Мануэль Пуиг

Любовь в Буэнос-Айресе

Глава I

Красивый юноша. Вы себя губите!

Грета Гарбо (вся дрожа, но стараясь скрыть утомление). А будь даже и так — только одному вам есть до этого дело... Жаль, что вы еще совсем дитя. Вам бы следовало вернуться в салон и пригласить на танец одну из собравшихся там чудесных девушек. Идемте, я отведу вас назад... (протягивает ему руку).

Красивый юноша. Ваша рука вся горит...

Грета Гарбо (с иронией в голосе). Что же вы не охладите ее своей слезой?

Красивый юноша. Я ничего не значу для вас. И ни на что не претендую. Но вам необходим человек, который заботился бы о вас. Я сам... Если бы вы только могли меня полюбить...

Грета Гарбо. Это избыток шампанского настроил вас на сентиментальный лад.

Красивый юноша. Многие месяцы, день за днем, я приходил спросить о вашем здоровье вовсе не под действием шампанского!

Грета Гарбо. Да, вряд ли это можно объяснить только шампанским... Вы вправду готовы заботиться обо мне? День за днем, вечно?

Красивый юноша. Вечно. День за днем.

Грета Гарбо. Но зачем вам тратить свою жизнь на такую женщину, как я? Я постоянно то взвинчена, то нездорова, то уныла, то чересчур весела?..

(«Дама с камелиями», Метро-Голдуин-Мэйер)

Плая Бланка, 21 мая 1969 года

Бледное зимнее солнце освещало поселок. Мать пробудилась незадолго до семи утра, со сладостным чувством, что никто за ней не наблюдает. Вместо того, чтобы сразу подняться, она еще час провалялась в кровати, стараясь не шуметь: дочь спала в соседней комнате, и несколько лишних часов сна нужны были ей не меньше — если не больше, — чем пища. В сознании матери вновь возникла мысль, посещавшая ее каждое утро: с наступлением старости ей придется в одиночку справляться с тяготами жизни. Имя ее было Клара Эвелия, но никто уже не называл ее Кларитой, как это делали покойные муж и родители.

На короткое мгновение на одно из окон упала тень, — возможно, ветер качнул деревья в саду, — но Клара Эвелия не обратила на это внимания, рассеянно размышляя о том, что атеисты, вроде нее, лишены дарованного верующим утешения представлять себе будущую встречу с утраченными близкими.

...Просто ли прах станет прахом?

Духом парить будем вольным —

иль, как материи низкой,

пепел и тлен наша доля?

Она встала, сунула ноги в теплые шлепанцы и секунду помедлила, рассматривая толстый, обтрепанный по краям шерстяной халат, прежде чем надеть его: дочь угнетал ее вид в этом замызганном одеянии. Мысленно она попросила, чтобы этим утром, по крайней мере, выдалась хорошая погода — точнее, чтобы не было дождя; тогда они смогут прогуляться по приморской аллее. Она подняла жалюзи, осмотрела небо, и в памяти ее возникла еще одна строфа:

...закрыли ей очи,

что словно еще глядели;

укрыли лицо ей

полотнищем белым,

и — одни с рыданьем,

другие — в молчаньи

прочь пошли... прочь пошли... прочь пошли,

покинув альков печальный.

Всякий раз, как ей удавалось без усилия припомнить какой-нибудь отрывок из своего репертуара, Клара Эвелия ощущала удовлетворение — все-таки столько лет отдано занятиям декламацией.

Долгими ночами,

когда ветер зимний

в облетевших рощах

воет заунывно,

и стучит по окнам

ливень беспросветный,

вспоминаю с грустью

о девчушке бедной...

Небо было пасмурным, но для Плайи Бланки — маленького курортного местечка, затерянного на побережье Южной Атлантики, — зимою это было в порядке вещей. Дождя не будет — с облегчением подумала она. Всю ночь Клара слушала, как дочь стонет и бормочет во сне, и если той впридачу придется из-за плохой погоды целый день промаяться в четырех стенах, выздоровление ее может затянуться. Но есть ли вообще для Гладис надежда на выздоровление? Еще какой-то месяц тому назад она считала ее поправившейся — и вот теперь та на глазах вновь погружалась на самое дно мрачного колодца депрессии, которой завершался каждый ее нервный кризис, что в будущем предвещает потерю рассудка.

А все эта ее одержимость искусством. Дочь, как и она сама, натура артистическая, чрезмерно чувствительная.

...На плечах до храма

донесли бедняжку

и в часовне на пол

гроб спустили тяжкий.

Свет, что в... в...

Как же там дальше? Что-то такое горестное, никак не вспомнить... Ей почудилось, будто совсем неподалеку раздался чей-то голос: откуда бы это могло быть? Он был еле различим сквозь оконное стекло и легкий тюль. Клара замерла и посидела недвижно некоторое время — но больше ничего не услышала. Продолжение поэмы вспомнить тоже не удавалось.

В раздражении ей припомнились все постигшие ее одна за другою беды: смерть мужа, долгая разлука с дочерью — когда та уехала в Северную Америку, — скудная пенсия, которой с каждым годом все меньше хватало на приличную жизнь, затем звонок врача из Нью-Йорка и возвращение домой с больной Гладис... Но случалось ей получать и нежданную поддержку — к примеру, этот дом, который был уступлен ей преуспевающими друзьями. Этот тихий прибрежный уголок, несколько месяцев покоя и отдыха изменили Гладис, но достаточно ей было вновь каких-то пару недель повариться в артистической среде Буэнос-Айреса — и все пошло насмарку.

Однако, если надо, они начнут все с нуля. Небо казалось уже менее серым, чем минуту назад, море же было неопределенного мрачного оттенка.

...Огонь, мерцавший тускло

на плитах, в грубой плошке,

отбрасывал на стены

тень от одра усопшей.

А мрачной этой тени

поверх порой мелькали

черты ее фигуры,

недвижные, как камень...

Она подумала, что прогулка пошла бы на пользу им обеим. Одетые в плащи и косынки, они могли бы спуститься к морю, стараясь не ступать по мокрому песку и огибая кусты, чьи мощные корни удерживают в неподвижности дюны.

...Двери заскрипели —

и тотчас святая

обитель опустела.

Так жутко и уныло,

темно и... и...

Клара постаралась еще раз сосредоточиться и от напряжения даже закрыла глаза, так что человек, вошедший в этот момент в комнату, мог остаться незамеченным. Однако вспомнить ей удалось лишь то, что ночью ей мешали спать какие-то непонятные звуки.

Как бы то ни было, она все же выведет дочь на прогулку. Главное сейчас для Гладис — физические упражнения и свежий воздух. Она развязала пояс халата, вновь завязала его — на этот раз бантом — и тихонько постучала в дверь Гладис. Ответа не последовало. Мать порадовалась про себя: глубокий здоровый сон — добрый признак. Обычно дочь спала очень чутко, пробуждаясь от малейшего шума. Неужели дело все-таки идет на поправку?

...Так жутко и уныло,

так темно и пусто

вмиг вокруг все стало,

что приснилось часом:

как же одиноко

мертвецам несчастным!..

Великолепные строки. Она бы с удовольствием включила их в программу фестиваля, который планировался в этом году в Плайе Бланке. Несколько месяцев назад дочь почти на коленях умоляла ее не выступать, но теперь, когда кризис, похоже, миновал, она осмелится настоять на своем и организует фестиваль.

...Прахом ли прах снова станет?

Духом парить будем вольным!

Крепкий сон Гладис — добрый знак, предвещающий скорое выздоровление. Мать ощущала у себя за спиной два крыла, готовых унести ее ввысь, по горлу разливалась сладость... И вдруг крылья эти поникли, по телу ее словно прокатился электрический разряд и во рту появился металлический привкус: луч света — отсвет фонаря? — выхватил из темноты участок пола, открыв ее взору деталь, которая не могла не привлечь внимания. Свет погас, но даже в сумраке на полу различались грязные следы — мужских ботинок? — очерченные подсохшей глиной, которые вели из спальни дочери через гостиную, к двери на улицу. Одного мгновения хватило, чтобы фонарь на многое пролил свет.

Теперь уже без колебаний Клара распахнула дверь спальни. Постель была пуста и брошена в полном беспорядке. Гладис исчезла. Но, разумеется, она должна была оставить записку с объяснением, хотя бы несколько строк: дескать, отправилась прогуляться к морю... Мать поискала на комоде, затем на столике возле ночника, в ящике, под кроватью, осмотрела все на кухне, в гостиной — безрезультатно...

Кто мог проникнуть в дом ночью? Она с ужасом подумала, что, может быть, грабители, но тут же отвергла эту мысль: нет, исключено. Она сама накануне заперла дверь на засов, а Гладис очень пуглива и не стала бы открывать незнакомому человеку. Прижав ладони к вискам, Клара рухнула на софу. Чего она так испугалась? Сколько раз минувшей зимой Гладис чуть свет уходила из дома собирать обломки, остающиеся на песке после отлива. Но в таких случаях она неизменно будила мать перед уходом. Клара вскочила на ноги и, не глядя направо (где ее могла ожидать встреча с нежданным посетителем), кинулась в ванную взглянуть, там ли корзина, с которой Гладис обычно отправлялась на берег за своим уловом. Она изо всех сил желала не обнаружить ее там, однако корзина оказалась на месте. Клара тем же маршрутом пронеслась обратно в гостиную — все так же по случайности не взглянув налево. Завтрак! Она просеменила на кухню, надеясь обнаружить там немытую чашку или хлебные крошки, но там все оставалось так же, как вчера, после того, как Клара саморучно перемыла после ужина посуду. Гладис никогда не уходила из дома, не выпив предварительно чашку чая, и неизменно оставляла за собой все немытым. Мать распахнула входную дверь и глубоко вдохнула бодрящий утренний воздух. Она поклялась себе, что не будет зря терзать себя страхами и подождет возвращения дочери. Но что означают эти следы? Уж не оставила ли их мужская нога?

Обессиленная, она опустилась на разворошенную постель Гладис и подумала, что все это по вине дочери. Почему та никогда не открывалась ей? Кто знает, что у нее на душе? Лишь одно Клара знала наверняка: что ее дочь не покидала тоска.

...Спустились в тесный сумрак

последнего приюта.

Там выдолбили нишу

киркой в стене угрюмой.

И, гроб туда задвинув,

замуровали снова.

Затем простясь с покойной,

прочь двинулись... сурово?.. без слова?..

Наблюдающий из сада сквозь полупрозрачные занавески увидел бы в этот момент Клару застывшей, вперившейся расширенными глазами в кровлю дома напротив, а с еще более близкого расстояния, из-за ширмы, слышны были бы ее бормотание и вздохи, проявления досады на ослабевшую память. Издалека, с юга, донеслись раскаты грома, предвещая возможный ливень, который принесли с собой антарктические ветры: погода на морском побережье часто менялась в считанные минуты.

Клара не отважилась включить лампу, так как ей говорили, будто свет притягивает молнии, — и, привыкшая к плотной застройке Буэнос-Айреса, ощущала теперь себя под крышей этого одноэтажного домика, окруженного низкорослыми сосенками, в полной власти наэлектризованного предгрозового воздуха. В сгустившемся полумраке она метнулась к гардеробу и комоду — взглянуть, что Гладис надела. Но вся одежда оказалась на месте. Вдруг взгляд ее упал на стоявшую в холле вешалку, на которой обычно висели их нутриевые шубы и где теперь отсутствовала... ее собственная! В коробках с обувью все оказалось на местах. Халат Гладис, из тонкой шерсти, лежал на стуле, шлепанцы покоились подле кровати. А где же ночная рубашка? Все поиски оказались напрасны — сорочка исчезла. Таким образом, получалось, что дочь ушла из дома босой, в ее шубе поверх ночнушки!

Но — пусть даже так — почему она выбрала материнскую шубу, старомодного покроя? Клара уже не сомневалась: произошло нечто необычное. Она поспешно оделась и почти бегом пустилась по главной улице в направлении комиссариата полиции, молясь о том, чтобы успеть туда до начала дождя.

Бог мой, сколь одиноки

мертвецы в могилах!

Там где-то ливень вечный

льет с шорохом унылым:

а где-то бой грохочет,

и где-то ветер свищет.

В стене сырой покоясь,

простерта на... на…

А что она скажет в полицейском участке? Прежде всего следует представить дело так, чтобы это исчезновение не было сразу воспринято как сигнал тревоги — сказать, что дочь ее художница и, следовательно, как натура артистическая, непредсказуема в своих поступках. Возраст Гладис она назовет как есть — тридцать пять, — и не забудет упомянуть, что та лауреат премии конкурса скульптуры, причем не провинциального, а столичного. Они с дочерью потомственные горожанки, а не какие-нибудь обывательницы из заштатного городишка. Надо будет добавить, что дома, в Аргентине, Гладис не слишком известна, зато за рубежом ее имя кое-что значит. А сама она — популярнейшая в стране поэтесса и чтица. И дело здесь не в качестве дарования, вовсе не в том, что дочь талантливее ее: просто изобразительным искусствам неведом языковой барьер, который, к несчастью, так мешает поэтам. Клара резко обернулась: ей вдруг почудилось, что кто-то следует за ней по пятам. Ее нагонял автомобиль бежевого цвета, за рулем которого сидел мужчина в шляпе. Однако, поравнявшись с нею, машина не остановилась, а медленно продолжала свой путь, покуда не скрылась впереди, свернув за угол. Что ей еще рассказать в полиции? Нужно, видимо, объяснить, что Гладис уже не девочка, способная потеряться, едва отпустив мамочкину руку. Напротив, она много лет жила самостоятельно в чужой стране. Какая-нибудь отличительная черта? Прежде Гладис никогда не пользовалась косметикой. Часть ее лица скрыта ниспадающей прядью (не повязкой и не пиратской черной нашлепкой, а кокетливой прядью), и после первого же макияжа открытый глаз ее оказался настолько прекрасен... Один молодой человек даже сравнил его с колибри, опустившимся на лицо ее дочери, — о лучшей примете полиция и мечтать не может. Конечно, она попросит полицейского, который будет вести это дело, чтобы тот проявлял максимум такта, не рассказывал дочери, если та вдруг объявится сама собой, о сделанном Кларой заявлении о пропаже, и уж тем более об этой сообщенной ею особой примете. Хотя, надо отдать должное, эти импортные накладные ресницы действительно преображают глаз и придают ему особое великолепие: небесная голубизна в оправе подзелененного века — и летящие, словно крылья, агатовые ресницы, вытянутые к краю глаза наподобие хвоста колибри.

Дойдя, вслед за бежевой машиной, до угла и тоже свернув, Клара увидела в квартале от нее черный полицейским фургон, припаркованный возле комиссариата полиции. А что если Гладис уже успела вернуться домой, и вся история выльется лишь в отвратительную нелепицу? Она замедлила шаг. На той стороне улицы, напротив, раньше находился небольшой кинотеатр, закрытый затем по приказу городских властей. Давно она здесь не бывала. Постановление о закрытии, наклеенное поверх афиши, закрывало название последнего из объявленных фильмов. Поддавшись беспричинному любопытству, Клара перешла через дорогу, чтобы прочитать текст постановления — быть может, втайне надеясь, что в нем содержится какой-нибудь намек на место нахождения дочери, перст божий... Однако в объявлении говорилось лишь, что кинозал закрыт из-за антисанитарии и из соображений охраны общественного порядка.

На фасаде здания красовалось еще несколько правительственных воззваний, требовавших сохранения общественного спокойствия и поимки перечислявшихся ниже лиц, ведущих незаконную политическую деятельность. Клара не стала читать список. Неизвестно почему она вдруг испытала почти уверенность, что в этот самый момент дочь находится уже на пути домой. Гладис, как и она, боялась грозы. Захваченная этой догадкой, мать повернулась назад. К тому же, если патрульные, отправившись на поиски дочери, обнаружат ее разгуливающей в шубе поверх комбинашки и босиком, ее наверняка сочтут помешанной и подвергнут обращению, которое будет непереносимо для ранимой психики девочки.

...когда ветер зимний

в облетевших рощах

воет заунывно

и стучит по окнам

ливень беспросветный,

вспоминаю с грустью

о девчушке бедной.

В стене сырой покоясь,

простерта на... на...

Как же там дальше? Клара бросила взгляд на часы: 9.30 утра. Чего бы она только не дала за то, чтобы узнать, где сейчас ее дочь!

Там где-то ливень вечный

льет с шорохом унылым;

а где-то бой грохочет,

и где-то ветер свищет.

В стене сырой покоясь,

простерта на... в узкой нише,

так холодна она, что

чуть тронь — и звон услышишь...

Все-таки вспомнила! — подумала Клара с удовлетворением.

Глава II

Дороти Ламур (в ночи, сидя у порога виднеющейся в просвете среди джунглей хижины, поет и аккомпанирует себе на укелеле; взор ее, умиротворенный и полный грез, выдает глубину чувства, питаемого ею к чужестранцу, которому она посвящает эту песню).

Музыка струится чудно

Средь бамбуковых стеблей,

Меж теней и бликов лунных,

Когда ты идешь ко мне.

Этой ночью в джунглях диких

Темнота меня страшит —

Но одним объятьем тихим

Страхи все развеешь ты...

(«Принцесса из джунглей», Парамаунт Пикчерс)

Буэнос-Айрес, 21 мая 1969 года

Он стоит, застыв посреди комнаты, напрягшись всем телом. Единственное одеяние, прикрывающее его наготу, — обвязанное вокруг пояса полотенце, которое оставляет открытыми волосатые мускулистые икры. Вытянутые вперед сильные руки словно сведены судорогой, пальцы переплетены. Приоткрытый рот выдает удивление. Ухо обращено к входной двери: звук мотора, запущенного на второй скорости восемью этажами ниже, накладывается, но не заглушает скрежета металлической двери лифта, открываемой на этаже, где расположена квартира. Вода, сочащаяся из одного из кухонных кранов, примешивает к этим звукам едва уловимое журчание. Почти столь же неуловима вибрация готовой вот-вот перегореть металлической нити в лампочке, которая зажжена в ванной комнате, и шорох пара, подаваемого по скрытым в стене трубам в открытые взгляду радиаторы. Босые ступни его попирают джутовый клетчатый половик натуральной расцветки. Плетеный джут слегка шершав на ощупь. Он закрывает часть начищенного до блеска, скользкого паркетного пола. Но самой сияющей поверхностью в комнате является все же не пол, а пепельница из французского хрусталя. Гладки и приятны на ощупь также керамический, вручную расписанный эмалью кувшин, материал чехлов на креслах, представляющий собой смесь натурального шелка с искусственным волокном, мозаичный кафель и сантехника в ванной, его собственная кожа в тех местах, где нет волосяного покрова — на спине, плечах, ягодицах и части груди — и, почти целиком, тело женщины, неподвижно лежащей на кровати. Самой шероховатой поверхностью следует признать картину современного автора примитивистской школы, сгустки краски на которой образуют зернисто-остроконечный рельеф, с преобладанием желтого и черного цветов. В квартире висит еще несколько полотен. Одно из них, необычного формата — два метра на два — почти целиком занимает темно-синий круг на едва проглядывающем по краям сером фоне. Возле одной из стен, выкрашенных в белый цвет, стоит тахта. Небесно-голубые простыни по краям окантованы синим, сверху лежат два светло-коричневые одеяла. Кожа у все так же недвижно лежащей женщины — редкой белизны, рот заткнут импровизированным кляпом из шелкового мужского платка — многоцветного, но строгого, — руки связаны за спиной траурным галстуком. Цвет глаз женщины различить невозможно, поскольку они закрыты; к тому же под левым веком глазное яблоко отсутствует. Никаких других следов насилия — гематом, ран с запекшейся бурой кровью и тому подобного — на теле нет. Признаков изнасилования тоже не заметно. На шести окурках, разделенных поровну между двумя пепельницами — хрустальной и бронзовой — следы губной помады отсутствуют. В бронзовой пепельнице, привезенной из Индии, покоится единственная зажженная сигарета, дым от которой поднимается вертикальной струйкой к потолку. На расстоянии нескольких сантиметров обе пепельницы слабо отдают табачной гарью. При таком же приближении к шее женщины различим сладкий аромат французских духов; а от его подмышек исходит резкий запах пота. Тот же пот двумя влажными овальными пятнами проступил под рукавами рубашки, которая сейчас висит на спинке стула вместе с прочими мужскими аксессуарами. Мокрые пятна — зеленоватых оттенков разной интенсивности — видны также на потолке и на стене под умывальником в ванной, где растрескавшиеся штукатурка и краска вдобавок покрыты серым слоем пыли, к которой не притрагиваются во время уборки из опасения, что трещины поползут дальше. Чуть гоже, на полу под умывальником, лежит комок ваты, пропитанной хлороформом, наполовину уже испарившимся. Еще один клок ваты валяется на кухне, рядом с красного цвета ампулой для инъекций. На той же мраморной плите стола, вместе с неиспользованной ампулой, лежит еще одна, вскрытая и пустая, стенки ее снаружи запятнаны желтоватой жидкостью, которая содержалась внутри. Чуть дальше, в нескольких сантиметрах, на одной из конфорок стоит прямоугольная жестянка для стерилизации шприца и иглы к нему. Единственное окно кухни украшает тонкая льняная занавеска, надуваемая легким сквозняком. Дуновение это настолько слабо, что не в силах пошевелить какой-либо другой из находящихся в кухне предметов — даже комок ваты, тем более что тот смочен спиртом. На стене, противоположной той, где стоит плита, висят разные кухонные принадлежности и несколько декоративных предметов, среди которых выделяются деревянные с бронзой электронные часы, показывающие 9.30. Из бронзы же изготовлены ручки буфетных ящиков. В верхнем из них хранятся столовые приборы, открывалки и штопоры. Самый острый из этих металлических предметов — нож, хранящийся обычно, ввиду своих размеров, в нижнем, более просторном ящике, вместе с салфетками и скатертями для повседневного пользования. В данный момент его там нет. Однако трудно сказать, острее ли он ножниц из нержавеющей стали, привезенных в подарок из Толедо и лежащих сейчас в большой комнате на письменном столе, рядом со стопкой журналов и дневников, в которых видны помеченные для вырезания места, и почти совсем тупым ножом для резки бумаги. Ножницы эти, прошедшие специальную химическую обработку, которая придает им золотистый блеск, — один из немногих сверкающих предметов в комнате, наряду с посеребренными поверхностями торшера, отливающими перламутром ногтями женщины и хрустальной пепельницей. Лезвие же ножа, напротив, не отражает комнатного света, так как он лежит под матрасом единственной в комнате кровати. С другой стороны, лежи он даже на поверхности, его плохо отшлифованное и местами, в особенности вокруг щербин, покрытое ржавчиной лезвие все равно бы почти не блестело. Тем не менее, на свету можно было бы по достоинству оценить редкий для кухонного ножа вид этого орудия, вывезенного за большую цену из Марокко и покрытого сплошь рисунком тонкой ручной работы. Недешево обошлись и висящие на стенах картины — все кисти признанных знаменитостей, проигрыватель высокого класса и револьвер Смит-38, заряженный шестью патронами, который хранится в одном из ящичков ночного столика. Самая дешевая вещь в комнате — коробка со спичками, уже полупустая. Она же — одна из самых легких, наряду с разбросанными по столу листами бумаги, страусиным пером, вдетым в старинное перо для письма, синтетической комбинацией, брошенной в углу комнаты, и парой длинных и тонких металлических игл. В последнем случае речь идет об инструментах, применяемых в акупунктуре — китайской, тысячелетней древности медицинской науке, приверженцы которой различают на коже невидимые точки, в которые следует вонзить иглу, для достижения различных эффектов: жизненная энергия безостановочно циркулирует в наружных покровах тела, до самой смерти, описывая симметричную траекторию, отражающую свойственное организму равновесие, которое может быть сохранено — или прервано — по воле иглоукалывателя, ибо ему достаточно лишь воткнуть куда нужно иглу, длинную тонкую иглу, которая не оставит после себя никакой отметины.

Грохот захлопываемой двери лифта, венчающий ее металлический скрип, возвещает о прибытии на этаж еще одной женщины. Сейчас одна рука ее лежит на ручке лифта, в то время как вторая находится в сумочке, которую она нервно прижимает к себе. Поза ее позволяет предположить, что она направляется к двери в квартиру, где задрапированный полотенцем мужчина прислушивается, с выражением крайнего возбуждения, к доносящимся с лестницы звукам.

Глава III

Джоан Крофорд (твердо). Ты обшаривала мои ящики... с самого моего первого дня на этой должности — пытаясь докопаться, где же я работаю. Теперь ты это знаешь, не так ли? Ты знаешь, что означает: мой передник.

Дочь. Твой передник?

Джоан Крофорд: Я служу официанткой в ресторане. Теперь ты это тоже знаешь.

Дочь (в ужасе). Что?! Моя мать — простая официантка?

Джоан Крофорд. Да! Ради того, чтобы у тебя и твоей сестры была крыша над головой и тарелка еды на обед.

Дочь (выбегая). Нет!..

Джоан Крофорд (обращаясь к подруге — такой же, как она, побитой жизнью женщине). Я сделала все, что было в моих силах (в отчаянии озирается по сторонам). Но что толку! Ты не представляешь себе, что такое быть матерью. Она — часть меня самой. Может, она не выросла такой замечательной, как я мечтала, но от этого она не перестает быть моей дочерью...

Подруга (в ответ кидает на нее едкий взгляд, не одобряя материнскую слабость в отношении столь неблагодарной дочери). Хм... (удаляется).

Джоан Крофорд (оставшись в одиночестве). Кайманы правы, что пожирают свое потомство.

(«Муки материнства», Уорнер Бразерс)

ОСНОВНЫЕ ВЕХИ БИОГРАФИИ ГЛАДИС

Гладис Эбе Д'Онофрио родилась в Буэнос-Айресе 2 января 1935 года. Дочь Клары Эвелии Льянос и Педро Алехандро Д'Онофрио, она была зачата 29 мая 1934 года, по возвращении ее родителей с представления «Великого Бога Брауна» Юджина О'Нила в столичном Театро дель Универсо, которое состоялось после публичной дискуссии. По ходу спектакля Клара Эвелия Льянос Д'Онофрио, под воздействием авангардистского стиля пьесы, ощутила, что в ней вновь пробуждается поэтическое призвание. И она решила воспользоваться этим приливом вдохновения, чтобы возобновить свои опыты стихосложения — если только погода выдастся хорошая и муж сумеет воплотить в жизнь план рыбачки, предложенный ему одним из коллег-служащих Филиала № 4 Промышленного Банка Аргентины. Первые месяцы своего замужества Клара Эвелия была совершенно поглощена новыми для нее обязанностями домохозяйки и не чувствовала потребности в версификации. Издание единственной опубликованной до сих пор ею книги, озаглавленной «Зелень» и подписанной псевдонимом Клара Ариэль, было оплачено из ее личных сбережений. Однако основной своей цели — того, чтобы самая известная декламатор страны, Берта Зингерман, включила в свой репертуар хотя бы два лучших произведения из этого сборника, «Морской виноград» и «Печальны невесты», — она добиться не смогла. Педро Алехандро Д'Онофрио также благосклонно воспринял спектакль, отчасти благодаря тому, что уже был знаком с двумя другими пьесами этого автора в их кинопереложении. Это обстоятельство позволило ему поддерживать продолжительный обмен мнениями с супругой, обычно превосходившей его в эрудированности по части разных произведений. Его даже подмывало выступить во время публичного обсуждения, и он-таки отважился бы высказать свое суждение — не бойся он, что его подведет лексикон, и не присутствуй при этом его супруга. Клара Эвелия также не высказалась вслух, но по другим соображениям: из опасения, как бы ее похвала этой пьесе, которая действительно ее весьма впечатлила, не раскрыла случайно публике ее собственных эстетических принципов. Принципы же эти, как она их для себя формулировала, почти полностью исчерпывались двумя терминами: изящество и изысканность.

Воротясь домой, Клара Эвелия выразила желание перечесть перед сном своих учителей, Нерво и Дарио; супруг же ее предпочел бы, улегшись, тут же погасить свет, поскольку было уже полтретьего ночи. Однако он пообещал себе никогда не перечить жене, если речь идет о поэзии, и Клара Эвелия потушила лампу почти час спустя, когда ее Педро Алехандро уже спал. Клара Эвелия потихоньку поднялась и обвела взглядом небо, озарявшееся вдали отблесками молний. Если погода испортится, ее завтрашним планам относительно писания стихов не суждено сбыться. Она снова улеглась, и невольно в сознании ее возникли два громких имени, заставлявших ее чувствовать себя саму ничтожеством: Хуана де Ибарбоуроу и Альфонсина Сторни. Клара Эвелия ощутила кислый привкус во рту и представила себя позеленевшей, с сизыми от зависти ушами. Спустя некоторое время снаружи донесся стук падающих капель. Она перевела взгляд на мужа, спавшего на боку, спиною к ней, придвинулась к нему поближе и стала выискивать необычное место, куда бы можно было его поцеловать: в мочку уха, в родинку на спине, в выступающую лопатку? Она остановила свой выбор на ухе и поцеловала его. Однако реакции не последовало. Тогда она наклонилась еще раз и слегка укусила мочку его уха. Это пробудило Педро Алехандро и, вернувшись, по завершении полового акта, из ванной, он попросил Клару процитировать какую-нибудь прекрасную строку из прочитанного ею на ночь. Она продекламировала первое, что пришло ей на память: «...поблизости был чудесный сад, в котором роз было больше азалий, а фиалок больше, чем роз». Он воскликнул «как красиво!» и тут же закрыл глаза, чтобы вновь погрузиться в сон; она опять почувствовала, как горло ей перехватывает сгусток кислой слюны: она бы предпочла, чтобы муж попросил ее процитировать что-нибудь из сочиненного ею.

На протяжении своей беременности Клара Эвелия, по совету врача, часами отдыхала под звуки успокаивающей музыки, передаваемой государственными радиостанциями, а если не находила ее на волнах приемника — прибегала к помощи своей органолы, заново в обязательном порядке проигрывая освоенный ею небогатый репертуар: «Ларго» Генделя, «Туонельский лебедь» и «Печальный вальс» Сибелиуса, «Картинки с выставки» Мусоргского, Девятую симфонию Бетховена и половину фортепианной пьесы Альбениса. Вскоре после начала восьмого месяца вызревания плода пришла весть о гибели деверя, Хосе Луиса Д'Онофрио, и его жены Марии Эстер, попавших в автомобильную аварию. Упорствуя в своем супружеском рвении, Клара Эвелия отправилась вместе с мужем на ночное бдение над телами. К рассвету она оказалась совершенно без сил, а через несколько дней родила девочку всего двух килограммов весом.

До четырнадцатимесячного возраста Гладис мать вскармливала ее грудью, с новой остротой переживавшая в ту пору творческий кризис. Когда Клару Эвелию спрашивали, кем бы она хотела видеть в жизни свою дочь, она вспоминала, что двадцать лет назад ей самой задавали этот вопрос и она отвечала: «я хочу быть классической балериной» или «я хочу стать театральной актрисой». Она бросила взгляд на дочь и подумала, что теперь ее душа в жажде славы и высокого призвания не одинока: их, жаждущих, двое.

Заботы по уходу за малышкой поочередно несли бабушка по материнской линии, две тетки со стороны отца и соседка по дому, куда они переехали вскоре после рождения Гладис, в районе Вилья Девото. Помощь последней из них в присмотре за ребенком оказывалась в особенности незаменимой, когда Клара Эвелия отправлялась на семинары или вечерние представления — в одиночестве, ибо за это время связи с прежними друзьями успели порваться. Отдаление это началось с публикации ее книги. Она была разочарована поведением своих знакомых, которые, вместо того, чтобы постараться как-то компенсировать понесенные ею затраты на издание, норовили получить от нее книгу бесплатно, в подарок; к тому же в их уклончивости и нежелании обсуждать поэтические достоинства книги слишком явно сквозила зависть.

Во время одного из спектаклей, это была «Глупая дама» Лопе де Вега, Клара Эвелия случайно столкнулась со своей старинной подругой по консерватории, где они вместе учились декламации и игре на фортепиано. Та представила ей двух юных особ, отрекомендовав их как своих одаренных учениц в области декламации. В дальнейшей беседе с глазу на глаз подруга объяснила, что, пресытившись рутиной преподавания, она предпочла на сей раз вместо занятий отвести учеников в театр и оплатить им места на галерке — под предлогом ознакомления их с классическим испанским репертуаром. И тут же предложила Кларе Эвелии одного ученика, отвергнутого ею накануне за неимением свободного времени.

Клара приняла предложение, и вскоре у нее уже насчитывалось восемь учеников, с которыми она занималась по утрам. Вносимой ими платы оказалось достаточно, чтобы поддерживать ее новый бюджет, включавший домработницу и проект издания второй книги стихов.

Мать и дочь

Гладис Эбе обожала упомянутую выше соседку, которая произвела на нее неизгладимое впечатление, отведя как-то раз в воскресенье развлечься в «Дельту». У нее в гостях Гладис съедала все, что ей накладывали, и безропотно отправлялась спать днем — чего с ней не случалось в родительском доме. Теток и бабушку снедала страшная ревность, и они несказанно обрадовались, когда соседка вынуждена была переселиться со своим мужем, таможенным инспектором, в Пасо де лос Либрес, где тот получил новое назначение. Девочке было тогда четыре года, и когда мать ругала ее, что она не хочет есть, Гладис заливалась слезами, вспоминая про себя, как во время похода в «Дельту» она ела, сидя на коленях у соседки (причиной чему, впрочем, было то, что ей не купили отдельного билета, пронеся, как малышку, на руках). Упоминать о соседке Гладис отваживалась лишь в мечтах — иначе мать тут же осаживала ее язвительным взглядом.

В пять лет ее отдали в частный детский сад «Мальчик-с-пальчик». Однажды воспитательница велела им выучить стихотворение, и Гладис запомнила его быстрее остальных детей. Клара Эвелия не знала об этом — пока как-то раз не отправилась забирать дочь к концу занятий вместо отпросившейся домработницы и воспитательница лично не высказала ей своих поздравлении. Она страшно удивилась этому известию, так как дома дочь наотрез отказывалась учить с нею даже самое короткое стихотворение. По возвращении из сада она попросила Гладис прочитать ей стихотворение. Девочка заупрямилась, тогда мать пригрозила, что напишет уехавшей соседке, чтобы та не приезжала больше в Буэнос-Айрес, поскольку Гладис умерла. Дочь уступила и прочла выученный стишок, после чего Клара Эвелия обозвала воспитательницу лошадью и назвала манеру, с которой та научила ее дочь декламировать, «лошадиной». В ответ девочка, дерзко глядя матери в глаза, заявила, что воспитательница декламирует лучше, чем Клара Эвелия, так как она красивее. Впервые ей бросилась в глаза разница между узкой, бледно-розовой ладонью воспитательницы, с короткими, отшлифованными, хотя и без лака, ногтями — и руками матери, с запятнанными табаком пальцами и длинными, изогнутыми, карминно-красными ногтями. Клара Эвелия расплакалась, Гладис никогда прежде не видела мать в слезах и на всю жизнь запомнила эти стеклянные капли, сбегавшие вниз по ее щекам.

На следующий год Гладис была зачислена в первый класс государственной школы имени Паулы Альбаррасин де Сармьенто, несмотря на то, что ей было на год меньше, чем требовалось по правилам. И с той поры вплоть до шестого класса была лучшей ученицей группы. Лишь однажды мать попыталась привлечь ее к декламации. Когда Гладис не исполнилось еще семи лет, та подыскала ей роль в представлении, которым она с учениками намеревалась отметить Новый год: это была инсценировка длинной поэмы о благородной патрицианке и ее дочери, вышивших первый аргентинский флаг. Затея эта призвана была доказать, что малолетние девочки способны запоминать стихи и, следовательно, вполне могут брать уроки декламации. Постановка была осуществлена в кинотеатре «Тарикко» на проспекте Сан Мартина, снятом для этой цели, в одну из сред, в шесть часов вечера. Первая часть прошла без особых сбоев; старшие участники представления в нескольких местах удачно сгладили паузы, возникшие из-за забытого текста. Когда занавес поднялся вновь, возвещая начало второго акта, взглядам зрителей предстали мать и дочь, которые, сидя на сцене в креслах, держали с двух сторон скатерть, призванную изображать вышиваемое ими знамя. Дочь произнесла первую реплику голосом, еле слышным от страха, однако мать подхватила диалог с отточенным профессионализмом. Дочь более уверенно продолжила читать свою роль, расточая в стихах хвалы умелым рукам матери и ее мастерским стежкам, из которых рождается славное знамя. Покуда мать в ответ произносила свою следующую реплику, в сознании Гладис точно кто-то вслух спросил «А могла бы женщина, чью роль исполняет ее мать, на самом деле хорошо вышивать, имей она такие же потемневшие от табака руки и когти, как у хищной птицы?» Неожиданно в зале воцарилась напряженная тишина: Гладис позабыла текст. Мать пришла ей на выручку, произнеся за девочку ее реплику, а следом свою. Но затем вновь повисла тишина: Гладис никак не удавалось ухватить ускользающие слова. С этого момента и до самого конца Кларе Эвелии пришлось говорить за оба персонажа. Едва упал занавес, Гладис убежала со сцены и заперлась в уборной. Выступавшие следом несколько сгладили смазанное впечатление от спектакля. А когда очередь вновь дошла до Клары Эвелии, та, подхлестнутая происшедшим, с необычайным пылом и новыми интонациями продекламировала берущие за душу строки из поэмы «Бесплодие» чилийки Габриэлы Мистраль, которой завершалась программа вечера.

Отец и дочь

Уже с начальных классов проявилась склонность Гладис к рисованию. По утрам она отправлялась в школу, затем старалась побыстрее выполнить все задания, чтобы в четыре часа вечера, освободившись от забот, усесться с домработницей к приемнику слушать сериал по «Радио Бельграно». По окончании передачи они обосновывались на кухне, где девочка с половины пятого до самого ужина перерисовывала картинки из раздела «Девочки» в юмористическом журнале «Богатей», который покупал по четвергам ее отец. Гладис полагала, что ее отцу — большому любителю разного рода, как он выражался, «плюшек» — было бы приятно, если бы она, когда вырастет, была похожа на этих «девочек» из «Богатея»: неизменно высоких, загорелых, с короткой талией, узкими бедрами, пышным сферическим бюстом и длинными сочными ногами. Личики у них были крохотные, со вздернутыми носиками, в обрамлении длинных прямых волос, чуть вьющихся на концах, и с падающей на лицо прядью, почти закрывающей один из двух огромных, во все лицо, миндалевидных глаз. Гладис с нетерпением ожидала наступления очередного четверга, чтобы срисовать с журнальной страницы новых красоток, и с радостью принималась за кропотливую работу, хотя к середине ее вдруг охватывал стыд от осознания, что она бесконечно копирует одну и ту же фигуру.

Тем не менее шаблонная фигурка, застывшая в разных позах, продолжала заполнять страницы пухнувших тетрадей — покуда однажды Гладис не решила срисовывать одни лица, как ей посоветовала ее новая подруга, соседка по парте, которую перевели в марте 1947 года в их Лицей № 3. Подругу эту звали Фанни Цуккельманн, и она удостоила показанных ей перерисованных красоток лишь презрительным взглядом. А на другой день притащила в школу альбом своей старшей сестры, способной ученицы художественной школы. Гладис была раздавлена и, не в силах стерпеть унижения, принялась срисовывать лица знаменитых актрис, мечтая превзойти сестру Фанни, у которой обнаружила выполненный цветными мелками портрет кинозвезды Ингрид Бергман. Прежде всего Гладис нарисовала Вивьен Ли. Хотя та и не была ее любимой артисткой, она сочла ту единственной равной по знаменитости Ингрид Бергман. Однако портрет получился не слишком похожим, все усилия девочки были впустую: копия мало напоминала оригинал.

Она скрыла от Фанни свою неудачу, но вскоре та нанесла ее самолюбию новый удар, поинтересовавшись, какие книги она читает. Гладис ответила, что каждый вечер слушает на кухне радио — пока родители не забирают приемник к себе в комнату слушать последние известия. Подруга спросила, читала ли она Германа Гессе, Томаса Манна и Лиона Фейхтвангера. Гладис впервые слышала эти имена, но постаралась не подать виду. Позаимствованный у Фанни в качестве пособия «Демиан» Гессе так захватил Гладис, что она не могла оторваться от чтения до самого утра и к исходу своего ночного бдения пришла к выводу, что не она одна беспричинно несчастна: Демиан тоже. Ей постоянно твердили, что она должна быть благодарна за то, что ей посчастливилось родиться в такой семье, как их, где ни в чем не ощущается недостатка: есть еда, кров, одежда, учеба — тогда как многие дети ее возраста лишены всего этого. За «Демианом» последовал длинный ряд современных европейских романов, позволивших Гладис отождествить себя с множеством персонажей, пораженных «болезнью века»: тоской существования — как объяснила ей Фанни, которой не раз приходилось присутствовать при разговорах на эту тему в доме ее двоюродного брата, скрипача Муниципального симфонического оркестра.

Однажды утром Гладис вошла в класс, опустив глаза долу. Фанни вонзила ей локоть в бок за то, что та не поздоровалась с нею, и Гладис, произнося «привет», обнажила передние зубы, схваченные выписанной логопедом скобой. Ей велели носить ее четыре года — до самого бала в честь совершеннолетия, который давался для пятнадцатилетних. Гладис необходимо было выговориться, и она со слезами на глазах призналась подруге, что с каждым днем точащая ее тоска существования возрастает. На что Фанни, у которой сформировался собственный словарь и запас идей, отреагировала насмешливо, заявив, что, согласно теории психоанализа, это не тоска существования, но тоска от невозможности соответствовать своим амбициям. «Ты тоскуешь оттого, что твои зубы не такие ровные, как мои», — произнесла она и продемонстрировала ряд одинаковых, коротких и желтоватых зубов. Гладис сочла их короткими и желтыми, но не нашла в себе мужества бросить подруге вызов и смолчала.

В следующую субботу Фанни праздновала свой день рождения. Угощали шоколадом, в гости к ней съехались родные и знакомые. Гладис была единственной из приглашенных на празднование школьных подруг. На этом дне рождения она, наконец, впервые познакомилась со старшей сестрой Фанни, которую звали Буби. Той было шестнадцать, это была полная, малопривлекательная девочка. Гладис попросила, чтобы та показала ей все свои рисунки, — и постаралась твердо запомнить адрес художественной школы, выведенный круглыми буквами в начале каждой тетради. Всякий раз, как Фанни начинала в школе рассказывать о своей сестре-художнице, та представлялась Гладис прекрасной и артистичной (при этом слове воображение рисовало ей утонченную и мечтательную девушку, в неизменно изящной позе, с босыми ногами и задрапированную водопадом волос). Что касается себя самой, то Гладис никогда не рассматривала всерьез возможности поступления в художественную школу, не чувствуя себя способной соответствовать требованиям, предъявляемым там к каждому ученику.

В ближайший понедельник Фанни поведала, что ее семейство нашло Гладис чересчур робкой для ее возраста. А на перемене, пока Фанни впопыхах пролистывала учебник, Гладис чистосердечно живописала остальным девочкам, какая тесная у той квартира: настолько, что старшая сестра вынуждена спать в гостиной, а сама Фанни — в комнате родителей.

В четверг, как обычно, Педро Алехандро Д'Онофрио вернулся с работы со свежим номером «Богатея». Гладис тут же отобрала у отца журнал и раскрыла его на излюбленной странице, которая на сей раз была полностью занята юмористическим рисунком: двое элегантных, донжуанского вида друзей вот-вот повернут за угол, где их поджидает пара приглашенных ими на свидание подружек — одна вполне привлекательная, а вторая бородатая горбунья. При этом один из молодых людей сообщал другому, что его девушка прихватила для того свою подружку, такую же красивую, как она. Отец, уловив юмор, рассмеялся: «Придется бедняге развлекать это чучело!» Когда кто-нибудь произносил это слово применительно к некрасивой женщине, Гладис невольно казалось, что это относится к ней. То же самое со словами «старая дева». При тех и других словах она отводила глаза в сторону. Но на сей раз появилась мать, которая со словами «хватит целыми днями читать всякие гадости!» вырвала журнал из рук дочери и принялась жаловаться супругу, что, несмотря на все ее замечания, Гладис целыми днями напролет сидит согнувшись в три погибели, с опущенными плечами и провалившейся грудью и «не пожелала, вопреки всем уговорам, записаться в баскетбольную секцию, а вместо этого вздумала посещать рисовальную школу, чтобы горбиться еще больше, а она и без того — смотри, какая тощая да зеленая!» И следом в ушах Гладис прозвенели слова, которые она так боялась услышать из уст отца, — причем услышала она эту фразу еще до того, как тот успел ее произнести. Казалось, отец телепатически прочитал ее в сознании дочери и затем громко отчеканил: «Ты должна слушаться мамочку, потому что папе не нужна дочка-чучело».

Призвание

Занятия в Институте имени Леонардо да Винчи проходили с трех часов дня до полуночи. Гладис записалась посещать дважды в неделю уроки рисования, а с середины года добавила к ним занятия скульптурой. Чтобы как-то компенсировать эти часы, проводимые их дочерью в согнутом состоянии над бумажным листом и материалом для лепки, родители решили отдать ее в спортивную секцию, куда она должна была ходить по субботам и воскресеньям в сопровождении матери. Отец же предпочел посвящать выходные рыбалке. Кларе Эвелии, благодаря рекомендации, данной семьей одной из состоятельных ее учениц, удалось проникнуть в закрытый спортклуб «Барранкас», куда принимали далеко не всех. Гладис же предпочла бы записаться в тот же клуб, что и Фанни — едва ли не самый массовый в городе, — но мать решительно отвергла ее просьбу: по мнению Клары Эвелии там было полно евреев. Первый месяц мать с дочерью посещали клуб регулярно, каждую субботу и воскресенье. Они отправлялись туда после завтрака, обходили все площадки и залы и раз за разом безуспешно пытались влиться в какую-либо из групп. В конце концов Клара Эвелия решила купить Гладис теннисную ракетку, чтобы та посещала занятия на корте, проводившиеся по субботам. И терпеливо ожидать появления своей ученицы и ее семейства — в надежде, что те представят их другим членам клуба.

Долгожданная встреча состоялась в конце пятой недели — и в первый раз им не пришлось пить чай после занятий в одиночестве. Однако в следующие выходные те вновь не появились. Клара Эвелия с Гладис, проходя между столиков, заметили группу, которой их в прошлый раз представили, — но приглашения присоединиться не последовало, так что они, как и прежде, заняли маленький столик и заказали себе два чая с гренками. Прошел еще месяц, а вопрос о покупке теннисных принадлежностей все еще не был решен.

В холодные зимние месяцы по выходным часто лил дождь, и Клара решила, что до лета не стоит посещать клуб, а к тому времени вновь будет открыт бассейн, и им не придется искать компанию, чтобы приятно провести время.

Между тем, в отличие от спортклуба, в художественной школе Гладис добилась быстрого и неоспоримого прогресса. Особенно привлекли к себе внимание ее фигуры, вылепленные из глины. Ее ночные бдения над книгой существенно сократились, и выпады Фанни уже не были для нее столь чувствительны. С наступлением лета Гладис не захотела прерывать своих художественных штудий, но параллельно записалась в секцию плавания в спортклубе, где подбирали группы по росту, и на удивление быстро сблизилась с подругами по своей группе. Ее часто приглашали за большой стол, за которым вместе лакомились младшие отпрыски посещавших клуб семейств. Мать же теперь предпочитала оставаться дома. Многие годы спустя Гладис будет вспоминать этот период — лето 1948 года — как самое счастливое время своей жизни.

В конце марта у нее начались месячные, болезненные и нерегулярные. В апреле начался учебный год в Институте имени Леонардо да Винчи, и с первого занятия Гладис не могла отвести глаз от нового ученика, появившегося в классе рисования. Ему было восемнадцать лет, и он с мужской дерзостью носил непривычно длинные волосы. Черты лица его были правильными и чувственными. Особенно выделялись небесно-голубые, широко распахнутые глаза. С первого же дня Гладис с рвением взялась за дело, стремясь привлечь внимание юноши, однако это ей никак не удавалось, покуда они не оказались и в одной и той же группе ваяния. Там он уже просто не мог обойти ее вниманием: слишком часто на ее долю выпадали похвалы преподавателя. В конце учебного года решено было выставить лучшие работы учеников на приближавшейся Осенней художественной выставке. Юноша принес на просмотр гигантского Икара, тогда как Гладис — вылепленную головку ребенка в натуральную величину. Она от всей души желала, чтобы премия досталась ему, и в то же время мечтала получить ее сама — чтобы заслужить его восхищение. Осмотрев все выставленные в Салоне работы, она решила, что ее труд скорее всею останется незамеченным, и стала ожидать успеха, который, по ее расчетам, должен был выпасть на долю Икара. Так она и сказала юноше. Тот пригласил ее в бар выпить чего-нибудь тонизирующего, и она уже почти уверилась, что с течением лет ей удастся завоевать любовь своего героя.

Присуждение премии состоялось в марте 1949 года, и Гладис стала самым молодым лауреатом в истории конкурса: ей было всего четырнадцать лет. Мать обнимала дочь и плакала, и слезы, черные от туши, стекали по ее щекам — как тогда, когда Гладис видела ее плачущей в первый раз. Гладис поискала взглядом среди присутствующих другие глаза — широко распахнутые, небесно-голубые и без подводки — и нашла их. Но юноша лишь скользнул по ней взором, полным презрения, и, не поздравив, отвернулся.

Первые танцы

Самой старшей из одноклассниц по лицею исполнилось пятнадцать. По этому поводу у нее дома устроен был праздник, куда пригласили и Гладис, однако присутствовавшие мальчики сочли ее слишком малолетней для танцев. Тем не менее некоторым утешением для нее послужила занимательная беседа со старшим братом именинницы и его девушкой. Разговор шел о романе «Контрапункт» Олдоса Хаксли и «Обмененных головах» Томаса Манна. Когда же эта пара откланялась, Гладис осталась сидеть в одиночестве на своем стуле и вынуждена была томиться еще целый час, покуда отец не заехал за ней.

В течение этого и следующего учебного года Гладис наблюдала, как растет число юных ухажеров, поджидавших ее одноклассниц у выхода из школы. Ей казалось, что они почкуются сами собой, точно грибы или сорняки, появляющиеся внезапно на тропинке, где еще вчера было чисто. Гладис же сохраняла внешность ученицы начальной школы. Впрочем, она действительно была на год-два младше одноклассниц — не говоря уже о том, что мать носила ее семь месяцев вместо девяти.

В сексуальном отношении за время ее затянувшегося отрочества Гладис запомнилось лишь три эпизода. Первый — в Институте имени Леонардо да Винчи, когда однажды, с наступлением нового учебного года прежнюю натурщицу заменил мужчина-натурщик. На первое занятие Гладис пришла разбираемая любопытством, заняла свое привычное место и едва начала раскладывать свои рабочие принадлежности, как натурщик вошел в студию и стал разоблачаться. Гладис опустила взгляд. Пол был выложен паркетом, имевшим вид сухой и бесцветный, зато свежеподметенный. Натурщик оказался молодым крепышом невысокого роста, с развитой мускулатурой и половым органом выдающихся размеров. Когда Гладис вновь подняла взор, тот уже находился на тумбе и принимал нужную позу, следуя указаниям преподавателя. Последний принес ученикам извинения за неопытность натурщика: речь шла о новичке, вынужденном пойти на эту работу из-за болезни жены и необходимости обеспечить ребенка нескольких месяцев от роду. До того момента Гладис полагала, что у всех мужчин пенис такой же небольшой, какие она видела у греческих статуй. Ее пронизал ужас, смешанный с непонятным возбуждением, все ее железы, казалось, начали выделять ферменты с небывалой быстротой. Она представила, какую боль должна испытывать женщина, когда ею овладевает мужчина.

