около двух лет тому назад. Негодяй, которого я никогда не любила, которого глубоко ненавижу, воспользовался моей неопытностью и доверчивостью! И вот теперь я должна выйти замуж за хорошего человека и… не могу! Ведь Анри бесконечно ревнив и не отличается той снисходительностью, которая ныне в моде! Если я откровенно признаюсь ему в грехе прошлого, он отвернется от меня, и тогда… О, мои родители! Нет, тогда мне останется только покончить с собой!

– Фу, что за смертоносная чушь! – с негодованием воскликнула Мари Руазель. – Топиться или травиться из-за мужчин, из-за этих коварных, лживых, вероломных созданий? Нет, Полина, ты просто унижаешь пол, к которому имеешь честь принадлежать! Да к такому насильственному решению вопроса нет ни малейшей необходимости. Слыхала ли ты о существовании такой знахарки, по имени Екатерина Вуазен?

– Не… нет… не помню…

– Ну так я дам тебе ее адрес – она живет в Вильнев-сюр-Гравуа. Это один из самых отвратительных углов Парижа, но тут уже нечего разбирать! Ну так стоит тебе запастись несколькими золотыми, и Вуазен устроит все что угодно! Вообще-то к ней не очень приятно обращаться; несмотря на доброе, располагающее лицо, эта старуха – ужасная злодейка. Говорят, что она специально занимается приготовлением и продажей ядов. Кроме того, не будь у этой негодяйка могущественных покровителей, ей давно пришлось бы предстать перед судом в качестве обвиняемой в поставке младенцев для черных месс…[30]

– Боже, какой ужас! – воскликнула Полина, содрогаясь.

– Да, мерзость порядочная! – хладнокровно согласилась Мари. – Я большая охотница до всяких пикантных приключений, но в такой гадости не согласилась бы принять участие ни за что на свете. Нет, пусть я буду немножко в разладе с… моралью, зато с Небом я не рискну порвать хорошие отношения.

– И у такой женщины я должна искать помощи!

– А не все ли тебе равно? Если ты тонешь, будешь ли ты рассуждать, чиста ила грязна протягиваемая тебе рука спасения? Ведь ты пойдешь к бабушке Вуазен не за ядом, не за младенцами. Ты идешь по такому делу, которое никого не касается, кроме тебя самой! Милая Полина, не погибать же тебе из-за смешной брезгливости!

Д'Артиньи молчала, погрузившись в глубокую задумчивость. Она сознавала справедливость замечаний Мари, однако ее ужасала мысль об одной возможности вступить в непосредственное общение с такой страшной злодейкой, как «добрая» бабушка Вуазен. Но что же было делать ей иначе? И Полина внутренне сознавала, что ей придется побороть свою брезгливость и все-таки обратиться за помощью к этой «доброй бабушке»!

VII

– «Луиза – слишком стыдлива, скромна и нежна»! – с чувством повторил слова д'Артиньи король Людовик, вернувшись к себе в комнату. – И я еще колебался, я еще раздумывал над тем, остановиться ли мне около ароматного цветка, который сам тянется ко мне своей нетронутой юностью?

Король рассмеялся, как бы сам недоумевая над собой, а затем, решительно воскликнув: «Долой колебанья!», энергично позвонил и приказал позвать Ренэ Бретвиля.

Через минутку юный герцог вошел в королевский кабинет и остановился у порога в почтительной, выжидательной позе.

– Милый герцог, – ласково сказал король, – у меня имеется для вас поручение, хотя и несложное, но деликатного свойства, требующее молчаливости и скромности. Потрудитесь, не привлекая внимания других, повидаться с Луизой де Лавальер и сказать ей, что я жду ее через час в оранжерее.

Лицо Ренэ смертельно побледнело, его глаза загорелись бешеным огнем. В первый момент юноша даже отступил на шаг назад и ухватился за эфес шпаги, но тут же, несмотря на охватившее его волнение, сообразил, где и пред кем находится, снова опустил руку и замер в позе гневливой, оскорбленной растерянности.

– Герцог д'Арк! – резким, повелительным тоном произнес Людовик, встав с места и подходя вплотную к юноше. – Приказываю вам ответить мне по рыцарской чести и совести: вы любите Луизу де Лавальер?

– Я глубоко уважаю и люблю это кроткое, чистое создание, но в моем чувстве к ней нет и следа малейшей чувственности! – твердо ответил Ренэ, не опуская глаз перед пытливым взором короля.

– Так, значит, это – не ревность! – пробормотал король. – Что же это? – он задумался; вдруг хмурые морщины на его лбу разгладились. – Понимаю! – произнес он, улыбаясь, и отвернулся. После этого он молча прошелся несколько раз по комнате, затем снова подошел к Ренэ и сказал: – Герцог д'Арк, за какую ежемесячную сумму вы согласились бы держать свечу в то время, когда богатый купец отходит ко сну?

– Ваше величество! – задыхаясь крикнул Ренэ. – Моя жизнь принадлежит королю, но честь– только мне самому!

– Никто не покушается на вашу честь! – холодно возразил король. – Потрудитесь ответить на мой вопрос!

– Вашему величеству и без того известно, что я не стал бы служить какому-нибудь мещанинишке или даже дворянину ни за какие миллионы на свете!

– Так-с! Ну, а когда я, когда король идет ко сну, то свечу ему держит один из первых сановников государства, если бы я поручил вам держать свечу мне, то вы были бы польщены и считали бы себя превознесенным выше меры! Герцог д'Арк! Известно ли вам, что, когда английский король встает ото сна, ему надевает чулки первый лорд королевства? Известно ж вам, что германскому императору в торжественных процессиях поддерживает стремя особа, саном не ниже великого герцога? Известно ли вам, что в Испании только гранд смеет дотронуться до особы королевской крови, а дворянину такое – хотя бы случайное – прикосновение будет стоить головы! – Король помолчал, как бы собираясь с мыслями, и затем продолжал: – Ну, поняли ли вы теперь, что я хотел сказать своим вопросом о свече? Поняли ли вы теперь, что свои отношения к королю смешно и нелепо сравнивать с отношениями к другим? Разве король – такой же человек, как и все? Воплощая в себе Бога на земле, исполняя Его миссию, будучи Им венчан на царство, может ли король быть измерен той же меркой, что и другие, обыкновенные люди? Вы почувствовали себя оскорбленным тем, что вам поручают вызвать девицу на свидание. Да разве вы устраиваете свидание какому-либо богатому купцу? Друг мой, быть камердинером, слугой вообще – мало чести! Но камердинер, служащий французскому королю, должен иметь за собой очень длинный ряд предков, чтобы удостоиться получения такого почетного поста! Если вы будете устраивать за деньги свидание богатому купцу, то будете низким и грязным сводником. Устраивая свидание французскому королю, вы только исполняете свой рыцарский долг! И мне приходится растолковывать это вам, герцогу д'Арку, уже не раз высказывавшему совершенно такие же мысли, вам, которого я отличил именно за светлый ум и рыцарскую лояльность?

– Ваше величество, я был не прав! – с трудом произнес Ренэ, смущенно поникая головой.

Но король, казалось, не слышал этих слов. Глубокий лирический порыв вдруг охватил его, и Людовик, словно говоря с самим собой, с грустью продолжал:

– Но, если король – не такой же человек, как все, он все же – только человек. Разве мы, короли, не знаем голода и жажды? Разве мы не нуждаемся в дружбе? Разве великая богиня любви не царит так же полновластно над нашими августейшими сердцами, как над сердцем простого пахаря? Увы, все эти чувства ощущаются нам еще острее, еще властнее! Созданные путем долгого и тщательного подбора лучших родов, мы отличаемся такой утонченностью чувств, которой не знают дети случайных браков, дети низов! Но как отвечают нам на эту потребность к высокому? Вокруг трона кишат и роятся лесть, коварство, измена и предательство, нашей дружбой дорожат потому лишь, что она оплачивается, нас любят лишь за блеск королевского венца. Долгие годы бредем мы в полом нравственном одиночестве, никому не доверяя, ни с кем не делясь сокровенной частью души, не отдыхая ни в чьих объятиях, искренности которых можно довериться. А когда наконец король находит человека, на которого можно положиться в самой священной и самой интимной части жизни, тогда оказывается, что наша королевская дружба тягостна, что наши поручения – позорны, что, вкладывая в руки надежного человека нашу тайну, свою святыню, нашу… любовь, мы… оскорбляем рыцарскую честь друга! Бедные короли! Одинокие короли! Жалкие, бессильные короли!

– О, простите меня, простите, государь! – воскликнул Ренэ, забывая всякий этикет, а затем, бросившись на колени перед Людовиком и осыпая его руки поцелуями, сквозь слезы продолжал: – Я был не прав! Простите мня, мой государь, простите!

– Ну так встань, милый Ренэ, и передай Луизе де Лавальер мое приглашение! – сказал в ответ король, ласково положив руку на голову юноши и бесконечно радуя его интимностью тона. – Пойми, что в этом поручении – знак высшего доверия! Король легко найдет человека, которому можно доверить государственную печать или жезл главнокомандующего, но тех, кому можно доверить тайну своего сердца – мало, а ты – из их числа! Ну, ступай, сын мой, ступай!

Король ласково провел по голове юноши, и тот весело вскочил, чтобы исполнить королевское поручение.

Людовик некоторое время смотрел вслед исчезнувшему, а затем тихо произнес:

– По-видимому мальчик пошел в деда! – тут король улыбнулся, вспомнив забавную историю Крепина Бретвиля, рассказанную ему некогда юношей. – Это не очень-то удобно. Зато у него золотое сердце. – Король снова задумался, но мысль о предстоявшем свидании с Луизой сразу разогнала все прочие думы, и, поддаваясь припадку шаловливости, от которой в его детстве сильно страдал старый, верный дядька-слуга, он с громким хохотом крикнул: – Лапорт! Старый дурачина! Где ты провалился? Иди сюда, одеваться надо! Лапорт, где ты, черт возьми?

– Да иду, иду! – ворчливо пробурчал Лапорт, показываясь в дверях. – Эх, ваше величество, ваше величество! И когда только вы угомонитесь! Уж большой выросли, королем стали, а все еще балуетесь, словно пятилетний принц! Беда!

VIII

Когда король вошел в пустынную оранжерею, Луиза уже была там. Бледная, смущенная, растерянная, девушка забилась в уголок у большой пальмы и стояла, обеими руками стискивая сердце, в трепетном биении готовое выскочить из груди.

При виде Лавальер Людовик вдруг потерял свою победоносную уверенность. Опять эта девушка до реальности остро напомнила ему нежный ландыш сна, и опять ему показалось невозможно бурным натиском страсти сорвать этот душистый цветок чистоты и невинности!

– Мадемуазель! – произнес король и сам удивился, как робко и неуверенно звучал теперь его обычно властный голос.

Луиза вздрогнула, вскинула взор, сейчас же опустила его и попыталась сделать что-то вроде реверанса, однако он вовсе не удался ей в этом приливе полного смущения.

– Оставьте это! – все тем же дрожащим голосом продолжал король. – Разве вы не видите, не чувствуете, что я пришел к вам не как король, требующий условных знаков почтения, а как робкий проситель, с трепетом стучащийся в ваше сердечко, надеясь найти там ответное эхо? О, Луиза!.. О, милая, милая девушка! Как глубоко, как властно заполонила ты все мои думы, все мои мечты, стремящиеся лишь к одной тебе!

Лавальер смертельно побледнела и пошатнулась. На одно мгновение ее взор с безграничным испугом скользнул по лицу Людовика, как бы желая удостовериться, что это – он, что это ей не привиделось. Дрожащие губы долго не могли выговорить ни слова; наконец Луиза задыхаясь произнесла:

– Ваше величество… я не понимаю… Я – честная девушка… Чем я заслужила?… Тут ошибка…

– Ошибка? – с горечью повторил Людовик. – Неужели то пламенное признание в любви, которое вчера я невольно подслушал из-за кустов, было ошибкой?

– Вы? – с ужасом крикнула Лавальер и вдруг закрыла лицо руками. – О, какой позор! – с отчаянием прошептала она затем.

– Разве в любви может быть позор? – ласковым, проникновенным голосом сказал Людовик, подходя к девушке и нежно отнимая от ее лица тонкие, бледные пальцы, сквозь которые жемчужными каплями пробивались слезы. – Любовь – высшее богато, величайшее счастье, Луиза!

– Государь… – начала Лавальер, стараясь как-нибудь побороть одолевавшее ее волнение.

Но Людовик не дал ей договорить, перебив горячим призывом:

– Нет, дорогая, не называй меня так! Разве как государь пришел я к тебе? Забудь о моем сане и, если твои уста не лгали вчера, называй меня просто по имени!

– Нет, мои уста не лгали вчера, о нет! – тихо произнесла Луиза. – К чему стала бы я отрицать то, что все равно может увидеть всякий? Да, я глубоко, беззаветно, бесповоротно полюбила вас, но моя любовь – не благо, не счастье, а источник бесконечных мучений. «Забудем ваш сан», говорите вы? Хорошо, забудем о нем. О, я придаю очень мало значения сану и, будь вы хотя бы простым пастушком, с восторгом удалилась бы с вами под сень прохладных дубрав, чтобы там полной чашей пить блаженство разделенной любви! Да, удалилась бы, если бы… Ах, боже мой! Можно забыть о том, что вы – король, но можно ли забыть, что вы связаны на жизнь и смерть с другой? Значит, в такой любви не может быть счастья. Ах, зачем я дала волю своему сердцу, зачем с самого начала не вырвала из него преступной любви!

– Преступной, Луиза?

– Да, преступной, государь! Разве мою любовь может когда-нибудь благословить церковь? Разве могу я стать для вас чем-нибудь, кроме простой игрушки страстей? Но я не могу стать такой игрушкой, не могу для этого я слишком люблю вас! О! – Луиза пошатнулась и с невыразимой страстью крикнула: – Для чего я так полюбила вас!

– Луиза, дорогая! – воскликнул Людовик и, упав на колени перед девушкой, покрыл ее руки бурными поцелуями.

– Государь! Бога ради! – воскликнула Лавальер. – Вас могут увидеть! Вы предо мной на коленях!

– Пусть видит весь свет! – с пафосом воскликнул король. – Такой любви, как моя, нечего стыдиться, ее может видеть весь свет! Дорогая моя! Я хотел успокоить тебя! Поверь, я не питаю никаких себялюбивых намерений, не ищу сейчас ничего от твоей любви! Я хотел только услышать из твоих дорогих уст то признание, которое мне пришлось услыхать вчера, хотел лишь убедиться, что не ошибся и что ты действительно любишь меня! В такой любви нет ничего преступного, в ней нет греха! Будущее покажет, что мы можем ждать от нашей любви, а пока…

– Государь… – тихо перебила его девушка.

– Скажи «Луи»! – с мольбой произнес король.

– Луи! – послушно повторила девушка, и это имя получило неизъяснимое очарование в ее робких устах. – Я не могу и в будущем обещать вам…

– Скажи «тебе»! – снова перебил ее Людовик.

– Не могу обещать… тебе… и в будущем иную любовь, кроме братской, иных отношений, кроме чистых и безгрешных! А сейчас умоляю отпустить меня, сегодня я дежурная при ее высочестве.

Луиза вдруг вспомнила, что было связано для короля с Генриеттой, и в порыве глухого отчаянья закрыла лицо руками.

– Об этом не думай, с этим будет кончено навсегда! – тихо сказал король, поняв, что заставило девушку вдруг съежиться в остром порыве ревнивой скорби.

– О, если бы это было так! – с восторгом воскликнула Луиза. – Я была бы счастлива и за себя, и… за вас! Но умоляю пустить меня, меня могут хватиться.

– Скажи, когда мы опять увидимся наедине? – с мольбой произнес король.

– Но… не знаю… Боже мой!

– Хорошо! Я сам назначу время и пришлю к тебе Бретвиля! О, дорогая моя! – король широко раскрыл объятья и хотел заключить в них Луизу, но девушка так стыдливо-испуганно съежилась, словно робкая мимоза, что король ограничился почтительным поцелуем дрожащей руки и взволнованно удалился из оранжереи.

IX

Некоторое время Луиза в сладком оцепенении постояла на прежнем месте. Случившееся было слишком неожиданно и значительно, и девушка не могла охватить его своим смущенным, растерянным разумом. Король, сам король Людовик любит ее, скромную туреньскую провинциалку? Тот самый король, к которому с робкой, безнадежной мечтой устремлялось ее сердце? О, от этого одного можно было помешаться с радости!

Луиза забыла о Генриетте, о своем дежурстве и все стояла в томном забытье. Вдруг чей-то язвительный смешок, послышавшийся сверху, заставил девушку пробудиться от своих грез. Она испуганно оглянулась, но никого в оранжерее не было. Или ей это просто показалось? Но – нет! – на вершине большой соседней пальмы послышался шелест листвы, и вдруг по гладкому стволу дерева, скользя, опустился какой-то человек. Луиза испуганно вскрикнула – перед ней был граф де Гиш.

– Так вот что значит перемена в вашем отношении ко мне! – небрежно кинул Арман, стараясь подавить злобную гримасу дергавшую его губы. – Ну конечно, где мне соперничать с его величеством! Я ведь– только граф! А вам, притворная недотрога, требуется по меньшей мере король? Да, искусно вы провели всех нас своей напускной скромностью! Скажите пожалуйста! «Не могу обещать тебе в будущем иную любовь, кроме самой братской, чистой и безгрешной!»– прогнусавил он манерным, напыщенным тоном. – Ай да пастушка! Знает, чем разжечь его величество! – и Гиш захохотал язвительным смехом, каждый звук которого был оскорбительнее пощечины.

У самых застенчивых, робких натур бывают моменты, когда они способны проявить несвойственную им твердость и решительность. Оскорбленная словами Гиша в самом чувствительном месте души, Луиза вспыхнула и со сверкающим от гнева взором крикнула:

– Запрещаю вам говорить со мной в таком тоне! Вы забываетесь! Дорогу! – повелительно прибавила она, когда Гиш в ответ на ее окрик с самым дерзким видом стал перед ней.

Но требование пропустить ее не произвело на графа ни малейшего впечатления.

– Успеете! – дерзко ответил он. – Прежде всего нам надо договориться! Не один король вздыхает по вас; мне тоже ваши прелести не дают покоя. В ваших интересах не отталкивать меня так. Не забудьте, что вы вздумали рубить дерево не по себе. Добровольно вам не уступят такой крупной поживы, как король. Хотите, чтобы я помог вам не только завоевать этот роскошный приз, но и удержать его? Тогда не играйте со мной долее в «кошки-мышки»! Поверьте, я не ревнив и не буду мешать вам проводить время с королем, лишь бы на мою долю что-нибудь оставалось! Ну, согласны? – спросил он, принимая молчаливое негодование девушки за раздумье над его предложением. – В таком случае один поцелуй в задаток! – и с этими словами самоуверенный сердцеед потянулся губами к окаменевшей от негодования Лавальер.

Но близость этого наглого, самодовольно улыбавшегося лица пробудила Луизу из ее оцепенения. Поддаваясь приступу безудержной ярости, она высоко подняла руку и изо всей силы ударила Гиша по лицу.

Неожиданность этого жеста невольно заставила графа отступить с дороги, однако уже в следующий момент он рванулся вперед, чтобы кинуться на девушку и отомстить за обиду. Но Луиза стрелой бросилась к выходу и была уже у самой двери. Все равно ее не догнать! Поэтому Гиш ограничился тем, что яростно крикнул беглянке вдогонку:

– Потаскушка! Грязная развратница! Погоди, ты еще попомнишь у меня эту выходку!

Оскорбительные ругательства заставили Луизу только схватиться за голову и еще ускорить бег. Так добежала она до покоев герцогини. По счастью, никто не встретился Луизе – Генриетта еще спала, фрейлины большей частью еще возились со своим туалетом. Благодаря этому Луиза, не замеченная никем, вбежала к себе в комнату.

Здесь она первым делом заперлась на ключ и кинулась на кровать. Рыдания сжимали горло девушке, но слез не было, а в голове ударами молота стучали страшные слова: «Потаскушка, развратница»!

Да, что ни говори король, а ее любовь была преступной! Все, все будут смотреть на нее глазами Гиша, со всех сторон, во всех устах будет она читать страшное слово «потаскушка»! И от этой мысли Луиза де Лавальер готова была начать биться головой о стену. Будь у нее под рукой яд или оружие, она не пережила бы этих ужасных минут!

* * *

Гиш подождал в оранжерее несколько минут, заставляя себя сначала хоть немного успокоиться. Затем он прошел в свои комнаты, разделся догола и приказал лакею принести холодной воды и окатить его. Это было обычным средством Гиша привести себя в нормальный вид и заставить мысли проясниться. Действительно после пяти ведер ледяной воды голова Армана заработала спокойнее и яснее. После бани он выпил кубок крепкого вина и почувствовал себя почти совсем хорошо. Затем, полежав намного в постели, он оделся, приказал подать себе верховую лошадь, и, уехав кататься, провел в седле часа три.

В течение этого времени он напряжению думал о том, как отомстить Луизе и обезопасить себя от последствий этой мести. Он был уверен, что жаловаться на его дерзкое обращение Луиза не пойдет, как и не станет рассказывать Людовику о сделанном ее предложении. Гиш все-таки считал Лавальер непритворно чистой, его обвинения были плодом лишь ревнивого гнева. Пожалуй, эта дурочка и в самом деле влюбилась в короля! Но тогда, по мнению Гиша, она должна была бы отделаться какой-нибудь шуткой, а не идти на открытый, сознательный разрыв, не пускать рук в ход. Это требовало отмщения, и Гиш дал себе слово отомстить!

«Но как?» – думал он.

Конечно, проще всего было пойти к Генриетте и рассказать ей о всем виденном и слышанном. Но вот вопрос: удержится ли Генриетта от сообщения королю относительно того, кто рассказал ей обо всем этом? Ведь, если нет, тогда ему придется уехать из Парижа, если только вдобавок не познакомиться с Бастилией. А ни того, ни другого графу отнюдь не хотелось.

Затем возникал еще вопрос: достаточно ли будет ревнивой злобы Генриетты Английской, чтобы стереть соперницу с лица земли? Ведь Людовик никому не позволяет вести себя на поводу! А вдруг скандал, который неизбежно устроит Генриетта королю, заставит того пойти на открытый разрыв с ней и официально приблизит к себе Лавальер? Вдруг месть приведет лишь к торжеству этой дерзкой, гордой девчонки?

Гиш прикинул и так, и сяк и наконец выработал ряд мстительных планов. Конечно Генриетте все-таки надо рассказать обо всем, это – единственное правильное начало, а затем… Ну, у Гиша не было недостатка в планах, как в этих планах не было недостатка в яде, кинжале и интриге!

Тем не менее граф решил не насиловать событий и облечь донос герцогине в форму случайности. Эта случайность представилась ему около шести часов, когда, проходя мимо замка, он заметил Генриетту, стоявшую у открытого окна и нетерпеливо помахивавшую хлыстиком.

Увидев графа, Генриетта знаком позвала его к себе и взволнованно заговорила, когда граф вошел в комнату:

– Гиш, не объясните ли хоть вы мне, что это может значить? Еще вчера мы сговорились с его величеством отправиться сегодня в пять часов кататься, теперь же уже около шести, я целый час жду одетая, а короля нет, и его нигде не могут найти. Вы не видали его сегодня?

– Видел, ваше высочество, хотя и при несколько странных обстоятельствах, – посмеиваясь, ответил Арман. – Вот уж поистине можно сказать, что мне впервые пришлось смотреть на короля Людовика «сверху вниз»!

– Сверху вниз? – удивленно переспросила Генриетта. – Каким же это образом?

– С ветвей дерева, ваше высочество! – ответил Гиш и, сменив ироническую улыбку на выражение смущения и тревоги, опасливо прошептал: – Ваше высочество, мне придется сделать вам сейчас очень важное сообщение. Но оно очень взволнует и огорчит вас, поэтому умоляю ваше высочество собраться с силами. Кроме того, еще более умоляю не выдавать, что эти сведения ваше высочество получили через меня, потому что…

– Я никогда не выдаю тех, кто верно служит мне! – нетерпеливо отрезала Генриетта. – Ну, говорите! Без предисловий и обиняков!

– Сегодня утром мне удалось случайно услышать, как одной из фрейлин передавали приглашение короля явиться на свидание в оранжерею. Из простой шалости я решил подслушать, в чем там будет дело. Поэтому я забрался в оранжерею за четверть часа до свидания, взлез на высокую пальму и оттуда все видел и слышал. Оказалось, что девушка признавалась королю в любви и умоляла его бросить связь с… с…

– Со мной! – отчеканила Генриетта. – Дальше? Что король?

– Бго величество охотно и горячо пошел навстречу желаниям этой хитрой особы.

– Вот как?! – Генриетта до крови прикусила губу но ни одним движением не выдала своего волнения, о силе которого можно было судить по бледности ее лица и особой металличности звука голоса. – Кто эта девушка?

– Луиза до Лавальер, ваше высочество!

Генриетта не выдержала и хрипло, яростно застонала. Она еще более побледнела, и Гиш испугался, думая, что герцогиня вот-вот упадет в обморок. Но она поборола свою слабость и слегка дрожащим голосом спросила:

– Скажите мне точно, когда это было?

– Около десяти часов, ваше высочество.

– В какой оранжерее?

– В главной, ваше высочество!

– Хорошо! – Генриетта прошлась несколько раз по комнате и затем сказала: – Уйдите, Гиш, чтобы вам не быть замешанным во все последующее!

Гиш ушел. Тогда Генриетта вышла из своей комнаты и проследовала на балкон, где среди фрейлин и придворных виднелась белокурая головка Луизы.

– Лавальер! – громко и повелительно крикнула герцогиня, останавливаясь на середине веранды.

Девушка торопливо подошла к своей повелительнице.

– Что вы делали в главной оранжерее сегодня около десяти часов утра?

Луиза побледнела как смерть. Ее глаза с испуганной мольбой вскинулись на герцогиню, обвели всех присутствующих, которые с удивлением смотрели на происходившую сцену, и опустились долу.

– Я жду ответа! – крикнула герцогиня.

Губы девушки пошевелились, но с них не сорвалось ни одною звука.

– Ну так если вы не хотите сказать, то я отвечу за вас! – отчеканивая каждое слово, крикнула Генриетта. – Вы были там на любовном свидании! Вы навязывались мужчине, который не хотел вас знать, потому что, хотя вы и разыгрываете из себя скромницу и невинность, вы – мерзкая распутница, вы – развратная тварь, которой не место здесь, при дворе…

– Ваше высочество! – стоном вырвалось у девушки.

– Молчите и слушайте! Вы забываетесь! С кем вы говорите? Даю вам срок до завтрашнего утра, чтобы бесследно исчезнуть отсюда. Если завтрашнее утро застанет вас здесь, я прикажу выгнать вас палками, затравить собаками! А вашим родителям я напишу особо и поблагодарю за рекомендации такой развратной особы Ну, а теперь – вон!

Повинуясь повелительному жесту герцогини, Луиза механически, словно лунатик, сошла с террасы.

Сходя в сад, она услыхала, как герцогиня все тем же громким, отчетливыми голосом произнесла:

– Де Пон, позаботьтесь, чтобы завтра утром хорошенько проветрили комнаты этой мерзкой особы! Пусть воздух очистится там от ее тлетворного дыхания!

X

Все это было слишком для одного человека, да еще такого хрупкого, слабого, нежного, как Луиза де Лавальер.

Впрочем, так бывает и с крупными дозами яда, что прием их не производит столь губительного действия, как умеренная доза. Так и тяжесть того, что пришлось в краткий срок перенести Луизе, была слишком велика и только оглушила, но не сломила ее.

Луиза сама удивлялась тому спокойствию, с которым она обсуждала случившееся. Впрочем, она знала, что этого спокойствия хватит ненадолго, и тогда… О, в таком случае надо было как можно лучше использовать эти минуты, обдумать – как быть!

«Что делать? Боже мой, что делать? – с тоской думала девушка. – Вернуться домой я не могу!»

Тут всю ее передернула лихорадочная дрожь. Ведь герцогиня обещала написать обо всем матери и отчиму! Бедная мать! Она не переживет такого горя, такого позора!

От этой мысли все закружилось в голове несчастной. В полубезумии она обвела взором комнату, словно отыскивая крепкий гвоздь, на котором могло бы успокоиться ее истерзанное существо. Но взор упал на Распятие, и это дало новый толчок мыслям девушки, просветило и успокоило их Христос! Как не подумала она о Нем в минуту отчаянья и скорби? Кто же, кроме Него, мог помочь ей в беде?

Ведь случившееся – наказание за грех прелюбодеяния! Ведь церковь запрещает не только дурные поступки, но и дурные мысли. Ведь сказал же Христос, что всякий, взглянувши на постороннего человека с желанием, уже любодействует с ним в сердце своем! А разве в ее сердце не было преступного желания ласк Людовика? Да, она прегрешила перед законом Христа и лишь у Христа может найти прибежище от последствий прегрешения! Часах в трех езды отсюда, около Доннмари, имеется монастырь кармелиток! Туда обратится она с мольбой и постригом искупит свою вину перед Богом!

Девушка, значительно успокоенная, вышла из комнаты. В коридоре она встретила старичка Жака, лакея, относившегося к ней с особенной симпатией. Теперь старичок с грустью и испугом посмотрел на девушку.

– Жак, – сказала Луиза, – мне нужно уехать отсюда сейчас же! Мне дорога каждая минута! Не можете ли вы найти мне лошадей? Мне нужно в Доннмари! Я хорошо заплачу!

– У меня как раз гостит брат из Доннмари, он собрался ехать домой, лошади покормлены и запряжены. Если хотите, он отвезет вас. Только вот экипаж не очень-то удобный…

– Ах, это мне все равно! – воскликнула девушка. – Спасибо, милый Жак! Пожалуйста распорядитесь, чтобы лошадей подали, а я тем временем переоденусь и напишу письмо, которое попрошу вас отдать герцогине!

Через четверть часа Луиза уже сидела в деревенской колымаге, которая быстро уносила ее по направленно к последней пристани!

* * *

Около девяти часов Луиза подъехала к ограде монастыря. Сначала мать-привратница, ссылаясь на поздний час и усталость настоятельницы, не хотела впускать гостью, но Луиза ответила на это таким взрывом отчаяния, что старушка сжалилась и на свою ответственность доложила аббатисе о приезжей.

Настоятельница приняла девушку в строгом, холодном приемном зале.

– Что вам угодно, сударыня? – строго спросила она.

Вместо ответа Луиза упала на колени: рыдания не давали ей выговорить ни слова. Строгое лицо настоятельницы смягчилось. Она ласково подняла девушку с пола и постаралась успокоить ее. Тогда Луиза изложила свою просьбу: она хотела постричься, сейчас же, немедленно!

– Но это невозможно, это противоречит каноническим правилам, дитя мое! Сначала нужен срок для испытания, который будет зависеть от вашего поведения и который я могу сократить, сразу же принять вас так…

– Но даже через три дня может быть поздно! Тогда мне придется наложить на себя руки! – крикнула Луиза, и в ее голосе чувствовалось столько муки, столько отчаянья, что настоятельница окончательно расчувствовалась.

– Вот что, дитя мое, – сказала она, подумав немного, – в иных случаях я могу своей властью упростить формальности. Но для этого я должна знать, что побуждает вас пойти на такой шаг! Мне нужно ваше чистосердечное признанье! Пойдемте в садик, там вы все расскажете мне!

Они прошли в садик, разбитый на холме, с которого открывался вид на пустынную дорогу. Вокруг все дышало таким миром, таким покоем, что Луиза немного успокоилась и рассказала аббатисе свою историю.

Короля она не назвала. Она просто сказала, что полюбила женатого человека, который к несчастью также полюбил ее. Этот человек очень знатен и могуществен; он способен начать искать ее и вырвать из монастыря, раз ее не будут связывать обеты. А тогда ей придется наложить на себя руки, потому что она не может жить в грехе и позоре, не может хотя бы ради матери, для которой это будет смертельным ударом.

Аббатиса выслушала девушку и затем ответила взволнованным, слегка дрожащим голосом:

– Да, вы правы, дитя мое! В вашем положении иного исхода нет! Останьтесь эту ночь в монастыре, сосредоточьте свои мысли в молитве, обратите их к Богу, и если завтра утром вы подтвердите мне твердость и неизменность своего решения, то завтра же после литургии над вами будет произведен чин пострижения! Но во всяком случае…

Тут настоятельница замолчала, так как ее внимание привлекла черная точка, быстро мчавшаяся по дороге, поднимая облако пыли.

Луиза тоже заметила эту точку. Ее сердце забилось испуганным предчувствием.

Точка всю росла, уже можно было разглядеть открытый экипаж, запряженный четверкой огневых коней. На кучере, ликерах и лакеях виднелись цвета короля. Экипаж подъехал к воротам. Вскоре послышался испуганный вскрик привратницы:

– Его величество король!

XI

Отличаясь превосходной памятью, король Людовик отнюдь не забыл, как то думала Генриетта, о назначенной на пять часов совместной прогулке верхом. Даже наоборот, когда на замковых часах колокол звонко отбил четыре удара, Людовик оторвался от чтения доклада главного интенданта и, со скучающим видом откидываясь на спинку кресла, недовольно произнес:

– Уже четыре… В пять надо ехать кататься с Генриеттой! Какая тоска!

Он оглянул комнату, и от одной мысли, что придется опять выносить близость и ласки этой женщины, ему показалось, что солнце не так уже радостно светит с безоблачного неба, не так уже сладко пахнут цветы ближних куртин.

Людовик невольно задумался над тем, как быстро совершалась в нем эта перемена. О да, скрывать нечего, охлаждение к Генриетте началось в его сердце много раньше… еще с осени, пожалуй! Уж очень требовательна была герцогиня в любви! Людовик не закрывал глаз и не скрывал от себя, что на особенную верность возлюбленной он положиться не мог. В том, что в часы скуки жена брата развлекалась обществом других мужчин, что иных она дарила реальными знаками внимания, Людовик нисколько не сомневался. Но, допуская по отношению к себе самое широкое толкование свободы, Генриетта отрицала за своим возлюбленным малейшее право на таковую. Кроме того, она сгорала жаждой власти, неизменно требовала своего участия в политических делах, возводя интригу в перл дипломатического искусства. Все это делало ее чрезвычайно неудобной, а ее любовь – порой просто тягостной. Но все-таки… да, Людовик не мог внутренне не признать, что вплоть до вчерашнего вечера близость Генриетты волновала его, давала минуты острого блаженства.

Почему же то, что еще вчера манило и волновало его, сегодня стало казаться невыносимым, тягостным, назойливым? Неужели лишь потому, что вчера вечером он услыхал наивное признанье, произнесенное сочным, звучным девичьим голоском, а сегодня, заглянув в томные глазки стыдливой обладательницы этого голоса, он прочитал в их взоре самоотреченное обожанье? Может быть, и потому… Но не все ли равно, почему? Важно то, что надо ехать кататься, тогда как этого безумно не хочется. А надо, надо, надо…

И вдруг мозг Людовика прорезала самая простая мысль, которая до того времени почему-то не приходила ему в голову:

«А почему именно надо?»

И стоило этому вопросу возникнуть в голове, как Людовик сразу почувствовал громадное облегчение.

«Действительно, почему именно надо? – подумал он. – А если я не хочу? Почему, ради чего я должен насиловать свою волю? Ведь так или иначе, а мне придется не сегодня-завтра порвать с Генриеттой. Ну так для чего я буду сегодня насиловать себя, притворяться, разыгрывать нежно влюбленного?»

Король сразу повеселел. Но надо было обезопасить себя от попыток Генриетты заставить его насильно исполнить данное вчера обещанье. Ввиду этого Людовик вызвал Лапорта и строго-настрого приказал ему не пропускать никого в апартаменты короля, говоря всем, что его величества нет и неизвестно, где он находится.

В начале шестого часа явился первый посланец от Генриетты, около шести – второй и третий подряд. Все они вернулись к герцогине ни с чем, и Людовик уже считал себя окончательно избавленным от домогательств Генриетты, как вдруг – это было в начале седьмого часа – до его слуха донесся звук визгливого старческого тенорка Лапорта, видимо старавшегося кому-то преградить доступ в королевский кабинет.

Вся кровь хлынула в голову Людовика. Думая, что человек, пытавшийся насильно проникнуть в королевские апартаменты, принадлежит к числу лиц свиты герцогини, он решил раз и навсегда отучить дерзкого от подобной фривольности. Но еще из соседней с приемной комнаты Людовик различил, голос Ренэ, настойчиво требовавший, чтобы Лапорт пропустил его.

Король тут же подумал, что герцог д'Арк не принадлежит к числу лиц, способных легкомысленно и без основательной причины рискнуть на такой шаг. Очевидно, сучилось что-нибудь из ряда вон выходящее! Поэтому, быстро распахнув дверь приемной, Людовик спросил:

– Ренэ, что случилось?

– Ваше величество, – дрожащим от волнения голосом ответил юноша, – случилось нечто такое, о чем я считаю необходимым довести до вашего сведения!

– Считаете?

Вместо ответа Ренэ покосился на Лапорта. Король понял и лаконичным движением пригласил Ренэ войти в соседнюю комнату.

– Ну? – отрывисто спросил он его там.

– Ваше величество, – чуть не плача, произнес Ренэ, – очевидно ее высочеству герцогине Орлеанской стало известно о свидании, происходившем сегодня утром в оранжерее. По крайней мере, ее высочество только что при всем придворном обществе осыпала девицу де Лавальер бранью и тяжелыми оскорблениями, откровенно назвала ее самой низкой распутницей и приказала до утра выехать вон отсюда. Де Лавальер не стала ждать утра, и я сам видел, как она только что выехала в крестьянской повозке. Я окликнул ее, но она не слыхала. Вообще ее вид внушает серьезные опасения, как бы она не наложила на…

Но король уже не слушал далее. Не заботясь о своем внешнем виде, не надевая шляпы, он кинулся вон, направляясь к покоям Генриетты Английской.

Герцогиня все еще находилась на веранде среди придворного общества, когда на ступеньках показался Людовик. Гели бы Генриетта не была так взволнована, то заметила бы, что вид короля не предвещает ничего доброго. Но она еще не успела переварить в душе сообщение Гиша, в ней все еще дрожали мстительным гневом каждая жилка, каждый фибр души. Поэтому, увидев короля, она воскликнула самым язвительным тоном, на какой только была способна:

– Ваше величество, вы – у меня? Могла ли я ждать такой чести! После всего того, что я узнала сегодня, я никоим образом не ожидала, что вы снизойдете посетить меня в моих…

– Французский король – везде у себя во Франции, особенно в лично принадлежащем ему поместье, – холодно оборвал герцогиню Людовик. – Мне кажется, вы забыли об этом, ваше высочество, как забыли и о том, что так не встречают французского короля и что к нему не обращаются с вопросом, словно к дворцовому лакею, а ждут, пока он сам обратится с вопросом!

Все это было сказано холодным тоном, и каждое слово этой отповеди было услышано всеми собравшимися на веранде.

Среди придворных пробежал явный трепет смущенья. Присутствовать при таком разговоре было далеко не безопасно. Недаром старинная поговорка гласила, что господа дерутся, а у холопов трещат затылки! Кто их знает! В конце концов король помирится с герцогиней, но последняя непременно сорвет злобу на невольных свидетелях ее унижения! Однако положение придворных было тем и плохо, что не в их власти было изменить его. От короля не отвернешься с таким видом, будто занят своим разговором с соседом, без его разрешения не уйдешь прочь.

Впрочем, испытание было скоро окончено. Король повелительным жестом пригласил герцогиню последовать за ним в комнаты и первый прошел в дверь. Генриетта последовала за ним. Тогда придворные поспешили поскорее разбежаться в разные стороны: может быть, ее высочество не вспомнит, кто именно был при этом разговоре!

Войдя в комнату, король остановился, скрестил руки на груди и пылающим от гнева взором впился в Генриетту.

– Где девица де Лавальер? – спросил он наконец.

Этот вопрос стряхнул с Генриетты то смущение, в которое ее повергла неожиданная отповедь короля. Прежняя злоба с удесятеренной силой вспыхнула в ней.

– Как? – крикнула она. – И ты еще решаешься спрашивать меня об этом? Ты решаешься назвать в моем присутствии это имя? Да понимаешь ли ты…

– Ваше высочество, еще раз повторяю вам, вы за-бы-ва-е-тесь! – произнеси Людовик, отчеканивая каждое слово. – Гще раз спрашиваю вас и требую ответа: что вы…

Он остановился, так как увидел через оставшуюся не закрытой дверь во внутренний коридор, что по последнему идет придворный лакей, неся на подносе какое-то письмо.

Лакей растерянно остановился у порога, затем, повинуясь повелительному окрику герцогини, с глубоким поклоном подал ей письмо и раболепно удалился, пятясь назад.

Герцогиня порывисто вскрыла письмо, пробежала его глазами, нервно рассмеялась и сказала, задыхаясь и заикаясь от волнения:

– Эта особа оказалась умнее и лучше, чем я ожидала! Она быстро сообразила, к чему может повести ее такое дерзкое легкомыслие… Ваша… Луиза… завтра…

Король одним прыжком очутился около Генриетты, вырвал у нее письмо и прочел:

«Ваше Высочество! Я взвесила обвинение, брошеное мне Вашим Высочеством, и наедине сама с собой вполне оценила как тяжесть своего греха, так и справедливость Вашего порицания. Но, быть может, Вы, Ваше Высочество, в глубине своего милосердия согласитесь, что враг человеческий слишком силен и что трудно в моем возрасте заранее рассмотреть все его ухищрения. Быть может, в неизреченной милости своей Вы согласитесь, что другие не должны страдать за мои грехи. Ваше Высочество! Если Вы исполните свою угрозу и сообщите правду о моем поведении моим родителям, это убьет их, в особенности матушку! Умоляю Ваше Высочество пощадить их! Я же решила отдать всю свою последующую жизнь Богу и завтра надеюсь уже быть монахиней, так как, наверное, монастырь кармелиток в Доннмари не оттолкнет моей скорбной души. Ваше Высочество! До конца дней моих я буду молить Бога за Вас! Только пощадите мою бедную, милую матушку! Пока еще слуга Ваша Луиза де Лавальер, а завтра, надеюсь, – раба Божья сестра Луиза де ла Мизерикорд».

Быстро прочтя это письмо, Людовик кинул уничтожающий взгляд на Генриетту, подбежал к окну и крикнул первому попавшемуся придворному:

– Эй, Сен-Леон, прикажите немедленно запрячь в коляску четверку самых быстрых лошадей! Чтобы через две минуты лошади были поданы!

Крикнув это, Людовик, кинулся к выходу. Но у дверей он остановился, снова вернулся к пораженной, остолбеневшей Генриетте и сказал ей:

– Ваше высочество! Благоволите выслушать меня и взвесить каждое слово! Через несколько часов я вернусь сюда вместе с обиженной вами девушкой. К этому времени ей должны быть отведены удобные апартаменты с отдельным ходом и специальным штатом прислуги. Вместе с ней будет жить… ну хотя бы д'Артиньи, которая будет состоять при ней в качестве… dame d'honneur.[31] Однако помните следующее: я не потерплю не только малейшей обиды, нанесенной этой бесконечно милой девушке, которую вы так жестоко выбросили вон, но сумею жестоко взыскать с вас за каждый косой взгляд, кинутый на нее. Она находится под моим покровительством, вы знаете меня и можете понять, что это значит! Конечно, нечего говорить, что до поры до времени девица де Лавальер будет официально числиться в вашем придворном штате. Если вы в точности исполните мое распоряжение, то я найду в себе силы примириться с вами и простить вам эту бесчестную выходку. Если же нет… берегитесь, Генриетта, вы меня знаете! Людовик повернулся к выходу.

– Луи! – крикнула герцогиня, и в этом крике было столько горя, столько искреннего отчаянья, что Людовик был невольно тронут.

– Милая Генриетта, – сказал он, поворачиваясь к молодой женщине, – лучше будет, если вы забудете это интимное обращение, для которого – увы! – прошло время! А что прошло, то не возвращается, Генриетта, не возвращается никогда!

С этими словами король окончательно повернулся к выходу и ушел, даже не заметив, что герцогиня без стона и крика упала на пол в глубочайшем обмороке.

XII

При дворе вести распространяются очень быстро, и порой просто не можешь понять, каким образом в кратчайший срок становятся известными самые сокровенные детали! Не прошло и пяти минут с тех пор как король взошел на веранду к герцогине, а уже во всех углах замка придворные шептались о происшедшем и комментировали его во всех направлениях. При этом было известно не только то, что сказал король вслух при всех, но и то, куда и зачем скрылась Луиза. Надо ли удивляться, что экипаж, поданный королю по его приказанию, сразу помчался по дороге к Доннмари, хотя король в своем волнении забыл сказать кучеру, куда надо ехать.

Огневые кони неслись молнией, и одно лье быстро следовало на другим. Вскоре показались серые стены и башенки монастыря кармелиток. Вот кучер лихо осадил лошадей, и экипаж остановился у монастырских ворот.

Послышался испуганный вскрик матери-привратницы. Весь монастырь всполошился. Услыхала этот крик и аббатиса. Теперь она сразу поняла все, что осталось недоговоренным в исповеди Луизы. Так вот каков был «знатный синьор», любовь к которому кинула девушку в самоотреченность монастырского послушания!

Настоятельница с удивлением и нежностью посмотрела на Луизу и тут же вздохнула. Ведь «синьор» оказался знатнее и могущественнее, чем можно было себе представить. Да, королю Франции не сопротивляются!

Аббатиса вздохнула еще раз и с грустью подумала, что светская власть все более и более порабощает власть духовную. Ведь по церковным заветам и старым, до сих пор еще не отмененным, привилегиям она могла бы скрыть беглянку у себя, не выдавать ее королю, власть которого должна бы кончатся за этими стенами. Но не все шло в мире так, как должно было бы идти. Сопротивление было невозможно. И, вздохнув в третий раз, настоятельница поспешила навстречу земному богу Франции.

Король шел по аллее главного хода, милостиво отвечая на приветствия выбежавших навстречу ему монахинь.

– Здравствуйте, сестры, здравствуйте, да сохранит вас Господь! – милостиво говорил он, кланяясь на обе стороны. – Надеюсь, что мать-настоятельница еще не легла спать в утомлении подвигами молитвы и трудами управления. Но, даже если это и так, все-таки… А, вот и она сама, – воскликнул он, увидев величественную фигуру аббатиссы. – Приветствую вас, святая мать, и поручаю себя вашим святым молитвам, – произнес он, обращаясь к настоятельнице. – Извиняюсь от глубины души, что тревожу вас в такой поздний час. Но у меня случилось несчастье! Из нашего замка упорхнула птичка, которая вообразила, будто она должна сменить свой пестрый наряд на серое одеянье монашенки! Правда, мою пташку спугнули злые люди. Но все-таки это – ошибка! Птичка принадлежит нам, миру, ей пока еще нечего делать в этих стенах, и я надеюсь, что вы отдадите мне ее! Я же не оставлю монастыря своей монаршей милостью, и богатый вклад будет моей благодарностью за возврат беглянки!

Небрежный тон короля, та легкость, с которой он прямо подошел к торгу, думая пожертвованием купить помощь настоятельницы его нечистым планам, возмутили ее гордость. Она происходила из древнего аристократического рода, имела громадные связи в Риме, а страдания, кинувшие ее тридцать лет тому назад под защиту клобука, закалили ее волю. Поэтому, плотно поджав губы и окидывая короля твердым, укоризненным взглядом, аббатисса ни слова не промолвила в ответ на его шутливое обращение.

Людовик подождал немного, затем нетерпеливо топнул ногой и произнес:

– Ну-с, святая мать? Я жду ответа!

– Но я еще не слыхала вопроса, ваше величество, – холодно ответила аббатисса, – или по крайней мере не поняла его.

– Извиняюсь, если был не точен в выражениях! – насмешливо возразил король. – Хорошо, поставлю вопрос прямо: у вас находится девица Луиза де Лавальер?

– Да, ваше величество, назвавшаяся этим именем девушка только что добровольно обратилась к святой защите нашей обители! – ответила настоятельница, подчеркивая снова «добровольно» и «к защите».

– Отлично! – сказал король, не обращая внимания на сакраментальность тона настоятельницы. – В таком случае будьте добры указать мне, где я могу найти эту девушку!

– Ваше величество, – собирая всю свою твердость, произнесла настоятельница, – осмелюсь почтительнейше указать, что стародавние привилегии нашего монастыря и разъяснения, неоднократно дававшиеся по этому поводу в буллах святого отца…

– Ах, да оставьте в покое свои привилегии и святого отца! – нетерпеливо крикнул король. – Ни те, ни другой не имеют ни малейшего отношения к этой девушке!

– Ваше величество, вы находитесь в заблуждении! – твердо возразила настоятельница, гордость которой была возмущена еще более. – Привилегии дают нам право не выдавать прибегающих к нашей защите никакой светской власти.

– Что такое? – крикнул король. – Да знаете ли вы, что стоит мне захотеть, и через несколько часов ваш монастырь со всеми своими привилегиями будет наводнен солдатами, которые сумеют найти девушку, куда бы вы ни запрятали ее!

– Посвятившие себя Богу должны быть во всякий час готовы к насилию и гонениям, – ответила настоятельница. – Этого ли убоюсь я, поступая по праву и долгу?

Король весь загорелся гневом, и неизвестно, чем окончилась бы эта сцена, если бы в этот момент изза настоятельницы не показалась стройная фигура Луизы. Девушка услышала гневные окрики короля и поспешила на помощь настоятельнице.

– Луиза! – восторженно крикнул Людовик, увидев девушку– Жестокая! Злая! Как могла ты нанести мне такой удар! Но я поспел вовремя; я не дам тебе поддаться минуте скорби и отчаяния! Пойдем со мною! Все будет хорошо! – и он, кинувшись к девушке, хотел взять ее за руку.

Однако Луиза быстрыми движением отступила назад и сказала взволнованным, но твердым голосом:

– Нет, не подходите ко мне, государь! Я уже не принадлежу миру! Я дала обеты Богу, и завтра эти обеты плотным затвором лягут между мной и соблазнами света!

– Никогда! – крикнул король. – Неужели ты воображаешь, что я допущу тебя необдуманно совершить такой шаг? Если мать-настоятельница во всей своей святости не захотела разъяснить тебе ошибочность твоего намерения, то я тебе скажу: ты идешь против религии, против ее требований! Да, Луиза, церковь не допускает, чтобы такой важный обет был дан в минуту душевной горечи, в момент острого отчаяния. Только долго и здраво обдумав, только испытав себя длительным искусом, может человек принять ангельский чин! Я знаю, тебя глубоко и незаслуженно обидели, я понимаю, какое отчаянье должно было вселиться в твою нежную, стыдливую душу! Но больше ты никогда не услышишь таких слов, какие кинула тебе сегодня разгневанная женщина, за это ручаюсь тебе я, король! Нет, Луиза, я не оставлю тебя!.. Неволей или волей, ты должна будешь последовать за мной!

– Почему же вы непременно хотите погубить мою душу, государь? – тихо ответила Луиза. – Я не создана для жизни в позоре, я не в состоянии буду долго выдержать в скверне и муках раскаяния. Для меня нет выбора; только две дороги открыты мне: пострижение или самоубийство. Неужели вы захотите, государь, сознательно толкнуть меня на смертный грех лишения себя жизни?

– Но о какой скверне, о каком грехе говоришь ты, Луиза? – горячо воскликнул король – Разве я не сказал тебе, что никогда не потребую от тебя того, что ты не захочешь дать мне добровольно? Разве не принял я твоих условий, когда ты предложила мне лишь чистую братскую любовь? И это – грех, говоришь ты? – Людовик замолчал, пламенным взором впиваясь в лицо девушки, и затем, забывая, что они – не одни, забывая обо всем на свете, продолжал – Пожалей меня, моя Луиза!.. Я ведь – так одинок! Как я буду без тебя? Ах, зачем ты встретилась на моем пути, зачем блеснула на меня своим кротким, лучезарным светом? Легче было бы мне никогда не знать тебя, чем страдать так, как сейчас! Жестокая! Ты думаешь лишь о себе, а я?

