Unknown

719bc99a-3f80-4ca9-b29c-5e17e46689ef out

ПРИЛОЖЕНИЕ К ЖУРНАЛУ

«ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА»

Гончаров Анатолий

Фигуры высшего шпионажа.-  Исторический детектив.

– Рига, 2013, 47 с.

Очерк популярного рижского писателя из серии «Голые короли», публикуемой в газете «МК Латвия». Откуда получает информацию Анатолий Гончаров неизвестно. Существует легенда, что у него свои каналы в ФСБ.  Действительно ли ему открыты секретные, пока еще, архивы, или у него хорошее воображение, но свой исторический детектив он замешивает на реальных событиях, и читается это с интересом.

Комментарий к несущественному

К Эдварду Сноудену не относится. Он не фигура и не шпион. Ни в классическом понимании детективного жанра, ни в каком-либо ином. Тем более не шпион несчастный тинейджер военной разведки США Брэдли Мэнинг, получивший за свои игры 35 лет тюремного заключения и заявивший о жгучем желании стать женщиной. Вероятно, в этой ипостаси ему будет легче переносить тяготы жизни за решеткой. Не шпион и Джулиан Ассанж, второй год живущий на осадном положении в посольстве Эквадора в Лондоне.

Все они - патологически тщеславные представители гей-сообщества, малообразованные люди с неустойчивой психикой, компьютерные кретины, для которых обладание глобальной информацией равносильно всемирной власти и славы, а национальная безопасность и гражданский долг - пустой звук. Слив добытой информации - их романтика, их жизнь, их оружие, их доблесть.

Даниэль Дефо, вошедший в историю как автор «Робинзона Крузо» и создатель британской разведывательной службы, ворочается в гробу на лондонском кладбище Бенхилл-Филдс, ибо голубые мученики нетрадиционного секса необратимо опошлили чарующий образ рыцаря плаща и кинжала. Где тайники, пароли, явки и накладные усы? Где стремительные погони и захватывающие перестрелки? Где изящная игра ума, позволяющая уложить в постель жену французского посла?..

Ничего этого нет. Есть отхожее сливное отверстие «Викиликс», есть комплекс Герострата, есть неукротимое желание потрясти мир и есть смутная надежда, что когда-нибудь героям компьютерных игрищ будет воздвигнут памятник. Ну это вряд ли.

Хотя Эдвард Сноуден уже пошутил по поводу того, что заслуживает памятной мемориальной доски в транзитной зоне аэропорта Шереметьево.   Жили-были небыли

Помнящие хоть что-нибудь о тех временах, помнят главное. Хрущев дважды порывался начать третью мировую войну. Обе попытки, вошедшие в историю как великий блеф, географически разведены на планете гигантской клешней: Берлинский кризис, Карибский кризис. Сомкнуться клешне назначалось в Индии. Там, где братья навеки: «Хинди, руси -бхай, бхай!»

Лишь очень немногим известно, что была и третья попытка. Фантастически коварная, хладнокровно убийственная, жестоко неотвратимая - она открывала, казалось Хрущеву, неисчерпаемый ресурс для овладения миром: «Слишком сложно, чтоб поверить, слишком просто, чтоб понять».

Тридцать лет, страшась и восторгаясь, он наблюдал Сталина, прежде чем пришел к собственной мысли об абсолютной власти, способной зажать в кулак всеобщую несобранность и безалаберность. Тоталитарной жестокости достаточно, чтобы изменить поведение людей, но не их психологию. Подданных можно подвергать немыслимым страданиям, обвинять в том, чего они не совершали, наказывать за «попрание норм коммунистической морали», превратить в тварей дрожащих, но всего этого мало, чтобы увековечить себя властелином планеты.

Хрущев считал иначе. Надо ударить первым, это главное. Но ударить не по условному противнику, от которого неминуемо последует возмездие, а по всей планете. Как кулаком по столу. Чтобы все на том столе подпрыгнуло, завалилось и потекло. Чем ударить - это вопрос. Но это вопрос к победителю, которого уже не осудят. Так он считал.

Победители пишут историю, побежденные - мемуары. О том, что могло быть и не получилось, Хрущев писал мемуары.

Из двух зол он всегда выбирал злейшее. Впечатления от его «хрущоб» и кукурузы неизгладимы. Как и от голодных бунтов, подавляемых с беспощадной жестокостью. Новочеркасск остался в памяти двух поколений, но об иных народных волнениях с куда большим накалом - в Воркуте, Казахстане, Челябинске-почти ничего не известно. Память переехали танки, и тихо она осыпалась в пыльном пространстве между былью и небылью.

Тут еще и армия - не досмотренная до конца драма развала. И просится сюда Солженицын, самый крайний инакомыслящий: «Армия наша перестройкой сотрясена. Добрые правители до того себя радужно настроили: вот сейчас все откроем Америке, вообще повернемся к общечеловеческим ценностям, - что не будь у нас ядерного оружия, которое все проклинали и я - первый, сейчас бы нас уже слопали».

Сказано это в сентябре 1996-го. «Добрыми правителями» подразумевались никчемные и продажные Горбачев с Ельциным. Однако «сотрясать» армию первым все же Хрущев начал. Порезал на лом новейшие крейсера и недостроенные авианосцы, вышвырнул на улицу сотни тысяч боевых офицеров, не дав дослужить до положенной пенсии кому год-полтора, а кому и всего-то месяцы.

Как бы и нелогичным выглядит такой шаг, если иметь в виду его неукротимое желание встряхнуть планету стратегическим ударом, от которого мог развязаться дымчатый шарф Млечного Пути. Но нет, все логично. Хрущевым овладела ракетомания. Артиллерия, танки, корабли - ничто по сравнению с ударной силой ракет. Кто против? Таковые молчали в тряпочку. Глобальному переписыванию истории противостояло лишь робкое краеведение. И вот на этом фоне такой Стеньки Разина челн выплыл, что не в сказке сказать.

Углядеть амбициозного, энергичного, умного полковника ГРУ для осуществления головокружительной шпионской операции помог не менее амбициозный, но весьма среднего ума сын Хрущева, Сергей Никитич, довольно тесно общавшийся с зятем премьера Косыгина Джерменом Гвишиани. А тот возглавлял одну из основных «крыш» советской военной разведки - Госкомитет по координации научно-исследовательских работ.

Шестнадцать месяцев прослужил там полковник Пеньковский, регулярно сдавая резидентам ЦРУ и МИ-6 достоверную, секретную, однако зачастую уже известную им информацию о военной стратегии СССР, состоянии отечественного ракетостроения, противовоздушной обороны и структуре ядерных сил.

Десятки конспиративных встреч провел со своими конфидентами в Лондоне, Париже и Москве, передал им более ста роликов отснятой фотопленки. Его сведения, изложенные в письменной или устной форме, составили около десяти тысяч страниц текста.

И все же, все же. Что там такого понаписал и наговорил этот фантастический энтузиаст жанра, если на «Ферме» в Лэнгли до сих пор с придыханием произносят имя Пеньковского как «фигуры высшего шпионажа»? Не исключено, что его популярность ярко расцветила беллетристика, поскольку он стал прототипом героев романов Джона Ле Карре «Русский Дом» и «Кардинал Кремля» Тома Клэнси, а позднее и романа «Цель Хрущева» Кристофера Крейтона. Можно, наверно, и так считать, и это тоже будет правдой. Но не всей правдой. А вся она еще более неправдоподобна, чем самый смелый вымысел романиста, ибо Пеньковский и в самом деле являлся тайной «целью Хрущева».

Сергей Хрущев подтвердил отцу уже сложившееся мнение о незаурядных достоинствах Пеньковского, засидевшегося в полковниках. Его кандидатура изначально рассматривалась руководством ГРУ на роль уникального подставного агента, способного выполнить тайную волю самовластного кремлевского владыки. А высшее руководство ГРУ - это генерал Серов и его заместитель Рогов. Им ли было не знать о нарастающем недовольстве Хрущевым в партийных органах, в аппарате правительства и даже в КГБ, который он вознамерился «разлампаситъ»? Знали, конечно. Иван Серов извелся мыслями о безрадостной перспективе, ожидающей его в случае падения «сюзерена». Компромат, если таковой имелся, неизбежно ударил бы по ним обоим, как его ни преподноси. Идея с подставным агентом, санкционированная Хрущевым, смотрелась куда как предпочтительнее. Выгорит дело - никому не придет в голову вспоминать про довоенные репрессии на Украине, а не выгорит... Тут думать надо, крепко думать. И Серов думал.

Крепко думать он стал в первых числах сентября 1960 года, когда спешно готовили к визиту в США турбоэлектроход «Балтика», на котором должны были следовать Хрущев и его многочисленная свита. Большой соблазн имелся у Серова повторить операцию апреля 1956 года, когда только благодаря предусмотрительности британской военно-морской разведки не был взорван крейсер «Орджоникидзе», стоявший на якоре в портсмутской гавани. На борту крейсера находился Хрущев. Мину большой мощности обнаружил командир британских водолазов-разведчиков Лайонел Крэбб. Странно и необъяснимо погиб он тогда, однако мину успел обезвредить.

Беспечная уверенность русских в успехе подрыва крейсера дала англичанам массу доказательств против КГБ, который возглавлял Серов. Он предпочел пойти на сделку с британской МИ-6, нежели быть разоблаченным перед Хрущевым. И все последующие годы из Москвы в Лондон поступал поток секретной информации. Взрыв «Балтики» обрывал зависимость Серова от Никиты, но не устранял другой, еще более тяжкой. Внедрение Пеньковского неизбежно путало карты англичанам, во-первых, а во-вторых, все можно будет списать на него, своевременно ликвидированного.

Не просто крепко, а тяжеловесно мыслил Серов. Но по-другому не умел. Не за что было зацепиться и не на кого опереться. Все же ума хватило не взрывать «Балтику», и встреча «лицом к лицу с Америкой» состоялась. Правда, завербованный людьми Серова штурман «Балтики» сбежал в Нью-Йорк и попросил политического убежища, однако истинные мотивы бегства раскрыть поостерегся, хотя это и не спасло его от пули. Чья была пуля, так и не дознались.