Второе сексуальное переживание выпало ей на следующий год, после одного разговора с Фанни. Той было уже шестнадцать, и как-то раз, когда учитель поставил ей ноль за невыученный урок, она разрыдалась, чем удивила Гладис, знавшую, что Фанни никогда не придавала значения отметкам. На перемене Гладис поинтересовалась, что с тою происходит, и подруга поведала, что ее домашние противятся ее помолвке с юношей-католиком, а она уже не может расстаться с ним, потому что весь минувший год каждую субботу отдавалась ему после кино. Гладис почудилось, будто плиты школьного двора у них под ногами превращаются в паркет студии Института Леонардо да Винчи, накреняются, затем совсем исчезают, и они обе летят куда-то в черную бездну. Гладис представилась глубокая рана на теле Фанни — единственное, что различалось в этой беспроглядной тьме, была бледно-розовая, поросячьего оттенка рана, и где-то далеко внизу, неразличимая глазу, шумела река — вероятно, кровь. Когда Гладис затем, в свой черед, исполнилось шестнадцать, она заключила, что теперь ее девственность тоже в опасности, так как именно в этом возрасте ее лишилась Фанни, и боялась возвращаться домой одна по темным улицам, которые ей приходилось пересекать по дороге из Института.

В скором времени случилось и третье переживание: одна из подруг по Институту предложила ей провести вечер с ее ухажером и его приятелем. Гладис с готовностью согласилась, поскольку подруга эта внушала ей доверие. Внешность же предназначавшегося ей кавалера окончательно ее успокоила: это был худой и слабый юнец, подобный ей самой. Они попили чаю в одной из центральных кондитерских и отправились гулять по скверам в районе Ретиро. Гладис предложила отдохнуть в освещенном месте, где стояли каменные скамьи. В ответ подруга высказала встречное предложение: чтобы Гладис со своим кавалером оставались здесь, а они отправятся дальше, в безлюдные окрестности порта. Гладис не хотелось оставаться наедине со своим кавалером, к тому же она не могла покинуть подругу — и посему решила следовать за этой парой из надежного круга света в неосвещенные места. Подруга, шедшая со своим юношей в нескольких шагах впереди, вдруг остановилась и, повернувшись, попросила их немного отстать. Долговязый юнец взял Гладис за руку — она ее не отняла. Они прошли несколько шагов в обратном направлении, но не слишком далеко, чтобы совсем не потерять из виду другую пару. И тут совершенно неожиданно кавалер поцеловал Гладис. Гладис не разжала губ — и лишь покосилась в ту сторону, где осталась подруга. В следующее мгновение юноша так же внезапно обнял ее и привлек к себе. Гладис ощутила сквозь одежду его напрягшийся член, ее пробрала мерзкая нервная дрожь, и она рывком высвободилась из объятий юнца. После получасовых уговоров и пререканий она позволила ему поцеловать себя — при условии, что тот не будет ее обнимать. Во время этой процедуры Гладис, косясь, не сводила глаз с подруги и ее ухажера и, к своему облегчению, констатировала, что подол той ни разу не задирался, хотя те и стояли, крепко обнявшись и вырисовываясь единой, слитной тенью на фоне светившего фонаря. Посягательств со стороны ее кавалера в дальнейшем не последовало: он больше не приглашал ее на свидание.

Взаимное соглашение с родителями

По обоюдному соглашению с родителями, завершив среднюю школу, Гладис поступила в государственное учебное заведение пластических искусств, чтобы продолжить занятия скульптурой. Одновременно она записалась на курсы английского языка и решила давать частные уроки рисования. Таким образом, день у нее бывал целиком занят. В новом институте она вскоре сошлась с одной из студенток, Алисией Бонелли. Той шел тридцать второй год, и она работала преподавательницей начальных классов. Алисия отважилась возобновить занятия ваянием, несмотря на стеснение, причиняемое сознанием, что она намного старше остальных студентов.

Последующие четыре года прошли для Гладис спокойно. Проблема с кем бы сходить куда-нибудь в выходные, которая мучительно переживалась ею из-за отсутствия ухажеров, разрешилась сама собой благодаря Алисии, которая неизменно составляла ей компанию в ее походах в театры и кино. Тем для общения им хватало, поскольку обе были одержимы любыми проявлениями искусства. Как-то, при удобном случае новая подруга рассказала Гладис — откровенно, хотя и с должной целомудренностью — историю своей связи с одним женатым мужчиной, с которым она перестала встречаться несколько месяцев назад, когда решила вернуться к творчеству.

Политическое сознание

15 сентября 1955 года произошла революция, свергнувшая режим Хуана Доминго Перона. В тот день Гладис не пошла на занятия, опасаясь уличных беспорядков, встала поздно и попросила домработницу, которая служила у них в доме всего несколько месяцев (в последнее время прислуга менялась часто, из-за того, что Клара Эвелия экономила на питании), чтобы та приготовила ей кофе. Домработница налила чашку и, не в силах далее сдерживать слез, выбежала в подсобное помещение. Гладис, наполнившись состраданием к девушке, отправилась за нею вслед и, не видя другой причины, принялась утешать ее, говоря, что новое правительство не бросит на произвол судьбы трудящихся и что, наоборот, обеспечит стране прогресс и благосостояние. Однако та продолжала плакать, ничего не отвечая. Гладис спросила себя саму, почему ей доставляет такое удовлетворение крах Перона. Потому, что его режим был фашистским, ответила она на собственный вопрос, а нельзя забывать, на что оказались способны Гитлер и Муссолини, очутившись у власти. Кроме того, с уходом Перона больше не приходилось опасаться запрета на ввоз журналов мод и иностранных фильмов. И, наконец, у матери не будет больше возникать проблем с прислугой. И удастся остановить инфляцию.

Профессиональное формирование

Что касается ее профессионального формирования, Гладис продолжала совершенствовать технику лепки, однако не скрывавшееся ею стремление соблюдать классические каноны, и даже неосознанная тенденция колировать великих мастеров снижали ее способность к самовыражению. По мнению ее хулителей именно этот конформизм и подражательность позволили ей в 1959 году получить единственную присуждавшуюся ежегодно государственную стипендию, которая давала право на пятнадцатимесячную стажировку в Соединенных Штатах. К тому времени ей исполнилось двадцать четыре. Поданная заявка и надежда на присуждение стипендии составляли смысл ее жизни на протяжении двух лет по окончании художественного Института. Гладис была уверена, что стажировка разрешит все ее проблемы: в Соединенных Штатах ее, как иностранку, будет окружать ореол таинственности и привлекательности, и на каком-нибудь светском рауте она познакомится с экстравагантным дирижером симфонического оркестра — венгром или австралийцем — и, возможно, в придачу, с английским романистом, что положит начало классическому любовному треугольнику. В воображении она всегда отдавала предпочтение европейцам, как правило, изгнанникам — жертвам какого-либо трагического конфликта, подобного Второй мировой войне.

Алисия Бонелли никогда не симпатизировала США, однако воздержалась от каких-либо критических замечаний по поводу проекта Гладис, покуда тот не начал принимать реальные очертания. Когда же это случилось, она осудила Гладис, заявив, что США — спрут, душащий Латинскую Америку, и поехать туда учиться значит предать свою родину. Гладис возразила, что по ее убеждению, наоборот, эта страна — колыбель демократии. На что Алисия запальчиво отвечала, что будь Гладис негритянкой, она бы так не считала. Гладис решила не продолжать дискуссию, подивившись лишь про себя, как может Алисия симпатизировать СССР вопреки свидетельствам таких книг, как «Ночь миновала» Яна Валтина и «Я выбрал свободу» Виктора Кравченко, а также фильма «Железный занавес» с Джин Тирни и Дэной Эндрюс.

На чужбине

К ее приезду Вашингтон был заметен снегом и в таком виде казался идеальной рамой для тех картин, которые рисовались Гладис в воображении. Дом, где она поселилась, представлял собой чудесное двухэтажное шале. Окна ее комнаты выходили в маленький дворик, где резвились внуки хозяев дома, когда приезжали в гости к дедушке с бабушкой на выходные. В остальное время мистера и миссис Эллисон почти никто не навещал, и тишину дома нарушал лишь слабый звук голосов, доносившихся из телевизора. Гладис не стала ничего менять в интерьере своей комнаты, ибо ей нравился обезличенный характер ее обстановки, типичной для отелей тридцатых годов: гладкие поверхности и строгая отделка. Пришлось ей по вкусу и радушное, хотя и несколько отстраненное обращение стариков: ей ни разу не пришлось давать объяснений, если какую-нибудь субботу или воскресенье она просиживала одна в своей комнате.

Гладис так и не сумела заинтересоваться теоретическими занятиями в Вирджинском центре искусств. Не отважилась она и потратить деньги на приобретение необходимых принадлежностей для работы. Волнения, которые она переживала при посещении музеев — куда имела возможность ходить бесплатно, — вполне удовлетворяли ее потребность в духовном обновлении. Что касается жизненных планов, то они созрели очень быстро: она попросит предоставить ей вид на жительство, чтобы по окончании стажировки остаться в стране и найти работу. Исходя из этих соображений, Гладис сократила до возможного предела свой бюджет и отказалась от выходов в город с представителями противоположного пола — так как при этом расходы, по американскому обычаю, делились пополам, а кавалеры предпочитали посещать заведения, где подавали спиртное: роскошь, которая для нее теперь стала непозволительна. Гладис предвидела, что работу ей придется еще хорошенько поискать.

Ассимиляция к среде

На занятиях по истории искусств Гладис познакомилась с пятидесятилетней слушательницей курса, которая живо напомнила ей Алисию. К слову сказать, письма от последней она получала каждый четверг и пунктуально отвечала на них, Новую пожилую знакомую звали Мэри Энн Хэккер, и вскоре Гладис поймала себя на том, что повторяет в письмах к Алисии те же слова, что она говорила Мэри Энн, будь то на лекциях или в квартире, где та жила со своим супругом Ральфом. Это была бездетная пара. Ральф с девяти утра до пяти вечера работал в рекламном отделе одной крупной фирмы, в то время как Мэри Энн выполняла домашние обязанности, посвящая остаток времени занятиям керамикой, которые были рекомендованы психиатром, консультировавшим ее после того, как Мэри Энн вынуждена была оставить работу по причине сильнейшей нервной депрессии. Ральф не противился ни одному решению супруги из опасения вызвать у нее истерику и с огромным облегчением воспринял появление Гладис, с которой жена вела нескончаемые разговоры, позволяя ему спокойно читать газету, решать кроссворды и смотреть по телевизору многосерийные боевики. Когда срок ее стажировки подошел к концу, Гладис, благодаря поручительству Мэри Энн, добилась разрешения на проживание в стране, о которой давно мечтала. Поручительство состояло в том, что Мэри Энн направила властям письмо, в котором, как гражданка США, гарантировала порядочность девушки и принимала на себя ответственность за ее действия.

Жизнь в США

Гладис быстро нашла место секретарши для ведения испаноязычной корреспонденции в одной экспортно-импортной компании, где трудилась восемь часов в день. Ее смутные планы снять помещение под студию и возобновить занятия скульптурой оказались отложенными на неопределенное время. Прежде всего понадобилось скопить тысячу долларов, необходимых для внесения залога, который позволил бы ей дальше продолжать жить в стране без чьего-либо поручительства — ибо ей претило быть обязанной Хэккерам. Когда задача эта была выполнена, появилась новая цель: когда ей предоставят на работе отпуск, съездить с Мэри Энн в Калифорнию. После того, как и это желание оказалось исполненным, она задумала обновить свой гардероб, затем — приобрести телевизор и начать собирать коллекцию книг по искусству.

Так прошло три года, в течение которых она успела пересмотреть все свои любимые фильмы — «Алжир», «Дама с камелиями», «Гранд Отель», «Фатальность», «Нежная подруга», «Женщины» и много других, — а также сменить несколько мест работы в качестве секретарши со знанием двух языков, всякий раз с увеличением оклада, покуда не решила осесть в одной из фирм, руководствуясь при этом особыми соображениями. Дело в том, что сын одного из совладельцев фирмы дважды в неделю появлялся в конторе, осуществляя координацию деятельности местного филиала с головной фирмой в Нью-Йорке, где он постоянно жил. Гладис ожидала его приездов с тем же нетерпением, с каким прежде переступала порог музеев.

Еще не видя молодого Роберта Джюсто, Гладис решила, что он должен соответствовать одному из трех идеалов американца, которые сложились в ее воображении еще дома, в далекой Аргентине (хотя все равно не дотягивали до взлелеянного ею идеала европейца). Это были три следующих типа: а) молодой наследник, сверхчувствительный и мягко невротичный, с лицом актера Монтгомери Клифта; б) женатый владелец нескольких предприятий, поглощенный лихорадочной деятельностью, властный, но в то же время испытывающий дефицит понимания в том, что касается самого сокровенного, с лицом Джона Кеннеди; в) молодой студент университета, спортивной внешности, неопытный, наивный и полный веры в будущее, с лицом белокурых бейсболистов из тех, что рекламируют в журналах различные товары. Роберт, которого все называли просто Боб, оказался высоким, спортивным, загорелым, с правильными чертами и невинным выражением лица, приветливо обходительным и слегка застенчивым — то есть, объединял в себе все три воображаемых типа. Если бы не один недостаток: он должен был вскоре жениться на денежной невесте; и Гладис в этот предшествовавший его браку промежуток времени, сделав над собой усилие, приняла предложения встретиться от двух других молодых людей. Однако те физически не отвечали вкусам девушки, не говоря уже об одном изъяне, который в глазах Гладис был совершенно непростительным: неумение вести беседу. Убедившись, что им неизвестны ее любимые романисты (Манн, Гессе и Хаксли), она пришла к заключению, что им не о чем говорить.

Возвратившись как-то субботним вечером в сентябре 1962 года с концерта, где они были с Мэри Энн, Гладис обнаружила подсунутую под дверь телеграмму. К моменту ее прилета в Буэнос-Айрес отец уже умер, и, уступив мольбам матери, она позвонила своему начальству и попросила двухнедельный отпуск, который был ей предоставлен. Во время этих двух недель, проведенных в Буэнос-Айресе, Гладис узнала, что некоторые ее прежние товарищи по институту уже удостоились персональных выставок в крупнейших галереях страны, а один из них даже сделал блестящую карьеру в Париже. До сих пор не женившихся или не вышедших замуж осталось немного. Все это поведала ей Алисия, переписку с которой она прервала некоторое время тому назад. Та заявилась к Гладис с подружкой подчеркнуто богемной внешности, и, улучив момент, когда мать ее вышла из комнаты, гостьи обнялись и открыли порядком опешившей девушке, как им хорошо вдвоем. При следующей их встрече Алисия призналась бывшей наперснице, что женщины всегда сексуально влекли ее, и героем некогда поведанного ею Гладис романа был вовсе не женатый мужчина, а женщина.

Политических дебатов Гладис изо всех сил старалась избегать, однако Алисия вытянула-таки ее на разговор, обрушившись на США за блокаду Кубы: «ну, теперь видишь, что они собой представляют — стоит какой-нибудь латиноамериканской стране захотеть самой определять свое будущее, как янки тут же спешат ее задушить!» Гладис возразила, что Куба — ужасная страна, где отсутствует все, что только может отсутствовать. К счастью, дискуссия не успела разгореться, так как Гладис поспешила перевести разговор на другую тему, заговорив о вдовстве своей матери.

Трудные времена

По возвращении в Вашингтон Гладис обнаружила, что ей трудно снова войти в привычный жизненный ритм. Больше всего ее тяготила бессонница, привезенная из Буэнос-Айреса, однако принимать снотворное она отказывалась, опасаясь привыкания. Единственным утешением стало известие, что Боб временно разошелся с женой.

29 ноября у Гладис произошла неприятность на работе: ошибка, допущенная ею по рассеянности, обернулась для фирмы досадным запозданием с выполнением одного заказа. По дороге домой она заметила первые украшенные к Рождеству витрины — приближались главные в году семейные праздники. При мысли об этом она разразилась истерическими рыданиями, которые ей никак не удавалось подавить, так что пришлось свернуть с маршрута и сделать изрядный крюк, чтобы дать себе время успокоиться. В тот вечер она решила не ходить к Мэри Энн. Та наверняка заметила бы ее состояние и вновь стала убеждать, чтобы Гладис обратилась к психиатру или, по крайней мере, попробовала принимать те же таблетки, которые прописали ей самой. В последнее время Гладис вообще избегала посвящать ее во все свои огорчения, опасаясь настойчивости, с которой Мэри Энн склоняла ее к использованию испытанных средств. Сопротивление Гладис психотерапевтическому вмешательству проистекало из единственной основополагающей причины: расходы на лечение, обещавшие быть немалыми, никак не укладывались в ее планы скопить денег на приобретение какой-нибудь недвижимости.

Когда слезы иссякли, Гладис уже почти дошла до своего дома, но, точно повинуясь некоему голосу, она решила проехать остаток пути на такси — тем более, что успела порядком промерзнуть, а простуда была одним из постоянно терзавших ее навязчивых страхов. Удержись Гладис в этот момент и отправься она дальше пешком — ей бы не миновать встречи со старинным знакомым, некогда пленившим ее автором Икара. Молодой человек находился в Вашингтоне проездом и, изнывая под грузом многообразных проблем и зная, что Гладис живет в этом городе, был бы не прочь повидаться с ней, если бы ему только был известен ее адрес.

Добравшись до дома, Гладис приготовила себе бутерброд с тунцом и томатным соусом, налила в стакан молока и пожелала спокойной ночи старичкам-хозяевам. Затем включила телевизор и просмотрела без всякого интереса два фильма сороковых годов. Было уже за полночь, а сна все еще не было и в помине. У нее раскалывалась голова, и сил смотреть третий фильм уже не было. Она в тысячный раз обвела взглядом различимые в полутьме контуры знакомой мебели. Ее снова одолевали обычные мысли — зависть к своим бывшим однокашникам, теперь женатым и преуспевающим, к которой теперь еще примешивалось унижение от допущенного на службе промаха. Гладис одним прыжком вскочила на ноги и опять включила телевизор. Но его серебристое свечение терзало ей сетчатку, делая головную боль совсем нестерпимой. Она решила хорошенько одеться и пойти прогуляться несколько кварталов, чтобы развеяться и успокоить нервы. Район коттеджей с палисадниками, простиравшимися порою до окаймлявших аллею старых деревьев, лежал погруженный в тишину и мрак. Гладис вдохнула свежего воздуха — и почувствовала мгновенное облегчение. Она неспешно прошла до угла, намереваясь там повернуть и дать короткий круг, обойдя свой квартал. И тут чья-то сильная рука остановила ее, а вторая зажала рот. Гладис видела лишь черный кожаный рукав, обхвативший ее сзади за талию. Сквозь одежду она ощутила напружиненный член нападавшего. Тот затолкнул ее в палисадник чьего-то коттеджа и пригрозил утыканным шипами кастетом, чтобы она не вздумала кричать. Гладис, очутившись на газоне, знаками пообещала молчать. Мужчина был в маске. Стоя над нею, он спустил брюки и продемонстрировал ей свой член, который, как успела заметить Гладис, был меньше тех размеров, которые она полагала обычными для мужчин. Затем снял маску, явив ее взгляду свой беззубый рот и блуждающие глаза маньяка. Гладис, не сдержавшись, закричала. Маньяк нанес ей удар в глаз своим кастетом, но вопль нестерпимой боли, изданный девушкой, был столь пронзителен, что тот, заметив зажегшиеся в окнах огни, кинулся наутек.

Старания медиков стоили Гладис всех ее сбережений, а повторная операция, предпринятая специалистами пластической хирургии и завершившаяся, по мнению друзей пострадавшей, весьма успешно, загнала ее в долги. Удар кастета переломил ей кость, образующую бровную дугу, порвал веко и пробил глазное яблоко. Гладис отказалась от стеклянного глаза — взамен хирург сделал так, чтобы левое веко ее казалось опущенным, но не проваливалось внутрь. Она решила не снимать темных очков с очень крупными стеклами, а когда начальник командировал ее в помощь Бобу в Нью-Йорк, во время пребывания там одного важного южноамериканского бизнесмена, девушка приняла еще одно решение.

Нью-Йорк

Вдохновленная слухами о новой размолвке между Бобом и его женой, последовавшей за их недолгим примирением, Гладис на второй день своего пребывания в Нью-Йорке, когда Боб после ужина проводил ее до дверей отеля, пригласила его подняться к ней в номер. Молодой человек принял приглашение и, едва они очутились в номере, с готовностью поцеловал ее. Гладис затрепетала. Боб попросил, чтобы она ничего не рассказывала на службе, но заметив, что девушка вся дрожит, поинтересовался, в чем дело. Та не ответила. Может быть, она еще девушка — спросил Боб. Гладис кивнула, и молодой человек попрощался, пообещав, что они еще вернутся к этой теме.

Оставшись одна, Гладис все никак не могла унять дрожь. Она нажала кнопку, вызывая коридорного, и вскоре у ее двери возник тучный, немолодой служащий отеля, который, однако, отказался в столь поздний час принять у нее заказ на двойную порцию виски. Пришлось самой спуститься в бар, располагавшийся на первом этаже. Возле стойки сидел господин с радушными глазами и в безупречном костюме. Зажигалка Гладис отказала — и он тут же поспешил ей на помощь, а затем, чтобы завязать разговор, спросил, не работает ли она в ООН. Гладис, поддавшись искушению солгать, ответила «да». Разговорчивый господин поведал ей о своих многократных поездках в Мексику и о морозах, которые обрушиваются зимой на Чикаго, где он живет. Наконец, Гладис поднялась, и ночной собеседник проводил ее до двери номера, где, поднеся ее руку к губам, почтительно поцеловал. Девушка ощутила, как в груди у нее словно что-то оттаивает и из этого куска льда, который она носила внутри, сочатся слезы. Они вошли в номер. Мужчина усадил ее к себе на колени и заключил в объятия своих длинных англосаксонских рук. Стало жарко. Он освободил Гладис от некоторых предметов ее туалета и уложил на постель. Своим единственным, но зорким глазом та следила за каждым его движением. Мужчина потушил свет, разделся и раздел донага девушку, которая чувствовала лишь страшное утомление и неспособна была как-либо реагировать на происходящее.

На следующий день, встретившись перед обедом, дававшимся для латиноамериканского промышленника, ни Боб, ни Гладис не поднимали в разговоре темы девственности. А через две недели девушка уведомила вашингтонскую компанию о своем увольнении, чтобы обосноваться в Нью-Йорке, где она нашла для себя подобную работу. В Нью-Йорке она сняла небольшую квартиру и дважды в месяц встречалась со своим приятелем из Чикаго, который, впрочем, очень скоро начал напоминать ей Мэри Энн своей безграничной верой в психиатров. Разочаровало Гладис и то, что удовольствие от занятий сексом она испытывала небольшое, почти никогда не достигая оргазма. Однако открыть это своему партнеру она боялась, так как заранее знала его ответ: курс консультаций у психиатра поставит все на свое место.

Несколько месяцев спустя того направили в Техас в десятимесячную командировку, и он не слишком настойчиво предложил Гладис отправиться туда вместе с ним, ибо жена его должна была остаться с прочими домочадцами в Чикаго. Гладис взвесила это предложение и, решив, что оно не стоит хлопот, сопряженных с переездом и поисками работы на новом месте, предпочла не уезжать из Нью-Йорка.

Через две недели после отъезда господина из Чикаго она открыла, что, несмотря на относительно малый успех своих с ним встреч, успела привыкнуть к регулярной близости с мужчиной. По ночам воспоминания о некоторых ощущениях — к примеру, о канилингусе, которым он возбуждал ее, — лишали Гладис сна, порождая бессонницу, подобную той, что мучила ее в Вашингтоне при мысли об успехе ее бывших аргентинских однокашников.

Нервные расстройства

В течение последующих четырех лет, до своего возвращения в Аргентину, Гладис вступала в половую связь с шестью следующими мужчинами и в следующем порядке: 1) Франсиско, или Фрэнк, упаковщик, служивший в той же фирме, что и она, молодой мулат-пуэрториканец, женатый, отец трех детей; 2) Боб, ее бывший вашингтонский патрон; 3) Лон, негритянский художник, с которым она познакомилась во время одной рискованной вылазки в окраинный театр; 4) Дэнни, студент исторического факультета Вашингтонского университета, побывавший в Нью-Йорке проездом на пасху и привезший ей подарок от Мэри Энн; 5) Рикардо, мексиканец — безработный, с которым Гладис познакомилась во время своего отпуска в Акапулько; 6) Пит, муж одной из соседок по этажу.

Мотивы, побудившие Гладис вступить в половую связь в каждом из этих случаев, были следующими.

1) С Фрэнком — тем самым упаковщиком из фирмы — ее свело то обстоятельство, что как-то раз она непредвиденно осталась с ним наедине в подвальном помещении, а также потребность заполнить чем-то пустоту, оставшуюся после первого любовника. Справедливости ради заметим, что до того момента, как она оказалась в его объятиях, Гладис и не предполагала, что такое с ней может произойти. Была пятница, вечер. Им вдвоем пришлось задержаться после работы, чтобы оформить отправку срочного груза в Южную Америку: Гладис заполняла счета и этикетки на двух языках, в то время как Фрэнк занимался упаковкой груза в тару. Прежде они дольше пяти минут не беседовали, однако на сей раз в 19.30 им пришлось, для подкрепления сил, вместе перекусить — и Фрэнк угостил ее пивом. А еще немного спустя Гладис впервые в своей жизни испытала полноценное сексуальное наслаждение, и уже дома, анализируя происшедшее, пришла к выводу, что столь чудесным результатом она обязана была внезапности соития и отсутствию ожиданий. Ей даже пришло на память изречение одной из ее прежних знакомых: «Самые увлекательные танцы — импровизированные».

2) Боб — ее бывший патрон — привлек Гладис сочетанием уже описанных ранее качеств. Случайно, после многомесячной разлуки, они столкнулись на Пятой Авеню, и она, чтобы сделаться для него желаннее, соврала, что вышла замуж — «а иначе непременно пригласила бы к себе, чтобы спокойно посидеть и поболтать», — на что Боб ответил, нашедшись, что по субботам утром в офисе фирмы не бывает ни души. Гладис показалась Бобу иной, уверенной в себе, более элегантной (в последнее время она и впрямь решила тратить на себя больше денег) и даже загадочной за ее огромными темными очками. Добавим, что впечатление это не было обманчивым. После происшествия с Фрэнком внешность девушки изменилась под воздействием единственной цели, которую она перед собой поставила с того момента: вернуть этот миг чистого блаженства — разумеется, в объятьях мужчины, способного обеспечить ее будущее. Перед Бобом Гладис пообещала себе изображать опытную и безразличную искательницу приключений, однако оказавшись полураздетой на софе в кабинете своего бывшего героя, который ласкал пальцами ее причинное место, она дала волю чувствам и, меж объятий, поцелуев и ласк, призналась ему во всей своей прошлой к нему любви. Впервые в жизни девушка отдавалась так полно, без остатка и, казалось, вот-вот уж должна была наступить долгожданная кульминация — как вдруг все прервалось, ибо усердие Боба было сведено насмарку ejaculatio praecox[1], не раз подводившим его и прежде.

3) Лон — художник-негр — пленил ее физической чувственностью африканца и возможностью беседовать об искусстве, к чему присовокуплялась таинственность его богемного образа жизни. Они встречались регулярно, раз в неделю, в течение года на квартире у Гладис — пока того не стала раздражать ее нелюбовь к стряпне и стремление экономить на еде, которую она закупана на неделю и пыталась растянуть как можно дольше. Кроме того, отношения их с самого начала омрачало чувство обиды — после того, как Гладис продемонстрировала Лону несколько своих ранних рисунков, а тот отозвался о них как о посредственных. Лон развил ее в сексуальном отношении и приучил к регулярному половому удовлетворению.

4) В Дэнни ее привлек многообещающий статус студента, перед которым открыты любые пути к успеху. Приезд юноши с ценным подарком от Мэри Энн — индийской шелковой шалью — явился для Гладис сюрпризом. Между ними завязался непринужденный разговор. Он интересовался, какие театры и музеи стоит здесь посетить, она же была в курсе всех культурных событий. Юноша был поражен ее осведомленностью и выразил Гладис свое восхищение, что побудило ее упомянуть об оставленной ею артистической стезе. Юноша, в свою очередь, чтобы поддержать разговор, поведал о том, что ему случалось позировать перед студентками художественного отделения в Университете, так как у него красивый, развитый торс, хотя ноги несколько кривоваты. Он почувствовал непреодолимое желание разоблачиться — возбужденный сознанием, что находится наедине с женщиной, которая опытнее его. Он попросил у Гладис разрешения снять рубашку, чтобы она смогла убедиться в пластических достоинствах его фигуры, та согласилась. Дэнни разделся до пояса и прошелся по комнате, еще раз выразив восхищение ее художественными познаниями. Затем неожиданно взял руку Гладис и положил на свой бицепс, чтобы та оценила его упругость. Гладис же думала про себя, что у этого паренька все впереди и что при надежном руководстве он сумеет сделать блестящую карьеру, обладая одним неоспоримым достоинством: умением слушать и интересом ко всему на свете — искусству, спорту, истории. Во время этой единственной встречи с Дэнни она испытала наибольшую за весь свой опыт полноту чувств, которой способствовало сочетание любовной атмосферы, ожиданий счастливою будущего и физиологической завершенности акта. Единственным неприятным эпизодом стало предложение Дэнни сходить вместе в Музей современного искусства, отвергнутое Гладис на том основании, что она, мол, не переступает больше порога музеев и галерей, поскольку в последнее время они ее угнетают.

5) Рикардо, мексиканец, околдовал ее своей внешностью и искусством обольщения, заставив поверить в то, что она внушила ему пылкую любовь с первого взгляда. Ловкий молодец замещал в тот день чичероне, который должен был сопровождать группу туристов обоих полов в походе по ночным клубам (называвшемся программой «Ночной Акапулько»), и очень обрадовался, что Гладис говорит по-испански и, стало быть, поможет ему объясняться с остальными членами группы. Разоткровенничавшись, он поведал ей, что пока сидит без работы — после того, как из-за финансовых проблем вынужден был бросить медицинское образование, — и пространно излагал свою мечту эмигрировать в США, где смог бы совмещать учебу с работой. Гладис решила завязать с ним отпускной роман — разумеется, не слишком затянутый и без всяких осложнений вроде последующей переписки, планов встретиться на следующий год и т. п. — и совершенно не предвидела, что может влюбиться. Рикардо же в считанные дни сумел уверить ее в своей полной от нее эмоциональной зависимости, так что Гладис впервые в жизни переживала — по крайней мере, такова была видимость — взаимную любовь. Эти пятнадцать дней в Акапулько казались воплощением всех ее полузабытых романтических ожиданий и поддерживали в ней, в течение последующих двух месяцев разлуки, безграничную веру в скорое воссоединение с любимым.

Когда же формальные процедуры воссоединения стали затягиваться, приступы бессонницы и твердая решимость Гладис воздерживаться от связей с другими мужчинами начали угрожать ее психическому здоровью. Каждую ночь, укладываясь в постель, она не могла избавиться от захлестывавших ее эротических воспоминаний, которые возбуждали ее и прогоняли сон — если только она не принимала небольшую дозу снотворного. По прошествии четырех месяцев с подачи ею прошения разрешить юноше — под гарантировавшийся ею залог в тысячу долларов — иммигрировать в США из американского консульства в Акапулько пришел отказ, мотивированный небезупречным прошлым кандидата на въезд. Вторая, и последняя, поездка Гладис в Акапулько восемь месяцев спустя, на выходные, доказала ей, что роман их окончен: на ее предложение остаться с ним в Мексике — коль уж ему невозможно переехать в США — молодой человек ответил решительным отказом и вел себя на протяжении всего разговора весьма пренебрежительно.

По возвращении в Нью-Йорк Гладис попыталась возобновить отношения с Лоном, но художник, как оказалось, успел за этот промежуток времени жениться. В очередные выходные девушка, под предлогом навестить Мэри Энн, слетала в Вашингтон, где договорилась о свидании с Дэнни, на которое тот явился с невестой.

6) К Питу — соседу по этажу — ее толкнула мучительная потребность забыть предательство Рикардо. Неделя за неделей Гладис не представлялось никакой возможности познакомиться с каким-нибудь представителем сильного пола — покуда однажды, взяв отгул, она не решила постирать и не спустилась в подвал, где стояла платная стиральная машина для общего пользования. Там-то она и встретила соседа — одного из самых, как ей казалось прежде, грубых и стервозных жильцов дома, с которым она боялась входить в лифт. На сей раз, однако, между ними быстро завязался непринужденный разговор. Сосед, проводивший, как выяснилось, целые дни взаперти за переводами — в то время, как его жена отправлялась на службу в свое учреждение — остроумно повествовал ей о своей титанической борьбе с алкогольными наклонностями: о том, как на протяжении бесконечного рабочего дня в окружении лишь иностранных текстов и словарей ему постоянно приходится сопротивляться искушению спуститься вниз и надраться в баре напротив. На прощание он полушутливо спросил Гладис, не пригласит ли она его к себе на единственный глоток чего-нибудь, который он-таки готов себе позволить ради знакомства. Она ответила, что, к сожалению, ей уже пора уходить.

На другой день сосед постучался к ней в дверь, так что она вынуждена была, по крайней мере, ему открыть, разрываясь между потребностью побыть в чьем-либо обществе и опасением навлечь на свою голову неприятности в результате посещений женатого соседа. Тем не менее, она впустила его, они выпили виски, и кончилось все постелью. Однако во время последующих своих посещений сосед все большее предпочтение оказывал не ей, а алкоголю, увеличивая дозы, и, наконец, однажды утром Гладис, войдя в лифт, очутилась нос к носу с его супругой, которая первой заговорила с ней, попросила, чтобы девушка избегала открыто держать дома спиртное, вымученно попрощалась с нею и вышла. Гладис последовала ее совету, спрятала виски подальше, и во время своего очередного, и последнего, визита сосед, извинившись за свое поведение накануне, бросил взгляд на опустевшую полку, где обычно стояли бутылки и сифон, и через пару минут раздраженно распрощался.

К тому времени Гладис вдруг обнаружила, что слабые транквилизаторы, помогавшие ей на протяжении многомесячного ожидания ответа из консульства, перестали на нее действовать. В особенности выбивали ее из колеи любезничающие на улицах молодые и симпатичные парочки, которые встречались ей по дороге с работы. Войдя в свою чудесно согретую центральным отоплением квартиру, Гладис с тоской озирала царившие всюду чистоту и порядок: не в силах спать дольше пяти утра, она ежедневно поднималась и убивала остаток времени до ухода на службу уборкой.

В эту зиму состояние ее ухудшилось. Недосыпание обернулось растущей подавленностью, и она вынуждена была увеличить дозу транквилизаторов, что, в свою очередь, повлекло сонливость и заторможенность в течение всего дня — так что на службе ей приходилось совершать над собой болезненные усилия, чтобы сосредоточиться. Все чаще приходилось ей брать отгулы за свой счет. Запершись в квартире, Гладис пыталась восстановить силы бездельем перед телеэкраном. Весной она не нашла иного выхода, как лечь в клинику — из опасения, что нервный кризис может достичь предела, за которым она не сможет устоять перед искушением броситься из окна. А это было против ее принципов.

Вскоре, по рекомендации врача, мать Гладис прилетела из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк и убедила дочь вернуться на родину. Из Буэноса-Айреса они направились прямиком в Плаю Бланку, маленькое курортное местечко, где Кларе Эвелии был предоставлен влиятельными друзьями на неопределенный срок небольшой коттедж. Шел май 1968 года.

Глава IV

Английский офицер (едущий в вагоне экспресса Шанхай—Пекин). Ты переменилась...

Марлен Дитрих (отчужденно, следя сквозь стекло окна за проносящимися мимо пейзажами). Что, стала менее привлекательной?

Английский офицер. Нет... Мне ты кажешься красивее, чем прежде.

Марлен Дитрих. Так в чем перемена?

Английский офицер. Не знаю... Но мне бы хотелось как-то это выразить.

Марлен Дитрих. Ну, что ж... Теперь у меня другое имя.

Английский офицер. Вышла замуж?

Марлен Дитрих (желчно). Нет... Потребовался не один мужчина прежде, чем я превратилась в (поглаживая черный плюмаж на своей шляпке)... Шанхайку Лили.

Английский офицер. (с плохо скрытой яростью). Так ты и есть Шанхайка Лили!

Марлен Дитрих. Да, знаменитая Белая Лилия Китая. Ты, должно быть, слышал, что обо мне рассказывают. И что еще хуже — поверил всем этим россказням...

(«Шанхайский экспресс», Парамаунт Пикчерс)

Плая Бланка, июнь 1968 года

Ручка стоит горизонтально. Когда дверь закрыта, та находится именно в таком положении и дверной проем полностью закрыт — покуда незаметный поворот ручки вниз не насторожит того, кто наблюдает за этой дверью, лежа в постели. Если окно приоткрыто и на улице веет хоть слабый ветерок, то, даже не глядя на дверь, по внезапному току сквозняка можно догадаться, что кто-то без разрешения вошел в комнату. В двух кварталах от моря — дорожки, сад, дом с гостиной, двумя спальнями в глубине, ванной и кухней, запущенный двор с парой сосенок, посаженных в прошлом году. Дом, где живут две одинокие женщины, одна из которых, мать, сейчас спит глубоким сном в соседней спальне. И не слышит крадущихся шагов. Забывчивость, оставленная на ночь незапертой входная дверь — по недосмотру, а может, и сознательно, теперь уже не определить, поскольку психологи не умеют читать мысли своих пациентов: они могут порой угадать правду, но если попросить их заявить о своей догадке вслух, дав присягу перед трибуналом, они откажутся это сделать. Равно как и их пациенты не смогут с уверенностью утверждать, что позабыли запереть дверь на ключ, подчиняясь каким-либо постыдным побуждениям. Входная дверь не видна с постели. Первым предупреждением является бесшумный поворот дверной ручки и фигура, вырисовывающаяся вслед за этим на пороге спальни. Слабый скрип дверных петель также оказывается не в состоянии разбудить мать. Зимой в этом прибрежном городке всегда не смолкает свист ветра, шелестят иглами сосны — и этот жалобный стон ветра убаюкивает и заглушает звук шагов. Он прижимает палец к губам, веля молчать; теперь он стоит уже так близко, что голос его нельзя услышать из соседней спальни: он говорит прямо ей на ухо. Подле кровати на полу лежит овечья шкура, на которую, поднимаясь, наступает босыми ногами дочь: чистые ступни попирают длинную серо-белую шерсть, недавно вымытую почти до белизны и расчесанную толстым гребнем. Шерсть хранит тепло и не обжигает ноги холодом плиточного пола. Под стеклом на ночном столике — карта Америки с нанесенными красным карандашом маршрутами Вашингтон — Нью-Йорк — Лос-Анджелес — Сан-Франциско — Нью-Йорк — Мехико — Акапулько — Нью-Йорк — Буэнос-Айрес, полускрытая имитированной под белый мрамор подставкой от лампы — с двумя рожками под абажуром из матового шелка и двумя фарфоровыми цветками с маленькими листиками по бокам, которые украшают подставку. Цветы фарфоровые — как и сама подставка, из которой они как бы вырастают и которая изображает ствол дерева, — и расположены чуть ниже того места, где этот стилизованный ствол разветвляется надвое. Цветы и листочки также имеют оттенок белого мрамора, но отливают фарфоровым блеском, и после протирания влажной тряпкой пыли в их складках не остается и можно их лизнуть: они безвкусны. В гардеробе хранится флакон с лосьоном. Достаточно четырех-пяти капель, упавших со стеклянной крышки флакона, чтобы фарфоровые цветы заблагоухали, точно чудесный сад, но если затем лизнуть их или поцеловать — язык начинает гореть от лосьона, словно от спирта, которым заправляют спиртовки. Эти цветы предназначены для того, чтобы любоваться ими, либо глубоко вдыхать распространяемый ими аромат после того, как их надушат. Слов, которые он тихо, чтобы не было слышно в соседней комнате, шепчет ей на ухо, почти невозможно разобрать; порою шепот прерывается поцелуем, и из опасения, что поцелуй его окажется болезненным, она не улавливает смысла его слов. И лучше не слушать, потому что, быть может, он сообщает, что должен возвращаться обратно сегодня вечером; если бы не эти холода, он бы, возможно, плюнул на свои обязательства и остался еще на два-три дня, скрываясь за соснами в саду или в гардеробе. На улице холодно, ему бы следовало поторопиться и войти внутрь. В правой руке подарок от Мэри Энн: распустить шелковый бант, снять шуршащий целлофан, укутывающий сверток, затем плотную вощеную бумагу в фисташково-белую полоску, под которой обнаруживается продолговатая коробка, пока еще ничем не выдающая своего содержимого — поскольку на лице видны следы угрей, а нижнее белье скрыто под пиджаком из толстого материала с пуговицами в виде якорей, жилетом из искусственного кашемира, рубашкой в клетку и вельветовыми брюками. Для женщин же за тридцать этот день ничем не отличается от других. Должно быть, этот Нью-Йорк самый большой город в мире... Автомат за монету, опущенную в щель, выдает струю газировки цвета жженого сахара, наполняя ею бесцветный стакан, — быть может, точно так же пузырьки эти взрываются не только внутри стакана, но и во рту, и в горле; две большие монеты, опущенные в другой автомат, — и открывается дверца, выдавая бутерброд с рыбой, салатным листом и двумя ломтиками помидора, поверх которых капнуто немного яичного соуса. Потихоньку откусывая от этого сэндвича, поглощаешь его без всякого труда, однако если бы рука убийцы вздумала засунуть его целиком в рот своей жертвы — исход был бы смертельным. Деревья дышат с помощью листьев, и в это время года повсюду, как и следовало ожидать, видны пробивающиеся нежные побеги. В нескольких кварталах возвышается глыба двадцатиэтажного блочного дома, по тридцать квартир на каждом этаже — два на три будет шесть — итого шестьсот квартир, и случись юноше, которому поручено передать подарок, потерять записку с адресом, ему придется обратиться за помощью к коменданту здания, а того может в этот момент не оказаться на месте[2]. Неважно, коли лифт окажется сломан: тело юноши натренировано занятиями баскетболом, тройным прыжком и плаванием, хотя в этом семестре ему и пришлось сложиться вчетверо, чтобы вызубрить причины, побудившие различных президентов страны действовать так или иначе. Короткие каникулы начинаются с похода в Нью-Йоркский исторический музей, нечасто посещаемый публикой и не фигурирующий в газетных разделах, где дается расписание работы других музеев. Еще каких-нибудь несколько дней — и все дамы Соединенных Штатов выйдут на улицу в новых шляпках, покрытых цветами в тонах цикламена или розы; и если снять пиджак, жилет, рубашку, брюки, ботинки, носки — то там, под нижним бельем с набивным рисунком могут обнаружиться свежие побеги вьющегося растения, напоминающего плющ. Излишнее юношеское полнокровие способно вызвать появление угрей, которые производят отталкивающее впечатление и не способствуют мыслям о ласках, ни, тем более, о поцелуях. Однако когда из той же самой плоти пробиваются светло-зеленые ростки — вскоре образуется переплетение новых стеблей и листьев; плющ, покрывающий стены сумрачных университетских корпусов, кажется темным в сравнении с мягкой светлой зеленью шиповника, который лишен игл — так что можно осторожным движением срезать его с торса, ног и рук, не проронив ни единой капли крови из нежных стеблей. Для этого лишь нужно четко уяснить, где живая плоть переходит в растительную ткань, однако прикосновение к некоторым местам означало бы полное отсутствие целомудрия[3]. Очищенная в конце концов кожа — бледно-розового цвета, она много месяцев не видела солнца, в то время как покрывавшая ее зелень шиповника была окрашена столь сочно. От долгих занятий позвоночник его изогнут — тогда как она смотрит по телевизору старые фильмы выпрямив спину и стараясь не горбиться. Первый поцелуй следует не в ухо, а в губы — ее сухие губы любительницы газированных напитков: только сок из свежих фруктов порой и способен увлажнить их и утолить жажду... Тихо! Не говори ничего, даже шепотом: слышишь эти шаги? Мать уже успела подняться, сейчас она постучит в запертую дверь — он прячется в постели; простыни из плотного полотна, гнетущего отечественного производства — где они, мягкие, нежившие тело нью-йоркские простыни? Не может быть, чтобы это были те же самые, те, в которые она завернута, обычные простыни позорного цвета — ибо в этой стране не умеют изготавливать анилиновые красители. Он еще не различает ее, так как не успел дойти до кровати и стоит, вглядываясь, в дверном проеме — возможно, ему придется где-нибудь за деревом переждать еще день, чтобы совершить новый набег на комнату, где ждет жертва, у которой не хватает ума позвать на помощь.

— Гладис, ты одета? За нами вот-вот должны заехать...

— Сейчас иду.

— Тебе удалось хоть немного вздремнуть?

— Да.

— Счастливая... Приведи себя в порядок. Мне кажется, в таком обществе неприлично находиться растрепой. Я не права?

— Ладно, только я все равно не буду играть — лучше возьму что-нибудь почитать, чтобы не скучать там.

— Нет уж, если мы затеем играть парами в бридж, ты уж, пожалуйста, не увиливай, составь нам компанию...

— Там очень холодно?