Проникновенный тон этих простых, сердечных слов поразил Луизу в самое сердце. Она задрожала всем телом и закрыла лицо руками.

Между тем король продолжал:

– Ты говоришь о грехе, о скверне… А между тем твоя близость спасает меня от греха и скверны, твое отдаление – вновь ввергает власти дьявола. Ты знаешь, в каком грехе жил я до сих пор. И вот я порвал сегодня эту преступную связь, потому что, заглянув в твои глаза хоть раз, уже не мог продолжать прошлое. Та женщина давала мне все наслажденья страсти, ты заранее обещала мне лишь братскую, чистую любовь. И ради твоей дружбы я порвал с первой! Благодаря твоему влиянию я сразу стал чище и лучше. И вот, подумай! Если ты все-таки оттолкнешь меня, дьяВольский соблазн вновь овладеет мной, так как никто столь не подвержен оболыценьям сатаны, как человек, дошедший до предела отчаянья. Спасая свою душу, ты погубишь мою! Луиза, я не буду принуждать тебя, не употреблю силы, но, если в тебе найдется хотя искорка святого чувства ко мне, ты изменишь свое жестокое решение и вернешься со мной!

Король взором, полным страстной надежды и тревоги, впился в фигуру Луизы, с трепетом ожидая ее ответа.

Но Луиза продолжала стоять в той же позе. Сквозь пальцы рук, которые она судорожно прижимала к лицу, струились обильные слезы, а тело вздрагивало от конвульсивных рыданий.

Король подождал немного. Прошло несколько секунд в бесконечно томительной паузе. Затем он безнадежно махнул рукой, скорбная тень скользнула по его красивому лицу, и он тихо произнес:

– Ну, что же!.. Значит, не судьба. В таком случае прощай, Луиза, спасай свою душу и помолись когда-нибудь за меня, душу которого ты сама обрекаешь тлену и гибели.

Он поник головой и хотел уже повернуться, чтобы направиться к выходу. Но в этот миг Луиза с громким рыданием упала на колени перед настоятельницей и рыдая воскликнула:

– О, святая мать, простите меня! Боюсь, что вы будете обо мне очень дурного мнения, но я… не могу! Все равно, если после этих слов, после этой мольбы я и надену на голову клобук, то черев час начну биться ею о стену, пока не кончу невыносимых страданий! Я не могу оставить его. О, простите меня, простите, но я… не могу остаться у вас!

Что-то словно подхватило бесстрастную аббатису. Она дрожащими руками приподняла с земли рыдавшую девушку, приникла к ее лбу сухими, бледными губами и сказала взволнованным голосом:

– Ну, что же! Ступай опять туда, куда влечет тебя твоя судьба! Как знать, может быть, ты нужна Богу именно там, а не здесь! Может быть, Господь судил тебе стать защитницей униженных и оскорбленных! Господь с тобой, бедная птичка! Ступай!

Настоятельница слегка подтолкнула девушку к Людовику. Король подхватил в свои объятья Луизу и почти снес ее в экипаж. Через минуту защелкали бичи, кони рванулись, и экипаж быстро понесся обратной дорогой.

Аббатисса быстрым шагом направилась в садик, взобралась на холм и стала смотреть вслед удалявшемуся экипажу. Когда же и коляска, и лошади скрылись во мгле вечернего мрака, она широко распростерла руки, как бы благословляя беглянку, и ее губы прошептали:

– Да спасет тебя Бог, прекрасное дитя мое!

Затем она опустилась на колени и стала горячо молиться, отбивая земные поклоны прямо в пыль садовой дорожки.

XIII

У герцогини Орлеанской был один из ее любимых интимных вечеров. Приглашен был только тесный кружок друзей, в том числе и сам король Людовик. Из фрейлин герцогини присутствовали лишь Лавальер и д'Артиньи. Что касается первой, то Генриетта не без внутренней борьбы допустила «незадачливую монашку», как она называла теперь Луизу, на этот вечер. Но… инструкции короля Людовика были слишком категоричны и определенны, преступить их герцогиня не могла. Кроме того, она твердо верила, что «каприз» короля скоро пройдет и Людовик еще вернется к ней, Генриетте. Поэтому идти наперекор Людовику было бы просто неумно, и герцогиня, хотя и со вздохом, подчинилась необходимости терпеть весь вечер возле себя ненавистную соперницу.

Основным отличием этих вечеров бывала непринужденность тона: каждый делал что хотел, не стесняясь никакими требованиями этикета. Часть гостей расположилась около ваз с фруктами, иные предпочитали бутылки вина, третьи парочками щебетали о любви в уголках за трельяжами, а за двумя столами расположились любители шахматной игры. Генриетта играла с Гишем, король Людовик – с Луизой де Лавальер.

«Незадачливая монашка» очень любила шахматную игру, прекрасно играла в нее и могла явиться серьезной противницей даже такому первоклассному игроку, как король. Вокруг их столика кольцом стояли любопытствующие, с интересом следившие за оживленной партией. Был как раз очень напряженный момент. Король сделал замысловатый ход, и со стороны казалось, что положение его партнерши совершенно безнадежно. Но Луиза, подумав довольно долго, беззаботно двинула пешкой, затем переставила слона, и вдруг тишину прорезал ей веселый, звучный голос:

– Шах королеве, государь! Шах королеве!

– Гм… – шепнул виконт де Решикур Сэнт-Эньяну– А ведь здесь как будто и на самом деле будет «шах королеве»!

– Нет! – с тонкой улыбкой ответил Сэнт-Эньян, подхватывая налету кинутый ему намек. – Шах королеве был там, – он слегка кивнул подбородком в сторону Генриетты, – а здесь королеве грозит полный мат!

Пастушка королевского двора

I[32]

На безоблачном, смеющемся небе светило яркое солнце. Улицы благословенного города Божанси[33] уже наполнялись празднично разодетой толпой, степенно следовавшей призыву церковного колокола, все окна домов были дружелюбно раскрыты навстречу ароматному весеннему утру, и только серый прямоугольник ставней, угрюмо прикрывавших одно из окон приречной гостиницы «Золотой осел», вносил дисгармонию в общую картину радостного пробуждения.

Должно быть, эти ставни привлекли собой любопытство одного из шаловливых сынов солнца – маленького, но юркого луча. Несколько раз пытливо скользнув по дереву ставней, луч наконец набрел на дырочку – след выпавшего сучка – и поспешно юркнул в комнату, повиснув в ней узенькой золотистой дорожкой, в которой весело заплясали ожившие в солнечной ласке пылинки.

От этой золотой полоски полумрак комнаты слегка просветлел, и ясно вырисовалась незатейливая обстановка номера захолустной провинциальной гостиницы с простым столом, несколькими стульями и большой деревянной кроватью, на белых простынях которой выделялась безмятежно спавшая женская фигура.

К этой то фигуре и устремился проказник-луч. Он легкомысленно скользил по маленьким, полным белым рукам с тонкими синими прожилками, блеснул искорками на иссиня-черных, слегка вьющихся волосах, капризными прядями разметавшихся по небольшой, но красивой и крепкой юной груди, на ходу мимолетно лобызнул прелестную родинку, которая, словно букашка, приютилась под гостеприимным кровом немного отвисшей пухлой нижней губы, прокатился вдоль благородно изогнувшегося аристократическим горбом остренького носика и сделал попытку заглянуть под низко опущенные веки спящей. Если целью этого проказливого луча было разбудить заспавшеюся ленивцу, то теперь он добился своего, потому что веки задрожали, пальцы рук спавшей зашевелились, и вдруг востроносенькая барышня одним прыжком привскочила, а затем уселась на кровати, с недоумением озираясь по сторонам еще заспанными, но все же быстрыми, веселыми карими глазками.

Мало-помалу память, расплывшаяся в крепком сне, вернулась к девушке, и тогда она обратила внимание на солнечный луч, свидетельствовавший, что дневное светило уже прошло значительную часть своего пути вверх по небосводу. Это открытие вызвало у хорошенькой ленивицы взрыв звонкого смеха, который делал ее, и без того напоминавшую красивенькую птичку, похожей на голосистого жаворонка.

– Однако! – воскликнула она, вдвигая крошечные голенькие ножки в стоявшие у кровати туфли. – Вот так заспалась я! Но, как ни жестко это убогое ложе, оно показалось мне райским при той смертельной усталости, которая явилась наградой за вчерашнее молодечество. – Она лениво потянулась, зевнула и продолжала: – Ой-ой, до сих пор кости ломит, и я с удовольствием вернулась бы обратно в кровать и поспала бы еще добрый часочек, если бы… если бы мне не было совестно валяться так долго… Да, да, – с капризным задором обратилась она к своему отражению, показавшемуся в небольшом зеркале, у которого она теперь очутилась, – представь себе, мой уважаемый двойник, что и Беатрисе Перигор иногда бывает чего-нибудь совестно… правда, чуть-чуть, самую малость… и она никому этого не показываете, но… бывает, бывает, бывает!

При последних словах шаловливая Беатриса взялась двумя пальцами за подол рубашки, изящным жестом прирожденной аристократки оттянула его, словно юбку бального платья, и стала грациозно приседать в такт своему «бывает, бывает». Но тут же она снова рассыпалась звонким, серебристым смехом, показала своему изображению язык и порхнула к окну. Под усилиями ее быстрых рук ставни распахнулись, окно раскрылось, и в комнату ворвались свет и воздух.

Осторожно пригнувшись к окну, чтобы не высунуться в таком легкомысленном туалете перед каким-нибудь случайным прохожим, Беатриса жадно вдохнула воздух, напоенный ароматом первых весенних цветов, и при виде Луары, широко катившей свои серовато-голубые волны у заросшего зеленью берега, на ее губах показалась радостная улыбка.

Однако эта улыбка тут же сбежала с лица Беатрисы, которое сразу стало серьезным и озабоченными.

– Бедный Тибо! – пробормотала она. – Старикашка совсем ослаб! И надо же было мне закапризничать и отказаться остановиться в Мере! Я хотела доказать свое молодечество и неутомимость и… чуть не уморила моего старенького, верного Тибо! Господи, какой несчастный вид был у него, когда вчера его пришлось снимать с седла и на руках нести в комнату!

Ну да, наверное, сегодня он уже оправился и после обеда можно будет тронуться в путь!

Беатриса оглянулась по комнате и подошла к углу где в тянувшемся от пола до потолка борове виднелась небольшая дверка. Вчера, когда краснощекая Серафина отвела Беатрису в эту комнату, она на вопрос проезжей, каким образом позвать в случае нужды прислугу, указала на эту отдушину. Боров, видневшийся в углу, шел от кухонного очага, находившегося в нижней, общей, комнате гостиницы. Играл ли тут роль надочажный колпак или в самом канале борова была какая-нибудь случайная особенность, обусловливавшая акустически каприз, но только дымоход являлся отличной разговорной трубой: достаточно было открыть отдушину и погромче крикнуть в трубу, чтобы Серафина, вечно возившаяся у очага, услыхала призыв.

Теперь Беатриса убедилась, что боров действительно великолепно справляется со своей косвенной обязанностью, потому что стоило ей один раз крикнуть в отдушину: «Серафина», – как в ответ послышалось грубоватое: «Иду!» – и через несколько секунд лестница тяжело затрещала под массивными стопами высокой, плотной орлеанезки.

– Ну, что мой слуга? – озабоченно опросила Беатриса вошедшую.

– Ой, барышня, плох совсем старикашка! – ответила Серафина. – Вчера мы с хозяйкой его, словно малое дитя, уложили в постель, а сегодня он и двинуться не может! Уж утром хозяйка напоила его горячим вином с кореньями, и старичку…

– Стало лучше? Не сомневаюсь, потому что моему Тибо вино всегда помогает, даже… без кореньев! Но скажи, милая, он жаловался на что-либо? Или это – просто усталость?

– Надо полагать, что усталость и больше ничего! Да ведь и то сказать – в один день отмахать в седле почти пятнадцать лье! Да ведь это и солдату впору, а не то что такой молоденькой барышне со стариком! Ну, да старик-то крепенький, и достаточно ему будет отлежаться дня два…

– Дня два! – с ужасом подхватила Беатриса. – Милая Серафина, ты мне ужасно нравишься, но за эти слова я от души желаю… типун тебе на язык! Два дня, когда я рвусь вперед и хотела бы поехать сегодня же! Но ведь я высохну со скуки в этом ужасном гнезде!

– Напрасно обижаете, барышня, – с легкой обидой в голосе заметила Серафина, – Божанси – город, как город!

– Да что же я буду здесь делать? Есть здесь, по крайней мере, хоть на что посмотреть?

– Посмотреть? И смешная же вы, барышня! Словно Божанси – не город, а ярмарочный балаган! Чего у нас смотреть? Ну, церковь есть… дом себе мэр выстроил, знатный дом! Мост каменный есть на Луаре – очень старый; отец Бенедикт говорил как-то, что его, мост этот, еще до Рождества Христова выстроили. Ну, а делать что? Господи, да что благородной барышне такого особенного делать? В церковь сходите помолиться, погуляйте – у нас под городом очень хорошо, а хотите – у нас лодка есть, вас работник покатает.

– Покатает! – презрительно фыркнула Беатриса. – Уж если я захочу покататься, то поеду сама! Однако помоги мне одеться поскорее, милая Серафина, и я спущусь посмотреть на своего старичка; быть может ты окажешься неправой в своем злопророчествовании, и мне удастся гораздо раньше вырваться из божансийского пленения!

II

Спустившись к Тибо, помещенному в небольшой комнатке нижнего этажа, Беатриса должна была убедиться, что Серафина была отчасти права. Как заверил Тибо, двух дней ему для отдыха, конечно, не понадобится, но и сегодня он тоже встать с кровати и отправиться в путь не мог. Старик чувствовал себя совершенно разбитым, день полного отдыха был ему совершенно необходим, и Беатрисе предстояло провести целые сутки в этой глухой провинциальной норе.

– Ах, Тибо, Тибо! – с капризным отчаянием воскликнула барышня. – И надо же было тебе расклеиться, когда я так стремлюсь скорее вперед, вперед! Не мог ты свалиться в Париже?

– Что же делать, мамзелечка, – слабым, голосом ответил старый Тибо, вынянчивший Беатрису и души не чаявшей в ней, – говорил ведь я – «тише едешь, дальше будешь»! Вот и вышло по-моему!

– Да все бы ничего, – с досадой ответила девушка, – если бы только здесь не было так нестерпимо скучно! Целые сутки! Боже, чем их наполнить?

Не успела Беатриса договорить последнюю фразу, как на улице раздался быстрый лошадиный топот. Молодая девушка обернулась к окну, выходившему на улицу, и увидела, что к гостинице подъезжает какой-то всадник и уже осадил лошадь у ворот. Всадник был молод, красив; все, несмотря на нарочитую простоту одежды, изобличало в нем благородное происхождение, и Беатриса сейчас же подумала: «Гм… Если этот молодчик остановится здесь, то пожалуй, я… не очень проскучаю этот день!».

С этой мыслью девушка принялась разглядывать спешившегося всадника, к которому подскочил работник гостиницы, с поклоном принявший повод коня. Новоприбывший шел прямо к окну, у которого стояла Беатриса, умышленно вставшая как можно больше на виду. Однако юноша только скользнул рассеянным, невидящим ввозом по ее фигуре и ровно ничем не выдал, что его внимание хоть сколько-нибудь привлечено ею.

«Гм, ни малейшего впечатления, – подумала девица Перигор. – Но это, конечно, произошло лишь потому, что он не разглядел меня! Надо дать ему эту возможность!» – И с этим самоуверенным решением она, кинув Тибо несколько ободряющих слов, вышла из комнаты, двигаясь с таким расчетом, чтобы столкнуться с новоприбывшим при его входе в гостиницу.

Этот расчет Беатрисы вполне оправдался, однако не увенчался результатом. Столкнувшись с девушкой, юноша вежливо, но холодно прикоснулся к шляпе и отошел, уступая ей дорогу. Затем он продолжал говорить с хозяйкой, и Беатриса, медленно поднимавшаяся к себе наверх, слышала его вопросы:

– У вас есть комнаты, выходящие на реку?

– О, да, сударь: все три верхние смотрят на Луару!

– Сколько у вас комнат?

– Три наверху да две внизу.

– Сейчас постояльцы есть?

– Только барышня со слугой. Старик расхворался, и это задержало проезжую у нас.

– Кто она такая? Откуда?

– Кто же ее знает, ваша милость! А едет она с далекого юга.

– И больше нет никого? Значит, из пяти комнат заняты две и три свободны? Отлично, оставляю за собой все три!

– Но они в разных этажах!

– Это мне все равно. Я только хочу, чтобы была полная тишина, потому что я не спал две ночи и намерен выспаться до вечера. Так что потрудитесь не пускать на постой больше никого, кто бы это ни был. Поняли? Затем скажите, не прошла ли сегодня утром снизу по направлению из Блуа весельная галера?

– Нет, ваша милость.

– Наверное? Да? Ну, так она скоро появится. Вот что: я умираю с голода, велите приготовить мне поесть и дайте вина, а тем временем пусть кто-нибудь из слуг следит за рекой и сейчас же даст мне знать, как только галера покажется!

С этими словами новоприбывший вошел в общую комнату, и Беатриса, прислушивавшаяся к разговору с верхней площадки, вернулась к себе в комнату. Здесь она уселась у окна, уставилась на реку и стала раздумывать о виденном и слышанном.

С детства отличаясь необыкновенной наблюдательностью, Беатриса всегда находила особое удовольствие в том, чтобы зорко подмечать все творившееся вокруг нее и делать быстрые, верные, порой неожиданные по меткости умозаключения. Наблюдение над всем окружающим, способность не упустить вокруг себя ни малейшего пустяка стали для Беатрисы с течением времени второй натурой, привычкой, которой она отдавалась совершенно непроизвольно. А теперь вдобавок было так скучно!

И вот, зорко поглядывая вправо, откуда могла показаться галера, упомянутая в разговоре незнакомца с хозяйкой, молодая девушка думала:

«В костюме этого юноши видна простота, не вяжущаяся с его гордым видом и манерами. Все указывает, что он старается скрыть свое высокое происхождение. Значит, он не хочет, чтобы на него обратили внимание, быть может, даже опасается, как бы его случайно не опознали. Значит, это действительно знатный и известный человек.

Почему ему понадобились все комнаты? Чтобы ему не мешали выспаться? Но если он не спал две ночи, то его не разбудит даже пушечный грохот. Затем, почему у него вырвалось одобрительное восклицание, когда он узнал, что единственная постоялица – барышня, едущая с далекого юга? Очевидно, потому, что он боится, не выслеживают ли его. Он ждет галеры, имеет какое-то дело к тому, кто едет на этой галере, и не хочет, чтобы это свидание стало известным.

Но какого рода это предстоящее свидание? Оно – не любовное, потому что в этом случае юноша забыл бы об усталости и голоде и не послал бы слуги следить за прибытием галеры, а сторожил бы сам. К тому же она должна прибыть теперь, а юноша собирается спать до вечера. Это наводит на размышление. По-видимому, свидание состоится под покровом ночи.

Нет, все говорит, что здесь – какая-то тайна и, по-видимому, – политическая. Политические тайны должны быть интереснее любовных, и проникнуть в одну из них не бесполезно для той, кто едет в центр всех тайн и интриг – Париж, собираясь выковать там себе кусочек судьбы. Во всяком случае эта история поможет мне убить время в этой скучной норе, а в лучшем – она может дать мне в руки кое-какие нити. А потому будем наблюдать!»

Прошло с полчаса, но в течение их ровно ничего не случилось. Вдруг девушка увидела корпус довольно большой баржи, быстро поднимавшейся вверх по реке. Это была двадцатичетырехвесельная галера, выкрашенная в светло-голубую краску и отделанная бронзовыми украшениями. На палубе виднелась каютная надстройка, окна которой были завешаны спущенными шелковыми голубыми занавесями, отливавшими золотом в лучах яркого полуденного солнца.

Дойдя до высоты города, галера повернула и вдвинулась в небольшой проток между левым берегом и небольшим, заросшим зеленью островком. Тут она бросила якорь, и длинные весла, взметнувшись в последний раз вверх, безжизненно поникли к воде.

В то же время на лестнице послышались быстрые шаги, дверь в соседнюю комнату отворилась, и голос Серафины произнес:

– Вот сюда пожалуйте, ваша милость!

– Хорошо, ступайте! – послышалось в ответ.

«Гм… – подумала Беатриса. – Почему этому юноше надо наблюдать за галерой из окна, когда проще было бы взять лодку и отправиться на судно?»

Девушка прилегла на подоконник и высунулась в окно, как только могла дальше. Поглядывая то на соседнее окно, то на галеру, она заметила, что из первого высунулась рука, взмахнувшая несколько раз в воздухе белым платком. В ответ на это одна из шелковых занавесок галеры слегка отодвинулась, и оттуда тоже махнули белым платком. Тогда в окне гостиницы показался голубой платок. Шелковая занавеска галеры снова раздвинулась, и из-за нее опять появилась рука с белым платком и стала производить ритмические, резко отделяемые интервалами движения. Очевидно, тут имело значение уже не помахивание, как в первый раз, а определенный счет взмахов. Беатриса сосчитала последние: их ровно девять! Вслед за этим занавеска снова задвинулась. Сосед Беатрисы отошел от окна, распахнул дверь и крикнул:

– Эй, есть тут кто-нибудь? Приготовьте мне постель и закройте ставни!

«Так! – подумала Беатриса. – Кое-что я уже понимаю. Платок из гостиницы означал: «Я – здесь!», платок с галеры: «Вижу!». Затем юноша собирается спать до вечера, а платок на галере махнул девять раз. Это должно означать: «Увидится в девять часов». Ну, а голубой платок? Он мог означать только: «Препятствия нет, путь свободен». Значит, свидание состоится в гостинице».

Одобрительно кивнув самой себе за сообразительность, Беатриса продолжала наблюдать. Но наблюдать было нечего; на галере не видно было ни малейших признаков жизни, а легкий храп в соседней комнате свидетельствовал, что таинственный юноша безмятежно отдался объятиям Морфея. Таким образом, оставалось ждать вечера.

Беатриса пообедала, навестила еще раз Тибо и с тоской задумалась, как убить остающееся время. Вдруг ей пришла в голову счастливая мысль. Расспросив, где именно находится хозяйская лодка, девушка спустилась к реке, прыгнула в утлый челнок и сильными, ловкими движениями весла направила его вверх по течению, придерживаясь правого берега. Затем, далеко опередив галеру, Беатриса пересекла реку, повернула лодку и пустила ее вниз по течению, бесшумно правя веслом так, чтобы челнок попал в проток между левым берегом и островком.

Медленно спускаясь по течению, лодка с девушкой без единого всплеска тихо прошла вдоль борта галеры. Но там по-прежнему не чувствовалось ни признака жизни. Только на носу сидели два матроса, шепотом разговаривавшие между собой, и, когда один из них вдруг начал смеяться, другой с испугом остановил его.

Таким образом, Беатриса ровно ничего не узнала. Но тем не менее она была довольна: прогулка по реке была очень приятна сама по себе, да и значительная часть времени была таким образом убита.

Уже начинало смеркаться, когда девушка вернулась в гостиницу. На пороге ее встретила Серафина, которая заботливо сказала:

– Слава Тебе, Господи, что вы вернулись, барышня! Вот бы никогда не поверила, что благородная девица так ловко справляется с лодкой, словно заправский рыбак. Только хорошо ведь все, что хорошо кончается! Смотрите-ка, какие тучи нашли! Того гляди, поднимется буря!

Дай Бог! – мысленно ответила Беатриса. – Чем темнее будет вечерок, тем лучше!»

– Не хотите ли покушать? – продолжала тем временем заботливая орлеанезка. – У меня курица жарится, а то можно моментально свежую рыбу зажарить или…

– Нет, что вы, милая Серафима, я еще не успела проголодаться, – ответила девушка.

– Ну так вам уже придется удовольствоваться холодным ужином в своей комнате, потому что молодой барин, приехавший утром, будет угощать приятеля и хочет поболтать с ним без помехи. С восьми часов мы больше никого не пустим в зал!

– О, я не прихотлива! – ответила Беатриса, у которой сердце забилось особым охотничьим трепетом. – Принесите мне в комнату холодного мяса, вина и каких-нибудь сладостей на десерт!

Девушка поднялась к себе и выжидательно уставилась взором в небо: действительно, с запада медленно наползала громадная, тяжелая туча и с каждой минутой мрак становился все гуще и гуще!

III

После того как на дальней церковной колокольне пробило восемь, Беатриса потушила огонь в своей комнате и уселась у открытого окна. Вдали на галере чуть светились огоньки; кругом царили мрак и полная, гнетущая тишина.

Но вот в соседней комнате послышались скрип кровати, протяжный зевок. Ряд дальнейших шорохов свидетельствовал, что сосед занялся туалетом. Затем послышался стук раскрываемых ставней, и снова воцарилось полное молчание.

Прошло немного времени, и вдруг Беатриса заметила, что в стороне, где стояла галера, один из огоньков пришел в движение, описывая крестообразные взмахи. Вслед затем сосед поспешно вышел из комнаты. Беатриса напрягла все свое зрение и вскоре заметила, что от гостиницы вниз по берегу Луары спускается какая-то блестящая точка; очевидно, таинственный сосед шел с фонарем навстречу своему гостю. Тогда, не раздумывая долго, Беатриса накинула на плечи темный дорожный плащ и тише мыши выскользнула из комнаты. Осторожно опустившись по лестнице, она шмыгнула к выходу и притаилась там в ожидании дальнейшего.

Вскоре на реке послышался тихий плеск весел, затем на откос к гостинице стали взбираться две светящиеся точки. Беатриса напрягла слух до последней возможности, и ей удалюсь уловить окончание фразы соседа:

– … только какая-то девчонка. Вообще идеальнее ничего себе представить нельзя: полная изолированность – ни подслушать, ни подсмотреть! Да и некому.

– Вообще, милый мой, – ответил другой, довольно неприятный, слегка скрипучий голос, – по правде сказать, я совершенно не понимаю, к чему понадобилось окружать наше свидание такой таинственностью? Как видишь, я в точности подчинился, но…

Тут оба собеседника вошли в общую комнату гостиницы, и захлопнувшаяся за ними массивная дубовая дверь погасила остальные звуки.

Беатриса осторожно направилась вдоль фасада дома, стараясь найти такое место, откуда можно было бы хоть что-нибудь увидеть или услышать. Но из-за плотных ставней звуки совершенно не доносились, а в попавшуюся маленькую щелочку Беатриса могла лишь видеть, что собеседники примостились подальше у окон – почти у самого очага. На госте таинственного соседа была надета черная полумаска, перед собеседниками стояло несколько бутылок вина. С кислой улыбкой Беатриса должна была сознаться, что всего замеченного слишком мало и что обстоятельства складываются очень плохо для ее любопытства.

Вдруг девушку осенила блестящая мысль. Со всей быстротой, допускаемой необходимой осторожностью, она вошла в дом, поднялась с себе в комнату, тихонько пододвинула кресло к борову, открыла отдушину и явственно услышала голос соседа:

– Всем этим и объясняется эта таинственность. Там ведь тоже принимают свои меры, и было бы рискованно без надлежащих предосторожностей подойти к такой важной политической тайне!

«Люблю политические тайны!» – подумала Беатриса и с полным комфортом откинулась на спинку кресла.

– Политическая тайна? – насмешливо переспросил скрипучий голос. – Но, поскольку я понял, дело касается самой обыкновенной любовной интриги, и моей возлюбленной супругой руководит, конечно, только чувство оскорбленной любви.

– Мне не трудно будет доказать вашему высочеству что это не совсем так! – последовало в ответ.

«Высочество? Это начинаете становиться интересным», – подумала прыткая девица Перигор.

– Ну, если и не совсем, то в значительной части. Во всяком случае, очень рад видеть тебя, милый мой Вард! Я провел скучнейшее время в этих разъездах по провинциям да крепостям, и мне так не хватало тебя и всего нашего милого кружка. Как ты поживаешь? По-видимому, ты совсем оправился? По правде сказать, я не чаял, что ты так легко отделаешься после схватки с этим гасконским проходимцем!

– О, полученная мной рана была мучительна, но не опасна. Во всяком случае с этим господином мы еще посчитаемся, – в голосе Барда послышалась непримиримая ненависть. – В данный момент он недосягаем, но я умею ждать!

– А, так этому авантюристу удалось укрепиться при дворе?

– О да! Ренэ Бретвиль, маркиз де Табр, герцог д'Арк находится там на положении привилегированной особы. Но, как рыцарь и защитник прекрасной Луизы, он падет вместе с остальными, когда завершится задуманное нами дело!

«Герцог д'Арк? Ренэ? – с восторгом повторила Беатриса. – Но это становится совсем интересным!»

– А это задуманное вами дело должно свершиться при моей помощи? – насмешливо спросил скрипучий голос– Однако моя возлюбленная супруга считает меня окончательно идиотом. После всех тех оскорблений, которым я подвергся по ее милости, я должен теперь помогать ей сводить счеты с ее возлюбленным, давшим ей чистую отставку, и девчонкой, из-за которой все это произошло? Да какое мне дело до всего этого! Провалитесь вы все там в тартарары, перегрызите себе горло, а я буду жить и наслаждаться жизнью!

– Благоволите выслушать меня, монсеньор, и увидите, что вы не совсем правы. Я не буду отрицать, что всеми нами руководят личные мотивы. Ее высочество имеет счеты и с королем, и с туреннской пастушкой, которая слишком уж нагло повела свою игру. Графиня де Суассон не может забыть то время, когда она была Олимпией Манчини и питала надежду стать французской королевой. Ваш покорный слуга имеет свои счеты с герцогом Арком, которому так покровительствует король, предпочитающий сомнительный пришлый сброд коренному дворянству. Граф де Гиш… Ну, мотивы Гиша не совсем ясны нам, хотя он пожалуй самый неукротимый и непримиримый из нас. По всей вероятности, он ревнует Арка, вытеснившего его из сердца короля. Возможно, что наш присяжный сердцеед потерпел крушение у пастушки. Кроме того, будучи предан всей душой ее высочеству герцогине…

– Только ли душой, милый Вард? Я кое-что слышал. Впрочем, не все ли мне равно? Пусть, пусть утешает ее и утешается сам! С моей стороны препятствий нет, дорога свободна!

«Вот это я называю быть удобным мужем!» – не без иронии подумала Беатриса.

– Итак, – продолжал маркиз де Вард, – я не буду отрицать, что всеми нами руководят личные мотивы. И если вы, ваше высочество, примкнете к нам, то достаточные личные мотивы найдутся и у вас. Я не буду говорить о том, что его величество допустил герцога д'Арка в своем присутствии наговорить вам кучу дерзостей. В данном случае его величество выступил во всеоружии своего высокого сана, и, как с королем, вы с ним считаться не можете. Но ведь он – не только король, он – брат вашему высочеству.

«Э! Так вот ты кто!» – подумала Беатриса.

– И довольно плохой брат! – буркнул скрипучий голос.

– Поэтому, – продолжал Вард, – считаясь с ним, не как с королем, а только как с человеком, вы едва ли можете забыть, что… что…

– Что Людовик наставлял мне рога, не переставая мне же читать мораль! – невозмутимо проскрипел брат короля.

– Что касается Луизы де Лавальер, то едва ли вы, ваше высочество, пожелаете забыть, что эта девчонка разыгрывала перед вами воплощенную невинность. Она отвергла вас, метя на нечто большее, а вы обратите в прах ее высокомерные замыслы. Затем, каковы бы ни были ваши счеты с супругой, – это узко семейное дело вашего высочества, – и, блюдя принцип рода, стоя на страже чести всей французской аристократии, вы не можете допустить, чтобы какая-нибудь провинциальная девчонка позволяла себе оскорблять вашу супругу. Оскорбляющий супругу принца оскорбляет самого принца!

– А ведь ты, ей-богу, прав, Вард! – произнес принц. – Твое здоровье!

Послышался звон бокалов. Затем Бард продолжал:

– Таким образом, ваше высочество, вы видите, что у всех нас найдутся достаточные личные мотивы. Но суть не в них. Удовлетворение желания свести личные счеты придает задуманному делу в наших глазах некоторый пикантный оттенок, налет забавы, скрашивающий серьезный замысел. Личные мотивы – это перец в рагу. Он придает вкус, но не сытность. И теперь, доказав вашему высочеству, какой интерес в соучастии с наш имеете вы как человек, я перейду к изложению обстоятельств, которые должны заставить вас примкнуть к нам, как принца крови и первого после короля дворянина Франции.

– Ой, милый Вард, пожалуй это будет слишком скучно! – жалобно протянул принц. – Ты знаешь, я ведь мало интересуюсь политикой и начинаю засыпать самым непреодолимым образом, как только предо мной затянут эту скучную канитель.

– Но это необходимо, потому что я вижу, что вы, ваше высочество еще не убеждены, – твердо ответил Вард. – Я постараюсь быть как можно немногословнее, а вы соблаговолите выслушать меня, потому что это крайне необходимо!

– Ну, говори Только покороче!

– Постараюсь – насколько возможно. Первое, на что я должен обратить внимание вашего высочества, это крайне опасное для всех нас направление ума и симпатий короля. Чем человек знатнее и ближе к королю, тем дальше король отстраняет его от себя и унижает. Родного брата король отравляет со скучным и трудным поручением, а какого-то проходимца, не представившего никаких документов, утверждает в высоком герцогском сане и сажает с собой за стол. Недавно произошел такой случай. Мольер, этот гаер, написал комедию, причем позволил себе в ней уже не просто увеселять общество, а высмеивать и поучать его. Он откровенно назвал ее «Жеманницы» и пересыпал самыми откровенными намеками, позволяющими угадывать в выводимых персонажах многих высоких особ, не исключая даже… супруги вашего высочества!

– Негодяй! – крикнул принц.

– Вернее – престо шут, – ледяным тоном возразил Вард, – дерзкий и наглый шут, больше ничего. Но его величество пригасил Мольера прочесть эту комедию, выслушал до конца, много смеялся, умышленно подчеркивал те места, которые и без того ясны в своих наглых выпадах, и в результате пожаловал коменданта высоким званием своего личного камердинера. Тогда остальные камердинеры запротестовали и открыто заявили, что они, родовитые дворяне, считают ниже своего достоинства оправлять королевскую постель вместе с каким-то шутом. Что же сделал его величество? Он освободил Мольера от камердинерства, но в один прекрасный день пригласил его к завтраку, прислуживать за которым заставил всех протестантов-камердинеров!

– Но это черт знает что такое! – крикнул принц, и в его голосе теперь уже не слышалось ни следа недавней скуки и вялости.

– То же самое можно сказать и о другой стороне королевской жизни. Представительницы древнейшей аристократии, самые знатные, красивые, умные в изящные дамы отстранены, а милость короля дарится какой-то провинциальной замухрышке. Недавно маркиза Курбетон имела несчастье попасть к королеве Марии Терезе в дурную минуту, и ее величество обошлась с ней очень резко. По обычаям двора маркиза имела право получить в утешение из сумм короля денежное вознаграждение. Однако король вычеркнул имя маркизы из представленного списка, заявив, что у него и так нет денег, но в тот же день он заказал для своей Лавальер умывальный прибор из чистого золота!

– Да что Курбетон, когда даже меня урезывают самым бессовестным образом! – воскликнул принц.

– Ну, вот видите? А почему это происходит? Да потому, что от непосредственной близости короля отстранены все те, кто готов служить интересам королевской семьи и коренной придворной аристократии. Мы должны принять против этого свои меры. Все друзья короля, не принадлежащие к коренной аристократии, должны быть устранены всякими доступными нам мерами. Всякая возлюбленная, взятая не из нашей среды, должна уступить место такой, которая использует стою интимную близость к королю в нашу пользу. Тогда брат короля будет пользоваться тем уважением и влиянием, на которые он имеет несомненное право, тогда брат короля не будет лишь каким-то рассыльным при своем августейшем брате, тогда брату короля не надо будет унижаться до займов у ростовщиков. Таким образом, теперь вы, ваше высочество, видите, что задуманное нами дело – не простая придворная интрига, продиктованная чувством ревности или мелкой злобы, а акт самообороны коренной придворной аристократии, ограждающей себя и королевскую семью – следовательно, также и ваше высочество – от опасности потерять всякое значение и быть униженными ради какого-то сброда!

– Да, это действительно серьезное и нужное дело, – задумчиво произнес королевский брат.

– Теперь другая сторона дела, – снова заговорил Вард. – Вашему высочеству известно, что благодаря родственным связям правителей обеих стран отношения Франции и Англии не оставляли желать ничего лучшего. Прошлые недоразумения забыты, интересы обоих государств пошли рука об руку Еще недавно король Людовик вполне согласился с доводами английского короля, что возвышению Нидерландов должен быть положен конец. Воспользовавшись временным ослаблением Англии под влиянием длительных междоусобиц, Нидерланды, флот которых растет не по дням, а по часам, стали все больше грозить морскому и торговому могуществу Англии. Его величество еще недавно обсуждал план совместных с Англией действий, направленных против нидерландской республики. И вдруг он стал высказывать полное равнодушие к этому делу! Посланник Нидерландов опять в фаворе, все переговоры с Англией умышленно затягиваются. Мы не можем не ставить всего этого в зависимость от момента появления на первом плане д'Арка и Лавальер. Гасконский проходимец открыто дружит с нидерландским посланником, а последний всеми мерами лебезит перед Лавальер…

– Ну, эта сторона меня интересует меньше всего! – пренебрежительно возразил принц. – Война с Нидерландами нужна Англии, а не Франции, и я понимаю, что моя жена Генриетта, как пламенная англичанка, хлопочет тут изо всех сил. Но меня вся эта политика отнюдь не трогает!

– Мне не трудно было бы доказать, что вы, ваше высочество, ошибаетесь и в этом тоже. Прежде всего… Ах, да, чтобы не забыть! Помните ли вы, монсеньор, хорошенькую баронессу Дженни Финч?

– Которая приезжала в свите Генриетты? Господи, да как же мне забыть эту милую, веселую пташку![34] О, я тогда порядком увлекся этой кокетливой вертушкой, совсем уже начинал терять голову, но с одной стороны – Генриетта, а о другой – барон Финч… Словом– бедовую баронессу убрали обратно в Англию, а она ведь уже явно начинала сдаваться. Забыл ли я ее? Да разве таких забывают? Но почему ты вспомнил о ней, Вард?

– Я недавно был в Лондоне с поручением от ее высочества. Король Карл был высокомилостив и пригласил меня поужинать запросто с ним вдвоем. Его величество – очаровательный собеседник и умеет держать себя так, что, с одной стороны, в нем не чувствуешь короля, а с другой – не забываешь, что он – король. Между прочим, английский король очень интересовался галантной жизнью французского двора, много расспрашивал меня и много рассказывал сам о забавных приключениях лондонской знати. В этих рассказах не последнее место заняло повествование о том, как Джонни Финч выследила мужа с леди Чэлт, накрыла парочку в очень рискованный момент и связала обоих ремнями в самой компрометирующей позе, после чего созвала гостей для обозрения «интересного скульптурного произведения, только что найденного при раскопках в Греции». В числе приглашенных был и старый лорд Чэлт…

Рассказ Варда был прерван взрывом скрипучего смеха принца.

Затем маркиз продолжал:

– В заключение Дженни публично заявила, что она не останется в долгу перед мужем и воздаст ему той же монетой, но с ростовщическими процентами. Конечно, чуть не весь цвет юной аристократии предложил баронессе себя в качестве орудия расплаты. Но пока что Дженни никого не удостоила. Она уверяет, что растерялась от богатого выбора и ни на ком не может остановиться. Когда король Карл рассказал мне все это, я заметил, что готовность лондонцев помочь баронессе меня не удивляет, так как Дженни Финч везде и всегда пользовалась головокружительным успехов. Мимоходом я упомянул, что и ваше высочество далеко не равнодушны к английской пташке. Король вспомнил, что сама Финч тоже проявляла несомненный интерес к герцогу Орлеанскому, и выразил готовность отправить ее ко двору герцогини в Париж.

– Господи, и это ты оставляешь на самый конец? – задыхающимся от волнения голосом произнес герцог. – И об этом-то ты упоминаешь как о чем-то побочном, несущественном? Вард! Я не узнаю тебя, твоей дружбы! И ты не сказал королю Карлу, чтобы он не медлил, чтобы он сейчас же исполнил свое благое намерение? Ну так это сделаю я сам. Я сейчас же напишу королю Карлу…

– Боюсь, что теперь из этого ничего не выйдет, монсеньор!

– Но… почему?

– Да потому, что король Карл уже высказывает недовольство Францией в нидерландском вопросе.

Он готов видеть в двусмысленном положили нашего правительства предательство, особенно непонятное после всех прежних переговоров и взаимных уверений. Если Англия начнет войну одна, то наступят такое охлаждение и даже натянутость отношений между парижским и лондонским дворами, при которых будет уже не до таких дружеских услуг. К тому же король Карл едва ли будет склонен оказать такую услугу разузнает от своей сестры, что вы, ваше высочество отказываетесь употребить свое влияние в пользу совместности выступления обеих стран, да и вообще настроены против…

– Но я ровно ни против чего не настроен и ни от чего не отказываюсь! – с досадой воскликнул герцог. – Ты меня не так понял, Вард. Я только сказал, что Англия заинтересована тут больше Франции, но это не значит, что я не хочу оказать содействие интересам короля Карла, которого я очень люблю и ценю…

– Ну, так извиняюсь, что я не так осветил слова вашего высочества! Значит, вы тоже согласны с нами, что на короля Людовика надо повлиять в этом отношений? Великолепно! Значит, вы стоите в своих интересах совершенно на одной плоскости с нами. У вас, так же, как и у нас, имеются свои личные счеты, вы наравне с нами жаждете отстоять права высшей знати и, наконец, разделяете наш взгляд, на необходимость совместного выступления с Англией. Следовательно не только ничто не мешает, но, наоборот, все заставляет вас всецело примкнуть к нашему замыслу и посодействовать в первую голову устранению с пути проходимца-фаворита и выскочки-фаворитки.

– Друг мой, я, конечно, всецело ваш, да и, по правде сказать, ради одной возможности заполучить Дженни Финч уже готов пойти на все. Но не понимаю, чем я могу быть вам полезен в устранении Лавальер и д'Арка? Можно подумать, что ни яды не открыты, ни оружие не изобретено! Уж не готовите ли вы меня на роль наемного убийцы?

– Ваше высочество!

– Ну так будь добр высказаться яснее. Чего от меня ждут, чего от меня требуют и что мне предлагают?

– Ваша супруга, ее высочество герцогиня, предлагает вам взаимно забыть прошлое и объединиться с ней в честном и крепком, но строго политическом союзе, в котором каждая сторона – и вы, и ваша супруга – в отношении личной жизни будет пользоваться полной, бесконтрольной свободой при одном только условии соблюдения внешних приличий.

– Принимаю это предложение с радостью и искренней готовностью!

– Теперь далее. Мы не отказываемся в случае нужды прибегнуть к яду или кинжалу, но в данный момент это было бы и трудно, и рискованно, и бесполезно. Должен вам сказать, что эта Лавальер играет в очень большую и рискованную игру. Представьте себе, ваше высочество, его величество пока еще ровно ничего не добился у этой извращенной ломаки!

– Да что ты говоришь, Вард!

– Невероятную, но сущую истину.

– Но я никогда не предполагал, чтобы Людовик мог согласиться играть такую глупую, унизительную роль!

– Да, и из этого вы можете заключить, насколько велико и опасно для нас влияние Лавальер на короля! Играя в целомудрие и неприступность, Лавальер может довести нашего пылкого короля до такого состояния, когда он готов будет заплатить за обладание ею любую цену. А этой ценой будет полное отстранение от двора всех, кто не лебезит перед фавориткой, и полный захват власти последней. Устранить фаворитку до того, пока надежды короля не будут осуществлены, – значит возбудить в нем адскую бурю страстей. Даже если виновники устранения не будут обнаружены (а это может легко случиться), король все-таки не откажется от подозрений в отношении нас, тем более что как ее высочество герцогиня, так и графиня де Суассон не удержались от открытого и публичного проявления своих чувств по отношению к фаворитке, из-за чего у обеих высоких дам уже были столкновения с его величеством. Вы знаете короля, знаете, что он склонен считаться со своими подозрениями больше, чем с формальными уликами. Его величество всегда решителен, а в гневе уподобляется слепому, бьющему палкой по сторонам, не разбирая ни врагов, ни друзей. Что за толк устранить фаворитку и потерять даже последние остатки того, ради чего предпринято это устранение?

– Избави Бог! – с дрожью в голосе воскликнул герцог Орлеанский. – Да, теперь я понимаю, почему наше свидание должно было быть обставлено такой таинственностью! – Между тем, – все тем же деловым тоном продолжал Вард, – мы можем воспользоваться как раз тем, в чем теперь сила Лавальер. Нам известно, что король, обуреваемый страстью, несколько раз готов был сломить притворную стыдливость своей «пастушки», но каждый раз ей удавалось хитростью или сантиментальными уговорами уберечься от его домогательств. Если в один из таких моментов, когда расчеты короля только что потерпят крушение, его толкнуть в объятия другой женщины, то король не найдет в себе силы противостать соблазну. Но, отдав свою страсть другой, его величество в первый момент охладеет к Лавальер, ее чары уже не будут так полновластно царить над его величеством. Мы же примем меры, чтобы охлаждение продлилось. Для этого мы воспользуемся известной вашему высочеству брезгливостью короля, не терпящего никаких уродств и недостатков кожи. Достаточно будет подсунуть белолицей пастушке особую мазь вместо туалетной, и ее лицо покроется прыщами. Пройдет неделя, пока прыщи сойдут. Тут король опять «случайно» встретит свою обольстительницу, ему непременно придет в голову, что сопротивление Лавальер делает ее скучной, и… Но если в тот момент, когда король выйдет из объятий красавицы, ему сообщат, что его недоступная «пастушка» умерла от болей в желудке, он не испытает особого горя, и со всей историей будет кончено навсегда. Тем временем поспеет война с Голландией, это отвлечет короля, опасность будет устранена окончательно, и мы заживем в покое и удовольствии, а ваше высочество в объятиях Дженни Финч найдет достойную награду за хлопоты и беспокойство!

– Гм… Конец нравится мне в этой истории больше всего! – посмеиваясь, ответил герцог. – Но тут имеется один пункт, возбуждающей во мне сомнения. Ваш план очень хорош, однако он построен на том, что король не устоит перед соблазнительной красоткой, в объятия которой вы его толкнете. Но, друг мой, не забыли ли вы мудрого кулинарного рецепта: «Для приготовления вкусного паштета из зайца надо прежде всего… иметь зайца»?

– Мне приходилось слышать нечто другое в этом же роде, монсеньор. Народная мудрость утверждает, что искусство в том и заключается, чтобы приготовить вкусный паштет из зайца, не имея зайца! Но это неважно, потому что заяц у нас готов; все дело в том, чтобы суметь подать его величеству вкусный паштет в минуту острого голода. И вот для этой цели нам и нужна ваша помощь. Совершенно случайно ее высочество увидала при исключительных обстоятельствах, о которых сейчас не буду говорить, девушку редкой, классической красоты. Жанна Риколь, как ее зовут, была грязна и оборванна до ужаса. Кроме того, плохое питание и побои дружков самого низкого сорта сделали ее немного тощей. Но сложена эта Жанна изумительно, с нее можно лепить статую Венеры! Девочка попала в грязную историю: в минуту ссоры она пырнула дружка ножом и ей предстояла смертная казнь. Герцогиня взяла Жанну под свое покровительство, но предупредила, что только рабское повиновение, слепое исполнение ее приказаний избавит преступницу от кары. Девчонка страстно хочет жить и будет исполнительна, как выдрессированная собака. Теперь она живет за городом в строжайшей тайне. К Жанне приставлены опытная старуха, растирающая ее мазями для улучшения кожи, балетмейстер, обучающий ее танцам, и доктор, следящий за тем, чтобы девчонка пополнела, но не слишком. Ее высочество уверена, что Жанна Риколь после этих забот превратится в истинное чудо красоты. При этом нет опасности, что король увлечется ею без меры: больше двух недель его страсть не продержится. Таким образом, паштет готов, важно подать его вовремя. Ее высочество решила, что это сделаете вы. Вы припишете себе честь открытия красотки. Ее высочество надеется, что не далее как завтра вы напишете королю шутливое письмо, в котором выскажете радость вскоре повидать его и мимоходом сообщите, что вам удалось открыть истинное чудо. Это чудо вы везете в Париж и покажете при случае королю. Чтобы заинтересовать его величество, одной красоты мало – девчонка должна будет произвести свой эффект потом, теперь же его величество ведет себя истинным монахом. Потому ее высочество придумала устроить Жанне две родинки на груди в виде королевских лилий. Быть может, вы слышали, что в Париже жил восточный знахарь, который продавал особое средство для искусственного наведения родинок вместо наклейных мушек. Вот эти родинки в виде королевских лилий и будут тем чудом, которое заинтересует короля. Для того чтобы показать Жанну Риколь во всей красоте вы, ваше высочество, устроите…

– Довольно, довольно, милый Вард! – с отчаянием в голосе воскликнул герцог – Я не могу слушать долее, у меня и без того кружится голова от этого истинно дьявольского плана! Ну-ну! Я всегда знал, что Генриетта создана для политических интриг, но не думал, что она настолько дьявольски изобретательна. Я сделаю все, что вы хотите, но только сейчас дай мне покой. К тому же я смертельно хочу спать. Когда же я приеду в Париж, вы сообщите мне все детали, какие нужно.

– Ну что же, самое главное я сказал, остальное придет в свое время, – согласился Вард. – Только одно еще: ее высочество прислала со мной проект письма к королю.

– Вот это превосходно! Ну-с, а теперь пойдем, проводи меня до реки. Ты когда едешь?

– Завтра. А когда надо ждать ваше высочество?

Последний вопрос прозвучал совсем еле слышно, так как собеседники, видимо, отдалялись от очага; ответа Беатриса и вовсе не слыхала.

Но это нисколько не огорчило ее.

– Теперь можно и спать лечь! – пробормотала она. – Беатрисочка была умницей и вполне заслужила покой и отдых!

IV

Мы расстались с Луизой де Лавальер[35] в тот момент, когда король открыто подчеркнул исключительное положение «туреннской пастушки», заставив Генриетту Английскую предоставить «неудавшейся монашке» отдельные апартаменты с Полиной д'Артиньи в качестве компаньонки-подруги. Этим король сразу ставил Луизу в ранг признанной фаворитки, хотя, ради соблюдения внешнего декорума, Луиза и Полина все еще считались состоящими в штате фрейлин герцогини Орлеанской и при официальных случаях фигурировали наравне с остальными.

Каждый такой случай, когда Луизе приходилось отбывать дежурство при Генриетте, превращался для девушки в истинную Голгофу. С первого момента открытого признания Луизы фавориткой короля часть общества, вдохновляемая Генриеттой и графиней де Суассон, стала в открыто-враждебную позицию к «пастушке». Остальные, особенно женщины рангом пониже, на первых порах не показывали недоброжелательства, но так как при дворе не было ни одной мало-мальски молодой и привлекательной женщины, которая не мечтала бы о королевских объятиях и не считала бы себя наиболее достойной для роли фаворитки, то внутренне против Луизы было настроено подавляющее большинство. Будь Лавальер человеком другого покроя, усвой она себе мудрость пословицы «с волками жить– по-волчьи выть», покажи она зубы, – недоброжелательство так и не было бы проявлено наружу. Но Луиза была робка, застенчива, скромна, она не гордилась королевской дружбой, а стыдилась ее. Поэтому, когда заметили, что фаворитка не только сама не способна защищаться, но даже не решается искать защиты у короля, недоброжелательство стало проявляться совершенно открыто, и если мстительная итальянка, графиня де Суассон, позволяла себе очередную глумливую выходку против «неудавшейся монашки», то неизменно встречала благодарную аудиторию.