О побеге штурмана Хрущев узнал от нью-йоркских газетчиков, накинувшихся на него с вопросами, рассчитанными на бурное развитие политического скандала. Ошеломительную новость следовало как-то уместить в голове. Хрущев задумался, переспросил, о ком идет речь, помотал головой, как ужаленный конь, и сокрушенно молвил в ответ:

- Что же этот молодой человек не обратился ко мне за советом и помощью? Я бы помог ему и деньгами. Ведь пропадет он тут у вас, пропадет, а жаль...

Можно ли было в той ситуации ответить лучше? Проблему «железного занавеса» Никита, не моргнув сострадательным тазом, свел к сугубо личной драме неуравновешенного молодого человека. И ведь поверили. Никакого скандала не случилось. Хрущев умел быть искренним, даже когда говорил неправду. Но в данном случае он точно знал, какой должна быть правда, когда посетовал, что пропадет несчастный. И тот пропал. Лицом к лицу с Америкой. Вот вам и вся правда.

А в Лондоне в те дни уже завязывались первые узелки дивной легенды, которой суждено было обернуться мрачной действительностью, скрытой от непосвященных между коварной былью и пафосной небылью. Во время обеда в роскошном ресторане на Трафальгар-сквер офицер Интеллидженс Сервис Дик Франкс попросил своего соотечественника, бизнесмена Гревила Винна наладить связи в советском Госкомитете по координации научно-исследовательских работ (в 1965 году он был переименован в Госкомитет по науке и технике). И назвал имя Пеньковского. Дик рассказал, чем занимается интересующий его комитет, пояснив, что эта хитрая организация служит прикрытием для офицеров разведки, добывающих секреты западных высоких технологий.

Британский разведчик был вознагражден, встретив в лице Гревила Винна джентльмена и патриота, готового послужить интересам своей страны хотя бы и в качестве простого связника. Откуда Дику Франксу было знать, что его отзывчивый собеседник уже три года работает на советскую рези-дентуру в Лондоне. Гревила Винна завербовал легендарный нелегал Конон Молодый, работавший в Англии под именем Гордона Лонсдейла и приговоренный после провала к 20 годам тюрьмы. В фильме «Мертвый сезон» его блестяще сыграл Донатас Банионис.

4 ноября 1962 года Винна, отправившегося в Венгрию без всяких на то санкций, тайно вывезли из Будапешта в Москву, а еще через два дня было официально объявлено о его аресте. Минуло полтора года, и 22 апреля 1964 года в 17.35 состоялся обмен британского шпиона Гревила Винна на советского разведчика. Чудный такой нюанс: у них шпионы, у нас -разведчики. Причем сплошь благородные и самоотверженные. Обмен произошел на контрольно-пропускном пункте Хеерштрассе между Западным Берлином и Восточной Германией. В фильме эпизод показан красиво и, кажется, что недостоверно, но на самом деле все так и было: эффектный разворот советских «Волг», увозивших меланхолично улыбающегося разведчика к родимым березкам. Это и был Конон Молодый - герой и блистательная фигура высшего шпионажа. Не к месту будет помянуто, что Пеньковский работал на западные разведки под кодовым псевдонимом «Герой». Авантюристом он был изрядным, но вот героем - нет. Ни с какой стороны.

Недолго Молодый пожил на родной земле. Скоропостижно скончался, собирая грибы в подмосковном лесу. Он знал о подлинной миссии Пеньковского, а знать не должен был. Отсюда и сердечная недостаточность.

К уже сказанному про Гревила  Винна не прибавит ясности, что именно он первым обнародовал доказательства того, что полковник Пеньковский являлся подставной фигурой, использованной втемную для политической дискредитации Хрущева в дни Карибского кризиса. Он же поведал, что Пеньковский не был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР, как о том сообщила «Правда» от 17 мая 1962 года, а еще два года прожил под надзором в глухой северной деревне и только в конце 1965 года покончил с собой.

Как ни гордился своим самообладанием, а не выдержал давящего груза той самой правды, которая выглядит наименее достоверной. Слабым утешением стало известие о крушении в октябре 1964-го всех дерзновенных планов Никиты Хрущева. Пеньковский его ненавидел жгуче.

«Дайте мне атомную бомбу!..»

Во время первых трех или четырех конспиративных встреч в лондонском отеле «Маунт Роял» Пеньковский с маниакальной настойчивостью пытался убедить своих кураторов из ЦРУ и МИ-6 в необходимости взорвать «в час икс» здания Министерства обороны СССР Генштаба с его разведуправлением, КГБ и, само собой, ЦК КПСС на Старой площади. Это, по его словам, сразу обезглавило бы Советский Союз, и развал страны станет вопросом  короткого времени.

Портативные ядерные заряды « мощностью в одну-две килотонны, именуемые «минисредствами массового уничтожения» были эквивалентны 200-400 тоннам тротила. Сила чудовищная. Такие заряды разрабатывались в США с начала 60-х годов, о чем Пеньковский, как выяснилось, хорошо осведомлен, и с точки зрения их применения, дикий замысея был вполне реален. Но это была точка зрения паровоза на жизнь и судьбу Анны Карениной.

-Такие устройства необязательно устанавливать в самих зданиях - говорил Пеньковский. - Их можно спрятать в соседних домах. Подходят и жилые дома, и магазины. Например, рядом со зданием КГБ на площади Дзержинского находится большой гастроном. Впрочем, вариантов масса.

- Боже праведный! - вырвалось у Джозефа Бьюлика. Второй американец Джордж Кайзвальтер выразительно посмотрел на него, и Бьюлик заткнулся. Англичане с каменными мордами сидели молча. Портативной атомной бомбы у них не было. А Пеньковский в запале не обратил внимания на реплику потрясенного Бьюлика и, как ни в чем не бывало, продолжил:

- Понимаете, друзья, в каждом большом советском породе существуют ключевые, жизненно важные объекты управления, которые должны быть уничтожены. Определить их не составит труда. Например, в Ленинграде, Свердловске, Воронеже, Нижнем Новгороде, Риге, Новосибирске. Для осуществления моего плана понадобятся всего лишь по одному-два человека на каждый военный округ. Удастся уничтожить управления Генштаба и военных округов, значит, будет непоправимо подорвана боеспособность вооруженных сил. Вопрос упирается в такую малость, как портативные ядерные заряды, которых нет на вооружении у Советов.

- Зато у вас есть королевская ракета Р-7, - заметил Кайзвальтер. - Она не дает спокойно спать нашим стратегам.

- Да, - согласился Пеньковский, - на сегодняшний день это последнее слово в ракетостроении. На такой ракете взлетал Гагарин, хотя она предназначена для доставки ядерного заряда мощностью в сто мегатонн. А вот создать заряды малой мощности у советских атомщиков не получается. Дайте мне такую бомбу, и я... если нужно, я сам взорву Генеральный штаб. Мне необходимо для этого...

- Вам необходимо отдохнуть, Олег, - сказал Кайзвальтер. - До утра осталось совсем немного, а день завтра тяжелый.

- И следующая ночь обещает быть не легче, - подхватил Бьюлик, которому не терпелось выпроводить , русского друга, жаждавшего побродить по Москве с ядерными веригами.

Когда за Пеньковским закрылась дверь, Майкл Стоукс, младший офицер английской группы, не мог скрыть изумления.

- Парни, он сумасшедший! Вы видели, как горят у него глаза? Это параноик, будь я проклят, если ошибаюсь!..

- Надо стащить его с этого конька, - задумчиво молвил Кайзвальтер. Завтра мы будем время от времени прерывать его и задавать свои вопросы. Может быть, он фанатично ненавидит Советы. Это несложно проверить. Пусть назовет всех нелегалов, с которыми учился в Военно-политической академии. Скажем, у полковника ГРУ Федорова самая мощная резидентура в Скандинавии, нам это известно, но мы должны услышать это от Пеньковского. Он сказал, что готов принести клятву верности, а нам нужно от него совсем другое. Кроме того, не будем забывать, джентльмены, что у каждой нации есть право на самоистребление.

Джентльмены захохотали.   Комментарий к несущественному

Шпионов так или иначе мы осуждаем. Разведчиков обращаем в кумиры. Никогда не существовавший Штирлиц стал героем народного фольклора. Как быть с Пеньковским? Он предотвратил третью мировую войну и сам лишил себя права на жизнь. Санкцию на перевербовку Пеньковского давал Серов, получивший от Хрущева задание «первостепенной государственной важности»: любой ценой заполучить у американцев действующий образец МСМУ - мини-средство массового уничтожения. Повторив его в сотнях экземпляров, Хрущев намеревался стать властелином мира.

Ракеты Королева могли доставить на американский континент тяжелые ядерные заряды, но таких ракет насчитывалось не более десятка, хотя Хрущев уверял Запад, что в Советском Союзе их делают, как сосиски. В известном смысле уверял правильно: сосиски в ту пору водились только в спецбуфетах. Исходя из этих реалий, Хрущеву для воплощения чудовищного замысла нужны были ядерные заряды малой мощности, которые доставлялись бы к цели посредством артиллерийских снарядов, торпед и авиабомб. Лишь очень незначительная часть стратегической авиации могла послужить носителем для громоздких отечественных атомных и водородных бомб. Начать войну с таким потенциалом Хрущев мог, но заканчивали бы ее уже американцы.

Пеньковский, ломая комедию перед кураторами из ЦРУ и МИ-6, поначалу понимал только свою локальную задачу - добыть МСМУ. Американцы же требовали от него сдать все, что он знал или мог узнать. И он сдавал, постепенно, осознавая себя банальным шпионом. Без какой-либо надежды справиться с той задачей, ради которой его готовили. Так длилось вплоть до Карибского кризиса, способного разрешиться, как тогда казалось, только третьей мировой войной. И Пеньковский, опираясь уже на собственное понимание ситуации, сдал американцам типы, количество и расположение советских ракет на Кубе.