Плая Бланка. После обеда за ней и матерью заезжают, чтобы везти играть в бридж, учительница и ветеринар, супружеская пара, спящая ночью в одной огромной постели, вероятно, нагишом; кроме них сегодня участие в игре приняли землемер с женой — выиграли учительница в паре с землемером. «Клара! Ваша дочь скучает!» — как обычно, заметил кто-то (вчера это была жена ветеринара). Перед тем как лечь, она проверяет за комодом, под кроватью, в шифоньере: нет ли где притаившегося преступника — и ложится, лишь полностью уверясь, что в доме нет посторонних и все двери и окна герметично закрыты. Не терзай ветер сосняка — за окном не слышалось бы такого шума и треска, а принимать снотворное после выпитых трех стаканов вина, пожалуй, рискованно: подобная смесь может оказаться смертельной; телевизора же в этом доме, куда их пустили жить, нет. Но вот уже укреплен на мольберте чистый лист, и на возвышение в Институте Леонардо да Винчи поднимается нагой натурщик[4] с мощными руками грузчика: вокруг сосков два темных круга волосяной поросли, круги смыкаются, и из точки их соприкосновения вниз устремляется все более густая черная полоса, обтекающая пупок и переходящая ниже в кромешную ночь. Высокие, густые языки черного пламени; если попытаться схватить рукой обычный огонь — завопишь от боли, но ничего не ухватишь; когда же огненные языки из волос, их можно трогать, даже погрузить пальцы в эти мягкие заросли. А наутро, при свете солнца те же руки предстанут костями, покрытыми кожей, да отчасти ранами — с желтой сердцевиной, которая переходит в розоватую коросту, дальше все краснеющую и совсем темную по краям. Цветок, называемый правительственной звездой, красные далии, темно-фиолетовые ирисы и цветок, кажущийся почти живым, телесным — орхидея; и линии, формы, объемы, которые нельзя изобразить из-за их неэстетичности, гротескности[5]: искривленный и изборожденный венами кусок шланга, увенчанный отравленным наконечником от дротика или индейской стрелы, с двумя подвешенными снизу нелепыми шарами — позор творения, ошибка природы. Греческие скульпторы принуждены были уменьшать эти дьявольские причиндалы до скромных, грациозных детских размеров. Нарисовать его стоящим с согнутой в колене ногой и горизонтально вытянутыми в стороны руками: мерцающая в окне луна бросает слабый отсвет, хотя, чтобы рисовать стоящего посреди комнаты натурщика, освещение здесь не такое удачное, как в Институте. Женщина, рисующая его углем на грубом листе, не стремится к точности изображения, нанося скупыми штрихами лишь общий контур; другой же лист, из более тонкой бумаги, предназначен для того, чтобы тщательно, используя все его пространство, рисовать голову натурщика[6]. Ни на что не опираясь, держа грифель у основания, она проводит почти прямые линии, вырисовывая пряди его непокорных волос, выдающих слабую развитость интеллекта. Чуть большим нажимом грифеля передает волнообразные морщины, преждевременно избороздившие его лоб, поскольку жена его в больнице и некому позаботиться о малыше, которому всего несколько месяцев от роду. Еще тверже нажимая на грифель, выводит она его брови, застывшие в довольно болезненном изломе, ибо заработка каменщика ему едва хватает на питание, и, подняв чуть выше уверенным движением кисть руки, — два почти параллельных полукруга верхнего века. При этом нужно в месте слияния этих двух линий, где начинаются ресницы, сгладить, затушевать сидящую там мысль о самоубийстве, так как молодым людям о нем думать не пристало. Радужную же оболочку и зрачки глаз, напротив, следует сделать из прозрачных чуть размытыми, словно мокрое стекло, придав им печальное выражение, присущее взгляду хороших людей, когда те размышляют обо всем, что у них в жизни не получилось. Стонут старые доски их убогого пристанища — как стонут они под ногой, когда он поднимается к себе каждый вечер, — вторя его шагам по лестнице; кроме того, сегодня по обшитым листом стенам дома барабанит дождь[7]. Он входит в комнату, снимает рабочую кепку. Стекла и стены запотели: кто-то — жест милосердия — успел протопить комнату обогревателем; кто бы это мог быть? Ребенок спит, не плачет; рабочий не спрашивает находящуюся в комнате женщину, кто она такая, а, видя на столе блюдо, от которого поднимается пар, садится и проглатывает еду, почти не пережевывая, в то время как белые женские руки заняты мытьем посуды. Она стоит к нему спиной, не произнося ни слова. У него вырывается отрыжка — он не находит нужным извиниться, однако благодарит женщину за ее доброту. Она отвечает, без всякой двусмысленности, что делает это из удовольствия оказывать помощь тому, кто ее заслуживает, что теперь она уйдет, даже если дождь еще не перестал, и вернется завтра, в то же время... затем принимается перетирать тарелки. Барабанит дождь. Стоя к нему спиной, не угадаешь, что он делает: слышится дребезжанье брошенных в тарелку вилки и ножа, его шаги по направлению к двери, звук ключа, поворачиваемого в замке. С грохотом падают с ног ботинки, лязгает расстегиваемая пряжка ремня, звякают монеты в карманах брюк, когда он бросает их на спинку стула. Дом, разделенный тонкими перегородками, битком набит народом, и зов на помощь будет услышан кем-нибудь даже несмотря на шум непогоды, однако если добавить к этому еще и завывания ветра, то, быть может, и нет... Она снимает старое кухонное полотенце, которое повязала себе вместо передника. Затем платье — чтобы не помять его, ложась ненадолго передохнуть на кровать находящейся в больнице хозяйки дома. Она догадывается, что он лежит в постели совершенно раздетый, поскольку под грубой простыней четко различаются его формы — то ли мужчины, то ли животного. Больше всего она боится грубого, резкого нападения с его стороны. Так они лежат некоторое время, не проронив ни слова и не прикасаясь друг к другу; в конце концов он приподнимается, глядит в ее сторону и, после секундной борьбы с самим собой, прижимается своим горемычным лбом загнанного неудачами мужчины к ее белому шелковистому плечу, холодя дыханием ей лифчик и нижнюю юбку[8]. Невезение не может длиться вечно, нужно лишь иметь терпение, ребеночек вырастет здоровым, жена со временем тоже поправиться, главное в жизни работа, начальство заметит его и повысит зарплату, поставит на более ответственную должность — и под действием этих успокоительных, ободряющих слов дыхание простого работяги становится ровнее и глубже, взор яснеет, он глядит уже не перед собой, но в ее сторону, затем берет ее за руку и за вторую, такую же белую, не позволяя ей шевельнуться... Как пахнет кожа немытого каменщика[9]? Моются ли вообще мужчины, у которых в доме нет горячей воды? Каковы на ощупь их волосы? Мягкие или слипшиеся от грязи? Как выглядел дом у того каменщика, который позировал в качестве натурщика у них в Институте? Наверное, там было очень холодно. А жена того каменщика — должно быть, уже умерла? Интересно, в больницу она попала по его вине? Та, что ее замещает, лежит в ее же постели, беззащитная, не отвечая на ласки своего обидчика. Выключенная плита больше не согревает, и сквозь плохо пригнанную обшивку дома просачивается холод, студеный воздух окутывает два голых тела. Должно быть, приятными были часы лежания под лучами тропического солнца... Под ними так быстро зреют фрукты — тропические плоды, которые растут только там и, не зная которых, невозможно вообразить себе их вкус[10]. Какое будущее ждет образованную девушку с этим мужланом, женатым и имеющим детей? Какие у них могут быть общие темы? Долгие томительные застолья при гробовом молчании, в мечтах о том, чтобы сидеть совсем в другом месте и пить сок громадных сладких лайм и поглощать мякоть спелых манго в стране с умеренным климатом, расположенной к северу от тропика Рака, в доме старинных семейных традиций, с образованным, перспективным[11] мужем, молодым человеком редких достоинств, с короткими волосами, чуть вьющимися на темени, там, где у малышей еще не затвердевшее место, которое хочется погладить — оно покрыто жидким пухом, и люди невольно протягивают руку, чтобы потрогать его и убедиться, что кость там еще мягкая, но потрогать не слишком сильно, ибо в противном случае можно было бы, нечаянно вдавив неокрепший череп[12] на какую-то десятую долю миллиметра, навсегда деформировать характер ребенка, его судьбу, уже запечатленную в этом характере. Согласие молчать — в обмен на что? «Никогда не звони мне по телефону — развод с его формальностями дело долгое, и, по законам этою штата, меня могут обвинить в супружеской измене». Договор заключается в том, что он будет отвечать ей на особое послание — на телепатической волне, которую способна излучать лишь уже почти насмерть замерзшая плоть. Однако разведенный мужчина выходит из дому в ночь, поскольку нуждается в общении, или остается дома, так как на следующий день ему рано вставать и идти на работу. Какой вообще образ жизни ведет разведенный[13]? Телевизор выключен, и стекло экрана отражает только свет горящих в комнате ламп, а там, за стеклом — мертвая темно-серая мембрана: уже слишком поздний час, лампы в комнате горят жарким, слегка золотистым огнем, эти нью-йоркские лампы, питаемые особым током (какое же там в сети напряжение?). Она не хочет, чтобы они освещали ее в этот вечер, и, выключив их, в темноте идет и нажимает кнопку, подающую напряжение на мертвую секунду назад серую мембрану, которая теперь озаряется мертвенным серебристо-белым светом, разливающимся по единственной комнате квартиры 302. Телу умершей с помощью специальных электрических разрядов еще можно вернуть его энергию, покойница оживает, встает на ноги и пытается сделать несколько шагов, приближается к телефону, снимает трубку и набирает номер; а когда он приходит на ее зов и стучится в дверь, она отодвигает задвижку, впускает его, и с первым же — последним для него — поцелуем гость падает, пораженный разрядом, на синтетический ковер. Умершая глядится в зеркало и замечает, что ее свеженакрашенные губы отливают черным битумом, а пудра напоминает мел и не скрывает глубоких трещин, которыми, словно старое, рассохшееся дерево, изъедена ее кожа над скулами и по краям челюстей. Он боялся приезжать, поскольку кто-то сказал ему, будто женщины с поврежденным глазом приносят несчастье. Но вот он здесь, и о приезде его рассказывать кому-либо запрещено: таков уговор. Необходимость лгать жене землемера о головоломном путешествии с обычным паспортом из центра Нью-Йорка на вертолете до аэропорта, оттуда самолетом в Буэнос-Айрес и на такси до самой Плайи Бланки: американцы, видите ли, предпочитают экономить время, а не деньга. В серой дымке раннего приморского утра, на затушеванном углем фоне вырисовывается полноцветное лицо — мертвеца можно рисовать и в одних серых тонах, однако черты лица Боба совершенны не только своей фактурой, но и красками[14]: небесно-голубые глаза, светлые ресницы, или, скорее, коричневатые, почти черные, как и брови, кожа розово-золотистого оттенка, губы столь яркие, что кажутся накрашенными, беломраморные зубы, мягкие, розовые мочки ушей, так и хочется укусить; на белой подушке его голова, нарисованная всеми цветами, которые только есть в коробке импортных, из Богемии, пастельных карандашей. Маслом нарисовать его трудно, легче пастелью — однако гость умер, пораженный электрическим разрядом от прикосновения к черным битумным губам. Наверное, у книги Штеккеля переплет был серый, и черным по белому листу объяснялся в ней редкий феномен Ejaculatio Praecox. Были в ней, видно, и иллюстрации — но, наверное, только черно-белые[15], вряд ли в пастельных тонах. Туристические же проспекты, рекламирующие остров Пуэрто-Рико, напротив, изданы во всех красках. По цветному телевизору негры кажутся иссиня-черными, а не темно-коричневыми, как в жизни. Говорят, у мулатов-пуэрториканцев кожа несколько иного оттенка (так говорят они сами). Но все равно всякий раз, как на экране появляется негр, зрительницы думают про себя, что никогда не позволили бы такому прикоснуться к себе, многие из них разделяют этот стыд. Белая женщина, идущая по улице с приколотым к платью белым цветком — символом милосердия — решает отдаться негру, который сидит печально, с глазами покинутого обезьяньего самца: она хочет доказать, что не питает к нему отвращения, а его лапищи уже сжимают ее все крепче, и ее плоть — белая, точно сало, долго лежавшее в глубине морозильника среди толченого льда — подается, впуская в себя черную плоть гориллы, которая благодарит ее за то, что та не стонет, не кричит, не зовет врача, и своим громадным тесаком словно нарезает ломтями это сочное сало... В одной старой газете была заметка о женщине, которая совокуплялась с крупной собакой, кажется, мастифом[16], — после чего уже не могла иметь отношений с мужчинами: от нее стал исходить специфический запах, и те догадывались, что она занимается скотоложеством. Если вся сегодняшняя почта отправлена, все пакеты на понедельник приготовлены и новых крупных заказов до конца дня уже не ожидается, то, будь даже на часах всего половина четвертого, молодой упаковщик может со спокойной совестью уйти с работы — поскольку пуэрториканское население Нью-Йорка успело перенять привычки обитателей большого города[17]. Если не осталось магнитофонных записей переговоров, которые надо было бы расшифровывать, не надо переводить никаких писем за рубеж и не ожидается никакого суперважного телефонного звонка под конец недели, секретарь-переводчица также может позволить себе уйти в пятницу пораньше, так как по традиции все, кто может, еще накануне стремятся на выходные прочь из города в поисках отдыха и развлечения. Но если, наоборот, нужно успеть за пятницу завершить отправку очень важного заказа, учитывая, что таких авральных ситуаций прежде еще не бывало, ни секретарша, ни упаковщик не смогут не задержаться на несколько сверхурочных часов и спасти лицо фирмы. Остальным сотрудникам, а их тридцать один, оставаться нет необходимости. И если к шести часам вечера у секретарши просыпается зверский аппетит, то все равно ей, как стоящей несколькими ступеньками выше в служебной иерархии, не стоит принимать приглашение упаковщика, который к тому же не белый, а мулат. Однако она соглашается, чтобы он сбегал вниз и принес галлон пива — запивать жареную снедь, раздобытую на улице в паре кварталов отсюда[18]. Острую пищу невозможно есть без пива, а в лавках пуэрториканских кварталов Нью-Йорка столько разной соблазнительной снеди: огромные мясные пироги, шарики из темного фарша с молотым маисом, запеченные в листьях — после всего этого, обильно сдобренного жгучим красным и черным перцем, рот горит, а кровь в жилах густеет и бурлит. Тем более, секретарша сидит, закинув ногу на ногу, так что юбка ее открывает больше, чем положено[19]. Секретарша переводит разговор на другую тему, и он вворачивает, что сколько бы он ни ворочал за день ящиков — от него не пахнет, потому что он пользуется дезодорантом; однако на диване начальника секретарша все же чувствует исходящий от него пивной дух, а дальше происходит то, что случается с тем, кто пьет — полное отсутствие мыслей (многие именно затем и пьют, чтобы не думать), а выпившая женщина, если она ни о чем уже не думает, не думает и о собственном благе, и если вовремя отвлечь ее разговором, то она, возможно, почти и не заметит боли, которую он ей причиняет, а получив к тому же необходимый минимум извинений, решит, что, пожалуй, боль уже проходит и не стоит высвобождаться из его объятий[20]. А даже если и захочет высвободиться, ей вряд ли это удастся, ибо сопротивление лишь удвоит его мужскую страсть. На ее соображения о детской преступности и о том, что хорошо бы, чтобы его дети росли не в жутком пригороде, где что ни день что-нибудь случается, он не ответит, потому что на эту тему ему разговаривать неприятно. Минуту спустя она, свыкшись с его полнотой, предложит ему ходить вместе с ним после работы на бесплатные курсы английского, которые действуют в некоторых районах Нью-Йорка — чтобы он мог вырваться из ярма наемной рабочей силы, закончить школу, где он никогда не учился, и работать вместо комбинезона в пиджаке и галстуке; однако он ответит, что, ворочая мешки, зарабатывает больше, чем она своим переводом корреспонденции, потому что в Соединенных Штатах тяжелая работа оплачивается очень хорошо. После чего ей остается лишь закрыть глаза, потому что солнце над островом[21], откуда он родом, огромное, во все небо и на него невозможно смотреть, не ослепнув, — это тропическое солнце обнимает ее, все крепче, и она в своем бессилии может кусать его, отгрызть уши, нос, усы, словно куски пирога с мясом из пуэрториканской лавки или фарш из мяса с кукурузой, запеченный в листьях и покрасневший от перца, — но вот понемногу она уже может приоткрыть глаза и взглянуть в упор, не моргая, на это жаркое солнце; а в будущем не будет уже ни Северной, ни Южной Атлантики: обнаженные, в карибских тропиках, они будут лежать бок о бок и спать[22] или проводить дни за рыбной ловлей и охотой, обеспечивая себе пропитание — и им не будет скучно? — нет, потому что в свободное время она будет рассказывать ему все, что сама знает о живописи, музыке, литературе, так что он не будет ощущать над собой ничьего превосходства, и научит его хорошо говорить по-английски, с совершенным, звучащим как синоним образованности оксфордским произношением, усвоенным ею в стенах Британского института в Буэнос-Айресе... Тихо! Не шевелись! Мать поднялась и уже, наверное, заглядывает в дверь...

— Дорогая... тебе плохо?

— Нет, со мной все в порядке. Спи...

— Мне показалось, что ты стонала... Уже поздно, постарайся уснуть.

— Хорошо...

Единственная находящаяся в комнате женщина лежит в постели, так что никто сейчас не стоит на лежащей возле кровати овчинной шкуре с длинной белой, расчесанной гребнем шерстью. Наступать на нее может лишь тот, кто того заслуживает. Гостям определенного сорта — например, женатым мужчинам — это непозволительно. Если бы тишина ночи не нарушалась завывающим на побережье ветром, даже самый легкий шаг мужской ноги был бы четко различим, и хватило бы одного зова на помощь, чтобы спугнуть незваного гостя; но когда через континенты и океаны без помощи тысячекилометровых кабелей можно передать открытую Герцем волну, самую банальную радиопрограмму или поздравление, несомненно, что с равным успехом может передаваться и волна, излучаемая бессмертной душой — а все души бессмертны, — для обитателя комнаты в студенческом общежитии Вашингтонского университета. Тайное послание, которое сможет услышать только он — как лишь близкая к смертельному холоду плоть способна излучать телепатические волны. Если душа, бессильная выносить дольше страдание разлуки, начинает метаться и хрипеть, предсмертный хрип этот сотрясет эфир и достигнет его слуха. Шум ботинок будет услышан, однако босые ноги могут подойти неслышно и встать возле кровати, попирая, топча длинную шерсть убитого и освежеванного барана, превратившегося в мытую, почищенную, расчесанную и надушенную шкуру (ибо хозяйка комнаты иногда, вспомнив, спрыскивает ее духами). Однако на сей раз он, явившись без предупреждения, не дал ей времени это сделать: вот босые ноги уже стоят подле кровати, и скользя взглядом вверх по очертаниям его тела — греческих пропорций? — лишенного объема в этой полутьме, она решает не приветствовать его ни единым звуком из опасения, что он придвинется еще ближе, и силуэт его обретет третье измерение. На каком фоне можно было бы изобразить эту фигуру? Вымпела, книги, теннисные ракетки — и различающиеся в окне строгие, тудоровского стиля здания, увитые плющом. Но разве он не приезжал навестить ее? И сзади, фоном всему происходившему высится один из Нью-Йоркских небоскребов. Если культурная программа открывается посещением Исторического музея, то продолжить ее можно знакомством с творчеством Руо на ретроспективной выставке в Музее современного искусства и просмотром какой-нибудь пьесы в одном из некоммерческих, внебродвейских театров: она в курсе всех культурных событий и рекомендует ему только самое выдающееся, и показывает фотографии, запечатлевшие вручение ей премии за лучшую скульптурную работу, и добавляет между прочим, что голова его интересной формы и могла бы послужить моделью для скульптуры из глины, и, судя по характерному отсутствию морщин на лбу, ему никогда не доводилось слышать, что женщины с покалеченным глазом приносят несчастье[23]. Не прогулки по английским паркам Университета, не быстрый поцелуй в разгар концерта посреди огромного зала, и не то, чтобы он овладел ею, наконец, на дне каноэ, плывущего по медлительным водам ручья в оксфордском стиле, откуда ей не видны прозрачное небо и склонившиеся ветви плакучих ив[24], — а удар молнии в непроглядной ночи, ослепивший ей сетчатку, и теперь она различает лишь цвета крови и золота, которые выплескиваются из кратера вскрывшегося вулкана, и это не лава, способная испепелить кожу рта; и хотя стыд не позволяет ей признаться в этом, у нее, как и всякой женщины, открылся второй рот, ненасытный, скрытый между ног и переполнившийся теперь теми же огненными красками, что извергаются из кратера любого действующего вулкана: огонь, свет, жар; и как всякий огонь, который уничтожает, сжигает, ранит, — он тоже терзает, жжет и калечит этот ее второй рот, и, всхлипывая от наслаждения и боли, она ощущает, что языки пламени, охватившие ее тело, прожгли его уже до кости и подбираются к самой сердцевине, центру груди, где таится душа одноглазых женщин, и вот душа ее поднимается к горлу и рвется наружу[25] — слышен глубокий выдох, это душа, освободившись, взлетает со смехом к зениту — чего? — она и сама не знает... На простынях остается кучка пепла, и рот, что между ног, — последний уголь, который недолго еще тлеет, затем гаснет и распадается, также превращаясь в золу, как и все тело женщины. Ибо когда желание его остывает, она предстает ему в полутьме серо-черной — несмотря на белизну ее кожи, алость рта и нежную розовость груди — серо-черной, подобно пеплу[26]. Так ли? Потому что нельзя смешивать его благородную натуру с другими: если он выказывает нетерпение и торопится уйти, то оттого, что ему нужно спешить ковать свое будущее. Что уж никак не идет ему, так это беспокойство в отношении того, что может замедлить его движение к цели: беспокойство это рассеется как дым от присутствия рядом подруги, способной восполнить его пробелы и обогатить своим опытом, ибо, как он имел уже случай убедиться, она сведуща во всем — театре, кинематографе, живописи — что не мешает ей, пока он готовится к сдаче одного экзамена за другим, без устали варить для него кофе. В конце концов защита его диплома пройдет так успешно, что в том же самом университете ему предложат место преподавателя, и студенты будут драться за право быть приглашенными к нему домой, и не только из-за высокой чести побывать в гостях у светила, но еще и потому, что жена светила — немного старше него, с виду такая простая и всегда готовая печь для гостей индеек и куропаток — на самом деле одна из самых культурных и утонченных женщин университетской среды, живописец и скульптор, из скромности предпочитающая оставаться в тени своего ученого мужа. И чего тут стыдиться? После любовных ласк следует пойти хорошенько ополоснуться, крадущимся шагом, чтобы не услышала лежащая в соседней комнате мать, затаив дыхание, — и вот щедрый поток свежей воды из крана стирает последний отпечаток грусти, еще остающийся на ее пальцах, омывает их, не оставляя ни малейшего следа. В воспоминаниях же ее он продолжает заполнять собою все целиком; и жена ветеринара не увидела, как она вставала с кровати и шла в ванную мыть руки...

— Гладис! Уже почти десять часов, просыпайся.

— Дай мне еще поспать.

— Нет, не дам. Потому что ты переспишь, и у тебя пропадет аппетит. А я приготовила кое-что, что ты любишь.

— ...

— Девочка, ну же, вставай. А я пока пойду сварю тебе крепкий кофе.

— Еще минуточку, ну пожалуйста...

От долгого поста память слабеет. Если завтракать поздно, к обеду аппетит еще не нагуливается. Если память подводит ее и она не может вспомнить, что же такое он должен был сдавать сразу по окончании тех пасхальных каникул, то, вероятно, это не столь важно; однако если жена ветеринара подходит к ней, чтобы спросить нечто в том же роде, а ответа все не следует, извинением может служить то соображение, что с течением времени многое забывается. Если же, напротив, минуло всего несколько часов, можно вспомнить все до мельчайших подробностей[27]. И попроси жена ветеринара описать в мельчайших деталях то наслаждение, которое он доставил Гладис минувшей ночью, — ее, как замужнюю женщину, вряд ли бы что-нибудь могло смутить, и она дослушала бы все от начала до конца. Однако заяви та, что не верит, будто у Гладис был ночью молодой человек (поскольку ей доподлинно известно, что когда девушка проснулась, его рядом не было), не нашлось бы никакого подтверждения, что этот студент, источник стольких иллюзий, вспомнил о ней — на расстоянии тысяч километров — в эту самую ночь. В действительности, в этой комнате не раздалось ни единого его нового слова, переданного по телепатической волне. Вспоминаются лишь те немногие, что были сказаны им в тот день их первой встречи; о второй встрече, в Вашингтоне, когда он пришел со своей невестой, воспоминаний не сохранилось: в памяти запечатлелось лишь приятное. Но даже если придавать значение только приятным словам, лучше вспомнить те, что довелось ей выслушать в других обстоятельствах и иных местах, к примеру, в Акапулько. Если завтра, в субботу ночью сон опять будет долго не приходить к ней, можно будет воскресить в памяти эти слова и постараться не упустить ни малейшей подробности тех встреч. Поскольку в Акапулько сама природа предоставляет самый чудесный антураж для всевозможных любовных приключений, как со счастливым, так и с печальным финалом.

Глава V

Мнимый магнат (входя). Кис-кис... мяу... Как тут без меня моя кошечка?

Джин Харлоу (вся искрящаяся серебром, в белом атласном платье и серебряных туфлях, резко оборачивается, выкидывая вперед руку с карандашом для глаз, точно со стилетом). Я тебе уже тысячу раз говорила, чтобы ты не смел разговаривать со мной, когда я делаю себе брови!

Мнимый магнат. Помнишь, что я тебе рассказывал на прошлой неделе, киска?

Джин Харлоу (вновь поворачиваясь к своему отражению в зеркале с хромированной рамой). Я не помню даже того, что ты произнес минуту назад.

Мнимый магнат. Ах так?.. Вы себя в последнее время ведете очень плохо, моя уважаемая леди. Мне это начинает надоедать.

Джин Харлоу. Хм... и что?

Мнимый магнат. Я тебе скажу, что. Главный здесь я. Я все оплачиваю. А ты выполняешь мои распоряжения.

Джин Харлоу. Ты с кем разговариваешь?! Я тебе не твоя первая дуреха жена из Монтаны!

(«Ужин в восемь часов», Метро-Голдуин-Мейер)

Буэнос-Айрес, 8 мая 1969 года

Кабинет в Отделении полиции. Справа, у незашторенного окна — современный письменный стол с телефонами, пишущей машинкой и магнитофоном; слева — стол меньших размеров, на котором стоит всего один телефонный аппарат. Непонятно, день сейчас или ночь, поскольку, несмотря на отсутствие штор, обзор сквозь окно отрезан опущенными жалюзи; на обоих столах горит по лампе. Сидящий за большим из столов мужчина средних лет в безукоризненном костюме пытается сосредоточиться на чтении статьи, озаглавленной «НАЛЕТ ИЗРАИЛЬТЯН НА ПОРТ-САИД», которая напечатана на первой полосе свежей газеты.

Помощник (пожилой, седовласый и рыхлый, козырьком защитив глаза от бьющего света лампы, отвечает по телефону). — Да, да, сеньорита. (Обращаясь к начальнику.) Это вас. Какая-то женщина.

Офицер (поднимая трубку). — Слушаю.

Голос в телефонной трубке (неразборчиво).

Офицер. — Да, я слушаю. (Взгляд его упирается в еще один заголовок на первой полосе газеты — «ПОСЛЕДНЯЯ СВОДКА О ПОТЕРЯХ США» — и пробегает часть статьи, не улавливая смысла, так как все внимание его сосредоточено на том, что ему говорит звонящая по телефону.)

Голос в трубке. — ……….

Офицер. — Справки дает мой помощник — сейчас я снова передам ему трубку...

Голос. — ……….

Офицер. — Что за опасность? Что вы имеете в виду? Прежде всего назовитесь.

Голос. — ……….

Офицер. — Мы гарантируем вам полную безопасность.

Голос. — ……….

Офицер (резко). — Будьте любезны, сбавьте обороты. Какая опасность? Объясните, пожалуйста... (Взгляд его падает на следующий заголовок — «НАПРЯЖЕННОСТЬ В СЕВЕРНОЙ ИРЛАНДИИ ОБОСТРЯЕТСЯ» — и выхватывает кусок следующего ниже текста.)

Голос. — ……….

Офицер. — О вашем звонке сюда никто не узнает, успокойтесь. О какой все-таки опасности вы хотели предупредить?

Голос. — ……….

Офицер (знаками показывает помощнику, чтобы тот поднял трубку параллельного телефона и тоже слушал). — Назовите мне их имена и адреса.

Голос. — ……….

Офицер. — Назовите имя этою субъекта, который вам кажется опасным, и той женщины.

Голос. — ……….

Офицер (делает знак помощнику, чтобы тот подключил к телефонной линии магнитофон). — Если вы не уверены — другой вопрос. Вам, должно быть, известно, что ложные вызовы караются законом. Назовите мне свое имя и номер телефона — я вам сейчас перезвоню.

Голос. — ……….

Офицер. — Этот человек ничего вам не сделает — просто потому, что ни о чем не узнает. Доверьтесь мне и расскажите все без утайки. (На глаза ему попадается очередной заголовок — «ОАГ НЕ ОТКРОЕТ СВОИХ ДВЕРЕЙ КОММУНИСТАМ» — и он пробегает пару абзацев.)

Голос. — ……….

Офицер. — Если это произошло несколько лет назад, и в результате инцидента с участием этого субъекта кто-то, как вы говорите, дорого за все поплатился, то это преступление, о котором вы обязаны сообщить властям. А вы пытаетесь скрыть то, что вам известно.

Голос. — ……….

Офицер. — Неважно, что это случилось много лет назад. Преступление, если оно совершено, остается преступлением. Тем более, вы утверждаете, что сейчас тот же субъект угрожает этой женщине. Вы должны нам помочь. Это ваш гражданский долг, это вы понимаете или нет?

Голос. — ……….

Офицер. — Вы ведь не хотите стать соучастницей нового преступления? Ну так вот — тоща вы можете очень просто этого избежать. Назовите мне их имена.

Голос. — ……….

Офицер. — Ну, тогда хотя бы — что же все-таки произошло тогда, много лет тому назад?

Голос. — ……….

Офицер. — Что, всего-навсего подозрение, никаких точных сведений?

Голос. — ……….

Офицер. — Да объясните же, что же вы такого в нем порою замечаете!

Голос. — ……….

Офицер. — Что значит «взгляд убийцы»?

Голос. — ……….

Офицер. — Если тема эта всплывает при каждой вашей с ним встрече, постарайтесь вытянуть из него какие-нибудь подробности. Даже пусть он будет этому противиться.

Голос. — ……….

Офицер. — Хорошо, я вас понимаю. Не оправдываю, но, скажем так, понимаю. В любом случае, если в разговоре с вами он как-нибудь разоткровенничается, поощряйте эту откровенность, чтобы он о чем-нибудь проговорился. И сразу звоните нам.

Голос. — ……….

Офицер. — Если вы не желаете стать свидетелем или, пуще того, соучастницей, помогите нам предотвратить преступление. Для этого я и обещаю гарантировать вашу безопасность и прошу вас назвать имена — свое, этого мужчины и той женщины.

Голос. — ……….

Офицер. — По этому же телефону — набираете коммутатор и просите соединить с добавочным, номер 31.

Голос. — ……….

Офицер. — Когда угодно, в любое время дня и ночи. (Внимание его вновь привлекает заголовок в газете — «РУССКИЕ ВЫДВИГАЮТ СЕРЬЕЗНЫЕ ОБВИНЕНИЯ ПРОТИВ ПЕКИНА» — и взгляд его автоматически скользит по первым строкам сообщения.)

Голос. — ……….

Офицер. — Нет, медиков здесь у нас нет. Эти вопросы находятся в ведении Государственного надзора.

Голос. — ……….

Офицер. — В случае, если он окажется душевнобольным?

Голос. — ……….

Офицер. — Психиатры? Да, психиатры у нас имеются...

Голос. — ……….

Офицер. — Да, адъюнкт. Но в данный момент его тут нет, я имею в виду, в Управлении нет. Если вы оставите свой телефон, мы свяжем вас с ним. Он сам вам позвонит.

Голос. — ……….

Офицер. — Как знаете.

Голос. — ……….

Офицер. — В каких, позвольте спросить, кругах он известен?

Голос. — ……….

Офицер. — Постарайтесь выяснить что-нибудь о том деле, которое вы упомянули в начале, — том давнем происшествии, в котором тот был замешан. Выпытайте у него под каким-нибудь предлогом год и месяц, когда это случилось, а мы попытаемся раскопать что-нибудь в нашем архиве. По возможности попробуйте уточнить и число.

Голос. — ……….

Офицер. — Я должен пообещать вам? Что именно?.. (Взгляд его выхватывает новый газетный заголовок — «ПОБЕДА «ЭСТУДЬЯНТЕС» ИЗ ЛА-ПЛАТЫ 3:1» — и часть последующего текста)

Голос. — ……….

Офицер. — Нам ведь даже неизвестно ваше имя — как же мы сможем зарегистрировать ваш звонок?

Голос. — ……….

Офицер. — Неважно, пусть даже вы единственная, с кем он доверительно разговаривает. Мы сумеем навести его на ложный след. Нам необходима лишь точная информация о том давнем происшествии: можно ли его квалифицировать как преступление.

Голос. — ……….

Офицер. — Совершенно верно. Единственное, что мы вас просим выяснить, это дата происшествия и имя жертвы — если она была — этого ограбления, изнасилования, убийства или чего бы то ни было еще...

Голос. — ……….

Офицер. — Не с целью присвоения имущества? Вы уверены?

Голос. — ……….

Офицер. — Все, что вам удастся узнать. А затем уже мы позаботимся о том, чтобы выйти на подозреваемого по другим каналам и чтобы на вас его подозрение не упало.

Голос. — ……….

Офицер. — Для этого вам необходимо иметь разрешение на ношение оружия. (На глаза ему попадается очередной заголовок — «БЕСЕДА МЕЖДУ НИКСОНОМ И РОКФЕЛЛЕРОМ» — и он, все так же по инерции, пробегает глазами часть статьи.)

Голос. — ……….

Офицер. — Это не бюрократия, а закон. Для ношения оружия необходимо разрешение.

Голос. — ……….

Офицер. — Это зависит от того, насколько опасен преступник. Понимаете?

Голос. — ……….

Офицер. — Да, похоже, мы имеем дело с правонарушителем, который, если ему оказывают сопротивление, пугается и отступает.

Голос. — ……….

Офицер. — Да, из психопатических побуждений, если вам угодно так их называть. Но в моем нынешнем положении, не располагая никакими точными сведениями, что я вам могу сказать? Перво-наперво выведайте дату того преступления... Постойте! Он ведь, возможно, уже обвинялся в чем-либо! Назовите мне его имя и мы проверим по своей картотеке...

Голос. — ……….

Офицер. — Я все-таки рекомендую вам назвать мне теперь же его имя.

Голос. — ……….

Офицер. — Возможно, вам придется потом сожалеть, но будет уже поздно. Назовите мне имя...

Голос в трубке. — (умолкает, сменяясь гудками — женщина предпочла прервать разговор).

Офицер. — Алло! Алло!.. (Кладя трубку, обращается к помощнику.) Сделайте запись об этом звонке в журнале регистрации, с указанием часа — на тот случаи, если она вновь решит позвонить.

Помощник. — Пленку с записью расшифровать?

Офицер. — Нет, не стоит. Если у этого дела будет продолжение — тогда да. Но пленку тоже зарегистрируйте, отложите и держите под рукой. (Внимание его переключается на заголовок в газете, гласящий «ЗАВЕРШИЛОСЬ СОВЕЩАНИЕ ГУБЕРНАТОРОВ — МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ПРИЗВАЛ ДЕЛЕГАТОВ ТРУДИТЬСЯ ВО ИМЯ ПЕРЕУСТРОЙСТВА СТРАНЫ», и взгляд его начинает скользить по строчкам, пока бессмысленно, так как в голове офицера ewe крутятся, мешая сосредоточиться, обрывки фраз из только что состоявшегося телефонного разговора.)

За время телефонного разговора офицер бессознательно пробежал глазами следующие газетные заголовки и отрывки статей: 1) ПОСЛЕДНЯЯ СВОДКА О ПОТЕРЯХ США — Сайгон, 7 мая (ЮПИ) — Более 30 американских самолетов сбиты или потерпели аварию над территорией Южного Вьетнама за последние две недели, что повлекло за собой гибель не менее 49 солдат союзных сил, — как было сообщено сегодня на...; 2) НАПРЯЖЕННОСТЬ В СЕВЕРНОЙ ИРЛАНДИИ ОБОСТРЯЕТСЯ — Белфаст, 7 мая (ЮПИ) — Североирландские протестанты, игнорируя призыв нового премьер-министра Джеймса Чичестера Кларка, объявили, что проведут в выходные демонстрацию протеста против расширения гражданских прав католического меньшинства с тем, чтобы...; 3) ОАГ НЕ ОТКРОЕТ СВОИХ ДВЕРЕЙ КОММУНИСТАМ — Вашингтон, 7 мая (ЮПИ) — Чили предложила сегодня «открыть двери Организации американских государств для стран социалистического лагеря», однако предложение это было отклонено в результате голосования, как то следует...; 4) РУССКИЕ ВЫДВИГАЮТ СЕРЬЕЗНЫЕ ОБВИНЕНИЯ ПРОТИВ ПЕКИНА — Москва, 7 мая (ЮПИ) — Советский Союз обвинил сегодня лидера коммунистического Китая, Мао Цзедуна, в том, что тот под прикрытием «культурной революции» ведет военную подготовку своей страны к новой мировой войне. В серии материалов, распространенных советской прессой, Мао обвиняется в установлении «монархической» системы наследования власти в китайской компартии и использовании «предназначенного для Северного Вьетнама советского оружия» для борьбы со своими политическими оппонентами, в то время как...; 5) ПОБЕДА «ЭСТУДЬЯНТЕС» ИЗ ЛА-ПЛАТЫ 3:1 — Накануне в столице провинции состоялся второй полуфинальный матч на Кубок освободителей Америки между командами «Эстудьянтес» из Ла-Платы и Католического университета Сантьяго де...; 6) БЕСЕДА МЕЖДУ НИКСОНОМ И РОКФЕЛЛЕРОМ — Вашингтон, 7 мая (ЮПИ) — Белый Дом сообщил сегодня, что президент Ричард Никсон намерен в ближайшие выходные встретиться с нью-йоркским губернатором Нельсоном Рокфеллером — прежде чем последний отправится в ознакомительную поездку по 23 латиноамериканским странам, начало которой...; 7) ЗАВЕРШИЛОСЬ СОВЕЩАНИЕ ГУБЕРНАТОРОВ — МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ПРИЗВАЛ ДЕЛЕГАТОВ ТРУДИТЬСЯ ВО ИМЯ ПЕРЕУСТРОЙСТВА СТРАНЫ — Альта Грасиа, Кордова (Наш спецкор) — Вчерашним заседанием, начавшимся в 9.10 утра, на котором председательствовал глава государства генерал-лейтенант Хуан Карлос Онгания и выступили министр внутренних дел доктор Гильермо Борда, госсекретарь Совета национального развития доктор Хосе Мария Даниньо Пасторе и губернатор провинции Буэнос-Айрес адмирал Муро де Надаль, завершилась Третья Конференция губернаторов, проходившая в местном отеле «Сьеррас». Как сообщается, участники конференции успешно выполнили повестку дня, изложенную доктором Диасом Колодреро, а именно...

Глава VI

Адвокат. Ты многое сделала, как директор этого приюта. Многим помогла. Но теперь тебе предстоит новое испытание. Супруги Элдридж... хотят забрать маленького Сэма.

Гриэр Гарсон (добрые глаза которой при этом становятся жесткими и холодными, как стекло). Нет. Я вернула к жизни этого ребенка, он меня любит. Он мой!

Адвокат. Да, ты возвратила ему жизнь. Но ему необходима семья, настоящий дом с родителями, которых бы он мог считать своими. А здесь не дом, а казенное заведение.

Гриэр Гарсон (в запальчивости). Тогда я уйду отсюда, из этого приюта! Я помогла найти родителей тысячам детей. Теперь я хочу, наконец, одного ребенка себе! Мне нужен Сэм. Вот мое заявление администрации об увольнении.

Адвокат. Послушай, в день своей смерти твой муж сказал слова, которых я никогда тебе не передавал. Он сказал: должно быть, бог лишил тебя в молодости собственного сына для того, чтобы тысячи бездомных детей благодаря тебе узнали, что такое нежность... (Поворачиваясь, направляется к двери.) Похоже, он все-таки ошибался. (Выходит, не осмеливаясь взглянуть ей в глаза.)

Гриэр Гарсон (больно задетая нанесенным ударом, пытаясь восстановить душевное равновесие, поднимается в комнату, где спит малыш-сирота, будит его и сжимает в объятьях своими истосковавшимися по ласке руками). Радость моя... С этой минуты я хочу... чтобы ты называл меня мамой, а не тетей. Ты и я... мы уедем отсюда. Скоро у нас двоих будет свой дом, настоящий.

Мальчик. Ах, тё... мама! Вдвоем?.. И настоящий дом, с оградой и всем остальным?

Гриэр Гарсон (голосом, полным нежности и надежды). Да, с оградой и всем остальным! (Доносится звонок у входной двери и следом — дрожащий голос миссис Элдридж в приемной: та спрашивает, у себя ли госпожа директор приюта; последняя, сидя в комнате наверху, вся сжимается, чувствуя, что счастье ее под угрозой... неужели этот акт бездушного эгоизма осуществится? и этой ограды, которая способна была бы отделить их с Сэмом от остального мира, не существует, не существовало и не будет существовать никогда?)

(«От сердца к сердцу», Метро-Голдуин-Мейер)

ОСНОВНЫЕ МОМЕНТЫ БИОГРАФИИ ЛЕО

11 января 1930 года супруга Агустина Латиу и Леопольдо Друскович праздновали только что сообщенную им добрую весть. Их две дочери, Амалия четырнадцати лет и Ольга семи, уже отправились спать. Ужин вышел довольно скромным, поскольку Агустина вернулась с медицинской консультации лишь к вечеру. Анализы показали, что здоровье сеньоры Друскович восстановилось полностью и от прежнего малокровия не осталось следа — однако из-за нехватки времени праздничного банкета, какие были во вкусе сеньора Друсковича, приготовить не удалось. Спровадив детей и слушая, как домработница моет на кухне посуду, чета Друсковичей смаковала ликер, предназначавшийся для гостей и особо крупных событий. Сеньор Друскович никак не осмеливался спросить у супруги, не обсуждала ли она с врачом возможность для себя иметь еще одного ребенка, а сеньора Друскович, с того самого момента, как они остались наедине, в страхе ожидала, что вопрос этот вот-вот прозвучит. Хотя муж не раз просил ее поговорить об этом с врачом, она избегала затрагивать эту тему во время консультаций. Сеньора Друскович устала от бесконечных анализов, осмотров и медицинских опросов, но самый ее большой, невысказанный страх, заключался в том, что врач может отсоветовать ей рожать — и тогда муж заставит ее обратиться к другому специалисту. Сеньор Друскович страстно желал, чтобы после двух девочек у него родился сын.

Когда же, наконец, вопрос все-таки прозвучал, сеньора Друскович оказалась не в состоянии ответить на него холодно и трезво, ибо в тот самый момент муж как раз удовлетворял ее со всею нежностью, на которую был способен. И в этом жарком мареве супружеских отношений все, что удерживало ее — опасение вновь заработать анемию и тоска при мысли о том, что придется перекраивать семейный бюджет, вдруг растаяло, и она в порыве страсти прошептала, что готова исполнить волю своего повелителя. При этих словах последний прервал половой акт, чтобы снять презерватив и перед тем, как вновь ввести член, растроганно поцеловал жену в лоб долгим, почтительным поцелуем. В короткий миг оргазма сеньора Друскович смежила веки, и перед ее мысленным взором предстали тянущиеся до самого горизонта песчаные дюны, к которым она могла прикоснуться рукой; воздух на горизонте казался мягким и нежным, чуть теплый песок приятно обтекал ступни, звезды сияли в темно-синем небе, не омраченном ни единой тучкой; мягкая рука, ласкавшая дюны, была ее собственным дыханием, а сами дюны — ее горлом и грудью. Нежный ветерок же исходил от мужа, и если только он всегда будет рядом, она сумеет продлить это наслаждение и этот покой навеки...

Еще раз то же видение посетило ее годом позже, перед тем, как сеньора Друскович, чей ослабленный родами организм не в силах оказался противостоять воспалению легких, испустила дух. Возле ее смертного ложа в санатории стояли, среди медицинского персонала, супруг и старшая дочь. Младшая осталась дома с прислугой — присматривать за трехмесячным братиком, который окрещен был именем отца. Леопольдо Друскович-младший рос под присмотром домработницы и старшей сестры и дурным, по убеждению соседей, влиянием сестры младшей.

Прежде, чем истек год со смерти жены, Леопольдо Друскович-старший, получив выгодное предложение, продал свою кожевенную мастерскую. Эта годовщина пугала его, точно должна была принести какую-то новую беду, и еще до ее наступления он поспешил уехать в Мендосу, чтобы провести несколько дней в гостях у своего единственного брата. Там, как ему показалось, он выгодно вложил капитал, приобретя пасеку, и с недели на неделю откладывал свое возвращение в Буэнос-Айрес. Тем временем дома бразды правления взяла в свои руки шестнадцатилетняя Амалия — и все денежные переводы, которые посылал отец, стекались к ней. Она исключила из их бюджета такие неоправданные расходы, как кино, мороженое, аттракционы, журналы и покупку разной ерунды на дни рождения и другие праздники. В качестве подарков домашние теперь получали от нее предметы одежды и другие полезные в обиходе вещи. Сэкономленные деньги Амалия складывала, думая представить отцу, когда тот вернется, — в уверенности, что он, обнаружив покинутый им дом в совершеннейшем порядке и высылавшиеся им деньги в сохранности, будет приятно удивлен и решит не жениться во второй раз.

Однако отец, очевидно, собирался вернуться еще нескоро — и более снисходительная, чем сестра, Ольга, чтобы развлечь братишку, доставала из шифоньера отцовские вещи и позволяла малышу наряжаться в них и таскать по дому. Сама же надевала одежду покойницы-матери и просила домработницу обвенчать их с братиком.

Отец и сын

Леопольдо Друскович-сын практически впервые увидел наяву родного отца в семилетнем возрасте. В половине двенадцатого утра он, как обычно, завтракал, чтобы часом позже войти в школьный класс. Отсутствие обеих сестер на сей раз он возместил тем, что сам заказал домработнице меню по своему вкусу: яичница из двух яиц и жареная картошка (которые Амалия считала слишком трудно усваиваемой для него пищей). И тут дверь распахнулась, и вошли отец с дядей, за которыми следовали девушки. Оба мужчины побрились в последний раз перед выездом из Мендосы — и теперь у обоих на щеках чернела щетина, провинциальные костюмы были помяты и глаза красны после ночного бдения в поезде, дыхание спертое, и когда отец обнял сына, тот даже сквозь отцовский костюм, жилет и рубашку ощутил острую струю потного запаха из-под мышек.

Времени побыть вместе у них оставалось лишь до четырех часов, когда сеньор Друскович должен был отправиться в санаторий, чтобы пройти курс лечение грудной ангины, — и мальчику разрешено было в этот день пропустить занятия. Отец заглянул сыну в самую глубину глаз, словно ища там змею, от укуса которой скончалась родившая его женщина, и спросил, кем тот хочет стать, когда вырастет. Сын отвечал, что хочет стать летчиком и жениться на Ольге. Отец возразил, что между сестрами и братьями не бывает браков, — на что маленький Лео (как его называли домашние) воспроизвел жест, подмеченный им у старшеклассников, которым те обычно сопровождали слова «мне дала твоя сестра — там со свистом два ведра». Жест же состоял в том, что указательный и большой палец левой руки складывались в кольцо, внутрь которого с размаху вставлялся прямой указательный палец правой. Саму фразу Лео никогда не доводилось произносить прежде, однако теперь, точно кто-то шепнул ее ему на ухо, он, не в силах противостоять искушению, четко отбарабанил ее, даже не сознавая смысла сказанного. Сеньор Друскович, повысив голос, приказал сыну никогда больше не говорить подобных вещей. Однако мальчик не понял, чем навлек на себя гнев родителя, и повторил, что женится на Ольге. После чего Амалия, заметив, что отец уже разъярен не на шутку, отвесила брату увесистую оплеуху, чтобы тот умолк.

Покуда взрослые и девочки обедали, Лео позволили погулять на улице. Выходя, он заметил шедшую по противоположной стороне улицы женщину в белом фартуке — учительницу из его школы — и испугался, что как бы та не сообщила его классной руководительнице, что видела одного из ее учеников разгуливающим по улице во время уроков. Лео быстро вернулся, однако, приближаясь к столовой, вдруг услышал, что речь там идет о нем. Дочери рассказывали сеньору Друсковичу самые потешные анекдоты из жизни братишки и заразительно смеялись собственным рассказам — но Лео показалось унизительным это сообщничество отца и сестер, шушукающихся за его спиной. Среди прочего рассказывалось следующее: а) очевидно, из Лео получится хороший коммерсант — судя по тому, что у сестер периодически исчезали куклы и другие игрушки, и после каждой пропажи брат являлся домой с оловянными солдатиками, сдутыми мячами и игрушечными пистолетами, выменянными им на улице или во дворе; б) один друг семьи (Амалия предпочла не раскрывать, что это был ее ухажер) научил Лео боксировать, отражая и нанося удары, — и когда после этого Ольга как-то раз попыталась дать братцу затрещину, тот не только пресек эту ее попытку, но и со всего размаху заехал ей кулачишком в солнечное сплетение, так что у той прервалось дыхание; в) мальчику то и дело твердили, что он должен вести себя хорошо, потому что его отец в Мендосе часто видится с его покойницей-матерью, которая сходит к нему с небес и все-все рассказывает про Лео, — на что однажды тот заметил, что если мама когда-нибудь сойдет с неба в Буэнос-Айресе, а не в Мендосе, он попросит, чтобы она взяла его с собой наверх посмотреть поближе на летающие там самолеты.

После обеда Амалия отчитала домработницу за то, что та приготовила Лео на завтрак яичницу — и теперь его рвало в туалете. Перед отъездом отца в санаторий она уложила братишку в постель, сунув ему в ноги горячую грелку, и поручила Ольге присматривать за ним. Прощаясь, отец нежно поцеловал сына и шепнул ему на ухо, что мужчины могут произносить дурные слова, но только не в присутствии женщин, — и подмигнул. Лео не понимал ни слова из того, что ему говорилось, и думал лишь о том, что сейчас, наконец, все уйдут и оставят его играть с Ольгой.

Ольга и Лео

Ольге было пятнадцать лет, и, по мнению Лео, она знала все вообразимые и невообразимые игры в мире. Но была одна игра, которая нравилась ему больше всех других, даже больше, чем игра в привидения. Затевалась она вечером, когда Ольга укладывала Лео, а порой и днем, если тот бывал болен и лежал в постели. Заключалась игра в следующем: Ольга, со словами «жил-был муравьишка, шел он, шел...» — кончиками пальцев перебирала по коже малыша, от запястья к ключице, изображая муравья, — пока, наконец, того не разбирала щекотка и он не начинал корчиться, давясь от смеха, а вместе с ним заливалась и она. Однако кульминации своей игра достигала позже, когда рука Ольги пускалась карабкаться вверх по ноге брата, делала привал возле коленки и продолжала восхождение, покуда не доходила до нежно-розового детского паха, где пальцы ее начинали барабанить быстрее, и девочка восклицала: «...и тут муравьишке встретился мышонок, он испугался и пустился наутек...» (при этом щекотливые пальцы-лапки поспешно перебирались на живот малыша), «но потом он вернулся и увидел, что это вовсе не мышонок, а колокольчик, и муравьишка принялся звенеть в него: динь-динь-динь, динь-динь-динь...» (Ольга дергала братишку за его нежный петушок, заставляя того конвульсивно хихикать).

Лео терпеливо дождался, когда сестра закончит болтать по телефону со школьной подругой, описывавшей ей, как прошел в ее отсутствие день в лицее. Затем Ольга повесила трубку и продефилировала в ванную, чтобы полюбоваться на себя в зеркало. Лео из своей комнаты позвал ее играть. Ольга в ответ крикнула из ванной, что сегодня они будут играть в чтение сказок. Плохо понимая, отчего, Лео покраснел и запротестовал, говоря, что хотел бы поиграть в муравьишку. Ольга отказалась, сказав, что отец бы рассердился, узнай он про эту игру. Лео не осмелился настаивать, но ощутил вдруг во рту привкус желудочного сока и вместо того, чтобы сдержать внезапный позыв, — дрожа от ярости, освободил кишечник, навалив прямо на постель. Ольга отказалась убирать за ним, и покуда домработница меняла испачканные простыни, он в горе поведал ей, что Ольга не хочет больше играть с ним в муравьишку. Домработница со смехом предложила ему самому подергать Ольгу за колокольчик. Тот опрометью бросился к сестре и попытался залезть ей рукой под юбку. Девочка отскочила в сторону и крикнула, что он сквернослов и бесстыдник и она никогда больше ни во что не станет с ним играть.

Позже вернулась Амалия и, не отвечая на вопросы домашних, прямиком бросилась к себе в комнату и разразилась рыданиями. Врачи не слишком обнадеживающе отозвались о состоянии отца. Однако малыш этого не знал и решил, что сестра плачет из-за его отвратительного поведения. Еще позже, уже ночью сеньор Друскович в своей больничной палате упрекал себя за то, что надолго оставил дочерей без присмотра — так как нашел их чересчур нескромно одетыми и накрашенными — и молча взывал к покойной супруге, прося у нее совета, в то время как Амалия безутешно рыдала в своей комнате, думая о поставленном отцу диагнозе, а Лео у себя б постели всхлипывал, от души раскаиваясь в своем непослушании. Ольга и домработница спали глубоким сном.

На следующий день Лео подглядывал сквозь замочную скважину в ванной и впервые увидел Ольгу раздетой. Поделиться своими впечатлениями он отважился лишь с домработницей: «У Ольги между ног растет кустик». Услышав это, домработница зашлась смехом и пересказала все сестрам. Амалия в бешенстве бросила Ольге, что в наказание лишает ту денег на кино и что если только увидит ее еще раз играющей с Лео, то все расскажет отцу. Ольга сейчас же сорвала злость на братце, закатив тому сильнейшую затрещину, а Амалия поддержала: «Ты этого заслужил. Бедный папа тяжело болен, а ты все так же гадко ведешь себя. Конечно, ты еще малыш, но все мы должны целыми днями молиться, чтобы отец выздоровел». Неделю спустя сеньор Друскович вернулся в Мендосу, в дом своего брата, чтобы вскоре умереть там от рака трахеи, который был у него обнаружен в санатории вместо грудной ангины.

Трудности подросткового возраста

а) Лео перестал ходить к причастию в четырнадцать лет, когда ему стало стыдно рассказывать во время исповеди о своих занятиях онанизмом.

б) Благодаря своему акселерированному развитию он был одним из самых сильных в классе, и одно его присутствие уже внушало уважение. Кроме того, размеры его полового органа вызывали у одноклассников восхищение и зависть — и они заставляли Лео демонстрировать его каждому новичку. За Лео также укрепилась слава покровителя слабых; поэтому никто не мог объяснить его реакцию на шутку одного тщедушного одноклассника. Когда тот сострил, что молоденькая учительница истории якобы сказала, в извинение своего опоздания, что задержалась в объятиях Лео, — последний, без всякой видимой причины наотмашь двинул остряка кулаком, после чего в раскаянии сбежал с уроков. Последствием этого инцидента едва не стало исключение Лео из школы.

в) В шестнадцать лет он вместе с несколькими одноклассниками отправился однажды на стройку, где они договорились встретиться с проституткой и ее сутенером. Для Лео это был первый опыт половых сношений и, очутившись перед женщиной, он почувствовал страшную скованность, вышел из недостроенного помещения и потребовал, чтобы сутенер вернул ему его деньги. Тот презрительно отказался это сделать, бросив вдобавок Лео оскорбление, на которое тот, к изумлению остолбеневших товарищей, никак не отреагировал и, повернувшись, пошел прочь с опущенной головой.

г) В том же самом году один одноклассник привел Лео на сходку в дом бывшего профессора, уволенного за его социалистические убеждения, где правительство только что избранного президентом генерала Перона клеймилось как фашиствующее. Лео счел выдвинутые обвинения обоснованными и в течение некоторого времени посещал эти еженедельные сборища, хотя его и смущала собственная неспособность сосредоточиться на предметах оживленных дебатов.