В конце концов безобидность Луизы притупила у большинства желание насмехаться над нею. Но тут распространилось сенсационное открытие, которое снова подняло целую бурю насмешек и глумлений.

Берта, камеристка Луизы, вертлявая и до мозга костей испорченная парижанка, клятвенно заверила своих подруг, что между королем и Луизой ровнешенько ничего нет. Она, Берта, неоднократно пряталась в укромные уголки для наблюдения за королем и его подругой, но каждый раз видела только, что они проводят время так, как если бы были не влюбленными, а родным братом и сестрой.

От камеристок это известие дошло до фрейлин, от фрейлин – до статс-дам и самой герцогини Орлеанской. Берту вызвали и стали расспрашивать.

– Но что же они делают наедине? – задали удивленный вопрос любопытные.

– Сидят, читают, поют, говоря друг другу стишки, – ответила Берта. – Любимая поза короля – на подушке у ног барышни. Он сидит, положив голову к ней на колени, а она читает ему стихи или поет про пастушков да пастушек!

– Ах, пастушка! Ну и пастушка! Настоящая пастушка! Да она и в самом деле рождена для монастыря! – ахали в смеялись дамы.

Но на Генриетту и Олимпию де Суассон это известие произвело потрясающее впечатление. Обе они не придавали значения увлечению легкомысленного Людовика и предполагали, что любовный чад скоро рассеется в его сердце. Между тем дело оказывалось серьезнее. Обе они знали, что король – большой практик в делах любви и в этой области всецело придерживается принципа «соловья баснями не кормят». Если такой человек довольствуется платонической любовью, если он, пылкий и прозаичный, «сыт баснями», значит, чувство, внушенное ненавистной «пастушкой», глубоко и сильно. Под влиянием этого Генриетта и Олимпия, еще недавно непримиримые враги, теперь сблизились и заключили тесный союз. Читатели, вероятно, помнят, что графиня не Суассон, рожденная Манчини, некогда оскорбленная в своих лучших надеждах связать короля-юношу чарами своего пышного тела, поставила своей задачей мешать ему во всех его любовных замыслах. Не имея ничего против Генриетты лично, Олимпия из ненависти к королю выслеживала юную герцогиню и натравляла на нее ее мужа, Филиппа Орлеанского. Теперь Генриетта получила чистую отставку, и ничто уже не лежало между обеими женщинами, наоборот – общность переживаемых чувств связала их. И они заключили тесный «оборонительный и наступательный» союз, причем Олимпия даже уступила из числа своих двух дружков одного – Армана де Гиша – Генриетте, довольствуясь Шарлем де Бардом.

Генриетта с Гишем и Олимпия с Бардом составляли тайный комитет, поставивший своей задачей разлучить короля с Луизой де Лавальер и жестоко проучить «коварную девчонку». Заодно было решено управиться также и с Ренэ д'Арком. Генриетта, совершенно забывая, какую услугу оказал ей этот юноша, считала, что он всем обязан ей, и была возмущена и оскорблена, когда герцог решительно и резко отказался вступить в заговор. Счеты остальных с Бретвилем известны читателю: Бард не мог простить позор поражения в поединке; Гиш злобствовал, что Ренэ вторично вытеснил его, Армана, из сердца короля; для ненависти Олимпии было достаточно, что д'Арка любил король. Но, конечно, в первую голову должна была пострадать Лавальер, и все планы «комитета четырех» были направлены против нее. В конце концов комитет разработал план, уже известный из прошлой главы, и решил привлечь в качестве пятого члена герцога Филиппа Орлеанского.

Кроме четырех, а потом пяти членов комитета к услугам заговорщиков было довольно много лиц, не посвященных во все планы и замыслы комитета, но содействовавших этим замыслам за плату – из корыстных побуждений или из пустого угодничества. Самыми важными сотрудниками считались Христина де ла Тур де Пен, кружившая голову Ренэ д'Арку и рассчитывавшая выскочить за него замуж, и Берта, получавшая щедрую мзду за шпионство.

Таким образом, Луиза де Лавальер была окружена врагами, недоброжелателями и шпионами со всех сторон. Она была страшно одинока и с горечью сознавала, что, кроме д'Артиньи, у нее нет ни одной подруги, как, кроме д'Арка, нет ни одного истинного друга. Впрочем, и Ренэ тоже был плохим утешением. Как ни привязан был он к всеми гонимой и обижаемой Лавальер, его слишком поглощала игра кокетливой Христины. Вообще, последняя причиняла много боли и огорчений Бретвилю. Она то опаляла юношу нежной лаской, то вдруг становилась холодной, высокомерной и нарочно возбуждала его ревность вольным обращением с другими мужчинами. Когда же Ренэ делал ей упреки, она высокомерно отвечала, что признает право контроля за женихом или мужем, но больше ни за кем. Ренэ не раз уже готов был выговорить слово, которого так ждала от него де ла Тур и которое дало бы ему право контроля, но каждый раз неясные сомнения удерживали его от решительного шага. Сколько раз Ренэ давал себе слово порвать с ветреной девицей, скинуть с себя ее чары, но призывная улыбка хитрой кокетки будила в пылком гасконце самые низменные, самые неукротимые инстинкты, и он опять, словно бабочка, летел на огонь. Однако, вернувшись после мучительного свидания, Ренэ снова давал себе зарок не видеться больше, в сотый раз внушал себе, что в нем даже нет любви к Христине, что его лишь обуревает самая низменная страсть. Но раздавался новый призыв, и все сомнения сейчас же забывалась.

От этой игры у Ренэ оставалось слишком мало времени для Луизы, и бедная фаворитка порой готова была биться головой о стену в минуты отчаянья. Выпады против фаворитки короля все учащались, нередко бывало, что Луиза убегала к себе в комнату вся в слезах, и около нее не было никого, кому она могла бы излить свое горе. Да, никому! У Полины, по-видимому, было тоже что-то угнетавшее, и, поглощенная своим тайным горем, она была плохой поверенной для горя чужого.

А были моменты, когда Луизе становилось совершенно невмочь и когда, словно назло, Полина бывала особенно угнетена. В один из таких моментов мы и застаем вновь нашу героиню.

В этот день у герцогини Орлеанской был интимно-парадный завтрак в честь английского дворянина, приехавшего из Лондона с письмом короля Карла к сестре. Лавальер как раз была дежурной в этот день вместе с Шимероль. Не будь такого случая, последняя справилась бы с дежурством одна, но официальный характер обеда требовал присутствия обеих дежурных, а Луиза, не желавшая пользоваться в службе преимуществами своего особого положения, не хотела просить кого-нибудь заменить ее. И вот в этом-то и раскаивалась она теперь!

Церемониал требовал, чтобы на подобных полуофициальных торжествах шествие распределялось так: впереди шел церемониймейстер с жезлом, за ним – герцогиня с гостем, затем в последовательном порядке – камер-пажи, старшая статс-дама, две дежурные статс-дамы, дежурный камергер и две дежурные фрейлины. За фрейлинами шли приглашённые на завтрак или обед, потом более или менее интимные приятельницы герцогини, а в самом конце – свободные от дежурства фрейлины и прочие чины двора, имевшие раз навсегда приглашение украшать собой стол Генриетты.

В этот день Луиза немного запоздала, и шествие уже выравнивалось. Позади Шимероль шла единственная посторонняя гостья – старушка Версаль, представительница рода, традиционно служившего всем четырем ветвям герцогов Орлеанских.[36] Версаль продвинулась слишком далеко вперед и стала почти рядом с Шимероль. Заметив такое нарушение этикета, Луиза поспешила вперед, вежливо отстранила Версаль и стала рядом с подругой.

Вдруг сзади послышался громкий голос графини де Суассон:

– Я всегда знала, что Лавальер хрома, но что она слепа как курица, до сих пор мне не было известно!

– А почему вы думаете, что она слепа? – спросила маркиза де Берси.

– Да чем же, как не слепотой, можно объяснить, что эта особа позволяет себе толкать и забегать вперед дам, несравненно более почтенных, чем она, и уж, во всяком случае, не скомпрометировавших себя распутством!

У Луизы вся кровь хлынула в голову слезы выступили на ее кротких глазах от этого оскорбления. Она беспомощно обернулась по сторонам, как бы отыскивая хоть единственное дружеское лицо, могущее заступиться за нее. Но вместо этого ей пришлось выслушать брошенный ей в упор ответ маркизы де Берси, обращенный к графине де Суассон:

– Она, вероятно, думает, что де Версаль превышает ее только количеством своих заслуг, тогда как специальные заслуги Лавальер важнее по качеству!

Тихий, но дружный смешок окружающих был ответом на эту новую гнусность.

Луиза побледнела как полотно, и, хотя церемониймейстер уже стукнул троекратно жезлом, оповещая о приближении герцогини и начале шествия, она, совершенно расстроенная, резко выступила из рядов и на глазах герцогини Орлеанской и ее гостя вышла, не поклонившись, из зала.

Придя к себе, она истерически разрыдалась; Полине удалось немного успокоить подругу, но затем ей надо было уйти по своему делу, и Луиза опять осталась наедине со своими невыносимо-грустными мыслями. По мере того как день склонился к вечеру, Луизе становилось все тяжелее на душе.

Вдруг звук знакомых шагов заставил ее ожить и насторожиться. Вот скрипнула рукоятка двери, и на пороге комнаты обрисовалась высокая, стройная фигура короля.

– Возлюбленный Людовик! Обожаемый король мой! – с истерической радостью крикнула Луиза и, охватив обеими руками шею кинувшегося к ней короля, вдруг жалобно, по-детски заплакала.

– Луиза, дорогая, светлая моя, что с тобою? – встревожено спросил Людовик, усаживая девушку на кушетку и подсаживаясь к ней – Тебя, наверное, опять кто-нибудь обидел? Ну, скажи мне, я навсегда отобью охоту у этих ведьм обижать мою незлобивую пастушку!

– Нет, ничего, – глотая слезы, ответила девушка, – просто мне взгрустнулось без тебя, божество мое!

– Неправда, Луиза, неправда! – горячо перебил ее король. – Ты опять берешься за старое и скрываешь от меня оскорбления, наносимые тебе! Ты не хочешь понять, что кротость обезоруживает волков и дикарей, но таких ведьм, как все эти аристократические негодяйки, только воодушевляет на новые мерзости! Однако мне это надоело! Так как причиной твоих слез обыкновенно бывает герцогиня Орлеанская, то я сейчас же отправлюсь к ней и потребую ее к ответу!

Король резко повернулся к дверям, но Луиза в испуге крикнула:

– Божество мое! Это не ее высочество!

– А! Так все-таки? Ну, так кто же? – спросил Людовик и, видя, что Луиза не отвечает, опять сделал движение в сторону дверей, говоря: – Что же, придется все-таки обратиться к Генриетте!

– Людовик! Возлюбленный мой! – ласково заговорила Луиза, подойдя к королю и положив ему руку на плечо. – Обещай своей маленькой Луизе, что ты не будешь поднимать историю, и я тебе все расскажу!

– Хорошо, хорошо! Говори! – нетерпеливо ответил Людовик, обнимая девушку и снова подводя ее к кушетке.

Луиза, при воспоминании об оскорблении вновь пережившая всю остроту испытанного ею позора, не могла сопротивляться больше и передала королю происшедшую в герцогском зале сцену.

– Какая низость, – крикнул он и с мрачным видом отошел к открытому окну.

– А, главное, понимаешь, возлюбленный мой, меня мучает, что, как бы я ни поступила, предлог для оскорбления найдется всегда. Если бы я не поспешила занять свое место, графиня, наверное, сказала бы, что я считаю себя вправе занимать место почетных гостей. Но что с тобою? – испуганно спросила она, заметив как вздулись жилы на висках короля, сверкающим взглядом смотревшего в парк.

– Ну погоди только у меня! крикнул Людовик и стремглав выбежал из комнаты.

Луиза подошла к окну и увидела, что по дорожке задумчиво идет Олимпия де Суассон. Смертельно испуганная Лавальер прижалась за гардиной и стала ждать, что будет.

Но вот показалась дышавшая гневом фигура короля. При виде его графиня сделала установленный реверанс, но Людовик, не обращая внимания на поклон, начал сразу и в сильно повышенном тоне:

– Слушайте! Что это за новые выходки по отношению к девушке, которая в тысячу раз лучше и чище, чем вы? Да как вы смеете! Или я уже не король в своем королевстве? Или Бастилия переполнена так, что там не найдется местечка для вас?

– Вы – король в своем королевстве, и в Бастилии хватит, вероятно, места для многих. Но я позволю себе поставить на вид вашему величеству, что не привыкла, чтобы на меня кричал кто бы то ни было, будь это сам король или хоть Папа Римский!

Всю эту фразу графиня произнесла ровным, спокойным голосом, не отрывая от Людовика поднятого в упор взгляда холодных глаз.

Король словно остолбенел от этой наглости. Несколько секунд прошло в томительном молчании; наконец Людовик заговорил, хотя и взбешенным, но значительно сдерживаемым голосом.

– Сегодня же чтобы вас не было при дворе!

Олимпия пожала плечами и ответила:

– По получении указа вашего величества об изгнании я немедленно уеду задержавшись только на несколько минут, чтобы проститься с ее величеством королевой-матерью, в распоряжении которой я состою, и чтобы объяснить ее величеству истинную причину постигшей меня немилости!

Опять прошло несколько секунд, во время которых Людовик безмолвно мерил огненным взглядом дерзкую итальянку. Потом он резко повернулся и ушел, не прибавив ни слова.

Олимпия повернулась, в свою очередь, и пошла дальше, словно ничего не случилось.

Вернувшись к Луизе, Людовик молча и мрачно зашагал по комнате.

– Эта змея знает, что матушка больна и что я не стану волновать ее величество! – раздраженно произнес он, останавливаясь и нервным движением оправляя кружевной воротник. Затем он снова заходил по комнате и вдруг буркнул через некоторое время: – И сказать, что ты хромаешь! Какая гнусная клевета! Правда, ты припадаешь немного на одну ногу, но это придает лишь особое очарование и грацию твоей бесконечно милой походке!

– Я знаю, божество мое, что ты готов обратить мне в похвалу даже мои недостатки! – ответила Луиза кротким, бесконечно мелодичным голосом. – Но успокойся, возлюбленный мой! Лучше присядь ко мне, и я почитаю тебе что-нибудь из наших любимых поэтов!

Людовик послушно подошел к кушетке, бросил на пол подушку, уселся у ног Луизы и положил свою голову к ней на колени.

Ласково погладив короля по голове, Лавальер взяла с ближайшего столика золотообрезный томик, раскрыла его и стала читать:

Под сенью твоих мирт, у вод ручья кристальных

С пастушкой пастушок вкушает сладость встреч.

На искристою сеть игры лучей прощальных

Взирая, Флоридор такую держит речь…

– Луиза! – дрожащим голосом спросил вдруг Людовик, прерывая ее чтение и с пламенем во взоре взглядывая на склонившуюся над ним девушку. – Луиза, почему… ты не хочешь подарить меня высшим счастьем?

– Людовик! – с кротким упреком произнесла Лавальер. – Ты обещал мне…

– И я держу свое обещание, ты видишь! Я ведь только спрашиваю: почему? Почему ты предпочитаешь эти муки, эти томления полному, разделенному счастью? Почему ты непременно хочешь, чтобы я горел, изнывал на огне изнуряющей меня страсти? Почему ты непременно хочешь прикрываться службой у герцогини и терпеть все эти подлые глумленья? Я увез бы тебя в Париж, целый дом был бы к твоим услугам, ни одна душа в мире не осмелилась бы кинуть на тебя косой взгляд. Но ты не хочешь. Почему?

– Возлюбленный мой, я уже столько раз отвечала тебе на эти вопросы! Разве не говорила я тебе, что ради твоего счастья, твоего покоя, даже ради одной минуты пережитого тобой восторга я с радостью пожертвовала бы спасением своей души и пошла бы на то, что считаю тяжким грехом. Но у меня есть мать, которая не переживет, если я изменю долгу девичьей чести, а ее счастьем я жертвовать не вправе! Нет, отгони от себя, божество мое, все эти мятежные, знойные думы и позволь мне отвлечь тебя от изнурительных бурь страстей в безмятежное лазурное царство пасторальной поэзии!

Луиза снова взялась за книгу и продолжала:

Взгляни, любовь моя, уж гаснет луч закатный

На бархатных крылах спешит с востока ночь,

И тихий ветерок…

– Нет, – воскликнул Людовик, вскакивая и снова прерывая чтение. – Все равно, пусть ты не хочешь быть совсем моей, но я не потерплю больше, чтобы ты и долее продолжала сидеть в этой змеиной клетке! Я сегодня же распоряжусь, чтобы тебе приготовили здесь совершенно отдельное помещение, а для того, чтобы ты не была так часто одна, надо найти для тебя кого-нибудь… только не из здешних. Ну, да мы там увидим! Нет, нет, не пытайся спорить и возражать, это ни к чему не приведет! Я так решил, и так будет. А теперь ты уж извини меня, Луизочка! Я взволнован, расстроен и совершенно не могу отдаваться поэзии!

С этими словами король ласково поцеловал Луизу в лоб и поспешно вышел из комнаты.

V

«Все к лучшему в этом лучшем из миров», – подумала Беатриса Перигор, вторично просыпаясь под гостеприимным кровом гостиницы «Золотой осел» в Божанси.

Действительно, если болезнь Тибо отдалила молодую девушку от достижения, так сказать, географической цели ее путешествия, зато непредвиденная задержка в Божанси значительно облегчала ей достижение той затаенной цели, ради которой все это путешествие было предпринято. Ведь, отправляясь в этот путь, Беатриса даже не представляла себе, каким именно образом она возьмется за осуществление своих тайных надежд, и полагалась на свое пронырство да на благоприятный случай. И вдруг этот случай послал ей сразу знакомство с тайной интригой первейшей важности, с целым планом, который сам собой предопределял также и план ее действий. Таком образом, задержавшись на день, она выиграла по крайней мере месяц, если не больше.

Впрочем, счастье, очевидно, решило благоприятствовать юной героине по всей линии, потому что скоро выяснилось, что задержка на сутки ускорила ее путешествие по крайней мере на три дня. Из разговора Варда с хозяйкой гостиницы Беатриса узнала, что королевский двор проживает в Фонтенебло. Это привело девушку сначала в кислое настроение, особенно когда ей сказали, что Фонтенебло расположено приблизительно в двадцати лье от Парижа. Когда же ей объяснили, что летняя резиденция короля находится в этом расстоянии не минуя Париж, а не доезжая до него, Беатриса окончательно была готова благословлять свою задержку. Не заболей от переутомления Тибо и не остановись они здесь на лишние сутки, она легко могла бы проехать прямо в Париж, а затем принуждена была бы возвращаться оттуда обратно. Теперь это открытие сокращало для нее путь на двойное расстояние: Париж – Фонтенебло, то есть на сорок лье!

Вообще все складывалось очень хорошо. Старый Тибо совершенно отдохнул и оправился и был тем же прежним Тибо, который какой-нибудь год тому назад несся во весь опор на бешеном скакуне, чтобы разыскать герцога д'Арка и призвать его на помощь похищенной Тремулем Беатрисы. Лошади наших путешественников тоже отдохнули и отъелись на отборном божансийском овсе, и, таким образом, остаток путешествия превратился в приятную и легкую прогулку.

В Фонтенебло Беатриса прибыла в средине дня и, заняв номер в гостинице «Королевская лилия», сразу взялась за дела высшей важности. Первым делом была командировка слуги из гостиницы в королевский замок за Жаком Мароном, одним из слуг гардеробмейстера Луи, а вторым – заботы о своем туалете, которым и занялась девушка в ожидании Жака.

В то время дамский туалет требовал не меньше (если не больше только) хлопот, чем теперь. Особенно много времени отнимала голова, так как тогдашняя прическа зачастую представляла собой истинное архитектурное чудо, а лицо – даже самое юное я свежее – непременно требовало разрисовки. Правда, Беатриса, вообще отличавшаяся большой самостоятельностью мышления, не портила своих нежных щек красками и ограничивалась лишь тем, что слегка трогала черным карандашом нижние веки. Но от обязанности наклеивать на лицо мушки даже и она не чувствовала себя избавленной. А каждая мушка, наклеиваемая в соответствующее место, имела свой символический смысл, свое название и служила известным выразителем. Так, мушка, наклеенная около уха, называлась «жажду страсти», а в уголке рта – «люблю целоваться». Мушка, наклеенная на одну из губ, называлась «кокетка», на нос– «отчаянная», в средину подбородка– «не прочь от интрижки», на лоб – «величественная». Это были основные категории, но были также и переходные формы, а также целые комбинации.

Собственно говоря, если вспомнит читатель, уже сама природа весьма прозорливо заклеймила Беатрису естественной мушкой – родинкой, приходившейся на полудороге между «не прочь от интрижки» и «люблю целоваться». Но одной было мало, а выбор места для другой представлял собой некоторые затруднения. Ожидая повидать в тот же день Ренэ Бретвиля, Беатриса по праву могла бы наклеить мушку около уха; если же принять во внимание особенности ее характера, то ей было бы вполне естественно украсить мушками и губу и нос. Но Беатриса отнюдь не желала пускаться с первого шага на какие бы то ни было признания и откровенности, а потому в конце концов склонилась в сторону неопределенности и торжественно приклеила мушку на середину щеки. В этот момент ей как раз доложили, что явился Жак Марон.

Это был сын старой домоправительницы Перигоров. Он с детства считал себя принадлежавшим к их семье и был всей душой предан отцу Беатрисы, а ее саму любил до обожания. Еще бы! Разве мало было ему хлопот с капризной и своенравной девчуркой, умевшей чуть не с самого рождения заставлять весь дом плясать под ее дудку!

Лет десять тому назад Жак уехал в Париж и поступил к Жоржу Луи. Сметливый и расторопный малый, Марон устроился превосходно, но это не заставило его порвать связи с Перигорами, и время от времени Жак наезжал на родину в Тарб, чтобы повидать старуху-мать и «поклониться барину да барышне». Последний раз он был как раз во время отъезда в Париж герцога д'Арка, и в этот его приезд Беатриса осчастливила Марона важным и ответственным поручением.

– Ну вот видишь, Жак, – сказала Беатриса после первых приветствий и проявлений дикого восторга со стороны Марона, – я сдержала свое слово и приехала к вам. Я привезла тебе от твоей матери тысячу поклонов и поцелуев, а также целый тючок всякой снеди. Можешь взять посылку у Тибо. А теперь, не теряя времени, изволь докладывать, что ты сделал для меня.

– Да что же, барышня? Многим похвастать не могу! – ответил Марон. – Его светлость герцог Ренэ ведет себя так примерно, что второго такого здесь и не найдешь. Только уж очень он горд и, чуть что, сейчас берется за оружие. Но это он только со знатными господами, а с простым людом всегда добр и снисходителен…

– Постой, милый Жак, – перебила его Беатриса, – качества герцога мне известны, как тебе ведомо, лучше тебя. Точно так же я отнюдь не поручала тебе следить за нравственностью его светлости, нет, мне, как я тебе уже говорила, важно вообще знать все, что касается его, и в особенности то, чего он, может быть, даже сам не знает.

– Я все это отлично понимаю, барышня, да ведь раз человек хорошо себя ведет, так про него и сказать много нечего. Вот я к чему это упомянул. Вот если бы я должен был докладывать вам про графа де Гиша, ну, так тут в три недели всего не перескажешь. А герцог – что? По службе аккуратен, что солнышко, в церкви бывает каждый раз, с дурными людьми не водится, разных дебошей над горожанами не чинит, над горожанками не озорничает, а когда есть свободное время, так у себя сидит да книжки читает. Ничего такого интересного нет!

– Ты забываешь, что, не зная, для чего я поручила тебе следить за герцогом, ты не можешь судить, что – интересно и что – нет. Мне нужно знать все. Прежде всего скажи: как его сердечные дела?

– Плохо, барышня! Скрутила его светлость нестоящая девчонка. Хоть и знатная барышня, а хуже какой простой!

– Ну вот видишь! А ты говоришь– «ничего важного»! Как ее зовут?

– Христина де ла Тур де Пен!

– Ух! В полгода не выговоришь! Она хороша собой?

– Как на чей вкус! На мой – вертлява и мозглява. Уж простите, барышня, на деревенском слове, а только, как у нас говорится, ни кожи, ни рожи в этой барышне нет – одни ужимки!

– Герцог ее очень любит?

– Трудно со стороны сказать, а только кажется мне, что его светлость больше самое любовь любит, чем эту барышню! Молод он очень, ну, и один! Сердце своего просит, а настоящей вблизи не оказалось, Тут кто первая подошла и улыбнулась, та и царица.

– А она его любит?

– Да что вы, барышня! Мне доподлинно известно, что девица де ла Тур смеется над его светлостью, называет его дураком и пентюхом. Да где такой и оценить-то!

– Значит, она просто от скуки с ним забавляется?

– Нет, она его на себе женить хочет. Она – сирота и бедна, как церковная крыса.

– А как себя ведет эта Христина? Нет ли за ней чего-нибудь?

– Ведет она себя, барышня, скверно – со всяким мужчиной готова игру вести. Но только она никого до себя открыто не до пускает, и в прошлом году, когда ее захотел навестить не в урочное время королевский брат, герцог Филипп, она такой крик да шум подняла, что хоть святых вон выноси. Но только наш брат, слуга, прямо говорит, что это она из озорства да из расчета, а терять ей уж совершенно нечего. И хотя, наверное, никто про нее ничего сказать не смеет, а только кажется мне, что у нее нечисто дело с пажом герцогини Орлеанской – Филибертом Клери.

Беатриса достала записную книжечку, где уже не одна страница была посвящена заметкам, и вписала туда имя пажа. Затем она продолжала спрашивать:

– С кем дружит герцог?

– Так особенно ни с кем, барышня. Увиваются около него многие, потому – известное дело, в чести у короля, а настоящей дружбы как будто нет. Еще с моим хозяином, а вашим дядюшкой, они часто беседуют. Ну, с герцогом Сент-Эньяном они тоже довольно хороши. А так, чтобы особенно – нет.

– Ну-с, а как он с Луизой де Лавальер?

Жак кинул на Беатрису удивленный взгляд и с некоторой растерянностью произнес:

– Вы, барышня, уже знаете? Неужели до вас дошло? Да когда бы это успелось? Ну, с барышней Лавальер их светлость очень дружны и даже за нее шпагу обнажили, но только… Как бы это сказать? Ну… похоже, что герцог немного… не то, что брезгует, а… дескать, мол, «не подумай, что я через тебя чего-нибудь ищу».

– Ну, еще бы! Ах, Бретвиль, Бретвиль! Там, где другой сразу выбился бы в люди, ты будешь вызывать из могил все семьдесят семь тысяч предков! Ну, а сама Лавальер? Какова она?

– Хороша и добра, как ангел! От барышни де ла Тур все горничные плачут, у барышни же Лавальер людям не житье, а чистый рай. Да только судьба несправедлива! У барышни Христины не горничная – золото, а все же ей плохо живется, у барышни же Луизы первая камеристка – не девка, а черт, и кажется мне, что Берта продает свою госпожу!

– Берта – вероятно, имя горничной? Но что значит «продает»?

– Да ведь это разве только король не видит, а так всякий из нас знает, что за барышней Лавальер охотятся герцогиня Орлеанская да графиня де Суассон.

– Это я уже знаю. Ну а так еще можешь ты сообщить мне что-нибудь?

– Не придумаю, барышня.

– Ну может, потом надумаешь, так скажешь. Во всяком случае – большое спасибо тебе, Жак. Я очень рассчитываю на тебя в будущем. Ты согласен помочь мне?

– И вы еще спрашиваете, барышня?

– Но порой мои поручения будут трудны и опасны, Жак!

– Даже если они будут стоить мне виселицы, для вас, барышня, я пойду на все!

– Я была уверена, что не ошибусь в тебе, Жак! Еще раз от души благодарю тебя. Теперь ступай и сообщи о моем приезде дяде и герцогу. Я хотела бы повидать их!

– Господин Луи теперь занят и освободится не ранее как через час или два, а герцог свободен. Но… не лучше ли будет, если его светлость не узнает о том, что я был первым у вас? Мне ведь придется и впредь следить… Может, вы, барышня, напишете ему два слова, а я велю передать записку через другого лакея?

– Ты – умница, Жак! Подожди немного!

Беатриса написала записку и вручила ее Жаку.

Через полчаса в комнату быстрой, взволнованной походкой вбежал Ренэ Бретвиль.

– Беата, милая Беата! – радостно произнес он… – Вы здесь? Какой приятный сюрприз!

– Я тоже очень рада видеть вас, Ренэ… – начала молодая девушка, во вдруг запнулась и с комическим испугом отступила назад. – Впрочем что это я? Вы ведь теперь стали важным господином, и такая короткость со стороны захудалой провинциалки…

– Не надо говорить так, Беата, – серьезно и просто ответил Ренэ, подходя и целуя руку девушки. – Та неделя, которую мы провели вместе в Бретвиле под угрозой именуемой опасности, скрепила нашу дружбу крепкими узами…

– Друг мой, – перебила его Беата, – я очень рада, что вы остались для меня прежним Ренэ, но к чему вы спешите напомнить мне про свое благодеяние, которого я и так не забыла? Ну да оставим это! Так вот, раз уж вы допускаете, чтобы я, простая мещанка, пользовалась вашей светлейшей дружбой, то я хочу осуществить права друга в полной мере. Я не забыла, чем обязана вам, и нарочно приехала, чтобы быть в свою очередь полезной вам. И первым делом я начну с того, что отчитаю вас по всем статьям за ряд глупостей, которые вы наделали!

– Вы? Меня? – воскликнул Ренэ, невольно улыбаясь. – А вы – все прежняя, Беата!

– И не собираюсь меняться! Садитесь и держите отчет! Прежде всего, что за ерунду вы затеяли с Христиной де ла Тур де Пен?

У Ренэ вытянулось лицо, и от изумления он в первый момент потерял дар слова. Затем он спросил:

– Вы давно здесь, в Фонтенебло?

– Часа полтора-два!

– Но вы заезжали в Париж?

– Не имела ни малейшей охоты!

– Ну, так вы прожили некоторое время где-нибудь в окрестностях?

– Я ехала из Тарба не останавливаясь.

– Так, значит, вам сказал об этом мсье Луи?

– Я известила дядю о своем прибытии одновременно с вами.

– Но тогда я окончательно ничего не понимаю! Откуда вы знаете…

– Друг мой, если вы будете допытываться, откуда я что-нибудь знаю, то совершенно понапрасну потеряете массу времени и ничего не добьетесь. Удовольствуйтесь тем, что я знаю очень-очень многое – больше, чем вы. Скоро я вам докажу это, а как и откуда – пока я вам не скажу. Поэтому будьте добры ответить сначала на вопрос.

– Но я еще не слышал, в чем вопрос! Где именно глупость с моей стороны?

– Вы слишком серьезны, а эта самая Христина слишком бедна и расчетлива для простой любовной интрижки. Значит, здесь дело пахнет браком. Ну так глупость – в браке!

– Очень решительно, но совершенно не убедительно! Допустим, что вы правы. Но чем же Христина – не партия мне? Род де ла Туров насчитывал четырнадцать запротоколенных официальной генеалогией предков, род де Пенов – двадцать три. Когда в лице Жозефа Амедея де ла Тура и Христины Марии Луизы де Пен оба рода соединились в один, то их генеалогическое дерево дало еще шестнадцать незапятнанных колен. Христина – последняя представительница рода, ее фамилия должна быть присоединена к фамилии мужа. Таким образом, мой старший сын будет именоваться Бретвиль-де ла Тур де Пен, маркиз де Тарб, герцог д'Арк…

– А если вы назовете его еще вдобавок как-нибудь подлиннее, например – Никополеон Аполлинарий Афинодор-Хризостом Максимилиан Филиберт, то, пока ваш сын успеет назвать себя до конца, представляясь кому-нибудь, его собеседник умрет от разрыва сердца!

– Беата! Вы позволяете себе шутить с вещами, священными для нас, родовитой аристократии! Но это понятно! У вас, мещан, нет традиций…

– Потише, Ренэ, не увлекайтесь! И у мещан тоже имеются свои традиции. Кроме того, ко мне это относится меньше всего. Правда, мой дед откинул дворянскую частичку «де», но это не мешало ему быть по рождению дворянином, и если он утерял права, то ведь и ваш дед тоже не мог достать официальный патент на герцогский сан. Моя покойная мать тоже была дворянкой, бедной сиротой, но ведь это происхождения не портит! Так что, если поискать да передумать, то предки найдутся и у меня!

– О, если бы они у вас были! – вырвалось у Ренэ.

– Что тогда? – быстро опросила Беатриса, но, заметив, как спохватился Ренэ, сейчас же перешла опять на прежний шутливый тон, продолжая: – Впрочем, это «если» меня несколько удивляет. Насколько мне известно, и я, и мои родители родились вполне естественным путем, а тут уж без предков дело не обойдется. Но дело сейчас не во мне. Итак, ваша Христина обеспечена хорошими приданым в виде трех с половиной дюжин добропорядочных предков. Великолепно! И этого одного для вас уже достаточно?

– Я вам о своей помолвке еще не объявлял, следовательно, обсуждать этот вопрос преждевременно. А относительно родовитости девицы де ла Тур я упомянул потому, что, как вы, может быть, знаете, традиции рода Бретвилей требуют, чтобы жена старшего в роде имела родословное древо не менее как из десяти неопороченных и ничем не запятнанных колен.

– Так-с. А эти традиции не требуют, чтобы старший в роде носил вместе с герцогской короной… рога?

– Беата!

– Не раздражайтесь, друг мой, не краснейте и заставьте свои прекрасные глаза вновь вернуться в свои орбиты! Христина де ла Тур де Пен уже теперь смеется над вами. Я докажу вам это; на то я – и друг вам, чтобы удерживать вас от бесповоротных глупостей!

– Когда вы докажете мне…

– Тогда вы поблагодарите меня, и тогда мы можем возобновить разговор на эту тему! А теперь дальше. Скажите, Ренэ, вам не стыдно играть такую глупую роль по отношению к Луизе до Лавальер?

Ренэ опять с изумлением взглянул на девушку, а затем спросил:

– Если вы так уж осведомлены… Но в чем же здесь глупость?

– Да в том, друг мой, что вы совершенно не хотите самым благородным образом использовать всю эту историю для своего возвышения! Я знаю, вы скажете, что не желаете быть обязанным женщине, основывающей свое влияние на расточаемых ласках. Но я отвечу вам, что Лавальер не торгует собой; она искренне любит короля…

– Беата, да откуда…

– Не перебивайте меня! Ну-с, что бы там ни было, само слово «король» освящает уже столь многое, что излишняя щепетильность просто смешна. А главное, я не узнаю своего рыцаря в вас, Ренэ! Бедная Лавальер затравлена, одинока. Ну да, вы скажете, что не раз обнажали за нее оружие? Еще бы вы этого не делали! Но вы должны были бы отнестись с большим внутренним сочувствием к этой кроткой, гонимой девушке. Вы не смели ограничиваться ее защитой в тех случаях, когда на несчастную нападали при вас, а должны были стать на ее охрану от тайных козней…

– Постойте, Беата, я не понимаю, какое в конце концов вам дело до всего этого?

– Самое простое. Вы спасли меня когда-то от Тремуля, я в благодарность спасу вас от самого себя, от вашей собственной неотесанности! Вы не заглядываете в будущее, друг мой! Правда, пока еще Лавальер ведет с королем пастушескую идиллию…

– Как? Вы знаете даже это?

– Но это скоро кончится, и тогда Лавальер займет высокое положение, будет пользоваться громадной властью. Преследования, которым она подвергается, в конце концов ожесточат ее, и она будет беспощадно рассчитываться со всеми врагами. Ну а вы знаете – Писание говорит: «Кто не со мной, тот против меня»! И всей вашей карьере будет конец! А из-за чего? Если рассмотреть хорошенько, то из-за того, что вы не захотели послужить как следует своему королю, не захотели в должной мере быть полезным хорошей, обижаемой, имеющей все права на лучшую участь женщине и не ударили пальцем о палец для того, чтобы исполнить священный долг всякого человека, то есть помочь любящим сердцам соединиться в полном союзе. Словом, выходит, что вы ведете себя крайне сдержанно, воображая, что того требует ваша рыцарская честь, а выходит совсем наоборот! Ну, говорите! может быть, я не права?

– Не знаю, Беата. Мне кажется, вы правы, но сейчас я вам ничего не могу ответить. Я не в состоянии отделаться от чувства безграничного изумления перед вашей осведомленностью, источник которой кажется мне просто волшебным, совершенно необъяснимым, а потому в моей голове все мысли спутались!

– Ну, а когда они придут в порядок и вы согласитесь, что я права? Готовы ли вы будете помочь мне тогда?

– Помочь? В чем именно?

– Ну хотя бы в том, чтобы разбить ухищрения врагов Лавальер и избавить ее от громадной опасности!

– Позвольте, да вы знаете Лавальер?

– В глаза ее не видала, но надеюсь познакомиться в самом непродолжительном времени!

– Окончательно ничего не понимаю!

– И не надо! Ответьте мне на вопрос!

– Ну, конечно помогу! Но поговорим о вас, Беата. Что вы предполагаете делать здесь? где жить? Ведь помещение вашего дяди не приспособлено для двоих, а жить одной…

– Видите ли, в точности я еще не решила. Меня интересует жизнь большого света, но как мне подойти к ней? Будь я чистокровной мещанкой, из меня вышла бы отличная камеристка. Будь я бедной дворянкой, я поступила бы к знатной даме. Но я – ни то ни другое! Впрочем, кое-какие планы у меня уже имеются. А вот и дядя спешит! – воскликнула Беатриса, заглянув в окно.

– Ну, так я уйду! – сказал Ренэ вставая. – Не буду мешать при родственном свидании, но надеюсь, что в дальнейшем мы будем часто видеться.

– О, конечно! – ответила Беата, провожая гостя.

Вслед за уходом Ренэ вошел мсье Луи.

– Стрекоза, Беаточка моя! – радостно воскликнул он. – Вот так сюрприз! Да как это ты надумала? надолго ли? зачем? Ну, да мы с тобой поговорим в другой раз, потому что сейчас мне страшно некогда – король дал мне поручение, весьма затрудняющее меня. Я пришел только расцеловать тебя.

– Постой, дядя, десять минут у тебя есть?

– Есть, но не больше…

– Ну, так ты только не отнимай времени разными «ахами» да «охами», а ответь мне на следующие вопросы: во-первых, род де Перигоров окончательно утерял всякие патенты?

– Постой!.. Неужели ты приехала хлопотать о возвращении утраченного дворянства? Неужели Амедей на старости лет…

– Батюшка ровно ничего не знает, и я сама – сейчас по крайней мере – ни о чем хлопотать не собираюсь. Ты ответь мне только.

– Да, патенты утеряны.

– Ну, а родословное дерево сохранялось у тебя?

– Конечно, но оно не имеет силы.

– Не важно! А сколько колен в этой родословной?

– О, довольно много! Двенадцать! Но зачем тебе это?

– Дядя, да ты ведь сам говорил, что у тебя нет времени! Лучше скажи мне вот еще что. Я не собираюсь уезжать домой, а жить мне здесь негде. Одной – неудобно, с тобой – негде. Между тем я, по своему общественному положению, не гожусь ни в прислуги, ни на службу к знатной даме. Но существует один исключительный исход, вполне соответствующий моему исключительному положению. Я слышала очень много хорошего о некоей Луизе де Лавальер. Ну, так не могла ли бы я устроиться как-нибудь при ней?

– Беата! Дитя мое! Ты ставишь меня в невозможное положение! Дело в том, что… Ах, ведь существуют вещи, которых не скажешь девушке твоих лет!

– О, дядя, мне ты можешь сказать все! – с комической наивностью произнесла девушка. – Все равно я обязуюсь под честным словом продолжать и после этого верить, что детей приносит аист!

– Что я слышу! – в ужасе воскликнул старик, с отчаянием всплескивая руками. – И это – девушка из глухой, не тронутой парижской заразой, провинции! И это – дочь моего брата, дитя строгой и порядочной семьи! До чего мы дожили! Беата, уж не хочешь ли ты сказать, что ты знаешь…

– Что Луиза де Лавальер еще не стала любовницей короля, но станет ею непременно? О да, милый дядя, знаю! Но что тебя так ужасает? В чем, собственно, дело? Видишь ли, я смотрю на вещи так: особа короля для меня священна, и я не имею права осуждать его поведение. А если бы я считала, что Лавальер оскверняет себя отношениями к королю, то это было бы равносильно тому, как я сказала бы, что король делает нечто нехорошее. Следовательно, во имя исполнения долга верноподданной я должна считать, что Лавальер ничем не хуже других!

– Да она и не хуже, а лучше Но… нет, это совершенно невозможно!

Однако с Беатрисой было слишком мало сказать «невозможно»; она продолжала настаивать на своем.

Скоро случилось так, что, исчерпав все аргументы, добряк Луи должен был признать себя побежденным, сказав:

– Собственно говоря, поручение короля, о котором я говорил, в том и заключается, чтобы найти кого-нибудь для Лавальер. Ты-то как нельзя лучше подходишь ко всем требованиям, но только для тебя… Ах, да хорошо, хорошо! Все равно ты не выпустишь меня живым, пока я не соглашусь! Хорошо уж! Если король согласится…

Беатриса чуть не задушила старика своими объятиями да поцелуями, когда же он ушел, протанцевала по комнате какой-то совершенно фантастический и необузданный танец. Но она была так счастлива! Все складывалось как нельзя лучше, и если и дальше дела пошли бы так же, то она могла рассчитывать на быстрое и полное торжество!

VI

Отпор, данный Олимпией де Суассон королю, взволновал последнего гораздо больше, чем он сам думал. В нем заговорила уже не оскорбленная гордость, а другие чувства. О, что касается самой Суассон, то в случае чего Людовик не посмотрел бы ни на королеву-мать, ни тем менее на королеву-жену и жестоко расправился бы с дерзкой итальянкой. Но в тоне Олимпии он прочувствовал ожесточенную ненависть и сознание своей силы. В чем была эта сила? Не в эфемерной же надежде на защиту королев? И Людовик невольно подумал, что такие мегеры, как Олимпия, не остановятся ни перед чем. Не было такой гадости, такого преступления, которых не совершила бы Суассон по отношению к кроткой и беззащитной Лавальер, лишь бы отомстить ему лично за прошлую измену. Тут уже не помогло бы никакое наказание, никакие меры предупреждения. У Олимпии много друзей, всех не обнаружишь, не вышлешь, и в конце концов кто-нибудь да устроит подлость Луизе.

Нет, надо было принять охранительные меры, и эти меры пришли Людовику в голову во время чтения Луизы: следовало сейчас же перевести ее в отдельное помещение и найти подходящую женщину которая была бы и компаньонкой, и сторожем.

Первое – помещение – было легко найти, второе – было уже труднее.

Первоначально король обратился с этим к Ренэ Бретвилю.

– Ваше величество, – ответил юноша, – я живу так уединенно… так мало знаю здешних придворных дам…

– О них здесь и речи быть не может! – перебил его король. – Я хотел бы найти девушку или молодую вдову, не испорченную, не зараженную нравами нашего двора, но в то же время необходимо, чтобы это не была какая-нибудь деревенщина, не умеющая ни сесть, ни ступить.

– Ну, вот видите, государь! Откуда же мне найти такую? Мне кажется, всякий другой – хотя бы граф де Гиш – был бы гораздо полезнее, чем я, в этом деле!

– Милый герцог, – ответил король, и, как это титулование, так и дальнейшее обращение на «вы» свидетельствовало, что его величество в очень скверном расположении духа: – Милый герцог! Вы– глупы! Всякий другой прежде всего постарается подсунуть мне такую женщину, которая будет подходящая не мне, а ему самому, то есть будет шпионить и творить всякие мерзости. Кроме того, неужели вы предполагаете, что у графа де Гиша может оказаться хоть одна знакомая женщина моложе шестидесяти лет, не испорченная и не развращенная им?

– Извиняюсь за неудачный совет, но… А почему бы вашему величеству не обратиться к мсье Луи?

Этот совет пришелся королю по душе, но сам Луи едва ли поблагодарил бы своего юного друга, если бы узнал, что именно им дано такое указание. Конечно, Луи не стал отговариваться и поспешил уверить короля, что постарается исполнить его желание, но в душе был очень недоволен, так как совершенно не представлял себе, откуда ему взять надежную женщину, удовлетворяющую всем королевским требованиям.

Вот это-то сознание невозможности исполнить королевское приказание иным путем и явилось лучшим союзником Беатрисе Перигор в ее усилиях заставить дядю согласиться на ей просьбу и предложить юную приезжую к услугам Луизы де Лавальер. К тому же Беатриса умела просить. Словом – прямо от племянницы Луи отправился к королю и доложил ему, как обстоит дело.

– Ваша племянница, милый Луи? И только что приехала из далекой провинции? Но ведь это великолепно! Если эта юная особа хоть сколько-нибудь подходит в остальных отношениях, то лучшего и искать нечего! – воскликнул Людовик и сейчас же распорядился: – Прикажите, чтобы за ней немедленно послали. Я хочу повидать ее и решить дело немедленно!

Вскоре Луи ввел в кабинет короля Беатрису. Несмотря на естественное волнение, она не выказывала особенной растерянности; но это объяснялось следующим: молодая девушка все время внушала себе, что не смеет теряться, если не хочет погубить в корне такой редкий и прекрасный случай сразу приблизиться к намеченной цели на грандиозную дистанцию. Поэтому, призвав на помощь все свое присутствие духа, она без особого смущения выдержала пытливый взгляд короля и приветствовала его очень изящным и грациозным реверансом.

По-видимому, девушка произвела на Людовика вполне благоприятное впечатление. По крайней мере напряженная пытливость его взора сейчас же смягчилась, и его голос прозвучал очень ласково, когда он спросил:

– Вы недавно приехали, мадемуазель?

– Несколько часов тому назад, ваше величество.

– Вы жили все время при родителях?

– При отце, государь. Моя мать умерла.

– А где находится замок вашего батюшки?

– Амбары моего отца находятся в Тарбе, ваше величество.

Людовик невольно засмеялся оригинальности этого ответа, и с некоторым удивлением спросил:

– Позвольте, да разве вы – не дворянка? Но как же в таком случае… Ведь добрейший Луи… Ах, да! – воскликнул он затем, – помню теперь! Это – какая-то запутанная семейная история, в которой два брата разошлись по разным дорогам. Помню, помню! Да, да, ваш пример наглядно свидетельствует о старой истине: патент на дворянство можно утерять или приобрести, но самого дворянства, дворянства крови и духа, не может ни дать, ни отнять даже сам король! Конечно, хорошенькие лица встречаются и в мещанстве, и в крестьянстве, но это – совсем особая красота: в ней всегда будет не хватать какой-то тонкости линий и форм!

При этих словах Беатриса не могла не вспыхнуть от удовольствия. Правда, комплиментов насчет своей наружности она наслушалась достаточно и прежде, но эти комплименты звучали совсем иначе, когда их произносили уста потомка Людовика Святого. Да и не в комплиментах была тут главная сила, а в том, что из слов короля Беатриса могла заключить, что ее тайные мечтанья вовсе не так дерзки и несбыточны, как порой думала она сама.

– Кроме того, – продолжил Людовик, любуясь раскрасневшимся личиком хорошенькой провинциалки, – только прирожденный дворянин мог сказать с такой гордостью: «Амбары моего отца находятся в Тарбе…» Нет, нет, я положительно убежден, что мы столкуемся с барышней! Благодарю вас, милый мсье Луи, можете идти, а мы здесь поговорим.

Луи откланялся.

Тогда король продолжал:

– Сядьте, мадемуазель. Нет, нет, пожалуйста, без лишнего и совершенно ненужного раболепства, без всяких «помилуйте» и «как я смею»! В другое время и при других обстоятельствах я не позволю сидеть в своем присутствии особе и познатнее вас, теперь же все эти формальности ни к чему. Итак… Впрочем, сначала один вопрос: известно ли вам, для чего вы нужны мне?

– Я нужна вашему величеству для того, чтобы хоть немного, по мере сил, скрасить жизнь прекраснейшему человеку и лучшему, вернее – единственному другу вашего величества, – ответила Беатриса.

Король кивнул головой с довольным видом и затем сказал:

– Совершенно точно и верно. Но это – еще не все. Вы приехали из далекой провинции, прекрасное дитя мое, приехали оттуда, где нравы еще находятся в первобытной чистоте, где растление еще не обратило души в негодную ветошь, где злоба и зависть не стали еще главными рычагами человеческих поступков. Но здесь, при дворе, зло блещет в своем победном апофеозе. Вы ужаснетесь, дитя мое, когда познаете вблизи всю адскую силу зла, на которую способен иной раз человек. Но я знаю, что чистый детский взгляд и наивная, верующая душа очень часто оказываются сильнее всяких дьявольских ухищрений. Воспользуйтесь же этими орудиями, чтобы охранить мою прекрасную подругу, чтобы окружить ее сетью недремлющего надзора, в которой запутаются козни врагов. В состоянии ли вы взять на себя это?

– Я сделаю все, что будет в моих силах, государь, причем мне кажется, что это не так трудно. Я знаю, что сразу стану предметом общего внимания, и, чем больше будет желать зла моей госпоже кто-нибудь, тем он будет больше искать во мне. В таких случаях надо только не показывать людям вида, что разгадал их игру, и представляться ручной козочкой, доверчиво бегущей на любой зов. И, если какая-нибудь высокая… очень высокая дама даст мне яблоко, чтобы положить его в виде сюрприза на туалетный стол госпожи де Лавальер, «которую она так любит», то…

– То?

– То я передам это яблоко вашему величеству!

– Вы умны и вовсе не так наивны, как я думал, – сказал король, со смесью удовольствия и удивления глядя на хорошенькую девушку– Что же, тем лучше!

В таком случае вы поймете и другую – более тонкую – часть тех надежд, которые я возлагаю на вас. Видите ли, по самому свойству своего положения вы должны будете подойти очень близко к своей госпоже. Ну… у вас, конечно, будет много разговоров… о том о сем. У таких чистых душ, как Луиза де Лавальер, бывают иногда очень странные фантазии… очень возвышенные, но… далекие от житейского. И, если вам удастся…

Король замолчал, видимо, с трудом подбирая нужные слова и выражения.

Но смелая Беатриса с полной невозмутимостью подхватила недоконченную фразу Людовика, проговорив:

– Если мне удастся заслужить доверие своей госпожи, то я, конечно, постараюсь вымести из ее души сентиментальный сор, который только мешает полному счастью самой Луизы де Лавальер, да и… вашего величества тоже!

– Вы умны! – повторил король, пытливо и строго глядя на девушку. – Но одного ума мало; для того, чтобы говорить так, надо многое знать! Что вы знаете? Говорите!

– Я знаю все и не скажу ничего! – коротко отрезала Беатриса.

Король вспыхнул, его взгляд засверкал бешенством. Казалось, он вот-вот обрушится на дерзкую всей тяжестью своего королевского гнева. Но вдруг ему показалось так смешно, что какая-то юркая пигалица осмеливается давать отпор ему, могущественному королю, одним движением решающему участь миллионов подданных, что гримаса гнева внезапно сменилась на его лице веселой улыбкой, и он весело рассмеялся.

– Почему? – спросил он, не переставая хохотать.

– Благоволите выслушать меня, государь, – с прежней невозмутимостью ответила Беатриса. – Когда я ехала в Париж, то совершенно не знала ничего. Но невольно одна интересная случайность дала мне возможность проникнуть во все подробности хитрого и сложного заговора, составляемого против Луизы де Лавальер. Вот почему, приехав сюда, я первым делом обратилась к дяде с просьбой, не может ли он устроить меня при этой даме. Случайно мои желания совпали с желаниями вашего величества, и дело сделано. Теперь представьте себе, государь, что я сообщу вам подробности своего плана. Вы не будете в состоянии скрыть от заговорщиков, что вам кое-что известно, и хоть чем-нибудь выдадите себя. Тогда они переменят свой план, и уже ни вы, ни я не будем знать, что они задумали. Между тем, зная втайне их план и не подавая вида, я буду иметь возможность незаметно парировать направляемые удары. Если же я замечу, что сама ничего не могу сделать, то посвятить во все ваше величество всегда будет время!

