Лариса Соболева

Остатки былой роскоши

Если кто-нибудь из читателей в данном произведении узнает себя или некоторые эпизоды покажутся до боли знакомыми, автор клятвенно заверяет: это чистая случайность.

Глава 1

ПОКОЙНИК ПРИХОДИТ НА ЗАКАТЕ

1

Красный закат гас, сгущались сумерки. Ни ветерка. Кругом покой, благоухание и благодать. Но Хрусталева не тронула южная весна красотами буйного цветения, а покоя он давно лишился. Воскресный майский вечер Матвей Фомич Хрусталев в гордом одиночестве проводил в загородном доме, так как взбунтовалась печень. В его положении – заместителя главы администрации по зарубежным связям – пить приходится литрами. Нет, ведрами. Вот и взял тайм-аут на парочку дней. А ведь сегодня день рождения банкира Цинкова; в городе так и называют этот банк – цинковый, переставив ударение с последнего слога на первый. Впрочем, Цинков стоит на ногах монументально, банкира на металлолом не отправишь, он несгораем, непотопляем, посему народ дал такое прозвание и его банку.

В принципе Хрусталеву в этот вечер было плевать на банкеты и банкиров. Он скушал горсть таблеток и ждал, полулежа в плетеном кресле на веранде, когда же прекратится нытье в печени. Вся его длинная, худая фигура скукожилась, некрасивое лицо с заостренными чертами исказила страдальческая мина. Женщина в сорок пять – ягодка, а о возрастном цензе мужчин нет изречений, во всяком случае, Хрусталев таковых не знает. К сожалению, он не ягодка. И не плод. А если и плод, то подгнивший, на вид невзрачный в свои сорок пять. Все печень проклятая. А взглянуть в зеркало – мешки под глазами подают еще один сигнал тревоги: и почки! Цвет лица болезненный, пепельно-серый. К врачам он не обращался, ну их к лешему. Как нарисуют диагнозов том, так помереть можно от одной мнительности, поэтому занялся самолечением, вооружившись советами и надеждой на «авось пройдет и так».

Жена просила цветочки полить – не полил. Труд он не уважает, крестьянский тем более. Загородный дом не роскошь, а необходимость. Для одних это способ добыть пропитание, для других – престиж. Матвей Фомич относится ко второй немногочисленной категории. Он не гнет спину на грядках до седьмого пота, не борется с насекомыми и сорняками, отравляя одновременно себя, не глядит на небо в ожидании дождя, а пожинает плоды чужого труда, то есть нанятых поденных работников, которых всякий раз норовит надуть при расчете. Как говорится, берешь деньги чужие, а отдаешь-то свои, так вот отдавать их никто никогда не хочет, и никому. Хрусталев в этом уверен. Вообще-то ему нравится здесь, но денег эта чертова дача сжирает уйму, хочется, чтоб все на уровне было, а уровень стоит дорого.

Отхлебнув успевшего остыть чайку, Матвей Фомич с тоской обвел взором дачный участок. Жизнь хороша. Но хороша, когда ничего не болит. Кажется, и с легкими нелады, кашель какой-то чахоточный по утрам и вечерам – не простудный, нет, а надрывный... Неожиданно Хрусталев переключил внимание на цветник перед верандой. В густых зарослях высокого растения, цветущего лишь весной белыми зонтичными цветами, раздался подозрительный шорох. Матвей Фомич подумал, что это кошка, и потому крикнул:

– Брысь!!!

Представителей семейства кошачьих он терпеть не может, особенно их запах. Однако кошка, если это она, не испугалась и не рванула прочь с чужой территории, а затаилась. Даже странно стало: отчего кошка не драпает? Надумала на столе ревизию сделать? Котов нельзя привечать, от них одни глисты в утробе. Примерно такие мысли лениво шевельнулись в его голове. Хрусталев нехотя встал, поискал, чем бы запустить в кусты. Не найдя ничего подходящего, сошел с веранды и еще раз угрожающе рявкнул:

– Брысь, сволочь!!!

«Сволочь» и не думала улепетывать. Тогда он взял метлу, неряшливо брошенную у ступенек соседкой, живущей здесь круглый год и выполняющей обязанности уборщицы на участке Хрусталевых, и шагнул к кустам. Показалось в сумерках или там правда кто-то не то сидит на корточках за кустами, не то стоит. Ба! Да там, кажется, человек. Матвей Фомич сам не храброго десятка, но тут он вспомнил, что по соседству полно дачников, на шум, если что, сбегутся. Тут же родилась вторая мысль: возможно, кто-то из соседей решил стащить чего-нибудь. Ну это верх наглости! Хрусталев черенком метлы раздвинул длинные ветви и...

Ужас, охвативший Матвея Фомича, невозможно передать. За кустом на самом деле стоял человек. Не просто человек, а самый настоящий мертвец. Стоит и смотрит в упор! Мертвый! Как живой!!! Не так давно он лежал в гробу, его закопали, лопатами прибили землю, забросали холм венками, а он – вот он. В костюме, в каком лежал в гробу. Синюшные губы, стеклянный взгляд... Мертвенную бледность покойника подчеркивали белые цветущие шарики кустарника. До него можно дотянуться рукой!

Хрусталев – человек современный, знает, что этого не может быть, потому что быть не может. Но при виде восставшего из гроба мертвеца у него все волосы, какие растут на теле, встали дыбом и произошло мочеиспускание. Он этого даже не заметил, открыл рот, чтобы позвать на помощь, однако звуков не исторг, как ни старался.

– Ааааа... – Из горла Матвея Фомича вырвалось лишь шипение из одной буквы.

Сердце его захолонуло. Хрусталев вытаращился на мертвеца, мертвец на него. Длилось это вечность. Наконец призрак медленно наклонил голову и так же медленно сделал шаг вперед. Матвей Фомич попятился, упал на ступеньки, больно стукнувшись поясницей, подскочил, будто его ужалила оса, и быстрее пули метнулся в дом. Руки его не слушались, когда закрывал замки. Наконец два громких щелчка возвестили, что теперь он заперт, а мертвец остался снаружи. Этого мало! Хрусталев забрался под лестницу, ведущую на второй этаж, и сжался в комочек, такой махонький-махонький, хотя рост у него под метр восемьдесят. Только под лестницей тело его вдруг затряслось, как отбойный молоток, и покрылось потом. Пот стекал с висков, по спине, по ногам... Впрочем, по ногам стекала моча, но это неважно, потому что бедняга находился в состоянии, которому и названия нет.

Сколько прошло времени – неизвестно. Возможно, много. Хрусталев дышал, как тягловая лошадь на последнем издыхании, и даже не пытался понять, что это было. Он безостановочно крестился, пробовал прочесть молитву, но, не зная ни одной, кроме фразы «Отче наш, иже еси на небеси...», повторял ее шепотом без конца. Работал телевизор, и его звуки, долетавшие до Матвея Фомича, означали, что он еще на этом свете, а не на том. Однако это нисколько не успокаивало.

Но вот затренькал мобильник. Телефон. Спасение! Он позовет на помощь, за ним приедут, и все кончится. Хрусталев ринулся к трубке, лежавшей на диване, наскакивая на мебель, падая и поднимаясь. Да только не получилось позвать на помощь – схватив трубку, он оказался способен произнести лишь все то же хриплое «аааа». Звонивший не откликнулся. Хрусталев вдруг тоже замолчал, напрягшись, потому как молчание в трубке показалось странным. Он начал озираться в темноте с неописуемым безумием на лице, когда услышал:

– Я здесь, Матвей.

Это сказал... по телефону... человеческим голосом... покойник! Вполне нормальным голосом, каким говорил при жизни. Хрусталев ощутил присутствие мертвеца на каждом метре площади дома – за спиной, над головой, всюду. Тут его повело, и, падая, он подумал: «Я умираю. Как хорошо...»

2

В это же воскресенье, восьмого мая, но часов в одиннадцать ночи в шикарном автомобиле «Фольксваген» ехала казна города. В смысле не деньги, а человек, заведующий казной, – Валентин Захарович Ежов. Этого сорокалетнего господина можно было бы назвать привлекательным, если бы не его волюнтаристский склад характера, излишняя надменность и недоверчивость, которые очень отразились на внешности. Он худощав, всегда с прямой спиной, стрижен коротко и аккуратно, темноволос, скуласт, с тонкими чертами лица, достопримечательностью которого являются въедливые черные глаза. Основная черта Ежова мстительность, потому его боятся сослуживцы, а простые смертные ненавидят. Он умен, когда хочет – вежлив, подвержен частой смене настроений.

А настроение на данный момент у него было самое отвратное. Во-первых, какая-то подлюга подсунула «желтуху», в которой напечатано интервью, которое дала его законная. Он подсуетился – тираж, пришедший из области, весь скупил еще вчера, в субботу утром. А сегодня на банкете в честь дня рождения банкира Цинкова неизвестный мерзавец подбросил в карман пиджака газетенку. Ежов этого даже не почувствовал. Сунул руку в карман, а там она, знакомая каждой буковкой газетка! Теперь гарантии нет, что сей номерок не попал еще в чьи-то руки. С Алькой, родной женой, распустившей язык, он еще не говорил. Она пару дней решила провести у заболевшей мамочки. К теще он, конечно, не поедет выяснять отношения – с двумя гарпиями ему ни за что не справиться, но когда Алька вернется домой... И Ежов заскрежетал зубами. Во-вторых, Цинков вел себя по-хамски: Ежов его поздравлял, а он повернулся задом и разговаривал в голос с тлей из камерного оркестра, до того пилившей на скрипке. Это называется – приехали!

И тут Ежов тоже приехал – на условленное место. Заглушил мотор, выключил фары. Ждал недолго. Сделав круг на повороте, резко затормозила «Волга» и сразу умчалась, оставив женскую фигуру, маячившую в темноте. Фигура целенаправленно двинулась в сторону автомобиля Ежова, а он приготовил машину к старту. Минуту спустя вел «Фольксваген» уже по дороге к дачам.

А присоединилась к нему совесть города, то бишь заместитель главы администрации по социальным вопросам Зинаида Олеговна Туркина. Зиночка похожа на перину, до отказа набитую пухом. У нее короткая модельная стрижка «мисс начальница», одета в деловой костюм строгого покроя, предназначенный для банкетов. Одежда совести города может показаться однообразной, но заикнуться на эту тему равносильно смерти. У Зиночки одеяния делятся на две разновидности: костюмы деловые и костюмы нарядные. Первые строже, вторые дороже. Зинаиду Олеговну в городе прозвали гюрзой, потому что, когда у нее чего-то требуют, она будто впадает в транс, глаза ее стекленеют и смотрят сквозь собеседника. А после требователь может рассчитывать на отказ по всем статьям или ответный укус: гюрза его со света сживет. Впрочем, ей льстят подобные эпитеты: кобра, акула, гюрза. Это значит, что она внушительная дамка, а не рядовая пешка, коей не имеет права быть женщина, занимающаяся политикой даже в крохотном провинциальном городке.

– Ты видела, как Цинков себя вел? – спросил Ежов, сжав скулы.

– Еще бы! – Она хищно сузила и без того узкие глазки, а на ее круглых щечках заиграл румянец негодования. – Ты не знаешь, что он еще и сказал при том.

– И что же?

– Когда я говорила тост, а он нагло в голос разговаривал с этой, из оркестра, как и на твоем поздравлении, скрипачка ему сказала: «Юра, нельзя же так неучтиво относиться к людям». А он: «Где ты увидела людей? Вон те, что ли?». – И в нашу сторону сделал кивок. – Это, – говорит, – не люди, а халявщики и вымогатели. Я их не приглашал».

– Кто передал?

– Да так, один из «шестерок». Он рядышком стоял, все слышал.

– М-да, опустил ниже плинтуса, говнюк. Вот тебе и демократия, скрещенная с капитализмом. Нас уже в грош не ставят. Я ему устрою!

– Ничего ты с ним не сделаешь, – с неудовольствием буркнула Зина. – Мы Цинкова упустили. Теперь у него деньги, а они делают человека независимым, к глубокому нашему прискорбию. Как меняются люди! Еще недавно был хотя бы почтительным.

– Скрипачка его любовница?

– Однокашница.

– Я уж подумал, у него плохой вкус. Начнем с нее. Она, кажется, на двух работах ишачит?

– Да. В оркестре и в музыкальной школе.

– Значит, пока ей хватит школы. А там и он где-нибудь маху даст.

Длинный и ровный отрезок пути тянулся вдоль зарослей с одной стороны и железнодорожного полотна – с другой. Фары осветили пешехода, сощурившего глаза от яркого света и уступившего дорогу автомобилю. Ежов, проехав мимо, вдруг затормозил и сдал назад на несколько метров. Машина резко остановилась, Валентин Захарович выключил свет, нервно вглядываясь в темень.

– Что с тобой? – удивилась Зина.

Ежов, не говоря ни слова, выскочил из машины, нервно огляделся, но подозрительный тип, привлекший его внимание, пропал, будто его и не было. Вернувшись в машину, Ежов некоторое время сидел в напряжении. Можно было подумать, вспоминал, заперт его сейф или нет.

– Что тебя так обеспокоило? – спросила Зина.

– Померещилось, – тронул он авто с места, очнувшись. – Привидится же такое...

В доме, куда они приехали, было сыро и прохладно. Весна хоть и выдалась ранняя, но несколько дней назад значительно похолодало. Ежов, растапливая камин, бросил Зине свернутую газету:

– Прочти. Кстати, что пить будешь, шампанское или коньяк?

– Шампанское я пью на работе, а обычно... ты же знаешь.

Он выпил рюмку, а Зина тянула маленькими глотками, просматривая заголовки. У всех слуг народа в данном городе – особые пристрастия к выбору напитков. Ежов пьет исключительно дорогой коньяк, и, если ему предложить дешевенькое пойло, он оскорбится на всю оставшуюся жизнь. Мэр глушит виски, – естественно, не из дешевых сортов. Хрусталев пьет все, что нальют, – на халяву и уксус сладкий. Зиночка выбирает спиртное по ситуации: на работе – шампанское, с любовником – коньяк для подогрева страстей, а дома только вино, и только изысканное.

– Статья называется «ЖЕНА НЕ СТЕНА», – подсказал Ежов.

– Угу, нашла. – Зина удобно устроилась в кресле, закинув ногу на ногу, отхлебнула коньяку, начала читать вслух: – «Мне долго пришлось уламывать жену второго лица в городе N, чтобы получить интервью. Несколько месяцев осады увенчались успехом. И вот в девять вечера я очутилась у бара «Корсар», где жались друг к другу «мерсы» и «Тойоты», заказала кофе и токай. Ждала час. Я, признаться, думала, что снова меня обманули, но тут у входа остановилась роскошная иномарка. Из нее вышла и вплыла в зал уверенная в себе женщина, широкомасштабная, как сама матушка-Россия. Когда она, пробежав глазами по залу, уверенно направилась ко мне, я еще раз поразилась ее размерам. О, что это за женщина! Этакое ожившее творение Зураба Церетели лет сорока – сорока пяти». Точно подмечено, Аля будет в бешенстве, – прокомментировала Зина.

– Я тоже в нем. Пропусти лабуду, найди Алькины ответы.

– Мне все интересно, – отмахнулась Зиночка. – «После получасового трепа о моде и погоде настал черед поговорить... Ну о чем могут трепаться две подвыпившие женщины? Разумеется, «про это». Аля обнаружила завидное знание предмета: такая поза продлевает оргазм, а в этой партнеру будет лучший обзор, оральный секс тормозится у нее на плато-фазе, Фрейд – старый дурак, а все мужики – козлы»...

– Начни с интервью, – настойчиво и зло сказал Ежов, подбрасывая дрова в топку.

– Как скажешь. «Журналистка: – Мы договорились, что вы будете откровенны. Наш уговор в силе? – Да, если у вас хватит духу напечатать. – Хватит. О вашей семье ничего не известно. Нашим читателям хотелось бы знать, кто вы, чем занимаетесь. – Я не домохозяйка, еще чего! Люблю повеселиться в компаниях, выпить, вкусно поесть, люблю дорогие вещи и драгоценности. – А с мужем как у вас складываются отношения? – Он мне не мешает. – Вы, может, не знаете, но его не жалуют горожане. Говорят, был инцидент, когда его избили пенсионеры, а однажды он обнаружил бомбу в автомобиле. – Ха! Я думаю, сам и подложил себе бомбу. Так сказать, значимость свою повышал: мол, на меня покушались, я борюсь с мафией, дайте охрану. Он обожает шумиху, опять же – слава на всю область. А пенсионеры... Я бы тоже в морду дала, если бы мои деньги пускали на другие нужды. Да и разве это называется «избили»! Всего-то воротник рубашки оторвали. Так что слухи преувеличены. – Скажите, вы не боитесь, что ваш муж рассердится, прочитав интервью? На Западе такие высказывания являются поводом к разводу. – Да пусть попробует развестись! Нет, если уйдет по-благородному – в одних туфлях, костюме и носках, то пусть катится. Но он не уйдет. Да, было такое, вздумал однажды подать на развод. Когда он по девкам таскался напропалую, я ни о каких разводах речи не вела, но, узнав, что собственными рогами задевает высоковольтные линии, – взбесился! Хорошо, говорю, развод так развод. Но как будем делить дивиденды с моего учредительства? Ему ведь нельзя иметь предприятия, все-таки госслужащий, так что во всех его конторах учредитель я. Вот тут-то с него вся спесь и слетела! Бабки он любит больше, чем честь. Так что он у меня загремит под фанфары, если захочу. Он же не живет, а борется. Зажатый, всех подозревает, отлавливает интриганов. Разве ж это жизнь? А я наслаждаюсь каждым часом на его же денежки. – А такой щепетильный вопрос: как вы относитесь к слухам, что у него есть любовницы? – Цивилизованно. Пусть убедится, что лучше меня нет. Я тоже ищу доказательства на стороне, что он у меня еще кое-что может. – И Алевтина стала пересказывать пикантные подробности из своей сексуальной жизни, но когда дошла до друзей мужа – партнеров по сексу, мне стало противно...»

Зиночка брезгливо отбросила газету, выпила коньяк и с сочувствием посмотрела на Ежова. Тот не проронил ни звука, только швырял дрова в топку.

– Слушай, Валентин, она что, совсем осатанела? Вот ведь идиотка!

Ежов в сердцах сплюнул.

– Да как она посмела? С чего вдруг решила выставить собственного мужа на всеобщее посмешище? – негодовала Зиночка, вновь схватив газету и еще раз вчитываясь в ответы Алевтины.

– Кто-то накапал, что мы с тобой отдыхали в Тунисе, вот и отомстила.

– Интересно, кто эта сволочь? А что ты собираешься делать?

– Сначала журналистку выловлю, она у меня танец маленьких лебедей сбацает.

– Бесполезно. Это же не у нас в городе напечатали. Здесь бы не посмели. Да и журналистка... Кимрова... Странная фамилия, наверняка это псевдоним. А редакция имя автора не откроет, областные газеты на нас вообще не реагируют.

– Может, на газету в суд подать? Выступлю с открытым письмом в прессе, предъявлю счет газетенке. В конце концов, у нас сейчас каждый имеет право защищать честь в суде. А раз я иду в открытую, значит, все это липа.

– Нет, такой вариант не годится – в газете не названы фамилии. «Кто сказал, Валентин Захарович, что статья написана про ваши семейные дрязги? Это ваши проблемы, что увидели в ней себя, а имели в виду совсем другого человека». Именно так будет отвечать в суде редакция. И ты не берешь в расчет Альку. Раз она открыто выступила в прессе, значит, в суде может дать показания на стороне газеты. Устроит скандал, каких свет не видел. Так ты потом долго не отмоешься.

– Задала задачку, сука! Ладно, она у меня тоже попляшет.

Во время этого диалога они машинально разделись, – в конце концов, приехали-то сюда ради секса, так чего ж время терять. В момент активных телодвижений снаружи раздался звук мотора, затем тормозов.

– Кто-то подъехал, – насторожилась Зина, дыша как паровая машина.

Валентин с большой неохотой отлепился от Зины, подошел к окну и сначала остолбенел, а затем зашептал истерично:

– Алька! Выследила... Одевайся, быстро!

– Только не засовывай меня в шкаф, – начала лихорадочно натягивать вещи Зина. – Это пoшло. Чего сам-то стоишь?! Оденься!

– Тихо, – шикнул Валентин. Снаружи взревел мотор, звук постепенно удалился. – Уехала. Пронесло. Ничего не пойму, почему уехала?

Всклокоченная, кое-как одетая Зина рухнула в кресло, прикрыла ладонью глаза. Алька – черт с ней, давно знает про шашни Валентина. А вот ее собственный муж о похождениях жены ни сном ни духом, и ей вовсе не нужен скандал. У Зиночки образцовая семья, она сумела создать в доме атмосферу взаимопонимания и разрушать домашний очаг не имела намерений. Отношениям с Ежовым год, но это же совсем другое. Дом есть дом, а работа работой. С Ежовым очень просто и легко, каждый знает, что их связь больше походит на неотъемлемую часть рабочего регламента. Алевтина пока их ни разу не застукала, ограничивалась ехидными намеками, но когда застукает... О! Эта дама церемониться не будет. Алька – айсберг, попрет тараном, как танк, плевать ей будет на пересуды. Потопит на раз и мужа, и ее, Зину.

Тем временем Валентин заговорил странно – сдавленно и надрывно:

– Зина... Зина...

Она бросила взгляд в его сторону. Ежов выглядел несколько несуразно: подавшись нагим телом вперед, приковался расширенными глазами к окну, нижняя челюсть его безвольно отвисла. Зина окликнула Валентина – тот даже не шелохнулся. Заинтригованная Зиночка приблизилась к партнеру, приподнялась на цыпочки, выглядывая из-за плеча Ежова и со страхом предполагая, что Алевтина не уехала, а значит, столкновение с айсбергом – так Зина за глаза звала Алевтину – неминуемо. В первый момент чуть не взлетела от радости к потолку, ибо вместо Альки напротив дома стоял мужчина. Но во второй момент, когда присмотрелась к нему и узнала, мороз пробежал по спине и рукам. Под фонарем стоял призрак, глядя прямо на их окно!

– Я схожу с ума? – выговорил Ежов, едва шевеля пересохшими губами.

– С ума сходят поодиночке, а не вдвоем, – глухо отозвалась она.

– И ты его видишь?!

Призрак отступил в тень...

3

Во вторник, десятого мая, на координационном совете присутствовали не все. Если учесть, что начальство никогда не опаздывает, а только задерживается, то задержку мэра и одновременно главы администрации Николая Ефремовича Сабельникова на сорок минут инцидентом можно было не считать. В течение сорока минут Ежов сидел в президиуме при полной тишине, не поднимал глаз от лежавшего на столе перед ним чистого листа бумаги, скрывая досаду на мэра. Сорок минут ждали в конференц-зале те, кто должен дать любимому городу деньги. Но вот Сабельников с озабоченным видом ворвался в зал, прошествовал в президиум, распространяя вокруг себя амбре перегара. Ежов медленно втянул через нос воздух и, загоняя раздражение поглубже внутрь, поднял черные и колючие глаза, затем тихо спросил:

– Кажется, все?

Хрусталев так и не пришел, а на повестке дня, между прочим, его отчет о подготовке к встрече голландцев, приезд которых на носу. Зачем едут сюда голландцы, никто не знает. Но Сабельников, Ежов и Хрусталев проявляют к делегации повышенный интерес, значит – понятно всем остальным, – хотят с них поиметь. Банкир Цинков тоже не соизволил почтить присутствием координационный совет, прислал заместителя, а заместитель ничего не решает. В поступке банкира откровенно читается наплевательское отношение к трудностям города. Да, да, да! Ежов намерен просить у него денег, несмотря на воскресное хамство Цинкова. Подумаешь, халявщиками и вымогателями назвал! Как обычно, проблемы наслаиваются одна на другую, посему требовать денег не зазорно, что бы ни говорил по этому поводу Цинков.

Ежов скользнул взглядом по залу, запоминая, кто еще посмел не явиться. Однако нашел, что у остальных приглашенных дисциплина армейская. На совет явились: газетная «шестерка» Медведкин, успешно выживавший при всех городских правителях и по-прежнему освещающий в прессе работу администрации; члены городской думы, крупные предприниматели, обязанные своим обогащением нынешним отцам города; Фоменко – директор завода и глава собственного банка. Последний так просто должен отстегнуть в казну, ибо состояние нажил при помощи Ежова и Сабельникова. Целый год пользовались бюджетными деньгами, зарплаты перечисляли в банк Фоменко, а тот дальше отдавал в госбанки под проценты на три и шесть месяцев. Проценты с суммы набегали астрономические, и, разумеется, пошли они не на нужды города. Вот тогда-то и взбунтовались пенсионеры, пытались «набить лицо» Ежову, как министру финансов. А учителя и прочие бюджетники, в отличие от них, молча лапу сосали, ибо нет в них пролетарского самосознания, ну и слава богу. Можно было бы продолжать в том же духе пользовать бюджет, но президент запретил подобные манипуляции специальным указом. Однако неисповедимы пути административного служащего – он всегда отыщет лазейку к обогащению. К слову сказать, когда Ежов слышит: «воруют, воруют», его от бешенства чуть кондрашка не хватает: да разве найдется хоть один чиновник, который, сидя на казне, способен удержать ручки в карманах? Нет, уверен он, не найдется. Крикуны потому и визжат – от злобы, что не имеют возможности брать, но пусти их на его место... ого-го что будет!

Ежов сделал доклад. В скупых цифрах обрисовал положение: к счастью, майские праздники миновали, пора браться за дело; грядет лето, грядет и дефицит питьевой воды. Слухи в городе ходят, что воду Ежов продает на поля корейцам, которые выращивают овощи, но это же ничем не подтвержденные слухи, они не достойны внимания. На деле все выглядит прозаично, воду крадут сами граждане, льют на свои огороды в летнее время – просто заливают их! – вот воды и не хватает. Наступило время обязать граждан купить счетчики, и уже завезена первая партия таких счетчиков, в магазине Ежова их можно свободно купить. Далее: предстоит замена канализационных труб, ремонт дорог и трамвайных путей, три пятиэтажных дома треснули, традиционный праздник для горожан необходимо сделать не хуже, чем в прошлые годы, а тут иностранцы приезжают и выборы скоро. Короче, всюду деньги, господа, – вот каким был лейтмотив его доклада. А давать их почему-то ни у кого нет желания. И Ежов строго хмурился, поглядывая исподлобья на жмотов. Вообще-то они пообещали изыскать средства. Но пообещали с неохотой, оставив за собой место для отступления: дескать, мы-то со всей душой, да где ж их взять... последнее отдадим любимому городу, если только найдем. Это называется дипломатия местного масштаба, которая выглядит примерно так: дай – не дам, дай – не дам, дай! – да на, подавись! Ежов, хорошо усвоивший эти маневры, намеревался измором взять, но вырвать деньги, на то он и городской министр финансов.

Совет длился четыре часа. Неважно, что большую часть времени толкли воду в ступе, – время-то рабочее, пусть себе летит. Так наступил святой час обеда. Сабельников, забрав бутылку минеральной воды со стола, отправился в свой отсек, а Ежов пожелал выпить кофе в личном отсеке. Его догнал Фоменко:

– Погоди, Валентин Захарович, дело есть.

– Ко мне только по делу и идут, – буркнул Ежов, не останавливаясь.

В просторном кабинете – минимум мебели: рабочий стол, длинный стол для совещаний, глубокие мягкие кресла у стен, шкаф для верхней одежды, три картины с местными достопримечательностями, означавшие любовь министра финансов к родному городу. Фоменко по-домашнему расположился в кресле, Ежов на «троне», давно ставшем ему тесным. Тесным, разумеется, в переносном смысле. Трон мэра манит Валентина Захаровича, пересесть в него стало его идеей фикс.

Фоменко пятьдесят, а выглядит лет на пятнадцать старше. Он располнел и обрюзг, лысый, словно попал под радиационный дождь, уголки губ вечно опущены вниз, будто чем-то недоволен, а в глазах тоскливое равнодушие.

Секретарь принесла им по чашке кофе с коньяком, получила приказ никого не пускать. Шумно, с причмокиванием отхлебнув кофе, Фоменко вытер платком мясистый нос и спросил:

– На завтра хватит ящика шампанского и ящика коньяка?

– Должно быть, – пожал плечами Ежов. – Будут лишь свои...

«Свои», когда среди «своих», пьют так, что хоть всех святых выноси. Уловив намек Ежова на исключительно элитарное общество, Фоменко сказал:

– Тогда по полтора ящика привезут... Куда ты говорил?

– В музей. Решено банкет там провести.

– Девочки будут?

– Все по расписанию, – хихикнул Ежов, крутясь в кресле и глядя в упор на банкира. А тот недоговаривал. Коньяк и шампанское – прелюдия к чему-то более важному, ведь он, Фоменко, прекрасно знает аппетиты Ежова. Тогда Валентин Захарович спросил: – Еще что-нибудь?

– Да знаешь, Валентин... – замялся тот. – Смеяться не будешь?

– Я к смеху не расположен.

– Тут вот какой забавный номер... Три дня мне звонят на работу и домой. Причем, когда берет трубку секретарша или жена, просят меня, а когда подхожу сам – ни звука. Это не все. Вчера я получил фотографию, а на ней... взгляни сам.

Фоменко поднял грузное тело с кресла, подошел к Ежову и протянул фотографию, запечатлевшую Фоменко в обнимку с Кимом Рощиным – мир праху его. На обратной стороне надпись: «За тобой должок». Вопреки ожиданиям, Ежов не расхохотался, а еще больше насупился, постукивая ребром фотографии по столу.

– Как тебе шутка? – спросил Фоменко.

– Дурацкая, – отбросил в сторону фотографию Ежов. Не мог же он сказать, что в воскресенье два раза собственными глазами видел Рощина. Он с удовольствием списал бы сей факт на больное воображение, на мистику и чертовщину, но Рощина видела и Зина Туркина, после чего секс они с ней отложили и до утра строили догадки, что это могло быть. – Не обращай внимания.

– Да, конечно, глупо... Но... понимаешь, почерк его.

– Кого? – вытянулось лицо у Ежова.

– Рощина. Да-да, Кима. Я его почерк хорошо знаю.

– Это уже совсем не смешно. Интересно, кто у нас такой шутник? – В волнении Ежов прошелся по кабинету, задержался у окна. Минуту спустя его осенило: – А знаешь, что тебе надо сделать? Отнеси фотографию Куликовскому, пусть сделают экспертизу. Снимут отпечатки, установят, когда сделана надпись на фотографии... У тебя образцы почерка Рощина есть?

– Поищу, должны быть.

– Заодно пусть сличат и почерк, который легко подделать. Скажи, что я лично просил об этом, причем срочно. О результатах мне позвонишь или завтра на банкете расскажешь. Ничего, мы шутника-то кастрируем...

Когда Фоменко ушел, Валентин Захарович приказал секретарю никого к нему не впускать – мол, занят. Сам же долго думал о странном явлении. Позавчера в загородном своем доме он по-настоящему струхнул. Но кто бы не струхнул, увидев призрак, да еще ночью? Ежов не верит в потусторонние силы, а в воскресенье прямо-таки поверил. Неужели есть нечто за пределами жизни? Вчера на праздновании Дня Победы только об этом и думал. Зина на что трезвый человек, однако и ей не по себе стало. Правда, она предупредила:

– Ты об этом никому не рассказывай – на смех поднимут.

Он согласился, а сегодня утром пришел к выводу, что воскресный призрак – двойник Рощина. В самом деле, не может же покойник подняться из могилы! Так не бывает. Значит, двойник. Что же ему нужно?

4

А Матвей Фомич Хрусталев пребывал в жуткой панике. Он лихорадочно искал гадалку или колдунью, которая объяснила бы ему необъяснимое. Очнулся он в понедельник утром на даче, из деревни доносились крики петухов, телевизор работал. Матвей Фомич лежал на полу, замерз. Штаны почему-то были мокрые, а так недолго и простатит заработать. Он поднялся и задумался: почему это он на полу в мокрых штанах? Вдруг его ударило: мертвец! Вспомнил вчерашний вечер, то, что привиделось, и что грохнулся в обморок. Сжимаясь от ужаса, Хрусталев дождался рассвета и при первых лучах солнца – днем ведь покойники не разгуливают! – махнул в город на личном транспорте, забыв даже переменить штаны. У жены потребовал адреса местных ворожей, не объяснив, зачем они ему вдруг понадобились.

День целый он провел за чтением литературы о потустороннем мире, которую приобрел в магазинах в количестве тридцати брошюр, и в беготне по знакомым, имеющим опыт общения с колдунами. К ночи жена, обзвонив подруг, добыла пару адресов. Едва дождался Матвей Фомич утра вторника. О работе не могло идти речи – он позвонил в администрацию и сообщил, что приболел, а сам помчался наугад. Но колдунья отбыла на какой-то семинар ведьм, зато вторая оказалась, на счастье, дома. Его встретила моложавая бабенка крупных размеров, обвешанная золотыми цепями, с волосами, выкрашенными в сиреневый цвет, и с румяными щеками. Наверное, не пьет и не курит – позавидовал Хрусталев. Она ввела его в комнату, в которой на вертикальных и горизонтальных поверхностях в хаотичном сочетании красовалось множество икон, а также стеклянные шары, кристаллы, кресты, чаши, канделябры и прочие предметы неизвестного ему назначения. Хозяйка дома показала диплом, в котором значилось, что такая-то и такая-то прошла курс оккультных наук и посвящена в таинства белой и черной магии. Впечатлило.

Магистр магии предупредила:

– Только вы мне все как на духу выкладывайте, иначе не помогу.

– Вчера я видел... вы, может, не поверите... умершего! – произнес с трудом ставший в одночасье суеверным Хрусталев. Раньше он россказням о привидениях не очень доверял, разве что в приметы верил, сны разгадывать любил да гороскоп просматривал.

– Отчего ж не поверю? – не удивилась колдунья. – Такое часто происходит. Астральный и наш мир находятся в соприкосновении, иногда появляется брешь – и мы видим то, чего не должны видеть. И что призрак? Как он выглядел, что говорил?

– Он был такой, как я и вы, – содрогался от воспоминаний Хрусталев. – Стоял за кустом... на даче... потом шел ко мне...

– Вы раньше с ним встречались?

– Естественно. Мы хорошо были знакомы, он отсидел пять с половиной лет в тюрьме, вернулся, болел, потом умер. Я был на похоронах, и вдруг он стоит прямо передо мной... как живой... Представляете?

– М-да, – задумчиво протянула магистр оккультных наук. – Необходимо применить черную магию, а это опасно... для меня.

– Я заплачу сколько скажете, – догадался Хрусталев.

– Хорошо. Идите сюда.

Колдунья поставила стул на середине комнаты, куда и сел Хрусталев, начертила круг мелом, какие-то знаки нарисовала, зажгла свечи и поставила их на пол.

– Это алхимические знаки, они помогут приблизиться к астральному миру. Для начала я проверю вас. – Она начала махать руками вокруг Хрусталева, трясла ими, шумно выдыхала воздух через рот, наконец изрекла: – Аура багровая и имеет пробоины.

– Что это значит? – озадачился Хрусталев.

– Это значит, что на вас печать смерти, – огорошила колдунья.

– Я умру?.. – содрогнулся он и покрылся липким потом.

– Необязательно. Но можете долго и тяжело болеть, что приведет...

Он похолодел, ясно же: приведет к смерти. А уходить в астральный мир, хоть там и существует жизнь, совсем не хотелось.

Тем временем колдунья взяла пучок свечей.

– Это свечи со святой земли, сами понимаете, стоят дорого...

– Заплачу, заплачу! – заверил Хрусталев.

– Их сорок. Будете сжигать по одной в день, потом придете ко мне. – Она подожгла все свечи в пучке, поводила ими вокруг Хрусталева, загасила и отдала ему. – Ваша аура пока не изменится. За восстановление я возьмусь только по прошествии сорока дней. Начнете жечь свечи, ваш призрак перестанет приходить. И возьмите оберег, всегда носите его на груди, не снимая.

Когда она назвала сумму, у Хрусталева аж тошнота подкатила – уж очень много колдунья запросила. Да делать нечего, аура и покой дороже. Дома он сразу же зажег одну свечу и смотрел на нее с надеждой, пока та не погасла.

5

Вечером супруга Ежова Алевтина возлежала на диване перед телевизором, накрасив ногти, и помахивала в воздухе толстенькими пальчиками, чтоб быстрее высушить лак.

Ежов сразу определил: прибыла от мамочки с новыми силами кровь пить у мужа. А была ли она у мамульки? Кто же тогда подъезжал к загородному дому? Впрочем, теща обитает недалеко от города в деревне, оттуда полчаса езды до него. У, теща и жена – одна сатана! Сколько раз он мечтал, чтобы супруга куда-нибудь делась. Насовсем. Ну хоть куда-нибудь, и обязательно вместе с тещей. Других вон инопланетяне забирают, а эти никому не нужны! И подумалось Ежову, что ни одна ракета или летающая тарелка веса такого не выдержит, упадет на взлете. Аля действительно женщина объемистая. Пожалуй, даже слишком объемистая. Но ее это не колышет, и посему она не изнуряет себя диетами, а стоит на позиции: сколько нам той жизни, чтобы отказываться от удовольствий! Некрасивая? Ну и что... Зато денег полно. Она прямолинейна, смутить ее не удавалось еще никому, с крутым нравом. Ежов ее побаивается, только виду не подает. Но всему есть предел!

Он бросил к ее ногам пачку газет, затем, не говоря ни слова, вернулся к машине, достал еще пачку, перевязанную шпагатом. И эта полетела к ногам супруги. Снова ушел, вернулся, и еще одна пачка шмякнулась об пол. Но жена оставалась спокойной до безобразия!

– Это тебе задницу подтирать! – зло выпалил Ежов.

– В газетах свинца много, для моей нежной задницы они не подходят, – промурлыкала Аля. Двумя пальчиками осторожно – лак еще не высох – она вытащила из пачки один номер, так же осторожно перелистала, пробежав его глазами, нашла свое интервью и рассмеялась: – Гляди-ка, все напечатали. А зачем тебе так много? Ах, ну да, хочешь оклеить квартиру.

– Да! – гаркнул Ежов. – Чтоб ты каждый день помнила, глядя на газеты, какая ты дура! Я купил тираж, который в город пришел. Но не могу гарантировать, что те, кто по моей просьбе скупал по киоскам газеты, будут держать язык за зубами. Я потратил деньги на твой словесный понос, выбросил их на ветер!

– Ничего, наворуешь еще, в казне всегда есть бабки. И предприятия у тебя неубыточные – кстати, с моей помощью, – томно проговорила Аля, принимая позу одалиски.

– Ты!.. Вообще!.. – взбеленился Валентин Захарович. – Ты соображаешь, что делаешь? Выставила нас на посмешище!

– А ко мне еще из одного журнала обращались, – как бы между прочим сказала Аля. – Обещали портрет мой напечатать на обложке...

Ежов от наглости жены остолбенел. Ничем супругу не пронять. Был бы у него автомат, с радостью выпустил бы в нее всю обойму...

– Ты сначала на рожу паранджу надень, а потом фотографируйся! Я тебя в дурдом сдам, – пригрозил пальцем Ежов в запале. – Такое вывалить могла лишь полная идиотка. Это интерью – доказательство, что у тебя мозги рассохлись...

Он не договорил, ибо Аля подняла свой мощный стан и, не желая больше слушать от мужа угрозы, замахнулась. Поскольку ее никто не учил культурным ударам – апперкот, хук... – врезала напрямую кулаком, без правил, по рабоче-крестьянски. Имея по сравнению с женой некрупное тело, Ежов, сраженный ударом, взмахнул руками, совершил полет назад и очутился на полу у стены. Он скривился, будто съел кислятину, так как ощутил во рту адскую боль. И почему-то у него стала обильно выделяться слюна, точь-в-точь как от оскомины. Аля приблизилась и, уперев руки в боки, с превосходством сильного над слабым отчеканила:

– Ах, рожа тебе моя не нравится... На свою посмотри! Еще раз услышу про дурдом, размажу тебя тонким слоем по стенке, понял? И твою суку белодомовскую размажу, и тоже тонким слоем. Что, вчера на даче звезды с ней считал? Ты жену удовлетворить не можешь своим крючком, так неужели думаешь, он ей по кайфу? Это ты идиот, а не я. Ты ей нужен для карьеры, олух, и по Тунисам разъезжать. Пусть спасибо скажет, что ее мужу не настучала. Ну да, это удовольствие у меня еще впереди. Вчера звонят мне на мобильный, сообщают: «Ваш муж с Туркиной поехал в загородный дом!» Я еду, в доме иллюминация, все ясно. Скажи спасибо, что не зашла, удержали меня, иначе ты ни свою рожу, ни рожу Зинки не узнал бы сегодня. Так вот, учти: в другой раз размажу! Тонким слоем!

Она замолчала, глядя на мужа, невнятно мычавшего. Поняв, что немного переборщила, Алевтина присела на корточки перед ним:

– Ой, Валек, я тебе что, челюсть свернула? Прости, не рассчитала. Давай с другой стороны стукну? Не надо? Хорошо, не буду. Ну иди ко мне, – насильно она притянула его к себе. – Бедненький, предупреждала же, не спорь со мной. Видишь, как вышло? Ничего, пройдет.

Аля гладила мужа по волосам нежно, прижав его к своей большой, выпуклой груди. Все же жалко его, он такой хлипкий. А Валентин Захарович вспоминал, кто из знакомых работает в сети «Билайн». Если звонок сделан с мобильника, тогда можно узнать стукача по фамилии и отплатить ему за стукачество. Жестоко отплатить, страшно.

6

Среда, одинадцатое мая, вечер. Арнольд Арнольдович Медведкин, маленький и кругленький человек, допоздна просматривал гранки завтрашней газеты. Ничего не допустить лишнего, хотя бы намека, который можно превратно истолковать, неправильно понять. Главное, чтобы наверху остались довольны. Ему пятьдесят восемь. Пережил и без того немало унижений, а мечтающих занять место главного редактора много, причем людей непрофессиональных, безграмотных. Но нынче на всех уровнях руководящие места в городе заняли некомпетентные люди. Взять местный театр – да Арнольд Арнольдович после просмотра спектаклей тухлые яйца готов бросать на сцену, а приходится печатать хвалебные оды. Потому что место директора занимает карга, ничего в искусстве не понимающая, зато выкормыш белого дома. Нынешний ведущий актер – ее любовник, моложе ее лет на тридцать, бездарь... Ну и что делать? Говорят, через театр она отмывает деньги, так что ее не уберут. А Медведкина сметут, стоит ей только захотеть. До пенсии всего ничего, стало быть, держите статейку-панегирик о новой премьере. Хоть не сам ее катал – и то ладно.

Вроде бы все в норме. На первой полосе... какая там полоса! Так, полосочка, сорок пять сантиметров в длину и всего тридцать сантиметров в ширину. Вот раньше выпускали газету... разворачиваешь – и рук не хватало. Но то было, да прошло. Нынче же выпускается четыре раза в неделю газетенка из двух полосочек и один раз в неделю из шести. Завтра выйдет из шести, можно сказать, толстушка.

Итак, на первой полосочке дана большая фотография с изображением мэра, Ежова и гюрзы Туркиной крупным планом. Это хорошо, бросается в глаза, они будут довольны. На первой же полосе статья о проблемах молодежи, подробно пересказаны мысли Сабельникова. Нет, мыслями это не назовешь, так, поток сознания в коматозном состоянии. Мэр последнее время взял ориентир на молодежь, заигрывает бессовестно. Вторая полоса посвящена Сабельникову, его делам за первую декаду мая. Третья посвящена Сабельникову и Ежову – их планам на вторую декаду. Пожалуй, второй обидится за то, что мало написано о нем. «Зато какая фотография! – успокоился Медведкин. – Портрет достоин звезды Голливуда. Только наш Ежик напрочь лишен обаяния. На такую злую рожу харкнуть хочется, а не на стенку портрет повесить». Четвертая полоса посвящена... все время Сабельникову, но и Ежову с Туркиной выделено по статейке! Арнольд Арнольдович сморщился – надоело осанну петь. Ага! Координационному совету подвальчик выделили на пятой. Ну а дальше всякая ерунда про городские дела, потом реклама и еще раз реклама. На всякий случай – уж который раз – пробежал глазами информацию о совете. Стоп, стоп! Вызвал ответственного за выпуск, угрюмо приказал:

– Смотри: «Ежов слишком категоричен в своих требованиях...» Убери.

– Да вы дальше читайте, – возмутился редактор, проторчавший допоздна вместе с шефом, мечтавший отправиться к жене и котлетам еще три часа назад, и прочел вслух: «Ежов слишком категоричен в своих требованиях, но его можно понять – бюджет трещит по швам...» Что здесь криминального?

– Первую половину фразы убрать, – устало произнес Медведкин, ему тоже хотелось котлет и граммов сто водочки. – Не знаешь Ежова? Его только по шерсти можно гладить.

– И что получится? Цитирую: «Его можно понять – бюджет трещит по швам, Ежов вынужден прикинуться бедным родственником и попрошайничать». Вот теперь фразу наш Ежик воспримет как оскорбление. «Категоричен в требованиях» ему больше понравится, чем просто «попрошайка».

– Тогда долой всю фразу, – спрятал взгляд Медведкин и насупился, ведь редактор сто раз прав, но... есть обстоятельства.

– Полная абракадабра получится дальше, – занервничал тот.

– Да кто в смысл вчитывается? Лишь бы в статье ничего не было скользкого, двоякого. И запомни: никаких эпитетов, сравнений, метафор рядом с означенной фамилией. – Внутренний монолог не высказал вслух: «Мне два года до пенсии, а Ежов намерен возглавить администрацию. Они пинают под зад даже тех, кому год до пенсии, полгода, и плюют на законы». Затем устало пробормотал: – Я все сказал. Иди и убери.

Выйдя из редакции – а располагается она на тихой улочке, по которой в вечернюю пору делают променад проститутки да изредка автомобили ездят в поисках жриц любви, – Медведкин глубоко вдохнул свежего воздуха, в котором угадывалось приближение дождя, и снова про себя посетовал на положение в газете. Статьи писать некому, профессионалы разбрелись кто куда. Молодые люди, называющие себя журналистами, в основной своей массе без специального образования, но спеси у них по вагону на каждого. Профессиональная терминология сегодня все равно что нецензурщина или иностранный язык. Да, мельчают люди, общество, средства массовой информации. А чего ему стоит, каких сил держать газету на удобоваримом уровне? Сам пишет, правит, редактирует... один за всех... а все на одного! Но тут же Арнольд Арнольдович напомнил собственной щепетильности: два года, всего два года. Однако невыносимо!

Тут его внимание привлек мужчина на противоположной стороне улицы. Не заметить его было нельзя – улица пуста, мужчина один. Внезапно нервы дернулись как от тока.

– Ким? Ким!

Мужчина, очевидно, услышал восклицание Медведкина, криво усмехнулся и двинулся неторопливо вдоль по улице. Опешивший Арнольд Арнольдович устремился за ним:

– Ким! Подожди! Ким, это ты?

Но Ким или человек, очень похожий на Кима, не оборачиваясь, ускорил шаг и свернул в переулок. За ним и Медведкин, но в растерянности остановился, оглядываясь по сторонам. Человек пропал! Скрылся во дворике? Арнольд Арнольдович, совсем не думая, а подчиняясь неизвестной силе, толкавшей вперед, почти на ощупь передвигался по запущенному дворику, похожему на итальянский, где лестницы и балконы оплетают стены вкруговую до самого верха. Из раскрытых окон неслись голоса, звуки работающих телевизоров. Медведкин искал глазами того, кто должен быть где-то здесь, повторяя вслух:

– Ким... где ты? Это ты... Ким...

– Я, – услышал Арнольд Арнольдович за спиной очень отчетливо и близко и обернулся. В метре от него стоял Ким Рощин. Такой же, как при жизни. Почему – как? Это живой Ким. Живой?!! Только сейчас до Медведкина дошло, что Ким не может быть живым. Тогда кто перед ним?

– Это я, – сказал Ким или бес знает кто, шагнув к нему.

Он остановился совсем близко. Арнольд Арнольдович рассмотрел родимое пятно размером с копейку чуть ниже виска Рощина, две характерные морщины у губ, появившиеся достаточно рано, седые пряди, хотя Киму всего-то сорок пять лет... было. Или есть? Нет, он жив, ноздри раздувались, втягивая воздух, он дышал.

– Не может... быть... – выдавил потрясенно Медведкин.

– Может, – сказал Ким тихо.

И вдруг – пощечина! Это случилось так неожиданно. Медведкин пошатнулся, зажмурившись, его повело по инерции, так как пощечину Ким нанес от души. Сделав два шага в сторону, споткнулся и упал на доски, сваленные горой у стены. Больно. Больно так, что с минуту Арнольд Арнольдович сидел на досках неподвижно. Пощечина принесла не столько физическую боль, сколько душевную. Боль соединилась с обидой. Но не обида явилась причиной слез, выкатившихся из глаз, а личная вина, ожившая совесть. Из носа текла кровь. Медведкин утер ее рукавом пиджака, поднял глаза, чтобы сказать Киму: я давно этого ждал, еще до твоей смерти... Кима след простыл. Арнольд Арнольдович выбежал на улицу – никого. Внезапно поднялся ветер. Он с силой гнул деревья, воздух наполнился озоном, сверкнула молния.

– Ким! – закричал Медведкин надрывно.

А в ответ – раскаты грома, и первые крупные капли тяжело застучали по асфальту. Ноги сами понесли его по улице. Он бежал довольно быстро для своих лет и комплекции, бежал и кричал, зовя того, с кем обошелся жестоко и подло давным-давно, так давно, что память стерлась, и только изредка шевелилась совесть. Но совесть легко запихнуть на дно души... Хотя бы водкой. Легко ли? Нет, если честно. Не страх руководил Арнольдом Арнольдовичем, а желание получить одно: прощение. И все равно, у кого просить – у покойного или живого, – лишь бы услышать: прощаю, черт с тобой.

7

В музее банкет был в разгаре и даже в угаре. Директор музея, худая смуглая женщина с изможденным лицом узницы концлагеря, всем видом показывающая – меня здесь нет, сосредоточенно и ответственно подносила полные бутылки, забирая со столов пустые. Работники музея не расходились, сидели в маленькой комнате, где до того резали колбасы и сыр, – ждали окончания пира. Им предстояло убрать зал, помыть посуду, но было приказано: нос не высовывать, а если кто что увидит «не того», глаза закрыть и забыть. Стащив бутылку шампанского у сильных города сего, выпили по глотку. Некоторые дремали. Кто-то злился, что вот, дескать, приходится в лакеях состоять, да делать нечего, любимая работа требует жертв. Кто-то даже высказался: мол, мы не лакеи даже, мы есть рабы, которым и зарплата установлена мизерная, как рабам, лишь бы не подохли. А унижение раба с высшим образованием – елей на душу чиновнику.

Тут гроза разыгралась. А время позднее, и домой не повезут... грустно, печально, но в наше время нормально, уговаривали молодых старшие коллеги. Взрывы хохота и звук разбившейся посуды разогнали дрему.

– Смерть тарелкам, – сонно констатировала одна женщина, научный сотрудник.

– Нам же лучше – меньше мыть, – вяло подхватила другая. – Лишь бы бокалы не разбили, они из фондов, на Олечке висят.

– Ой, девочки, – оживилась Олечка, – я весь вечер на иголках из-за этих бокалов. Завкультурой потребовала подать, а мне годовой зарплаты не хватит расплатиться.

– Кого твои проблемы волнуют? – сказала первая женщина. Услышав визг в зале, удобней устроилась на стуле, прислонив голову к стене. – О, пошли по столам скакать. Плакали твои бокалы. Зато, кажется, скоро мы приступим к обязанностям посудомоек. Кстати, я лично презервативы искать по углам больше не буду, меня прошлый раз вырвало. Давайте в порядке очередности, чтоб всем досталось.

Хранители старины не ошиблись, на стол взгромоздилась культура города. Правда, еще не утвержденная, а исполняющая обязанности и перевыполняющая их. Она не так давно встала в ряды верхушки, но уже успела попасть в анекдоты, которые, как известно, рождает сама жизнь. Одна из баек гласит. Пришел к ней заведующий литературной частью местного театра и говорит: «У нас скоро фестиваль, ожидаются иностранные гости. Необходимо создать банк данных и внести информацию в компьютер о театрах, которые покажут свои работы, чтобы мы могли предоставлять четкую информацию...» Культура города перебила: «Какой еще банк? Вон посмотрите за окно, напротив стоит банк «Русский кредит». Так зачем вам еще один?» Театральный деятель потерял дар речи и ушел несолоно хлебавши. Ну не видит женщина разницы между финансовым банком и банком данных, зато она плясунья отличная. Кстати говоря, танцы к культуре ближе, чем банки. Между прочим, танцы на столах – это протест против оков застарелой морали. Пришел протест с первыми шагами капитализма, так сказать, родился на радостях, что рутинная формация сменилась прогрессивной. Бывали случаи, когда большие гости, прибывшие почти с другой планеты, то есть из Москвы, не одобряли подобных новшеств в административных кругах. Поэтому в самом белом доме на банкетах теперь не сидят, а стоят. Но радость невозможно удержать, она рвется наружу, особенно под воздействием спиртного. Радость – это когда душа поет, а тело пляшет. И высокие столы для фуршета тому не помеха.

К культуре города присоединилась массивная особа – торговля города, при внушительных параметрах подвижная, как юла. Обе дамы вытанцовывали с лихостью папуасов, подпрыгивающих на раскаленных угольях, размахивали юбками, обнажая целлюлит на ляжках, и визжали. Посуда звякала в такт, словно живая. Присутствующие на банкете поддерживали плясуний, отбивая ритм на столах и стульях, а один товарищ, сидя на полу, бил по паркету туфлей. В полутемном зале мерцали огоньки свечей, было накурено, весело и шумно. И лишь дамы в бальных платьях и кавалеры в камзолах на старинных портретах выказывали недовольство со стен. Ведь их потревожили, а они любят покой.

Этот большой, старинный особняк постоянно принимает гостей. Его залы, любовно украшенные сотрудниками, днем привечают посетителей, которых, к сожалению, слишком мало, чтобы на средства от проданных билетов содержать музей, вечерами здесь можно послушать классическую музыку. Ну и богачи любят праздновать в одном из залов свои торжества. Музей не ресторан, по всем санитарным и этическим нормам пить-есть здесь невозможно. Но раз люди потянулись к прекрасному, хотят посидеть среди предметов старины, соприкоснуться с ней, директор решила: пусть соприкасаются. Она и помощь оказывает: сотрудников заставляет обслуживать правящую верхушку да и сама лично выполняет обязанности официантки.

Ежов ел мало – челюсть не окрепла после удара жены, однако это не мешало ему отдыхать. На подобных банкетах, которые устраиваются в разных местах два-три раза в месяц для психологической разгрузки, он отдыхает во всех смыслах. В родном аквариуме, где всякая рыбка плавает в своем слое, ему легко.

Это особый мир, отдельный, ограниченный, узкий круг, где свято соблюдается иерархия. Попасть сюда практически невозможно. По служебной лестнице поднимаются с юных лет, постепенно завоевывая доверие тех, кто наверху. На это может уйти вся жизнь, а желаемого результата не достигнешь, тут уж как судьба соблаговолит. Присутствовать позволено далеко не всем, мелкие клерки не вхожи на подобные мероприятия... разве что молоденькие служащие, успевшие зарекомендовать себя и без особых моральных устоев. Круг позволяет все, отрывайся где хочешь, как хочешь и на чем хочешь. Но, как и везде, здесь не терпят предательства, за которое карают жестоко, ибо десница местной власти крепка и могуча. Так сложилось, что маленький город N стал отдельным анклавом. Он вроде подчиняется общему режиму, однако живет сам по себе, не имея ничего общего со страной.

Ежов несколько озадачен – Фоменко не пришел на банкет, а он любитель пирушек. Звонил домой: «Нету», – ответила жена. Фотография и двойник Рощина тревожили Валентина Захаровича. Зиночка согласилась: ночью в загородном доме они видели двойника. Только что это меняет? Кто он? Откуда взялся? Зачем здесь? Пока не ясно, а эти вопросы просто замучили. Но раз появился двойник, все обязательно выяснится. Его поймают... если только это человек.

Но вот и Фоменко вошел в зал. Отыскав глазами Ежова, поспешил прямиком к нему, попутно кивая на приветствия. Валентин Захарович обрадовался, понимая, что тот пришел с информацией. Они уединились в зале краеведения, где по углам расставлены каменные идолы древних людей, которые откопали недалеко от города. Фоменко вытер потную лысину и лицо платком, торопливо говоря:

– Извини, раньше не смог. Ждал результатов экспертизы.

– Ну и что выяснил? – не выдавая заинтересованности, спросил Ежов.

– На фотографии только твои и мои отпечатки пальцев, других нет.

– Мои? А, ну да, я ведь брал ее в руки... А что, так и определили, что отпечатки мои?

– Конечно. Так и сказали: ваши и Ежова.

– Откуда они знают, какие у меня отпечатки? – Тонкая шея Ежова стала длиннее, а глаза округлились, и в них сейчас сквозила не обычная надменность, а встревоженность. Ежов не столько испугался покойного Рощина – хотя, конечно, испугался, – сколько отпечатков, известных милиции. Что это значит? Как они туда попали?

– Они там все знают, не в том дело, – отмахнулся Фоменко. – Важно другое. Почерк Рощина. Так-то вот! – И нервозно хохотнул.

– Его? Не поддельный? – Ежову стало жутко.

– На девяносто процентов. Но как раз количество процентов дает уверенность, что почерк его. И самое интересное: надпись сделана дня три назад. Как тебе?

– Странно все это. Кто-то пытается разыграть мистический спектакль, пугает тебя. – Про свои опасения и страхи Ежов умолчал, Фоменко обязательно займется псевдо-Рощиным, а он посмотрит, что из этого выйдет. – Органы надо подключать, чтоб отловили шутника. И не тяни.

– Как же все это понимать? Человека нет, а от него приходят известия, написанные его рукой. Нелепо.

– Нет, не нелепо. Тебя берут на понт, а завтра, возможно, вымогать деньги будут, это все объяснимо. Милиция обязана застраховать тебя от мошенников.

Фоменко согласился и отправился к пирующим, так как с утра маковой росинки у него во рту не было, а Ежов задержался. Рощин...

8

Геннадий Павлович Бражник спешил в прихожую – настойчиво звонил поздний гость. Не успел открыть дверь, как вынужденно отпрянул. В квартиру ввалился мокрый с головы до пят Медведкин и прошествовал без каких-либо объяснений на кухню, оттолкнув хозяина и пробормотав:

– Водки дай... Нет, сначала воды, потом водки. Стакан.

Бражник в спортивных штанах и майке, в тапочках на босу ногу проследовал за ним. Он уже успел вздремнуть, был вял и зевал. Всякие там разговоры на личные и общественные темы вести сейчас у него не было желания.

Сорок семь лет Геннадию Павловичу. Личность он известная, однако всеми позабытая, что его абсолютно не устраивает. Он усиленно лезет в политику города, а его усиленно оттуда выпихивают. Бражник имеет свои клички, как и многие известные в тех кругах люди. Самая распространенная – «Темная лошадка с ядовитой уздечкой». А дело вот в чем. Когда-то он решил, что достоин кресла мэра, и выставил на выборах свою кандидатуру. С этого начался закат его карьеры во всех направлениях. И не только его, многим пришлось дорого заплатить за скромное желание Геннадия Павловича. Бражник – человек непостоянный, шарахается из стороны в сторону, поэтому и зовут его темной лошадкой, а острый язык Геннадия Павловича не дает покоя правителям города. Он, озлобленный неудачей на выборах, даже написал о верховной клике брошюру, отличающуюся исключительной ядовитостью. Брошюра нашумела, жители города посмеялись и решили, что на Бражника обязательно будет покушение. Ждали этого затаив дыхание. Но заговор молчания полностью уничтожил претензии Геннадия Павловича на статус смелого политика, и он канул в забвение. Лицо у него некрасивое, в мелких ямках, как после оспы, однако борода, по мнению многих женщин, закрывает сей дефект природы, делая внешность Бражника даже импозантной. Впрочем, женщины ценят остроумие и обхождение, поэтому Геннадий Павлович и пользуется у них успехом.

Арнольд Арнольдович, пройдя пешком через полгорода и промокший до нитки, с трясущимися руками, залпом осушил четверть графина воды. Затем сразу бухнулся на табурет у стены и простонал:

– Дай водки, умоляю! Водки мне!

Бражник знаком с Медведкиным много лет, а в таком состоянии возбуждения видел его впервые. Показалось, что и редкие волосенки вокруг плеши на голове Арнольда Арнольдовича торчат не просто в разные стороны, а дыбом. Геннадий Павлович достал из шкафа початую бутылку, взял рюмку. Но Арнольд Арнольдович вырвал из его руки бутылку, поискал глазами стакан, а не найдя, схватил чайную чашку, наполнил ее до краев и залпом, как только что воду, выпил водку.

Бражник окончательно проснулся:

– Чего стряслось?

Арнольд Арнольдович бросил на него тоскливый, как у бездомной собаки взгляд, и с видом заговорщика спросил:

– Гена, ты веришь в жизнь после смерти?

– Где ты нос разбил? – наконец заметил Бражник запекшуюся кровь под носом приятеля.

– Неважно. Ответь: веришь?

Подозревая, что друг тронулся умишком, Геннадий Павлович присел на табурет напротив, потирая нервно черную с проседью бороду, и сказал ласково:

– Арнольдыч, давай я позвоню жене, она прие...

– Не надо! – дернулся Медведкин. – Я в своем уме, не смотри на меня так. Боже мой! – схватился он руками за голову, поставив локти на стол. – Почему так: если человек ходит как кол проглотил, замкнут, необщителен и груб, то считается нормальным? Если же потрясен настолько, что плохо контролирует свое поведение, или до наивности искренний, так все решают, что он ненормальный? Я нормальный, Гена! Но стоит мне рассказать, кого я видел час назад, ты вызовешь неотложку. Я этого не хочу.

– Не вызову, – пообещал Бражник, да он бы сейчас пообещал что угодно, потому как слишком уж необычно было поведение Медведкина. – И кого же ты видел?

Арнольд Арнольдович взглянул исподлобья на друга, будто пронзил насквозь. Потом налил в чашку еще водки, но уже половину, выпил, снова посмотрел на Бражника и решился:

– Я видел Кима Рощина.

У Бражника не обозначилось изменений на лице. Разве что проскользнула жалость. Медведкин закивал головой: мол, я знал, что ты не поверишь.

– Гена, я его видел, – сказал редактор, выделяя каждое слово, – как тебя. Он говорил со мной, и он... он был живой! – Это оказался последний довод, и его Арнольд Арнольдович выкрикнул, сотрясая кулаками воздух.

– Успокойся, Арнольдыч, у женщин бывает климакс, у мужчин в нашем возрасте тоже происходят некоторые изменения в той или иной степени...

– Дурак ты, Гена. – Медведкин оборвал друга и отвернулся, не желая доказывать то, что недоказуемо. Спиртное подействовало, он устало опустил голову на руки, но происшествие настолько бередило, что тут же подскочил: – Ну почему ты не веришь? Я не сошел с ума! Хочешь, докажу? Сегодня одиннадцатое мая, среда. Я главный редактор бездарной газетенки, выполняющей волю администрации и именуемой в народе «боевой листок» за чисто информативный профиль. Вчера я был на координационном совете, у меня двое детей, жена и трое внуков. В жизни я сделал немало подлостей...

– Вот! – подхватил Бражник. – Это и доказывает, что ты не в порядке. Ни один нормальный человек не признается, что делал подлости.

– Верно, – удивился Медведкин и сразу как бы потух, а после заговорил медленно, со слезой в голосе. – До сегодняшнего вечера и я не признался бы. Вслух не признался бы. В душе-то я знаю, что почем. Но, Гена, если бы я не видел его в гробу, а только слышал, что Ким умер, то, увидев его – живого! – час назад, я бы подумал – меня обманули. И не пришел бы к тебе среди ночи, возможно, предупредить тебя...

– О чем? – снисходительно усмехнулся Бражник.

– Не знаю. Мы все, как говорится, одним дерьмом мазаны...

В прихожей зазвонил телефон, Геннадий Павлович вышел. Через минуту вернулся, и лицо его уже не было таким самоуверенным. Он потянулся за бутылкой, а там – всего граммов тридцать. Достал еще одну и замер, задумавшись.

– Кто звонил? – подозрительно сощурился Медведкин.

– Ким, – с глупой улыбкой выдавил тот. Арнольд Арнольдович издал торжествующий звук, подпрыгнув на табурете. У Бражника же выражение сменилось, стало растерянным и испуганным. – Он спросил: «Гена, знаешь русскую пословицу: от сумы и от тюрьмы не зарекайся?» Я ответил, что знаю, а он сказал: «Хорошо» – и положил трубку.

9

Ежов, оставшись один в зале краеведения, в каждом идоле вдруг разглядел черты... Рощина. Каменные изваяния будто окружили и готовы были вот-вот двинуться с четырех сторон на Валентина Захаровича. Нечто живое, невидимое и страшное вползло в зал древностей. Ежов поежился.

Несколько лет назад из уст в уста переходило одно имя: Рощин, Рощин. Когда-то это был самый знаменитый человек в городе. Ежов тогда прозябал на административных задворках, но упорно и успешно расталкивал локтями конкурентов. Сначала восторгались Рощиным, обожали его, как кумира. Позже ненавидели с той же страстностью, с какой до того любили. Еще чуточку – и Рощин стал бы... царем в этом городе. Вполне вероятно, он стал бы справедливым царем, мудрым. Он сумел заработать деньги, гордился этим, значит, у него не было бы желания брать их везде и всюду, где возможно, и в неограниченном количестве. Он был капиталист до мозга костей, следовательно, объединял бы предпринимателей, давал бы им работать не за взятки, а из любви к бизнесу. Отсюда вопрос: кому все это нужно? Естественно, он бы пнул под зад коленом нынешних представителей руководящей верхушки города, которых за глаза граждане называют трутнями, паразитами, дармоедами, захребетниками. Вон сколько электорат выдумал оскорбительных слов! Отсюда ответ на поставленный выше вопрос: это нужно всем, кроме тех, кто стоит во главе администрации. Куда деваться Сабельникову, Ежову, Туркиной и иже с ними? Зарабатывать трудовыми мозолями хлеб насущный? О, вкусивший доступ к народному достоянию не захочет набивать мозоли. И Рощина уничтожили, как реальную угрозу переворота в городе. Его уничтожили в прямом смысле. Красиво расставили сети, а он плюхнулся туда. Уничтожили чужими руками, воспользовавшись законом. Рощина поразили насмерть.

– Это называется – знай наших! – сказал вслух Ежов. – Так будет с каждым...

– Валентин, куда ты пропал?

Он не услышал шаги Зиночки, настолько погрузился в собственные тревожные мысли. Стоял, сунув руки в карманы брюк, сжав их в кулаки, вперив взгляд в идола, словно каменное изваяние только что спорило с ним. Валентин Захарович не верит в призраки, в бога, в черта и прочее. Рощин умер, его похоронили. Все видели его в гробу, все! Кроме Ежова. Кто же он, тот человек, что появляется под видом Рощина? Что он затеял? Самоуверенный Ежов вибрировал, так как появление покойного – или его двойника? – ничего хорошего не сулило.