д) В 18 лет он поступил на архитектурный факультет университета. На лекциях ему трудно было следить за ходом мысли преподавателя, и он не успевал делать полный конспект. Несмотря на все прилагаемые усилия, он то и дело отвлекался посреди занятий и опасался, что причиной тому может быть онанизм, которому он с неизбежностью предавался каждую ночь. Стоило ему улечься, как, опережая мысли, у него происходила эрекция. А мысли были всегда одни и те же: воспоминания об одном случае, происшедшем с ним в предыдущем году в спортивном зале. Он задержался, занимаясь упражнениями на перекладине, и отправился в душ, когда все его товарищи уже разошлись. Уже раздевшись, он вдруг обнаружил, что не захватил мыла. Оглядел пол — но оставленного обмылка нигде не было видно. Тогда ему пришло на ум, что всего в паре шагов душевая девочек, к этому часу абсолютно пустая. Он решил рискнуть, перебежал из двери в дверь через коридор — и действительно нашел там полураскисший кусок белого мыла. Кроме того, в углу Лео заметил забытую сумку. Поддавшись любопытству, он открыл ее и обнаружил сложенную внутри физкультурную форму. И тут послышались приближающиеся шаги: дверь в душевую осталась открытой, и через нее неслышно вошла хозяйка сумки. Оба от неожиданности застыли на месте. Девушка некоторое время глядела в лицо Лео, а затем помимо воли опустила взгляд на его внушительный член. Тут же выбежала из душевой и попросила из-за двери, срывающимся голосом, чтобы тот подал ей ее сумку. Член Лео встал и напрягся. Он не знал, как поступить: выйти и предстать в таком виде перед девушкой или высунуть наружу лишь руку с протянутой сумкой. Распластавшись о кафельную стену, он постоял в нерешительности, затем приоткрыл дверь и протянул сумку. Девушка выхватила ее, и шаги ее торопливой дробью удалились прочь по коридору. Но с тех пор каждую ночь Лео вновь ощущал взгляд девушки, остановившийся на его члене, и не мог себе простить, что позволил ей уйти. Он ворочался в кровати, кляня себя, и, чтобы как-то успокоиться, представлял себе всевозможные продолжения этой сцены, завершавшиеся неизменно лишением девушки невинности. Лео закрывал глаза, и мгновение спустя извергавшаяся сперма смешивалась в его воображении с девственной кровью.

е) Требования в университете предъявлялись гораздо более жесткие, чем в школе, и однажды, выходя из аудитории, Лео решил обратиться за помощью к одной из учившихся с ним вместе девушек, чтобы та дала ему списать свои конспекты. Та уже не раз, встречаясь с ним в коридоре, бросала на него выразительные взгляды. Она была не самой красивой на факультете — немного тяжеловесного сложения и с зеленоватыми пятнами на зубах, к тому же бедно одевалась. К кому Лео действительно вожделел — так это к Кароле, самой привлекательной и изящной, из зажиточной семьи; однако помощи он решился просить у той, которая оказывала ему знаки внимания. Просьба его была принята. Как-то раз Лео потребовалась дополнительная помощь, и они договорились позаниматься у девушки дома. В этот день Лео преодолел отвращение, которое ему внушали зубы Сусаны, поцеловал ее, а затем — хотя в соседней комнате находилась бабушка — несколько раз попытался задрать ей юбку. Сусана велела ему немедленно убираться вон, и Лео поднялся, намереваясь выполнить это приказание, однако та остановила его и шутливым тоном сказала, чтобы он вернулся и снова сел подле нее. «Я вижу, ты хороший мальчик», — добавила она. В ответ Лео, поддавшись необъяснимому импульсу, закатил ей пощечину обратной стороной ладони. Сусана, всхлипывая, принялась вполголоса, чтобы не встревожить бабушку, бормотать оскорбления. Лео повалил ее, набросился сверху и принялся яростно целовать. Чем сильнее оскорбляла его Сусана, тем больше в нем разгоралось желание. Он зажал ее руку в своей и силой положил на свой вставший член. Задрал ей подол. Сусана вцепилась в свои трусы, чтобы помешать ему стащить их. Распаленный Лео рывком расстегнул три пуговицы ширинки и просунул член между сжатых ляжек Сусаны. Вскоре нахлынул оргазм. Эта симуляция полового акта, с некоторыми отклонениями, повторялась несколько дней подряд, пока однажды, придя, как обычно, Лео не обнаружил, что в квартире кроме них с Сусаной никого нет. Это его отчего-то неприятно покоробило. Они уселись заниматься, и Лео начал свои обычные маневры, однако рука его в удивлении застыла, не встретив на девушке привычных трусов. Эрекция тут же сошла на нет. Лео почувствовал дурноту и кинулся в туалет, где его вырвало. Вернувшись в комнату, он нашел Сусану лежащей в постели ее бабки. Медовым голосом девушка проворковала: «Я хочу быть твоей, Лео. Бабуля уехала в Мерседес навестить больную родственницу и до завтра не вернется». Лео скинул одежду и улегся рядом с Сусаной, однако эрекция не возвращалась. В полночь он внезапно проснулся и оказался в состоянии овладеть девушкой. Когда все было кончено, Лео ощутил острый приступ презрения к партнерше и дал себе зарок больше никогда с ней не встречаться.

Молодые годы Лео

Однако на следующий день отвращение, испытанное накануне, уступило место обычной для него похоти. Посреди занятий он просунул руку Сусане под трусы. Из страха, что их застанет бабушка, они вышли на улицу и совокупились в какой-то темной аллее, стоя.

Вернувшись домой — в ту же самую квартиру, где теперь помимо него, Амалии и Ольги жил теперь и муж последней, — он застал там одного шурина, который читал газету в зале при свете люстры. Тот сообщил Лео, что сестры на пару отправились в кино, и собирался добавить, как называется картина, — как вдруг заметил на брюках юноши белесые пятна. Он сделал Лео упрек, сказав, что попадись эти пятна на глаза его сестрам — те подумали бы что-нибудь неприличное. Юноша сейчас же отправился в ванную, снял брюки и вычистил их мокрой щеткой. Упрек шурина, вместо того чтобы причинить ему неловкость, вновь, как ни странно, возбудил его похоть — и на сей раз гораздо сильнее, чем недавняя близость с девушкой в темной аллее. Он вновь натянул брюки, но эрекция все не ослабевала: напружиненный член вертикально выпирал под брюками. Лео подождал несколько секунд, но все оставалось по-прежнему, а в мозгу его помимо воли проносилась череда эротических образов: девушка в раздевалке спортзала, Карола, обнаженные женщины, виденные им в документальных фильмах «Сифилис — бич секса» и «Как рождаются и как умирают». Сознавая невозможность в таком виде показаться шурину, он опять спустил штаны и, в ауре исходивших от его кожи испарений, вручную удовлетворил себя. В момент оргазма он вообразил, будто бабка Сусаны открывает дверь в прихожую, где в это время он ублажает ее внучку, будто он, застигнутый врасплох, вынимает свой член из влагалища девушки, а старуха в ужасе глазеет на его сексуальный инструмент, точно это орудие дьявола. Удовлетворив похоть таким образом, Лео почувствовал, что никогда прежде не испытывал подобного наслаждения, однако приписал его все-таки прелестям Сусаны.

На другой день Лео пришел на еженедельную сходку в дом профессора-социалиста. Там он встретился со своим однокашником, который сказал ему, что сыт по горло этой болтовней и хотел бы, наконец, перейти к действию. В разгар дебатов тот распрощался с Лео, собираясь охладить свой нерастраченный революционный пыл с проституткой. Он уже поворачивал за угол, когда Лео нагнал его. Так, вдвоем, они и вошли в квартиру портье одного из недавно отстроенных зданий, который по совместительству работал и сутенером. Первым в спальню вошел приятель. Четверть часа спустя — Лео. Вид у проститутки был усталый и неряшливый. Она попросила Лео кончить побыстрее, ибо у нее было мало времени. Когда Лео ввел ей член, та заойкала и стала жаловаться, что он причиняет ей боль: «Все думают — раз проститутка, так у меня там целая кастрюля; ты не знаешь, что у проститутки может быть и узкая...» От этих слов Лео лишь сильнее воспламенился. Проститутка опять попросила его поторопиться. Он, наконец, вставил ей член целиком — всухую, рывком, — та завизжала от боли и взмолилась, чтобы он действовал помягче. Это лишь побудило Лео орудовать с удвоенной грубостью. Женщина попыталась освободиться, но Лео силой удерживал ее и так, терзая жертву, добился полного оргазма, подобного испытанному накануне в родном туалете. В необычном радостном возбуждении он оделся и в обнимку с приятелем отправился в соседний бар запить успех шипучкой.

На следующее утро Сусана, удивленная отсутствием Лео, позвонила ему и сообщила, что бабушка снова уехала к родственнице в Мерседес. Лео немедленно отправился к ней домой. Девушка открыла ему, и они без проволочек прошли прямиком в спальню, Сусана и не думала на сей раз оказывать ни малейшего сопротивления, так что Лео без труда овладел ею — но вдруг его член обмяк. Несмотря на все старания возобновить прерванный акт так и не удалось. Больше Лео никогда не появлялся у Сусаны.

В ближайшее воскресенье, 4 октября 1949 года, та позвонила Лео, но молодой человек попросил ответить, что его нет дома. Однако стоило ему в своей комнате попытаться опять сосредоточиться на тексте учебника, как его выбила из колеи внезапная эрекция. Спустя полчаса он вылетел из дому, направляясь к проститутке, с которой его свел приятель. Ждать пришлось долго: та навещала лежавшего в больнице родственника. А когда вернулась — отказалась обслужить Лео. Не вымолвив ни слова, юноша вышел на улицу: он хотел бросить ей в лицо какое-нибудь оскорбление, однако в голове у него царила звенящая пустота. Он собирался было спуститься в метро и вернуться домой, но словно повинуясь некоему внутреннему голосу, решил прогуляться несколько кварталов пешком, чтобы успокоить нервы. Однако прогулка тоже мало успокаивала: мода на облегающие юбки, которую проповедовали встречные женщины, заставляла его неотступно думать все об одном и том же.

Он прошел по проспекту уже порядка двухсот метров, как вдруг внимание его привлек мягко ступавший впереди блондинчик, который несколько раз подряд обернулся, с рассеянным видом переводя взгляд с ширинки Лео на асфальт и обратно. Лео вновь возбудился и, ощутив неловкость, обогнал субъекта и вскочил в подошедший автобус. Однако тот успел вскочить следом. В битком набитом автобусе преследователь всем телом прильнул к Лео и его стоящему члену. На первой же остановке юноша протиснулся к подножке и сошел. Но субъект и не думал оставлять его в покое. Лео на ходу резко обернулся и, оказавшись нос к носу с преследователем, спросил, что тому нужно. Блондинчик, собравшись с духом, выпалил, что если Лео не рассердит его предложение, то он готов удовлетворить его минетом. В предчувствии близкой сексуальной разрядки Лео не смог удержаться от улыбки облегчения. Второй добавил, что готов предложить Лео и свой задний проход, если тому это доставит больше удовольствия. Несколько минут они шли в молчании, покуда перед ними не открылся темный пустырь, расположенный неподалеку от дома Лео. Удостоверившись, что никто за ними не наблюдает, оба углубились в темноту. Остановившись, Лео расстегнул ширинку и извлек свой негнущийся член. Блондинчик взял его в рот и принялся сосать. Немного погодя юноша отстранился и попросил гомосексуалиста снять брюки. Тот отказался, сказав, что член у Лео чересчур большой. Лео с силой заломил субъекту руку и повторил свое приказание. Тот послушно спустил брюки и трусы, и Лео попытался ввести ему член в задний проход. Блондин начал отбиваться и сделал попытку высвободиться. На какое-то мгновение ему это удалось. Он прикоснулся к своему пропускному отверстию и продемонстрировал Лео окровавленные пальцы. Юноша попросил его еще раз повернуться задом и заверил, что теперь будет аккуратнее. Гомосексуалист наотрез отказался. Лео с нажимом повторил просьбу. Блондин повернулся и, путаясь в полуспущенных брюках и траве, кинулся бежать на свет — туда, где заканчивался пустырь, — но на полпути споткнулся и упал. Лео навалился на него сверху, не давая шевельнуться, и одним махом до половины вклинил тому член в задний проход. Гомосексуалист не удержался и взвыл от нестерпимой боли, заставив Лео замереть. Оба молча, недвижно выждали несколько секунд, опасаясь, как бы этот крик не привлек внимание какого-нибудь полицейского, находящегося поблизости. Но Лео уже не мог сдерживать себя и возобновил судорожные движения, зажав своей жертве рот рукою. Субъект сопротивлялся. Лео почувствовал, что блаженный миг приближается, и другой рукой принялся поглаживать затылок блондина. Последний, не в силах долее выносить муки, впился зубами в зажимавшую ему рот ладонь. Зубы субъекта не разжимались, боль укуса становилась невыносимой. Нащупав свободной рукой обломок кирпича, Лео обрушил его на голову жертвы. Бульдожья хватка гомосексуалиста ослабла, и Лео продолжил акт. Узость анального прохода вызывала у него совершенно новые ощущения. Через минуту нахлынул оргазм. Лео шептал: «Скажи, что тебе хорошо. Скажи, что хорошо!» Но тот уже ничего не мог сказать: из губ у него шла кровавая пена. Наслаждение Лео, достигнув высших витков, так же быстро пошло на спад, ибо ему недоставало сопротивления со стороны объекта его похоти.

Вышел он с пустыря, трясясь от ужаса. Заметив, что спереди брюки у него заляпаны кровью, Лео снял пиджак и прикрылся им. Зашел в первый попавшийся бар и отыскал в телефонной книге номер скорой помощи. Улучив момент, когда никто не мог его услышать, позвонил и, изменив голос, сообщил, что на пустыре по улице Парагвай, за домом 3300 находится тяжело раненный человек.

Возвратясь в родную квартиру, Лео застал шурина за слушанием ночного футбольного репортажа: тот сидел в зале, включив приемник на минимальную громкость, чтобы не мешать остальным. Заметив, что на Лео лица нет, шурин поинтересовался, «уж не окрутила ли его какая-нибудь плюшка» Лео кивнул. «Мужик, позволяющий себя смешивать с дерьмом какой-нибудь девчушке, считай что конченый человек, — поделился жизненным опытом шурин. — Не позволяй никому тобой помыкать. Хотя, конечно, один волосок с п... тянет сильнее, чем пара быков». Лео оставил это глубокомысленное соображение без ответа и удалился к себе. Всю ночь напролет его осаждали кошмары. На следующее утро в числе прочих вестей уголовной хроники фигурировал случай извращенного изнасилования, жертвой которого стал неизвестный, обнаруженный полумертвым на пустыре. Сообщений о поимке преступника впоследствии не появлялось, равно как не сообщалось о смерти жертвы.

Политическая деятельность

Год спустя после описанных выше событий один сокурсник рассказал Лео о намечающейся акции протеста против увольнения профессора, позволившего себе в аудитории критиковать перед студентами президента страны, генерала Перона. Лео изъявил солидарность с пострадавшим и его защитниками — благодаря чему вскоре вступил в контакт с активистами компартии. Молодой человек восхищался мужеством членов партии и хотел даже вступить в ее ряды — но натолкнулся на сопротивление. Некоторым из коммунистов показалось странным несоответствие между возрастом Лео и его очевидным преждевременным физическим развитием, и они заподозрили в нем агента тайной полиции. Однако в конце концов упорство юноши сумело переубедить особо подозрительных, и ему стали поручать мелкие задания. Несколько месяцев спустя он был арестован полицией в полностью изобличающих его обстоятельствах. Двое агентов в штатском сели ему на хвост, когда он выходил из дверей типографии, неся антиправительственные листовки. Лео заметил слежку, но было уже поздно. Полицию интересовало прежде всего, куда он нес листовки. Поэтому — ввиду того, что проследить за ним до конца не удалось — Лео подвергли пыткам. Происходило это в комиссариате полиции Южного района. Камера была тесной. Лео успел разглядеть топчан, стол с радиоприемником, какую-то трубку и смотанный провод — после чего очутился на полу, согнувшись от удара, который ему без лишних слов нанес в солнечное сплетение один из сыщиков в штатском. Радио, пущенное на полную громкость, заливалось знойными приморскими песнями, покуда продолжалось избиение. Во время второго допроса ему пригрозили применить электрический разряд в пах — и Лео, не дожидаясь приведения угрозы в исполнение, ответил на все заданные вопросы. Лежа раздетым на топчане, с окровавленными уголками губ и черными кругами вокруг глаз, он спасовал перед перспективой остаться сексуально неполноценным. При виде того, как один из полицейских принялся обратно сворачивать кабель, в сознании Лео пронеслась мысль: тот тип на пустыре — он перед смертью тоже испытал такие муки? Он спросил себя, не искупил ли недавними своими страданиями, хотя бы отчасти, совершенного тогда преступления. И, заливаясь густыми, как глицерин, слезами ответил сам себе, что теперь он не только убийца, но еще и предатель. Тем не менее, в душе он испытывал растущее облегчение. Ему даже подумалось, какое удовлетворение, должно быть, извлекали христианские мученики из самых страшных своих мучений.

Как бы то ни было, выданные Лео соратники сумели избежать поимки. Обеспокоенные долгим отсутствием посыльного, они разъехались кто куда, найдя укрытие в глухой глубинке. Одному из них впоследствии суждено было стать крупной политической фигурой. Бойкот, с которым Лео столкнулся по возвращении на факультет, вынудил его прервать все связи с товарищами по партии.

Профессиональная карьера

1951:

Бросив архитектурный факультет — из-за того, что ему все труднее становилось сосредоточиться на учебе, — Лео, по протекции одной из подруг Ольги, младшей из своих сестер, поступил на работу помощником чертежника в журнал, публиковавший фотоповести и комиксы. Через несколько месяцев по недосмотру секретарши, оставившей на виду бухгалтерские ведомости, он узнал, что на самом деле находится в редакции в качестве стажера без оклада, а выплачиваемые ему под видом зарплаты деньги в действительности выделяет Ольга, из собственного кармана. Открытие это взбесило его, и он обрушился на сестру с обвинениями, будто она нарочно стремилась унизить его. Та парировала обвинение, заявив, что хотела таким способом обеспечить ему хоть какое-то занятие, коль скоро он оказался не в состоянии закончить университет. Сжалившись над братом, Ольга подошла и приласкала его со словами: «Нам приходится заменять тебе мать, а матери, сам знаешь, порою ошибаются». Ласковое прикосновение сестры покоробило Лео, точно это была не ее рука, а мерзкое насекомое. Умом он понимал, что та действовала из лучших побуждений, однако не мог преодолеть отвращения.

В тот же день Лео ушел из дома и обосновался в скромном пансионе, где снимали комнаты приезжие из провинции: молодежь обоих полов, приехавшая в столицу с побережья и из северных районов для работы на новых заводах, отстроенных на полученные правительством Перона кредиты. Юноши бежали от скудных заработков, которые ожидали их на сельскохозяйственных работах, а девушки — от безработицы, единственной альтернативой которой в провинции было наняться в прислуги.

В комнате, где поселился Лео, стояло две кровати. Когда владелица пансиона ввела молодого человека в его будущее жилище, сосед по комнате уже спал, однако тут же проснулся, и они разговорились. Тот оказался каменщиком, приехавшим из провинции Коррьентес. Лео пожаловался тому, что у него пока нет работы, — и каменщик отвечал, что на его стройке требуются подсобные рабочие, не имеющие никакой специальности. Утром они вместе туда отправились, и следующие два месяца Лео проработал на стройке — автоматически, точно речь шла о гимнастических упражнениях. В отношениях же с товарищами по общежитию для Лео сложилась весьма благоприятная обстановка: поскольку провинциалов в нем оказалось большинство, а местных столичных жителей меньшинство (а точнее, один Лео) — первые взяли за правило опекать и не дискриминировать его. За столом ему накладывалась лучшая порция чечевицы с мясом, в ванную его пропускали вне очереди и вообще оказывали массу подобных мелких услуг, что трогало его до глубины души.

Простота Аурелиано, как звали его напарника по комнате, также пришлась Лео по душе. Заботы у того были совсем иные — например, вовремя отправить деньги в Коррьентес своей больной матери и четверым младшим братьям, — и Лео они казались настоящими, а не надуманными, как его собственные. Получив, по прошествии двух недель работы, первую зарплату, он хотел было отдать часть денег Аурелиано, но затем передумал и решил отложить их на случай болезни, а с подарком повременить до следующей получки. Однако до того как этот день пришел, произошло следующее событие. Аурелиано попросили отремонтировать в частном порядке балкон в одной из квартир дома, соседствовавшего со стройкой. Лео вызвался помочь ему. Каменщик поделился с ним сокровенной мечтой: на эти свалившиеся с неба деньги он хотел позволить себе роскошь пригласить проститутку, с которой когда-то встретился и с тех пор не мог забыть.

Женщина посетила их комнату в четверг ночью. Лео ожидал окончания, слоняясь по темному, вымершему двору общежития. Тут, сияя от счастья, вышел Аурелиано и сообщил, что проститутка нашла Лео очень приятным мальчиком и готова предоставить ему свои услуги всего за несколько песо. Лео вернулся в комнату. Девушка оказалась привлекательной. «Я развратна до мозга костей, — произнесла она. — Для тебя я готова скинуть половину, или сколько там у тебя найдется». С эрекцией у Лео после этих слов оказалось неблагополучно, и никакого оргазма он не испытал. Вскоре пришла вторая получка, однако задуманный подарок Аурелиано Лео делать не стал.

Спустя неделю между ним и другим парнем из общежития произошла ссора по политическим мотивам. Лео всегда старался не афишировать свои антиперонистские настроения, но на сей раз в раздражении бросил, что для управления страной необходима солидная подготовка, а кабинет Перона сформирован в спешке и необдуманно. Лео испугался, что инцидент этот испортит его отношения с остальными обитателями общежития, однако уже через несколько дней никто и не вспоминал о происшедшем. Другой же случай, показавшийся сначала незначительным эпизодом, имел гораздо большие последствия. Одна из девушек как-то утром, сгорая от стыда, вложила ему в руку записку, в которой признавалась ему в любви и приглашала в полночь на свидание к себе в комнату, пользуясь тем, что две ее соседки должны были работать в ночную смену. Лео не пришел — из опасения, что его вновь постигнет неудача и девушка расскажет об этом подругам. Пару дней спустя, выходя из туалета, он натолкнулся на другую девушку, которая, смерив его неприязненным взглядом, процедила, что «некоторые тут мнят о себе невесть что и считают остальных за дерьмо, которое может ждать тут его целый час». Лео заметил, что враждебность по отношению к нему среди женского населения общежития усиливается и, испугавшись, как бы эти настроения не сообщились и мужской его части, в конце месяца съехал из общежития и снял комнату в другом месте, где ему не грозило общение с соседями. Одновременно он уволился со стройки и стал подыскивать себе новую работу.

1952:

Вступив предварительно, как то требовалось в обязательном порядке, в Перонистскую партию, Лео был принят чертежником в одну официозную вечернюю газету. Там он познакомился с художником, который ввел его в круг рисовальщиков и скульпторов, где господствовали открыто антиперонистские настроения, основанные на общем для всех убеждении, что «Перон пользуется наивностью народа для утоления своей ненасытной жажды власти». Два года спустя на обоих поступил донос, и друзей уволили с работы. Между тем, некоторые аспекты интимной жизни Лео стабилизировались.

Стабилизация интимной жизни

На основании своего сексуального опыта он пришел к заключению, что наиболее беспроблемным способом полового удовлетворения для него служат проститутки, с которыми он не встречался более одного раза. Он предпочитал настороженность, проявляемую ими при первой встрече, и терпеть не мог похотливой готовности, которую те начинали проявлять со второго раза. Однако у этого способа были свои невыгодные стороны: во-первых, это обходилось дороже, а во-вторых, находить всякий раз новую мордашку оказывалось достаточно сложно. Поэтому Лео решил сократить частоту своих сексуальных разрядок, взяв за правило встречаться с женщинами не чаще раза в неделю.

Поначалу он выходил на охоту по субботам, но вскоре выяснил, что в этот день спрос на женщин особенно высок и расценки подскакивают. Проще всего оказалось делать это по средам. Он снимал их и приводил к себе. Этот день был как бы еще одним выходным, разделявшим его рабочую неделю. Ловить их он отправлялся на вокзалы или в район портовых кабаков. Но семь дней от одной среды до другой казались целой вечностью: ночью он не мог сомкнуть глаз, возбуждение безжалостно держало его в тисках бессонницы — покуда он, поправ свою гордость, не удовлетворял похоть путем мастурбации (способ, по его убеждению, позволительный разве что молокососу). Чтобы отучить себя от постыдной привычки, Лео решил вести дневник, занося туда каждый случай рукоблудия, и дал зарок заниматься этим через ночь, но справиться с собой не удавалось, хотя потом он ненавидел себя и вставал наутро подавленный и с головной болью. По воскресеньям он никуда не ходил и принимался онанировать сразу по пробуждении — однако при приближении оргазма прерывал свои занятия и отправлялся в город позавтракать. Затем возвращался к себе и возобновлял мастурбацию, стремясь продлить акт до пяти-шести вечера: важно было спустить лишь один раз, поскольку после второго у него начинались невыносимые мигрени. Выполнив все по правилам, к семи часам он встречался в городе с каким-нибудь приятелем, чтобы сходить в театр или кино, либо шел один и старался вернуться и лечь спать до полуночи. Если компанию ему составить оказывалось некому, театр отпадал: Лео не выносил посещать театры в одиночку, его унижало одинокое скитание в антрактах и мучила боязнь попасться на глаза кому-нибудь из знакомых. В кино же он всегда мог войти в зал после того, как свет уже погасили, и подняться с места за пару минут до конца сеанса и выйти из своего заднего ряда, никого не потревожив. Быть замеченным в одиночку посещающим театры и кино было для Лео равносильно приговору: тот, кому не с кем провести воскресенье, неудачник.

Старшая сестра

В первый же день после того, как его уволили из газеты, Лео решил навестить свою старшую сестру, Амалию, находившуюся в то время в санатории. Поднимаясь к ней на третий этаж, он дал себе слово не заикаться о своем увольнении, чтобы зря не волновать больную. В коридоре он натолкнулся на вторую сестру, рыдавшую в объятиях мужа: жизнь 38-летней незамужней Амалии повисла на волоске после того, как во время простой операции по удалению аппендикса, в одном из сосудов у нее возник тромб, приведший к эмболии. Лео прямиком направился в часовню при санатории и впервые после многолетнего перерыва молился, обливаясь слезами и прося, чтобы бог вместо Амалии ниспослал смерть ему. И впервые же с того дня, как он убоялся пытки в полицейском управлении, Лео испытал полный душевный покой и чувство справедливости, всем естеством приготовившись к смерти. В ту же ночь Амалия сумела пережить кризис, казавшийся уже агонией. При этом известии Лео словно бы испытал некоторое разочарование. Поймав себя на этом двойственном ощущении, он устыдился. 1955:

Промыкавшись несколько месяцев без работы, Лео в конце концов удалось устроиться редактором и ответственным за дизайн в одно рекламное агентство. И вновь благодаря вмешательству Ольги и ее влиятельных знакомых. На этой службе его и застала весть о падении правительства Перона. При мысли, что его мучители из тайной полиции теперь лишены былой власти, Лео охватило небывалое ликование. Но сейчас же ему вспомнились слова другого арестанта: «Клянусь, что когда Перон падет — а ему этого не миновать, сколько бы черноголовых его ни защищало, — в этот день я еще вернусь сюда и своими руками сведу счеты с этими шпиками». Ему вдруг стало до смерти жаль этих самых полицейских, и он уже хотел было поехать предупредить их о грозящей опасности, но устроенное коллегами празднование с шампанским помешало ему.

Новый этап

Между тем, в интимной жизни Лео начался новый этап. Один из сослуживцев по агентству указал ему бар, вполне фешенебельное заведение, где в часы послеобеденного чая собирались женщины из зажиточных и средних слоев — в том числе и замужние — которые были не прочь провести время в мужском обществе и не обставлявшие это денежными условиями. Посетители и посетительницы, сидя за столиками, перекидывались взглядами, и если какая-нибудь пара приходилась друг другу по вкусу, они поднимались друг за другом, выходили порознь на улицу и там встречались. Лео сумел завоевать мгновенный успех, который впредь не покидал его. Повторных свиданий он избегал, пользуясь любым предлогом, и при встрече с ранее покоренной им женщиной сухим приветствием пресекал всякие намеки на возможное продолжение.

Европа, январь 1956 года:

Новый министр иностранных дел, занявший этот пост в результате революции, которая получила название Освободительной, благодаря солидной рекомендации назначил Леопольдо Друсковича третьим секретарем аргентинского посольства в одной скандинавской стране. На этой должности тому предстояло проработать до 1962 года, когда, перед малопривлекательной перспективой перевода в Южную Африку, Лео принужден был подать в отставку.

Таким образом, с 1956 по 1962 год Лео находился в Европе. В этот период в его жизни произошли события, имевшие, по-видимому, между собой некую связь и оказавшие влияние на его последующую судьбу.

а) Лео начало раздражать присутствие одного из сотрудников посольства, а именно молодого человека, призванного исполнять обязанности его секретаря. Это был швед, в совершенстве владевший испанским и имевший богатые связи в культурных кругах. Однако молодой человек был явно гомосексуалистом и с первого появления нового начальника не мог оторвать от Лео глаз. Тот некоторое время крепился, однако на третий месяц почувствовал, что более не в состоянии выносить этого слишком явного обожания, и попросил перевести шведа в консульский отдел. Тот отказался перейти и был уволен, а Лео вновь испытал угрызения совести.

б) Неделю спустя, к исходу студеной северной зимы, Лео слег с воспалением легких. Пройдя курс лечения в санатории, он был отпущен на окончательную поправку домой, под присмотр старушки-ключницы. Врачи рекомендовали ему покой, усиленное питание и полное половое воздержание. Лео с готовностью подчинился. Это были самые счастливые недели в его жизни. В полностью обставленной квартире, которую он снимал, оказалась богатая коллекция литературы по искусству. Ценой немалых стараний ему удалось заставить себя сосредоточиться на чтении — и после этого часы стали пролетать незаметно. За эти несколько недель он проглотил все, что сумел обнаружить в этой библиотеке о пластических видах искусства, и набросал программу посещений европейских музеев на многие предстоящие выходные и отпуск. Затем, уже поправившись, позволил себе прибегнуть к услугам проституток, доставлявших ему сексуальную разрядку с помощью минета. Этот способ не был сопряжен с какими бы то ни было осложнениями и давал возможность сохранять ясность рассудка, необходимую для продолжения его искусствоведческих штудий. Надо признать, что половые потребности Лео в этот период были заметно ниже обыкновенных, поскольку небывалая жажда знаний, заставлявшая его почти все время отдавать чтению, отнимала у него массу энергии.

Когда семь лет спустя дипломатическая карьера Лео оборвалась, он вернулся на родину обогащенным глубокими познаниями в области искусства.

Возвращение из Европы

На скопленные за время дипломатической службы значительные средства бывший государственный служащий Леопольдо Друскович открыл в Буэнос-Айресе художественную галерею, но вскоре продал ее, поскольку его угнетала меркантильная сторона этого дела. Кроме того, отделавшись от него, он мог целиком посвятить себя ведению раздела изобразительных искусств в одном информационном журнале. Это была для него первая проба себя в качестве редактора.

Семейное положение

По возвращении на родину Лео исполнился 31 год. И за все эти годы он ни разу не знал любовной интриги, которая была бы для него чем-то большим, чем просто секс. Поэтому небывалая продолжительность его связи (надо сказать, возобновлявшейся через довольно длительные периоды) с Амалией Карт, художественным редактором их журнала, подвигла Лео сделать ей предложение — в надежде, что с этим браком прекратятся его сексуальные проблемы. Последние заключались в преследовавшем его расстройстве: в разгар полового акта эрекция вдруг иссякала и оргазм не наступал.

Вскоре после женитьбы, однако, неприятность эта, ни разу не случавшаяся за время его добрачной связи с Амалией, повторилась — при исполнении им теперь уже супружеских обязанностей. Неделю спустя вновь, а еще через месяц несчастье это стало хроническим. Поначалу она старалась помочь ему, проявляя терпение и нежность, однако после одного отвратительного инцидента нервы ее, наконец, не выдержали. Случилось это как-то утром. Лео под предлогом простуды отлынивал от своих мужских обязанностей. Но когда супруга поднялась, намереваясь набросить халат, он накинулся на нее сзади, грубо повалил на кровать — а затем последовало то, чего она никогда не смогла ему простить. Он осыпал ее оскорблениями, плевками, ударами колена и пощечинами, одна из которых оказалась такой силы, что Амалия осталась без одного из верхних зубов с левой стороны. При виде крови, струящейся у его жертвы изо рта, Лео, задыхаясь, рухнул на постель — в то время как Амалия кое-как ползла по полу в направлении ванной комнаты. Провожая ее взглядом, он пригрозил жене вслед: «Если не скажешь вслух, о чем думаешь, получишь ногой в живот!» Та на мгновение застыла и, поколебавшись, выдавила из себя: «Импотент... Ты импотент!» Лео хотел было привести свою угрозу в исполнение, однако почувствовал, что слова Амалии парализовали его и тело его не слушается. Покуда избитая супруга одевалась, он неподвижно лежал, отвернувшись и вперив застывший взор в провода, тянувшиеся от розетки к лампе и вентилятору. Амалия ушла.

Провожать ее в аэропорт Эсейса приехала вся родня. Амалия, с полученными от Лео в виде компенсации шестью тысячами долларов в кармане, надолго отправлялась в Европу — где в конце концов и поселилась.

С того рокового утра связи Лео с женщинами пресеклись полностью. Он возобновил занятия онанизмом, как самый безопасный способ удовлетворять свои половые потребности. И лишь когда одиночество опостылевало ему настолько, что он никак не мог найти удовлетворения, Лео прибегал к помощи проституток, заставляя их ублажать его минетом (хотя аргентинские проститутки, говорившие, как и он, по-испански, вызывали у него отвращение).

Профессиональные успехи

Теперь все его время поглощала работа в журнале, и статьи его стали получать все больший резонанс. В 1966 году некий промышленник, ища достойного вложения для своих капиталов, предложил ему основать новый журнал, аналогичный тому, где публиковался Лео, но с более развернутым разделом, посвященным изобразительным и зрелищным искусствам. Лео согласился. К моменту открытия культурного сезона в 1968 году новый журнал уже успел стяжать репутацию самого влиятельного в своей области и для успеха какой-либо художественной, музыкальной, театральной или литературной новинки необходима была его поддержка. Под влиянием ответственности, которую налагала на него эта ситуация, Лео решил пройти курс психиатрического лечения — скорее ради блага журнала, чем своего личного.

Глава VII

Мать (весьма элегантная, как и все, находящееся в поле зрения, — сидя на краю кровати своей разведенной дочери). Интересная книга?

Норма Ширер (читающая лежа — прекрасная, производящая впечатление одновременно хрупкости и силы). Еще не знаю, Нэнси только-только мне ее передала. Про любовь — стихи. (Читает вслух.)...

Если любовь подает тебе знак — следуй за нею,

пусть даже путь ее крут.

И когда крылья окутают тебя — доверься ей,

Пусть даже голос ее уничтожит твой сон,

как северный ветер зелень садов

Мать. Ну, что тебе сказать... Нэнси была не слишком тактична. (Встрепенувшись.) Ах, дорогая, а почему бы тебе не встретить...

Норма Ширер (резко захлопывая книгу). ...хорошего мужчину. Это мы уже обсудили. Я уже встретила единственного любимого мной мужчину. И потеряла его.

Мать. Ну, не горюй, дочурка. В том, чтобы жить одной, есть свои преимущества. Можно ходить, куда захочется, одеваться и питаться, как тебе нравится. Мне лично пришлось двадцать лет ждать возможности самой выбирать меню по своему вкусу! Отец твой в этом отношении был просто невыносим. К тому же знала бы ты, какое наслаждение занимать всю кровать целиком, раскинув руки... Ну, спокойной ночи, дорогая.

Норма Ширер. Спокойной ночи, мама.

Мать. Не читай при таком плохом свете. Испортишь зрение. (Выходит.)

Норма Ширер (поправив подушку, начинает читать).

Но если из трусливости вздумаешь искать в

Любви лишь покоя и удовольствия,

Тогда лучше тебе не переступать этой черты

И направить стопы свои в мир без весен, лет и зим,

Где ты сможешь смеяться, но не взахлеб,

и плакать, не выплакиваясь досуха.

(«Женщины», Метро-Голдуин-Мейер)

Буэнос-Айрес, апрель 1969 года

Мои ухоженные ногти, покрытые лаком оттенка розового цикламена, чистые, гладкие и сильные, с отшлифованными, но не острыми краями, и простыня, чей цвет невозможно распознать в этом полумраке, скрывающая от глаз рисунок на матрасе. Возможно, узоры эти изображают оперение римского шлема, щиты и копья на фоне древесных стволов и листвы, часто встречаемых на гобеленах, обтягивающая матрас тканью с перьями, копьями, щитами и густой листвой в бело-голубых тонах, или бело-розовых, специальная ткань для матрасов, ногти медленно погружаются сквозь простыню в обшивочную ткань, под которой скрываются пряди чесаной овечьей шерсти. В ямках между однородными выпуклостями стеганого матраса пришито по мягкому помпону из белой шерсти — вонзить в них ногти? — помпон подается, но нитка не обрезается, лишь еле заметные следы от ногтей остаются на простыне, и собственное дыхание на обратной стороне ладони вызывает ощущение тепла, как шерсть, как воздух между верхней и нижней простыней. Нога сгибается в колене и скользит к ближнему краю постели, упирается в стену и, помедлив мгновение, возвращается на прежнее место, Кожа чуть прохладнее теплых простыней, а под нею плоть — чем глубже, тем горячее от близости греющих ее костей, — нежная, которую может опалить соприкосновение с нагревательными приборами. Правильный режим, обязательно включающий питание молочными продуктами, вместе с кальцием дает организму необходимые ему силы, Радиатор центрального отопления представляет собой геометрическую сеть из труб, по которым бежит горячая вода, больший или меньший приток которой регулируется вентилем, откуда через равные промежутки времени срывается просочившаяся капля и слышится глухое шипение пара. Порою сквозь оконное стекло проникает с улицы гудок клаксона или рычание мотора, и если поднести к уху руку с часами, можно различить их тиканье. Закрыв глаза, может быть, расслышишь и легкий шум дыхания... Нет, оба лежащих на кровати тела в данный момент пребывают в состоянии почти мертвенного покоя. Кровь, циркулирующая в его теле, как и в моем, завершает очередной круг с судорожной быстротой, но в совершенном безмолвии, даже при случающемся время от времени ускорении. Грудь расширяется, чтобы не сдавливать сердце и дать возможность крови — безмолвной и прохладной, хотя и не из-за безмолвия, — в свою очередь расширять и сжимать сердце. И только покой, не надо больше ничего, от диафрагмы поднимается волна, выпуская наружу из наполненных легких долгий зевок, и еще ноет поясница, утомленная после часовых усилий, когда она напрягалась, помогая ее телу приникнуть к его отвердевшим мышцам и корпусу. В пустыне возникают миражи. Стоит закрыть глаза — и уже не видно спящего на противоположном краю этой широченной кровати Лео Друсковича, однако слышно — когда по улице не проезжает, сигналя, машина — его едва уловимое дыхание. А если не слышно и этого, я могу без малейшего шума приподняться, дотянуться и дотронуться до него — на том конце этой широкой, почти квадратной кровати. А вдруг он проснется и рассвирепеет, потому что отдых ему необходим как воздух? Закрытые глаза ничего не видят. Если он не проснется и будет дальше спать, то, с закрытыми глазами, не увидит ничего из окружающих безобразий, словно слепой. О чем мечтают люди, когда у них есть уже все, чего они желали, и нечего больше просить? О том же, о чем и праведники на небесах: ни о чем, просто спят, отдыхают без мыслей, хотя и чудесно было бы о чем-нибудь помечтать. Или, может, там, на небесах все же думают о чем-нибудь? Если и так, то наверняка о чем-то самом прекрасно.

Воображаемое интервью, которое могла бы взять у Гладис журналистка из нью-йоркского журнала мод «Харперс Базар», в то время как первая лежала без сна бок о бок со спящим Лео.

Журналистка. — Чтобы заручиться сразу вашим доверием (я знаю, вы по натуре застенчивы), я позволю вам самой выбрать заголовок для этого интервью.

Гладис. — Даже не знаю, что бы такое придумать...

Ж. — Как вам, скажем, — «Гладис Эбе Д'Онофрио на седьмом небе»?

Г. — Думаю, вполне реалистичный и точный заголовок. Но мне сдается для ваших читателей подойдет скорее что-нибудь более броское и интернациональное. Давайте назовем это «The Buenos Aires Affair».

Ж. — Благодаря своем беспрецедентному дарованию вы в считанные месяцы сумели стать светочем в области изобразительного искусства. На ваш взгляд, достигли ли вы таким образом осуществления своих наивысших стремлений?

Г. — Нет. Мое наивысшее стремление — реализоваться, как женщина, в любви. И, вот парадокс, путь к любви мне проложила моя карьера!

Ж. — Трудно поверить. Насколько я знаю, все женщины, сумевшие сделать успешную карьеру, рассказывают прямо противоположное.

Г. — Пусть рассказывают...

Ж. — Я вовсе не желала втянуть вас в дискуссию. Моя цель — чтобы вы рассказали читательницам «Харперс Базар», что представляет собой один обычный день из жизни женщины года.

Г. — Нет, я отказываюсь это сделать. Потому что самые интересные мгновения этого дня наполнены событиями чисто скабрезными.

Ж. — Ага, по крайней мере, теперь мы знаем, что таковые в вашей жизни имеются. Ну, хорошо: коль скоро вы не хотите делиться с нами реальной историей своей жизни, опишите сценарий любви, которую вам бы хотелось пережить.

Г. — Это невозможно. Я считаю сценарий своей нынешней любви непревзойденным.

Ж. — Ладно, раз уж вход в мир ваших интимных переживаний для нас закрыт, не согласились бы вы пройти предложенный нами тест на посредственность?

Г. — Я согласна. Хотя в данный момент я предпочла бы вместо этого спрыснуть свою кожу полинезийскими духами, которым посвящена целая страница вашего журнала, так как сегодня вечером я хочу удивить одного человека непривычным ароматом.

Ж. — Чем, позвольте полюбопытствовать, привлекла вас наша реклама новых духов?

Г. — Изображением полинезийских девушек — свежих, как родящийся на морских просторах бриз, нежных, словно брошенные на мокрый песок бутоны, и горячих, как пылающие закаты на их родных островах... Духи для тела, основанные на жемчужной эссенции...

Ж. — Совершенно верно. Итак, первый вопрос: выбирая подарок, вы действуете сообразно собственному вкусу или покупаете то, что считаете необходимым человеку, которому вещь предназначается?

Г. — Я куплю то, что понравится мне.

Ж. — Чудесно! Самым посредственным решением было бы купить вещь, которая упоминалась некогда тем, кому предназначен подарок. Просто посредственным — выбрать что-нибудь полезное в быту. Второй вопрос: если вдруг в Париже этой осенью последним криком моды будут объявлены шлем и латы валькирий, то поспешите ли вы одной из первых обзавестись экзотическим нарядом весом в десяток килограммов, либо предпочтете классический покрой «Шанель», или просто рассмеетесь от души?

Г. — Посмеюсь от души.

Ж. — Великолепно! Да, пожалуй, посредственность — не ваш конек. Третий и последний вопрос: если молоденькая знакомая, недавняя выпускница спросит у вас совета, как ей быть — поступить на факультет архитектуры в университет, записаться в Красный крест и отправиться лечить туземцев в Биафру или поехать в Индию учиться мудрости у Махариши — что вы ей порекомендуете?

Г. — Биафру.

Ж. — Какая досада! Вы сумели избежать самого посредственного ответа, но не выбрали и самого волнующего и нового — учение у Махариши.

Г. — Но средний мой балл все равно не так уж плох?

Ж. — Даже весьма высок.

Г. — Ну и Бог с ним... Если что сейчас для меня и имеет значение, так это то, что сегодня в одиннадцать утра в мою дверь постучала чья-то железная рука. Перед тем, как открыть, я спросила, кто там. Меньше всего я думала, что это мог быть он... Мы с ним познакомились несколько месяцев назад, на пляже, где я пыталась восстановить силы и избавиться от подтачивавшего меня нервного переутомления... Как-то ночью я спустилась к морю в своем купальнике «морская пантера», который когда-то был куплен в Нью-Йорке и стоил мне месячной зарплаты. На пляже не было ни души. Модель «морская пантера»! Купальник и вечерний наряд одновременно — черный шелк, окрапленный сверкающими акриловыми слезами. — Я молила про себя, чтобы кто-нибудь увидел меня в эту минуту — изящной как никогда в жизни! Неповторимые тона ночи: черная вода, черное небо, добела раскаленное свечение фонарей вдоль спуска к морю — и такие же добела раскаленные огоньки, пляшущие на гребнях волн, на акриловых каплях и в небесах...

Ж. — И в эту же ночь, словно мольба ваша была услышана, вам довелось повстречать его...

Г. — Нет. В эту ночь я почувствовала себя одинокой, как никогда, в полном отчаянии вернулась в коттедж — и посреди мучительного бреда на меня снизошло вдохновение. Спать я не могла, и рассвет впервые застал меня на берегу, за сбором сора, вынесенного на песок приливом. Наносный сор — отныне я могла любить только его, претендовать на большее было чересчур самонадеянно. Потом я вернулась в дом и стала вполголоса — чтобы не разбудить маму — разговаривать с найденными мною на берегу забытым шлепанцем, изорванной в клочья купальной шапочкой, вырванным листком из календаря, прикасалась к ним, слушала их голоса... Соединить ненужные, выброшенные предметы и разделить с ними несколько мгновений своей жизни, или всю жизнь. Именно таков был замысел. Между моей последней картиной и этим произведением лег перерыв в десять лет. Теперь-то я знаю, почему не писала и не лепила все это время: потому, что масло, темпера, акварель, пастель, глина, каркас — все это драгоценные, роскошные материалы, которые мне не дозволено было трогать и расходовать, как низшему существу не дают играть ценными предметами. По этой причине долгие годы я не творила вообще, покуда не открыла для себя этих бедных уродцев, сестер по крови, которых ежеутренне извергает из своей среды море...

Ж. — Продолжайте...

Г. — Не знаю... Мне чудится, что все последующие события лишь сок и что на самом деле я остаюсь все тем же ничтожеством, что и прежде.

Ж. — Ваша сегодняшняя жизнь стала совершенно иной.

Г. — Да, верно... Как я уже говорила, с момента этого сделанного мною открытия я работала не покладая рук — до тех пор, пока на пляж не стали съезжаться первые группы отдыхающих; любителей зимнего отпуска. Я услышала, будто мужчины из числа вновь приехавших носят длинные волосы, а женщины купаются без лифчиков. Окна моей импровизированной мастерской выходили на заросли сосняка. Однажды я заметила, что какой-то молодой длинноволосый бородач, забравшись на ветку сосны, подсматривает сквозь окно за моей игрой с милым сором и вслушивается в мой с ним разговор. Я задернула шторы. На другой вечер в дверь постучали: трое мужчин — с сильно отросшими волосами — и две женщины, сквозь полупрозрачные газовые блузки которых просвечивали обнаженные груди. Порою, проработав весь день напролет, я смежала веки, довольная результатом, и осмеливалась грезить о том, как люди когда-нибудь увидят и услышат мои творения и будут восхвалять их до исступления. Я отворила дверь. Пятеро незнакомцев вошли и попросили разрешения посмотреть и послушать. И похвалы, о которых мне мечталось в уединении Плайи Бланки, теперь слетали с их уст, и что самое поразительное: они слово в слово, до тончайших эпитетов повторяли все, что я желала услышать. Я сидела на скамье — которая раньше стояла на кухне — мои пятеро новых друзей сидели вокруг на полу, расспрашивали меня обо мне и спрашивали себя, отчего они прежде меня не знали. Они сказали, что хотели бы сами быть авторами моих произведений. В тот вечер мы вместе отправились к морю. Единственное, о чем они страшно сожалели — так это о том, что с нами не было Лео Друсковича. Кто такой этот Лео Друскович? Они разом добродушно рассмеялись; «Царь в области художественной критики». Ни больше, ни меньше. Таким образом сразу стало ясно, насколько я оторвана от художественных процессов, происходящих в Аргентине. Бодрствования у костра на берегу, до самого рассвета, затем долгий сон до полудня, и единственное, возникающее в памяти впечатление: две девушки и трое парней, упрашивающие меня остаться с ними на ночь в палатке — но они были настолько моложе меня... Две недели почти ничем не замутненной радости. Затем они уехали.

Ж. — Правда ли, что мы, женщины, начинаем больше есть, когда нас преследует плотская неудовлетворенность?

Г. — Да, однако в эту минуту мне трудно припомнить, что ощущает женщина, мучимая плотской неудовлетворенностью.

Ж. — В такие минуты нервной прожорливости что вы выбираете — сладкое или соленое?

Г. — Не помню уже, в вашем ли журнале или в другом, были изображены бесчисленные хрустальные вазочки с разными сортами взбитых сливок «Пуатье» — с глазурью и без.

Ж. — Наш журнал не рекламирует продуктов, портящих фигуру... Впрочем, помнится, мы однажды помещали фотографию, на которой был бокал из тонкого баккара, с короткой граненой ножкой и расширяющийся кверху, наполненный до половины леденцовым кремом с гроздью вишен и венчающийся белоснежной шапкой сливок...

Г. — А другой бокал, с широким основанием, с темно-шоколадным кремом, украшенный сверху звездочкой из очищенного миндаля. И еще бокал для шампанского с четырьмя крошечными персиками, которые, казалось, покраснели, задохнувшись, в толще прозрачно-желтого крема.

Ж. — Да, различные кремы, сервированные в бокалах: шоколадный, ванильный, пралиновый, мокко, леденцовый...

Г. — Там был еще ликерный — кажется, «Гран Марнье»...

Ж. — Расскажите мне о Лео Друсковиче.

Г. — В тот вечер мама раскладывала пасьянс, а я пыталась, после отъезда моих молодых друзей, вновь приняться за работу. И тут раздался стук в дверь. Этого мужчину, ни разу не встречав наяву, я словно уже знала: он представал мне в воображении.

Ж. — Почему вы не скажете прямо, что грезили о нем?

Г. — Потому что у меня никогда не бывает счастливых грез, лишь кошмары. Но в бессонном полузабытьи, ночами он не раз представлялся мне... едущим в машине в какой-нибудь ночной клуб на берегу Ла-Платы... в бассейне пляшет отражение оркестра... вода в бассейне льдисто-прозрачная, зеленоватого морского оттенка... он танцует с фотомоделью, которая сможет приковать его к себе всего на пару часов... А через несколько дней — он один в открытой всем ветрам степи... шея его обмотана толстым шарфом... из какого материала сшита его куртка?.. это не кожа, не вельвет... должно быть, грубая военная ткань, подбитая овчиной... он спускается с пригорка по стерне, с двустволкой... табачный дым из трубки согревает ему изнутри грудь — на несколько часов он вырвался из своей городской жизни и ее проблем, поохотиться на перепелов и куропаток. Чтобы отвлечься, ему необходимо кого-нибудь убить. Никогда не смогу понять мужскую натуру. А вам, скажите, понятно удовольствие, получаемое ими от бокса или от кэтча? Наблюдали ли вы сладострастное выражение на их лицах при виде того, как на — месте человеческого лица у боксера вдруг оказывается бесформенная масса?