– Что же, может быть, вы правы, – сказал король, – хотя гораздо проще было бы попросту разогнать всю эту подлую шайку, и если бы вы назвали мне их имена…

– То ровно ничего не вышло бы! – спокойно договорила Беатриса. – У меня ведь в руках нет доказательств, вашему величеству придется вместо этих доказательств выставить мой оговор. Но ведь в деле замешаны такие высокие особы, что вашему величеству будет трудно принять надлежащие меры на основании одного только оговора. В то же время всему свету станет известно, что в моем лице Луиза де Лавальер имеет защитницу, а ее враги – ожесточенного противника. Нет, ваше величество, было бы жалко упустить из рук то грандиозное преимущество, которое совершенно случайным образом мне удалось приобрести.

– Ну попробуем по-вашему! – уже совсем весело ответил король. – Итак, вы приняты на службу в качестве… в качестве… Впрочем, я думаю, нет необходимости сейчас же определять вашу службу каким-нибудь наименованием. Вы будете состоять при Луизе де Лавальер подругой и доверенным лицом. В ваших руках будут все ключи, все распоряжения по хозяйству, надзор за прислугой – словом все. Что же касается жалованья, то…

– О, ваше величество, – снова перебила короля Беатриса, – в жалованье, право же, не представляется ровно никакой необходимости! Я– единственная дочь богатого отца, и у меня в распоряжении столько денег, сколько я даже истратить не сумею.

– Но король не может допустить, чтобы ему служили даром!

– Это не входило бы и в мои интересы. Однако к чему я буду получать то, чего у меня и без того много, между тем как существует кое-что нехватающее. Нет, денег мне не надо, а в награду за верную службу я попросила бы у вашего величества… парочку предков!

– Предков? – с удивлением повторил король. – Я не совсем понимаю вас. Выскажитесь яснее!

– Вашему величеству известно, что мой прадед в эпоху религиозных войн утерял дворянство…

– А, так вы хотите, чтобы вашему батюшке были возвращены утерянные им права?

– О, государь, мой отец пользуется богатством и почетом! Он доживает свои последние дни и со дня смерти матушки совершенно ушел от мира и его соблазнов. Отцу дворянство нужно так же, как… как старухе мил-дружок. У него ведь нет даже сыновей, которым он мог бы передать дворянство!

– Значит, оно нужно лично вам? Зачем?

– Как вам сказать, государь? Ведь не у одних только «чистых женских душ бывают фантазии», мешающие счастью; они бывают иной раз также и у мужчин, и если они касаются предков, то…

– Постойте! – воскликнул король, хлопая себя по лбу. – Ведь это вас когда-то выручил из беды герцог д'Арк? О, теперь я все понимаю! Представьте себе, когда ваш дядюшка рассказал всю эту историю мне и одному юноше, то последний, недаром считаясь большим знатоком по дамской части, тут же высказал предположение, что вы не оставите дела так и непременно прибудете в Париж. А, так «парочка предков» нужна вам для Ренэ? Но, как мне кажется, его симпатии направлены по другому адресу!

– Это ровно ничего не значит, государь! Единственное преимущество «другого адреса» то, что там насчитывается что-то около ста восьмидесяти семи с четвертью тысяч благородных предков, на каковые всегда может быть представлена соответствующая расписка в виде родословного дерева. Ну, кое-какое родословное дерево может найтись и у меня, и если ваше величество удостоверит его своей королевской подписью, то посмотрим, какой адрес настоящий!

– Ну, так по рукам! – смеясь, воскликнул король. – Мы с вами заключим наступательный и оборонительный союз против «фантазий возвышенных душ», и как только вы устроите мое счастье, я сделаю все для вашего. Я озабочусь вашими предками, а герцог д'Арк…

– Потомками! – серьезно и важно договорила Беата.

Король засмеялся еще веселее, и в конце концов напускная серьезность Беатрисы не выдержала. И в королевском кабинете словно посветлело от этого молодого, искреннего, звонкого хохота.

VII

Беатриса Перигор сразу произвела очень выгодное впечатление на Луизу Лавальер, и девушки быстро сошлись, как будто уже годами знали друг друга Жизнь Луизы потекла гораздо ровнее и светлее. Беатриса с удивительной тактичностью умела быстро найти выход из всякого хозяйственного затруднения, и это было особенно ценно теперь, когда шли деятельные хлопоты по устройству нового помещения, отделываемого специально для подруги короля. Целый день то тут, то там слышался звонкий голосок молодой девушки, отлично командовавшей всей прислугой, никогда не возвышавшей голоса, но умевшей одним словом поставить каждого на свое место. Беатриса была со всеми приветлива, но под внешней ласковостью молоденькой девушки таилась железная воля. Это проявилось очень скоро на Бертет той не понравились излишние проницательность и зоркость новой домоправительницы, и она попыталась огрызнуться на нее так, как в прошлом не раз огрызалась на робкую Лавальер, но в результате за свою дерзость пулей вылетела из состава прислуги.

Несмотря на все хлопоты, Беатриса никогда не оставляла Луизы надолго одной, и, если у Лавальер не было короля или Полина д'Артиньи находилась в отлучке, она усаживалась подле Луизы, рассказывала ей разные сказки своей родины, пела приятным голосом старинные песенки провансальских менестрелей или просто болтала, отвечая на расспросы о своем детстве в родном Тарбе! Эти рассказы доставляли неизменное удовольствие Луизе, потому что, как все робкие и застенчивые натуры, она особенно восхищалась смелостью и проказами, в которых у Беатрисы никогда не было недостатка.

Отдавая все это время хозяйству и беседам с Лавальер, Беатриса ухитрялась находить свободную минутку для того, чтобы методично знакомиться с замком и парком, а также с его обитателями. Через каких-нибудь два дня юркая Перигор отлично знала в лицо всех высокопоставленных жителей Фонтенебло, всех фрейлин, камергеров и пажей. Знала она также, сколько ступенек ведет по такой-то лестнице, сколько шагов от такого-то угла до такого-то поворота в парке и чьи окна выходят туда-то или туда-то. Словом, Беатриса могла с завязанными глазами ориентироваться в любом месте замка и парка.

Однако никому из обитателей замка не приходило в голову, что эта юркая провинциалка проявляет свое любопытство так методически и по такому строгому плану. Впрочем, ее никто не считал способной на это. Конечно, появление нового лица в обиходе королевской подруги не могло не взволновать Генриетты и ее свиты. Но после самого короткого разговора о Беатрисой Перигор все фрейлины пришли к заключению, что «новенькая» – просто провинциальная глупышка, старающаяся представиться совсем взрослой, а на самом деле ровно ничего не смыслящая в жизни и житейских делах. Таким образом, вскоре кружок Генриетты и Олимпии де Суассон совершенно перестал интересоваться личностью Беатрисы де Перигор, а остальные фрейлины тоже не обращали на нее внимания, так как она, как неравная им по происхождению, не могла быть им товаркой.

Конечно, равнодушие могло бы очень быстро смениться самым напряженным и довольно злобным вниманием, если бы кому-нибудь пришлось заметить маленький ключик, с которым Беатриса никогда не расставалась и который держала отдельно от общей связки. Но этот ключик висел на цепочке и обычно таился в таком месте, которое пока еще оставалось совершенно недоступным кому бы то ни было. Таким образом, о существовании ключика не знал никто. А ведь это был ключик ни много ни мало, как от потайной двери в покои самого короля!

Этот ключик Людовик дал Беатрисе для того, чтобы в случае нужды она могла появиться у него незаметно для других. О том, что между Людовиком и Беатрисой Перигор существовала какая-нибудь особая короткость, хотя бы и самого невинного свойства, никто не должен был знать.

Но эта короткость обещала девушке полное осуществление ее надежд. И часто, неустанно хлопоча над приготовлениями к празднованию новоселья, которым король хотел ознаменовать переведение Луизы де Лавальер в отдельное помещение, она тайком дотрагивалась до этого ключика, словно до магического амулета.

Впрочем, слово «празднование» едва ли будет подходящим для определения этого дня. Правда, сначала король хотел устроить настоящее празднество с балом и парадным ужином, но Луиза всеми силами постаралась отговорить его от этого. «Пастушку» пугали и демонстративность такого открытого торжества, и ложность ее выступления в роли официальной хозяйки такого празднества. Поэтому было решено, что среди дня к Луизе зайдут более близкие подруги из числа фрейлин и кое-кто из придворных – Ренэ д'Арк, герцог д'Айен, маркиз Дарто или кто еще пожелает. Под вечер все гости разойдутся, и тогда явится король, который поужинает с Луизой и проведет с ней вечерок.

Таким образом, Беатрисе предстоял трудный день хлопот, которые усугублялись еще и неопределенностью ее положения. Она не могла быть своей в этом обществе маркизов и герцогинь, но не была и прислугой, с которой не следовало считаться. Нужен был громадный такт, чтобы найти подходящий тон и выдержать, так сказать, «среднюю линию поведения». Но Беатриса твердо верила, что все это – временное и что будущее должно вознаградить ее за все шероховатости настоящего. Под внешностью беззаботного легкомыслия и непринужденной веселости в девушке таились ясный ум и сильная воля, и то и другое помогли ей с успехом провести взятую на себя роль.

По виду прием у Луизы де Лавальер прошел гладко и приятно. Один за другим приходили гости, причем появление среди них графа де Гиша, отношения которого с Генриеттой Английской, побежденной соперницей Лавальер, ни для кого не были тайной, произвело некоторую сенсацию; все, словно сговорившись, делали одни и те же комплименты прекрасной хозяйке, хвалили изящество и уют помещения, восторгались чудными цветами, превратившим зал в благоуханный сад и, видимо, значительно разорившими королевские оранжереи, и высказывали некоторое удивление по поводу того, что все эти цветы представляли собой разные сорта и разновидности исключительно белых лилий.

Затем, сказав все, что полагалось, гости объединялись в небольшие кружки и группы; слышался смех; шутки и остроты, словно мячик, перелетали из уст в уста, кавалеры ухаживали за дамами и подавали им фрукты и сладости с роскошно убранных столов; дамы кокетничали, играли веерами и улыбками. Один за другим гости, исполнив все, что от их требовалось, удалялись, уступая место новоприбывшим, и казалось, что день протекает с точностью и плавностью отменно отрегулированного часового механизма.

И все-таки, когда дверь закрылась за последним гостем, Беатриса с невыразимым облегчением кинулась в кресло с громким «уфффф!», а когда вскоре вслед за этим пришел король, Луиза кинулась к нему с таким видом, словно она не царила только что в своем салоне над толпой льстивых гостей, а была предметом обид и глумлений.

– Что с тобою, дорогая моя? – С тревогой спросил Людовик, заботливо заглядывая в прекрасные глаза своей подруги. – Наверное, опять нашлась змея, которая…

– О, нет, нет, Луи! – воскликнула Луиза. – Я просто взволнована и тронута твоей бесконечной добротой и внимательностью! О, спасибо, спасибо за цветы, которые я так люблю! Но скажи, обожаемый мой повелитель, почему тебе вздумалось избрать на этот раз одни только белые лилии?

Король окинул Лавальер ласково-смеющимся взглядом и, отвечая на ее вопрос, обратился к стоявшей неподалеку Беатрисе:

– Ну-ка, мадемуазель, принесите из передней сверточек, который я оставил там!

Беата исчезла и вернулась с пакетом.

Король развернул его, достал чудесную лютню, богато инкрустированную золотом, серебром и перламутром, и сказал, показывая на нее:

– Вот мой подарок на новоселье, дорогая! Но, прежде чем я вручу его тебе, я хочу сначала в стихах и звуках ответить на твой вопрос, почему я избрал белые лилии для убранства твоих комнат!

Встав в удобную позу, Людовик провел пальцами по струнам и, аккомпанируя себе, запел изящную кантилену, только что сочиненную и положенную на музыку, по указанию короля, его придворными артистами:

Laissons le myrte aux amants,

Aucun n'aima comme j'afme:

II faut un nouvel embléme

Pour de nouveaux sentiments

Chacun offre a l'espérance

Et de l'encens et de voeux,

Sans elle je suis hereux

En adorant l'innocence.

Noble fleur, lis eclatant,

Chefd'oeuvre de la nature.

D'une âme candide et pure,

Symbole aimabl et touchant!

Embelles la beauté même

De ta brillante fraîcheur,

Attribut de la pudeur,

Tu dois orner ce que j'aime![37]

Луиза, до слез тронутая этим грациозным стихотворением, безмолвно склонилась на плечо к царственному певцу, а он, нежно обняв свою кроткую подругу, мягко подвел ее к дивану и усадил, заняв излюбленную позу на подушке у ее ног.

Беатриса, стараясь не делать шума, стремглав вылетела из зала и кинулась в парк.

– Фу! – пробормотала она, очутившись в пустынной аллее, – мне нужна изрядная порция свежего воздуха, чтобы прогнать этот тепличный дурман слащавой пасторали! Какая идиллия! И кого только они обманывают? Себя? Но я отказываюсь понимать короля. Сам читал мне длинную проповедь о необходимости бороться с «далекими от житейского, возвышенными фантазиями чистых душ» и сам же своими идиллическими выходками еще более разжигает в Лавальер ее страсть к целомудренному ломанью! Скажите пожалуйста, какие пастушок с пастушкой! Ну да ладно! На то и существует девица Перигор, которая за одну маленькую прибавочку частицы «де» к своей фамилии устроит вам все, чего вы оба втайне желаете и к чему не умеете подойти просто и прямо. Ломайтесь, дети мои, Беатриса Перигор позаботится о вашем счастье!

Мысленно произнося этот самоуверенный монолог, Беатриса быстро и легко двигалась вперед по аллее. Погруженная в свои думы, она не обращала внимания, куда именно идет, как вдруг совсем близко от нее в вечерней тьме вырос серый фасад одного из замковых флигелей.

Молодая девушка оглянулась по сторонам, стараясь ориентироваться в темноте и решить, повернуть ли ей назад или идти вперед, как вдруг в конце аллеи послышался юношеский смех, сейчас же оборвавшийся под сердитым девичьим «тише!».

«Гм… – подумала Беата, – когда юность боится громкого смеха, значит, ей есть, что скрывать. А если одному важно что-нибудь скрыть, то всегда есть кто-нибудь другой, которому важно это открыть. Как знать, может быть, в данном случае этот другой – я?»

Шаги и звук тихого разговора все приближались. Беатриса поспешно оглянулась вокруг, заметила широкую дерновую скамью около дерева, прижавшегося к фасаду замка, и, не раздумывая особенно долго, вскочила на скамью, взобралась на ее спинку, а оттуда быстро вскарабкалась на дерево. Едва только успела она устроиться с некоторым комфортом на сплетшихся ветвях, как голоса послышались совсем близко.

«Почему этот женский голос кажется мне такими знакомым?» – подумала девушка.

– Сядем здесь, – проговорил женский голос, и Беатриса еще отчетливее почувствовала, что этот голос ей хорошо знаком и что с ним у нее что-то связано.

Молодые люди внизу уселись на скамью. Прошло несколько секунд в молчании, наконец женский голос снова произнес:

– Какая ночь! Так темно и тепло… И цветами так пахнет…

Говорящая умолкла, и опять на несколько секунд воцарилось молчанье.

– Ну-с, вы долго собираетесь молчать? – резко проговорил затем женский голос.

– Я все никак не могу отделаться от того, что ты мне только что сказала, Христина! – о оттенком грусти проговорил в ответ голос, по которому можно было безошибочно угадать юношу, едва только оперившегося из подростков.

«Христина! – мысленно повторила Беатриса, уловив это имя, и ее сердце забилось охотничьим трепетом. – Христина де ла Тур де Пен со ста восемьюдесятью тысячами неопороченных предков!»

– Но что же я сказала тебе такого особенного, мой глупенький Филиберт? – насмешливо спросила Христина, а Беатриса мысленно добавила:

«Филиберт Клери, паж герцогини Орлеанской! Жак Манон был прав!»

– Как что! Ты сказала мне, что я – только так, между прочим, а что твоя главная цель…

– Моя главная цель – устроиться. Дурачок! Разве удовольствия могут составлять цель жизни? Это – лишь средство, лишь цветы жизненного пути. Но разве цветами питаются? Ты всегда останешься моим миленьким, славненьким шалунишкой…

– «И будешь пользоваться моими ласками лишь урывками, тайком»? Не правда ли, ты хотела это сказать, Христина? Отрадное будущее! Ловить на лету крошки от богатого стола и знать, что все права на тебя останутся за этим картонным герцогом, который словно выскочил со страниц нравоучительной детской книжки! И такому ничтожеству.

– Тише, тише, мой птенчик! Ты еще слишком юн, а потому многого не понимаешь! Уж не хочешь ли ты сказать, что моим мужем мог бы стать ты?

– А почему бы и нет?

– Да потому, глупенький мой, что у нас с тобою ничего нет! Все мое состояние – в звучном имени и безукоризненном происхождении, а твое будущее зависит от случайностей и капризов судьбы!

– Но я завоюю это будущее! Герцогиня очень ласкова со мной, она выделила меня из всех пажей и удостаивает важными поручениями…

– Все это так, но… одна неудача, одна минута дурного настроения герцогини – и ты опять окажешься внизу, опять будешь вынужден начинать сначала. Да главное и не в этом! Видишь ли, мой мальчик: по своей юности ты еще не понимаешь, что мужчина бывает или хорошим мужем, или хорошим возлюбленным, но никогда – тем и другим вместе. Глупые женщины ищут возлюбленного в своем муже, нерасчетливые – делают своим мужем возлюбленного, а потом сами же жалуются на то, что судьба отказала им в счастье! Но я не глупа и расчетлива. Поэтому у меня будет идеальный муж и… идеальный возлюбленный! Ну, и будет об этом! В последнее время мы видимся так редко и урывками, что просто грешно тратить время на ненужные рассуждения. Извольте сейчас же поцеловать свою маленькую подругу, которая думает и за себя, и за вас, сударь! Ну… вот так! Гще!

Со скамьи послышался град заглушённых поцелуев, и в течение некоторого времени молчание нарушалось только теми страстными, лихорадочными обрывками речей, которыми обмениваются любящие в минуты экстаза чувств. А потом смолкли и эти звуки.

– Надо идти! – как-то глухо произнес наконец Филиберт. – Герцогиня предполагала вернуться к вечеру из Сен-Клу и может хватиться меня.

– Мне тоже пора, – отозвалась Христина, и ее голос звучал томной ленью. – Ну, так до следующего раза, мой дорогой мальчик!

Опять послышался звук долгого поцелуя. Затем Филиберт сказал с мольбой и волнением:

– Христина! Я не могу так! Все эти короткие, беглые встречи украдкой… Когда же мы опять проведем несколько часов без помехи, вдвоем?

– Тут, в Фонтенбло, это несколько затруднительно, – ответила Христина подумав, – но… Что же, хочешь – опять в Лебединой беседке? Только вот когда? Знаешь что? В конце недели по случаю приезда герцога предполагается отправиться всем двором на охоту в Мелюнский лес. Как всегда, выедут с вечера, ночевать будут в Мелюне и весь день проведут на охоте, чтобы к вечеру следующего дня вернуться в Фонтенебло. Согласен ты отказаться от охоты?

– О, с восторгом! – воскликнул Филиберт.

– Ну, а я все равно читаю по вечерам молодой королеве.

– Ей-то не до охоты!

– Да, при ее «интересном» положении. Ну, так ты не жди от меня никаких дальнейших указаний и повторений, а в тот вечер, когда все уедут на охоту, приходи незаметно к десяти часам в беседку. Решено? Ну отлично! А теперь последний поцелуй, и пойдем!

«Моя счастливая звезда светит сквозь самые густые облака! – весело подумала Беатриса. – Но я все-таки очень счастлива, что эта парочка наконец удалилась! Не скажу, чтобы было приятно присутствовать при таких сценах! Тем не менее я не жалуюсь и считаю себя вознагражденной с лихвой! Теперь можно и слезть, а то все тело затекло от неудобной позы!»

Молодая девушка осторожно ухватилась за толстый сук и слегка приподнялась. Вдруг она увидела, что на зелени листвы заиграл луч света. Девушка с удивлением обернулась и увидала, что свет шел из-за занавеси окна, которого она до того не заметила, так как оно не было освещено, но тем не менее приходилось как раз рядом с тем местом, где притаилась она.

Заглянуть в чужое окно всегда представляется немного заманчивым, потому что чужая жизнь всегда кажется нам полной каких-то особых чар, которых нет в нашей. Кроме того, Беатриса была любопытна (она сказала бы – любознательна) по природе, да и в той миссии, которую она сама возложила на себя, всякое лишнее знание могло очень пригодиться. Поэтому она воспользовалась своим положением навесу не для того, чтобы приступить к спуску вниз, как она предполагала вначале, а для того, чтобы принять более удобную позу по отношению к окну.

Едва только Беатриса устроилась в новой позе, как занавеска на окне сильно заколебалась, отодвинулась, и в окне показалась фигура герцогини Генриетты Орлеанской.

– Какая духота! – пробормотала она. – Жан, поднимите занавеску, а то в комнате дышать нечем.

Занавеска стала медленно двигаться кверху, и Беатриса увидела пред собой довольно большую комнату, в которой два лакея расставляли канделябры с зажженными свечами.

– Как темню! – снова пробормотала герцогиня. – Совсем, как у меня на душе. Но только там темно и тихо, а у меня… Как мучает меня этот ураган противоречивых чувств! Я не могу так спокойно и хладнокровию идти на преступление, как Олимпия. Но «вино откупорено, его надо пить»! К чему сомнения, когда жребий брошен и колесница судьбы двинута полным бегом вперед?

Герцогиня замолчала, с тоской всматриваясь в ночной мрак. Затем она сделала рукой резкое движение, как бы отсекая что-то, встала от окна и вышла из комнаты.

Беатриса стала ждать. Она видела, что лакеи расставляют на большом столе посредине вино, стаканы и сласти. Значит, сюда должны были прийти. Кто? Вот это-то и хотела узнать Беата!

Прошло немого времени – и обе половинки дверей комнаты распахнулись под руками вытянувшихся в струнку лакеев. В комнату вошли Генриетта, Олимпия де Суассон, маркиз де Вард и граф де Гиш. Это были как раз те лица, которых перечислил Вард герцогу Филиппу Орлеанскому, сообщая о тайном комитете, образовавшемся для устранения Лавальер и д'Арка. Таким образом, Беатриса уже не могла сомневаться, что, несмотря на густые облака, ее звезда все еще ярко светила ей!

VIII

– Садитесь, господа, – оказала Генриетта Английская, указывая гостям на стулья. – Мы уже давно не собирались в полном составе, и каждому из нас найдется, что рассказать. Но прежде всего, Вард, скажите Бога ради, почему вы появляетесь только теперь, когда могли быть здесь уже неделю тому назад?

– Ваше высочество. – ответил маркиз, – во-первых, я ехал не прямо на Фонтенебло, а заезжал в Шартр, где, как мне сказали, живет мастер Бафю, истинный бог механики. Затем, захватив Бафю, я отправился в Париж. Во-вторых, я предпочел провести несколько дней в Париже, чтобы лично наблюсти, пойдут ли работы по изготовлению необходимого механизма в Пале-Рояле.

– Как? – одновременно воскликнули остальные трое. – Значит, вам удалось склонить герцога ко всему?

– Ко всему! – ответил Вард.

– Великолепно! – с радостью заметила Генриетта. – Но рассказывайте теперь все по порядку и подробно, милый Вард!

Маркиз принялся рассказывать о том, что уже известно читателю из начала этого повествования. Его слушали не перебивая, и только тогда, когда маркиз упомянул о последнем козыре, посредством которого он окончательно заручился содействием Филиппа Орлеанского, Генриетта недовольно нахмурила брови и сказала:

– Это – самый неудачный пункт ваших успехов, Вард! Было крайне неосторожно давать герцогу подобное обещание!

– Но почему! – удивился тот.

– Да потому, что Дженни Финч никогда не согласится приехать во Францию, а если и согласится, то она вовсе не так податлива, как вы, видимо, воображаете!

– Да я ровно ничего не воображаю, герцогиня! – возразил Вард. – Предположим даже, что хорошенькая Финч согласится приехать и выполнить то обещание, которое мы дали герцогу за нее. Но ведь, как бы она ни торопилась, она не в состоянии приехать раньше месяца, а на то, чтобы довести наше дело до конца, понадобится самое большое две недели. Таким образом мы все равно добьемся своего, а будет ли герцог Филипп вознагражден…

– Совершенно верно, – подхватил Гиш. – Но только мне кажется, что вы, ваше высочество, ошибаетесь насчет этой легкомысленной барыньки. Мне как раз говорили на днях, что скандал, которым она скомпрометировала мужа, отозвался и на ней. Очень многие дома закрылись для легкомысленной Дженни, и едва ли она откажется последовать вашему приглашению, которое дает ей отличный исход. Ну а что касается ее неподатливости, то… Наше дело кончается с приездом баронессы, большего герцог Филипп не может потребовать от нас, потому что в делах любви каждый действует сам за себя, и если его высочество не сумеет добиться от баронессы знаков особого расположения, то пусть винит самого себя!

– А главное – это было единственным средством привлечь герцога к нам, потому что я чувствовал, что, соглашаясь, его высочество в то же время только и думал, как бы стать подальше от огня. И, удачное ли это средство или нет, оно хорошо уже тем, что приведет нас к цели! – закончил Вард.

– Да, да, я была не права! – согласилась Генриетта. – Во всяком случае я напишу брату и попрошу его прислать ко мне Финч. А там – будь что будет! Ну, с этим покончено. Теперь скажите мне еще, Вард: значит, механизм в работе?

– Да, в полном ходу и будет закончен завтра. До возвращения герцога я еще успею съездить и проверить действие подъемника. Кстати, я не сказал вам, что герцог будет здесь уже через два дня?

– Филипп писал мне об этом, я получила его письмо вчера утром и сейчас же отправилась в Сен-Клу, чтобы проведать девчонку. Ну, господа, скажу вам, эта уличная фея оказалась еще лучше, чем даже я предполагала. Теперь с нее сошли все синяки, она немного пополнела, и ее формы прибрели классическую округлость. А глаза, глаза! Боже, что это за глаза! Большие, черные, обволакивающие, какие-то загадочные, манящие. Да, глаза и тело совершенно неотразимы в Жанне Риколь.

– Великолепно! – отозвался Вард. – Значит, с этой стороны все благополучно. Но расскажите же мне, что новенького у вас?

– О, у нас довольно много нового! – ответила Генриетта. – Прежде всего – сегодня «пастушка» справляла новоселье.

– Новоселье? – удивился Вард.

– Да, король демонстративно отвел и отделал для нее особое помещение. Это было его ответом на новую выходку Олимпии.

– О, я великолепно отделала эту негодницу, а когда за нее вступился король, то и его также! – со злобным смехом воскликнула графиня де Суассон. – Король попытался было пригрозить мне разными карами, да меня ведь не испугаешь.

– И вы еще хвастаете этим! – с ужасом воскликнул Вард. – Графиня, вы – положительно злой дух нашего замысла! К чему вы размениваетесь на мелочи в деле удовлетворения своей мести, когда стоите перед полным отмщением? Вы только погубите всех нас, так как ваше поведение даст…

– О, не беспокойтесь, милый мой! – злобно сверкнув глазами, перебила его Олимпия. – Я ровно никого не погублю, потому что король сам узнает от меня, что его счастье погубила я. Да, да, господа, я не откажу себе в высшем наслаждении кинуть королю в лицо: «Ты изменил мне, вот чего это тебе стоило!».

– О том, что вы сделаете после, будет разговор тоже после! – недовольно заметила Генриетта. – Но я попросила бы вас, милая Олимпия, воздерживаться в течение нескольких дней от разных выходок, потому что иначе вы можете навести на подозрение и заставите наших врагов насторожиться. И так уже ваша выходка стоила нам довольно дорого. Ведь знаете, Вард, король не только отвел своей пастушке новое помещение, но и взял для нее домоправительницу со стороны, и это несколько осложняет нашу задачу.

– Кто она такая? Что она представляет собой? – поспешно спросил маркиз.

– Она – племянница гардеробмейстера Луи, – ответила Генриетта, – очень бойкая девчонка, но глубокая провинциалка, особа, по-видимому, очень недалекая.

– Эта Беатриса– точная копия самой Лавальер, только… наоборот! – прибавил Гиш. – Когда Лавальер прибыла ко двору, она всеми силами старалась разыгрывать из себя наивную простушку, а сама под шумок ковала свои подлые планы. Ну, а эта девчонка – очень хорошенькая, между прочим! – всеми силами старается показать, что она страшно опытна в житейских делах, на самом же деле она – самая обыкновенная провинциальная простушка!

– Но, значит, она сама нам не опасна! – сказал де Вард.

– Сама она – нет, – ответила Генриетта, – но тем не менее она все-таки успела причинить нам большую досаду. Она не поладила из-за чего-то с камеристкой Бертой и прогнала ее. Теперь у нас среди прислуги Лавальер нет ни одного своего верного человека, и нам еще предстоит обсудить, как тут быть. И без того переезд этой особы совершенно разрушил наши первоначальные планы, потому что тогда, когда комнаты Лавальер были при моих апартаментах, устроить все было гораздо удобнее.

– Значит, во время моего отсутствия вы продвинулись не вперед, а назад? – недовольным тоном спросил Вард.

– Нет, друг мой, это сказать нельзя, – ответил Гиш. – Нами приняты все меры: сочинена подходящая песенка, найден певец, а вот тут, – граф Арман достал из кармана два пакетика, – кое-какое угощенье. Вот этот порошок представляет собой очень сильный яд, который производит весьма различное действие в зависимости от дозы. Почтеннейшая бабушка Вуазен клятвенно уверяет, что в небольшой дозе – она точно указала мне дозировку – это средство совершенно безвредно, оно только… как бы это сказать?… ну, делает невлюбленных влюбленными, а влюбленных – более настойчивыми!

– Это получит король! – злорадно отчеканила Суассон.

– В средних дозах, – продолжал Гиш, – это средство вызывает в человеке целую бурю страстей и ведет к серьезным заболеваниям, ну а в большой дозе причиняет медленную, но неизбежную смерть в страшных муках, которые к тому же выражаются в самых отвратительных формах.

– Эту дозу получит в свое время Лавальер! – прежним тоном произнесла Олимпия.

– Затем, – продолжал Гиш, – вот в этой баночке находится, если судить по виду, самая обыкновенная туалетная помада. Она имеет совершенно тот же цвет и запах, как и помада, которую употребляет для белизны лица прелестная Луиза де Лавальер. Однако это – только по виду. Стоит намазаться этой помадой, как кожа покрывается сначала маленькими пятнышками, потом – мокнущей сыпью и в конце концов – ранками!

– А, значит, Вуазен оправдала наши ожидания, – произнесла Генриетта. – Вот только знать бы, как нам удастся подсунуть помаду вовремя! Ведь тут играет роль каждый час!

– Может быть, вы сообщите нам подробно схему своего плана, герцогиня? – сказал Вард. – Тогда нам легче будет придумать что-либо для недостающих деталей!

– Хорошо! – согласилась герцогиня. – Итак, герцог Филипп приезжает в четверг утром. На другой день у короля семейный обед в честь приезжего, а после обеда, под вечер, мы выезжаем на охоту. На другой день – значит, в субботу утром – Лавальер должна уже намазаться помадой бабушки Вуазен. Да, Гиш, через сколько времени действует помада?

– Почти ровно через двенадцать часов. Притом действие помады сказывается сразу – вдруг вскакивает несколько пятнышек, которые тут же увеличиваются в количестве и яркости.

– Отлично! Таким образом к вечеру у Лавальер лицо покрывается пятнами. Конечно, она скрывает пятна слоем косметики, и если вечером король вздумает навестить свою пастушку, она скажется нездоровой и постарается отклонить визит. На следующее утро – это уже будет воскресенье – король получит легкую дозу порошка бабушки Вуазен и отправится к Лавальер. Он будет, очень настойчив на этот раз, но мы будем настороже, и, чтобы настойчивость не принесла неожиданных результатов, наш дозорный с дерева даст сигнал певцу. Песенка ударит Лавальер, как хлыст. В конце концов король, взбешенный ее сопротивлением и подстрекаемый действием порошка, согласится на предложение Филиппа и отправится с ним в Париж. Обыкновенно король бывает у своей пастушки около полудня. Если мы предположим, что вся эта история разыграется около двух и что часа в три король уже отправится с Филиппом, то, благодаря выставленным подставам, в восемь часов братья уже будут в Пале-Рояле. В девять часов начнется пир, и ручаюсь вам, что в десять часов король забудет о существовании Лавальер – на несколько часов по крайней мере. На другое утро короля, по всей вероятности, охватит приступ бурного отчаяния. Он кинется обратно в Фонтенебло, чтобы очиститься в лучах чистой дружбы. Но не забудем, что в течение этого времени Лавальер, которая будет приходить в отчаяние от выпавшей сыпи и станет усиленно мазаться все той же помадой, превратится в какую-то страшную маску. Король в ужасе отшатнется, выкажет чрезвычайную заботливость, приставит к Лавальер врачей, но сам… вспомнит о Жанне Риколь. Пройдет неделя-две, лицо Лавальер опять станет чистым и белым, но надорванные отношения с королем не восстановятся. И тогда – это случится в тот момент, когда король, опять-таки подстрекаемый порошком, будет стремиться в объятия Жанны Риколь, – Людовик вдруг узнает, что его пастушка скоропостижно скончалась. Он прольет скорбную слезу, прикажет воздвигнуть мавзолей с трогательной надписью, но… и только! Перед его глазами будет стоять облик Лавальер с обезображенным сыпью и ранами лицом, и это совершенно затушует в его сердце значение потери. А вслед за этим мы принимаемся за д'Арка и… – Генриетта вместо слова провела рукой по воздуху. – Ну, вы понимаете, что это будет гораздо проще!

– Отличный план! – задумчиво сказал Вард, – в нем рассчитаны каждая мелочь, каждый час, но это в то же время является также его слабым местом. А вдруг что-нибудь выйдет не так, как вы рассчитываете? Тогда все пойдет прахом.

– Милый маркиз, вы нелогичны, – ответила Генриетта, – Гели в нашем плане действительно рассчитана каждая мелочь, то расчеты не могут не оправдаться. Гели же что-нибудь не оправдается, значит, не все было рассчитано и план плох. Но лучшего плана у нас сейчас нет. Да и пустяки все это! Наш план должен пройти блестяще. Одно только беспокоит меня: как подсунуть Лавальер мазь? Будь здесь Берта, дело обошлось бы совсем просто. Но теперь… Не попытать ли счастья с д'Артиньи?

– Ни в коем случае! – воскликнул Гиш. – Д'Артиньи за последнее время стала совершенно неузнаваемой; вся ее живость испарилась без следа, она грустна, задумчива и рассеянна. Разве на такую можно положиться? Она слишком занята своим собственным делом, чтобы быть в состоянии хорошо послужить нам. А что у нее имеется какое-то личное дело, в этом я убедился сегодня. Представьте себе, господа, в тот момента, когда я беседовал с Вуазен, вдруг появляется в дверях… прелестная Полина! Хорошо еще, что я успел отодвинуться в тень, и она не заметила меня. Впрочем, бедняжка, испуганная представившейся ей картиной и кривляньями Вуазен, тут же кинулась бежать обратно. Но я прочел суровую нотацию Вуазен и заявил ей, что…

– Гиш, да вы с ума сошли! – воскликнула Генриетта. – Что же вы до сих пор молчали об этом? Мы здесь ломаем голову, как нам быть, а у вас в руках готовая разгадка и вы молчите?

Герцогиня нервно схватила молоточек черного дерева и с силой троекратно ударила им по серебряной раковине.

В ответ на звонок в коридоре послышались шаги, и в комнату вошла дежурная фрейлина.

– Шимероль, – сказала герцогиня, – не знаете ли вы, где теперь д'Артиньи? Она в помещении госпожи Лавальер или, может быть, гуляет где-нибудь?

– Ваше высочество, – ответила Шимероль, – Полина как раз сидит на веранде с другими фрейлинами!

– В таком случае позовите ее сейчас же сюда! – приказала Генриетта и, когда Шимероль ушла, снова обратилась к Гишу: – Я вас совершенно не узнаю, мой друг! Такую важную новость вы оставляете под конец!

– Но, ваше высочество, я не понимаю…

– Как? Вы не понимаете, что посещение Вуазен, этой торговки ядами и поставщицы младенцев для черных месс, компрометирует и может подвести под плаху? Да ведь теперь, зная это, мы можем заставить д'Артиньи сделать что угодно!

«Странная вещь! – подумала Беатриса Перигор. – Открыто торговать ядами – можно, а за посещение торговки ядами грозит суровое наказание? Интересные нравы при парижском дворе!»

Так как читатели, вероятно, тоже разделяют в этом пункте недоумение Беатрисы, то мы поясним сказанное следующим образом. О роли Екатерины Вуазен мы уже говорили в романе «Шах королеве». Читатель уже знает, что эта мегера могла вести свой адский промысел благодаря тому, что ее клиентами состояла вся высшая придворная знать. До тех пор пока Вуазен находилась под защитой герцогини Орлеанской, полиция ничего не могла предпринять против отравительницы. Но так как случаи отравлений все учащались и полиция отлично знала, где таится корень зла, то, не имея возможности расправиться с самой Вуазен, она при случае бралась за ее клиенток, если у таковых не было могущественной «руки». Вот почему посещение Полиной лавочки бабушки Вуазен было таким могущественным орудием против первой. Достаточно было, чтобы полиция узнала об этом посещении и была осведомлена, что посетительницу не будет защищать ее покровительница, и д'Артиньи пришлось бы очень плохо.

Всего этого могла не знать Беатриса, но не Гиш, и потому при последних словах герцогини его лицо расплылось в догадливую улыбку.

Вскоре стук в дверь возвестил о приходе Полины.

– Войдите! – сказала Генриетта и затем коротко приказала: – Закройте за собой дверь и подойдите ко мне! Так. Ну-с, а теперь скажите, что вы делали сегодня у отравительницы Вуазен?

При этом вопросе лицо Полины стало изжелта-зеленого цвета, затем она пошатнулась и чуть не упала, успев придержаться за край стола.

– Я вижу, что полиция, выследившая вас, не ошиблась! – продолжала Генриетта.

– Ваше высочество! – обрела наконец дар слова несчастная. – Я… не питала… никаких преступных…

– Меня совершенно не интересует, с какой целью вы посетили эту черную злодейку; я считаюсь только с фактами, а в остальном пусть разберется полиция.

– Ваше высочество! Не губите! – простонала Полина.

– Я защищаю только преданных мне людей!

– Но, ваше высочество… я…

– Мне нужны дела, а не слова. Согласны вы беспрекословно, слепо, без рассуждений и возражений служить мне?

– Ваше высочество… разве я…

– Без фраз: говорите коротко «да» или «нет»?

– Да.

– Хорошо. Я жду доказательств. На первых порах я дам вам маленькое и нетрудное поручение. Но предупреждаю: малейшая попытка к расспросам, к возражениям, малейшая тень неповиновения – и я уже не буду больше тратить с вами слова, а просто отдам приказ начальнику полиции. Поняли? Ни слова возражения, – одно слепое повиновение! Поручение состоит в следующем. Вот банка с помадой. В пятницу ночью вы должны прокрасться в будуар к Лавальер и подменить помаду на ее туалетом столе. Поняли? В пятницу ночью! Ну? Да вы, кажется, еще раздумываете над этим поручением? О, в таком случае…

– Ваше высочество, я отнюдь не думаю… я готова… с радостью…

Однако голос Полины выдавал что угодно, только не радость.

– А, ну вот и отлично! Так возьмите банку и спрячьте ее хорошенько. И помните: если вы совершите, хотя бы неумышленно, какую-нибудь неловкость, всякая неудача будет зачтена вам в нежелание служить мне. Да не вздумайте сами попробовать эту мазь. Все! Ступайте!

Полина вышла из комнаты пошатываясь.

– Теперь все прекрасно! – с торжеством воскликнула Генриетта. – Итак, ничто уже но может помешать нам. Теперь, господа, еще следующее. Гиш должен завтра же выехать в Париж и отдать именем герцога все распоряжения дворецкому. Пусть весь голубой зал декорируют гобеленами, причем надо выбрать самые раздражающие сюжеты. Пусть садовник опустошит все цветники и оранжереи, но чтобы к вечеру воскресенья голубой зал утопал в пахучих цветах. Пусть повар приготовит ужин из самых пряных блюд, пусть будут приготовлены самые тонкие вина. Необходимо также позаботиться об оркестре, который должен разучить самые волнующие мелодии. Все на этом празднике должно говорить о чувствах и страсти! Ну а рядом с залом надо приспособить желтую гостиную на случай, если… король…

– Понимаю! Ну а кроме Жанны будут еще дамы?

– Да. Пусть Мольер пошлет самых красивых и задорных женщин из своей труппы. Они должны быть одеты в полном соответствии с общей задачей празднества. Если понадобятся деньги на их туалеты, уполномочиваю вас не жалеть затрат, хотя… чем меньше будет на них надето, тем лучше! Ну-с, так вы сделаете все это завтра! Вард тоже наведается как-нибудь в Париж и проверит механизм. Я же позабочусь о Риколь. Хотя мне самой некогда будет съездить в Сен-Клу. Ну да это и неважно! Старуха Аржиль уже знает, что ей надо делать. Я только пошлю к ней завтра Филиберта с приказанием доставить Жанну днем в воскресенье в Пале-Рояль. Пусть девчонка поупражняется с механизмом и прорепетирует танец, а то она еще пожалуй растеряется. Итак, все отлично, господа! Дело налажено, будем ждать развязки. А теперь благодарю вас всех и до свидания. Я устала от поездки и жажду отдыха.

Через несколько минут комната опустела. Пришли слуги и потушили свечи. Затем все погрузилось во мрак и смолкло.

Тогда Беатриса осторожно спустилась с дерева и торопливо направилась домой. Придя к себе в комнату, она достала из потайного ящичка бюро записную книжку и принялась вписывать туда:

«Сроки: четверг – приезд; пятница – отъезд на охоту, вечером – свидание в Лебединой беседке, ночью – мазь; суббота вечером – возвращение с охоты; воскресенье – песенка, отъезд и празднество.

Вторник – Филиберт, Сен-Клу, старуха Аржиль.

Узнать, не ходит ли к прислуге Берта.

Узнать о д'Артиньи».

Записав все это, Беатриса принялась думать:

«За исключением мази, следует всему остальному предоставить идти своим ходом. Только д'Артиньи, если она не вконец испорчена, надо будет высвободить из западни. Что же касается короля, то я ничего не имею против, если он и переживет несколько дней страстных томлений! Авось он тогда перестанет воспевать лилии как эмблему чистоты своей подруги и перейдет на более яркий цветок. И тогда я заработаю свою парочку предков! Кстати, надо будет завтра же заняться родословной, потому что события разверачиваются довольно быстро, и, как знать, может быть, через неделю я уже буду у цели. Ну вот и все! А теперь спать, спать, и спать!»

IX

На следующее утро Беатриса отправилась к дяде, торопясь успеть сделать все, что нужно, до пробуждения Лавальер.

Старик Луи, встававший рано, был уже на ногах.

– Милый дядя, – сказала Беатриса, целуя старика, – я на одну минуточку. Во-первых, хочу узнать, здоров ли ты?

– Вполне! Благодарю тебя, дитя мое!

– Во-вторых, хочу получить от тебя нашу родословную, про которую мы уже говорили!

– Но зачем тебе она, Беаточка?

– Милый дядя, неужели что-нибудь изменится, если я начну давать тебе подробный отчет? Считай это просто одним из моих капризов…

– В которых у тебя никогда недостатка не было. Ну, так ты непременно хочешь взглянуть на родословную? Только нельзя ли отложить это на после, а то у меня важное совещание с придворным портным!

– Нет, дядя, лучше дай теперь, а самого тебя я задерживать не буду!

– Ну что с тобою делать! – и старик отпер один из ящиков и подал Беате пожелтевшую бумагу. – Вот, только не потеряй. Что тебе? – обратился он к Жаку Марону, появившемуся в дверях.

– Вас ждут там, господин Луи.

– Знаю, знаю! Ну, Беаточка, ты меня извини.

– Ступай, дядя, ступай, а я тут без тебя поболтаю пять минуть с Жаком!

Луи ушел. Беатриса подозвала к себе Марона и сказала ему:

– Жак, у меня для тебя три дела!

– Приказывайте, барышня!

– Прежде всего разыщи мне какого-нибудь писца, искусного в геральдике… ну, то есть, чтобы он понимал толк в составлении родословных!

– Есть такой у меня. Это – легкое дело, барышня.

– Во-вторых – знаешь ли ты, что за Лебединая беседка существует здесь в замке?

– Господи, барышня, как же не знать!

– И можешь свести меня туда?

– Да хоть сейчас! Ну, барышня, если у вас все три дела таких легких, то…

– Нет, третье будет потруднее, и оно самое важное! Видишь ли, Жак, сегодня – в каком часу мне не известно – паж Филиберт Клери отправляется с поручением герцогини Орлеанской в Сен-Клу. Единственное, что я знаю, это – имя лица, к которому едет Филиберт. Это – старуха, по имени Аржиль. Так вот мне надо выследить Филиберта и разузнать, где живет эта Аржиль, а если удастся узнать еще что-нибудь относительно нее, то еще лучше! Нет ли у тебя верного человека, который мог бы сделать это?

– Верного человека? А что бы вы сказали, барышня, если бы я предложил вам самого себя?

– Но это совершенно невозможно, Жак! Ведь все дело надо провести в строжайшей тайне, а Филиберт, наверное, знает тебя!

– Полно, барышня, откуда какому-то пажу, живущему при дворе без года неделю, знать в лицо всю дворцовую прислугу! Кроме того, мсье Клери состоит в свите герцогини, а мы ведь только здесь, в Фонтенебло, живем вместе. Это одно. А другое – кто же говорит о том, чтобы мне отправиться в том виде, как я сейчас? Представьте себе, барышня: я одеваюсь средней руки торговцем, прицепляю себе длинную черную бороду и выезжаю. По дороге я обращаюсь к «незнакомому дворянину» с просьбой ехать вместе, объяснив это боязнью разбойников. Если подкурить побольше фимиама, то мальчишка распояшется вовсю. Ну а к тому же у всех этих дворянчиков, приезжающих ко двору искать счастья, мошна бывает очень тощая, и если угостить этого пажика, господина Клери, по дороге бутылкой изрядного винца, то бери хоть голыми руками. Ручаюсь вам, я вернусь с полным успехом.

– Жак, ты – прелесть! – восторженно воскликнула Беатриса. – Если ты можешь отлучиться на пару дней и готов послужить мне, то я очень рада, что такое важное дело сделаешь именно ты. Но вот в чем затруднение: как нам узнать, когда Филиберт выедет? Видишь ли, насколько я знаю, герцогиня отдаст приказание пажу только сегодня.

– О, в таком случае нам торопиться незачем! Ее высочество встает не ранее полудня, а до того времени я успею сделать все, что нужно. У меня среди конюхов имеются приятели, и они известят меня!

– Совсем хорошо! А теперь, Жак, я хотела бы осмотреть Лебединую беседку!

– Ну что же, пойдемте! Только вместе нам показываться неудобно. Так вы ступайте к холму Марса, а оттуда сверните в левую аллею. Это – довольно глухое место, в этот час там трудно встретить кого-нибудь, и там я вас нагоню.

Беатриса пошла к указанному месту, и за холмом Марса Жак нагнал ее.

Они пошли рядом, и Марон стал рассказывать:

– Лебединая беседка находится на Лебедином острове. Она была выстроена еще в самом начале, когда блаженной памяти король Франциск Первый отстраивал Фонтенебло. Говорят, будто король предназначил эту беседку для тех любовных свиданий, в которых надо было соблюдать особую осторожность. По-видимому это так и было, потому что островок сообщается с берегом посредством небольшого паромчика, перетягиваемого вручную. Стоит переехать на остров и закрепить паром, как уже никто не сможет нагрянуть невзначай и помешать влюбленным.

– Но их ведь можно было подкараулить у схода на берег! – сказала Беата.

– Нет, барышня, – возразил Жак, – паромчик подходил к крытой пристани, которая сообщалась подземным ходом с одним из гротов парка, но каким именно – никому не было известно.

– И все это сохранилось? – спросила Беата, глаза которой загорелись.

– Подземного хода теперь нет, но самое беседку и паромчик постоянно подновляют. Впрочем, вы сейчас увидите сами!

Они свернули влево, и перед ними блеснул небольшой прудик, посредине которого высилась легкая колончатая беседка.

Водный пояс, окружавший Лебединую беседку был шириной приблизительно локтей в пятьдесят,[38] островок имел в поперечнике двойную ширину. Внешний берег прудика был совершенно обнажен, но островной густо зарос кустарником. Таким образом каждый, кто захотел бы следить за тем, что делается в беседке, оказался бы на виду. Наоборот, находящиеся на островке были под защитой зеленой стены. Ни в лодке, ни вплавь на остров перебраться было невозможно, потому что прудик совершенно зарос водяными растениями. Небольшой паромчик, ходивший по протянутому с берега на берег канату, был единственным средством сообщения с беседкой.

На этот паромчик и взошли Беатриса и Жак. Перебирая руками канат, Марон живо подтянулся к островку, из-за густых зарослей которого виднелась Лебединая беседка.

Это было очень изящное зданьице в стиле раннего Возрождения, когда в жизнерадостности Ренессанса еще проглядывала кое-где готическая стрельчатость. Круглая аркада, подпираемая легкими коринфскими колоннами, включала в себе четырехугольный павильон, увенчанный куполом из восьми сферических треугольников. Вокруг купола над капителями колонн внешней арки шла небольшая балюстрада.

Не без некоторого трепета вступила Беатриса по широкой мраморной лестнице внутрь беседки, где протекала более ста лет тому назад часть интимной жизни короля Франциска. Тяжелые портьеры на окнах, старые портреты на стенах, массивная кровать под балдахином, кресла, пуфы, столики – все дышало глубокой стариной.

В первый момент молодая девушка совсем забыла, зачем пришла сюда. Тени прошлого, реявшие по всем уголкам беседки, невольно навевали на ее душу чувство глубокого благоговения. Но вдруг, при взгляде на массивную резную кровать, в ушах Беатрисы прозвучал вкрадчивый женский голос, произносивший: «До свиданья, в Лебединой беседке, мой дорогой мальчик!» – и чары прошлого сразу рассеялись, уступая власти настоящего.

– Жак, – сказала она, – имеется ли здесь место, откуда можно незаметно наблюдать за всем происходящим в беседке?

Жак подумал и сказал, показывая на потолок:

– Видите, барышня, здесь должны были бы висеть четыре люстры, а висит только три. Несколько лет тому назад одна из тяжелых люстр – та, которая висела над столом у кровати, – упала, вырвав крюк из потолка. Дыру слегка подмазали, но присмотритесь и вы увидите, что подмазка почти осыпалась. Я думаю, что стоит протолкнуть палкой дыру, и получится отличное смотровое окошечко.

– Но разве наверх можно пробраться? – спросила Беатриса.

– А как же! – ответил Жак и повел ее к выходу.

В двух местах от наружной аркады кверху шли две лестницы, которые вели на верхний балкончик, окружавший купол. В последнем был проделан люк, и через него Жак провел Беатрису в чердачное помещение над внутренностью беседки.

Марон оказался прав. Замазка старой дыры почти обвалилась, и в щель виднелся столик у кровати.

– Жак, – сказала теперь девушка, – мне нужно, чтобы ты сделал две важные вещи: во-первых, необходимо расширить дыру, во-вторых – сделать как-нибудь так, чтобы случайный скрип досок или шум шагов здесь, наверху, не выдал внизу присутствия постороннего наблюдателя.

– Ну, что же, это легко сделать. Я выберу удобный момент и принесу сюда несколько сенничков. Но… вам это нужно сегодня?