Хрущев проиграл последнюю свою авантюру. Кто и что выиграл? Вопрос в никуда, потому что победителя не было. До конца дней своих он писал мемуары, полагая, что переписывает историю. Более всего переживал за то, что его не похоронят у Кремлевской стены.

У штандартенфюрера СС, легендарного Макса Отто фон Штирлица множество прототипов. Автор «Семнадцати мгновений весны» Юлиан Семенов знал не обо всех. И, вероятно, потому зачастую подменял правду художественным вымыслом, что неизбежно влекло за собой исторические ошибки.

Слов нет, книга захватывающая, фильм Татьяны Лиозновой замечательный, Вячеслав Тихонов в роли Штирлица великолепен. Все это справедливо, но полковник советской разведки Максим Исаев никогда не смог бы служить в Главном управлении имперской безопасности Германии. Того, кто решился бы использовать такую легенду-прикрытие, и близко не подпустили бы к зданию на Принц-Альбертштрассе, где находилась штаб-квартира РСХА. Им бы сразу занялась тайная политическая полиция.

Штирлиц был полковником, если перевести его звание на армейскую иерархию вермахта. Офицеров СС такого ранга насчитывалось немного, и специально учрежденная служба проверяла их с особой тщательностью. Проверке подлежало расовое происхождение, все генеалогическое древо, начиная с 1750 года, в том числе родословная всех родственников, даже и дальних.

Педантичные немцы хранили свои архивы столетиями, что позволяло без особого труда проследить происхождение любого человека, интересующего контрразведку. Это было хорошо известно руководству советской внешней разведки, и там никогда бы не пошли на заведомо обреченную авантюру, придуманную Семеновым.

А главное, в такой затее не имелось необходимости, потому что советская агентура была внедрена и туда, куда Штирлицу вход был заказан, но состояла она из чистокровных немцев.

Семенов назвал свой роман документальным, что обязывает придерживаться фактов. А факты опровергают многое. В книге и фильме действие происходит в период с 12 февраля по 18 марта 1945 года. Штирлиц постоянно появляется в здании РСХА на Принц-Альбертштрассе. Между тем оно было разрушено американскими бомбардировщиками еще 31 января того же года.

По воле автора Штирлиц разъезжает на автомобиле «Хорьх», а это уникальная и супердорогая машина, которой пользовались только высшие чины рейха. Даже группенфюрер Мюллер не имел права ездить на «Хорьхе». Как не имел права и на номерной знак с тремя буквами и тремя цифрами, а уж штандартенфюрер Штирлиц так и тем более.

Реальные прототипы Штирлица ездили на скромных машинах или пользовались общественным транспортом. В их числе гауптштурмфюрер СС Вилли Леман, начальник отдела общей контрразведки тайной полиции. На советскую разведку он работал с осени 1929 года. Секретных материалов, переданных им в Центр, хватило бы на десять Штирлицев. Леман имел агентурный номер А-201 и псевдоним «Брайтенбах». В Москве его назвали «королем нелегалов». Арестован по небрежности Центра в декабре 1942 года и вскоре расстрелян в тюрьме «Плетцензе». Поспешность расправы объяснялась нежеланием «папаши Мюллера» бросить тень на гестапо.

Судьба второго прототипа - полковника абвера Макса Радла не менее трагична, а тайная операция «Черный орел», к осуществлению которой готовилась целая группа, выглядит просто невероятной. Предстояло захватить четырех главных руководителей рейха - Гт-лера, Геббельса, Гиммлера и Геринга.

Гиммлеру же было сообщено, что группа полковника Радла готовится к захвату на английском побережье премьера Уинстона Черчилля...   Комментарий к несущественному

Неудавшаяся операция по захвату британского премьер-министра неким подобием «коммандос», десантировавшимся в ноябре 1943 года на английском побережье Ла-Манша, осталась в истории небольшой надгробной плитой с изображением креста и надписью: «Здесь покоятся полковник Курт Штайнер и 12 немецких парашютистов - свободных охотников, павших в бою 6 ноября 1943 года».

Чтобы увидеть эту плиту на кладбище «Стадли Констабл» близ Норфолка, надо приподнять и сдвинуть в сторону другую, гораздо более старую, относящуюся к XVIII веку и гласящую, что под нею нашел свой последний приют лесоторговец по имени Джеремиа Фуллер. Однако теперь уже ничто не потревожит вечный покой упомянутого лесоторговца. Лет сорок назад английские власти открыли в графстве Стаффоршир немецкое военное кладбище, куда и перевезли прах пяти тысяч немецких солдат и офицеров, так или иначе погибших в Британии.

Никто тогда не предполагал, что близ Норфолка под сенью церкви Святой Марии покоились останки русских «свободных охотников», а теперь это, кажется, ни для кого не имеет значения. Было и было, мало ли чего. И где сказано, что это было? Верно, нигде не сказано. Но это было.   Трактирщик из Гарца

Настроение у начальника абвера адмирала Канариса было хуже некуда. Холодной тяжестью осталась в душе недавняя память о провальной попытке взорвать самолет, на котором фюрер возвращался из винницкого «Волчьего логова» в Растенбург, - кто-то из сопровождавших генералов просто вынес на летное поле лишний чемодан, даже не поинтересовавшись его содержимым, и теперь совершенно неясно было, чего ждать. Глава абвера мучительно раздумывал над тем, как все же одним точным уд аром покончить с этим эпилептиком, ибо понимал, что только таким путем можно остановить катастрофу и снять со своей шеи петлю, которую все туже затягивал Гиммлер.

Сильно осложнил ситуацию приказ провести спецоперацию против премьера Черчилля. Абсолютно идиотский приказ, но он был с энтузиазмом поддержан Гиммлером, и Канарис чувствовал, что ему дан последний шанс. Вот только не знал, куда его отнести, этот шанс. Выкрасть Черчилля - означало бы конец всем перспективным играм с англичанами. Не выкрасть - просто конец. Пуля в лоб. Тут уж никаких шансов.

Прилетев в Берлин, Канарис сразу приказал ехать в штаб абвера на Тирпитц-Уфер. Глубокая вокруг ночь стояла, словно бы не ожидавшая рассвета. Где-то на окраине города бесполезно громыхали зенитки. Лучи прожекторов обшаривали беззвездное небо в поисках, вероятно, того же рассвета, но он все не отыскивался, продлевая ночные кошмары берлинцев, и Канариса тоже не могли отвлечь от мрачных мыслей две его любимые таксы, которых догадливый шофер захватил с собой на аэродром в Темпелхофе.

На пороге служебных апартаментов адмирал, не оборачиваясь, сбросил адъютанту на руки черную флотскую шинель и сразу же потребовал к себе начальника третьего отдела управления «Зет» полковника Радла, зная, что тот почти все ночи коротает на походной кровати в своем кабинете.

Тридцатилетнему Максу Радлу, пришедшему в абвер подполковником из батальона горных стрелков с черной повязкой на глазу и «Рыцарским крестом» на шее, бывшему трактирщику из Гарца, не было цены в абвере. Может, она и была, даже наверняка была, но не имелось того человека, кроме, разумеется, самого адмирала, кто способен был в полной мере оценить деятельность полковника Радла в военной разведке рейха. Он занимался наиболее сложными операциями, умея хранить в памяти все подробности и детали того, чего нельзя доверить бумаге, решительно вмешивался в дела других служб, когда этого требовали интересы разведки, и совершенно не обращал внимания на то, чем они занимаются во всех иных ситуациях.

Макс Радл был тем самым человеком, от которого адмирал Канарис ожидал сейчас услышать: «Выкрасть Черчилля? Почту за честь, господин адмирал!»

- Верните мне рассудок, Макс, - сказал ему адмирал.

- Настолько плохо? - осведомился полковник.

- Как это русские говорят? Что у них там хуже хрена - редька? Кстати, почему она хуже, не знаете? Острее? Горше?

- Не знаю, господин адмирал. Вы мне лучше скажите, каков там был Гиммлер.

- У него лицо приятного трупа, -мрачно пошутил Канарис. - Ну а уж фюрер...

- Господин адмирал!.. - прервал его осторожный Радл. - Может быть, кофе? Или лучше коньяк?

Хорошо, хорошо, Макс! И кофе, и коньяк... Знаете, что нам приказано? Выкрасть Черчилля!

- Мой бог! - ужаснулся Радл. -Это серьезно?

-А кто его знает... Сегодня более чем серьезно, а завтра он, может, и не вспомнит об этом. Зато вспомнит Гиммлер. Успех со спасением Муссолини ударил нашему фюреру в голову, как я не знаю что... Как мне вот этот коньяк, Макс.

- А другие? Как другие это восприняли?

-Откуда я знаю... Молча. А рейхсфюрер уже ждет от нас «анализа осуществимости» данной операции, вот все, что я знаю. Он ждет нашей крови, Макс, и непременно напомнит фюреру об этом безнадежном деле, когда ему станет выгодно это сделать.

- Что требуется от меня?

- Ничего, кроме одной малости! - усмехнулся Канарис. - Кроме того, что приказано фюрером. В общем, от вас требуется толковый, обстоятельный доклад о том, как мы изо всех сил старались и как у нас ни черта не вышло, потому что это не вышло бы у самого черта. Вы поняли меня, Макс? Налейте себе тоже. Коньяк стал у нас на вес золота. Жидкого золота.

- Возможно, все обстоит намного хуже, чём мы думаем, - сказал полковник. - Я только сегодня... нет, уже вчера, получил донесение о том, что Уинстон Черчилль 6 ноября прибудет в Норфолк и отправится на побережье к своему старинному приятелю сэру Генри Уиллафби в его поместье к югу от  «Стадли Грэндж». Вот это донесение. Вот карта.

Канарис некоторое время молчал, осмысливая услышанное, и смотрел на развернутую карту.