– Что с тобой, Валя? – Зина обняла его сзади за плечи. Только в тот миг он очнулся. Увидел краснощекую, пухлую и мягкую Зиночку, и натянутые нервы потребовали разрядки немедленно. Он потащил ее в прилегающий зал без уродливых изваяний. – Валя, ты что делаешь? Ты же никогда здесь не...

– Зина, – простонал Ежов, – мне нужно! Здесь никого нет, давай, а? На этом диване сидел царь... Ну же, Зина! Сигнализация отключена, не бойся...

Что ж, это тоже аспект работы. Высокопоставленному коллеге положено идти навстречу, а Сабельников советует жить половой жизнью в родном коллективе – так надежней. Но узкий диванчик оказался тесноват для двоих. Если же учесть, что на нем сиживал сам царь, то еще и староват, – подломилась ножка. На полу пышной Зине оказалось жестко, и она встала на четвереньки, подняв облегающую юбку, а он пристроился сзади. Никаких стонов и вздохов, прелюдий и адажио – поджимало время. Тут главное – скорость.

В комнату к музейным работникам залетел новый ночной сторож, покатываясь от беззвучного хохота. Он облокотился о стенку и только подавал знаки: мол, там... и хватался за голову. Дама – научный сотрудник первая догадалась, что парень зовет их к себе в каморку, а это совсем рядом, только пройти коридор и еще одну комнату. Она нехотя встала:

– Ну чего там, пошли. – За ней гуськом потянулись женщины, но у монитора все в шоке замерли. – Ой, мамочка, чего делается! Они не знают, что в музее повсюду камеры?

– За-бы-ли, – прокудахтала Олечка, давясь смехом. – При-ис-пичи-ло...

– Канапе, гады, сломали, – вздохнула вторая сотрудница. – Фу, какая мерзость.

– Господи, а это кто там, девочки? – указала на монитор первая.

Присмотревшись, они заметили в углу зала поднимающуюся фигуру.

– Это уборщица, – шепотом сказала четвертая. – Ее попросили остаться. Надо же будет тут все... подтирать да замывать.

– Девочки, ходу отсюда! – приказала дама – научный сотрудник. – Мы ничего не видели. А ты, балда, отключи камеры. Быстро все вон отсюда.

Вернувшись к себе, работники музея истерично затряслись от смеха – до икоты.

Чуткое ухо Зиночки уловило шорох в углу, она испуганно пролепетала:

– Валя, здесь кто-то есть!

– Ни-ко-го здесь не-ет, – отозвался в ритме соития Ежов.

– Нет, есть. – Зина поползла вперед, надеясь оторваться.

– Зинка! – взвыл Ежов.

И тут вдруг раздался громкий пропитой женский голос:

– Вот безобразники! Тьфу!

Из угла вышла пожилая женщина неприглядного вида.

– Ты откуда вз-зялась, кик-кимора?! – обомлел Ежов до заикания. – Алкашка поганая! Я тебе покажу, как подглядывать!

– Я – подглядывать?! – оскорбилась та. – Да пошел ты... Сижу здесь, жду, когда у вас запой кончится, попросили остаться без оплаты сверхурочных, а они тут... Тьфу, бессовестные! А еще культурные люди!

– Да ты знаешь, кто я? – вне себя завопил Ежов, Зина спрятала лицо в ладони. – Завтра ты здесь не работаешь!

– Ох и напугал! – разошлась уборщица. – Это тебе за кресло двумя руками держаться надо, а я на свою тряпку всегда найду работу за триста рублей. Ну все, замывать ваше паскудство я не намерена. За триста-то рублей? Да пошли вы все... Тьфу, хоть бы хозяйство свое в штаны спрятал!

И тетка, с достоинством подняв голову, вышла из зала, продолжая ругаться.

– Валя, я говорила: не надо! – Зина подняла лицо, красное и мокрое от пота.

– Сука старая, понесет теперь по городу. Уничтожу тварь помоечную!

– Эту тварь помоечную ничем не возьмешь, потому что у нее ничего нет. Ладно, идем к остальным. – Зина успела привести себя в ажур. – Про нас чего только не говорят в городе, одним языком больше... Подумаешь, какая-то вонючка побазарит! Идем, Валя.

Пир закончился далеко за полночь.

Глава 2

СВИДАНИЕ С ПОКОЙНИКОМ

1

Николая Ефремовича Сабельникова после банкета около часа ночи отвезли в резиденцию – собственное частное владение с обширным двором и двухэтажным домом. Два личных помощника подхватили мэра под белые рученьки, отнесли к дому, предварительно обшарив карманы и отыскав ключи. Прислонив Сабельникова к колонне, подпирающей навесной балкон над входом, один стал открывать дверь, второй пошел закрывать гараж, куда вкатил автомобиль. В это время шеф рухнул на пол, не удержавшись на ногах.

Николай Ефремович не болен. Просто перебрал. Его страсть к спиртному ни для кого не новость. Жена и дочь махнули в круиз, бросив главу семейства и города на помощников, уж больно надоел он им.

Два рослых парня-помощника, пока доволокли полутруп мэра до спальни на втором этаже, обессилели, ведь шеф росточка не маленького плюс ко всему откормлен на совесть. Бросили его на огромную кровать и сначала отдышались. Затем включили настольную лампу, чтобы не пробираться и потом в потемках, ежели Сабельников вздумает позвать, и спустились вниз. Им предстояло ночь провести здесь. Парни были голодны – к банкету их не допустили. Первым делом они наперегонки рванули на кухню, врубили телевизор и с волчьим аппетитом принялись истреблять запасы хранящихся в холодильнике деликатесов, которых хватило бы на период ядерной войны. Раз в неделю мэру завозят продукты со всех рынков. Везут высший сорт и бесплатно. В подвалах ящики уже и ставить негде... Находясь у мэра денно и нощно, два помощника, пользуясь моментом, не переставали работать челюстями, и за какую-то неделю лица их, да и фигуры значительно округлились.

Итак, помощники набивали желудки, соревнуясь, кто больше съест, а в это время в спальне...

Николай Ефремович был в сознании. От большой дозы принятого виски у него всего лишь нарушилась координация, а вообще-то он все соображал. Конечно, его заело, что парни так небрежно обошлись с ним, бросили абы как. Ноги свешивались с кровати и уже затекли.

– Думаете, я в полной отключке? – бормотал он, лежа на спине и собирая силенки, чтобы лечь комфортней. – А вот и не в полной. Я запомнил и обиделся. Завтра вам вставлю фитиль. Обоим. И подожгу. Вы меня запомните, по всем этажам ракетой пронесетесь.

Сабельников повернулся наконец набок и увидел... маленького, волосатенького, размером с пол-литровую бутылку нахаленка. Николай Ефремович прищурил один глаз, протянул руку и залепил в крохотный лобик щелчок. Нахаленок кубарем свалился с кровати, а удовлетворенный Николай Ефремович подтянулся на руках, посмеиваясь и взбираясь с ногами на постель.

– Кто здесь? – спросил он, с трудом ворочая языком, ибо ему вдруг померещилось, что в кресле кто-то сидит. Стало любопытно: неужели к нахаленку прибыло подкрепление?

– Я, – тихо отозвался некто в кресле. Нахаленки не разговаривают никогда, только препротивные рожи корчат и пищат.

– И кто ты? – ничуть не удивился Сабельников.

– Ким Рощин. Помнишь такого?

Еще бы! Но Николай Ефремович снова не удивился, а выпятил нижнюю губу, прикидывая в уме, с какою целью его навестило привидение.

– Покажись, – с усилием сел он на кровати, всматриваясь в полумрак.

Рощин встал с кресла. Сабельников склонил голову на один бок, на другой, и удостоверившись, что перед ним действительно Ким Рощин, замахал руками на всякий случай:

– Изыди! Чур меня, чур!

– Зря машешь, не изыду, – спокойно сказал тот.

– А, понял! Ты за мной пришел? – В вопросе послышалась угроза: мол, просто так меня не возьмешь. – За мной?

– Пока нет.

– Тогда зачем? – Вот теперь Сабельников удивился. – Что надо? Ты ведь умер.

– Ты убил меня... – тихо сказал Рощин. В голосе послышалась живая ненависть. Ненависть человеческая, а не призрака, сильная и страшная, от которой у мэра похолодело внутри.

– Я? Неправда, – шепотом произнес Сабельников. – Я не убивал тебя. Ты сам умер, сам. Значит, ты пришел мстить?

– Разве ты никому не мстил? – Николаю Ефремовичу показалось, что Рощин усмехнулся. – Ты мстил по таким мелочам, что вспоминать противно. Мстил жестоко и коварно. Более того – тебе всегда было мало мести – требовалось раздавить. Вспомни, как ты принимался за обыкновенных людишек, за фуфло, как ты говорил – за рабочих лошадок на заводах, в школах. Ты – местный царек, а занимался не царским делом, потому что сам фуфло, скот и законченный алкоголик. Ты большой-большой кусок тухлятины.

– Ну и что? – набычился Сабельников. – Мне это говорили не раз всякие вонючки вроде тебя. Я на вас всех положил... Тебя нет! И сейчас я разговариваю не с тобой. Что, съел? Мне психопат в больнице, врач то есть, сказал, что никого вас нет. И этих тоже нет... Пошли вон, суки зеленые! – шикнув, он смахнул с постели, как будто крошки, рассевшихся рядом нахалят.

– Что ты делаешь?

– Не видишь, чертей прогоняю, – огрызнулся тот. – Приходят, рожи свои суют, в карманы лезут, твари. И ты пришел с того света... уличать. Что, думал, испугаюсь? А вот тебе раз! Вот тебе два! – Пальцы обеих рук Сабельников с трудом сложил в фиги и потряс ими. – Никого не боюсь! Ну, что вы мне сделаете? В ад унесете? Я и там найду местечко, вам мало не покажется! Всех построю по ранжиру. Я вас и в аду давить буду, как гнид... И в аду, понял?

Полное одутловатое лицо Сабельникова перекосила злобная гримаса. Очевидно, призрак Рощина испытал потрясение, потому что спросил растерянно:

– Слушай, а тебя никогда не беспокоит совесть?

– Со... Да на кой она мне нужна! Засунь ее себе знаешь куда. Совесть! Ха-ха-ха! Вот ты, к примеру, стал покойником со своей совестью, а я живу и процветаю, пью и жру, воздухом дышу. А ну пошли отсюда, я сказал! – Стащив туфлю, запустил ею в угол. – Во, попал!

– Николай Ефремович, вы что-то хотите? – крикнул снизу помощник.

– У меня прием по личным вопросам! – рявкнул громко Сабельников, а Рощин метнулся в темный угол. – И вообще, я сплю! Сплю я! – Поискав глазами собеседника, самодовольно хмыкнул: – Тоже мне мертвец, а боится живых. Рощин, подай бутылку, она там, за занавеской стоит, возле тебя.

– Я тебе не лакей, сам возьми свое пойло.

– Ну и подумаешь! – Мэр сполз с кровати, но подняться на ноги ему не удалось, а посему до заветной бутылки он добрался на четвереньках. Выпив несколько глотков прямо из горлышка, икнул и хитро посмотрел на Рощина, стоящего рядом: – Что дальше? Вот я тебя приложил, а?

– Ну раз ты такой храбрый, приглашаю тебя... вас на свидание.

Он подчеркнул слово «вас», что озадачило Сабельникова.

– Кого – нас? – спросил он удивленно.

– Вот список. – Рощин достал из кармана сложенный белый листок, прошел к туалетному столику из черного дерева, положил на его матовую поверхность. – Завтра в двенадцать ночи пригони своих прихвостней на старое кладбище в часовню купца, у меня к вам дело.

– Часовня... кладбище... – поморщился Сабельников. – Что за ерунда?

– Вздумаешь подличать, притащить за собой «хвост»...

– Понял, будешь доставать меня по ночам. Хорошо, будем. – И Сабельников вновь отпил из бутылки. – В двенадцать... на кладбище. А теперь убирайся. Пошел вон с чертями вместе, надоел!

Сабельников запустил в призрака бутылкой. Та пролетела мимо уклонившегося Рощина, попав в зеркало. Звон разбитого стекла посеял панику внизу, на лестнице послышался топот. Ким мгновенно бросился к Сабельникову, схватил его за грудки и с силой швырнул на пол лицом вниз. Влетели помощники:

– Что случилось, Николай Ефремович?

Тот пытался встать на четыре конечности, падал, ударяясь лицом об пол, кряхтел и ругался матом. В пьяном виде Сабельникову казалось, что обыкновенные слова не доходят до окружающих его людей, поэтому пользовался ненормативной лексикой, подкрепляя ее ненормативными жестами. В подпитии все окружающие виделись ему еще более тупыми бездельниками, никчемными словоблудами, подлыми и жадными – в общем, заслуживающими кнута без пряника. Вот он и поносил своих помощников на чем свет стоит. Те – без реакции. Они снова подхватили Николая Ефремовича под руки и снова кинули на кровать. Когда парни ушли, Сабельников, с трудом открывая глаза, промямлил:

– Рощин... ты где? Где ты? Рощин... Давай поговорим... мать твою!

Никто не ответил. За окном вновь хлынул дождь, Сабельников через минуту захрапел. Из-за тяжелой шторы вышел призрак, остановился у кровати, брезгливо произнес:

– Грязный ублюдок.

2

Та же ночь, третий час новых суток. Ливень шевелил кроны деревьев, и листва отзывалась бухтением. В лужах плясали струи, плавали пузыри, озорно лопаясь. Ночь дышала свежестью, природа – ароматами, и столько было кругом жизни, что невозможно не задержать взгляда на растительности, очищаемой дождем.

Опустошенные глаза Аркаши Иволгина мимоходом скользили по обеим сторонам улицы, запоминая этот мир, который будет и потом, после него, тогда как самого Аркаши не будет. Он шел скорым шагом по середине проезжей дороги, наступая в лужи. Иногда, проводя ладонью по лицу, стирал струи воды. Иволгин позволил себе последнюю прогулку по ночному городу, и ливень пришелся кстати, как последний подарок. Аркаша всегда любил дождь. Когда набегали тучи и становилось сумеречно, а первые капли начинали тарабанить по крышам, в нем просыпался небывалый подъем, в голове рождались идеи. А все почему? Потому что потоки с неба дают жизнь всему сущему. Они и в Аркашу вселяли уверенность, что все в мире создано для него, а он должен привнести сюда нечто масштабное. Аркаша никогда не позволял себе злости, ненависти, зависти. Считал, что на низменные страсти нет времени. И не ошибся! Теперь у него нет времени вообще и ни на что, хотя ему всего около двадцати восьми. Как странно, все кончилось. Аркаша сжимал в кармане пистолет, и ему не в чем было упрекнуть себя, он ни о чем не жалел. Нет, пожалуй, жалел. О том, что видел в данный момент, готовясь уйти во тьму. Ведь невозможно забрать с собой дождь, запахи весны и шорохи ночи.

На перекрестке он остановился. Хорошо зная литературу, только сейчас поразился точным метафорам, связанным с перекрестком. Четыре дороги... Направо пойдешь... и так далее. А он пришел. Осталось выбрать последний уголок – и все-таки снова выбор, и как раз на перекрестке. Он тихо проговорил:

– Никто не должен слышать, – и решительно свернул.

Дорога влево вела к парку. Аркаша едва не угодил под автомобиль, но не испугался, а прошествовал дальше, хотя водитель что-то крикнул ему. Вот и парк. С той стороны, с какой подошел Аркаша, в ограде зияла огромная дыра. Переступив через кирпичную кладку, он очутился в парке. Вышел на дорожку и пошел медленно вглубь, слушая дождь, отзвуки своих шагов... и еще чьих-то. Не оглянулся. Какая разница, кто идет за ним? Может, тот, сзади, надумал с целью ограбления убить Аркашу? Было бы неплохо. Не сам себя, а кто-то. Через пару минут остановился. Шаги за спиной тоже не слышны – видимо, человек свернул с дороги. Аркаша достал из кармана пистолет, снял с предохранителя.

– Вот и все, – сказал, подняв лицо к небу и зажмурившись от струй.

Все – это мгновенная боль и ничего. Одна секунда боли – и конец. Он приставил пистолет к виску. По счету «три» – так решил Аркаша. Раз... два...

– Дай сюда, дурак!

Кто-то вырвал пистолет. Аркаша увидел перед собой человека, стоявшего спиной к электрическому свету, поэтому лицо его осталось в глубокой тени.

– Кто вы? – спросил Иволгин устало, разом ослабев.

– Считай, твоя фортуна.

Аркаша почувствовал, что сейчас упадет. Шатаясь, добрел до скамьи, тяжело опустился. Человек присел рядом, не спускал глаз с несостоявшегося самоубийцы. Паузу заполнил дождь. Но вот Аркаша вяло выговорил:

– Зачем вы... помешали? Какое вам дело?

– Затем, что нет ни одного веского предлога, дающего право убить себя.

– Много вы понимаете, – вздохнул Аркаша. – Завтра все останется прежним. Меня посадят. Надолго. Я ничего не сделал преступного, но теперь и сам сомневаюсь...

– И все же ты выбрал не тот выход. У тебя есть семья?

– Мама, жена и дочка.

– Ты их любишь?

– Конечно.

– Им ведь будет очень больно, когда тебя не станет. И это останется на всю жизнь. Твоя боль будет секундная, а у них всю жизнь.

Аркаша вдруг заплакал. Он плакал беззвучно, содрогаясь всем телом, спрятав лицо в ладонях. А человек смотрел под ноги, думая про себя, что и его посещали подобные мысли. Давным-давно. Но он заставлял себя жить, на что требовалось гораздо больше мужества. И сказал с усмешкой:

– Знаешь, Аркадий Иволгин, это очень просто – уйти...

– Откуда вы знаете мое имя? – перебил Аркаша.

– Я все знаю, а ты нет. – И человек на минуту замолчал, потом заговорил медленно и тихо, совсем не уговаривая Аркашу, а, скорее, делясь мыслями. – Только подумай, вся эта свора, которая тебя раздавила, забудет о тебе завтра же. Они останутся и будут неплохо себя чувствовать, обобрав тебя. Ты им поможешь процветать и верить, что они вседержители. Ты уступаешь им. А они даже не люди. Думаю, им и в аду нет места. Они никогда не раскаиваются, презирают всех, кто не их поля ягода, и ловят кайф от сознания, что мучают таких, как ты. Они давно разложились, осталась одна гниль, но и им нужна... подкормка. А кормятся они тем, что делают из людей себе подобных. Это вирусы, которые заражают страхом, подлостью, низостью. Глядишь, был неплохой человек, а стал вирусом. Так пополняются их ряды. Им приятно сознавать, что вокруг все одинаковые, все дерьмо. Если же ты не уступаешь, прикладывают все силы, чтобы сжить тебя со свету. Тут уж все средства хороши. И вдруг ты пускаешь пулю в лоб. Они на коне, получают повод сказать: видите, так будет с каждым, кто посмел противостоять нам, останутся жить те, кому мы позволим. И вирусов становится больше и больше. Так-то, Иволгин. Ты хочешь подкормить их своей смертью? Тем, что сдался? А твоя дочка? Ей ведь расти среди них, и ты уже не сможешь поддержать ее. Хочешь, чтобы и она стала вирусом? Ты просто не подумал, Иволгин. А ты должен думать.

– У меня нет выбора, – упрямо, но уже с надеждой произнес Аркаша.

– Выбор всегда есть, запомни. Знаешь что... приходи завтра в одиннадцать ночи на старое кладбище.

– Куда?!

– На кладбище, – сказал человек так просто, будто пригласил к себе домой на чашку чая. – Я надеюсь, завтра ты передумаешь умирать... Только обязательно приходи, хорошо?

– Хорошо, – с некоторым сомнением в голосе пообещал Аркаша.

– А теперь иди домой. Тебя ждут жена и дочка. Подвезти?

– Нет, я пройдусь. Мне надо подумать.

– А ты не... когда я уйду?

– Нет, – горько усмехнулся Аркаша. – На это нужна решимость, а я только что ее потерял.

Они вдвоем вышли из парка тем же путем, через дыру в ограде. Когда человек садился в машину, Аркаша опомнился:

– Как вас зовут?

– Ким. Ким Рощин. Извини, но пистолет я оставлю себе. До завтра?

– До завтра, – произнес Аркаша, глядя вслед удаляющемуся автомобилю.

Дома его встретила жена, похожая на девочку, белокурая как ангел, с голубыми глазами, в которых задержались слезы:

– Аркаша, где ты был? Я... Мне было так страшно одной.

Он привлек ее к груди, поцеловал в макушку:

– Я встретил хорошего человека, мы посидели с ним... в парке.

– В парке? Под ливнем? Ты промок. Давай я приготовлю ванну и напою тебя чаем? Только сначала позвоню твоей маме, она тоже волнуется. Если хочешь, выпей. Тебе нужно, я знаю. Потому что... потому что понимаю, как тебе тяжело, но... не уходи.

Она разревелась. Словно чья-то рука сжала сердце Аркаши в кулаке и не отпускала. Это была сильная боль, появившаяся от сознания, что он счастлив. Да ведь всего час назад он чуть было не лишил себя счастья. А остальное... как-нибудь перемелется. Он шептал, прижимая жену:

– Я не должен был, я понял... Спасибо, Ким.

3

Проснувшись утром, Сабельников зевнул и учуял собственный перегар, будто все кишки пропитались спиртным и какой-то дрянью. Собственно, так и есть. Николай Ефремович проспиртован основательно. Но, как и подавляющее большинство пьяниц, заболеванием свое пристрастие к алкоголю он не считал, несмотря на постоянных спутников – нахалят-чертей. Вспомнив о них, мэр заворочался, осматривая кровать. Нахаленков не обнаружил. Вообще-то день впереди, успеют надоесть. Он давно привык к ним и покуда ощущает себя сильнее маленьких негодяев, исполняющих мерзкие пляски. Когда трезвый, их не видно вовсе. Но стоит принять рюмочку – они тут как тут, размером с мизинец. Потом, по мере увеличения опьянения, подрастают и становятся ростом с бутылку. Без них ему даже скучно бывает.

– Эй! – заорал Николай Ефремович. – Кто-нибудь! Отзовитесь!

Так орал он долго. Наконец один примчался с сонной рожей.

– Принеси попить, – сказал Сабельников. – Чего-нибудь пахучего, а то во рту как верблюд насрал.

Помощник притащил бутылку «фанты». Николай Ефремович высосал всю, несколько раз отрыгнув газы, и спросил:

– Сколько времени, какое число и куда мне переться?

– Сейчас семь утра, сегодня двенадцатое мая, четверг. В десять совещание.

– Иди, я еще посплю.

Помощник ушел, а Сабельников повернулся на бок, собираясь соснуть часок-другой, и увидел, что зеркало разбито. Поморщился: жена приедет, как откроет хлеборезку... А он купит новый стол с зеркалом и пуфик в придачу! Тра-ля-ля – проблема решена! А как разбилось зеркало? Он наморщил лоб. Не помнил.

Сабельников снова сел в кровати. Спал он в одежде и сейчас уставился на одну ногу в туфле. Поискал глазами вторую. Она оказалась в углу, недалеко от кресла. Кресло! Вспомнил: там вчера сидел... Рощин. И зашевелились волосики на голове Николая Ефремовича. Это вчера, под градусами, он хорохорился, а сегодня страшновато стало. Чертей не боится, раскидывает их десятка по два, но призрак в натуральную величину пугал. Скажи кому, не поверят! Выдадут резюме: допился товарищ мэр до белой горячки, долой его!

– Все, больше не пью, – сказал Николай Ефремович, поднимаясь. – Ну их, эти видения, к черту. Рогатые мерзавцы еще куда ни шло, но призрак... Не пью.

Освежившись в ванной, вернулся в спальню. А Рощин из головы не выходил. «Он как настоящий был вчера, – припоминал Сабельников, – говорил чего-то. Ага, обличал! Вот на кой призраку земные дела? Потусторонних мало?» Осадок нехороший остался, страх засел где-то глубоко под кожей, внутри. Взглянув на мелко дрожащие руки, Сабельников решил, что чуть-чуть принять не помешает. Но чуть-чуть! Голова чугунная, а скоро совещание. Кстати, врачи не советуют резко бросать дурные привычки, надо постепенно, а то и умереть можно. Сабельников взял в руки вчерашнюю бутылку виски, припрятанную от жены и продажных помощников, какое-то время любовался наклейкой, предвкушая блаженство. Пропустив рюмочку, замер, чувствуя распространение приятного тепла по телу, совсем легкого, почти незаметного. Николай Ефремович пьет исключительно виски, норма – два пузырька в день. Иногда два с половиной. Но если три, он в космосе без скафандра, тогда его возвращают на землю путем медицинских процедур. Виски – это... о! Николай Ефремович поднял бутылку к глазам – там всего ничего осталось. Не хранить же каких-то пятьдесят граммов. Пропустил вторую рюмку. Теперь хватит. Убрал пустую бутылку, потянулся... А на поверхности столика среди осколков запрыгал маленький чертик с омерзительной харей.

– Привет, – недобро сказал Николай Ефремович, осторожно приближаясь к столу. – Я тебя... – Чертик не испугался, прыгал на белом листе, корча рожи. Сабельников дал нахалу в лоб, развернул лист, заглянул в него и опустился на пуфик. – А да, призрак же пригласил на свидание, и я пообещал, что придем. И как я всех козлов из списка загоню на кладбище? Вот им и повод турнуть меня в психушку. А вот им всем раз, вот им два! И призраку этому тоже. Не пойду ни за что.

Мэр потряс в воздухе фигами, но улучшенная опохмелкой память выдала новые эпизоды вчерашнего рандеву с покойником. Ким хватал за грудки, швырнул на пол, а еще угрожал! Значит, он может все! Все это жуть с кошмаром вперемешку. Богатое воображение Сабельникова рисовало картины, как его живьем пожирают Рощин и чертики. Нахаленки откусывают по кусочкам от Николая Ефремовича, смачно чавкают, раны кровоточат, ему больно. Но вот приближается Рощин, который по сравнению с чертями гигант, и зубы у него... этот вгрызется основательно. Сабельников передернул плечами от ужаса. Он постоянно начеку, не дает чертям подобраться скопом. Но если нападут все сразу, если их объединит Рощин, наступит конец. Правильно говорят: разделяй и властвуй! Но все равно не верилось в существование Рощина-привидения. Впрочем, раз существуют черти, почему покойник не может подняться из могилы? Логично? Логично!

– Мне что, одному страдать? – справедливо возмутился Сабельников.

Весь день он придумывал, каким образом заманить перечисленных в списке на кладбище.

4

Явившись на службу, распорядился вызвать к нему всех из списка Рощина к концу рабочего дня. Подходило время, Сабельников нервничал и, само собой, укреплял нервную систему виски. Пропорционально выпитому черти не только росли в размерах, но и становилось их больше числом. Николай Ефремович делился с ними вслух кое-какими мыслями по поводу предстоящего похода на кладбище, а те безобразничали пуще прежнего. Тогда разгневанный мэр, не получив ожидаемых советов, разгонял их чем придется по кабинету, задумывался, снова тянулся к шкафу, где стояла родимая бутылка. Правда, нахаленки оставались всего-то с рюмку ростом, не атаковали. Значит, Николай Ефремович пока держится в приличной форме. Когда черти становятся как поллитровая бутылка, тогда он сам знает, что грань переступил, а когда с бутылку из-под шампанского вырастают, значит, уже в нулях, но еще при памяти. Так что на момент прибытия лиц из списка мэр вполне соответствовал стандарту трезвенника.

И вот ему доложили, что вызванные в приемной. Сабельников принял важный вид, отдал команду впустить их в кабинет и зорко наблюдал, как входят названные лица.

Ежов бодро, с видом «не подходи, а то укушу» устроился на стуле поближе к мэру: мол, я – твоя правая рука. Лик подобрел, когда подобострастно уставился на шефа. «А сам спихнуть меня мечтает, – подумал Сабельников с обидой, – и уверен, что я не в курсе. Выкормил из своих рук эту скотину».

Бражник буркнул приветствие и уселся в кресло в дальнем углу. Ну этот обижен властями, губенки поджал, рожу отвернул. Внутри Николая Ефремовича настолько всколыхнулось негодование, что он даже позволил чертику уцепиться за галстук. Нет, вдуматься: Бражник покусился на трон мэра, подло предал за должность друга и хотел, чтоб с ним считались! «Да твое выступление в суде оказалось решающим, тебя Рощин должен больше всех ненавидеть, а приходит ко мне с того света!» – едва не вырвалось у Сабельникова.

Но тут вошел Хрусталев. Всклокоченный, со страдальческой миной, бегающими глазенками, точно подлость какую-нибудь только что совершил, а теперь боится разоблачения.

Следом в кабинете появился Фоменко – свой в доску и пренебрежителен к остальным. С этим сундуком денег лучше дружбу водить.

Медведкин шаркающей походкой, ссутулившись, подошел к стулу у стола. Ну, как доской прибитый! Сел поодаль ото всех. Он всегда держится особняком, чтобы Сабельников не подумал ненароком, будто он примкнул к одной из партий.

О, Зиночка... вся из себя королева... полей кукурузных. Зиночка всегда готова и юбку поднять, и подножку подставить – в зависимости от выгоды. «С кем я работаю!» – подумал Сабельников, отхлебывая из бутылки якобы минералку, но на самом деле перед приходом гостей он налил туда виски.

Чертикам на столе, видимо, тоже не по нраву пришлись вошедшие, потому что они и развернулись к ним хвостиками, а лицом к Сабельникову, не дрыгали ножками, а сели рядком штук семь и с жалостью глядели на подопечного. «Вон эти и то понимают, глядеть на моих уродов не могут и мне сочувствуют, – продолжал внутренний монолог Сабельников. – Хоть эти с истинным лицом. А мои... ух и шкуры!»

«Шкуры» ждали объяснения, зачем их собрал всех вместе господин мэр.

Смахнув широким жестом со стола всех чертей разом, Сабельников начал, осторожно подбирая слова и придавая голосу по возможности беззаботный тон:

– Я призвал вас, чтобы кое-что сообщить. На днях я получил одно странное приглашение, и меня, если честно, оно заинтриговало. Дело в том, что оно слишком необычное... даже глупое... Нельзя сказать, что приглашение это меня испугало, но можно сказать... – Возникла пауза, потому что на мэра все без исключения посмотрели как на нечто диковинное. Ну правильно, нельзя же так слова жевать. – Я решил посоветоваться с вами. Вот, – мэр поднял вверх листок, – здесь список, в который все вы внесены. Нас пригласили... сегодня ночью... в двенадцать часов... э... на кладбище! И знаете кто? Рощин! Ха-ха-ха-ха!.. ха... ха... кхе...

Смех главы быстро сошел на нет. Никто больше не смеялся. И никто не смотрел на Сабельникова с превосходством психически здорового человека над помешанным. Пауза. Один Матвей Хрусталев, дернувшись, закинул ногу на ногу, потом еще дернулся и переменил ногу.

Уж слишком длинная пауза, надо чего-нибудь и сказать...

– Ну? Чего не смеетесь? – не нашел подходящего вопроса Сабельников.

– Потому что не смешно, – проворчал под нос Бражник, скрестив на груди руки.

Опять пауза. Беспокойно оглядев разношерстную компанию, робким голосом заговорил Арнольд Медведкин:

– Дело в том, Николай Ефремович, что я видел Рощина вчера у редакции, а Бражнику Ким звонил домой. Тоже вчера.

– Интересно, – взялся за подбородок Сабельников, теперь уже благодушно улыбаясь: ведь приятно, что крыша поехала не только у тебя, это как-то успокаивает. – Очень интересно.

Теперь мэр ждал, что скажут остальные. Банкир Фоменко полез во внутренний карман пиджака и бросил на стол к Сабельникову фотографию:

– А мне он прислал... вот, посмотрите и прочтите.

– И я его видел, – подскочил Хрусталев. – Вот как вас. На даче! Представьте: пью чай – и вдруг покойник перед глазами в вечерних сумерках!

– И все? – Сабельников по очереди остановил взгляд на Зиночке и Ежове. Первая неопределенно шевельнула плечиками, второй сосредоточенно и вдумчиво молчал. – Ну так и я признаюсь, что вчера видел его поздно ночью. Он лично пригласил нас на свидание. Я уж думал, у меня того... не все дома, а оказывается, не у меня одного, хе-хе.

– Мне кажется, я тоже повстречал его, – «с трудом припоминал» и Ежов, даже глазки закатил к потолку, словно там искал остатки памяти. – И мое мнение однозначное: это двойник Рощина, который хочет с нас поиметь.

– Или нас поиметь, – ни к кому не обращаясь, уточнил Бражник.

– Это не двойник, – уверенно заявил Медведкин. – Это Ким.

– Ничего не понимаю, – раздраженно сказал Сабельников. – К нам что, являлся покойник? Ну-ка ответьте, кто видел его в гробу? – Кроме самого мэра, Зиночки и Ежова, остальные подняли руки. – Так, значит, он лежал в гробу, а теперь ходит? Несуразица.

– Это двойник. Двойник! – категорично выкрикнул Ежов.

– Ну а раз двойник, тогда нам нечего бояться, так я понимаю, – улыбнулся Сабельников. – Я сообщу Куликовскому, пусть займется...

– Я думаю... – снова голос Медведкина звучал робко. А впрочем, он позволил себе перебить высокопоставленное лицо, что робостью уже не назовешь. – Нам надо пойти и выяснить, чего хочет Ким. Если это Ким.

– Я подставляться не намерен! – вскипел Ежов.

– Погодите, Валентин Захарович, – мягко остановил и его Медведкин. – Если мы обратимся к Куликовскому, тот, разумеется, поднимет на ноги всю милицию, Ким... двойник Кима затаится, я уверен, его не поймают, а потом может всякое произойти.

– Какое – всякое? – подозрительно сощурился Ежов.

– Откуда мне знать, – прискорбно вздохнул Медведкин. – Я только хочу сказать, что сейчас нас семеро...

– Смелых, – грубо пошутил Бражник и хихикнул.

– Ой, Гена, не надо иронизировать! – поморщился Медведкин. – Я признаюсь: мне страшно. Жутко страшно, честно! Но я согласен пойти. Мы должны знать, чего он хочет. Покойник это или нет, но он чего-то хочет.

– Перестрелять нас хочет, – мрачно бросил Бражник.

– Он мог это сделать, не приглашая на общую встречу, – возразил Медведкин. – Каждого отловить и... Меня, например, вполне вчера мог застрелить.

– Так что делать будем, господа? – поставил вопрос ребром Сабельников.

Вновь повисла пауза. Каждый решал стратегический вопрос: идти или не идти на кладбище. И тут вдруг секретарша сообщила по селектору, что звонит какой-то Ким и говорит, что мэр ждет его сообщений. Мало сказать, что лица у всех вытянулись. Сабельников нажал кнопку, и все смогли услышать Рощина:

– В двенадцать. И всемером, без Куликовского и милиции. Иначе свидание не состоится, а это важно. Для вас. Жду, господа.

Да, нынешнее внеплановое заседание оказалось богато на паузы.

– Это Ким, – пессимистично сказал Медведкин. – Это его голос.

– Такое ощущение, что он видит и слышит нас, – проронил Фоменко.

– Да, видит и слышит! – нервно захрустел фалангами пальцев Хрусталев. – Я изучил литературу на досуге, там сказано, что покойному в исключительных случаях разрешается выходить на свет божий. Он все знает и видит, потому что может принимать как видимую форму, так и невидимую. Он... он здесь... он доберется до нас.

– Бредятина, – фыркнул Ежов, презрительно глядя на дрожащего Хрусталева.

– Мое мнение сводится к следующему, – сказал банкир. – Нам надо держаться вместе. Я лично не верю во всякие сказки, однако это все слишком впечатляет. Предлагаю пойти. Почему нет? Но с оружием. Если Ким – человек, мы его схватим. Если нет, он все равно попытается нас достать, тогда подумаем, как с ним бороться. – И Фоменко положил на колени пистолет.

– Вы с ума сошли! – раскричался покрасневший от негодования Ежов. – Взрослые люди, а рассуждаете как деревенские бабки. Рощина нет в живых, он не может ходить по городу, звонить, угрожать! Это какой-то шарлатан. Я никуда не пойду без милиции. И даже с ней не пойду. Кладбище. Покойник назначил свидание... Бред, да и только! Вы хотите, чтобы над нами хохотал весь город? Отлично, идите. Но без меня.

– Позвольте мне перебить вас еще раз, – сказал уже без обычной робости Медведкин. – Я понимаю, это, должно быть, глупо – покойник разгуливает как живой. Но мы все так или иначе уже столкнулись с ним. Рощин, или не Рощин, не оставит нас в покое, это, надеюсь, понятно всем. А теперь представьте картину. Мы приезжаем с вооруженными людьми, Ким не показывается. Мы не узнаем, что ему надо, а милиционеры действительно поднимут нас на смех. И первый Куликовский. Семь человек напугал покойник! Представляете пассаж? Это будет бомба в городе. И в области.

– Да, влипли мы, – нахмурился Фоменко. – Ножницы. С одной стороны, некто под именем Ким почему-то не боится нас, с другой стороны – нам грозит слава умалишенных. Наши противники не преминут воспользоваться такой ситуацией.

– Что до меня, – вздохнул Хрусталев, – мне тоже не очень хочется... туда идти...

За ним раскрыла сумочку Зина, достала свою «игрушку»:

– А мне просто интересно посмотреть на этот цирк.

Сабельников положил пистолет пред собой на стол. Хрусталев, безнадежно махнув рукой, достал свой. Все посмотрели на Ежова, тот беспричинно надулся:

– Мой в кабинете. Не разгуливать же мне по администрации с оружием.

– Ну а вы? – обратился Сабельников к Медведкину и Бражнику.

– А у нас нет, – ехидно показал ладони Геннадий Павлович. – Нам, кроме покойника, бояться некого и нечего, поэтому оружием не запаслись.

– Это намек? – надменно спросил Ежов, приподняв одну бровь. – Мы, значит, должны бояться всех, не так ли?

– Это факт, – огрызнулся Бражник, – а он вещь упрямая. Вы же ходите с оружием? Следовательно, вам есть кого опасаться.

– Остановись, – плаксиво бросил ему Медведкин. – Давайте в мире дождемся ночи. Ей-богу, так хочется, чтоб все по-хорошему было. Не думать, что твои слова превратно истолкуют, не путаться в подводных течениях, когда разговариваешь, не высчитывать ходы вперед и назад... Давайте говорить прямо и просто, без задних мыслей, а? Неужели это трудно?

Речь Медведкина, отдающая плакатным душком, пролетела мимо Сабельникова. Он проверял прицел – брал на мушку нахаленка, повисшего на карнизе. Николай Ефремович за время длительного совета протрезвел, и чертики уменьшились. И в числе, и в размере. Невдомек только ему было, почему черти именно зеленого цвета?..

5

К кладбищу прибыли на двух машинах в половине двенадцатого. Вышли. Постояли в нерешительности, собираясь с духом. В кабинете был и свет и стены, то есть видимая защита от пришельца с того света, а кладбище покрыто мглой, оттуда тянуло могильным холодом, кое-где видневшиеся надгробия из белого камня казались призраками. Редкие фонари вдоль аллеи бросали желтые пятна на землю, да зловеще шуршала листва.

В начале двадцатого века кладбищем завершалась черта города, теперь же оно находится практически в центре, окруженное девятиэтажками вперемежку с домами частного сектора. Кладбище заросло кустарниками, деревьями, сорняками в человеческий рост. Здесь существуют захоронения, сделанные более двухсот лет назад. Плющ с диким виноградом оплели каменные плиты и надгробия. Кладбище посещают приезжие, потому что здесь стоит великолепная старинная церковь, имеется множество памятников – скульптурных фигур, высеченных из камня, среди которых есть привезенные из самой Италии. И похоже теперь кладбище больше на парк, тихий парк для вдумчивых прогулок. А еще сюда приезжают паломники – поклониться святым, захороненным здесь же. Однако ночью кладбище привлекает только бомжей, которые находят убежище в древних часовнях и склепах.

Каждого из семерки проняла дрожь перед воротами кладбища. Даже Зина жалась поближе к мужчинам, а она женщина из бетона. Никто не решался сделать первый шаг. Свидание назначено в глубине, а пространство последнего приюта давно ушедших из мира горожан огромно, следовательно, предстояло идти лавируя среди могил. От одной мысли об этом прибывших на назначенное ночное рандеву невольно оторопь брала. Из глубины подсознания всплывали животные страхи, рожденные преданиями.

Ежов сдавленно пробормотал:

– А если там засада?

– Мы, в конце концов, мужики, – сказал Фоменко, вглядываясь в таинственную темень и вынимая пистолет. – Идемте, черт возьми, я всех живых и мертвых перестреляю.

Безоружным Бражнику и Медведкину было поручено освещать путь фонарями, предусмотрительно взятыми в белом доме городской администрации. Итак, закончив подготовку, семь человек зачем-то подняли воротники плащей и пиджаков и, несмело переступив границу кладбища, вдруг разом попятились. Со всех сторон одновременно раздались шорохи! Словно сонный мир встрепенулся. Несколько секунд спустя шорохи прекратились.

– Кошки, – определил Бражник. Потом, следуя по аллее, он обратился к Сабельникову, и голос его притом приобрел тошнотворно-сладкую окраску: – А не ответите ли мне, любезнейший господин мэр, отчего на вверенном вашему попечению кладбище горит всего два фонаря, да и то, как я понял, у церкви?

– Зачем на кладбище жечь электричество? – искренне удивился мэр. – Мертвецам оно не нужно, а нормальным людям тут по ночам делать нечего.

– Ну, это как сказать... – оскалился Бражник, – мы вот, например, вполне нормальные, однако решили прогуляться по погосту и попали в сплошную темень. Эдак недолго и ноги переломать. Вы уж позаботьтесь, господин мэр, об освещении данного объекта. Вдруг еще кому-нибудь назначит свидание представитель того света.

– Гена, охота тебе на рожон лезть? – тихонько спросил Медведкин, но Бражник проигнорировал слова друга.

– А в двенадцать наступит тринадцатое число и пятница, – как бы между прочим сказал Хрусталев. Даже в темноте он имел бледный вид.

– И что из того? – затравленно озиралась по сторонам Зина.

– Сатанинское число и день, – пояснил Матвей Фомич вибрирующим голосом. – Нечисть всякая выползает наружу. Ведьмы там и вампиры... Их здесь, наверное, множество...

– Бредятина, – сплюнул Ежов. – Надо вернуться, пока не поздно. Мы образованные люди, а попались на удочку. Наверняка нас на понт берет преступная группировка.

– Что, очко играет? – ухмыльнулся Бражник.

– Ты кому это говоришь? – взбесился Ежов.

– Вам, Валентин Захарович, вам, – полез в бутылку Бражник.

– Цыц! – гаркнул Сабельников, стараясь не выдавать, насколько ему не по себе. – Хватит собачиться! Раз уж мы здесь, то пошли. Уверяю вас, это не так страшно, как вы себе представляете.

– Вы на чертей намекаете, которых гоняете? – задирался Бражник. Про чертей знали все, о чем не догадывался Николай Ефремович.

– Слушай... – Сабельников вплотную приблизился к нему, стал чуть ли не нос к носу, – ты меня доведешь, что я от тебя мокрого места не оставлю.

– Уже не оставили, – огрызнулся Бражник. – Меня по вашей милости на работу никуда не берут, кроме как ночным сторожем. Мне терять нечего.

– Ой, да будет прибедняться, – подал голос Ежов. – У тебя, Геннадий Павлович, два предприятия, записанные на жену, но руководишь-то ими ты. В них и деньги вложил, украденные у Рощина, так? Нам же все известно.

– Сказал самый честный человек в городе... – саркастически подметил Бражник.

– Гена, перестань, прошу тебя, – взмолился Медведкин и обратился ко всем: – Ну почему нельзя быть нормальными людьми? Хоть раз в жизни?

– Выходит, мы не нормальные? – зло воскликнула Зина.

– Господи, что вы за люди! Я ведь не то имел в виду! – плаксиво произнес Медведкин. – Каждое слово истолковываете превратно.

– Все, двенадцать, – трагически возвестил Хрусталев. – Пятница, тринадцатое.

– Прекратите! – прошипел придушенно Фоменко. – Хватит вякать! Ты, Гена, неудачник, а свои неудачи нечего перекладывать на чужие плечи. И ты, Матвей Фомич, перестань мистику нагонять. Если кого и бояться, так только живых, мертвые нам ничего не сделают. Иначе на земле давно бы одни звери обитали.

– Звери и обитают, – проворчал Бражник. – Жаль, зеркала нет.

– Я сказал, хватит! – уже заорал Фоменко, а через паузу, набравшись смелости и шагнув вперед, добавил: – Идемте. Держимся вместе. Не отставать!

Тесной группкой прибывшие двинулись по центральной аллее. Шли молча и медленно, слушая кладбищенский покой. О этот покой, в котором затаилась опасность! Звуки их робких шагов по утоптанной, посыпанной галькой дорожке казались неестественно громкими. Кто-то из семерых споткнулся, остальные мгновенно замерли, занеся ногу для следующего шага.

– Это я... об камень... – простонал Хрусталев, морщась от боли.

Группа пошла дальше. Из-за туч выглянула луна, бросив хилый свет на холмики, надгробия и кресты. На душе каждого стало совсем погано.

– Полнолуние, – отметил вслух Хрусталев, дав всем понять без дополнительных слов, что полнолуние – еще один плохой знак.

– Закройте, пожалуйста, рот, – взвыл Медведкин. – Без вас страшно.

– Правда, Матвей Фомич, – сквозь зубы процедил Фоменко, – не закроешь пасть, я сделаю покойника из тебя. И даю гарантию, что уж тебя-то не отпустят с того света ни в каком случае.

– Я просто обратил ваше внимание, чтоб вы ничему не удивлялись, – начал оправдываться Хрусталев, на всякий случай отступая от Фоменко.

– Нет, это невозможно! – истерично вскрикнул Ежов и забормотал: – Сумасшедшие. Зачем я иду за вами? Мне что, больше делать нечего?

– Цыц! – сжал кулаки Николай Ефремович. – Я сказал: цыц! Куда дальше идти?

– Кажется, – высматривал в темноте ориентиры Арнольд Арнольдович, – сворачивать вот тут надо. Я плохо помню, давно здесь не бывал. Ага! Вон видите, ангел белеет? За ним стоит часовня купца.

Мраморный ангел зловеще выделялся на фоне темных крон. Блики луны пятнами легли на его фигуру с поднятой рукой, словно ангел занес над головой меч. Но меча не было, он только чувствовался, и казалось, невидимый меч занесен над группой полуночников и вот-вот обрушится на их головы. Все завороженно засмотрелись на ангела.

– Сворачиваем! – приказал Сабельников.

Теперь предстояло идти по тропкам, огибая могилы, потому как на старом кладбище захоронения сделаны хаотично, без всякой системы. Холмики и надгробия жмутся друг к другу, окруженные кустами, деревьями, оградами. Теснее сплотили ряды и невольные искатели приключений. Однако монолитом не пройти. Сабельников, проглотив подобравшийся к горлу ком страха, шагнул в гущу могил первый:

– Не останавливаться же на полпути! В гробу я видал всякие привидения, вампиров и тому подобное. За мной, я сказал!

Потянулись гуськом остальные. Нечаянно Хрусталев очутился сзади всех, его оттеснили более наглые. Он заторопился, дабы не отстать, и вдруг... кто-то схватил его за пиджак! Матвей Фомич враз покрылся испариной, попробовал вырваться, да не тут-то было! «Понял, – подумал он, – Рощин пощелкает нас поодиночке!» Тут еще и нога его провалилась куда-то по щиколотку... Издав вопль отчаяния, он обхватил большой каменный крест обеими руками, страшась, что его утащат... туда!

Компания остановилась, ввергнутая в смертельный ужас воплем Хрусталева. Зина ринулась назад, надумав бежать без оглядки и в одиночестве. Она метеором пронеслась мимо пятерых остолбеневших от страха мужчин, но возле Матвея Фомича, обнявшего крест, опомнилась:

– В чем дело, идиот?

– Меня кто-то держит, – выдавил тот, с трудом шевеля губами.

Подоспел Бражник с фонарем, за ним подтянулись остальные.

– Его кто-то держит, – сообщила Зина, едва переводя дыхание и вытаращив глаза.

Бражник осветил тыл Хрусталева и закатился от смеха. Он хохотал, захлебываясь, не успевая добрать в легкие воздуха, не имея сил объяснить причину смеха, только показывая жестами: мол, посмотрите. И что? Пола пиджака зацепилась за прут развалившейся ограды. Полу отцепили, Хрусталева нет. Он словно прирос к кресту. А Бражник все хохотал. Фоменко, разжимая руки Хрусталева, гаркнул на него:

– Заткнись! Это не смешно! Идти можешь, Матвей?

– М-м-м... м-м-м... – отрицательно мотнул головой Хрусталев.

– Размазня, – шикнула Зина. – Давайте оставим его здесь и уйдем.

Угроза безжалостной Зинули привела Хрусталева в чувство. Представив себе на миг, что он останется здесь один, Матвей Фомич дернулся и... очутился впереди всех. Его трясло, как тогда в дачном домике, когда он увидел призрака. Дар речи к нему не вернулся, но соображение сработало неплохо.

До часовни добрались без приключений.

Вот она, часовня девятнадцатого века, воздвигнутая купцом в память о покойной жене. Не тронутая вандалами, но слегка разрушенная временем. Она чернела в нескольких метрах, будто вход в преисподнюю. Семерка вновь остановилась, всматриваясь в зловещую массу из камня. Вход в часовню был забит щитом из досок, успевшим прогнить. Два длинных проема по бокам двери перекрыты решетками. Вокруг часовни могилы, могилы... Сплошная жуть!

Не имея больше сил держаться на ногах, Хрусталев мешком плюхнулся на заросший холм без надгробия. Сабельников достал плоскую бутылочку и, не отрывая взгляда от часовни, выпил добрую половину, громко глотая виски. Потом не глядя вытянул руку с фляжкой в сторону. Бутылочка обошла пятерых, все подкрепились глотком. Когда до Хрусталева дошла очередь, он тоже жадно прильнул губами к горлышку, но разочарованно протянул:

– Я так и знал. Мне отказано даже в последнем глотке. Это рок.

– Я внутрь не пойду, – категорично заявил Ежов. – Вдруг там бомба?

Все переглянулись. А ведь на самом деле, в часовне запросто может лежать бомба. Очень действенный способ разделаться с обидчиками разом. И надежный. Завтра начнется: куда делись семь человек? А никуда, исчезли с лица земли, и все! Вот что они не учли, когда собирались на свидание.

– Это разумно, – поддержал Ежова Фоменко. – Нам не стоит туда идти. Если ему так надо, пусть выходит к нам. Верно?

Молчание, разумеется, явилось знаком согласия. Тем временем Бражник поднес руку к фонарю и сообщил:

– Десять минут первого. Интересно, где же Рощин?

И вдруг как гром среди ясного неба раздался голос:

– Я здесь.

Он прозвучал так громко, что компания, вздрогнув, шумно ахнула и застыла. Когда прошел первый шок, все медленно принялись озираться, поворачиваясь вокруг невидимой оси и собираясь в тесное кольцо, ближе друг к другу. Они искали глазами Рощина, но его нигде не было. Быстро подполз на четвереньках к шестерке и Хрусталев – ноги совсем не слушались его. Подполз и перекрестился несколько раз подряд.

– Не ищите меня, не найдете, – сказал Рощин, пожалуй, слишком громко.

– Кажется, голос идет из динамика, – сообразил Бражник, сохранивший присутствие духа. – Он говорит в микрофон... или запись идет.

– Ну, ты! Показывайся! – истерично закричал Ежов. – Где ты? Чего ты хочешь?

– Не бойтесь, вам ничего здесь не грозит. – Голос Рощина остался ровным, он звучал, казалось, отовсюду. Фраза возымела действие, обнадежила. Поджатые от испуга к ушам плечи семерки опустились и даже слегка распрямились. Рощин при жизни держал свои обещания. – Я пригласил вас сюда, чтобы напомнить одну истину: мементо мори! Что означает: помни о смерти! Все вы, господа, рано или поздно упокоитесь...

– Лучше поздно, – прорезался голос у Хрусталева, ему не хотелось умирать.

– Вас ждет сначала слой земли над телом, – продолжал Рощин, – потом о вас позабудут, как позабыли о многих, лежащих на этом кладбище. Но и вы забыли, что все когда-то кончается. Вас семеро. Какое символичное число, не правда ли? Бог создал землю и все живое на ней за семь дней. Я, конечно, не бог, но обещаю...

– Что? Что? – почти беззвучно срывалось с уст семерки.

– Я обещаю уничтожить вас за семь дней, уничтожить вашими же методами. Итак, у вас в запасе семь дней, но не у всех. Мементо мори, господа. И до встречи.

Шок, вызванный этими словами, был подобен катастрофе. С минуту никто не шевелился, даже не моргал, а возможно, и не дышал. Над семеркой парило «мементо мори». И каждый примерял два страшных слова на себя. Из часовни с диким воплем выбежала черная – или очень темная – кошка и умчалась в кусты. Своим неожиданным появлением кошка словно оживила стоявших истуканами. Они отскочили в стороны, уступая ей дорогу. Один Хрусталев остался сидеть на земле, сраженный обещанием Рощина. Он лишь сжался в комочек, когда черная тварь пронеслась мимо.

– Динамики... – первым пришел в себя Бражник. – Он говорил через динамики... Надо отыскать их.

– Что это даст? – прошипел Фоменко.

– Он где-то здесь... – говорил Бражник тихо, оглядываясь. – Он рядом, мы сможем его поймать. Я чувствую его.

– Он пригрозил, что убьет нас? – никак не верилось Сабельникову, медленно приходившему в себя. – Так это может сделать лишь человек. Рощин, выходит, человек, а не...

– Смотрите!!! – крикнул хрипло Медведкин, указывая на часовню.

Кровь снова застыла у всех в жилах. Проем в часовне, расположенный на уровне метра от земли, слабо осветился. В нем стояла фигура в белых одеждах. Отгороженная решетками, она будто нависла над семеркой, казалась таинственной и недосягаемой. Это был Рощин. Его бледное лицо хорошо выделялось на фоне черноты. Зина завизжала, как поросенок под ножом. И она первая выстрелила в фигуру. Открылась пальба по часовне. Стреляли Сабельников, Фоменко, Ежов и Зина. Бражник бросился к неподвижному Хрусталеву:

– Дай пушку!

– На! – бросил оружие тот.

Пистолет упал, Бражник мигом нашел его, но тут на него навалился Медведкин:

– Не смей! Ким твой друг! Не делай этого!

Грубо оттолкнув приятеля так, что тот упал, Бражник прицелился и выстрелил несколько раз. Вдруг фигура повалилась навзничь, исчезнув из виду, и пальба прекратилась. Сабельников резюмировал, тяжело дыша:

– Так будет со всеми покойниками. Пошли в часовню?

Но, предложив это, не двинулся с места. Бражник и Фоменко взяли фонари и, держа наготове пистолеты, осторожно ступая, пошли к часовне. За ними крался Сабельников, потом Зина. Достигнув входа, Бражник и Фоменко высадили трухлявый щит, подняли фонари над головами и, набравшись смелости, все же переступили порог, оглядели маленькое помещение, заваленное мусором.

– Вот те раз... – протянул Фоменко в полной растерянности.

– Вот те два: где же он? – спросил за спиной Сабельников.

Рощина в часовне не оказалось. Это было еще одно сильное потрясение, которое подтвердило, что потусторонние силы существуют.

Глава 3

КТО ПОКОЙНИК?

1

Шел пятый час утра. В резиденции Сабельникова семерка в полном составе сидела в гробовой тишине уже часа два. Пили коньяк, мэр – виски, некоторые курили сигарету за сигаретой. Николай Ефремович, находясь в скверном состоянии после приключений на кладбище и выпитого спиртного, позволил чертям оседлать себя. Они забирались ему на плечи, голову, соскальзывали по переносице и плюхались на пол. Неужели никто этого не видел? Мэр косился на присутствующих, стараясь понять, почему те упорно не замечают целую дюжину чертей? Изредка он передергивал плечами, сбрасывая надоедливых нахалят, но те лезли на него снова, издавая кряхтенье и хрюканье. Кто-то подсказал вызвать Куликовского. Позвонили ему. В конце концов, милиция должна защищать граждан... Да, и от покойников тоже. Куликовский прибыл сонный и мрачный, умостил тучное тело в кресло и обвел взглядом семерых встревоженных господ. А господа будто в рот воды набрали – молчок. Мутные глаза Куликовского останавливались на каждом по очереди, но никто так и не начал излагать причину столь раннего вызова.

– Не понял, зачем вы меня позвали? – спросил он более чем удивленно.

– Мы не знаем, как объяснить, – глубоко затянулся сигаретой Бражник.

– Без затей, – подсказал Куликовский.

Нежданно-негаданно возник базар. Говорили все, перебивая друг друга, хором и нервно, размахивая руками, закатывая глаза к потолку. В свои пятьдесят шесть лет Куликовский видел всякое. Но чтобы вот так, все скопом, шумели гвалтом уважаемые люди, от которых обычно веет холодностью и степенностью, высокомерием и неприступностью, – такого не видел. Он, разумеется, абсолютно ничего не понял, поэтому поднял вверх руку, призывая всех к тишине. Тишина наступила так же внезапно. Куликовский почесал мизинцем в ухе, будто прочищал его, и сказал:

– Теперь еще раз, но по очереди.

– Мы сегодня ночью ходили на кладбище, – деловито начал Ежов.

– Да? – поразился Куликовский, немного повеселев. – А зачем?

Ежов усмотрел в вопросе откровенную насмешку. И ему это не понравилось. Он не любил, когда над ним насмехаются. Вспылив, что стало заметно по резко сжавшимся губам и раздувающимся ноздрям, Валентин Захарович сделал жест рукой: мол, пусть продолжает следующий, а я не желаю попадать в глупое положение.

– Нас пригласил туда Ким Рощин, – продолжил Сабельников.

Рощина хорошо знал и Куликовский. Само собой, он знал также, что тот умер, а посему, приподняв брови, недоуменно произнес:

– Не понял.

– Мы, – начал веско Фоменко и для пущей важности свел брови к переносице, – встретились с Рощиным на кладбище по его просьбе... то есть требованию. До этого он к каждому из нас приходил или сообщал о себе другими способами. На кладбище Рощин сказал, что уничтожит нас за семь дней. Он показался нам в проеме часовни, мы ворвались в часовню, а его там не оказалось. Все.

Куликовский выслушал его с выражением человека, которого огрели по голове рессорой, – человек покуда не упал, но вот-вот это произойдет. Он застыл с выражением тоски и боли. Да, ему, хронически недосыпавшему последнюю неделю по долгу службы, семь человек причинили сейчас боль. «Поднять меня в такую рань! – страдал он про себя. – И я притащился... чтобы услышать эту ахинею! Кто они после этого? Правильно их народ не любит». Куликовский славился сдержанностью. Не уронил себя и в данный момент, хотя позыв послать подальше чокнутую семерку по-милицейски прямо был. Тем не менее он обернул все в шутку:

– Друзья мои, а сколько вы выпили?

Что тут началось! Будто бензина в огонь плеснул.

Ежов с пеной на губах:

– Вы не смеете не верить и обвинять нас в пьянстве! Мы бы не обратились к вам, если б сами могли это объяснить. Всем сразу не могло померещиться!

Одновременно с ним Зина:

– Если бы вы там были! Это было ужасно, ужасно...

Сабельников ворчал, легкими движениями пальцев сбрасывая чертей с коленей:

– Конечно, в такое трудно поверить, но мы на самом деле его видели. Он угрожал нам и исчез, когда я... мы... хотели его схватить. Был в часовне, мы – туда, а его там нет.

Медведкин уверял, не обращаясь ни к кому:

– Это был Ким, клянусь. Без сомнения, это был он, поверьте.

– А у меня экспертиза! – рычал Фоменко. – Экспертиза у меня!

– Я, извините, вообще хожу с трезвой головой, – бурчал Бражник, – не то что некоторые, и могу подтвердить сказанное. Нас слишком много, чтобы у всех чердаки протекли одновременно. Вас это не наводит на мысль, что то, что мы говорим, – правда?

А Хрусталев невнятно бормотал под нос, затравленно поглядывая на товарищей по несчастью. Он не смог удержаться, чтобы не пропустить двести граммов от стресса и не выкурить полпачки сигарет за раз. Теперь ныла печень, селезенка и поджелудочная железа, стреляло в поясницу – почки забарахлили. После посещения кладбища он и первые признаки аритмии ощутил. Только все эти болячки ничто в сравнении с постигшим несчастьем. Да, на них обрушилось страшное, невозможное, однако близкое несчастье. Им отпущено семь дней. И кем?!! Человеком, который умер! Мало того, что покойника застрелили, так он еще делся куда-то! Тут впору свихнуться. Так что мысли Хрусталева блуждали в проблемах, он думал лишь о спасении.

Тем временем Куликовский, почесывая короткую бородку, спросил:

– Значит, вы утверждаете, что Рощин жив?

– Нет!!! – завопили члены семерки раздраженно. – Он умер!

– Так, – прозвучало почти ласково через паузу, и только богу известно, какие страсти кипели внутри Куликовского. – Значит, умер. Угу, это я понял. Умер – доступно пониманию. Но чего же вы от меня хотите?

– Ты должен найти его! Потому что он грозился убить нас, – высказал наконец Сабельников, зачем вызван Куликовский ни свет ни заря. – Он так и сказал: уничтожу за семь дней.

– Кто сказал? – ну никак не врубался тот.

– Рощин! – выдохнул фатальную фамилию Фоменко. – Найдите его и посадите в тюрьму, чтоб не смел угрожать.

Впечатление, которое произвел ответ на Куликовского, было неизгладимым. У него не то что челюсть отвисла и глаз остановился. Некоторое время он вынужден был укрощать свои порывы, дабы не врезать по уважаемым рожам, вздумавшим так грубо его дурачить. Но решил вступить в игру, которую бездарно начали семь человек. Куликовский через силу улыбнулся – впрочем, в его улыбке проскользнула издевка – и, сохраняя внешнее спокойствие, изрек:

– Так ведь его нет.

Ежов подскочил и хотел бросить что-то гневное в лицо тупому милиционеру, которого раньше уважал. Но в данный момент важны не амбиции, а то, чтобы этот боров поставил на уши город и помог выявить привидение. Только поэтому Валентин Захарович в сердцах махнул рукой и отступил к окну. Куликовский же продолжил говорить – как умный круглым дуракам:

– Друзья мои, я не могу искать труп. По всем данным, он покоится в могиле. Я лично свидетельствую, что Ким Рощин лежит на кладбище...

– Но он живой! – закричал, не выдержав, Ежов. – Понимаете, жи-вой!

– Труп живой? Где-то я такое слышал. Но все равно так не бывает.

– Позвольте мне, – поднял руку Медведкин.

И он обстоятельно рассказал о визитах Рощина и приключениях на кладбище. Стараясь никого не обидеть, пропустил эпизоды с полой пиджака и выстрелами, воздержался от комментариев, то есть мнение по поводу чертовщины не высказал. Куликовский слушал с повышенным вниманием, бывало, кое-что уточнял, а в общем, внешне остался к факту существования пришельца с того света равнодушным. Лишь по окончании рассказа пообещал:

– Значит, так. Я пришлю к вам Степу Заречного. Несмотря на молодость, он парень толковый, хваткий, разберется, что почем. Через час ожидайте.

Это ведь разумно: переложить весь идиотизм на чужие плечи.

– И все? – изумился Ежов. – Нам угрожал Рощин! Вы должны приставить к нам людей, сопровождать повсюду. А вы суете какого-то Заречного! Мы ведь обязаны продолжать работу. У меня, например, на сегодня назначена пресс-конференция, в двенадцать я должен быть на заводе... Мне нужна охрана!

– А у меня личная просьба, – заявил Фоменко. – Нельзя ли весь этот кошмар ликвидировать без шумихи? Представляете, что начнется, если информация об угрозах покойника просочится в город?

С ним согласились остальные шесть человек.

– Подумаем и об этом. – И Куликовский встал.

Уже садясь за руль собственного автомобиля, он пробурчал:

– Массовое помешательство. Или наглая ложь.

2

В управе тишь да гладь, пустота в коридорах, разве что уборщицы орудовали швабрами да гулко и нечасто отдавались шаги дежурных. Куликовский распорядился, чтобы к нему срочно доставили Заречного. Два дежурных умчались на милицейской машине, а сам он немного вздремнул в кресле. Через полчаса Степа стоял посреди кабинета, хлопая сонными глазами. Семен Сергеевич предложил ему присесть напротив, и Заречный, едва опустившись на стул, странно замер с остекленевшим взглядом. Спит, понял Куликовский, спит с открытыми глазами. Посмотрев на часы, он поставил локоть на стол и уперся в ладонь подбородком, глядя на Степу. Жалко парня. Накануне успешно закончилась операция по поимке маньяка, терроризировавшего два района в течение года. Степа показал себя с лучшей стороны: сообразительный, ловкий, энергичный, бесстрашный. Не спал парень несколько суток. Да такое часто бывает: менты засыпают в спокойной обстановке стоя, сидя, даже разговаривая. А вот он, Куликовский, так уже не умеет, ему нужна кровать и тишина – возраст свое берет.

Замначальника УВД по криминальной милиции любит молодых ребят, пришедших в правоохранительные органы не за длинным рублем, а по призванию. С ними интересно работать. Таких мало, но именно таков Степа Заречный – оперуполномоченный из отдела уголовного розыска УВД. Симпатичный внешне – особенно курносый нос на луноподобном лице нравится Куликовскому в Степе, – добродушный, хотя это необязательное качество для опера, качок, пышет здоровьем и любит службу. Самое паршивое: как объяснить парню, что семь одновременно выживших из ума человек требуют отловить и посадить труп? Ситуация! И ведь не откажешь им, уважаемым гражданам. Да, парня жалко тревожить, но время летит. Куликовский кашлянул, глаза Степы ожили, курносый нос шумно потянул воздух. Заречный проснулся.

– Понимаешь, Степа, есть у меня к тебе дело... такое, личное... вернее, не у меня... у людей высокопоставленных. Им помочь следует, но они не хотят, чтобы кто-то еще знал... – Замначальника подумал, что выглядит сейчас дураком, не умеющим точно высказать мысль, и сосредоточился. – В общем, так, Степа. Сейчас ты поедешь к мэру домой, и прошу тебя: не удивляйся ничему, что услышишь от людей, которые собрались у него. От них поступило устное заявление. Странное заявление, прямо скажу – с приветом, причем с большим. Твоя задача известная: либо закрываешь дело за неимением состава преступления, либо второе... – и тяжко вздохнул, – заводишь дело.

Степа мигал веками, ничего не понимая, хотя начальник открыто подсказал, что конкретно он должен сделать – разумеется, закрыть дело. И вдруг на душе у Куликовского стало страшно паршиво – он же подставляет парня. Да-да, Степа закроет дело, но Сабельников и банда накатают на него жалобу, и пойдет-поедет. Степа запросто может лишиться работы. У сильных города сего только так, не иначе.

