Мастер Чэнь

Амалия и Золотой век

© Мастер Чэнь, 2013

© ООО «Издательство Астрель», 2013

Издательство выражает благодарность агентству «Goumen & Smirnova» за содействие в приобретении прав

Публикуется в авторской редакции

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1. Путангина

— Hoy, putangina mong duling!.. — сипло прошептал человек из темноты, из дверного проема. И сделал шаг вперед, спиной к грязно-желтоватому свету далекого фонаря.

До сих пор помню каждое сказанное им слово на этом странном языке. Это притом, что я даже не успела увидеть его лицо. Я смотрела на то, что было в его руке, покачивалось из стороны в сторону.

Этой штукой рубят сахарный тростник в местных гасиендах, она называется — боло, или — санбартоломео, орудие бунта и убийства. Не нож. Ближе к топору, судя по весу. Эта штука здесь — на всех рынках, во всех ресторанах, домах, ее носят на поясе крестьяне. За городской чертой без нее, наверное, вообще жизни нет.

Что же он сказал, успела подумать я, кто такая «путангина», узнаю ли я это когда-нибудь. Видимо, уже нет.

Боло описал в воздухе дугу перед моим горлом.

Он орудовал этой штукой так, будто она была невесома.

Это уже со мной было, или что-то похожее. Почему мне опять хотят отрезать голову, мелькнула мысль.

— Деньги, — пробормотала я, успокоительно кивая чуть подпрыгивающему на месте человеку; а лицо у него есть? Темные, отсвечивающие маслянистым блеском волосы топорщатся щеткой… больше ничего не видно, переулок глухой и пустой. — Ну конечно же, деньги. Да, сейчас.

Совсем рядом, на выходе из переулка, — купол из тысяч светящихся нитей, сияющий навес через Эскольту. Из-за них эту улицу называют «сьюдад де оро», «золотой город». Но она далеко, я не успею. Я вообще не успею ничего. Он не даст мне добежать до золотых огней.

— Деньги, — убеждала я этого хилого коротышку на тонких жилистых ногах в сандалиях из кусков шины от авто. — Вот они. Вот.

Он что-то гнусаво рявкнул, поднеся лезвие боло к самому моему лицу.

— Да, да, — продолжала я, роясь в сумочке. Запасной платок. Пудра и помада «Мишель».

А сзади к нам — что хуже всего — приближались шаги: размеренное постукивание кожаных подметок о старый, выщербленный асфальт. Уверенная и неторопливая походка. Значит, один сзади, другой спереди. Вот это уже точно конец.

— Я сейчас все отдам, — уговаривала я коротышку. Да где же… вот флакон талька… Не то…

Дальше — постукивающие шаги остановились, слева от моего плеча возникла высокая белая тень, вперед — как в кошмаре — да и есть кошмар — выдвинулось лицо с длинным, как клюв грустной птицы, носом.

Боже мой, опять этот человек. Я не зря его боялась все эти дни.

Но тут у моего плеча прозвучали совершенно абсурдные слова:

— Вы здесь торгуете ножами, молодой человек?

Нет, сами слова — они были бы страшно смешны, если бы я могла смеяться… и если бы они не прозвучали… не может быть… на французском. И даже с парижским акцентом.

Бродяга в штанах до колен и резиновых тапках, благодаря которым он, наверное, перемещался абсолютно беззвучно, вряд ли знал больше полусотни слов на английском. И никак не мог знать французского. Да во всем городе его, наверное, знаю только я и еще пятнадцать — двадцать обитателей лучших отелей.

Человек с острым носом продолжал делать дикие вещи — наклонился так, что мог бы поцеловать это жуткое лезвие, чуть не коснулся его лицом, расставив руки как при сценическом поклоне. И издал комический звук:

— О-ля, о-ля! Два песо? Ну хорошо, три? Да не будьте же таким жадным!

Бродяга с боло в руке неуверенно хихикнул. Происходило что-то для него немыслимое. Нормальные люди не ведут себя так при виде боло, они, наоборот, отскакивают и выставляют руки вперед, как будто ладонь и пальцы помогут, а не полетят в красных брызгах в грязь.