– Нет, мне нужно, чтобы все это было сделано до вечера пятницы этой недели.

– Вот это так! А то мне ведь нужно сегодня устроить ваше дело с Сен-Клу.

– Да, да, милый Жак! Хорошо, что ты вспомнил! Как бы нам не прозевать отъезда пажа!

– Нет, я сейчас же отправлюсь на разведку к конюхам!

– А если найдется время, то пришли мне писца. Да, кстати, а когда тебя можно ждать обратно?

– Если паж выедет сегодня до вечера, то в четверг утром я уже надеюсь быть обратно!

– Отлично! Спасибо тебе за все, милый Жак! А теперь переедем обратно «на сушу» и займемся каждый своим делом!

Они переехали на паромчике на берег и разошлись в разные стороны. Беатриса поспешила домой, чтобы распорядиться первым завтраком Луизы, а Жак Марон направился на конюшенный двор герцогини Орлеанской, чтобы разузнать там, что нужно.

Оказалось, что лошадь для пажа Филиберта еще не заказана, но приятель-конюх обещал сейчас же дать знать Жаку, как только это будет сделано. Затем Жак отправился к другому приятелю, цирюльнику в городе. С ним он столковался о бороде и костюме купца средней руки, объяснив все любовной интригой. Затем, распорядившись, чтобы на двор к цирюльнику привели крепкую, выносливую верховую лошадь, Марон вернулся домой.

Дома Жак обменялся с другим лакеем выходными днями и стал ждать конюха. Наконец пришел и тот с известием, что лошадь приказано седлать и что паж Филиберт выедет через полчаса. Тогда Жак поспешно кинулся к цирюльнику, прикрепил там фальшивую бороду, переоделся и бодрой рысцой пустил коня по дороге на Корбейль.

X

Первоначально Жак предполагал ехать не торопясь до самого Корбейля, останавливаясь лишь на небольшое время для отдыха лошади. Прикидывая по времени, Марон рассчитывал, что именно в Корбейле паж остановится для более продолжительного отдыха и для приема пищи; следовательно, именно там легче всего будет завязать знакомство.

Однако едва только Жак Марон отьехал пять-шесть лье,[39] как перед ним встало совершенно неучтенное ранее препятствие. Тут, на крутой излучине Сены, стояла небольшая деревушка Сэн-Бонэ-о-Буа, от которой на Корбейль шли две дороги, имевшие каждая свое преимущество. Одна была короче, но, пользуясь ею, приходилось четыре раза переправляться вброд. Другая была ровна и удобна, но вела значительно в обход. Какой из них отправится Филиберт? И с какой скоростью он будет ехать? Ведь если он поведет коня на рысях, то, избрав даже более длинную дорогу, перегонит Жака! А вдруг как Филиберт от Сэн-Бонэ отправится уже не верхом, а просто спустится вниз по Сене – путь, которым, по уверениям крестьянина, сообщившего все эти сведения, пользовалось немало людей!

Таким образом, Жаку оставалось одно – остановиться в харчевне, находившейся на пригорке в сотне шагов от дороги.

Так он и сделал. Войдя в харчевню «Бравый моряк», он велел подать себе вина и уселся у окна, откуда была отлично видна дорога.

В это время дорога вообще не изобиловала путешественниками, да в Сэн-Бонэ они и вообще-то редко останавливались. Поэтому хозяин харчевни, толстый, добродушный весельчак, до смерти обрадовался гостю, подсел к нему со своей бутылкой вина и повел оживленную беседу. Жак сам был человеком веселым и общительным, и через полчаса хозяин и гость были уже добрыми друзьями.

Прошел целый час, было рассказано уже немало интересных историй и забавных анекдотов, а паж Филиберт все еще не показывался. Тут желудок напомнил Жаку, что он, верный слуга, совершенно забыт хозяином, горячо принявшим к сердцу поручение Беатрисы Перигор.

– А, что, патрон, – сказал Жак, – время как будто клонится к обеду! Право, я с еще большим удовольствием выпил бы свежую бутылочку винца, если бы вдобавок к ней у вас нашелся кусок горячего мяса!

– Великолепно! – отозвался толстяк. – Сейчас я угощу вас такой курицей, отведав которую, вы всю жизнь будете помнить Тимолеона Бланжи!

Бланжи тут же взялся за хлопоты. Он приказал слуге развести огонь на очаге, а сам отправился в кладовую и принес оттуда громадного каплуна, уже вычищенного и ощипанного, и большой кусок свиного сала. Затем, приняв глубокомысленный и торжественный вид, трактирщик стал священнодействовать. Он натер каплуна разными специями, затем нарезал сало длинными полосками, обложил им птицу, перевязал веревкой и самым безжалостным образом надел спеленутого каплуна на вертел.

Тем временем дрова на очаге почти прогорели, образовав много угля. Тогда Тимолеон Бланжи нацепил вертел на стойки у очага, закрепил ручку и принялся медленно вертеть жаркое над кучей пылающих углей.

Через несколько минут полоски сала стали таять и прижариваться. Сало и сок из курицы стекали на подставленную сковородку, шипя и отбрасывая в стороны струйки синеватого дымка, а Бланжи захватывал стекавшую подливку особой ложкой и ревностно поливал соком медленно поворачиваемую птицу.

По всей комнате распространился ароматный запах жаркого, и, чем дальше шло время, тем этот запах становился все более дразнящим, заставляя голодного Жака Марона усиленно глотать жадную слюну, и тем аппетитнее потрескивала подрумянивавшаяся птица.

– Еще десять минут, и вы увидите, что такое курица Тимолеона Бланжи! – внушительно произнес хозяин. – Жан, – обратился он к слуге, – поворачивай медленно вертел, а я тем временем спущусь за вином. О, я угощу вас таким дивным напитком, которого вы тоже долго не забудете! – прибавил он по адресу Жака, скрываясь за дверью.

Через минуту он вернулся с парой бутылок в каждой руке. Когда они были торжественно поставлены перед Жаком, последний почувствовал, что его аппетит еще более разрастается, становясь просто зверским: ведь эти бутылки были в той благородной пыли и плесени, которая свидетельствовала о древности происхождения благородного напитка!

Жак положительно считал секунды, отделявшие его от такой многообещающей трапезы. И вдруг в тот момент, когда голодный Марон уже считал себя на пороге блаженства, показалось облачко пыли, в котором отчетливо вырисовалась фигура конного Филиберта Клери!

Нечто похожее на отчаяние овладело душой Жака. Как, неужели же бросить все, не отведать этой ароматной курицы, не выпить глотка этого старого вина и броситься вдогонку за пажом? В Жаке Мароне поднялась сильная душевная борьба. Может быть, ему все-таки поесть и выпить и потом уже постараться догнать Филиберта?

Но в тот момент, когда борьба между долгом и чувством дошла до апогея, Жак увидел, что Клери задерживает лошадь и в нерешительности озирается по сторонам. Через несколько секунд он снова дал лошади поводья и решительно свернул в сторону харчевни. Увидев это, Жак Марон бросился к хозяину и торопливо сказал:

– Патрон, хотите оказать мне крупную услугу и заработать целый золотой в придачу к общему счету?

– С удовольствием то и другое! Что для этого надо сделать?

– Сейчас сюда подъедет молодой дворянин. Если он потребует вина и еды, скажите ему что у вас вышли все запасы, что эта курица и эти четыре бутылки – последнее, что есть в доме, и уже заказано мной, и что ваш работник отправился за провизией, но, когда будет, неизвестно.

– Для чего вам это?

– Этот дворянин нужен мне для моих торговых дел. Он горд и держится недоступно, но теперь я предложу ему разделить со мной трапезу, и это даст мне возможность подъехать к нему!

– О, в таком случае готов услужить вам! Но вот он уже подъезжает… Жан, поди прими лошадь!

Филиберт Клери соскочил у дверей харчевни на землю, кинул слуге поводья и вошел в комнату. Гордо оглянувшись по сторонам и небрежным движением головы ответив на почтительные поклоны хозяина и Жака, юноша повелительно крикнул:

– Хозяин, вина мне, да самого лучшего! О, да у вас тут жарится превкусная птичка! Ну, так подадите мне ее!

– Увы, сударь, – ответил Тимолеон Бланжи, – я ничем не могу служить вам! У меня вышли все запасы, а то, что вы здесь видите, заказал для себя вот этот проезжий, и вам придется подождать, пока вернется работник, посланный мной за вином и провизией!

– А когда он вернется? – спросил паж.

– Я думаю, что через час или два…

– Тысяча чертей и одна ведьма вам в зубы! – с яростью крикнул паж. – Да неужели вы воображаете, что я буду сидеть целые часы в такой мерзкой норе, ожидая ту дрянь, которой вам благоугодно будет накормить и напоить меня?

– Тогда вам придется продолжать свой путь. Часах в полутора езды отсюда имеется…

– Но я хочу есть и пить! – крикнул Филиберт, хлопая кулаком по столу.

Тут к нему почтительно приблизился Жак Марон и произнес:

– Ваша честь! Я – только скромный торговец, тогда как вы – благородный господин, одаренный знатностью, красотой и храбростью. Но дорога порой равняет самых неравных людей, и это дает мне смелость обратиться к вам с униженной просьбой: не осчастливите ли вы меня, оказав мне честь, разделить со мной мой скромный обед?

Филиберт вспыхнул от удовольствия и благосклонно взглянул на «купца».

– Кто – вы, добрый человек? – спросить он.

– Я – Жюль Куртиль, купец из Невера, к услугам вашей чести.

– А, так, так… из Невера! Славный городок! Ну так вот что, мсье Жюль, я – человек не гордый и охотно оказываю услуги лицам низшего класса, а потому… Хозяин, еще прибор! – и Филиберт Клери уселся против Жака.

Тимолеон Бланки снял курицу с вертела, разрезал, положил дымящиеся куски на деревянное блюдо и подал на стол гостям. Затем он откупорил вино, разлил его по стаканам и сам остановился невдалеке, ожидая, что скажут гости по поводу поданного им кушанья и вина.

Филиберт Клери вооружился ножом, нацепил на его острие один из самых жирных и сочных кусков и, ловко управляясь пальцами,[40] отодрал и отправил в рот кусок белого мяса.

– О-о-о! – произнес он, прожевывая сочную, ароматную курятину.

Жак предупредительно пододвинул ему стакан вина. Филиберт отпил большой глоток, удивленно мотнул головой и за один присест опорожнил стакан.

– А-а-а! – с восхищением промычал он и потянулся за следующим куском курицы.

В течение некоторого времени в комнате только и слышалось, что сопение и жадное чавканье пажа, периодически сменяемое прихлебыванием. Наконец Филиберт в изнеможении откинулся к стене, тяжело перевел дух и дрожащей рукой вытер пот на своем сильно покрасневшем лице.

Теперь на большом блюде сиротливо виднелся единственный недоеденный кусок.

– Еще кусочек этой великолепной курицы, ваша честь! – услужливо предложил мнимый Жюль Куртиль.

– О, я и так съел слишком много… гораздо больше вас! – не совсем твердым языком ответил паж.

– Но прошу вас! – настаивал Жак.

Филиберт одну секунду поколебался, затем расстегнул еще пуговку своего камзола и потянулся за последним куском, говоря:

– Ну что же? Я не горд. Чтобы доставить вам удовольствие…

Последний кусок исчез вслед за прежними и был обильно полит последней бутылкой старого вина.

– Ну и курица! – воскликнул паж. – И где вы только достали такую, патрон?

– О, ваша честь, – ответил польщенный Тимолеон Бланжи, – я специально откармливал ее по старому, дедовскому способу! Немало разного корма съела эта злодейка, прежде чем удостоиться одобрения вашей чести!

– Да, кормили вы ее действительно на славу, патрон, – вступился Жак. – Но зато вы, очевидно, вовсе не поили ее, потому что она отчаянно требует пить! Ну-ка, хозяин, взгляните-ка на свои запасы, не притаилась ли где-нибудь еще пара бутылок такого же винца?

– Вот это я называю говорить умно! – с хмельным смехом воскликнул паж. – Нет, вы положительно нравитесь мне все больше и больше, мсье Жюль! Скажите, куда вы собственно направляетесь?

– В Париж, ваша честь. Кстати, хорошо, что вы напомнили мне про дорогу, о которой я совсем забыл в вашем высокочтимом обществе! Надо сейчас же собираться в дальнейший путь.

– Вы так торопитесь?

– Ну не так, чтобы уж очень, но… День уже клонится к вечеру, и если я засижусь еще немного, то мне придется ждать до утра, а это меня очень задержит.

– Но в эту жаркую пору вечер – самое приятное время для путешествия!

– О, для такого сильного и смелого рыцаря, как ваша честь, – да, но не для купца… В этих краях порой пошаливают лихие люди, а я везу с собой довольно изрядную сумму денег. Для того чтобы повеселиться, выпить хорошего вина и позабавиться с красоткой, мне не жаль никаких денег. Но я вовсе не желаю, чтобы мои трудовые деньги попросту перешли в карманы каких-то там головорезов!

– Но вы можете ехать вместе со мной, я ведь тоже еду в Париж! – поспешно заявил Филиберт, которому очень улыбнулась мысль иметь своим спутником человека, не жалеющего денег на вино и красоток, а главное – имеющего деньги на этот предмет.

– О, если бы я смел рассчитывать на такую честь! – воскликнул Жак.

– Но почему же нет? – снисходительно возразил паж. – Я вовсе не горд, и моя шпага готова защитить всякого честного человека! А эта шпага чего-нибудь да стоит, уж поверьте! – и Филиберт Клери принялся в подтверждение последних слов рассказывать ряд самых поразительных и блестящих приключений, в которых судьба отводила ему первенствующую, геройскую и неизменно торжествующую роль. Правда, на самом деле этих приключений никогда не существовало, но юный паж так ярко пережил их в часы своих пылких мечтаний, что эти приключения были… ну, совсем как реальные!

– Однако, как я вижу, вы занимаете при дворе очень важное положение! – заметил Жак, когда Филиберт на мгновение остановился, чтобы перевести дух от собственного геройства.

– О-о-о! – ответил паж. – Еще бы! Я удостоен доверием самых высокопоставленных лиц, и мне дают самые ответственные, самые секретные поручения! Вот хоть бы и сейчас.

– Но вы так молоды! – не то с почтительным удивлением, не то с оттенком недоверия произнес Жак.

– Как, да вы еще сомневаетесь? – воскликнул Филиберт, не без труда вставая с места. – Ну так едем, и я вам докажу!

Жак щедро расплатился с Тимолеоном Бланжи, и вскоре оба спутника выехали из-под гостеприимного крова харчевни «Бравый Моряк», провожаемые низкими поклонами хозяина.

Сен-Бонэ-о-Буа находилось почти на половине пути между Фонтенебло и Корбейлем, и те пять-шесть лье, которые оставалось сделать нашим путникам до последнего города, можно было проехать при наименьшей торопливости в каких-нибудь полтора часа. Но по дороге попадалось довольно много харчевен, а курица Тимолеона Бланжи, по уверениям Жака, непрестанно требовала пополнения той влаги, в которой ей отказывал при откормке хозяин. После ряда «непредвиденных остановок» вышло так, что в Корбейль они попали лишь поздно вечером, причем Филиберт Клери был в самом радужном настроении. Услужливость и радушие Жюля Куртиля настолько расположили к нему пажа, что Филиберт коснеющим языком рассыпался в клятвах, обещая непременно выхлопотать ему дворянское звание. А так как «слово Филиберта Клери», по уверениям юноши, можно было рассматривать как нечто равноценное уже свершившемуся, то ничто не мешало подвыпившему пажику уже теперь третировать спутника, как своего брата-дворянина. Это, в свою очередь, снимало с юноши последние остатки (очень незначительные, правда) какой-либо совестливости в располагании достатками Жюля Куртиля как своими собственными.

Особое удобство такого порядка вещей Филиберт познал в Корбейле, где Жюль Куртиль устроил ему великолепный пир со всеми доступными прелестями мира сего. Не было недостатка ни в изысканных яствах, ни в душистых винах, ни в «девах радости», как колоритно именовал милых, но погибших созданий французский язык доброго старого времени.

Между прочим, чуть «не кончился пир их бедой». В разгаре бурного веселья одна из разшалившихся «дев радости» неожиданно вздумала ухватить за приставную бороду мнимого Жюля Куртиля. Тот едва-едва успел вовремя предупредить это неосторожное движение. Впрочем, особых причин для опасений тут не было. Вся компания, за исключением самого Жака, только делавшего вид, будто он пьет наравне со всеми, была совершенно пьяна, а сам Филиберт Клери млел в гостеприимных объятиях красивой брюнетки. Но на всякий случай Жак все же решил прикончить разгульное пиршество. Вскоре паж ушел спать, девы были с миром и соответствующей мздой отпущены, и веселая пирушка благополучно окончилась.

На следующей день солнце уже порядком склонялось к горизонту, когда Филиберт Клери с трудом раскрыл свои оплывшие веки. Пажик, не привыкший к излишествам, чувствовал себя довольно мерзко, но явился все тот же добрый гений, Жюль Куртиль, и с помощью ряда гигиенических мер, в которых не последнюю роль играла бутылка старого, терпкого и довольно крепкого сидраПлодовое, преимущественно яблочное, вино.,[41] восстановил утраченное равновесие в организме юноши.

Они пообедали в Корбейле и снова пустились в путь. Теперь до Сен-Клу оставалось около двух с половиною часов пути. Первую половину Клери был мрачен, молчалив, проявлял некоторое отвращение к дальнейшему служению богу Вакху. Но в историческом городе Лонжумо он вспомнил, что здесь один из его предков, отличившийся в благородном деле истребления инаковерующих, участвовал в заключении мира,[42] чтобы вскоре нарушить таковой. Память благородного предка надо было почтить, и две бутылки вина вернули пажу хорошее настроение, а его языку – хвастливую развязность.

Остановившись по прибытии в Сен-Клу в гостинице, наши спутники поужинали и, конечно, опять изрядно выпили. У пажика снова вспыхнуло непреодолимое желание с пламенной страстью отдаться служению Вакху, и Жак счел необходимым навести посланца Генриетты Орлеанской на мысль о его поручении.

– Ах да, мое поручение… мое поручение… – смущенно пробормотал Филиберт. – Ну вот что, вы посидите здесь пока, а я сейчас вернусь! – и паж не совсем уверенно поднялся с места.

– Понимаю! Любовное приключение! – с хитрым видом произнес Жак.

– Не любовное приключение, а дело первой государственной важности! – надменно возразил Клери.

– Ну да! Размазывайте! Глядя на вас, можно больше поверить первому, чем второму! – настаивал мнимый Жюль.

– Ах так? – воскликнул задетый за живое паж. – Ну так я вам докажу! Пойдемте со мной!

В ответ на это приглашение Жак встал и молча последовал за слегка пошатывавшимся пажом.

Они прошли несколько улиц и свернули в глухой переулок. Здесь, на самом краю, виднелся небольшой домик, тонувший в середине большого и заросшего сада.

Филиберт подошел к массивной калитке и постучал эфесом шпаги о косяк двери. Никто не отозвался на этот стук. Тогда паж постучал еще и еще. После третьего стука песок на дорожке за калиткой заскрипел под чьими-то шагами, смотровое оконце с шумом откинулось, в отверстии показалась всклоченная голова отвратительной на вид старухи, и противный, скрипучий голос ворчливо произнес:

– Какой дьявол мешает по ночам спать честным людям?

– Орлеан и Амур! – важно и отчетливо произнес паж. – Ага! – засмеялся он, – небось прикусила язык, старая ведьма? Уж не ты ли принадлежишь к тем честным людям, которые имеют право наслаждаться спокойным сном? Ну, слушай. Госпожа приказала, чтобы та, которую ты знаешь, была доставлена в известное тебе место к двенадцати часам дня в воскресенье. Поняла?

– Поняла! – хмуро отозвалась старуха. – Все?

– Все!

Смотровое оконце снова захлопнулось.

– Ну убедились? – с торжеством спросил Жака Филиберт. – А теперь вернемся к прерванному занятию!

Они вернулись в гостиницу, и здесь Жак принялся с ожесточением накачивать юношу вином, пока Клери не почувствовал, что больше пить не может.

– Ну, еще стаканчик! – упрашивал Жак.

– Что же, я… не горд! – с трудом выговорил Филиберт, осушил подвинутый к нему стакан и вслед затем безжизненным телом скатился со скамьи под стол.

Жак кликнул слугу, велел отнести юношу на постель, расплатился в гостинице, приказал подать себе лошадь и помчался по дороге обратно. Отъехав от Сен-Клу, он снял привязную бороду, спрятал ее в дорожную сумку и поехал дальше. Он останавливался ровно столько раз, сколько это было строго необходимо, и на следующее утро Беатриса Перигор уже принимала от своего верного слуги доклад об успешном исполнении поручения.

XI

Пришлось так, что с самого дня празднования новоселья Луиза де Лавальер почти не видала короля, который забегал к ней лишь урывками, на минутку.

На следующий день – это был понедельник – с утра король принимал английского посланника, с которым долго о чем-то беседовал; когда же, устав от работы, он рассчитывал отдохнуть в нежной и кроткой беседе со своей подругой, к нему прибежала ветревоженная донна Молина, первая статс-дама королевы, приехавшая с ней еще из Испании и обожавшая свою госпожу. Испанка с волнением сообщила Людовику, что королеве Марии Терезе стало «совсем-совсем худо» и что врачи высказывают дурные предположения. Людовик чувствовал глубокое равнодушие к некрасивой, рыхлой, малоподвижной, далеко неумной Марии Терезе, которая была к тому же не очень молода. Правда, ей шел всего только двадцать четвертый год, но ведь и Людовику было ровно столько же, а когда жена в одних годах с мужем, то она – всегда старше. Кроме того, необходимо принять во внимание, что испанки, физически созревая очень рано, рано и старятся. Во всяком случае, как бы там ни было, Людовика ничто, кроме политического расчета, с женой никогда не связывало, и, как в первый день свидания, так и теперь, на третьем году брака, жена была для него лишь необходимостью, с которой следовало, да и легко было мириться.

Но именно политический расчет – единственный цемент в отношениях к супруге – не позволял теперь Людовику оставаться равнодушным к состоянию ее здоровья. Ведь она была теперь не только королевой, не только нелюбимой женой, а и хрупким сосудом, в котором заложено было зерно будущего всей династии. Свое «интересное положение» (в котором, кстати сказать, Мария Тереза была еще менее интересна, чем всегда) королева переносила и без того тяжело, и доктора предупреждали Людовика, что возможны преждевременные роды, в результате которых королева, по всей вероятности, навсегда станет неспособной к деторождению. Теперь, когда донна Молина сообщила Людовику, что Марии Терезе стало очень плохо, он вспомнил и эти предупреждения, и предсказание старой цыганки, сделанное ему еще давно.

«Не сын вступит после тебя на престол Франции!» – так гласило это туманное, мрачное предсказание.

– Так, может быть, внук? – беззаботно спросил тогда король-юноша.

Цыганка еще раз склонилась к королевской руке и затем резко произнесла только одно слово:

– Нет!

Тогда Людовик с беззаботностью счастливой юности обратил очень мало внимания на это предсказание и только некоторое время поддразнивал Филиппа, что цыганка, видимо, пленилась им больше, чем королем. Но, с тех пор как Мария Тереза понесла сына и ее состояние стало омрачаться серьезными недомоганиями, Людовик не раз с тоской и озлоблением думал: «Неужели и в самом деле престолонаследие перейдет к герцогу Орлеанскому или его потомству?». Ведь, не будучи в состоянии предугадать странную игру судьбы, коснувшейся ближайших потомков его,[43] он мог истолковать предсказание цыганки лишь в том смысле, что у него вообще не будет потомства!

– Что же такое с ее величеством? – тревожно спросил теперь Людовик у Молины.

– Ее величество очень сильно плачет… жалуется, что сердце перестает биться, и временами впадает в забытье. Появились боли, – ответила испанка.

– Плачет? – переспросил король. – Может быть, королеву что-либо расстроило?

– К сожалению, у ее величества слишком много причин для огорчений! – угрюмо ответила преданная статс-дама. – Но весь день королева была очень хорошо настроена. Только недавно ее величество навестили ее высочество герцогиня Орлеанская и графиня де Суассон… они о чем-то говорили, и вот… после их ухода все и началось…

Последние слова все объяснили королю.

– Проклятые! – крикнул он, бешено стукнув кулаком о стол, и бросился на половину королевы.

Марию Терезу тем временем удалось немного успокоить; но, увидев Людовика, она вскрикнула, замахала руками, ее одутловатое лицо исказилось гримасой злобы, и припадок возобновился с новой силой.

Молина без церемоний удалила Людовика в соседнюю комнату, где он и просидел до позднего вечера, пока вышедший к нему доктор не заявил, что припадок благополучно прошел, королева забылась благодетельным сном и в данный момент прямой опасности нет.

Людовик с облегчением перевел дух и только теперь заметил, насколько он устал и разбит. Чувство глубокого беспокойства, заслонившее на эти тяжелые часы все остальное, уступило место глухому раздражению против супруги и угрюмой ярости против Генриетты и Олимпии, жало которых то и дело приходилось ему чувствовать. Вместе с тем, Людовика с неудержимой страстью потянуло к кроткой и любящей Луизе.

Но было поздно, а король не пользовался правом навещать свою подругу в любой час. Поэтому Людовик ограничился тем, что скользнул в парк, прокрался к тому месту замкового фасада, где были расположены комнаты Луизы, и постоял несколько минут против окна ее спальной, вздыхая, словно юный паж перед знатной и недоступной красавицей.

К себе Людовик вернулся в очень угрюмом и неудовлетворенном состоянии духа. Он без аппетита поужинал и лег спать, моля Бога лишь о том, чтобы скорее пришел спасительный сон. А сон, как назло, не шел и не шел, и уже дрожали лучи рассвета, когда тихая греза прикрыла наконец измученного короля своими всеутоляющими крыльями.

Но было довольно рано, когда Людовик проснулся, словно от толчка. Он послал Лапорта осведомиться о здоровье королевы и, успокоенный благоприятным ответом, хотел снова заснуть, как вдруг ему доложили, что королева-мать, только что прибывшая из замка в Сен-Клу, желает немедленно повидать его.

Теперь снова слетело с Людовика все беззаботное, спокойное настроение. Разговор с матерью не предвещал ничего хорошего. Но уклониться от него было невозможно, а потому пришлось вставать и идти к матери.

Как и ожидал Людовик, Анна Австрийская с первых же слов накинулась на сына с упреками. Она говорила о невозможности бесцеремонного отношения к чести и самолюбию королевы-жены, о бестактности держать свою любовницу тут же под боком, о разорительности жизни, которую ведет юный король. Людовик слушал все эти причитания с видом равнодушной покорности неизбежному, но, когда королева-мать с пафосом заговорила о пороке и добродетели, когда она позволила себе назвать Луизу де Лавальер «грязной распутницей, совратившей Людовика со стези добродетели», он вспыхнул и почувствовал, как опять с неудержимой силой в нем загораются обиды и терзания детских лет.

– Согласись сам, что дело не может идти так далее! – заключила свою проповедь Анна.

– О, нет, клянусь Богом, не может! – согласился Людовик. – Разве можно допустить, чтобы и далее короля Франции третировали как мальчишку? И вот, чтобы раз навсегда положить конец такому неестественному положению дел, я ставлю в известность ваше величество, что впредь не допущу разговоров в подобном тоне. Я – король, и этим все сказано!

– Да, ты – король, – скорбно повторила Анна, – но и у королей бывают матери.

– Бывают, ваше величество, бывают! – согласился Людовик, перебивая Анну в ее попытке доказать свои верховные права. – Только к счастью или несчастью – вот уж не умею вам сказать! – потому что… Не приходилось ли вам слышать трогательный рассказ, как маленький семилетний король с детской шаловливостью вбежал не постучавшись к своей матери и застал ее в объятиях низкого и вороватого авантюриста? Может быть, вам приходилось слышать также, что было с маленьким королем? О! Авантюрист выдрал короля за уши и пинком выбросил его за дверь, причем мать короля не сделала ни малейшей попытки к вмешательству.

– Как ты осмеливаешься? – крикнула Анна, вскакивая с кресла и выпрямляясь во весь рост.

– Вспоминать? – все тем же холодным тоном возразил Людовик. – Но это – неотъемлемое право всякого человека! Я очень редко пользуюсь им, потому что у меня мало приятных воспоминаний, но… когда слышишь рассуждения о морали…

Анна Австрийская снова опустилась в кресло и еле слышным голосом ответила:

– Годами молитвы, покаяния, сурового поста я обрела примирение с Небом и твердо верю, что Господь…

– Великолепно, – перебил ее король, – когда я доживу до вашего возраста, я тоже начну каяться. Ну а теперь я уж позабочусь, чтобы впоследствии было в чем каяться. Ничего не поделаешь, ваше величество: каждый возраст имеет свои задачи.

– Это – твое последнее слово? – с отчаянием воскликнула Анна, видя, что Людовик собирается уходить.

– О, нет! – ответил король. – Я еще надеюсь сказать много слов в своей жизни! Но в данный момент позвольте считать наш разговор оконченным. Я очень спешу. Как раз, когда вы так красноречиво говорили мне о необходимости сократить расходы, мне пришел в голову блестящий план устроить пышный турнир в честь возвращения Филиппа. Если хотите, я прикажу приготовить для вас место… – Людовик уже отворял выходную дверь, как вдруг на него налетела волна злобной шаловливости, и он договорил: – около Луизы де Лавальер!

Сказав это, король вышел из комнаты, резко хлопнув дверью.

Все в нем кипело и бушевало. Он твердо решил ответить на увещания матери устройством разорительно-блестящего турнира и пригласить почетной зрительницей Луизу де Лавальер. С этим он и отправился прямо к «пастушке».

– Наконец-то! – радостно воскликнула Луиза, увидев короля. – Как я истосковалась по тебе, божество мое!

– И я тоже, дорогая, – ответил он, нежно целуя руки подруги. – Но вся эта неделя так складывается, что я совершенно не могу располагать своим временем. Вот и теперь я забежал лишь на минутку. Хотел взглянуть на твои милые глазки и предупредить, кстати, что послезавтра, по случаю приезда герцога Орлеанского, будет устроен турнир, на котором обязательно должна присутствовать и ты!

– Людовик, что ты! – с ужасом воскликнула «пастушка».

– Нет, нет! Не пытайся отговорить меня: такова моя непреклонная королевская воля! – перебил испуганную девушку Людовик. – Мне надоели эта игра в жмурки, эта травля из-за угла, которой ты вечно подвергаешься. Пусть все видят, что я не скрываю своей дружбы, и если тогда кто-нибудь осмелится… Пока – всего хорошего, Луизетта, очень надеюсь, что мне удастся повидать тебя сегодня еще. Так, значит, послезавтра ты присутствуешь на турнире. Позаботься о туалете, он должен быть достоин королевской подруги! – и, еще раз поцеловав руку Лавальер, Людовик поспешно ушел, желая тут же заняться подготовлением задуманного турнира.

XII

Уже тогда, когда рабочие спешно занялись устройством амфитеатра вокруг арены турнира, любопытство придворных было возбуждено до последней степени; всем хотелось знать, для кого предназначается маленькая голубая ложа, примостившаяся хотя и сбоку, но на видном и почетном месте.

Все остальное было понятно. Всякий знал, что большая ложа с балдахином, расшитым серебряными лилиями, будет пустовать, так как королева-супруга не встанет с кровати, а королева-мать еще накануне уехала в Сен-Клу. Точно так же знали, что в ложе поменьше, балдахин которой расшит гербами Орлеанского дома, появится прелестное личико Генриетты Английской, что вокруг лож займут места высшие чины свиты обеих королев, а на скамьях сядут зрители рангом пониже. Но кто будет восседать в этой кокетливой голубой ложе, увитой вместо гербов живыми цветами и серебряными амурами?

Тот же вопрос не сходил с уст собравшихся вокруг арены в день турнира. Кто появится в этой ложе? Все пожимали плечами и не могли высказать хоть приблизительную догадку.

Уже раз прозвучали трубы, извещая зрителей о близости начала турнира, а в голубой ложе никого не было. При вторичном трубном сигнале взоры всех с жадным любопытством устремились к голубым занавесям, закрывавшим вход в ложу, и наконец те, кто сидел против таинственного гнездышка цветов и амуров, заметили, как голубые занавеси зашевелились, пропуская что-то светлое и сверкающее. Это «что-то» подошло к барьеру, и по амфитеатру волной пронесся возглас изумления: в ложе была Луиза де Лавальер!

Но сквозь ропот удивления, злобы, восторга и зависти сидевшие вблизи все-таки расслышали, как с бешенством топнула маленькая ножка Генриетты о пол своей ложи и как хрустнул веер, сломавшийся в судорожно стиснутых кулаках графини де Суассон.

– Ого! Открытый вызов! – шепнул Сент-Эньян виконту де Решикуру.

– Может быть, но как она прелестна! – ответил тот, не отрывая восторженного взора от стройной, девственной фигуры королевской подруги.

Действительно, Луиза была особенно прелестна в этот день. Платье серебряной парчи, богато отделанное алансонскими кружевами, выгодно облегало ее стройный, упругий стан и красиво выделялось на голубом фоне ложи. Диадема, усеянная крупными рубинами и бриллиантами, наполняла сиянием сложную прическу Луизы. Массивные браслеты рельефно оттеняли благородную округлость ее изящных рук, а три пунцовые розы, приколотые к левому плечу, подчеркивали своей бархатистой алостью нежный тон лица «пастушки».

– Что же это такое? – хрипло прошептала Барду графиня де Суассон. – Неужели… неужели… король… уже…

– Нет, Олимпия, этого не случилось, я имею точные сведения, – ответил Вард.

– Но что же это значит в таком случае?

– Это значит, что я был прав, предупреждая вас об опасности такого открытого образа действия. Ну вот, вы взвинтили молодую королеву, напустили старую на короля, а его величество, как и всегда, пошел напролом. Такие выходки только подстрекают его все больше и больше! Ей-богу, Олимпия; будь вы лучшим другом этой притворной добродетели, вы не могли бы сыграть ей в руку больше, чем всем своим поведением! Вы не хотите отказать себе в маленьких минутах мелкого торжества и этим уменьшаете шансы на окончательное. И я не удивлюсь теперь, если благодаря вам весь наш хитрый и сложный план торжественно провалится!

– Все равно я пойду до конца! – прохрипела Олимпия, задыхаясь от бешенства. – Но – тсс! – вот играют последний сигнал, сейчас начнется выезд!

Действительно, два пажа торжественно раздвинули грандиозный занавес, скрывавший въездные ворота, и оттуда медленно стали выезжать турнирные отряды.

Впереди всех ехал король Людовик – предводитель римлян. Весь закованный в золотые доспехи, он был истинным «королем-солнцем»! «Рыцари его отряда были в однообразных серебряных доспехах, и только ленточки разных цветов – цветов их дам, – украшавшие левую наручь, позволяли различать всадников.

Король медленно двигался во главе своего отряда к середине арены, и взоры всех присутствовавших жадно устремились к его наручи. И опять гул удивления пронесся по амфитеатру, опять злобно топнула ножкой Генриетта: левую наручь короля украшала наполовину сребропарчевая, наполовину голубая ленточка с приколотой к ней алой розой!

Впрочем, было одно существо, которое не обратило ни малейшего внимания на короля, а с напряженным вниманием искало кого-то в отряде серебряных рыцарей. Это была Беатриса Перигор, спрятавшаяся с разрешения Луизы за голубыми занавесками ее ложи и оттуда с жадным любопытством наблюдавшая за никогда еще не виданным ею зрелищем. Но и для нее, как для Генриетты, вдруг померк яркий солнечный цвет, когда на наручи герцога д'Арка она разглядела такую же зеленую с золотыми мушками ленточку, какая украшала вычурную прическу Христины де ла Тур де Пен. И как-то сразу зрелище потеряло весь свой интерес для бедной пичужки.

Вот выехал герцог Филипп во главе персидского отряда, за ним – герцог Конде в одежде турецкого султана, предводительствовавший рыцарями полумесяца, далее «индийский император» – герцог Энгиенский, и в конце – «американский король» – герцог де Гиз. Арена наполнилась яркими красками, сверкающими доспехами, экзотическими костюмами, а Беатриса ничего не видела, кроме зеленой ленты, которая в ее глазах приняла вид какой-то завесы, скрывшей от нее все происходящее.

– Ну, понравилось тебе, милочка? – спросила Луиза Беату, когда девушки вернулись домой.

– Да… было довольно интересно… – рассеянно, нехотя ответила спрошенная.

– Довольно интересно? – повторила Луиза, лицо которой пылало румянцем, а глаза сверкали счастливым огнем. – Дивно, чудно, восхитительно! А король… О, мой Людовик! Как он прекрасен, как он смел, как он величав! Вот истинный рыцарь, истинный король! Какое блаженство любить его и знать себя любимой им! Быть любимой королем, да еще таким королем!

– И так плохо вознаграждать его за любовь! – ворчливо кинула Беатриса, освобождая свою госпожу-подругу от парчового платья.

– Я тебя не понимаю, Беата! – заметила Луиза, пожимая покатыми плечами. – Я отдала королю все, что принадлежит мне самой, – свою любовь, свою душу отдам свою жизнь, если она понадобится.

– Ах, да на что мужчинам наша душа? – раздраженно возразила Беата. – Или, может быть, вы думаете…

– Беата! Ведь я просила тебя…

– Ну хорошо! Извольте… изволь: неужели ты думаешь, что королю понадобилась бы твоя дружба, если бы Господь послал тебе косые глаза, толстые губы, приплюснутый нос да в придачу еще лицо, изрытое оспой? Стал бы король рассматривать тогда твою душу! Ах, оставь пожалуйста! Не тешь себя вздорными иллюзиями! Пусть твоя душа чище и прекраснее ангельской, но – погоди! – Если ты еще надолго затянешь эту игру в пастуха и пастушку, то увидишь, как придет какая-нибудь смазливая развратница, у которой вообще не будет души, но окажется доступное тело. Ну-ка, не махнет ли король рукой на «душу» и не займется ли телом?

– Беата, ты просто пугаешь меня! – с грустью произнесла Луиза. – Такая молодая и так мрачно смотришь на вещи! Нет, я думаю, ты просто сама не понимаешь, что говоришь. Омрачить свои отношения к Людовику грязной и преступной любовью, променять тихие и чистые радости на бури нечистых страстей, закрыть себе путь к вечному спасению, оскорбить…

– Милая Луизетта, – не без ядовитости вставила тут Беатриса, – если я тебе не нужна, то не позволишь ли ты мне уйти? А то, когда ты впадаешь в такой пасторальный пафос, то мне начинает казаться, будто у меня в жилах скисает кровь!

Лавальер с улыбкой покачала головой и отпустила Беату.

Придя к себе в комнату, Перигор несколько раз в волнении прошлась по комнате, затем села к письменному столику, торопливо набросала несколько слов и велела лакею отнести записку к герцогу д'Арку.

XIII

– Ну-с, итак, официальная часть моего доклада кончена! – воскликнул Филипп Орлеанский, в общих чертах ознакомив короля-брата с результатами своей поездки. – А теперь позволь мне рассказать тебе об интересном открытии, которое я сделал в пути. Помнишь, я писал тебе, что мне попалась интересная девчонка? Вот, понимаешь, игра природы! Надо тебе рассказать, как все это вышло. Однажды я отправился один немного проехаться и вдруг слышу отчаянные крики. Я пришпорил коня, скачу и вижу: два здоровенных деревенских парня стараются схватить какую-то оборванную нищенку, а она отчаянно отбивается. Ну я налетел вихрем на молодчиков и благословил их парочкой ударов шпаги плашмя. Парни с ругательством бросились в лес. Тогда я и говорю спасенной: «Пожалуй эти негодяи опять нападут на тебя. Давай я провожу тебя до твоей деревни». Девчонка стоит и молчит. «Откуда ты? Как тебя зовут?» – спрашиваю. Девчонка при этом вопросе поднимает на меня глаза. Ну, брат, я чуть с лошади не свалился! В эти рваные лохмотья была облечена такая красавица, каких я не много встречал в своей жизни! А ты знаешь, что я могу похвастать некоторым опытом по женской части!

– О, да! В этом я отдаю тебе должную честь! – иронически ответил Людовик.

– Ну-с, – продолжала герцог, – смотрю я, как дурак, на цыганские глазища этой лесной красавицы, а она смотрит на меня и отвечает на мои вопросы: «Не знаю!» – «Да как же не знаешь? – говорю. – Где твой дом?» – «Везде!» – отвечает цыганка и делает правой рукой широкий полукруг по воздуху. И вот тут-то я открыл глаза еще шире. Должно быть, ветхие лохмотья цыганки не выдержали в борьбе с парнями и окончательно разорвались, обнажив грудь девчонки. А на груди – слева и справа – по родинке, безукоризненно правильно изображающей королевскую лилию!

– Да не может быть! – воскликнул заинтересованный Людовик.

– Уверяю тебя! Ну-с, я как-то уже не смог оставить цыганку на произвол судьбы. Не буду вдаваться в подробности и скажу просто, что я приказал отмыть и приодеть девчонку и доставить ее в Париж!

– Что же, если твоя цыганка действительно так красива, поздравляю тебя с открытием клада! – лениво произнес Людовик.

– Меня? – воскликнул Филипп. – Нет, ты, может быть, будешь смеяться надо мной, милый Луи, но… когда я увидел королевские лилии… Словом, меня охватила какая-то жуть, и я вел себя с этой нищенкой так, будто ее особа была для меня священной. Понимаешь, ну… словно сама природа отметила ее королевской печатью в знак того, что эта девушка – собственность или короля, или ничья!

– Ну так, значит, ничья! – небрежно кинул Людовик. – Я с удовольствием взгляну как-нибудь на эту интересную игру природы, но далее…

– Так, знаешь что, милый Луи? – подхватил герцог. – Обещай быть моим гостем…

– Да ведь уже решено; я завтракаю у вас послезавтра утром.

– Ах, это – не то! Ну что такое – скучный, патриархальный завтрак в лоне семьи? Нет, я хотел просить тебя быть гостем на моем празднике, который я намерен устроить в Пале-Рояле. Это, братец, будет поинтереснее! Из мужчин я приглашу только тех, кто приятен, как застольный товарищ. Женщин будет масса, но… ни одной приличной! И вот на этом празднестве Жанна, так зовут мою цыганку, будет развлекать нас танцами. Она изумительно пляшет, а сложена… сложена… Ну, так как же? Согласен ты быть моим гостем?

– Право, не знаю, Филипп, – задумчиво ответил король. – Сейчас у меня как-то не лежит душа к таким холостым развлечениям.

– Ты бесконечно огорчишь меня своим отказом!

– Но я и не отказываю, а только не даю тебе сейчас положительного ответа. Поживем – увидим. А, кстати, и я имею к тебе просьбу, милый брат. Сегодня на турнире ты ответил полнейшим небрежением на приветствие герцога д'Арка и этим обидел одного из моих честнейших и вернейших слуг. Я помню, у вас произошло столкновение, но ты тогда был не совсем прав, да и тому прошло достаточно времени.

– Уверяю тебя, тут явное недоразумение! – воскликнул Филипп. – Должно быть, я просто не заметил приветствия. Ты совершенно прав, я не питаю ни малейшего дурного чувства к герцогу, а если он тогда и погорячился, то мало ли что бывает! Я с удовольствием исправлю свою невольную ошибку и, если хочешь, даже приглашу его на свой праздник.

– Вот этого как раз не советую! – смеясь перебил брата Людовик. – Милейший Арк – такой скучный моралист, что испортит одним своим хмурым видом всякое веселье. Нет, ты можешь отделаться гораздо дешевле: скажи ему несколько любезностей по поводу искусства, проявленного им на сегодняшнем турнире, и дело с концом!

– С удовольствием исполню твою просьбу, но исполни и ты мою! Ну, дай слово, милый Людовик! – с мольбой произнес герцог.

– Мммм… – промямлил король. – Ну а когда ты думаешь устроить этот праздник?

– Да вечером на другой день после возвращения с охоты, иначе говоря – в воскресенье. Интересно будет, милый Луи, ей-богу, интересно! Музыка, цветы, прекрасные женщины, тонкий ужин, танцы, от которых можно сойти с ума, полная свобода…

– Что же, может быть, я и приму твое приглашение, милый Филипп, даже почти наверное приму. Собственно говоря, ведь ничего худого в этом не будет. А что касается чинности и благопристойности, так ее и без того много… ах, слишком много в моей жизни. Ну да мы еще поговорим об этом, а теперь не будем откладывать благое намерение в долгий ящик и позовем герцога д'Арка. Я ведь перед ним в долгу. Только ему одному я обязан победой моих «римских рыцарей», которых стал порядочно теснить бешеный налет «американского короля»!

Говоря это, король взял в руки палочку слоновой кости и ударил ею по звонку.

Однако паж, явившийся на звонок и посланный за Ренэ, вернулся с ответом, что герцога в данный момент во дворце нет.

– Ну, судьба против герцога! – заметил брату Людовик. – Только это, кажется, первый раз, что герцога не оказывается во дворце, когда он мне нужен. Куда это он мог деваться?

Между тем Ренэ в этот момент снова вел жестокий бой за честь «зеленой дамы», но уже не на копьях, а на словах.

Этот бой был открыт Беатрисой при самом появлении Ренэ, вызванного ее запиской.

– Приветствую вас, храбрый рыцарь зеленой дамы! – церемонно приветствовала Беата вошедшего герцога и присела перед ним по всем правилами придворного этикета.

– Вы только за этим и звали меня? – холодно спросил юноша.

– О, нет! – ответила та. – Извиняюсь, если покажусь вам назойливой, но старинная дружба дала мне смелость побеспокоить вас из пустого женского любопытства. Я хотела осведомиться у вас, не следует ли истолковывать вашу зеленую ленту как знак того, что прекрасная Христина де ла Тур де Пен скоро станет герцогиней д'Арк?

– Ну а если даже? – последовал холодный вопрос вместо ответа.

– Если да, то я только хотела поздравить вас и дать дружеский совет, чтобы на будущее время вы заменили золотые мушки на ленте золотыми… рогами как символом грядущего супружеского счастья!

– Беата! – крикнул Ренэ. – Раз и навсегда запрещаю вам…

– Говорить правду, – досказала за него девушка.

– Беата, берегитесь! – окончательно вспыхнул Ренэ. – Всему бывает предел и всякое терпение когда-нибудь кончается. Вы злоупотребляете своей принадлежностью к прекрасному полу, но я в конце концов перестану считаться с этим и заставлю всех и каждого уважать честь той, которая будет носить высокий сан герцогини д'Арк!

– Ну так начинайте отстаивать честь, которой уже не существует! – крикнула и Беата. – Может, быть, для восстановления чести этой интриганки следует побить меня? Так не стесняйтесь, друг мой, не стесняйтесь! На то вы и рыцарь, чтобы обращаться так с бедной девушкой, которая желает вам только добра! Эх, вы! Да вы – просто безмозглая бабочка, сама летящая на огонь, чтобы опалить себе крылышки. А знаете ли вы, что та, «которая будет носить высокий сан герцогини д'Арк», глумится над вашей простотой, высмеивает вас в объятиях своего любовника?

– Беата! – побледнев как смерть прохрипел рыцарь. – Взвешивайте свои слова!

– Вы хотите доказательств?

– Я требую их!

– Хорошо! Вы их получите!

Ренэ строго взглянул в глаза Беате, но, должно быть, их выражение подсказало ему, что с ним не шутят, что так может смотреть только уверенный в своей правоте человек, и Ренэ бессильно опустился в кресло, положив голову на руки.

– Вы так любите ее? – нежно, сострадательно спросила Беата, подходя к юноше.

– Не знаю, Беата, – прошептал в ответ Ренэ. – Порой я сам начинаю думать, что она только играет со мной, а порой… Но, что бы то ни было, раз вы докажете мне…

– Я дам вам самое наглядное доказательство, Ренэ! Вы все увидите и услышите сами. Только дайте мне честное слово, что ничего не предпримете сами без моего одобрения!

– Даю, тысячу раз даю. Но когда, когда?

– Завтра вечером, если хотите! Вы участвуете в королевской охоте?

– Да, я приглашен.

– Не можете ли вы незаметно отстать от всех и вернуться сюда? Да? Ну так будьте не позже половины девятого в гроте Дианы. Около девяти часов я зайду туда за вами, и вы получите полное подтверждение всего того, что я говорила вам! Ну так решено?

Но Ренэ только молча кивнул головой в ответ. Бедный юноша был так потрясен, так взволнован, что боялся произнести какой-нибудь звук, чтобы тут же не разрыдаться, как обиженный мальчик.

XIV

Ренэ уже ожидал Беату в гроте Дианы, когда молодая девушка явилась туда с потайным фонарем в руках. Осветив лицо герцога, она сразу заметила, как бесконечно страдал и волновался юноша, и тихо и сострадательно сказала:

– Милый Ренэ, соберитесь со всеми силами, потому что вас ждет действительно жестокое испытание. Видит Бог, я с радостью избавила бы вас от этих тяжелых минут, потому что сама понимаю, как тяжело видеть свою любовь…

– Ах, кто говорит здесь о любви? – со страданием в голосе воскликнул Ренэ. – Всю эту ночь я не мог сомкнуть глаз – я столько передумал, перемучился; когда же под утро я заглянул в свое сердце, то не нашел там ни единого следа прежнего чувства. Боюсь, Беата, что вы сделали плохое дело, потому что если ваше обвинение не подтвердится…

– Оно подтвердится, Ренэ!

– О, в таком случае дело идет уже не о любви, а о чести герцогов д'Арк…

– Но, помните, Ренэ, вы мне обещали: никаких насилий, никакого скандала…

– Не бойтесь, Беата, я знаю сам, что мужчина, допустивший женщину обмануть его, но обнаживший свой позор, еще сам окажется виноват. Толпа не прощает поражения, победитель всегда прав. Но я не дам этой… этой… особе окончательно восторжествовать надо мной! О, я отомщу, жестоко отомщу… еще не знаю сам как, но отомщу! И моя месть будет полной, потому что победителем буду я. Так успокойтесь на этот счет, Беата, и Бога ради ведите меня, чтобы я мог поскорее получить уверенность!

– Да, идем, Ренэ, но вы все-таки должны запастись терпением. Теперь будем молчать, чтобы не спугнуть наших птичек!

Беата прикрыла потайной фонарь глухой крышкой, и молодые люди молча тронулись в путь. Через несколько минут они дошли до берега Лебединого озера. В ночном полумраке белела беседка, причудливыми контурами выделяясь на черном рельефе паркового леса. Как раз над куполом мигала, переливаясь радужными огнями, кокетливая звездочка, и Беата с доверчивостью взглянула на ее изменчивое сияние: ведь это была ее звезда!

Все также молчаливо молодые люди взобрались на паромчик и тихо переправились на островок. По приказанию Беаты, Ренэ перевел паром обратно на берег, а затем Перигор повела юношу наверх.

Жак Марон не забыл распоряжения, данного ему его барышней; весь чердак над Лебединой беседкой был густо застлан сеном, а около отверстия, через которое можно было наблюдать за внутренностью беседки, были положены два сенничка.

Беата пригласила Ренэ прилечь на один из сенников, сама же расположилась на другом так, что головы молодых людей соприкасались, а ноги были обращены в противоположные стороны. Затем девушка сказала:

– Воспользуюсь тем временем, которое у нас еще имеется, чтобы пояснить вам, милый Ренэ, все то, что произошло и должно еще произойти. Вот в этой самой беседке Христина де ла Тур де Пен по временам встречается со своим возлюбленным, пажом ее высочества Филибертом Клери…

С уст Ренэ сорвалось не то полуподавленное проклятье, не то полузадушенный стон.

– Одно из таких обычных свиданий, – продолжала Беата, – должно было произойти сегодня и, если не случится чего-либо непредвиденного, состоится через несколько минут. Через отверстие в потолке вы сможете своими глазами убедиться в измене невесты. Но помните: как только я шепну вам, что нам пора уйти, вы должны немедленно и без всяких возражений подчиниться мне. Я ни в каком случае не должна быть обнаружена, и, если это случится по вашей вине, то выйдет так, что за мое добро вы отплатите мне трудно поправимым злом. Ну, а теперь завернем снова наши фонари и будем ждать во тьме!