– Слушай меня, Степан. – Решение Куликовский принял мгновенно, как всегда действовал в экстремальных ситуациях. Нынче ситуация самая что ни на есть экстремальная: шишки города хором либо помешались, либо ловко маскируются под придурков и втягивают в свою орбиту милицию, чтобы сокрыть какие-то очередные грязные делишки. Только он Степу на съедение им не даст. – Постарайся разобраться, Степан, непредвзято. Твое решение не будет иметь последствий, обещаю. Поэтому действуй, как посчитаешь нужным, и ничего не бойся. Будут доказательства, заводи дело хоть на мэра, понял? Помощника дать?

– Пока не стоит, я сам посмотрю.

– На десять дней освобождаю тебя от всех служебных обязанностей. Не переживай, с начальством твоим договорюсь. Докладывать будешь лично мне, и в подробностях. Об этом тоже договорюсь с твоим начальством. Звони в любое время суток и... ступай, Степа. Я надеюсь на тебя. – Проводив его глазами, Куликовский ухмыльнулся: – Любопытно, за каким хреном им понадобилось придумывать эту сказочку? Наверняка она связана с деньгами, хотят что-то списать на Рощина. Хоть бы в гробу его оставили в покое, и так уж... Ну ничего, товарищ мэр и компания, если надумали Куликовского за нос водить, не поздоровится вам.

3

Недоброжелательно встретили Степу около семи утра в резиденции Сабельникова, со спесивым пренебрежением. Семерка успела вздремнуть до появления молодого, не внушающего им доверия милиционера. «Да что он может!» – возмущенно сквозило в каждой паре глаз.

Запомнив совет Куликовского ничему не удивляться, Степа выполнял его неукоснительно, но только внешне. Внутренне он был поражен услышанным бессовестным враньем, не верил ни одному слову. Однако мысленно просчитывал все ходы. Недвусмысленное предупреждение начальника «заводи дело хоть на мэра» разбудило хорошее тщеславие. А почему, собственно, и не упечь глубокоуважаемого вора на нары? Губернатор терпеть не может Сабельникова, следовательно, премией наградит, газеты распишут о его подвиге, впереди слава, почет и звездочки на погонах.

Соблазнившись перспективами, Степа перестал смотреть на семерку собравшихся как на помешанных. Он попросил пересказать события ночи по порядку, вдумчиво выслушал, не перебивая. Но говорили они с неохотой. Ежов вообще повернулся спиной и бросал через плечо отдельные фразы с презрительной интонацией. Пожалуй, лишь газетчик Медведкин да все еще перепуганный Хрусталев охотно делились впечатлениями о покойном Рощине. Когда факты были заново изложены до момента появления Рощина в часовне, Степа спросил:

– Можно мне забрать фотографию? – Банкиру фото жгло карман, и он с удовольствием отдал снимок Степану. – Еще меня интересует, почему Рощин или его призрак в качестве жертв избрал именно вас? – Пауза, наполненная глубокомысленным молчанием. – Угу, я понял так, что вы не можете это объяснить, да? – Некоторые кивнули. – Ладно. Я слышал от кого-то из вас мнение, будто Рощин не кто иной, как его двойник...

– Ну я так думал. – Ежов не удосужился повернуться анфас. – Только теперь мое мнение изменилось. Мы хотели схватить Рощина, он стоял в часовне, но потом исчез.

– Как же это? – недоумевал Степа.

– А вот так, – буркнул Ежов. – Мы ворвались в часовню, а его там не было. Так может сделать только призрак – исчезнуть, пройдя сквозь стены.

– Не смею вас задерживать, поскольку у всех скоро начнется рабочий день, – сказал Степа, посмотрев на часы. – Но у меня есть просьба. Не мог бы кто-нибудь из вас показать мне часовню и рассказать на месте, как все происходило?

– Наверное, я вам помогу, – устало поднял руку Бражник.

– Буду вам чрезвычайно благодарен, – улыбнулся Степа. – Да, запишите мой номер мобильного телефона...

Хрусталев, Бражник и Медведкин записали, остальные не соизволили. Степа вышел на улицу, где его ждал личный автомобиль Куликовского с водителем. Тот встретил Заречного с искренней радостью:

– Степа, меня к тебе назначил Кулик. Сказал – возить днем и ночью.

– Ништяк! – восторженно присвистнул Степа и обратился к Бражнику: – Прошу вас в салон, гражданин. Вези нас, Толян, на старое кладбище, да с ветерком.

Дорогой Заречный подремал. Жаль, коротка она была. Выйдя из машины, сладко потянулся и зевнул. Денек обещал быть жарким, уже сейчас солнце палило. Кинув Бражнику: «Пошли», Степа поспешил бодрой походкой по аллее, напомнившей Геннадию Павловичу ужасные перипетии ночи. А для Степы это было просто кладбище, где произошло нечто диковинное.

Перед часовней и могилами, утопающими в высокой и сочной траве, Заречный огляделся:

– Ну дает нынешний май, заросли как в джунглях. Где вы находились?

– Вот тут, – отступил Бражник на место ночного пребывания.

– Там и стойте. – Степа подошел к входу в часовню, внимательно рассматривая стены. – О, а это что?

Выщербины. Заречный взгромоздился на высокое каменное надгробие, расположенное близко у стены часовни, присмотрелся. Свежие следы от пуль. Настолько свежие, что без эксперта можно определить, когда стреляли и сколько. Степа оглянулся, с укором посмотрев на Бражника. Тот стал топтаться на месте, изучая землю под ногами, а опер вслух принялся считать метины от пуль:

– Раз... два... пять... восемь... одиннадцать... А не скажете ли, гражданин Бражник, что это за выщербины? Одиннадцать... двенадцать...

– Это? Не знаю, – соврал тот.

– ...Четырнадцать... – продолжал считать опер и прокомментировал: – Мощно атаковали, залпом, мощно. Пятнадцать... семнадцать! Значит, не знаете. Хорошо. – Степа вернулся к Бражнику, оглядел землю, ногой отодвигая траву, а где надо присев и разгребая ее руками. – Ага, вот и гильзы. Раз, два, три... в траве затерялись... шесть, семь... Ну хватит. – И поднялся.

Он стал напротив сжавшегося Бражника. Слегка подбрасывая на ладони гильзы и едва сдерживаясь, чтобы не наорать на члена обреченной семерки, процедил:

– Вы меня за идиота держите? Что здесь было ночью? Говорите, не то я вас арестую и заведу сразу два дела: за укрывательство преступления и за использование оружия. Что выбираем?

– Хорошо, – сдался Бражник, поглядывая исподлобья на молодого оперативника, оказавшегося далеко не лохом. – Дело в том... Вы только представьте: ночь, кладбище...

– Труп в часовне, – ухмыльнулся Степа, – который вам пригрозил, что за семь дней укокошит вас. Я большой, в сказки не верю.

– Но это было действительно так! – вскипел Бражник. – Он показался в проеме... вон в том. Не скрою, было очень страшно. Все начали стрелять бессознательно, из чувства самосохранения.

– То есть вы стреляли по нему? По призраку?

– Именно так, – сознался Бражник.

Степа снова двинулся к часовне, на пороге задержался. «А сбежать отсюда действительно невозможно, только через вход. Но вход был под обстрелом, – рассуждал он, осматривая небольшое помещение часовни. – Так, площадь приблизительно четыре метра на четыре. Два проема по обеим сторонам входа примерно по полтора метра высотой и в метре от пола. Кстати, вход закрывал щит, его разбили потом, вон обломки валяются. Так как он исчез? А через крышу? Вон дыр сколько в крыше. Не годится – чересчур высоко. Надо действительно быть привидением, чтобы взлететь и неслышно приземлиться за часовней. Так-так... Значит, Рощин, или хрен знает кто это был, стоял вот в этом проеме».

Степа крикнул:

– Он полностью закрывал проем или видна была только его часть?

– Полностью закрывал проем, – отозвался снаружи Бражник.

– А какой примерно рост у вашего... привидения?

– Рост Кима метр семьдесят пять.

Степа, переступая через груды мусора, взял в углах два ящика, поставил их друг на друга и взобрался на них у противоположной проему стены. Осмотрел стену, прищурившись, так как света сюда через проемы проникало мало из-за раскидистых крон деревьев. «Оп-ля! – воскликнул, трогая пальцами еще несколько выщербин на кладке. – Выходит, они попадали в него?!! Пули насквозь прошили тело и врезались в стену? А где кровь? Крови-то нет. Чертовщина».

– Он здесь стоял? – взобрался на ящики Степа и показался в проеме, держась за решетки, очень крепкие.

– Да. А потом упал навзничь.

– И вы хорошо его различили в темноте?

– Он был освещен таким... желтоватым светом.

– Желтоватым... – задумался Степа. – Похожим на электрический?

– Ну, в общем-то да.

– Что значит – в общем-то?

– То и значит, – раздраженно сказал Бражник. – Свет, падающий на него, был неярким, но достаточным, чтобы разглядеть Рощина. Когда его увидели, Туркина закричала и первая начала стрелять. За ней все, у кого было оружие: Сабельников, Фоменко, Ежов, я взял пистолет у Хрусталева, этот едва в штаны не наложил.

– Через какое время вы вошли в часовню?

– Минуты через три-четыре, наверное. Мы шли медленно, огибали могилы, останавливались и... Вы понимаете наше состояние?

– Честно говоря, я пока ничего не понимаю. А как он говорил? Откуда?

– Отовсюду. Я еще подумал тогда, что через динамики вещает.

– Больше ничего не хотите мне сообщить?

– Больше нечего, – развел в стороны руки Бражник.

– Тогда вы можете быть свободны. Да, и позовите ко мне водителя.

Бражник ушел ссутулившись, – видимо, устал зверски после потрясений и бессонной ночи. А Степа, оставшись в одиночестве, попытался представить события прошедшей ночи и должен был признать: картина здесь была кошмарная. Пришел к мнению, что вряд ли семь человек способны так складно врать. Раз открыли пальбу по часовне, значит, находились под воздействием паники и ужаса. Потом побоялись рассказать о стрельбе. Это тоже говорит о растерянности – все же стреляли на кладбище. Но они забыли, что от пуль остаются следы и гильзы. Однако самое жуткое в этой истории и не объяснимое вообще никак – они ведь попали в так называемого Рощина. Как это понимать? Что же это тогда было?

Прибежал Толик, сорокалетний улыбчивый и говорливый водитель. Повидал он за время работы в УВД много, посему не удивился просьбе Степы:

– Осмотри деревья вокруг и под ними. Твоя задача – отыскать свежесломанные ветки, следы людей, может, какие-то предметы... Найдешь – позови меня. А я осмотрю часовню. И не торопись.

Степа принялся выносить мусор, складывая его перед часовней. Доски, шесть кирпичей, два деревянных потрепанных ящика. Нашел керосиновую лампу, видимо, оставленную здесь ночевавшими бомжами, полусгнившее воняющее одеяло, башмак, консервные банки. В уголке лежали горкой бутылки, которые не берут в пунктах приема стеклотары. Часовня пуста, и он не обнаружил ни единого уголка, где можно спрятаться.

– Такого не может быть! – присел Степа на единственный оставленный в часовне ящик. – Остается признать, что привидения существуют. Невероятно, но факт. Или столпы города безбожно врут. Тогда это сговор с какой-то целью. Других объяснений нет.

Выйдя на воздух, вдохнул глубоко, все-таки дух в часовне стоял неприятный. Зазвонил мобильный телефон.

– Заречный слушает, – Степан поднес к уху мобильник.

– Это редактор газеты «Наш город» Медведкин Арнольд Арнольдович. Мы сегодня с вами встречались у мэра в доме. Я хотел бы с вами поговорить конфиденциально.

– Согласен. Где и когда?

– Приезжайте ко мне в редакцию, очень вас прошу.

– Хорошо, ждите. – Отключил телефон. – Толик, что у тебя?

– Есть, – отозвался тот, и Степа поспешил к нему. – Смотри: ветка сломана, листья с нее ободраны и валяются на земле, можно сказать свежие. И кора содрана на ветке. Больше ничего не нашел.

– Понятно, – отозвался Степа, рассматривая сломанную ветку. Вполне возможно, ветку ободрал шнур или провод. Следовательно, здесь действительно мог висеть динамик. – Ты молоток, Толян, наблюдательный.

– С вами поведешься, не того наберешься, – хохотнул водитель.

– Ага, а вот и следы обуви... Дело-то после дождя было, земля не успела высохнуть. Так, тут отпечатки твоих ног, а тут... – Степа продвигался по следам, но они затерялись в траве, однако вели к дереву. – Вот еще. Смотри, на стволе грязь, оставленная подошвами ботинок, явно. Получается, некто взбирался на дерево. Едем в редакцию газеты «Наш город».

Степа торопливо зашагал к выходу с кладбища, перескакивая на ходу через могилы и бормоча:

– Динамики... а что, вполне может быть. Иначе зачем лезть на дерево, да еще на кладбище? Только затем, чтоб смотреть с него или повесить какую-нибудь вещь, например динамик. Но само привидение куда испарилось? Привидение, которое убили! Я такого даже в кино не видел!

4

Медведкин ждал Заречного с нетерпением. Плотно закрыв дверь за Степой, суетливо ринулся на свое место за рабочим столом. Некоторое время смотрел на оперативника с блаженной улыбкой болвана, затем спохватился, пересел поближе. Степе стало жаль Арнольда Арнольдовича: кожа серого цвета, скорбные морщины у носа и губ делали его лицо страдальческим и несчастным, глаза спаниеля полны отчаяния, руки дрожали, плешь на макушке покрылась капельками пота. Заметив, с каким выражением оперативник наблюдает за ним, Арнольд Арнольдович вздохнул:

– Плохо выгляжу? Ладно, не убеждайте в обратном, я по вашему лицу понял. Итак, к делу. Я пригласил вас, потому что... – Он стушевался, но все же нашел в себе мужество признаться: – Потому что боюсь. Да-да, боюсь. Ким слов на ветер не бросает, я его знаю.

Лицо редактора исказила мука. Степе стало немного неловко от подобного откровения, все же он видел перед собой мужчину, а мужчина и трусость несовместимы. Заречному всегда бывало неловко, когда из человека лезла его настоящая, низменная суть, а он этого не скрывал, не стеснялся. В такие моменты Степе становится еще и скучно, ибо человек раскрывался полностью, с ним становилось уже неинтересно.

– Вы говорите о нем как о живом, – вступил в диалог опер.

– О живом? Вот-вот, в этом все и дело, – торопливо подхватил Медведкин. – Понимаете, я был на похоронах, я видел Рощина в гробу, гроб закрыли крышкой, опустили в яму, забросали... Я видел все это своими глазами. Но... встретил его позавчера вечером у редакции. Идемте к окну... Вон там он стоял, чуть-чуть наискосок, на другой стороне улицы. Я видел его как вас! Живого и невредимого. Мне стыдно было признаться при всех, но он меня ударил... по лицу. Он дал мне пощечину, представляете? Лучше бы нож в сердце вонзил.

Медведкин прикрыл веки и очень тихо застонал.

– Скажите, – осторожно прервал стоны Степа, – у него были причины так поступить? Только откровенно, хорошо?

– Хорошо, – очнулся Арнольд Арнольдович, шмыгнул носом и заговорил не торопясь, доверительно: – Понимаете, Степан, я сейчас скажу вам то, чего ни одна сволочь из нас не скажет. Они все будут молчать и фальшиво удивляться, почему к ним пришел покойник. Иезуиты! Инквизиторы! А я не удивляюсь, я ждал этого... Ну, или чего-то подобного. Господи! Это был камень на моей шее, петля, которая душила меня. Я виноват перед ним, очень виноват. С Кимом поступили... подло. И я тоже. Он был, как бы вам это точнее сказать... он был сила, да, сила. И дело не в деньгах, которых у него было очень много, а в чем-то другом. Внутри он был глыба. Но в нашем городе, – Медведкин перешел на шепот, – непозволительно быть глыбой. Что вы! И его оклеветали, разорили, а в довершение ко всему посадили. Представляете? Еще его предали! А знаете, кто предатель? Я. И Бражник. Мы оба. Вообще-то его предали все, кому он делал деньги, – друзья, сотрудники... И вот Ким вернулся.

Степа про себя подумал, что редактору срочно нужен врач-психиатр.

– Так он жив? – осторожно спросил Степа.

– Да! – торжествующе заявил Медведкин, улыбаясь.

– А как же тогда «лежал в гробу»? Как Рощин исчез из часовни? А ведь вы в него стреляли и, судя по всему, попали.

– Откуда вы знаете? – переменился в лице редактор, сразу посерьезнев и помрачнев. И вдруг проявил парадоксальную для помешанного сообразительность: – А, да, ведь должны остаться следы от пуль... да-да, следы. Но я не стрелял. У меня нет пистолета. И стрелять я не умею. Знаете, я бы не стал стрелять, даже если бы имел пистолет. Я уже один раз убил... Не смотрите на меня так, я выражаюсь фигурально, ведь все равно я тоже помог Киму отправиться на тот свет. И сегодня ночью именно тот факт, что в него наверняка попали, меня сильно потряс. В Кима стреляли, а он... немыслимо. Я не знаю, как объяснить это. Может, вы объясните?

– Извините, пока не могу. Жду, что это сделаете вы.

– И я не могу. Боже мой! – схватился за голову Медведкин. – Неужели есть и бог, и тот свет, и придется там отвечать за свои поступки здесь? Страшно. Что я скажу? Что испугался и лжесвидетельствовал? Что по моей вине умер человек? Кого же я испугался? Ежова, этого негодяя, Туркиной – подстилки белодомовской, Сабельникова, у которого давно белка.

– Какая белка? – С каждой минутой Степану все больше казалось, что у Медведкина крыша отъезжает, причем с космической скоростью.

– Белая горячка. В просторечье – белка, – пояснил тот, не глядя на Степу. – Да, наш мэр допился до белой горячки, гоняет чертей. Вы обратите как-нибудь внимание, он все время что-то сбрасывает с себя. Чертей и сбрасывает. Скажите, Степан, – Арнольд Арнольдович поднял просящие глаза на опера, – что же мне делать? Я хочу жить... мне осталось работать два года до пенсии. Знаете, о чем я мечтал? Что буду наконец ходить на рыбалку с внуком, займусь дачей. Мы сейчас печатаем дневники огородника, а на даче я бываю крайне редко, все жена да дочь... Мечтал перечитать классику, резать из дерева фигурки – в общем, делать все, что хочется, а не что надо. Я хотел, наконец, ощутить себя независимым. Ах, Степа, как же бывает велика жажда независимости! Я хотел свободы. Понимаете – свободы! И вот пришел Ким... Неужели я так и умру, не освободившись? А?

«Нет, он не сумасшедший. Он трусливый и подлый говнюк», – вывел Степа. Теперь ему не было жалко редактора, потому что раскаявшийся грешник должен быть готов принять наказание. Арнольд Арнольдович, напротив, наряду с раскаянием страшно боялся Кима и был уверен, что наказание обязательно придет от покойника. «Что заставило Рощина вернуться с того света? – думал Степа, уже не слушая излияния Медведкина. – Они ведь боятся его все семеро. Боятся панически, до смерти».

– Куда вы? – дернулся Медведкин. – Я же не договорил.

Степа не заметил, как очутился у двери. Он резко развернулся и, увидев плаксивое выражение на лице редактора, не смог подавить брезгливость:

– Я иду работать. У меня всего десять дней, чтобы разобраться с вашим Рощиным, а вы придумали очень неудачный способ сделать из меня телохранителя. И еще знаете что мне хочется вам сказать? Чтобы не дрожать от страха, что за вами придут с того света, надо было жить по совести. До свидания.

– Простите меня! – перегородил собой дверной проем Медведкин, он нервно мял руки, речь его стала торопливой и обрывочной, он все время проглатывал комок то ли страха, то ли волнения, стоявший в горле. – Я опять сделал что-то не то. И так всю жизнь: я делаю не то и не так. Я не потому вас позвал сюда, что хотел спрятаться за вашей спиной.

– А зачем? – зло огрызнулся Степа.

– Я хотел попросить вас... Если вы найдете Кима... то есть обнаружите его... если он каким-то образом остался жив... я прошу вас: не выдавайте его. Что бы он ни сделал с нами, он будет прав. А вы не выдавайте его, не дайте вновь торжествовать этим палачам.

Степа, подивившись странностям редактора и понимая, что вразумительного рассказа о Рощине от него не добиться, выскочил на улицу. Автомобиль стоял неподалеку. Но Заречный не спешил сесть в него. Он постоял немного на пороге редакции, глядя на то место, где, по словам Медведкина, ему явился призрак Рощина. Который, оказывается, еще и драчун. Что он был за человек, Ким Рощин? Кстати, был или есть? Это тоже надо уточнить. И вообще, следует начать с Кима – что он, кто он и за что он их. А тогда уж думать, где он.

5

Куликовский, выслушав просьбу Степы, поскреб четырьмя пальцами бороду слева. Хлебнул чаю, поскреб ее справа. Затем добавил сахара в чай, долго звенел ложкой в чашке, основательно растворяя сахар, и приступил к неторопливому чаепитию. У Степы терпение лопнуло, и он напомнил:

– Тик-так, тик-так, тик-так...

Куликовский из-под нахмуренных бровей бросил на него сердитый взгляд:

– Не хами. Не мешай думать, не то выговор впаяю. Повод для этого всегда найдется. – И задумался до опустошения чашки. Отодвинув ее, сказал: – Я мог бы достать из архива дело Рощина, но это тебе мало что даст, только время упустишь и запутаешься. Есть один человек, способный дать объективную оценку. У Рощина был адвокат, баба толковая, хваткая. Она вела его дела и подробно знает все тонкости. Только захочет ли она тебе что-то рассказывать?

– А вы ее уговорите, – подсказал Степа.

– Нынче молодежь пошла... – набирая номер, проворчал Куликовский. – Но я сегодня хоть и злой, но добрый, на твои безобразия смотрю сквозь пальцы. Указывать он мне будет... Алло! Дайте Ольгу Борисовну. Это Куликовский, здравствуй. У меня есть дело... Ладно тебе, шутки в КПЗ, дело действительно серьезное. Ты по Рощину, надеюсь, все помнишь?.. Ага, отлично. Сейчас подъедет к тебе мой оперативник... молодой, немножко красивый, множко спортсмен. Так ты изложи со всей откровенностью, как когда-то посвятила меня. Это возможно?.. Ах по пьяни было? Оля, будь человеком... Да, очень надо, очень. С меня раки и шампанское... Конечно, помню, ведь только тебе в голову взбрело раков запивать шампанским. Счастливо и тебе. – Положив трубку, он назвал адрес, фамилию адвоката и предупредил: – Мне вся эта чертовщина с мистикой не по душе. Будь осторожен, Степа.

– Буду, – Заречный нарисовал на лице беспечную улыбку и бегом ринулся из управы.

По дороге в адвокатскую контору купил бутылку шампанского, «передал презент от Куликовского». Ольга Борисовна с удовольствием приняла, достала бокалы из шкафа. Степа наполнил один, поставил бутылку на стол, а она развеселилась:

– Если вы скажете, что не пьете, буду хохотать неделю.

– Что вы! Мент и не пьет?! Такое только в страшном сне привидится. Вам скажу честно и по секрету: я не пью, я попиваю. Но в данную минуту нахожусь при исполнении. И вообще, вы не находите, что, когда человек не пьет в хорошей компании, он подозрителен? Не пить может алкоголик, который бросил или которого закодировали. Не пить может больной, потому что ему нельзя, хотя и хочется. Не пьет злоумышленник – с определенной целью. Еще не пьет помешанный на своем здоровье, думая, что проживет двести лет. Видите, это все не совсем нормальные люди. А я абсолютно нормальный.

Ольга Борисовна рассмеялась, отпила несколько глотков – и быка за рога:

– Вам что хотелось бы знать о Рощине?

– Досконально все.

– Все знает только господь бог, нам, смертным, такое не по зубам. А зачем вам это понадобилось – ворошить страницы давно минувших дел?

– Возникла необходимость. – Степа хотел ускользнуть от ответа. Но, посмотрев в глаза Ольги Борисовны, опытного адвоката, достаточно хорошо изучившего человеческую породу, чтобы распознать хитрость, переменил тактику. – Буду говорить честно. Я пока сам не понимаю, что происходит. А происходит нечто загадочное. Кое-кто видел, как утверждает, Кима Рощина. Более того – таких видевших его людей несколько. И он их напугал до смерти. Есть мнение, что это двойник, который хочет воспользоваться Рощиным в корыстных целях.

– Хм. – Она достала длинную тонкую сигарету, закурила, улыбаясь, как улыбается все понимающий человек. – Методом логического мышления можно предположить, кто уверяет, что видел Кима. Но пусть успокоятся те, у кого рыльце в пуху. Ким не в состоянии ничего им сделать, потому что его нет. Скажу по секрету, меня радует появление двойника, должен же хоть кто-то поджарить им шкуры.

– Ого! – хохотнул Степа. – Все же, Ольга Борисовна, что это был за человек, чем занимался, что с ним приключилось?

– Приключилось? – усмехнулась она. – Приключается с теми, кто испытывает острую недостачу в сером веществе. Освежите бокальчик, Степан. Спасибо, ваше здоровье. Возможно, избыток этого вещества тоже имеет свои недостатки. Так или иначе, а история Кима – грязное, мокрое дело, наказание за которое виновники не понесли. Да, Степан, произошло косвенное убийство, если так можно выразиться. Мне тогда жутко хотелось доказать, что справедливость существует, я жилы рвала, чтобы вытащить Кима. Но против нас выступили свидетели, великолепно сфабрикованные факты, документы, подтверждающие эти самые факты. Все было состряпано ювелирно, не подкопаешься. Вот когда я пожалела, что у нас не практикуется суд присяжных заседателей, как в Америке. Хотя... против Кима было слишком много всего. А кто выиграл? Кучка бездарностей, съевших собаку на интригах. Впрочем, на это тоже нужен ум, подлый ум.

Ольга Борисовна несколько раз молча затянулась. Ее светло-голубые глаза потемнели, словно отступили в тень. Очевидно, они попали в тень от прошлого...

6

Еще совсем недавно умный и предприимчивый человек мог сколотить состояние без криминала. Взять хотя бы армию челноков, сумевших значительно повысить свой жизненный уровень. Люди не дремали, работали, рисковали. Одним из феноменов тех лет был Рощин. Разбогател с нуля не воровством, как сейчас принято думать, а мозгами и трудом. Разумеется, всех интересовало, как он стал богатым.

– Во всем виноват ящик персиков, – то ли шутил, то ли говорил правду Рощин. – Вот этими руками я заработал ящик персиков, да каких! Один в один! Вы же помните, дефицит был во всем. Я продал персики, получил по тем временам неплохие деньги. Немного, конечно, но хватило для начала. Так, шаг за шагом, и богател. Здесь нет секрета.

Он взлетел молниеносно. Еще до приватизации президент издал указ, рекомендуя местным властям осуществлять продажу частным лицам нежилых помещений для магазинов, офисов, кафе и предприятий бытовых услуг. Новшество привлекало льготами, но поначалу желающих рискнуть находилось мало. Предприниматели боялись, что это очередной хитрый ход власти, чтобы выудить деньги у населения, как уже было однажды во времена дедушки Ленина с нэпом. Рощин решился: сориентировался, приобрел помещение и открыл первый в городе частный магазин. Покупателей встречали вежливые продавцы, чистота, обилие продуктов и вполне доступные цены. А если учесть, что в государственных магазинах на полках покоились одни макаронные изделия, в то время как у Рощина можно было приобрести несколько наименований товара как отечественного производства, так и импортного, магазин мигом стал популярным. Дело пошло в гору.

Ким не упивался успехом, а работал, отказывая себе практически во всем. Вскоре открыл еще один магазин – по продаже одежды и аксессуаров к ней. Опять магазин отличало качество, ассортимент, доступные цены. Рощин уловил время и спрос, а для этого нужно иметь хорошие мозги, море энергии и трудолюбия. Но! Любое дело требует развития, а развитие – оборотных средств. Их не хватало. Бизнесмены, бравшие кредиты в банках, терпели фиаско, так как банковский процент был слишком высок и съедал всю прибыль. Да и скачки инфляции помогали разориться.

Тут-то Рощина и посетила идея открыть народно-потребительское общество «Шанс» для привлечения средств населения. Но не банк. Схема проста, как все гениальное. Желающие стать пайщиками сдавали деньги, но в любой момент они могли забрать их с процентами, превышающими банковский. Система оказалась уникальной, пайщиков становилось все больше, пошел отток вкладчиков из банков. Рощин, в качестве пайщика, стал брать кредиты в «Шансе» для своих предприятий. Имея наличные деньги, не было нужды обращаться за поручительством по кредитам в администрацию, как делали остальные. Схема второго варианта тоже была проста. Например. Есть круг предпринимателей, но они не могут обеспечить кредит залогом – нет имущества. Зато есть связи с администрацией, которая по их просьбе выступала поручителем. Это было выгодно всем. Первому встречному банк не даст кредит, а с администрации всегда можно что-то получить, если должник прогорит, в казне-то деньги в любом случае имелись. Разумеется, не обходилось без взяток.

А Рощин с его системой стал независим от администрации, для которой самым страшным оказалось количество пайщиков «Шанса» – оно выросло до десяти тысяч. Это уже была серьезная политическая сила, способная влиять на людей, прислушивавшихся к мнению руководителей процветающего общества. Если же учесть, что у каждого пайщика есть семьи, друзья и знакомые, то число неподвластных хозяевам города граждан оказалось больше как минимум в три раза.

И авторитет Рощина рос. Когда не выплачивали заработную плату заводам и бюджетникам, он давал свои деньги. Ким стал значимой фигурой, а не только первым местным олигархом. Ему казалось, он может быть свободным, ибо с помощью ума и труда, не обращаясь к сильным мира сего, заработал состояние. Посему он не водил дружбу с чиновниками, с налоговиками и различными проверяющими службами, не давал взяток. Не любил он также отдавать деньги неизвестно на что в городской карман, прекрасно зная, где бoльшая часть осядет. Мог в грубой форме отбрить назойливого чиновника. Короче, освоив премудрости капитализма, он забыл научиться азам дипломатии, а это уже крупный недостаток.

Ким умно привлек средства массовой информации. Газета «Наш город» являлась пайщиком общества и выделила ему несколько помещений без арендной оплаты. Медведкин постоянно давал информацию о работе «Шанса», что играло немаловажную роль в дальнейшем привлечении средств. Ким объединил людей не фальшивыми идеями, а рублем. Он открыл магазины для пайщиков, где те могли купить продукты по закупочной стоимости, значит, дешевле, чем на рынке. Количество пайщиков росло, следовательно, разрасталась сфера влияния Рощина. Ему верили, его уважали, пророчили карьеру и в качестве мэра. Мэра! А это расценивалось политиками уже как покушение.

В городе ходила шутка: «Шанс» – наше общее дело, что в переводе на итальянский – коза ностра. Шутки шутками, а Рощин постепенно вырос в реального оппозиционера по отношению к администрации, хотя сам лично не собирался выставлять свою кандидатуру на пост мэра.

Первый шаг его прижать администрация сделала, обратившись в городскую прокуратуру. Мол, финансовые операции «Шанса» – это завуалированная банковская деятельность с процентными ставками, вкладами, кредитами, но без официальных документов, лицензий и т. д. Как будто раньше этого не замечали. Городская прокуратура подалась в областную, и в суде появилось дело по факту незаконной банковской деятельности. Но Рощин доказал, что существование «Шанса» и его операции регулируются законом о кооперации. Да, по привлечению средств общество похоже на банк, но в чистом виде это потребительское общество, пайщики вносят деньги и получают прибыль от деятельности, а это законно. Тоненькая грань – и Рощин вышел победителем.

Звоночек подействовал на Кима благотворно. Теперь в публикациях он заявлял, что не намерен заниматься политикой, его деятельность направлена на получение прибыли пайщиками и облегчение их от бремени инфляции. Казалось, все улажено. Но Рощина ждал мощный удар – очередные выборы.

Свою кандидатуру на пост мэра выдвинул председатель правления «Шанса» и друг Рощина Геннадий Павлович Бражник, не посоветовавшись с Кимом. К тому же он неосторожно выступил в газете с заявлением, что все десять тысяч пайщиков с семьями проголосуют за него. Это была последняя капля, которой боялись в белом доме городской администрации.

Каждый человек допускает ошибки, бизнесмен тем более. Главное – было бы время их исправить. Окрыленному успехами Киму захотелось масштаба, и у него появилась идея купить недвижимость на центральной улице города. Ему подпевал Фоменко, тайный агент Сабельникова и Ежова: да, престижно и выгодно, недвижимость всегда в цене, бери, брат мой по бизнесу. Где деньги взять? Разумеется, в «Шансе». Но это ведь тоже кредит. И новые предприятия требовали денег.

В разгар предвыборной гонки Рощин допустил еще одну ошибку, ставшую роковой. И ею воспользовались противники Кима. Рассорившись с компаньоном, он потребовал освободить помещение от товара. Тот этого не сделал. Тогда Рощин сам вывез товар на склад под опись, опечатал. Кстати, это был и его товар. Компаньон обратился в милицию, на Рощина завели дело по факту о самоуправстве. Это был формальный повод удалить его от дел. Рощина посадили в СИЗО. Слух об аресте распространился молниеносно.

За дело взялись Ежов и Туркина, вызвали Медведкина:

– Как у вас совести хватает пропагандировать кандидатуру Бражника? Он ничего не сделал, только обещания раздает. У вас контракт когда кончается? Через четыре месяца?

Тот, ни жив ни мертв, мямлил что-то в оправдание, извинялся: мол, демократия, – я подумал... Тогда ему без обиняков было предложено написать статью о «Шансе».

– Статья не должна носить политического характера, – сказал Ежов. – Всего лишь дайте информацию об истинном положении вещей.

– Ну и какое же оно, истинное положение вещей? – робко поинтересовался Медведкин.

– А вы разве не в курсе? – с благородным негодованием удивилась Туркина. – Рощин растратил деньги пайщиков, а Бражник его покрывает! Вы этого не знали?

– Нет, – честно признался Медведкин, не посмев возразить и сказать: не растратил, а вложил!

– Тогда вот. – Туркина кинула на стол листы договоров. Где она их взяла? – Кредит раз, кредит два, а вот третий. Посмотрите на суммы. Взгляните на проценты и сложите. Что же здесь не ясно? У него нет денег, поэтому взял кредиты. У него одни амбиции. Скупил помещения на центральной улице, а зачем? Ну зачем они ему, если он неплатежеспособен? Это же мошенничество в крупных размерах! А мы не позволим обманывать наших граждан, которым без того живется плохо. И Бражник нагло вводит в заблуждение горожан, чтобы проголосовали за него на выборах. Вы просто обязаны осветить подобное безобразие в прессе.

Это был приказ, команда «ату!». Медведкину хотелось жить без катаклизмов, и он написал статью. Высказал в ней основную подсказанную ему мысль – о неплатежеспособности Рощина, который к тому же еще и в тюрьме оказался. Ненавязчиво намекнул: не за растрату ли попал местный миллионер в СИЗО?

И тут начался обвал. В «Шанс» сразу хлынул поток пайщиков, желавших вернуть свои деньги. А деньги-то в деле! Где их взять, чтобы отдать все и всем сразу? В это же время «арестовали» бухгалтерию – нагрянули проверяющие. Работа общества была полностью парализована.

Бражника уговорили снять свою кандидатуру, пообещав ответственный пост. За несколько дней до выборов Бражник ушел в сторону, снова победил Сабельников. Рощина выпустили из следственного изолятора. Прошло два месяца, дела «Шанса» сильно пошатнулись. Ким был полностью в долгах. Срочно нужен был товар, который окупился бы с лихвой.

И тут на арену выступил Хрусталев – договорился о поставке крупной партии костюмов из Бельгии. Главное достоинство – дешевизна и качество. Забыв наказ классика: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной», Рощин скупил все, взяв кредит в банке Фоменко. А в «Шансе» продолжалась чехарда с возвратом денег. Деньги отдавали, но частями и в порядке очередности. Новые статьи в прессе наносили ощутимые удары, а Ким работал.

Пришла партия костюмов – все до единого гниль гнилью. Вариант похоронного одеяния, то есть разовые. Рощина обманули!

Кончился срок кредита, Фоменко потребовал вернуть деньги. А их не было. Но дело в том, что Фоменко не просто дал кредит, а оформил его под залог предприятий Рощина. Получилось: все, что у него было, оказалось заложенным. Когда Ким покупал здания, в документах он указывал совсем другие суммы. К примеру, не триста тысяч, а пятьдесят – прием всем известный, когда хотят сэкономить на налоге с купли-продажи. Теперь же заложенное имущество оценивалось именно по документам. В результате Фоменко хапнул большой кус задаром. Рощин был разорен.

Пайщики общества, не получая своих денег, подались в милицию. На Рощина завели новое уголовное дело, а от Бражника все те же лица потребовали выступить в суде на стороне потерпевших. Маячила неплохая должность, ее надо было отработать, и Бражник выступил с обвинениями. Слова председателя правления прозвучали веско:

– Правление «Шанса» коллегиальное, а Рощин распоряжался средствами самолично. Он присвоил деньги граждан и должен быть наказан по всей строгости закона.

Правда, Бражник забыл упомянуть, что сам неоднократно брал кредиты у «Шанса» и не вернул их. Благодаря поднявшейся – не без собственнго участия – вокруг общества шумихе, он списал долги на Рощина. К слову сказать, за Кима вообще никто не вступился, а ведь он многим увеличил состояние. Имея безупречную репутацию, Рощин занимал под проценты у знакомых. Те охотно давали, получая затем большие суммы нигде не зафиксированной прибыли и не затрачиваясь. А выступить в защиту Кима в суде не догадались. Возможно, забыли. Или были в отъезде. Или... неважно.

Заключительный аккорд – Рощина приговорили к семи годам лишения свободы. И если подумать, с чего все началось, то сел он за того парня, которому вздумалось стать мэром. Ну а парень, то есть Бражник, никакой должности не получил. Самое печальное в этой истории, что Ким мог вернуть деньги, он бы их заработал – в том никто не сомневался. Всего-то и нужно было ему немного времени. Но его Рощину никто не дал. И еще. Проявил бы Бражник достаточно твердости, не снял бы свою кандидатуру и – победил бы на выборах, в чем нисколько не сомневались горожане. Не хватило практичного ума, чтобы использовать ситуацию. О, как он потом кусал локти!

7

Ольга Борисовна выпила последний глоток из бокала и повертела за горлышко пустую бутылку:

– Люблю шампанское. И пьется легко, и хмель проходит быстро.

– Я сбегаю? – предложил Степа.

– Спасибо, не стоит. Знаете, Степа, когда телевидение наивно удивляется, почему в нашей богатой стране нет достатка, я покатываюсь от смеха, словно смотрю уморительную комедию. Откуда же он будет, этот самый достаток, если таких городов, как наш, полным-полно? И чем мельче город, тем сильнее в нем коррупция. Не смешно ли? Казалось бы, мелкие городишки должны быть зависимы от крупных областных и краевых центров, исполнять волю сверху. Ничего подобного! «Шанс» давал людям возможность законно пополнять личный бюджет, как это делается за рубежом. Это же выгодно, когда люди богатеют, благополучие граждан дает стабильность в обществе. Но наша бюрократическая верхушка настолько примитивна по сути, что не воспользовалась опытом зарубежных коллег. Им бы, отцам города-то нашим, самим набить карманы да не упустить из рук власть, так как именно благодаря власти они гребут деньги. Так нет же! Всякого мыслящего и талантливого человека они воспринимают как потенциального врага и стараются нейтрализовать его любыми способами на всякий случай, чтобы он не вздумал докучать им потом, когда-нибудь. Поэтому способные люди и бегут из города. Здесь нет перспектив. Ким не понял этого своевременно, мечтал, что благодарные горожане поставят ему памятник на площади. Что ж, памятник поставили, только на кладбище. Вот такая скверная история.

– А лично вы были на похоронах? – спросил Степа.

– А как же!

– Еще вопрос. Как бы вы охарактеризовали Рощина? Какой он человек?

– Надежный, – не задумываясь ответила Ольга Борисовна.

– О, мне пора, – взглянул Заречный на часы. – Я могу рассчитывать на вашу помощь?

– Разумеется. Только когда отловите двойника, обязательно мне его покажите. Очень хочется взглянуть на этого остроумного человека.

В машине Степан достал фотографию. Два человека на фоне убегающей к морю дорожки стоят близко друг к другу и беззаботно улыбаются: Фоменко и Рощин. «Вот он, Ким Рощин, – отметил мысленно Степа, рассматривая снимок. – Худой, жилистый, мускулистый. Наверное, спортом занимался. А может, и не занимался, просто у него от природы конституция такая. Волосы черные и густые, непокорные. Нос прямой, резко обозначенные скулы, глаза с прищуром, губы тонкие, а улыбка... улыбка уверенного в себе человека. Кстати, в его внешности явно чувствуется примесь восточной крови. И спутать его лицо с чьим-то невозможно, слишком оно индивидуально. Так что же происходит на деле? Кто решил воспользоваться историей и именем Кима Рощина?»

– Куда? – спросил водитель. Мотор автомобиля тихо заурчал.

– В место какое-нибудь тихое. Я посплю часа полтора, а то башка не варит, – устало отозвался опер.

Толик – человек понимающий. Он повел машину в отдаленный парк, купив по дороге несколько газет с кроссвордами. А Степан сразу лег на заднее сиденье и тут же уснул.

Глава 4

ПЯТНИЦА, ТРИНАДЦАТОЕ (ПОЛНОЛУНИЕ)

1

– Где-то в начале первого часа ночи как стало бахать на кладбище... Прям перестрелка! – сообщала в трамвае соседке по сиденью пожилая женщина. – Слышали многие, из окон выглядывали ночью. Ну-ка, такой грохот стоял! Там же многоэтажки, кладбище как на ладони. Моя дочь тоже там живет. Так вот она видела, что на кладбище мелькало и светилось чего-то и бахало часто-часто, как будто стреляли. А на самом деле...

– Что же? – заинтересовались рассказом женщины пассажиры.

– После выстрелов должны лежать трупы, – отвечала та с видом знатока, обращаясь уже ко всем в трамвае. – Так вот. Сбегали утром поглядеть, муж дочери и сосед бегали, и еще некоторые. Все заметили, что всполохи и баханье из одного места были. Там, где купеческая часовня стоит. Так вот ни крови, ни трупов, ничего не нашли! И бомж один им сказал, что тоже слышал все, но еще и голоса разговаривали. А потом, сказал, разом все стихло. Это когда петухи запели в частном секторе. Моя соседка, она верующая, сказала, что, видно, конец света близок, раз покойники из могил выходят и не боятся живых.

– Ну напридумывала бабка! Ну дает! – гоготали молодые парни.

– Вот она, молодежь! – указала с укоризной пальцем на их группу рассказчица. – Ничему не верит! А примет сколько, возвещающих о конце света! Везде катастрофы, воды из берегов выходят, землетрясения, ураганы... Там, где зима должна быть, лето наступает, и наоборот. А они не верят!

Сначала, когда из резиденции мэра уехали оперативник Степа и Бражник, шесть человек смело помчались на работу. Но, попав на свои места, то есть уединившись в кабинетах, каждый из них по отдельности схватился за голову от ужаса: кого же первого уберет Рощин? И где он это сделает? Стены кабинетов задышали враждебностью и ненадежностью. Пока Бражник давал правдивые показания на кладбище, прочие члены семерки стремились не оставаться в одиночестве. Они приглашали подчиненных и устраивали тем разнос, толкли воду в ступе, давали наставления, не замечая недоумения на лицах, на которых ясно читалось: с чего это вдруг начальник как с цепи сорвался?

Разумеется, каждого из семи мучил вопрос: Ким или не Ким являлся им ночью в часовне? А еще в предчувствии фатальных событий задумались они о потустороннем мире. При мыслях о нем волосы шевелились, перспектива отправиться туда не улыбалась. Вот ведь жили себе безмятежно, не веря ни в какие миры, вдруг нате вам: явление живого покойника, который неоднозначно намекнул: мол, пора ко мне в компанию. Несмотря на видения и чудеса в часовне, воспитанные в атеизме господа-товарищи все равно не верили до конца, что призрак пришел с того света. Нужны неоспоримые доказательства существования того мира или доказательства того, что его нет.

И первая ринулась на поиски доказательств Зина Туркина. Она помчалась в... школу. В обычную школу, какой не миновал в своей жизни ни один человек в России. Но в той школе во втором классе учился сын Рощина Ким-младший. Сам Рощин, как только его посадили, выветрился из головки Зиночки наподобие воспоминания о вчерашнем шампанском. Когда-то, во времена ее управления культурой, он не раз помогал деньгами самодеятельным коллективам. Но взносы он делал на конкретное дело, да еще проверял, на то ли потрачены. И никогда не перечислял суммы в бухгалтерию. Такое недоверие оскорбляло, поэтому Зиночка активно помогала мэру избавиться от Рощина.

Сейчас она долго думала, как и у кого можно узнать что-нибудь о человеке, чей призрак донимал ее в последние дни. Дала задание своим секретарям, те через два часа принесли досье Рощина. Так Зина выяснила, что он был женат, развелся, детей от этого брака не имел. Но долгое время имел любовницу, которой сделал ребеночка, к ней вернулся из тюрьмы, от нее его и повезли на кладбище. Сыну Рощина теперь восемь лет. Вот кто не соврет – ребенок! Он проговорится, он скажет все, его еще вряд ли научили лицемерию. На это надеялась Зина, мчась в школу.

Директор ее аж присел, обрадованный визитом столь большого начальства. Нет, неверно сказано. Скорее, не обрадовался, а кошмар пережил от неожиданности и начал расшаркиваться перед Туркиной, как будто удостоился чести лицезреть государыню. Та невидящим взором смотрела сквозь директора, вселяя в него еще больший ужас. Ее змеиный глаз, не суливший добра, слишком хорошо известен. У директора душа заледенела, тело тоже, несмотря на жаркую погоду. Он что-то лопотал о школе и о какой-то подготовке к чему-то. Зиночку это нисколько не занимало, что не ускользнуло от директора. Именно факт незаинтересованности высокой гостьи подвигал директора искать новые темы для беседы, ведь зачем-то, думал он, совесть города пожаловала в школу. Он оптимистично и с подобострастием доложил о будущем ремонте, отчего Зина вовсе потемнела, а директор не мог понять, чем же она недовольна. Он же не предполагал, что совести города плевать на школу, учеников и ремонты, пусть хоть крыша обрушится и погребет всех разом под обломками, лишь бы в живых остался один-единственный ребенок.

– Хочу посетить вторые классы, – прошипела Зина, перебив директора.

Слово совести – закон! Ее привели во второй «А», директор принялся что-то нашептывать молоденькой учительнице. Тем временем Зинаида Олеговна, как анаконда, разыскивала среди ребятишек своего кролика. Классная дама с тем же оптимизмом, с каким минуту назад пел о ремонте директор, затрещала:

– Дети, нас навестила заместитель главы администрации и мэра по социальным вопросам Туркина Зинаида Олеговна. Она пришла посмотреть, как мы с вами учимся, как вам живется в школе. И что мы скажем Зинаиде Олеговне? Нам живется... хо...

– ...рошо... – вразнобой подхватили дети, зевая.

– Славные, – раздалось тихое шипение Зиночки. – Следующий класс.

Во втором «Б» снова зазвучала пламенная речь педагога, не хватало только фанфар и громких рукоплесканий. Здесь Зиночка и обнаружила того, кого искала. «О, как этот ребенок похож на папочку», – пронеслось недобро в головке Зины. Она не смогла скрыть своей заинтересованности в мальчике. Глядя на него неотрывно, прошла к стулу учительницы, села, словно обессилев. Да, мальчик вылитый Ким. Такой же собранный, глаза цепкие, с прищуром, такой же головастик – у Кима-старшего голова была крупная, будто мозгов в ней было больше, чем у среднестатистического гражданина. И в маленьком тельце тоже угадывалось отцовское сложение.

Вдруг Зина очнулась – директор и учительница странно смотрели на нее, замолчав. Те действительно несколько потерялись, ибо Туркина словно мумифицировалась. Основная черта Зинаиды Олеговны – невозмутимость, в любой ситуации она хладнокровно говорит и делает что нужно. Ей не надо готовиться к ответу, он у нее всегда есть. Зина немногословна, собранна, с собеседниками держится не просто холодно, от нее веет арктической стужей. Вот и в этот момент, как ни разволновалась она от встречи с Кимом-младшим, но, краешком глаза заметив на себе пристальное внимание директора и училки, не растерялась, бесстрастно сказала:

– Ребята, администрация города дарит вам... – На миг Туркина задумалась – чего бы им подарить? – Вашей школе... вашему классу... дарит компьютер! – И легкая улыбка коснулась губ довольной собой Зиночки. Конечно! По ее распоряжению в каком-нибудь институте заберут бэушный компьютер и школе отдадут. – Дети, вы хотите обучаться на компьютере? – Те заорали: «да». Заорали все, кроме Кима. – Мальчик, подойди ко мне.

Тот без желания встал из-за стола, приблизился. Зину поразил его отчужденный взгляд, будто мальчик отказывается от общения с правителями города, как в свое время это делал его отец. Вслух она спросила:

– Ты хочешь овладеть компьютером?

– У меня есть. Я нормальный пользователь.

Зина задохнулась: копия папаши! Не успел от горшка попку оторвать, а у него уже все есть, он ни в ком не нуждается. Ей вдруг нестерпимо захотелось сжать пальчики на тонкой шейке этого ребенка, пугающего уже сейчас. Что же будет, когда он вырастет? В его лице захотелось удавить и взрослого Кима, который неизвестно откуда выплыл, и всех Кимов на свете, заставляющих ее отвоевывать право на сладкую жизнь и помнить: ничто не вечно под луной. Она провела ладонью по мягким волосам мальчика, рука скользнула по шее на плечо, сжала косточки ребенка.

– Как тебя зовут, мальчик? – ела его глазами Зина.

– Ким Рощин, – не смущаясь, назвался он, высвободив плечо из цепких пальцев.

– Но ведь другие дети тоже хотят иметь компьютер, не у всех он есть. Твой папа, – она подчеркнула слово «папа», – видимо, человек состоятельный...

– Мой папа умер, – нахмурился Ким, точь-в-точь как хмурился отец.

Похожесть мальчика на отца перестала занимать Зиночку. «Умер!» – пропела она про себя. Да, по его глазенкам, теперь показавшимся слегка симпатичными, Зина определила, что папы действительно у мальчика нет. Но он любит своего папу, до сих пор переживает утрату. В глазенках парнишки замерла такая боль, что Зину накрыл приступ радости, который она не смогла и не захотела спрятать. «Как замечательно, что его папы нет!» – подумала она и обвела счастливым взором класс, еще раз погладила мальчика по головке и выпорхнула в коридор. Туфли на каблуках громко отстукивали по школьному полу: у-мер, у-мер! И в ушах звучал победный марш: у-мер!!! Бежавшего следом директора Зина не слушала, это неинтересно. Садясь в служебное авто, она бросила ему:

– Компьютер привезут на следующей неделе, – чуть не добавив, что его еще надо отнять, но вовремя спохватилась.

Директор долго стоял на обочине дороги, провожая глазами автомобиль со своей гостьей. Далеко не щедрая Туркина ни с того ни с сего преподносит классу компьютер? Поступок выглядит аномально. Он несколько раз разводил руками:

– Какого черта она притащилась? Что проверяла?

А полненькое личико Зиночки пылало. Из щелочек-глаз выстреливали озорные искры. Изнутри шел такой подъем, что иногда ей казалось, она способна взмахнуть руками и полететь. В администрации Зиночка не воспользовалась лифтом, пошла по лестнице. Ей не терпелось рассказать своему шефу, что «папа умер». Но по мере того как она поднималась, ликование Зиночки уменьшалось, ее заполняли новые страхи. Если «папа умер», то кто же был в часовне? Неужели настоящий покойник? Мысль о двойнике она отбросила. Таких похожих людей просто невозможно отыскать, да еще с одинаковым тембром голоса. К тому же в него стреляли, а он испарился. Значит, это был Ким из могилы?! Зина осталась верна себе, потому что следующий вопрос вытекал логически, несмотря на полную панику в ее душе: как он выбрался из могилы?

2

В это же время Хрусталев мчался на автомобиле, тоже служебном, за город. Он прихватил жену, веря, что Рощин не будет убивать его при водителе и супруге. Ким был порядочным человеком, и Матвей Фомич полагал, что он остался таким же порядочным покойником. Жена надулась, глядела в окно, поджав губы, ведь муж последние дни помимо того, что был каким-то странным, скрытничал, избегал ее. Естественно, странности мужа она списала на тайную страсть к какой-нибудь тонконогой кляче из белого дома. Когда позвонила и сказала, что добыла адрес некой Анастасии, прилетел к ней на работу как кипятком ошпаренный, забрал с собой, и помчались они на бешеной скорости в деревню, где проживает ведунья, специализирующаяся одновременно на ясновидении и знахарстве. Лента дороги ныряла среди холмов и полей, простиралась к надежде...

А вокруг степь, экая ширь! Матвей Фомич с жадностью смотрел по сторонам. Не станет его, а ширь останется. И небо останется, и земля, и жена... Хрусталев покосился на жену. Почему такая несправедливость: у нее никогда ничего не болит, ей не приходилось на обязательных банкетах пить цистернами алкоголь, нанося печени убийственные удары, не довелось в угоду начальству жульничать и подличать. А теперь еще она будет жить, в то время как его путь пролегает к вечному покою. Захотелось плакать от обиды. Завыть протяжно и жалобно, чтоб долетел тот вой до Рощина: мол, я не виноват. Все Сабельников – скотина, Ежов – сволочь, Туркина – потаскуха, Фоменко – хапуга, Бражник – предатель, Медведкин – лизоблюд. Все они, а он, Хрусталев, ни при чем. При новом воспоминании о Рощине дрожь пробежала по телу Матвея Фомича, а в животе неприятно заурчало, как будто кишки скручивались от страха. Хрусталев уже поверил, что Ким пришел с того света специально для того, чтобы отомстить. У мертвеца бесполезно просить пощады, его не разжалобить. Другое дело – отвести от себя карающую десницу. Значит, нужна ведунья.

Дом Анастасии нашли сразу. А чего тут искать? Одна улица в деревне, и та прямая. На пороге покосившейся хаты сидела тощая старуха в беленьком платочке, темном платье и фартуке. Большие коричневые руки с вздутыми жилами держала на коленях. Меж ступней ее ног, обутых в тапочки без задников, дремала кошка. По двору гуляли куры и петух. Приказав жене не высовываться, а водителю не глушить мотор, Хрусталев подошел к забору, на торчащих колышках которого висели крынки и стеклянные банки:

– Бабуля, мне нужна Анастасия.

– Я Анастасия, – просто ответила старуха и приставила ребром ладонь ко лбу, защищаясь от солнца да рассматривая незваного гостя.

– Вы-то и нужны мне. – Он, огибая кучки, оставленные на земле курами, подошел к старухе. – Я заплачу, мне надо...

– Худое дело не стану ладить, – отрезала старуха строго, вперив в него острые, как у кошки, зрачки. – Ишь, приперся! Глаза бегают, озирается... Украл чего?

– Н-нет, я не крал... кажется... я приехал узнать...

– Да к тому ж и брехун. Прощай, – встала и спиной к Хрусталеву повернулась.

– Бабуля, – взмолился он, сложив молитвенно ладони, – умоляю, помоги, чем сможешь. Ну хотя бы разъясни. Я долларами заплачу!

– Сроду ваши доллары не видала и не держала, мне они без нужды.

– Уважаемая Анастасия! – Хрусталев был готов упасть на колени, сраженный проницательностью старухи. Еще слова не сказал, а она про него уж все разглядела. Посему решил выложить ей без утайки свои тревоги. – Страшно мне, может, плохое и задумал, только от страха все это. Помоги мне, пожалуйста, молю тебя...

Она повернула голову, а Хрусталев поразился гибкому движению старухи. Он, например, не способен так же легко поворачиваться – сразу шея скрипит и болит.

– Идем в хату, – сжалилась Анастасия.

Матвей Фомич пошел за ней и попал в девятнадцатый век. Уж думал, люди не живут так бедно. После малюсенькой и темной прихожей оказался в комнате с низким потолком. Старый телевизор, наверняка нецветной, кровать с панцирной сеткой и горой подушек, накрытых кисеей. На полу дорожки, вязанные вручную из лоскутов, такие дорожки вязала и его бабушка. В углу этажерка, у стен венские стулья, какие тоже теперь только в музее увидишь.

– Бедность не нравится? – угадала Анастасия. – А на что мне богатство ваше? От него здоровья прибавится, век длиннее станет? Значит, без толку оно. Ты вон с богатством, а трясешься от страха. Садись и рассказывай.

Едва Хрусталев сел на стул, как вдруг с ним случился словесный стриптиз. Рот открылся сам собой. Легко избавляясь от тяготившей душу ноши, Матвей Фомич поведал Анастасии все свои невзгоды. Забыл о собственной значимости, старухе, явно малограмотной, доверительно высказал то, что копилось годами. Он жаловался на жену, детей, тещу и тестя, на мэра, заместителей мэра, соседей по даче, на здоровье и нервы, на Кима Рощина.

– М-да, – Анастасия расправила складки фартука на коленях, взглянула исподлобья на Хрусталева, – нехорошо ты жизнь свою сложил.

– Я умру? – испугался он, услышав это «сложил» о себе в прошедшем времени.

– То никому знать не дано. Про меня тоже много сказок рассказывают, а я всего-то травками людей лечу, ну иногда душу их вижу. Вот и твою вижу. Темна она у тебя.

– Что же мне делать, уважаемая Анастасия?

– Покаяться. Сходи в церкву, у вас в городе есть, и не одна. И все-все, что сам знаешь про себя плохого, батюшке поведай, а уж он посмотрит, что отпустить, а что замолить тебе следует.

– Так просто? – поразился он. – И придет спокойствие?

– Ну, про то не знаю, может, придет, а может, и нет. Покаяние – дело непростое. Ты попробуй такому же человеку, только в сане, про себя всю дрянь поведать. Ой тяжело это. Важно в душе сознаться про плохие деяния, сказать себе: я не так жил, не то делал. Но уж потом греха не твори.

– А как же Рощин? Если он еще раз придет, я с ума сойду или умру.

– На все воля божья. Раз господь пустил его на свет белый, знать, сильно обижен он был, а тебе владыка небесный дает шанец.

– Чего дает?

– Шанец! – рассердилась старуха. – Ну чтоб ты опомнился, не творил бесчинств. Покаялся и грехи отмолил, остаток жизни провел в молитвах о душе. А не сделаешь этого, вина все равно за тобой ходить будет до самой смерти и после нее.

Слово «смерть» вызывало нервный тик в глазу Матвея Фомича, а как припомнил он еще и срок в семь дней, совсем дурно ему стало. Хрусталев зашатался на стуле, покрывшись испариной, спросил хрипло:

– А он на самом деле мне являлся? Может, массовый гипноз это?

– Раз ты его видал и товарищи твои его видали, стало быть, взаправду он есть. Вышел на свет божий, чтоб вам долги раздать. Коль задолжал ему, так уж верни. И никто тебе в том не помощник, сам только и спасешься.

Бабка одной последней фразой полностью лишила надежды, а он верил, что Анастасия отведет смерть, спасет. Совсем сник.

– Наливочки налить? – сочувственно спросила Анастасия.

– У меня печень, поджелудочная и селезенка, – вздохнул он.

– Ничего у тебя нет, одно самомнение. Здоров ты как бык, хоть в поле на тебе паши. На, пей, помогает при покойниках живых.

С полстакана сладкой наливочки Хрусталев выпил залпом, мгновенно захмелел. На выходе достал портмоне, отсчитал деньги и протянул Анастасии:

– Вот возьмите.

– За разговор денег не беру. За наливочкой к праздничному столу приезжай, тогда и заплатишь. И с хворью приезжай – вылечу, а душу господь лечит. Ступай с богом.

Все же небесполезный нанес он визит к ведунье. Как сказала, что он здоров, сразу признаки заболеваний прекратились. Только зачем здоровье человеку, которому осталось жить семь дней, а может, и того меньше? Хрусталев упал на сиденье машины в полном расстройстве чувств, на вопросы жены отвечал молчанием.

3

Николай Ефремович и Валентин Захарович засиделись в отсеке мэра. Оба отменили приемы, совещания, посещения, презентации, открытия, закрытия и прочие очень важные мероприятия. Они отбросили скрытую вражду, потому что сейчас нуждались друг в друге. Так заведено в их кругу: если беда извне грозит одному, объединяются все и дают отпор. Приходится даже не обороняться, а именно давать отпор, что подразумевает всяческое уничтожение врага, и тут уж цель оправдывает средства. В таких случаях сатрапы всегда становятся плечом к плечу, стеной, ведь угроза одному их них – угроза всем. Меж собой борьба – явление вполне приемлемое, в своем садике допускаются размолвки. Но когда со стороны идет угроза – их действия можно поместить под лозунгом «Смерть оккупантам!».

В городе N чиновник – это образец чиновничества, таких вряд ли еще где встретишь. Он бездушен, упорен и упрям, в меру туп – насколько нужно вышестоящему начальству. Когда же сам становится начальником, требует определенной доли тупости от подчиненных. Он груб с электоратом – надоедливыми просителями и жалобщиками, не выносит споров и напряжения. Если закон написан не двусмысленно, а вполне конкретно и стоит на стороне все того же электората, то он, чиновник, все равно перевернет его на свой лад, еще и выставит встречные обвинения. Чиновник в данном городе – ходячая машина. У нее бесполезно искать сочувствия, бессмысленно взывать к ее милосердию и благородству. Все это отсутствует у машины, однако у нее имеются свои программы. Например, запрограммирована она на агрессию. Только вздумается кому-нибудь бросить неосторожное слово – сразу начинает работать, подключаются другие машины. Против них не устоять, они не проигрывают.

Законодателем негласного кодекса администрации является Сабельников. Это его команда разработала новую тактику борьбы со всяким инакомыслием. Только понятие это следует понимать не в прямом смысле. В городе не существует революционеров, бунтов, даже забастовки проходят с согласия и с рекомендациями белого дома, которые послушно исполняются. А все почему? Потому что команда Сабельникова в свое время пешек и ферзей расставила по клеточкам. В городе знают: если ты вступил в конфликт с начальством независимо от предприятия, то тебе не жить. То есть с этой работы тебя попрут на сто процентов, и суды не помогут. И на другую работу не устроишься, так как существует негласная договоренность: один директор уволил – другой из солидарности не должен брать непокорного. Тогда остается ему, непокорному, собрать вещички – и вон из города.

В шутку Николай Ефремович говорил, что Сталину и Ленину не хватило ума хитрыми благородными способами истребить народ, все делали впрямую. А вот он бы, Сабельников, мог это сделать бескровно. Он даже собирался книжку издать под псевдонимом – советы начальствующему классу по борьбе с электоратом, мешающим жить. Так что в городе N любой, вздумавший отстаивать свои права, попадает в инакомыслящие. И когда в очередной раз удавалось победить недругов путем сплочения, Сабельников за банкетным столом высоко поднимал бокал с виски и произносил патетически:

– Смотрю на вас, и слезы счастья наворачиваются на глаза. За нас, за людей!

И его поддерживали.

Теперь настало время Сабельникову с Ежовым прийти к единению и единодушию, изменив лозунг – «Все на борьбу с покойником!». Жаль, не призовешь к содружеству коллег, которые этот лозунг посчитают сдвигом по фазе. Следовательно, он предназначен для избранных. Или обреченных. Вырабатывая стратегию, Сабельников и Ежов к согласию не пришли – просто не представляли, как бороться с несуществующим Рощиным или хотя бы как от него защититься. Получалась абракадабра!

В два часа дня пожаловала бледненькая Зиночка. Несмотря на страх и фактически бессонную ночь, щечки ее не опали, животик тоже. Жировых накоплений у нее пока хватало, чтобы возбуждать в мужчинах интерес. Правящая верхушка города обожает женщин дородных, чтобы и в профиль, и анфас, и с тыла было на что посмотреть. Мэр иногда тоже неравнодушен к пышным прелестям Туркиной, но не в присутствии чертей. Секс не в кайф, когда рогатые нахаленки находятся тут же и уморительно передразнивают партнеров. Вот и в тот миг, когда Зиночка, покручивая круглыми бедрами в обтягивающей юбке, прошлась по кабинету, Николай Ефремович вынужден был лишь слюну проглотить. А зеленые мерзавцы, выросшие с поллитровую бутылку, похоть заметили, принялись безобразно гоготать, разозлив мэра. И он попросил антракт на часок, потому как котелок уже не варит.

Пока Сабельников воевал с чертями, Туркина с Ежовым работали в кабинете Зины, совещаясь о чем-то важном. Совещание проходило в столь интенсивном ритме, что секретарь на цыпочках вышла из приемной, плотно закрыла дверь и прижала ее своим телом. Так стояла, как верный часовой на страже, полтора часа, не пропуская желающих попасть к Зинаиде Олеговне на прием.

Маленькие слабости первых людей в виде сексуальных утех на рабочих местах никого в белом доме не шокировали, воспринимались как потребность организма в тех или иных функциях. Некоторым повезло, и они умеют использовать потребности плоти. Так думали мелкие клерки. К этим «некоторым» относится Зиночка. Всем, кроме ее мужа, известно, что карьеру она сделала вовсе не умом и талантом. Это ее умение в определенных кругах вызывало уважение, потому как красотой Зинаида не блистает. Личико у нее заурядное, а смотри-ка, поднялась от простой служащей до заведующей культурой. Нанося сокрушительные удары по культуре города тем, что совала нос туда, где ровным счетом ничего не понимала, она чувствовала в себе неисчерпаемые силы, которым негде было развернуться. Зина указывала музыкантам и артистам, как надо играть, художникам – писать, танцорам – танцевать и во что одеваться, чтоб выглядеть прилично. Она наказывала, разгоняла пусть способных, но непочтительных, заявляя во всеуслышание: «Незаменимых нет». Это была самая крылатая фраза во времена культурной революции в городе, проходившей под руководством Зиночки. Покончив с культурой, она добралась – где лестью, где настойчивостью, где на спине, где на четвереньках, как в музее, – до социальной сферы. И попала в круг, не пускавший в свой клан женщин. В городе N патриархальные традиции, но Зина смогла их преодолеть. В общем, приходится признать: она – незаурядная личность.

Часа в четыре они вновь собрались у мэра, выглядевшего немного всклокоченным, измученным и отекшим. Попробовали выработать стратегию втроем. Не выработали. Созвонились с Фоменко, Медведкиным и Бражником. У первого запарка в банке, второй примчался сразу же, третий выдержал паузу. Одновременно с Медведкиным пожаловал и Хрусталев. Выслушав сбивчивые предложения, по его мнению совершенно глупые, он неуверенно высказался, что следует поискать средства борьбы с привидениями и призраками в книгах. Вопреки ожиданиям, компания загалдела одобрительно: мол, неси, что ж ты раньше-то не доставил литературу!

Хрусталев умчался за пособиями по спиритизму, а в это время Степан Заречный, находясь в автомобиле, звонил жене:

– Янка, ну не сердись. Ну правда я на работе. Яна, прошу тебя, принеси чего-нибудь пожрать, а! Мы с голодухи помираем. Нас двое: я и мой водитель. Мы стоим у белого дома в машине цвета маренго, под номером 002. Сейчас приедет, – сообщил он Толику и вдруг вытянул шею: – О! Вот еще один. Как мухи на мед слетаются.