Он хихикнул еще раз. Смешной иностранец. Не понимает.

Сумочка тряслась у меня в руках. Сейчас, сейчас. Да ведь это не пудреница. Это то, что надо.

— Наконец, пять песо? — с азартом воскликнул парижанин в белом костюме, клоунски крутя кистями рук и подставляя горло ножу.

Вот тебе пудреница, чуть не сказала я, вытаскивая из сумочки браунинг, уверенно направляя его ствол вниз и нажимая на курок.

Звук был еле слышен среди долетавшего до нас шума Эскольты. Но удар пули в асфальт у самых ног в резиновых тапках был сильным аргументом. Не тратя времени на ругань, человек с боло повернулся в прыжке и беззвучно побежал от нас зигзагом.

— Мы упустили шанс купить у этого апаша хороший мачете. Или как это здесь называется, — меланхолично констатировал выпрямившийся незнакомец, провожая бегущего взглядом.

— Вы хотели заодно дать ему урок французского? — после долгой паузы выговорила я на том же языке.

— А что делать, если я так и не могу заставить себя говорить на английском? — возразил он. — Одна замечательная женщина сказала мне по этому поводу… Но позвольте проводить вас к вашему… э-э-э, ландо, госпожа де Соза. Я миновал его, когда бежал сюда. Это вон там.

Вот как. А впрочем, не зря же он бледной тенью мелькал все эти дни где-то на краю моего зрения. Госпожа де Соза. Конечно, он знает меня. Он шел за мной.

Чего хотел от меня этот… апаш? Убить? Убивают не так. Убивают быстро, из-за угла, сзади, не размахивая впустую лезвием. Все-таки деньги? Просто уличный грабитель? Случайность?

Я поверила бы в случайность. Но не после дела пятилетней давности в Куала-Лумпуре — дела исчезнувшего агента генералиссимуса Чан Кайши. Не после жутковатой истории с бирманскими рубинами. Не после еще одной истории, которую не хочется даже вспоминать, в ней фигурировала коллекция змей человека с абсурдным именем сэр Ланселот Эльфинстоун, игрока на бегах.

Никаких случайностей.

Душный ночной воздух пахнул пережженным маслом, в котором жарились орешки с чесноком. Моя рука, чуть подрагивая, лежала на «акульей кожи» рукаве пиджака странного парижанина. Мои ноги, плохо сгибаясь, несли меня вперед. Над ухом звучал голос — высокий, мягкий, почти поющий, негромко и неторопливо выговаривавший слова:

— Так вот, насчет английского языка — одна замечательная женщина… ее зовут Марлен… как-то раз посоветовала мне: преодолеть отвращение любого нормального человека и взять себя в руки. И говорить. Но все-таки я не смог, хотя почти весь этот год провел в Америке. А она смогла. И наказывает сейчас американцев чудовищным немецким акцентом, особенно заметным, когда она поет свои песенки. А они терпят!

— Ее зовут Марлен, говорите вы, — прервала я его. — Мое имя вы очевидно знаете. Осталось узнать ваше.

— Верт, — чуть поклонился он.

— Верт? То есть «зеленый»? Не слишком ли просто? — упрекнула его я.

— А зачем нам сложности… Знаете, однажды, когда мне на короткое время пришлось стать греком, я был Вертидисом. Главной сложностью оказалось убедительно прикидываться немым греком… И надо ведь еще было понимать, что мне говорили… Прошу вас. Боже мой, как же он очарователен, ваш… экипаж.

Мягкие рессоры успокаивающе качнули нас — да, нас, он уселся на пассажирское сиденье рядом со мной, закинув ногу на ногу и качнув острым носком туфли.

Он ужасен, пришла мне в голову мысль, когда белая шляпа оказалась у него на коленях. Эти уши вампира, еще более пугающие оттого, что мягкие, тонкие светлые волосы гладко зачесаны назад. Эти глаза странного цвета — почти прозрачные — они очень близко посажены, и взгляд получается внимательным и пронзительным. И нос, который в фас кажется почти клювом.

Но когда он говорит, хочется наклониться вперед и слушать, забыв обо всем.