Ж. — Это лишь свидетельство того, что мужчины не страшатся боли, как мы, не поддаются испугу. Настоящий мужчина перед лицом опасности... словно вырастает.

Г. — Вы уверены в том, что говорите?

Ж. — Не будем отвлекаться. Пожалуйста, продолжайте свой рассказ.

Г. — Так на чем я остановилась?.. Ах, да: напившись вволю степного ветра и одиночества, он возвращается в город, сумев избежать встречи с богатой и эгоистичной невротичкой, женой его лучшего друга, которая строила на него планы и потому уговорила мужа пригласить Лео к ним в поместье на выходные... но, слава Богу, для него все уже позади: пора запрягать двуколку и отправляться в долгий путь к железнодорожной станции. И вот уже вагон, постукивая колесами, катит через пампу, везя Лео назад, в его темницу из бетона, уличного движения, мигающих огней и тщеславия — в эту столицу Аргентинской Республики, полное название которой Санта Мария де Буэнос Айрес[28], город, задыхающийся от ядовитых газов. Лео, любимца слишком многих женщин и объект зависти слишком многих мужчин... Так я представляю себе твои дни и ночи, до моего вторжения в ход твоей жизни... Но вернемся к нашему герою: мы оставили его в субботу, и остаток дня он, должно быть, посвятит, запершись в библиотеке, штудированию мэтров искусствоведения — своей возвышенной страсти...

Ж. — «Возвышенной» — стало быть, у него имеются и низменные?

Г. — Да. Тот, кому нравится причинять страдания, питает слабость к помещениям без окон, в которых лица полузадохнувшихся людей приобретают фиолетовый оттенок. Вы этого не знали?

Ж. — Я начинаю лучше понимать вас, Гладис. Настолько, что могу представить, во что бы вам хотелось быть одетой, когда он однажды постучал в вашу дверь. Вы бы хотели носить костюм пастушки — так, сентиментальные воспоминания — дрезденской фарфоровой пастушки, обретшей человеческую плоть — темно-золотистую кожу, просвечивающую сквозь кисейный наряд... Намек и соблазн прозрачной кисеи...

Г. — Сравнимой лишь с искушенной хитростью кружева. Это так. Выбранное мною одеяние могло сравниться белизной с камелиями...

Ж. — В то время как по краям белый цвет переходил в почти оранжевый.

Г. — Пока вы угадываете точно. Продолжайте...

Ж. — И дополнялось все это великолепным отсутствием драгоценностей.

Г. — Ошибка: их на мне было в изобилии. Я отворила дверь и впустила его.

Ж. — Дверь чего — этого гостиничного номера?

Г. — Нет, моего коттеджа в Плае Бланке. Мои молодые знакомые рассказали ему про меня, и он приехал специально, чтобы познакомиться со мною. Едва удостоив меня взгляда, он попросил показать ему мои произведения. Он внимательно все просмотрел и выслушал, а под конец сообщил, что выбор его остановился на мне и я буду представлять страну на следующем фестивале в Сан-Паулу. Засим взглянул на меня в упор, ожидая увидеть на моем лице выражение Золушки, которой выпало сказочное счастье. Однако не увидел ничего, и мне это не стоило ни малейшего усилия: после того, как в мою дверь только что вошел единственный близкий мне человек, Сан-Пауло казался уже чем-то совершенно неважным. Единственное, что теперь имело для меня смысл — это провести остаток жизни подле этого мужчины, любуясь им. Но тут и коренится противоречие: я способна охватить Лео взглядом целиком, лишь когда он смотрит на меня...

Ж. — Какой взгляд у Лео Друсковича?

Г. — Не знаю... Словно какой-то циклон отрывает меня от земли и несет в неведомые края, где меня настигают некие тучи, которые читают мои мысли и могут наэлектризовать, или убить, или возродить к жизни. Не могу объяснить.

Ж. — Нет, пожалуйста, мне нужно это знать.

Г. — Абзац. Сей несравненный критик счел меня, видя такую реакцию, натурой неколебимой, цельной и глухой к посулам судьбы и ощутил, как восхищение его моим творчеством удвоилось.

Ж. — Вы можете вспомнить, что он сказал?

Г. — «Должно быть, вы плохо меня расслышали: я возглавляю комиссию, отбирающую работы для показа на фестивале в Сан-Паулу, и только что объявил, что избрал вас представлять на нем Аргентину». Я — бесстрастно, не в силах оторвать взора от волнистых волос, нежно обрамляющих его бычью шею, — ответила, что прекрасно его расслышала. Он заговорил вновь: «Не понимаю. Почему вы не прыгаете от радости? Не визжите?» Я взглянула на его руки — нет ли на пальце обручального кольца. Нет, его не было. Захваченная мыслью о том, что этот ухоженный, могущественный, красивый, темпераментный, невротичный, таинственный мужчина, в чьих руках находится моя артистическая судьба, пока не встретил идеальную спутницу жизни, — я прослушала его реплику и не ответила. Это вывело его из себя: «Повторяю: почему вы с таким безразличием отнеслись к представившейся возможности? Отказ этот я могу оправдать лишь в том случае, если он вызван творческой одержимостью, нежеланием прерывать работу». Он сам подсказывал мне ответ: «Да, именно поэтому. Как раз сейчас мне очень хорошо работается, и я бы не хотела прерываться». Он повернулся кругом и исчез, грохнув дверью так, что я и мои творения задрожали. Естественно, в ту ночь я не могла сомкнуть глаз, и еще не начало светать, как я уже была на берегу в поисках сора для новых работ. Далеко в море тускло мерцали огоньки рыбацких баркасов, на мокром песке валялись ржавые консервные банки, а на фоне дюн вырисовывалась какая-то тень и рдел сигналом тревоги огонек сигареты. Меня начала колотить нервная дрожь. Тень двинулась с места и стала приближаться. Должно быть, какой-нибудь полоумный, невротик — пронеслась испуганная мысль — кто еще мог в такой час бродить по пляжу. Я крепко сжала в руке только что найденный заостренный камень, единственное мое оружие. Бежать было бессмысленно. Дрожь усилилась, я уже не владела собственным телом. Тень остановилась. В темноте вырисовывались светлые брюки, верхняя половина тела одета была во что-то более темное, под которым, однако, угадывались налитые животной силой мышцы. Камень со стуком выпал из моих ослабевших пальцев. Я безмолвно молилась, чтобы этот тип отпустил меня с миром или чтобы кто-нибудь показался на идущей вдоль берега дороге. Я бросила быстрый взгляд в оба ее конца, но в поле зрения не было ни единой живой души, ни одной машины. Сильный мужчина в состоянии голыми руками свернуть слабую женскую шею. В металлическом кольце его пальцев шейные позвонки разлетятся, точно хрящики, и кожа треснет и поползет, как бумага. А затем это чудовище, чьи глаза в отвратительных бородавках почти не открываются, прижмется к агонизирующему телу своей омерзительной липкой кожей... Все это молнией пронеслось в мозгу — и в этот момент начинающийся новый день прорвал тьму первым рассветным лучом. Яркость огонька сигареты словно убавили, и зловещая тень обрела очертания и краски Лео Друсковича. Черты, полные силы, и краски, милые глазу.

Ж. — Как на пейзажах Ниццы кисти Анри Матисса?

Г. — Полупрозрачные, насыщенные белизной тона. «Вы сама собираетесь нести домой такую тяжесть? Если позволите, я помогу вам». По дороге мы разговаривали о хорошей погоде, стоящей на побережье. Дойдя до дома, остановились возле двери и замолчали. Я, боясь какой-нибудь нелепой выходки со стороны матери, не отважилась пригласить его в дом выпить чего-нибудь горячего. Он отвел взгляд от моего лица, с огорченным и вместе упрямым выражением ребенка, получившего взбучку за какую-нибудь провинность, и распрощался, пригласив меня вечером поужинать вместе. Я повалилась на кровать, даже не вынув из сумки принесенной добычи. Мне не давал покоя вопрос: что он делал на берегу в такую рань? Ненадолго задремав, я проснулась в непонятной тревоге и тщетно попыталась заснуть опять. На сей раз сон бежал от меня из-за самого что ни на есть легкомысленного волнения: я ума не могла приложить, как одеться к вечернему ужину. Гардероб у меня практически отсутствовал, а в этот вечер так хотелось блистать в роскошном наряде.

Ж. — А что в вашем понимании «роскошный наряд»?

Г. — Мое представление о роскоши, среди прочего, включает возможность спать до полудня, завернувшись в тонкие льняные простыни — легкие, мягкие и свежие. Ежедневно — свежие, ароматные простыни.

Ж. — Ароматные?

Г. — Да. Простыни расстилаются на залитом солнцем газоне, а когда затем их вносят обратно в дома, они остывают до комнатной температуры, однако тепло, жар не исчезают, а выходят из них солнечным ароматом.

Ж. — Ну, хорошо... Как вы были одеты в вечер свидания?

Г. — Мы ели на ужин лангуста. С белым вином, которое было янтарного цвета (непонятно тогда, почему его зовут белым?)... Когда я была девочкой, самым острым моим тайным желанием было зажать в ладони огонь — эти завораживающие красные язычки пламени, расцветающие на тлеющих углях...

Ж. — А зеленое, с желтыми языками пламя керосиновых горелок?

Г. — А голубые, изысканно одинаковые язычки над газовой конфоркой? Жидкий янтарный огонь в моем бокале — я хотела наполнить им себя в тот вечер, но не могла пить с ним наравне, так как перед выходом из дому приняла успокоительное. Меня терзает страх умереть однажды от неосторожного обращения с лекарствами.

Ж. — Алкоголь с транквилизаторами — как красный свет для машин.

Г. — Время до этого ужина тянулось бесконечно, и я приняла двойную, а может и тройную дозу. Так что когда мы вошли в ресторан, глаза у меня слипались и все плыло. Он тут же не преминул спросить, отчего у меня такой усталый вид. Я ответила, что целый день работала, и попросила его описать свою жизнь в Буэнос-Айресе, этом недоступном моему пониманию городе. Он пил вино, ел мало, больше говорил — о своих проектах, о значимости происходящих в аргентинском изобразительном искусстве процессов. Я чувствовала, что глаза мои помимо воли слипаются, и старалась изо всех сил внимательно вслушиваться в слова Лео, однако тяжесть моих смежающихся век усиливалась гипнозом его губ, рта, усов, двигавшихся в такт речи, растягивавшихся и вновь возвращавшихся в прежнее русло, и глаз, взгляд которых приковывал меня к высокой спинке стула в этом просторном зале ресторана, отделанном под ренессанс...

Ж. — Опишите мне его рот.

Г. — Боюсь, мне не избежать в этом случае банальности: рот его был чувственным.

Ж. — И вскоре вы все-таки уснули.

Г. — Да, так и случилось. Покуда он говорил и смотрел мне в лицо, мне удавалось держать глаза открытыми, но стоило ему опустить взгляд, чтобы извлечь сигару и раскурить ее, — как это мгновение оказалось для меня роковым.

Ж. — Кто вас разбудил?

Г. — Метрдотель. Лео расплатился и ушел. В ресторане уже никого не осталось. Из кухни пришел мойщик с ведром воды и задул светильник.

Ж. — Кто вас проводил до дома?

Г. — Несколько дней спустя я получила заказное письмо из Буэнос-Айреса. Не упоминая об инциденте в ресторане, Лео попросту осведомлялся, укладывается ли в мои ближайшие планы приезд в Буэнос-Айрес для обсуждения моего участия в фестивале в Сан-Паулу... Простите, вы не боитесь, что наша бестактная болтовня может разбудить Лео?

Ж. — Мы можем говорить шепотом.

Г. — Я ответила ему, что приеду, не называя конкретной даты. Уже по приезде, разместившись в отеле и осторожно сложив свои тщательно упакованные работы, я позвонила ему по телефону. Через двадцать минут кто-то, проскользнувший незамеченным мимо консьержки, загромыхал в мою дверь. Я открыла, не в силах от волнения вымолвить ни слова. Это произошло вчера.

Ж. — Как вы были одеты на сей раз?

Г. — Я только успела вымыть голову и обмотала волосы белым полотенцем, на манер тюрбана. На мне был вот этот халат, который теперь валяется на полу, махровый, цыплячье-желтый — цвета, который так гармонирует с загаром.

Ж. — И в дополнение к этому наряду — ваши неизменные темные очки...

Г. — Ни один из нас не произнес ни слова. Так мы и стояли в молчании, покуда он не произнес: «Впустите меня. Если меня заметят стоящим в коридоре, то вышвырнут на улицу». Он переступил через порог. Обнял меня. Поцеловал. Я не сопротивлялась. В течение нескольких минут мы, стоя возле двери, целовались, не в силах оторваться друг от друга. Не вынеся возбуждения и наслаждения, я, наконец, отняла свои губы от его и уткнулась лбом ему в плечо. Тюрбан мой развязался, и полотенце соскользнуло на пол. Он хотел было вновь поцеловать меня, но я не поднимала лица. Он жадно искал мои губы. Я уклонялась. Он распалился. Я попыталась высвободиться из его объятий. Он в ответ стиснул мне кисти своими огромными ладонями, завел мои руки мне за спину и прижал меня к себе с неистовой страстью. Силы его намного превосходили мои, однако я продолжала упираться. Он стал целовать мне шею, все ниже, ртом и подбородком стягивая край халата, покуда не обнажилось плечо, затем добрался до груди. Неожиданно силы его точно утроились, он поднял меня, как пушинку, и опустил на кровать. Я чувствовала себя обессилевшей, но не знала, как бы достойнее капитулировать. Я лежала без движения. Он снял пиджак и начал развязывать галстук, не сводя при этом с меня глаз. Это было чудесно. Я закрыла глаза, чтобы навсегда запечатлеть в памяти этот переполненный желанием взгляд, и больше не открывала их. Я слышала звук его шагов, направившихся к окну, шум опущенных жалюзи, затем вновь шаги — на этот раз приближающиеся ко мне. Открыв глаза, я обнаружила, что он в упор смотрит на меня. Он хотел было снять мои очки, но я попросила не трогать их. Он стянул с меня халат и долго не мог расстегнуть внутреннюю пуговицу на поясе. Наконец, ему это удалось, он раздвинул мне ноги и принялся ласкать самое мое интимное место... Попытайтесь выхватить из огня занявшиеся, искрящиеся, переливающиеся золотистым и багровым четвертушки поленьев или сжать в ладони самый высокий и яркий язык пламени — боль от полученных ожогов будет столь сильной, что, мигом забыв об этой только что соблазнявшей вас красоте, вы с криком отпрянете прочь. Но что делать, если ты безнадежно запуталась в зарослях ежевики и не в силах вырваться из объятий двух дубовых суков — или рук? Остается лишь ждать, когда горящая кожа дотлеет и рассыпется...

Ж. — Отчего вы замолчали? О чем вы сейчас думаете?

Г. — Вспомнилась любопытная подробность. Стиснутая в его объятиях, я подумала, что красотой своей он обязан мне — тому, что я когда-то, в Институте Леонардо да Винчи создала его идеальный портрет.

Ж. — Продолжайте.

Г. — Он спросил, нравится ли мне. Я побоялась сказать правду: что обожаю его с самой первой нашей встречи. И промолчала. Он, также не произнося больше ни слова, закурил сигарету. Чуть погодя оделся и ушел.

Ж. — И сегодня пришел опять...

Г. — Когда стальные костяшки его пальцев вновь забарабанили в эту дверь, меня всю, от головы до кончиков пальцев, охватила дрожь.

Ж. — Хорошо, но сначала расскажите, пожалуйста, чем вы занимались в промежутке между вчерашним и сегодняшним его приходом.

Г. — Спала, много часов подряд, то и дело просыпаясь от полной иллюзии, что он здесь, в номере, и может обидеться и уйти, если я сейчас же не начну занимать его разговором и показом чего-нибудь, что было бы ему интересно. Кроме того, несколько часов провела в ванне. А сегодня утром сходила в парикмахерскую.

Ж. — Сегодняшние ваши любовные утехи были более или менее бурными, чем вчера?

Г. — Помню, когда я посетила Сан-Франциско, мне с трудом верилось, что этот современный, лучащийся золотом город возведен на руинах, оставленных ужасным землетрясением.

Ж. — Последний вопрос мне будет столь же сложно сформулировать, насколько вам — просто ответить на него. Как бы это поудачнее выразить?... Мужчина, идя по улице или сидя в салоне и ведя интимную беседу, создает себе образ, который не всегда совпадает с другим, плотским образом, являемым им в спальне, наедине с вами...

Г. — Понимаю.

Ж. — Или скорее так: тот мысленный образ Лео, который сложился у вас, гармонирует или находится в противоречии с его плотским образом?

Г. — Я отворила дверь, и он вошел, отводя взгляд. Я спросила, не выпьет ли он со мной за компанию чаю (как видите, в этом отеле каждый номер оборудован чудесной кухонькой). Он ответил, что да, и отдал мне зонт и плащ, которые я у него попросила. Затем спросил, не хочу ли я куда-нибудь сходить — например, на выставку или в кино. Я ответила — стоя к нему спиной, так как была занята приготовлением чая, — что в этом городе нет ничего, что бы меня особенно интересовало. Обернувшись, я увидела, что он, почти раздетый, стоит посреди комнаты, а у ног его лежат брошенные на пол брюки, пиджак, ботинки и жилет; теперь он развязывал галстук. Такая наглость возмутила меня, и я приказала ему немедленно одеться. Он рассмеялся и снял трусы. Я не успела вовремя отвести взгляд и увидела его напрягшийся от возбуждения фаллос, который при свете дня ужасал своими размерами, подумала о своих органах, еще ноющих после вчерашнего нападения, и невольно вспомнила картинку из своего учебника то ли для третьего, то ли четвертого класса, где были изображены колодки, зажимы и прочие орудия, которыми испанские колонизаторы пытали патриотов-креолов, чье восстание было подавлено в 1810 году. Он набросился на меня и с силой приник к моим губам. Я не отважилась криком позвать на помощь коридорных, но продолжала сопротивляться (ибо я решила про себя, что ни один мужчина не станет уважать женщину, покорно позволяющую силой овладеть собою), покуда сила в моих руках не иссякла. До тех пор сопротивление мое было скорее морального порядка, однако когда я почувствовала, как пот градом струится с него, меня захлестнуло настоящее отвращение, заставившее меня содрогнуться. Но перед лицом своей беззащитности все, что я могла, — это расплакаться. Рыдания сотрясали меня, словно порывы ветра — мертвый листок. Своими неумолимыми руками он раздвинул мне ноги. Я слабо, еле различимо взмолилась не делать этого. Остальное мне вспоминается как сквозь туман. Возможно, страх боли привел меня в полуобморочное состояние. Знаю лишь, что, вновь придя в чувство и ощущая, как он тихо, осторожно проникает в меня, я насилу сумела отыскать собственные руки — раскинутые крестообразно в стороны — и обнять ими его торс. Спина его была мокрой от пота. Я нащупала свободный край простыни и вытерла его. Он нежно поцеловал меня, и мы больше уже не разнимали своих уст. Я надеялась, что вот сейчас он оторвет свои губы от моих, и я скажу ему, — отвечая на его вчерашний вопрос — что люблю его. Но так и не смогла произнести ни звука. Сладкая волна экстаза накатила снизу, захлестнув по горло. Я широко распахнула глаза и увидела его ресницы, висок, прядь темно-русых волос.

Ж. — О чем вы думали в этот момент высшего наслаждения?

Г. — Ни о чем.

Ж. — Согласно новейшим психоаналитическим теориям тот, кому во время занятий любовью удается ни о чем не думать, — натура здоровая.

Г. — Значит, ко мне это не относится, так как теперь мне вспоминается, что когда оргазм своей сухой рукой перехватил мне горло, вынудив вновь закрыть глаза, я подумала: небо существует, Бог любит меня и потому, в награду за все страдания, одарил меня истинной любовью. Бог вопросил, готова ли я принести любую жертву моему избраннику за эту любовь, — и я ответила, что, конечно, готова. Более того: исполнить волю Лео будет для меня наслаждением.

Ж. — Не припомните, какой на вас был туалет в тот момент. Я имею в виду — во время беседы с Богом, на небесах.

Г. — Кажется, наряд морской пантеры, хотя не могу утверждать.

Ж. — Не приходит ли вам в голову мысль, что мы, женщины отважнее, чем думаем? Подумайте только: быть запертой один на один в комнате с существом втрое сильнейшим!..

Г. — Это та сила, которая необходима для защиты любимой. Представьте другое: что бы было с вами, если бы, посреди джунглей, не оказалось рядом сильной руки, способной нанести смертельный удар изготовившемуся к прыжку леопарду...

Ж. — Вы хотели бы рассказать мне еще что-нибудь перед прощанием?

Г. — Да. Когда он проснется, я скажу ему, что... люблю и что отныне его воля станет моей. До сих пор я казалась ему холодной и высокомерной, поэтому он и прибегал к такому неистовому напору. Теперь же он узнает, какова я на самом деле, и полюбит еще сильнее.

Ж. — Он зашевелился. Не иначе как мы разбудили его своей болтовней. Я ухожу...

Г. — Постойте. Прежде я хотела бы задать вам один вопрос. Когда должна выйти объявленная в вашем журнале статья о так называемом корне женской красоты?

Ж. — Я помню, что видела подобный анонс, но не в нашем журнале. Мы такого шарлатанства не публикуем.

Г. — Меня зачаровала сама постановка вопроса в этом объявлении: «Корень вашей красоты — инстинктивный или церебральный? Питается ли она из экзистенциального, физического или аксессуарного источника? Проверьте сами». Мне страшно хочется это узнать. С тех пор, как я почувствовала себя красивой, меня снедает любопытство — инстинктивная я красавица или экзистенциальная?

Глава VIII

Вор (многие годы скрывающийся от полиции в закоулках касбы): Так стало быть, вы решились вернуться сюда, кинуть прощальный взгляд на обитающего здесь зверя... Как вам моя клетка? Как вам касба алжирской столицы?

Хеди Ламарр. Я не люблю путешествовать — это приводит меня в ностальгическое настроение. Если, открыв глаза, я обнаруживаю, что нахожусь не в Париже, мне хочется вновь закрыть их и больше не открывать. Вы знаете Париж?

Вор (с гордостью). Каждый камень, каждую улицу, каждый бульвар!

Хеди Ламарр (оглядывая жалкую таверну, в которой они сидят). Как все это сейчас далеко...

Вор (указывая на украшающие собеседницу драгоценности). Вам не страшно появляться в таком виде в подобных местах?

Хеди Ламарр. Нет, если со мною рядом Пепе ЛеМоко.

Вор (сжимая ее в объятиях). Ты прекрасна! Но слова эти произнести несложно... Ты, должно быть, устала их выслушивать. Я хотел сказать другое. Для меня ты — больше, чем просто красивая женщина. Два года я чувствовал себя потерянным, точно шел наугад с закрытыми глазами, как лунатик. И вдруг я проснулся — потому что появилась ты — и не могу понять, как прожил столько времени, ожидая тебя... Знаешь, что ты для меня? Париж! Вот что: воплощенный Париж, весь, целиком.

Хеди Ламарр (с нежностью). Мне пора... Постараюсь завтра прийти снова. Пораньше. Но... что если мне не удастся? Ты, Пепе, не смог бы вылезти из этой своей касбы и отправиться мне навстречу?

(«Алжир», Юнайтед Артистс)

АНКЕТА

(бланк, полученный художницей Марией Эстер Вилой для подачи заявки на участие в Панамериканском фестивале искусств Сан-Паулу в июле 1969 года)

Ф. И. О.:

Место и дата рождения:

Семейное положение:

Домашний адрес:

Образование:

Прежняя артистическая деятельность:

Награды:

Произведения, предлагаемые для участия в фестивале:

Дата заполнения анкеты:

Буэнос-Айрес, 24 апреля 1969 года

Исповедь Леопольдо Друсковича личному врачу

...мне снилось, будто я здесь, в вашем кабинете и вы мне показываете эти пластины с отпечатанными пятнами разных цветов, которыми раньше пользовались во время тестов — помните, такие симметричные. Во сне все эти пятна изображали бабочек, но среди них не было ни одной целой, у каждой чего-нибудь недоставало — и, естественно, недоставало с обеих сторон: ведь это абсолютно симметричные пятна, которые образуются при сгибе листа по оси... Крылья у всех бабочек были повреждены. А я должен был отыскать такую, у которой было бы повреждено только одно крылышко, и никак не мог ее найти, а вы все больше раздражались. И вдруг действие сна перенеслось в редакцию моего журнала. Меня вызвал главный редактор, а я в этот самый момент рисовал бабочку: начал с туловища, но тут как раз меня позвал шеф, и я должен был бросить неоконченный рисунок — тельце без крыльев, походившее на червя или хилый член младенца. Ничтожество. Главный все звал меня...

...нет, мы с ним давно уже не вступаем в споры. Разве что на этой неделе... Это был даже не то чтобы спор...

...я заканчивал одну важную статью о примитивной живописи, когда он приказал вызвать меня. Я ответил, что не могу прийти, так как занят срочным делом — разве я сказал неправду? Я служу интересам фирмы, а не ее хозяина. Прерви я в этот решающий момент работу — и статья могла бы пострадать, потому что я чувствовал себя во власти вдохновения. Но стоило мне повесить трубку и вновь приняться за статью, как во мне точно что-то заклинило: меня сковало какое-то нервное напряжение. Всякий раз как мне приходится давать кому-то отпор, я потом бываю не в себе... Это у всех так или я больной?

...идиотская мысль... Но представьте себе, что бы произошло, если бы все мы на работе ходили голыми — и главный увидел бы, что его мужской орган изрядно уступает моему (я ведь уже говорил вам, что у меня он много крупнее среднего)... Что бы тогда произошло? Почувствовал бы я себя спокойнее от столь очевидной демонстрации моего преимущества? Не знаю... Я превосхожу его как физически, так и умственно, но оба эти превосходства скрыты от глаз — первое одеждой, а второе разницей в занимаемом нами положении. Он владелец журнала, а я всего-навсего заведующий одним из отделов. Редакция журнала — некий микрокосм, в котором предполагается, что стоящий во главе возвышается над остальными...

...помнится, бабочки эти внушали мне отвращение. А еще раньше мне приснился как-то кошмар с летучей мышью — его я запомнил в деталях, но это уже давно... Впрочем, теперь я вряд ли могу пересказать его подробно: больше всего в памяти осталось впечатление ужасного омерзения...

...для меня это что-то вроде гадкой пичуги, но она всегда привлекала мое внимание. Когда начинаешь представлять ее себе, понимаешь, что самое отвратительное в этом существе — именно сочетание такого тела с крыльями, очертание которых напоминает о крыльях демона. Контур этих крыльев притягивает нас, а потом взгляд наш падает на самого зверька, и мы обнаруживаем, что перед нами крыса. И вид этой грязной твари, противоестественной помеси, ублюдка, который не должен был бы существовать, пробуждает в нас отвращение и ярость... Днем они слепы и спят, словно вампиры. А их большие крылья, предназначенные, казалось бы, для быстрого и высокого полета, служат у них орудием поражения жертвы... Что за ошибка природы! Чудовищные, недостойные твари, которых стоило бы истребить...

...да, глаза у меня закрыты, но перед ними не возникает никакого образа...

...солдат на больничной койке — голова полностью забинтована, точно у мумии, за исключением глаз. Это на фотографии, которая попалась мне сегодня на глаза в редакции: страшно обгоревший солдат на Ближнем Востоке, которого, однако, удалось спасти...

...ни мать, ни отец не приходят его навестить — должно быть, погибли во время бомбардировки. Из посетителей к нему приходят лишь дамы из общества милосердия...

...самая старая останавливается перед моей койкой. Она из Армии Спасения. Это женщина без возраста. Она спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь. Я в ответ прошу ее спеть. Что спеть? — спрашивает она. Я отвечаю — что-нибудь, чем обычно развлекают солдат в перерывах между боями. Кажется, она англичанка. Она поет мне на английском песню из тех, что обыкновенно исполняются для солдат. Есть одна такая песня, никак не вспомню... (открывает глаза)...

...ах нет... В Тунисе и Ливии во время Второй мировой войны английские и американские артисты приезжали выступать перед солдатами и пели им...

...нет, с чего это вам пришло в голову! «Лили Марлен» — стандартная пошлость грубого замеса. Вы слишком недооцениваете мои вкусы. Вы ограничены своим культурным кругозором и не можете меня понять...

...нет, я не расположен с вами дискутировать. Единственное, чего я хочу, — вспомнить ту старую песню... Во время войны выходил американский журнал «На посту», бесплатная американская пропаганда: кажется, в нем публиковали ноты и тексты песен для домашнего исполнения...

...нет, «Лили Марлен» в приличных домах не исполняли...

...младшую из моих сестер усаживали за пианино...

...нет, ей она тоже не нравилась... Почему вы стараетесь вывести меня из себя? Мне приходится прилагать усилия, чтобы... сдерживаться. Прошу вас, не надо...

...да, дайте мне подумать... Мы с сестрой распевали «Лили Марлен», действительно... Я был малышом, в коротких штанишках. Но потом ее подхватили повсюду, и она нам осточертела...

...да, вынужден признаться, хотя это звучит мало демократично: когда что-нибудь, что мне нравится, входит в моду, меня это бесит...

...нет, не помню...

...еще когда я был маленьким — этот случай с «Лили Марлен». Уже по одному этому можно заключить... А позже, когда я уже сменил короткие штанишки на длинные брюки, меня выводила из себя мода на Тулуз Лотрека, установившаяся после того, как американцы сняли фильм о его жизни. (Вновь закрывает глаза.) И мне страшно от мысли, что даже самая прекрасная вещь способна однажды наскучить. То есть, нельзя быть уверенным ни в чем. Даже в шедевре, хранящемся в музее. Погодите... я, наконец, вспомнил, какую песню пела та женщина в госпитале... Она важная дама, но чтобы завоевать любовь, точнее расположение солдат...

...хотя и любовь, почему бы нет... К ней проникаются любовью почти с того самого момента, как она входит в палату. Но пока еще побаиваются, думая, что она из этих аристократок — холодных, чопорных. Но она снимает шляпку... хотя нет, на ней нет никакой шляпки — это мне вдруг пришла на ум королева Англии, мать нынешней королевы. Женщина эта не похожа на английскую королеву... на кого же она походит? ...А тем временем всем в палате становится ясно, что она хорошая женщина — слишком пожилая, чтобы быть им невестой, и слишком молодая, чтобы годиться в матери... Не знаю, как бы это объяснить... Они лежат на обычных госпитальных койках, с выкрашенными белой краской железными прутьями. Она берется за спинку кровати самого тяжелораненного и начинает петь... Голос ее оказывается сопрано, а поется в песне о том, что за темным горизонтом прячется новый рассвет. Взгляд ее устремлен в бесконечность. Это одна из самых чудесных песен, которые я знаю...

...кажется, ей удалось заставить тяжело-раненного в последний раз улыбнуться. И последнее, что пронесется у этого бедняги в мозгу перед смертью — мысль о новом дне, который вот-вот должен начаться. Она допела и, заметив, что во время песни тот испустил дух и лежит, широко раскрыв незрячие глаза, приблизилась к изголовью и опустила ему веки — со всей нежностью, на которую она была способна... И при виде этого мне хочется, чтобы она закрыла мертвые глаза и мне...

...и еще чтобы она обласкала меня, забинтованного с ног до головы — так что видны лишь глаза. Чтобы она ласково положила руку мне на лоб...

...но жизнь начинает покидать меня прежде, чем она успевает приблизиться, так что я едва ощущаю сквозь бинты ее мягкую, теплую руку. Ее пальцы. В одно мгновение лицо мое холодеет и начинает сохнуть, коробиться и темнеть, как превращающийся в пепел листок...

(открывает глаза) ...сегодня я прочитал, что в Санта Фе и части провинции Кордова свирепствует засуха, которая, продлись она еще немного, грозит погубить урожай, — и обрадовался, представив, как иссохшая земля покрывается трещинами и ее, точно песок, поднимает и уносит ветер, покуда не сдует все, обнажив лежащую внизу скальную породу. Эта новость порадовала меня...

...я никому не желаю смерти, но, бывало, страстно желал чьей-нибудь кончины...

(снова закрывает глаза) ... не знаю, что происходит, когда ветер обнажает лежащую под землей скалу... Мне хочется плакать, весь вечер напролет, не сдвигаясь с этого места, сидеть и плакать...

...нет, не о себе. Нет, это исключено...

...о том умершем солдате...

...нет, не я. Но кто-то позаботился о том, чтобы его не стало.

...нет. Мне не приходилось терять друзей...

...нет. Из моих сверстников никто...

...да. Я причинил зло одному человеку и не мог себе простить...

(открывает глаза) однажды... я ранил одного парнишку, сам того не желая...

...нет... кирпичом... случайно, во время игры. Я швырнул этот кирпич в воздух, не думая о том, что он стоит поблизости... а он как раз подвернулся... и кирпич угодил ему в затылок...

...да. Меня обвинили в том, что я сделал это умышленно... Хотя нет, что я говорю — никто меня не обвинял... больше я его никогда не встречал...

...да так, просто приятель... Или, точнее сказать, знакомый. (приподнявшись) ...Думаю, я выберу представлять нашу страну на Фестивале ту, с которой я сплю...

...или нет. Не хочу быть таким же беспринципным, как все члены жюри. Покуда не убежусь, что она действительно того стоит, — не буду принимать окончательного решения...

...чужое мнение. Еще ничего не видя, услышал мнение друзей, которых я уважаю. Они уговорили меня отправиться посмотреть ее произведения. Возможно, их мнение повлияло на меня, не знаю. Там я познакомился и с произведениями, и с их автором — одновременно... Впрочем, она сама — часть своих произведений, потому что беседует с ними. В этом суть ее творчества — в ее общении с собранным ею хламом...

...какое мне дело, что они думают! Важно лишь, что думаю я!

...(игнорирует просьбу врача и продолжает говорить с открытыми глазами) ...я резко включил лампу, чтобы рассмотреть глаз, который она всегда прикрывает... в этот момент я крепко держал ее, так что она не могла шевельнуться...

...потому что мне не нравится, когда от меня что-то скрывают...

...и еще я был на взводе после инцидента в редакции. Вот и все... (умолкает, шагает по кабинету, поднимает взгляд на врача)

...порою у вас тут в кабинете холодно. Точно в камере, да еще эти опущенные жалюзи. (Ложится на диван и закрывает глаза.) Думаю, остаток жизни я проведу с закрытыми глазами. Нет ничего лучше... Теперь мне вспомнилась и мелодия той песни...

...той самой, времен второй мировой, в которой поется, что за синим горизонтом прячется солнце нового дня... Но там говорится о ночи, а не о сумерках, а ночью небо ведь черное, а не синее, верно?.. но... в песне поется «синий горизонт» и что скоро взойдет солнце, пусть даже вокруг еще совершенно темно — об этом поет испускающему дух солдату дама из общества милосердия... Должно быть, я видел это в каком-нибудь фильме, Бог знает сколько лет назад, и может статься, что она тоже уже давно умерла: двадцать четыре года минуло с окончания войны, когда моя сестра играла эту мелодию, а старшая сестра переворачивала ей ноты, а я... Что делал в это время я?..

...я в то время еще носил короткие штанишки. (Нахмуренные брови его собираются в складку, глаза по-прежнему сомкнуты.) Не вижу ничего... Ничего не могу себе представить...

...ничего... разве что белые заросли коралла на морском дне: хрящевидные узорчатые лопухи, мне хочется дотронуться до них, попробовать, шершавые ли они, колючие или нет. Они напоминают мягкое плетенье старинных кружев, эти растения — нет, скорее, камни... Стоит укусить лист растения, и оно испускает жидкость, сладковатый или не очень сок, нечто, текущее внутри него; так что если умираешь от жажды, можешь положить его в рот и жевать — пусть даже сумеешь выдавить лишь каплю влаги. Камень же не дает ничего: попробуй запустить в него зубы, и останешься без них... Впрочем, существуют и каменные растения, я где-то их видел — отпечаток окаменевших листьев на ископаемых камнях... ночь... я лежу в своей постели... изредка протягиваю руку и дотрагиваюсь до острогранного камня... он сухой на ощупь, я начинаю тереть им о поверхность, и под ним образуется пыль, песок... если налетит пустынный вихрь, песок залепит мне глаза... надо быть осторожнее и не скрести больше камнем о камень, потому что камни превращаются в песок, вдали, на горизонте, поднимается вихрь, черное марево, порыв черного ветра налетает с такой силой, что забивает мне глаза песком, я не успеваю закрыть их... но мама ведь умирала в стенах санатория, где все окна были плотно закрыты и никакой песок не мог проникнуть внутрь и попасть ей в глаза, даже в кислородной палатке, как мне рассказывали... ах нет, это отец умер в кислородной палатке, но я его тогда не видел: наша старшая сестра отправилась в Мендосу повидаться с ним, а я нет, я так и не обнял его перед смертью...

(после долгой паузы)... Мне необходимо выбрать одну из двух. Вы должны мне помочь...

...я не знаю... им обеим недостает опоры, теоретического обоснования... Одна создает свои произведения, даже не ведая, что творит, без всякой концепции. А теперь появилась и вторая претендентка, в чьих работах больше ясности. Та же, первая, не знает, для чего создает свои творения и, быть может, просто наугад нашла свой стиль, в силу чистой случайности...

...нет, я ничуть не противоречу сам себе: я действительно говорил вам, что художник, чтобы создать нечто абсолютно новое, должен отдаться на волю самой темной интуиции, но... это трудно объяснить... только очевидно, что единственное, что ее интересует — это выставиться на Фестивале... (осекается)

...в здешних местах есть одна поговорка, довольно грубая... меня вообще коробит от выражений подобного пошиба, но порою они невольно приходят на ум...

...«один волос с лобка тянет сильней, чем пара быков»...

...она стала вызывать у меня отвращение...

...отвращение... потому что на свой лад, молчком, исподволь хочет помыкать мною. И от этого мне противна...

...не знаю... после второй нашей ночи мне показалось, что все наши прежние сложности позади... И впервые в жизни со мной случилось то, что никогда прежде не удавалось: после того, как у нас с ней все получилось, ...я заснул, обнимая ее — я, который никогда не мог уснуть, если со мною в постели кто-то есть!..

...проснувшись?.. Не знаю... начала ластиться ко мне... но я чувствовал в ее голосе что-то неискреннее, притворное. Потом поднялась, чтобы принести для меня всякой всячины — еды, разного другого: чтобы подкупить меня... И меня передернуло, точно от прикосновения к слизняку... Потому что она стала юлить передо мной, надеясь обеспечить себе поездку на Фестиваль...

...затем было еще много разного...

...с каждым днем я ощущал все большее отвращение... что ни день...

...она двуличная... вчера я зажег свет... и поднял ей это веко, которое у нее всегда закрыто и под которым ничего нет... и сказал ей, что... я не виноват...

...нет, коли уж это началось... уже ничем не помочь...

...с нею я больше не желаю иметь ничего общего... Я солгал вам. Жюри уже назвало кандидата. Я голосовал за нее. И она прошла. Ее избрали для поездки в Сан-Паулу...

...раз это началось, поправить уже ничего нельзя... И в последнюю нашу встречу у меня не получилось. Я вам уже рассказывал, как это у меня бывает: я не могу кончить! Поначалу кажется, это случайность, чего не бывает... Но потом это начинает повторяться...

...во всем виновата она... она, летучая мышь... я ей так и сказал, и она ничего не ответила... а если бы ответила, я бы пришиб ее на месте...

(повинуется приказанию врача и вновь закрывает глаза) ...ничего... не вижу ничего... думаю только об этой ревущей пожарной машине, которая сейчас проносится по улице, — а может, это и скорая помощь, кто его знает...

...это везут меня, я вот-вот скончаюсь...

...нет, я в машине один...

...почему? Потому что я хочу умереть в одиночестве и не желаю, чтобы при мне кто-нибудь находился...

...не знаю, почему... не знаю...

...не знаю, заслужил ли я это или нет...

...если бы это ее в тяжелом состоянии, а не меня везли в скорой?.. да, это везут ее, она очень плоха, того и гляди умрет...

...да, мне ее жалко и я еду с ней в скорой помощи...

...она умирает прежде, чем машина успевает домчаться до больницы. На моих глазах. Я беру ее холодную ладонь в свои руки — она уже не может отнять ее или защититься, и если бы я захотел, то мог бы воспользоваться ее беспомощностью... Не знаю, бывает ли у мертвецов кровотечение. Если вскрыть мертвую плоть скальпелем, оставив длинный, глубокий разрез, потечет ли оттуда кровь?..

...хочется плакать...

...меня душат слезы, потому что она умерла, будучи ни в чем не виноватой...

...какая жалость!..

...теперь, когда она мертва, мне ее страшно жаль... если бы я только знал, что она должна умереть, я бы сказал ей, что люблю ее — все что угодно — чтобы она отошла утешенной и спокойной...

...она умерла по моей вине...

...она умерла... я заснул, лежа с нею в постели — такого со мной никогда прежде не бывало...

Из приемной врача Леопольдо Друскович прямиком направился домой: он хотел побыть наедине с собой. Под дверью его ожидала подсунутая, как обычно, почтальоном вечерняя газета. Одна из попавшихся ему на глаза статей приковала его внимание: на пустыре в пригороде Буэнос-Айреса обнаружен труп мужчины. В нем опознан пропавший две недели назад активист подрывной группы, чья деятельность порождала предположения о трагической развязке: группа выступала за возвращение в страну экс-президента Перона, видя в этом единственный способ вернуть власть трудящемуся большинству. Труп, со следами пыток, был брошен в густых зарослях травы.

Глава IX

Медсестра (протягивая стакан с виски пациентке, которой в будущем суждено спиться). Послушайте, дорогая, выпейте-ка глоточек. Это не самое рекомендуемое из средств, но вот увидите — все сразу предстанет вам не в таком черном свете.

Сьюзэн Хэйворд (в безутешном горе после гибели жениха). Нет, спасибо, я не хочу...

Медсестра. Выпейте, говорю вам. Можете залпом, если не нравится.

Сьюзэн Хэйворд. Но зачем?

Медсестра (с самыми благими намерениями). Это поможет вам спокойно проспать всю ночь.

Сьюзэн Хэйворд. Я не люблю спиртного...

Медсестра. Оно помогает — помогает забыть.

Сьюзэн Хэйворд: Забыть? Что я должна забыть? Любовь Дэвида? Его улыбку? То, как он понимал меня?.. Разве вы не понимаете, что я уже забываю — и именно это меня убивает?! Иногда проходит три дня... и я уже не могу вспомнить его лицо! (Теряя над собой контроль.) И вы еще хотите помочь мне забыть его!! (В истерике.) Что вы за человек после этого!? (Всхлипывает, зарывшись головой в подушку, и понемногу успокаивается.) ...Извините... Но мне так плохо, так тяжело... Бывает, среди ночи я просыпаюсь и не могу поверить, что все это происходит в действительности: мне кажется, что он жив и все это был кошмарный сон... Ведь не может быть, чтобы единственное, что у меня было хорошего в жизни, ушло навсегда... Но потом я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к нему, и нахожу лишь темную пустоту. ... Пустоту нельзя потрогать... и эта пустота — не он. Эта пустота — я... (Медсестра подносит стакан к губам пациентки, и та через силу выпивает его содержимое до дна.)

(«Плакать буду завтра», Метро-Голдуин-Мэйер)

Краткое изложение предшествующих событий

Сообщение в газете так взволновало Леопольдо Друсковича, что во время бессонной ночи он решил, во-первых, связаться с семьей погибшего и предложить им единственную помощь, которую он мог оказать: денежную; во-вторых, устроить дополнительный конкурс, с тем, чтобы отправить художницу, бывшую второй финалисткой и уступившую победительнице Гладис Эбе Д'Онофрио, второй представительницей Аргентины на фестиваль в Сан-Паулу. Как первое, так и второе решения имели целью устранить некую допущенную, на взгляд Лео, несправедливость.

На следующее утро в редакции зашел разговор о преступлении на загородном пустыре. Почти все, как смог заключить Лео, сходились в том, что смерть политического активиста вызвана была пытками, которым его подвергли в полицейских казематах, — после чего власти вынуждены были отделаться от трупа таким образом.

Спустя несколько часов Лео от имени своего журнала предстал перед вдовой убитого. Та поблагодарила за предложенные ей денежные средства, но не приняла их, пообещав прибегнуть к этому источнику в случае крайней необходимости.

Кабинет Леопольдо Друсковича в редакции журнала, 22 апреля 1969 года

Леопольдо Друскович — Больше всего меня привлекает в ваших работах ощущение... прочности — точно они опираются на твердое теоретическое основание...

Мария Эстер Вила — ……….

Л. Д. — То есть, вы не сделаете ни единого мазка кистью, не зададите ни одного объема, не решив прежде, что вы хотите создать?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — То есть, заранее разработанная концепция...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не понимаю.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Художник... «экзистенциально», в самом себе несет оригинальность своей концепции?.. Как это?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — ...Оригинальна и предшествует произведению?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Экзистенциально? ...Но скажите: во время работы — как это описывают другие художники, в том числе самые знаменитые — не случается ли вам ощущать себя влекомой какой-то таинственной силой, подсказывающей вам ходы, которые неизвестно куда могут привести?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — То есть как? ...Значит, вы не верите в подсознательное, как основной двигатель художественного творчества?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Собственно, именно этим объясняется полученное вами приглашение побеседовать со мной сегодня... Вам, конечно, известно, что кандидатура для участия в фестивале Сан-Паулу уже избрана, но это не имеет никакого значения... Единственное, о чем я прошу — чтобы все это дело оставалось строго конфиденциальным.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Жюри — по-видимому, излишне поспешно — избрало представлять Аргентину на Фестивале Гладис Д'Онофрио. Вам это, должно быть, известно. Но... дело в том, что меня вдруг стали одолевать сомнения... В особенности после того, как в ходе моих с нею долгих бесед я обнаружил у нее полное отсутствие того, о чем мы только что говорили — концепции.

Тот же кабинет, 27 апреля 1969 года

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Потому, что я чувствую себя ответственным за одну совершившуюся ошибку.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, именно тебе, как наиболее пострадавшей стороне, я не стану говорить, как сожалею о случившемся. И все же, поверь, в том, что касается Д'Онофрио, я искренне раскаиваюсь.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, не потому, что у тебя за плечами целый творческий опыт, суть не в этом...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да нет, то, что тебе почти шестьдесят, тоже отнюдь не минус. Суть в тех работах, которые были предложены на суд жюри.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты причинила мне боль. Не следовало тебе так говорить.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Но я старался изо всех сил переубедить жюри: они не желают ничего слушать, говоря, что решение уже принято и изменить его невозможно. Все можно уладить... другим способом. Я попытаюсь еще раз.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, существует.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нужно, чтобы она отказалась выставляться в Сан-Паулу.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, еще не поздно.

М. Э. В. — ……….

Квартира Леопольдо Друсковича, 5 мая 1969 года.

Л. Д. (в телефонную трубку) — Это я. Я тебя разбудил?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Мне показалось по твоему голосу, что спала.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Прости, но мне необходимо было перемолвиться парой слов. Что-то мне не по себе...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Так поздно?! (Смотрит на часы.) Да, и впрямь, ах я подлец!

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Что смотрела?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ну, и как тебе?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я тоже хотел посмотреть — после того, как прочел в интервью с Раушенбергом, что его любимица Стрейзанд и что она, по его мнению, единственное, что появилось нового за последнее время. Я бы сходил на «Смешную девчонку»...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, это гнусность, не ходи. Они совсем не понимают По, а фрагмент Феллини из рук вон плох: самый претенциозный.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Гений? Уже нет. Все, что он делает, устарело. Фрейдистская символика все из того же кармана...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Никуда не выходил — была масса дел, и все равно ничего не успел...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, я остался именно с мыслью поработать. Нужно написать длинную статью, а у меня такое чувство, что я ее не сдам в срок. Все воскресенье просидел взаперти — и не продвинулся ни на шаг.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, в пятницу к нам в редакцию пришел экземпляр и я прочитал твое интервью...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Признаться, эти твои заявления меня удивили.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Мне показалось, совершенно реакционные. Как можно сегодня сомневаться в законности развода и аборта? Не понимаю.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Это ты о чем?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Никогда в жизни не приходилось ни в чем раскаиваться?..

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Значит, случись тебе вновь оказаться в подобной ситуации, ты поступила бы так же?..

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Твои слова меня пугают.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ни разу никому не сделала зла, настоящего зла?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не знаю даже... Ни разу никого не ударила, не поранила?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — И никогда не желала... чьей-нибудь смерти? Потому что мне самому случалось...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — И ни разу не хотела... убить кого-нибудь?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, ты, сама. Никогда?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Почему ты не веришь в раскаяние?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я наврал тебе. На самом деле я проголосовал за нее потому, что в эти самые дни у меня с ней был небольшой роман. До этого я ей своего голоса не обещал.

М. Э. В. — ………

Л. Д. — Куда же мне пойти в такой час? Чтобы глотнуть свежего воздуха, мне достаточно открыть окно.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Давай поболтаем еще немного, успеешь еще выспаться...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Постой, не вешай!..

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — У меня такое чувство, что ты не веришь ни одному моему слову. Почему ты мне не веришь?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я хотел тебе кое-что рассказать...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не могу... собраться с духом.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, не вешай!

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я хочу, чтобы она умерла...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, я хотел рассказать тебе о другом...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Меня вправду мучит одно воспоминание, от которого я никак не могу отделаться.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Но клянусь тебе: всякий раз при воспоминании об этом меня терзает раскаяние...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, здесь замешана... женщина. Как ты догадалась?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я очень жестоко обошелся с ней. Мне было тогда от силы семнадцать лет...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Но обещай, что никому не станешь об этом рассказывать.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, тогда лучше оставим этот разговор.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, ты права, что-то не в порядке...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, обещаю.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я ведь уже пообещал: больше никогда не буду заводить с тобой разговора на эту тему. Ты довольна?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ну, до завтра.

Бар, 7 мая 1969 года

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, немного лучше. Температуры уже нет. Должно быть, благотворное воздействие твоей близости.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Домой? Нет, домой я не хочу.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Вместе с тобой — пожалуй. Можем поболтать и послушать музыку, если хочешь. У меня есть запись, сделанная в Центральной Африке: песни одного негритянского племени... Да, покуда у меня не вылетело из головы: тебе идет этот цвет.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Боишься, как бы мне что-нибудь не взбрело в голову?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ну, уж не такая ты и старая. Не преувеличивай.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Если для тебя мужчина все равно что дерево или стул, то почему бы тебе не поехать ко мне в гости?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Тогда давай погуляем по городу, если хочешь.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, я тепло одет, мне не страшно.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Хорошо, давай сходим куда-нибудь — скажем, в кино, а?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я-то да — а ты согласна посмотреть ее по второму разу?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Может, какую-нибудь другую?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ну, как знаешь. Тогда никуда не пойдем. Может, ты и права.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, верно — отправлюсь-ка я домой и залягу в постель.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Надо было бы заехать к одним знакомым — я им давно обещал — но больно я устал.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, но я должен. Если ты согласна прокатиться со мной за компанию, я все-таки съезжу...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, ты их не знаешь. Я когда-то обещал им в случае чего помочь деньгами, и вот теперь они позвонили и сказали, что им нужны деньги... Умер отец, и вдове с детьми нужна помощь. Но я могу сделать это и в другой день... А если ты меня проводишь, могу и сегодня.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, ты права, к чему себя изматывать. Вполне можно это отложить до завтра.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Но если меня опять будет мучить бессонница, я тебе позвоню. Так что обещай не ворчать на меня, коли разбужу.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ладно, давай, по крайней мере, довезу тебя на машине до дома...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не домой?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Тогда почему бы тебе не прихватить меня с собой?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Хорошо, тогда позвони мне сама. Прежде, чем ляжешь спать.