- Вот, - ноготь полковника уперся в зеленоватый кружок. -Изолированная сельская местность. Совершенно глухой берег с широкой приливной полосой и непроходимыми солеными болотами. Охраняется частями гражданской обороны. То есть практически не охраняется.

- Вот что, Макс. Скажи, как мог узнать об этом Гиммлер? Я убежден, что все это неспроста. Кто ваш агент? Где и что тут связалось?..

- Наш агент служит в испанском посольстве в Лондоне. Но, похоже, служит не только абверу... До войны я торговал хорошим пивом, но никогда не думал, что можно дважды продать одну и ту же кружку.

-Ладно, Макс, сейчас нам обоим понятно одно: либо мы сумеем что-нибудь сделать, либо что-то сделают с нами. Приливная полоса заминирована?

-Да, но есть проходы. Они обозначены пунктиром.

- Разве они не меняются периодически?

- Не берусь судить, чем руководствуются англичане, но карта сверена с данными трехмесячной давности - никаких изменений. Могу лишь предположить, что англичане больше не опасаются нашего вторжения на острова.

- Что у нас еще есть по этому району? Дело принимает совсем иной оборот, вы не находите, Макс? Итак, что еще?

- Имеется прекрасная площадка для высадки небольшого парашютного десанта. Кстати, 6 и 7 ноября прилив начинается на рассвете и смывает все следы. Кроме того, согласно данным люфтваффе, в этом районе нет ни одного радара, способного засечь самолет на малой высоте.

- Англичане сделались столь беспечны? - адмирала, кажется, охватил охотничий азарт. - Просто невероятно!.. Вот площадка для десантирования, а в скольких километрах от нее будет находиться наша цель?

- Лучше сразу считать в милях, чтобы не ошибиться потом. В восьми милях, господин адмирал. Совсем рядом. Вопрос только в том, что нужна небольшая, сплоченная группа опытных диверсантов, хорошо знающих достоинства и недостатки друг друга.

- Следовательно, эта затея не столь безнадежна, как мы полагали, не так ли? Когда же вы успели обо всем подумать?

- Ночи в Берлине сейчас долго тянутся, господин адмирал. Так долго, что и не знаешь, наступит ли рассвет...

- Какие соображения о составе группы?

- Ошибиться тут нельзя, а проверять некогда. Я бы предпочел немцев, - ответил Радл.

Сказав это, он умолк, ожидая реакции шефа, для которого, как он прекрасно понимал, самым лучшим вариантом операции было бы осуществить ее чужими руками. Сейчас Канарис уже готов был преподнести фюреру упакованного в парашютный шелк Черчилля, но так, чтобы все свершилось на фоне имперских интриг: то ли это сделал Гиммлер, то ли абвер, то ли сам Черчилль решил предстать перед фюрером, как в случае с Рудольфом Гессом, перелетевшим в Англию. Двойная игра адмирала всегда требовала мутных тайн.

- Ни в коем случае это не должны быть немцы, - сказал после паузы Канарис. - Женевская конвенция запрещает переодевать солдат в форму противника, вы же знаете...

Мой бог, кто бы это говорил! Человек, по инициативе которого диверсионный полк «Бранденбург» перемерил на себе форму всех союзных армий.

- Я понимаю, - кивнул Радл. -Эго могут быть поляки. В английских коммандос много поляков.

- Ну нет! - воскликнул адмирал. - Половина Германии будет знать о деталях этой операции еще до того, как дойдет до нее дело. К тому же придется отбирать хорошо знающих английский. Тоже палка о двух концах. Сразу же распространится слух, что мы затеваем диверсию против англичан, и на побережье немедленно появятся недостающие радары. Чего доброго и Черчилль откажется от поездки в Норфолк.

- Эту проблему я решу, господин адмирал! - твердо заявил полковник Радл.

- Каким образом, хотел бы я знать?

- У нас есть группа «свободных охотников», которую готовят к операции «Черный орел».

- Русские?!

-Так точно, господин адмирал!

- Ну что ж, это, пожалуй, наиболее подходящий выбор. Но как они сами отнесутся к тому, что им поменяли цель?

- Это зависит от того, сколько у меня времени на подготовку. На морально-психологическую подготовку, я имею в виду.

- Сорок восемь часов, Макс. В наших условиях это целая вечность.   Комментарий к несущественному

В начале 80-х годов Главное разведуправление Генштаба Советской армии провело учебный сбор командования бригад и отдельных войсковых частей спецназа. Занятия в основном проходили в здании Военно-дипломатической академии, что неподалеку от станции метро «Октябрьское поле». Академия, в сущности, была двухгодичной школой по подготовке высокопрофессиональных шпионов, в том числе нелегалов.

В один из дней слушателям объявили, что курс агентурной разведки будет вести очень опытный и заслуженный разведчик-нелегал, которого следует называть Яном Петровичем. Это был пожилой человек среднего роста и неприметной внешности, но явно европейской наружности. По-русски он говорил безупречно, однако с некоторым акцентом. После первой же лекции стало ясно, что это один из легендарных резидентов военной разведки по фамилии Черняк, про которого все слышали, но вживую увидели только сейчас.

Ян Петрович Черняк руководил разведгруппой ГРУ, действовавшей в Германии на протяжении 11 лет, включая Вторую мировую войну. В состав группы входило более тридцати немцев. Многие из них занимали ответственные посты в силовых ведомствах рейха, как, например, гауптштурмфюрер Вилли Леман. Об их деятельности и сегодня мало что известно. Гриф секретности не снят, потому что в Германии живут их дети, внуки, не подозревающие о том, кому на самом деле служили их отцы и деды.

Уникальным является тот факт, что ни один из членов разведгруппы Черняка не был раскрыт тайной полицией рейха. А вот «король нелегалов» Вилли Леман, не входивший в группу, провалился, можно сказать, на ровном месте. Штирлицу такая участь не могла присниться в самом страшном сне, хотя он изображен разведчиком, что гораздо опаснее, а Вилли Леман служил в контрразведке РСХА. То есть обязан был отслеживать и ловить самого себя, «короля нелегалов». Все случилось вопреки логике. Но не по своей вине провалился Леман. Прототип Штирлица слишком доверял Центру.   Король нелегалов

Когда четырем офицерам Главного управления имперской безопасности, которых начальство признало особо ценными сотрудниками контрразведки, были вручены портреты фюрера с его автографом и почетные грамоты, в их числе был и Вилли Леман - секретный агент ГРУ «Брайтенбах».

В конце 1938 года все сотрудники резидентуры, кто имел какую-либо связь с Леманом, были отозваны в Москву. Мало кто из них уцелел тогда. Разве что один Александр Коротков, знавший Лемана лйчно. Связь с «Брайтенбахом» была утрачена. Он располагал большими информационными возможностями, но не мог передать в Центр ничего. Прошло более года, и Леман решился на отчаянный шаг. В июне 1940 года он подбросил в почтовый ящик советского посольства письмо, в котором просил срочно восстановить утраченный контакт и сообщал, где и в какое время с ним можно встретиться. Сообщил и пароль для вызова его на эту встречу по телефону.

Рисковал, конечно, невообразимо, но все обошлось. Письмо попало в разведотдел НКВД, затем в ГРУ, и в августе 1940 года в Берлин направили Александра Короткова. Опасаясь провокации, он установил наблюдение за домом, где жил Леман, и убедился, что все в порядке, после чего позвонил ему, назвал пароль и договорился о встрече в одном из пивных ресторанов пригорода.

В назначенный час в прокуренный пивной зал вошел мужчина лет пятидесяти, чуть выше среднего роста, плотного телосложения. Уши и нос у него были слегка приплюснуты, как у боксера. Почти лысый. Ничего общего со стереотипом шпиона. И ничего похожего на блестящего штандартенфюрера СО в исполнении Вячеслава Тихонова. Леман был искренне рад встрече. Уже при следующем контакте он передал Короткову копию доклада Гейдриха «О советской подрывной деятельности против Германии», который предназначался фюреру. Кроме того, Коротков получил от Лемана шифры, использовавшиеся в разведывательной деятельности РСХА, после чего в Центре легко прочитывали секретные немецкие радиограммы.

Последний контакт с Леманом состоялся 19 июня 1941 года, и тот сообщил достоверные данные о времени предстоящего германского вторжения в СССР: 3 часа 22 июня 1941 года. Сталин отнесся к этой информации с недоверием. С началом войны всякая связь с Леманом прервалась окончательно. А единственная попытка восстановить ее закончилась трагически. В район Брянска, который находился в германском тылу, 5 августа 1942 года были сброшены на парашютах два советских агента, немцы по национальности - Барт и Хесслер. Они должны были пробраться в Берлин и выйти на связь с Леманом. В столицу рейха они пробрались, но из-за плохой подготовки и неопытности почти сразу же были схвачены гестапо. Не выдержав пыток, выдали цель своего появления в Берлине. Имени Лемана они не знали, ни кто он, ни где живет и работает. Словом, ничего. Конкретные данные и пароль для связи с «Брайтенбахом» должен был сообщить Центр, когда получит радиограмму о благополучном прибытии агентов в Берлин.

Радист Барт передал такое сообщение, снабдив его условным сигналом о работе под контролем гестапо. Из-за вопиющей безответственности сотрудников московского Центра этот сигнал остался без внимания и прямо в руки гестапо были переданы координаты «короля нелегалов» со всеми вытекающими отсюда горькими последствиями. Вилли Леман был расстрелян, а дело его уничтожено. Радиста Барта немцы оставили в живых. Он попал в руки советской контрразведки и был расстрелян уже после войны по приговору Особого совещания...

Рассказав слушателям Военно-дипломатической академии о судьбе прототипа Штирлица, Ян Петрович ожидал вопросов, как могло случиться, что в Центре к работе с «королем нелегалов» привлекли таких недоумков. Но слушатели были тактичными людьми и вопросы задавали совсем о другом: что такое «Черный орел», кто эти люди, которых готовили к захвату четверки главарей Третьего рейха, а вместо этого направили в Англию, где должны были пленить Уинстона Черчилля, и чем, собственно, занимался полковник Макс Радл, имени которого, между прочим, нет на надгробной плите на кладбище «Стадли Констабл»?..