Прошло немного времени. Вдруг со стороны пруда послышался легкий всплеск воды. Беата вздрогнула и прикосновением руки к плечу Ренэ подала ему знак, что ожидаемое наступает.

Но вот плот со слабым шумом стукнулся о пристань островка. Легкий шелест веревки о воду показал, что паром перегоняют обратно. Затем послышались шаги на мраморных ступенях беседки, после чего скрипнула входная дверь.

Беата и Ренэ замерли в крайнем напряжении нервов, приникнув к смотровому отверстию. Вот Филиберт поставил на стол фонарь, вынул оттуда свечку зажег от нее все канделябры и бра, и беседка осветилась ярким светом. Ренэ увидел массивную кровать, тяжелые голубые занавески балдахина которой особенно рельефно выползали из мрака слабее освещенного угла.

Филиберт несколько раз прошелся по комнате, постоял у открытого окна, зевнул, потянулся, затем раздвинул занавески кровати, похлопал рукой по матрасу, подмигнул кому-то в пространство и опять заходил по комнате. Вдруг он насторожился, подбежал к окну прислушался и снова выбежал из беседки: со стороны пруда опять послышался тихий плеск воды.

Через минуту в комнату смеясь вбежала Христина. Всегда чинная, степенная, холодно-кокетливая на людях, она была теперь оживлена и шаловлива. Филиберт тащил за ней объемистую корзину, в которой что-то звякнуло, когда юноша поставил свою ношу на стол.

– Ну, здравствуй, мой милый, милый мальчик! – воскликнула лицемерная девица, с неподдельной страстью обвивая шею пажа белыми выхоленными руками.

Послышался звук жарких поцелуев. Беата расслышала, как скрипнули зубы у Ренэ.

– Ну, довольно, довольно… пока! – смеясь воскликнула Христина, шаловливо отталкивая от себя Филиберта, который стал уже очень предприимчив. – Сначала поужинаем, мой Берти! Ты только посмотри, сколько всякой прелести я принесла для нас с тобой!

Они принялись вдвоем распаковывать корзину то и дело обмениваясь мимолетными, но страстными ласками. Из корзины мало-помалу появились на свет божий бутылки с вином, жареная курица, паштет, сласти и орехи. Затем, усевшись друг против друга у кровати за круглым столиком, парочка принялась за еду и питье.

– Итак, Христиночка, твой брак – решенное дело? – спросил между разговором паж.

– Да, Берти, да! – ответила невеста герцога д'Арка. – Немало побилась я с этим деревянным герцогом, но наконец мои труды увенчались успехом, мы объяснились… – она рассмеялась и продолжала, давясь от душившего ее хохота: – Нет, но можешь ли ты представить себе, как этот накрахмаленный дурачок объясняется в любви? Даю тебе слово, мне стоило немало труда, чтобы не расхохотаться ему прямо в глупую, чванлиую физиономию, но, благодаря Богу, я пересилила себя и выдержала свою роль до конца! Можешь меня поздравить! – кокетливо кинула девушка, потянувшись к Филиберту со стаканом.

– Не вижу причины, – хмуро ответил паж, еле-еле прикасаясь краем своего стакана к стакану Беаты. – Велика мне радость знать, что другой будет теперь на законном основании красть у меня твои ласки…

– Дурачок! – смеясь воскликнула Христина и одним прыжком вскочила к Филиберту на колени. – Неужели я не доказала тебе уже на деле, что глубоко и всецело люблю только тебя? Неблагодарный! Скверный!

– Христина! – страстно воскликнул юноша и бурно привлек девушку к себе.

Тут Беата беспокойно завозилась на своем тюфячке. С одной стороны она была уверена, что Ренэ увидел уже совершенно достаточно, а с другой – события там, внизу, развивались таким темпом, что смотреть дальше – значило легко подвергнуться риску сгореть со стыда. Поэтому она настойчиво дернула герцога за плечо.

Ей пришлось очень энергично повторить свой условный знак, прежде чем несчастный Ренэ обратил на него внимание. Но, очевидно, и герцог тоже нашел, что видел совершенно достаточно, и молодые люди принялись осторожно спускаться вниз.

Они сползали по лестнице с величайшей осмотрительностью, стараясь, чтобы ни один самый ничтожный шорох не выдал их присутствия. Вот они благополучно спустились в самый низ. Теперь оставалось лишь проскользнуть незаметно мимо открытой двери.

Прокрадываясь мимо двери, Беата не утерпела, чтобы не заглянуть внутрь комнаты. В беседке никого не было видно. Ярко горели свечи в канделябрах и люстрах, играя тенями на складках опущенных голубых занавесей. На полу валялось в беспорядке брошенное платье.

Вдруг Беата с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть: пригнувшись, словно зверь, Ренэ пополз в комнату.

«Ренэ, остановитесь, что вы хотите делать? – готова была крикнуть девушка, с тоской думая: неужели он убьет их?»

Но, по-видимому, Ренэ принялся иначе за осуществление мести, о которой говорил в гроте Дианы. Он даже не подполз близко к голубым занавесам, а ограничился тем, что подобрал платье с пола и вышел с ним обратно. Затем, кинув платье у ног Беаты, он молча взял у нее из рук фонарь.

– Идите к парому и ждите меня! – шепнул он и опять быстро, но бесшумно, словно кошка, взобрался по лестнице на чердак.

Беата, растерянная и оглушенная, продолжала стоять на месте. Ренэ вернулся очень скоро уже без фонаря и, подобрав с пола платье, пошел вниз к пристани. Беата молча последовала за ним.

У пристани валялось несколько крупных осколков мрамора от треснувшей мраморной вазы. Герцог связал все захваченное им платье узлом, завернул внутрь два крупных осколка и взошел с Беатой на паром. На середине расстояния между берегом и островом он осторожно спихнул узел с платьем в воду. Послышался слабый всплеск, но бояться было нечего: можно было поручиться, что парочка в Лебединой беседке не расслышала ничего.

Когда молодые люди сошли с парома на берег, Ренэ обнажил кинжал, провертел в хрупком пароме две дыры, подобрал с берега валявшийся там крупный сучок, быстро разворотил дыры в крупные щели, затем перерезал канат и отпихнул разбитый паром. Отплыв на небольшое расстояние, паром развалился и обломки его рассыпались в разные стороны. Сообщение с островом было прервано!

Тогда Ренэ тихо спросил девушку:

– Беата, не знаете ли вы такого места, которое близко к замку и откуда видно Лебединую беседку? Хотя бы только ее крышу?

Беата, все еще не собравшая своих чувств, молча повела Ренэ в глубь парка. Здесь на одном из высоких пригорков была скамья.

– Вот! – с трудом произнесла девушка и почти без сил опустилась на скамью. – Ренэ! Что вы сделали? – вырвалось у нее затем.

– Я отомстил, Беата, отомстил так, как обещал вам и себе! – ответил герцог, и тон его голоса был торжественен, но спокоен. – Я сдержал данное вам обещание – смирил свое бешенство и не накинулся на эту… особу, но и честь герцогов д'Арков тоже спасена.

– Но что вы сделали?

– Я вынул свечу из фонаря и воткнул ее в сено. Через несколько минут весь чердак будет в огне. Счастливые любовники кинутся за платьем, бросятся к парому, но не найдут ни того, ни другого. Раздетые, испуганные, они будут бегать по островку, пока стража не заметит пожара и не примчится на Лебединый остров. При свете пожара негде будет укрыться изменнице и ее возлюбленному. В самом позорном, в самом смешном виде застанет ее челядь. И когда ее перевезут в таком виде на берег, когда она под шутки и смешки придворных вернется в замок, ей останется времени ровно столько, чтобы накинуть что-либо и затем бежать без оглядки прочь от французского двора!

– Ренэ, вы гениальны! – воскликнула Беата, у которой сразу отлегло от сердца.

Того, чего она боялась, не случилось: любовникам ничто не грозило от руки Ренэ. Но случилось нечто такое, на что она не могла даже рассчитывать в такой степени: соперница была посрамлена и уничтожена, Ренэ был свободен!

– Я бесконечно обязан вам, Беата, – через некоторое время снова заговорил Ренэ. – Я не умею выразить вам свою благодарность, да и не словами благодарят за такую большую услугу. Вы не только спасли честь беспорочного имени герцогов д'Арков, но и избавили меня от большой ошибки, которая все равно оказалась бы роковой для меня, чем бы ни была девица де ла Тур. Я смотрю теперь в свое сердце и ничего не вижу там, кроме оскорбленного самолюбия и радости избавления от опасности. Но любви там нет. Я никогда не любил этой особы. А вы, мой маленький, светлый ангел… Ах, Беата, Беата, почему вы были так неосторожны в выборе своих предков? – Беата хотела ответить шуткой на шутку, как вдруг Ренэ схватил девушку за руку в крикнул, простирая руку вдаль: – Смотрите! смотрите!

На горизонте явственно обозначилась красная полоска, а затем в лесной просеке вспыхнули языки багрового пламени. Рубиновым казался теперь купол Лебединой беседки.

Но вот послышались крики, шум голосов, звук тревожного рожка.

– Пойдем домой, мы сделали свое дело! – сказал Ренэ, увлекая за собой Беату.

Через час все в замке уже знали, что пожар застиг раздетую де ла Тур с раздетым пажом Филибертом, что это не удалось скрыть от королевы и что фрейлине предложено вместе с пажом в ту же ночь покинуть Фонтенебло.

XV

Пробило двенадцать часов, и в будуаре Луизы де Лавальер сквозь полуотворенную дверь блеснула полоска слабого света, Если бы в комнате был кто-нибудь, то мог бы расслышать осторожные шаги, подкрадывавшиеся к двери. Но в будуаре не было никого. Да и кому быть в такой поздний час? Правда, еще час тому назад замок был взволнован известием о пожаре Лебединой беседки и о пикантном положении, в котором очутилась неприступная Христина де ла Тур. Еще час тому назад группы придворных оживленно обсуждали вопрос, кто мог сыграть такую злую шутку с фрейлиной королевы. Но крыша беседки сгорела в каких-нибудь полчаса, и этим пожар ограничился. Так как девицу де ла Тур большинство недолюбливали, то никто не стал особенно тщательно доискиваться виновника злого фарса; к тому же Ренэ д'Арк, как незаметно вернулся с охоты в Фонтенебло, так же незаметно скрылся обратно, а он был единственным, на кого могли подумать. Так как ни для огня, ни для злых языков пищи больше, чем на полчаса, не хватило, то, поохав и похихикав над случившимся, все разошлись по комнатам, чтобы вновь предаться прерванному сну.

Таким образом, бледная девушка, прокрадывавшаяся со свечой в руках в будуар Луизы де Лавальер, по-видимому, не рисковала застать там кого бы то ни было. И действительно, когда свет свечи блеснул на пороге и в зеркале туалетного стола отразилось измученное, испуганное лицо Полины д'Артиньи, страдальческие глаза последней, тревожно обведя комнату, не нашли в будуаре ничего подозрительного.

Разбитой, усталой походкой Полина подошла к круглому столику, поставила на него свечу и небольшую фарфоровую баночку, которую она держала в другой руке, сама же, усевшись в кресло, опустила голову на руки и глубоко о чем-то задумалась.

Весь вид Полины д'Артиньи говорил о глубоком страдании и серьезной душевной муке. Красивая, обычно веселая, шаловливая девушка теперь была просто страшна со своим иссиня-бледным лицом, большими черными кругами под страдальчески расширенными глазами и мертвенной механичностью движений автомата. Да, недешево давалось Полине право на жизнь!

Просидев в своей безнадежной позе несколько минут, девушка вздрогнула, провела рукой по исхудалому лицу, нервно одернула шаль, накинутую на обнаженные в ночном туалете плечи, и прошептала с тоской:

– Не, могу, не могу! Боже, что мне делать?

Она страдальчески заломила руки и снова воскликнула:

– Но я должна! У меня нет другого выхода. Боже, прости мне этот невольный грех!.. Ты видишь, я не могу иначе.

Полина встала, взяла принесенную с собой баночку и направилась к туалетному столу. Но энергия тут же оставила ее.

– Я должна… должна! – пролепетала она, подбадривая себя. Наконец, после явной борьбы с собой, она поставила на туалетный стол принесенную с собой коробочку и взяла оттуда совершенно такую же по внешнему виду.

Однако дело, по-видимому, не было сделано, потому что Полина никак не могла решиться отойти от стола. Она несколько раз порывисто тянулась к поставленной ею баночке, отнимала руку и снова тянулась. Наконец она схватилась за голову и кинулась к двери.

И все же за порог комнаты Полина так и не перешагнула! Покачнувшись она бессильно прислонилась к дверному косяку, опять в течение нескольких минут была погружена в какие-то безнадежные думы и затем пробормотала:

– Нет, не могу… Это я не смею взять на свою душу… Пусть будет, что будет…

Решение как будто успокоило девушку, ее бледное лицо слегка порозовело, взор утратил свою напряженность. Твердо и решительно вернулась она к туалету, поставила захваченную оттуда баночку и протянула руку за принесенной ею, но вдруг отчаянно вскрикнула и в смертельном испуге отскочила в сторону: из-за занавески у туалетного столика высунулась чья-то рука и овладела баночкой, а затем откуда показалась женская фигура, и звонкий голос Беатрисы Перигор спокойно, словно ничего не случилось, произнес:

– Я была уверена, что в конце концов вы этого все-таки не сделаете!

Полина хотела бежать, но ее ноги словно приросли к полу.

В следующую секунду Беатриса уже оказалась у двери, заслоняя собой единственный выход из комнаты, и продолжала:

– Итак, доброе начало все же восторжествовало в последнюю минуту в вашей душе! Очень рада, что не ошиблась в вас. Но все-таки… Ай-ай-ай! Как же вы могли решиться на это? Ну представьте себе, что я ровно ничего не знала бы, не подстерегала бы вас здесь, а вас кто-нибудь спугнул бы? Ведь тогда баночка так и осталась бы на столе, и за доброту и ласку Луизы де Лавальер вы отплатили бы ей… Впрочем, вы, кажется, даже не знаете, на какое злое дело вас послали?

Вместо ответа Полина упала в кресло и истерически заплакала.

– Тише! – испуганно крикнула Беата, подбегая к д'Артиньи. – Если вы будете голосить на весь дом, то кто-нибудь еще проснется и поинтересуется узнать, что такое происходит в будуаре госпожи де Лавальер. Да и сама она не так-то далеко от этой комнаты. А нам с вами совершенно не нужны посторонние свидетели, мы с вами столкуемся и с глазу на глаз. Да успокойтесь же, успокойтесь! – прибавила она, ласково поглаживая рыдавшую девушку по голове. – Разве вы не видите, что я вовсе не желаю вам зла? Если бы я хотела, то подняла бы на ноги весь дом и захватила бы вас с поличным при свидетелях. Но я этого не сделала, хотя знаю все. Поверьте, я знаю, кто и чем вынудил вас решиться на это! Мне не ясно только одно: что заставило вас пойти к бабушке Вуазен и создать такое оружие против себя. Но если вы все объясните мне, то, клянусь вам спасением своей души, я устрою все к полному благополучию. Только вы должны быть со мной как можно откровеннее…

– Ах, я так исстрадалась, так исстрадалась! – простонала Полина.

– Охотно верю, – согласилась Беата. – Но вы, по-видимому, уже начинаете обретать спокойствие и дар речи, а потому отправимся ко мне в комнату; там мы обо всем переговорим, и никто ничего не будет знать!

Беата ласково, но твердо охватила Полину за талию одной рукой и, не выпуская из другой предательской коробочки, настойчиво повлекла за собой уличенную преступницу к себе в комнату.

Здесь, успокоившись немного, Полина открыла Беате свою душу. Она рассказала ей, как ее в ранней юности увлек обольститель, как предстоящая свадьба с кавалером де Гранире заставила ее снова начать терзаться этим грехом молодости и как, следуя совету Мари Руазель, она решила купить у Вуазенши средство для исправления прошлой беды.

– Так, теперь я понимаю все! – сказала Беата, когда Артиньи кончила свой рассказ. – Особенно винить вас я не могу, хотя, будь я на вашем месте, я взяла бы баночку из рук герцогини Орлеанской, отправилась бы со снадобьем прямо к королю и повинилась бы ему во всем. Однако для моих планов гораздо лучше так, как вышло, а потому я не в претензии на вас. Теперь скажите мне, действительно ли вы так привязаны к Лавальер, как только что уверяли меня?

– О, я бесконечно люблю ее! Клянусь вам в этом всем самым святым для меня! – воскликнула Полина.

– Значит, если я сумею отвести от вас беду и вырвать вас из рук герцогини и ее шайки, то вы согласитесь помочь мне оберегать Луизу от всего дурного и привести ее к полному счастью?

– Еели даже вы ничего не сделаете для меня, но мне только можно будет остаться в живых. Я ведь твердо решила покончить с собой, потому что у меня не было иного выхода: или сделать то, что мне приказывали, или уйти из жизни. Если я только буду жива и останусь здесь, то я все равно готова сделать все для счастья Луизы!

– Вы даете мне свое слово в этом?

– Клянусь своим вечным спасением!

– Отлично! В таком случае мы – союзницы. Все мое назначение подле Луизы – незаметно охранять ее от козней врагов, а вся моя сила в том, что никто не догадывается об этой моей роли. Я могу спокойно наблюдать, следить, разузнавать. И действительно, как вы убедились на себе, я знаю многое, почти все! Тем не менее мне одной трудно справляться, и если вы поможете мне…

– О, с восторгом!

– Ну так вот. Первым делом вас надо избавить от зависимости по отношению к герцогине. В один из ближайших дней король при ее высочестве покажет, что ему известно о вашем посещении Вуазенши. Теперь о другом. Вы очень любите своего жениха?

– Ах, теперь я никого не люблю! Я так перемучилась, так исстрадалась…

– Значит, разлука с женихом не очень и огорчила бы вас?

– Я только свободнее вздохнула бы…

– Значит, если на этих днях кавалер де Гранире получит королевский приказ отправиться с поручением… ну хоть в Испанию или Англию, а вы окажетесь необходимой при Лавальер, то…

– Чем я смогу когда-нибудь отблагодарить вас? – с чувством произнесла Полина, поднимая на Беату взор своих просветлевших глаз.

– Сейчас – тем, что вы отправитесь спать и перестанете терзать пустыми муками свое бедное сердечко! – улыбаясь ответила Беата и ласково расцеловала Полину. – Ну а дальше мы посмотрим. Так идите же, идите! Вам необходим отдых! – и, еще раз поцеловав девушку, Беата ласково подтолкнула ее к дверям.

XVI

Следующий день – это был канун затеянного Филиппом Орлеанским холостого пира – прошел для Беаты в массе хлопот. Прежде всего Луиза де Лавальер захандрила и нервничала, и Беате приходилось много возиться с ней. Затем целый час ушел на обсуждение с Жаком Мароном какого-то плана, о котором читатель может составить свое суждение по следующей заключительной фразе Беаты:

– Значит, решено, Жак! Ты сегодня же побываешь в Сен-Клу, передашь старухе Аржиль эту баночку и скажешь, что «госпожа» приказала выехать в Париж ровно в десять часов утра, но перед отъездом она должна старательно намазать мазью из этой баночки свою питомицу с ног до головы. Только, смотри, не выдай себя как-нибудь! Раз этой старухе доверили важное дело, значит, она зорка и проницательна. Возможно, что она на всякий случай обратится к тебе с какими-нибудь вопросами. На всякий случай запомни, что «госпожа», на которую ссылался этот дурачок Клери, – сама герцогиня Орлеанская! Конечно, ты не должен выдавать это так прямо, но, если понадобится, можешь намекнуть…

– Да уж положитесь на меня, барышня! – ответил верный Жак. – Ну так я сейчас же еду!

– С Богом! – благословила его Беата.

Не успел уйти Жак Марон, как доложили о прибытии Фирмина Потье.

Это был старый-престарый подьячий, которого словно моль повыела. Но, если всеуничтожающая моль – время – и коснулась его внешности, зато умственные способности Потье сохранились в блестящем состоянии. И когда Беата показала старому подьячему генеалогическое древо Перигоров и объяснила, что ей нужно, старик не стал расспрашивать, а прямо принялся за работу. Он разложил на отведенном ему столе захваченную им из дома баночку с чернилами, несколько гусиных перьев, ножик, деревянную табакерку, нацепил на нос монументальные очки и принялся старательно выводить что-то на большом листе пергамента, то и дело отрываясь от работы, чтобы нюхнуть табачка и благосклонным взором окинуть со стороны свое произведение.

Беата то и дело выбегала посмотреть, как идет дело. Оно шло очень медленно, но правильно. Когда Фирмин Потье кончил свою работу и удалился, получив щедрую мзду, уже начинали сгущаться сумерки; когда же тьма сгустилась совсем, от замковых ворот послышался трубный сигнал, извещавший о возвращении короля и его гостей с охоты.

В сущности говоря, Людовик вернулся несколько раньше, чем предполагалось. Но его неудержимо тянуло домой, и он заторопил с возвращением. С того момента как за охотничьим обедом Генриетта подала ему кубок с вином и кокетливо предложила чокнуться с ней за прошлое, с того момента как он одним глотком опорожнил содержимое этого кубка, в теле короля зашевелилась какая-то странная, не душевная, а скорее физическая тоска по Лавальер. Ему страстно захотелось скорее увидеть ее милое личико или по крайней мере хоть знать, что она – здесь, поблизости, а потому он назначил час отъезда раньше, чем это имелось в виду.

Однако, как ни торопился король, ему все же было неудобно отбиваться от всей компании, дамы же не были расположены скакать сломя голову. Поэтому в Фонтенебло они вернулись в такой час, когда нечего было рассчитывать застать Луизу бодрствующей.

Простившись с гостями, Людовик поспешил к себе, переоделся и вышел в парк. Была чудная светлая ночь. Полная луна освещала кусты и дорожки мистическим зеленоватым светом, душно и сладко пахли цветы с куртин, где– то в траве стрекотали цикады. Ах, никогда еще со времен своей ранней юности, когда сердце так широко открыто миру, когда оно тоскует по любви, никогда еще с той поры не переживал король Людовик такого томления страсти!

Рассеянно, тоскливо побродил он по дорожкам и затем свернул к тому крылу замка, где были расположены покои Лавальер. Фасад ее окон был темен, только в одном из них таилось слабое красноватое сияние. Это светил ночничок в спальне «пастушки».

Король отошел в тень густой купы деревьев и некоторое время безмолвно смотрел на озаренное красноватым сиянием окно. Воображение уносило его за преграду плотной занавески и рисовало ему прелестную белокурую головку Луизы на подушке. Сладко, безмятежно спит милая, милая девушка! Ее рот, вероятно, немного открыт, грудь дышит спокойно и ровно, по милому, чистому, невинному личику бегают красноватые зайчики от дрожания ночной лампады…

– Ах-ах-ах! – протяжно и грустно вздохнул Людовик.

– Ах-ах-ах! – в тон ему насмешливым эхом отозвался чей-то вздох из ближних кустов.

Людовик вздрогнул, словно ужаленный, и кинулся к кустам, где белело чье-то платье. Через секунду он уже схватил чью-то нежную руку и вытащил какое-то женское существо на полянку под лучи луны. Тут он заглянул насмешнице в лицо и с удивлением воскликнул:

– Как… Это – вы?

– Я самая, к услугам вашего величества! – ответил звонкий голосок Беатрисы Перигор.

– А что вы собственно здесь делаете, позвольте вас спросить?

– Немного мечтаю… немного вздыхаю… и очень много поджидаю ваше величество!

– А на каком основании вы поджидали именно меня и именно здесь?

– О, я была уверена, что ваше величество пожалует сюда!

– А почему это, позвольте узнать?

– Но – помилуйте! – Луна, запах цветов, теплый ветерок… Я знаю наклонность вашего величества к пастушеской идиллии и была уверена, что эта обстановка, словно созданная для пасторали, непременно должна привлечь вас под окна Луизы де Лавальер!

– А знаете что? – полусмеясь, полусердясь сказал Людовик, схватив Беату за ухо. – Вам следовало бы хорошенько надрать ваши розовенькие ушки, чтобы вы не смели так дерзко высмеивать своего короля!

– Но помилуйте, ваше величество! Чем же? Я говорю от чистого сердца и со всей почтительностью.

– А мой вздох вы передразнили тоже «от чистого сердца и со всей почтительностью»?

– Ах, как вы несправедливы ко мне, государь! Самые лучшие движения моей души вы истолковываете в дурную сторону. Мой вздох, Боже мой, мой вздох! Да ведь я вздохнула только от искреннего сожаления, что вашему величеству приходится лишь вздыхать под окном Луизы де Лавальер!

– Вы – самый злой, самый ядовитый зверек, какого мне приходилось видеть! – буркнул король и пребольно ущипнул Беату за ухо.

– Да нет же, государь, вы неправильно истолковываете мои слова, – с лицемерной наивностью возразила Беата. – Как же было мне не вздохнуть? Стою я, гляжу и думаю: вот могущественный король, который всевластен; вот красивый, пылкий юноша, который любит и любим. И ему суждено только… вздыхать! А ведь такая ничтожная преграда отделяет его от полного счастья! Если бы он оставил вздохи и просто… ну, кинулся сам в это манящее розовым светом окно, то… его встретили бы маленький испуг, легкое недовольство, немного слез, не особенно упорное сопротивление. А если бы мой король чуть-чуть усилил свою настойчивость, то все это сменилось бы жаркими объятиями, пламенными лобзаньями и полным, несмятенным счастьем! Сколько светлой радости и как мало труда! А ведь, быть может, в этот момент Луиза де Лавальер в жаркой грезе разметалась на своей одинокой постели; быть может, в этот миг ее розовые уста призывают кого-то и в страстной истоме шепчут имя «Луи». Быть может, она тоже томится, тоже страдает, тоже вздыхает. Увы! Ей тоже суждено только вздыхать! Ведь тот, кто мог бы сменить в ее груди вздохи тоски на вздохи счастливой страсти, сам вздыхает там, где надо действовать. Ах, ваше величество, ваше величество! Только тонкое окно отделяет вас от счастья двух людей, из которых один – вы!

При этих словах король вздрогнул и невольно сделал шаг вперед к окну. Но он тут же снова отступил назад и уныло пробормотал:

– Нет, я ведь клялся…

Беата звонко расхохоталась.

– Чему вы смеетесь, черт возьми? – крикнул король.

– Тому, ваше величество, что я сейчас чуть не заработала себе предков! Как ни как, а движение вы все-таки сделали! Ну да ничего! Сегодня я уже сделала кое-что ради этого, а в будущем, надеюсь, не всегда же ваше величество станет исключительно… вздыхать!

– Знаете что? – резко оборвал ее король. – Вы сказали, что поджидали меня? Надеюсь – не затем, чтобы высмеивать меня, словно робкого пажа, только что приехавшего ко двору? Ну так к делу! Что вы хотели сказать мне?

– Мне нужна помощь вашего величества. Девушку, которая очень любит Луизу де Лавальер и которая могла бы быть мне очень полезной в обережении дорогого вам человека, опутали наши враги, и я едва успела предотвратить большое несчастье…

– Что такое? – испуганно спросил король.

– Мммм… – замялась Беата. – Нет, уж лучше разрешите мне, ваше величество, снова воспользоваться однажды данным мне правом и держать до поры до времени свои козыри скрытыми, иначе вы можете испортить мне всю игру! Но завтра вечером, на пиру…

– На каком пиру?

– На холостом пиру у его высочества, герцога Филиппа!

– Но я и не собирался там быть!

– А между тем на ваше величество вполне рассчитывают.

– Но я не давал слова. Я уклонился от решительного обещания и в душе отказал.

– И все-таки вы будете там, ваше величество!

– Да вы-то что можете знать, несносное создание?

– Все или почти все, что мне нужно! Ну да не стоит спорить о будущем. Достаточно будет, если завтра вечером вы вспомните о моих словах… Да, о чем я говорила? Так, вспомнила! Завтра вечером на пиру всех ждет неожиданный сюрприз, и, когда вы увидите нежданное украшение красавицы, вспомните, что это украшение готовилось Луизе де Лавальер.

– Странное вы существо! Ну да я уже убедился, что вас даже пытками не заставишь сказать то, чего вы не хотите. Так, мимо! Вы говорили о какой-то девушке?

– Да, государь. Это – Полина д'Артиньи. Она… – и тут Беата сжато, но обстоятельно рассказала Людовику то, что уже известно читателю.

Но при этом она очень искусно избежала упоминания имен и фактов, связанных с интригой Генриетты; изложив трагическое положение подруги Луизы, она просто объяснила, что этим положением воспользовались враги Луизы как оружием власти над Полиной.

– Ну эта история с беганьем к отравительнице мне не нравится, – недовольно пробурчал Людовик. – И за то что она чуть не наделала какой-то беды Луизе, я еще должен ее выручать?

– Да, ваше величество, потому что этим вы приобретаете верного слугу и выбиваете у врагов оружие!

– Допустим. Что же я должен сделать?

– Завтра ваше величество изволит завтракать у их высочеств?

– Вы и это знаете? Странная девушка! Ну да. Дальше?

– Полина будет нести дежурство. Подшутите вслух над тем, что она – клиентка отравительницы. Тогда ее визит к Вуазен перестанет быть оружием в руках врагов вашего величества.

– Допустим. Дальше?

– А дальше ушлите кавалера де Гранире с каким-нибудь экстренным поручением на край света. Если он захочет увезти с собой Полину – скажите ему, что она нужна здесь. Если он захочет сначала жениться – как можно суровее скажите, что время не ждет и что королевское поручение важнее свадьбы.

– Понимаю! Хорошо, будет сделано. Это – все?

– Пока все, государь!

– Ну так вот что, милая моя. Я нахожу, что вам пора спать. Поняли? Я хочу теперь гулять по парку и…

вздыхать, если мне это заблагорассудится! Но я абсолютно не желаю, чтобы в ответ на мой вздох из-за какого-нибудь куста раздалось насмешливое эхо. Поняли? Вы – прелестный зверек и незаменимый слуга. Я вас очень ценю. Но в последнее время вы все-таки слишком часто подвертываетесь мне на глаза и притом… в довольно неудобные моменты.

– Ровно настолько часто и именно в такие моменты, когда я нужна вашему величеству, государь!

– Не спорю и благодарю. Но… я предпочитаю вздыхать один, а потому говорю вам «покойной ночи»! – и, сказав это, король смеясь повернулся спиной к Беатрисе, а затем быстрой, эластичной походкой направился по аллее в глубь парка.

– О, благодарность королей! – патетически воскликнула Беата, с улыбкой глядя, как в зеленоватой, лунной дали исчезала стройная, красивая фигура молодого короля.

XVII

Долго прогулял в эту ночь Людовик и с каждым шагом своей быстрой ходьбы по парку, с каждым глотком ночного воздуха чувствовал, как разбивается в его голове тягостный туман, как ровнее бежит по жилам его взволнованная кровь. Мало-помалу его напряженность, его томление, беспричинная, страстная тоска разбивались, словно надречный туман под лучами утреннего светила.

Вернувшись к себе, он без церемонии разбудил старого Лапорта и потребовал вина и еды. Таким образом, в постель он попал не скоро.

А на следующее утро тоже нельзя было залеживаться, сначала надо было отстоять воскресную обедню в замковой капелле, затем принять кое-кого в частной аудиенции, а в заключение поспеть на завтрак к Генриетте. Каждая часть программы требовала своего туалета, а ведь для такого изысканного щеголя, каким был король Людовик Четырнадцатый, перемена туалета представляла очень сложную и ответственную операцию.

Но именно в это утро Людовик чувствовал такую бодрость, что утомительная половина дня не внушала ему никаких опасений. Вообще это утро было разительной противоположностью предыдущему вечеру. Словно с мозга и сердца сняли какое-то щемящее кольцо: все было ясно, спокойно, светло…

В те несколько минут, которые Людовик проснувшись провел в кровати, он постарался припомнить, что такое важное он должен сделать сегодня. Мало-помалу память воскресила вчерашний разговор с Беатрисой Перигор. Ну с д'Артиньи и Гранире он устроит дело, а вот насчет холостого пира…

Но тут Людовику представился чистый образ Луизы де Лавальер, и мысль принять участие в разгульном пиршестве Филиппа показалась ему отвратительной до ужаса.

«Нет, – мысленно воскликнул он, – на этот праздник я не поеду. Правда, там мне предстоял какой-то забавный сюрприз. Ах, эта потешная Перигор! Но она так уверенно заявила, что я непременно поеду! Вот именно поэтому мне и хочется доказать этой провинциальной сивилле, что и она может ошибаться. Может быть, я спутаю ее расчеты тем, что не поеду. Но что делать! Одна мысль разделить грязные развлечения Филиппа внушает мне такое непреоборимое отвращение, что я должен буду огорчить брата отказом!»

Тут размышления Людовика прервало появление Лапорта, явившегося с докладом, что уже миновал час, назначенный накануне самим королем для церемонии вставания. И король Людовик разрешил приступить к священнодейственной процедуре одевания французского монарха!

Вплоть до завтрака у Генриетты время прошло так быстро, что Людовик не имел свободной минуты на новые размышления. Он совершенно позабыл о всех инструкциях Беатрисы и вспомнил о них лишь тогда, когда увидел бледное личико Полины д'Артиньи в сонме придворных дам Генриетты Английской.

Они находились как раз в большой гостиной в ожидании завтрака. Шел оживленный, шутливый разговор. Вдруг Людовик оборвал на полуфразе беседу с Филиппом и направился к Полине.

– Что это вы так бледны, барышня? – ласково спросил он ее.

– Но… ваше величество… Бесконечно тронута… Я – как всегда… – запуталась Полина, смущенная неожиданным знаком королевского внимания.

– То-то вот «как всегда»! – передразнил ее король. – Эх вы! Уж если дурной ветер носит вас к бабушке Вуазен, так хоть бы запаслись у этой волшебницы рецептом от бледности! В ваши годы надо быть розовей! – Тут он ласково взял девушку за подбородок и продолжал, сменив шутливый тон на сочувственно-серьезный: – Только вот мой совет вам, барышня: перестаньте бегать по разным ведьмам. Я знаю, вас привлекает туда не что-нибудь дурное, а просто девичья страсть ко всему таинственному и запретному. Но ничего хорошего не может произойти от сношений с нехорошими людьми!

Сказав это, Людовик резко отвернулся и успел заметить, с каким злобным разочарованием переглянулись Генриетта и Олимпия. Точно так же Людовик, всегда отличавшийся наблюдательностью, не упустил из вида, что, в то время как остальные придворные выказали только самое естественное любопытство к происшедшей сцене, на лицах Гиша в Варда мелькнуло что-то большее: словно тревога, испуг, опасения!

«Так-так! – подумал король. – Это надо будет иметь в виду!»

В этот момент к нему снова подошел Филипп с вопросом:

– Так как же, милый брат, ты, надеюсь, примешь мое приглашение?

– Нет, дорогой Филипп, извиняюсь, но решительно отказываюсь! – ответил король. – Я совершенно не в настроении для таких забав. Может быть… когда-нибудь потом, но не сегодня!

И опять Людовик заметил, что на лицах Генриетты, Олимпии, Гиша и Барда мелькнула тень беспокойства. Но он не успел привести в ясность свои суждения по этому поводу, как Генриетта дала знак к шествию в столовую, и надо было оказаться на высоте в качестве любезного кавалера своей застольной дамы, которой, конечно, была сама хозяйка дома.

Завтрак Генриетты был приготовлен на славу, любимые блюда короля чередовались с его излюбленными винами. Король был весел, много шутил, обильно кушал, изрядно пил… И – странное дело! – опять, как накануне, вино произвело на него особое, только еще более сильное действие!

Опять, как вчера, в душе поднялось томление, опять жилы наполнились огневым потоком, властно требовавшим объятий. В глазах Людовика забегали какие-то цветные искорки, и каждая искорка, расплываясь, превращалась в лицо Луизы де Лавальер. Но это не было то лицо, которое он привык видеть, которое он некогда полюбил. В этом лице не было спокойствия, и каждая Луиза на разные лады искала поцелуев, простирала объятия, шептала искаженными страстью губами слова пламенного призыва. В то же время все те женщины, который сидели за столом в ожидании, пока король встанет, казались Людовику странно привлекательными. Он смотрел на Генриетту и не понимал, почему собственно он отказался от ее искусных ласк, переводил искрившийся взор на Олимпию и находил, что Манчини все еще имеет очень соблазнительный вид, потом кидал взор на Полину д'Артиньи, стоявшую за спиной Генриетты и думал, что эти яркие губы на бледном лице должны уметь изнурить поцелуями. И чем дальше, тем все острее, все болезненнее становились эти ощущения.

О, если бы такая странная игра чувств в своей напряженности продолжалась все время, Людовик – он сам чувствовал это – пожалуй не удержался бы от какой-нибудь странной выходки. Но по счастью буря чувственности налетала порывами. То Людовику казалось, что он не выдержит больше ее напора, то вдруг буря отлетала прочь, и в душе поселилось странное ощущение взволнованного покоя.

И все-таки Людовик только и думал о том, как бы поскорее окончить этот завтрак. Он стал рассеян, отвечал невпопад на вопросы Генриетты и совершенно не замечал тех многозначительных взглядов, которыми обменивалась герцогиня Орлеанская с Олимпией де Суассон.

Но все когда-нибудь кончается. Кончился и завтрак. Отсидев столько, сколько необходимо было для приличия, Людовик оставил покои герцогов Орлеанских и быстрым шагом, почти бегом отправился к Луизе.

Лавальер встретила его восторженным возгласом и в порыве сердца обвила его шею руками. Все закрутилось в Людовике от прикосновенья обожаемой девушки. Он судорожно прижал ее к себе, почти не сознавая, что делает, приподнял на воздух и сделал шаг к дивану. Но от его неосторожного движенья фарфоровые пастушок с пастушкой, стоявшие на отдельном постаменте, полетели на пол и с грохотом разбились вдребезги. Треск разбивающихся статуэток как-то сразу отрезвил короля и снова прогнал налетевшую бурю острой страсти. Людовик опустил Луизу на землю, заглянул в ее глаза и со стыдом заметил, что взор любимой девушки был грустен, дышал нежным укором, а по щекам текли крупные слезы.

– Ты плачешь, дорогая? – с упреком произнес он, – разве я обидели тебя?

– Я сегодня вообще грустно настроена, обожаемый мой! Сегодня утром пришло с оказией письмо от матери. Ну… у нас не все идет так хорошо, как хотелось бы. Потом матушка много пишет о чести и достоинстве славных фамилий Лавальер и Сен-Реми, ая… я…

Она закрыла лицо руками. Людовик нежно обвил ее стан и ласково подвел к дивану. Луиза прижалась в самый уголок, Людовик смиренно подсел совсем близко к ней.

Взяв Луизу за руку, и поглаживая, и целуя эту руку, он заговорил о своем глубоком чувстве к ней, о святости и чистоте своей любви, о том, что в положении Луизы нет ничего позорного. Но только сначала речь его текла так мирно. Мало-помалу близость к Лавальер снова стала поднимать в нем только что отлетевшую бурю. Все прерывистее становилось дыханье Людовика, все более жутким блеском загорались его глаза, все бессвязнее слетали с его уст лихорадочные обрывки фраз. Даже в стыдливой, целомудренно-пугливой Луизе эта дикая речь, эти взоры и переливы страсти в тоне зажигали ответные отблески. Испуганно отбивавшаяся вначале, пытавшаяся образумить короля, Луиза вдруг затихла, смирилась и сидела, точно застывшая в пугливом трепете пташка. Все дерзновеннее становились ласки Людовика…

Вдруг откуда-то из парка (откуда? – неведомо, но близко-близко) послышался звучный, сочный баритон, запевший песенку про пастуха и пастушку. Сначала и Луиза, и Людовик не обратили внимания на это пенье, и волнующая мелодия песни показалась им законным аккомпанементом к переживаемому ими моменту. Но вот голос певца перешел в явно язвительные интонации и послышался вызывающий припев:

Ты – пастушка?

Нет, ты просто – потаскушка!

Луиза вскрикнула, словно пораженная в самое сердце, и с силой оттолкнула от себя короля.

– Ты слышишь? Слышишь? – истерически крикнула она. – Этот певец прав! Я – просто низкая потаскушка! – девушка зарыдала и с обычной женской логикой добавила сквозь слезы: – Ты видишь теперь сам, что позволяют себе здесь со мной, хотя я ни в чем не виновата!

Но король, ошеломленный всем происшедшим, положительно оглушенный этой дерзостью неведомого певца, продолжал недвижимо стоять на том же месте, куда отбросил его толчок Луизы.

А певец тем временем пел третий куплет, еще бесстыднее, еще язвительнее, чем первые два. И в третий раз сатанинским хохотом прозвучал припев:

Ты – пастушка?

Нет, ты просто – потаскушка!

Луиза снова вскрикнула, еще болезненнее, еще мучительнее, чем прежде.

– Я убью на месте этого негодяя! – яростно крикнул король, выходя из своего оцепенения, и, обнажив шпагу, бурно вылетел из комнаты.

Но стоило ему выбежать за порог комнаты, как с дерева, росшего почти под окном, послышался слабый свист, и пение сразу оборвалось посредине.

XVIII

Людовик, к вящему изумленью всех попадавшихся ему по дороге придворных и слуг, бурей выбежал в парк. Но полянка перед окнами комнат Луизы де Лавальер была совершенно пуста. Король, словно взбешенный волк, обрыскал все углы и закоулки, потоптал даже роскошные цветы в клумбах, истыкал шпагой все кусты, но не обнаружил никого. Безрезультатность поисков довела его ярость до последних пределов, и, держа перед собой шпагу, как бы собираясь поразить какого-то никому, кроме него самого, невидимого врага, король побежал вдоль аллеи.

Вдруг из-за угла навстречу ему показалась фигура Филиппа Орлеанского, шедшего ленивой, развалистой походкой. Увидев своего царственного брата в таком странном виде, герцог вытаращил глаза, раскрыл рот и спросил:

– Милый Людовик, что с тобой? За кем ты гонишься?

– За певцом! – прохрипел король. – Я искрошу его подлое тело в куски! Где он?

– За каким певцом, дорогой брат? – с тревогой в голосе спросил Филипп.

– Как, разве ты не слышал этого подлого, наглого пения?

– Милый Людовик… Я просидел здесь в парке по крайней мере целый час, с самого завтрака, и ей-богу не слышал никакого пения. Тебе что-нибудь показалось…

Для напряженных нервов короля наступила реакция. Он раскрыл рот, выпустил шпагу из рук и пошатнулся. Филипп едва-едва успел подхватить брата и не дать ему упасть Осторожно обняв его, герцог подвел его к дерновой скамейке и усадил.

Прошло несколько минут в тягостном молчании. Все спуталось, все крутилось цветным вихрем в голове несчастного Людовика. Наконец он растерянно вымолвил:

– Неужели мне все… показалось?

– Ну конечно, показалось! – подхватил Филипп. – Ах, дорогой брат, говорю тебе, ты ведешь слишком усидчивую, слишком перегруженную работой жизнь! Так недолго и до беды! Тебе непременно надо развлечься, отдохнуть.

Людовик промолчал в ответ. Он пытался собрать свои мысли. Перед ним, словно в тумане, мелькнуло испуганное лицо Луизы. И вдруг ему стало до боли стыдно своего поведения. Ведь он клялся, и только случай помог ему не нарушить клятву! Как покажется он теперь на глаза Луизы?

И тут король почувствовал, что он не может встретиться сейчас с Лавальер, что ему стыдно ее, стыдно всех. Хоть бы сбежать куда-нибудь, скрыться, забыться хоть на миг!

А Филипп продолжал:

– Напрасно ты не хочешь поехать со мной в Париж. Как славно отдохнули мы бы там, как весело провели бы время! А каких женщин отобрал для этого пира из своей труппы старый шут Мольер! Да и эта Жанна, о которой я говорил… Она сложена как богиня. И как танцует. Поедем, Людовик, а? Лошади готовы, подставы дожидаются на местах. Мы, словно ветер, прилетим в Париж!

Этот призыв Филиппа ударил Людовика по нервам, словно весть об освобождении. Ну да, конечно! Ведь хотелось же ему забыться, уйти куда-нибудь от этого тягостного чувства. И в то же время опять сверкнули в глазах разноцветные искры, расплываясь в тысячи соблазнительных женских образов.

– Едем! Только сейчас! – крикнул он, хватая брата за руку.

– Ну вот! – обрадовался Филипп. – Так я пойду распоряжусь, а ты, вероятно, зайдешь к себе переодеться?

– Да, да. Конечно! Я сейчас буду готов…

– Но ты не раздумаешь?

– О, нет! – король сухо расхохотался. – Я так благодарен тебе, Филипп!

Он пожал руку брату и быстрым шагом направился к себе. Шел он, опустив с мрачным видом глаза книзу, и все, кто встречался с ним, испуганно отскакивали в сторону. Но Людовик никого не видел, ничего не замечал.

У себя в кабинете он увидел графин с прохладительным питьем, жадно потянулся к графину, налил себе стакан, выпил его залпом, налил еще и еще…

Питье освежило короля, в голове стало яснее. И в то же время внутри что-то настойчиво, еще настойчивее, чем раньше, звало вон отсюда.

Людовик подошел к большому венецианскому зеркалу и оглядел себя. Костюм был немного смят, кружева чуть-чуть потрепаны.

– Ах, да не все ли равно? – вслух произнес Людовик. – Король – везде и во всем король!

Но тут ему вдруг вспомнилось, при каких обстоятельствах пришел в такое состояние его камзол, и волна жгучего стыда обожгла ему сердце. И в то же время в голову кинулось глухое бешенство.

Людовик резко отвернулся и задел при этом за графин. Через секунду он с диким проклятьем схватил неповинный сосуд с прохладительным питьем, высоко взметнул его над головой и с раздражением кинул об пол, заставляя разлетаться вдребезги.

– Вот! – с облегчением сказал он затем.

– А-гхм! – послышался вдруг позади него чей-то осторожный кашель.

Людовик резко обернулся и увидел… Беатрису Перигор. Теперь он окончательно вышел из себя.

– Опять вы? – заревел он, наступая на девушку со сжатыми кулаками, и, казалось, что он вот-вот изобьет Беату. – Что вам нужно? Как вы смели явиться сюда?

– Ваше величество изволили забыть, но вы сами вручили мне ключ для того, чтобы я могла в необходимый момент незаметно и без помехи явиться к вам, – ровным, спокойным голосом ответила девушка.

Ее спокойствие отрезвило короля.

– Так что же вам нужно? – уже гораздо мягче спросил Людовик.

– Так как ваше величество все же, как я и говорила, решили ехать на праздник герцога Филиппа, то я хотела указать вот на что. Когда на празднике произойдет неожиданный сюрприз, то весть о непредвиденном исходе хитрой затеи наших врагов быстро дойдет сюда, и я предвижу, что под влиянием злобы от неудачи они могут отважиться на такое отчаянное дело, которое я не смогу предупредить. Поэтому необходимо, чтобы вы, ваше величество воспользовались случаем и задержали всех присутствующих на празднике под арестом до расследования, а сами как можно скорее вернулись обратно. Вот и все!

Беата церемонно присела и попятилась к потайной дверке, через которую она вошла сюда.

Король с немым изумлением посмотрел на девушку. Его просто начинала пугать эта необъяснимая осведомленность.

– Я ли сошел с ума, или в самом деле весь мир перевернулся вверх ногами? – пробормотал он. – Нет, я должен дознаться, в чем тут дело. Эй, мадемуазель… мадемуазель! – крикнул он вслед исчезавшей Беатрисе.

Но в ответ ему послышался скрип запираемого замка.

Конечно, Беатриса слышала этот призыв, но ей некогда было удовлетворять любопытство короля. Она спешила к Луизе, бившейся в жесточайшей истерике. Правда, около Лавальер оставалась д'Артиньи, но в таком беспомощном положении рискованно было оставлять Луизу под защитой легко терявшейся Полины. Мало ли что могли придумать в это время враги Луизы? Вдруг у них появился еще какой-нибудь новый план, и они воспользуются нервным припадком девушки, чтобы под видом лекарства подсунуть ей какую-нибудь гадость? И Беатриса ускорила свои шаги, торопясь к Луизе.

Однако ее опасения были напрасны: Лавальер, уже значительно успокоенная, лежала в полной безопасности на кушетке в своем будуаре, но все еще имела очень несчастный вид. Ее волосы были распущены, заплаканные глаза окружены глубокой синевой, а белые изящные руки, судорожно сжимая какой-то клочок бумаги, безвольно и беспомощно свисали вниз.

– Злая, злая! – с ласковой укоризной произнесла Беата, подходя к Лавальер. – Какой тревоги наделала ты нам всем!

Вместо ответа Луиза привлекла к себе подругу и опять горько заплакала.

– Но побойся Бога, Луиза! – тревожно воскликнула Перигор. – Да возможно ли так глубоко и долго страдать от ничтожной обиды? Какая-то глупая, дерзкая песенка. Да я на твоем месте и внимания не обратила бы!

– Ах, ты ничего не знаешь, Беаточка! – сквозь слезы ответила Луиза. – Разве я плачу от обиды? Да, наоборот, я бесконечно признательна певцу и его песенке! Не будь этого, ведь я… сегодня… – Она снова заплакала, но поспешила подавить набегавшие слезы и продолжала: – Меня ужасает не то, что было, а то, что чуть-чуть не случилось! Подумать страшно, Беата! Сегодня я совсем потеряла власть и волю над собой, ласки Людовика опьянили меня, и я готова была забыть долг чести и стыдливости. Если бы не эта песня… Подумать страшно! И я плачу от ужаса: вдруг это повторится, и я паду?

Тут Луиза окончательно не выдержала и опять заплакала.

– Ах, вот что! – воскликнула Беата и звонко рассмеялась. – Значит, ты плачешь от мысли, что может настать день, когда ты перестанешь мучить человека, глубоко полюбившего тебя, и дашь ему и себе полное, вполне заслуженное счастье?

– Старый спор, Беата, – уныло и нехотя ответила Луиза. – Только, как видно, мы с тобой никогда ни на чем не столкуемся. Ты видишь счастье там, где, по-моему, – только позор и погибель!

– А если даже так, – запальчиво воскликнула Беата, – если даже для тебя самой в этом был позор или погибель, ты все-таки не можешь отрицать, что для короля в этом было бы счастье! В чем же тогда выражается любовь? Не составляет ли самопожертвование, самоотречение ее главного свойства? Но ты, как видно, просто не любишь или недостаточно любишь своего Людовика, только и всего!

– Люблю ли я его? – меланхолично повторила Луиза. – Ты ошибаешься, Беата! Я пошла бы на казнь, на муку ради него и ради одной его улыбки радости обрекла бы свою душу вечной гибели! – Она широко распростерла руки вдаль и с дрожью истинной страсти простонала: – О, мой король, мое божество! Дай мне умереть за тебя, и я умру со слезами благодарности и радости! Но ты не хочешь понять одно, Беаточка, – продолжала она. – нельзя приносить жертву за чужой счет. Я готова отдать королю все, чем имею право распоряжаться. Но разве честь имени Лавальер – только моя собственность? И разве могу я обмануть доверие матери, которая верит, что я не изменю долгу девичьей стыдливости, не опозорю ее седин, не омрачу склона ее честно прожитых лет?

– И ты так уверена, что маркиза де Сен-Реми будет огорчена и придет в отчаяние, если ее дочь займет самое высшее положение, какое только доступно француженке некоролевской крови?

– Милая Беата, – устало ответила Луиза, – мы с тобой уже так часто и много спорили на эту тему, что мне, право, не хочется в двадцатый раз повторять доводы, против которых ты еще ни разу не могла привести серьезное возражение. К тому же, я чувствую себя очень утомленной. Авось сон даст мне сегодня покой, в котором так нуждается моя душа! Вместо ответа вот возьми это письмо, которое я получила сегодня от матушки. Прочти его и скажи тогда сама, могу ли я пойти на то, что ты мне так легкомысленно указываешь!