М. Э. В. — ……….

Квартира Лео Друсковича, час спустя

Л. Д. (в телефонную трубку) — Нет, сегодня уже поздно, она не позвонит.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, она звонила вчера — я тебе не сказал. Не знаю, почему. Не хотел заводить разговора на эту тему.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, уже все знает.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — На это у нее не хватит смелости.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не поедет она в Сан-Паулу: духа не хватит.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Понятия не имею. Она ничего не сказала.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Завтра утром... Расплакалась — больше ничего. Не сказала ни слова.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Жаль?! Она хотела лишь использовать меня в своих целях — какое ей дело до меня?..

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ей нет дела до моих проблем.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Она на все мне отвечала «да».

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, это только сумасшедшие хотят, чтобы им на все отвечали «да»!

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ей было неприятно знать о моих заботах, вот и все. Вот почему она сразу соглашалась.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Она не отважится мне возражать, так как боится, что, разозлив меня, не получит того, что хочет с меня поиметь.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Она вечно погружена в свои мысли, вся в себе. Но она человек конченый. С этими ее таблетками — снотворными, пробуждающими... Кончится тем, что однажды она их примет все разом. Мне не доводилось встречать более идеального типа потенциального самоубийцы, чем она.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты ненавидишь меня. Не можешь простить, что я голосовал против тебя.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не говори так...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Всегда ты первой обрываешь разговор.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ладно, до завтра.

М. Э. В. — ……….

Квартира Леопольдо Друсковича, 8 мая 1969 года.

Л. Д. — Да, с самого утра. А после обеда температура еще подскочила...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Давай поговорим о чем-нибудь другом... Расскажи мне лучше, чем объясняется твоя защита аргентинского образа жизни: мне сдается, это просто так, для эпатажа... Я имею в виду твое интервью в журнале.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — А с чего это ты обрушилась на наркоманов?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Это другое... Я не могу допустить, чтобы эта женщина добилась своего. Я не выношу несправедливости.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Если завтра мне будет лучше... я ей позвоню и поговорю.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Она сумасшедшая, но никто не хочет этого замечать.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Тебе следует поехать и сказать ей это.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, ей самой. Что она сумасшедшая и не в состоянии предстать перед всемирной аудиторией и взять на себя такую ответственность. Один из компонентов ее произведений — импровизированный диалог с объектами. Скажи ей, что она не сможет выдавить ни слова, оставшись один на один со зрителями. Скажи ей это.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты должна поехать к ней и запугать ее.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Если ты этого не сделаешь, то, клянусь, будешь потом раскаиваться.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты еще раскаешься...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не уходи!.. (Подбегает к двери и запирает ее изнутри на ключ.)

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты пожалеешь, потому что я на грани того, чтобы совершить безумный поступок, который ты в силах предотвратить...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Хуже того, ты станешь соучастницей преступления!

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты права, это отвратительно... Но только ты можешь мне помочь. Если бы ты знала, как я тебе завидую — твоему умению, достигнув определенного возраста, избегать лишних осложнений!

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — ...И что тебе уже не нужен никто, чтобы сорвать злость и успокоить нервы! Как я тебе завидую!

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, я тебя не выпущу...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Обещай мне.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Завтра. Обязательно.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — У меня в редакции, где хочешь...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Но если я буду себя плохо чувствовать, тебе придется приехать сюда.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Стало быть, завтра, только точно.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты правда мне поможешь?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — А почему я должен тебе верить?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. (пропускает Марию Эстер к двери и разрешает ей отпереть ее) — Дай обещание.

М. Э. В. — ……….

Кабинет Леопольдо Друсковича в редакции журнала, 14 мая 1969 года

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я думал, ты никогда уже не объявишься.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, не сдержала...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Это верно. Ты здесь.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Уезжаешь? Надолго?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Прошу тебя, не уезжай.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Пусть недалеко, не уезжай.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я плохо себя чувствую. Не веришь?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Похоже, ты не веришь, что мне действительно плохо.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ничуть я не пытаюсь выдавить слезу. Зря ты так...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, не уходи!.. Я хотел рассказать... Тут кое-что произошло... Я встретился с нею.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Опять плакалась.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да нет, больше ничего. Твердила, что не винит меня за то, что я ее разлюбил, и тому подобные пошлости...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Говорит, что любит меня по-прежнему, несмотря ни на что. Знай твердила, как идиотка: люблю, люблю... Именно так, этими самыми словами. Потом уехала. В Плаю Бланку, где живет ее мать.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, уже не вернется.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да. И поручила мне сжечь ее работы — эту коллекцию хлама — потому что не может их больше видеть.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Доволен? С чего мне быть довольным? Разве ты не видишь, что за этим кроется?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Это ловушка. Ты не понимаешь, потому что не знаешь ее.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Только она сама, своими руками должна уничтожить этот мусор.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не веришь мне?.. Да нет же, все так и есть, клянусь!

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Она плохо кончит.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты права. Я не в силах даже произнести ее имя...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Гладис! Гладис! Гладис!.. Идиотское имя.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Плохо кончит. Знаю и все тут. Покончит с собой. И поскорее бы.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, я уверен: покончит жизнь самоубийством. Но позже, когда все это — Сан-Паулу и остальное — останется позади. А покуда хватит сил, будет портить мне жизнь.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Что у меня?..

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Тебе не нравится мой взгляд?.. А что в нем такого?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Это, наверное, из-за болезни. У меня жар.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, если ты меня проводишь...

М. Э. В. — ……….

Квартира Леопольдо Друсковича, немного времени спустя

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не хочу я чай. Вылей его.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет. Говорю тебе: вылей.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не поможет он мне. Вылей его к черту, сколько можно повторять!

М. Э. В. — ……….

(Выливает чай на лежащую на полу джутовую циновку)

Л. Д. — Что ты делаешь?

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я хотел тебе кое в чем исповедоваться... Есть одна вещь, которой я боюсь...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Боюсь, как бы она не открылась...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Одно страшное дело, которое я совершил, сам того не желая...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Ты права, все из-за любви... Ах, нет!.. Это было не так! Не было никакой любви...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Меня мучит раскаяние...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, угадала: другая шваль, подобная этой... Это было давно.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Нет, меня не арестовали.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Никто ничего не узнал.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Но совесть у меня все равно неспокойна...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Что-то подсказывает мне, что однажды... у меня еще возникнут из-за этого осложнения...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Я все тебе расскажу...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Не знаю.

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Умоляю, подойди поближе. Сядь со мной рядом...

М. Э. В. — ……….

Л. Д. — Да, вот так. Спасибо... Разреши, я положу тебе на колени голову... Я все сейчас тебе расскажу — только обещай, что больше об этом никто никогда не узнает...

М. Э. В. — ……….

Глава X

Старуха-костюмерша (в уборной хористов, дебютирующих в этот вечер в «Follies» Зигфельда). Считается, что у меня верный глаз. Так вот, я верю, что ты несомненно стяжаешь себе славу.

Лэна Тёрнер. Спасибо... (Оборачивается к зеркалу, чтобы поправить свой экстравагантный наряд.)

Хористка. А теперь ты должна выпить до дна этот бокал, как требует обычай.

Старушка-костюмерша. Да, выпей бокал шампанского — ты ведь избрана на главную роль.

Лэна Тёрнер (отворачиваясь от зеркала, нечаянно задевает бокал, и тот падает из рук старухи на пол; остальные хористы вскрикивают в испуге). Ох, простите... Надеюсь, это не дурное предзнаменование?

Старуха-костюмерша (стараясь скрыть охвативший ее страх) Нет, милая, что ты!.. Это ерунда...

Лэна Тёрнер. Я просто задумалась... о любви... о том, почему мужчины, которых мы любим, не такие, как нам бы хотелось...

(«Follies» Зигфельда», Метро-Голдуин-Мэйер)

15 мая 1969 года

Кабинет в Отделении полиции, уже описанный в одной из предыдущих глав. Офицер, сидя за столом, просматривает только что доставленную вечернюю газету, которая раскрыта на криминальной хронике. Помощник, стоя у начальника за спиной, через его плечо также заглядывает в газету. Раздается телефонный звонок. Подчиненный устремляется к своему аппарату, установленному на столе меньших размеров, поднимает трубку и тут же извещает начальника, что вновь звонит та женщина, которая днями раньше осведомлялась насчет психиатрической помощи. Офицер приказывает подчиненному записать разговор на магнитофон и поднимает трубку своего телефона. Между тем помощнику не удается запустить магнитофон — и чтобы не терять времени, он открывает тетрадь и берет ручку, намереваясь вести стенографическую запись. Офицер жестом дает согласие и вступает в телефонный разговор. В течение беседы взгляд его не раз падает на тот или иной заголовок газетной заметки — «Едва не сожженная в запертом доме», «Пресечен налет: один грабитель убит», «Дерзкое ограбление в Росарио: похищено 4 миллиона», «Поимка в Тукумане», «Четыре малолетних садиста», «Преступление латифундиста», «Самоубийство отравительницы родных сыновей», «По полному меню», «Налет группы экстремистов на банк в Вилья Босх», «Факты о деятельности экстремистов» — и рассеянно пробегает часть текста под каждым из них, в то время как все внимание офицера сосредоточено на разговоре с собеседницей.

Стенографическая запись разговора, сделанная помощником:

— Алло

— Вы помните меня

— Помню

— Сильно встревожена

— Говорить откровенно

— Помните рассказывала своем знакомом, жестокий, кажется опасным

— Да

— Имеются детали

— Прийти немедленно, терять время, любую возможную помощь

— Приезжать незачем, сведения тревожные, могу по телефону, вы сами решите

— Слишком упрощаете

— Не терять времени, человеческая жизнь на карту, опасный человек, больше не отвечаю, сама в опасности

— Назвать имя

— Факты подлинные, сами установить имя, не выдавайте источник, враг на всю жизнь

— Рассказывайте

— Уже совершил преступление, лет назад

— Продолжайте

— Женился в 63-м, после 2 лет добрачной, сложно общий язык людьми, неуживчивый, жена в редакции журнала, хорошие добрачные, страх совместной жизни, воспоминания молодости, боялся драк, терял контроль, мог увечить, приятель по школе, тяга насилия

— Не прерывайте

— Все

— Аресты за драки?

— Нет, но не уверена

— Итак, женился

— Хорошие добрачные, дружба, без обязательств, свободная любовь, без клятв верности, вселило надежду, добрый знак, отважился жениться, вместе в журнале, но затем совместная жизнь, нервный, невозможность 24 часа в сутки, раздражение, доводить до бешенства

— Как удалось?

— Сам рассказал, похоже правда

— Несколько месяцев, супружеские отношения хуже, другая женщина, хористка, физическое влечение, на содержании, вроде проститутки, принимать мужчин за деньги, столкнулся с другим, тот платил счета

— Как зовут?

— Боится, для простоты назовем Икс, плотская страсть, ревность, не мог терпеть она с другим, однажды явился без предупреждения, не застал

— Супруге известно ту другую?

— Да, Икс сам рассказал, развод, ушла из журнала, уехала Европу, одна в Европе, лучше умереть, хотела вернуться, Икс оставался в Буэнос-Айресе, страсть все сильней, жил один, однажды без предупреждения, не застал дома, портье сообщник ни слова, подкупил портье, тот рассказал она велела не пускать потому что боится, Икс в ревности агрессивен, важная деталь, в постели следы на ее теле, официальный любовник заметил, счастье не видите я краснею

— Не смущайтесь, дальше

— Ночью Икс засаду перед домом, район зеленый, темные улицы

— Простите, как Икс вам рассказал, когда?

— Несколько дней порывался, угрожал другой женщине, без имени, вчера к нему на работу, больной, проводить домой, страшно, но жалко, проводила, горячий чай, рассказал эту историю, сказал никто ничего не узнал

— Икс у дома содержанки, дальше?

— Такси, Икс выскакивает, та говорит не видеть потому что ведет размеренный образ жизни а Икс осложнения, попытался обнять, вырвалась звонить в дверь портье, стыд, бежать, за углом замедлить, квартал, кто-то следит, бывшая жена

— Не в Европе?

— Да, но вернулась инкогнито, звонила редакцию потом домой, не называясь, нигде, последняя попытка дом содержанки, заметила притаившегося, хотела, но не осмелилась подойти, свидетель происшедшего, предпочла не вмешиваться, когда Икс кинулся бежать последовала за ним

— Не боялась?

— Нет, очевидно любила, по словам Икс лишь его тело, не могла забыть и вернулась возобновить, пошли вместе, ласка, в темном переулке, Икс еще на взводе после сцены, говорить обо всем не задевая чувств друг друга, затем вдруг сказал не надо лучше расстаться здесь, взяла за руку вымаливала ласку, у Икс сначала отвращение, затем вдруг желание сильнее гордости, вглубь неосвещенного пустыря, в Икс борются вожделение и отвращение, среди высокой травы, легла принялась расстегивать одежду, Икс стоя смотрел потом тоже раздеваться, заниматься любовью в молчании, вдруг она высвобождается просит сказать что он любит, Икс отказывается хочет возобновить акт, она не дается пока он не скажет, Икс силой заставляет, она сопротивляется, но он сильнее, она кричит, он в испуге отпускает, неподвижно боясь поблизости патруль на крик, все спокойно, она воспользовавшись поднимается бежать, спотыкается падает, он догоняет, она успела одежду, он разрывает и вновь овладевает, она угрожает кричать, он обрывком платья рот уже не владеет собой, выплевывает кляп грозит закричать, нащупал кирпич хотел размозжить но отбросил в сторону, она сопротивлялась затем перестала, он раздел, вновь кляп этот раз сильнее, приступ жажды уничтожения или самоуничтожения, она без движения, он вновь овладел, совсем не сопротивлялась глаза широко открыты, закончил вынул кляп она не дышит, задохнулась

— Куда труп?

— Прикрыл никто не увидел, взял машину, вернулся пустырь, погрузил тело, гнал несколько часов, выбросил дельте реки сильное течение

— Исчезновение незамеченным?

— Никто не знал вернулась страну, закончив рассказ кошмар смерть секс рыдания, затем облегчение уснул, во время рассказа голова моих коленях, как ребенок, заснул поднялась приготовить чай, уже раз приготовила придя тогда яростно отказался, теперь тихий успокоенный, подушку под голову вернулась на кухню, он лежа софе улыбался, чай попросил вторую, потом сигару, встал вывел машину отвез домой, не говорили, на прощание в лоб, домой лечь спать

— Очень опасный, назвать имя

— Зовут Леопольдо Трескович

— По буквам

— Д Давид, Р Роза, У Уникум, С Сусана, К Карлос, О Освальдо, В Виктория, И Игнасио, Ч Человек (конец разговора, звонящая положила трубку)

Во время диалога по телефону офицер бессознательно пробежал глазами следующие заголовки и куски заметок из вечерней газеты: 1) ЕДВА НЕ СОЖЖЕННАЯ В ЗАПЕРТОМ ДОМЕ — Санта Фе, 15 (наш спецкор) — «Вспыльчивый мужчина, повздорив со своей подругой, попытался, чтобы отомстить последней, сжечь ее заживо в доме. Авелардо Гарсиа, аргентинец, 45 лет, поссорился со своей сожительницей Эрнестиной Р. де Перальта, аргентинкой, 50 лет, запер двери и окна дома по улице Ятай, 3457, где они совместно проживали, облил жилище бензином, поджег и скрылся. К счастью, соседи...»; 2) ПРЕСЕЧЕН НАЛЕТ: ОДИН ГРАБИТЕЛЬ УБИТ — Саранди — «Двое субъектов ворвались в парфюмерный магазин на улице Лаприда, 2378, принадлежащий Игнасио Прадо, и стали угрожать владельцу револьверами, требуя денег и ценностей. Покуда грабители очищали кассу и хранилища магазина, в полицейское отделение № 4, расположенное в нескольких кварталах от места событий, поступил анонимный телефонный звонок. Патрульная машина выехала немедленно и прибыла на место как раз в тот момент, когда злоумышленники собирались ретироваться с добычей. Застигнутые полицией врасплох, они попытались скрыться, отстреливаясь. Ответным огнем полицейские смертельно ранили одного из преступников. Тот упал...»; 3) ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ В РОСАРИО: ПОХИЩЕНО 4 МИЛЛИОНА — Росарио, 15 (наш собкор) — «Сегодня около 10.40 утра четверо мужчин и две женщины совершили налет на здание фирмы «Персано и К°» по адресу Авенида Хугуй, 1800, вынеся оттуда 4 миллиона песо в национальной валюте, после чего беспрепятственно скрылись. Установить их местонахождение до сих пор не удалось. Преступление было совершено следующим образом. В указанный выше час налетчики вышли из привезшего их такси марки «Шевроле» образца 1964 года, номерной знак Р. А. 3075, и быстро проникли в здание. Двое из них были одеты в форму местной полиции, при них были полицейские удостоверения и автоматы. Одна из женщин была в светлом парике. /.../ Забрав деньги, преступники покинули здание тем же путем и сели в такси, которое все это время ожидало их у входа. Перед тем, как уехать, они разбросали кипу листовок, отпечатанных красной краской и подписанных Командованием Революционного народного движения имени Лилианы Ракель Хелин. В листовках, среди прочего, говорится, что «необходимо экспроприировать олигархиста Персано и вернуть награбленные им богатства народу, который...»; 4) ПОИМКА В ТУКУМАНЕ — Тукуман, 15 (наш собкор) — «После головокружительной погоне двое молодых людей, совершивших 12 декабря прошлого года налет на местную ретрансляционную станцию «Радио Гуэмес» и отобравших у охранника оружие и полицейскую форму, задержаны. Задержанные — Эмма Лаура Шульце, аргентинка, студентка, 25 лет, и Рауль Артуро Раух, аргентинец, также студент университета, 26 лет. Первая из них состояла на полицейском учете за активное участие в деятельности подпольной ячейки, а второй уже отбыл заключение за принадлежность к партизанскому формированию, хозяйничавшему в Оране (провинция Сальта). У арестованных изъято большое количество оружия (включая отобранное ими у охранника ретрансляционной станции), Полиция ведет розыски их сообщников: предполагается...»; 5) ЧЕТЫРЕ МАЛОЛЕТНИХ САДИСТА — Полиции Бельи Висты удалось раскрыть тяжкое уголовное преступление, совершенное 2 мая этого года, жертвой которого стала 26-летняя женщина. Преступниками оказались четверо несовершеннолетних, двоим из которых по 17, а двум другим 16 и 15 лет. В указанный день жертва, просившая не упоминать ее имени, гостила в загородном доме своих друзей. В 4 часа утра к дому подъехала машина, в которой находились указанные четверо несовершеннолетних — знакомые хозяев дома. Прибывшие пригласили хозяев дома и пострадавшую вместе съездить навестить общего знакомого, проживающего по соседству, в поселке Морено. Приглашение было принято. Решено было ехать на двух машинах: в одной хозяева дома и еще один находившийся у них в гостях знакомый, в другой машине — «Фиате» — четверо несовершеннолетних и пострадавшая. Навестив знакомого, в том же составе тронулись в обратный путь. Однако на выезде из Морено водители первой машины потеряли «Фиат» из виду. Оказалось, юнцы свернули с шоссе на боковую грунтовую дорогу, отъехали подальше, вышли из машины и, вытащив оттуда женщину, сначала избили ее, а затем сорвали с нее одежду и под угрозой смерти...»: 6) ПРЕСТУПЛЕНИЕ ЛАТИФУНДИСТА — Map дель Плата, 15 (наш собкор) — «На основании следственной гипотезы органами полиции и государственной безопасности проводится совместное расследование реальной подоплеки убийства крупного землевладельца Антонио Романо, 53 лет, который пал в своем поместье площадью 16 тысяч гектаров, расположенном в районе Map Чикита, от руки 28-летнего студента-юриста Норберто Крокко, гражданина Аргентины, проживающего в столице. Подключение специалистов службы госбезопасности объясняется существующей уверенностью в том, что следствие имеет дело с составной частью плана, разработанного подрывной террористической организацией. Истинной целью этого плана, как предполагается, являлось покушение на ракетную базу ВВС в лагуне Map Чикита. Очевидно, Крокко поручено было взорвать арсенал базы, чтобы вызвать сенсационный эффект среди общественности. В имение Романо тот пробрался потому, что убитый был единственным лицом — не считая военных — имевшим доступ к базе. В распоряжении Романа имелся ключ, открывавший туда вход. Привилегия эта была следствием полного доверия, которое оказывалось Романо военными властями и объяснялось давним его плодотворным сотрудничеством с Управлением военной аэронавтики, начиная со строительства...»; 7) САМОУБИЙСТВО ОТРАВИТЕЛЬНИЦЫ РОДНЫХ СЫНОВЕЙ — Берасатеги — Эдельмира Барраса де Пинтос, проживавшая в старом доме в 5-м микрорайоне Дель Кармен, ввела сульфат никотина двум своим сыновьям, Антонио-Эуфрасио и Фройлану-Педро. Когда дети испустили дух, детоубийца сама приняла тот же яд. На месте трагедии полиция обнаружила прощальное письмо женщины, в котором она объясняет мотивы...»; 8) ПО ПОЛНОМУ МЕНЮ — Кордова — Для обитателей палаточного городка тут была устроена бесплатная раздача мяса. Произошло это так. Вчера на рассвете пострадавшие от стихийного бедствия, населяющие палаточный городок в районе Гуэмес, были разбужены громкими звуками репродуктора. Динамики, установленные на грузовике, объявляли: «Бесплатное мясо для всех желающих!» Окрестные жители не заставили себя долго приглашать — и вскоре у грузовика, с которого группа экстремистов производила раздачу мяса, образовалась давка /.../ ...как объяснил Санчес, он вел свой грузовик, принадлежащий хладокомбинату «Альбини» и груженый несколькими тушами (предназначавшимися заказчикам), по дороге к Сан-Роке, как вдруг на третьем километре его остановили трое неизвестных, которые вылезли из легковой машины «Фиат 1500» и к которым позже присоединился еще один, подъехавший на мотоцикле. /.../ Аналогичная операция была проведена другими четырьмя неизвестными в районе Тукумана. Трое мужчин и одна женщина остановили грузовик, везший 220 ящиков с молоком, перегнали машину в палаточный городок, расположенный неподалеку, и раздали...»; 9) НАЛЕТ ГРУППЫ ЭКСТРЕМИСТОВ НА БАНК В ВИЛЬЯ БОСХ — Всего пять минут заняла операция, проведенная вчера в Вилья Босх восемью мужчинами и одной женщиной из экстремистской группировки «Монтонерос». Во второй половине дня налетчики ворвались в местное отделение «Харлингэм-банка», ранили полицейского охранника и, держа под дулами оружия двадцать клиентов и шестерых служащих банка, завладели...»: 10) ФАКТЫ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЭКСТРЕМИСТОВ — Кордова — Достоянием публики стал доклад, представленный руководству местным Управлением полиции № 10. В документе сообщается о деятельности подпольной организации «РВС» («Революционные вооруженные силы»), которой совершено в этом городе несколько террористических акций, включая кровавый налет на одно из отделений «Банка провинции Кордова». В докладе сообщается, что после неудачной попытки ограбления филиала «Банка провинции Буэнос-Айрес» в Килмесе, руководством этой подрывной организации был переброшен в Кордову один из участников сорвавшейся операции, которого удалось опознать. Под именем Хорхе Педро Камалота экстремист поселился по адресу улица Кастелар, 833, с некой Лаурой Сусаной Кайт (настоящее имя Ракель Хелин). Оба занимались вербовкой новых членов для своей организации. Новичкам в качестве боевых кличек присваивались имена...»

Глава XI

Бетт Дэвис (властная женщина бальзаковского возраста — нервно ходит взад-вперед по залу своей усадьбы, в то время как ее больной муж наблюдает за ней из кресла-каталки; действие происходит в южном американском штате вскоре после окончания Гражданской войны между Севером и Югом). Что-то все-таки заставило меня выйти за тебя. И, похоже, самым веским соображением, в конечном счете, было именно это... (пауза). Нельзя сказать, чтобы я стремилась именно к этому, но делать нечего, приходится мириться. Я никогда вполне не отдавала себе в этом отчет, хотя... (муж горестно сжимает горло рукой) нетрудно было догадаться, что ты умрешь раньше меня. Единственное, чего я не могла предположить, — что у тебя так быстро разовьется тяжелая сердечная болезнь. Я везучая женщина, Хорэс, мне всегда везло. (Муж с трудом подъезжает на своей каталке к столику, где стоит лекарство.) И будет везти. (Муж пристально смотрит на нее, затем, словно ему не хватает воздуха, подается вперед, протягивает руку и судорожно хватает пузырек, пытается его открыть, но тот выскальзывает из его дрожащей руки и разбивается вдребезги; жена стоит без движения; он медленно задыхается; она следит за ним, не делая ни малейшей попытки прийти на помощь, пока не убеждается, что муж мертв: тогда поднимается и кричит, зовя на помощь прислугу.)

(«Волчица», Сэмьюэл Голдуин-Ар-Кей-Оу)

Буэнос-Айрес, ночь с 19 на 20 мая 1969 года

Ниже описано произошедшее с Лео в его воображении за долгие часы бессонницы:

1) В его гостиной на ковре — пятно: лужа белесой, тягучей жидкости, однако в полутьме характер пятна издали определить трудно. Сквозь оставленную открытой дверь квартиры видна стоящая на лестничной площадке борзая, которая собирается как будто идти прочь, но затем возвращается. Борзая, в чесоточных язвах, входит, наполняя комнату струящимися у нее из пасти горячими испарениями, сглатывает, чмокая языком, слюну — и тут обнаруживает лежащего возле белесого пятна на ковре раздетого мужчину. Тот лежит неподвижно. Стоит ему шевельнуться — и борзая может наброситься и укусить его. Борзая подходит вплотную, опускает морду к луже и принимается лакать тягучую жидкость. Обнаженный протягивает руку, чтобы прикрыть пах; пес рычит. Рука мужчины замирает на полпути. Несколькими быстрыми движениями усыпанных острыми зубами челюстей борзая в состоянии исполосовать его кожу, превратив ее в кровавое месиво. Мужчина разглядывает темное лишайное пятно на ребрах собаки. Та высовывает язык в желтых наростах, похожих на полипы, и приближает свою морду к незащищенному паху обнаженного. Дверь квартиры по-прежнему открыта, так что с площадки можно увидеть, что происходит внутри. Глаза мужчины, широко открытые, не в силах оторваться от черных сморщенных сосцов на животе собаки, которые окружены прилипшей к серой шерсти чесоточной коростой. Борзая еще сильней высовывает язык — с него стекает густая, точно лужа на ковре, слюна — и принимается лизать пах мужчины, затем живот, грудь и, наконец, губы. Тот лежит по-прежнему без движения. Самая крупная язва, набухшая гноем — теперь ему это видно — у собаки на загривке. Снаружи, с лестницы доносятся шаги. Собака оборачивает морду по направлению к двери. На полу, в пределах досягаемости для мужчины, валяется тапок. Обнаженный замечает его, протягивает руку, хватает тапок и наотмашь бьет им что есть силы по нарывающим сосцам суки. Животное издает глухой вой. На месте удара выступает кровь, которая вскоре сворачивается, становясь черной, как сами сосцы. Борзая, дрожа всем телом, забивается в угол комнаты. Мужчина поднимается и направляется в ванную принять душ. Включает воду, берет кусок мыла, взбивает обильную белоснежную пену и тщательно смывает с тела и лица всю мерзость, оставленную прикосновениями собаки. Та все это время продолжает лежать, забившись в угол. Рана ее больше не кровоточит, но между передних лап, стекая из пасти, капает бесцветная слюна. Чуть позже по широкой, окаймленной деревьями аллее проходит пара опрятного вида. Стоит солнечный вечер. Пара приближается к перекрестку и собирается перейти через улицу. Машины текут непрерывным потоком. Им приходится стоять у края тротуара в ожидании перемены огней на светофоре. Транспорт проносится мимо в каких-нибудь сантиметрах от них, и толкни он резким, коротким движением свою спутницу в спину за пару секунд до приближения автобуса — та, без сомнения, окажется под колесами. Однако в этом случае водитель может заметить его маневр.

2) Гостиничный номер, не блещущий чистотой. За окном, на улице загорается и гаснет неоновая вывеска, выхватывая из мрака кровать, скелеты рыб, остатки кораблекрушения и прочие рассеянные по комнате объекты: проколотый резиновый мяч, гладко отшлифованные камни, обмякшее тело женщины на полу. Вывеска зажигается вновь. Следов насилия на теле женщины не заметно. Вывеска гаснет. Затем, уже при сером утреннем свете, инспектор полиции ощупью обследует труп. Присутствующие при этом горничная и портье замечают бесцветную тягучую нить, которая начинается между ног покойной и заканчивается на полу. Рука инспектора, ощупывающая труп, доходит до горла женщины и обнаруживает, что оно передавлено пополам. Он объясняет понятым, что некоторые удары, используемые в каратэ, способны вызывать бескровную смерть. Одного за другим служащих отеля опрашивают — и те в один голос утверждают, что никто на их глазах в номер не поднимался. Преступник не оставил никаких следов. Не исключено, что мотивом было ограбление. Дело сдается в архив. И пылится там, покуда однажды, палящим жарким днем, внезапно не раздается звонок, извещающий полицейские власти о том, кем совершено преступление. Еще до захода солнца устраивается очная ставка между подозреваемым и автором доноса. Арестованный издалека замечает приближающуюся по коридору знакомую, выступающую деревянным шагом фигуру. Его пробирает дрожь ненависти, он выкрикивает оскорбления, называя другого предателем. Автор доноса повторяет свои показания в присутствии обвиняемого, сидящего перед ним в наручниках. Нарушая профессиональную этику, обязывающую его хранить тайны пациентов, без каких-либо вещественных доказательств — на основании лишь дедуктивных построений — психиатр выдвигает против подозреваемого тяжкое обвинение. Следователи внимательно слушают врача, который вещает, приподняв бровь, и в заключение своей речи вперяет месмерический взор в арестованного. Все становится ясным, как день. Преступник приговаривается к пожизненному заключению за предумышленное убийство.

Для осужденного, в его лишенной света камере, день неотличим от ночи. В кромешной тьме сетчатка его глаз медленно атрофируется, становясь твердой и холодной, точно стекло. Проходит много лет. Когда, наконец, заключенного амнистируют за примерное поведение, он выходит на свет уже совершенно седым. Ворота тюрьмы отворяются, выпуская освобожденного, и собака-поводырь ведет его, слепого, по дороге, пока они не оказываются у порога нищей хибары, которая стоит посреди чистого поля. Унылее места не придумать. Для слепого старца дни там так же сливаются с ночами, как и в камере, пока в конце концов он не начинает различать их по тому, что с восходом солнца все его недомогания обостряются и головные боли становятся нестерпимыми. Пес ни на минуту не покидает хозяина: кажется, будто он понимает, что тот болен и испытывает страдания. Под палящим полуденным солнцем недуг старика прогрессирует, превращая часть его мозга, как ранее сетчатку глаз, в стекло. Это какая-то церебральная болезнь, мутация клеток, развившаяся вследствие двадцатилетнего пребывания в абсолютной тьме. Когда состояние его становится критическим, пес впервые оставляет старика и, пробежав не один километр, будит лаем обитателей ближайшего жилья. Медики, в шапочках и масках, с помощью хирургических инструментов осторожно пытаются удалить опухоль. Операция рискованная и должна быть выполнена с большой точностью и быстротой. Руки в резиновых перчатках действуют в ускоренном ритме, однако в разгар операции оказывается, что все усилия были напрасны. Санитар вывозит тележку с беззащитным телом пациента из операционной. С деревьев вокруг стоящей посреди чистого поля хибары облетает листва — холодные осенние ветры без конца гоняют ее из стороны в сторону. Кипа листьев, занесенных в дальний конец сада, покрывает земляной холмик, оставляя открытым глазу лишь деревянный крест над ним. Рядом сидит и воет собака, но завываний ее за шумом ветра никто не слышит.

3) Самолет отрывается от взлетной полосы, беря курс на Сан-Паулу. Одна из сидящих в салоне пассажирок, боящаяся высоты, сжимает руку своего соседа — опасного преступника (о чем она, конечно, не догадывается). Когда лайнер, наконец, набирает высоту, тот безучастно откидывается на своем кресле и закрывает глаза. За несколько минут до приземления сквозь иллюминатор начинают различаться небоскребы Сан-Паулу. Аэропорт переполнен людьми. Проходя пограничный и таможенный досмотр, путешественник убеждается, что аргентинцу для въезда в Бразилию достаточно любого удостоверения личности — и в документе этом не ставится никаких дат и печатей. Путем дедукции он приходит к заключению, что таким же образом все, должно быть, обстоит и при возвращении из Бразилии в соседнюю страну.

В тропиках смеркается рано: часы на павильоне Международного Фестиваля искусства показывают шесть вечера. Рыбьи скелеты, обломки кораблекрушения, проколотый резиновый мяч, гладко отшлифованная галька и другие объекты лежат, рассеянные в поле зрения. После долгих часов оформительской работы под его руководством в углу салона оборудована площадка, где перед публикой художница будет декламировать свои произведения. Он поворачивается к ней и говорит, что необходимости в его присутствии, видимо, больше нет: все приготовления завершены, миссию свою он выполнил. Слыша эти слова и видя, как он поворачивается и направляется прочь, художница бледнеет. Он приезжает в аэропорт, предъявляет свой билет, служащий отрывает купон, на котором значится имя пассажира, и дает ему взамен посадочный талон. Весь его багаж — сумка с ручной кладью. До отлета остается несколько минут. Пассажир не торопится, хладнокровно покупает газету — в то время как женский голос по громкоговорителю объявляет на разных языках окончание посадки на рейс Сан-Паулу — Буэнос-Айрес и повторяет номер посадочных ворот. Пассажир в числе последних проходит в указанное место, вручает стюардессе свой посадочный талон, но по пути в самолет незаметно отделяется от группы опоздавших и прячется в ближайшем ангаре. Стюардесса, идущая впереди группы, ничего не замечает. Официально зарегистрировано, что пассажир покинул страну в 20.00 по местному времени. Единственными подтверждающими этот факт документами являются посадочный талон и отрывной купон, на котором фигурирует его имя.

Из ангара пассажир пробирается служебным ходом в столовую для персонала, затем в громадный зал ожидания. Оставляет сумку в автоматической камере хранения, садится в такси и отправляется в отель, где остановилась художница. Ключ от номера он раздобыл заранее, но ему необходимо миновать портье и подняться на лифте. Лифтерша узнаёт его и удивляется: разве тот не должен был улететь рейсом в 20.00?.. Он выбирается из ангара, проходит служебным коридором в столовую для персонала аэропорта, оттуда в просторный зал ожидания, ловит такси у выхода и едет прямо в павильон Международного фестиваля искусств. У входной двери дежурит охранник. Приезжий огибает павильон и, перепрыгнув через ограду, пробирается внутрь. Кругом кромешная темнота, слышатся шаги, сноп света, бьющего из ручного фонаря. Охранник раздвигает одну из тяжелых парусиновых занавесей, пропуская в помещение лунный свет. Она говорит, что этого ей достаточно для последнего осмотра перед открытием, и охранник со своим фонарем удаляется прочь. Она неподвижно стоит, озирая свою композицию из разнородных объектов. Он беззвучно, на цыпочках приближается к ней. Фигура его вырисовывается на фоне незанавешенного окна, но она его не замечает, ибо глаза ее закрыты. В руках у нее проржавевший кусок обшивки разбитого корабля. Она прижимает его к груди и с нежностью произносит дорогое ей имя — имя преступника. Он тихо подает голос, отвечая, что он здесь. Она открывает глаза, оборачивается, замечает его и бросается в объятья. Он начинает раздевать ее, она не сопротивляется. Он укладывает ее, обнаженную, на мозаичный пол и зажимает ей рот, боясь, как бы она не закричала от боли и кто-нибудь не поспешил ей на помощь. Она по-прежнему ничуть не сопротивляется. Он вводит ей член, она с готовностью отдается, но вдруг эрекция сходит на нет, и он не знает, как быть... По проходу, вслед за снопом света от ручного фонаря, приближается она в сопровождении охранника. Преступник прячется за колонной. Охранник раздвигает одну из парусиновых штор, впуская в помещение лунный свет, она говорит, что для последнего осмотра ей этого достаточно, и охранник со своим фонарем удаляется. Она стоит недвижно, разглядывая в упор один за другим свои разнородные объекты, затем вслух обращается к ним, говоря, что благодаря наивности одного дурака сумела, наконец, достичь своей цели. При этих словах у нее вырывается саркастический смешок, эхо которого разносится по безлюдным залам. Однако тут же она осекается, заметив отсутствие среди ее объектов небольшого заржавленного якоря. От страшной догадки по телу ее пробегает дрожь, но уже поздно...

Пациент замечает во взгляде врача тень подозрения. При этом тот словно бы делает вид, будто не понимает, что пациент только что исповедовался ему в совершенном преступлении. Пациенту становится ясно, что в голове у того зародился какой-то план, но он снова закрывает глаза и пытается сосредоточиться на потоке своего сознания. Однако уличные шумы мешают ему, и он жалуется на них психотерапевту. Тот отвечает, что в действительности пациента тревожат голоса, звучащие в его сознании, которые он хотел бы заглушить. Пациента охватывает страх, что психиатр может нарушить медицинскую этику и выдать его полиции. Врач заверяет его в полной безосновательности опасений, но просит, чтобы пациент не пытался дурачить его: никакой женщины тот не убивал — она, должно быть, находится в каком-нибудь потайном месте, так как найденный в павильоне обугленный труп принадлежит не ей. Пациент возражает, что труп не был обуглен. Врач объясняет, что, совершив убийство, преступник облил труп спиртом и поджег, чтобы нельзя было обнаружить, кого же он убил той ночью. Убитый — мужчина или женщина — так и не был опознан. Преступник вновь уверяет врача, что труп не поджигал, и умоляет не разглашать профессиональную тайну. Врач, приподняв бровь, вперяет в пациента месмерический взгляд и заявляет, что никакая профессиональная тайна не связывает его в отношении другого преступления, совершенного много лет назад. Пациент притворяется, будто не понимает, о чем речь, — чем приводит медика в бешенство. Тот объясняет пациенту, неподвижно лежащему на диване, что в ходе психоаналитических сеансов сумел отыскать ключ к его психике и с помощью последнего раскрыл преступление, которое тот совершил много лет тому назад на одном пустыре. Врач поворачивается к лежащему спиной, подходит к телефону, берет трубку. На столе рядом с пациентом стоит пепельница из розоватого кварца, чуть легче кирпича. Врач набирает привычный шестизначный номер — и на том конце звонит телефон. Кварц на ощупь оказывается немного шершавым. Рука его изо всей силы обрушивает пепельницу на затылок врача. Дежурный офицер на другом конце провода поднимает трубку, и преступник отвечает ему, извиняясь за неверно набранный номер. Бездыханное тело психиатра лежит на персидском ковре. Преступник сдирает с него одежду, оставляя почти полностью раздетым, и собирается осквернить труп калом. Однако в этот момент раздаются шаги: по проходу приближаются она и охранник. Преступник прячется за одной из колонн. Охранник раздвигает парусиновые занавеси, впуская внутрь лунный свет. Она говорит, что для задуманного ею осмотра этого достаточно, и охранник с фонарем удаляется. Она стоит, застыв, разглядывая в упор свои бездушные объекты, затем издает саркастический смешок, эхо которого разносится по безлюдным залам, — и вдруг осекается, заметив отсутствие небольшого ржавого якоря. По телу ее пробегает дрожь догадки, но поздно: недрогнувшая рука что есть силы обрушивает якорь на ее череп. Она валится замертво, преступник срывает с нее одежду, обнажая половые органы, и собирается надругаться над трупом. Его горящая кожа приникает к ее холодеющей плоти. Рот преступника искривляет гримаса блаженства, он сжимает челюсти. Но тут раздаются шаги: по проходу в его сторону направляется охранник. Преступник, вынужденный прервать свой извращенческий акт, бросается к найденному лазу, выбирается наружу, перелезает через стену ограды и бежит прочь по улице.

Аэропорт Сан-Паулу почти безлюден в этот час. Вот-вот должен взлететь последний ночной самолет — рейсом на Фоз де Игуазу, небольшой бразильский городок у самой границы с Аргентиной. Поскольку рейс это внутренний, документов, имен и тому подобного при покупке билета на него не требуется — все равно что для проезда в метро. Еще до восхода солнца самолет приземляется в городке, расположенном посреди дикой сельвы. Вдали, точно гром непрерывно бушующей грозы, слышен рев водопадов: там, всего в нескольких шагах протекает река, по которой проходит естественная граница между Бразилией и Аргентиной. Сидя в нанятой за несколько долларов лодке контрабандистов, преступник не отрывает глаз от приближающихся огней аргентинского берега. Цветные фонарики, не гаснущие всю ночь, отмечают место нахождения приграничного борделя. Преступник входит, заказывает выпивку, рассматривая между тем густо накрашенные лица проституток. Скоро уже рассветет. Издалека доносится звук марак, играющих под аккомпанемент тамбуринов. Древняя бронзовая кровать, залитая мертвенным красным светом. Сидящий на кольце какаду наблюдает за вошедшей в комнату парочкой. Преступник хочет скоротать остаток этой длинной ночи. Женщина раздевается и ложится на постель. Ноги ее раздвинуты, она не выказывает ни малейших признаков сопротивления. Преступник гладит рукой податливую плоть женщины, затем зажимает ей рот, боясь, как бы она не закричала от боли и кто-нибудь не прибежал ей на выручку. Глаза проститутки широко открываются. До рассвета остается всего несколько минут, но тропическое небо еще черно. По телу женщины пробегает дрожь — однако страх ее напрасен. Спустя секунду он отпускает ее: податливая плоть проститутки вызвала у него лишь отвращение. Та выходит из комнаты, зажав в руки отсчитанные им банкноты, и оставляет дверь приоткрытой. У него уже нет сил ни на что — даже на то, чтобы закрыть дверь — но не выпущенное им наружу вещество бродит в его теле, отравляя плоть и не давая сомкнуть глаз. Он безвольно наблюдает, как в оставленный зазор просовывает морду и затем входит борзая собака в лишайных пятнах. Преступник закрывает глаза. Борзая вываливает желтоватый язык и принимается лизать ему между ног. Ночь осталась позади. Водопады переливаются всеми цветами радуги в солнечных лучах; солнце, бьющее в зазор между раздвинутыми парусиновыми занавесями, освещает объекты, рассеянные по полу просторного зала: ржавые железяки, источенные куски дерева, проколотый резиновый мяч, окровавленный якорь, проломленный череп женщины, пятна крови и лужицу белесой тягучей жидкости. Ночь позади, начинается новый день. Борзая наступает лапой на мерзкую белесую лужу и, оставляя за собой липкий след, выходит из комнаты.

Глава XII

Молодой композитор (скользя взглядом по лесу, отражающемуся в водах озера Науэль Уапи). Странно, что этот вид не вызывает у вас трепета, поскольку ваша душа должна быть чувствительна к красоте.

Меча Ортис (таинственная женщина, о которой известно лишь то, что она некоторое время тому назад овдовела и отказывается говорить о своем прошлом). Что вы можете знать о моей душе?

Молодой композитор. Мне кажется, я понемногу начинаю узнавать ее.

Меча Ортис (враждебным тоном). Чтобы узнать чью-нибудь душу, нужно сначала овладеть ею.

(«Лебединая песня», Лумитон)

Арестованная проститутка (в тюрьме города Калэ, только что выслушавшая, затаив дыхание, длинную повесть старой воровки, которая выдает себя за леди Гамильтон, легендарную любовницу адмирала Нельсона). А что было после смерти Нельсона в Трафальгаре? Вы ведь были тогда еще молодой и красивой? Что случилось с вами потом?

Вивьен Ли (которой, когда она говорит правду, никто не верит, так что ей приходится воровать и забывать при помощи спиртного о своем одиночестве и бедности). Потом?..

Проститутка. Ну да, что было потом?

Вивьен Ли. Ничего. Потом ничего не бывает.

(«Божественная леди», Юнайтед Артистс)

20 мая 1969 года

Уже знакомый кабинет в Отделении полиции

Офицер. — Вот и все. Просим извинить, что заставили вас прийти.

Леопольдо Друскович. — Что вы! Спасибо, что поставили меня в известность.

О. — Представьте, хотя донос был анонимным, мы решили, что за всем этим действительно что-то стоит и срочно начали следствие. Так что вы должны нас простить.

Л. Д. — Нет, напротив, я вам весьма признателен.

О. — Вчера пришел ответ из Интерпола — и на этом, думаю, дело можно считать закрытым.

Л. Д. — О, вы работаете в контакте с Интерполом!

О. — Да, связываемся с ними в случае необходимости по телетайпу. Так было и в этот раз. Погодите-ка: у меня где-то в ящике есть перевод... Одну секунду...

Л. Д. — Ничего, ищите спокойно — если только я не отнимаю у вас время... Не нашли? Ну и Бог с ним...

О. —Нет, я точно помню, что только что его видел!

Л. Д. — Мне совестно отрывать вас...

О. — А! Вот, наконец... Итак: «Сан-Паулу, 19.05.69. На ваш телекс № 438 от 16.05.69 относительно дела № 38967 сообщаем: гражданка Амалия Карт де Сильвейра, проживающая в Рио-де-Жанейро, находится в настоящий момент в Сан-Паулу для координации участия Аргентины в Бьеннале в июле этого года. Документы подтверждают подлинность личности Амалии Карт де Сильвейра, бывшей Друскович. Брак с Леопольдо Друсковичем заключен был в Кармело, Уругвай, и расторгнут в той же стране постановлением Гражданского суда Монтевидео за № 17897 от 07.12.64. Повторно вышла замуж в Рио-де-Жанейро 03.09.67. По заявлению Амалии Карт, она находится с бывшим мужем в дружеских отношениях — в подтверждение чего ею предъявлены бумаги, свидетельствующие о деловых контактах с Леопольдо Друсковичем в организации Бьеннале, — и не знает, чем вызван поступивший в Управление полиции Буэнос-Айреса сигнал. Конец сообщения».

Л. Д. — Все это истинная правда.

О. — Получить эти сведения оказалось очень просто. Мы связались здесь, в Буэнос-Айресе с семьей вашей бывшей супруги, они назвали нам ее нынешний адрес, а остальным занялся Интерпол.

Л. Д. — Отличная работа.

О. — Вы не можете подсказать нам какую-нибудь зацепку: кто, по-вашему, была та женщина, автор ложного доноса?

Л. Д. — Не знаю...

О. — Подумайте как следует. Если у вас есть хоть малейшая догадка, вы должны поделиться с нами. Мы сможем прояснить это дело, ведь женщина, оклеветав вас, совершила преступление. Может статься, она на этом не остановится и будет продолжать преследовать вас и создавать все новые осложнения... Ваше право — оградить себя от этих посягательств. Вы вправе даже возбудить дело о диффамации. По словам неизвестной, вы опасны, занимаете свое нынешнее место незаслуженно, нездоровы рассудком и превращаете все, к чему бы ни прикоснулись, в... как же она сказала?.. Не могу вспомнить...

Л. Д. — Неважно...

О. — Если пока вам не приходит в голову, кто бы это мог быть, закончим разговор, и я вас больше задерживать не буду. Но будьте начеку и при первом же подозрительном признаке звоните нам.

Л. Д. — Благодарю вас и обещаю позвонить, как только мне что-то станет известно... Я могу быть свободен?

О. — Да, разумеется!

Л. Д. — Скажите, а донесшая на меня женщина знает об ответе из Интерпола?

О. — Да. К сожалению, мы недостаточно технически оснащены и не в состоянии установить место нахождения звонящего. Единственное, что оказалось в наших силах — сообщить ей истинное положение вещей и пригрозить, что если она будет упорствовать в своих инсинуациях, то мы организуем особое расследование и выведем ее на чистую воду.

Л. Д. — Ну хорошо... Я могу идти?

О. — Да-да. Вы ведь не виновны в убийстве своей бывшей супруги — по той простой причине, что она находится, слава Богу, в добром здравии.

Л. Д. — Тогда желаю вам всего доброго и благодарю за проявленную вам обо мне заботу.

О. — Это наш долг.

Л. Д. — До свидания, и спасибо еще раз.

О. — Не за что, для этого мы тут и находимся.

Л. Д. — Всего хорошего.

О. — И вам так же.

Леопольдо Друскович вышел из Отделения полиции и направился к своей машине. Ему предстояло еще заехать в редакцию журнала, чтобы забрать кое-какие официальные бумаги, а затем — в государственное ведомство, где необходимо было уладить формальности, связанные с участием в Фестивале Сан-Паулу. Несмотря на срочность этого дела Лео решил прежде выехать куда-нибудь на открытое место вдохнуть свежего воздуха. Выбор его пал на порт, однако на подъездах к нему Лео заметил, что полиция останавливает возвращающиеся из гавани автомобили и обыскивает их на предмет контрабанды. Он развернулся, вырулил на длиннейший проспект и через полчаса езды, осложнявшейся обилием транспорт, выехал к городской черте, за которой начинались пригороды. Лео выбрал широкое, просторное шоссе, отъехал от города километров сорок, затем остановился возле придорожного бара выпить газировки. Напившись, он попросил разрешения у бармена воспользоваться его телефоном (автомата поблизости не оказалось), чтобы сказаться коллегам по редакции больным и отпроситься до конца дня. Однако пришлось звонить через междугородную станцию, и все линии были заняты. Он вернулся в машину и собирался уже отъехать, как вдруг его догнал официант и попросил уплатить за выпитую воду: Лео в своей озабоченности забыл это сделать. Оплатив счет, он накинул чаевые, призванные компенсировать произошедшее недоразумение.