Когда все только начиналось, никто из немногих посвященных в замысел Сталина, включая и генерала Власова, не мог знать, как оно все обернется впоследствии. Могло, наверно, сложиться иначе, более благоприятно для Власова и его людей, но сложилось так, как сложилось, и любые попытки изменить ход вещей способны были пошатнуть веру в чистоту Великой Победы миллионов советских людей. Русских людей.

Власов не имел права на реабилитацию в глазах своих соотечественников - такова была его роль, и легенда предательства стала его судьбой. Если бы дела на фронте были плохи, и Власов неожиданно повернул бы оружие против немцев, то все и для всех разъяснилось бы правильно, однако война была уже почти выиграна, и тут надо было считать по-другому.

Вопрос о переходе Власова к немцам решался не вдруг и не по наитию Сталина. Еще летом 1941 года советская военная разведка получила сведения о том, что фельдмаршал фон Бок подал рапорт главнокомандующему сухопутными войсками вермахта фон Браухичу о необходимости создания «Русской освободительной армии», отмечая, в частности, что «русские добровольческие части, вкрапленные в немецкие полки, смогут отлично воевать против Красной армии». Браухич начертал резолюцию: «Считаю это решающим для скорейшего окончания войны».

Не будь этого рапорта и такой на нем резолюции, может, и не возникла необходимость делать из Власова предателя. Однако идея создания РОА возникла, и ему предстояло перехватить инициативу у двух немецких генералов Хельмига и Кестринга, уже сколачивавших «добровольческие батальоны» в лагерях для военнопленных. Когда появился генерал Власов, немцы всех этих «добровольцев» стали именовать «власовцами». На фронт их не посылали, давая возможность сформировать полноценную армию.

Это было уже достижение огромной важности. 3,5 миллиона советских военнопленных, рассредоточенные по немецким частям, волей-неволей вынуждены были бы воевать со своими.

Трезво оценивая обстановку и соотношение сил, военные аналитики полагали, что немцы смогут удерживать оккупированные территории десять и больше лет. Целое поколение русских людей выросло бы в этих условиях -каким бы оно стало под давлением немецкой пропаганды?

У Власова были свои пропагандисты, прошедшие подготовку на специальных курсах. Свои выступления в лагерях для военнопленных или перед населением оккупированных районов они начинали с обращения: «Русские люди! Друзья и братья! Вставайте на бой за святое дело нашей Родины! На смертный бой за счастье русского народа!..»

Самому себе генерал Власов позволял еще большую откровенность. Открыто заявлял, что «не могут быть нарушены самобытность и национальный уклад жизни народов Советского Союза, и русская страна никогда не будет оскорблена». В одном из своих обращений к русскому народу он писал: «От степени участия русского народа в борьбе за новую Европу будет зависеть место, которое он займет в европейской семье народов. Русская страна останется русской страной...»

Заявляя это, Власов всегда имел в виду, что немцы в случае неблагоприятного хода войны на Восточном фронте будут искать любую возможность заключить с англичанами и американцами сепаратный мир, вынудив Советский Союз сражаться в одиночку. Узнав, что группа «Черный орел» перенацелена на захват Уинстона Черчилля, он радостно оживился. Ведь даже неудачная попытка пленить британского премьера исключала любые переговоры о мире с англичанами. Главное, чтобы никто не знал, что диверсионная группа во главе с полковником Максом Радлом состоит из русских «свободных охотников».

Никто и не узнал, потому что никто не допытывался, что за люди полегли на английском побережье Ла-Манша 6 ноября 1943 года.   Комментарий к несущественному

Все контакты со штабом РОА, осуществляемые заговорщиками и организаторами очередной, ставшей последней попыткой покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, велись с очень дальним расчетом, однако ухудшающаяся обстановка на Восточном фронте резко сузила временные рамки. После двух подряд сокрушительных поражений под Сталинградом и на Курской дуге Вилфред Штрик-Штрикфельдт и полковник Клаус фон Штауфенберг уже откровенно торопили генерала Власова с подготовкой первого выпуска разведывательно-диверсионной школы РОА, расположенной подальше от Берлина, под чешским городом Мариенбаде.

Командование вермахта понимало в этом деле свое: первый и все последующие выпуски курсантов станут работать в глубоком советском тылу. Поэтому здесь они ходили в форме советских офицеров, со своими боевыми орденами, слушали по радио Москву, читали отечественную литературу, жили и питались в соответствии с порядком, установленным в РККА. Все учебные пособия тоже были советского образца.

Командование РОА также видело и понимало в этом деле свое. Наезжая в «Охотничий дом», где обосновалась разведшкола, генерал Власов говорил так: «Лишь те немногие, кто безраздельно предан идеям освободительного движения и готов нести все тяготы этой чрезвычайно важной в условиях войны работы, достойны почетного звания разведчика».

Он знал, о чем говорит. Генерал Власов был подготовлен к своей роли службами ГРУ Генштаба и не являлся новичком в политической разведке. Подходящий штрих в биографии: старший брат Власова воевал против красных в армии Колчака. Заметим, если бы он в самом деле воевал против, то младшему брату у красных не светило бы даже сержантское звание. Однако Андрей Власов прошел обучение на курсах усовершенствования комсостава РККА «Выстрел» вместе с будущим начальником советской внешней разведки Филиппом Голиковым, после чего стал начальником учебного отдела боевой подготовки разведывательного центра Ленинградского военного округа.

Дальше с ним происходит нечто не совсем обычное для советских командиров. Власова начинают усиленно «засвечивать», перебрасывая с одной должности на другую. На каждой из них он задерживался на несколько месяцев, но о всяком новом назначении обязательно сообщали либо «Красная Звезда», либо «Правда». Теперь-то просто понять, что Власову создавали что-то вроде классического образа сугубо строевого командира, не имеющего отношения к политической разведке, тогда не знали иных способов «зачищать» биографию.

У генерала Власова было много лиц, ибо это продиктовано множественностью сложнейших аспектов роли, которую он играл, когда в его предательство должны были поверить и немцы, и русские. Поверить по-разному, но не настолько по-разному, чтобы взаимно умалялось доверие. Власов должен был монопольно возглавить все антисоветские силы эмиграции, уберечь военнопленных от бессмысленного угасания в концлагерях, привлекая возможностью вступить в «русскую национальную борьбу с комиссарами и большевиками за свободную Россию», постоянно обыгрывая тезис о том, что он - не марионетка Гитлера и готов бороться против него, если это в интересах России.

Берлину он объяснял свое инакомыслие тем, что лучше знает, как воздействовать на русский характер, чтобы служил человек не за страх, а за совесть. Россия - это Россия, господа. Немцы уверенно полагали, что в разведшколе РОА готовят широкую агентурную сеть, которой предстояло действовать в глубоком тылу противника. В гораздо более узком кругу, куда входили кадровые офицеры советской военной разведки - начальник школы подполковник Тензоров, в прошлом ученый-физик одного из харьковских НИИ, его заместитель майор Калугин - бывший начальник особого отдела Северо-Кавказского военного округа, и подполковник НКВД Чикалов - обсуждали совсем иные планы использования выпускников школы под Мариенбаде. Масштаб этих планов поражал своим размахом - от организации массового восстания узников концлагерей, которое при поддержке воинских соединений Власова способно было полностью парализовать все транспортные магистрали Германии, до вынашиваемой идеи захватить четырех главных руководителей рейха и удерживать их в качестве заложников в одном из труднодоступных районов Баварских Альп.

Последний вариант получил кодовое наименование «Черный орел». Будучи наиболее привлекательным, он обсуждался в сентябре-октябре 1943 года. Даже весьма осторожный Николай Тензоров, долгие годы после войны находившийся на нелегальном положении резидента советской разведки в одной из европейских стран, считал операцию «Черный орел» реально осуществимой. Его уверенность основывалась на довольно внушительном соединении военно-воздушных сил РОА, базировавшемся внутри Германии: 15 истребителей «Мессершмит-109», столько же штурмовиков «Ю-87» и пять бомбардировщиков «Хе-111», плюс эскадрилья связи. Плюс два Героя Советского Союза, этой авиацией командовавшие...   «Черный орел»

Вернувшись к себе в кабинет, полковник Радл колебался, стоит ли давать открытым текстом радиограмму в Мариенбаде: «Готовьтесь к операции «Черный орел». Решил, что с этим можно повременить. Во рту еще ощущался вкус коньяка, которым его угостил Канарис. «Жидкое золото, - вспомнил, усмехнувшись, слова адмирала. - А что такое тогда настоящее баварское пиво? Жидкий хлеб? И что сейчас дороже, спрашивается?»

Он еще подумал, уложить ли в портфель карту района Норфолка. Пожалуй, стоит. Сорок восемь часов вечности - мало ли какая надобность возникнет. Была половина четвертого утра. Для воздушных налетов англичан слишком поздно, для американских «летающих крепостей» - слишком рано. Можно немного прогуляться. Собственно, пешком он и намеревался дойти до квартиры, а оттуда уже ехать на аэродром. Едва полковник прошел через КПП абвера и оказался на затемненной, спящей улице, как понял, что его ждут.

Поняв это, тем не менее продолжал спокойно шагать к перекрестку. Некоторое время «мерседес» двигался рядом. Не доезжая перекрестка, остановился, из машины выскочил офицер СС из личного секретариата Гиммлера.

- Рад, что мы вас все-таки дождались! - воскликнул гаугттштурмфюрер. -Откровенно говоря, я думал, полковник, что вы давно спите у себя в кабинете. Благо сегодня затишье. Позвольте я возьму ваш портфель. Прошу вас, полковник, садитесь.

- Как вы бесцеремонны, капитан! - не выдержал Радл.