Бражник, воровато оглядевшись по сторонам, бросил в урну сигарету, поспешил внутрь белого дома. Толик поправил Степу:

– То пчелы на мед слетаются, а эти все больше на говно.

– Так, значит, шесть, – посчитал Степа. – Не хватает только банкира. Или, может, он уже там? Ладно, ждем.

Ждать и догонять – дело хуже некуда для человека, привыкшего к порядку и размеренной жизни. Однако ждать, выжидать, поджидать – неотъемлемый аспект работы Заречного Степана. А уж без «догонять» просто немыслимо представить ни одного опера. Это все равно что кино без экрана или цирк без клоуна. И если нет выдержки и терпения, то лучше заняться разведением кур и кроликов, нежели служить в правоохранительных органах. Степа, поспав часа три, проснулся со свежей головой и надумал понаблюдать за белым домом. Поскольку призрак Рощина времени отпустил семерке и себе слишком мало, то он способен объявиться где угодно, чтобы пойти в атаку. Семерка наверняка тоже не дремлет, очень не хочет быть уничтоженной, значит, станет держаться вместе, готовясь к обороне. Что и подтвердилось – все семеро слетелись в одну клетку. Да ведь особого выбора действий у Степы пока нет. Это был тот случай, когда не знаешь, как поступать дальше. За Рощиным не проследишь, его же нет. Остается ждать и наблюдать за господами, а те должны начать действовать сами.

– Слушай, Степа, я тут словарь веду. Хочешь, почитаю?

У белого дома они торчали давно, затерявшись среди припаркованных машин, коих здесь стояло множество. От скуки уже можно было подохнуть, вот Толик и предложил вариант развлечения. Его страсть к собиранию слов, смысл которых можно вывернуть, Степе известна, не раз Толик зачитывал свои опусы, но обижать водителя отказом не стал:

– Ну валяй.

– Смотри, слово «оперуполномоченный» – опер упал намоченный. Ха-ха-ха. Или «автомат» – автоматический мат. А «компромат» – компромиссный мат.

– Ништяк, – согласился Степа, занимавшийся тем, что прокручивал в уме все сведения о Рощине и не спускал глаз со входа в здание.

– Привет! Это я!

На заднее сиденье плюхнулась хорошенькая, рыженькая и пухленькая девушка, держа в руках пакет и сумку на длинном ремне. Обхватив за шею Степу, чмокнула его несколько раз в щеку. После сунула не успевшим опомниться мужчинам по толстенному бутерброду из ломтей хлеба, меж которыми лежали котлеты, сало, зелень и сыр. Достала термос, налила в эмалированные кружки чай, тараторя, как пулемет:

– Десять дней от тебя ни слуху ни духу, вдруг звонишь и требуешь еды, а не меня. Даже не спросил, может, тебя бросила, может, я уже замуж успела выйти за другого, умерла, в конце концов! Нет, ты уверен, что я никуда не денусь. Чего? – Степа мычал с набитым ртом, но по интонации было похоже, что возражал. – Значит, так, Степочка. Ты жениться предлагал? Предлагал. Сегодня или никогда, а то у тебя постоянно нет времени. Так и умру старой девой.

– Сегодня не получится, – Степа наконец проглотил кусок и смог говорить. – Я на службе день и ночь... у меня важное задание...

– Ничего, Степа, я с тобой буду служить день и ночь...

– Янка, тихо, не мешай! – заерзал Степа, увидев бегущего к белому дому Фоменко. – Вот еще один. Ого, как торопится! При его комплекции так бегать – удар хватит. Телохранители остались в машине. Зачем ему телохранители, кому он нужен? Ах да, Рощину. Теперь зверинец в полном составе. Что ж, дело к ночи. Наверняка они что-то замыслили. Слушай, Толян, сгоняй-ка в управу, добудь прибор ночного видения и обыкновенный бинокль. Скажи, на несколько дней нам нужно. Мы тебя здесь подождем.

– А вдруг заметят тебя? Поймут же, что ты шпионишь за ними.

– Не заметят, я за Янкой спрячусь. Выходим, Яна.

4

Фоменко ворвался в кабинет с потерянным видом, красный и мокрый от пота. Вообще-то с него всегда, и зимой и летом, пот течет в три ручья. Поразило другое. Этот человек, который обычно несет себя как хрустальный сосуд – торжественно и чинно, с внешним благородством представителя древнего рода, какого, правда, у него и в помине нет, так вот именно этот человек предстал пред очами шестерки с видом проигравшегося в пух и прах игрока. Он рухнул в кресло, обвел всех отчаянным взглядом и произнес, плохо ворочая губами:

– В банке компьютерная система дала сбой.

Равнодушными фраза оставила лишь Бражника и Медведкина, на счету которых в банке Фоменко ноль рублей и ноль копеек. На остальных она произвела неизгладимое впечатление, то есть ввергла в шок. Ежов, имеющий смуглую кожу, вдруг стал песочного цвета, да и голос несколько поменялся, потускнел и охрип:

– Сбой? Как это? И что из того?

– Пока не знаю, – тяжело дышал Фоменко. – Не волнуйтесь, там разбираются.

– «Не волнуйтесь!» Однако! – разнервничался Ежов. – Ты же сам волнуешься, а нам предлагаешь не волноваться! У тебя в банке наши крупные суммы. Мы тебе доверили...

– Вон где прячутся народные денежки, – хохотнул Бражник.

И тут произошел взрыв. Не бомба взорвалась, а Ежов. Он орал на Бражника и в ярости своей был страшен:

– Заткнись, ты! Все вы чистоплюями прикидываетесь, а сами метите на наши места! Ты же вот карабкался в кресло мэра, да не сел в него! И не сядешь никогда, потому что ты мелочь пузатая! Ноль по всем статьям! А еще продажная тварь! Ты даже друга с дерьмом смешал из-за должности, лжесвидетельствовал против него в суде. Ты был готов даже в расход Рощина пустить, лишь бы подобраться к кормушке. А сейчас что значит твоя ирония, эти дурацкие фразочки? Ах да! В господине Бражнике кипит благородный гнев! Хорош гнев – всего-то зудение неудачника, раскатавшего губешки все на те же народные денежки! Да, тебя мы не подпустили к нашему столу, с которого кормимся. Думал, тебя, двуличного, мы пустим к себе? Нет, нам лишних не надо, своих продажных тварей достаточно.

Бражнику нечего было возразить. Он только опустил на грудь голову, но не под грузом вины, а чтобы Ежов не заметил лютой ненависти, загоревшейся в его глазах.

– Остановись, Валентин, – раздалось змеиное шипение – Зиночка заговорила. – С ним потом разберемся. Я сначала хочу знать, чем это нам грозит. Я имею в виду сбой в системах.

– Этого пока никто не знает, – проговорил удрученно Фоменко. – Предположительное мнение программистов – систему поразил вирус. Чтобы отладить ее, нужно время. Банк сейчас парализован. А у меня столько незавершенных операций! Как назло, вкладчики потянулись за деньгами. Чехарда началась вчера за час до закрытия, и вдруг компьютеры все разом... Я не знаю, что и думать... Но не волнуйтесь, охрану удвоили, и программисты у меня лучшие в городе... А что это вы так смотрите, как будто я украл ваши деньги?

Шесть человек без исключения пожирали банкира глазами. В них смешались ужас и радость, сострадание и недоверие. Да, именно такой вот калейдоскоп чувств прочел Фоменко на лицах товарищей по несчастью. Они как бы отделили его от себя и позами – подались слегка назад. Фоменко не понимал причин столь странного поведения – не чумной же он.

– Значит, ты первый, – наконец выдавил из себя Хрусталев.

– Не понимаю, о чем ты? – взорвался Фоменко, обычно редко срывавшийся на крик.

– Рощин... – с фатальным оттенком произнес Хрусталев.

– Думаете, он начал с меня? – до банкира смысл случившегося постепенно доходил. Что спрашивать! У шестерых в глазах сверкнул положительный ответ. – А с вами ничего такого не случилось?

Фоменко уповал, что оказался не единственным пострадавшим. Но нет, остальных покойник пока не тронул. Его, банкира, карающая рука настигла первого. Главное – невозможно угадать, что из этого последует. Фоменко едва не впал в бессознательное состояние, уже начал ртом воздух хватать, как вдруг неожиданно лицо его прояснилось.

– Говорите – с меня он начал? Если сбой системы его рук дело, то, господа, он начал сразу с пятерых. Да-да, с вас тоже. Деньги-то ваши в моем банке? Ну вот! Не надейтесь, что у вас есть время. Его у вас нет.

Удар достиг цели! Вмиг тела высокопоставленных вкладчиков покрылись гусиной кожей, а из их глаз полился поток трепещущей жути, пусть и не осязаемо заполнявшей кабинет. Фоменко самодовольно хмыкнул – ему было приятно сознавать, что досталось не ему одному. Мысль подкрепила банкира, а то он уже испугался всяческих недоразумений. Например, его могли оставить на растерзание Рощину, а остальные попытались бы за это время улизнуть куда-нибудь подальше. Теперь они Фоменко не бросят, потому что не бросят свои деньги. Начал Ким с денег, кончит катафалками. Деньги можно добыть, вторую жизнь – никогда. Невысказанные мысли Фоменко дошли до всех. Потрясенная Зина завопила:

– Что нам делать? Надо что-то делать! Надо...

– С призраком? – вставил Хрусталев с безразличием постороннего. – Это бесполезно. Мы ничего с ним не сделаем. Рощин победил. Победил нас после смерти.

– Замолчите, Матвей, черт вас возьми! – Зиночка почернела от злобы, нависла над Хрусталевым и стегала его жестокими словами. – И вы мужчина? Да вы хуже бабы. Нытик! Паршивый трус! Как ты здесь вообще оказался? Кто тебя к месту приставил? Ты же ничего не умеешь, только стонешь: там болит, сям болит. Не слишком ли дорого обходится государству твое пребывание в должности заместителя главы самоуправления по иностранным связям? А как звучит, слышите? Прямо министр иностранных дел, ха!

Хрусталев не стушевался от напора обычно милой дамочки, хоть и показалось ему, что во рту у нее мелькал раздвоенный язык ядовитой змеи. Теперь бесполезны обиды, злоба, интриги – все бесполезно. Он просто отмахнулся от нее и отвернулся. А Зина носилась по кабинету взад-вперед как ураган:

– Рощин! Откуда он взялся?! Кто мне ответит вразумительно? Рощин... Рощин... Я хочу знать, кто нас преследует. Покойник это или живой человек? Я хочу знать!

– Зинаида, – вступил и Сабельников, отхлебывая из стакана «минеральную воду». Кстати, это он здорово придумал: в бутылку-«чебурашку» с наклейкой «Нарзан» налил виски и время от времени на виду у всех подкреплял себя живительной жидкостью, и никто пока не догадывался, что за минеральку он пьет. – Как ты узнаешь? У нас слишком мало времени. Не могилу же разрыть прикажешь?

– Да! – подлетела к нему состоящая сейчас из одной решимости Зина. – Надо разрыть. Это идея. Нам надо раскопать могилу, чтобы быть уверенными, что Рощин похоронен. Мы должны убедиться, что он лежит в гробу.

– Как ты это сделаешь? – пролепетал Ежов, испугавшись этого предложения, хотя ему тоже страстно захотелось собственными глазами увидеть труп Рощина.

– Как? – Зиночка сардонически рассмеялась. – Вы разве не знаете, что существуют лопаты? Лопатами рыть будем!

– Зина, ты предлагаешь нам взять лопаты и вырыть гроб? – Сабельникову нужна была ясность во всем, ибо он находился на той стадии, когда черти стремительно подрастали, а извилины выпрямлялись. – Но, представь, он пролежал в земле несколько месяцев... Там, должно быть, такая вонь...

– Носы закроете, – отрезала Зина. – Зато мы будем знать, лежит он в могиле или нет.

– Лежит, лежит, – заверил Медведкин, – я видел лично...

– А теперь мы тоже хотим убедиться в этом лично, – огрызнулась Зина, и вдруг в ее голосе послышался оттенок мечтательности. – Я хочу видеть его в гробу! Понимаете? Видеть... Своими глазами... а не чужими... В гробу!

– Знаете, – очнулся Фоменко, тоже в уме лихорадочно искавший выход, – Зинаида Олеговна права. Мы до сих пор не знаем, с кем имеем дело. С нами происходит такая чертовщина, что другого выхода я не вижу. Если Рощин покоится в могиле, то нас водит за нос умелый мошенник. Тогда мы хоть определимся с методами борьбы с ним.

– Согласен, – без обычной иронии произнес Бражник. – Куликовский от нас отмежевался, это по всему видно. Прислал какого-то пацана, тот исчез, и ни слуху о нем, ни духу. Куликовский нам не поверил, и никто не поверит. А если мы еще кому-то из органов пожалуемся на покойника, нас упекут в дурдом. Выходит, наше спасение в наших руках. Я за раскопки. Мы действительно должны знать, с кем имеем дело.

– Вы психопаты! – озверел Медведкин, что было на него так не похоже. – Опять идти на кладбище? Это вандализм. И он карается законом.

– Мне чихать на закон, если он не защищает меня! – взвизгнула Зина.

– О! Вон как вы, уважаемая, запели, – скептически усмехнулся Арнольд Арнольдович. – На закон вам чихать? Впрочем, вы всегда это доказывали делом. Но сейчас он обязан вас защищать, да? Вас! А нас? Не надо зло хмурить лобик, любезная. Почему вы разделили: вы и другие, те, кто вам якобы обязан? Чем мы вам обязаны? Вы же не царского роду-племени, а мы не ваши вассалы. Вы такая же, как мы, из народа. А почему же решили, что вы особенная?..

– Молчать! Ты, засранец! – озверела и она. – Завтра ты у меня...

– Завтра, – перебил осмелевший вдруг Медведкин, – может ничего не быть. Ни у вас, ни у меня, ни у них. Есть только сегодня, сейчас. А сейчас мне очень хочется сказать вам, дорогая, что вы не женщина. Вы жестокая, самоуверенная... Монстр в юбке, вот вы кто! Только вы могли предложить разрыть могилу, потому что у вас нет души. Нет и не было...

Нервы сдали. Зина, благообразная, всегда невозмутимая Зина бросилась с кулаками на Арнольда Арнольдовича. Он, хохоча от удовольствия, отбивался от разъяренной фурии, пока ее не оттащили в угол Ежов и Хрусталев. Сабельников в это время сидел вполоборота к дерущимся, наблюдая за чертиком, оседлавшим нос ботинка. Кивнув на редактора, сказал бесенку с презрением:

– Революционер.

– Я хоть раз в жизни сказал то, что думаю, – Арнольд Арнольдович вытирал со щеки кровь – Зина все-таки поцарапала его.

– Погоди, ты у меня взвоешь, – грозила из угла Туркина, часто дыша.

В другой раз Арнольда Арнольдовича хватил бы удар от ее угроз, но все меняется. За считаные дни изменился и он. Странно, но изменения его не угнетали, не радовали, не удивляли. Он всегда был таким, просто настоящего себя душил. Но вот он все же ожил, настоящий Медведкин, способный чувствовать и жить, как велит сердце. Да только теперь это ни к чему. Как обидно. Он угрюмо ссутулился на стуле, сунув ладони рук между коленей.

Мужчины совещались – рыть или не рыть. Хрусталев воздержался, предложил устроить сеанс спиритизма, но на его идею все дружно плюнули, а Фоменко пробурчал:

– Мы уже читали твои брошюры, там одна лабуда.

Медведкин был категорически против, остальные – за. Итак, выбор сделали. Лопаты искали в подвалах белого дома, где запросто можно отсидеться год при тотальной осаде. Там есть все: противогазы на случай химической атаки, продукты, одеяла, посуда, керосинки, спички и... лопаты. Взяли нужное количество, из них две саперных, прихватили на всякий случай и топор. В отсеке мэра в молчании ждали наступления глубокой ночи. Один Медведкин негромко бубнил, ни к кому не обращаясь, а в пространство:

– Что вы делаете? Очнитесь. Нельзя же так поступать. Вы уважаемые люди. Вам прощается многое. То есть вы сами себе все прощаете. Но то, что вы хотите сделать сегодня, слишком большой грех. Опомнитесь. Только подумайте, что вас могут увидеть. Вас! За таким занятием! Это не по-человечески. Так люди не поступают. Впрочем, мы давно уже не люди, мы тела, живые трупы с примитивными инстинктами. Нам не простится...

Голос его тонул как в вате.

5

Ночь. Полная луна. Кладбище. Но теперь уже не старое, а новейшее. Неподалеку есть еще одно, но там тоже хоронить негде, вот за городом и выделили место для нового кладбища. Его не успели огородить, потому что не решили, где границу делать. Новое кладбище на романтический лад не настраивает и не выглядит столь пугающим, как старое. Здесь все распланировано по квадратам, могилы находятся в строгом порядке одна за другой, растительности нет, разве что кое-где чахлая березка или ива растет, посаженная совсем недавно. На новом кладбище однообразно, ориентиров нет, пространство огромно. Семь человек остановились у первых могил. А темно, хоть глаз выколи. Только луна, выглядывающая из-за быстро бегущих туч, высвечивает кладбищенский ландшафт.

– Где же искать могилу Рощина? – спросил Сабельников. – Арнольд Арнольдович, не подскажете?

Тот молча отвернулся, выразив тем самым свое осуждающее «фе».

– Я скажу, – заявил Ежов, суетливо доставая блокнот из внутреннего кармана пиджака. – Я сегодня ездил сюда. Хотел убедиться, что могила Рощина существует, сами понимаете. Мне сторож объяснил, как найти, назвал ориентиры, а я записал еще и номер могилы. Идемте.

Медведкина в принудительном порядке заставили взять фонарь, поскольку лопату тот отказался брать в руки твердо. Правда, еще в здании администрации он не хлопнул дверью, не ушел с гордо поднятой головой после произнесения своих обличительных речей. Возможно, его удержал страх перед неизвестностью или боязнь остаться в одиночестве перед гневом Кима, или любопытство погнало его на кладбище. Так или иначе, но он шел сейчас вместе со всеми к могиле Рощина с тревожно стучащим сердцем. Семерка не стала бродить среди памятников и могильных холмиков, пошла напрямую, перескакивая через оградки, а то и шагая прямо по плитам. Мужчины любезно подавали даме руку, хотя та прекрасно обходилась без посторонней помощи. Кому-кому, а уж Зиночке преграды нипочем, когда есть цель. А до нее в конце концов добрались. Семерка окружила место захоронения, замерла в молчании – очевидно, каждый вспомнил сакраментальное «мементо мори». Обыкновенный холмик и крест с надписью, памятник пока не поставили – могила должна дать усадку. Свежие цветы на ней говорили, что могилу навещают живые. Семь человек стояли и молчали.

– Ну? Что стоите? – несмело пробормотала Зина. – За дело.

– Да, не вам же рыть, – подковырнул ее Бражник.

– Хватит! Хватит! – рявкнул Сабельников и первый погрузил в рыхлую землю штык лопаты. Так сказать, личным примером показал, как надо работать физически.

К нему присоединились Бражник и Фоменко. У этих работа спорилась куда лучше, чем у мэра. Хрусталев стоял, нежно прижимая лопату к груди и улетев мыслями далеко, – одно слово, блаженный. Его вернул на землю Сабельников:

– Не стой истуканом, Матвей Фомич. Ручками давай, ручками.

Хрусталев встрепенулся и нехотя, натужно, неторопливо и неуклюже принялся разгребать землю саперной лопаткой. Ох и непривычен каторжный труд землекопа. Зина, понаблюдав за работами, решила, что дело движется недостаточно скоро, вырвала лопату у Хрусталева и начала скоро орудовать ею...

Степа выбрал прекрасное место для наблюдения. Кто-то не пожалел денег на два мраморных памятника, высившихся на постаменте, объединявшем две могилы. Отсюда кладбище просматривалось как на ладони. Приложив прибор ночного видения к глазам, опер не выпускал из виду крадущихся среди надгробий семерых полуночников. Вдруг почувствовал тепло, вздрогнул. Как-никак кладбище, да еще ночью! Но то была Яна.

– Янка! Я где сказал быть?! – шикнул на нее.

– Тише, Степа, а то упустишь своих шишек. А здесь ничего, тихо только... А я компании люблю. Между прочим, сегодня пятница, тринадцатое – день нечистой силы. Представляешь, в полночь выходят покойнички из могил – и начинается здесь шабаш...

– Ладно тебе! – тихонько оборвал ее Степа. – Развыступалась!

– Степа, дай посмотреть в бинокль, а?

– На, все равно не отстанешь. Дернул же меня черт попросить тебя пожрать привезти. От голода бы не умер, а ты теперь под ногами путаешься.

Яна, поднеся к глазам бинокль, от восторга только открывала и закрывала чудный ротик. А Степа в это время, глядя на подружку с нежностью, думал, что без Янки сегодня было бы совсем тоскливо. С ней даже кладбище дискотекой покажется. Любит ее? Он затруднился бы ответить. Знакомы они полгода, разные, как шар и кубик, но почему-то тянет их друг к другу. Он серьезный, неторопливый, она болтушка и на месте не сидит. Он двадцать раз подумает, прежде чем сделать шаг, Яна вообще не думает. Так с предложением было: провел с ней ночь, потом предложил выйти замуж, но думал об этом месяца два. Она же сразу: давай, и быстрее. Иногда наивная откровенность Яны ставила Степу в тупик, тем не менее с ней весело, она его дополняет. К тому же Янка выделяется из толпы – очень симпатичная, даже красивая. Особенно носик у Яны славный – прямой и аккуратный. Есть надежда, что их дети не унаследуют нос Степана, малопривлекательный, даже уродливый, по его мнению, курносый нос. И вообще, у него масса недостатков. Когда он так рассуждал, возникал сам собой вопрос: а что она в нем нашла? Но у Яны про то не спрашивал. Раз согласилась выйти замуж, значит, недостатки ее не волнуют. Он потянулся и поцеловал ее в щеку. Никакой реакции, бинокль занимал ее полностью.

Степа попытался отнять прибор:

– Ну хватит, отдай.

– Подожди, Степочка... Ой, как здорово видно... Слушай, Степа, а здесь еще кто-то есть... Крадутся за твоими... Вампиры, наверное, кровь будут пить у твоих. А мы посмотрим, да? Ну подожди еще немножко! Сейчас отдам... секундочку...

– Дай, я сказал! – вырвал прибор Степан и приставил к глазам. – Где? Где они, те, кто крадется? Где?

– Вправо чуть-чуть... я там их видела. Степа, это призраки?

– Не знаю, все может быть. Ага, вижу. Интересно... Все, теперь ни звука.

Высокопоставленные землекопы выбились из сил. Выпили, подкрепляя себя, с литр коньяка и четыре бутылки-огнетушителя минеральной воды, взопрели от непосильной работы. Начав раскопки, торопились неимоверно, так как в подсознании гудело: застукают за неприличным занятием, грязных и потных, а у Зиночки вдобавок порвалась узкая юбка по шву, – скандал будет на всю Россию. Но вот лопаты ударились о крышку гроба! Все одновременно получили выброс адреналина в кровь. Отдышавшись, Бражник негромко крикнул:

– Кидайте веревки.

– Зачем его наверх тащить? – пугливо спросил Хрусталев, стоя у края ямы. – Откройте и посмотрите. А то потом спускать еще...

– Какой ты умный... – набычился Фоменко внизу. – Тогда полезай на наше место и открывай. А мы сверху посмотрим, как ты будешь это делать. В гроб ногами залезешь? А то ведь места здесь нет...

Хрусталев больше не стал возражать, а готовил гроб к поднятию. Размотали веревки, с трудом оплели ими гроб, выползли наверх. Поначалу, когда подумали заняться раскопками, о веревках даже не вспомнили, но, когда подъезжали к окраине города, Бражник спохватился:

– А как гроб доставать из могилы будем?

Фарами просигналили Ежову, тот остановился. Обговорив, где взять веревки, забежали в какой-то двор. Там досыхало белье, развешанное по двору, которое не успели снять. Так и стащили веревки, бросив белье на скамьях и столах для забивания козла.

Новоявленные могильщики, вытащив гроб наверх, озадачились: гроб показался легким. Впрочем, рабочей-то силы много – включая ударницу Зину, шесть человек вытаскивали гроб. Один Медведкин от участия в акции эксгумации отказался, отошел к соседнему надгробию, демонстративно сел и отвернулся. Гроб поставили на землю. И уставились на него, не решаясь оторвать крышку. Столько этому моменту предшествовало волнений, столько было пережито ужасов... Вот стоит он – гроб, под крышкой разгадка стольких загадок... Но поджилки тряслись, да душа в пятки ушла. Страшно, аж жуть!

– Ну? – скользила хищным оком Зиночка по мужикам. – Открывайте.

– Вот вы и открывайте, – угрюмо вымолвил Бражник.

– Вы же мужчины! – нашла убедительный аргумент Зина, дабы устраниться от последнего решающего шага.

– А вы женщина, – ехидно заметил Бражник. – Глядя на вас, думаешь, что наступил матриархат, такая вы крутая. Вот вам и флаг в руки, то есть топор. Вскрывайте гроб.

– Ах так! – И Зина вскинула вверх подбородок, как, наверное, вскидывали его первые комсомольцы перед белой контрой, – гордо и непреклонно. – Значит, на меня возлагаете? Слизняки вы! И дерьмо!

– Мы все дерьмо, – согласился Медведкин со своего места отстранения. – И вы вместе с нами.

Зина грубо вырвала топор из рук Ежова, фыркнула презрительно и высокомерно, приблизилась к гробу... и решимость покинула ее.

– Погодите, – неожиданно сказал Сабельников, поведя носом. Остальные насторожились. – Гроб уже стоит здесь какое-то время. Вы ничего не чувствуете? А ведь трупы, как известно, издают вонь...

Его слова и подтолкнули гробокопателей к действиям. Они вскрыли крышку.

– Дай посмотреть. – Яна говорила едва слышным шепотом, пытаясь вырвать бинокль. – Ну дай, никогда же не видела призраков живьем.

Заречный шикнул на девушку строго и немного грубо. Напрягая зрение, он высматривал действия семерки и еще тех... непонятно кого. Неизвестные залегли возле объекта, то есть невдалеке от могилы Рощина раскапывающих ее отцов города, и ничем себя не выдавали, просто лежали. Когда достали гроб, Степан еле удержался, чтобы не ринуться к господам-начальникам и не набить их сытые рожи. Однако понадеялся, что это сделают неизвестные из засады. Но те не двигались. Степа недоумевал. Некоторое время спустя семерка отодрала крышку гроба, которая со стуком выпала из их рук. Что потрясло семерку, Степа не видел. Зашептал Яне на ухо, девушка начала отказываться:

– Кофту выпачкаешь...

– Яна! – наклонил ее за шею Степа. – Надо!

Она недовольно согнулась, упершись руками в колени. Степа, предварительно извинившись, с короткого разбега вскочил на спину Яны, затем ловко оседлал высокий памятник. Ухватившись за крест наверху, поднес к глазам бинокль. Поведение семерки было странным – они стояли растерянные, а не напуганные. От напряжения резало в глазах, но Степа все же рассмотрел гроб, даже заглянул в него. Потом он сполз с монумента на Яну и свалился вместе с ней на землю. Теперь Степа больше следил за наблюдателями, залегшими неподалеку от могилы Рощина. Семерка торопливо зарыла гроб и двинулась по направлению к Степе. А неизвестные наблюдатели так и остались лежать, где лежали. Степа с Яной рванули к машине, где ждал Толик, поставив авто за горой мусора в очень темном месте. Оба забрались на заднее сиденье, затихли, Степа перестраховался и зажал рукой рот Яне. В это время «столпы» города рассаживались по двум своим машинам. Взвизгнув тормозами, они умчались, а Степа предупредил водителя:

– Ждем, Толян, не шебуршись.

– Кого ждать? – спросил тихонько тот.

– Кого надо. Тс-с!

Несколько минут спустя из темноты кладбища появились фигуры. Поскольку в этой части местности стояли столбы с фонарями, фигуры были хорошо видны. Яна сжалась и ухватилась за Степу двумя руками, но не из страха, а от восторга, что видит призраков. Пятеро призраков залезли в импортную машину и бесшумно проскользнули мимо. Степа шепнул Толику:

– Езжай за ними. Только как мышь, шепотом.

– А почему у этих, первых, рожи были как с похорон? – поинтересовалась Яна, когда Степа отпустил ее.

– Считаешь, что они со свадьбы возвращались? – отозвался он, перелезая на сиденье рядом с водителем.

– Степа, а почему у призраков носы не провалены? – спросила Яна.

– Они не болеют сифилисом, – нашелся Степа, Толик заржал в голос и сразу осекся, с напряженным вниманием следя за машиной впереди, выводил свой автомобиль на дорогу.

У девушки вопросы не иссякли:

– Может, и машина не машина, а призрак?

– Яна, сколько тебе лет? – спросил Толик.

– Девятнадцать, а что?

– В девятнадцать лет верить в призраков...

– Кто вам сказал, что я верю? – хихикнула Яна. – Что я, дура? Я вас развлекаю. А вообще-то так хотелось бы верить хоть во что-нибудь необычное. Кругом такая скука, ничего таинственного, загадочного...

– Лично мне загадочного хватает, – сказал Степа. – У меня с раннего утра сплошные загадки... Так, Толян, стань чуток поодаль... Ага, выходят. И в призраков я верю. С сегодняшнего дня. Твоя пятница, тринадцатое, закончилась, Янка.

Глава 5

КУДА СБЕЖАЛ ПОКОЙНИК?

1

Если бы сейчас кто-нибудь случайно заглянул в гостиную мэра, закричал бы от ужаса. Шесть человек походили не то на кочегаров, не то на землекопов: одежда грязная, вроде как закопченная, лица в потеках, только глаза сверкают белками... Один Медведкин выглядел прилично, но и он был потрясен не меньше остальных.

Открыли они крышку, а гроб пустой. Рощина там нет. Участники несанкционированной эксгумации поспешили кое-как заколотить гроб, второпях сбросили его в могилу и закопали, едва не забыв про крест. Сделав дело, рванули с кладбища в резиденцию Сабельникова, хотя теперь ее можно было бы назвать и явкой. Там все основательно подкрепились водкой и коньяком без закуски и в гробовом молчании. Глядели друг на друга потрясенно, ожидая, что кто-то из присутствующих разъяснит феномен исчезновения Рощина из гроба. Да, все надеялись увидеть там Рощина, на том и успокоиться. Тогда стало бы окончательно понятно, что их дурачит мошенник, двойник. Но Рощина в гробу не оказалось! Это не умещалось у них в голове.

– Что происходит? – наконец нервно произнесла Зина. – Куда делся Рощин? Я вас спрашиваю: где труп? Мне кто-нибудь может вразумительно это объяснить?

– Знаете, хотелось бы от вас услышать ответ на поставленный вопрос. – Медведкин закинул ногу на ногу и отвернулся, всем своим поведением показывая, что не намерен продолжать общение с вандалами.

– Выходит, Ким жив? – проговорил удрученно Фоменко.

– Что за чушь вы несете? – взревел Бражник. – Он не может быть жив, сколько раз повторять! Поймите, человек, лежавший в гробу, который закопали...

– Согласно материализму все верно, – развел руки в стороны Фоменко: мол, я не возражаю, – но тогда куда он делся?

– Ушел, – сказал Хрусталев так, будто уйти из могилы – то же, что выйти из квартиры. – Примите факт: если тринадцатое число выпадает на пятницу...

– Оставьте! – взвыл Ежов. – Оставьте же ваши суеверные бредни! Это невозможно слушать! Вы взрослый человек, а несете такой идиотизм, от которого уши вянут. – Валентин Захарович схватил телефон и отдалился в угол. Через минуту он разговаривал с женой: – Аля? Аля, это я... – Пауза, наполненная молчанием в гостиной и неразборчивыми ругательствами, доносившимися из трубки. – Аля, подожди, дай объяснить... Аля, пойми, у меня очень, очень серьезные неприятности...

Видимо, Аля бросила трубку, наговорив мужу гадостей, потому что Валентин Захарович подавленно вздохнул и вернул телефон на место, посматривая на всех с опаской. Но опасался он напрасно, потому что его разговор с женой сейчас совершенно не интересовал остальных членов их семерки. Им даже в голову не пришло прислушиваться к лавине оскорбительных слов, доносившихся из трубки, и насмехаться над Ежовым, человеком с болезненным самолюбием.

– Так что же получается, – заполнил паузу Сабельников, которого нахалята вдруг совсем перестали беспокоить, – Рощина живым, что ли, зарыли, а потом отрыли?

– О господи! – воскликнула Зина. – Ни один дурак не даст закопать себя живьем. Только в дешевых романах такие выкрутасы можно найти.

– А вы читаете лишь дорогие романы? – с невинной физиономией спросил Медведкин, но именно эта невинность выглядела вызывающей.

– На что вы намекаете? – взвилась Туркина и подскочила с кресла.

– Боже упаси мне намекать вам, – все с той же невинностью сказал Арнольд Арнольдович. – Я просто хотел сказать, что Гюго не писал дешевых романов.

– При чем тут Гюго? – окрысилась Зиночка, очевидно, незнакомая с Гюго. О, как она была не похожа на Зину в кабинете, на банкете, на открытии выставки, на сцене театра, где выступала в качестве почетного гостя, и так далее. События двух суток превратили ее из королевы в базарную бабу.

– Заткнитесь! – Мэр оставался мэром и в неофициальной обстановке, по крайней мере, его слушались – приказ подействовал. – Надоели! То одни лаются, то другие... Лучше подумайте, как нам выбраться из тупика. И первый вопрос на повестке ночи у нас стоит такой: куда сбежал покойник?

– Вопрос, конечно, очень интересный, – хихикнул Бражник, но сразу же помрачнел: – Извините, это чисто нервное. Давайте плясать от печки. Идея с двойником теперь отпадает, так? Ким умер три месяца тому назад, четверо из нас семерых видели его в гробу, так? – Заметив недоверие на лицах Ежова и Туркиной, добавил: – Я лично могу засвидетельствовать, что похоронили Кима, и никого другого. А вот как ему удалось выбраться из могилы... Простите, это уже из области фантастики. Допустим, как в дешевом романе, его закопали живьем, а потом откопали. Но это невозможно! Кима хоронили днем, рядом было вырыто еще несколько могил. Следом за нами делали захоронения, следовательно, днем, после наших похорон, откопать могилу, чтобы достать Кима, не могли. Это возможно сделать только ночью. Выходит, он должен был пролежать под землей несколько часов, а кислород у него закончился бы за каких-то полчаса...

– Почему вы не допускаете мысли о существовании потустороннего мира? – взял слово Хрусталев, ему не хватало только трибуны. – Он есть. Сегодня вам представили доказательства, а вы, наоборот, разуверились в этом. Странно, понимаете ли! Вы упорно стоите на позициях Фомы неверующего. Вспомните предыдущую ночь и часовню. Кто мне объяснит исчезновение Рощина из часовни? Ну-ка, марксисты-ленинисты, давайте. Ага, не можете! Сегодня мы не нашли труп в гробу и пытаемся разложить события в соответствии с принципами материализма, а его время проехало. Потому к единому мнению не приходим, но есть данность: Рощин вышел из могилы. Это называется перемещение в пространстве, что вполне объясняется оккультными науками. А вы никак не хотите принять этот феноменальный факт, разрушающий ваше окостенелое мировоззрение.

– Фантастика или реалия, меня это не интересует! – взорвался Ежов. – Рощин гуляет на свободе. Меня не волнует, каким образом он вылез из гроба. Я хочу знать, куда он сбежал и где находится сейчас. Он подготовился и теперь начнет нас забивать, как скот, о чем нагло предупредил. А я, знаете ли, еще намерен пожить.

– К этому я и вел, пока меня не перебили, – спокойно сказал Бражник, бросив взгляд на Хрусталева. – Нам надо вычислить, где прячется наш покойник. Вот и все.

– Уф, – устало выдохнул мэр и потянулся к стакану с виски, у него уже не осталось сил на бодрствование. – А любовница? Может, он спрятался у нее?

– У гражданской жены? – оживилась Зина. – Я виделась с его сыном в школе еще утром. Ребенок сказал, что его папа умер.

– Вы, мадам, допрашивали ребенка?! – ужаснулся Медведкин.

– Нет! – рявкнула Зина. – Я подвела к тому, что он так сказал.

– Браво, мадам! – Он зааплодировал. – Вы даже, оказывается, хуже, чем о вас говорят в народе.

– Плевала я на ваш народ, – отвернулась от редактора Туркина.

– Когда-нибудь он плюнет в вас, – не унимался революционно настроенный Медведкин. – Представляете, какой это будет плевок? Вы утонете.

– Нет, это уже сверх меры! – заорал Ежов. – Я больше не могу. Сейчас пять часов утра. Давайте разойдемся, поспим, наконец! Иначе мы поубиваем друг друга...

– Может, он этого и добивается, – буркнул себе под нос Медведкин и встал. – Я согласен с Валентином Захаровичем, нам пора разойтись, а завтра... то есть сегодня, но попозже, на свежую голову еще раз все обсудим. Авось да и придет нам умная мысль.

Члены семерки настолько выбились из сил, что ни у кого не нашлось возражений. Ежов повез Зиночку и Хрусталева, надоевшего всем каббалистическими познаниями, Фоменко отвез Бражника и Медведкина. Из нынешней ночи состав семерки вынес одни противоречия, не остановившись ни на одной версии, которая бы прояснила ситуацию.

Оставшись в одиночестве, мэр достал бутылку коллекционного коньяка, которую берег для особого случая. Вот и настал ее час. А то заберет его покойник в мир иной, и Николай Ефремович не откушает редкого напитка – несправедливо. Вообще-то таких бутылок в подвале пруд пруди, но жена держит подвал закрытым, а ключ с собой носит. Николаю Ефремовичу удалось украсть бутылку. Налив полный бокал, он выпил с жадностью и свалился на диван. Принятая доза вырастила чертей до тары под шампанское. Они ползали по телу мэра, а Сабельников не в состоянии был дать им по рогам. И позвать некого на подмогу. Помощников он отпустил гулять на четыре стороны, не подумав, что не любит одиночества. Да ведь с помощниками не станешь выкапывать труп – дело-то сугубо тайное.

Зазвонил телефон. И звонил долго, пока Николай Ефремович не сполз с дивана и не достиг журнального столика на четырех конечностях. Взяв трубку, проорал:

– Ну вот он я. Какого хрена надо?

– Это Рощин.

– Ты? – Николай Ефремович встрепенулся и даже немножко протрезвел. – Слушай, ты где? А мы тебя искали, искали и не нашли. Куда ты сбежал из... ящика, а?

– Да так, погулять вздумалось. Не ждал гостей, уж извини.

– Слушай... – Николай Ефремович понизил голос, словно опасался подслушивания. Впрочем, чертей кругом было полно, они и могли подслушать. – Все эти козлы не верят, что ты вышел из могилы, а я верю.

– Правильно делаешь, – сказал в телефон Ким.

– Но все равно, это такая чертовщина... трудно верится. Ну, я скажу, ты и фо... фокусник. Похвально, похвально. А чего ты мне звонишь? Заходи – поговорим, выпьем. У меня ко... коньяк... кольцеонный...

– Ты забыл: я покойник, а покойнику коньяк не нужен.

– А что тебе нужно? У меня все есть.

– Мне надо, чтобы ты послушал... – В трубке раздался грохот. – Слышал?

– Ну да. А что это?

– Твоя бензоколонка взорвалась. А на другом конце города через три минуты взлетит другая. Здесь такое светопреставление!

– Моя бензо... – Сабельников попытался встать. Не получилось. – Ну и хрен с ней. Слушай, Рощин, приезжай. Потолкуем. Я готов откупиться. Дам много. Идет?

– Не идет.

Гудки.

Николай Ефремович ругнулся, бросил абы как трубку и с трудом дополз назад к дивану. Но взобраться на него уже не хватило пороха.

2

Зина вошла в свою шикарную по провинциальным меркам квартиру, сняла наконец ненавистные туфли на каблуках и устало опустилась в прихожей на пуфик. Она копила денежки на виллу где-нибудь на побережье Средиземного моря, да, видимо, мечтам не суждено сбыться. До вчерашнего дня она была всем довольна, даже счастлива. Рощин протаранил ее жизнь. Интуиция подсказывала, что он осуществит угрозы. Обычно Зиночка рассчитывала свою жизнь на несколько ходов вперед, но как высчитать замысел почившего? Что он приготовил ей? Она не задумалась над смыслом мироздания, на подобные изыски жаль тратить время, которого и так в обрез. Это вчера она пребывала в кошмаре, сегодня снова уверилась, что жизнь есть сплошной хаос. А всякие там верования добавляют в хаос неразбериху. В церковь она ходит регулярно, как добропорядочная христианка, а все почему? Там на нее пялятся: смотрите, Зинаида Олеговна в храм вошла. И входила туда царицей. Иногда Зиночке казалось, что прожила она несколько жизней и во всех рождениях была правительницей, потому по праву гордо шествовала, в мечтах видела себя мэром. Всему, что имеет в настоящем, она обязана себе, и только себе. Что же получается, мечтам ку-ку? Какой-то труп дорогу вздумал перейти? И Зина сжала челюсти до скрежета зубов. Нет, так просто она не дастся, поборется хоть с дьяволом, а уж с трупом тем паче.

Зина сняла разорванную юбку, бросила ее в мусорное ведро, приняла душ, заглянула к дочери в комнату и пошла в спальню. Муж спал. Зина скользнула под одеяло, прижалась к нему. Тот заворочался:

– Что так поздно?

– Ездили по районам с проверкой, машина сломалась. Спи.

Он великолепный человек, ответственный и порядочный. Зина любит его всею душой, хотя некоторые гниды уверяют, что у нее нет души. Есть. Она уважает мужа, потерять его для нее равносильно смерти. Что же приготовил Рощин конкретно для нее? Пришла в голову мысль отправить мужа и дочь на отдых завтра же. Авось за время их отсутствия все перемелется. Зина выкручивалась из разных ситуаций, вывернется и из этой. В конце концов, в их компании полно мужчин, насоливших Рощину гораздо больше, чем она. Ким не способен сводить счеты с женщиной.

Все равно страшно. Как же мужа выпроводить из города, чем мотивировать? И не поедет он завтра, ни за что не поедет. Он ведь должен отпроситься с работы, собраться. А муж не терпит спешки и суеты...

Валентин Захарович крался к кровати, как последний вор. И тут услышал голос жены:

– Да ляжешь ты или нет? Разбудил, скотина.

– Аля, у меня большие неприятности, можно сказать, роковые...

– Да пошел ты со своими роковыми неприятностями... – пробубнила она. – Завтра брехать будешь, а сейчас я спать хочу.

Он лег на спину, натянул до носа одеяло и почувствовал себя таким несчастным, заезженным волом, что навернулись слезы жалости к собственной персоне и обиды на окружающих. Но следом атаковала волна ярости. Ноздри Ежова раздувались от гнева, он сжимал пальцы на одеяле, как сжимал бы их на горле Рощина, отнявшего у него покой. Больше всего Валентин Захарович опасался сейчас за неповторимую, бесценную, любимую и единственную свою жизнь. И лезла ему в голову всякая мура: его убили из-за угла, и вот он в гробу...

– Ты кончишь пыхтеть или нет? – проворчала Аля. – Мне завтра рано вставать, баланс подбивать, а ты тут устроил вздохи.

– Спи, спи, Аля, я больше не буду, – сказал Ежов, поворачиваясь на бок.

И вдруг его осенило! А что, если завтра никуда не идти? И послезавтра, и послепослезавтра? Вот не выходить никуда, и все, а? Запереться и переждать, пока Рощин уничтожит остальных? За это время, возможно, его выловит милиция.

Фоменко в банке стал за спиной двух программистов с кружками кофе в руках:

– Ну как тут у вас?

– Пока никак, – отозвался один из них. – Отдыхайте.

Фоменко, подавленный и разбитый, поплелся к себе в кабинет вздремнуть.

В доме Хрусталева хранилась старинная икона божьей матери, которую он когда-то выклянчил в деревне у древних стариков за копейки. Икона написана на цельном куске дерева, покрытом штукатуркой, которая, как объяснили ему художники, называется грунтом. Датируется икона восемнадцатым веком, и стоимости она немалой. Но сейчас не в деньгах дело, а в спасении.

Хрусталев, войдя в квартиру, бросился в комнату, где на видном месте висела на стене икона, упал перед ней на колени и взмолился, вытянув к образу длинные руки:

– Матерь божья, спаси и помилуй... Неужели это конец? Скажи мне, это конец? Мне страшно, я не хочу умирать. Смилуйся, спаси и помилуй... спаси... помилуй...

Прекрасные глаза женщины, выписанные неизвестным художником так живо, так человечно, смотрели с удивлением на создание божье, вдруг вспомнившее о ней.

Бражник напросился к Арнольду Арнольдовичу. Не хотелось беспокоить жену поздним, а по сути, ранним возвращением. У Медведкина в доме пусто, жена с внуками на даче. Арнольд Арнольдович без разговоров постелил Бражнику на диване, сам лег на втором: все же веселее спать в одной комнате. Лежали оба без сна долго. Медведкин ворочался с боку на бок, вздыхал и охал, будто тяжелобольной. Наконец Бражник не выдержал и приподнялся на локте:

– Не спится, Арнольдыч?

– Да, Гена, не спится, – глухо отозвался тот. А через паузу спросил: – Что ты на самом деле думаешь обо всем этом? Ты ведь одними шуточками отделывался.

– Не знаю, что тебе и ответить. Я, Арнольдыч, не понимаю ни фига.

– Тебе страшно?.. – Бражник не ответил, и Медведкин резюмировал со вздохом: – Молчишь, значит, страшно.

– Ну, да, да, мне страшно! Ты удовлетворен? – Бражник лег на спину, закинув руки за голову. – Только не знаю, чего мне бояться, с какой стороны будет удар. Я не могу выстроить защиту, и это тревожит меня.

– Вот-вот, он того и добивается. Чтобы мы паниковали, дергались.

– Сволочь, и подгадал под выходные. Денег не снимешь, а без них никуда.

– Сбежать надумал? – теперь приподнялся Медведкин. – Ха! Это бессмысленно, он тебя найдет. Ты что, не понял? Он все продумал.

– Где он прячется, вот в чем вопрос, – задумчиво произнес Бражник, сел и закурил. – Ждать сложа руки не по мне. Я должен действовать. Как ему удалось такой фарс изобрести? Мы же имеем дело с человеком, не с покойником, ты это хоть понимаешь?

– Не знаю, слишком много непостижимого. А мне, признаться, все равно, где прячется Ким и кто он на самом деле. Я за последние два дня много передумал. Во мне переворот произошел.

– Поэтому ты такой храбрый стал?

– Не иронизируй, не надо. Знаешь, о чем я думаю? Каждый человек начинает платить за свои поступки еще при жизни. Я такое не раз наблюдал. Но мне не приходило в голову, что и меня ждет расплата. И она пришла. Ким или кто другой, сверху или снизу, кто-то должен был нас наказать. Мы же хорошо знаем, чего делать нельзя. Но делаем. Мы не верили, что за это наказывает, может быть, сама природа. Неважно, чем и как расплачиваешься – болезнями, жизнью и здоровьем детей с внуками, одиночеством, крахом положения в обществе или скверным характером, от которого всем тошно... Расплата будет, и придется платить по всем счетам, даже мизерным. Это испытания, которые мы должны пройти или не пройти, как сами решим. Вот он, смысл жизни. В испытаниях. Мы приходим сюда, в этот мир, чтобы пройти испытание на человечность. Разве мы не знали этого? Знали. Я, в сущности, неплохой человек, а попал в компанию к мерзавцам...

– Это я мерзавец? – обиделся Бражник. – Что же ты ко мне водку бегаешь пить?

– Ой, Гена, перестань. Я сейчас не говорю, кто из нас лучше. Я тоже стал мерзавцем. Ты в какой-то момент поддался искушению, а оно от тебя потребовало предать или продать Кима. Поищи в своих тайниках души, делал ли ты что-нибудь подобное и раньше? Наверняка делал, по мелочам. И докатился до... сам знаешь. И я шел на неразумные компромиссы, я не отстаивал принципы, а ведь работаю в газете, вкладываю людям в сознание, кто есть кто, короче – вру. Кто я после этого? Мерзавец. Просто я это признал, а ты нет. Мне было стыдно признать, но я смог. И знаешь, стало легче. Я уже не боюсь Кима, а просто жду. Как, должно быть, легко живется тем, кто не сделал в жизни ничего дурного...

– Таких нет.

– Ха-ха-ха, – слабо рассмеялся Арнольд Арнольдович. – Видишь, как ты мыслишь? Как эти, наши вседержители. Впрочем, они тебе, Гена, подобные мысли и внушили. Люди, конечно, делают ошибки. То есть случайности по неразумению. Ошибки никогда не стоят жизни, а доставляют всего лишь неприятности, неудобства. Потому те, кто ошибался, спят спокойно. А мы с тобой допускали глобальные подлости, стоившие крови не только Киму. Не возражай, Гена, просто послушай.

– Я не возражаю, – буркнул Бражник недовольно.

– Вот смотри, я редактор газеты. Моими руками они, хозяева наши, съедают многих. Как? Элементарно. Приведу пример. У сына Сабельникова в собственности часть пляжа, а часть у Громова. Первый получил пляж задарма, второй выкупил. У Сабельникова там кругом грязь, кафе по санитарным нормам – ни в какие ворота. А у Громова чистота, он купил шезлонги, открыл тир и детскую комнату, где можно оставить на время ребенка, работают спасатели, завезли песок, в кафе порядок, а подходы к пляжу вылизаны. Куда стали ходить люди? Конечно, к Громову. Тут я выпускаю маленькую заметку, а в ней написано, что обнаружен клещ, разносчик лихорадки, от которой наступает летальный исход. Клещ этот обитает в районе пляжа Громова, и несколько человек уже госпитализированы. Люди доверчивы, и все, сразу пошел отток посетителей с его пляжа. Уж где можно подцепить клещ, так это у сына Сабельникова, а люди пошли на его территорию. Еще пример: грязная возня вокруг пиццерии. Строилась она у всех на виду, и никто не изрыгал в сторону строительства проклятия. Но владелица пиццерии не стала делиться прибылью. А там приток клиентов большой, потому что цены приемлемые, обслуживание и вкус блюд на мировом уровне, да и посидеть приятно в красивом интерьере – хоть на веранде, хоть внутри. И что? Я получил задание и печатаю заметки каждую неделю. Доношу до сведения граждан, что работники пиццерии не прошли медосмотр, что санитарное состояние там – кошмар, да и только, что продуктами потчуют несвежими, что холодильные установки в нерабочем состоянии, что горожане возмущены появлением уродливого здания, испортившего архитектурный стиль площади. Но это же неправда. Так и с Кимом было. Я скрываюсь за чужими фамилиями, за псевдонимами. У меня уже нет своего лица. Выходит, я работаю, живу, чтобы лгать во благо негодяев, а они моими руками забивают тех, кто делает дело и не стелется перед ними. Когда я об этом задумался, понял, что жизнь прожита зря, скучно, паршиво.

– Не писал бы. Чего не отказался катать статейки?

– Потому что я раб, Гена. Раб страха. Последние несколько лет я боялся, что меня выгонят с работы. Мне было страшно остаться без газеты, а в ней – мое призвание. А сейчас считаю месяцы до пенсии и мечтаю избавиться от той же газеты. Все меняется. Я не предполагал, что человек может прожить без призвания, что его можно до этого состояния довести и что он будет готов послать к черту свой талант. Ты тоже, Гена, раб. Раб зависти.

– Знаешь, у меня на сей счет свое мнение, – разозлился Бражник.

– Да это сколько угодно. Но ты, Гена, загляни внутрь себя. Зачем тебе было лезть в кресло мэра? Чего не хватало? Я твой друг и скажу честно: не хватало славы Кима. Ты хотел доказать, что лучше его, считал, что тебя несправедливо обошла судьба. Ты мечтал обскакать Кима, но выбрал не те методы. Самые, казалось бы, легкие, а на деле тяжелее скалы. Да-да, ты попытался поднять скалу, она и задавила тебя. Судьба, Гена, выбирает крупных личностей. Мы с тобой не вписываемся в ее рамки.

– Ну ты загнул, обличитель, – презрительно сказал Бражник. – Хорош подарок судьбы: Ким в тюрьме пять с половиной лет отбарабанил. А Сабельников, Ежов, Хрусталев? Их же тоже выбрала судьба. И они крупные личности?

– В какой-то степени да. Но эти господа – сатанинские слуги. Он выбирает своих, потому пихнул их наверх. Вот тебе и борьба сил добра и зла, так просто. А мы с тобой слуги слуг сатаны. Нас стало много, потому и вокруг безрадостно. Это все мы.

– У тебя разжижение мозгов, друг мой, – вышел из себя Бражник. – С такими мыслями попадешь в дурдом или на тот свет. Совесть его замучила, скажите пожалуйста! Что до меня, так мне до фонаря твои душевные терзания и патетические речи. Ты мазохист! С какой стати я должен был упускать шанс? Моя ошибка в том, что отступил.

– Тебя купили, Гена, давай называть вещи своими именами. А потом кинули.

– Называй как хочешь. Я отвоевывал место под солнцем, не удалось, что ж из того? Я наладил бизнес, живу неплохо. Сейчас меня волнует Ким, где он затаился. Он хочет отомстить, а я не желаю, чтобы меня кокнули.

– Да кто сказал, что он убьет нас? Ким обещал уничтожить нас нашими же методами. Это не значит, что он станет убивать. Нет, ему мало убить. Впрочем, неизвестно, как мы вынесем его шаг конем, возможно, кто-то и станет покойником. Но, Гена, признай: мы заслужили. Нельзя топтать человека, он от этого звереет. Ладно, спи, а то уже рассвело. Я пойду выпью валокордин.

Медведкин поплелся на кухню, выпил капли, сел на табурет и долго смотрел в окно, как солнце золотило верхушки деревьев и крыши домов. Наступило утро, и кому-то оно принесло радость...

3

Два взрыва в ночь на субботу потрясли город. И уже в десять утра готово было толкование ночных событий в городе. Правда, версии разнились. На рынке, в магазинах, в транспорте судачили:

– Террористы и до нас добрались.

– Какие там террористы! Бензоколонки принадлежат главе администрации, его наказали конкуренты. Он же не дает никому хода. Все хапает, хапает.

– Правильно сделали, а то совсем зажрался!

– А я слышала, что по халатности взорвались.

– Какая халатность! Вы что, дама, не понимаете? Так не бывает, чтобы халатность взорвалась одновременно в двух разных местах, но одинакового предназначения.

– Да какая нам разница, как и почему взорвались бензоколонки? Благо, что стоят бензоколонки на отшибе, за городом. Хоть люди не пострадали.

– Не скажите, разница большая. Если это террористы, то вдруг они вздумают взорвать бензоколонки в городе, что тогда будет? Ведь всем известно, что ставить бензоколонки в городе опасно, а ставят. Кто разрешение дает? Мэр. А чьи они? Тоже мэра. Все понятно?..

И тому подобное переходило из уст в уста.

В дом помощники попали через второй этаж. Забрались сначала на крышу, потом один влез в раскрытое окно второго этажа, рискуя жизнью.

Мэр храпел на полу в гостиной, не слыша ни стуков в дверь, ни криков. Помощники его растолкали, поволокли в ванную и привели в чувство холодной водой, поливая нещадно голову и грузное тело с жировыми накоплениями. Мэр как следует обложил их матом, а услышав новости, прощения не попросил, помчался на бензоколонку. Вообще-то прощения просить он просто не умеет.

Куликовский прибыл туда же лично, хотя не обязан был это делать. Ходил вокруг дымившегося пепелища – пожар уже успели потушить – такой большой, такой хмурый, такой злой. Дело в том, что в городе ничего подобного не случалось. Город на хорошем счету в области, а счет сей обязан родной милиции. Операции по поимке преступников проводили потихоньку, без паники и лишнего шума. Ну теперь шумиха обеспечена. Одно радовало: слишком рано, поэтому местное телевидение на пожарище пока не пожаловало. Впрочем, телевизионщиков можно и прогнать без церемоний – чай, не баре. Завидев Сабельникова, выскочившего из машины с перекошенным и отекшим лицом, Куликовский не поторопился навстречу, а еще больше нахмурился и уставился под ноги: мол, думу думаю. Здесь же слонялся и Степа.

Мэр носился туда-сюда вокруг дымящихся головешек бензоколонки, взмахивал руками, невнятно бормотал, никого не замечая, а похож был на пассажира, прошляпившего свой поезд и заклинающего его вернуться. Замначальника управы нехотя приблизился к мэру, тот, увидев его, залепетал:

– Как же так? Что тут произошло? Почему?

– Есть предположение, что рванула бомба, – кисло сообщил Куликовский.

– Бомба? – поразился Сабельников, не вспомнив звонок Рощина. – Кто посмел? Кто осмелился? У нас в городе не было бомб!

– Работаем над этим.

– Хорошо, что люди не пострадали. – Подошедший Степа высказал мысль, уже прозвучавшую в народе.

– Что? – не понял мэр. – Какие люди?

– Те, кто обслуживал бензоколонку, – ответил тот.

– Ах люди... – промямлил Николай Ефремович. – Угу. Какой ущерб нанесен! Постойте, как – не пострадали? Никто не пострадал? Они бросили бензоколонку?!

Переглянувшись со Степой, Куликовский подозвал одного милиционера, попросил привести свидетеля. Когда тот привел молодого человека в фирменной робе работника бензоколонки, вяло попросил:

– Расскажи-ка еще раз.

– В пять утра мы заправили «Вольво», из машины никто не выходил. Машина уехала, а потом, примерно минут через десять, мы услышали сообщение через громкоговоритель: «Через пять минут взорвется бензоколонка, просим срочно покинуть ее и как можно дальше убежать. Повторяем, через пять минут произойдет взрыв». Мы и разбежались. Тут как раз и рвануло...

– Вы не попытались найти бомбу? – Мэр был вне себя от бешенства.

– А мы, извините, не саперы, – огрызнулся рабочий.

– Ах ты... – Сабельников сжал кулаки и зубы. – Уволен! Все уволены!

– Николай Ефремович, держите себя в руках, – сказал Куликовский, потом обратился к рабочему: – А ты иди.

Тот, сплюнув в сторону, явно предназначая плевок мэру, пошел к товарищам, дававшим показания. Куликовский предложил поехать и посмотреть еще на один объект.

– А что такое? – испуганно вскинул глаза Сабельников.

– Тебе не сообщили? – удивился Куликовский. – Тогда наберись мужества. Еще одна бензоколонка взорвалась.

Вначале была пауза. Мэр, выкатив глаза на Куликовского, находился в состоянии потрясения, предшествующего чуть ли не инфаркту. Паузу сменили глубокие вдохи, как будто Николай Ефремович добирал в легкие воздуха, чтобы начать яростно кричать.

– Это все он! Он! – выговорил наконец мэр полушепотом.

– Кто? – Куликовский оглянулся на Степу.

– Рощин! – И Сабельников побежал по разрушенной бензоколонке, крича: – Рощин, гад, я тебя урою!

Куликовский никак не отреагировал на крики Сабельникова. Только бросил оперу еще один многозначительный взгляд, в котором тот уловил недоверие к басням мэра, и направился к служебному автомобилю. Все расселись по машинам. Степа, забравшись к Толику, тихонько спросил:

– Ты жива?

– Жива пока, – отозвалась Яна. – Долго мне под креслами лежать?

– Часика два, – усмехнулся Степа. – Счастье, что Кулик не захотел с нами покататься. А ведь говорил тебе: езжай домой.

– Ничего, потерплю, – буркнула Яна снизу.

Толик от души посмеивался над девчонкой, Степа оставался невозмутим. Вскоре они ехали за автомобилями мэра и Куликовского. Поскольку сыск не дело шофера, Толик про себя старался понять странную привязанность таких разных людей, как Степа и Яна, которые часто конфликтуют, являются объектом для шуток, потому что их отношения «папы и дочки» не только Толику непонятны. Так что же их сблизило? Тем не менее есть в них нечто чистое и детское, оба умиляют, а посему притягивают к себе. «Вообще, Степа хороший человек, только бы не обжегся на Яне, очень уж крученая она», – думал Толик.

На втором объекте им предстала та же картина, что и предыдущем, и рассказ рабочих был в точности похож. Ясно, что взрывы на обеих бензоколонках одних и тех же рук дело. Николай Ефремович, схватившись за сердце, опустился на край сиденья автомобиля с выражением обиды на лице. Возможно, такое впечатление мэр производил из-за мешков под глазами и одутловатости лица с опущенными вниз уголками губ, но вид его говорил: меня обидели, ну, хоть кто-нибудь пожалейте!

– Плохо? Может, «Скорую» вызвать? – спросил Куликовский с сочувствием.

– От чего ж тут хорошо будет? – простонал Сабельников. – Ты, вместо того чтобы «Скорую» вызывать, отыщи лучше этого гада, который нанес удар по моей личной экономике. У, контра, посмел взорвать мои бензоколонки! Целых две!

– Кто, Коля? – Куликовский говорил с ним как с больным.

– Да сколько раз повторять! – вспыхнул Сабельников. – Рощин же, Рощин! Ага, ты мне не веришь, да? Думаешь, мы все врем?

– Я так не думаю...

– Думаешь, думаешь! А это он есть. И неизвестно, откуда выполз. Ба! Да он же звонил мне ночью! – Николай Ефремович, вспомнив вдруг ночной звонок, аж привстал. – Я вспомнил! Он так и сказал, что взорвалась бензоколонка и должна взлететь вторая на другом конце города. Это он. Он!

– Хорошо, хорошо... – Куликовский попытался усадить в машину взволнованного мэра, но тот упрямо стоял на ногах, упираясь руками. – Мы сделаем все, что в наших силах. Ты поезжай сейчас домой, отдохни, а то плохо выглядишь. Дело заведут, будет следствие, выясним.

– И все-таки ты мне не веришь, – чуть не плача, произнес Сабельников. – И это нехорошо с твоей стороны. Я ведь мэр, административное лицо, я не могу врать.

Махнув в расстройстве рукой и усевшись наконец в машину, Николай Ефремович развернулся на сиденье к лобовому стеклу и приказал водителю ехать в администрацию, позабыв про своих помощников. Те побежали за автомобилем, размахивая руками и крича, пытаясь обратить на себя внимание. Машина не остановилась, помощникам пришлось топать до ближайшей остановки общественного транспорта. Глядя вслед машине мэра, Куликовский пробормотал:

– Врать он не может, жулик хренов. – Потом крикнул в пространство: – Заречный, ко мне!

– Я здесь, – откликнулся Степан, выходя из-за спины начальника.

– Есть у тебя что-нибудь по ожившему покойнику?

– Ничего. А вот великолепная семерка ведет себя противоестественно. Неохотно дают показания, врут, меня в упор не видят. Или мне показалось?

– Так и есть. Ты же мент, Степа, вот они брезгают.

– Странно, мною брезгают, а могилу раскапывать – нет?

– Что ты сказал? Чего раскапывать?

– Могилу. Сегодня ночью достали гроб, в котором хоронили Рощина. Заметьте, участвовала в акте вандализма вся семерка. Запаслись веревками, фонарями и лопатами. Причем пикантная подробность: первые люди города стырили на окраине во дворе одного из домов бельевые веревки. Как вам такая новость?

– С ног валит. – Куликовский обычно не выражал удивления, но не на этот раз. – Такое нарочно не придумаешь. Они точно разом тронулись. А зачем откопали Рощина?

– Между прочим, «великолепную семерку» ждало большое разочарование: Рощина в гробу не оказалось. Поэтому ответить не могу, какие цели они преследовали, доставая ящик.

Наверное, пауза Куликовского была сродни паузе мэра, когда он тому сообщил, что не одна бензоколонка взлетела на воздух, а две. Он выпучил и без того большие глаза, в которых плескалось глубочайшее изумление и абсолютное непонимание. Так он стоял с минуту, глядя на Степу. Его потряс даже не факт незаконной эксгумации – очевидно, преступные действия «столпов города» кажутся ему вполне обыденным явлением, – а исчезновение покойника. Это было уж слишком. Он тихо вымолвил:

– Рощина в гробу не оказалось? А куда же он делся?

– Ушел погулять, я так думаю, – доложил Степа.

– Так... – Рассердившись, Куликовский пошел прочь, но вернулся, и делал так после каждого следующего произнесенного предложения. – Ты, Степан, в своем уме? У нас что, завелась в городе бацилла, делающая людей помешанными? Ну эти ладно, они давно больные, хотя с медицинской точки зрения и считаются пока здоровыми. Но это тоже надо еще проверить, ведь вытаскивать из могилы гроб не придет в башку нормальным людям. Но ты! Как это – нет трупа? И перестань ржать, как дурак на поминках! – А Степа всего-то улыбнулся, наблюдая за передвижениями начальника. Тот наконец остановился и всплеснул в изумлении руками. – Как нет трупа?! Ведь он же был!

– А вот так, – развел в стороны руки Степа. – Вы зря не верите, я лично видел пустой гроб. И реакция «великолепной семерки» была неожиданная. Они, наверное, думали, когда открывали гроб, что Рощин им обрадуется, поздоровается и пожмет руки, поэтому сильно разочаровались.

– Но я был на похоронах! – заорал Куликовский. – Рощин лежал в гробу! Его закопали! Понимаешь: за-ко-па-ли! Значит, тело должно в гробу и быть!

– Был, – согласился Степа. – Многие свидетели утверждают, что на момент похорон Рощин находился в гробу. А теперь ушел.

Куликовский прищурился, пронизывая Степу взглядом насквозь, и вдруг заговорил на языке своих «клиентов»:

– Не въеду, ты «ха-ха» ловишь или в натуре болван набитый?

– Семен Сергеевич, – надулся Степа, – я не меньше вашего огорошен. До сих пор мне приходилось иметь дело с преступниками, а не с главарями города и покойниками. Если вас интересует мое мнение, то скажу. На месте Рощина я бы тоже из могилы вылез, чтобы дать им прикурить. Я...

– Твое мнение меня интересует исключительно по делу, – оборвал его Куликовский, вернувшись к своей обычной лексике. – Отказ от дела не приму, поэтому ступай и выясняй сказочные обстоятельства дальше.

– Я не все доложил. Сегодня ночью, когда наблюдал за семеркой на новом кладбище, оказалось, что я был не один такой любознательный. За ними следили еще пять человек. Эти пять человек, как выяснилось позже, прибыли в автомобиле «Вольво»...

– «Вольво»? – ожил Куликовский. – Угу, интересно.

– Так точно. Подъехала машина к кладбищу почти одновременно с нами. То есть следили за семеркой тоже от белого дома. Только они ехали в хвост автомобилям семерки, а мы за ними, немного поотстав, и сначала на них не обратили внимания. Мы остановились на одном конце кладбища, ближе к шоссе, они же проехали на другой край. Поскольку у меня был прибор ночного видения, я дал возможность семерке пройти в глубь кладбища, потом пошел в их сторону. Наблюдал за «нашими» в бинокль и вдруг вижу – еще пятеро рядом. Подумал даже – привидения, что ли. Эти пятеро сначала крались, потом залегли неподалеку от могилы Рощина. Себя ничем не выдавали до самого конца. Вернулись только после семерки. Я так и не понял, чего они хотели. Но поехал от кладбища не за «нашими», а за «Вольво». Все пятеро вышли из машины в Транспортном переулке и скрылись в трехэтажном доме, который выстроен на новом проекте. Квартиру не успел выяснить. Боялся, что меня заметят, поэтому в подъезд за ними не пошел. Затем я отправился на поиски семерки, предполагая, что после эксгумации они будут держаться вместе. Около белого дома их машин не обнаружил и поехал к дому мэра. В пять часов утра шесть человек вышли от мэра и разъехались по домам. Я ездил за автомобилем Ежова, который отвез домой Туркину и Хрусталева, из чего сделал вывод, что и остальные отправились по домам. Я вернулся к резиденции мэра, но там все было спокойно.