Луиза протянула Беате письмо, которое она держала зажатым в руке и опять устало упала на подушки. Беата взяла беленький клочок и с раздражением вышла из комнаты.

Придя к себе, она бросила письмо маркизы де Сен-Реми на стол и машинально пробежала его. Вдруг ее глаза расширились, лицо выразило настороженное, радостное изумление. Склонившись над письмом, Беата еще раз внимательно перечла следующее:

«Дорогая моя дочка! Пишу из Блуа, куда я приехала по вызову маркиза де Сен-Реми. Мне было вовсе не на руку бросать Лавальер в такую пору когда хозяйственные заботы так и кипят, но твоему отчиму опять стало очень плохо. Ах, вообще в последнее время наши дела идут не очень-то хорошо!

Я с ужасом гляжу в будущее. Маркиз с таким трудом получил несколько лет тому назад эту службу у герцогов Орлеанских, все шло как будто хорошо, но в последнее время почва опять заколебалась у него под ногами. Герцогиня шлет одно резкое письмо за другим, маркизу все время строят разные каверзы, непрестанно донимают его всевозможными придирками, и сразу видно, что ищут только предлога, чтобы отказать ему. Но что будет тогда с нами. Один Бог знает! Лавальер не дает дохода, только-только удается покрыть расходы, а ведь больше у нас ничего нет.

А тут еще и ты огорчаешь нас. Маркиз прямо называет тебя неблагодарной, но я убеждена, что он неверно осведомлен. Люди злы и готовы сочинить, что угодно. Впрочем я не могла как следует расспросить маркиза, потому что он очень, очень болен и мне не хотелось волновать его.

Но, повторяю, я и так уверена, что маркиз получил неточные сведения. Я знаю тебя, ты – умна, добра и хорошая дочь. Разве могла бы ты забыть, что маркиз всегда был тебе истинным отцом, что мне тяжело на старости лет считать каждый грош, что твой брат, не имея протекции, никогда не добьется повышения, что твоей сестре скоро надо будет показаться в свете? Нет, нет! Я уверена, что все это – сплетни. Наверное, король просто как-нибудь пошутил с тобой, может быть, в добрую минуту сказал тебе несколько ничего не значащих любезностей, а завистники сочинили из этого целую историю. Потому что, если бы… Но нет, нет! Что говорить о том, что невозможно? Кто различит среди пышных придворных роз скромную туреннскую фиалку?

Крепко целую тебя, моя милая Луизетта, и выражаю твердую уверенность, что ты не забудешь о существовании своих близких.

Твоя мать».

– И эта дурочка еще уверяет, что маркиза де Сен-Реми… О, наивность! – воскликнула Беатриса, звонко расхохотавшись.

Затем она вскочила с места, схватила с бюро лист пергамента с витиеватой надписью на титульном листе: «Родословное древо девицы де Конта, виконтессы де Перигор де ла Грэ дю Бонтаржи», – и, прижимая его к груди, принялась танцевать какую-то дикую, фантастическую пляску.

XIX

Быстро мчались кони, пожирая одно лье за другим. Комочком съежившись, в углу экипажа сидел король Людовик. Его воспаленный взор машинально улавливал путевые картины, ничего не воспринимая, не запоминая, не реагируя, И все мысли, все чувства сосредоточивались в двух словах: «скорей» и вперед»!

Вот темным пятном синеет вдали лес, набегает, ширится, высится. Вот охватила со всех сторон ароматная лесная полутьма. Вперед! Вперед!

Крутой сбег пути, резкий заворот, стальной блик реки. Бурей проносится экипаж по шаткому мосту. Ходуном ходят расшатавшиеся бревна, скрипят и напрягаются скрепы, того гляди – все расползется, поплывет. Что за забота? Только вперед… вперед!

Поле, деревушка вдали. Далеко отбрасывает в сторону длинную вечернюю тень высокая, остроконечная колокольня. Откуда-то доносится свирель пастуха. Что она напоминает? Король досадливо морщит лоб, и вдруг звуки свирели отчетливо выводят ему: «Ты – пастушка? Нет, ты – просто потаскушка!». Ах, не все ли равно? Только вперед, вперед!

Но что это? Остановка? Ах, перепряжка. Ну, скорей! Главное – вперед, вперед!

И опять мчится экипаж, мелькают леса, поля, мосты, колокольни, а он все мчится и мчится – вперед, вперед!

* * *

Филипп помог брату выйти из экипажа и почтительно повел его по широкой мраморной лестнице, по бокам которой стояли приглашенные на пиршество гости, восторженно и подобострастно приветствовавшие короля.

Людовик остановился посредине и сказал:

– Господа, я очень благодарен вам за приветствия и встречу, но… мне это не по душе. Что за черт? Или вы, может быть, думаете, что я явился на заседание парламента? – он резко, сухо рассмеялся и продолжал: – Нет уж, оставьте на сегодня церемониал. Я хочу веселиться среди друзей. Пусть Вакх и Киприда сравняют здесь всех нас!

– Увы, государь, – ответил старый маркиз де Майетон, – сам всемогущий Зевс не может сравнять короля с простыми смертными!

Людовик снова рассмеялся, и этот сухой, короткий смешок, необычная нервность короля, явная странность всего его поведения заставили придворных с некоторой тревогой переглянуться.

– Но я и не думаю равняться с тобой, мой старый Майетон! – ответил Людовик, продолжая подниматься и вступая наконец на заставленную цветами и растениями верхнюю площадку. – Ты стар, хил и уже не можешь как следует служить милым божкам древности. А я молод и полон сил, я хочу вина и женщин! – Король почти крикнул последние слова, и его глаза при этом сверкнули жгучим огнем, словно он бросил кому-то дерзкий вызов. – Вина и женщин! – повторил он и снова тихо засмеялся. – Нет, в этом нам не сравняться с тобой, Майетон, клянусь Венерой, нет! – Он уселся в кресло под пальмой, обвел воспаленным взором присутствующих и потер себе лоб, как бы стараясь собрать разбегавшиеся мысли. – Но все-таки очень прошу вас, господа, забыть на сегодня всякий церемониал! – снова заговорил он после недолгого молчания. – Я устал, господа, мне хочется слиться сегодня с шумной и веселой толпой. Смейтесь, разговаривайте, не обращайте на меня внимания – такова моя просьба, таков мой приказ на сегодня, господа!

В этот момент, заметив в стороне Варда, который еще после завтрака стремительно умчался в Париж, Филипп воспользовался словами короля, чтобы сказать:

– В таком случае ты позволишь, милый Людовик, оставить тебя и озаботиться хозяйственными вопросами?

– Делай, что хочешь, и предоставь мне полную свободу. Это – лучшее, что ты можешь сделать для меня! – было ему ответом.

Филипп поспешно подошел к Варду взял его под руку, отвел в сторону и нетерпеливо спросил:

– Ну что?

– Все великолепно, – ответил маркиз. – Механизм действует без зацепочки, Жанна отлично освоилась и ничуть не теряется. Что за роскошь эта девчонка!

– Так, – промычал Филипп. – Ну а в остальном? Вакханки одеты? Залы освещены?

– Все готово!

– Так не будем же терять время!

Филипп отошел от колонны, вышел на средину площадки и, хлопнув в ладоши, крикнул:

– Господа, дорогие гости, внимание! Так как пир без женщин – не пир и так как лучшими женщинами все-таки были женщины классической древности, то по моему специальному заказу прямо из седой старины прибыл целый транспорт вакханок!

– Да здравствует герцог Филипп! – дружным хором ответили гости.

– Однако, – продолжал герцог, – бог Вакх решительно отказался прислать столько вакханок, сколько их нужно по количеству моих гостей. «У нас, – сказал он, – женщину надо завоевать, и только сильный и ловкий достоин владеть красивой женщиной. Пусть же сильные и ловкие будут награждены добычей, пусть неловкие и слабые платятся одиночеством за недостаток энергии!» Ну, с богами не спорят, господа, да ведь если подумать, так старик, пожалуй, прав! Поэтому прошу вас всех пожаловать в большой зал. Через одну из дверей ее появятся мои гостьи из классической Греции. Не зевайте, ловите, хватайте ту, которая понравится вам! И пусть победители с торжеством ведут свою добычу в пиршественный зал, пусть уныло плетутся за ними побежденные! Прошу!

Гости с хохотом и шутками веселой гурьбой двинулись в комнаты.

У входа в большой зал каждый невольно ахнул. Пол был густо усыпан песком, стены и колонны задекорированы вьющимися растениями, в которые были вплетены розы, а в песке были всажены низкорослые цветущие кусты, которые, не закрывая общего вида, превращали зал в своего рода лабиринт с широкими дорожками и лужайками.

Гости разбрелись по разным уголкам этого импровизированного сада. Дверей было довольно много. Если бы знать, через какую именно вбегут вакханки, можно было бы увеличить свои шансы на добычу, став поближе. Но как это узнать?

Людовик горделиво отошел в сторону и стал так, чтобы видеть перед собой весь зал. Затея брата очень забавляла его, но он и не думал принять участие в общей ловле. Вот еще! Если какая-нибудь вакханка особенно понравится ему, всегда будет время напомнить, что он – все-таки король Людовик! Но интереснее всего позабавиться общей картиной. Вот ведь как все насторожились, точно собаки на зверином следу!

Вдруг послышался какой-то страстный вопль многих женских голосов, часть стены, где дикий виноград маскировал широкую дверь, неожиданно распахнулась, и в зал вбежала толпа разнузданных вакханок. Легкие сандалии, венок из плюща на распущенных волосах да тигровая шкура, наброшенная на обнаженное плечо, составляли весь их костюм.

Размахивая увитыми плющом тирсами, вакханки выбежали на центральную площадку и с гортанным, призывным воем «Эвоэ, Вакх!» рассыпались по дорожкам. Поднялось что-то невообразимое. Мужчины кинулись вдогонку за женщинами, а те, не переставая издавать дразнящие дикие звуки, увертывались, скакали, словно вспугнутые козочки, через кусты в клумбы, чтобы трепетно замереть наконец в объятьях счастливого охотника.

Король воспаленным взором следил за общей сумятицей. Он любовался, как несся ловкий Вард за стройной, упругой брюнеткой, перепрыгивая через кусты и дорожки и в то же время никого не задевая и не толкая. Он смеялся, видя, как старый Майетон, от которого никак уже нельзя было ожидать особой прыти, заменив опытом и хитростью ловкость и силу, оттеснил в сторону трех молодых соперников и быстро завладел намеченной им себе жертвой. А там тяжелый, грузный, противный колосс Равидон рухнул прямо на шипы розового куста, споткнувшись о ногу, предательски подставленную ему увертливой рыженькой вакханкой с нежной, словно прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали голубоватые жилки, и плутовскими черными глазенками. Король в восторге захлопал себя по бедрам (граф де Равидон всегда вызывал в нем чувство глубокой антипатии) и тут же зааплодировал, увидев, как Филипп, стрелой перемахнув через куст, в одно мгновение ока схватил в объятия не успешную увернуться рыженькую.

Но вот суматоха затихла, все вакханки были переловлены. Победители, гордо обняв свою добычу важно пошли по дорожкам. Несчастливцы (их было очень немного) старались пренебрежительной улыбкой показать, что неудача нисколько не огорчает их и если бы они захотели…

Слегка задыхаясь и обнимая свою рыженькую, Филипп подошел к Людовику.

– Что я вижу! – воскликнул он. – Как, ты никого не поймал? Но ты, по-видимому, и не участвовал в общей охоте, Неужели никто из возбудил в тебе желания ловить и поймать? А ведь здесь много настоящих красавиц. Посмотри-ка хоть на мою добычу! Что, небось хотелось бы быть на моем месте?

– Я чувствовал бы себя глубоко несчастным, если бы оказался на твоем месте! – ответил король.

Рыженькая сверкнула черными глазенками и скорчила обиженную гримасу, а Филипп с некоторым смущением спросил:

– Как? Разве ты находишь…

– Я нахожу, что несчастье – обнимать одну, когда хочется обнять всех, всех! – хрипло ответил король.

Филипп засмеялся и шепнул на ухо брату:

– Погоди, за ужином ты обнимешь прекраснейшую женщину, обнимая которую можешь искренне думать, что обнимаешь всех!

Он прошел дальше и кивнул метрдотелю, ожидавшему у одной из дверей. Тот быстро удалился. Тогда Филипп захлопал в ладоши и, крикнув: «к пиру, господа, к пиру!» – повел вперед свою рыженькую. За ним гурьбой пошли и парные, и одинокие, счастливчики и неудачники.

Томные, вкрадчивые рыдания скрипок оркестра Люлли встретили гостей при входе в столовую. Ароматной, дурманящей волной пахнул на них ветерок из одной комнаты, воздух которой был пронизан цветами и куреньями.

Посредине столовой полукругом изогнулся стол. В ярком блеске люстр и канделябров радужными пятнами сверкали цветы, искрился хрусталь, расползались лучистыми отсветами массивное серебро и золото. Вместо стульев или кресел по касательной к дуге стола были поставлены увитые цветами кушетки.

Филипп подвел короля к середине стола и затем принялся рассаживать гостей, стараясь устроить так, чтобы неудачники все же хоть с одной стороны имели возле себя вакханку. Когда все было приведено в порядок, он возлег сам через место от короля, от которого его отделяла рыженькая.

Полулежа на своей кушетке, король оглянулся по сторонам и только теперь заметил, что как раз против его места к столу примыкал круглый выступ, шириной локтей в семь. У самых краев этот круг был обвит, как и все здесь, гирляндой разных цветов. Но внимание короля было тут же отвлечено пестрым роем лакеев, забегавших с кувшинами и блюдами.

Людовик подставил свой кубок под струю темно-красного бургундского и залпом выпил благородное, старое вино. И еще более пряно запахли для него цветы, еще страстнее зарыдали скрипки!

Началось пиршество – разгульное, хмельное, дурманящее. Нервный смешок вакханок, старое вино, пряные яства, рыдающие вздохи скрипок, радужные пятна цветов – все погружало чувства в дразнящий туман. И казалось, что грезишь, что сонным видением переживаешь мечту олимпийского пира!

Но вот Филипп ударил по серебряной доске и, когда шум затих, крикнул:

– Теперь молчание и внимание, господа!

Лакей почтительно подал герцогу деревянный молоток с очень длинной ручкой. Филипп вооружился этим странным орудием и троекратно стукнул в самую средину таинственного выступа, приходившегося против королевского места. Тогда доска выступа словно раскололась на восемь частей, которые провалились внутрь, обнажая широкое отверстие.

Все, затаив дыхание, устремили взоры к этой таинственной трубе.

Филипп два раза ударил в серебряную доску, литавры оркестра Люлли глухо и таинственно забили тихую дробь, в отверстии послышался какой-то шелест, оттуда показалась голова, затем плечи, торс, и глазам восхищенных зрителей предстала на серебряном блюде закутанная в прозрачное покрывало женщина. Оркестр грянул аккорд и стих. Женщина в покрывале замерла в античной позе. И из груди присутствующих вырвался единодушный вздох: перед ними была ожившая статуя, тело которой могло соперничать с мрамором в лучших творениях ваятелей древности!

Несколько минут, а, может быть, – часов или секунд – кто мог восприять счет времени при виде этой воплощенной красоты идеала женского тела? – женщина на блюде продолжала неподвижно стоять, словно ожившая Книдская Венера,[44] еще не скинувшая последнего покрывала!

Но вот герцог снова ударил в серебряную доску, оркестр заиграл сладострастную, дикую мелодию быстрого темпа, и Книдская Венера пришла в движение.

Эти дикие, фантастические движения в сущности нельзя было назвать танцем, но они были прекраснее всякого танца. Змеей извивалось гибкое, упругое тело, дразняще белевшее мрамором сквозь зеленый газ покрывала, и воспаленным взором следил король за каждым поворотом, за каждым изгибом мечты пластической Грации. Все страстные грезы его последних дней, казалось, воплотились в этом теле. И, невольно задерживая дыхание в груди, Людовик трепетно ждал, когда богиня кончит свою жертвенную пляску и прострет к нему свои манящие объятия!

Но вот резким аккордом оборвалась музыка. Танцевавшая остановилась, на мгновение замерла, затем резким движением сорвала с себя покрывало и, опустившись на одно колено и страстно простирая к королю белые руки дивной пластичности, застыла, как бы ожидая призыва.

Король жадно пожирал воспаленным взором безукоризненные линии ожившей статуи. На одно мгновение его глаза с любопытством остановились на двух родинках, симметрично расположенных, со строгими очертаниями королевских лилий, по обе стороны груди. Он слегка нагнулся вперед, поднял руки, как бы собираясь притянуть к себе красавицу.

Но тут случилось что-то странное, необъяснимое, что показалось каким-то кошмаром всем присутствующим. Словно устав от своей неподвижной позы, красавица слегка вздрогнула, затем содрогнулась резче, словно ужаленная насекомым. Затем все ее тело стало дрожать. Видно было, что красавица, нервно передергивая плечами, от чего-то удерживается. Рука, несколько раз вздымавшаяся и отдергивавшаяся, не выдержав наконец, потянулась к груди, к плечам, к бокам. И везде, где, почесывая, коснулась эта рука, вдруг, на глазах у всех, показывались красные пятнышки, которые тут же багровели, превращались в отвратительную сыпь и расползались все шире и шире.

С криком отвращения вскочил король.

Красавица окончательно не выдержала. Упав на серебряное блюдо, она принялась кататься по нему яростно терзая ногтями все свое зудевшее, больное, еще недавно такое белоснежное, такое прекрасное, теперь такое отвратительное тело. А сыпь проступала все ярче, все ожесточеннее чесалась несчастная Жанна Риколь, ее тихие стоны стали переходить в вопли, потом в рычанье. Не выдерживая больше, она, рыча, словно затравленный зверь, рвала ногтями тело, превращавшееся в сплошную язву.

– Что это значит? – крикнул король, бешено топнув ногой.

Но никто не ответил ему. В ужасе застыли группами повскакавшие с мест гости, бледный, с трясущейся челюстью стоял в стороне герцог Филипп.

Король брезгливо отвернулся и пошел к выходу. Вдруг он вспомнил слова Беатрисы де Перигор. Как, да ведь она сказала вчера: «Когда вы увидите неожиданное украшение красавицы, вспомните, что это украшение готовилось Лавальер».

– Герцог Филипп! – яростно крикнул он, остановившись в дверях.

Герцог растерянно подбежал к брату:

– Ваше величество…

– Что это значит, герцог?

– Но, ваше величество, я сам не понимаю…

– А я понимаю, ваше высочество! То, что вы предательски готовили другой, обрушилось на вас самих. Герцог Филипп! Клянусь Богом, если бы вас не защищала общность крови со мной, завтра же ваша голова скатилась бы под топором палача! Но ничто – ни происхождение, ни высокий сан, ни кровное родство со мной – не спасет ваше высочество, если теперь вы осмелитесь нарушить мое приказание. Я приказываю, чтобы из стен этого дворца никто не смел выходить до завтра. Всякое сношение, с внешним миром должно быть прервано, пока не будет получен мой указ, определяющий вашу дальнейшую участь. Я подумаю над вашей судьбой, но молите вашего патрона, святого Филиппа, чтобы он вселил мне в душу хоть каплю милости к вам! – Король оглядел присутствующих и, остановившись на герцоге де Сент-Эньяне, крикнул: – герцог де Сент-Эньян! Вас я не могу считать заодно с заговорщиками, но, если я ошибаюсь, да хранит Господь вашу голову! Приказываю вам немедленно отправиться за войсками и окружить цепью солдат Пале-Рояль. Затем мне немедленно должны быть приготовлены лошади и высланы верховые за подставами. Вы будете сопровождать меня. Да скажите командиру части, что он отвечает мне головой за всех, кто здесь находится. К этой несчастной позвать доктора. Ее нужно унести отсюда, а то бедняжку еще отравят, чтобы скрыть следы преступления. Ступайте, герцог, я подожду вас внизу!

Король повернулся и вышел из столовой. Спустившись по мраморной лестнице, он уселся внизу в кресле. Вскоре послышался шум экипажа. Вслед за этим прискакал на рысях отряд конных солдат. Еще раз подтвердив командиру отряда свое предупреждение, что он отвечает головой за малейшее упущение в надзоре за строгой блокадой Пале-Рояля, король уехал с Сент-Эньяном.

Тем временем Филипп, чуть не плача, уцепился за Варда:

– Бога ради… Что делать? Что делать?

Тот пренебрежительно пожал плечами:

– Я дорого дал бы за то, чтобы узнать, какая каналья испортила нам все дело. Но теперь уже ничего не поделаешь. Что делать, спрашиваете вы? Да ровно ничего! Продолжать!

– Что продолжать?

– Да веселиться! Неужели нам нужно в тоске и отчаянии просидеть здесь до утра? Полно вам! Король отходчив, да и едва ли у него найдутся улики в руках. Иначе он постудил бы не так. Моя голова вам порукой, что завтра все сгладится. А теперь будем пить и любить!

– Ты прав, Вард! – согласился Филипп.

Жанну Риколь унесли. Опять заиграли скрипки оркестра Люлли, гости расселись, слуги забегали с вином и кушаньями. Мало-помалу опять послышался нервный смешок вакханок. Оргия снова вошла в свою колею. Только теперь она стала еще отчаяннее, безудержнее. Никто не знал, что сулит ему завтрашний день, и каждый хотел взять все что можно от сегодняшнего!

XX

Вард не ошибался, называя короля отходчивым. Как ни был возмущен Людовик, он не мог не уловить в трагическом происшествии комических черточек. Конечно, он еще не понимал вполне, что такое тут произошло, но приблизительно представлял истину довольно точно. Иначе говоря, он догадывался, что Жанной Риколь и обезображиванием Луизы его хотели отвлечь от его страсти, а вот этот маленький чертенок – Беатриса Перигор – вмешался, и планы врагов перевернулись в обратную сторону. Как она это сделала? Об этом он не мог составить себе ни малейшего представления! Но сделала она это великолепно – такая ловкая, маленькая шельма! И король, еще недавно выказывавший все признаки бешеного гнева, вдруг, к величайшему изумлению Сент-Эньяна, начал тихо посмеиваться. Затем ему представилось, какую гримасу скорчит Генриетта, когда узнает о происшедшем, и при этой мысли король начал откровенно хохотать.

Так доехали они до Фонтенебло. Было около часа ночи, когда Людовик вошел к себе в комнату. Но спать ему не хотелось. Неестественное возбуждение, охватывавшее его еще несколько часов тому назад, совершенно улеглось, голову уже не жал какой-то стальной обруч, мысли текли ровно и спокойно. Открыв окно, Людовик облокотился на подоконник, любуясь, как полная луна ныряла в прихотливых волокнах растрепанных тучек.

– Какая чудная ночь! – вполголоса пробормотал он.

– О, великолепная! – согласился за его спиной голос Беатрисы Перигор.

Король вскочил, обернулся и в течение некоторого времени молчал, не зная, рассердиться ли ему или рассмеяться. Но вся фигура девушки представляла собой такое воплощенное смирение, такое олицетворение невозмутимой невинности, что Людовик не выдержал и расхохотался.

– Ну-с, вы зачем? – коротко спросил он ее затем.

– Я пришла за своими предками, государь! – ответила Беатриса, показывая на сверток пергамента, который она держала в руках.

– Слушайте, маленький дьяволенок, – сказал король, подбегая к девушке и пребольно ухватывая ее за розовенькое ушко, – хотя вы и замечательно ловко устроили свою каверзу – и вы еще расскажете мне, как подстроили ее, расскажете, расскажете, расскажете! – при каждом повторении этого слова Людовик пощипывал ухо Беаты. – Но… предков вы этим еще не заслужили… о, нет! Вспомните-ка наш договор: за что я обещал вам добропорядочных предков?

– Но я пришла получить предков не за «каверзу», а по точному смыслу нашего договора, государь! – ответила Беатриса.

Людовик широко раскрыл глаза, выпустил ухо девушки и воскликнул:

– Что такое? Вы хотите сказать… Но нет, это невозможно! – в нем вспыхнула злоба при мысли, что надежда, так ярко сверкнувшая перед ним, опять должна отойти в сумрак несбыточного, и он крикнул: – Или вы в самом деле так обнаглели, что осмелились явиться сюда для того, чтобы шутить со мной, словно с ровней?

– Но вы, государь, даже еще не выслушали меня! – смиренно возразила Беатриса.

Людовик напряженным взором посмотрел ей в лицо. Он заметил, что уголки ее губ слегка вздрагивают, а в глазах бегают шельмовские огоньки, и снова в сердце его загорелась надежда.

– Ну теперь уже вы не отвертитесь от меня! – произнес он, хватая девушку за руку и усаживая ее на диван. – Потрудитесь немедленно доложить мне, какую хитрую каверзу вы еще задумали!

Беатриса отложила в сторону большой сверток пергамента, достала из-за корсажа какое-то письмо, расположилась поудобнее на диване и начала:

– Начну, государь, немного издалека. Что делает врач, когда хочет излечить больного? Он осматривает его, определяет природу болезни и потом уже прописывает лекарство. Вся моя ошибка в самом начале заключалась в том, что я не последовала примеру врачей. Но случай натолкнул меня на уяснение природы той болезни, излечить которую я вознамерилась.

– Да будет благословен этот случай, если так! – воскликнул Людовик.

– Попробуем же разобраться, в чем ваша болезнь, то есть, иными словами, что мешает вашему величеству и Луизе быть вполне счастливыми? Вас, государь, связывает данная клятва не употреблять насилия, Луизу же – дочерний долг в том виде, как она его понимает, и только. Но если устранить одну из причин – ту или эту, то вы оба с восторгом заключите друг друга в объятия!

– Да ведь королевскую клятву ничто не может устранить! – со вздохом заметил Людовик.

– Нет, и потому остается лишь та причина, которая связывает Луизу. Надо вам сказать, государь, что все это время я настойчиво наседала на нее, доказывая, что она просто глупит, отказываясь от счастья. Но Луиза не сдавалась, хотя и признала, что ради счастья вашего величества готова пойти на всякие жертвы.

– О, чистая душа! – вздохнул король.

– Наконец сегодня, – продолжала Беатриса, – Луиза в подкрепление своих доказательств дала мне прочесть это письмо. Вот оно! Благоволите прочитать его, государь!

Людовик взял протянутое ему письмо маркизы де Сен-Реми, рассеянно пробежал его и сказал:

– Ну что же тут особенного? Самое обыкновенное письмо глупой провинциальной матери!

– Да так ли, государь! А мне вот кажется, что маркиза де Сен-Реми даже слишком умна! Ваше величество, да неужели же и вы впадете в такую же ошибку, как и наивная Луиза? Ведь маркиза отказывается верить, что ее дочь не воспользуется счастьем ради своих близких! И если маркизу привезти сюда и пожаловаться ей, то…

Беатриса не договорила, так как король, снова схватив отложенное письмо, стал лихорадочно перечитывать его.

– Да ведь вы совершенно правы… – с какой-то растерянностью пробормотал он, перечитав письмо.

Да, теперь король вдруг прозрел. Но как же до сих пор ему самому не пришло в голову, что надо действовать через мать, раз именно мать была, по словам Луизы, единственной помехой его счастью? Как же он не подумал об этом? Разве не знал он своего дворянства, разве ему не было известно, что за деньги, имения, ордена или просто за власть и влияние любая мать с восторгом отдаст дочь королю?

Все эти мысли молнией пробежали в голове Людовика, и все-таки он сидел хмурый, сосредоточенный, какой-то растерянный. Счастье слишком близко, слишком ощутительно предстало перед ним сразу, неожиданно, внезапно, и он не чувствовал себя в состоянии так же внезапно и сразу охватить всю его полноту.

Но вдруг ему представилась Луиза, покорно склоняющаяся в его объятия; он словно почувствовал трепет ее девственного тела, пламень ее взволнованного страстью дыхания. И куда сразу девалась вся его подавленность, куда улетела хмурь!

Вскочив с дивана, Людовик, словно расшалившийся паж, сделал пируэт в воздухе, затем подскочил к Беатрисе и расцеловал ее в обе щеки. Говорить он пока еще не мог: радостное волнение лишало его дара слова!

Так прошло несколько минут, в течение которых девушка сидела с самым невозмутимым видом, хитрыми глазенками наблюдая за радостным волнением короля. Наконец Людовик воскликнул:

– Вы – прелесть! Просите у меня, чего хотите!

– Но, ваше величество, я только и хочу предков! – ответила Беата.

Король шаловливо расхохотался и воскликнул:

– Э, нет! Это против уговора! Мы условились, что предков вы получите… потом, когда…

– Ваше величество! – взмолилась Луиза. – Это совершенно невозможно! Мне необходимо получить предков в кредит! Ну, подумайте сами, государь: когда все ваши мечты осуществятся, разве у вас найдется свободная минутка для меня и моих предков?

– В этом вы, пожалуй, правы! – воскликнул король смеясь. – У меня пропало столько времени даром, что теперь я не намерен терять больше ни секунды. Но… – он немного задумался. – А очень долгая канитель с вашими предками?

– Да ничуточки, государь! – радостно воскликнула Беатриса, протягивая пергамент, – здесь у меня уже все предусмотрено и все заготовлено! Только недостает королевской подписи и печати!

Король улыбаясь взял из рук девушки пергамент и прочитал надпись, где говорилось, что он, король, сим подтверждает правильность генеалогического дерева Беатрисы и – восстанавливает ее в утраченном предками звании.

– Хорошо! – сказал он наконец. – Но за то, что я даю вам предков в кредит, вы должны будете дать мне кое-какие разъяснения и советы. Мы сейчас с вами поужинаем – из-за вашей каверзы мне пришлось прервать очень изысканное и во многих отношениях интересное пиршество! – А за ужином поговорим.

С этими словами король дернул за кисть сонетки, которая была соединена шнуром со звонком в комнате старого камердинера.

Через несколько минут на пороге комнаты показался Лапорт. Увидев Беатрису, он вытаращил глаза, даже протер их, словно подозревая, что это ему просто пригрезилось со сна, и в немом изумлении отступил на шаг.

– Слушай, старый шут! – с комической угрозой крикнул король. – Если ты будешь так угрюмо и подозрительно смотреть на эту хорошую, чистую девицу и делать вид, будто подозреваешь нас здесь в шалостях, то я разделаюсь с тобой по-свойски! Вот возьму, да и вскочу к тебе на шею верхом, как делал в детстве. Что ты тогда запоешь? Пожалуй, теперь труднее тебе будет скакать рысью, чем лет двадцать тому назад?

– Все такой же! – буркнул старый ворчун, укоризненно отмахиваясь рукой. – Эх, ваше величество, ваше величество! И когда вы только в разум войдете?

– Через пять минут после того, как ты принесешь нам сюда ужин! – ответил король. – И если ты действительно заинтересован в том, чтобы я стал солиднее, то поторопись! Принеси-ка нам, старина Лапорт, холодной дичи, ветчины, какой-нибудь паштет и вина: мне сегодня помешали поужинать. И принесешь все это сам, потому что… Я говорю серьезно! – тут король слегка возвысил голос. – Эта барышня здесь по очень важному и секретному делу, о ее присутствии никто не должен даже подозревать! Понял? Ну, шевелись! Да поскорее тащи ужин, я голоден!

Лапорт скрылся.

– Прежде всего, – спросил король, подсаживаясь к Беатрисе, – как же вы думаете поступить с мамашей Луизы?

– Да это очень просто, государь! – ответила спрошенная. – Я могу завтра же в середине дня выехать и уже послезавтра, во вторник, буду до вечера в Блуа. В тот же день я увижусь с маркизой, переговорю с ней, укажу ей на опасность дальнейшего промедления. Наверное, маркиза заторопится с выездом, и в среду утром мы двинемся в путь. Тем временем вы, государь, озаботитесь устройством дома для Луизы в Париже. Проезжая через Фонтенебло, я осведомлюсь через какое-нибудь доверенное лицо… ну, скажем, через герцога д'Арка, где именно помещается дом, предназначенный вашим величеством для помещения госпожи де Лавальер. К самой Луизе ни я, ни ее мамаша не зайдем, а проедем прямо в Париж. Туда мы, вероятно, прибудем в четверг вечером. В пятницу, в средине дня, вы, ваше величество прибудете в Париж, переговорите обо всем с маркизой, а затем за Луизой, от имени матери, будет послан экипаж. Луиза приедет, ничего не подозревая, и после материнского внушения с восторгом падет в объятия вашего величества!

В тот момент в дверь тихо постучали, и в комнату вошел Лапорт с накрытым столиком. Старик поставил стол, ушел и вернулся обратно с подносом, содержимое которого он поставил на стол. Затем, буркнув: «Готово, государь!», он окончательно скрылся.

– Ваша мысль мне очень нравится, – сказал король, подсаживаясь к столику и жестом приглашая Беатрису занять место против него. – Конечно, я предпочел бы, чтобы все это случилось завтра же, ну, да как-нибудь доживу уж до пятницы! Так, так… Значит, завтра вы едете за моим счастьем? Ну что же, оно в хороших руках. Только вот что еще: в безопасности ли будет Луиза в ваше отсутствие? И что надо будет предпринять для этого?

– Гм… Это зависит… Скажите, государь, весть об исходе ужина у герцога могла дойти до Фонтенебло?

– Нет, потому что оттуда со мной вернулся только один Сент-Эньян, а ему приказано хранить строгое молчание, которого он не нарушит. Остальные же сидят в Пале-Рояле, окруженные кордоном конных стражников. Вы видите, я вспомнил ваш совет и исполнил его! Но я совершенно не знаю, как мне поступать дальше. Не держать же мне до скончания века брата и его гостей под арестом во дворце? И как мне наказать эту дерзкую компанию? Ну, брата и его супругу я вышлю из Парижа…

– Боже сохрани, ваше величество, от такой непоправимой ошибки! – с ужасом воскликнула Беата. – У ее высочества найдутся очень много поклонников, которые согласятся за одну ее улыбку рискнуть жизнью и отправить Луизу де Лавальер к праотцам! Нет, государь, если позволено мне будет высказать свое мнение…

– Но я только и жду его, черт возьми! До сих пор для меня ничего, кроме хорошего, не вышло оттого, что я следовал вашим советам!

– Благодарю, ваше величество, и в таком случае продолжаю. Самое лучшее будет сейчас же послать кого-нибудь в Париж с запиской к его высочеству и с приказом отставить стражу. Содержание записки, если позволите, я продиктую вашему величеству. Да чего же лучше! Вот там на столе я вижу очинённые перья, и там можно будет не только написать письмо, но и узаконить моих предков!

Король улыбнулся настойчивости девушки и молча перешел к письменному столу.

– Ну, давайте уж ваших предков! – сказал он, беря в руки перо.

Беатриса с сильно бьющимся сердцем подала ему пергамент, и ее мечты наконец-то облеклись в плоть и кровь: на пергаменте четко утвердилась королевская подпись и заалела ярким пятном королевская печать!

– Ну а теперь диктуйте! – не переставая улыбаться, скомандовал Людовик.

– Прежде всего необходимые пояснения, государь! – сказала Беатриса. – По существу заговорщиков, конечно, следовало бы наказать, но ведь в конце концов важнее всего безопасность самой Луизы. Да и раз планы заговорщиков потерпели крушение, то пусть преступников простит Бог. Я говорю это к тому, что во главе заговорщиков стоят такие важные лица, которых было бы неудобно наказывать вполне по заслугам, ну, а лиц, только подчинившихся их воле и менее сановных, нельзя наказывать слабее, чем коноводов. Поэтому достаточно будет им только пригрозить, и тогда, боясь наказания, они не только сами ничего не предпримут, но и других удержат. Вот моя мысль. Так, если благоугодно вашему величеству, соблаговолите писать!

И девушка продиктовала королю следующее:

«Я знаю все! Ваше преступление заслуживает кровавой расплаты. Но я не хочу проливать родную мне кровь и не могу наказывать других, менее виновных, сильнее главных зачинщиков. К тому же Господь по великому милосердию Своему отвел вашу преступную руку, и да почиет милость Его и на вас также!

Возвращайтесь обратно. Я постараюсь побороть в своем сердце отвращение при виде тех, кто мог презреть все божеские и человеческие законы, и ничем больше не помяну прошлого. Да будет оно забыто!

Но я не могу и не хочу распространять свою снисходительность на будущее. Это – последняя капля моего терпения. И я объявляю всем вам свою непреклонную волю:

Если с головы Луизы де Лавальер упадет хоть один волосок, если будет произведено хоть малейшее покушение – кем бы то ни было, хотя бы лицом, совершенно к вам непричастным! – на ее жизнь, здоровье или безопасность, то герцог и герцогиня Орлеанские будут высланы на безвыездное житье в один из провинциальных замков под надзор специального коменданта, графиня де Суассон окончит дни свои в Бастилии, а граф де Гиш и маркиз де Вард будут публично и позорно казнены на Гревской площади рукой палача.

Эта моя воля непреклонна, это мое решение ни при каких обстоятельствах ни малейшему изменению не подлежит. Я сказал!»

Людовик дописал последнее слово, подписался и, с немым изумленьем посмотрев на скромно стоявшую Беатрису, сказал:

– Но вы чертовски умны, милая барышня! Да вы ведь превосходнейшим образом выводите меня из самого запутанного положения! Я, право, не знаю, что бы я делал без вас! Нет, одними предками я не расквитаюсь с вами. И, если вы так богаты, что не хотите от меня иной награды, то это не помешает мне наградить вас иным путем! Ну да об этом потом. А теперь пойдем кончать нашу трапезу. И вы непременно должны рассказать мне, как вы устроили всю эту хитрую механику и овладели всеми тайнами заговорщиков!

– Но, ваше величество, – ответила Беатриса, снова занимая свое место против короля, – все это так просто, что я боюсь, что вы будете разочарованы!

Вслед за тем она кратко, но обстоятельно посвятила Людовика в историю, которая уже известна читателям по предыдущему.

– Да, не скрою, случай был особенно благосклонен к вам, – сказал король по окончании рассказа. – Но ведь и то сказать – кому хоть раз в жизни не представляется счастливый случай? Только все дело в том, что один человек умеет использовать благоприятный момент, а другой – упускает его и потом уже не встречает второго такого же. Но все-таки мне еще не все ясно. Почему же вы с первого дня не сказали мне всего? Мы написали бы точно такое же письмо, и дело обошлось бы без риска!

– Как знать, государь? – возразила Беатриса. – Прежде всего ведь моей конечной целью было дать вам и Луизе полное счастье, а себе – предков. Между тем не встречая иных препятствий, кроме целомудренного упорства Лавальер, вы могли бы утомиться ее сопротивлением, государь. То, что вам готовили в виде хитрой ловушки их высочества, могло бы случиться само собой. Тогда Луиза, потеряв ваши симпатии, осталась бы беззащитной, с нею все равно свели бы счеты, вы, ваше величество попали бы в расчетливые объятия какой-нибудь лживой и коварной красавицы, а я так и осталась бы ни с чем. Это – одно. А другое: чем бы вы объяснили свое предупреждение, государь, если бы у вас не было никаких доказательств? Ее высочество хитра, она сумела бы убедить ваше величество рядом ловко подтасованных фактов, что я – или лгунья, или хитрая обманщица. Да и я часто слышала, что замысел, разрушенный вначале, не производит такого потрясающего действия, как, если все идет сначала, по-видимому, превосходно, и вдруг все рушится в тот момент, когда, казалось бы, стоит только руку протянуть и сорвать взлелеянный плод. Вот почему я предпочла, чтобы по наружному виду план герцогини протекал без помех. Подумать только! Такой сложный, хитрый, искусно задуманный план! Сколько трудов, работы, стараний ушло на его осуществление! И вдруг, когда все обещало успех, план провалился? Это так поразит герцогиню, что на время она отвлечется от планов мести, а там, дальше, она вообще охладеет и забудет… Но вот существует одна особа, которая внушает мне большие опасения. Это – графиня де Суассон. Прекрасная Олимпия неукротима в злобе. Пожалуй, никакие угрозы, ни даже боязнь подвести всех остальных под гнев вашего величества не остановят ее. Поэтому я желала бы, чтобы эта особа чем-нибудь вывела ваше величество из себя, чтобы ее можно было под другим предлогом подвергнуть высылке под надзор.

– О, за этим дело не станет! – весело воскликнул король. – Олимпия Манчини действительно неукротима, и только из уважения к прошлому я щадил ее до сих пор. Но вызвать ее на какую-нибудь выходку – пустое дело, и могу почти с уверенностью сказать, что, вернувшись из поездки в Блуа, вы не застанете при дворе графини де Суассон! Ну-с, а теперь мы, пожалуй, действительно обо всем переговорили, и, так как час поздний, нам обоим, я думаю, не худо будет посоветоваться каждому со своей подушкой! А? Вы, кажется, того же мнения, по крайней мере, ваши быстрые глазки делаются все туманнее. Ну, не буду задерживать вас! До свидания, милая мадемуазель… Впрочем, извините… – король взял из рук Беатрисы ее свежеиспеченную родословную и с пафосом прочел: – До свидания, высокочтимая девица де Конта, виконтесса де Перигор де ла Грэ дю Бонтаржи!

XXI

– Милый Ренэ, – сказала Беатриса, когда (это было на следующее утро после получения ею узаконенной родословной) герцог д'Арк явился к ней, вызванный ее запиской, – я должна уехать по личному делу на несколько дней и хотела попросить вас, чтобы вы посторожили без меня мою Луизу. Я очень опасаюсь, что в это время на нее будут произведены покушения, а д'Артиньи легко теряется и ненаходчива.

– Приказывайте, Беата! – коротко ответил Ренэ. – Я готов все сделать для вас, но, боюсь, что моя помощь в этом отношении не будет очень существенной. Служба у короля занимает все-таки достаточно времени…

– Да нет, Ренэ, я конечно и в мыслях не имела требовать от вас, чтобы вы стояли на часах у дверей Лавальер! – перебила его молодая девушка. – Единственное, чего я прошу у вас, это – чтобы вы время от времени проверяли, находится ли прислуга на своих местах, а если вечером или ночью вздумаете спуститься в парк и прогуляться, то пройдитесь также около окон Луизы и понаблюдайте, не крадется ли кто-нибудь туда. Конечно, легко может статься, что что-нибудь произойдет именно тогда, когда вас не будет поблизости, но, я думаю, если вы будете проверять прислугу, то она подтянется и уже не пропустит ничего подозрительного.

– Это я обещаю вам. Беата, – произнес Ренэ. – Так вы, значит, едете? Когда?

– Сегодня.

– А… надолго?

– Дней на пять, на шесть.

– Вот как? – в голосе Ренэ послышалась нотка огорчения. – Мне будет очень не хватать вас, Беата, – тихо прибавил он. – Я привык к вам в это время и сам не ожидал, что весть о разлуке причинит мне такую боль!

– Вот как? – с нервным смешком воскликнула Беата. – Друг мой, вы неосторожны! Вы способны внушить мне, что вы… что я… Впрочем, о чем тут говорить! Ведь у меня нет предков, а значит…

– Беата, к чему действительно говорить о том, что невозможно! – с глухой болью произнес Ренэ.

– Ну, к чему всегда говорить только о возможном!? – возразила девушка. – Отчего иной раз и не помечтать? Я любила в детстве сказки, люблю их и теперь… Мало того – верю, что и теперь порой сказка становится действительностью.

– О, если бы сказки осуществлялись и теперь! – скорее простонал, чем выговорил Ренэ. – О, если бы…

– Что было бы тогда? – чуть дрожавшим голосом спросила Беатриса.

– Не все ли равно, раз это «если бы» так и останется пустым «если»?

– Но я хотела бы знать, Ренэ! Я уже сказала вам: я до сих пор люблю сказки! Ну, так что же было бы тогда?

– Не мучьте меня, Беата! – простонал Ренэ. – Для вас – все шутки и смешки, а между тем я так страдаю!

Видит Бог, если бы я смел распоряжаться своей судьбой, если бы над моей жизнью не тяготели заветы дома герцогов д'Арк… Порой я дохожу до безумия, готов стать изменником родовым традициям. О, к чему судьба была так жестока ко мне? К чему она послала мне… Но нет, я не смею даже говорить об этом…

– Ну не смеете, так и не будем говорить, – с деланной небрежностью произнесла Беатриса. – Кстати, там, на бюро лежит интересный документ. Загляните-ка в него, милый Ренэ!

Герцог равнодушно подошел к бюро, машинально взял лежавший там сверток пергамента, развернул его, мельком заглянул. Вдруг он вздрогнул, словно от испуга. Как бы не веря своим глазам, он приблизил пергамент к самому своему лицу, лихорадочно перелистал, опять заглянул на надпись первого листа.

Беатриса, искоса наблюдавшая, видела, как волновался юноша. Вдруг он положил пергамент обратно на место, размеренным шагом вышел на середину комнаты, опустился на одно колено и торжественным голосом произнес:

– Высокочтимая и уважаемая девица де Конта, виконтесса де Перигор де ла Грэ дю Бонтаржи! Прошу и умоляю вас разрешить мне смиренно просить вашей руки, дабы вы могли осчастливить меня честью разделить мое имя, состояние и жизнь!

У Беатрисы предательски задрожали губы, когда, встав и приняв подобающую случаю позу, она не менее торжественным тоном начала:

– Высокородный и достопочтенный господин мой, Ренэ Бретвиль, маркиз де Тарб, герцог д'Арк! Осчастливленная вашим лестным искательством, я… – но тут деланная напыщенность изменила девушке; она, к величайшему изумленно Ренэ, громко, звонко, весело расхохоталась и, в один прыжок очутившись около юноши, обвила его шею своими руками и, словно задыхаясь от счастья, произнесла: – Ренэ мой! Мой Ренэ!

Больше она не могла проговорить ни слова. Вся дрожа от затаенной, долго сдерживаемой страсти, она прижалась к Ренэ и приникла девственно нетронутыми устами к его лицу.

Ренэ даже руками развел от изумления и негодования! Как это возможно, чтобы какой-нибудь из герцогов д'Арк целовался со своей невестой в самый момент торжественного сватовства? Но что скажет ряд благородных предков, взирающих на них в этот момент с райских высот? (Иначе, как в раю, ни один из герцогов д'Арк по своему высокому положению не мог, конечно, быть.) Не перевернутся ли их кости в массивных каменных гробницах?

Но жизнь победила смерть! Трепещущее, полное жизни и огня тело Беатрисы, плотно прижавшееся к Ренэ, заставило его забыть о пожелтевших прадедовских скелетах. И, страстно прижав к себе любимую девушку вновь сомкнувшимися руками, Ренэ принялся осыпать поцелуями ее шею, глаза, щеки и губы.

Тут случилось что-то донельзя странное, необыкновенное, выходящее за грани умопостижимого! Безвольно и бессильно поникнув в мощных объятиях юноши, Беатриса вдруг заплакала!

Ренэ смущенно и осторожно подвел девушку к креслу и бережно усадил плачущую. Он знал ее смеющуюся, знал иронизирующую, подсмеивающуюся, поддразнивающую, знал разгневанную, мечущую громы и молнии, но… плачущую! Нет, никогда не мог представить себе юный герцог д'Арк, чтобы эта веселая, насмешливая девушка была способна плакать, да еще от страсти и счастья!

XXII

Ровно и тихо потекли для Луизы де Лавальер дни после возвращения короля с пиршества у герцога Орлеанского.

Предыдущая неделя была беспокойна и тревожна. Король наведывался к своей подруге лишь урывками и в краткие минуты свидания, как мы уже знаем, бывал так буен и настойчив, что Луизе казалось – вот-вот Людовик нарушит все свои клятвы и насилием сломит ее стыдливое сопротивление.

Но с новой недели все пошло по-новому. Король проводил у Луизы целые дни, был ласков, нежен и очень тих. Он с большим удовольствием слушал ее чтение пасторальных стихотворений и охотно поддерживал разговор на любимые ею темы – о превосходстве дружбы над любовью, добродетели над пороком, умеренности над роскошью и сельской жизни над жизнью в городе. Правда, по временам Луизе казалось, что король исподтишка посмеивается над нею, потому что порой в его глазах вспыхивали какие-то подозрительные огоньки. Но особенно этим вопросом она не задавалась. Ах, она была так счастлива, что в сердце ее обожаемого короля улеглись все бури и воцарилось благодетельное спокойствие!

Только однажды это спокойствие было нарушено бурной вспышкой Людовика. Но как быстро и легко улеглась эта вспышка!

Случилось это так. В среду, после того как все Фонтенебло облетела сенсационная весть о стычке, происшедшей у короля с графиней де Суассон, и о ссылке графини на безвыездное житье в ее имениях под надзором. Как следствие этой стычки, Луиза была ошеломлена новым сенсационным происшествием: лакей неожиданно доложил ей, что его высочество, герцог Филипп Орлеанский и его сиятельство граф Арман де Гиш желают иметь честь приветствовать высокочтимую госпожу де Лавальер.

Только опыт, уже приобретенный временем пребывания при дворе, и воспитание помогли Луизе кое-как побороть свое испуганное изумление и растерянность. Она немедленно поспешила навстречу герцогу и его спутнику и в очень изящных выражениях высказала свою радость от оказанной ей чести.

Но Филипп и Гиш никак не хотели согласиться, что их посещение делает честь Луизе. По их словам, наоборот, – величайшая честь для них обоих, что прекраснейшая женщина Франции, истинная звезда Фонтенебло, удостоила принять их обоих!

Вообще весь визит прошел в какой-то дуэли, где вместо шпаг скрещивались улыбки и утонченные комплименты. И – странное дело! – хотя ни та ни другая сторона ни на минуту не собирались принять за чистую монету все эти любезности, обе они расстались не только примиренными, но и в значительной степени обвороженными друг другом. По крайней мере, Филипп, выходя от Луизы, сказал Гишу, что Лавальер гораздо лучше, чем можно было думать, что она бесспорно очень умна и красива, а Гиш заверил герцога, что теперь он от души рад провалу всех их планов погибели королевской подруги. А Луиза вскользь заметила Полине д'Артиньи, что герцог Филипп, хотя и недалек, но по-видимому очень добродушный человек, да и Гиш лучше, чем она думала.

Пред уходом Филипп, попеняв Луизе, что ее вовсе не видать на интимных вечерах у герцогской четы, взял с нее слово, что она непременно будет у них сегодня, когда опять соберется кое-кто запросто. Луиза не знала, на что решиться, но король, пришедший вскоре после ухода визитеров и ничего не знавший о намерении Филиппа явиться с поклоном к Лавальер, был очень тронут покаянием брата и горячо поддержал его просьбу.

Вот на вечере и произошла вспышка, о которой мы упоминали выше. Для короля Генриетта и Филипп устроили особый карточный стол, и Людовик со страстью сел испытывать благоволение богини Фортуны. Необходимо прибавить, что король признавал лишь такую высокую игру, что сам герцог Орлеанский не всегда решался быть его партнером, так как при недостатке счастья тут можно было очень крупно пострадать. Поэтому для королевской игры в партнеры приходилось избирать самых крупных крезов придворной аристократии.

В этот вечер королю не везло, и это начало раздражать его. О деньгах он не жалел – вся казна Франции была к его услугам, но его сердило, что, несмотря на все его игрецкие выверты и кунстштюки, все обращалось против него. Самый разумный ход волей случая обращался ему во вред, самая грубая ошибка партнера превращалась для того Фортуной в способ сорвать крупный куш!

Мало-помалу на других столах бросили игру, и вокруг королевского стола собралась довольно большая толпа зрителей. Людовик волновался все больше и больше, с его уст срывались все более резкие замечания, и Филиппу, которому в этот вечер особенно везло, доставалось каждую секунду. Но герцог не обижался – он был счастлив: ведь в этот вечер он блестяще поправил свои дела!

Луиза никогда не любила карточной игры, и интерес, проявленный всем обществом к несчастью Людовика, не коснулся ее. Поэтому, походив по комнатам, она присела за соседним столом, покинутым игроками, и призадумалась.

Это заметил Гиш, который ради поправления своего кредита при короле считал теперь своей непременной обязанностью оказывать Луизе всякие знаки внимания. Он сейчас же подсел к девушке и стал развлекать ее веселым разговором.