- Извините ради бога, но мы опаздываем! Мы кругом опаздываем... Давно хотел познакомиться с вами и спросить - вы и в самом деле были на вершине Эльбруса или это... легенда?

- Куда мы едем? Кто вас уполномочил расспрашивать меня? - Как куда?! Вы никогда не были на Принц-Альбертштрассе? Значит, сегодня побываете. Не Эльбрус, конечно. Это намного ниже уровня моря, но кое-кому впечатлений хватило на всю жизнь. Нет, правда, что вы были альпинистом с мировым именем?

- Да, был, - сухо ответил Радл. -Эльбрус это всего лишь небольшой эпизод.

- А кто-то говорит, что вы трактирщиком были...

-До войны одно другому не мешало. Содержал трактир, что с того? И потом, вы не ответили на мой вопрос. Куда мы едем?

- Вас ждет рейхсфюрер, господин полковник!.. - радостно сообщил восторженный идиот...

Когда Радла проводили в кабинет Гиммлера на втором этаже, он уже понял, что содержимое его портфеля подверглось тщательному досмотру. Гауптштурмфюрер остался в приемной.

- «Рыцарский крест» за зимнюю кампанию? - спросил вместо приветствия рейхсфюрер.-

- Совершенно верно, - ответил Радл. - Прошу разрешения закурить. Если, конечно, я у вас здесь в качестве гостя.

- Курите, - сказал Гиммлер, не выносивший табачного дыма. - Не очень многое происходит у вас на Тирпитц-Уфер, чего бы я не знал, но сегодня мне непонятно, что такое «Черный орел». Итак, полковник?..

- В моем портфеле, рейхсфюрер, находятся все объяснения того, что вы желали бы узнать.

- Вы летите к русским в Мариенбаде, я правильно понимаю, что вы со всем этим летите к русским?

- Гиммлер подвигал к себе бумаги и снова отодвигал их, он выглядел несколько озадаченным.

-Да, вы верно оцениваете ситуацию. У нас просто нет другого выбора, если мы рассчитываем добиться хотя бы частичного успеха.

- Что значит - частичного? Частичный успех - это может быть не сам премьер, а его замусоленная сигара.

- Это премьер, - ответил Радл.

- Разница в том, живой он будет или мертвый. А почему русские... Видите ли, рейхсфюрер, у них тоже нет выбора. Сталина, даже если мы сильно об этом. попросим, они выкрасть не смогут, а Черчилля-почемубы и нет? Ондичь, они - охотники.

-Кто такой полковник Штайнер?

- Это мой псевдоним для агентурных сообщений.

- Продолжайте, - велел Гиммлер.

- Мне лично все представляется делом организации. Сумеем организовать проведение операции на должном уровне; значит, успех будет полный. В любом случае важно, что все делается руками русских.

- Напоминаю - мертвым, если по-другому не получится.

-Да, рейхсфюрер!

- Хорошо. Я оставляю дело в ваших руках. Но при одном условии. Вы непосредственно участвуете в операции. Десантируетесь вместе с группой и командуете на месте. Вы помните свою присягу фюреру?

Полковник Радл поднялся со своего места и, вытянувшись в струнку, начал: «Клянусь богом исполнить эту святую клятву! Я буду беспрекословно подчи...»

- Довольно, полковник! Я хочу, чтобы вы помнили и мои сокровенные слова.

- Я их помню, рейхсфюрер: «Верить, повиноваться, сражаться!» Такие слова не забываются.

-Отлично, полковник. Я распоряжусь, чтобы вас отвезли на аэродром. И помните, какое дело я вам доверил...

Полковника Радла встречали в Мариенбаде начальник разведшколы РОА Тензоров и оба его заместителя. В самую последнюю минуту подоспел Штрик-Штрикфельдт.

- Мы ждали вашей радиограммы, господин полковник, - сказал немецкий куратор РОА. - Все так неожиданно перевернулось с ног на голову...

- Мы сражаемся, не правда ли, господа офицеры? Следовательно, нам необходимо верить, что мы сражаемся не по наитию, а по плану. И повиноваться приказам командования, не испытывая сомнений. В какой степени готовности группа?

- Сорок восемь часов, господин полковник, - доложил подполковник Тензоров. - Горное снаряжение укомплектовано на двадцать восемь человек...

- Не понадобится! - бросил Радл. - «Черный орел» отменяется: Летим в другую сторону, через Ла-Манш. Обмундирование английское. Высадка в районе Норфолка. Конкретные задачи группа получит по прибытии на место.

- Но генерал Фрейтаг-Лорингхофен и полковник фон Штауфенберг намерены... - начал было Тензоров.

- Они ничего не должны знать! -отрезал Радл. - Едем в «Охотничий дом», я должен сам убедиться в готовности группы выполнить любое задание фюрера.

Минут через тридцать вместительные машины проехали под шлагбаумом разведшколы РОА. Пока срочно подбирался камуфляж для полковника Радла, пока ждали «дакоту» с пилотом Антилевским, ибо именно трофейная «дакота» была затребована полковником Радлом, Тензоров и Калугин уединились в одном из помещений разведшколы.

- Ну ни хрена себе! - сказал Калугин. - Готовились брать одних зверей, теперь, выходит, совсем не к этому готовились. Что нам в том Норфолке делать? Может, со Штауфенбергом связаться, пока не поздно?

- А что он сможет изменить? -резонно возразил Тензоров. - Ты видишь, как Радла скрутили? Слова лишнего не скажет. Приказал готовить двенадцать человек, он - тринадцатый.

- Ну, а там-то что от нас потребуют?

- Попробую выяснить, - сказал Тензоров. - Подожди здесь.

Начальник разведшколы вернулся довольно скоро. Лицо у него было серым, как старая марля.

- Черчилль... - шепнул он Калугину.

-Что?!.

- Не что, а кто. Английский премьер, вот кто. Приказ Гиммлера - взять живым или мертвым. Это конец всему, что мы успели здесь наработать...

- Тензоров был потрясен и даже не пытался скрыть свое состояние.

- «Дакота» сломалась, - быстро подсказал выход Калугин. - Антилевский что-нибудь придумает, надо только успеть шепнуть ему, куда нас посылают.

- Экипаж будет изолирован от группы до момента десантирования. Да ты же понимаешь - найдут другую «дакоту».

- Ну тогда... - Калугин на мгновение задумался. -Тогда пусть не найдут нас.

- Не понял, - покосился на него Тензоров. - Разбежимся, что ли, по окрестностям?

- Зачем? Полетим, как приказано, а там...

- Что там?

- Это я уж как-нибудь соображу по ходу дела. А ты подумай о том, что здесь. Нам за английского премьера спасибо в Москве не скажут. Плюнь на запрет радиосвязи, дай шифровку, объясни в двух словах ситуацию. Я уверен, что там будет ждать засада. Англичан предупредят. Канарис и предупредит. А мы головы на плаху, во имя чего? А попади там кто-нибудь из нас в плен, у кого-то душа дрогнет, слово за словом все выложит про операцию «Черный орел». И конец всему.

- Да, в этой ситуации я просто обязан дать шифровку, - угрюмо сказал Тензоров. - И не должен дожидаться ответа, а действовать по своему усмотрению.

- И какое же твое усмотрение? - спросил майор Калугин.

-Ты останешься здесь, а я полечу с группой.

- Ну нет, Николай! Так не пойдет. Мы тут с Чикаловым не потянем вместо тебя. Да и нельзя, как ты не понимаешь! «Черный орел» все равно важнее, так ведь? А мы с ребятами лишний раз на этой авантюре преданность свою выкажем, рвение проявим. С мертвых никакого спросу. А ты здесь до главной цели добраться обязан, вот и действуй. Потери все равно будут, так что спишешь нас под главную операцию, чтобы хоть имена наши потом где-то вспомнили... В общем, Николай, не желай мне удачи, а пожелай смерти - быстрой и легкой.

- Это ты не у меня, у бога проси, Михаил, - горько усмехнулся Тензоров.

- Прощай и прости за все, что было и чего не было у нас с тобой...

Комментарий к несущественному

Последняя шифровка, полученная Канарисом от агента абвера, служившего в испанском посольстве в Лондоне, гласила: «Сэр Генри Уиллафби выехал из Грэнджа сегодня, 6 ноября, в одиннадцать утра в Кингс-Линн, где у него назначен завтрак с премьер-министром. Обратно они выезжают в 3.30 на двух машинах в сопровождении четырех офицеров военной полиции на мотоциклах. Премьер-министр выразил желание проехать через Уолсингем, сказав при этом, что не опасается диверсантов...»

- Видит бог, я совсем не этого хотел, - сказал Канарис своему помощнику по абверу - подполковнику Крогелю. - Но так уж расположились на небе звезды.

-Уинстон Черчилль назвал похищение Муссолини, организованное Скорцени, истинным подвигом, -напомнил Крогель. - Может, потому и звезды так стали. Он предвосхитил свою судьбу.

Вечером того же дня рейхсфюрер Гиммлер получил из Лондона другую шифровку. В ней коротко сообщалось, что группа из тринадцати немецких парашютистов, именуемая «Свободные охотники», приземлившись на побережье, почти сразу попала в засаду, устроенную английскими коммандос на минном проходе, и была полностью уничтожена. Группой командовал полковник Курт Штайнер, застрелившийся после приземления.

- Штайнер? Кто такой Штайнер? - не сразу вспомнил Гиммлер, а когда вспомнил, вызвал старшего адъютанта Росмана. - Возьмите с собой не слишком болтливых офицеров, поезжайте в Потсдам и арестуйте там семью полковника Радла. Всех до единого.

- Слушаюсь, господин рейхсфюрер! Будет исполнено. Какие предъявить основания для ареста?

- Основания? Государственная измена, Росман. Какие еще могут быть у меня основания для ареста?.. Самоубийство полковника Радла ничего не меняет...