Обратно в столицу он ехал медленно. При выезде на окружную дорогу ему нужно было повернуть в правую сторону, к дому, но под влиянием внезапного внутреннего сопротивления Лео свернул влево. Проезжая через благоустроенный район, населенный, очевидно, благополучными представителями среднего класса, он увидел автостанцию, объявление на которой обещало, что его машину вымоют за пару минут до блеска. Он спросил, сколько времени займет процедура и, узнав, что час, решил заполнить его прогулкой по окрестностям. Через пару кварталов Лео ощутил жажду, зашел в кафе-мороженое и попросил дать ему порцию мороженого. Официант осведомился, какой сорт он предпочитает. Сосредоточиться клиенту оказалось трудно, и он бросил беспомощный взгляд на меню — однако там значилось никак не менее двадцати сортов. Он уже собирался было ответить, что ему все равно, но передумал, так как подобный ответ мог показаться официанту странным. Лео вновь уставился в меню, ища подсказки. Взгляд его уперся в первую строчку, где было написано «Лимонное». Он заказал его, тут же подумал, что никогда не любил ничего лимонного, пробормотал начало какой-то извиняющейся фразы, но не докончил... Мороженщик бросил на него недоумевающий взгляд, не прерывая, впрочем, уже начатого выполнения заказа. Клиент все еще стоял, вперив в него напряженный, полуотсутствующий взор. Тогда бармен попросил, чтобы тот оплатил в кассе свой заказ и вернулся с чеком. Лео автоматически поплелся к кассе, но дойдя до нее, не обнаружил при себе бумажника: очевидно, расплатившись с официантом у придорожного бара, он сунул его в «бардачок», а потом забыл переложить, и тот так и остался в машине. Он снял с себя куртку и сказал, что оставляет ее под залог, покуда сбегает за забытыми деньгами. Кассир ответил, что это не обязательно, однако клиент уже положил куртку возле кассы и вышел. Уже на дорожке, ведущей к выходу, его окликнул бармен, прося забрать свое мороженое. Лео вернулся, взял вафельный рожок, и вновь широким шагом направился прочь. Во рту у него горело, он отхватил сразу полмороженого — и от внезапного холода зубы его нервно заныли, так что он дал себе слово лучше слизывать понемногу. Между тем рука его накренилась, и из рожка вылилось несколько растаявших капель, запачкав ему брюки возле самой ширинки. Внутри у него все похолодело: при виде этих белых непристойных пятен встречные прохожие могут Бог знает что подумать! Он ощупал карманы в поисках платка, однако тот остался в куртке. Попытался кое-как очистить брюки рукой. Поспешно дошагал до станции автосервиса. Прошел прямиком в туалет и замыл водой остававшиеся белесые следы — но теперь, с мокрым пятном от ширинки и почти до колена, вид у него получился не менее двусмысленный. Чтобы ликвидировать основания для насмешек, он решил вымочить и верхнюю часть брюк, до самого пояса. Машину его все еще не помыли, поэтому Лео предпочел не ждать, а отправиться в кафе-мороженое все так же пешком. Уже на подходах к кафе ему пришло в голову, что все его поведение до сей минуты было столь подозрительным, что, возможно, кассир успел уже позвонить в полицию — и любой последующий допрос может обернуться против него. Но у входа полицейской машины не было. Впрочем, она могла появиться в любую минуту. Лео подумал, что если поторопиться, схватить куртку и выбежать — то хозяева кафе не смогут его задержать без ордера на арест или без помощи оружия. Он ускорил шаг и решительно вошел в кафе, расплатился, взял куртку, поблагодарил и поспешно вышел. Оказавшись на улице, он, стараясь сдерживать шаг, дошел до угла, свернул и, очутившись уже вне поля зрения оставшихся в кафе, пустился бежать во весь дух и пробежал без остановок три квартала, сворачивая на каждом перекрестке, — пока, наконец, усталость не вынудила его остановиться и прислониться к дереву. К этому моменту ход его мыслей принял совершенно определенное направление: Марии Эстер Виле теперь известно, что он не убивал никакой женщины; из этого она может вывести заключение, что в ту давнюю ночь на пустыре им совершено было иное преступление; новый ее звонок в полицию может направить ищеек по верному следу; в ходе нового расследования те опросят всех его знакомых, включая психотерапевта, который вспомнит, как подозреваемый исповедовался ему в том, что когда-то в юности нанес другому тяжкое физическое увечье кирпичом.

Несколько мгновений он недвижно стоял, опершись о дерево, затем отправился за своей машиной. Всю обратную дорогу он вел автомобиль крайне осторожно, опасаясь быть остановленным служащим автоинспекции, которому необходимо было бы предъявить документы. У последнего поворота перед домом он еще сбросил скорость, чтобы проверить, не стоит ли возле подъезда полицейская машина, однако ничего подозрительного не заметил. Тем не менее он дал круг, дабы убедиться, что глаза его не обманывают, и лишь после этого, припарковав автомобиль в паре кварталов от дома, пешком вернулся вспять и с деланно безмятежным видом вошел в подъезд. К тому времени ход его мыслей, в целом, развивался следующим путем: если он убьет какую-нибудь женщину, то тем самым сумеет убедить Марию Эстер, что всегда был одержим именно этой идеей — и та не станет докапываться до истинных обстоятельств преступления, совершенного на пустыре.

Подъезд был совершенно безлюден: после девяти вечера привратник запирал двери и уходил до следующего дня. Лифт оказался на последнем этаже, и Лео, испугавшись необходимости ждать его на нижней площадке, поднялся на свой этаж по лестнице. Прежде чем войти в квартиру, проверил, не горит ли в щели под дверью свет. Внутри было темно. Он бесшумно приник ухом к двери. Голосов или шагов сыщиков, которые могли бы в этот момент рыться в его вещах, слышно не было. Он отпер дверь и вошел, не став закрывать ее изнутри на ключ и задвижку: если кто-нибудь стережет его за шторами, в шифоньере или под кроватью, то в случае спешного бегства все эти замки и запоры отняли бы у него драгоценные секунды. Лео шаг за шагом обыскал квартиру и, никого не обнаружив, немного успокоился. Налил себе виски со льдом и собирался уже было выпить, как вдруг подумал, что ночью, может статься, придется принимать снотворное, которое в соединении с алкоголем может оказаться для него смертельным. Выплеснул виски в мойку и смыл его водой, чтобы улетучился запах. К этому моменту ход его мыслей можно было бы вкратце обрисовать так: ему необходимо переубедить Марию Эстер; для этого лучше всего, чтобы она оказалась на месте преступления сразу вслед за тем, как он расправится с избранной им жертвой; действуя с умом, он мог бы обратить подозрения против самой Марии Эстер, если бы удалось засвидетельствовать ее — самой явной соперницы — присутствие при убийстве Гладис Эбе Д'Онофрио; однако при всей логичности этого плана будет трудно воплотить его так, чтобы не угодить в тюрьму на весь остаток жизни.

Лео вдруг обнаружил, что держит в руке свое снотворное — хотя никак не мог вспомнить, чтобы он открывал пузырек и отсчитывал нужное количество таблеток. Он напряг память, и перед его мысленным взором всплыл стакан воды, выпитый им после того, как он выплеснул из него виски и ополоснул. Быть может, он запил им уже принятые таблетки? На всякий случай он решил воздержаться от снотворного. Вместо этого он набрал номер отеля, где обычно останавливалась Гладис, и ему ответили, что та уже несколько дней как покинула столицу. Помедлив, он задал наиболее интересовавший его вопрос: не зарезервировала ли она номер на случай нового своего приезда? Нет. Не хочет ли сеньор оставить для госпожи какие-нибудь сообщения или хотя бы передать, кто о ней осведомлялся? Он назвался Эдуардо Рамиресом и солгал, что хотел предложить госпоже Д'Онофрио персональную выставку в одной из галерей города Росарио. Все это он изобрел на ходу, опасаясь, что его отказ назвать имя и цель своего звонка может вызвать подозрения. Уже положив трубку, он с облегчением вспомнил, как в отделении полиции ему сказали, что они не в состоянии установить источник звонка. К этому моменту ход его мыслей развивался следующим образом: если подстроить так, чтобы Мария Эстер появилась на месте, где якобы должно совершиться преступление (убийство женщины), и, по всей видимости, помешала бы ему — то у нее не оставалось бы уже ни тени сомнения, что он намеревался убить женщину; таким образом. Мария Эстер убедилась бы, что давнее преступление, совершенное им на пустыре, носило аналогичный характер.

Глава XIII

Генерал австро-венгерской армии (в маскарадном костюме). Шампанского?

Марлен Дитрих (вытаскивает непонятно откуда дамский пистолет и направляет его на генерала). Нет, благодарю...

Генерал (который вдруг осознает, что эта девушка разведчица, обнаружившая в его мундштуке секретное сообщение). Должно быть, дом уже окружен полицией?

Марлен Дитрих. Мне жаль, но это так.

Генерал (с искренним сожалением). Какую чудесную ночь мы могли бы провести вместе, не окажись вы разведчицей, а я предателем!..

Марлен Дитрих (так печально и разочарованно). Да, но в этом случае мы бы никогда не повстречались...

(«Фатальность», Парамаунт Пикчерс)

В ночь с 20 на 21 мая 1969 года в голове у Лео сложился план действий, который он тут же принялся осуществлять. Гоня машину на предельной скорости, он еще до рассвета сумел добраться до Плайи Бланки и оставил автомобиль в двадцати метрах от дома Гладис. Без труда преодолев изгородь, он прошел через сад к дальнему концу дома, куда выходило окно ее спальни. Жалюзи на окне были опущены, а само окно лишь слегка приоткрыто и защищено снаружи решеткой. Лео подергал за приоткрытую створку. В ответ раздался легкий шорох: Гладис приподнялась с постели. Лео почти шепотом попросил ее не пугаться — это, мол, он, Лео. Много раз Гладис представлялось, как он вот так появляется возле ее окна... Он попросил ее выйти, чтобы им не разбудить мать. Гладис также не хотелось, чтобы та проснулась, но предпочла впустить его внутрь: близость матери могла бы служить гарантией против возможной вспышки ярости со стороны Лео (у нее в памяти еще были свежи угрозы физической расправы, которые ей пришлось выслушать от него во время одной из их последних встреч в Буэнос-Айресе).

Гладис на цыпочках прокралась к входной двери и позволила Лео войти, после чего приложила к губам палец, показывая, чтобы он не шумел. Лео тихо прошел за нею в спальню, однако после того, как дверь за ними закрылась, сказал, что лучше им будет побеседовать в его автомобиле, который припаркован тут поблизости. Гладис никогда не приходилось заниматься любовью в машине. При мысли об этом она ощутила любопытство и согласилась. Чтобы не шуметь, она решила не переодеваться и идти прямо в ночной рубашке. Поискала шлепанцы, но в темноте никак не могла их нашарить, а зажигать свет было опасно — поэтому пришлось выйти босиком. В прихожей она сняла с вешалки пальто и накинула на себя. В машине Лео извлек свою скандинавскую флягу, в которой намешан был любимый коктейль Гладис — «Плантерс Панч» — смесь рома и фруктового сока. Затем стал говорить, что сожалеет обо всем случившемся. Вскоре Гладис уснула: снотворное, тщательно растворенное Лео в коктейле, подействовало безотказно. Следующий шаг был довольно рискованным — предстояло перенести Гладис на заднее сиденье. Лео осторожно огляделся по сторонам: вокруг никого не было. И все-таки, боясь риска, Лео решил сделать это потом, когда выедет на шоссе, которое в эту пору будет совершенно пустынным.

В девять часов утра он уже был в городе, у подъезда своего дома. Редкие прохожие не обратили внимания на женщину, спящую на заднем сиденье подъехавшей машины. Предстояло преодолеть последний, самый опасный этап: перенести спящую из подземного гаража в квартиру. Лифт все время был занят. Наконец, улучив момент, Лео нажал кнопку вызова. В квартире царил почти полный мрак. Лео опустил Гладис на кровать, раздел, заткнул ей рот шейным платком и связал руки галстуком, который купил когда-то по случаю похорон и которым не думал больше пользоваться. Теперь, чтобы перейти к выполнению второй части плана, надо было прежде всего позвонить Марии Эстер. Но в следующий момент все осложнилось одним обстоятельством: при виде Гладис, раздетой, беззащитной, лежащей в беспамятстве на его кровати, Лео испытал острый приступ желания, противиться которому был просто не в состоянии. Ни о чем другом он думать сейчас не мог. Лео бросился в ванную, смочил кусок ваты хлороформом, вернулся и поднес его к ноздрям Гладис, чтобы продлить ее сон. Когда он сбрасывал с себя ботинки, зазвонил телефон. Это оказалась Мария Эстер. В голосе ее звучали вина и робость. Однако Лео приписал этот новый тон тому, что та, должно быть, догадывается об истинном характере совершенного им некогда преступления, и счел необходимым как можно скорее довести свой план до конца. И с места в карьер заявил Марии Эстер, что Гладис рядом с ним, она без сознания и он уже не в силах себя контролировать. Та поинтересовалась, отчего Гладис без сознания. Лео оставил этот вопрос без ответа. Лишь Мария Эстер в состоянии предотвратить непоправимое, она обязана приехать, — уклончиво сказал он вместо этого.

За те двадцать минут, что у Марии Эстер заняла дорога от своего дома до квартиры Лео, он успел раздеться, обмотать вокруг бедер полотенце, пропитать еще один клок ваты спиртом, чтобы частично привести Гладис в сознание, положить на мраморную плиту возле мойки ампулу с жидкими витаминами красного цвета, другую, желтого цвета, опорожнить в мойку и поставить на одну из конфорок металлическую коробку для стерилизации игл. Все это призвано было встревожить воображение Марии Эстер. Затем он вернулся в единственную в квартире комнату. В полумраке взгляд его различил марокканский нож, который так понравился Марии Эстер во время одного из ее прежних визитов. Наверняка, вспомнив о ноже, та в случае необходимости захочет прибегнуть к его помощи. Лео сунул нож под кровать. Набор же китайских игл вряд ли может быть использован для самообороны, так что Лео оставил их лежать на письменном столе. И упустил из виду массивные толедские ножницы, брошенные на столе среди газетных вырезок. Заслыша приближающиеся к двери шаги Марии Эстер, Лео схватил револьвер, сунул под нос Гладис пропитанную спиртом вату, чтобы привести ее в чувство, подошел к двери и отпер, спрятавшись за нею. Гостья вошла. Судя по всему, оружия для самообороны при ней не было.

Ощущения, испытанные Гладис при виде Лео и Марии Эстер

Пейзаж: мерцающее ночное небо, темно-синее, но прозрачное, как драгоценный камень, который, несмотря на интенсивность своей окраски, позволяет различать сквозь него переплетение оправы и — дальше — бледную кожу пальца, декольтированной груди или ушной мочки. Однако сквозь это столь похожего оттенка небо не видно ни зги — точно там, за ним, ничего и нет. На переднем плане необычайно яркие звезды, без луны. Лежащая под ними земля безжизненна: ровное гранитное плато с возвышающимися там и сям потухшими вулканами. Гранит темно-серый, с прожилками более светлого или более темного оттенка, кратеры вулканов белеют на этом фоне — но не от снега, а покрывающего их однородного, опалового вещества, которое мягко отражает лучи света. Но во всей этой картине не чувствуется ни малейшего движения, ни ветерка, пыль покоится столь же неподвижно, как звезды и камни. В поле зрения — ни окаменевших лесов, ни издохших хищников, ни человеческих останков. Возможно, они погребены под толстыми слоями лавы. Вновь переведя взгляд на звезды, можно различить, как свет их пульсирует, — свидетельство излучаемой ими энергии. Абсолютный покой пейзажа подчеркивают звучащие откуда-то струнные инструменты, преимущественно скрипки. Исполняемая ими мелодия прилипчива, романтична, однако наполнена предвестием чего-то мрачного.

Ощущения Гладис после того, как она замечает пистолет в руке Лео и напряженное молчание Марии Эстер

Угроза — не совпадающая по времени с созерцанием описанного пейзажа, обязательно предшествующая ему. Симпатичная девушка, чьи черты едва намечены несколькими штрихами карандаша на белом фоне — грива светлых волос, падающая на глаз челка — обнаруживает, что ее жизнь в опасности. Она должна стать следующей жертвой. Симпатичная блондинка прячется от дождя под навесом магазинчика и, несмотря на ощущение близости враждебных ей сил, не может определить, в ком они материализованы. Прежним жертвам это тоже не удавалось. Сетчатка ее глаз не улавливает отблеск, бросаемый время от времени однородной белесой массой, от которой мягко отражается свет звезд: молодые организмы мало восприимчивы к предвестиям неблагоприятных перемен и подставляют себя под удар. Тот, кто готов нанести его, ожидает момента, когда жертва выйдет на открытое пространство. Дождь внезапно заканчивается, оставляя после себя совершенно чистое небо, в котором блещут звезды. Девушка решается выйти из-под укрытия и следовать дальше этой пешеходной улицей, закрытой для транспорта. Мокрый асфальт сверкает, отражая огни светящихся вывесок.

Ощущения Гладис после того, как Лео, при полном бездействии Марии Эстер, вновь подносит вату к ее ноздрям

Красота этих звезд может быть названа блистательной, что не лишает ее возможной зловещей власти. Может статься, что проводником генерируемого ими отравленного тока является воздух, которым дышат ее легкие. Прежние жертвы глубоко вдыхали ночной бриз, на лицах их сохранились бессмысленные гримасы, глаза залиты чернотой, губы приоткрыты. Кровь их заледенела и разорвала вены, которые уже не в силах были удерживать ее напор. Последней из жертв удалось еще приоткрыть глаза и смутно различить гранитное плато. Далекий отблеск кратеров осветил последнее ее болезненное содрогание.

Ощущения Гладис при звуке голоса Марии Эстер, спрашивающей Лео, что он задумал

Русоволосая девушка шагает по улице, в переполненном центре города, думая про себя, что если с ней что-нибудь приключится, она всегда сможет обратиться за помощью к любому прохожему. Она уже не сомневается, что за нею следят, — но откуда? Кто-то должен подавать следящим сигналы, причем этот кто-то должен быть человеком, способным узнавать ее в толпе. Поэтому незнакомцев девушка не опасается: в этом городе ее никто не знает. Стало быть, ей следует искать знакомое лицо. Благодаря освещению на центральной улице светло почти как днем, высокие фонари изгибают над нею свои шеи, на конце которых горят ртутные лампы, защищенные алюминиевыми экранами — что еще усиливает их свечение. Вывески же на магазинах составлены из сияющих неоновых трубок — вертикальных и горизонтальных, источник питания которых скрыт за элементами оформления. Русоволосая девушка улавливает нарастающий стрекочущий звук, поднимает голову и замечает, что на вывеске обувного магазина вот-вот произойдет короткое замыкание: между двумя светящимися буквами с интервалом возникает фонтан искр. Она входит в заведение и предупреждает одного из продавцов. Тот отвечает, что, мол, ничего страшного: искрить начало еще несколько дней тому назад и как раз сегодня должны приехать монтеры по осветительной технике. Девушка возвращается на улицу, размышляя о том, что этот продавец из обувного магазина кого-то ей напоминает — или ей уже приходилось его встречать прежде? Она замедляет шаг и оборачивается: тот наблюдает за ней, стоя в дверях магазина, под искрящей вывеской, которая отражается в мокром асфальте.

Ощущения Гладис после того, как Лео на вопрос Марии Эстер отвечает: «Убить ее»

Физическое расстройство: холод, зарождающийся в крови (уже близкой к полному оледенению) производит болезненный эффект: точно тысячи мелких металлических крошек — опилок, рассеянных по всему ее телу, но более всего в висках, горле и сердце, — разом приходят в движение, устремляясь к некоему неизвестно где находящемуся магниту.

Ощущения, испытываемые Марией Эстер, когда, вместо ответа на ее вопрос «За что?», Лео поворачивается к ней своей широкой обнаженной спиной

Геометрическая фигура: высота ее составляет одну треть от ширины, сбоку она не ограничена, отвесная линия высоты образует с плоскостью, на которую она опущена — или основанием, над которым она возвышается — угол в девяносто градусов. Обратная ее сторона в вертикальной проекции напоминает подрамник, какие используют в традиционной живописи маслом. Лицевая же сторона представляет собой гладкую бело-свинцовую поверхность. Основание поначалу кажется горизонтальной плоскостью, однако в действительности оно расположено наклонно, для удобства тысяч зрителей: пару часов назад тут произошла кровавая авария, и решено было воспользоваться этой случайно подвернувшейся поверхностью (которая, возможно, в дальнейшем получит постоянное применение) как экраном для устройства массового зрелища.

Ощущения Марии Эстер после того, как Лео произносит: «Ты об этом никому не расскажешь,» — и, встряхнув Гладис, чтобы окончательно привести ее в чувство, добавляет, — «Я хочу, чтобы она знала, что скоро умрет»

Возможно, происходящее на экране — это прямой репортаж о событиях, которые разворачиваются в этот момент в нескольких километрах оттуда. Телекамеры, зорко фиксирующие все вокруг, спрятаны за обстановкой полутемной спальни. Вопреки настойчивым слухам, трагическое дорожное происшествие не имеет ничего общего с импровизированным спектаклем, каковой разыгрывается именно в силу скопления здесь публики, жаждущей увидеть интимные подробности несчастья, — с тем чтобы, в качестве некой компенсации, предложить ей дополнительное развлечение.

Ощущения, испытываемые Лео между неподвижно лежащей в кровати Гладис — и Марией Эстер, которая, стоя под дулом револьвера посреди комнаты, восклицает, в полном соответствии с его планом: «Прошу тебя, не делай глупостей!»

Удостоверение личности: бумага хорошего качества, плотная, почти как картон, со слегка зубчатым обрезом, лист форматом чуть меньше стандарта, используемого для дипломов. Текст, набранный стилизованным округлым шрифтом, черной краской, охватывает рамка из небесно-голубых лавровых листочков, которая отделена от обреза полем шириной в несколько сантиметров. Самые крупные буквы, расположенные в заглавии по центру, гласят: СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ. В последующих строках сообщается, что такой-то является сыном господина N и его законной супруги. Дополнительные сведения напечатаны синим цветом. Дата и место рождения имярека позволяют сделать вывод, что в войнах ему участвовать не пришлось, зато посчастливилось испытать преимущества системы образования, дающей право на бесплатное обучение в университете. Аккуратный вид документа свидетельствует о том, что родился и вырос он в приличном доме, где заботливо поддерживались чистота и порядок.

Ощущения Лео, когда он замечает, что взгляд Гладис прикован к его половому органу, горбом выпирающему под полотенцем

Пережиток прошлого: в древнем доме нет центрального отопления, и для купания младенца требуются особые приготовления. За час до купания разжигается керосиновая печь и запираются все окна и двери. Из зала доносятся приближающиеся шаги, дверь открывается, и входит медсестра, или няня, или молоденькая тетка. За нею, осторожно ступая и глядя прямо перед собой, входит мать с ребенком на руках. Другая медсестра, нянечка или еще одна молодая тетка, замыкающая процессию, закрывает за собою дверь. Мать останавливается, взор ее все так же вперен куда-то в пустоту. Одна из медсестер берет у нее из рук ребенка, раздевает его и усаживает в ванночку. Сама мать не может всего этого сделать: она слепа. Вторая сестра тем временем опускает руку в ванночку, чтобы проверить температуру воды, и кивает своей напарнице. Та скользит взглядом по взбитой белой пене, затем заканчивает раздевать ребенка, глядя при этом в другую сторону, и погружает его в воду по пухлые розовые плечики. Мать просит, чтобы ее подвели к ванночке и разрешили помыть ребенка. Сестры переглядываются и пытаются отговорить ее — мол, малыш вертится и может выскользнуть у нее из рук и упасть.

Ощущения Лео, когда тот замечает, что взгляд Марии Эстер устремлен в том же направлении, куда смотрит Гладис

Мать настаивает на своем, заверяя медсестер, что будет все делать очень осторожно. Наконец, одна из сестер подводит ее к ванночке и дает ей в руку губку. Мать принимается с любовной нежностью мыть русую головку — мелкие кудри не в силах разгладить даже мыльная вода. Затем переходит к ручкам, нежным подмышкам, грудке, пупку... Одна из сестер убеждает ее, что младенец уже чист, в то время как другая пытается отобрать у нее губку. Но мать твердо намерена довести дело до конца, во что бы то ни стало, ибо в ушах ее звенит радостный смех ребенка, которому нравятся ласковые прикосновения материнских рук. Вдруг лицо слепой искажает гримаса ужаса и отвращения — и сестрам приходится смириться с фактом, что непоправимое все же свершилось. Одна из них вынимает младенца из ванночки и сажает на приготовленное заранее полотенце, стараясь не смотреть на теперь уже очевидное его уродство. Ребенок действительно урод: его мошонка, густо заросшая темными волосами, переходит в половые органы зрелого мужчины — и с покрасневшего члена, смешиваясь с белой пеной, текут густые капли спермы.

Ощущения, испытанные Лео, когда Мария Эстер, под влиянием смутного побуждения как-то разрядить обстановку, вдруг запускает руку под обмотанное им вокруг пояса полотенце и, со словами «Что это у тебя там — птичка?», берет его за член

Прославленная скульптура: идеал грации и изящества, к которому стремилось искусство IV века до нашей эры, воплотился прежде всего в греческих статуях. Красота с легкой примесью меланхолии, запечатленная в божественных творениях Праксителя. Свет скользит по поверхности тел: Пракситель отдавал предпочтение мрамору за его свойства реагировать на освещение. Среди руин Олимпии был найден почти неповрежденным один из его шедевров — статуя Гермеса. Бога, который изначально служил символом плодородия, затем, став обитателем Олимпа, превратился в посланца богов и позже, в римской мифологии, получил имя Меркурия. Изваяние, выполненное Праксителем, отличает красота настолько совершенная, что место ее уже где-то на границе между реальностью и мечтой: лепка утонченная и болезненная. Лицо Гермеса выражает некое, едва уловимое дремотное колебание между абсолютной отрешенностью и раздумьем. В произведениях Праксителя вообще, а особенно в этом, ощущается дух, отличный от суровых норм, характеризовавших расцвет греческой цивилизации. Пропорции Гермеса безукоризненны, и статуя почти не пострадала от времени: отсутствуют лишь правая рука и член божества. Однако размеры тестикулов и густота волос на лобке Гермеса позволяют заключить, что Пракситель не был последователем норм, разработанных его предшественниками (согласно которым уменьшенное изображение мужских гениталий считалось признаком хорошего тона) и потому снабдил своего бога половым органом могучего вида. Впрочем, нынешняя ущербность скульптуры оставляет все эти рассуждения на уровне предположений.

Ощущения, испытываемые Лео, когда он ощущает, как его член, который все еще находится в руке Марии Эстер, начинает медленно возбуждаться

Знаменитый шедевр живописи: папа Сикстус IV повелел воздвигнуть в Ватикане часовню, стены которой позже расписал фресками Микеланджело. На одной из центральных картин росписи — «Страшный суд» — изображено четыреста человеческих фигур. Верхнюю же половину целиком занимает царство небесное, с Христом-судией в центре и Девой Марией подле него. Под ними — души избранных, устремляющиеся к небу; еще ниже, слева — грешники, влекомые в преисподнюю, в центре — поднимающие мертвых из могил ангелы, а справа — лодка Хирона. В группе, окружающей Христа и Богородицу, выделяется святой Севастиан: он сжимает в руке пучок стрел. Этой деталью художник хотел подчеркнуть, что тот принадлежал к римскому войску, возглавляя личную гвардию жестокого императора Диоклетиана. Да и физически он кажется сильнее большинства персонажей фрески: массивный, почти квадратный торс, крупные руки и ноги. Даже жест, в котором застыли его руки, выражает силу и решимость. Лицо же его, напротив, отличает благородная чувствительность, волосы кудрявыми волнами ниспадают на плечи. Край драпировки прикрывает ему пах, однако принимает при этом форму скрываемого под ним органа, который, судя по очертаниям, значительно превосходит размерами аналогичные органы других изображенных художником мужских фигур. Святой Севастиан предстает одной из самых прекрасных, мощных и благородных фигур в сцене Страшного суда — нарисованный в сдержанной гамме охряных оттенков среди пестроты прочих многоцветных персонажей, на фоне прозрачно-голубого неба.

Ощущения Лео в тот момент, как Мария Эстер выпускает из рук его член, уже напрягшийся, не скрываемый, но обрамленный складками полотенца

Представление прославленной оперы: злобный карлик находит в лесной пещере новорожденного младенца и решает, что это тот самый грядущий мститель за человечество, о пришествии которого возвещали птицы в лесу. Зигфрид растет среди лесной чащи, учась у карлика боевому искусству. Тот выковывает для своего воспитанника непобедимый меч, призванный поразить дракона, который охраняет сокровище богов. Однажды, любуясь юным героем, одаренным сверхчеловеческой силой, его наставник осознает, что решающий день настал. В самом дремучем конце леса спрятано логово дракона, мрачная пещера. Карлик предупреждает Зигфрида о кровожадности чудовища и смертельном страхе, который внушает один его вид. В ответ юноша спрашивает, что такое «страх». При встрече с драконом ты это узнаешь, отвечает тот. Однако Зигфрид пропускает мимо ушей рассуждения карлика и велит, чтобы тот оставил его одного. Затем укладывается отдохнуть под кущей дерев, в мертвой лесной тиши. Юноша чувствует на сердце тоску, не понимая, отчего, — как непонятно ему и значение слова «одиночество». Не знавший своих родителей, он пытается представить себе их лица. Лесные птахи, сжалившись над грустящим, начинают щебетать песни, чтобы развеселить его. Зигфрид решает присоединиться к их музыке и делает себе из тростника флейту — однако звуки ее кажутся ему чересчур тихими. Тогда он берет свой серебряный рог и трубит в него. Зычный, ликующий голос рога будит дракона, который выползает из своего логова, чтобы расправиться с неосторожным смельчаком. Зигфрид замечает приближение чудовища, но пульс его бьется ровно, как всегда: герою неведома дрожь страха. Одним прыжком он оказывается лицом к лицу с драконом и вонзает тому в горло свой меч. Чудище, умирая, успевает поведать юноше, что над его мечом вечно будет тяготеть коварный рок, так как существует на свете человек, живущий лишь ради того, чтобы убить его и завладеть его мечом. Дракон испускает дух, кровь его заливает руки Зигфрида и словно обжигает их. Герой подносит горящую руку ко рту — и вкус этой крови наделяет его новым даром: он начинает понимать язык птиц.

Ощущения Лео при виде улыбки на губах Марии Эстер

Из песни жаворонка Зигфрид узнает, что среди сокровищ, охранявшихся драконом, есть волшебное кольцо. Герой находит его, надевает на палец и зовет карлика, желая показать тому сокровище, — однако птицы предупреждают его, что тот лелеет предательские планы и попытается отравить Зигфрида. Юноша отказывается этому верить, но когда бывший его наставник приближается к нему, предлагая якобы освежающий напиток — ему становится очевиден смысл этого коварного жеста и завистливых славословий карлика. В кубке скрывается яд, с помощью которого гном думает умертвить его и завладеть сокровищем. Все еще не в силах поверить в подобную низость, Зигфрид отворачивается, чтобы не видеть этой подлости, но невольно видит отражение искаженного ненавистью лица карлика на блестящей поверхности своего меча — и, внезапно обернувшись, одним ударом поражает изменника. Лесные звери встречают этот поступок восторженным ревом. Птицы заливаются щебетом. Герой стоит в центре сцены, залитый светом самых мощных прожекторов оперного театра, затем на глазах у ошеломленных зрителей срывает с себя покрывающую его львиную шкуру и остается нагишом. Величественная музыка Вагнера заглушает восхищенные ахи и возмущенный ропот лож. Зигфрид намеревается искупаться в крови дракона и обрести неуязвимость.

Ощущения, испытываемые Лео, когда он поднимает руку и гладит щеку Марии Эстер

Шепот леса так нежен. Он вновь навевает на героя грусть. Зигфрид спрашивает птиц о своих родителях. Те отвечают, что отец и мать его мертвы, однако есть другое существо, которое ждет его: девушка, спящая на вершине горы, в окружении высоких языков пламени. Лишь мужчине, не ведающему страху, под силу вызволить ее оттуда. Зигфрид не понимает, о чем они щебечут — ведь он никогда еще не видел женщин. Одна из птах, слетев с гнезда, описывает в воздухе круг и говорит герою, что будет указывать ему путь. Но просит, чтобы тот прикрыл свою наготу: ибо подчеркнуто, кричаще выпирающее в нем мужское начало может испугать дочь богов. Пичуга летит вперед, ища дорогу в лесной чаще, а Зигфрид, окрыленный предчувствием счастья, следует за ней.

Ощущения Лео после того, как он кладет револьвер на кровать, к ногам Гладис

Ночь сотрясает буря, огненное кольцо угрожающе трещит и пышет жаром, однако Зигфрид, защитив себя найденным среди сокровищ дракона шлемом, проходит сквозь огонь невредимым. С высоты скалы, куда он взобрался, герой созерцает неизвестное ему спящее существо, которое скрыто от глаз воинским плащом. Затем приближается и срывает плащ. Взору его предстает обнаженное тело, отличное от его собственного. Наконец-то ему открывается, что такое женщина. Юношу охватывает совершенно неведомое ему прежде чувство, порождая в нем дрожь. Благодаря женщине он впервые сумел изведать страх. От вида спящей женщины! Он обращается к ней, спрашивая, как ее зовут, — однако та погружена в крепкий сон. Ее белоснежная, нежная кожа напоминает ему изысканные ночные цветы под блеском луны, к которым следует прикасаться очень осторожно, чтобы они не облетели. Он, чуть дыша, прикасается к ней — и тут замечает ее уста, розовые, как спелый плод. Желая отведать их вкус, он склоняется и припадает к ним своими губами. Ее губы оказываются приятными на прикосновение, но безвкусными. Чтобы лучше разобрать их вкус, юноша запускает внутрь язык — и тогда девушка, очнувшись от летаргического сна, который наслан был на нее божественным велением, приподнимается и оглядывается, заново узнавая мир. Непобедимый герой вернул ее к жизни.

Ощущения, испытываемые Лео при взгляде на Гладис, когда он разматывает и снимает прикрывавшее его полотенце

Зигфрид, повинуясь слепому импульсу, пытается обнять очнувшуюся красавицу, но та уворачивается: ведь она богиня, и ни один смертный еще не смел прикоснуться к ней. Девушка не сознает, что поцелуй Зигфрида превратил ее в обычную женщину. Видя, как она срывается с места и бежит в огненном кольце, он, пораженный ее грацией и красотой, воспламеняется и решает освободиться от львиной шкуры, чтобы отсветы пламени осветили два столь разных и столь прекрасных тела. У публики в зале перехватывает дыхание. Вид обнаженного мужского тела путает девушку, и она, легкая и быстрая как газель, хочет скрыться прочь. Но герой успевает задержать ее, целует и, чтобы крепче прижать к себе, вводит свою плоть в ее нежно-белое тело. Девушка стремится вырваться — но поздно. Публика, оскорбленная подобным непристойным зрелищем, поднимается и намеревается покинуть театр, однако Зигфрид не дает ей такой возможности: выходы из зала исчезли, и оперный театр незаметно трансформировался в какое-то иное сооружение, откуда нельзя выйти. Теперь это больше всего похоже на гигантский цирк шапито.

Ощущения Лео, когда он протягивает руку к лампе и свет ее заливает их троих

Теперь все те же двое актеров раскачиваются на трапециях, точно обретя крылья, и с любопытством глядят наверх, гадая, действительно ли там, в верхней точке шатра, так холодно, как представляется воображению.

Так они продолжают раскачиваться некоторое время, описывая время от времени смелые сальто на своих опорах. Наконец, он перелетает на другую, самую высокую трапецию и знаком велит партнерше присоединиться к нему. Она боится, он настаивает. Она набирается храбрости и бросается в пустоту — в то мгновение, как он должен подхватить ее на лету, точно рассчитав момент и подогнав свою трапецию к точке пересечения с ее траекторией. Затем вместе, еще раскачавшись, они взмоют ввысь, куда едва достает глаз, чтобы, описав пируэт в воздухе, дотронуться до шероховатой, прохладной парусины под куполом самого большого цирка в мире. Однако цена этого безрассудства может оказаться чрезмерно высокой, так как сетка, обычно предохраняющая воздушных гимнастов от падения, снята и сорвавшийся с такой высоты поплатится жизнью.

Ощущения, испытываемые Марией Эстер в то время как Лео берет ее за руку и ведет за собой к постели

Применение платины: несмотря на высокую стоимость металл этот, наряду с иридием, является одним из материалов, наиболее используемых при изготовлении тех искусственных спутников, которые запускаются коммерческими фирмами на околоземную орбиту с тем расчетом, чтобы они, вращаясь со скоростью обращения Земли, висели неподвижной звездой над определенной географической точкой. Солнце обеспечивает им необходимую подзарядку — благодаря свойству драгоценного металла улавливать солнечные лучи и преобразовывать их в электрическую энергию. Спутник вращается на своей орбите с выверенной до совершенства скоростью — запущенный с Земли при помощи принципа, который специалисты-физики называют центробежной силой и которая, в соединении с собственным весом спутника, определяет конечную траекторию его полета.

Ощущения Марии Эстер при виде того, как Лео перекладывает Гладис к дальнему краю кровати, прислоненному к стене

Новое небесное тело является не чем иным, как ретрансляционной станцией, назначение которой — улавливать волны, посылаемые с Земли (всегда то прямой линии), и передавать их дальше: в направлении приемника, расположенного на другом континенте, возможно, даже на вражеской территории. Неприятель может быть заинтересован или не заинтересован в том, чтобы принимать эти сигналы, но передающая станция любыми средствами постарается установить связь. На службу передающей антенны поставлены будут самые престижные образцы, какие только имеются в распоряжении, и, путем изменения магнитного поля, произведены будут модуляции, предусмотренные международными соглашениями. Сама эта передающая антенна единодушно провозглашена экспертами шедевры радиоэлектроники. Размеры ее впечатляют. Параболический колпак антенны являет собой особого рода вогнутость, покрытую сетью проводов, повторяющей рисунок пчелиных сот. Однако ряд иностранных держав пока сопротивляется установлению такого контакта.

Ощущения, испытываемые Марией Эстер в тот миг, когда Лео укладывает ее на постель рядом с Гладис

Внезапное потрясение охватывает мир: неизвестно, кто распорядился начать трансляцию. Безжизненные прежде ячейки пчелиных сот в одно мгновение освещаются и оживают, раскаляясь добела. Самое важное — чтобы спутник не поддерживал изначально заданную ему скорость и не сбился с орбиты. Стоит ему потерять скорость — и он рухнет на Землю, словно обычный камень, подчиняясь закону тяготения. Что касается реакции неприятеля, то ее предвидеть нетрудно.

Ощущения Марии Эстер, когда Лео задирает ей юбку, приспускает трусики и гладит рукой лобок

И вот уже через космос несется первая трансляция. Ввиду технических неполадок речь выступающих разобрать невозможно: голоса их перекрываются шумами. Тем не менее, выражение лица ведущей, женщины зрелого возраста, лучше всяких слов говорит о важности того, что она излагает, ее манера изложения лишь подчеркивает ее ученость. Развалившиеся же на диване девицы дешевого пошиба, которые ей отвечают, одним своим видом исчерпывающе выражают банальность своих заглушаемых помехами разглагольствований. Таким образом, превосходство зрелой ведущей очевидно — но если бы изображение сопровождалось нормальным звуком, могли бы возникнуть ненужные факторы, которые осложнили бы осознание этого превосходства.

Ощущения, испытываемые Гладис в то время как Лео мягко, но решительно раздвигает ей ноги — поцеловав перед этим в губы Марию Эстер

Пейзаж: поле, покрытое невысокими взгорками, так что горизонт за ним представляется волнистым. Светло-коричневая, непаханная земля, песчаная и, видимо, сухая. Один из холмов, чуть выше остальных, заслоняет обзор, так что взгляду предстают лишь его очертания, а за ними — безоблачное, розовеющее вечернее небо. Несколько тучек на горизонте, обрамляющих заходящее солнце, не предвещают ненастья, а выполняют чисто декоративную функцию. По краям они переливаются алым и розовым в золотистых отблесках. Полный покой, нарушаемый лишь теплым ветерком, налетающим, кажется, с запада, да легкими шорохами и доносящимися издали криками птиц. Последние вот-вот должны появиться в небе, но абрис холма пока скрывает их от глаз.

Ощущения Гладис, когда Лео осторожно, но все же болезненно для нее овладевает ею

На вершине холма показывается пахарь, направляющий лемех своего плуга. За ним, щебеча, следует стайка птиц. Силуэт землепашца вырисовывается на фоне заходящего солнца, и, в силу контрастного освещения, черт его лица не видно: невозможно разобрать, выражает ли оно жестокость или дружелюбие. Очертания его тела исполнены силы и гармонии, голова гордо поднята. Из деталей одежды можно добавить к его описанию рубаху, рукава которой засучены почти до подмышек, и крестьянские порты. Лежащей теперь перед ним бедной, песчаной почве предстоит стать следующим объектом его трудов — если только, уверившись в ее бесплодии, он не сочтет за лучшее отказаться от бесполезных усилий. Оратай впервые за время пахоты наклоняет вниз голову и принимается рассматривать землю, лежащую под его ногами.

Ощущения Гладис по мере того, как боль понемногу стихает и ока начинает испытывать растущее наслаждение

Пахарь уже успел продвинуться вперед, и теперь свет заходящего солнца больше не бьет в глаза, позволяя разглядеть его черты. Трудно сказать, приятны они или нет, поскольку выражение безграничной нежности, озаряющей их сейчас, способно украсить любое лицо. Лемех его плуга остр, но шероховат, грубо обработан — молотом на простой наковальне. Землепашец решительно ступает, глубоко вонзая лезвие плуга в землю, которая раскрывается ему навстречу. Славный пахарь! Потом своим создает он будущее страны... Из семени, которое кинет он в только что открытую борозду, вызрев, пробьется слабый росток, который позже станет налитым колосом, чтобы насытить людей. Взрывая плугом целину, он молится в душе, чтобы сбылась желанная химера. Я, земля, смертельно раненная этим плугом, без стона истекаю кровью, чтобы прорасти ячменем, рожью, пшеницей и кукурузой. В сноси скромности и простоте ты, может статься, не сознаешь величие труда своего. Ты сеешь любовь и благо. Слава тебе, землепашец! Тяжким трудом куешь ты могущество своей земли...

Глава XIV

Джинджер Роджерс (ей нужно пораньше лечь спать, так как она работает на оружейном заводе в первую смену; но в это время ее малыш начинает плакать, она берет его на руки, прижимает к груди, подходит с ним к освещенному лампой столику, на котором стоит фотография солдата в форме времен Второй Мировой, и показывает карточку ребенку). Это вот твой отец, сынок... А это твой сын — видишь, Крис? Вам никогда не суждено свидеться. Только с моей помощью вы можете узнать друг о друге. Поэтому я сейчас и знакомлю вас. Видишь, это твой отец, сынок. У тебя те же глаза, те же вихры... Запомни его, золото мое, всегда помни его, всю жизнь. Он не оставил тебе наследства, радость моя: просто не успел. Ни миллионов долларов, ни загородных вилл, ни машин последней модели — ничего, сынок. Лишь более справедливый мир, чтобы ты мог расти спокойно. Вот твое единственное наследство. Личный дар тебе от твоего отца...

(«Нежная подруга», Ар-Кей-Оу-Рэйдио Пикчерс)

Версия, которую изложил бы привратник администратору здания, если бы тот решил допросить его о произошедшем 21 мая 1969 года на квартире Леопольдо Друсковича

Было около половины десятого утра, я подметал дорожку. Тут возле подъезда остановилось такси, из него вылезли двое и спросили, не из этого ли я дома. Это были сеньора более старшего возраста и молодой человек (ее сын, как потом я узнал). Услыхав, что я здешний привратник, они спросили, какой номер квартиры у господина Друсковича — 8А? Я ответил, что да. Я и представить себе не мог, чем все это для меня обернется. Женщина увидела, что дверь подъезда открыта — как и всегда по утрам, когда я прибираюсь у входа — и вошла, не говоря ни слова. А мужчина остался на улице возле подъезда. Я заметил, как она села в лифт. Чуть погодя мужчина затеял со мной разговор, не помню уж о чем, но только не об этой квартире 8А. Прошло еще немного времени. Пока я заканчивал мести, мужчина раза два или три успел взглянуть на часы. Хотя не прошло, наверное, и десяти-пятнадцати минут. Потом, в конце концов, подошел и сказал, что, похоже, ему потребуется моя помощь в одном очень серьезном деле. Друскович тяжело болен, объяснил он, и, наверное, придется подсобить его матери, чтобы она смогла со всем этим управиться.

Мне все это показалось странным. Но мы поднялись, и когда очутились на площадке восьмого этажа, я навострил уши, чтобы услышать, не доносится ли чего-нибудь из-за двери 8А, но ничего не услышал. А этот парень прямиком подошел к двери, постучал этак довольно сильно и спросил: «Мама, с тобой там все в порядке?» — ну, или что-то в этом роде. Никто ничего не ответил. Тогда он сказал мне, что мать, перед тем как ехать, велела ему, если она не вернется от Друсковича через десять минут, подняться за ней: у того, мол, нервное расстройство и она его побаивается.

Парень опять постучал в дверь и позвал мать — и снова никто не ответил. Тогда он попросил меня открыть дверь: у вас, мол, наверняка есть дубликат ключа — вдруг там что произошло. Может, Друсковичу совсем плохо, надо срочно везти его в больницу, он же сам потом скажет нам спасибо. Я мог бы отговориться, что мне надо спуститься за ключами к себе вниз, но поскольку по утрам они всегда при мне, я, ничтоже сумняшась, вытащил связку, вставил в замок стандартный большой ключ, которым отпираются все квартиры А, и открыл.

Друскович сидел, в чем мать родила, на кровати. Когда мы вошли, он обернулся к двери и тут же прикрылся, чем под руку попалось. Еще на кровати, укрытая простыней, лежала женщина, а та, вторая — мать парня — стояла посреди комнаты и приводила кое-как в порядок одежду. Я заметил, что Друскович держит что-то в руке, которую он тоже спрятал, и подумал, что, наверно, пистолет — хотя не был уверен. Мать этого парня вышла на лестницу, и я вместе с ними двумя спустился вниз на лифте. В лифте она сказала, что больше ноги ее в этом доме не будет и что она не желает быть причастной к этой дряни, и поблагодарила меня за то, что я открыл для них дверь. Я спросил их, как быть, если Друскович надумает скандалить, и парень пообещал, что вернется и обо всем со мной поговорит, но это было еще вчера, и он так и не вернулся.

Тогда я решил пойти извиниться перед сеньором Друсковичем, объяснить, как все было: что мне сказали, будто он болен, и я поверил. Я позвонил в дверь и сказал, что я один, те двое уехали. Он мне открыл — все так же в чем мать родила. Тряпка, которой он перед этим прикрылся, валялась на столе, а рядом с ней пистолет, как я и думал. Он, значит, совсем голый — и женщина с таким, выбитым, что ли, глазом, который у нее никак не открывался: та все так же лежит на кровати, под простыней.

Я прямо с порога начал объяснять, что вернулся попросить извинения за то, что поддался на уговоры и отпер дверь посторонним, — но парень наговорил мне, будто сеньор Друскович совсем плох и нужно срочно войти и посмотреть, что с ним. Я чуть не на коленях перед ним ползал, потому что по лицу его было видно, что никакой он не больной, а зол на меня, как черт, за то, что я сунул нос не в свое дело. Глаза у него аж налились кровью.

И тут он вдруг начинает смеяться и говорит, обращаясь к той женщине на кровати, что за все время не проронила ни слова, — что не только у него, у меня тоже не стоит, и он не один такой. И все знай себе хохочет — хотя видно, что на самом деле на уме у него затеять свару. Если бы ты, говорит, не высвободилась, когда они постучали, мы бы закончили то, что должны были довести до конца, а теперь все накрылось — и ты сама во всем виновата. С этими, значит, словами подходит он к постели, срывает с нее простыню и оставляет ее лежать голой. А та, сразу видно, боится его до смерти: даже не шевельнулась. Точно кошка, когда на ту лает собака, а она и хочет пуститься наутек, и не может. Тогда он снова завел свое: «Видишь, у этого тоже не встает». А потом ко мне — спускай, мол, штаны, лови момент, пока она хочет. Я, видя, что они оба не в себе, решил двигать прочь подобру-поздорову. Она на лицо-то была неказиста, а тело, и правда, у нее было красивое. Только было стал я бочком пробираться к двери, как он схватил меня и повалил на нее. Тут я решил во что бы то ни стало делать ноги, сказал, что мне некогда, поднялся — а он меня снова пихнул на нее. Ну, я завелся и стал кричать, чтобы он со мной повежливей, что я многое жильцам прощаю, но он перебарщивает и не помню уж, что еще. А он в ответ как вмажет мне по яйцам, так что я согнулся от боли, и говорит, что я все вру и что на самом деле у меня просто не стоит. Я кое-как доковылял до двери и потрюхал прочь на полусогнутых.

С полчаса этак спустя, когда я мыл лестницу между последними этажами, он вдруг появился — причем явно специально меня искал — и дал мне бумажку в сто тысяч песо. И сказал, что был пьян, теперь, мол, протрезвел, раскаивается и просит его простить. Я сгреб деньги, потому что он передо мной был и вправду сильно виноват. Он сообщил, что ему нужно на пару дней уехать, а та сеньора остается — в случае чего она всегда там, у него. Больше ничего не добавил и ушел.

Действия Лео Друсковича в течение 21 и 22 мая 1969 года

Загладив свою вину перед привратником дома, где он жил, Лео направился к себе в редакцию. Оттуда позвонил в комиссию, ведающую участием Аргентины в фестивале Сан-Паулу, и сообщил ответственному за подготовку к фестивалю, что Гладис Эбе Д'Онофрио отказывается представлять Аргентину на этом форуме по состоянию здоровья и что в связи с этим, в качестве замены, необходимо немедленно вызвать Марию Эстер Вилу. Поскольку официально кандидатура аргентинского участника еще не оглашена, то в случае согласия Марии Эстер можно будет тут же сообщить журналистам о ее избрании.

Телефонный собеседник Лео отвечал ему, что лично он по-прежнему находится под глубоким впечатлением от работ Гладис Эбе Д'Онофрио и хотел бы, как только та поправится, организовать ее персональную выставку в одной из новых муниципальных галерей, где просто идеальные условия для представления того рода творчества, которым занимается госпожа Д'Онофрио. И на прощание попросил, чтобы Лео позвонил ему на следующий день, так как, учитывая его дружеские отношения с директором этой галереи, он наверняка сможет уже сказать нечто определенное относительно этого проекта. И предложил, чтобы Лео, как открыватель этого дарования, поместил в своем журнале рекламу первой персональной выставки Гладис Эбе Д'Онофрио для привлечения столичной публики.

Не отдохнув накануне, Лео оказался не в состоянии работать: промучившись несколько часов кряду, он порвал все написанное и покинул редакцию. Запасшись снотворным, он снял номер в одном из центральных отелей и, понадеявшись, что усталость свалит его с ног, поднялся туда и попытался сразу лечь спать. Но заснуть ему не удалось. Он подумал о Гладис и испытываемых ею схожих проблемах, встал, открыл пузырек с таблетками — и вновь на ум ему пришла Гладис с ее склонностью к самоубийству. Он принял две таблетки, солидную дозу, и проспал мертвым сном до утра.

Проснувшись, он ощутил сильную головную боль. Необходимость снова влезать в ту же одежду, что и вчера, привела его в бешенство. Не побрившись, он отправился в редакцию журнала. Но сосредоточиться на работе снова не сумел. Мигрень мучила его все сильнее. Именно в таком состоянии застал его звонок давешнего собеседника, который передал ему, что только что сообщил журналистам имя аргентинской участницы фестиваля в Сан-Паулу и известие это будет опубликовано в вечернем выпуске газет. Кроме того, продолжал тот, он успел переговорить с директором галереи, который живо заинтересовался его предложением и попросил, чтобы Лео с сеньоритой Д'Онофрио приехали сегодня вечером к нему домой, где в половине одиннадцатого собирается представительное общество знатоков искусства.