Куликовский сцепил руки за спиной, выпятил нижнюю губу и так стоял некоторое время не шевелясь. Степа терпеливо пережидал, зная, что замначальника управы имеет свойство в момент задумчивости впадать в транс на неопределенный срок.

– Выходит, не мы одни интересуемся семеркой, – высказал наконец Куликовский «ценную» мысль. Но следующая его мысль оказалась куда ценнее: – Приезжай через часок в управу, я дам список всех, кто проживает в том доме. Посмотрим, нет ли каких дел за жильцами.

– Вау! – воскликнул Степа в знак восторга.

– Прекрати выть по-американски, – поморщился начальник и пошел к своему автомобилю, бубня под нос: – И чего обезьянничают? Будто русских выражений нет... Никакого патриотизма у молодежи!

Крутившийся неподалеку Толик после ухода Куликовского подбежал к Степе. Он нарочно вышел из машины, чтобы в случае опасности подать Яне знак свистом. Тогда девчонка должна была выбраться из машины с другой стороны и отбежать от нее подальше.

– Степа, ты почему ему не сказал, что среди пятерых «призраков» видел Рощина?

– Приберег новость на ужин, чтоб ему спалось слаще, – улыбнулся Заречный и ринулся к машине. – Гони, Толян, к белому дому. Янка, вылезай из укрытия.

– Уф, упарилась, – появилась из-под сиденья красная и взлохмаченная девушка.

– Янка, у меня просьба...

– Если домой будешь отправлять...

– Сначала выслушай! – осадил ее Степа строго, но не повышая голоса. Вообще-то он всегда с ней строг, так как женщине, известное дело, поблажек нельзя давать, сразу на голову сядет. – Последи за белым домом. Там напротив кафе есть – посиди поешь мороженого...

– Денег тогда дай, – попросил Яна.

– Сейчас. – Степа полез в карман, выгреб из него что там лежало, но удовлетворен суммой не был. – Толян, у тебя деньги есть? Дай, а то вдруг ей придется кататься на такси до нашего приезда.

– Кое-что найдется, – сказал Толик и протянул Янке купюру.

– Заметишь что-нибудь подозрительное, ну, например, что они выходят, – продолжил инструктаж девушки Степа, – дуй за кем-нибудь из членов семерки. Тебя никто из них не знает, значит, можешь находиться близко к ним.

– Поняла. Сделаю, – ответила Яна.

– Почему я решил, что они до утра не выйдут? – вздохнул Степа. – Прошляпил.

– Ты про кого говоришь? – спросила Яна.

– Да так, это мысли вслух, – отмахнулся Степа.

А думал он о Рощине со товарищи, за которым и следил от кладбища. Неужели он жив и взорвал бензоколонки? Во всяком случае, он был гораздо больше похож на живого, чем на покойного.

4

Беда, как говорится, не приходит одна. Еще внизу Николая Ефремовича предупредила дежурная, что его просила срочно, «очень-очень срочно», зайти Зинаида Олеговна Туркина. И так дежурная таращила глазенки, столько в них читалось обожания и подобострастия по отношению к мэру, что его чуть наизнанку не вывернуло. Николай Ефремович лесть любит, а подлизывание в квадрате, а тем более в кубе не терпит.

Сабельников поднялся в свой отсек, выпил большую рюмку виски, переждал жжение в голодном желудке, а когда появился первый нахаленок, сказал ему с обидой:

– Привет. Ты там, на том свете, обитаешь, знаешь все тайны душ. Так вот, скажи на милость: неужели нельзя было меня предупредить, что Рощин хочет взорвать мои бензоколонки? Знаешь, какой ущерб он мне нанес? Лучше б я пропил эти бензоколонки! Мы с вами сдружились, а вы... э-эх, черти окаянные! – запечалился мэр и поспешил к затрезвонившему телефону. – Алло... Ах, это ты, Зинуля? У меня такая беда... Что? Еще одна ждет?! Иду.

У Николая Ефремовича мелко затряслись руки от волнения. Не оправился он еще от полученного удара, а Зиночка вдруг огорошила: все в сборе, ждут только его, Рощин «нас смертельно ранил». Вот как выразилась Зинаида. А он мечтал посидеть в компании с чертиком, поплакаться ему за рюмочкой. Так и разбиваются мечты о рифы телефонных звонков. Небось дежурная настучала Зинке, что он на месте. Проворчав: «Уволю язву», мэр в ожидании новых катаклизмов побрел в отсек Зиночки.

Едва Николай Ефремович открыл дверь, в глаза ему бросилось: длинный стол с темной полировкой, Зина во главе, перед нею лежит раскрытая газета. Коллектив ночных могильщиков тоже сидел за столом, а не в разных концах кабинета, что говорило о явном ЧП.

– Номер подъезда не помнишь? – спросил Куликовский.

– А то! – Степа важно хохотнул: дескать, я ж не зелень какая-нибудь, опер опытный. – Второй.

– Так, во втором подъезде проживают... Вот, есть один. Иволгин Аркадий. На него заведено дело, и он точит зуб на администрацию.

– А что за дело?

– Иволгин женился на девочке из состоятельной семьи. Отец невесты в качестве свадебного подарка купил пекарню в состоянии полной нерентабельности. Не удивляйся, у нас, когда хотят, самое перспективное дело погубят. Так и с пекарней было, но это отдельная история. А Иволгин парень деловой, с головой, сумел поднять пекарню до уровня небольшого заводика, выпускающего хлебобулочные изделия, пирожные, пирожки, бублики и тому подобное. Кстати, заботился о качестве, поэтому на его продукцию возник спрос. Но чтобы удовлетворить спрос, нужны были деньги на развитие производства. Сам понимаешь, ни один бизнесмен не упустит возможность заработать. Связи тестя Иволгина помогли сойтись с Сабельниковым. Тот в свою очередь помог взять кредиты в банке, причем суммы крупные, превышающие нужную сумму на развитие. Администрация выступила поручителем...

– И за поручительство некто получил из этой суммы бoльшую часть в качестве нигде не зафиксированной прибыли, то есть взятку, – дополнил Степа.

– Это предположение, доказательств нет. И не это главное. Заводик Иволгина переехал в новое, отремонтированное помещение. Поскольку продукция быстро раскупалась, не всем доставалось хлеба и булок. Не хватало линий, чтобы выпускать больше. Есть у нас такой типчик, добывает за границей товар, а по-старому, по-советски сказать – спекулирует. Вот и взялся он поставить Иволгину новые линии по выпуску пирожных или кренделей, ну неважно. Поставил. Только не нулевые, а отжившие срок. Но заплачено-то за них было как за новые. Кинулся Иволгин выяснять, где его денежки осели, и товар вернуть хотел, ан нет, не тут-то было. Короче, за рубежом концов он не нашел. Что делать прикажешь? Деньги-то возвращать надо. Наши умельцы месяц потрудились и все же наладили выпуск продукции на заграничном барахле. Но Иволгину не простилось его недовольство надувательством. А он так и называл повсюду происшедшее! Парень он горячий, высказывался открыто, вот его и раздавили. За Сабельниковым давно охотился ОБЭП. Вышли они на Иволгина, давай крутить. Груду металлолома они способны отличить от новых станков. Иволгин им объяснил суть, но документов, подтверждающих причастность мэра и Хрусталева к мошенничеству, у него не было, естественно. А кредиты он брал у Фоменко, улавливаешь? Но известные личности недосягаемы. Так кто же тогда мошенник и вор? Иволгин. Его и обвинили в хищении денег, списанных на приобретение печей, автоукладчиков, теплообменника и прочих приспособлений для пирожных. Представляешь, сколько он приобрел барахла? Обвинили его в фальсификации бухгалтерских документов, что, мол, он самостоятельно изымал из кассы денежные средства и присваивал их. А тут и срок кредита истек. Получилось, деньги вложены, имущество заложено. Только имущество не обеспечило кредит и проценты. Он смог бы заработать и на этих, умельцами налаженных, линиях, да не хватило времени. Линии простаивали, пока у него на заводе проводили бесчисленные ревизии да разные бухгалтерские экспертизы. Когда же парень запустил свой заводик, было уже поздно.

– М-да, сценарий не меняется. А как получилось, что имущество не смогло обеспечить выплату кредита и процентов? У него же помимо «нового» барахла были свои линии, недвижимость?

– Видишь ли, все имеет свой срок. Когда заключался договор с банком, это были одни орудия производства, через год – уже другие. Оценивалась степень износа. Короче, Степа, всегда можно найти повод прикопаться, особенно если идет круговая порука. Ну, это все так, к слову, предположения без доказательств. В общем, Иволгин разорился вчистую. Но ведь кредит куда-то делся, так? Иволгину предстоит теперь еще и перед судом предстать. У него выход один: вернуть кредит, но это в его положении невозможно. Получается, Степа, у него есть все основания устроить каскад трюков. Только меня занимает вот что: все члены «нашей» семерки причастны к истории Рощина, а к Иволгину имеют отношение только пятеро. И если именно Иволгин – главный фигурант по нашему делу, то не пойму, зачем он притянул сюда Медведкина и Бражника, замешанных в истории с Кимом? Хотя, возможно, это тактический ход: ведь покойник не будет протестовать, да и подозрения от себя отвести неплохо.

– А вам не приходило в голову, что Рощин жив? И что именно он, а вовсе не Иволгин устроил этот каскад трюков?

– Нет, – криво усмехнулся Куликовский и посмотрел на Заречного как на недоразвитого. – Такого, Степа, быть не может.

– Потому что многие присутствовали на его похоронах, включая и вас? А если все же это была великолепная, хорошо продуманная инсценировка?

– Мы, конечно, не должны отказываться в расследовании от любых, даже самых бредовых версий, но твоя, Степа, совсем глупая, поэтому позволю себе отбросить ее. Когда Рощина хоронили, на руках уже образовались трупные пятна и глаза наполовину открыты были. Не смогли закрыть полностью, пятаки клали, мне говорили, а веки поднимались. Жутковато было: будто в гробу живой человек лежал. Если ты думаешь, что его закопали живым, а потом откопали, то это вообще... бред. Не может лежать человек в гробу с наполовину открытыми глазами и ни разу не моргнуть. Нет, он был мертв. Уж в трупах я знаю толк. Ступай и крути Иволгина.

– Рад стараться, вашество, – браво гаркнул Степа, вскакивая, – пришью Иволгину еще одно уголовное дело, засадим его на все двадцать пять.

– А вот это ни к чему, парень. Не надо паясничать, не к лицу тебе.

– Есть, – вздохнул Степа. – А как вы относитесь к факту исчезновения Рощина из часовни? К его появлению в доме Сабельникова, встрече с редактором?

– Вот ты мне это и объяснишь, – улыбнулся Куликовский.

– Последний вопрос: что «нашим» будет за акт вандализма?

– А у тебя есть доказательства? – вопросом на вопрос ответил Куликовский.

Степа, конечно, ни слова не сказал начальнику о свидетельнице. О присутствовавшей и все видевшей своими глазами Янке.

В машине Заречный мрачно буркнул Толику:

– Едем на старое кладбище. С ветерком, пожалуйста.

– Степа, у тебя появился какой-то нездоровый интерес к кладбищам. Прям как у некрофила, – откликнулся тот, разворачивая автомобиль. – Кстати, знаешь, что такое «некрофил»? Некрасивый Фил. А «пеньюар» – это пень из ЮАР. Ха-ха-ха. Между прочим, я придумал, а вернулось ко мне из чужих уст. Представляешь, все мои залипухи мне же иногда и рассказывают. Патентовать пора мои словесные изобретения.

Степа глядел в окно. Толик угадал: оперу было не до смеха.

Зиночка уступила место во главе стола Николаю Ефремовичу и скромно заняла стул по правую руку от мэра. Но прежде пухлым пальчиком ткнула в газетную статью:

– В рубрике «Сенсация».

Мэр читал в полной тишине. По мере чтения на щеках его выступали поочередно то белые пятна, то красные. Но вот он обвел взглядом бешеного быка присутствующих:

– Где Ежов?

– Сообщил, что заболел, – недоверчивым тоном сообщил Бражник.

– Нашел время болеть! – свирепо взревел мэр. – Или думает отсидеться? Теперь скажите, как фотографии сюда попали. Не помню, чтобы нас снимали.

– Теперь молите бога, чтобы нас не зафиксировали вчера, – сказал все тот же Бражник. – До вашего прихода мы тоже обсуждали этот вопрос. Факт налицо – нас фотографировали.

– Но там же было темно, а вспышек не было, – возразил мэр.

– Видите ли, – вступил Медведкин, – сейчас техника существует самая разнообразная. У разведчиков она вообще фантастическая. Возможно, аппараты или пленка были сверхчувствительные, какие нам неизвестны. Может, почистили на компьютере, вот и получились достаточно качественные снимки. Ким хорошо подготовился.

– Я сейчас позвоню, чтобы мне доставили весь тираж. – И мэр схватился за телефон, как за палочку-выручалочку. – Кто там заведует печатью?

– Бесполезно, – остановил его Медведкин. – Теперь доставка тиража газет из других городов производится не в одно место, как было раньше, и уж оттуда пачки развозятся по киоскам. Сейчас договариваются с конкретными людьми на точках. Это же заработок для киоскеров. Так что если хотите скупить тираж, то придется объехать все точки, где торгуют печатной продукцией, в городе и за городом.

– Так надо объехать! – по-царски грозно приказал Сабельников.

– Не горячитесь, – осадил его Бражник. – Чтобы выкупить все газеты в городе, нужна наличность. У меня на данный момент ее мало.

В доказательство Бражник выложил из карманов все до копейки на полированный стол. Почин поддержал Медведкин, у которого денег оказалось еще меньше. Фоменко небрежно бросил пачку:

– Надеюсь, этого хватит.

Зиночка с благодарностью и обещанием райского счастья посмотрела на банкира, ведь ей не пришлось опустошать карман.

Поделив деньги поровну, заговорщики достали карту, распределяя районы, где нужно объехать киоски и скупить газеты. Торопились. Раннее время давало надежду, что народ еще не узнал о сенсации. Безлошадному Медведкину было поручено обойти центр. Но в его возрасте не побегаешь по улицам без риска заработать сердечный приступ. Да и пачка газет не легонькая, а их доставить в здание администрации предстоит не одну. С редактором скооперировался Бражник, следовательно, за обоими закрепили два района. Николай Ефремович вызвал помощников и приказал им скупить в таком-то районе газеты, даже не поинтересовавшись, есть ли у ребят деньги. Своих, разумеется, не дал и остался «дома».

5

Степа искал на кладбище людей, по облачению напоминающих бомжей. В начале аллеи сидели несколько человек бесхозного вида, включая двух женщин, явно мучающихся с тяжелого перепоя. Они почему-то Степе не показались: скорее всего имеют жилье, а на кладбище ходят на работу – попрошайничать. Он прошел мимо них вглубь, свернул к часовне купца. Задержался возле статуи ангела – высоко поднял вверх голову, рассматривая скульптуру. По положению правой руки Степа определил, что когда-то ангел держал в руке копье. Вовсе не меч, как думала в свой визит сюда семерка «столпов города». Сейчас копья нет, но фигура не потеряла грозный облик карателя, навевала сумрачные мысли о коротком человеческом веке. Вообще-то Степа не склонен к философским размышлениям. Он слишком молод, и работенка его слишком прозаична. На взгляд некоторых, только не для него. Однако последние события несколько встряхнули опера, заставив задуматься о жизни и смерти, о том, существует ли душа и кто над нею властелин. У Степы были ситуации, когда он рисковал жизнью. И делал он это играючи. Все на земле он воспринимает с позиции игры длиною в человеческий век, поэтому легко переносит неприятности и неудачи, полагая, что они все равно пройдут. Степа относится к тем редким людям, которые считают себя счастливыми. А почему, собственно, нет? У него есть интересная работа, комната в общаге, друзья, стабильная зарплата, которая, правда, могла бы быть и побольше, а еще любимая девушка, отправившаяся с ним вместо дискотеки на кладбище. Для начала неплохо.

И вот ему представилась возможность расследовать из ряда вон выходящее дело, которое по плечу лишь знаменитым сыщикам. Впрочем, так казалось на первый взгляд. На самом деле к утру сегодняшнего дня он догадался уже о многом. Оказалось, что и распутывать-то тут особо нечего. Даже грустно. Тем не менее вопросов не убавилось, а прибавилось. Степа очутился на распутье. От него сейчас требуется помочь... семерым негодяям. А помогать им у него совсем нет охоты. И вовсе не потому, что те пренебрежительно отнеслись к нему. За время работы в органах Степа привык к подобному отношению. Тогда почему ему впервые не жаль потерпевших? Все очень просто – он на стороне Рощина.

До прошлой ночи Степан Заречный никогда Кима Рощина не видел. Более того – нуворишей он вообще терпеть не может, но именно Рощина ему стало жаль. Степа с удовольствием завел бы дела на каждого из семерки в отдельности и на всю компанию вместе. Но сегодня он расстался с этой мечтой. Куликовский ясно дал понять, что этому не бывать, а ведь буквально вчера пел другое: «Заводи дело хоть на мэра». Как же, заведешь тут... Такой резонанс возникнет в области – ого-го! А Кулик шум не любит. Так и будут семь пиявок сосать кровь у людей и отправлять их сюда, на кладбище.

Сегодня Степа верит в те мистические события, о которых рассказали ему вчера. Видимо, все было именно так, как изложила семерка. Значит, Рощин похоронил себя, чтобы заставить содрогнуться от ужаса тех, кто никогда ничего не боялся. Право, он достоин восхищения, хоть и негоже оперативнику так думать. Только как он умудрился мистифицировать свои действия? Но ничего, в запасе у Степы еще девять дней, он разберется.

Пробираясь к купеческой часовне, Заречный услышал храп. Покружив у могил, набрел на загороженный участок, основательно заросший зелеными и сочными сорняками почти в рост человека. Здесь он и обнаружил мужчину, спавшего под сенью сорняков. Одежда на нем выдавала представителя самой низшей касты сограждан – бомжа. Рядом валялся нехитрый скарб спящего, состоящий из ручной тележки на одном колесе с сумкой, привязанной к тележке веревкой. Тут же валялась пустая чекушка и остатки еды на газете. Степа присел на корточки, позвал:

– Эй, приятель. Очнись, слышь?

Тот открыл было один глаз, потом повернулся на бок и продолжил спать. Степа принялся снова будить его:

– Просыпайся, мужик. Атас, облава!

Бомж моментально сел:

– Кто? Где? Откуда шмон?

Степу обдало таким перегаром сивухи, что он поморщился:

– Ты что пил, чувак?

Тот потер грязными ладонями глаза, уставился на оперативника выцветшими бельмами, туго соображая, кто перед ним. В конце концов спросил:

– Дык ты чего... того... кто?

– Я прохожий.

– Ну и рули мимо по курсу. – Бомж принялся собирать свой скарб. Поскольку Степа и не думал убираться, он испугался, ведь бомжам частенько достается от молодого жестокого поколения. – Так тебе чего? Я что-то должен?

– Слушай, дед, мне нужен знаток кладбища, вот я и потревожил тебя. Уж извини.

– А на кой?

– Да дело завелось... – уклонился Степа.

– Дела заводят в ментовке. Так на кой?

– Ну ты любопытный. Может, я тоже решил податься в свободные граждане без прописки. Приют присматриваю.

– Здеся тебя заломают, потому как места заняты. Не, дашь на лапу – ночуй в склепе, тут так. Но это зимой, летом и под кустом прилечь годится.

– А в часовнях не холодно?

– Дык не. Топим керогазом.

– Покажешь наглядно, а? Вон купеческая часовня, идем туда...

– Чирик дашь? Тады покажу.

– У меня ни одного доллара. – Для убедительности Степа вывернул карманы. – Но, дед, клянусь, чирик завезу.

– Завезет он, – хмыкнул бомж. – Я ж не лопух всякому верить.

– Короче, так, дед, – рассердился Степа и достал удостоверение. – Читать умеешь? Я из органов, расследую убийство. Вот браслетики, видишь? Сейчас надену их на тебя и отволоку в обезьянник, если не выложишь все, что знаешь.

– Так бы сразу и сказал, – широко улыбнулся бомж. – Все доложу, только не надо в обезьянник. Там только зимой в кайф, а летом западло париться.

Бомж и Степа, миновав могилы, вышли к часовне. На всякий случай Степа шел позади бомжа, дабы тот не вздумал сделать ноги. По дороге бомж поинтересовался, что за убийство и где оно случилось. Степа сказал, что это служебная тайна, и тот с пониманием закивал, а потом выложил важную информацию:

– Меня уже раз просили кладбище показать. А я страсть как интересуюсь всем. Ну шоб я не того, много нюхалку не совал к им, они мне две сотни отвалили. Я денежки-то припрятал, ага. Выпил за ихнее здравие, колбасы поел, а остаток припрятал. Им тоже эта часовня полюбилась.

– А ты их и по другим водил?

– Ну дык да. А им эта понравилась.

– Чем же она им приглянулась?

– А хрен их поймет. На другие только глянули, а в этой долго лазали.

– Ха! Да где ж там лазать? Четыре на четыре и мусор.

– Э, недопонимаешь ты. Эта самая клевая. Склеп внизу есть, закрывается.

– Да-а? А ну-ка, ну-ка... покажи... – загорелся Степа.

Вошли в часовню. Все здесь осталось как было вчера.

– Гляди-ка, очистили, – удивился бомж, осматривая пустую часовню. – Вишь, плиты на полу? Вон та отодвигается. А внизу места полно, три могилы камнем обложены. Положишь одеялко на плиту – и в ус не дуешь. И тепло внизу. Скажу тебе: заботились люди о себе раньше. Слыхал, как покойников откапывают?

– Даже видел, – хохотнул Степа. – А зачем это делают?

– А если кого хоронят с зубами золотыми, так обязательно выроют. А здеся камнем обложили, не выроешь.

– Ты показывай, показывай. Плиту как поднять?

– Ну гляди фокус-покус.

Мужик наклонился над самой большой плитой посередине часовни, вынул кирпич, под которым обнаружилось железное кольцо, прикрепленное к плите. Выемка для кирпича была сделана намеренно. Бомж, далеко не гигант и не атлет, немного поднатужился и поднял каменную крышку склепа. Она будто сама собой поднялась. Плита, сконструированная по принципу рычага Архимеда, работала на пружинах и на складывающихся железных планках по бокам. Никак нельзя было предположить, что махина примерно семьдесят на семьдесят сантиметров по площади так легко поднимается.

– Устроительство специальное, – посвящал Степана в тайну часовни бомж. – Вишь, ее токо слегка приподнять надо, потом она сама вжик – и ход открыт. Но проржавели уже железки, скоро не будут работать. Секрет мало кто знает, я да еще один, но он в тюряге парится. Теперя ты знаешь. Ну и те двое.

Вниз вела лестница. Степа спустился на три ступеньки и заглянул внутрь. Мало чего разглядел в темноте, но понял, что там вполне могут разместиться человек пять. Даже шестеро, если потеснятся.

– Когда ты показывал часовню тем двоим? – вылез Степа из склепа.

– Дык давно, да. В январе еще, а можа, в феврале... А потом они меня нашли дня три тому назад. Сказали, в аренду берут часовню на сутки. И стольник дали. Вот хорошие люди. А мне что, считай – лето, тепло, могу и под кустиком поспать.

– Спасибо, дед, с меня полтинник. Привезу, обещаю. Если тебя не найду, оставлю под плитой на верхней ступеньке.

– Я с ментов не беру, мало ли... вдруг поможешь когда.

Степа, воодушевленный, шел к машине. Наконец ему стало понятно, куда делся покойник в ночь свидания. Но в него же стреляли, как с этим быть? Загадка! Пока...

Глава 6

ПОКОЙНИК ИДЕТ В НАСТУПЛЕНИЕ

1

Яна зевала уже часа полтора в кафе под открытым небом. Жара установилась последние два дня прямо-таки летняя, и сегодня с утра парило. Девушку клонило в сон после ночного бодрствования, плюс утомляло однообразие. Но она упорно пила кофе, закусывая мороженым, да глядела на вход в белый дом – семиэтажный скворечник, высившийся среди небольших построек центра, выглядел как прыщ на ровном месте.

И вдруг оттуда дружненько выбежали знакомые по кладбищу пять человек с озабоченными лицами. Двое – Бражник и Медведкин – сели в синий отечественный автомобиль, Зинаида Туркина с лысым толстяком скрылись в импортной, в иномарку же залез с видимым нежеланием и Хрусталев. Яна рванула с места, нечаянно наскочила на стул и повалила его, но, успешно перепрыгнув, ринулась на проезжую часть. Она то и дело поглядывала в сторону интересующих ее машин, которые рывками выезжали с места парковки у белого дома. Объекты наблюдения торопились, но им не удавалось выехать из-за множества людей, мешающих тем, что беспрестанно появлялись то перед носом автомобилей, то сзади, – у белого дома вечно полно народу топчется. В этом месте городские власти не догадались взимать плату за стоянку автомобилей, потому люди охотно оставляют здесь своих «железных коней», затрудняя всякое движение. Иномарки Фоменко и Хрусталева все же ловко вырулили и унеслись в неизвестном направлении, а синяя машина все дергалась, делая одну попытку тронуться с места за другой. Яне поэтому удалось остановить такси, и, когда наконец авто с Бражником и Медведкиным вырвалось на проезжую часть, она торопливо сказала водителю:

– Вон за той машиной, пожалуйста. За синей.

Яна приготовилась к долгому кружению по городу, в уме начала прикидывать, в какую сумму это обойдется и как она будет объясняться с водителем, если не хватит денег. Но на самом деле долго ездить не пришлось: у ближайшего газетного киоска синие «Жигули» остановились, попросила притормозить и Яна. Бражник и Медведкин купили пачку газет, очень суетились при этом, и поехали дальше. Яну таксист повез за ними. Но через пятьсот метров в следующем киоске Медведкин и Бражник снова купили пачку газет. Когда они затормозили у очередного киоска на той же улице, Яна протянула таксисту деньги:

– Спасибо, остановите, я выйду.

Дождавшись, когда синяя машина отъедет, она спросила киоскершу:

– Только что двое мужчин купили у вас газеты. Какие, не скажете?

– «Грани».

– А можно купить одну?

– Они скупили весь наш тираж, нет ни одной.

Неглупая девушка вернулась назад, к первому киоску, и спросила, есть ли «Грани». Киоскерша ответила, что буквально пять минут назад все газеты купили двое мужчин. Яна задумалась над увиденным и услышанным и поняла, что, видимо, в «Гранях» напечатали нечто выдающееся, раз дядечки скупают подряд все газеты в киосках. В конце концов, не на обои же им нужны газеты! Значит, Степе тоже понадобятся «Грани», да ей и самой стало интересно, что такое там напечатали. Теперь она высчитывала, к какому киоску податься, дабы дядечки из синей машины ее не опередили. Следовало подняться кварталом выше, на параллельную улицу, Бражник и Медведкин вряд ли отправятся сразу туда, если следовать логике, что им нужны все «Грани» в городе. Наверняка сначала они объедут киоски на одной улице, потом переедут на другую. В киоске улицей выше купила «Грани», тут же просмотрела страницу за страницей и наткнулась на известные лица. Бесподобные фотографии и небольшая статья занимали целую страницу. Не забывая глядеть по сторонам, девушка заметила приближающуюся синюю машину, следовательно, рассуждала она правильно. Яна сунула газету под мышку и поспешила назад в кафе.

Степа еще не вернулся. Она села за тот же столик и принялась вдумчиво читать. И тут на свободный стул рядом плюхнулось упитанное, краснорожее существо в небрежно расстегнутой рубашке с безумно яркими разводами, с выступающим над джинсами брюшком и болтающейся на груди золотой цепью в палец толщиной. Существо жевало жвачку, запивая пивом из банки и поднося ко рту длинную коричневую сигарету, предназначенную для женщин.

– Скучаешь? – спросило оно, чавкая жвачкой.

– Проходи, здесь занято, – не отрывала глаз от газеты Яна.

– Пива хочешь? – Существо, кажется, желало познакомиться.

– С утра не пью, – отрезала Яна, одарив его самым недоброжелательным взглядом. В таких случаях ей страшно хочется вывалить на приставалу весь запас известных ей плохих слов, но Степа не велел связываться с подобными типчиками, а иногда Яна слушается его.

– Ты че сверкаешь фарами? – обиделось существо, скривив мокрые от пива толстые губы. – Ты че строишь из себя, коза драная?

– Чмо! – нечаянно вырвалось у Яны. Совсем не собиралась она открывать рот, когда вставала, чтобы покинуть кафе, но так уж вышло. Яна попыталась обойти памятник перееданию, но он схватил ее за руку своей лапищей и завопил:

– Ты че сказала?! Я с тобой по-культурному, а ты вот так вот, да? Извинися. Не хочешь?! Да я тебя поставлю на четыре кости и...

– В чем дело? – подоспел Степа, сделав вид, что с Яной незнаком. – Девчонка что-нибудь нарушила? Их тут сейчас много охотится. Вот мое удостоверение.

– Ага, – расплылся в улыбке жлоб, глянув на удостоверение. – Обозвала ругательными словами и деньги украла у меня. А сначала клеилася.

– Сколько украла?

– А я че, помню, скоко у меня денег есть?

– Тогда проедемте с нами в отделение. – И Степа для пущей важности достал наручники, одно кольцо защелкнул на запястье Яны, метавшей глазами молнии в Степу и в жлоба, а второе на своей руке.

– Не, не, браток, не могу, – сдрейфил жлоб, потом, сгребая со стола пиво и сигареты с зажигалкой, скороговоркой выпалил: – Мне в офис надо. Ее и вези, а мне позвонишь, вот моя визитка. Эй, птица, перевоспитаешься, тоже звони, я сговорчивый.

Ухмыляясь и бросая на Яну взгляды победителя, он скоро преодолел несколько ступенек, стал за деревом. А Степа потянул Яну к машине:

– Стоит тебя оставить на час, и ты влипаешь в историю. Почему?

– Расквакался перед этим дерьмом! – презрительно фыркнула Яна, прикованная наручниками к Степе. – Ему в морду «полагалося» дать, а ты на меня наручники надел! Это... это... Сними сейчас же!

– Если б я всякий раз бил морды жлобам, с которыми ты огрызаешься, меня бы давно либо с работы поперли, либо прибили. – Степа махнул рукой Толику: мол, поехали. – Ты смерти моей хочешь? Извини, я нормальный, я жить хочу. Сколько раз повторять: клеится жлоб, притворись глухонемой и делай ноги по-быстрому. Понятно? – Яна демонстративно смотрела в окно. – Ну, случай, так сказать, не единичный, поэтому хором забыли жлоба и все, что с ним связано. Как наблюдения?

– Ой! – закричала Яна так, что Толик от неожиданности резко затормозил. – Я газету забыла. Там, в кафе на столике. Толик, поворачивай! Это важно.

Тот, чертыхнувшись, развернулся на сто восемьдесят градусов и подкатил к кафе. Яна почти на ходу выпорхнула из машины, взбежала по ступенькам. Жлоб сидел на прежнем месте, пил из новой банки пиво, дымил сигаретой и держал в руках развернутую газету. Яна подскочила к нему, выдернула газету и пулей отлетела к ступенькам, пока он не опомнился. Тот наконец сообразил:

– Эй, ты! Тебя че, отпустили?

– Я папе позвонила, – мстительно улыбнулась Яна. – И он пообещал тебя из-под земли достать, ты же дал визитку. После этого ты похудеешь до сорокового размера, чмо!

Высказавшись, она умчалась со всех ног, как советовал Степа, с удовлетворением отметив, что рожа у жлоба была потерянная – неосторожно дал визитку. В автомобиле, забыв о возникшей размолвке со Степой, торжественно развернула газету:

– Буду читать вслух. А потом покажу картинки. Итак, рубрика «Сенсация». Статья называется: «Отцы города расстреливают прошлое». «Все чаще встречаются люди, которые ищут в качестве разрядки неординарности. Одни прыгают со скал с парашютом, другие ныряют к акулам, третьи отлавливают змей и крокодилов. Впрочем, возможно, общение с рептилиями и рыбами много приятней в наше время, чем с людьми. А в городе N вышестоящие чины развлекаются оригинально. Семеро уважаемых людей отважились явиться ночью на кладбище и немножко пострелять. В качестве мишени избрали купеческую часовню. Вглядитесь в фотоснимки. Заранее просим прощения за качество, фотографировали ночью, воспользоваться фотовспышками не могли, нам никто не позволил бы снимать. Но мы сделали все возможное, чтобы читатели нашей газеты узнали знакомых им людей. На первом запечатлен сам господин мэр – Сабельников Н.Е. Ниже – его правая рука Ежов В.З. Оба с пистолетами, как в лучшем вестерне, взяли на мушку часовню. Уж чем она им помешала – неизвестно. На третьем снимке главный редактор газеты «Наш город» Медведкин А.А. борется за право первого выстрела с предпринимателем Бражником Г.П. Видите ли, на всех оружия не хватило, вот и возникла драка. Далее – знаменитая совесть города Зинаида Туркина. Всмотритесь в ее одухотворенное лицо. Видимо, стреляя по часовне, Туркина видела перед собой противников демократии. Внизу фотография Хрусталева. Этот отстрелялся, устал и прилег на холмик, где покоится, возможно, чей-то грешный прах. Однако здесь иронии не место. Хочется спросить отцов города N: что подвигло вас, уважаемые, совершить столь постыдный акт? Кого вы расстреливали в образе старой часовни? Прошлое? Настоящее? Или то и другое вместе? Ведь ни в прошлом, ни в настоящем самый отъявленный негодяй не додумался кладбище превратить в тир. Но эти семеро додумались. Может быть, действительно – наступил конец света, о чем и толкуют в городе? Специальный корреспондент газеты Кимрова».

– По-крупному приложили, – не то с восторгом, не то с сочувствием произнес Степа и вырвал газету из рук Яны. – Дай сюда. Так, газета областная. У нас за подобное закинут на луну. А о покойнике ни слова. Значит, он был там не один.

– Кто? – полюбопытствовала Яна. – Покойник был не один?

– М-да... – любовался снимками в газете Степа. Помимо тех, о которых шла речь в статье, полоса газеты была просто усеяна фотографиями. – Поскромничали они, поскромничали, фотки получились что надо. Эй, Толян, а куда мы едем?

– Прямо, – невозмутимо ответил тот. – Ты же сказал «езжай», я и поехал.

– Стой, стой! Мне подумать надо.

Когда Толик остановился у сквера в тени деревьев, Яна раскрыла сумку и принялась сооружать бутерброды из продуктов, прихваченных вчера, а Степа рассуждал вслух:

– Ну-ка представьте картину: человек, которого похоронили, приглашает на свидание семерых ребят, уложивших его в гроб. Поскольку он являлся им в натуральную величину, тем самым убедил, что это он и есть, они, находясь под воздействием шока, двинули на кладбище, ни с кем не посоветовавшись. Там он им отпустил семь дней жизни, а те в ответ открыли по нему пальбу. Надеясь, что укокошили его, рванули в часовню, а там никого нет. И началось: взрыв бензоколонок, следом эта статья. Прошедшей ночью... дай, Янка, еще бутерброд... ага, спасибо... семерка вырыла гроб, а Рощина там не оказалось тоже, как в той часовне. Это одна сторона. Пока пропускаем вопрос, зачем им понадобилось доставать гроб... Я лично не понял.

– Может, они хотели убить покойника, чтоб больше не выходил из гроба? – предположила Яна.

– Не мешай, – отмахнулся Степа. – Далее. За семеркой ночью на новом кладбище шпионила пятерка, которая отправилась затем домой к Аркадию Иволгину, проходящему по крупному делу, очень похожему на дело Рощина. Да, Иволгин вполне может быть организатором группы, преследующей семерку. А что же с Рощиным? В состав шпионившей пятерки входил человек, уж очень похожий на покойного Рощина.

– Двойник? – спросила Яна.

– У меня была такая мысль. Но я от нее отказался. Ведь Рощина нет в гробу. Не думаешь же ты, что покойник сбежал из могилы? Вот что странно – на похоронах присутствовали многие и видели: Ким лежал в гробу, а мертвый человек сильно отличается от живого. Как же обманулось столько людей на похоронах Рощина? Этого я и не могу понять. Полный обвал! Но есть еще загадка. Семерка палила по Рощину, стоявшему в окне часовни. Сегодня мне бомж показал вход в склеп под часовней. Он с секретом, там Рощин запросто мог спрятаться, если бы... В него ведь попали, когда стреляли. Понимаете, попали! Черт возьми! Получается, некоторые вещи в этой истории объяснимы, а некоторые – мистические, в голове не укладываются.

– Степа, – сказала Яна, и личико ее подернула таинственность, – я все-таки верю в странности и мистику. Рядом с нами живет одна женщина, так она рассказывала, что видела своего мужа несколько ночей подряд после похорон. Он приходил к ней до сорока дней...

– Янка, не морочь мне голову чепухой, – прервал ее Степа, задумчиво глядя в окно.

А погода испортилась: неожиданно похолодало, набежали тучи. Май – коварный месяц.

2

– Все газеты изъяли? – спросил Сабельников, величественно стоя над пачками, брошенными прямо на пол в его кабинете.

Вечерние сумерки обволакивали город, все порядком устали, проголодались и были похожи на загнанных лошадей.

– Неизвестно, – выдохнула Зина. – Столько пришлось точек объехать – в глазах рябит. В некоторые киоски газеты не поступали, но время-то на поездку потратили. Вероятно, кое-что просочилось в город. Нас слишком мало было, чтобы ликвидировать весь тираж.

Зина замолчала, мыслями умчавшись к Ежову, который один скупил весь тираж газеты со скандальным интервью женушки. Как он это сделал? И подумала зло: «Эх, Валя, последняя сволочь! Устранился в такой трудной ситуации!»

– А Ежова не удалось привлечь? – насупился Сабельников, как будто прочитав ее мысли.

– Нет, – сказал Фоменко, и в этом «нет» слышалось явное осуждение Ежова. – Я звонил ему, у него температура. Так он сказал, во всяком случае.

– За наш счет думает выскочить? – с угрозой протрубил Сабельников. Он за день успел выпить две бутылочки, их содержимое напитало его храбрость. – Не выйдет! Тоже мне страус, в песок башкой зарылся! Каков дальнейший наш план?

У всех плавились мозги, главное – никто не представлял, чем еще их огорошит Рощин. Но именно сегодня они поняли, что действует Ким последовательно и сила его страшна. Какие, к черту, планы! Тут шкуру бы спасти, но только как? Мэр, глядя на заскучавших товарищей по несчастью, предположил про себя, что команда соратников, кажется, готова уже сдаться на милость Рощина. А Николай Ефремович никогда, ни за что и никому не сдастся, стоять насмерть будет! Поэтому он спросил недовольно:

– Что, лапки сложили? Мы еще посмотрим, кто кого. Есть предложение: попробовать откупиться от Рощина. Мы люди небедные, сбросимся и заткнем пасть этой мертвечине!

Мэр торжествующе пробежал глазами по команде, надеясь, что его план одобрят. Но реакция оказалась не та, какой ожидал. Зина лишь неопределенно плечиками шевельнула. Фоменко вообще никак не проявил своего мнения. Хрусталев рассмеялся истерично, затем как-то сразу замолк и сник, что, по-видимому, означало опасение, что Рощин выкупа не примет. Медведкин уныло проговорил:

– А сколько стоит честь? Сколько заплатить, чтоб человек почувствовал удовлетворение после унижений, разорения и клеветы? Сколько стоит предательство?

– Брось, Арнольдыч, – устало выговорил Бражник, – всему есть цена.

– Да? – поднял на него глаза спаниеля Медведкин. – Тогда ты найди Кима и предложи выкуп. Мне даже интересно, что он тебе скажет.

– Вот-вот! – оживился мэр. – Его надо найти и поговорить по душам.

– Где ж его искать? – вздохнул Фоменко.

– У сожительницы! – взвизгнула Зина и обратила взор на мэра, который первый предположил, что Рощина следует искать у любовницы. Все пропустили эту важную мысль мимо ушей, а она нет. – У гражданской жены.

Слова «гражданская жена» Зина всегда произносит с долей презрения, считая, что неприлично не оформлять брак. Ведь потом из-за этого масса недоразумений бывает. К Зине часто обращаются незарегистрированные вдовы, требуя защиты от официальной семьи покойного сожителя. Нет, вдуматься: не в суд идут, а к ней! У них, видите ли, законные жены отбирают часть имущества. И правильно делают, считала Зина. Это ж до какой степени надо быть беспринципной, чтобы позволить мужчине пользоваться домом, постелью, собой – и ничего не требовать взамен! Она их так и называет: сожительница. И брезгливо откидывается на спинку кресла, разговаривая с такими женщинами, отвлекающими ее своими посещениями от важных дел.

– Едем к ней, – воодушевился мэр. Все устремились за ним.

Степа уже привык видеть семерку в сборе. Правда, сейчас он одного недосчитался. Пронаблюдав, как шесть знаменитых личностей расселись по автомобилям и двинули гуськом, друг за дружкой в одну сторону, Заречный толкнул локтем дремавшего Толика:

– Давай за ними.

Яна спала на заднем сиденье и, когда машина тронулась с места, даже не проснулась. Кортеж из четырех автомобилей – на сей раз и мэр отправился в сопровождении помощников на служебном авто – некоторое время ехал по освещенной центральной улице. Но в районах частного сектора темень стоит жуткая. Свернув в переулок, очутились во власти полной тьмы. После очередной колдобины Степа предупредил:

– Толик, не спеши. Угробишь машину – Кулик с тебя три шкуры сдерет. И с меня тоже. Езжай потише и включи фары – мало ли, кто за ними едет.

В узком переулке, где и развернуться толком нельзя, четыре автомашины стали, перегородив полностью дорогу. Степа издалека увидел эту картину и попросил Толика остановиться не доезжая квартал, за углом. Сам же вышел из машины, натянул кепку на нос, поднял воротник куртки и медленно пошел по переулку. Пройдя мимо автомобилей, не понял, в какой дом нагрянули отцы города. На противоположной стороне сел на скамью у забора так, чтобы видеть все четыре автомобиля.

Медведкин остался в машине Бражника и ни за какие коврижки не согласился встречаться с женой Кима – ему было стыдно. Правда, о стыде своем он не сказал ни слова, просто отказался идти, и все. Остальные, опасливо обходя захлебывающуюся лаем на цепи собаку дворовых кровей, пошли к дому.

– Вам кого? – настороженно спросила открывшая дверь женщина лет тридцати, увидев сразу пятерых незваных и нежданных гостей.

Остановившись у порога толпой, прибывшие уставились на хозяйку. Майя – женщина красивая, темноволосая, черноглазая, статная – вовсе не скрывала, что не рада гостям. Да и они, войдя в дом, смотрели на нее затравленно, отчужденно. Поскольку гости, лица которых она теперь увидела и узнала, не проронили ни звука, Майя продолжила колдовать у плиты, не предложив им сесть, чем дополнительно выразила свое отношение. Инициативу взял на себя мэр:

– Мы хотим увидеться с Кимом.

Майя удивленно приподняла черную бровь и крикнула:

– Ким! Ким, к тебе пришли.

Вбежал мальчик и остановился в противоположных дверях, широко раскрыв глаза от удивления. Взрослые люди слегка подались телом вперед, в сторону ребенка, и наклонили головы, изучая Кима-младшего. Так, очевидно, рассматривают останки мамонта, откопав из вечной мерзлоты. Мать инстинктивно взяла мальчика за плечи и прижала к себе. Молчаливая пауза длилась с минуту. Снова мэр нарушил ее:

– Мы не к мальчику пришли. Нам нужен Ким-старший.

– Вы шутите? – вспыхнула Майя, лицо ее потемнело, глаза округлились, и в них сверкнул гнев. – Ким, иди к себе, произошла ошибка.

Мальчик с неохотой ушел, вопросительно поглядывая на знакомую тетю, обещавшую классу компьютер. Поскольку Майя ждала дальнейших разъяснений, мэр и поведал причину визита с простотой, достойной Иванушки-дурачка:

– Ваш муж, Ким Рощин, приходит к нам и чего-то хочет, но прямо не говорит. Мы согласны дать ему то, чего он хочет, но в разумных пределах. Вы уж скажите ему... или устройте нам встречу...

Майя задохнулась от волны возмущения, вызванной цинизмом ситуации:

– У вас хватило совести прийти сюда?! Хотя это вообще-то неудивительно, потому что у вас никогда ее не было. Но вы имеете наглость говорить о моем муже, которого сами же и загнали в гроб, как о живом. Убирайтесь вон! Чтобы духу здесь вашего не было!

– Вы, милая, забываете, с кем говорите, – Зину понесло, но у нее, всем известно в городе, обостренное чувство собственной значимости, потому иногда она лезет на рожон.

– Что? Это ты мне? – Майя рванула в соседнюю комнату и вернулась с охотничьим ружьем. Передернув затвор, направила его на гостей и процедила сквозь зубы: – А ну вон отсюда! Это моя собственность, вы не имеете права сюда входить без моего разрешения. Если сейчас же не уберетесь, я начну стрелять! – И Майя закричала во весь голос: – Караул! Грабят!

Пришедшие, увидев оружие, дружно попятились, ибо ни у кого не вызвало сомнений, что сожительница Рощина угрозу осуществит. А когда она стала звать на помощь, они, толкая друг дружку, выбежали во двор. За ними неслась разъяренная Майя, не выпуская ружье из рук:

– Ступайте на кладбище, там и увидитесь с Кимом-старшим, а ко мне больше не смейте близко подходить.

– Мы там уже были! – отчаянно выкрикнул Хрусталев, но его быстро втолкнули в авто.

Компания попрыгала в машины и умчалась, помяв цветы на соседних цветниках.

Степа, прячась за кустами, записал адрес дома и поспешил к Толику. Набрал на мобильном телефоне номер Куликовского:

– Что за женщина проживает по адресу: переулок Глинки, сто тридцать?

– Жена Рощина Майя. Вообще-то они не были зарегистрированы, но перед арестом он жил у нее, после тюрьмы вернулся к ней, у нее и умер.

Поблагодарив, Степан отключил телефон, задумался.

– Ехать за теми козлами? – спросил Толик.

– Нет. Устраивайся поудобней и поспи. Стоим здесь.

И не напрасно он решил остаться. Примерно через час перекресток осветился фарами. Автомобиль «Вольво» остановился на углу, метрах в пятнадцати от машины Степы и Толика. Из него вышли три человека, осторожно подошли к дому Майи, вошли. Рощина Степа сразу узнал, второй был Иволгин, его фотографию он видел у Куликовского, третий неизвестный. Оперативник пошел, крадучись, за ними, но во двор пробраться не смог – пес, гремя цепями, при его приближении к забору начинал рычать.

– Чертова шавка, – пробормотал Степа и на четвереньках отполз к соседнему дому.

А в окнах Майи погас свет. Степа перемахнул через невысокий забор по соседству, оттуда перелез на территорию Майи, но очутился не перед фасадом, а сбоку. Пес не видел его, потому молчал. Пригнувшись, Степа прошел вдоль стены и вдруг присел. Окно было открыто, послышался тихий женский голос:

– Мне страшно, понимаешь? Когда они смотрели на Кима, я подумала, что пришли убить его. Я не могу больше, не могу... – Она расплакалась. – Пять с половиной лет и до этого два года... Целая жизнь. Жизнь, которая прошла в кошмаре... и сейчас то же...

Мужской голос ответил, но Степа не разобрал слов. Очевидно, мужчина находился в глубине комнаты, а Майя у окна. Заречный осторожно подполз к окну, притаился под ним...

– Не хочу. Не могу, – сказала Майя плача. – Это чудовища. Они растерзают нас.

Степа различил звук наливаемой в стакан воды, шаги к окну. Он чуточку приподнялся, желая заглянуть внутрь, и в это время низкий мужской голос отчетливо произнес:

– Выпей, тебе нельзя волноваться.

– Не хочу, – раздраженно отказалась Майя и выплеснула воду в окно.

Степа замер, затем, стирая воду с лица, осел и беззвучно проговорил:

– Спасибо, умыли.

– Зачем? – произнесла Майя. – Что это даст? На их стороне сила.

Мужчина, видимо, отошел от окна, потому что его голос снова звучал невнятно.

– И это ты взял на себя? – скептически спросила Майя. – Почему нельзя все оставить как есть? Почему? Пусть себе живут!

Ее собеседник говорил что-то тихо, но убежденно. Это чувствовалось по тону и отдельным словам, которые изредка доходили до ушей Степы.

– Я просто больше не выдержу, меня не хватит, – всхлипнула Майя. – Я не хочу оставить сына круглым сиротой. А ты не боишься опять оказаться там?

Мужчина что-то пробубнил. Майя взорвалась:

– Покойник! Прекрасно. Но я-то живая! И я хочу жить. И чтобы мой сын жил спокойно. И о каком конце ты говоришь? О кладбище? Или о тюрьме? Не втравливай нас. Они сильнее. Они просто уничтожат нас.

Как ни прислушивался Степа, но понять слова мужчины не мог. А тот говорил, говорил... И вдруг Майя прервала его:

– Нет, уходи. Навсегда уходи.

В комнате стало тихо, Заречный услышал, как на улице завелся двигатель «Вольво», как машина тронулась с места. «А ведь по описаниям бензозаправщиков, – подумал Степа, – автомобиль похож на тот, который заправляли в пять утра. Только номера другие. Рисковые ребята... Хотя кто осмелится пришить им дело с бензоколонками? На все нужны доказательства. Так-то, товарищ Кулик». Степа быстро проделал обратный путь до своей машины, растолкал Толика:

– За «Вольво» поезжай, только невидимкой.

Невидимкой – значит без света фар. Они довольно долго следовали за «Вольво» по таким темным и узким улочкам, что две встречные машины не разминулись бы на дороге. Город N получил путевку в жизнь три века назад, в нем странным образом уживается глухое захолустье с вполне современными районами. Правда, городские пейзажи во всех районах без исключения портит мусор и грязь. На все претензии по этому поводу господин мэр разводит руками: люди – свиньи.

Но вот бездорожье кончилось – выехали на асфальтированную дорогу. В конце концов свернули на уже знакомую Заречному улицу, где располагались особняки на несколько квартир для людей с достатком, и остановились у известного дома. Пять человек вошли в подъезд Иволгина, а Степа даже не попытался их остановить. Ему вдруг стало интересно: а что же будет дальше? Да, такое вот примитивное любопытство, можно сказать, не относящееся к профессиональным требованиям, обуяло опера. А старшие товарищи предупреждали:

– Не вздумай, Степа, с душой вникать в дело. Это противопоказано. Мент вообще не должен иметь душу, он должен выполнять приказ и следовать закону. И думают за него пусть начальники, они за все и отвечают.

А куда же деть ум и душу?

У семерки, которую призван защищать от посягательств извне Степа, осталось всего пяток дней. Конечно, если Рощин начнет действовать без правил, то Степа схватит Кима с сообщниками. Но пока безобразно ведет себя «великолепная семерка», а ей давно пора пощекотать нервишки, авось спеси поубавится.

Заречный дал команду Толику поставить авто в укромном месте и готовиться к отбою. Яна спала как убитая, устал и Толик, а у Степы открылось второе дыхание. Возможно – даже третье.

В тот час, когда Степа так удачно следил за «Вольво», Ежов умолял Алю не ходить к подруге на вечеринку, но та была непреклонна:

– Не помнишь, как я плакала, когда от тебя воняло чужими духами, а на груди и плечах красовались укусы и следы ногтей? Ты мне говорил: это для дела, Аля. Так вот сейчас я тебе скажу: моя подруга нужна мне для... приятного проведения досуга. Значит – тоже для дела. Понял, милый?

– Ты что, Алька, стала лесбиянкой? – ужаснулся он.

Аля окатила мужа уничтожающим взглядом, в котором смешались ненависть и отвращение, потом произнесла медленно, будто вдалбливая ему в голову каждую фразу:

– Понимаешь, Валя, человек думает о других так, каков он сам. Ты и твоя шайка-лейка законченные негодяи, естественно, о людях вы не можете судить хорошо. Для вас все скоты и сволочи, вы и стремитесь всех обскакать в подлостях, чтобы прежде доказать себе: вокруг одни мерзавцы, дави насмерть, иначе задавят тебя. Ну откуда вы такие беретесь? Как будто вас забросили инопланетяне, мечтающие погубить Землю и род человеческий. Вы же всех отравляете собой. Разве я такая была? Нет, это ты меня сделал циничной и жестокой. Так вот знай, дорогой муж, я поеду к подруге, потому что там будет мой молоденький любовник. Ах, какую рожу скорчил! Не нравится? А с чего решил, что тебе можно трахаться, а мне нет, а? Я люблю секс. От тебя радости в этой области немного, я и хожу на сторону. И знаешь, мне уже понравилось так жить. Пока.

Она поправляла прическу, подкрашивала губы у зеркала в прихожей.

– Алька, гадина, не бросай меня одного, – ныл Ежов.

– Рощина боишься? Правильно, Валя, бойся. То, что вы с ним сотворили, даже подлостью не назовешь. Понимаешь, милый, так с людьми нельзя – они ведь разные, не всякий будет сносить ваше битье, есть такие, кто в ответ ядовито укусит.

– Не учи меня морали! – рявкнул Ежов.

– Что ты, Валя, я благодаря тебе слишком аморальная, чтобы учить кого-то морали. Ну все. Не забудь в понедельник отвезти младшего к врачу, у него ухо болело. Меры я приняла, но ребенка должен осмотреть врач. Понял или нет?

– Ты не вернешься и завтра?..

– Нет, – сказала Аля, кротко улыбаясь, – не вернусь! Мы едем за город. Кстати, о птичках. Свою потаскуху Зинку не вздумай привести домой. Я хочу, чтобы мальчики выросли нормальными людьми, не такими, как мы. Грязь они не должны видеть. Не скрипи зубами, это ты у меня в кулаке, не я. До свидания, родной.

Он после ухода жены Валентин Захарович почувствовал себя таким одиноким и несчастным, что от жалости к себе и от злобы едва не зарыдал. Теперь он всех боялся, всех. Куликовский хранит в ментовке отпечатки. Зачем? Явно готовит гадость, прихватить мечтает и засадить. Они, менты, коварны, только и мечтают бросить на нары первых людей, дабы выслужиться перед областным начальством. А тут еще покойник преследует и жена, сука жирная и похотливая, досаждает. Вся жизнь пошла кувырком! Кстати, о жене. Ежов набрал номер знакомого из «Билайна» и, когда тот ответил, спросил:

– Я просил узнать, кто звонил на мобильный Алевтине восьмого мая вечером.

– Звонили с номера, который у нас не зарегистрирован. Я выяснил только, что звонок сделан с мобильника. Собственно, это все, на большее ты не рассчитывай. Кстати, сведения о клиентах не распространяются, только органы имеют право проверять и выяснять.

– Черт знает что! – бросил трубку Ежов. – Не хочет говорить. Мне не хочет! Мне! Сволочь! Ладно, я запомнил.

Выключив свет в комнатах, Валентин Захарович остался сидеть в темноте на кровати, держа пистолет в руке. Когда сон валил его на подушки, он подскакивал и озирался, затем опять жался к стене, вглядываясь в темноту, и ему мерещился Рощин. В конце концов он ушел в спальню к сыновьям: просто невозможно находиться без живых душ рядом.

3

Очередная ночь опустилась на город, а с нею пришли тишина и покой. В небольших городах ночью точно вымирает все живое, но бродить по ним в одиночестве в это время суток опасно. Нечаянно можно набрести на грабителя, а то и на подвыпивших ребят, от которых неизвестно чего ждать. В таких городах часто происходит нечто неординарное, загадочное. Возможно, от царящей в них скуки люди ищут выплеск эмоциям и энергии, только не умеют применять их в мирных целях. А может быть, знание того, что здесь ты застрял навсегда, толкает на непредсказуемые поступки, над которыми потом ломают головы ученые мужи, разгадывая загадку: что есть человек и какого черта ему не хватало?

И вот ночью жители, отложив проблемы, безмятежно спали. Уснула и Зиночка, едва коснувшись головой подушки. Бражник ворочался долго, все же и его одолел сон.

Сабельников, как чувствовал, прихватил в спальню телефон. Лежал на кровати и прижимал его к груди, как драгоценный дар. И вдруг провалился в объятия Морфея, не столь крепкие, как объятия смерти. Николай Ефремович и во сне не находил отдохновения, и во сне смерть пугала, он просыпался, таращился в потолок и заклинал Рощина позвонить. Посреди ночи телефон зазвонил. Но сон был уже крепкий, Николай Ефремович с минуту не мог очнуться, сообразить, что делать, а телефон звонил и звонил. Наконец Сабельников догадался, что надо всего-то поднести трубку к уху.

Голос Рощина он узнал сразу.

– Ты не понял, видимо, но свидания назначаю я, – заговорил тот резко.

– Подожди, Рощин, подожди. У нас есть предложение...

– Поздно. С предложениями вы опоздали ровно на восемь лет. Теперь я не принимаю предложения.

– Да ты знаешь, сколько мы тебе отвалим, дурак?

– Не волнуйся, свое я заберу без ваших подачек.

– Не понял, тебе не нужны деньги? Мы дадим пятьдесят тысяч! Это нормальная сумма. – Рощин тихо, с сарказмом рассмеялся. – Тебя не устраивает сумма, да? Ну ладно, дадим больше. Шестьдесят тысяч, годится? – Тот же смех. – Семьдесят! Ты слышишь, семьдесят! – Смех громче. – Ну ты грабитель! Семьдесят пять?

– Сто, – сказал Рощин.

– Что? Рощин, ты в уме? У нас... вернее, в банке Фоменко компьютерная система...

– Сто тысяч долларов, и ни центом меньше, – отчеканил Ким. – Завтра в шесть вечера сумма должна быть доставлена в парк на третью аллею от входа, отходящую от центральной аллеи влево. – Николай Ефремович шевелил губами за Рощиным, запоминая каждое слово, а с бодуна голова работала со скрипом. – Сумку с деньгами оставить на скамье и уйти. Это сделать должен один человек, а не все вы скопом. И еще. Меня не интересует, есть у кого-то из вас деньги или нет. Если ты разделишь сумму на семь человек, а у кого-то не будет денег и долю свою он не внесет, примирение не состоится. Либо вся сумма, либо... платите и «за того парня». Понял? И без ментов! Все.

– Рощин, погоди! Рощин, выслушай...

Гудки. Николай Ефремович потянулся к бутылке. А ее оседлал волосатый чертик и гомерически хохотал, показывая кривые и крохотные зубки. Взяв адскую тварь двумя пальцами за хвостик, Сабельников отбросил нахаленка в сторону, как мышку, налил в хрустальный стакан виски и улыбнулся. Деньги, однако, любят и покойники! Дело слажено, банзай!

Арнольда Арнольдовича мучила бессонница. Внутри его образовался коктейль из ужаса и вины, раскаяния и негодования, а еще стыда. Все это в комплексе люди называют совестью, она-то и не давала редактору спать. А еще не давала уснуть уверенность, что все кончено в его жизни. В ночь свидания с Кимом у часовни в его сердце врезался бур и никак оттуда не выходил. Иногда ввинчивался глубже, бывало, немного отпускал, но постоянно находился там.

В эту бессонную ночь Медведкин проживал свою жизнь еще и еще раз. Зачем было столько суеты, гонки за призрачными мечтами? А результат плачевный. Карабкался он по служебной лестнице с упорством маньяка, сметая конкурентов, и докарабкался до затрапезной должности редактора газетенки, о существовании которой за пределами города никто не подозревает. Так стоил ли тот путь таких усилий? Ни одного смелого репортажа. А ведь его считали в университете и в первой газете, где он работал, талантливым. Статьи его печатали в области и в столичных газетах. Потом он женился, переехал сюда из-за квартиры и перестал слать статьи в большие газеты. Выходит, во всем виновата жена, заставившая приехать в этот городок, откуда она родом? Медведкин усмехнулся. Удобно спихнуть ничтожество собственной натуры на жену, но Арнольд Арнольдович в этом вопросе остался честен. Нет, она здесь ни при чем. Человек сам творит свою судьбу – это его право и наказание. И то, к чему он пришел, дело его собственных рук.

Арнольд Арнольдович вздыхал со стоном, ворочался и возвращался мысленно в безрадостное прошлое.

Он многое знал о городе, многое расследовал из профессионального любопытства. Что мешало ему опубликовать журналистские расследования? Трусость. Его, журналиста с редким талантом, устроили житейские радости. И вот он никто. Уважения нет, удовлетворения от работы нет, покоя нет, счастья и подавно нет. Семья? Да, пожалуй, удалась только семья. Славная жена, прекрасные дети, очаровательные внуки, но... им он не может поведать свои тревоги. Стыдно потому что. А ведь так хочется прильнуть к близкому человеку и пооткровенничать! Близкие всегда верили, что папа и муж поступал только правильно. Невдомек им только, что папа и муж обманывал домочадцев, выставляясь дома борцом за свободу слова, а перед Сабельниковым и компанией – лакеем с присказкой «чего изволите». За свободу слова в городе не оставляют на руководящем месте, а он руководил, ибо пел с чужого голоса. Однако дома он вырастал в того человека, которым должен был стать и не стал. Вот так прожита жизнь, целая жизнь. Это называется – мимо лузы.

Медведкин сел, потер ладонью грудь. Сердце. Болит.

Хрусталев, помолившись как умел, с опаской лег на широкую кровать из итальянского гарнитура. «Надо поспать», – уговаривал он себя. Его тоже мучила бессонница, но несколько другого порядка, чем Медведкина. Боялся, что уснет, а Рощин придет. Стоило Матвею Фомичу представить себе Кима у своей кровати, как его охватывала паника, и он подскакивал и жался в угол, натягивая одеяло на голову. Жена с детьми уехала на дачу – ведь суббота, а завтра воскресенье. На даче он впервые увидел призрак Рощина, поэтому туда больше ни ногой. Да, завтра будет ровно неделя, как его мучают кошмары, кошмарнее не бывает. Повсюду он ощущает присутствие Рощина, и все ему кажется, что вот сейчас возникнет Ким из воздуха и прикончит Матвея Фомича.

Ему было начихать на газету «Грани» с этой дурацкой статьей. Подумаешь, накатали материальчик о стрельбе по часовне, оболгали лично его – Хрусталев-то не выстрелил ни разу, а там написано... Ну и что? Это все пустяки. Не пустяк Рощин. Матвей Фомич не сомневался в пришествии Кима с того света, поражаясь неверию остальных и их убежденности, что того света нет. Есть!

После двенадцати ночи Хрусталев начал придремывать. И вдруг раздался осторожный стук по стеклу. Матвей Фомич открыл глаза и скосил их на окно. За ним стоял Рощин. Нет, это невозможно! Матвей Фомич зажмурился, юркнул под одеяло с головой и так пролежал до утра, задыхаясь от духоты и... Эх, слаба человеческая натура.

Утром Хрусталеву было стыдно даже перед собой. Замывая кровать и стирая постельное белье, он вдруг вспомнил:

– Третий этаж! Я живу на третьем этаже! Боже мой!

А Рощин стоял в окне! Матвей Фомич снова похолодел и... решился на акт покаяния по совету Анастасии.

4

Утро, пятнадцатое мая, воскресенье, девять часов. Сбор назначил Сабельников в своей резиденции. Когда товарищи по несчастью, срочно вызванные мэром, притопали на совет, Николай Ефремович сначала их обвел красными глазами, затем набрал номер Ежова. Едва услышав голос своего заместителя, выдал такой шквал ненормативной лексики, от которого штукатурка должна была посыпаться. Но не посыпалась. Через двадцать минут («Вот скорость!» – отметил мэр) Ежов сидел в гостиной с виноватым видом. Вот теперь Николай Ефремович был удовлетворен. Вкратце он доложил об изменениях в отношениях с покойником. Они за ночь значительно потеплели, но, чтобы стали жаркими и прекратилось всякое с его стороны преследование семерых, нужно дать Рощину всего-то каких-нибудь сто тысяч долларов. На каждого приходится смехотворная сумма: 14 тысяч 285 долларов и 71 цент. Выложить нужно всем по круглой цифре, так как центов у нас днем с огнем не сыщешь, следовательно, на нос выходит по 14 тысяч 286 долларов без центов. Сумма получается 100 тысяч 2 доллара, и пусть он там, в преисподней, ими подавится! А два доллара этой мертвецкой морде Рощину на чай!

– Но зачем покойнику деньги? – Зиночке не хотелось опустошать карманчик. Ой как не хотелось! Лучше бы бабки в дело пустить, например лишний бриллиантик купить. Это надежно, изысканно, красиво и места не занимает.

– А мне до лампочки, центом больше или центом меньше, – сказал Арнольд Арнольдович, глупо радуясь. – У меня такой суммы не было, нет и не будет никогда.

– Да и у меня затруднения, – сообщил Бражник, – налички нет. У меня по вашей же вине бизнес не шел. Вы все время ставили мне палки в колеса, подсылали проверяющих, которые меня доили.

– Только не надо прибедняться, – напустился на него Сабельников. – Я знаю твой установочный капитал и прибыли, так что нечего тут петь жалобные песни! Деньги все должны доставить не позже пяти тридцати вечера без разговоров, иначе...

Зазвонил мобильный у Фоменко. Его жена доложила, что в городе настоящий бум. Все читают газету «Грани». Ее, как выяснила жена Фоменко, кто-то ночью разложил на скамейках, на парапетах, у подъездов. Мало того, газету раздают бесплатно мальчишки на улицах города.

Сабельников тут же позвонил в администрацию дежурному. Звонил долго, тот никак не подходил. Наконец подошел, Николай Ефремович приказал ему немедленно проверить свой кабинет, не украдены ли оттуда газеты. Тот отказался, потому что он не имеет права открывать кабинеты без особого на то распоряжения.

– Я кто? – зарычал в трубку мэр. – Я и распоряжаюсь особо! Ах, тебе письменное распоряжение? Быстро бери ключ и проверь кабинет. Там, в шкафу, должны лежать пачки газет. Быстро! Или я тебя... – пока дежурный проверял кабинет, Сабельников повернулся к «своим»: – Вот вам и Рощин. Откуда взялись газеты, если мы их вчера скупили? Это все он... Боюсь даже предположить, что он нам еще заготовил. Лучше откупиться сейчас, иначе нам хана.

– Но почему он тогда так мало запросил? – вздернула бровки Зиночка.

– Ничего себе! Мало! – хохотнул Арнольд Арнольдович. – Вы, любезная, на этой планете находитесь? Хорошо вы устроились у себя в белом доме, если сто тысяч баксов для вас мало.

Тут дежурный сообщил по телефону, что газеты лежат в пачках в шкафу.

Так, значит, их не выкрали. Следовательно, Рощин заранее сделал запас, предположив, что семерка может скупить тираж. Да, ясно: он не остановится на полдороге, в этом теперь уверились все без исключения. Дорога каждая минута, надо сделать все возможное и невозможное и собрать деньги.