Полтора столетия назад Эдгар По обронил начало загадки: «Величие принадлежало Риму, а слава - Греции...» И предоставил человечеству додумать, что поместилось на разделяющем пространстве того, что не может существовать раздельно. А там поместилась любовь, сопровождающая величие и сопутствующая славе.

Год, когда будет найдена короткая математическая формула взаимозависимости любви, величия и славы, подобно эйнштейновской формуле превращения материи в энергию, станет, вероятно, началом пути к новой цивилизации. Но важна не цель, а процесс...

«И Маргарита, спотыкаясь на словах, заговорила:

-Так я, стало быть... могу попросить... об одной вещи?

- Потребовать, потребовать, моя донна, - отвечал Воланд, понимающе улыбаясь, - потребовать одной вещи!

Маргарита вздохнула еще раз и сказала...»

Роман Мастера все еще пишется, старея приметами ушедшей эпохи и одновременно омолаживаясь провидением будущей. Внутренняя воля к жизни остается нерастраченной и по-прежнему сильной: «Бог нашей драмой коротает вечность - сам сочиняет, ставит и глядит».

Природу тоже интересует не конечная цель мироздания, которой, скорее всего, не существует, а сам процесс. Только этим интересом можно объяснить, что параллельно созданию романа «Мастер и Маргарита» в одно и то же время, хотя и на другом конце света, в мастерской Мастера смеялась прекрасная Маргарита...

Роман Мастера остался неоконченным, и снились Маргарите в Нью-Йорке русские сны, и чужая печаль посещала ее, и прозревшие нобелевские лауреаты порознь и врозь каялись в создании сверхбомбы, основанной на принципе расщепления атомного ядра, ибо безумная идея Лео Сцилларда, теоретически обосновавшего управляемую цепную реакцию деления ядра урана, оказалась достаточно безумной, чтобы воплотиться в секретном проекте «Манхэттен».

Маргарита смеялась. И рассеялись бурями миллионы забытых зим человечества, и закапризничали звезды, исправно мерцавшие одиноким путникам, и взбесились быстрые нейтроны, летящие мимо цели, и только Бернард Шоу пытался убедить мир, что даже заблудшие псы могут найти дорогу домой, если женщины выйдут их встречать.

Все, что Булгаков писал о ней, было сущей правдой. Она красива, обаятельна и умна. Многие женщины все что угодно отдали бы за то, чтобы променять свою жизнь на жизнь Маргариты: «Бездетная тридцатилетняя Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж ее был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену. Маргарита Николаевна с мужем занимали верх прекрасного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата. Очаровательное место!..»

Да нет же! На Манхэттене находилось это очаровательное место. Там рождалась драма независимого авторского коллектива «Мастер, Маргарита и Воланд». И создавалась она по заказу высших космических инстанций, которым давно известна формула взаимозависимости любви, величия и славы.   Урановый венец королевы

Не совсем по Булгакову развивался параллельный роман. Внутренне управляемые ассоциации как бы слегка сместились, кто-то переписал роли классическим персонажам эпохи - что-то усложнил, а что-то, наоборот, упростил, и неизвестно стало, кто нужен был этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек.

Конечно, ей нужен был Мастер, она любила его, она говорила правду, но не могла, не имела права порывать с Воландом. И Мастер знал это. И знал, что однажды вечером не застанет ее дома. Маргариты не будет почти всю ночь, и он почти всю ночь просидит неподвижно и молча, пока не забрезжит сероватый рассвет. Мягко щелкнет замок, и он встретит ее на пороге, в полоске света, выпавшей из приоткрытой двери, они посмотрят друг другу в глаза и все поймут друг о друге, и никто не станет никого упрекать в том, что должно было произойти и произошло. В Нью-Йорке это произошло.

Маргарита любила Мастера, и Мастер любил свою Маргариту- все остальное было за пределами их любви. Свою лучшую работу Мастер назвал «Обнаженная фигура в рост». Моделью для нее служила, конечно же, Маргарита, и тот, кто писал ей наивные стихи о любви, отдал бы за этот шедевр все свое немалое состояние, однако хорошо понимал, что такое не продается. Это был дар Природы-Бога, который, увы, достался не ему.

Перед тем, как случилось то, о чем Маргарита с Мастером никогда не заговаривали и чего не касались до конца своих дней, она увидела странный сон. Земля - безнадежная, унылая, под пасмурной дымкой ранней весны, клочковатое, куда-то бегущее серенькое небо, а под ним - беззвучная стая грачей. И корявый мостик над мутной речонкой, полуголые деревья на том берегу, за которыми темнел сырыми бревенчатыми углами знакомый дом - знакомый от крыльца до конька на крыше, хотя она никогда не бывала в том доме, и память ее хранила совсем другое, и дом другим помнился - просторной усадьбой с деревянными, облупившимися колоннами на веранде и скрипучими ступеньками в сад.

Возле дома в том сне она увидела Воланда, всклокоченного и небритого. Ветер отбрасывал на его лицо пышную, седую шевелюру. Глаза были больными и встревоженными. Он звал ее захлебываясь неживым воздухом, и Маргарита, вскрикнув, рванулась навстречу... Не так все было, как привиделось во сне, вот в чем дело.

- Я могу спросить тебя об одной вещи?

- Потребовать, Марго, потребовать!.. - засмеялся он. - Просить - несовместимо с достоинством королевы. Я слушаю.

- Уран? - спросила она.

- Да, но природный для этого не годится.

- А какой же еще существует на свете, если не природный?

- Из природного необходимо выделить активный изотоп урана-235. Затем требуются различные замедлители реакции - тяжелая вода, гелий, углерод... Без этого процесс не будет управляемым. Ваш Курчатов это прекрасно знает.

- А чего он не знает?

- Пожалуй, вот этого... - он достал из кармана «паркер», поискал взглядом, на чем писать, вырвал из какой-то подвернувшейся книги форзац - и цифры формул устремились вдогонку за золотым пером. - Вот, - сказал он спустя минуту, - здесь дана грубая оценка массы урана-235, которая нужна для осуществления ядерного взрыва. Не тонны, а всего лишь от пяти до десяти килограммов обогащенного урана. Но самое сложное заключается именно в извлечении из урана изотопа-235. Отсюда и скептицизм многих ваших ученых, считающих, что практическое использование атомной энергии - дело невероятно дорогостоящее и неосуществимое до двадцать первого века.

- А на самом деле?

- На самом деле это действительно дорого, но реально и вполне осуществимо. Вот крохотный листок, который способен произвести переворот в умах тех, кто хоть как-то связан с ядерной физикой. К сожалению, у вас нет Жолио Кюри, тот знает все. Но если привлечь Петра Капицу или Харитона... Курчатова, само собой.

- Ты знаешь всех наших ученых?

- Я знаю всех достойных физиков и математиков в мире. Наиболее выдающиеся - это мои друзья, по отношению к которым я могу сказать, что рука дающего не оскудевает. А еще я хочу сказать, что знаю многих женщин, красивых и умных, но только одна из них превращает мою жизнь в праздник.

- Ты так часто это повторяешь, что мне уже начинает казаться -сам не веришь себе.

- Я, наверно, легкомысленный человек, - вздохнул он. - Да, легкомысленный. Ничего не поделаешь. Так уж вышло.

- Совершенно с тобой согласна, - сказала она. - Ты легкомысленно напишешь мне, как извлекается этот изотоп. Двести тридцать пять, да?..

- Ох, Марго! Какая-то в природе путаница. Нет, послушай, ты же умница и сумасшедшей никогда не была... Каждый должен заниматься своим делом. Тебе дано царить на балах и позировать великим художникам... Ну какой смысл в том, чтобы тебе делать то, что полагается делать совсем другим людям? Я не стану ничего писать. Вот же мучение мое! - Это ты мое мучение, ты! Блистать на балах!.. Вы в своем Лос-Аламосе задумали весь мир опрокинуть в бездну. Ты сам говорил, что орбита электрона не подвластна закону, он избирает один путь и отвергает другой, он своенравен, как планета Меркурий, которая отклоняется от своего пути, чтобы погреться на солнце. Все у вас - ученая прихоть! И мир, зачарованный вашими формулами, окажется в конце концов без меры, без числа и без смысла, а я должна, по-твоему, блистать на балах, зная, что однажды придет день, когда мы не дождемся рассвета?..

- Должна! - упрямо тряхнул шевелюрой он. - И писать я ничего не стану. Потому что все уже написал. Вот эта тетрадь. Здесь все. Все, что у меня завертелось в голове с необыкновенной быстротой с тех пор, как я встретил тебя. Ты имеешь право на эту тетрадь. Самое ужасное для меня - сознавать, что этим правом воспользуются другие...

Маргарита только фыркнула на его последнюю реплику и ничего не сказала. Она гневалась. Он не должен был так говорить. Сам лишил ее покоя. И себя тоже. Но ничего ведь с этим не поделаешь. Так уж вышло. Легкомысленные они оба, вот горе в чем.

Так уж вышло, что Мастер ее нашел, а Воланд потерял. Но, пожалуй, истина здесь в том, что они оба нашли царственную и грешную Маргариту. Роман этот еще не окончен.   Что было дальше?

«Дальше? - переспросил он. - Что же, дальше вы могли бы и сами угадать, - он вдруг вытер неожиданную слезу и продолжил: -Любовь выскочила перед нами, как выскакивает убийца в переулке, и поразила нас обоих. Так поражает молния... Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя, и что она жила с другим человеком... Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал сутра...»

Воланда звали Альберт Эйнштейн. Ее - Маргаритой, только не Николаевной, как у Булгакова, а Ивановной. Происхождением она из старинного дворянского рода Воронцовых. И если иметь это в виду, то и дом тот увидится с просторной верандой и деревянными, растрескавшимися от старости колоннами, со скрипучими ступеньками крыльца, осевшего в топкую грязь, и разбитые окна, и желтый свет луны, что дробится робкой рябью на мокрых ступенях, и тишина вокруг как укор беспамятности людской - и надо что-то сказать, но что вспомнить и кому сказать, с кем додумать эту печаль, если никого уже не осталось в тех русских краях...