Завершив разговор, Лео набрал номер своей квартиры, чтобы поговорить с Гладис. Когда та подняла трубку, он известил ее, что в вечерних газетах будет опубликовано имя аргентинской участницы фестиваля, что это будет не она и что сделано это для того, чтобы не подвергать ее расстроенную психику подобному тяжкому испытанию. Гладис промолчала. Вместо этого, продолжал Лео, он устроит ей для начала менее рискованную премьеру — перед отечественной публикой. Для этого она должна явиться сегодня вечером в гости к директору одной галереи — он продиктовал ей адрес и, добавив, что самого его там не будет, положил трубку.

Убедившись, что сегодня ему вновь не суждено нормально поработать, он раздал кое-какие поручения, попрощался и двинулся на своей машине в направлении шоссе, по которому можно было бы выехать прочь из города. Выбор его пал на дорогу № 9, на Росарио. Он намеревался добраться до какого-нибудь открытого места, там остановиться и подышать свежим воздухом. Мчаться на скорости было приятно, перипетий дорожного движения отвлекали его от мыслей, а один раз, обойдя по правой полосе сразу двух водителей, которые никак не хотели его пропускать, он даже рассмеялся от удовольствия.

Километрах в двухстах от столицы он, с превышением скорости, миновал пункт дорожного контроля. Дежурный инспектор это заметил и попытался связаться с постом в тридцати километрах дальше по шоссе — но линия все время была занята, и он сумел пробиться лишь после того, как Лео, все так же не сбавляя скорости, уже пронесся мимо постового. Задержать его тот не смог, будучи связан по рукам и ногам разбирательством с другими нарушителями.

Наконец, Лео почувствовал себя лучше и притормозил у мотеля на 250-м километре. Впервые за несколько дней у него разыгрался аппетит.

Перекусив, он решил вернуться в город. Ход его рассуждений, вкратце, был таков: Мария Эстер, став свидетелем разыгранной прошлым утром сцены и, впридачу, удостоившись звания аргентинской участницы фестиваля Сан-Паулу, больше не станет преследовать его своими подозрениями; однако, хотя план его в целом удался, возникли новые, иного рода осложнения; как бы то ни было, задуманный им план увенчался успехом; что касается дисквалификации Гладис Эбе Д'Онофрио, то это нельзя назвать несправедливостью, так как она действительно не в состоянии была бы выдержать подобное испытание, — однако, учитывая, что изначально она была его протеже, он, дабы не возбуждать подозрений, должен сегодня вечером съездить вместе с нею в гости к этому директору галереи: и поскольку в его же собственных интересах, чтобы их с Гладис увидели вместе на этой встрече, он лично обеспечит ее присутствие там.

Он наддал газу. Когда Лео вновь поравнялся с пунктом дорожного контроля на 210-м километре, дежурный инспектор узнал его машину и сейчас же позвонил дальше по трассе, чтобы там перехватили нарушителя. Когда Лео поравнялся со следующим контрольным пунктом, было уже около шести вечера, и он гнал машину на еще большей скорости, чтобы поскорей добраться до города и приступить к выполнению созревшего у него в голове нового плана. Однако там его уже поджидали двое полицейских на мотоциклах, которые тут же ринулись за ним вдогонку. Лео заметил преследование, и его воспаленному сознанию представилось, будто полиция, при пособничестве его психиатра и Марии Эстер, сумела-таки докопаться до истинной картины преступления, совершенного им некогда на пустыре. Лео еще прибавил ходу. Пытаясь обойти справа впереди идущую машину на участке, за которым начинался поворот, он не справился с управлением — и автомобиль на скорости перевернулся...

Официальный акт аутопсии

Место происшествия: Барадеро

Дата: 22 мая 1969 года

Имя потерпевшего: неизвестно

Обстоятельства аварии: водитель, пол мужской; потерпел аварию на трассе № 9; автомобиль на ходу перевернулся; машина будет перевезена краном завтра; документы потерпевшего, очевидно, внутри; автомобиль в разбитом состоянии оставлен в кювете, в 14 километрах от данного населенного пункта

Медицинское заключение: труп мужчины средних лет, общее отвердение тканей, кожа белая, волосы русые, густые, подкожный жировой слой незначительный

Результаты внешнего осмотра, ощупывания и простукивания трупа: раны травматического происхождения на лице — глубокие, резаные, кровоточащие; в том числе одна на верхней губе, с десенным кровотечением; крупная гематома и содранная кожа в районе лба, с правой стороны; вторая, аналогичной формы и размера, в районе височной кости. Множественные ушибы правой ноги, перелом бедра в средней части, коленной чашечки и подъема стопы.

Глубокое вскрытие кожи и тканей, выполненное коротким ланцетом с закругленным лезвием, показало следующее: при снятии кожно-волосяного покрова путем полусечения видна гематома в области теменной кости. Благодаря полученной пострадавшим черепной травме, без вскрытия и извлечения мозгового вещества наблюдается перелом основания черепа, простирающийся до височной кости. В мозговом веществе отмечены множественные разрывы кровеносных сосудов. При вертикальном разрезе мозгового вещества обнажаются кровяные экссудаты.

Выполнен разрез по внешней стороне бедра с целью обнаружения перелома кости. Установлено место перелома, а также наличие вокруг большой кольцевой зоны кровотечения

Детали, опущенные при составлении официального акта аутопсии

После смерти человеческое тело претерпевает изменения, общие для представителей всех возрастов и рас (за исключением редких случаев, когда ряд известных заболеваний вызывает в организме определенные отклонения). В теле Леопольдо Друсковича засвидетельствованы были общераспространенные изменения.

Сердце: уже через несколько часов после наступления смерти в сердце начинается процесс затвердевания тканей; сначала цепенеет левый желудочек и, сжимаясь, опустошается почти целиком, затем правый — опустошаясь до половины; первые полтора часа кровь еще сохраняет свою текучесть, позже коагулируется.

Кровь: она, как уже было сказано, коагулируется в сосудах, оставаясь жидкой лишь в случае асфиксии; позже в ней поселяются и размножаются кишечные бактерии.

Мозг: процессы трупного распада развиваются в мозгу очень быстро, симптомом чего служит появление серо-зеленой окраски в заполненных газом пустотах.

Полость рта: наиболее значительные изменения происходят под влиянием десикации после того, как рот остается открытым; кроме того, вследствие окаменения жевательных мускулов на языке обозначаются отпечатки, оставленные зубами.

Зубы и челюсти: зубы в наименьшей степени подвержены омертвению и потому часто служат для опознания трупа; однако воздействие воздуха и повышенной влажности могут ускорить их распад.

Пищевод и носоглотка: нередко загрязнение их желудочными нечистотами, происходящее во время агонии и, затем, транспортировки трупа.

Бронхи и гортань: то же самое, несмотря на то, что органы эти принадлежат к дыхательной, а не пищеварительной системе.

Легкие и плевра: в легкие и плевру также может попасть содержимое желудка; происходит это двумя путями: либо вследствие кислотного обмякания легкого, которое распространяется на плевру и пищеварительный тракт, разрушая их и открывая доступ желудочным отходам, либо, наоборот, вследствие трупного размягчения пищевода с последующим прободением плевры; в любом из этих случаев в легких и плевре обнаруживается бурая жидкость с резким кислотным запахом.

Печень: при надрезе из нее выступает — сама или после нажатия грязно-красного цвета пенящаяся кровь. Наполненные газом пузырьки могут появляться в разных количествах, в зависимости от чего весь орган приобретает губчатый вид, либо пенистый эффект возникает лишь в месте разреза.

Желудок: его клапаны с обеих сторон сжимаются до полного закрытия; затем, с началом общей релаксации, клапаны эти и их сфинктеры также разжимаются. Содержимое желудка может мало-помалу перетечь в полость рта, в особенности если переменить положение трупа; вскоре наступает черед самопоглощения желудка под воздействием его собственных соков или желудочной кислоты, выделенной перед наступлением смерти — вследствие чего слизистая оболочка приобретает особую прозрачность и в конце концов полностью исчезает; подслизистая также претерпевает подобную трансформацию, изменяя свой цвет, покуда, наконец, мышечная ткань не обмякает, в свою очередь, и стенка желудка — сама собою или при малейшем контакте — не прорывается; содержимое желудка выливается в брюшную полость, где продолжает свое растворяющее действие, поглощая прежде всего жировую ткань.

Кишечник: стенки кишечника, растянутые образующимися в нем после смерти газами, становятся тонкими и бледными; газы скапливаются в верхней части кишечника, в то время как кровь стекает в нижнюю его часть, в область таза, который вследствие этого приобретает синеватую окраску.

Мужские половые органы: мышцы полости, в которой находятся семенники, также подвергаются трупному затвердеванию, в результате чего содержимое их вытесняется в мочеиспускательный канал, по которому может быть извергнуто наружу.

Мышцы: вскоре после наступления смерти, часа через два-четыре, начинается трупное оцепенение, то есть сокращение и затвердевание мышц; причиной этого является сжатие тканей под воздействием образующихся в мертвом теле кислот.

Скелет: он не претерпевает сколь-нибудь значительных изменений; разложение костного мозга наступает сравнительно нескоро.

Глава XV

Грета Гарбо (знаменитая танцовщица, только что с успехом выступив со своей балетной труппой, вернулась в номер в берлинском «Гранд-Отеле», чтобы разделить радость с дорогим для нее человеком, однако тот не пришел; уже поздно, оркестр, весь день игравший в холле несколькими этажами ниже, умолк, музыканты расходятся). Вот и музыка смолкла... Какая сегодня вечером тишина! Никогда еще не было так тихо в «Гранд-Отеле»... (на глаза ей попадается корзина с цветами от поклонников). Эти цветы навевают мне мысли о похоронах. А тебе, Сюзетт?

Преданная служанка. Просто каллы, мадам.

Грета Гарбо. Сюзетт... прошу тебя, позвони в номер барона... (Служанка набирает номер, слышны гудки, никто не отвечает)

Преданная служанка. Не отвечает, мадам.

Грета Гарбо (не зная, что ожидаемый ею барон фон Гайргерн, ее любовник, со вчерашнего дня лежит, убитый, в своем номере). Попробуй еще раз, Сюзетт... (тихо, самой себе). Приди ко мне, любимый... ты нужен мне. Вчера я всю ночь не сомкнула глаз. Я была уверена, что ты придешь...

(«Гранд-Отель», Метро-Голдуин-Мэйер)

Буэнос-Айрес, 22 мая 1960 года

Прождав целый день в квартире Леопольдо Друсковича, Гладис получила чемодан с вещами, высланный ей матерью из Плайи Бланки. Она даже не смогла дать на чай курьеру, так как тот не мог разменять ей банкноту в десять тысяч песо, которую Лео оставил под тяжелыми толедскими ножницами. Первым делом она извлекла из чемодана пузырек с транквилизатором: всю ночь она не сомкнула глаз и теперь ей просто необходимо было дать отдых нервам. На часах было 18.23. Несколькими часами раньше Лео сообщил ей, что имя нового аргентинского участника, избранного на фестиваль в Сан-Паулу, будет опубликовано в вечернем выпуске крупной газеты, который выходит в 19.00. Примерно в половине восьмого, как обычно, почтальон должен сунуть газету под дверь, а три часа спустя, как предупредил Лео, Гладис должна присутствовать на важной встрече, где ей будет дан окончательный ответ. Гладис подумала, что если принять успокоительное сейчас, то чтение газетного сообщения может снова выбить ее из колеи, и потребуется принять дополнительную дозу. Среди прочего мать переслала ей бигуди и всю ее косметику. Гладис пришла в голову мысль, что закручивание волос на бигуди поможет ей успокоить нервы. К тому же, если ближе к ночи у нее достанет сил ехать на это сборище, — волосы уже будут завиты и останется их только причесать. Она постаралась растянуть завивку как можно дольше, чтобы убить время в ожидании вечерней газеты. Через четверть часа, однако, операция эта была завершена, и Гладис перешла к следующей, начав намазывать лицо питательным кремом. Это занятие, вкупе с массажом лица, отняло у нее еще десять минут.

За это время в уме ее, в обобщенном виде, протекали следующие рассуждения: поскольку психическое состояние ее действительно далеко от нормального. Лео имел право отстранить ее от поездки в Сан-Паулу; возможно, она окажется не в силах выдержать даже предстоящей ей сегодня вечером встречи в доме директора крупной муниципальной галереи; приглашение ее туда — не более чем утешительная мера, компенсация за отклонение ее кандидатуры для поездки на фестиваль, и должно рассматриваться скорее как акт милосердия, нежели профессионального признания; и ее творчество, судя по всему, представляет собой сплошной блеф; если бы это было не так, Лео послал бы ее в Сан-Паулу; а если творчество ее просто блеф, она никогда не осмелится демонстрировать его в художественных галереях, ни даже перед близкими друзьями; однако в таком случае, не выставляясь, нечего надеяться на гонорары и достаток; учитывая, что оставшиеся после Америки накопления почти растаяли, а надежды зарабатывать на жизнь творчеством теперь больше нет, ей придется браться за первую попавшуюся работу; а на любую попавшуюся работу у нее нет сил, и все же, поскольку пенсии матери явно не хватит на покрытие всех расходов, придется за нее браться; единственное занятие, которое ей действительно по душе, — ее творчество, однако, потеряв в него веру, она не сможет представить его на суд публики; если даже у нее достанет сил взяться за любую работу, это даст ей лишь средства для поддержания жизни; поддерживать жизнь же означает для нее продлевать нынешние свои мучения.

Покончив с массажом лица, Гладис откупорила пузырек со снотворным и пересчитала таблетки. Получившееся количество — двенадцать — направило ход ее мыслей в новое русло. В целом эти новые ее рассуждения сводились к следующему: двенадцати таблеток может оказаться недостаточно, чтобы покончить с жизнью; если их и впрямь окажется недостаточно, можно вскрыть себе вены лезвием бритвы, которое наверняка найдется у Лео в ванной: хотя и вполне осуществимый, этот последний план содержит ряд неудобств, главным из которых является то, что способ это болезненный и медленный — и чей-нибудь нежданный приход может помешать ее намерениям; быстрее и вернее всего было бы выброситься из окна этой квартиры, с восьмого этажа, в особенности если прыгнуть головой вниз — тут осечки быть не может; при прыжке вниз головой она будет в точности следовать инструкциям, которые когда-то в спортивном клубе в Бельграно давал ей учитель плавания — нужно будет нырнуть, как в детстве в бассейн, с той разницей, что при данном прыжке не следует вытягивать руки над головой; если она твердо намерена выброситься из окна, не имеет никакого смысла выжидать предписанные косметологами полчаса, необходимые для впитывания крема кожей по окончании массажа; с другой стороны, если она сотрет сейчас крем, а потом у нее не хватит мужества прыгнуть, на ночном сборище в доме директора галереи она предстанет не в лучшей форме: а если, наоборот, оставить крем впитываться, то вдруг еще до истечения положенного получаса она, поддавшись импульсу, все же бросится из окна — и свидетели ее падения на мостовую не преминут заметить такую гротескную деталь, как кремовая маска на лице трупа.

Гладис пересыпала таблетки обратно в пузырек и закрыла его пробкой. Через мгновение вновь раскупорила. Дальнейший ход ее рассуждений свелся к следующему: хотя двенадцати таблеток и недостаточно, чтобы прикончить здоровый организм, для ее тела, пресыщенного транквилизаторами, этого хватит с лихвой; еще надежнее будет сочетание этой дозы с алкоголем — как доказало ее позавчерашнее отключение в автомобиле Лео; если уж простой коктейль из рома произвел на нее такой эффект, нет сомнений, что организм ее подорван длительным ежедневным употреблением транквилизаторов; то мерзкое обхождение, которое она перенесла со стороны Лео, будучи непростительным, все же вполне объяснимо: мужчину такого склада не могли не разъярить причуды вечно подавленной, кривой на один глаз и вдобавок бесталанной женщины, как она; коли уж от ромового коктейля она потеряла сознание, то двенадцать таблеток, запитые виски, без сомнения отправят ее на тот свет; пусть даже нынешние ее опусы бесталанны — но в прошлом у нее было по меньшей мере одно удачное произведение, премированное на Осеннем Салоне, которое она с удовольствием показала бы Лео, ведь работа эта является собственностью музея и должна храниться где-то в государственных запасниках; и хотя автору «Икара» ее шедевр не понравился, может статься, Лео бы он пришелся по вкусу; а если художник хотя бы однажды в своей жизни создал нечто стоящее, не исключено, что ему это удастся еще когда-нибудь; и хотя последний ее художественный эксперимент провалился, он, возможно, все же не ниже уровнем, чем заурядные поделки Марии Эстер Вилы; последние просто не заслуживают названия экспериментов; будь она в силах это сделать — не преминула бы выставить свое творчество и работы своей соперницы на всеобщее обозрение, чтобы очевидно стало различие между тем и другим; впрочем, несмотря на высокий, мировой уровень культуры бразильской публики, не исключено, что ее произведения были бы более понятны аудитории, говорящей с нею на одном языке и близкой ей по корням, — то есть, аргентинцам; в таком случае лучшей публики, чем в Буэнос-Айресе, ей не сыскать; и тогда ей необходимо сегодня отправиться в гости к директору галереи и принять его предложение; Лео передал ей это предложение в полной уверенности, что она откажется; если она все же отважится появиться в доме у директора галереи, то непременно заявит, что кандидатура ее была отклонена волей одного из членов жюри, который руководствовался при этом личными и весьма спорными мотивами; нет, если уж действительно задаться такой целью, лучше изложить все письменно и зачитать на этом ночном приеме или заучить наизусть формулировки своего обвинения, чтобы в решающий момент не оробеть и не стушеваться при всем честном народе.

Она отыскала бумагу, карандаш, однако внимание ее было чересчур рассеяно. Она сварила себе чашку кофе и принялась отхлебывать маленькими глотками, смакуя: кофе ей был запрещен, так как слишком возбуждал ее. Она пыталась придумать форму, в которой могла бы обратиться к собравшимся на приеме, — и не знала, с чего начать. Подходящая к случаю фраза никак не приходила ей в голову. От напряжения у нее сдавило виски, пульс участился. Она бросила карандаш и растянулась на кровати. Чуть погодя взглянула на часы: до прихода почтальона с вечерней газетой оставалось еще минут сорок. Не принять ли успокоительного? — подумалось ей, но она тут же отклонила эту мысль, боясь, как бы после лекарства на приеме не выглядеть заторможенной. Она представила себе того давнего юношу, автора «Икара», о котором давно уже не вспоминала, — как бы он выглядел в этой комнате, среди обстановки и вещей Лео. И спросила себя, не постарел ли он за это время: все же тот был старше нее. Теперь ему, должно быть, было лет сорок. Гладис автоматически положила руку на клитор и принялась поглаживать его. Пульс ее понемногу успокаивался. Она старалась восстановить в памяти черты юного художника, которые успели стереться за минувшие с той поры два десятка лет. Никакого наслаждения Гладис не испытала: лишь успокоила нервы и дала занятие рукам. Пока, наконец, еще до ожидаемого часа под дверью не раздался шорох подсовываемой газеты.

На второй полосе была помещена рамка с объявлением о том, что представлять Аргентину на Бьеннале Сан-Паулу избрана Мария Эстер Вила, — без какого-либо упоминания о прежней кандидатуре. В соседней колонке сообщалось, что в программе Театра Колумба на этой неделе — спектакль «Турандот». Далее шли заметки о других новостях культурной жизни. Ход ее мыслей, при беглом просмотре всех этих публикаций, в общих чертах был следующим: несмотря на давнее желание, ни разу в жизни не была она на опере Пуччини «Турандот», а теперь, вероятно, уже никогда и не побывает; в таком случае, еще меньше шансов у нее прослушать цикл лекций по парапсихологии — область, которая страшно ее занимала, — на факультете философии, объявленный на следующий месяц; в отношении намечающихся на неделе кинопремьер ей никогда не узнать, увенчались ли они успехом или провалом; однако если ей вдруг все же суждено увидеть «Турандот», это будет означать, что она сумела пережить сегодняшний кризис и, таким образом, сможет посетить и кинопремьеры — хотя всем им предпочитает оперы — как объявленную на этой неделе, так и те, что будут в репертуаре на следующей неделе, в следующем месяце, через год; количество опер, на которых она не бывала и хотела бы побывать, велико — однако скорее всего ей не суждено увидеть ни одной; равно как узнать результат автопробега, объявление о котором напечатано в конце страницы; даже если ей и удастся преодолеть кризис, она может не узнать этого результата, поскольку автоспорт никогда ее не интересовал; что касается гороскопа — на завтрашний день, поскольку газета вечерняя, — то, хотя она и не верит в темные астрологические измышления, на сей раз его можно считать верным, поскольку ее знаку предсказывается, в профессиональном плане, обострение отношений, что может привести к серьезным конфликтам, в эмоциональном плане — тенденция к нестабильности, в финансовом — сложности, связанные с попыткой влезть в неоправданные расходы, и, в качестве резюме, рекомендуется гибкость, как норма поведения на грядущий день; коли все это так, то завтрашний день обещает быть для нее не легче нынешнего.

Она заметила, что на пальцах ее правой руки еще осталась липкая слизь, поднялась, прошла в ванную, повернула кран и, в ожидании пока пойдет теплая вода, заглянула в стенной шкафчик. Кисточка, крем, бритва. Стало быть, Лео, привыкший пользоваться своими собственными бритвенными принадлежностями вместо бритья в парикмахерской, вернется домой. Она сполоснула руки, но тут ощутила, что подмышки у нее слегка потные, и решила принять душ, чтобы смыть с себя всю грязь. Горячая вода вызвала приятное ощущение, сильный напор душа заменял собою массаж. Гладис охватило желание освежить и голову, подставив затылок под упругую струю. Однако если намочить волосы, то все ее старания — завивка, маска — окажутся потраченными впустую. Нервными, дрожащими руками она вынула из волос бигуди, не зная, вернет их туда после душа или нет. Туалетной бумагой резко, корябая кожу, очистила лицо от крема. Благодатное действие горячей воды сказалось мгновенно: тяжесть в висках и затылке отступила. Гладис решила еще несколько минут подержать голову под душем.

Вытираясь, она не могла решить, накручивать ли вновь волосы на бигуди. В конце концов, она решила сначала поваляться немного на кровати и обернула голову полотенцем, чтобы не намочить подушку. Гладис легла и тут же вспомнила, как когда-то, когда Лео впервые вошел к ней в гостиничный номер, на голове у нее тоже было повязано полотенце. Теперь кожа ее была абсолютно чиста, свободна от всяких выделений. Она подняла руку и провела ею по плечу, ощутив призывную мягкость этой очищенной кожи. Закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти детали той встречи с Лео, и в какой момент она сняла с головы повязанное тюрбаном полотенце. При этих воспоминаниях ее пронизало острое желание возобновить мастурбацию. Оргазм нахлынул быстро и властно. Ей удалось почти воочию увидеть Лео, овладевающего ею и нежно улыбающегося при этом — что случилось с ним единственный раз, вчера утром, в присутствии Марии Эстер.

Из груди Гладис вырвался глубокий вздох. Она надеялась, что теперь ей удастся проспать хотя бы час, как это обычно бывало после каждой мастурбации. В мозгу у нее промелькнуло, что необходимости в снотворном, чтобы отдохнуть перед предстоящим приемом, больше нет. Нужно было во что бы то ни стало выспаться — без этого ей не выполнить никакого плана. Она постаралась расслабиться. Прошло несколько минут, в ногах и руках начали ощущаться точно электрические разряды. Она переменила положение тела, затем еще, и еще раз — но так и не сумела найти удобной позы. Во всем виновата подушка, более мягкая, чем она привыкла, — подумала Гладис. Тяжесть в висках и затылке возникла вновь, нарастая с каждой секундой. Гладис внезапно озарило: все дело в кофе! Оно всегда на нее так действовало. Из этого она сделала вывод, что боль будет усиливаться, пока не превратится в настоящую мигрень — особенно в ее нынешнем состоянии, после бессонной ночи. Она вспомнила, что всякий раз, когда после мастурбации ей не удавалось немедленно уснуть, ее начинала терзать мигрень. Л па сей раз на это накладывался еще эффект кофе. Она бросила взгляд на часы: 19.47, через два с половиной часа ей надо быть на приеме. Самым радикальным решением будет принять снотворное, но оно оглушит ее, и под его действием ей будет недоставать ясности ума. А что если глоток виски? Может быть, с его помощью удастся уравновесить действие кофе. Она встала и налила себе изрядную дозу — и уже собиралась было выпить, как ее остановил телефонный звонок.

Она решила, что это Лео звонит, чтобы сообщить ей что-нибудь приятное, а быть может, и крайне важное, способное разрешить все ее проблемы — что избавит ее от необходимости вливать в себя это пойло, которое внушает ей отвращение. Но это оказался не он. На том конце провода застенчивый и чрезмерно вежливый женский голос попросил позвать к телефону Лео. Гладис сухо ответила, что его нет. Тогда женщина попросила любезно напомнить ему, что одна попавшая в несчастье семья ожидает обещанных им денег, которых они до сих пор не получили. Гладис заверила ее, что передаст и, не попрощавшись, положила трубку — после чего в два приема опустошила приготовленный стакан. Она ощутила разливающееся в груди приятное тепло, но ни малейших признаков сна. Налила еще, почти вдвое больше, чем в первый раз. Выпила и почти сейчас же почувствовала, как веки ее отяжелели. Наконец-то на нее навалился сон. Ей снилось, будто нужно просыпаться и спешить, она лениво поднимается, нажимает кнопку будильника, одевается и вовремя успевает добраться до своей нью-йоркской службы. Сон этот, закапчиваясь, возобновлялся — причем с каждым разом усилия, с которыми она поднималась и выключала будильник, становились все большими.

Гладис проснулась в четвертом часу ночи. Мигрень к этому времени стала почти нестерпимой. Она взглянула на часы, определила, что уже никак не успевает на назначенную встречу, и мысли ее, в общих чертах, приняли следующее направление: раз уж она пропустила столь важное событие, никуда больше она сегодня не поедет; ни сегодня, ни вообще когда бы то ни было; она останется тут до тех пор, пока кто-нибудь не приедет и не увезет ее, все равно, куда; если только это окажется возможным — никогда в жизни она больше не будет принимать никаких решений; и, если, возможно, не станет больше никому докучать никакими просьбами; не принимать решений — означает, что поведение ее отныне исключает любые непоправимые поступки, вроде самоубийства, каковое опечалило бы ее мать, и даже Лео; отказ от всякой деятельности подразумевает, что она целиком и полностью вверяет себя заботам матери, для которой это наверняка будет желанным времяпровождением; она никуда не будет выезжать, не переступит порога их домика, даже чтобы проводить в последний путь мать, если та умрет; она никогда не встанет со своей постели; и тогда, не поднимаясь с постели, она умрет тоже, потому что после смерти матери некому будет приносить ей пищу.

Ночь была необыкновенно тихая, на улице не было слышно ни единой машины. Гладис напрягла слух, так как уловила легкий шум, источник которого установить не могла. В конце концов она пришла к выводу, что звуки доносятся из соседней квартиры, отделенной от комнаты перегородкой, на которой Лео повесил самую большую из собранных им картин. Звуки походили на причитания и вздохи женщины. Гладис поднялась и припала ухом к стене. Там, за стеной неизвестная женщина стонала от избытка наслаждения, а ее партнер бормотал ей неразборчивые слова. Время от времени раздавался даже негромкий скрип кровати. Гладис отстранилась на несколько сантиметров. Теперь слышался лишь более высокий из двух голосов, и достаточно приглушенно. Она опять прислонила ухо — и вновь разобрала более низкий голос и скрипение матраса. Гладис охватило необоримое желание оказаться в объятиях этого мужчины. Женские охи все нарастали. Гладис выжидала, когда наступивший оргазм сделает эти вскрики еще более отчетливыми, — однако крещендо вдруг оборвалось. Можно было различить лишь неясное, носовое мычание. Гладис догадалась, в чем дело: он долгим поцелуем заглушал слишком нескромные стенания своей партнерши.

В наступившей вслед за этим тишине в уме у Гладис проносились, в общем виде, следующие рассуждения: в то время, как в нескольких сантиметрах от нее находится женщина, испытывающая такое безмерное наслаждение, сама она вынуждена, среди прочего, страдать от мигрени, отдаления Лео, несправедливого решения жюри и ожидания новых бесчисленных мигреней, которые будут мучить ее по возвращении в Плаю Бланку; если допустимо такое неравенство судеб, то почему именно ей выпала наихудшая?; но даже если ей и выпала наихудшая из судеб, то почему она обязана безропотно принимать ее?; больше того, если некие неведомые ей силы вдруг решили, что ей полагается наихудшая доля, то с какой стати ей быть соучастницей этого заговора?; и коли эти неизвестные силы творят подобную несправедливость, они заслуживают осуждения и какое бы то ни было сообщничество с ними постыдно; в случае, если она будет жить дальше, такое сообщничество, однако, неизбежно; одно решение жить дальше делает ее их сообщницей; хотя попрощаться с матерью по телефону было бы для той болезненно, Гладис ничего другого в голову не приходило; пусть даже придется сделать над собой усилие — она должна ясно и спокойно объяснить матери все; несмотря на горечь прощания, исчезновения ее, в конечном счете, облегчит той жизнь и позволит вернуться к занятиям декламацией.

Она заказала телефонный разговор, назвав номер телефона их соседей в Плае Бланке. Телефонистка предупредила, что придется подождать десять минут. Гладис решила тем временем приодеться, не желая, чтобы ее подобрали на тротуаре голой. Она надела лифчик, трусы и накинула ночную рубашку. Десять минут истекло. Она вновь набрала номер междугородной — и ей сообщили, что связь оборвана ввиду бушующей на побережье непогоды. Гладис с облегчением отменила заказ, подумав, что ей не придется больше услышать голос матери. С приятным удивлением она заметила, что ее мигрень потихоньку проходит. Открыла кран в умывальнике, набрала пригоршню прохладной, свежей воды и выпила несколько глотков. Взвесила возможность надеть, перед тем как выброситься из окна, темные очки, но рассудила, что в полете те наверняка слетят с нее и упадут отдельно от тела. Хотя очки ее уже были немного поцарапаны и в последнее время вызывали у нее ощущение старомодности, она к ним привязалась, так как проходила в них с того самого дня, когда лишилась глаза. Бросить их тут, в комнате Лео, показалось ей некой неблагодарностью. Она решила взять их с собой и крепко зажать в ладони, чтобы они не выпали во время падения. От мигрени ее почти не осталось следа. С облегчением ей подумалось, что это была последняя мигрень в ее жизни. Она подошла к окну и открыла его. За ним оказался балкончик с перилами высотою ниже метра.

Глава XVI

Рита Хэйворт (обольстительная в своем газовом неглиже с откровенным вырезом, однако находящаяся в полном смятении после того, как обнаружила, что новый телохранитель ее мужа — единственный мужчина, которого она любила в своей жизни и которым была брошена; произносит безразличным тоном, стараясь скрыть свои чувства). Рада была с вами познакомиться, мистер Фаррелл.

Муж-гангстер (шутливо-протестующим тоном). Его зовут Джонни, Гильда!

Рита Хэйворт (оживляясь). Ах, прошу прощения! Джонни — такое имя, которое трудно запоминается... Но легко забывается.

(«Гильда», Коламбиа Пикчерс)

Буэнос-Айрес, 23 мая 1969 года

Молодая супруга не смогла удержаться, и из груди ее вырвались звуки, свидетельствующие об испытываемом ею наслаждении. Муж, подхлестнутый проявлением такого восторга, удвоил усилия, однако через некоторое время замедлил движения, сделав ценное эротическое открытие. Молодая супруга, припомнив соответствующие сцены из фильмов, снятые в замедленном темпе, постаралась приспособить движение своих ладоней, которые судорожно гладили спину мужа, к этому новому ритму. Тем самым, ей казалось, она усиливает неземное блаженство этого момента, оттененного благоговейным молчанием. Тот медленно, очень медленно вынимал член из влагалища, до самых его губ, а затем вновь погружал его туда до конца. По прошествии нескольких минут молодая жена, не в силах больше сдерживаться, вновь принялась постанывать и издавать каскады прерывистых вздохов. Муж посоветовал ей убавить громкость, чтобы не разбудить дремлющего в соседней комнате ребенка. Та отвечала, что малыш не проснется, так как недавно опустошил полную соску и захочет есть теперь только часа через три. Глубокие, громкие вздохи возобновились — но не смогли полностью заглушить шума, донесшегося почти одновременно откуда-то снаружи. Точнее, это было что-то вроде царапанья и исходило оно с той стороны стены, которая отделяла их от смежной квартиры и к которой прислонено было их супружеское ложе. Мысль, что кто-то с той стороны мог услышать их любовные занятия, подстегнула возбуждение супругов и ускорила наступление оргазма. В кульминационный момент муж припал ртом к губам супруги и, сколько мог, задушил ее восторженные стоны. Проходя в ванную комнату, он бросил взгляд на электронные часы, светившиеся на кухне: была половина четвертого. А в пять ему нужно было быть в аэропорту. Готовясь уже выйти из дома, он напоследок спросил жену, вправду ли ей ничего не надо привозить из Парагвая, так как между приземлением самолета и возвращением у него будет достаточно времени, чтобы побродить по аэропорту и приглядеть что-нибудь полезное по доступной цене. Она сочла, что любая подобная покупка будет ненужным мотовством. Все ее потребности в этот момент, казалось, были удовлетворены с избытком. Она была не в состоянии даже подняться с постели и извинилась перед мужем, что не провожает его, — благо форменный костюм его был приготовлен ею загодя, еще до отхода ко сну, и чемоданчик упакован. Она промурлыкала, что, оставаясь в постели, сумеет дольше сохранить его тепло.

Уже совсем готовый к выходу, с чемоданчиком и фуражкой в руках, он подошел к кровати, чтобы поцеловать ее на прощание. Во время долгого поцелуя, перехватив фуражку левой рукой, в которой уже был чемоданчик, он запустил правую к ней под одеяло и ласково погладил лобок жены. Та, оторвавшись от его губ, попросила его вести машину осторожнее: всю ночь моросил дождь, и дорога после него наверняка скользкая. Дверь захлопнулась. Оставшись одна, она попыталась заснуть, однако через пару минут, встревоженная донесшимся с улицы визгом тормозов, второпях набросила халат и выскочила на балкон, опасаясь увидеть именно то, чего боялась больше всего на свете. Тревога оказалась ложной: две чужих машины едва не врезались на встречном ходу, но успели затормозить и теперь разъезжались, каждая своей дорогой. Второй свидетельницей всей этой сцены оказалась женщина, свесившаяся с балкона по соседству. Заметив ее, молодая супруга в первый момент вздрогнула и хотела ретироваться, но затем, заинтригованная догадками, кем бы это могла быть гостья их эксцентричного соседа, поздоровалась с тою. Та ответила приветствием, стоя вполоборота, чтобы ее труднее было разглядеть, — однако вида одного ее прикрытого веком правого глаза молодой женщине оказалось достаточно, чтобы, с описания соседа, узнать ее. Она защебетала — не сознавая, что ту это может как-то задеть, — про то, как много сеньор Друскович рассказывал им с мужем о замечательной художнице, открытой им в одном приморском поселке, и как она рада познакомиться с нею лично. Художница не спросила, как та сумела ее узнать — вместо этого она натужно улыбалась и не могла выдавить ни слова. За стеной, в квартире Друсковича зазвонил телефон. Художница извинилась, сказав, что должна поднять трубку, и скрылась в помещении. Молодая хозяйка крикнула ей вдогонку, что подождет ее на балконе, чтобы побеседовать еще, и что ей доставляет огромное удовольствие общаться с человеком из совсем другого, артистического мира. Но та ушла, оставив дверь на балкон открытой.

Сквозь открытую дверь молодой женщине удалось расслышать, как гостья Друсковича убеждает телефонистку, что отменила заказ на междугородный разговор. Раздался звук брошенной трубки — однако художница все не появлялась. Молодая соседка подождала немного для приличия, после чего решила вернуться в постель, но прежде выпить стакан молока. Повернувшись к двери в комнату, она произнесла «спокойной ночи», но ответа не услышала и с негодованием подумала, что мало-мальски воспитанная персона должна была хотя бы попрощаться. И тут же следом ей пришло в голову, что с тою может быть что-нибудь не в порядке: вид у художницы был неважный, в единственном открытом глазе читалась тоска, он был красен от бессонницы. Молодая хозяйка, поколебавшись, позвала вновь, на сей раз громче: «Сеньорита!..» Художница снова вышла на балкон — теперь на ней были темные очки.

Молча, чуть заметно улыбаясь, она взглянула на молодую собеседницу. Та спросила, хорошо ли она себя чувствует, на что художница, вместо ответа, в свою очередь спросила, каким образом Лео поведал им с мужем о ее существовании. Соседка объяснила, что тот часто страдает бессонницей и тогда приходит к ним поболтать — зная, что молодая пара, ввиду капризности летного расписания, как правило, бодрствует ночами и спит днем, если позволяет ребенок. И тут же пригласила художницу к себе — выпить по чашке молока с тортом, точнее, пирогом, который она сама испекла. Та, не ответив на приглашение, продолжала расспрашивать о выражениях, в которых отзывался о ней Лео. Молодая хозяйка повторила свое приглашение, добавив, что, во-первых, молоко способствует хорошему сну, а во-вторых, так ей будет удобнее рассказывать гостье о беседах с Лео, которые так их заинтересовали, что муж даже пожалел, что не летит в следующем месяце в Сан-Паулу, — а то бы мог поприсутствовать там на ее представлении...

Художница спросила, кем работает муж, и узнала, что радистом на международных авиалиниях. Молодая супруга окинула взглядом затянутое облаками небо и пожаловалась, что, наверно, никогда не привыкнет к постоянному риску, с которым связана такая работа, всегда в полете. Собеседница попыталась утешить ее, сказав, что риск, испытываемый летящими в самолете там, под небесами, — ничто в сравнении с тем, которому ежесекундно подвергаются они, остающиеся внизу, среди опасностей и нечистот современного города. Та отвечала, что понимает это, и, помолчав, добавила, что ее мать умерла три года назад от инфаркта, вызванного долгими годами работы телефонисткой в душном, антисанитарном помещении. При этом на глазах у молодой женщины невольно выступили слезы. Художница сказала, что глубоко ей сочувствует, и после некоторой паузы добавила, что принимает приглашение на чашку молока.

Когда она вошла в отпертую ей дверь, молодая хозяйка, спохватившись, сказала, что если Лео дома, она будет рада видеть и его тоже. Гостья успокоила ее, сказав, что его нет: она находится в его квартире именно потому, что тот, уезжая на несколько дней, попросил ее пожить у него. Хозяйка попросила ее говорить потише, чтобы не разбудить малыша, и показала ей фотографию своего мужа — молодого мужчину приятной наружности и с приветливым выражением лица, в фуражке. Гостья внимательно вгляделась в его черты, потом осмотрелась по сторонам, скользя взглядом по обстановке, встала и подошла к висящей в рамке на стене фотографии, на которой молодая хозяйка с мужем запечатлены были в день свадьбы. Покуда та отправилась на кухню за молоком и пирогом, Гладис бросила быстрый взор на разобранную постель, брошенное на полу полотенце и повешенную на спинке стула пижаму большого размера. И снова перевела взгляд на портрет молодого мужчины в летной форме, заслышав приближающиеся шаги. Когда хозяйка вошла в комнату, она спросила, стала ли та после смерти матери суеверней. Та подтвердила, добавив, что ее начал постоянно мучить страх потерять мужа в авиакатастрофе или ребенка, в силу какой-нибудь из тысячи причин: уронив, или дав ему что-нибудь не то съесть, или еще из-за чего-нибудь. Болезней, эпидемий она боится меньше, так как малышу сделали все необходимые прививки. Вообще, эти мрачные опасения часто не дают ей спать — но только когда мужа нет дома.

Художница похвалила пирог. Молодая хозяйка положила ей еще кусок и предложила дать снотворного. Гостья спросила, примет ли та его тоже, за компанию. Хозяйка сказала, что нет — иначе малыш проснется раньше нее. Тогда гостья тоже отказалась. Лицо ее снова как-то помрачнело, и она поднялась, чтобы вернуться обратно. Хозяйка взмолилась, чтобы та посидела еще немного и рассказала о выставках, которые собирается устраивать после Сан-Паулу. Художница еле слышно ответила, что пока не знает своих планов, и умолкла, изо всех сил сжав губы. Молодая женщина поинтересовалась, можно ли будет увидеть ее произведения в Буэнос-Айресе. Та сказала, не исключено, хотя, к сожалению, вчера она не пошла на важный для нее прием, где как раз должна была идти речь об этом. Хозяйка нетактично спросила, что же ей помешало, и услышала в ответ, что той нездоровилось. Соседка сочувственно попросила не стесняться и, если такое случится снова, звонить ей, так как она целый день дома одна с малышом, — и даже ночью, если с балкона виден свет в ее окне. Гостья, отведя взгляд в сторону, поблагодарила и объяснила, что завтра, вероятно, ее уже здесь не будет.

Хозяйка встала и снова прошла на кухню, за новой порцией молока, так как заметила, что гостья не прикоснулась ко второму куску пирога и объяснила это тем, что той нечем его запить. Однако по возвращении она увидела, что та стоит возле двери, собираясь уйти. Она подумала, что дальше уговаривать не стоит, и предложила художнице захватить недоеденный пирог с собою, чтобы оставить на завтрак. Та, стоя в открытых дверях, ничего не ответила, лишь улыбнулась краешком губ. В квартире молодой хозяйки зазвонил телефон. Она попросила гостью зайти еще на минутку и закрыть дверь. Звонил муж — уже из аэропорта, чтобы в последний раз спросить, не надумала ли она, чего бы ей хотелось получить из Парагвая. Молодая женщина ответила, что не придумала, — хотя, быть может, ее гостья захочет заказать что-нибудь — и она принялась объяснять супругу, о какой гостье вдет речь. Тот, внимательно все выслушав, сказал, чтобы жена пригласила художницу на ужин: он вернется в три часа дня и успеет вздремнуть. Хозяйка, обращаясь к Гладис, спросила, не хочет ли та чего-нибудь из американских товаров, продающихся в Парагвае. Гостья поразмыслила секунду и ответила отрицательно. Тогда муж хозяйки попросил позвать гостью к телефону, чтобы самому предложить ей привезти какой-нибудь подарок. Та подошла, и они побеседовали несколько минут. Мужской голос на том конце провода звучал жизнерадостно, почти по-юношески и выдавал истинную гордость его обладателя возможностью лично беседовать с талантливой представительницей изящных искусств.

Едва закончился их телефонный разговор, как в соседней комнате расплакался ребенок: звонок телефона и голоса говоривших разбудили его. Молодая мать извинилась, что вынуждена оставить гостью на пару минут одну: она забыла снять с веревки пеленки, развешанные для просушки на крыше. Гладис осталась в одиночестве. Она повернула голову в сторону балкона: дверь на него была оставлена открытой. Малыш по-прежнему разрывался от плача. Но гостья не подошла к нему, а вместо этого направилась в ванную, открыла аптечку и отыскала в глубине, за упаковкой ваты, баночку с контрацептивным гелем. Она открыла ее, чтобы понюхать, снова закрыла и поставила на прежнее место, прикрыв снаружи ватой, как и было. Выйдя из ванной, подошла к супружеской постели. Стянула верхнюю простыню, под которой обнаружились два черных волоса, явно лобочного происхождения. Гостья вновь прикрыла постель простыней. Огляделась вокруг. На спинке стула все еще висела мужская пижама. Она осмотрела ее, обнюхала куртку, затем штаны.

В прихожей послышался шум, и сразу следом появилась молодая хозяйка с двумя пеленками, замоченными дождем. Она зажгла на кухне духовку и развесила перед ней пеленки. Затем вернулась в комнату и вновь извинилась за свою отлучку и беспокойство, причиняемое ребенком. Пройдя к малышу, она взяла его на руки и показала гостье. Затем спросила, договорились ли они с ее мужем, в котором часу состоится ужин. Гостья, гладя на ребенка так, точно никогда прежде не видела детей, ответила, что тот попросил напоследок, чтобы женщины договорились об этом между собой, и замолчала. Молодая супруга хотела уже нарушить затянувшееся молчание, как вдруг художница, заговорив громче обычного, попросила, чтобы ужин был устроен как можно позже, потому что прежде ей нужно будет встретиться с директором одной картинной галереи — и она не знает, в котором часу тот сможет ее принять. Ребенок кажется ей просто чудесным, добавила она. Молодая мать сообщила в ответ, что должна срочно перепеленать его, и предложила, чтобы гостья пока налила себе еще молока, запить недоеденный ею кусок пирога. Та неожиданно согласилась и удивила хозяйку еще больше, попросив у нее таблетку снотворного. Затем, словно мучимая тайным стыдом, зачем-то начала объяснять той, что накануне немного перепила, но времени с тех пор прошло уже много, так что никакого опасного исхода от конфликта алкоголя с транквилизатором бояться не приходится. Она приняла таблетку и запила ее молоком. Молодая мать тем временем выключила духовку, забрала высушенные пеленки и расстелила их на супружеском ложе, после чего уложила на них малыша. Проделывая все это, она попросила гостью пересесть на кровать, чтобы не стоять к ней спиной, и рассказать немного о своих артистических планах. Однако — подумав, что лучше пусть та расскажет об этом в присутствии мужа, за ужином, чтобы не повторять дважды одно и то же, — тут же поправилась и спросила, есть ли свои страхи у художницы. Гостья, сидя в изголовье постели, прислонясь затылком к высокой спинке, обтянутой простеганным шелком, вымолвила, что боится грозы. Молодая хозяйка не позволила ей продолжить перечисление и, перехватив инициативу, вновь заговорила о своих страхах, главным из которых был уже упоминавшийся — потерять два своих самых дорогих существа. Сама она не страшится смерти, подчеркнула она, но мысль о возможности потерять мужа и сына леденит ей кровь. При этих словах она бросила взгляд на гостью и заметила, что волосы у той на голове как будто слиплись и, не дай бог, могут запятнать шелковую спинку кровати. Под предлогом, чтобы той было удобнее сидеть, молодая женщина обходительно, но не спрося разрешения, приподняла голову гостьи и подсунула под нее подушку.

Приведя в исполнение эту меру предосторожности, она пустилась рассказывать какой-то эпизод, связанный со смертью ее матери. Гостья, судя по ее виду, чувствовавшая себя вполне уютно, слушала рассказчицу, не спуская с нее глаза. Повествование изобиловало горестными подробностями. Малыш, успокоенный ласковыми прикосновениями матери и тальком, которым та присыпала трещинки на его попе, улыбался. Молодая мать, поглощенная заботами о ребенке, продолжала говорить, не глядя на гостью. После очередной тирады она задала какой-то незначительный вопрос, но ответа от гостьи не получила. Она взглянула на собеседницу — и лишь теперь заметила, что та спит. Молодая женщина потушила люстру и включила ночник со стороны, противоположной той, где сидела художница. Та спала безмятежным сном: дыхание ее было ровным, грудь опадала и поднималась с равными промежутками. Несмотря на это хозяйка, испытывая постоянную боязнь чего-нибудь непоправимого, забеспокоилась, как бы это был не обморок, инфаркт или еще что-нибудь ужасное в этом роде. Она попыталась проверить у художницы пульс, но никак не могла нащупать нужную артерию. Не видя иного средства, она отважилась потрясти спящую. Темные очки упали на пол — она подняла и положила их на столик возле лампы. Гостья пробудилась и с едва заметной улыбкой извинилась за то, что уснула. Она собиралась было уже встать — но хозяйка поторопилась сказать, что если та желает, то может остаться спать здесь. Гостья ответила, что не хочет причинять ей лишние неудобства, однако продолжала сидеть на кровати, не вставая. Молодая женщина заверила ее, что они чудесно поместятся вдвоем, а чтобы ребенок не беспокоил их до самого утра, она даст ему выпить лишнюю бутылочку молока. Гостья согласилась — одним легким наклоном головы. На губах ее застыла все та же легкая полуулыбка. Хозяйка предложила, чтобы им обеим было удобнее, положить подушку на постель и улечься нормально. Гостья почти мгновенно уснула вновь. Молодая мать вернулась к ребенку, который хлопал в ладоши и улыбался ей, показывая мелкие зубки. На щеках у него играли довольные ямочки, щечки были розовые, глаза небесно-голубые, а волосенки русые и чуть волнистые. Молодая женщина почувствовала, как на глаза у нее вновь наворачиваются слезы: ее мать не дожила до рождения внука, ни даже до ее свадьбы. К моменту матушкиной кончины ее будущий муж еще ходил в ухажерах. Она смежила веки и начала думать о муже. Она все еще ощущала во влагалище приятную теплоту, а чуть выше, в утробе, легкое жжение. Женщина подумала, что, быть может, там, внутри, зачато еще одно живое существо, и решила, если это будет девочка, дать ей имя своей покойной матери.

Примечания

1

Преждевременное семяизвержение (лат.).

2

Гладис под ночной рубашкой проводит рукой по бедрам.

3

Рука Гладис ползет вверх и прикасается к лобку.

4

Палец, засунутый во влагалище, вызывает у Гладис ощущение холода.

5

Гладис пытается представить, каков член у натурщика во время эрекции, — но безуспешно.

6

Гладис начинает ощущать предчувствие приливающего наслаждения.

7

Приятное чувство, вызываемое движением собственного пальца, усиливается.

8

Гладис вынуждена остановить движения своего пальца, во избежание преждевременного оргазма.

9

Гладис тщетно пытается вернуть прерванное наслаждение.

10

Теперь она не получает уже совершенно никакого удовольствия.

11

Гладис сдавливает кожу ногтями, как это делал Боб, прежде чем овладеть ею.

12

Гладис вздрагивает, уколов себя неловким движением ногтя.

13

Гладис вынимает палец из влагалища.

14

Гладис снова погружает палец во влагалище.

15

Возбуждение не возвращается, и Гладис кладет руки поверх покрывала, прижав ладони к бедрам.

16

Скопившийся под мышками у Гладис пот начинает раздражать ей кожу.

17

Вытерев подмышки краем простыни, Гладис успокаивается.

18

Гладис бессознательно возобновляет движение пальца.

19

Сладостное ощущение нарастает.

20

Гладис удается с точностью восстановить в памяти ощущение солидных размеров члена Фрэнка в своем влагалище.

21

Она чувствует приближение оргазма.

22

Гладис чувствует, что оргазм вновь отступает.

23

Гладис вновь принимается ласкать рукой свое интимное место.

24

Гладис чувствует, как оргазм, внезапно нахлынув, захлестывает ее.

25

Из груди Гладис вырывается глубокий вздох удовлетворения.

26

Гладис отнимает руку от клитора, откидывает простыню и бесшумно направляется в ванную.

27

Гладис испытывает привычную головную боль, которая бывает у нее по утрам после ночи, отмеченной излишним перевозбуждением.

28

В переводе с испанского дословно означает «Святая Мария Свежего Воздуха» (прим. перев.).

Content

Мануэль Пуиг
Любовь в Буэнос-Айресе

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Примечания