– Всем принести «зеленые»! – изрек мэр.

– Но у меня их нет! – вскочил злой Арнольд Арнольдович. – Понимаете, нет! Я не ворую. Мне красть негде, разве что строчку в газете, но она, как известно, стоит копейку. И мне наплевать на ваши угрозы, я все равно не принесу нужной суммы. Даже моя квартира столько не стоит. Вот, вот, берите!

Он в запале вывалил содержимое карманов, там едва набралось сто рублей. Хотел взять слово Бражник, но Сабельников, догадавшись о теме его речи, выставил вперед ладонь, мол, закрой рот, говорю я:

– Что ж ты, Арнольд Арнольдович, в жизни так мало добился, что и откупиться тебе нечем? – Медведкин побагровел и заскрежетал зубами, а мэр продолжил: – Это тебе минус. Однако вынужден признать, что Арнольду Арнольдовичу действительно таких денег не наскрести. Поэтому должен донести до вашего сведения, что, если мы не выложим всей назначенной суммы, нам каюк и хана. Так сказал Рощин: либо вносим сто тысяч, либо каюк. Предлагаю разделить его долг на шестерых. Потом Арнольдыч отдаст нам. Не он, так дети его расплатятся.

– Не согласен! – взревел редактор в гневе. – Ишь, чего захотел! Детей моих рабами сделать? Чтоб пожизненно у тебя в холопах были, как встарь? Знаете что? Мне все равно, что со мной сделает Рощин. Поняли? Это вы бойтесь, а я уже ничего не боюсь. Я готов даже умереть. Меня вы растоптали, но детей и внуков топтать не дам! А посему ухожу! Дома подожду приговора Кима.

Он направился к выходу, но дорогу ему перегородил Фоменко:

– Не стоит бросать товарищей в беде, Арнольдыч. Мы сумеем что-нибудь придумать. Я лично согласен, чтобы прекратить этот кошмар, внести за тебя... Сколько там, если разделить на шестерых?

Сабельников нажал на кнопки калькулятора:

– По 2 тысячи 381 доллару. Итого: 16 тысяч 667 долларов на каждого.

– Учтите, расписок не получите, – предупредил Арнольд Арнольдович, возвращаясь на место. – Честно говоря, так это вы мне должны. Все до единого. Это я вам помог разорить столько людей, что пора и поделиться. Рванули бы пайщики из «Шанса» без моих гнусных статей? Фигушки. Я эти деньги отработал, продав честь. Вносите!

– Честь стоит дешевле, – цинично заявила Зиночка, не желавшая платить «за того парня».

– Это у вас! – огрызнулся Медведкин.

– Извините, но я тоже материально... – обратился ко всем Бражник.

– А вот ты заткнись! – заорал на него Сабельников. – А то сейчас выяснится, что ни у кого нет денег, все корки грызут, а я должен платить за всех. Жена ваша, Геннадий Павлович, ходит не в искусственной шубе, и не стразы сверкают на ее пальцах. Каждый год на курортах с семьей отдыхали, пока Рощин в колонии сидел. А вы хотите прикинуться нищим? Вот вам! – Николай Ефремович сложил кукиш и начал бить им по столу, приказывая: – В половине шестого! Мне! Привезти! Бабки! Всем!

– Моя валюта хранится в банке Фоменко, – влез Ежов.

– И моя! – взвизгнула Зиночка.

– И моя, – вздохнул Хрусталев.

– Как дела в банке? – грозно ударил кукишем по столу Сабельников.

– Ребята вторые сутки не спят, – оправдывался Фоменко, очевидно, рассчитывая на сочувствие. – Поймите, отыскать поломку, то есть сбой в системе, сложно. Проверяют и на вирусы, а их сотни. Но дело движется к финалу, не беспокойтесь. Возможно, сегодня все будет известно, а пока банк парализован. Я уже понес дикие убытки.

– Значит, так! – снова ударил Сабельников по столу кукишем, очевидно, вошел в раж и забыл разжать пальцы. – Занимайте! Грабьте! В одиночку, скопом, но! Чтоб в полпятого бабки были!

А в городе банк Фоменко уже был на устах. Вот интересно, откуда люди узнают подробности? На этот вопрос не ответили бы даже агенты советского КГБ, а те знали абсолютно все, даже мысли умели читать.

– У меня свояченица работает в банке, говорит, паника там страшенная, – рассказывала одна женщина двум подругам у рынка, поставив полные сумки на тротуар. – Ничего понять не могут, не имеют доступа к счетам, представляете?

– Господи, а мой-то у Фоменко деньги хранил... – чуть не в обмороке оказалась одна из двух. – И ведь я ему говорила: Фоменко подлец, не неси к нему деньги. Не послушал – проценты выше у Фоменко. Да хоть бы правда – проценты, а то всего процент...

Мужчины в ресторане:

– Я с него шкуру сдеру, а свое получу. У меня и валютный счет открыт.

– А я бабки в государственном банке храню. Меня не прельстишь никаким процентом, потому что знаю: сгребет частник бабки и дунет за границу. А ты потом ищи ветра в поле. Пусть немного капает в госбанке, зато надежно и спросить есть с кого.

– Я тоже держу в банке, но... в трехлитровой! Закопал в огороде и теперь спокоен. Я самый умный! Выпьем?

Тема оказалась такой же актуальной, как и стрельбище на кладбище. В общем, город был взбудоражен, но дальше пересудов дело, к счастью для семерки, не шло.

5

Арнольд Арнольдович удалился от мэра, впервые чувствуя себя на коне: не его поимели, а он. И бур отпустил сердце. Начался сбор денег. Все, что называется, поскребли по сусекам, ведь деньги должны работать, поэтому держали их кто где: в банке, в деле.

Зиночка попросила денег у мужа. Врала безбожно про какой-то долг, о котором забыла, а проценты выросли... а банк Фоменко не работает... а счетчик включен, и за сутки еще сумма удвоится, выручи, любимый, такое неприятное недоразумение. Он, конечно, едва в обморок не упал от названной суммы. Она и тут нашлась, соврала, что заняла, когда покупала машину и строила гараж, – это же надежное вложение капитала. Муж отругал ее за бесхозяйственность, но деньги дал. Муж Зиночки предпочитал свое хранить при себе.

У Хрусталева часть нужной суммы была дома, остальное занял без труда, ведь его знакомые отлично осведомлены о платежеспособности Матвея Фомича. Раз уж ему так срочно понадобились деньги, а в воскресенье взять их негде, значит, действительно, обстоятельства непредвиденные. Хрусталев в кабинете мэра ни словом не обмолвился по поводу вымогательства Рощина, сидел и молчал. Потому что готов был отдать все, что имел, лишь бы Рощин исчез навсегда из его жизни. Ничего, он еще наскребет, денежки липнут к его рукам.

Ежов расставался с суммой со слезами. Хотя у него тоже помимо банка приличная наличность хранилась дома.

Фоменко наскреб всю сумму, но это оказалось все, что у него имелось. Сапожник без сапог, банкир без налички в кармане – так, мелочишка детишкам на молочишко.

Сабельников поступил просто: достал из сейфа.

Труднее деньги достались Бражнику. Он отдал почти за полцены автомобиль знакомому, давно просившему продать ему машину. Но всех денег у того тоже на руках не было, так что нужной суммы и близко не набралось. Выгреб из домашней кубышки, предназначенной на черный день, – все равно недоставало. Жена побежала по знакомым, перехватила там и сям... В общем, Бражник приплелся к Сабельникову с половиной денег, причем в рублевом эквиваленте, выпросил у того взаймы. Мэр, предварительно взяв расписку на условиях, что долг Бражник вернет с процентами, внес за него недостающую сумму.

Семерка расселась по машинам и отправилась к парку. Сумку с деньгами поручили отнести на условленное место Медведкину. Тот дождался, когда стрелки часов придвинулись к цифре шесть, взял сумку и пошел, озираясь, как преступник. Добрался до скамейки на безлюдной аллее, поставил сумку.

И вдруг... Все произошло так банально, за считаные секунды! Внезапно, словно из засады, выбежали два парня, один догонял второго. Первый бежал с сумасшедшей скоростью на Арнольда Арнольдовича, который немного растерялся. Парень его грубо толкнул, освобождая себе дорогу, и побежал дальше. Медведкин упал, больно ударившись задом, мимо пронесся второй. Арнольд Арнольдович поднялся, держась за ушибленное место рукой, глядь – а сумки нет! Он вернулся к ожидавшим его у входа в парк шести человекам, которые забросали его вопросами:

– Ну как? Деньги забрали? Ты видел? Кто это был? Рощин?

Он рассказал, как забрали деньги, и ни у кого не возникло сомнения, что сделали это люди Рощина. Семерка с облегчением разъехалась по домам. Николай Ефремович выпил на радостях бутылочку виски, пообщался с чертиками, компания сегодня ему даже понравилась. И вдруг раздался телефонный звонок:

– Где деньги?

– Рощин? – остолбенел тот. – Ты же забрал их в парке.

– Я их в глаза не видел, – жестко сказал Ким, отчего Николай Ефремович подпрыгнул на месте будто ужаленный.

– Врешь! Забрал! – закричал. – Твои люди забрали!

– Ты забыл, я никогда не лгал. Где деньги?

– Но... их... забрали... Медведкин видел...

– Ты, видимо, со мной шутить вздумал. Завтра деньги должны быть доставлены на набережную в восемь вечера одним из вас. Учти, у меня местность набережной будет под контролем. Пусть Хрусталев или Зинка прогуливается по берегу с сумкой у самой воды. И не сочиняй больше сказок вроде «твои люди забрали». А сегодня, чтобы вы не расслаблялись, я приготовил... Вообще-то неожиданный поворот всегда интереснее, не правда ли? Итак, завтра в восемь и без глупостей, понял? Не забудь, будет сюрприз.

Гудки. Еще сто тысяч! Сто тысяч долларов! Две бензоколонки и почти семнадцать тысяч уже тю-тю. Николай Ефремович застонал как раненый зверь.

Жаль расставаться с автомобилем, который знаешь как свои пять пальцев, разбирал его по частям, собирал, превращая изъездившуюся клячу в удалого коня. Бражник ехал в своем авто по улицам в надежде, что теперь-то Рощин оставит их в покое. Да нет, маловато было надежд, где-то на дне души таилась тревога, что с ними проделали скверную шутку. За последние дни он устал так, как, наверное, не уставал за всю жизнь. Дело не в том, что Рощин угрожает его жизни, хотя именно сейчас Бражник понял ей цену, а в том, что с появлением Кима внутри пошла переоценка, как у Арнольда Арнольдовича, который бросил ему оскорбительное и унизительное слово. Он не хотел признаться даже самому себе, но уже знал, что приятель прав. Правда, у Бражника вполне ладится бизнес, он не сидит с семьей на сухарях, отдыхать ездит за рубеж. Пусть не летом, а весной или осенью, поскольку так дешевле. Пусть не два раза в сезон, а один, чередуя: год на отечественном пляже, год на заграничном. Но... Он мог добиться большего. И не сумел! Вот мысль, ранящая больней ножа, пистолета, ядовитых зубов.

В момент взлета «Шанса» он чувствовал в себе небывалый подъем, это был шанс и для него – один из тысячи. Втайне он действительно завидовал Рощину, которому почему-то все давалось легко. Был нищим – стал миллионером, был неизвестным – позже о нем писали газеты, включая областные. Ко всему прочему он отдал в руки Бражника «Шанс», кинул кость, так сказать, с барского плеча. Это задевало самолюбие. Хотя, если здорово рассуждать, Рощину не столько сам «Шанс» был нужен, сколько кредиты для его предприятий. Деньгами он распоряжался разумно, возвращал кредиты. Ну немножко действовал на нервы. Всегда такой уверенный, такой деловой... Рощин крутил громадными деньгами, мыслил глобально, а Бражник был всего-то исполнителем его воли. И ему адски захотелось взлететь ввысь. Он использовал популярность Кима, свой статус председателя правления, доверчивость людей. Все ниточки были в его руках, однако в ответственный момент он вдруг почуял шкурой, что Кима топят основательно, а он еще может выплыть. Да, его купили! А что? Всех покупают, у каждого есть цена. Он испугался идти до конца, испугался своры Сабельникова. Свора тоже это поняла. Его купили, но не расплатились, взяли и окунули в дерьмо. Ким создал «Шанс», Бражник помог утопить и «Шанс», и Кима.

Иногда он спрашивал себя: если бы удалось стать мэром, помог бы он Киму избежать тюрьмы? Нет, никогда. Это признание покоилось в темном уголке внутри, ни один из живых не знал о нем, только Арнольдыч частично раскусил Бражника. Геннадий Павлович прямо-таки ощущал физическую боль при виде Рощина. Он его не просто ненавидел – он его люто ненавидел, со всей страстью завистника. А были ли объективные причины для подобной ненависти? Да в том-то и дело, что не было причин. Всем он обязан Рощину, благодаря Киму у Бражника сейчас есть предприятия, имя и вес в определенных кругах. Но как раз за это он и ненавидит Рощина, сгноил бы его в тюрьме, придушил бы собственными руками – за благодеяния и за то, что сам же украл у Кима. Абсурд? Нет, жестокая и неприкрытая правда.

Геннадий Павлович не торопился домой. Семья его тоже утомила. Ведь ради нее он шел на всяческие дрянные делишки. И тут он снова поймал себя на лжи. Так уж повелось – лжет и себе. Его дома уважают, а он их нет. Не уважает как раз за дрянные делишки, которые приходилось делать ради них. Да, он, что называется, бегал на сторону, а любовницам тоже подавай супермена с бабками в кармане, и их хотелось удавить. Заколдованный круг. Куда ни ткнись, все от тебя чего-то ждут или требуют сверх положенного. Бражник припарковался у недорогого кафе со сносной кухней, мечтая об одиночестве. Заказал водки и салат на закуску. Принесли. Налив из графинчика в рюмку, произнес:

– За тебя, Ким, чтоб ты сгорел!

Выпил, неторопливо закусывал...

– Ваша машина «девятка» синего цвета?

– Да, – поднял Геннадий Павлович изумленные глаза на милиционера.

– Пройдемте к ней, – приказал тот и бросил второму: – Давай понятых.

Понятые? Бражник поднялся, утираясь салфеткой, чувствуя в теле легкое дрожание, предвестник беды.

Вышли. У машины стоял еще один милиционер, и он торжественно сообщил:

– По устному заявлению мы должны произвести обыск у вас в машине. Понятые на месте? Хорошо, приступайте. Это ваша машина, вы утверждаете?

Бражник лишь кивал в потрясении, плохо отдавая себе отчет, что происходит, даже тогда, когда под бампером обнаружили пакет с белым порошком. И, только услышав, что белый порошок – это предположительно героин, и когда на его руках защелкнулись наручники, Бражник заорал во всю глотку, глядя в небеса:

– Ким! Ненавижу! Слышишь? Ненавижу!

6

Наступил понедельник, шестнадцатое мая. А середина месяца – время конвертов. Тут уж бегом беги на место службы. К тому же поиздержались все сильно в связи с выходками Рощина.

Ежов не мог пропустить важный день, но начал утро с того, что завез по просьбе жены младшего сына в поликлинику. Прихватил и старшего против его воли – неважно, что он школу пропустит. Валентину Захаровичу разъезжать одному по городу страшно. Детям не скажешь: папа боится мертвеца, прикройте, детки, папочку родного своими щуплыми тельцами, потому суровый приказ – и оба сына в машине хнычут. Кстати, Валентин Захарович никогда не объясняется ни с сыновьями, ни с сослуживцами, ни с электоратом. Сказал – все! И попробуй не сделать. Ни одну мелочь не забывает.

В регистратуре поликлиники на его появление должным образом не прореагировали. Он постоял немного в растерянности – ведь это же он, Ежов, пожаловал в их паршивую поликлинику с сыном, а реакция – ноль! Ежов взял карту ребенка и потопал к кабинету. А там очередь три человека. Он вернулся и надменно бросил в окошко регистратуры молоденькой медсестре:

– У кабинета очередь. Я не могу ждать.

На ее смазливом личике обозначилась усмешка, и она сказала:

– Что ж поделать, очередь небольшая, пройдет быстро.

– Вы не поняли? – у Ежова свело скулы. – Я не хочу ждать.

– Приходите в другое время, – откликнулась девица, копаясь в бумагах.

– Завтра вы здесь не работаете! – процедил Ежов и размашисто, показушно негодуя, развернулся, намереваясь пойти к главврачу.

– Что за тип невоспитанный? – спросила медсестра у кого-то в регистратуре. Но вопрос был услышан «невоспитанным типом», равно как и дальнейшие фразы.

– Да это же Ежов! – ответили девушке.

– А кто он такой?

Удар был ниже пояса. Ежов полагал, что его в городе знают лучше, чем кинозвезд первой величины, а выходит, какая-то девчонка из регистратуры поликлиники о нем понятия не имеет. «Ну теперь она меня запомнит!» – пронеслось мстительно в голове Ежова. Через минуту впереди Валентина Захаровича летел главврач. В регистратуре начался скандал, главврач орал, девчонка оправдывалась. Наконец она выпалила:

– Да пусть он сам работает здесь за эту зарплату!

Главврач отвел Ежова с ребенком в кабинет, потом вернулся в регистратуру и ласково сказал девушке:

– Не обращай внимания, а меня извини. У Ежова мания величия, он болен, а мы, медицинские работники, должны к больным относиться со всем вниманием и пониманием. Ты простила?

Инцидент в поликлинике полностью вышиб из головы Рощина. Ежов нервно крутил руль автомобиля. Приехав в здание администрации, поднялся с сыновьями в свой отсек и приказал секретарше вызвать личного водителя, чтобы тот отвез детей домой. Вскоре забыл и о детях, потому что на его стол секретарша начала складывать конверты. А в них суммы. Разные. В зависимости от места. Каждый руководящий работник обязан внести раз в месяц энную сумму. Как обозвать систему конвертов, еще не придумали. Взятка? Это звучит как-то грубо и неправильно. Дело в том, что за время своего правления Сабельников отбирал руководителей на ответственные места, словно в питомнике породистых собак. Есть, конечно, в городе руководители, пославшие мэра с его командой за зеленые долы и горы. Но это те, кто в тяжелые времена смог удержать государственные предприятия от банкротства, вышел напрямую к иностранным заказчикам и живет с рабочими припеваючи. Таких мало. Их терпеть не могут служащие администрации. А простые смертные, посаженные в кресла директоров, начальников, послушно и терпеливо несут дань.

Далеко не каждому чиновнику удалось заполучить теплое место, потому идет честный дележ: я урвал, на и тебе чуточку из благодарности. Схватить никого за руку не удастся даже ФСБ, ибо продумана процедура до мелочей. Конверт попадает к адресату через посредство нескольких рук. Главный адресат – Сабельников, но на конвертах его фамилии не найти. Сначала конверт приносят секретарше определенного отдела, та передает своему начальнику, не раскрывая. Тот несет, уже раскрыв и переложив к себе в карман совсем немножко, своему непосредственному начальнику, который стоит над отделами и имеет статус заместителя главы. Например, Туркиной или Ежову. А уж замы, забрав чуть больше первых из конверта, несут мэру.

Эту систему ввел Сабельников. Раньше не догадывались, что благодарность имеет обязанности. Таким образом, Сабельников создал монолит из чиновников. И хотя срок его пребывания на посту мэра заканчивается, однако он уверен, что займет любимое кресло вновь. Да, уверен! Как встанет народ с транспарантами «Оставьте нам Сабельникова!», так никакие законы народной воле не указ. А народ встанет. Его погонят те, кто носит конверты, – у них рычаги крепкие.

Ежов, получив три конверта, выпроводил секретаршу с детьми и в упоении пересчитал наличность. Треть предназначена ему, а две трети Николаю Ефремовичу. Много ему. Жалко денег. Господин мэр не занимается делами уже давно, лишь пьет и с чертями в войну играет, но купоны продолжает стричь. Несправедливо. В течение трех дней будут приносить конверты. В течение трех дней у Ежова будет выкручивать нутро и руки, отдающие деньги. Нет, пора, пора менять отсек и трон.

Валентин Захарович очнулся от тяготивших его дум из-за звонка мэра. Последние дни, когда тот звонит, у Ежова будто отрывается кусок от сердца. Каждый его звонок – это ЧП. Вот и сейчас мэр срочно потребовал к себе в отсек. Ежов рассовал деньги по конвертам, ведь не инкогнито же приносит бабки, Сабельников хочет знать, кто конкретно и сколько прислал, а узнаёт это по почерку и по сумме. Одну-другую минуту постоял Ежов в нерешительности, но все ж направился к мэру, предчувствуя неладное.

Та же картина: Зина, Медведкин, Фоменко, Хрусталев... Прямо родными они стали, неразлучными. А где же Бражник?

Первая новость: Куликовский сообщил, что Бражника арестовали за наркотики – вез в машине около двухсот граммов героина под бампером, грозит ему как минимум десятка. Вторая новость едва не убила всех, кроме Медведкина: деньги не попали к Рощину, их забрали совершенно случайные парни. У Зины началась истерика. У Ежова затряслись руки, прямо как у Сабельникова после дикого перепоя, едва смог в стакан водички налить. Хрусталев – вещь в себе. Фоменко уже в ауте от бессонных ночей. Встал глобальный вопрос: что делать?

– Вы же понимаете, – говорил мэр с обреченностью в голосе, – что Бражник не имеет отношения к наркотикам, их подбросили. Не будем выяснять, кто подбросил, и так ясно. Рощин и нас по тому же принципу... Помните, «вашими же методами»?

– Нет. – Обреванная Зина заголосила так, что Ежову пришлось вторую дверь закрыть, дабы секретарша и люди в приемной не слышали воплей первой леди. А она продолжала причитать: – Боже мой, что же нам... Я уже не могу, я на грани... В мой автомобиль пальцем тыкают на улице из-за мерзкой газетенки. Еще мужу она не попалась, он обязательно спросит, что я делала на кладбище ночью. Он поймет статью превратно, подумает, что я... и шесть мужчин... на могилах... он ревнивый. Я больше не вынесу!

– Значит, надо собрать сумму еще раз, – понуро произнес Сабельников. – Ты же сама говорила, что Рощин мало запросил, вот теперь получается уже по тридцать штук баксов с носа...

– Я не хочу платить! – зарычала Зина. – Кто нес сумку? Он? – Указательный палец Зины ткнул Арнольда Арнольдовича в грудь. Тот отвел руку и пересел подальше от нее. – Вот он пусть и возвращает сто тысяч.

Арнольд Арнольдович поступил некрасиво. Это обсудили позже, а в тот момент все просто обалдели. Сначала он молча показал Зиночке фигу, но это полбеды. Потом повернулся спиной, наклонился вперед и похлопал себя по круглым ягодицам. Затем, выпрямившись, взметнул кулак, согнул руку в локте, а второй рукой отбил по месту сгиба. Еще и средний палец распрямил, а после двумя руками этак у бедер сделал жесты, как бы натягивая на себя... Поступок Медведкина подвергся осуждению. Молчаливому. Даже Зина замерла, вытаращив глаза. Но через паузу она бросилась на редактора как дикая кошка. Никто не ожидал, что набитая перинка – Зиночка – способна так высоко прыгать. Они повалились с Арнольдом Арнольдовичем на пол и покатились по длинному кабинету с совершенно зверскими звуками. Фоменко, Сабельников и Ежов кинулись их разнимать. Хрусталев поднял к подбородку коленки и следил за потасовкой со стула, не выражая ни осуждения, ни одобрения. Первым от борющихся отлетел Ежов, схватившись за скулу, – Зина огрела его кулаком. Вторым взвыл мэр. Куда его ткнула кулаком Зиночка – неизвестно, но он разозлился и принялся шлепать ладонью по тугому заду Зинули, ползая за нею на коленях. Следующим застонал Фоменко – на его лысине появились отчетливые следы когтей.

В этот исключительно семейный момент в кабинет вошел Степа. Его, разумеется, сразу не заметили, а он с открытым ртом застыл возле двери в потрясении. Хрусталев робко проблеял:

– Господа! Господа, к нам пришли.

– Прекратите! – запыхтел из угла Ежов, державшийся за щеку. – Безумцы!

Однако их попытки остановить драку не возымели успеха.

– Смир-рно! Равнение на дверь! – гаркнул Степа.

Подействовало. Головы дерущихся разом поднялись, глаза увидели Степу. Драчуны вставали с пола, тяжело дыша и кряхтя. Арнольд Арнольдович лежал на спине, задыхался и посинел – Зиночка оседлала беднягу, а того, по всей вероятности, хватил сердечный приступ. Степа первый сообразил, что редактору плохо, и бросился оказывать первую помощь, столкнув с Медведкина Зиночку. Та полетела на пол, задрав выше головы ноги. Степа ослабил на шее Арнольда Арнольдовича узел галстука, расстегнул верхние пуговицы рубашки, снял с себя куртку и принялся обмахивать ею редактора. Фоменко звонил в «Скорую». Через полчаса врачи увезли несчастного, поставив предварительный диагноз: обширный инфаркт.

Степа обвел глазами драчунов – спросил:

– Что здесь произошло? – А в ответ тишина. – Я оказался свидетелем драки, в которой едва не убили человека. В чем дело?

– Мы немножко повздорили, – нахмурился Фоменко.

– Немножко? Поэтому у вас расцарапана лы... голова сверху?

– Вас это не касается! – зло отчеканила всклокоченная Зина. – Занимайтесь своим делом, а в наше не лезьте.

– Грубо. Я пошел.

– Стойте, Степан, – остановил его мэр. – Это я вас вызвал. Извините за неприличную сцену... – Мэр извинился, кажется, первый раз в жизни! – Просто у нас сдали нервы. Дело в том, что Рощин атакует слишком активно. Боюсь, его обещание уничтожить нас за семь дней выполняется по полной программе. Вы, Степан, посвящены в эту историю и должны понимать, что огласка нам нежелательна. И так уж мы стали притчей во языцех в городе... Мы сейчас растерянны и напуганы.

Мэр рассказал Степану все, включая странности в банке, арест Бражника и вымогательство. Степа не преминул дополнить:

– Вы забыли статью в газете и поход к жене Рощина. Зачем вы к ней ездили?

– Ну... как вам... – замялся мэр и не догадался спросить, откуда оперативник знает про визит в дом Кима. – Мы вышли со встречным предложением, так сказать. Хотели встретиться с Рощиным. Только не спрашивайте зачем! У нас мирные цели, а у него, как видите, нет.

– Ничего пока не вижу, кроме того, что в газете напечатана правда, которую вы от меня скрыли. Побывав на кладбище, я сам обнаружил следы от пуль на стенах часовни. А за вандализм на кладбище...

– Какой вандализм? – спросили в унисон четыре человека, за исключением онемевшего от страха мэра, вскинув на оперативника испуганные глазенки.

– А разве стрельба – не вандализм? – усмехнулся Степа. Он не стал открывать все карты, говорить, что знает и про эксгумацию. – Так вот, за стрельбу вы должны ответить. Не Рощин же ее устроил, а вы. Далее. На бензоколонках сработало взрывное устройство – эксперты уже определили. Но лично я сомневаюсь, что бомбы оставил Рощин. Сбои в банке? Да, серьезно. Но вы же не хотите сказать, что Рощин обладает могуществом ФБР, ФСБ и прочих сил государственного масштаба с суперсовременной техникой? Куда ему, покойнику-то...

– Вы, Степа, говорите с иронией, а она в нашем случае неуместна, – скромно встрял Хрусталев. Он изменился до неузнаваемости. Из хитрого и льстивого, вкрадчиво-напористого и скользкого типа преобразился в тихого, с безличным смирением человечка. – Нам очень страшно. – Оглядел всех и добавил извиняющимся тоном: – Мне страшно, остальным – не знаю.

– Правильно заметили, – не смутился Степа. – Я так говорю потому, что вы чего-то недоговариваете. Все у вас вокруг да около получается. Как в машине Бражника обнаружили героин?

– Рощин подложил, – ответили хором.

– Допустим. Хотя неубедительно. Вы знаете, сколько стоит двести граммов героина? Где же найдется тот дурак, который, чтобы засадить Бражника, выбросит на ветер такие деньги? Это ж идиотом надо быть. Так что ваш довод, будто Рощин подложил героин, от лукавого. А сердечный приступ редактору тоже Рощин состряпал?

– Он довел нас до... – взвизгнула Зина. – Неужели вам не ясно? Я требую охрану. Я не могу жить в этом кошмаре. Я ответственное лицо, и меня должны охранять от злоумышленников, вымогателей, преступников и шантажистов. Даже от мертвецов!

– Пишите заявление, – просто сказал Степа, чем снизил градус возмущения. – И тогда милиция обязана будет всю заботу о вас взять на себя.

– Какое заявление? – взревел теперь Сабельников. – На покойника? Чтобы нас на смех поднял весь город? Нет! Сначала вы должны доказать, кто он – покойник или не покойник. А уж потом мы напишем все что угодно. Для этого я вас и вызвал. А как быть с деньгами? Которые Рощин требует?

Степа думал, прохаживаясь по кабинету среди поголовного молчания и вскользь бросая взгляды на потерянных, озлобленных людей, не предполагавших, что судьба сыграет с ними такую жуткую шутку. А ведь шутка достойна восхищения, думал Заречный. Это ж каким надо обладать остроумием и насколько ничего не бояться, чтобы заставить вот так трепыхаться избранных все той же судьбой господ! А господа следили за оперативником неотрывно, затаив дыхание. Вдруг его осенило:

– Дайте ему деньги. – Раздался стон, похожий на вопль. – Спокойно, граждане, спокойно. Это мера временная, надеюсь, деньги вам вернем. Сам Рощин вряд ли будет забирать сегодня деньги, так? Но! Я прослежу за курьером, то есть куда он отнесет деньги. Так мы выясним, где обитает ваш покойник, и успешно задержим его. Или выследим всю банду вымогателей и схватим в полном составе.

– Не понимаю, как вы собираетесь хватать потусторонние силы? – отстраненно произнес Хрусталев, глядя в пространство.

– Увидите, – уверенно заявил Степа. – Сейчас я уйду работать над дальнейшим планом, а вы действуйте в соответствии с требованиями Рощина. Встретимся на набережной. Увидев меня, не подходите, делайте вид, что мы незнакомы.

Степа покинул кабинет.

Итак, осталось пять человек, которым следовало выложить еще по двадцать тысяч долларов. Видимо, у всех разом перед мысленным взором молнией сверкнула одна и та же цифра: двадцать тысяч! Потому что пятерка с безумным выражением глаз на страдальческих лицах украдкой смотрела друг на друга. Сабельников поднялся и прервал паузу:

– Добывайте деньги, а я поеду выручать Бражника.

Страдание на четырех лицах сменилось изумлением. Николай Ефремович собрался выручать? «Вот что делает с людьми беда», – одновременно подумали четверо, однако Сабельников рассеял ошибочное мнение:

– Постараюсь вытащить Бражника. А то нам придется расплачиваться и за него. У Бражника есть предприятия, на них положил глаз мой знакомый. Он даст деньги на взятку прокурору и на взнос Рощину. Сто делим опять на шесть. Все, по коням! Встречаемся в семь на набережной.

7

За три часа Николай Ефремович отыскал адвоката, покупателя на недвижимость Бражника и договорился о свидании с арестованным, которого нашел в самом плачевном состоянии, подавленного. Но, выслушав предложения мэра, Геннадий Павлович, безобразно брызжа слюной, раскричался:

– Вы и меня хотите разорить, как Рощина? Боже мой, я вам уже должен шесть тысяч! Плюс теперь еще около семнадцати тысяч должен выложить Рощину. Знакомым три штуки баксов надо отдать, плюс... Сколько еще прокурору придется дать на лапу, чтоб не клеил мне липовое дело? Сколько?

– Не знаю, – честно ответил адвокат. – Какой у него будет аппетит.

– Денег после продажи предприятий хватит, чтобы расплатиться со всеми, – уговаривал Сабельников. – Покупатель есть, он сегодня дает деньги авансом – ровно половину! Ты пока пишешь расписки. Мы, конечно, можем привезти сюда нотариуса и всех, кого нужно, но время поджимает. Наш мент Степа тоже советует дать Рощину деньги, он проследит за курьером и выудит Рощина из подполья. Уж мы этой мертвечине... Поэтому такая спешка. Через день-два прекратят дело, тебя выпустят. И все. За это время, возможно, уже Рощин придет на твое место, на нары, вместе со своей бандой, и деньги нам вернут.

– Я свободен, и я нищ, – с театральным пафосом горько произнес Бражник. Затем вскинул голову, набираясь мужества, и выдавил из себя с превеликим трудом: – Я согласен, грабьте.

Бражник не представлял, что тюрьма – это так мерзко, по-скотски отвратительно, унизительно. Нет, лучше нищета, чем сидеть в тюрьме, а светит-то... страшно выговорить. Написав расписки, он подумал, что все же кое-чему научился. Выйдет отсюда, закопает Рощина и тогда начнет новую жизнь, возьмется снова делать бизнес. Перспектива успокоила. Шатаясь, Бражник побрел в камеру, лег на нары и возрадовался, что скоро выйдет отсюда. За свободу можно все отдать.

А господин мэр поспешил к прокурору лично. Разговаривал тонко, намеками. Увидев благосклонность собеседника, моргнул: мол, выйдем. Когда вышли за пределы прокуратуры, без обиняков спросил:

– Сколько стоит прекращение дела на Бражника?

– М-м-м... Ну, порядка десяти штук. Для наркодельца это не деньги.

– Бражник к наркотикам не имеет отношения – ручаюсь. Ему их подсунули.

Прокурор, естественно, не поверил. Да и зачем ему верить, когда красивая сумма светит? Сабельников подумал, что, в конце концов, это не его деньги, чего их жалеть? Договорились о доставке. Адвокат получит их от покупателя предприятий Бражника, доставит следователю, который отдаст начальнику отделения милиции, а тот прокурору. Да! Отблагодарить надо всех участников операции. Итого выйдет штук пятнадцать, не больше. Долларов, естественно.

Николай Ефремович все же поторговался – привычка у него такая, не любит отдавать денежки. Сошлись на тринадцати штуках. Но Бражнику Сабельников решил сказать, что на дело ушло пятнадцать. Две он возьмет себе. Заработал – как-никак посредник.

– Хорошая будет наркодельцу наука, – упрямо и назидательно сказал прокурор, прощаясь, – впредь не будет грязными делами заниматься.

Предприятия Бражника потянули на сорок пять штук долларов. А говорил – тяжелое положение! «Впрочем, плавает он мелко, это ж не капитал, а так», – думал Николай Ефремович, ухмыляясь. Он подсчитал, сколько придется отдать, – сорок одну тысячу. Недурно, решил, Гена еще и при деньгах останется! Четыре штуки баксов в остатке – нормально для такой передряги. Ну налоги, конечно, уплатит за сделку. Как же без налогов? Все равно хорошо.

Воодушевленный собственным благородством, Николай Ефремович поехал к покупателю и получил деньги на взнос Рощину и на благодарность прокурору. Адвокат принял от мэра деньги для прокурора.

Время уже поджимало. Мэр поспешил домой за своей долей и прежде опустошил добрую половину бутылки виски. Затем достал деньги из сейфа, едва не разрыдавшись при этом – до того жаль было с ними расставаться, – и рванул на набережную в сопровождении помощников, о которых порой забывал даже в их присутствии.

Его уже ждали. Уж каким образом добыли остальные нужную сумму – одному черту известно. Но добыли. Особенно страдала Зиночка, занимавшая доллары по знакомым, на этот раз не рискнув просить у мужа. Погода совсем испортилась, дул ветер, гнал черные тучи, от которых было сумеречно.

Николай Ефремович вышел из машины, скорым шагом добрался до скамейки, где в рядок сидели четыре человека, тоже сел. Отдышался. Взглянул на часы – осталось сорок минут. Он бросил в сумку свои и Бражника деньги, отдал ее рядом сидящему, это был Хрусталев. Тот тоже бросил в сумку сверток, передал Туркиной. Та, проделав то же, отдала ее Ежову, который долго не решался кинуть деньги, но кинул. Последним бросил сверток Фоменко.

– Кто пойдет? – спросил он.

Добровольцев не нашлось. Тогда Сабельников волевым решением приказал Хрусталеву взять сумку и топать поближе к воде, как требовал Рощин. Матвей Фомич молча, без возражений, взял сумку и побрел, волоча ноги, как бредут на эшафот. Вскоре Хрусталев с согнутой спиной растворился в сумерках. Сабельников приказал:

– За мной.

Они крались следом за Хрусталевым, прячась за кустами и деревьями, за парапетом, огибая световые пятна фонарей, приседая и выпрямляясь, где это возможно, перебежками и медленно, вынув пистолеты, не сговариваясь.

А Матвей Фомич достиг берега, спустился к воде и прохаживался вдоль ее кромки, ожидая, что сейчас выскочат черти и русалки из пучины и утащат его. Он патологически боялся внешнего вида нечисти, патологически боялся болезненно умирать, посему дрожал всем телом. Внезапно изменившаяся погода тоже, по его мнению, указывала на присутствие нечистой силы. Строй фонарей освещал только набережную, а у воды света совсем не было. Так бродил он минут пятнадцать, то в одну сторону, то в другую.

Неожиданно заметил, как навстречу бежит парочка, состоящая из особей женского и мужского рода. Матвей Фомич вспомнил, что парочка из мужских особей отобрала деньги у Медведкина. Он поднял сумку к груди и прижал крепко-крепко. Парочка приближалась быстро, а он все крепче прижимал сумку с деньгами, замедлял шаги, пока вовсе не остановился. Но парочка, мурлыча песенку, пронеслась мимо, как два вихря, обежав Матвея Фомича с двух сторон и не сделав поползновений на сумку. Он вздохнул с облегчением, глядя им вслед, опустил сумку и продолжил хождение у самой воды.

Интересно ему стало, сколько еще времени до встречи с Рощиным? Поднял руку, покрутился вокруг своей оси, поворачивая часы к свету фонарей на набережной и напрягая зрение. Так он оказался спиной к воде. Вдруг кто-то схватил сумку. Матвей Фомич вздрогнул всем телом и обернулся. Так вот как Рощин решил забрать деньги! К берегу неслышно причалила лодка, подошла она со спины Хрусталева, с нее и протянулась рука к сумке. Матвей Фомич увидел человека, хоть и незнакомца, но не чудище из пучины. Он потянул сумку на себя: мол, не дам. Но тут из глубины лодки...

– Отдай. И уходи, – тихо сказал появившийся Рощин.

Присутствие Рощина теперь подействовало на Матвея Фомича магически, он подчинился ему беспрекословно. Закивав согласно, протянул сумку. Через секунду лодка отчалила – незнакомец оттолкнул ее от берега веслом. А Хрусталев стоял еще некоторое время с протянутыми к Рощину руками, постепенно осознавая, что его пока оставили в живых. Когда же полностью осмыслил, что покойник вреда ему не причинил, закричал победно и побежал в исступленном счастье по берегу, размахивая руками. В эту пору счастья в мозгу Хрусталева всплыли два слова, сказанные Рощиным в момент отплытия. Тогда они не дошли до его сознания и забылись. А сейчас, когда он вспомнил эти два слова, крик счастья перешел в крик ужаса. А ноги все бежали, очевидно, пытались убежать от страшных слов.

Четверо следопытов услышали вопли и ринулись на помощь Хрусталеву – спасать свои кровные. Матвей Фомич улепетывал, словно не видел бегущих к нему людей. Однако было же темно, разве поймешь, кто на тебя несется? Ежов настиг его первым, повалил прямо на мокрый песок. Хрусталев и лежа не угомонился – делал ногами движения, похожие на бег, кричал что-то попеременно то с ужасом, то ликуя.

Зиночка выдала резюме:

– Этот идиот совсем свихнулся. Дай ему по роже – очнется.

Ежов воспользовался советом, отхлестал по щекам бесноватого Хрусталева. В это время подбежали Сабельников и Фоменко, обоих одолевала отдышка. Матвей Фомич вдруг замер, прислушиваясь к пощечинам, потом повернулся на бок, тоскливо и тихонько завыл, корчась, как от боли. Степа вынырнул из темноты, напугав неожиданным появлением тех, кто пока еще не свихнулся. Да уж, пуганая ворона куста боится. Опер наклонился к несчастному.

– Все, он чокнулся, – раздраженно констатировала Зина.

– Где деньги? – заорал Сабельников. Обыскав песок, бросился к Хрусталеву, тряс его за грудки, спрашивая: – Где деньги? Он забрал? Забрал? Отвечай! Нам нужно знать.

– Видимо, деньги забрали, – предположил Степа.

– Но кто? Рощин или нас опять обокрали? – допытывался мэр.

Сверкнула молния. Раскаты грома немного привели в чувство Хрусталева, он словно очнулся, посмотрев на всех, улыбнулся:

– Мементо мори, господа.

И свернулся калачиком на песке, закрывая голову руками.

– Все ясно, – проговорил мэр, поднимаясь на ноги. – Рощин забрал деньги. Это его слова: мементо мори. Но как он сделал это? Мы же следили за Матвеем. К нему никто не приближался, кроме какой-то парочки прыгунков.

– Так, теперь, я думаю, вы можете отдохнуть от потрясений, – сказал Степа, – а мы приложим все силы, чтобы отыскать Рощина.

– Погодите, – развернулся к нему Сабельников, и вид его был свиреп. – Вы говорили, что будете следить, как Рощин заберет деньги. Говорили, что схватите его. Теперь, когда преступники утащили еще сто тысяч, вы говорите, что приложите силы?!

– Я следил за парой молодых людей, наверное, как и вы. – В оправданиях Степы звучала нотка раздражения. – Я не предполагал, что сумку с деньгами заберут другим способом. Он, этот ваш Рощин, мне кажется, действительно призрак.

– Тогда ищите призрака! Ищите и доставьте мне его! – взревел Сабельников.

Выручил дождь – зашуршал по воде, забился на прибрежном песке. Хрусталева подхватили Степа и Ежов как самые молодые, поволокли безвольное тело к автомобилям у набережной. Матвей Фомич не в состоянии был вести машину, тогда Степа сел за руль и повез несчастного домой. За ними, не выдавая себя, ехали Толик и Яна.

Глава 7

КАЖДОЙ ПЛОШКЕ ПО ЛОЖКЕ

1

Это удивительное чувство – освобождение. Зиночка поспешила в лоно семьи, успела к ужину. Кстати, привезла торт. Она была, правда, несколько нервна, тем не менее чрезвычайно добра и мила, шутила.

Сабельников отпраздновал освобождение бутылкой виски в компании рогатых волосатиков, проклиная Степу и милицию, прощаясь с денежками. Ждал, что позвонит Рощин, они переговорят, попрощаются навсегда. И опять вернется блаженство в душу и в тело, ведь за это он дорого заплатил. Николай Ефремович с чертенятами подсчитал убытки, пришел к выводу, что Рощин нанес удар основательный, но не сокрушительный. Доллары Сабельников восстановит системой конвертов – ну, немного больше придется давать «коровкам» или немного меньше станут забирать «доярки», он все равно свое получит. А черти кивали, подхрюкивали: мол, правильно говоришь.

Фоменко не успел переступить порог дома, как позвонили из банка. Компьютеры наладили, однако есть некоторые непонятные особенности. В общем, требуется личное присутствие шефа. Несмотря на страшную усталость, Фоменко, наскоро поужинав с женой и дочерью, поехал в банк.

Ежов свалился спать, плюнув на детей, жену, которая так и не вернулась домой, на алчного Рощина и отданные деньги.

С Хрусталевым дела были неважные. Жена дала ему успокоительных капель и уложила в постель мужа, повторяющего два непонятных слова, предположительно итальянских, но кто знает, может, так говорят испанцы. Все же муж – заместитель главы по иностранным связям. Раньше он не знал ни одного языка, зато, наверное, сейчас выучил. И сварливая жена Хрусталева зауважала мужа, ходила на цыпочках по дому.

А утром отдохнувших, выспавшихся и набравшихся сил для новых решительных действий на благо родного города троих глав администрации – к четвертому пока прежнее самочувствие не вернулось – ждал очередной катаклизм.

Пожалуй, их появление на службе во вторник можно сравнить со вступлением в должность, ибо несколько дней по причине их практического бездействия белый дом парализовало, делопроизводство стало. Без первых лиц здесь никто не имеет права что-либо делать и решать. Толпы людей, не принятых вовремя, росли с каждым часом, а отцы и мамаша города неизвестно где обитали. И не дали элементарных распоряжений, не оставили вместо себя заместителей, только отмахивались в коридорах: мол, не до вас. Мэру в понедельник звонил председатель городской думы, интересовался, куда все подевались, и пошутил: прогулы, что ли, у глав самоуправления? На что мэр ответил, что прогулов и опозданий у правителей не бывает, есть задержки и отлучки, вызванные необходимостью. Отбрил спикера топорно, да сделал это намеренно, чтоб тот не совал свой нос в чужой вопрос.

Так вот, едва они со всей энергией людей, воспрянувших духом, сбросивших тяжелый груз с плеч, принялись за дела, как позвонил Фоменко. Он просил бросить все и срочно приехать. Причину срочного вызова не раскрыл, только сказал, что детали обговорят при встрече. Не подозревая, что их ждет, троица села в служебный автомобиль мэра и отправилась к приятелю-банкиру.

Банк был окружен милицейскими автомашинами и толпой вкладчиков, которых внутрь не пропускали. Почетных гостей встретили милиционеры и проводили в здание банка. Все бы ничего, но милиции было необычно много. Тройка поторопилась к кабинету директора. Фоменко, Куликовский, Степа и еще двое в штатском с озабоченным видом восседали кто где. И прозвучала фраза, от которой конечности у тройки занемели, пульс участился, дыхание сбилось с ритма. Это была настоящая катастрофа.

– Я банкрот, – сказал Фоменко. – В банке нет денег – ни ваших, ни моих, ни...

Он не договорил, прикрыл глаза ладонью, глубоко дышал. Немая сцена длилась минут пять. Милиции сказать было нечего, пострадавшим тоже. Зиночка худела на глазах, заметно опали наливные щечки, задрожали губки. Она первая и выдавила:

– Как – нет денег? А где они?

– Исчезли со счетов, – пояснил Куликовский. – Их перевели в четверг...

– Не понимаю, кто перевел? Куда? – интересовалась потрясенная Зина.

– Хакеры, – развел руками немногословный Куликовский, и вдруг его прорвало: – Я не разбираюсь в компьютерах, мне тоже не все понятно. Но, как объяснили спецы, это возможно. Хакеры взломали систему, получили полный доступ к управлению и перевели деньги в банки столицы нашего края, так что ваши деньги недалеко. Я лишь поражаюсь беспечности хакеров – оставили хвосты. Причем счета, на которые переведены деньги, стали известны только сегодня ночью. Система дала сбой в четверг. Когда начали отлаживать систему, часть информации о переводах была повреждена. Понадобилось время, чтобы восстановить ее. Мало того! Вам не сообщали, дабы не беспокоить, но кто-то пустил в городе слух, что у Фоменко нет денег. Еще с пятницы в банке наблюдается наплыв людей, желающих получить вклады. В пятницу и понедельник запросы удовлетворяли, так как сначала потянулись в банк те, у кого суммы на вкладах небольшие. Но с сегодняшнего дня ситуация похожа на панику. Деньги требуют многие вкладчики, досаждают звонками. Черт знает что творится! Банк же не безразмерный, частный, а тут еще со счетов деньги уплыли. Тронуты счета только богатых людей, а это крупная сумма в целом, очень крупная. Мы сделали запрос в центр, ждем ответ. Думаю, вскоре узнаем имена преступников, так как деньги посланы на счета нескольких фирм и в разные банки. Действуют там оперативно, и скоро мы узнаем судьбу денег.

Ждали целый день. Звонили. В центре отвечали, что работа идет. Шла работа и в городе, где не одни только главы администрации живут – еще и обычные люди, которых время от времени трясут всяческие катаклизмы и которые имеют более устойчивую нервную систему, потому что привыкли к потрясениям. На уши подняли всю милицию, однако там не понимали, кого же все-таки искать. Главы города сбивчиво рассказывали о покойном, пришедшем с того света. Разумеется, рассказы их воспринимались как фантазия больных людей, на которых подействовала пропажа денег. Только статус потерпевших не позволял открыто посмеяться над ними. Несолоно хлебавши тройка поехала в администрацию.

А у белого дома их ждал... пикет. Нет, это уже невозможно было перенести. Надо же такому случиться! В городе, где никогда и ничего подобного не бывало, молодые люди из организации под названием «СМ» выставили пикет, размахивали газетами и держали в руках плакаты: «Долой варваров!», «Не сметь стрелять на кладбище!», «Сегодня в часовню, завтра в нас!», «Сабельникова в отставку! Туркину в отставку!», «Осторожно, ежовщина грядет!». Мэр и замы под улюлюканье и свист побежали к дверям белого дома сквозь пикетчиков, втянув голову в плечи. В холле Сабельников налетел на милиционера:

– Это что такое?! Там, на улице... Что это?

– Пикет, – выпучил на него глаза дежурный мент с откровенным безразличием.

– Убрать! Немедленно!

– Так не имеем права. Это же пикет, по закону можно...

– По закону? – окрысились все трое. – Заявок на пикет не поступало. Нас публично оскорбляют, и по закону вы должны нас защищать. Разогнать демонстрацию!

– Да мне что, начальство скажет разогнать – разгоним.

Тут Туркина приобрела стойку разозленной кобры в террариуме. Стеклянная двойная стена отделяла ее от молодых людей с плакатами, которые очень забавлялись, выкрикивая гадости. Зиночка прошипела, глядя на пикетчиков за стеклом:

– Кто разрешал снимать? Кто вызвал телевидение?

– Да, кто? – подхватил Сабельников. – Живо приведи их сюда!

Мент вышел, вскоре вернулся с оператором и махонькой, невзрачной женщиной, бедно одетой, но с гордым видом. Сабельников, Туркина и Ежов наступали на телевизионщиков, говорили по очереди, дополняя друг друга:

– Если эта информация просочится на телевидение... вам не работать здесь даже мойщицей сортиров... Как вы посмели без нашего ведома?.. Кто ваш начальник, вы с какого канала? Завтра же о вашем канале забудут на веки вечные.

Тележурналистка отчаянно хлопала малюсенькими глазками за огромными линзами очков и залепетала:

– Мы здесь случайно... я не знала... мы шли мимо...

– Вот и гуляй мимо. – Тон Зиночки приобрел хамский окрас бандерши. – Тля ничтожная! Что, в героини потянуло? Ты еще не знаешь, с кем связалась!

– Почему же, подозреваю, – ляпнула та невпопад и прикрыла ладошкой рот, а сквозь ладошку забормотала: – Ой, простите, Зинаида Олеговна, я не то... вы не так...

Все. У Зины глаз остекленел. Значит, журналистке больше не работать на телевидении. Туркина отошла в сторону, а телерепортеры выскочили на улицу и понеслись бегом с камерой на плече прочь от пикета. Тройка поднялась к Сабельникову. Разъяренный Николай Ефремович приказал секретарше соединить его с главным редактором газеты «Грани». Прошел час, не меньше, прежде чем наконец соединили. Претензии мэра тот выслушал не перебивая:

– Я мэр города N Сабельников Николай Ефремович. Это что ж вы себе позволяете? Печатаете клевету, не проверив факты? Мы заявляем свой протест, пишем открытое письмо во все газеты области и подаем на вас в суд. Думаю, после суда вашей газете не жить, платить клеветникам-журналистам будет нечем. Мы разорим вас! Да, кстати... Я хотел бы познакомиться с этой вашей Кимровой. Кто она и как ее найти?

– Отвечаю по порядку. – Голос главного редактора «Граней» слышали и Зина, и Ежов. – Мы не печатаем непроверенные факты, это раз. Сегодня у нас свобода слова, так что ваши угрозы мы не принимаем, – это два. Третье. Пишите хоть в столицу – сколько угодно, и в суд подавайте, это ваше право. А вы уверены, что выиграете? И четвертое. Своих коллег мы не сдаем. Раз автор не хочет, чтобы знали его настоящую фамилию, он берет псевдоним, это разрешено законом.

Николай Ефремович открыл было рот, чтобы высказать редактору... только вот что? Он несколько раз промычал невнятно, и редактор, сославшись на занятость, повесил трубку. Это сильно подействовало на мэра.

– Черт знает что! Со мной не хотят считаться! Чувствуете? У нас на местах порядка больше. Какой-то газетчик мне, высокопоставленному лицу, дерзит. Свободой слова прикрывается, видите ли. Ух, не у меня в городе он работает, я б ему показал свободу слова! Нет, ну это же просто бедлам. Так порядка у нас не будет, когда каждый что хочет, то и печатает!

Возмущение мэра поддержали соратники: Туркина и Ежов. Позвонив еще раз в банк, выяснили, что существенных новостей нет, отправились по домам. Пикет к тому времени уже разогнали. Прибыла милиция и попросила покинуть место пикета. Молодые люди сложили плакаты и разбрелись по городу. Три соратника, когда пространство перед белым домом опустело, поинтересовались у милиционеров:

– Это что за организация такая – «СМ»? Зарегистрирована в городе?

Ответ был таков:

– Документы о регистрации не проверили, а расшифровку выяснили: «Сила и массы». Аббревиатура – «СМ».

– Черт знает что творится, – возмущался, шествуя к автомобилю, мэр. – «Сила и массы»? Звучит угрожающе. Это ж кому они угрожают? Нам? Мы же в законе! Разгребу чехарду с Рощиным, займусь этими массами. У меня под носом какие-то сомнительные организации... чертова молодежь завтра стрелять по нас будет... Разберусь.

Всех троих до местожительства по требованию мэра сопровождала охрана. Вот когда натянутые нервы лопнули. Сабельников лакал водку, коньяк и виски, смешав в коктейль и не пьянея. Впрочем, ему лишь казалось, что он не пьянеет. Но у Николая Ефремовича была причина заливать горе. Деньги пропали со счетов и угрожали массы! Он привык к двум вещам: деньгам, источающим аромат всех наслаждений мира разом, и к креслу мэра. Он не может жить без того и без другого. На последних выборах так и заявил горожанам: я умею в жизни одно – быть мэром. Страсть к женщине проходит. Страсть к еде проходит при болезнях. Страсть к власти, возможно, пройдет со старостью. А страсть к деньгам никогда не пройдет, никогда. И вдруг он, Сабельников, в один присест лишается денег? У него капиталы вложены, есть вилла, гостиница, и инвестиции он делал, но все за рубежом. Здесь тоже имелось приличное состояние, но оно украдено. С таким трудом добывал их, и вдруг накопления многих лет разом исчезли.

Когда зазвонил телефон, мэр подскочил, потому что ждал этого звонка:

– Это ты, Рощин? Ты?

– Я, – услышал Сабельников, как всегда, лаконичный ответ Кима.

– Что тебе еще надо? Где наши деньги? Это ведь ты с хакерами?

– Деньги, Коля, – это зло. Я освободил вас от зла.

– Ты же обещал, что оставишь нас в покое, если мы дадим сто тысяч.

– Обещал? Значит, я вас обманул.

Гудки. Сабельников бил телефоном об стол. По второму аппарату милиционеры сообщили, что не удалось засечь, откуда Рощин звонил. Это была самая кошмарная ночь Сабельникова, Туркиной и Ежова. Но потрясения шли за ними по пятам.

2

Утром в среду милиция с группой захвата поехала на квартиру, в которой должен проживать хакер. Дело в том, что вычислили адрес, с которого взломали систему банка. Так умело выкрасть деньги и так глупо засветиться? Милиция была озадачена. Господин мэр пожелал лично присутствовать при захвате разбойников, постоять в сторонке напросился. Оперативники в штатском вошли в подъезд, за ними вооруженные люди...

Напряженное ожидание длилось минут десять...

Группа захвата дружно вразвалочку вышла из подъезда. Они не тащили за собой преступника, не заламывали ему руки, а тот не рыдал и не просил пощады. Преступника вообще не было! Николай Ефремович, перескакивая через три ступеньки, взлетел на четвертый этаж. Однокомнатная квартира была открыта. В коридоре, на кухне вообще никакой мебели. В комнате стоял стол, на столе работающий компьютер и телефон, рядом пара кресел. Все. Один оперативник повозил мышку, компьютер «проснулся», и на экране монитора появилось изображение – два слова крупными буквами: «MEMENTO MORI». Сабельников, не стесняясь посторонних, завыл и кулаком бабахнул о стену. Его едва успокоили.

Далее довольно быстро выяснились интересные факты. Отпечатков – ни одного. Квартиру не так давно приобрел пожилой человек, в ней бывал изредка. Где он еще проживал – никто не знал. Опросили соседей по площадке, встречали ли те посторонних, кто открывал бы квартиру, заходил внутрь. Нет, ответили они. Но компьютер работал, значит, здесь были люди, и были недавно. Именно из этой квартиры украдены деньги из банка. Попытались отыскать владельца квартиры. В городе оказалось больше десятка однофамильцев, всех их опросили, ни один не признал себя хозяином. Все же за гражданами установили надзор. Короче, органы остались с носом, отцы города тоже.

– Сговор мертвецов, – выдал резюме Хрусталев, когда его приехал навестить через пару часов Ежов, рассказавший эпопею с захватом загадочной квартиры. – Как вы не поймете, это силы ада объявили нам войну. Мы слишком грешили.

– Брось, Матвей, – с напускной живостью сказал Ежов, – не верю я в чудеса с того света и прочую ахинею. Все образуется, вот посмотришь.

У Хрусталева глаз затравленный, недоверчивый, будто говорил он с классовым врагом в годы репрессий. Руки дрожали, пальцы нервно сжимались и разжимались, он прислушивался ко всем шорохам и звукам. Ежов недолюбливал Матвея Фомича, но время выдалось такое, что терять товарищей нельзя. Он глядел на соратника по белому дому с жалостью и в душе признался, что Хрусталев действительно на грани помешательства. А тот, искоса и с подозрением взглянув на Валентина Захаровича, несколько раз махнул рукой:

– Иди. Ты иди, Валентин. Мне нехорошо, я хочу отдохнуть.

Ежов вышел на улицу и поднял глаза к пасмурному небу. Куда податься? Только не домой. Алька вернулась, и столько шуму от нее, столько недружелюбия, грубости и дерзости... В такой атмосфере подохнуть можно без помощи призрака. На работу? Какая там работа, к черту! В голове один Рощин. При мыслях о Киме кулаки сжались до боли, скрипнули зубы. Если не считать Альку с ненавистным домашним очагом, у него все было на мази. Долгий, упорный труд – и Ежов достиг высшего положения в городе. Собирался ли он прыгнуть выше? Только лишь мечтал сесть на трон мэра. Ехать в другой город, где места заняты и любой вновь прибывший рассматривается как потенциальный претендент на уже занятое место? Нет, об этом речи не шло. Валентина Захаровича, человека полного сил, молодого и энергичного, привлекает жирная синица в руках, а не чахлый журавлик в небе. И синицу он практически ухватил за хвост. Всего-то несколько месяцев до выборов осталось, губернатор тайный замысел одобрил. И вдруг с появлением Рощина все идет кувырком, еще неизвестно, чем кончится. Да за одну стрельбу по часовне могут уголовное дело завести. Какое везение, что журналисты не крались по пятам, когда они откапывали гроб Рощина. Хотя... не было уже такой уверенности у Ежова. Возле часовни они тоже никого постороннего не видели, однако ж фотографии кто-то сделал. Но Валентин Ежов не привык к поражениям и верил в свою счастливую звезду. Поэтому, тряхнув головой и отбросив пессимизм, легкой спортивной походкой направился к автомобилю.

А Хрусталев дома, собравшись в комочек, шептал сухими от страха губами:

– Среда... сегодня уже среда... остались четверг и пятница...

Степа и Куликовский немного повздорили. Вернее, из себя выходил Куликовский, Степа лишь приводил вполне нормальные доводы вполне нормальным тоном:

– Вы хотите, чтобы я за несколько дней расследовал чертовщину? Мы маньяка вычисляли год. Год! И работал я не один, а все отделы милиции. Все! А вы хотите, чтобы я быстро разобрался неизвестно с чем и завел дело неизвестно на кого. Так не бывает.

– Чем же ты занимаешься? Ограблен банк! Вдумайся: банк ограбили без взломов, нападений, без заложников, без стрельбы... У меня не умещается в голове! Что за время наступило? Взорваны две бензоколонки. Двести тысяч долларов украдено...

– Простите, – шепотом остановил начальника Степа, – добровольно отдали.

– Молчать! – заорал тот и стукнул кулаком по столу. Через паузу начал говорить спокойно: – Медведкин находится в больнице, говорят, Хрусталев того, свихнулся. Да у меня самого скоро флюгер отъедет. Да такое в телике увидишь – не поверишь, а тут у нас в городе, в самом тихом до недавнего времени городе России, каждый день чего-нибудь случается. Нет, это ж надо: ограбить банк из квартиры, сидя задницей на стуле! Ты что-нибудь раскопал? Чего молчишь?

– Жду, когда вы выдохнетесь.

– Степа, вот откуда ты такой... равнодушный? Ты же молодой, должен понимать, сочувствовать. Ты же мент! А ты...

– Разрешите дополнить?

– Разрешаю, – уныло пробормотал Куликовский.

– Медведкина били гуртом, я сам видел. От этого он и пострадал. Особенно старалась Туркина. Оседлала редактора, который лежал на полу и начал чернеть от удушья, и колотила его. Видимо, придавила весом, вот у него сердце и не выдержало. Причину драки мне не рассказали. Однако акт расцениваю как групповое издевательство. Далее, вы забыли, что семь человек стреляли по часовне. Доказательства есть – перед вами лежит газета «Грани». И эти же семь человек раскопали могилу Рощина. Как быть с этими фактами? Видите, весы сровнялись. Со стороны покойника действия незаконные, если только это его происки, в чем я лично очень сомневаюсь. И со стороны пострадавших действия незаконные, что видно невооруженным глазом. Я же пока сложить воедино события не могу. Но у меня в запасе несколько дней.

Куликовский смотрел на Степу как бык, собирающийся броситься на плащ тореадора. У Степы, напротив, выражение лица было самое невинное и преданное. Когда зазвонил телефон, Куликовский взял трубку с ненавистью ко всей технике на земле. Переговорив очень коротко, бросил ее и поднялся из-за стола:

– Живо в банк. Иволгин долг принес. Его обещали задержать до нашего приезда.

Это интересно. У Иволгина не было ни копейки, вдруг сразу десятки тысяч долларов появились. Милицейская машина с сиреной неслась по городу и в считаные минуты достигла банка. А у небольшого здания частного финансового учреждения толпа. Небольшая, человек сто. Люди растерянно переглядывались, робко переговаривались. Они ждали денег.

В кабинете управляющего Фоменко сидел в углу, закинув ногу на ногу и прикрыв веки. Большие пальцы рук, сомкнутых на колене в замок, вращались кругообразными движениями. Фоменко думал. А думы были тягостные. Деньги, принесенные Аркашей, – капля в море, хотя логический вопрос возникал сам собой: где он их взял? Фоменко надеялся на чудо, надеялся на милицию, ставшую вдруг такой родной, такой любимой и дорогой, что дал клятву поить всех ментов города месяц, если только вернут деньги. Вон сколько людишек потянулось забрать кровные, толкуют про кризис. Им наврали, что в банке проверка, а они не разошлись, стоят, пока хоть не угрожают. Кто им сообщил про кризис? И как бы их успокоить хотя бы на несколько дней, чтобы выиграть время? Можно продать доллары Цинкову и отдать рубли гражданам, но этого же не хватит. Время, нужно время, а его нет.

Управляющий мило беседовал с Иволгиным за чашкой кофе. Когда вошли в кабинет двое, на лицах которых так и было написано: «Осторожно, милиция!», Иволгин не выказал ни удивления, прекрасно зная, какую должность занимает Куликовский, ни испуга. Что отличает Аркашу Иволгина от местных жителей, так это интеллигентность в широком смысле. А также и в узком. Интеллигент в «зауженном» смысле – по понятиям Куликовского – это человек с внешними признаками лоска, в общем-то не обязательными для истинно образованного, воспитанного и культурного человека. Себя он не причисляет к этому утонченному слою, но различает его довольно хорошо и уважает.

Степа увидел Иволгина близко впервые и в ином аспекте, нежели Куликовский. Такие вымытые и начищенные мальчики обычно вызывают в нем недоверие. Он считает, что в их исключительной внешности с исключительными манерами присутствует завуалированная фальшивка, что эти люди ловко разыгрывают спектакли перед другими людьми, чем и добиваются успехов. Тем не менее, к удивлению Заречного, Иволгин держался естественно и без фальши. Степа с чрезвычайным, даже, можно сказать, с неприличным любопытством уставился на молодого бизнесмена, изучал, как нечто запредельное. Дело в том, что в данном случае Аркаша, водивший дружбу с покойником Рощиным, интересовал опера сверх меры. А его патрон тем временем осторожно задавал вопросы:

– У вас ведь до недавнего времени денег не было?

– Совершенно верно, – не юлил Аркадий.

– Сколько вы должны банку?

– С процентами? 178 тысяч 957 долларов, – ответил Иволгин.

– А в рублях?

– Я возвращаю в валюте, но примерно могу сказать. Сумма составляет... около пяти миллионов четырехсот тысяч.

– Круто. Где же вы взяли такую крупную сумму?

– Это допрос? – Неуверенности в Аркаше не чувствовалось. – Кажется, если вы меня в чем-то подозреваете или хотите услышать свидетельские показания, вы должны вызвать меня в отделение милиции повесткой и там допрашивать, так?

– Ну, в общем... да... – жевал слова Куликовский. – Но понимаете, Аркадий, мне бы сегодня, сейчас хотелось услышать ваш ответ. Конечно, если не хотите, не отвечайте! Мы можем вас потом и вызвать. Право ваше – не отвечать сейчас, но ответить-то все равно придется. Потом придется. Так как?

– Не хочу терять время, поэтому отвечу. Просто меня так часто вызывали и так часто допрашивали, что любой вопрос из уст милиции вызывает... вы понимаете. Деньги я взял в банке Цинкова.

– Такую сумму? – не верилось Куликовскому. – Он же знает, что вы неплатежеспособны, ваше имущество заложено...

– Не продолжайте, знает. И все же дал деньги.

– Тогда минуточку. – Куликовский несколько раз набирал номер, наконец попал на того, кто нужен: – Цинков? Здравствуйте. Это Куликовский. Один вопрос. Вы дали деньги Иволгину? Угу. А взглянуть на договор можно? Спасибо. Прямо сейчас приедем. – Положил трубку, долго смотрел на Иволгина. – Аркадий, не согласитесь ли вы проехать с нами к Цинкову? Нет-нет, не смотрите так. Это не арест, а просьба.

– Хорошо, – согласился тот, поднимаясь. – А что с деньгами делать? У меня сегодня последний день отсрочки. Можно я сначала верну их? Это быстро, документы готовы.

– Да, конечно, – сказал Куликовский и вышел. За ним выбежал Степа. – Знаешь, Степан, хочу тебе признаться. Мне иногда бывает... А, ты все равно не поймешь.

И, не сказав, что же с ним бывает, зашагал к выходу торопливо, словно его тяготил здешний воздух. Аркадий действительно появился очень скоро, махнул рукой, мол, еду за вами на собственном транспорте. Тачка у Иволгина крутая – «Порше», модель хоть и не самая последняя, но выделяется.