Мастер - знаменитый скульптор и график Сергей Тимофеевич Коненков, ставший в 1916 году действительным членом императорской Академии художеств, а в 1954-м, спустя девять лет после возвращения на родину, действительным членом Академии художеств СССР, Героем Социалистического Труда.

Они вернулись из Соединенных Штатов в сорок пятом, прожив там двадцать лет. В Москве их встречали тепло и нешумно, как обычно встречают разведчиков-нелегалов, сделавших для своей страны слишком много, чтобы открыто оказывать заслуженные почести. Секрет обогащения урана с последующим выделением оружейного плутония перестал быть секретом для Курчатова, обернувшись рабочим моментом в процессе создания советской атомной бомбы. Однако Альберту Эйнштейну доверять перестали. Правда, по причине, не связанной с ураном-235.

Маргарита и Сергей были счастливы. Во всяком случае такими выглядели со стороны. Все последующие годы никогда не разлучались, будто у них имелась одна жизнь на двоих. Возможно, так оно и было, хотя первой умерла Маргарита Ивановна, а Сергею Тимофеевичу суждено было прожить без малого век - девяносто семь лет. Вряд ли этому способствовала заветная тетрадь Эйнштейна, заполненная формулами расчетов и описанием процессов, которые давали ключ к постижению одной из самых великих тайн, хранимых в Лос-Аламосе, в Центре ядерных исследований.

Альберт Эйнштейн, бывший на пять лет моложе Коненкова, умер в 1955 году. Он так и не увидел больше Маргариту, но любил по-прежнему, надо думать, поскольку часто и много писал ей в Москву. Знал ли он, что прекрасная Маргарита была советским разведчиком? Смешной вопрос. Знать не хотел, но и не понимать не мог. Только это ничего не меняло в его отношении к ней, и у него не существовало никаких секретов от Маргариты. Не исключая и сумасшедших, прорывных идей в области термоядерного синтеза. Вероятно, именно это обстоятельство и вынудило его, сославшись на состояние здоровья, отклонить последовавшее в 1952 году предложение стать президентом Израиля.

Это вполне логично, ведь побочным, что ли, результатом создания атомного оружия явилась организация в США современной службы разведки и контрразведки. Наверстывая упущенное, спецслужбы разгадали многое из того, что однажды, как молнией, поразило сразу обоих - великого физика и великую женщину. Не все, конечно, открылось агентам ФБР, далеко не все, но и скульптурный портрет Альберта Эйнштейна работы Коненкова не прикрыл собою запретного содержания частых встреч Маргариты и Воланда.

Чувство исполненного долга здесь ни при чем. Жили, любили, рисковали любовью и жизнью, не домогаясь величия и славы. Тем более глупо думать, что в своих отношениях они руководствовались идеей, которую потом назовут «стратегией опережающих действий», что означало успеть раньше Германии овладеть сверхмощным оружием. Но иного все равно не узнать. Да и оценить невозможно. Орбита электрона не подвластна никакому закону, никакой логике. Он избирает свой путь, отвергая все остальные.

После отъезда Коненковых, уже затрудненного пристальной слежкой, когда ФБР, собственная служба безопасности проекта «Манхэттен» и военная контрразведка сообразили, что надежность оберегаемой ими секретности обратно пропорциональна прилагаемым усилиям, было уже поздно хлопать ушами.

Клаус Фукс, Нан Мей, Дональд Маклин, Бруно Понтекорво, Джулиус и Этель Розенберги, Дэвид Грингласс и другие натаскали для Москвы столько секретов из американского Лос-Аламоса и английского Харуэлла, что для легализации их в рамках научных открытий в Курчатовском институте уже не хватало «кандидатов в отцы». Все стали дважды и трижды героями и лауреатами, даже неадекватный Сахаров. Курчатов умолял Сталина: не надо больше нам американских секретов - сами лучше сделаем. Но Сталин спешил и подгонял Лаврентия Берию. К осени 1945 года в Институте атомной энергии имелись практически все секреты бомб, разрушивших Хиросиму и Нагасаки. Уже через три дня после первого взрыва Москва получила от своей агентуры всю техническую информацию о нем и даже образцы обогащенного урана. Берия, однако, нервничал еще четыре года, до самой последней минуты. На полигоне в Семипалатинске 25 сентября 1949 года тоскливо сказал Игорю Курчатову: «Ничего не выйдет!» Вышло хорошо. Потом стало выходить еще лучше.

Еще до первого советского испытания атомной бомбы Эйнштейн скажет: «Я совершил огромную ошибку в своей жизни, когда подписал коллективное письмо ученых президенту Рузвельту о необходимости создания атомной бомбы. Но было у меня известное оправдание этому - угроза, что немцы станут первыми ее обладателями. Мы бы тогда проиграли войну». Он не забыл слов Маргариты о том, что может однажды наступить день, когда не будет рассвета. И это тоже требовало действий. Выдающийся физик стал превращаться в посредственного политика. Как позже Андрей Сахаров, получивший благодаря бериевской агентуре три Золотые Звезды.

Когда уехала Маргарита, настали для Воланда безрадостные дни. Проснувшись еще затемно, он подолгу слушал шум дождя за серыми ставнями поздней осени, впитывая в себя чью-то печаль -чужую как будто, но и свою тоже, недодуманную, недопонятую, и ведь не в грозе тут дело - схлынула она с рассветом скудным дождем, не в грозе, конечно, причина, а в чем-то другом, что только по утрам и всплывало укромной болью и памятью вины неясной: было что-то прекрасное и рассеялось.

Это все оттого, наверно, что она его тоже не забыла: «Нужно было забыть его или умереть. Ведь нельзя же до конца дней нести в душе такой груз. Нельзя! Надо забыть все, чего бы это ни стоило - забыть. Но оно не забывается, вот горе в чем».

Ничто не ушло и не исчезло бесследно, хотя Маргарита уже не помнила, кто сшил ей из лепестков бледной розы туфли и как эти туфли сами собой застегнулись золотыми пряжками, а в волосах блеснул королевский алмазный венец -приближалась полночь великого бала, и оркестр под управлением короля вальсов уже окатывал ее волшебными звуками, а вокруг били, шипя, фонтаны, и шампанское вскипало пузырьками в трех бассейнах-хрустальными, кажется, они были...

Ничто никуда не исчезло, и всесильный Воланд по-прежнему беспомощен, хотя ему ведомы многие тайны Вселенной, кроме, может быть, самой сокровенной, которую хранит королева, возведенная им на трон любви. Кстати, это было ему легко и приятно - возвести на трон женщину, которую сопровождает величие и которой сопутствует слава - необъявленное величие и нешумная слава. Королева тоже была в восхищении. Она знала, что будет, когда исполнит свой долг хозяйки бала, и знала, что скажет Воланд, когда они останутся вдвоем, и что она скажет ему, тоже знала.

В час рассвета или заката это произошло - как знать. В тот ли час, когда солнце в пыли, в дыму и грохоте валилось куда-то за Садовое кольцо, или же неспешно и тяжело восходило оно в стылом тумане нездешнего утра, одышливо карабкаясь по каменным уступам небоскребов Манхэттена и расталкивая лучами тьму, пришедшую сюда со Средиземного, по-видимому, моря?..

- Ну вот, ну вот, - скажет она ему, - теперь ты снова прежний, ты смеешься, шутишь, и ну тебя к черту с твоими учеными терминами. Потусторонняя я или не потусторонняя - не все ли тебе равно? Я хочу есть!..

И молодой зеленью покроется унылая земля, и небо над весенней речушкой зазвенит голубыми литаврами, неутомимое солнце высушит и согреет старый дом с облупившейся и растрескавшейся колоннадой на веранде, где однажды вечером заскрипят хранимые ожиданием ступени крыльца и полоска света из приоткрытой двери выстелит дорожку в сад, по которой войдет в дом прекрасная Маргарита и скажет:

- Не правда ли, грусть вполне естественна, даже тогда, когда человек знает, что в конце дороги его ждет счастье?..

У Булгакова Воланд сказал, что Мастер может кончить свой роман одной фразой, но сам же лукаво предостерег его: «Зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?»

В Разведуправлении Генштаба Маргарита услышала совсем другие слова: «Пора вам кончать с этой перепиской. Человек с фамилией Эйнштейн не может не украсть, а это чревато тем, что однажды он поставит нас в идиотское положение перед всем миром, которому он лгал, как лгал и вам, Маргарита Ивановна...»   омментарий к несущественному

Это неправда - с Маргаритой Альберт Эйнштейн был честен до конца. Дело в другом. Когда были завершены его главные труды - специальная и общая теории относительности, и сам он стал превращаться в относительно знаменитого политика, неожиданно для всего мирового научного сообщества открылось, что «новая теория Вселенной» Эйнштейна есть плагиат. Еще в 1887 году физик Альберт Майкельсон и химик Эдвард Морли провели уникальный эксперимент, который доказал, что скорость света является постоянной величиной и не зависит от движения Земли. По результатам этого эксперимента Эйнштейн и выстроил специальную теорию относительности, однако в знаменитой статье, посвященной «своему» открытию, ни разу не сослался на опыт американских коллег. Напротив, утверждал, что еще в 16 лет пришел к мысли о постоянстве скорости света относительно наблюдателя.

Спустя несколько лет он заявил, что узнал об открытии Майкельсона-Морли уже после того, как сам сделал подобное открытие. Прошло еще лет пятнадцать, прежде чем Эйнштейн под давлением неопровержимых доказательств вынужден был признать, что именно опыт его американских коллег лег в основу специальной теории относительности. Выступая в Паркеровской школе, он заявил аудитории, что знал о чужом открытии еще студентом. Тогда его не афишировали, в отличие от вторичных трудов самого Эйнштейна, названных революцией в физике.

Зачем Воланду было гнаться по следам того, что уже окончено?..

Content

Unknown 719bc99a-3f80-4ca9-b29c-5e17e46689ef out