Это заметил Людовик. Не раз он отвлекался от игры, чтобы злым взглядом скользнуть по разговаривающей парочке. Наконец он не выдержал. Схватив первую попавшуюся карту – ею оказалась двойка бубен, – он написал на ней что-то свинцовым карандашом и резким движением бросил карту на стол перед Луизой.

Лавальер взяла карту и прочла:

«Вы себя безобразно держите! Что за манера предаваться бесцеремонному кокетству на глазах у всех? Хоть бы догадались удалиться со своим рыцарем в укромный уголок. Черт знает что такое!»

Луиза мягко улыбнулась, провела своей белой тонкой рукой по лбу, а затем, в приливе вдохновения, разыскала в лежавшей перед ней колоде карт двойку червей и написала на ней:

«Pour m'ecrire avec plus de douceur,

I1 fallalt choisir un deux de coeur.

Les carreaux ne sont falts, ce me semble,

Que pour servir Jupiter en courroux.

Mais deux coeurs vraiment unis ensemble,

Peuvent ils rien s'annoncer que de doux».[45]

Записав это, Луиза встала и с очаровательно-ясной улыбкой положила карту перед королем.

Взор Людовика прояснился; он благодарно кивнул Луизе головой, а через несколько минут прекратил игру совсем, заявив, что ему не может везти сегодня и потому бесцельно испытывать долее капризную богиню счастья.

На следующий день Людовик явился к Луизе, и первыми его словами были:

– Ты дала мне хороший урок, моя обожаемая! А чтобы мне не забыть его, я велел положить твои грациозные стихи на музыку. Слушай! – и, взяв лютню, он пропел стихи Луизы.

В этот день король вообще был необычайно нежен и тих. Но пробыл он у Луизы недолго. Как он сообщил, ему необходимо было отправиться сегодня в Париж по важному делу. Но он выразил при этом уверенность, что они очень скоро свидятся опять.

XXIII

В пятницу Луиза с утра очень нервничала и грустила. И вдруг ей подали письмо, в котором маркиза де Сен-Реми извещала, что она прибыла в Париж и желает видеть свою дочь, поэтому пусть Луиза сейчас же приезжает в высланном за ней экипаже.

То-то была радость для Луизы! Сразу слетела с нее грусть, мигом обсохли слезы. Поспешно переодевшись, она села в карету и помчалась по направлению к Парижу.

Луиза была так поглощена радостью предстоявшего свидания, что совершенно не обратила внимания на некоторые странности своего путешествия. Повсюду были выставлены подставы, все делалось, чтобы ускорить проезд. Как могла маркиза де Сен-Реми, стеснённая в средствах, обеспечить дочери так дорого стоившую роскошь?

Однако Луиза даже не задумывалась над этим. Она увидит мать, свою милую, обожаемую мать! Только это и наполняло ее душу.

Но вот показались предместья Парижа, вот карета покатилась по улицам города. Кое-где уже зажигались огни, повсюду виднелись большие толпы народа, вышедшего подышать вечерней прохладой.

Луиза ни на что не смотрела, ни о чем, кроме своего свидания с матерью, не думала. Ах, ведь скоро уже, скоро!

Наконец карета, покрутившись по улицам, остановилась перед большим и нарядным домом.

«Как, неужели здесь? – с недоумением подумала девушка. – Да у кого же могла остановиться мама? Или у нас в Париже имеются богатые родственники, о существовании которых я даже не знала?»

Но ей некогда было отдаться своему недоумению, ливрейный лакей почтительно распахнул дверку кареты и помог девушке выйти. Величественный швейцар распахнул входную дверь, и наверху роскошной мраморной лестницы Луиза увидела мать. Взвизгнув от радости, она стрелой взбежала по лестнице и чрез секунду смеясь и плача повисла на шее у матери.

Маркиза ласково обняла дочь и повела ее в комнаты. Там, усадив девушку на стул, она долгим, любовным взглядом окинула ее свежую, стройную фигуру.

– Так ты не забыла меня, все еще любишь хоть немножечко? – произнесла Луиза после первых ласк.

– Разве мать может забыть дочь? – ответила маркиза. – Но вот ты, милая Луиза, по-видимому, и разлюбила свою мать, и забыла о ее существовании!

– О мама! – с нежным укором воскликнула девушка.

– Да, да, милая Луиза, – серьезно и настойчиво повторила мать, – к сожалению, дурные слухи, о которых я тебе писала и которым вначале не верила, оказались совершенно справедливыми. Могла ли я ожидать это от тебя! Так, значит, всемилостивейший король действительно обратил на тебя свое внимание?

– Но, мама, выслушай же меня! – волнуясь и чуть не плача, перебила ее Луиза. – Клянусь тебе, ведь между нами ничего нет!

– Ничего нет! – с негодованием повторила Сен-Реми. – Да ведь именно об этом-то я и говорю! Именно это-то и заставило меня приехать сюда! Ничего нет! И она говорит это так, как будто это – невесть какая заслуга!

– Мама, я ничего не понимаю! – со страхом произнесла Луиза.

– Этому я верю! – отрезала маркиза. – Все-таки я верю в твое доброе сердце и готова допустить, что ты наделала ошибок лишь по наивности.

– Но, мама! Каких ошибок?

– И ты еще спрашиваешь! Да что ты и в самом деле вчера родилась? Неужели даже все это время, проведенное при дворе, ровно ничему не научило тебя? Скажи мне, пожалуйста, король был так милостив, что обратил на тебя внимание?

– Да-а…

– Он сказал, что любит тебя?

– Да, но…

– Он добивался полной взаимности с твоей стороны? Да? Ну а ты?

– Но я конечно… Честь имени… наша семья… Разве ты пережила бы? Мне было очень трудно бороться… Я сама глубоко полюбила Людовика…

Тут Луиза окончательно запуталась: она чувствовала, что все выходит вовсе не так, как, по ее мнению, было нужно. Вот она защищается, а как будто выходит так, что ее защита – обвинение…

– Слава богу, что добрые люди приняли в тебе участие и своевременно известили меня! – с отчаянием воскликнула маркиза. – Что могло бы произойти, если бы я продолжала оставаться в блаженном неведении? Ну я вижу, ты нисколько не поумнела в Париже. Ведь ты до сих пор еще не понимаешь… Нет, как это вам нравится! Она не по-ни-мает! – Маркиза в ужасе вскинула руки и посмотрела на дочь таким разгневанным взором, что Луиза еще глубже опустилась в самую бездну страха и ужаса. – Ну так выслушай теперь меня! – грозно продолжала маркиза. – Знаешь ли ты, что могло произойти, что чуть-чуть не произошло? Там, у нас, к маркизу стали придираться, и не далее, как на этих днях, ему было предложено сдать должность. Позор и разорение! А здесь королю чуть не подсунули красивую девчонку, и, если бы расчет врагов удался, он выкинул бы тебя из головы. Да как ты не понимаешь, что твоя жеманность глупа, бессмысленна и вредна! О каком позоре ты говоришь? Какое положение может быть выше положения любимой королем женщины? Что выше счастья быть любимой самим королем, да еще каким – молодым, пылким, красивым? И вот, имея возможность дать себе самой высшее счастье, а в то же время дать счастье своему государю, что является первейшим долгом всякого верноподданного, ты строишь из себя какую-то монашку. Мало того, ты могла обеспечить мне с твоим отчимом спокойную и довольную старость, своей сестре – выгодную партию, своему брату – блестящую карьеру! И всем этим ты поступаешься так себе, из пустого, глупого жеманства? Нет, Луиза, я тебя просто не понимаю! А главное – упорствуя в своей глупости, ты еще имеешь дерзость ссылаться на меня, будто это я внушила тебе такие идиотские правила! Это я-то, которая только и думает, что о семье, которая всю жизнь работала, не покладая рук ради своих детей! О!

– Но, мама… если бы я могла знать… – растерянно пробормотала Луиза, окончательно ничего не понимая.

– Ну а так как теперь ты знаешь… – произнесла энергичная дама и, взяв Луизу за руку, кратко и решительно скомандовала: – Идем!

Она повела растерянную, взволнованную Луизу через анфиладу комнат.

Но что это? С дивана в одной из комнат встал и двинулся навстречу им сам король Людовик!

Словно в тумане услышала Луиза, как мать почтительно проговорила:

– Вот, ваше величество! Я сделала этой глупышке надлежащее внушение!

Затем, почтительно пятясь назад, маркиза скрылась, предусмотрительно прикрыв за собой дверь.

Трепещущая, неподвижная стояла посредине комнаты Луиза.

Людовик подошел к ней, привлек взволнованную девушку к себе, и его голос, словно откуда-то издали, прочувствованным шепотом влился в ее душу:

– О, моя Луиза! Я сделаю тебя счастливой! Ты не раскаешься, поверь мне!

В страхе и нежной истоме Луиза закрыла глаза. Со счастливой покорностью отдалась она ласкам Людовика.

Так кончилась пастушеская идиллия короля Людовика, так завершился этот глупый и странный для нравов того времени водевиль!

Эпилог

Перо уже готово было выписать столь приятное сердцу каждого автора слово «конец», как вдруг пришли новые соображения, заставившие отложить это благое намерение на несколько страничек.

А вдруг читатели не примирятся с тем, что дальнейшая судьба главных персонажей, выведенных в романе, останется им неизвестной? Вдруг они взглянут на дело так, что превращение Лавальер из «пастушки» в самую обыкновенную королевскую фаворитку отнюдь не помешает им узнать, что сталось с Христиной де ла Тур де Пен после скандала в Лебединой беседке и как жилось пронырливой Беатрисе Перигор в роли герцогини д'Арк?

Предполагая возможность этого, хочу теперь хоть, в нескольких словах заполнить этот пробел.

* * *

Филиберт Клери и Христина де ла Тур де Пен, позорно изгнанные из Фонтенебло, отправились в Париж, чтобы там обдумать дальнейшее. Но, как они ни думали, выбора у них не было. Во Франции им нельзя было оставаться, а для далекого путешествия у них не было средств. И в конце концов они решили отправиться в Англию, чтобы попытать счастья при тамошнем дворе.

Так они и сделали. Повенчались в Париже, все, что только можно было, реализовали в наличные деньги и в ближайшие дни уже дожидались в Кале отплытия судна в Дувр.

С этим же судном, направляясь в Лондон, ехал важный турок. Это был посланник, имевший тайное дипломатическое поручение к королям Франции и Англии.

Турок держался важно и совершенно неприступно, но наружность Христины, по-видимому, произвела на него неотразимое впечатление. Кончилось тем, что, когда, после десятидневного пребывания в Лондоне, он уехал восвояси, исчезла также и Христина. Филиберт с горя поступил в английскую армию, англизировался, женился на англичанке из богатой среднедворянской провинциальной семьи и умер в возрасте восьмидесяти семи лет, оставив после себя восемнадцать детей.

Много короче и несравненно бурнее было дальнейшее существование Христины.

Из Лондона она отправилась со своим турком морем. Но турок, как и следовало ожидать, отнюдь не привык сносить женские капризы и уже на третий день путешествия за первую же попытку покапризничать исправно отхлестал свою возлюбленную собачьим арапником. Христина молча снесла наказание и с того времени стала держать себя тише воды ниже травы. Но, когда, после недолгой стоянки в Кадиксе, судно двинулось далее, турок нигде не мог найти француженку. Христина исчезла, а вместе с ней у турка исчезли значительная сумма денег и много драгоценностей.

Сбежав в Кадиксе, Христина направилась в Мадрид. Несколько лет она играла там роль знатной дамы, под шумок всеми средствами приумножая состояние. Но счастье не благоволило ей. Неосторожно приняв участие в какой-то политической интриге, Христина в 1666 году должна была бежать, еле-еле успев захватить с собой хоть что-нибудь из драгоценностей и денег.

Она перекочевала в герцогство Тосканское, а через два года переселилась в Венецию. Она уже начинала уставать от этой скитальческой жизни, да и годы уходили, унося молодость и красоту, но не принося взамен обеспечения на старость. И вот наконец счастье как будто улыбнулось Христине: ею бесконечно пленился богатый кандиот, прибывший по делам в Венецию. Он приехал на месяц, а пробыл в Венеции около года, сгорая от страсти и не решаясь объясниться в любви женщине, вечно окруженной цветом венецианской аристократии. Наконец влюбленный кандиот пустился на последнее средство: он почтительнейше попросил у Христины ее руки и вскоре увез ее к себе в Кандию, в качестве законной жены.

Прошло полгода в безоблачном счастье. Христина успела в это время глубоко полюбить мужа, и прежняя жизнь распутной и хищной куртизанки начала казаться ей лишь тяжелым сном. Вдруг вспыхнула война с Турцией; Кандия была взята, разграблена, усеяна трупами и пожарищами. Муж Христины пал, замученный турками, а ее самое отвезли в Константинополь, чтобы продать там на невольничьем рынке. И вот, когда Христина стояла на площади в толпе других невольниц, ожидая покупателей, перед ней нежданно остановился тот самый посол, которого она ограбила и покинула девять лет тому назад в Кадиксе.

Турок сейчас же купил Христину и у себя во дворце предал ее позорному и долгому мучительству. Затем полуживую Христину посадили в мешок с полудюжиной голодных кошек и бросили в воды Босфора. Плотный, просторный мешок потонул не сразу, и в течение нескольких минут турок, стоя на мраморной террасе своего дворца, мог наслаждаться стонами Христины и рычаньем кошек, которые, чувствуя, как их мало-помалу заливает вода, пытались когтями проложить себе путь к спасению через обнаженное тело Христины. Но вот мешок окончательно скрылся под водой, и вместе с тем кончилась многогрешная и бурная жизнь Христины де ла Тур де Пен!

* * *

Свадьба Беатрисы де Перигор и Ренэ д'Арка состоялась приблизительно через месяц после переезда Луизы де Лавальер в предназначенный ей королем дом в Париже.

На свадьбе присутствовало очень немного лиц, но зато среди них был сам король Людовик, да и брачный пир происходил во дворце Лавальер в его присутствии.

Между прочим, он сделал молодым истинно царский подарок, а именно: пожаловал Беатрисе ценную бриллиантовую герцогскую диадему, а Ренэ – значительную сумму денег на восстановление Бретвиля в былом блеске. Этим подарком король выказал необыкновенное внимание и такт: теперь уже никто не мог бы сказать герцогу, что он позолотил свой герб на приданое жены.

Совершив свадебное путешествие в родные места и распорядившись в Бретвиле всеми необходимыми работами, молодая чета вернулась в Париж. Ренэ с удовольствием остался бы в Бретвиле, чтобы лично понаблюдать за ремонтом дорогого его сердцу замка, да и Беата уезжала из Тарба с тяжелым сердцем: ее отец был очень плох, и юная герцогиня боялась, что старик отойдет в вечность без нее. Но ничего нельзя было поделать. Король высказал непременное желание, чтобы Беатриса продолжала быть подругой и охранительницей Луизы де Лавальер, а молодая парочка чувствовала себя слишком обязанной Людовику, чтобы уклониться от исполнения его воли.

Таким образом супруги д'Арк вернулись в Париж.

Вскоре началась богатая праздной сутолокой придворная жизнь осеннего и зимнего сезона, и Ренэ с Беатрисой едва-едва удавалось урвать какой-нибудь часочек в неделю, чтобы провести его с глаза на глаз у себя, в своем уютном гнездышке. Зато когда это удавалось, они оба бывали в восторге, и любимой темой их разговоров служила мечта о жизни в Бретвиле, где уже никто и ничто не смогло бы мешать им любить друг друга. Но отъезд от двора на родину пока был именно мечтой, о которой можно только грезить.

Так шло время. И вдруг оправдалась поговорка: «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

Однажды у короля был интимный ужин, на который собралось несколько ближайших придворных, в том числе герцог Ренэ и маркиз де Вард, снова вошедший в милость.

На этом ужине король выпил немного больше, чем следовало, а потому и стал болтлив… гораздо больше, чем следовало! И вот ему пришла в голову не особенно умная идея начать хвастать, как несколько времени тому назад он разорвал все хитросплетения врагов Луизы де Лавальер.

Вард и Гиш сейчас же насторожились и употребили все усилия, чтобы заставить короля разоткровенничаться до конца. Но когда все, подстрекаемые ухищрениями Варда и Гиша, стали просить короля сказать имя того ловкого человека, который сумел провести всех за нос и лично остаться в тени, король решительно заявил:

– Нет уж, господа, этого имени я вам не назову! И лучше не ломайте своих голов, потому что вам все равно никогда не догадаться! О, тот, кто помог мне тогда, – хитрейшая каналья на свете! – Тут король ласково улыбнулся, вызвав в памяти некоторые сцены из его тогдашней конспирации с шустрой Беатрисой Перигор. – Но по наружности этого никогда не подумаешь, потому что истинная хитрость в том и заключается, чтобы до конца суметь разыграть из себя простачка! Ну, довольно об этом! – решительно заявил он. Тут его взгляд упал на молчаливо сидевшего д'Арка, и он обратился к нему: – Что ты так задумчив, мой верный Ренэ? Отведай-ка вот этого паштета из фазанов, ведь это твое любимое кушанье!

Тут Людовик простер свою любезность до того, что привстал и сам пододвинул Ренэ блюдо с паштетом.

Когда, после ужина, собутыльники короля разошлись по домам, Вард взял Гиша под руку, увел его в свою комнату и там сказал:

– Арман, заметил ли ты, что король сам подвинул этому выскочке блюдо с паштетом?

– Да, – ответил Гиш, – но это – один из очень частых фактов, с которыми волей-неволей приходится мириться. Герцог д'Арк занял непоколебимо прочное положение, и из королевской милости его уж ничем не вытеснишь! Обидно это для нас, старинной придворной знати, но… что поделаешь?

– И неужели же ты не усмотрел в этом факте ничего, кроме знака особенного королевского благоволения? – воскликнул Вард.

– Я тебя не понимаю! – удивленно возразил Гиш, не могший похвастаться такой острой и холодной наблюдательностью, такой способностью к быстрой оценке положения, как его собеседник. – Ну так скажи, что особенного заметил ты в этом?

Вард помолчал, как бы внося порядок в явившиеся у него мысли, и затем начал размеренным тоном:

– Помнишь тот вечер, когда мы собрались у герцогини Орлеанской, еще не веря, что гроза пронеслась над нами так сравнительно благополучно? Мы были готовы к ссылке, как к лучшему исходу после провала и изобличения нашей затеи, и вдруг король с непонятным нам капризом всепрощения ограничился лишь суровой отповедью в письме. Помнишь ли ты, о чем мы говорили тогда?

– Конечно, помню, – ответил Гиш. – Сначала мы ломали себе голову над вопросом, каким образом неизвестному хитрецу удалось заманить нас в ту самую яму, которую мы рыли другим. Но затем герцогиня прервала наши споры и догадки, сказав, что сейчас у нас еще нет материала для выяснения этого вопроса, но она во всяком случае требует от всех нас, чтобы мы раз и навсегда оставили теперь Луизу де Лавальер в покое, так как дела все равно не поправишь, а испортить его легко. Олимпия тогда категорически отказалась повиноваться этому приказанию, говоря, что все равно сведет счеты с интриганкой Лавальер, но ее слава богу убрали и запрятали далеко отсюда, так что ее неистовство уже не могло подвести нас. Вот и все!

– Я согласен с тобой; слава богу, что графиню де Суассон убрали, и я первый облегченно вздохнул, когда узнал о ее стычке с королем и о постигшей ее участи. Связь со злобной итальянкой уже начинала утомлять меня, но как бросить такую женщину, как Олимпия? Тут уж без кинжала и яда не обойдешься! Но это так, между прочим. Я хотел сказать, что ты ошибаешься, говоря «вот и все!». А клятву, данную нами Генриетте, ты забыл?

– Клятву? – удивился Гиш. – Гй-богу, не помню! Я тогда был очень расстроен и легко мог пропустить что-то мимо ушей.

– Ну так слушай! Генриетта взяла с нас слово, что мы не будем продолжать покушения на жизнь, здоровье и безопасность самой Лавальер, но в то же время взяла с нас клятву, что мы употребим все силы к тому, чтобы обнаружить интригана, раскрывшего и парировавшего наш замысел. Цель этого следующая: когда мы откроем интригана, он должен сойти со сцены!

– Да, мне помнится что-то в этом роде! – подтвердил Арман. – Но какое отношение может это иметь к нашему разговору?

– А вот какое. Человек так устроен, что, какой бы силой воли он ни обладал, он не может заставить себя сразу прервать течение своих мыслей. Подтверждение этому ты найдешь в тысяче фактов, а история с паштетом – один из них. Король вспомнил об интригане, помогшем ему разрушить наши планы. Он сам прекратил разговор на эту тему, но, несомненно, еще продолжал некоторое время думать об этом. И вот он замечает, что герцог задумчив, вспоминает, что тот любит паштет. Почему он не заметил, что Эньян, обыкновенно серьезный и важный, в этот вечер под влиянием излишнего поклонения богу Вакху был чрезвычайно весел? Почему король вспомнил, что герцог д'Арк любит паштет из фазана, но не вспомнил, что ты любишь то самое старое мускатное вино, которого в этот вечер почему-то никому, кроме короля, не подавали? Ведь герцог всегда молчалив, а Эньян был весел только сегодня. А ты несравненно чаще разделяешь королевскую трапезу, чем д'Арк, потому что тебя король ценит выше всех как собутыльника. Почему же произошло все это? Да потому что мысль короля продолжала работать в прежнем направлении; он думал о том, кто тогда помог ему, и обратил внимание на д'Арка. А чрезвычайная любезность, выразившаяся в собственноручном пододвигании блюда, явилась результатом вновь вспыхнувшего чувства благодарности за прошлое!

– Как, ты хочешь сказать… – воскликнул Гиш. – Но это невозможно! Ну подумай сам! Чтобы этот картонный, придурковатый герцог был способен так тонко, так искусно перевести наши нити в свои руки и так гениально обратить наш же удар на нашу же голову? Да никогда!

– Гиш, – серьезно заметил Вард, – вспомни слова короля: «Истинная хитрость в том и заключается, чтобы до конца разыграть из себя простака!»

Гиш задумался, стал припоминать, сопоставлять и в конце концов пришел к тому же заключению, что и Вард: человеком, разрушившим их планы, мог быть только Ренэ! Как уже знает читатель, это был ошибочный вывод, но самый острый ум легко впадает в заблуждение, если начинает ударяться в слишком тонкие и сложные умозаключения!

Таким образом «виновник» был найден. Значит, оставалось выполнить данную некогда клятву.

Конечно, пришлось посоветоваться с Генриеттой.

Герцогиня вся так и загорелась жаждой мести! Необходимо заметить, что, будь этим виновником не Ренэ, а кто-нибудь другой, Генриетта, занятая в то время очень сложной политической комбинацией, может быть, и не стала бы настаивать на мести, но у нее с Ренэ были еще особые счеты, о которых мы в свое время не упоминали, чтобы не заслонять главного течения рассказа посторонними, более мелкими, эпизодами.

Дело в том, что Генриетта пленилась герцогом еще тогда, когда он в первый раз явился к ней во дворец. Красавица-герцогиня сделала еще одну попытку заставить Ренэ быть любезным, всеми силами давая понять, что ему, такому красивому юноше, ни в чем отказа не будет. Но Ренэ или не понимал, или делал вид, что не понимает, и продолжал придерживаться с Генриеттой холодного, почтительного тона. А такое обращение – в глазах женщины одно из величайших, совершенно непростительных преступлений!

Итак, Генриетта вся загорелась местью, и способ заставить герцога смертью заплатить за старый грех был найден. Оставалось только ждать благоприятного случая, чтобы пустить в ход задуманную механику.

Вскоре после этого Беатриса получила прискорбное известие, что ее отец при смерти. Герцогиня сейчас же отправилась в Тарб и успела приехать, чтобы принять последний вздох старика.

Теперь она стала наследницей колоссального состояния и большого доходного дела. Состояние никогда не обременительно, но что было делать герцогине с торговым предприятием, вести которое не позволял ей сан? И вот ей пришлось задержаться в Тарбе, чтобы продать дело.

С практичностью, всегда отличавшей ее, молодая женщина быстро устроила это. Все торговое дело было передано старшему приказчику на льготных условиях и с постепенной выплатой. Таким образом, уже через полтора месяца после отъезда из Парижа Беатриса снова вступила в дом своего мужа.

Но невеселую картину застала она там: Ренэ лежал тяжелобольной, при смерти! Да и то, что он еще не умер, надо было приписать особенно счастливому случаю!

Однажды, когда король обедал, Ренэ, бывшему на дежурстве, подали блюдо с паштетом из фазана, которое, по словам лакея, было переслано самим королем от своего стола.

Ренэ только что плотно поел, но маленький кусочек лакомого блюда все-таки отведал. В этот момент пришли звать его к королю.

Конечно, Ренэ первыми делом поблагодарил Людовика за высокую милость, но король удивился и решительно заявил, что ровно ничего не посылал герцогу. Вдруг Ренэ побледнел, упал на пол и стал корчиться в судорогах. Хорошо, что врач оказался поблизости, и сейчас же можно было принять меры! Благодаря этому, а также тому, что желудок герцога был полон и что он отведал самую незначительную порцию паштета, удалось поддержать его жизнь. Но, как заявил врач, исследовавший паштет, яда, которым он был насыщен, хватило бы на то, чтобы отравить чуть ли не сотню людей!

Король, взбешенный таинственным происшествием, приказал нарядить строжайшее следствие, но обнаружить виновников покушения так и не удалось.

Беатриса застала мужа в то время, когда он все еще был между жизнью и смертью. Молодая женщина сама взялась ухаживать на больным, и вскоре он стал заметно поправляться.

Герцогиня твердо решила воспользоваться первым удобным случаем, чтобы отказаться от придворной жизни, ставшей ей и мужу слишком опасной. Новое покушение заставило ее саму создать такой случай. Однажды, после того как врач прислал лекарство, пришел новый посланный и принес вторую бутылочку совершенно такой же по виду микстуры. Посланного задержали, но это оказался настоящий слуга доктора, лекарство же в первой склянке по исследованию оказалось страшным ядом.

Опять на ноги были поставлены все следственные власти, и опять виновников покушения не нашли. Беатриса заявила королю, что увезет Ренэ на родину, когда же Людовик из эгоизма воспротивился этому, герцогиня уговорила врача заявить, что ее муж никогда не поправится, иначе как на чистом деревенском воздухе. И вот однажды рано утром, когда Париж еще спал, больного, слабого герцога Ренэ пожили на конные носилки и вывезли из Парижа. Через две недели осторожного пути Беатриса наконец вздохнула с облегчением: перед ними были обновленные стены старого Бретвиля!

Конечно, Ренэ с Беатрисой и остались у себя в замке. Через два-три месяца здоровая натура Ренэ восторжествовала, и он совершенно поправился. Он занялся хозяйством, охотой, стал устраивать роскошные приемы. А там Беатриса подарила его сыном и стала исправно из года в год приумножать население замка. Это создало новые радости, новые заботы, новые обязанности. О придворной жизни и некогда было, да и не хотелось вспоминать. И не успели Ренэ и Беатриса оглянуться, как старшему их сыну уже стукнуло шестнадцать лет!

И вот тут-то герцогская чета совершила поступок, который вызвал немало толков во всем округе. Они отправили сына в Париж, но не ко двору, а… в университет! Точно так же все остальные сыновья (а их было всего семь человек) по достижении шестнадцати лет отправлялись учиться.

Конечно, это не мешало их воспитанию в духе дворянских требований того времени. Все Бретвили отлично владели шпагой, прекрасно танцевали, умели держать себя в обществе. Но ни один из них не был пустым щеголем и вертопрахом. И Ренэ, и Беатриса, каждый в положенный им от Господа Бога час, спокойно закрыли глаза, уверенные, что честь имени как герцогов д'Арков, так и Бретвилей (то есть младших сыновей) находится в надежных руках!

* * *

Необходимо сказать еще о судьбе одной из главных героинь интриги, направленной против Луизы де Лавальер, а именно о Генриетте Английской.

Убедившись, что сердце короля Людовика окончательно отошло от нее, Генриетта как-то сжалась, ушла в себя. Наружно она повела лихорадочную, полную смены и празднеств жизнь, но внимательный наблюдатель мог бы заметить, что шум и пестрота существования не приносили герцогине никакой радости, а служили лишь средством оглушить себя, заставить смолкнуть вопли и стоны израненного сердечка.

Да, Генриетта искренне любила Людовика, и никто и нечто не могли заменить ей утраченную любовь. И видно было, как сжигала шумная, бурная жизнь молодую женщину. Бе глаза, вечно сверкавшие лихорадочным блеском, приняли какое-то жуткое, пустое выражение; белизна лица сменилась прозрачной бледностью; грациозная гибкость стана явно переходила в устрашающую худобу. Герцогиня стала покашливать, ее желудок все чаще и чаще отказывался ей служить. Но, не обращая внимания ни на угрожающе признаки, ни на мольбы ближайших друзей, Генриетта продолжала жечь свое здоровье с обоих концов. Еле-еле оправившись от тяжелого желудочного заболевания, она устраивала шумный пир, на котором ела самые тяжелые кушанья и жадно пила крепкие вина. Если покашливание переходило в упорный, изнурительный кашель, Генриетта устраивала ночную увеселительную прогулку выбирая для этого холодную, сырую ночь и появляясь при этом в самом легком наряде. А если герцог Филипп, скандализованный достаточно нескромным поведением своей супруги, устраивал, ей бурную сцену ревности, то вслед за этим она еще более скандально подчеркивала полную разнузданность своих чувств.

Но всем было видно, до какой степени герцогиня была равнодушна к тем, кого она удостаивала своим вниманием. Гиш был первым, кто помог ей хоть несколько забыться после измены Людовика. Вард оказал ей немало услуг, да и с ним Генриетта тоже пережила краткую страничку поверхностной страсти. Но, когда на жизнь Луизы де Лавальер было произведено новое неудачное покушение и король, не обнаружив виновников, засадил Варда в Бастилию, а Гиша выслал в Голландию, – Генриетта отнеслась к этому так, как будто никогда и ничто не связывало ее жизни с жизнью обоих молодых людей.

Однако, если бурная, праздная жизнь не давала герцогине Орлеанской ни малейшего удовлетворения, одно помогало ей хоть несколько мириться с душевной пустотой. Это была политика, которой теперь усиленно занялась Генриетта.

Мы уже знаем, что герцогиня с детства проявляла недюжинные дипломатические способности и талант в области политической интриги. Дипломатические хлопоты всегда были ее страстью, а теперь политика оставалась последней нитью, связывавшей молодую женщину с королем. Любовь Людовика она не могла вернуть, но общность интересов и политических планов духовно объединяла их и обеспечивала Генриетте признательность и дружбу короля. И вот она энергично взялась за окончательное упрочение соглашения между Францией и Англией.

После долгих хлопот ей удалось наконец завершить свою работу договором, заключенным ею в Дувре летом 1670 года. Пользуясь своим влиянием на брата Карла, она добилась от Англии существенных уступок и гарантий. В конце июня Генриетта вернулась в Сен-Клу, где в то время жил двор, полная восторга от своей удачи.

И опять начался ряд бесконечных празднеств, в которых герцогиня принимала живейшее участие. Все чаще ее посещали приступы острого и мучительного недомогания, но Генриетта продолжала отмахиваться от советов врачей и просьб друзей.

Двадцать девятого июня, разгоряченная прогулкой в жаркий день, Генриетта приняла для освежения холодную ванну. Через час у нее поднялись ужасные внутренние боли. Гофмейстерина хотела сейчас же позвать лейб-медика герцогини, мсье Эспри, но Генриетта строжайше запретила это и потребовала, чтобы ей дали стакан цикорной воды.

Едва-едва она отпила глотка два из поданного ей стакана, как вдруг ее лицо позеленело, и несчастная женщина принялась корчиться с душу раздиравшими стонами. Страшно было видеть, как корчило, сводило и трепало все ее худенькое, истощенное, но все еще прекрасное тело!

Кинулись за врачами, дали знать герцогу Филиппу и королю. Но боли, несмотря на старания медиков, не прекращались, и Эспри открыто заявил, что считает положение герцогини безнадежным. В ночь на 30 июня 1670 г. вся королевская семья собралась у постели умирающей. В два часа утра Генриетта тихо отошла в вечность.

Молниеносность заболевания и смертельного исхода не могла не породить толков, и весь двор откровенно твердил, что Генриетта была отравлена.

Называли даже имя ее убийцы, припоминали, что в минуты ревнивой злобы герцог Филипп не раз грозил жене страшной карой.

В то время отравления начали принимать характер открытой эпидемии, и яд служил популярным средством избавиться от неудобного человека, будь то аристократ или простой мещанин, сановник или слуга. Но на членов королевской семьи покушений еще не производилось, поэтому не мудрено, что король Людовик пожелал во что бы то ни стало удостовериться, справедливы ли эти упорные слухи об отравлении Генриетты. Кроме того, расследование было необходимо уже во имя политических интересов страны, так как английский король едва ли потерпел бы, чтобы слухи о насильственной смерти его сестры остались непроверенными. В силу всего этого Людовик приказал произвести вскрытие трупа Генриетты.

На вскрытие был приглашен английский посол лорд Монтэгю, которому было предложено назначить во врачебную комиссию любое количество английских врачей по своему выбору. Вскрытие и исследование внутренностей трупа Генриетты было произведено со всей тщательностью, какую допускало тогдашнее состояние медицинской науки, но, как гласил протокол вскрытия, ни малейших следов отравления врачами обнаружено не было, и причиной смерти была объявлена страшная азиатская болезнь – холера.

Однако толки о насильственной смерти Генриетты все же не прекращались. Правда, с внешней стороны все обошлось благополучно, и король Карл ни в чем не изменил добрым отношениям с Францией. Но лорд Монтэгю, по всей видимости, не был вполне убежден!

Если порассудить, так приходится согласиться, что исследование трупа Генриетты не может почитаться бесспорным доказательством. Даже теперь, когда наука достигла в этом отношении грандиозных успехов, не всегда удается установить наличность отравы; что же и говорить про те времена, когда медицина еще обреталась в полном младенчестве и когда химия, без которой немыслимо точное исследование, только еще зарождалась? Таким образом, врачи легко могли ошибиться совершенно добросовестно. А ведь не забудем, что установить факт отравления было бы крайне невыгодно для политики короля Людовика. Достаточно было приступить к вскрытию не сразу, а дать трупу немного разложиться, и тогда уже все концы могли быть похоронены!

Таким образом, истинная причина смерти Генриетты осталась тайной. Но во всяком случае едва ли этой причиной была холера. Достаточно указать, что решительно никто из окружавших герцогиню не заболел этой болезнью – явление, довольно странное при заразительности холеры и полном пренебрежении и неведении санитарных и дезинфекционных мер в те времена!

Как бы там ни было, но внешность была соблюдена. Генриетту похоронили с блеском и помпой. Знаменитый проповедник Боссюэт произнес при отпевании одну из речей, уцелевших для потомства в качестве образца классического церковного красноречия. Пламенная, то скорбно-нежная, то громовержущая речь Боссюэта заставила многих плакать и всех потрясла. Генриетта была бы довольна, если бы могла слышать слова проповедника. Но еще более была бы она довольна, если бы могла из своего последнего земного пристанища услыхать песенку, которую распевали в то время по всему Парижу:

«On dit que la Vallére

S'en va sùr son déclin;

Ce n'est que par maniére

Que le roi suit son train.

Montespan prend sa place.

Il faut que tout у passe

Ainsi de main en main».[46]

* * *

Да, Лавальер «склонялась к своему закату»! Но этого и следовало ожидать. Такова была участь большинства фавориток французского двора, а ведь Луиза лишь до тех пор выделялась из блестящей плеяды королевских возлюбленных всех веков, пока разыгрывала непривычную для нравов двора слащавую пастораль. Но кончились пасторали и все необычное, и в свои права вступило обычное. А обычное значило: недолгая страсть, пресыщение, забвение!

Свыше восьми лет продолжалась любовь короля к тихой и нежной Луизе. В течение этого времени она родила ему четырех детей, из которых выжили только двое: дочь Мария Анна и сын, получивший титул графа де Вермандуа. А к концу этого времени король стал скучать, стал все реже бывать у своей Луизы.

И вдруг наступила развязка!

В то время Франция вела нескончаемые войны. Однажды король, явно томившийся приевшейся ему жизнью среди вечных празднеств, объявил, что уезжает к армии.

Мрачные предчувствия овладели душой Луизы, и со слезами она заявила королю, что эта их разлука, наверное, будет вечной. Людовик смеялся над необоснованными страхами своей подруги, горячо ласкал ее, но Луиза невольно заметила, что разлука с ней не казалась ему уже такой невозможной и тяжелой, как раньше.

Прошло несколько времени. Король слал Луизе письма, полные уверений в любви и страстном томлении по ее ласкам, и Лавальер самой казались детскими ее недавние страхи. И вдруг пришла весть о большой победе, одержанной французскими войсками, и о том, что король намерен вернуться в скором времени обратно.

Королева решила устроить помпезную встречу супругу-победителю. Людовик был извещен, что Мария Тереза с блестящей свитой выезжает по тому направлению, по которому он должен был ехать в Париж. Торжественное свидание предполагалось устроить в Авени.

Узнав об этом, Луиза не могла удержаться от неловкого и даже прямо бестактного шага: она без всякого приглашения присоединилась к поезду королевы. Конечно, будучи возведена в сан герцогини и получив номинальное назначение на почетный пост в свите королевы, Луиза тем самым уже приобрела известные права. Но, ввиду ее особенного положения, было не совсем уместно на этих правах настаивать. К тому же, обыкновенно Луиза никогда не осуществляла этих прав и появлялась на официальных празднествах во дворце лишь каждый раз по настойчивому требованию Людовика. Поэтому самовольное присоединение к поезду королевы было встречено с враждебным недоумением.

Но Луиза ничего не замечала. Вся ее душа рвалась навстречу королю, и все мысли были полны одним желанием: как можно скорее увидеть своего Людовика.

Подъезжая к Авени, королева отдала строжайшее распоряжение, чтобы ничей экипаж не осмелился выдвинуться вперед при появлении короля. Конечно все поняли, что этот приказ имеет в виду одну только Лавальер, но именно последняя как раз и не обратила на него никакого внимания. О, тут и речи не могло идти об упрямстве, заносчивости, желании похвастать своим привилегированным положением! Для этого Луиза была слишком скромна и застенчива. Но она до такой степени фанатически ждала Людовика, что не была способна руководиться чем-либо, кроме жажды как можно скорее увидеть его.

И вот настал момент встречи. Поезд королевы подъехал к довольно отлогому спуску. В этом месте путь, спустившись в долину, сейчас же снова вздымается кверху. В тот самый момент, как на одном краю этой котловины показался поезд королевы, на другом вырисовалась сверкавшая золотым шитьем представительная фигура короля.

Увидев Людовика, Луиза забыла обо всем на свете. Она приказала кучеру гнать карету со всей быстротой, и ее экипаж, понесшись с горы, значительно опередил как королеву, так и всех остальных.

При виде экипажа, бросившегося к нему навстречу Людовик решил, что это – королева, и тоже понесся вскачь книзу. Съехав в долину, карета Луизы остановилась. Король подскакал к ней, заранее помахивая шляпой в воздухе. Вдруг он резко осадил коня и, не стесняясь присутствием свиты, поскакавшей за ним следом, крикнул:

– Как вы осмелились выехать вперед ее величества? Какая непонятная дерзость!

После этого, не сказав ни одного ласкового слова, не кинув на Луизу приветливого взгляда, Людовик резко повернул лошадь и помчался дальше навстречу уже спешившей к нему королеве.

Словно убитая, Луиза осталась сидеть на месте. Все мысли разбежались в ее голове, все померкло в ее глазах. Уже несколько раз лакей обращался к ней с почтительным вопросом, не прикажет ли ее светлость ехать обратно, а Луиза все не слышала обращенных к ней вопросов.

Конечно, вскоре король почувствовал угрызения раскаяния за то, что так сурово отнесся к своей подруге. Но Луиза уже чувствовала, что для нее все кончено. К тому же король все более подпадал чарам Атенаисы Монтеспан, и последняя вскоре открыто заняла место Лавальер. Луиза еще продолжала жить при дворе, но прежние отношения с Людовиком порвались окончательно.

На короткий момент былая страсть короля вспыхнула еще раз, но в дикой и, пожалуй, даже унизительной для Луизы форме.

Однажды какой-то промотавшийся герцог заявил в кругу собутыльников, что ему не остается иного исхода поправить дела, как жениться на особе с состоянием. На другой день этот же герцог по какому-то совершенно постороннему делу заехал к Лавальер. Конечно сейчас же побежала сплетня, которую передали королю.

Людовик сорвался с места и полетел к Луизе.

– Правда ли, что вы выходите замуж за такого-то? – крикнул он. – И вы еще будете уверять, будто и в самом деле любили меня?

– Ваше величество, – тихо ответила Лавальер, – до короля у меня был только Бог, после короля у меня остается только Бог. Я прошу у вашего величества разрешения поступить в монастырь…

Волна былой страсти охватила сердце короля. Осыпая руки Луизы поцелуями, он молил ее отказаться от этого намерения. Он говорил ей о том, что она молода[47] для такого конца, что еще не все потеряно, что его любовь вернется и воспрянет с новой силой.

– Нет, ваше величество, – продолжала твердить Луиза, – прошлое было слишком сказочно, слишком хорошо, чтобы вернуться опять!

В конце концов разрешение было дано ей, и 28 апреля 1674 года былая «пастушка королевского двора» превратилась в кармелитку-сестру Луизу.

Она прожила до 1710 года и тихо отдала Богу душу до последнего вздоха не переставая молить Бога за того, кто был солнцем ее светской жизни.

Примечания

1

Деревянные башмаки, или грубые кожаные на деревянной подошве. (Здесь и далее сноски печатаются в авторской редакции. – Изд.)

2

Пьер де Ронсар (1524–1583) – глава школы французского ложноклассицизма и отец французской пасторали.

3

Поэты школы Ронсара.

4

Мать Генриетты Английской, Генриетта Французская была родной сестрой отца Людовика XIV, Людовика XIII.

5

«Испанская корова» наряду с позднейшим «русская свинья» – очень распространенные ругательства в устах дружественной нам нации.

6

Личный камердинер Людовика XIV, состоявший при нем еще с детства.

7

1268–1314 гг.

8

Около четырехсот верст.

9

Мелкая французская монета, около двух копеек.

10

Прозвище графини де Гиш, фаворитки короля Генриха Четвертого. В войне против Лиги Диана де Грамон-Гиш предоставила в распоряжение Генриха (в то время наваррского короля) все свое громадное состояние. Генрих хотел, разведясь с Маргаритой, жениться на Диане и даже выдал ей клятвенное обещание, написанное кровью. Но это обещание так и не было исполнено им. При дворе Людовика XIV пользовались известностью три потомка «прекрасной Коризанды»: герцог де Грамон (Антуан Третий), граф де Грамон (Филиберт, брат последнего, высланный Людовиком из Франции за бесконечные любовные похождения) и просто де Грамон (Арман, граф де Гиш, младший сын первого).

11

Кадуцей – атрибут Меркурия, сына Юпитера, посланника богов и бога красноречия, торговли и воров– состоял из палочки (жезла), перевитой двумя змеями и снабженной на конце парой орлиных крыльев. Змеи являлись тут символом осторожности и хитрости, орлиные крылья – символом деятельности, стремления, полета творческой фантазии.

12

То есть королевы Марии Терезии.

13

Жак де Шабан, синьор де ла Палисс, – знаменитый французский полководец, убитый в битве при Павии в 1525 г. В его честь солдаты сложили песенку, в которой имеются следующие строки: «За четверть часа до своей смерти он был еще жив». Они хотели выразить этим, что ла Палисс сражался до тех пор, пока окончательно не иссякли силы, что для храброго полководца «жить» отождествлялось с «сражаться». Однако с течением времени истинный смысл этих строк был забыт и их стали применять в качестве образца наивности, самой по себе понятной истины. Отсюда происходит французское выражение «истина ла Палисса».

14

Старая французская монета, составлявшая двенадцатую часть су, то есть одну двести сороковую франка. Обычно употреблялась, подобно русскому «грош – цена», в качестве презрительного обозначения чего-то по сумме крайне ничтожного.

15

Старинная монета, ценность которой подвергалась существенным колебаниям в зависимости от времени и места, так как по существу это было стоимостью фунта серебра. Приблизительно ливр можно приравнять к теперешнему франку.

16

Театральная пьеса с запутанной донельзя интригой, родоначальница нынешнего фарса. Когда-то имбролио было излюбленным жанром площадных (бродячих) актеров, которые импровизировали пьесу во время ее действия. Синоним грубого, плоского, низко-смешного происшествия с неожиданным результатом.

17

Французская поговорка, соответствующая русской «променять кукушку на ястреба».

18

Генрих хотел сказать, что Бретвиля следовало назвать не «Crepin», a «Crètin» – кретин, идиот.

19

Знаменитый французский полководец, товарищ по оружию короля Генриха Четвертого, который объявил его первым стратегом мира. Крильон был храбр не только на войне, но и в придворной жизни умел оставаться совершенно независимым и бесконечно прямым.

20

Основная линия Капетингов, начавшись в 987 г., кончилась в 1328 г. Затем следовали боковые линии: Валуа, Валуа-Орлеан, Валуа-Орлеан-Ангулем и наконец Бурбоны, начавшиеся с Генриха IV и кончившиеся (считая до Революции) Людовиком Шестнадцатым.

21

Людовик XIII. В его царствование неоднократно издавались указы против дуэлей.

22

Севастьян ле Претр, синьор де Вобан, военный инженер и маршал Франции, выбился из бедности лишь благодаря неутомимому труду, талантам и неподкупной честности. Поговорка гласила, что крепость, осажденная Вобаном, падет во что бы то ни стало, а крепость, им укрепленная, будет неприступна. Действительно Вобан успешно провел 53 осады, а реорганизованные и вновь выстроенные им крепости служили могущественным оплотом Франции в войнах, почти непрерывных в царствование Людовика XIV. Он умер 74-х лет в 1707 году. Последние годы он был в немилости.

23

«Супер-интендант», то есть по-нынешнему, министр финансов, которым Людовик заместил окончательно проворовавшегося Фукэ.

24

Дворянство давало право не платить никаких податей. Вот почему Кольбер предпринял ревизию дворянских патентов. Одной из его мер было кассирование всех дворянских званий, приобретенных в последние тридцать лет.

25

Находится приблизительно в пятидесяти верстах от Парижа к юго-востоку.

26

Знаменитый садовый декоратор, которому, между прочим, принадлежит план разбивки версальского парка.

27

Жан Батист Люлли, флорентинец родом, был придворным композитором Людовика XIV. Он считается создателем оперы. Бенсерад – придворный поэт, автор выдающихся сонетов и рондо.

28

Муза танцев и пения.

29

Второго Английского. Здесь имеется в виду тот период времени в жизни Карла, когда, после ареста и казни короля-отца, ему приходилось спасаться от преследования повстанцев и опасаться не только за судьбу короны, но и за собственную жизнь.

30

При Людовике XIV, в связи с начавшимся разложением нравов, свирепствовала эпидемически ужасающая преступность. Отравление было самой обыденной, заурядной вещью. Достаточно вспомнить хотя бы процесс маркизы Бренвилье, отравлявшей просто из любви к искусству. Впрочем об этом читатель может найти подробнее в романе «Опасные пути», изд. А. А. Каспари. Екатерина Вуазен (точнее: Монвуазен), о которой здесь упоминается, впоследствии поплатилась сожжением живой (1680 г.), как соучастница Бренвилье. Кроме отравлений, в то время свирепствовали также так называемые черные мессы. Это были литургии, служившиеся сатане, причем алтарем являлось обнаженное тело женщины, а в жертву сатане приносилась кровь, добывавшаяся из перерезанного горла младенцев. Самое ужасное то, что в этом кощунстве принимало участие католическое духовенство, от простых священников до епископов.

31

Фрейлины, статс-дамы, почетной компаньонки (фр.).

32

Начало событий, развитых в настоящем романе, изложено в произведении того же автора «Шах королеве».

33

Очень древний городок, расположенный на высоком правом берегу Луары, между Блуа и Орлеаном, в двадцати пяти верстах от последнего.

34

Финч – по-английски птичка.

35

См. роман того же автора «Шах королеве».

36

Филипп, брат Людовика XIV, был родоначальником четвертой семьи Орлеанидов. После того как Филипп, пятый сын Филиппа Валуа, получил в апанаж (владение недвижимыми имуществами членов правящей в государстве семьи) герцогство Орлеанское и умер, не оставив потомства, этот апанаж вернулся в собственность короны. Вторично он был дан Людовику, брату Карла Шестого. С внуком Людовика Орлеанского, ставшим под именем Людовика XII французским королем, герцогство снова вернулось в собственность короны. После почти столетнего нахождения в собственности короны оно опять стало апанажем брата Людовика XIII – Гастона, со смертью которого перешло наконец (1660 г.) к четвертому и последнему родоначальнику Орлеанидов – Филиппу.

37

Оставим мирт любовникам, никто не будет любить так, как я; для новых чувств нужна новая эмблема. Каждый связывает с надеждой слова обольщения и мольбы, но и без всякой надежды я счастлив, обожая невинность. Благородный цветок, сверкающая лилия, мастерское произведение природы, ты – грациозный и трогательный символ робкой, чистой души! Укрась самое красоту своей ослепительной свежестью; как атрибут целомудренной стыдливости, ты должен украшать ту, которую я люблю!

38

Около семи саженей.

39

Пятнадцать-двадцать верст.

40

В то время вилки еще не были в употреблении, и даже за парадным королевским столом они фигурировали больше для красоты.

41

42

В 1568 году здесь был подписан мир между католиками и гугенотами.

43

Как известно, сын Людовика XIV, дофин Людовик, умер еще при жизни отца. Наследником престола стал его сын, герцог Людовик Бургундский. За несколько времени до смерти Людовика XIV герцог Бургундский с женой и двумя старшими сыновьями заболел оспой и умер. Таким образом права престолонаследия перешли к младшему сыну герцога Бургундского, вступившему на престол под именем Людовика XV и бывшему правнуком Людовика XIV Хотя Людовик XV и был прямым потомком Людовика XIV, но игра судьбы в том и состояла, что между ним и престолом стояли прадед, дед, отец и два старших брата, которые, однако, умерли один за другим с молниеносной скоростью.

44

В раннем периоде древнегреческого искусства Венера обыкновенно изображалась красивой женщиной, облаченной в хитон. По мере падения истинно-религиозного чувства строгий облик богини утрачивался и скульпторы все откровеннее выражали Венерой идею чувственной любви, все более обнажая богиню. В IV веке жители острова Коса заказали великому Праксителю статую Афродиты. Скульптор, решившись на смелое нововведение и желая дать воплощение красоты в наготе, исполнил две статуи – одетую и нагую. Заказчики избрали первую, как более согласную с религиозными традициями, а вторую приобрели книдяне. Книдская Венера изображала богиню в тот момент, когда, скинув последнее покрывало, она кладет его на близстоящую вазу и входит в воду для купания.

45

«Чтобы написать мне более нежно, следовало выбрать двойку червей. Бубны, как мне кажется, сотворены лишь для того, чтобы служить Юпитеру во гневе. Но что, кроме самого нежного, могут возвестить друг другу два сердца действительно соединенные вместе?» Прелестная игра слов этого стихотворения станет ясной, если мы прибавим, что по-французски «каро» значит и масть «бубны», и (в сочетании с именем Юпитера) громовые стрелы, посылаемые в гневе «отцом, богов», а «кёр» значит и масть «черви», и сердце.

46

«Говорят, что Лавальер склоняется к закату; это – лишь обычная манера короля следовать своим путем. Монтеспан собирается занять ее место. Так и должно, чтобы все переходило из рук в руки».

47

Лавальер в то время было тридцать лет.

Content

Евгений Маурин
Шах королеве. Пастушка королевского двора

Предисловие

Шах королеве

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Пастушка королевского двора

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Эпилог

Примечания