Цинков встретил вежливо, и только. В кабинет не повел, разговаривал в зале, где проводили операции банковские служащие, пригласив за столик у стены. Степа и его рассматривал с любопытством живодера, прямо расчленял на части. И интерьер банка его интересовал.

Банк Цинкова – самый респектабельный в городе. Внутри работают кондиционеры, обслуживание здесь по западному образцу, никогда клиенту не доставят неудобств, даже не посмотрят косо. Кресла здесь мягкие, полы паркетные, столы блестят полировкой и инкрустацией. Подадут кофе или чай, если нечаянно задержат. В общем, для провинции подобный банк редкость. И эта редкость в городе N! Правда, заслуги городских властей в том нет, но Сабельников при удобном случае хвастает: у нас это есть – банк как в Риме или Бонне. Степа снова остановился взглядом на Цинкове. Уж очень он необычен. С одной стороны, приветлив, с другой – закрыт на все пуговицы. С сотрудниками Цинков разговаривал жестами: взмахнул рукой – ему документы принесли, взмахнул другой – кофе на подносе для всех. Куликовский поглядел в договор, и глаза у него полезли на лоб.

– Странный договор. Разве существует процентная ставка 0,001?

Особенный акцент сделал на нулях, отделяя каждый паузой.

– Да, – сказал Цинков. – Что вас так удивляет? Я имею право назначать какой угодно процент. Я дал Иволгину мои личные деньги.

– Но почему? Ваш поступок мне непонятен.

– Отвечу. – Цинков смотрел на него несколько свысока и чуточку насмешливо. – Мне не нравится, когда закапывают крепких бизнесменов, причем делают это искусственно и нагло. Я имею свой интерес в данном деле. Думаю, после недавней грязной передряги, после реальной угрозы угодить в тюрьму, Аркадий сделает выводы о партнерах, станет моим постоянным клиентом. Мне выгодно иметь богатых клиентов. Выгодно, чтобы таких было много. Поэтому я не хочу, чтобы талантливый бизнесмен погиб.

Все же у Куликовского в каждом глазу сидело по недоверию. Может быть, это было чисто профессиональное недоверие, но он не высказал сомнений вслух, попрощался с банкиром Цинковым, который тут же занялся делами.

В машине он ни словом не обмолвился со Степой, тот вынужден был сам сломать стену молчания:

– Что вам не понравилось в банке Цинкова?

– Все, – лаконично ответил Куликовский, а Степа понял, что лучше не трогать начальника, а то может случиться взрыв, напоминающий атомный, тогда, кроме матерных, других слов не услышишь долго.

Да, наверняка интуиция Куликовского права. А делать нечего, нет доказательств, что Цинков и Иволгин в сговоре. Он банкир, сколько хочет, столько и дерет процентов. Кстати, возвращенная Иволгиным сумма около двухсот тысяч, и как раз такой суммы лишилась «великолепная семерка». Степа посмеивался над ситуацией, пряча улыбку. Ну весело ему вдруг стало, что ты будешь делать!

Однако к четырем часам дня новости пришли убийственные. Куликовский выслушал сообщение, и взрыв состоялся. Десять минут из него извергалось как из рога изобилия. А закончил он просто и доступно:

– Вот это поработали! Сидя дома!

3

Фоменко очутился на краю пропасти. На мозги давили цифры. Все его существование было наполнено этими цифрами. В них, только в них был для него смысл жизни. Кто сказал, что деньги не пахнут? Пахнут! Успехом, почетом, уверенностью, связями, изобилием. Добывая их, Фоменко вывернул себя наизнанку и не жалел о том. Разве что однажды, когда простым смертным не выплачивалась заработная плата, а он узнал, что его школьная любовь заболела дистрофией и в тяжелейшем состоянии доставлена в больницу. В скором времени она скончалась. Вот тогда и защемило в сердце, охватила тоска по былому, но быстро прошла.

Все были уверены, что он женится на ней. Она была прекрасна, как весенняя сирень, и пахла сиренью, весной и солнцем. С ней было интересно, и всякий день напоминал праздник. Не времена меняются и не нравы, а люди. Они меняют времена и нравы. Фоменко, в юности красивому молодому человеку, встретилась в институте девушка заурядная во всех отношениях, кроме одного – папы и мамы. Бедный студент понял, что папа и мама заурядной девушки подставят спины, по которым он вскарабкается наверх. И тогда своей прекрасной, как сирень, подруге Фоменко предложил встречаться тайно. Но она, глупая, отказалась. А он женился на заурядной девушке, быстро поднимался по служебной лестнице, стал директором завода, потом сцапал контрольный пакет акций завода, потом открыл банк в старинном, издали кажущемся игрушечным особняке. Случайные встречи на улице с бывшей любовью вызывали тоску. Постепенно и тоска притуплялась, он заматерел, раздобрел, полысел... А его прекрасная подруга обзавелась мужем и двумя дочками, разошлась, работала учительницей в школе, тянула детей на себе, а тут невыплаты по три, пять, семь месяцев... Она умерла. Фоменко пришел проводить ее, принес розы и небольшую сумму денег для двух девочек, ее хорошеньких дочерей, чем-то похожих на мать. Оттого и щемило внутри, что у болезни школьной подруги был конкретный виновник – он. Деньги всех бюджетников именно он прокручивал через свой банк. Это были астрономические цифры, головокружительные цифры, каких в природе не существует. Но они же и заглушили скорбь по бывшей любви, оставшейся в памяти на всю жизнь.

Теперь цифр этих нет. У него нет, у его компаньонов нет, и у нуворишей, доверивших свое состояние банку Фоменко, тоже нет. Почему его банк пользовался популярностью? Тому же Цинкову приходилось упорно доказывать горожанам честность партнерства годами. Так почему? Очень все просто. Дружба с отцами города стала гарантом надежности. Собственно, дружба сама по себе не может служить убедительным доводом, помогающим отнести деньги в тот или иной банк. Просто в городе знают истинное положение вещей: что деньги прокручивали с согласия администрации и что вклады глав самоуправления у Фоменко, что это одна команда, взявшая город в клещи навсегда.

Страшное это слово – «навсегда». Оно делает людей покорными и послушными. Люди решили, что Фоменко непотопляем, поэтому и несли в его банк деньги. Навсегда – в этом всех убедили, все идут и послушно голосуют на выборах за Сабельникова. Последний раз это шокировало даже команду Николая Ефремовича, когда он победил абсолютным большинством голосов. Такого они сами не ожидали. Интересно стало: в чем причина? Выясняли тайно. Доверенные лица выспрашивали у соседей, знакомых и друзей, затем докладывали членам административной касты. Оказывается, основной аргумент был такой: этот хоть уже наворовал, может, успокоился, а другой только начнет воровать, тогда что же с нами-то будет? Вот хохотали! До слез. Глупые, даже мысли не допустили, что может прийти к власти человек порядочный. Кстати, парочка претендентов такого рода была, но пролетели они как фанера над Парижем. Некоторые «умники» выразили протест против Сабельникова тем, что не пришли голосовать. Тоже на руку пришлось. Потому что в городе N бойкоты и все такое прочее – это заранее проигранное дело. Здесь ведь народ несознательный, и если б не пришли голосовать девяносто процентов, тогда бы... Ого! В рога трубила бы вся область, а так... Сабельников снова занял трон.

Фоменко улыбнулся, вспоминая замечательные времена, которые, казалось, никогда не кончатся. Необъяснимое волнение разбередило банкира. Он ждал вестей, он все же надеялся. И не напрасно волновался, не напрасно предчувствие шептало: финита ля комедия.

– Ты держись, новости неважные, – говорил по телефону Куликовский. Фоменко слушал и с каждым словом чувствовал, как рушатся последние его надежды. – Значит, так. Деньги перечислены на липовые фирмы. Нет, они зарегистрированы, документы в порядке, но юридический адрес у всех фирм несуществующий. Есть юридические адреса на бумаге, а на деле их нет, поэтому и юридических лиц не достать, понял? Телефоны даны были при регистрации тоже липовые. Поскольку клиенты эти в банках появлялись регулярно каждую неделю и вовремя делали финансовые отчеты, не было нужды их искать по адресам или им звонить. Мнение составилось о них как о надежных и серьезных партнерах. Управляющие банками показали, что приблизительные суммы были заявлены за месяц до перечисления. То есть клиенты просили подготовить суммы наличкой в валюте и в рублях и выдать на руки сразу, как поступят деньги. Разумеется, управляющие получили большие взятки, так что деньги отдали по требованию в момент. Согласись, взятки дать было с чего. Но, как говорится, не пойман – не вор. Ты крепись, будем искать... – И вдруг неожиданно Куликовский взорвался: – Нет, я не врублюсь, как можно, сидя дома, ограбить банк? Не прибегая к налету и автоматам?

– Это талант, – упавшим голосом произнес Фоменко. – Своего рода гениальность. Все умеют писать, знают, как это делается, но далеко не все становятся писателями. Так и здесь. Все просто и оттого страшно.

– Все равно не понимаю. Постарел, наверное, не успеваю за временем. Ну, будем искать уже совместно с областной милицией, и ФСБ подключится. Они у меня...

– Не говори о них во множественном числе. Взломать банк мог один гений. Такие вещи сейчас не новость. И вряд ли вы его теперь отыщете.

– Думаешь, это Рощин?

– Я думаю только, что хакер лишь помог ему забрать деньги.

– Да не переживай, найдем всех и...

– Спасибо, – перебил Фоменко. – На это нужно время, а у меня его нет.

Положив трубку, Фоменко долго сидел внешне на удивление спокойный. Он считал.

Есть завод, ему принадлежит пятьдесят три процента акций. Но завод в плачевном состоянии. И до такого состояния довел бывший рентабельный завод, выпускавший сельхозтехнику, он, Фоменко, при помощи Сабельникова, которому пришла бредовая идея выпускать автомобили для среднего класса. А ведь предлагали умные головы переоборудовать завод и выпускать компактную, дешевую технику для фермеров и бытовые приборы. Нет, масштаб не тот, автомобили подавай. Только где он, средний класс, способный выложить за авто пятнадцать тысяч долларов? За два года продано пять автомашин, линии простаивают, рабочие распущены, акции осталось повесить в сортире на гвоздик. Значит, быстро их не продать. Если и купят, то занизив стоимость до смешного. Опять же время. Акции отпадают.

Так, далее что имеется? Дом на сколько потянет? Ни на сколько. Кто в городе купит дворец? Если и найдется покупатель, на оформление документов уйдет уйма времени. Но дворец проблемы не решит. Где же еще взять деньги? Фоменко собирался купить отель на берегу Испании, уже внес задаток, а это немалые деньги. Поторопился, с задатком теперь можно распрощаться. Так, где еще? Бриллианты жены – мелочовка. Что еще? Мебель, машины, яхта... Опять время, а его нет. Да и суммы не покроют недостачу. Только у Сабельникова и Ежова по миллиарду рублей и десятки тысяч долларов. Мелочовку хранят в банке отцы города, но кому же помешают годовые проценты? Основной капитал Сабельникова и Ежова не здесь, за бугром, денежки надежно спрятаны в недвижимость. У нас обезопасить себя, скупая недвижимость, нельзя, а за бугром это самый надежный способ сохранить деньги. Зинка с Хрусталевым плавают мелко, ибо только недавно стали набивать карманы, нужных сумм пока не скопили, чтоб приобрести за границей виллу, отель, надел земли или хотя бы в швейцарский банк сдать. Суммы на счетах, конечно, у них тоже нехилые, но это тьфу по сравнению с капиталами Ежова и Сабельникова. У остальных вкладчиков – предпринимателей и частных лиц, – если сложить, сумма умопомрачительная.

Фоменко тошнило. Не предполагал он, что от безысходности может тошнить. Он выпил воды, замер, мигом покрылся потом, закружилась голова.

Старшая дочь учится в Сорбонне. Сын только начал учиться в Оксфорде. Младшая дочь заканчивает школу с золотой медалью, мечтает о МГИМО. Если у него опишут имущество, а по сути – конфискуют, оно не покроет всю сумму... А позор? Когда его начнут полоскать во всех областных газетах как вора? На улицу тогда не выйти, как это пережить? Завтра уже не малочисленная толпа придет требовать свои деньги...

Звонок. Снял трубку. Рощин:

– Выход лежит у тебя в кармане. Но есть еще второй выход.

– Какой? – без интереса спросил Фоменко, потому что о том выходе, про который сказал Рощин, он думал со вчерашнего дня.

– Мой. Ты сядешь за растрату. Люди живут и там.

Ах вот в чем дело! Рощин повторил сценарий. Это конец! Банкир так явственно почувствовал этот конец, что внутри образовался вакуум. Но с концом Фоменко наступит конец всему, спрашивать будет не с кого. Он согласился с предложенным выходом...

Шок царил и в отсеке мэра. Куликовский однозначно дал понять, что денег им не видать как своих ушей. Зина хватала воздух ртом:

– Разве это возможно? Украсть деньги, не заходя в банк?

– Скоро и убивать будут через Интернет, – зло пошутил Ежов. – Любовь крутят по Интернету, грабят, осталось начать убивать. Какой же я дурак был! Все бабки вложил в один банк. Точно дурак. Проценты с толку сбили. Десять процентов годовых с валютного счета и восемнадцать с рублевого.

– Сколько?! – приняла стойку кобры Зиночка. – Вот сволочь, мне дал всего пятнадцать процентов, а тебе восемнадцать?

– Не пыли, Зина, это для нас такая привилегия, обычные граждане получают куда меньше. А в государственном банке вообще всего два процента.

– Да что вы все считаетесь. – Бордовый Николай Ефремович производил странные манипуляции пальцами, совершенно посторонним непонятные, а он всего-то играл хвостиками чертенят. – Пятнадцать, восемнадцать, десять... У нас все равно все деньги украли. Убью собаку! Лично убью. Если попадется мне...

– Боже мой, ему это нельзя спускать, – застонала Зина. – Он не остановится. Что Рощин приготовил нам еще? Но куда смотрит милиция? Надо же что-то делать!

В дверной проем просунулась голова помощника:

– Извините, Николай Ефремович, но в шесть у вас выступление в молодежном клубе, уже звонили, сказали, что вас ждут, вы обещали приехать.

– Мало ли что я обещал, – проворчал он.

– Так мы поедем? – настаивал на конкретном ответе помощник.

– Ты не видишь, я занят?

Помощник убрался, плотно закрыв дверь. Заигрывать с молодежью подсказала Зиночка. Великовозрастных болванов в городе много, их надо приласкать хотя бы словом, чтобы глас народа «хотим Сабельникова» звучал внушительно. Это настроит рабочий и пенсионный электорат на дружественную волну. Люди внушаемы. Им постоянно надо внушать, что лучше нашего мэра нет и не будет. Это все Зина, она. Николай Ефремович не раз поражался ее уму. Но ее почему-то не любят. Он тоже не всегда доволен ею, бывает даже, она раздражает и пугает напором. А вот когда ему плохо, в прямом смысле плохо, от перепоя и переедания, то зовет непременно Зиночку. Она держит перед ним тазик – и ему становится легче. Ее так и зовут в администрации – тазик Сабельникова. Злыдни. Завистники. Пока он мысленно распространялся по поводу Зиночки, ее вызвали, некоторое время она находилась за дверью, вошла злющая.

– Этого только не хватало, – зашипела Туркина.

– Что еще? – протянул мэр.

– Дума взбунтовалась, – рассвирепела Зиночка. – Сегодня обсуждался вопрос, почему мы с вами ничего не делаем. К нам не дозвониться, не застать на месте...

– А не застать на месте, потому что мы работаем, – съязвил Ежов.

– Им так и сказали наши сторонники. Но думцы не унимаются, требуют завтра нас на заседание, представляете? Господи, все трещит по швам.

– А положил я на думу раз и положил два... – устало сказал мэр. – Распущу всех, вздумавших мне указывать.

Потрясения сделали свое дело, он уже плохо отличал реальный мир от фантастического. Черти ему нравились больше людей, которых он и до того не любил. Держал за хвостик чертика, крутил его по кругу, а тот визжал от страха, чем забавлял мэра. Вдруг зазвонил телефон. Николай Ефремович последнее время и ждет, и не выносит телефонные звонки, поэтому он подбородком указал на аппарат и бросил Ежову:

– Возьми.

– Слушаю, – поднял тот трубку.

И через несколько секунд Ежов побледнел. У него довольно смуглая кожа, и когда он бледнеет, то становится болезненно-желтым. Зина, наблюдая за ним, сжалась, боясь услышать еще одну плохую весть. Впрочем, новостей они все боялись. Сабельников тоже замер напряженно, не мигал веками и забыл про чертика. Ежов положил трубку, по всему его поведению было понятно, что он впал в отчаяние, хотя не сказал еще ни одного слова. Он был похож на комок дергающихся нервов.

– Что? – закричала Зина на грани истерики. – Что еще?

– Мне... нам сообщили... Фоменко застрелился.

– Значит, нас осталось всего четверо? – У Зиночки задрожал подбородок, правда, рыдать она не собиралась, из нее вообще слезы не выжмешь, просто от невыносимого страха одолела трясучка. – Так, он выполняет свои обещания... Выходит, своих денег мы теперь не получим никогда? Рощин нас разорил? И хочет убить?

4

– Как? – подскочил дома на диване Хрусталев. – Повтори еще раз...

– Фоменко застрелился, – повторил Ежов по телефону. – Деньги наши вряд ли найдут. Фоменко пустил себе пулю в лоб. Мы банкроты! Слышишь, банкроты!

– Застрелился? – не понимал Хрусталев, уточнил: – Застрелился из пистолета?

– А из чего? – кричал в трубку Ежов. – Ты бы не мог приехать? Мы связываем все события с нашим общим другом. Нам необходимо консолидировать силы, держаться вместе. У Фоменко была минута отчаяния, мы не должны впадать в панику. Лично от меня он не дождется, что я пущу себе пулю в лоб. Приезжай, у Зины есть идея, как выманить Рощина.

– Да-да, конечно, – лепетал Хрусталев, практически не слушая Ежова. – Я приеду, обязательно приеду. Пока. – Прощального слова Ежова Матвей Фомич не дождался, так как сразу положил трубку и пробормотал: – Застрелился. Нет, его застрелил Рощин!

Он поискал свой пистолет, нашел в кармане пиджака и... бросил в мусорное ведро. Вот так вот! Когда явится Рощин, не из чего стрелять будет. Ведь наверняка Ким убил Фоменко из его же пистолета, а выставил так, будто Фоменко покончил жизнь самоубийством. Он же покойник, он все может, раз вылез из могилы. Только теперь у Хрусталева нет пистолета. И как будет убивать Рощин?

Он одевался торопливо, не заботясь об опрятности. Подумав, что спрятал пистолет ненадежно, достал его из мусорного ведра, завернул в полотенце и, мечась из комнаты в комнату, достойного места не нашел. Тогда выбежал за дверь, бормоча:

– Застрелился. А я не застрелюсь. Застрелился, потому что не верил. А я верю. Верю, что Рощин может все. Меры, надо принять меры...

В гараже Хрусталев нашел старую емкость для бензина с закручивающейся крышкой и широким горлышком. Бросил туда пистолет, тщательно завинтил крышку и положил в багажник. Несколько минут спустя он мчался в церковь.

Служба недавно кончилась. Торжественный покой царил в церкви, святые с икон сурово взирали на Хрусталева, будто знали про него все-все. Это еще больше подстегнуло Матвея Фомича к акту покаяния. Один из священников согласился его исповедать, Хрусталев лишь попросил уединения. Священник отвел его в отдаленный угол церкви, начал строго:

– Крест носишь? – Матвей Фомич отрицательно мотнул головой. Священник растерялся, но в глазах новоявленного прихожанина было столько мольбы и отчаяния, что он великодушно сказал: – Слушаю тебя.

– Батюшка, – бухнулся на колени Хрусталев со слезами на глазах. Священник вздрогнул от неожиданности и попятился, но Матвей Фомич схватил его за рясу: – Батюшка, преследует меня покойник днем и ночью. Страшно мне, боюсь я его...

– Во снах преследует или наяву?

– И так и так. Что мне делать, батюшка?

– Много ль прогневил того покойника?

– Да, батюшка, много. – Правильно предупреждала Анастасия, о себе дрянь рассказывать тяжело, в горле пересохло, сухие губы едва ворочались. – Обманул я его, когда он был жив. В сговоре принимал участие против него, разорил его и в тюрьму помог сесть. А он умер, да только теперь нет мне покоя.

– Искренне раскаиваешься в содеянном?

– Да, да! Но это еще не все. Я любил деньги, из-за них совершал то, что рассказал вам. А еще я вру. Вру и без надобности, просто так. Врется – вот и вру. Еще пью, много пью, нутро не принимает, а я пью. И льстивый я... и прелюбодеяние уважаю, на молоденьких меня тянет, честно говорю... и вообще, я нечестный, на руку тоже. Я мстительный, но у нас, на моей работе, все мстительные – так положено. Я такая сволочь, что не знаю, простит ли мне бог грехи?

– Бог милостив. Посты соблюдаешь?

– Нет. Я ничего не соблюдаю. Но буду соблюдать, клянусь. Я научусь, честное слово, только освободи ты меня от покойника.

Батюшка глубоко задумался. А Хрусталев ждал. По лицу его струйками стекал пот, он молитвенно сложил руки и ждал приговора с напряжением, какого не помнил за всю свою жизнь. Матвей Фомич очень волновался, ведь сию минуту решалась его судьба. Нет, жизнь.

– Я могу лишь грехи отпустить, – сказал священник. – Свечу поставь за упокой души, закажи молебен, сам попостись и помолись о душе, тобой погубленной. И зла не твори больше. Зло – оно от лукавого, гони от себя соблазны.

– И он уйдет? – В глазах Хрусталева лихорадочно сверкнуло упование.

– Уйдет, когда господь простит тебя.

Хрусталев свечу поставил, молебен заказал, отпущение грехов получил, ночь решил провести на коленях в молитвах. Купил молитвенник в церкви, раскрыл... и ни одного слова не понял. Ладно, потом разберется. А к тем, сатанинским слугам в администрации, не поедет. Все, праведно жить будет, работать пойдет... неизвестно куда. За пятнадцать лет, что помогал городским властям рулить по пути от совдепии к демократии, работать разучился. «Но ничего, – уговаривал себя Хрусталев, – было бы желание. Все еще впереди».

Не заметил он, как выехал за черту города. «Зачем же я сюда поехал? Ах да, от пистолета надо избавиться», – припомнил Матвей Фомич. Оказывается, колеса сами принесли на окраину для этой цели. Уже стемнело, он включил фары и проехал некоторое расстояние, выбирая безлюдное место. Впрочем, откуда взяться здесь людям? Одни машины спешили в город, да и тех было мало. Остановил автомобиль у поля, достал емкость из багажника, сбежал в кювет и поджег. Костерок хоть и небольшой, а разгорелся. Вот он, свет новой жизни! А ведь жить порядочным человеком тоже неплохо: тебя не беспокоят призраки, совесть не надо водкой глушить, против друзей не заставят выступать. Вот если бы так пожить, ну хоть немного. А почему немного? Теперь он так и будет жить: честно, открыто. Он поклялся, что изменится. Хрусталев, сжигая прошлое, неумело заплясал под языки пламени и рассмеялся. Заплясал оттого, что давно ему не было так хорошо, легко; вдруг...

– Матвей! Хрусталев!

Почему счастье так скоро заканчивается? Когда первый раз он получил крупную взятку, счастлив был несколько дней. Но после второго раза счастье длилось всего день, затем привык и совсем не испытывал счастья. Голос убил в Матвее Фомиче счастье. Он растерянно поднял голову... Рощин? Одна машина проехала, полоснув по силуэту фарами, другая... Да, неподалеку, у иномарки, виднелся силуэт Кима, и его голос прозвучал отчетливо. Рощин двинулся навстречу. Хрусталев сначала отступал медленно, затем все быстрее и быстрее, наконец сорвался с места, взлетел на пригорок с необычайной легкостью, забрался в машину и повернул ключ. Только сердце бухало, только дышал часто и глубоко... Оглянулся.

– Погоди, Хрусталев! – крикнул Рощин, догоняя.

Взревел мотор, заглушая фатальный голос. Матвей Фомич мчался с бешеной скоростью, глядя в боковое зеркало и зеркало заднего вида. Но Рощин не бежал за машиной, как показывают в фильмах ужаса, лишь светил сзади фарами чей-то автомобиль. В городе Хрусталев пригасил скорость, аккуратно останавливался на светофорах, соображая, зачем же к нему приходил Рощин? Может, хотел сказать, что простил? Ведь Матвей Фомич переступил через себя, сознался в скверных деяниях, искренне покаялся.

– Какой я наивный, – стукнул себя по лбу Хрусталев. – Он же тогда сказал: «Уничтожу». Убить меня хотел, как Фоменко. А я не дался.

По широкой и освещенной улице он ехал спокойно, мечтая поскорее укрыться в доме. Там все же жена, не посмеет при ней Рощин уничтожить его. Вот еще один светофор, скорость Матвей Фомич совсем сбавил, сворачивая на перпендикулярную улицу, на которой стоит его дом. Заметил человека на пешеходной части.

– О боже! – воскликнул. – Переместился!

Это был Рощин. Ким махнул рукой: мол, остановись. Ужас охватил Хрусталева до такой степени, что он рванул с места, не отдавая отчета своим действиям. Едва не сбил женщину, она вовремя отпрыгнула. Машина несколько раз вильнула, потом прежняя скорость понесла ее по прямой дороге. Хрусталев с силой сжимал руль – свое спасение – и постоянно оглядывался назад. Рощин растаял в темноте, не возникал ни впереди, ни сзади, ни с боков. Хрусталев расхохотался, ведь он снова убежал от призрака. А что, и от покойника, оказывается, можно убежать!

И не заметил «КамАЗ», выезжающий из-за угла. Матвей Фомич в это время смотрел назад. Успел лишь увидеть перед глазами махину, но не успел даже понять, что это такое, и нажать на тормоза. Смерть наступила мгновенно.

Степа дремал в автомобиле у белого дома. Толик и Яна разгадывали кроссворд. Изредка Толик оборачивался назад, но Степа вроде бы спал крепко. Стоило водителю сказать тихонечко, шепотом:

– Объект вышел на улицу, – как Степа мигом уставился на парадный вход в белый дом. Толик поразился: – Я думал, ты спишь.

– Кто спит? – иронично протянул Степа. – Я думаю. А думаю я всегда с закрытыми глазами, так сосредоточиваться лучше.

– Точно, – подтвердила Яна, рисуя в клетках буквы. – Думает он с закрытыми глазами, а спит с открытыми. Я сама видела. Что такое «Мьянма»?

– Всякий имеет право думать и спать, как ему нравится, – отрезал Степа. – И вот что я подумал. Фоменко застрелился; Медведкин в больнице тоже на грани, так сказать; Хрусталев заболел, говорят, серьезно; Бражник на нарах. Осталось трое. И они не выходят из кабинетов. Возможно, совещаются. Вон в окнах Сабельникова горит свет, а у Туркиной и Ежова не горит. Да, там они, у Сабельникова. О чем, интересно, совещаются?

– Что тут думать, – сказала Яна, – наверняка о том, как этого Рощина отловить и назад в гроб засунуть. А что значит «Сухая старица»?

– Правильно, они об этом мечтают, – подтвердил Степа. – Но не хочет он ловиться, что же делать? А ряды обреченных редеют. Следовательно, Рощину удается план мести. По идее, они должны что-то предпринять, сделать ответный шаг.

– Я бы на его месте этих тварей прикончил... – сказал Толик. – Между прочим, у меня тоже деньги в «Шансе» сгорели. Вот пусть и они узнают, каково терять бабки.

– Вот этого не надо, – зевнул Степа. – Не надо обсуждать преступные идеи.

Зазвонил мобильник. Степа послушал, молча отключил телефон.

– Чего такое? – не спускал с него глаз Толик.

– Сорок минут назад Хрусталев погиб в автокатастрофе. Врезался в «КамАЗ» на полном ходу. Разбился в лепешку. С места происшествия позвонили жене, жена позвонила Сабельникову, Сабельников – Куликовскому, тот – мне. В белом доме идет тройственный психоз. Значит, ситуация обострилась, в живых нет уже двоих.

– А почему ты его не арестуешь? – спросила Яна.

– Кого? – поднял брови Степа.

– Рощина.

– Яночка, я не могу арестовать привидение. Ты же сама рассказывала, как твоя знакомая видела гуляющие трупы.

– Все ты переврал. Вот так и рождаются сплетни, – надулась Яна. – Мы же втроем видели Рощина. Арестуй его, и пойдем домой отдыхать.

– Как у тебя все просто. Должен сказать, что за Рощиным, или его двойником, или его призраком сейчас охотится вся милиция. Не беспокойся, его арестуют и в гроб засунут, как ты предлагала. Я же не имею пока на него компромата. Не он же направил машину с Хрусталевым на «КамАЗ» и влепил пулю в лоб Фоменко. Кстати, они это сами. Они вообще много чего делают незаконного. Поэтому я слежу день и ночь за потерпевшими, чтоб не натворили глупостей. Ждем, когда троица выползет.

– Было бы логичней следить за Рощиным и Иволгиным, – не унималась Яна.

– Отстань, – промямлил Степа. – Мне лучше знать, за кем следить.

– А если эти в разные стороны поедут? – буркнула она.

– Не думаю. Они сейчас будут держаться монолитом. А если поедут в разные стороны, значит, разделимся на три группы и проследим, куда каждый подался. Все, дайте подумать еще, а вы следите. Они должны скоро выползти, вон свет в кабинетах гаснет. Труженики администрации домой торопятся. Значит, и «наши» скоро выйдут.

Туркина, Сабельников и Ежов не собирались выходить из кабинета. Сообщение о гибели Хрусталева едва не убило всех троих. Естественно, у каждого возникла стандартная мысль: следующим трупом буду я. Зина совершенно спала с лица, ее уже никто не назвал бы периной, до отказа набитой пухом, походила она теперь на обвислый резиновый шарик. Под глазами у Туркиной обозначились круги, кожа стала серой, а из глаз выстреливал ужас. Цвет лица Ежова можно было бы сравнить с вареной свеклой, смешанной с морковью. Глаза у Валентина Захаровича стали красного цвета – лопнули капилляры. А Сабельников вдвойне был потрясен. С одной стороны, глупая смерть Хрусталева привнесла дополнительную жуть в его душу, с другой – он выпил неимоверное количество виски, а до лежачего состояния до сих пор не добрался. Хотя черти выросли аж с пятилетнего ребенка! Новые черти не кривлялись и не плясали, они ходили по кабинету и словно что-то замышляли. Самое омерзительное – их цвет, темно-зеленый, а глазки цвета оливок, только светящиеся. Нет, это не прежние нахаленки, а настоящие злобные исчадия ада. Значит, Сабельников был потрясен втройне, и теперь его пугал не Рощин, а выросшие черти. Зина собрала мужчин вокруг стола и шепотом, опасаясь прослушивания кабинета, выложила свой план.

– Зина, ты с ума сошла! – Ежов съежился от ее предложения. – Зина, нас посадят, ты понимаешь это? Тогда карьера, почет и уважение разом рухнут. Деньги – дело наживное, а от тюрьмы не отмоешься. Как ты будешь в тюрьме сидеть, ты подумала? Да тебя там живьем сварят, изуродуют, когда узнают, что ты занимала ответственный пост. Ты чиновник, а чиновников ненавидят в тюрьме, как насильников и милиционеров.

– Трусишь, да? – упрямо вскинула головку Зиночка. – Мне и тебе, всем нам уготованы гробы, как ты этого не понимаешь? Так вот, я в гроб ложиться не намерена. А иным путем мы Рощина не заставим прекратить нас косить.

– Что вы молчите, Николай Ефремович? – обратился за поддержкой к Сабельникову Ежов и обомлел: – Что с вами, Николай Ефремович?

Мэр сузил глаза и косил их то в один угол кабинета, то в другой, не реагируя на зама. Дело в том, что чертей вдруг стало вдвое больше. Было трое, а теперь шестеро! И никто, кроме Сабельникова, их не замечал. Значит, защитить всех и себя самого от бесов может только Николай Ефремович. Он внутренне готовился к обороне, а от Ежова отмахнулся:

– Ничего, ничего. Доверяю вам решать все вопросы по части борьбы с Рощиным. Я подчинюсь вашему решению.

Пятьдесят на пятьдесят! Ежов чувствовал, что Зина его уломает.

– Тогда ты скажи, как нам защититься? – угадала его мысли Зиночка, блеснув слезой в правом глазу, слезой отчаяния. – У нас нет выхода. Да и кто посмеет тронуть нас в нашем городе? Мы здесь главные, мы всем вершим. Я прошу тебя, Валя, давай сделаем, как предлагаю, и завтра к вечеру этот кошмар прекратится. У нас осталось всего два дня, слышишь? Два дня. Нас Рощин оставил на закуску.

– Хорошо, Зина, если ты берешь на себя всю ответственность.

Не стесняясь Сабельникова, она приблизилась к Ежову, обняла за шею и поцеловала в губы со страстью вампира. Ежов слегка похолодел от этой страсти, от Зины веяло губительной силой. Черт возьми, оказывается, она много сильнее его, она вытягивает его волю.

Эту ночь решили провести в отсеке мэра. Вместе не так страшно.

5

Туркина и Ежов вышли в начале восьмого утра. Степа бодрствовал, Яна и Толик спали, он растолкал обоих. Дождавшись, когда высокопоставленные лица отъехали в автомобиле Ежова, осторожно двинулись за ними. С семи утра город начинает гудеть, во всяком случае, транспорт разъезжает активно, поэтому автомобиль с преследователями не обратил на себя внимания замов мэра, тем более что Толик ловко прятался за машинами, идущими впереди. Подъехал Ежов к школе. Но стал не на площадке перед входом, где останавливаются родители, привозя детей, а поодаль, в маленьком сквере, который и сквером-то не назовешь, а так, посадка из хилых деревьев. Он поставил автомобиль между кустов. Степа недоумевал, зачем они сюда пожаловали? Яна высказалась, что, возможно, проведя ночь вне дома, кто-нибудь из них пожелал увидеться со своими детьми. И добавила, вздохнув:

– Перед смертью.

– Стоп! – подпрыгнул Степа. – А Сабельников? Его тоже нельзя упускать. Как же быть? Давай, Яна, ты останешься здесь, а меня назад Толик быстренько отвезет и сразу вернется к тебе. Вы будете ездить за Туркиной и Ежовым, а я за Сабельниковым. Два на два и один на один. Выходи, Янка, быстрей. Вот что значит хронически недосыпать – мозги уже не работают.

– А если здесь что-нибудь...

– Не каркай, – прервал ее Степа. – Здесь близко, мы мигом.

Яна, сидя на выступе фундамента недостроенного частного дома неподалеку от школы, прождала недолго. Вскоре заметила мальчика, пересекающего посадку. Мальчик как мальчик, ничего в нем особенного она не усмотрела, но мальчик почему-то остановился и посмотрел в сторону автомобиля Ежова. Видимо, его окликнули, догадалась девушка. Яна приподнялась, заинтересовавшись происходящим. А мальчик в это время подошел к автомобилю. Туркина открыла заднюю дверцу и протянула к нему руки, приглашая внутрь. Малыш добровольно сел в машину, Ежов уехал. Яна вновь опустилась на выступ фундамента, подумав о странностях человеческого организма: сутками торчит в машине, стоит же постоять минуту, сразу тянет присесть. Подъехал Толик:

– А где тачка Ежова?

– Уехали, – беспечно сказала Яна. – Они ждали мальчика, он шел в школу, но сел в их машину. Наверное, он их сын.

– Эх, нехорошо получилось, – почесывал в затылке Толик. – Надо было за ними... Степа рассердится, что упустила замов.

– А на чем мне было за ними гнаться? Бегом бежать?

– Тоже верно. Тогда поехали к Степе.

Яна с удовольствием плюхнулась на сиденье, захлопнула дверцу.

Он провел в следственном изоляторе шестьдесят часов тридцать восемь минут. Специально засекал время, когда отобрали часы и когда вышел на волю. А вышел Бражник за пределы тюрьмы в четверг в десять тридцать утра. Его сопровождал адвокат, который должен начать оформление сделки купли-продажи. Но Бражник попросил сегодня не трогать его, так как безумно устал, жаждет выкупаться, выпить водки и завалиться спать на чистую простыню. Адвокат не стал возражать, и они расстались.

Бражник пошел пешком, наслаждаясь свободой и свежим воздухом. Домой несли ноги, стремилась душа. А ведь стоит побывать в тюрьме, чтобы оценить дом. Бражник оценил. Ему страшно хотелось съесть чего-нибудь домашнего и выпить водочки из запотевшей бутылки. Пожалуй, водки хотелось больше всего, чтоб хоть немного снять стресс после отсидки в тюрьме. Сегодня Бражник уже не жалел о потерях, главное – он избежал пребывания в местах не столь отдаленных в течение многих лет. Об этом даже страшно было подумать! Водки просила душа, а в кармане ни шиша.

Навстречу шел знакомый. Бражник его окликнул, тот несколько удивленно на него смотрел какое-то время, будто не узнавал, все же приблизился. Геннадий Павлович обратился к нему с просьбой:

– Ты не мог бы дать взаймы стольник? Или хотя бы полтинник? Я вечером отдам, к тебе домой занесу. Очень нужно, я забыл деньги дома.

– Полтинник могу. – И приятель полез в карман. – А говорили, что ты в тюрьме сидишь, что тебя с партией наркотиков взяли.

– Слушай больше, – ухмыльнулся Бражник, взяв деньги.

– Ты не читаешь газету «Грани»?

– Иногда, – потух Бражник и напрягся: – А что?

– В сегодняшней газете пропечатали наших паханов города. Говорят, несусветное совершили. Ты ведь не ладишь с ними, порадуйся.

– У тебя есть газета?

– Нет, как раз иду за ней. Меня еще вчера предупредили, чтоб обязательно купил. Во всем городе ажиотаж идет. Так я позвонил знакомой, попросил – она в газетном киоске работает, – чтоб оставила мне экземпляр. Вот иду за ней по пути на работу.

– Спасибо за информацию, куплю.

Бражник поспешил к ближайшему киоску. Газета была, но ее распродали. Ринулся к другому киоску с бьющимся сердцем, потому как подозревал, что там достанется и ему. Та же история. В третьем купил. Стоило открыть газету, как со второй страницы по глазам полоснули фотографии. У Бражника закружилась голова. Теперь водка просто необходима, как эликсир, способный поддержать жизнь. Он добежал до маленького кафе, где всего девять столиков, поставленных в три ряда. Посетителей в столь ранний час не было, потому как кафе только-только открылось. Бражник сел за столик и попросил сто пятьдесят водки, сигарет пачку и зажигалку самую дешевую.

– Что на закуску? – спросила юная официантка.

– Вот моя закуска, – огрызнулся он, разворачивая газету.

Она, пожав плечами, ушла, а он принялся лихорадочно читать.

«А НА КЛАДБИЩЕ НЕСПОКОЙНЕНЬКО. Тем, кто читает нашу газету постоянно, напомню субботнюю статью от четырнадцатого мая, она называлась «Отцы города расстреливают прошлое». А говорилось в ней об акте вандализма на старом, историческом кладбище. Семь уважаемых и известных в городе людей тренировались в стрельбе по часовне ночью. С тех пор прошло всего ничего, отцы города не угомонились и в ночь на четырнадцатое мая вновь посетили кладбище, но уже новое. Хотелось бы спросить: господа, так это у вас хобби такое – бродить по кладбищам по ночам? Конечно, нельзя человеку вменять в вину, что он предпочитает для места прогулки пейзаж с надгробиями, нежели парк, набережную или улицу. Но не одними хождениями ограничилось пребывание все той же группы, все в том же числе. На сей раз наши знакомые запаслись лопатами и в течение нескольких часов старательно копали. А раскопали они могилу Кима Рощина, который был когда-то фигурой очень известной в городе, первым местным миллионером, но по воле судьбы разорился, отсидел срок, затем почил. Я не в силах прокомментировать этот проступок. Что это? Ненависть к Рощину, даже лежащему в могиле? Страсть к вандализму? Некрофилия? Кладоискательство? Кто знает, может, Рощин унес с собой сокровище? Или это некая мания, которая еще не встречалась в практике психиатрии? Да и какие тут комментарии возможны? Меня удивляет одна вещь. Первая статья в городе N не вызвала никакого резонанса. Разве там живут слепые и глухие? Разве не видят они, кто ими руководит? Тогда смотрите, смотрите внимательно. И читайте под снимками имена и фамилии. Специальный корреспондент газеты Кимрова».

Бражник, разумеется, узнал и себя, и подельщиков. Причем на каждого приходилось по две фотографии. Были еще и групповые. Весь подвал занимала маленькая статья и снимки! Бражник второй раз ощутил потребность смыться из города. Да, теперь здесь не жить. Имя опорочено. Теперь друзья наверняка отвернутся. Сколько раз он при них лез в бутылку, когда заходила речь о правителях города, с пеной на губах демонстрировал свою ненависть. А теперь все увидят, что он очень даже дружен с Сабельниковым, Ежовым, Хрусталевым и Туркиной. Их всех объединяет очень милое «хобби». Кто он тогда? Доносчик? Выведыватель чужих тайн и настроений? А кто-то не поскупится бросить в лицо: подонок, негодяй, лизоблюд.

Выпив залпом водку, понял, что этого мало. Но и денег мало, а официантка меню с ценами не принесла. Бражник застонал. Кто-то толкнул его в бок, он поднял глаза и увидел мужичка в потрепанной одежде, небритого. Тот жалостливо попросил:

– Мужик, дай три рубля, а? На пиво не хватает.

– Иди отсюда, – нахмурился Бражник. – Кто бы мне подал...

Официантка заметила непрестижного клиента, погнала его прочь. Бражник расплатился, вышел из кафе, затянулся сигаретой и раздумывал, куда же теперь направить стопы. Наверное, к мэру, домашний уют пока отменяется. «Обрадует» мэра статьей. Внезапно Бражника привлекли два милиционера. После ареста появилось странное чувство к милиции – как завидел, моментально сердцу стало тесно в грудной клетке, колени подкосились. Потому и задержался на пороге кафе, не спуская с ментов тревожных глаз. А те явно шли целенаправленно, не в кафе, а к Бражнику, отчего совсем худо стало.

– Предъявите документы, – сказал один.

У Бражника дрожали руки, как у последнего алкаша. У Сабельникова так не дрожат! Разумеется, это вызвало подозрения. Его принялись обыскивать и... О ужас! В кармане нашли спичечный коробок, которого там не было! А в коробке в целлофановом пакетике белый порошок, едва помещался пакетик в коробочке. Мент постарше понюхал, попробовал на язык, несколько раз сплюнул и заговорил. И каждое его слово ножом вонзалось в грудь Бражнику:

– Кокаин. Я собаку съел на наркоте.

У того подкосились ноги. Мужичок! Он толкнул. И подсунул коробок, догадался Геннадий Павлович. Один из ментов достал наручники, а Бражник ринулся в кафе:

– Мне позвонить адвокату...

Его настигли, повалили наземь, заломили руки, мент шипел в ухо:

– За сопротивление при задержании знаешь сколько накинут?

У Бражника из носа текла кровь, он выл и рычал одновременно. И бился, бился головой в приступе бессильной ярости о каменные плиты перед порогом кафе.

6

– Вот и они, – заерзал Степа.

– А идут, как украли, – сказала Яна.

– Эти, когда воруют, как воры не ходят, – пояснил Толик. – Они воровство называют данью. И когда берут дань, они в своей тарелке. Слышите, а я еще придумал: «продмаг» – проданный маг, «свиноматка» – бочка с пивом...

– Все же странно, – не слушал его Степа, – забрали ребенка из школы, а сами тут же вернулись на работу. Зачем он им? Пусть бы в школе и сидел при такой смертельной обстановке. У Ежова два сына, у Туркиной только взрослая дочь, значит, это сын Ежова, так? Зачем же они спрятались в сквере, а не остановились на площадке перед школой? Мальчик все равно вошел бы через центральный вход.

Степа рассуждал и не отрываясь смотрел на Туркину с Ежовым, бегущих слишком скоро для статуса правителей. Обычно они несут свои персоны на воображаемых подносах. Ко всему прочему они постоянно оглядывались. Яна была права: нечто вороватое сквозило в их поведении и выражении лиц.

– Они знали, какой дорогой пойдет мальчик, там и поджидали, – подсказала Яна.

– Да, я понимаю... Все же есть тут какая-то несуразица.

– Ой, Степа, ты во всем видишь подозрительное, – фыркнула Яна.

– Может быть, может быть... – И Степа погрузился в себя, потому что интересующие его особы скрылись внутри.

А Николай Ефремович тем временем смотрел на середину стола в полном потрясении чувств. Дело в том, что он не принял с утра ни единой капли спиртного, а чертики в количестве двух штук прыгали на столе. Мало того, бесенята не просто явились ему на трезвую голову, а заговорили человеческими голосами, чего раньше никогда не было. А голоса у них были противными, гнусавыми:

– Наш ты клиент, Коля, наш. Пойдешь с нами?

– Куда? – таращился на них Николай Ефремович.

– Да туда, где тебе место, – захихикали оба. – К нам.

– И чего там делать?

– Пить будешь от пуза, утонешь в виски. У нас там чан с коньяком, чан с водкой, чан с виски. Хоть плавай! И море пива. А еще мы тебя...

И чертенок острыми зубками укусил за палец. Укусил больно. Николай Ефремович отдернул руку, а бесенок противно расхохотался. Второй рот раззявил, желая тоже откусить от Сабельникова кусочек, но мэр, подпрыгнув на стуле, попытался кулаком укокошить наглецов, возмечтавших его съесть. Чертенята заверещали от восторга и понеслись по кабинету, цокая копытцами, а он за ними. Две твари гоготали и строили господину мэру препротивные рожи, подкрепляя ненормативными жестами, прыгали на шторы и карабкались вверх, бегали по потолку, оттуда слетели вниз. Когда они очутились на полу, встал на колени и кулаком их – бах! Но мимо. Снова – бах! Опять мимо. Бах, бах! – ползал Сабельников на четвереньках. За таким занятием его застали Зина и Ежов.

– Дело сделано! – возвестила Зина. – А что это вы...

– Да так, разминаюсь... засиделся я, – откликнулся мэр.

Николай Ефремович потирал ушибленный кулак и едва удержался, чтобы не рассказать про чертей. Раз их пока остальные не видят, значит, не стоит глаза открывать, а то еще дурачком объявят, в психушку сдадут. Впрочем, Сабельников подозревал, что чертей видят все до единого, но никто в этом не сознается. Вот как он никому не сознается, так и остальные.

– А какое дело? – поднялся он с коленей, подозрительно глядя на замов.

– Вы что! – Зина посинела от злости или от негодования, эмоции теперь у нее пошли со знаком плюс, то есть выше обычных. – Он у нас. Как сообщать будем? И кто это сделает? Телефон исключается, надо письменно оповестить.

– Письменно тоже нельзя, почерк можно сличить, – сказал Ежов, он тоже находился в немалом нервном возбуждении. – Надо наклеить буквы из газеты на лист бумаги.

– Отлично!

Зина очутилась в приемной так быстро, что Сабельников подумал: «Зинка летает? А я и не знал. А, понял, понял! Она ведьма! Да я живу в окружении чертей и ведьм с ведьмаками! Выпить надо, выпить». И приложился к бутылке.

Зине дали газету, клей, ножницы, бумага в столе Сабельникова нашлась. Ежов и Зина вырезали и наклеивали буквы разной величины криво – очень торопились. А мэр глядел на них во все глаза, обходя на цыпочках замов, склонившихся над столом, чтобы не спугнуть их. Потому что, присмотревшись, увидел, как и у Зинки, и у Вальки рожки выросли. А у Зинки из-под юбки еще и хвост торчал. «А, ну да, ну да, – догадался мэр, – Валька свой хвост в штанах спрятал! Только бы не спугнуть, пусть остаются в неведении, бесовские морды, якобы я не догадался про них. Вот, значит, почему они чертей не замечают, потому что сами черти».

Время от времени Сабельников отпивал из бутылки с наименованием «Нарзан» для поддержки духа и все ходил вокруг стола. Внезапно что-то не понравилось в кабинете Николаю Ефремовичу, что-то не то. Огляделся и заметил в углах чертей больших, в человеческий рост! Маленькие бесенята меж Ежовым и Зинкой прыгали на столе, а эти затаились и помалкивали, оливковыми глазищами посверкивали. Сабельников занялся вычислением, с какой целью пожаловала такая большая команда рогачей, как вдруг секретарша сообщила по селектору, что принесли газету и просили передать лично в руки мэра, это очень важно.

– Неси, раз важно, – приказал мэр, не спуская глаз с бесов.

Зина в преддверии победы была на подъеме, видимо, строила большие планы с письмом, которое они с Ежовым клеили. Неожиданно секретарша приносит... «Грани»! Одно название газеты при нечаянном упоминании способно довести до инфаркта, а тут вот она, на столе. Ежов тоже напрягся, сжался, как цепной пес перед нападением.

– Ой неспроста принесли газету, ой неспроста, – проговорила Зина и с опаской протянула руку, будто брала ядовитую змею. Раскрыв газету, опустилась на стул. – Сволочь! Скотина! Мы правильно поступили. Теперь он у нас в руках, недоносок... Взгляни! Он погубил нашу карьеру, но, к счастью, пока не забрал жизнь.

В дальнейшем совесть города ругалась грязно, по-мужицки! Ежов раньше думал, что Зина слов таких не знает, ведь когда она хочет оскорбить, делает это одним взглядом, интонацией и кайф ловит, если удается человека подобным обращением довести до белого каления. Взглянул на снимки, и у него закружилась голова. Ежов понял, что теперь городская дума их снесет. Особенно коммунисты постараются, завтра же выйдут с транспарантами и мегафонами, в которые будут гавкать одно: долой! И придется с позором уйти в отставку, стать на одну ступень с большинством. А Ежов так полюбил власть во всех ее проявлениях, что не мыслил себя без нее. Пожалуй, власть любима им наравне с жизнью. Хотел обсудить с мэром теперешнее положение в связи со статьей, но от того шел нездоровый импульс. Сабельников строил рожи. Строил украдкой, полагая, что его манипуляции с мышцами лица не заметны.

– Едем, – неожиданно сказала Зина и подалась к выходу.

Ежов соображал плохо – устал зверски, статья добавила депрессии, – однако покорно поплелся за Зиночкой. Она держалась достойно, не мог же он отстать, тянулся за ней из последних сил, а в глубине души непередаваемо боялся Зину, Рощина, Альку, думу, электорат, Куликовского. Теперь он всех боялся.

Зина в коридоре шепнула:

– На Сабельникова надежды нет, он окончательно сбрендил, заметил? – и шуганула женщину, приставшую в коридоре со своими проблемами. – Вы не видите, я занята. Что за народ, ни минуты покоя! Валя, мы остались вдвоем!

Вдвоем! Уже пятеро нейтрализованы. Ежов пал духом.

А Николай Ефремович очень обрадовался, оставшись один. Нет, не один, с ним находились шестеро бесов и еще мелюзга сатанинская. Теперь хоть выяснить можно без замов, чего хотят делегаты ада, которые произвели на него сильное впечатление – большие, солидные, с копытами натурально лошадиными, волосатые до омерзения, с рогами козлиными, длинными. Делегаты ада расселись по стульям и уставились на мэра. Тот, торопливо отхлебнув виски, сказал:

– Ну-с, слушаю вас, господа бесы.

– Все, Колян, – сказал ближний бес, осклабившись и показав кривые гнилые зубы, – мы за тобой. Тебе понравится у нас.

– Понравится, понравится, – запищала сатанинская мелюзга, прыгая на столе.

– Да не хочу я к вам, – возразил мэр и покосился на бесенят, подбирающихся к нему. Их становилось много, из одного выпрыгивал еще один, постепенно заполняя стол.

– Что ж так? Ты же не видел, а у нас клево... – сипло сказал большой бес.

– И не хочу видеть! – встал Николай Ефремович.

– Да чего мы тут его слушаем! – воскликнул гнуснейшего вида бес, страшно волосатый и в бородавках. – Хватаем этот кусок говна и несем по назначению.

– Я не говно! – огрызнулся Сабельников и схватил бутылку.

– Нет, говно! Говно! – ехидно загалдела сатанинская мелюзга, а бесы-гиганты повскакали с мест, имея намерение схватить Николая Ефремовича.

И вот тут началась настоящая битва. Исчадия ада окружили. Николай Ефремович запустил бутылкой в главного беса. Она пролетела сквозь него и ударилась о стенку. Бес расхохотался до того жутко, зловеще, адски, что бедный мэр зажмурился. Руки его шарили по подоконнику, к которому он отбежал, нашли графин и тотчас кинули его в бесов. Тогда они разом накинулись на Сабельникова, маленькие и большие. Он мужественно отбивался, кричал, ругался.

На крики мэра сбежались помощники и секретарша. Пытались унять шефа, бессознательно двигающего ногами и руками. Получили от него кто куда: в глаз, в челюсть, в солнечное сплетение. Секретарша, нос которой на глазах приобретал форму увесистой картофелины и синюшно-красный цвет, вызвала «Скорую».

7

Толик крутил усердно руль, высказываясь вслух:

– Мы за ними по пятам ездим, пора нас и заметить.

– Не в том они состоянии, – объяснил Степа. – Нет, правда, ситуация свернет мозги набекрень кому угодно: покойник выбивает их поодиночке. А покойника за его действия к ответу не привлечешь. Потому что при истреблении врагов он остается в стороне. И вообще, это они говорят, что их якобы уничтожает Рощин. На самом деле все выглядит иначе, если ты заметил. Даже факт взрыва бензоколонок нельзя пришить Рощину... Погоди! Мы же подъезжаем к жене Рощина. Останови, я выйду.

Ежов очень старался сделаться незаметным, паркуя машину на узкой улочке среди кустов и палисадников за квартал от дома Майи. Но «Фольксваген» не «Запорожец», все равно перегородил улицу. Ежов возил колесами по земле, наконец поставил авто под углом в тридцать градусов к линии домов и заборов.

Степа, выглядывая из-за дерева, терялся в догадках: зачем Ежов и Туркина сюда нагрянули, а из машины не вышли? Так прошло минут сорок, что совсем показалось Степе аномальным. «Может, они там умерли? – разволновался он. – Выпили яду со страху и лежат себе спокойненько? Но почему здесь?» И еще прошло минут десять, пока на дороге не появился подросток с мешком за плечами, полным пустых бутылок, о наличии которых говорил характерный звук – звяк-звяк. Тут-то и выглянула Туркина из окна автомобиля в солнцезащитных очках и в шелковом платке. «Маскируется», – отметил про себя опер и усмехнулся дилетантизму первой леди.

Она подозвала подростка:

– Мальчик, ты не можешь оказать мне услугу?

– Могу, – подошел тот.

– Отнеси письмо в дом сто тридцать. Тете по имени Майя. Возьми деньги, это тебе, мальчик, за услугу. Только вручи лично тете Майе.

Тот убежал к дому, бросив свой мешок с бутылками прямо на дороге. Очевидно, Зина не поскупилась. Первая леди выскользнула из «Фольксвагена» и последовала, крадучись, за ним. Дойдя до угла, притаилась за деревом буквально напротив Степы, который присел за цветником. Она выглядывала, поднимаясь на цыпочки, но ничего не видела. Ближе к дому Майи не рискнула подойти, боялась быть ею замеченной. Когда на зов мальчика вышла Майя – а голоса было довольно хорошо слышно, – Зина торопливо вернулась в машину. «Фольксваген» умчался. А Степа поднялся из-за цветника, вышел на перекресток и увидел Майю. А через минуту был вынужден помчаться к жене Рощина на помощь, потому что она зашаталась, схватилась за колышки забора и разрыдалась.

– Что случилось? – спросил он, разворачивая ее к себе лицом.

Красивые глаза Майи молили о помощи, но слов она не произносила, лишь рыдала взахлеб.

Степа увидел лист, сжатый в ее кулаке, выдернул и прочел:

«Ваш сын у нас. Мы требуем встречи с Рощиным-старшим. В случае отказа вы никогда больше не увидите сына. В шесть вечера Рощин должен стоять на полукруге у въезда в город один. Не сообщайте никому, иначе встреча не состоится».

Подписи, разумеется, не было. Так вот что это был за мальчик, догадался Степа. М-да, только отчаяние и животный страх могли толкнуть их на такой безумный, а главное – глупый шаг. И кто теперь стал похитителем, а проще – преступником? Точно сказано, от сумы и от тюрьмы не зарекайся. А дела не так уж плохи: похитители известны, не известно лишь местонахождение мальчика. Но примитивные действия Туркиной и Ежова выведут в конце концов на ребенка.

– Без паники! Идемте, у меня недалеко машина, там телефон. – Степа оторвал Майю от ограды, обнял за плечи и увлек к машине. – Позвоним в милицию, потом подумаем, что еще можно сделать.

Да вот незадача, мобильный телефон не работал – наверняка деньги на счету закончились, ведь переговоров было немало. Чертыхнувшись, Степа тряс за плечи рыдающую Майю:

– Скажите, у вас дома есть телефон? А вообще-то не стоит. Садитесь, – он подтолкнул ее к машине. – Садитесь, садитесь. Вы можете выполнить их просьбу?

– Какую? – произнесла она.

– Вы можете устроить встречу, которую потребовали похитители?

– Кто вы? – Майя обвела взглядом всех троих.

– Случайные люди, которые хотят вам помочь, – поспешил ответить Степа.

– Тогда... – Все-таки она колебалась. – Тогда... отвезите меня...

И Майя назвала адрес Иволгина. Яне неожиданно стало скучно. Несомненно, она о многом догадалась. А Толик молодец, не выказал никаких эмоций, услышав знакомый адрес. Да ведь он возит ментов, научился управлять собой. Снова дорожка вела к дому Иволгина.

Когда приехали, Майя, выходя из машины, поблагодарила:

– Большое вам спасибо, до свидания.

– Э, нет. – Степа поспешно вышел за ней, удержал за руку. – Мы не оставим вас в беде. Я пойду с вами.

– Но, – растерялась она, – у вас свои дела...

– Дела подождут, жизнь ребенка важнее. Куда идти?

Майя поняла, что от незнакомца не отделаться, а жизни ее мальчика грозила серьезная опасность, и побежала к подъезду. Степа за ней. Дверь квартиры открыла молодая женщина. Услышав, что срочно нужен Иволгин, она сказала:

– Муж в офисе. Вам дать адрес?

– Спасибо, я знаю, где его офис, – ответила Майя, сбегая по ступенькам.

Аркадий сразу узнал Степу, поэтому, прочитав послание, спросил:

– Если не ошибаюсь, вы из милиции? Мы ведь встречались в банке.

– А ты, Иволгин, что-нибудь имеешь против милиции?

– Против нее иметь ничего нельзя, – уклонился от ответа Иволгин, тем не менее в словах его чувствовалась скрытая неприязнь. Во всяком случае, так показалось Степе.

– А вот я, Иволгин, – жестко сказал он, – против тебя имею факты. Скажи, что ты делал и где был в ночь на прошлую субботу?

– Не помню, – не смутился Иволгин, глядя прямо в глаза Степе. – Кажется... да, был дома с женой. Вы можете спросить ее, она подтвердит.

– Твоя жена, конечно, подтвердит все, что угодно, Иволгин. Но у меня тоже есть свидетели, которые подтвердят, что в ночь на четырнадцатое ты не был дома. И моих свидетелей двое против одной твоей жены, лица заинтересованного. Я могу сказать, где ты был. На новом кладбище, Иволгин.

– Что вы хотите? – потемнел тот.

– Передай Рощину, чтобы он выполнил требования Туркиной и Ежова, вышел на полукруг один. Раз они пошли на такой шаг, значит, Рощин может радоваться – он довел их до последней черты. Запомни, Туркина и Ежов сейчас способны воплотить свои угрозы в жизнь. Они защищаются. Поэтому мальчика надо сегодня же у них отнять.

– Как вы узнали, что Кима выкрали Туркина и Ежов?

– Иволгин, туго соображаешь. Да я этим делом занимаюсь с самого начала, то есть после вашего «свидания» на старом кладбище. Я могу подробно рассказать, как украли Кима-младшего. Мы просто сначала подумали, что это сын Ежова. Ребенок почему-то сам сел к ним в машину. А те до сих пор не знают, как и вы не догадывались, что я за ними слежу. Кстати, я уже давно мог вас прихватить. После того как семеро дураков откопали гроб, а вы, пятеро умных, залегли вокруг, я ехал за вами до твоего дома, видел, как вы с Рощиным входили в твой подъезд. Вашей цели, то есть зачем вы следили за семеркой при раскопках, я не понял, зато вычислил, что ты с Рощиным заодно. Я видел, как он забрал сто тысяч баксов у покойного Хрусталева на берегу, мог вас арестовать и тогда.

– Почему же не сделали этого?

– Не этот вопрос главный на повестке. Сейчас надо спасать пацана.

– Я умоляю, Аркаша... – заплакала Майя.

– Хорошо, – через паузу сказал тот, – я постараюсь что-нибудь...

– Нет, Иволгин, так не пойдет, – наседал Степа. – Не «постараюсь», а Рощин должен стоять на полукруге в шесть. Понял? Остальное – не ваша забота.

– Ошибаетесь, – нахмурился Аркаша, – Рощина ведь нет... то есть он не хочет быть. Я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

– Да бросьте вы со мной в игры играть. Я давно раскусил, что покойник на самом деле жив-здоров. Признаюсь, пришел в восторг от обилия фантазии и прочего. Рощин может выдвинуть встречный план, у него сейчас один выход – довериться мне.

– Да почему он должен довериться вам?

– Потому что я не знаю, где находится мальчик. Понимаешь? И вы не знаете, так? Чтобы освободить ребенка, следует сначала узнать, где он. Рощин заварил кашу, пусть помогает ее расхлебать. Я понятно выражаюсь? Все. Вставайте, Майя, я отвезу вас домой. Вы получите сына. Если, конечно, его отец мне поможет. Я повторюсь: Ежов и Туркина сейчас очень опасны. Вот номер моего мобильника. Жду, Иволгин, не теряйте времени.

Отвезли Майю, на обратном пути Степа заплатил за телефон, затем принялся выставлять из машины Яну:

– Все, путешествие закончено, топай к маме и папе.

– Почему это? – заартачилась та. – Не пойду домой, я с тобой. Раньше же ты не возражал, я тебе даже пригодилась...

– Раньше обстановка не была опасной, теперь все изменилось. Иди.

– Не пойду. Мне же тоже интересно, чем дело кончится...

– Иди, я сказал, – выталкивал ее из машины Степа. – Кино дома посмотри, там всегда такие истории хорошо кончаются, а здесь я положительный исход гарантировать не могу.

– Хорошо! Уйду! – рявкнула Яна. – Хоть бы мороженым угостил за оказанные услуги. А еще я пива хочу. Просто умираю, как хочу пива! Вон бар, зайдем на пять минут. Ты же все равно звонка Рощина ждать будешь. Какая разница где?

Зная упрямство Яны, Степа решил не спорить. Он выскочил из автомобиля злой, в сердцах хлопнув дверцей, но Яна опять выставила условие:

– И Толик пусть пойдет. Тебе что, жалко денег? Я к нему привыкла, хочу попрощаться. Вдруг вас... Туркина и Ежов...

В глазах девушки блеснули слезы. В принципе Степе действительно было все равно, где ждать звонка Рощина, можно и пива попить, раз Яне приспичило прощальные пять минут устроить. Махнув рукой Толику: мол, пойдем за мной, – вошли в бар. Заказали по бокалу пива, Толику кофе и минеральной воды. Степа с Яной не общался намеренно, дескать: обида вызвана непослушанием, все же женщина обязана подчиняться, хотя бы для виду. Тут Яна вдруг вскрикнула так, что немногочисленные посетители кафе вздрогнули:

– Сумку забыла в машине! Толик, дай ключи.

Уговоры, что сейчас допьем пиво и возьмешь ты свою сумку, не помогли. Яна взяла ключи, отправилась к машине. Ее не было пять минут, семь, десять...

– Идем, – встал Степа.

Ключи болтались в замке зажигания, Яны нигде не было. Толик ругнулся:

– Вот... девчонка! Не хватало, чтоб тачку Куликовского угнали! Ну, Степа, встречу ее, по заднице надаю! На ком ты женишься? Это же Мамай! Ты с ней инвалидом станешь.

Степа рад был, что избавился от Яны, сел в автомобиль и сказал:

– Езжай в тихое местечко, я посплю.

8

Время приближалось к шести часам. Ежов сидел за рулем, Зиночка сзади. День принес самые отвратительные впечатления. Зина и не подозревала, насколько ее не любят, ощутила открытую ненависть только сегодня. Ладно, ее ненавидит за унижения всякая шушера, которая приходит клянчить блага для себя, но ее ненавидят и коллеги, если этих «шестерок» можно так назвать. В думе поднялся бунт, требовали отстранить от должности Сабельникова, Ежова и ее, Зиночку. Все прочли «Грани», и все, кто раньше лебезил перед ней, диаметрально изменили свое к ней отношение. Никто не защитил!

Сабельникова отвезли домой в резиденцию помощники на «Скорой», он в плачевном состоянии: не то пьян, не то помешался, возможно, то и другое вместе. А Ежов и Туркина закрылись в кабинете и никого к себе не пускали. Держались исключительно на кофе и на надежде, что разделаются сегодня с Рощиным. Надежда есть надежда, она допускает процент промаха. О возможном провале не заикались, но мысль о нем, хоть и загнанная в дальний уголок сознания, не давала покоя. Да, если провал – тогда всему конец.

Подъехали к месту встречи с Рощиным за полтора часа. Опасались, что Ким приготовил засаду, потому прибыли раньше. Выбрали удобный уголок в зарослях кустарников, здесь как раз было множество зеленых насаждений. Зина походила с проверкой по площади – никого, лишь автомашины разъезжали, выплевывая в воздух выхлопные газы. В этом районе дорога расположена полукругом. Чтобы выехать на центральную линию, ведущую в город и из него, необходимо проехать весь полукруг, который хорошо просматривается. Время Зина специально выбрала не ночное, а вечернее, когда еще светло и всякое преследование станет заметно. Вдруг Зина напряглась, а Ежов сжал до боли в костяшках пальцев руль. На полукруге появилась машина «Вольво». Притормозила в центре, а затем умчалась, оставив мужчину.

– Это он, – возбужденно сказала Зина.

Сердце Ежова дрогнуло: что-то будет? Валентин Захарович завел мотор и подъехал к мужчине. Да, это был Рощин, и был он живее живого. Зина открыла заднюю дверцу, выставила пистолет:

– Быстро садись в машину рядом с Ежовым. Ну!

Рощин повиновался, и автомобиль помчался в район дач.

– Гони за ними, Толик, – приказал Степа. – Только близко не подъезжай. Это ж кто из них такой умный? Выбрать вечерок вместо ночи для грязных дел очень умно.

– Говорят, Зинка баба с мозгами, только с подлыми, – отозвался водитель.

Как их не заметила Зиночка? Хоть это и окраина города, а люди здесь живут. Степа попросился к одному домовладельцу постоять во дворе несколько часов. Удостоверение показал: мол, мы не с большой дороги и не по своей воле. Два с половиной часа провели во дворе. Когда Туркина ходила, как шпионка, по полукругу, еще и шутили по ее поводу, наблюдая за ней в щель забора. Кроме Степы и Толика в машине сидел и Аркаша Иволгин и еще один молодой человек по имени Наум, технарь по образованию, представленный как гений. Ему лет тридцать, но выглядит молодо, худой и длинный, с волосами ниже плеч, стянутыми на затылке резинкой, в очках и с серьгой в ухе, в джинсовой одежде.

Дачи высокопоставленных господ, находящиеся несколько в стороне от дач обыкновенных граждан, огорожены высокой железной оградой. Здесь дежурит сторож, не пропускающий незнакомцев. Если на даче планируется уикенд, то сторож обязательно предупреждается, кто и на каких авто прибудет. Поэтому неудивительно, что Толика остановили. Степа показал удостоверение, на что сторож сказал:

– Мне не менты платят, так что не пропущу. А попрешь напролом, шумну. У меня тут сигнализация, приедут из нашей охранки... понял?

И такой кайф поймал сторож, отказав менту, что даже скрыть не пытался. Степа аж зубами скрипнул от взаимной «любви», да вынужден был отступить. Завязать спор с дракой – это спугнуть Туркину и Ежова, ведь пост сторожа – по выправке бывшего военного – расположен недалеко от дачи Ежова. Степа плюхнулся на сиденье и выпустил тираду мата, как часто делает Куликовский, когда дело не залаживается. Отъехали от ворот на почтительное расстояние. Степан нервничал:

– Что же делать? Туркина и Ежов сейчас на гребне победы, отколоть могут любой номер. Как попасть к ним? Пацан наверняка здесь.

– Надо вокруг обойти, – предложил Наум. – Ким же как-то проникал на территорию дач, я точно знаю. Думаю, где-то есть проход, мы ведь его ждали неподалеку.

И вдруг все испуганно замерли. Раздался странный стук. Ощущение было такое, будто колотят по всей машине. Толик и Степа переглянулись.

– Что это? – поинтересовался Наум.

– Откройте багажник! – послышался женский голос.

Толик первый догадался, в чем дело, рванул к багажнику и... У Степы глаза из орбит полезли, онемел, бедняга, а Толик закатился от хохота, даже за живот схватился и согнулся в три погибели у машины, успев вымолвить:

– Ты?

– Дайте попить. – Яна вылезла из багажника как ни в чем не бывало. – Я чуть не задохнулась. А кустики где? Ага, вижу. Я сейчас...

Она исчезла в кустах, а Степа остался стоять с обескураженным лицом и пока не восстановленным даром речи. Иволгин и Наум ничего не поняли, ждали, что им объяснят неожиданное появление странной девушки из багажника. Когда Яна вернулась, довольная произведенным впечатлением, шок у Степы и тогда не прошел. А она принялась рассказывать почему-то Иволгину, как ей удалось обвести вокруг пальца самих ментов:

– Я им помогала, а они меня прогнали. Представляете такую неблагодарность? Зашли мы в бар пивка попить... Кстати, Степа, я пиво терпеть не могу, это тебе на будущее. Я вернулась за сумкой, открыла машину, потом багажник, вставила ключи в зажигание, а сама залезла в багажник. Вы не подумайте, я следила, чтобы никто не залез в машину. Когда они выходили из бара, мне их хорошо было видно, только тогда я захлопнула крышку и притихла. И вот я здесь. Представьте, я весь день в багажнике пролежала! Надо размяться. Степа, не сердись, я тебе пригожусь. А есть хочется... У вас ничего куснуть нету?

Она размахивала руками, подпрыгивала, исполняя примитивные упражнения, и находилась на седьмом небе, глядя на потрясенного, безмолвного Степу.

– Я тебя... – прорезался вдруг у него голос, он побагровел и начал закатывать рукава куртки – готовился задать подруге хорошую трепку.

Яну спасла пожилая женщина, появившаяся на дороге.

– Смотрите, бабка идет на территорию дач, – указал Наум.

– Зачем она нам? – не понял Степа, который в тот момент не способен был вообще ничего соображать.

– Я узнаю, зачем она туда идет. – Наум выскочил из машины и направился к бабке. – Что несем, бабуля?

– Молоко, – остановилась та. – Несу на дачи, у меня договоренность...

– Очень хорошо, – улыбнулся старушке подошедший Степа. – Вот мое удостоверение...

– А чего ты мне его суешь? – спросила та. – Я без очков, все равно ничего не разберу. Чего вам надо-то?

– Мы из милиции, – пояснил Степа. – На территорию дач проник...

– Террорист с бомбой, – закончила Яна.

– Да, именно. – И Степа метнул в нее убийственный взгляд, который та проигнорировала. – Террорист там. Но нам туда нельзя идти, потому что он нас знает, а охранник – его сообщник. Вы можете нам помочь обезвредить террориста?

Бабка чуть в обморок не упала. Начала причитать, что не умеет обезвреживать, что и слепая, и с радикулитом, артрозом и склерозом, что ей перепутать террориста с милиционером раз плюнуть. А Толик натурально убеждал, что без ее помощи в качестве разведчика не обойтись. Бабка в рев, тогда Степа предложил заменить молочницу Яной и отправить на территорию дач девушку вместо старушки. Бабка отдала девушке сумку с трехлитровыми баллонами, полными молока, назвала свое имя и фамилию, чтобы Яну беспрепятственно пропустил охранник, а сама залезла в машину, напомнив:

– Ты деньги не забудь взять за молоко.

Вот так, бомбы бомбами, а прибыль не помешает.

– Не забуду, – сказала Яна на ходу, рассмеявшись.

Охранник, конечно, остановил и ее.

Яна заулыбалась ему во все тридцать два зуба и сообщила:

– Я внучка Прокофьевны. Заболела она, я вместо нее несу молоко.

Охраннику скучно было коротать часы одному, а тут такая симпатичная молочница подвернулась. От предложения выпить молока он не отказался, вынес из сторожки кружку. Яна достала баллон, открыла крышку и начала медленно наливать в нее молоко, не переставая трещать про... черт знает что. Валила в кучу погоду, Прокофьевну, коров – что она в них понимала? А в это время к ним подкрадывались трое. Охранник запрокинул голову, опустошая кружку, тут-то на него и напали Степа с Толиком. Подскочил Наум, держа наготове веревку, и Аркаша проявил оперативность, помогая скручивать сторожа. Уж от Иволгина Степа никак не ожидал подобных навыков. Путь был свободен.

Зина уже достаточно долго рассматривала Рощина. Они находились сейчас в загородном доме Ежова, и Туркина впилась в своего пленника маленькими глазками, за узкими щелочками которых не просматривалось выражения. Видимо, внутри ее клокотали негодование, ярость и масса прочих негативных чувств, так как сидевшая в кресле Зиночка то импульсивно сжимала пистолет, а то через минуту пальцы ее ослабевали и казалось, вот-вот выпустят оружие, затем они снова сжимались.

Похищение обоих Рощиных успокоения и злорадного торжества не принесло. Ежов стоял немного в стороне, у камина, воровато бросал колючие взгляды то на Зиночку, то на Кима, стоящего у стены. Внутри у него не только сердце тарахтело, а было ощущение, что все внутренности вот-вот оборвутся. Пожалуй, в состоянии уравновешенности и покоя пребывал лишь Рощин. Он держался уверенно и, сцепив руки за спиной, смотрел на Туркину открыто и в упор, абсолютно не испытывая страха перед похитителями. Зина мысленно прокручивала события недели, с каждой минутой убеждаясь, что Рощин вышел победителем. Это было мучительно признать, но раздавил он всех семерых действительно теми же методами, к каким прибегали они, – подло, безжалостно, без правил. Как и обещал, явившись в виде призрака на кладбище.

– Значит, ты не умер, – наконец процедила Туркина.

– Где мой сын? – спросил Рощин без тени страха.

– Немного терпения, – не ответила Зина. – Кого же тогда похоронили?

– Меня, – усмехнулся Рощин. – Что ты хочешь, Туркина?

– Скажу. Поскольку уничтожить нас тебе все же удалось, то я требую, взамен жизни твоего сына и твоей, деньги. Деньги, украденные из банка Фоменко. Все деньги, которые тебе удалось взять. Ты не увидишь сына и будешь здесь торчать в подвале до тех пор, пока на моем счету не появится вся сумма. Ты, признаюсь, ловко обокрал Фоменко и нас, так вот теперь так же ловко отдай добычу. Нам с Валентином Захаровичем после скандала, я имею в виду статьи в «Гранях», предстоит убраться из города. Не можем же мы нищенствовать.

– А почему бы вам, Зинаида Олеговна, и не хлебнуть нищеты? – Ироничный тон Рощина лишний раз убедил, что он не боялся, несмотря на пистолет в руке Туркиной. Мало того, он как будто дразнил ее. – Нищета, уверяю вас, закаляет, учит выживать. Кстати, вы же сами часто распространялись на тему пользы бедности.

– Издеваешься, – устало выговорила Зина. – А между тем твой сын у нас. Знаешь, Рощин, а я ведь могу застрелить тебя. Ты сомневаешься?

– Нет, именно в этом я не сомневаюсь. Но у меня, Зинаида Олеговна, припасено для вас еще кое-что. Даже после моей смерти вас ждет самая большая бомба. После нее вам точно не захочется жить.

– Ты блефуешь, – неуверенно сказала Зина.

Раздался стук в ворота, спугнувший Туркину и Ежова. Переглянувшись, Зина сунула пистолет Ежову, приказав в случае опасности стрелять в Рощина не раздумывая, вышла на террасу и спросила, кто пришел.

– Это я, – отозвалась Яна. – Посмотрите, я принесла тут...

– Мне ничего не надо, – оборвала ее Зина.

– Как – не надо? Что значит – не надо? – затрещала Яна за забором. – Я принесла молоко. Женщина заказывала. Алевтиной ее зовут. Пропадет же! Мы ж другим отказали из-за вас! Ничего не знаю, берите молоко и платите!

Имя Алевтины подействовало. Так научил Степа – назвать имя жены Ежова: мол, она заказала молоко, тогда ворота обязательно откроют, чтобы быстрее спровадить молочницу. Для похитителей, учил Степа, всякий шум нежелателен. И точно, Зина спустилась с террасы, приоткрыла ворота. В щели она увидела миловидное личико улыбающейся девушки, которая неожиданно протянула баллон молока в щель прямо ей под нос. Зина растерянно взяла баллон, но девушка напомнила:

– А деньги? Бабушка говорила, что деньги сразу дадите.

– Хорошо, сейчас... – недовольно буркнула Зина и хотела было закрыть ворота.

Но в следующий миг она выпустила баллон из рук, он разбился, а ее свалили с ног. Зина закричала, и почти сразу в доме раздался выстрел. Степа и Толик ринулись в дом, нашли на полу Рощина, корчившегося от боли. Ему помогли подняться.

– Вот тебе и бронежилет, – едва выговорил он, задыхаясь и расстегивая рубашку. – Черт, неужели удар пули такой сильный?

– Зато цел остался, – успокоил Степа. – Где Ежов?

– Выпрыгнул в окно, – ответил Ким. – Я услышал шум во дворе, понял, что это вы, бросился задержать Ежова, а у него пистолет. Он меня оттолкнул, взобрался на подоконник и выстрелил, когда я поднялся на ноги...

Степа прыгнул к окну, но в это время автомобиль Ежова пронесся мимо. В сердцах оперативник сплюнул. Это же надо так глупо действовать: ни один человек не остался на улице, все набросились на Туркину и понеслись в дом!

Валентин Захарович предусмотрительно оставил машину снаружи. Шестое чувство подсказало держать автомобиль наготове. Миновав охранный пост, Ежов выехал на трассу и лепетал, словно разговаривал с оппонентом:

– Это все Зинка... Я ни при чем... Все она... Ей принадлежит идея украсть мальчишку, пусть и отвечает сама. Я выкручусь. Завтра вызову прессу, расскажу, какие они все сволочи. Зинка в сговоре с мэром, он сдвинулся, я докажу. С некоторыми из думы я уже переговорил, они на моей стороне, ничего, сагитируют других. Внести разлад в стройные ряды противника – как нечего делать, пообещай только горы благ. А «Грани»? Суки, ведь будут размахивать этой желтухой... Буду стоять железно: напечатали фальшивку, заказ коммунистов, фотомонтаж. Ничего, еще повоюем!

Главное, что теперь он не боялся покойника. Ким – живой человек, а человека всегда можно нейтрализовать. Допустил глупость, стреляя в Рощина. Вдруг убил? Как же с этим быть? Есть еще вариант. Отрицать абсолютно все: не был, не участвовал, не знает, не видел. Раньше срабатывало. Да, именно так: отрицать! И никто не посмеет его тронуть, он персона неприкосновенная. От кого надо – откупится... Только чем откупаться? Деньги стащил Рощин. Но не все же! Есть действующие предприятия. Три аптеки, таксопарк, бензоколонка в черте города, которую Рощин не взорвет, не станет же он губить людей. Еще два магазина – один, кстати, принадлежал когда-то Рощину. Да, Ежов небедный человек. И Валентин Захарович расхохотался и снова заговорил вслух:

– Что, господа, думаете меня прижать? Кишка тонка! В вас кипит злоба профанов, вы пыжитесь, а я все равно выкручусь. А знаете почему? Потому что у вас ничего нет на меня. Я сначала испугался, сильно испугался, а сейчас не боюсь. Вы потому и разыграли комедию – по-другому меня вам было не достать. Жаль, я не понял этого раньше. Вы никто! Если попадетесь, то надолго застрянете за колючей проволокой. Уж я постараюсь предоставить вам нары. А я не бываю поверженным.

Ежов мчался домой, намереваясь для начала поспать хотя бы часа три, чтобы после вызвать помощников и приготовиться к атаке. К счастью, много есть людей не заинтересованных, чтобы Ежов потерял власть. Это большая сила.

С Зиночкой случилась истерика. Они пережидали, когда совесть города исчерпает запас ругательств и выбьется из сил, отбиваясь от мужчин. Дождались, Туркина сникла, и на нее надели наручники. Правда, раньше Зины из сил выбились Наум и Аркаша, державшие ее за руки. Теперь Рощин находился на ее месте в кресле, а она сидела на стуле перед ним, Аркаша стоял позади Зиночки. Остальные обыскивали дачу.

– Где мой сын? – спросил Ким.

– Не получишь ты его, – яростно прошипела она.

В это время с чердака спустился Наум, а из подвала поднялся Толик, оба сообщили, что мальчика нет. Вернулись Яна и Степа, они обследовали двор, гараж и баню и тоже не нашли ребенка. Рощин оставался на удивление спокойным. Казалось, его не выведет из состояния равновесия даже всемирный потоп или нашествие космических пришельцев. Степу, честно сказать, Ким немного разочаровал, он представлял его несколько иным – эксцентричным, реактивным, темпераментным. Тем временем Рощин встал:

– Едем в город, раз здесь нет сына.

Посадка в авто напоминала утрамбовку. Самый крупный, Иволгин, сел к водителю, остальным предстояло разместиться сзади. Яну Степа взял на руки. Худой Наум полулежал боком, дабы больше досталось места нехуденькой Туркиной. Рощин впихнул ее к Науму и сел сам тоже боком. За пределами ограды Степа развязал сторожу только руки, от остальных веревок тот был в состоянии освободиться сам. Сумку с молоком и деньги отдали бабке, та дунула прочь, перескакивая ухабы и выбоины на дороге, как кенгуру. Толик вырулил на трассу, и очень скоро они достигли города.

Зина насторожилась, когда Рощин попросил подъехать к ее дому, и совсем растерялась, когда он снял с нее наручники, вышел и сказал, держась за дверцу:

– Выходи, Туркина. Иди домой.

Нет, она не поняла, почему ее отпускают, а не пытают в темном и сыром подполе. А вдруг это хитрая уловка? Зина не двигалась.

– Выметайся же, Туркина, – повторил Рощин. – И поскорей.

Зиночка, опасливо оглядев всех, вышла, встала перед Рощиным, ожидая какой-нибудь каверзы. Ким слегка оттолкнул ее, сел в машину, захлопнул дверцу. Сделав круг вокруг Зины, автомобиль остановился. Она приготовилась, что сейчас по ней пройдутся автоматной очередью, но опустилось стекло, и в окошко выглянул Рощин.

– Значит, ты не хочешь отдать мне сына? – спросил он все так же спокойно. – Ладно. Помнишь, я предупреждал, что у меня в запасе есть бомба? Зина, после нее ты не поднимешься. Предлагаю сделку: ты мне – сына, я – оставлю тебя в покое. – Пауза. Рощин ждал. А Зина из ненависти и упрямства не шла на мировую. – Как хочешь. Ты выбрала, не я. Учти, если с Кимом что-нибудь случится, я поступлю так же с твоей дочерью. Один к одному, помни об этом.

Машина уехала. Зина тяжелой походкой старухи вошла в подъезд своего дома. Стоило ей скрыться в подъезде, как автомобиль вернулся. Наум достал какой-то аппарат, выдвинул антенну...

– Что так поздно? – спросил недовольно муж Зины.

– В район ездили... – послышался из динамика голос Туркиной.

– По дороге сломались... – дополнил муж с иронией.

– Нет, не сломались. Там была большая разборка... но это неинтересно.

– А это что? – зашуршала газета. – Я требую объяснений.

– Мои враги не дремлют, ты же знаешь, сколько у меня завистников. Я очень устала и хочу спать, извини. Мы завтра поговорим. – Пауза. Шаги. Шорохи. Тишина. И вдруг снова раздался голос Зины – глухой, злобный: – Меня так просто не возьмешь, Рощин. Мы с тобой разделались в прошлый раз, разделаемся и сейчас.

Ким достал телефон, набрал номер и отдал приказ:

– Начинайте с трех часов ночи.

9

Вот и наступила пятница, двадцатое мая. Ежов вскочил с постели бодрым, правда, почему-то никак не мог унять дрожь в руках – предметы выпадали. Алька по сему поводу язвила, стерва. Впрочем, понятна дрожь в теле, ведь сегодня последний день, назначенный Рощиным. Немного болела голова, Ежов плохо соображал, выпил таблетку.

Неспокойно он себя чувствовал, несмотря на внешнюю браваду. Несколько раз брался за телефон, думал позвонить Зине, но, вспоминая прошедший вечер, бросал трубку. Зина же осталась один на один с сообщниками Рощина, Ежов ее бросил. «Нестрашно, выстоит», – уговаривал себя Валентин Захарович. А он, возможно, убил Рощина. От этой мысли было не по себе. Слово «убийца» звучит неприятно, хотя так его частенько называют в городе. Вообще-то лучше стать убийцей, чем трупом. Кстати, списать можно на состояние аффекта, ведь любой человек выстрелит, увидев перед собой покойника. «Только бы пережить сегодняшний день», – думал Ежов.

Он вышел из дома, открыл гараж, залез в «Фольксваген» и решительно направился к зданию администрации, намереваясь дать бой всем, кто станет на его пути. Главное – напор. Напор и наглость. Затыкать пасти, не давать говорить. Это действенный способ, людишки теряются, а рабская суть с незапамятных времен заставляет их пригибать шею. И Ежов наденет на них ярмо, он всех подавит, продолжал он уговаривать себя.

Опытный автомобилист краем глаза замечает окружающие предметы. Ежов имел огромный опыт вождения, ехал на автопилоте, только занятый тревожными мыслями. Поэтому сразу заметил большие плакаты, наклеенные на стены домов. Остановившись на светофоре, нервически огляделся и...

Зина приготовила мужу и дочери завтрак, плавала по квартире в роскошном розовом пеньюаре, шутила. О, Зина мастер загонять тревоги на дно души. Она хотела поскорее выпроводить мужа на работу, а дочь в институт и обдумать в спокойной обстановке дальнейшую тактику. Муж почти не разговаривал с ней, хмурился. Наверняка это из-за газет, попавших ему в руки. Но требовать объяснений, как вчера, он не стал. В их семье существует закон: не выяснять отношений при дочери. Наконец за домочадцами захлопнулась дверь. Зина мигом поменялась в лице, кинулась в спальню переодеваться. Выбирая вещи, бросала их на кровать и разговаривала вслух:

– Господи, помоги мне пережить этот кошмар. Вчера я поступила глупо, надо было отдать мальчишку Рощину. Но ведь он не успокоится, я знаю. Нет, мальчик – это гарантия, что Рощин меня не тронет...

В прихожей хлопнула дверь, Зина выплыла из спальни посмотреть, кто вернулся – дочь или муж. Оказалось, муж.

– Ты что-нибудь забыл, дорогой? – спросила она, мило улыбнувшись, и осеклась. – Что случилось? На тебе лица нет.

Ни слова не говоря, муж запустил пальцы в ее волосы и потащил к дверям. Это был такой позор, такое унижение, а главное – за что он с ней так? Напрасно Зиночка умоляла отпустить ее, не позориться перед соседями, муж был непреклонен. А на работу и в школу спешили люди, выходили из подъездов и останавливались, глядя на мать города, которую, как тряпку, волок муж.

Четыре дома образуют двор, из четырех домов собрались зрители, стояли толпой. Муж подтащил жену к стене противоположного дома и толкнул к ней. Подняв глаза на стену, Зина отшатнулась. Нет, передать невозможно, что она почувствовала.

На стене висел плакат – копия фотографии с изображением Ежова и Зиночки во время интимных отношений в музее. Даже ножка дивана, на котором сиживал царь, подломленная ножка, хорошо была видна. Зина стоит на четвереньках, юбка сбилась на поясе, так что голый зад, большой и круглый, оказался в центре плаката. Ежов на коленях со спущенными брюками... и ракурс выбран удачно... Зине стало плохо, потемнело в глазах, в ушах неистово шумела кровь. Она повернулась, и та же кровь закипела в жилах. Вокруг толпа! Рассеянная по двору толпа. И все, все глазеют на плакат, опускают глаза на нее, Зину, и снова поднимают их на плакат. Среди оживленной публики она разглядела такое разъяренное лицо мужа, какого никогда не доводилось ей видеть. Вот тут-то и перехватило горло, будто накинули на шею шнур и затягивали все туже и туже. А неподалеку дочь. Она осуждает? Нет, поняла Зина, ненавидит свою мать. На ресницах девочки трепещут слезы, на щеках алеет стыд...

– Это монтаж... ты же знаешь, мои враги... – едва-едва произнесла Зина, отчаянно умоляя взглядом простить ее.

Он не поверил. Две пощечины оставили красные пятерни на розовых щечках Зиночки. Влепил он пощечины от души, при всех и ушел с дочерью в дом, а ведь девочке в институт надо бежать. Несколько минут Зиночка не в состоянии была сделать хоть какое-либо движение, не смела поднять глаз на толпу, которая ловила каждый ее вдох, не расходясь. Зина не глядя видела плакат над головой, свой голый зад, Ежова, пристроившегося сзади, похоть в его глазах. Невыносимо стало находиться здесь. Зиночка поплелась домой, наступая на полы пеньюара, под обстрелом взглядов ликующей толпы. Она чувствовала, что толпа ликовала, хотя никто не издал ни единого звука. Как ей хотелось укрыться ото всех! Но дверь квартиры оказалась заперта. Она звонила, стучала, мечтая спрятаться от соседей, которые спускались вниз и поднимались вверх по лестнице. Что они в ней высматривали? Зачем так долго изучали ее? А она, Зина Туркина, стояла под собственной дверью в розовом пеньюаре, как побитая собака-дворняжка.

Дверь открылась. Муж выбросил два чемодана и сумочку.

– Остальное, – сказал, – я привезу, куда скажешь.

И снова дверь захлопнулась. Звонить бесполезно, Зина поняла. Это катастрофа. Ее впервые мучил стыд. Непереносимый, выжигающий нутро стыд, про который иногда говорят, что он не дым, глаза не выест. Он выедал и глаза, и сердце, и легкие, потому что становилось все тяжелее дышать.

Зина пошарила в сумочке, отыскала ключи от машины. Вот теперь она знала, что делать. Оставив чемоданы на лестничной клетке, прямиком направилась в гараж. Ехала по городу, где на стенах домов висели такие же плакаты, на которых были она и Ежов. Рощин постарался, расклеил плакаты по всему городу. Зина разрыдалась, слезы, злые слезы текли ручьями по не столь давно пухлым щекам, так привлекавшим мужчин.

Ежов метнулся к стене, принялся срывать мерзость.

– Смотрите, Ежов! Вот это номер! – Кто-то остановился, узнав его.

Валентин Захарович оглянулся, увидел расплывшиеся в улыбках, злорадствующие и осуждающие лица. Пожилая женщина плюнула в него, но плевок не долетел. И вдруг – о боже! – увидел напротив, через проезжую дорогу, такой же плакат. Ежов бессознательно побежал к нему, лавируя между автомобилями, и внезапно словно оказался под водой – ему не хватало воздуха. Сделав еще шаг, развязывая на ходу галстук, остановился... В этот момент краем глаза он заметил тормозивший легковой автомобиль, летевший прямо на него. Он хотел увильнуть, реакция у Валентина Захаровича отличная, да не послушались ноги, потерявшие упругость и силу. А тут еще и боль в голове раскалывала череп. В следующую секунду он отлетел от удара в сторону и упал к ногам людей, которых называл электоратом. Некто сердобольный закричал, что надо вызвать «Скорую», но кричал так далеко, что Ежов плохо слышал, а потом вовсе перестал слышать и чувствовать.

– Значит, здесь она прячет Кима, – высказал предположение Рощин, когда подъезжали к станции юннатов, преследуя Зиночку. – Что ж, это в ее духе. Наверняка хитрая Зина обманула ребенка, его не держат здесь в подвале, он свободно гуляет.

Станция юннатов обширна по площади, на ней легко затеряться. Здесь размещены огромные теплицы, грядки, плодовый сад, одноэтажные домики, оборудованные под базу отдыха, а расположена она на окраине города. Станция рентабельная, потому что зимой здесь выращивают помидоры и огурцы на продажу, к весне готовят рассаду для многочисленных дачников, продают саженцы плодовых деревьев. В общем, работники станции при деле, за труды получают гроши, но все же получают.

– Ты прав, – сказал Степа, – станцию обслуживает много людей, сделать из мальчика узника невозможно. Да и кто на это пойдет? Она наверняка прибегла к обману. Хорошо бы нам попасть туда раньше Туркиной. Эх, черт, заметила нас.

– Постараюсь ее опередить, – нажал на газ Толик.

Да, Зина заметила их, и начались самые настоящие гонки. До станции юннатов остался всего лишь километр с небольшим. И этот километр стал сродни последним километрам гонки Париж – Дакар. Машины соприкасались друг с другом, вырывались по очереди вперед. Толик ругался, пытался спихнуть Туркину в кювет, но она отлично вела свой импортный автомобиль к цели. Иволгин поразился ее упрямству:

– На что она рассчитывает? Она спятила.

– Спятишь тут, – проговорил Степа и покосился на Рощина, но того, казалось, занимала лишь гонка.

Вдруг непредвиденное обстоятельство: со станции выехал грузовик. Зина и не думала сдаваться, так как ехала по своей стороне, а Толик, получалось, навстречу грузовику. Пришлось тормозить и пристраиваться в хвост иномарке Зиночки. Туркина выиграла время и, нажав на газ, вырвалась далеко вперед, очутилась на станции раньше их. Вскоре и Толик остановил машину на площадке перед теплицами, возле пустого автомобиля Туркиной. А пока соображали, в какой теплице та укрылась, Зиночка выдала себя.

– Рощин, – закричала она, – ребенок у меня. Ты не смел! Не смел! И не вздумай приблизиться, у меня пистолет, учти. Стойте там, где стоите.

– У тетеньки истерика, – определила Яна.

– Ким, я звоню Куликовскому, вызываю ребят, – предупредил Степа.

– А самим взять ее нельзя? – нахмурился Рощин. – Я не хочу, чтобы знали обо мне правду... Куликовский тем более.

– Не переживай, ты останешься в машине. – Степа позвонил Куликовскому, но схитрил, не сказал, кого конкретно предстоит обезвредить. – Ненормальная держит в заложниках ребенка Рощина, она вооружена. Срочно гоните ребят на станцию юннатов, срочно! У нее поехала крыша, она убьет мальчишку и нас перестреляет.

Тем временем Иволгин вышел из машины, как его ни удерживали.

– Зинаида Олеговна! – крикнул, озираясь. – Я один, видите меня?

– Вижу! Не смей приближаться, – отозвалась она. – Я выстрелю.

– Она в средней теплице, – понял Наум. – Голос оттуда.

– Где Янка?! – спохватился Степа, девушка тихонько смылась из машины в тот момент, когда выходил Аркаша. – Мать честная! Где эта чертова моя невеста?! Убью ее!

Яна прекрасно знала станцию – давным-давно приезжала сюда на занятия – и ушла на разведку. Иволгин тем временем приступил к переговорам:

– Зинаида Олеговна, не стоит вам пугать мальчика, он ведь ни при чем...

– Не двигайся! Я выстрелю, – повторяла Зина.

– Хорошо, хорошо, я стою. Видите?

– Я убью его, – взвыла она. – Рощин, сволочь... Как ты посмел!..

– Вот и убейте Рощина, – предложил Аркаша. – Давайте меняться. Я вам связанного Рощина, вы мне ребенка. – Она, кажется, заколебалась, так как прекратила неожиданно рыдать и выкрикивать ругательства. – Так как? Вы согласны?

– Степа, пойдем со мной, – раздался откуда-то из кустов голос Яны.

Он решил воспитание невесты отложить на потом, юркнул в кусты и пополз за нею. За углом ближайшей теплицы их встретила пожилая женщина в черном сатиновом халате. Смотрительница станции была перепугана насмерть и жалась к стенке. Шепотом она начала рассказывать:

– Начальство и все уехали на праздник к фермерам. Никого здесь больше нет. Туркина привезла Кима нам, попросила присмотреть за племянником, потому что его не с кем оставить. У нас же как в санатории – и поспать есть где, и кормят гостей. А только что примчалась на машине, пригрозила мне пистолетом и забрала ребенка. Там она, внутри средней теплицы.

– Степа, – дернула его за рукав Яна, – там был лаз...

– Он и есть, – подтвердила женщина. – Его закрыли ящиками.

– Где он? Давай веди быстрей! – приказал Степа.

Обогнув теплицу, они вдвоем очутились у торца, где груда сложенных ящиков возвышалась чуть ли не до самого верха. Торопливо разбирали ящики, стараясь не греметь, пока не открылся лаз. Яна нырнула туда, перед тем не преминув напомнить, что уже не раз выручала Степана, а он, неблагодарный, отправлял ее домой. В теплице воздух был влажный, пах землей и почему-то арбузами. По всей длине по середине к потолку поднимались зеленые плети с висящими длинными огурцами, а у стеклянных стен стояли ящики с рассадой, горшки с растениями. Степа и Яна осторожно продвигались вдоль теплицы, опасливо пригибаясь, на цыпочках.

Тем временем Рощин вышел из машины и подошел к Аркаше.

– Сдаюсь, Туркина! – крикнул он и поднял руки.

– Ты-то мне и нужен, – обрадовалась она. – Я за все тебе... за все... Эта толпа смотрела на меня как на последнюю... нет, хуже...

– Что, Зина, больно? – жестко сказал Рощин. – Ты еще не знаешь, что такое колония. Но ничего, это у тебя впереди.

– Прекрати, – шепнул Аркаша Рощину. – Она же не в себе.

– Я пристрелю ребенка, затем тебя, а потом себя! – выкрикнула Зина. – Ты узнаешь, как терять все-все... ты узнаешь, успеешь увидеть и узнать...

Степа по голосу Туркиной определил, что у дамы пошло помутнение рассудка, осторожно поднялся и выглянул из-за растений. Сейчас он находился метрах в десяти от нее. Зина стояла к нему спиной, одной рукой прижимая мальчика к себе, в другой держа пистолет. Яна приподнялась, но Степа положил ладонь ей сверху на голову, нажал. Когда девушка оказалась внизу, показал кулак...

– Мне плевали вслед... – продолжала Туркина дрожащим голосом.

Степа вынул пистолет, снял с предохранителя. Обостренные нервы Туркиной подсказали, что за спиной опасность, и она оглянулась. Секунда понадобилась Степе, чтобы убедиться, что Зина заступила за черту, неуправляема и опасна. Она тут же подтвердила предположение, направив на него пистолет. Еще секунда прошла, он не вскидывал руку с пистолетом, тянул с выстрелом. Но вот почувствовал импульс, когда Туркина сжала свой пистолет, готовясь спустить курок. Все, она не оставила ему выбора...

Степа никогда не стрелял в человека. Психологически настраивал себя на то, что когда-то придется это сделать. И вот сейчас надо выстрелить. Но как это трудно. Куда стрелять, чтобы не убить? Первым нажать на пусковой крючок или вторым? Всего несколько метров разделяли их, и он – как на ладони. Даже неопытный стрелок попадет. А жизнь одна, второй никто не подарит. Бронежилет не надел, глупец, не думал, что Зинаида Олеговна докатится до такого. Вот так разом, от одной пули, может все закончиться. Его просто не станет. Доигрались.

– Брось пистолет, – тихо сказал Степа, надеясь на остатки разума обезумевшей женщины.

– Нет, – так же тихо сказала Туркина.

Она выстрелила первой. Щеку Степы обожгло, он дернулся, приложил кисть руки к месту ожога. Кровь. Так это пуля проскользнула по щеке? Туркина промазала! Взглянув на нее, увидел, что она опять целится в него. Второй раз не промахнется, второй раз везение отступает. Да, она не оставила выбора. Степа мгновенно вскинул руку... «Не убий! Не убий!» – пульсировало в висках. Выстрелил в плечо, хотя специально не целился – времени не было.

Туркина охнула, выстрелила машинально вверх, вытаращив глаза от боли и удивления. Мальчик побежал к Степе. Как странно – он не был напуган. Прижав ребенка, Степа подошел к Туркиной. Она лежала на боку, широко открыв глаза и коротко вдыхая воздух. Розовый пеньюар окрашивался в красный цвет чуть ниже плеча, вытекая из-под ладони Зиночки, зажимавшей рану. Она была в сознании. Увидела Степу, и лицо Туркиной перекосила злобная гримаса. Она силилась сказать что-то, шевелила губами. Но вот прикрыла веки, брови Зиночки сошлись на переносице, Степа услышал негромкий стон.

– Ты убил ее? – произнесла Яна с ужасом, не решаясь подойти ближе.

– Степан! Где ты? – послышался в теплице голос Иволгина.

– Я здесь, – вяло отозвался он. – Иди, не бойся, все кончено.

При словах «все кончено» веки Зины дрогнули, затем тяжело поднялись, и столько отчаяния с мольбой обозначилось в ее помутневших глазах, что Яна рванулась к ней. Но Степа удержал ее за руку.

– Нельзя же быть таким жестоким! – вырвалась Яна.

– Ты ей не поможешь, – сказал он. – Ждем милицию.

10

На станцию с группой вооруженных людей приехал Куликовский. Но оказалось, что преступницу успели уже обезвредить. Зину положили на носилки и понесли в машину, она потеряла сознание. Куликовский, выслушав доклад Степана и показания очевидцев, похлопал по плечу мальчика:

– Ну как, сильно испугался?

– Немножко, – заявил Ким, чувствуя себя героем из-за повышенного внимания взрослых. – Мне тетя сказала, что мы поиграем. Только ее ранили по-настоящему, да?

– Что ты! – принялся убедительно врать Куликовский. – Ты же участвовал в учениях, и кроме тебя вон сколько ребят играет в эту игру. Всем надо выполнить правила, каждый должен точно знать свое место. Видишь, носильщики несут тетю, водитель теперь должен доставить ее в больницу, врачи – вовремя помочь... Это и есть учения.

– Понял, это как в школе? А кровь? У нее была кровь.

– Да, специально для учений выпускают такие пули с краской.

– Можно и мне пострелять этими пулями?

– Степан! Заречный! – заорал Куликовский: мальчик умилял его всего минуту, а теперь начал раздражать. Степа прибыл на зов. – Убери ребенка.

– Яна! Яна! – теперь звал Степа и, когда та появилась, приказал: – Заберите ребенка и отведите в машину.

– Кто такая? – остановил строгий взгляд на девушке Куликовский.

– Это... работает здесь, – отрапортовал Степа. – Она мне лаз показала, через который я пробрался в теплицу и обезвредил Туркину.

– Что со скулой?

– Туркина стреляла, но промазала.

– А ты, значит, не промазал? Ну что сказать? Молодец, раз жив остался. И спи спокойно, а то я вас, изнеженное молодое поколение, знаю, заморите себя виной. Эх, Туркина! Кто бы мог подумать... М-да, скандал нас ждет грандиозный. Собственно, скандал уже идет. Мне доставили две газеты «Грани», подтверждающие похождения на кладбище. Черт знает что творится! Да, а что Рощин?

– Бред чистой воды. Про Рощина сочинили сказку, цель была неопределенная. Может, они подогрели себя... наркотиками, к примеру? В их компании и наркоделец есть, Бражник.

– Может, может. А Иволгин?

– Вы же теперь в курсе, я защищал Иволгина и маленького Кима от Туркиной. Честно говоря, мне долго придется сводить все до кучи, я пока сам не въеду во все тонкости. Думаю, с теми, кто остался в живых, должен поработать психиатр. Скажу одно: действие наркотиков губительно влияет на мозг. Я потому и сделал такие выводы, что все семеро вели себя неадекватно. Совсем плохо вели себя. Нормальному человеку не придет в голову вытаскивать гроб из могилы, вы сами это говорили...

– Я говорил? – усомнился Куликовский. – Что-то не помню.

– Да, говорили, когда я докладывал вам об эксгумации... ящика. Иволгин опекал Кима, сына Рощина, вот и влип в историю. А «великолепная семерка» подогревала друг друга, ну что Рощин не мертвый, а живой. Кто-то пустил эту утку, они и поверили. Ага, а под воздействием нарковеществ им везде мерещился Рощин. Всем. Вот и пошло-поехало...

– Значит, ты считаешь, Иволгин ни при чем? – И Куликовский посмотрел на Степу в упор, словно не верил ни одному его слову. Тот сглотнул слюну от напряжения, но взгляд выдержал, не моргнув. – Так бы сразу и сказал. А то столько слов... Ступай. Нет, постой. Ты не заешь, кто наклеил на стены домов в городе плакаты?

– Плакаты? Не знаю. А что там на них?

– У тебя будет возможность узнать. Думаю, все содрать не успеют. Так на кого дело будешь заводить?

– На Туркину и Ежова. Они похитили ребенка.

– На Зиночку? Ну, если она выживет. Кстати, а Ежова машина сбила. Сам под колеса бросился. – И Куликовский тяжело вздохнул.

– Что вы говорите! – удивился Степа. – Почему?

– По улицам будешь ехать, поймешь. И Сабельников не в порядке. Однако странно: все же эти семь человек пострадали, вроде как уничтожены. Ты не находишь?

– Так ведь я объяснил: крыша протекла.

Куликовский покивал, недоверчиво глядя на подчиненного, и пошел к своему автомобилю. А Степа подумал, что в отчете надо будет написать что-нибудь более убедительное, чем то, что он сейчас нес Куликовскому. Но тут его внимание привлек Толик: паника, ужас, страдание сменялись на его лице с необыкновенной скоростью. «Паникуй сколько угодно, а машину все равно предстоит показать хозяину», – мелькнуло в голове Степы. На всякий случай он отступил подальше. А Куликовский, занятый мыслями о странных событиях недели, шел к машине, приближался к Толику, поднял наконец глаза и... вдруг стал как вкопанный, устремив взгляд на помятую машину. Сначала побагровел, затем посинел, а надбровные дуги остались белыми. Это означало, что шквал неизбежен. Толик поспешил заверить:

– Раз плюнуть, клянусь! Отрихтуем, замажем, закрасим...

Последовали пять минут грома и молний. Степа и Толик пережидали их с самоотверженным терпением, пока не услышали:

– Убирайтесь к чертовой матери! Чтоб как новенькая была!.. И мне на глаза не показываться неделю!

Мигом прыгнули они в помятую машину, где сидели уже остальные, и – с глаз долой. Куликовского тем временем пригласили в служебный автомобиль, он лишь пригрозил кулаком пыли, оставленной подчиненными на дороге, и плюхнулся на сиденье.

Позади осталась станция юннатов, впереди виднелся город. Толик задумчиво вел машину. Пассажиры тоже притихли.

На обочине появился человек. Ким схватил Толика за плечи:

– Стойте, это мой папа!

Мальчик вылетел из машины и попал в руки отца. Едва те обнялись, Степа крикнул, что за ними едут менты и лучше убраться отсюда быстрее. Два Кима потеснили на заднем сиденье Аркашу, Яну и Наума.

– А я знал, что ты не умер, – заявил Ким-младший. – Я часто слышал твой голос ночью, но никому об этом не говорил. И сегодня не сказал, что видел тебя, когда играл с тетей в заложников.

– Ты молодец, на тебя можно положиться, – сказал отец, гладя мальчика по голове.

Остальную дорогу все молчали.

Бражник вторично покинул нары с помощью адвоката и денег. Все, теперь у него ничего не осталось. Последние четыре тысячи долларов и восемьдесят тысяч рублей со счета в банке перелетели в чужие карманы. Адвокат сообщил о гибели Фоменко и Хрусталева. Сегодня хоронят обоих. Пышно, торжественно, богато – как принято хоронить в городе высокопоставленных особ. В три часа Бражник может проститься с ними. «Ну нет, – решил про себя Бражник. – Теперь я на кладбище попаду только в одном случае. Когда меня туда понесут». Он прыгнул в трамвай. Безумно хотелось выпить и закурить, но забегать ни в одно кафе не стал. Домой! Дома выпьет, подумает обо всем, закрывшись на все замки, какие есть. А дух свободы сладок и приятен! Вдруг вспомнив, как попал к нему коробок с кокаином, сразу выпрыгнул из трамвая на следующей же остановке. Обыскал карманы, однако подозрительных предметов не обнаружил. Вздохнул с облегчением и пешком отправился домой, не отвечая на приветствия знакомых, не останавливаясь, чтобы переброситься парой слов. Встреченные знакомые лишь недоуменно разводили руками, ну и черт с ними. Вот и дом, а вон подъезд... Бражник был почти счастлив...

– Гражданин Бражник?

От звука незнакомого голоса он сжался в комок. Оглянулся, и внутри все опустилось. К нему подходили два милиционера, еще два стояли и курили у его гаража. Геннадий Павлович покрылся холодным потом. Он практически не слышал слов о поступившем сигнале и просьбу открыть гараж. Бражник выполнял требования механически, догадываясь скорее по артикуляции, чего от него хотят. Все происходило как в страшном сне. Обыск, находка. Полкило марихуаны, немножко кокаина, морфий в ампулах, несколько расфасованных пакетиков с героином... Полный набор! У Бражника закружилась голова, его покинули силы, и он сполз по железной стене гаража на пол. А потом хохотал в голос, когда на него надели наручники. Хохотал безумно, из глаз потекли слезы, но слезы от безудержного смеха.

В это же время Яна и Степа добрались до общежития. Он вяло отреагировал на плакаты, которые сдирали со стен дворники. Когда он впервые увидел плоды ночных трудов людей Рощина, его чуть не вывернуло от вида Туркиной и Ежова, а теперь было без разницы, кто на них запечатлен. Хотя чувство омерзения все же посетило, но ненадолго.

Поднимаясь на седьмой этаж, Степа спорил с Яной, что необходимо сделать сначала: залезть в душ или поесть. Десять минут спустя оба спали, забыв раздеться и постелить постель, забыв принять душ и поесть. А прилегли перед телевизором всего на минуточку – спины ныли, а ноги затекли.

Тем временем Николай Ефремович вел борьбу с пришельцами из ада. Черти в рост человека преследовали его. Хари у них были отвратные, когти и рога длинные, ноги с копытами волосатые, а шерсть зеленая. Маленькие чертики больше смешили, эти же пугали страшным видом, а еще они постоянно разговаривали. Он спрятался от них в шкафу, но они раздвигали рогами одежду, тыкали носами в форме свиных пятаков в Николая Ефремовича. Он вылетел из шкафа и побежал в ванную. Твари из преисподней выплывали из воды, вытекали из крана, росли, как мыльные пузыри, и прыгали на кафель уже рослыми чертями. Сабельников помчался в спальню. Долго не кричал от непередаваемого ужаса, но наступил момент, когда он не выдержал. Он пил и пил потому, что в пьяном состоянии не боялся бесов. И чем больше заливал страх алкоголем, тем крупнее и страшнее становились черти, они вырастали до потолка, их появлялось все больше. Это ужасно, когда один черт хватает тебя за голову, другой сует свой пятак прямо в лицо и скалится, а третий... Николай Ефремович схватил настольную лампу и принялся колотить чертей, вопя во всю глотку.

Помощники уже давно знали, что шеф на головку сильно болен, но не решались вызвать неотложку. А тут разыгралась настоящая битва в спальне. Они попробовали усмирить Сабельникова, как вчера в кабинете, но тот спустил их с лестницы, проявив при том недюжинную силу. Набив шишки, ребята сказали: «А оно нам надо?» Позвонили, вскоре приехала помощь.

Николай Ефремович заперся в спальне и продолжал борьбу с чертями. Он крушил мебель, приговаривая что-то. Санитары выбили дверь, надели на мэра смирительную рубашку. В этот трагический момент вернулись из круиза жена и дочь. Что ж поделать, пришлось им приятные впечатления сменить на очень неприятные. Николай Ефремович не узнал их, кидался драться, но, связанный, только бодался головой. Он называл жену сатаной, а дочь ведьмой, те горько рыдали.

Сабельникова поместили в психиатрическую больницу в отдельную палату санаторного типа – в общем, райскую. Надежды на выздоровление мало, однако есть. Она всегда есть – надежда.

В тот же день, сидя в камере следственного изолятора, Бражник получил записку: «Желаю приятно провести время и отдохнуть, лет этак пятнадцать. Ким». У Бражника надежды не осталось.

11

Он страдал, но старался не показывать родным, как ему больно. Когда приходили проведать его, боль отчего-то становилась сильнее. Арнольд Арнольдович притворялся спящим, ему казалось, что, стоит всем уйти, жжение в сердце уменьшится. Родственники уходили на цыпочках, а он открывал глаза и долго смотрел в потолок. Белый потолок, белые стены... Наверное, и смерть белого цвета. Арнольд Арнольдович, не видя, чувствовал ее. Косая подлетала к изголовью и ждала, ждала. Иногда улетала на перерыв – становилось легче. Это он просил у нее отсрочку, он тоже ждал. Не мог уйти без той встречи, которая никак не состоится. Ждал каждую ночь, почему-то уверился, что это будет ночью. Потом жил еще день, пересиливая боль – сильный ожог в груди, который становился обширнее из-за того, что ожидание продлевалось, а силы истощались. И вот однажды глубокой ночью, когда бушевала гроза, Арнольд Арнольдович проснулся. Проснулся оттого, что в палате был не один. Наконец!

– Ты здесь, – сказал утвердительно. – Ты пришел.

– Я пришел проститься, Арнольдыч.

Арнольд Арнольдович хотел было встать с надоевшей кровати, но от него к приборам тянулось столько шнуров, что подняться не удалось. Шнуры не пустили, надежно приковав к постели. Упав на подушки, он произнес, задыхаясь от бесполезных усилий, произнес тихо, боясь услышать отрицательный ответ:

– А простить? Ты не можешь меня простить?

– Хорошо, прощаю, черт с тобой.

Столько раз слышал Медведкин в своем воображении эти слова, а наяву они оказались значительно лаконичнее, так что и смысл он не успел уловить. Через минуту уже чудилось, что Рощин не произносил тех нескольких слов, которые он так мечтал услышать от него.

– Ты сказал это так просто, – с трудом выговорил Арнольд Арнольдович – никак не проходила одышка после попытки встать, – что мне не верится... Прости по-настоящему.

– Не знаю, как это сделать...

– Руку пожми хотя бы... Помнишь, когда я первый раз напечатал информацию о «Шансе», ты не подал мне руки? Я сделал вид, что не заметил, хотя меня это очень ранило, я ведь щепетильный человек. Но ты был прав. И я бы не подал руки. Поэтому не обиделся... Неправда. Я обиделся, но на себя. Это самая страшная обида – на себя.

Рощин подошел ближе, присел на край койки, взял его за руку:

– Знаешь, Арнольдыч, я меньше всего хотел видеть тебя здесь вот так... Я пришел сказать, чтобы ты ничего больше не боялся. На днях завершу одно дело и уеду. Уеду навсегда. Живи. Ходи на рыбалку, читай классику, как ты хотел, короче – балдей.

– Значит, ты прощаешь меня... – все еще не верилось Арнольду Арнольдовичу. – Но почему? Почему ты прощаешь?

– Потому что... прощаю. Не испытываю радости от... – И Ким замолчал. В темноте и тишине Арнольд Арнольдович слышал его пульс: Рощин волновался.

– Из-за мести? – подсказал Медведкин. – Это не месть, Ким, а наказание.

– Месть? Может быть... но это не совсем точно. Месть, Арнольдыч, предполагает атаку сразу, без розыгрыша. Настоящая месть забирает жизнь, а я не собирался забирать ваши жизни. Наказание? Тоже не подходит. Да и где грань между местью и наказанием? Ее нет. Я просто сыграл с вами злую шутку. Мне долго недоставало развлечений, я и развлекся. Скорее, хотел проучить вас. Но вот что интересно: не я, а вы себя уничтожали, сами. Мне от этого становилось грустно, и знаешь, внутри все больше росла пустота. Наверное, не мое это дело – наказывать, но, видишь ли, я не мог забыть, как меня в дерьмо макнули. Только не учел, что в мою игру втянутся люди, у которых тоже одна жизнь, а они ею рисковали. Вон и Кимка, сын, едва не погиб, но он, к счастью, не понял, какая опасность ему грозила. Все кончилось. Правда, хуже, чем я предполагал. Для меня тоже. Майка не хочет меня видеть, я ее потерял...

– Кончилось... – повторил Арнольд Арнольдович с сожалением. Немного подумал, и вдруг глаза его заблестели. Он задал вопрос, мучивший не только его: – Открой мне одну вещь, одну-единственную. Кто лежал в гробу?

Рощин улыбнулся, хитро сощурил глаза.

– Я хочу знать, Ким, – просил Арнольд Арнольдович. – Как ты сделал, что все поверили? Как?

– Ты же знаешь, Арнольдыч: все гениальное просто. Так случилось и на этот раз. Я заказал в Питере свою восковую фигуру. Да-да, не смотри так удивленно. Она была великолепна, точная моя копия. Но она очень пострадала, когда вы палили по ней из пистолетов. Тем не менее я воспользовался ею еще раз: ночью спустили на веревках с крыши к окну Хрусталева – мои ребята настояли. Он не рассказывал об этом?

– Нет.

– К сожалению, я не смог ее сохранить. В ту ночь она сорвалась с веревок, это ее и погубило окончательно.

– Не может быть... – не верилось Медведкину. – Всего-то восковая фигура? У нее все было твое – прическа, цвет волос... Руки! Это были твои руки. А глаза? Глаза не удалось закрыть, но они же были настоящие!

– Угу, – подтвердил довольный Рощин. – Протезы изготовители заказывают в клинике Федорова. Я просил мастеров сделать у моей восковой скульптуры глаза полузакрытыми, они как раз и должны были убедить всех, что в гробу лежу я, и никто другой. Художники выполнили даже мой каприз – трупные пятна на руках. Вот так. Я очень волновался, когда меня хоронили. Мне не терпелось увидеть своими глазами, что все поверили в покойника. Я загримировался под старика и стоял на кладбище неподалеку, наблюдал за собственными похоронами.

– Нет, это... фантастика. Она же стоила, наверное, уйму денег.

– Разумеется. Двадцать тысяч баксов я выложил за свою копию из воска. Но она отработала на всю сумму стоимости. Понимаешь, я ведь бизнесмен, у меня еще в хорошие времена имелся неприкосновенный запас. Десять процентов от всякой прибыли я откладывал в валюте. Когда понял, что меня закопают вместе с «Шансом», а дать сдачи захочется, деньги эти отнес другу, они все равно не покрыли бы долг. Юра Цинков не отвернулся от меня в тяжелую минуту, тогда он стоял на ногах некрепко. Я доверял ему, положил деньги в его банк, написав завещание, где было сказано, что в случае смерти деньги будут переданы сыну по достижении совершеннолетия. А половину годовых процентов Цинков должен был отдавать Майе на воспитание сына. На момент моего возвращения из тюрьмы сумма выросла крупная. Без этих денег я не осуществил бы свой замысел.

– Значит, тебе во всем помогал Цинков?

– Не только. Мне помогали простые парни, которые работали у меня с той поры, когда я начинал. Они-то и были генераторами идеи, подсказали, как меня похоронить.

Помолчали. Дождь барабанил по подоконнику, бил по стеклу.

– Открой окно, душно, – попросил Арнольд Арнольдович.

Ким распахнул створки, и в палату ворвалась свежесть ливня, его гул убаюкивал.

– Хорошо, – глядя в окно, произнес Рощин. – Аркаша Иволгин говорит, что гроза и дождь приносят мир в душу. Наверное, он прав.

– Ну вот и все, – вдруг сказал Арнольд Арнольдович.

– Ты о чем?

– Все – это все. Теперь я свободен. Глупо, быть может, но для меня это значимо. Знаешь, я думаю, что смерть – это рождение где-то там, в другом измерении. Поэтому очень важно уйти отсюда с прощением, закончив миром все дела. Тогда есть шанс родиться заново с чистой душой. – Медведкин помолчал, отдыхая, а Ким не понял его тревог, так и смотрел на ливень. – И потом, это неплохо, когда человек знает, что придет наказание. Так уж мы устроены – не можем не бояться и только тогда становимся осмотрительными и человечными по отношению к другим. Твой урок полезен.

– О нем никто не знает. – Рощин снова приблизился к кровати, присел на край. – В городе много слухов, но и только. Со мной никто не связывает загадочных явлений, впрочем, я этого и не добивался. Правда, скажу честно, я рассчитывал, что всколыхну наше болото, но ошибся. Вы откопали мою могилу, а городские СМИ будто воды в рот набрали. Такое ощущение – всем все равно. Почему так?

– Да не все равно! Ты никак не поймешь, что живут здесь обыкновенные люди. Им достаточно маленьких радостей, принадлежащих только им, у них полно своих забот. Нельзя обвинять или ненавидеть людей за то, что они ординарные. А ты хотел устроить революцию? Люди устали от революций.

– Что ты! Я терпеть не могу революционеров, они чаще бывают продажными, извлекают из своей деятельности личную выгоду. Вон и Бражник вознамерился когда-то устроить переворот за мой счет. А сейчас я всего-навсего хотел поставить вас в то положение, в какое вы засунули меня, и посмотреть, что из этого выйдет. Должен признаться, вы оказались не на высоте. Но мне это ничего не дало, вот в чем дело.

– Отчего ж? – тихо спросил Арнольд Арнольдович, он слабел. – Ты вернул деньги, которые у тебя отняли, можешь начать жизнь сначала.

– В сорок пять? Сомневаюсь. Эти деньги тоже не принесли мне радости. Вот когда я заработал первый миллион, потом второй, я испытывал настоящую радость. С каждым миллионом она росла как ком. Только не в деньгах она была и не в их количестве, а в том, что я смог – понимаешь? – смог поднять дело. Конечно, можно начинать и в сорок пять, если преодолеть неверие. Боюсь, что я уже не смогу этого сделать.

– Ничего, ты сможешь, ты сильный. Ким, я устал, извини. Не грызи себя: что сделано, то сделано. Иди, мне надо собраться...

– Прощай, Арнольдыч.

– Погоди... Иди к Майе, ты вернешь ее, обязательно должен вернуть. Попроси прощения, она простит, потому что любит тебя... А теперь дай руку... Прощай. И прости.

Они пожали друг другу руки – Арнольд Арнольдович слабо, Ким крепко, но чтобы не причинить боли бывшему другу.

Рощин ушел, а Медведкин лежал с улыбкой. Боли не было. Просто все отдалялось куда-то туда, вниз или вглубь – не понять. Арнольд Арнольдович наконец вдохнул полной грудью, а ему так недоставало воздуха все последние дни. Он вдохнул и понял, что сейчас полетит, полетит стремительно и легко. Вот, оказывается, что такое свобода! Когда легко! Он счастливо засмеялся и закрыл глаза, пытаясь задержать в себе восторг от полета...

– Кто здесь? – испуганно вскрикнула Майя, приподнявшись на постели.

– Я, – сказал Рощин, спрыгивая с подоконника в комнату.

– Зачем пришел? Лучше уйди.

Промокший Рощин присел на край кровати, устало потер ладонями лицо, вздохнул. Было темно, но Майя догадалась, что смотрит он на нее, догадалась, зачем пришел. Она молчала, он тоже, только дождь ритмично барабанил за окном о землю.

– Я только что от Арнольдыча, он очень плох, – наконец сказал Рощин. Майя будто не услышала. – Прости меня, Майка, пожалуйста, прости...

Снова паузу заполнил дождь.

– Я ждала тебя столько лет... – прошептала она едва слышно. – Надеялась, что ты придешь и каждый день будет счастливым. А ты... ты год, как маньяк, выслеживал этих... Ты забыл про меня и сына. И к чему это привело?.. Ты чуть не погубил Кима...

Рощин опустил голову, собираясь с мыслями. Конечно, он виноват, а Майя была права, когда протестовала против затеи с покойником. Только он не мог поступить иначе. Она должна это понять.

– Я никогда не говорил тебе, но... Я провел за высокой стеной с колючей проволокой две тысячи девять дней. Это не просто две тысячи девять дней, но еще и две тысячи восемь ночей. А знаешь, сколько длится там час? Очень долго, Майя, бесконечно долго. Так долго, что казалось, этот час никогда не кончится. А их в сутках двадцать четыре. Думаю, те, кто попал туда заслуженно, не терзаются так. От тупого однообразия меня охватывало отчаяние. За решеткой оставалось небо, лил дождь, падал снег, а я занимался тем, что отсчитывал часы. Внутри жгла боль, даже во сне не отпускала, боль от сознания, что меня подло раздавили. Сколько раз хотелось сказать: сдаюсь. Но что-то останавливало сделать последний шаг.

– Думаешь, нам было здесь хорошо? Мне плевали вслед...

– Знаю. Но ты выстояла. Выстоял и я. Поначалу явилась мысль уничтожить их физически, но я, к счастью, от нее отказался. Потому что убить – значит переступить черту, тогда я никогда не смог бы стать прежним. Я стал заставлять себя мыслить, а не копаться в своих переживаниях и пестовать ненависть пополам с обидой, заново учился общению, а чтобы отвлечься, занялся бизнесом. Нет, я не продавал чай и сигареты другим заключенным, бизнес строил в уме, вел расчеты затрат и прибыли, открывал предприятия, отчитывался в налоговой инспекции. Это была умственная игра. Она спасла меня от помешательства. И все равно ночью воспоминания приходили и мучили меня, но я давил их, думал о тебе и Киме. Потом я вернулся. И что увидел? Те, кто не предал меня, тоже пострадали. Сеню и Наума не брали на работу по велению мэра и его замов. У Сени девочка заболела туберкулезом, а причина одна: я. Безработные Сеня и его жена перебивались случайными заработками, жареная картошка была в их доме лучшим блюдом. Ребенка надо было лечить в хорошей клинике, а на это нужны деньги. Таких примеров много. А Иволгин? Никто не знает, только я – ведь он хотел застрелиться. Я случайно оказался рядом и удержал его руку.

– Ты забыл, что и твой сын родился слабым, часто болеет? Потому что его мать не смогла его доносить. Тебя как раз принялись травить. А когда Ким подрос, «добрые» люди не забывали напомнить ему, что его папа обокрал весь город и сел в тюрьму. Я тебе об этом не рассказывала, потому что щадила. Когда я попала в больницу с сердечным приступом, Туркина звонила главврачу, сказала, что я алкоголичка и проститутка, что нечего меня держать в клинике и тратить на мое лечение государственные средства. К счастью, врач не испугался, сказал, что его долг лечить даже алкашей.

– И ты хотела, чтоб я оставил все как есть? Неужели не поняла, что ни меня, ни тебя, ни ребят не оставили бы в покое они же? Додавили бы. Им приятно смотреть на противника, только когда он лежит в гробу. Если б я не умер, за меня взялись бы снова, не позволили заниматься никаким делом. Ты не поняла, что мы поставили цель остановить их? Нельзя покорно сносить, когда тебя бьют. Это важно, когда ты знаешь, что способен защитить себя и свою семью, иначе безнадега задушит, жизнь будет прожита зря. Да, нашей главной целью было вернуть деньги, которые у меня отобрали. Но это же справедливо. А еще ребята, как и я, хотели за все отыграться, потому и придумали покойника. Когда получили деньги, на этом решили закончить. Я разыскивал Хрусталева, чтобы сказать: комедия закончена. Что уж он подумал – не знаю, но убегал от меня, как от черта...

– Еще бы! От покойника же убегал.

– Думаю, от себя, – горько усмехнулся Рощин. – А тут Кима выкрали... Мне стало страшно, честно. Я понял, что они ни перед чем не остановятся, тогда и добил их. И не жалею. Арнольдыч прав, человек должен знать, что за подлость придет наказание. Но все кончилось благополучно: сын жив, деньги мы разделили. Не такой уж я жмот, как обо мне говорили Туркина и Ежов. Теперь ребята поправят свое положение, вернут близким уверенность в завтрашнем дне. Разве это плохо? Скажи, Майка, плохо?

– Я уже не знаю, что хорошо, а что плохо, – всхлипнула она. – Я только знаю, что мне и Киму было очень одиноко все эти годы, мы тоже считали дни, когда ты вернешься, и не хотели, чтобы ты снова сел в тюрьму. Я знаю, что для всех ты умер, значит, мы не сможем открыто показываться в городе. Я знаю, что хочу элементарного бабьего счастья, которого у меня так и не было...

– Будет, – заверил Рощин. – Мы уедем туда, где нас не знают. Мне же действительно нельзя показываться здесь при свете дня. Мы уедем, я обещаю тебе счастье, любовь, все то, чего мне самому не хватало очень долгое время. Так как? – Она молчала, нервно теребя край одеяла. – Если бы я этого не сделал, оставшаяся половина жизни покатилась бы под откос. Наверное, я бы начал пить, чтобы заглушить вину перед ребятами, которые ждали от меня поступка и помощи. Я бы не простил себе, что превратился в покорного ишака, размазню. В конце концов, и ты бы меня бросила, потому что от слабого человека нет радости. А сейчас я чувствую, что способен многое сделать, если только вы с Кимом будете рядом. Что скажешь? Начнем все заново, Майка?

– А ты не вздумаешь и там устанавливать справедливость? – сдавалась она.

– Нет, – рассмеялся Рощин. – Я хочу просто жить.

Майя несмело прижалась к нему, как будто не была уверена, хочет она вернуть его или нет. А Рощин обнял ее с невероятной силой, потому что жить – для него значило каждый день видеть Майку и Кима. Без них все теряет смысл, все. Ему понадобилось много времени, чтобы понять это.

– Ты холодный, как покойник, – сказала Майя.

– Промок, – тихо произнес он. – Согрей, а...

В окно робко заглянуло утро. Дождь прекратился, лишь редкие капли стекали с крыши и ударяли по карнизу, нарушая тишину. Майя спала, а Рощин нет. Быстро светало. На душе Рощина тоже было светло. Он думал. Думал о будущем, отпустив от себя наконец прошлое.

Зиночка не вставала с кровати, хотя могла – ранение не представляло опасности для жизни. Но медсестры, врачи и санитары смотрели на нее с брезгливостью. Во всяком случае, ей так чудилось. Она не представляла, как выйдет в город, где теперь будет работать, жить. Ее навещали некоторые коллеги, возможно, делали это не искренне, а приходили посмотреть, как Зиночка справляется с ударами судьбы. Муж и дочь не появлялись в больнице. Она похудела, внутри поселилась боль и... раскаяние. Зина лежала и думала: «Почему он меня не убил? Почему?»

На этом же этаже лежал и Валентин Захарович. Аля навещала его регулярно.

– Водитель не виноват в том, что произошло с вашим мужем, – говорил врач Алевтине. – Скорость не превышал, сигналил. На дороге у вашего мужа случился инсульт, потому он не способен был увернуться от машины, остановился.

– Я не буду подавать в суд на водителя, – тихо сказала Аля.

Она слушала врача с какой-то непонятной улыбкой. То ли то была растерянность, то ли непонимание случившейся трагедии, то ли откровенная радость. Что ж, в таких ситуациях родственники пациентов ведут себя более чем странно. Однако врачу предстояло сказать самое страшное:

– Должен огорчить вас, именно удар машины осложнил положение вашего мужа. С инсультом он справился бы, но позвоночник поврежден. Он останется инвалидом.

– Я не буду подавать в суд на водителя, – повторила Аля.

Врач ушел, Алевтина подошла к койке, на которой лежал ее муж, наклонилась над ним, долго молчала, глядя в его встревоженное лицо. У Валентина Захаровича отнялась и речь, только глаза жили. Аля улыбнулась и тихо, на ухо мужу, изредка проверяя его реакцию, заговорила:

– Ты слышал, Валя? Слышал, вижу, глаза понимающие. Нет, Валя, я тебя не сдам в дом престарелых как инвалида, нет. Я оставлю тебя дома, выделю комнату, и будешь ты у меня под присмотром няньки. Сама я, конечно, дерьмо из-под тебя выгребать не буду. Не заслужил ты такого моего внимания. Вообще-то думаю купить тебе хибару, чтоб не встречаться с тобой никогда. Да, Валя, я тебя не желаю видеть. Но не бойся, замуж я не выйду. Что я, чокнутая? Еще раз хомут надевать? Ты будешь получать хорошую пенсию, всякие льготы, уж я постараюсь выдавить из нашего города все блага для тебя и себя. Ты пострадал, находясь на посту, тебя опорочили! Видишь, как я использую твои гнусности? Что смотришь с ненавистью? Понимаешь все? Очень хорошо. Ты останешься парализованным до конца дней. А знаешь, я все же буду навещать тебя, чтоб ты видел мое торжество. Да, я торжествую. Это тебе награда за мои унижения и слезы, за то, что я стала такой!

Ведьма Алька убежала, бросив мужа одного в освещенной солнцем палате. Ежов двигал глазами, чтобы посмотреть в окно, и не мог повернуть голову. Он бессилен и немощен, хотя внутри полон сил и молод. В нем сохранились способность мыслить, желания, но не осталось способности двигаться, говорить. От бесполезных усилий Валентин Захарович забился в припадке ярости. Слезы выкатывались из глаз, но их некому было вытереть. Вокруг было много света, а в его душе навсегда поселилась тьма. И всегда он будет слышать:

MEMENTO MORI!

Content

Лариса Соболева
Остатки былой роскоши

Глава 1 ПОКОЙНИК ПРИХОДИТ НА ЗАКАТЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 2 СВИДАНИЕ С ПОКОЙНИКОМ

1

2

3

4

5

Глава 3 КТО ПОКОЙНИК?

1

2

3

4

5

6

7

Глава 4 ПЯТНИЦА, ТРИНАДЦАТОЕ (ПОЛНОЛУНИЕ)

1

2

3

4

5

Глава 5 КУДА СБЕЖАЛ ПОКОЙНИК?

1

2

3

4

5

Глава 6 ПОКОЙНИК ИДЕТ В НАСТУПЛЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

Глава 7 КАЖДОЙ ПЛОШКЕ ПО ЛОЖКЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11