— Да, так вот — имя, — раздумчиво пробовал он на вкус слова. Замечательные слова, они начинают играть новыми красками, стоит их только правильно произнести: «и-и-мм-мя». — Знаете, госпожа де Соза, там же, в Америке, я познакомился с одним удивительным человеком, которого пока почти никто не знает. Но в его судьбе правильно выбранное имя оказалось… всем!

Господин Верт издал вздох, поменяв положение длинных ног.

— Его угораздило прийти в Голливуд и попросить там работы, — драматическим голосом произнес он. — И его выгнали бы с порога, если бы всех не поразила его наглость: чего хочет человек, столь очевидно страшный на физиономию?

Тут господин Верт сделал нечто странное: его руки с длинными белыми пальцами взметнулись, как бы образуя рамку для лица, — а лицо изобразило что-то и вправду страшненькое, человека-обезьяну. Я судорожно засмеялась.

— Ну наконец-то, — заметил господин Верт. — Вот теперь с вами все будет в порядке. Мы тогда даже сможем посидеть и помолчать.

— Нет, нет, продолжайте! — воскликнула я. Пусть он говорит — он это делает великолепно!

— Так вот, у него спросили: а что вы умеете делать? Играть? Оказалось — нет. Петь? Дрянной высокий голосишка, как у многих. Но тут выяснилось, что он умеет…

Тут человек в белом сделал драматическую паузу.

— Он умеет танцевать. Боже мой, госпожа де Соза, как же он танцует! Для него в этот миг нет никакой земли или паркета, и нет собственного веса. Его ноги выкручиваются под самыми странными углами. Он летает над полом на цыпочках! Вот так.

Господин Верт сделал несколько движений ногами так, будто они были невесомы. Я снова засмеялась.

— И его взяли в Голливуд на какие-то заурядные роли! — повысил голос мой собеседник и продолжил шепотом: — Но тут ему задали вопрос — а что, вы говорите, у вас за имя? Оказалось, Фридрих, поскольку наш герой — австриец. Уже плохо. Но ведь у него есть, или была, еще и фамилия. И вот это… Госпожа де Соза, насколько я знаю, вы любите историю. Ответьте на мой вопрос: где произошла знаменитая битва, в которой Наполеон победил сразу двух императоров, австрийского и русского? Ну и вы уже поняли, что если наш герой — австриец…

Он повернул голову в профиль, устремив взгляд на огни Эскольты. Боже мой, он же поразительно красив, подумала я.

— Наполеон? Австрия… А… Аустерлиц?

— Естественно. И что делать в Голливуде человеку по имени Фридрих Аустерлиц? Это даже на клоуна не подойдет. Американцы, видите ли, народ очень… незамысловатый. Про Наполеона они слышали. Но не более того. Короче говоря, нашему герою сказали: да, ты будешь танцевать, но имя твое теперь будет — Фредди Астор.

Мы засмеялись уже вместе. Боже, как удивителен этот мир.

— Сеньора, — напомнил о себе, повернувшись к нам, Хуан.

— А действительно, куда ехать? — кивнул ему господин Верт. — Вы уже способны смеяться. Отлично. Вы, конечно, могли бы сейчас отправиться в отель, высадив меня на полпути у входа в Интрамурос. Но, знаете ли, чтобы спать лучше — я бы посоветовал пойти и самую чуточку потанцевать. И не танго — это слишком трагично и в данном случае неуместно. Одна румба и два свинга — вот что было бы в вашем состоянии просто великолепно.

— Да, но…

— Уверяю вас, что, кроме слишком узкой юбки… которая так вам идет… все остальное просто великолепно. Я же… но ведь мы недалеко от Санта-Круса, а там есть прекрасные и очень снисходительные к одежде кабаре, где потерпят сумасшедшего француза в обычном дневном пиджаке. Три танца и две капли местного джинчика с этим восхитительным чертом на этикетке — не правда ли, хорошо?

— Ах, — сказала я. — Хуан, кабаре «Санта Ана».

— А, так вы знаете все лучше меня!

Покачиваясь на рессорах, мы двинулись под нескончаемыми рядами золотых нитей над головой, между светящимися витринами, бутылкообразными стволами пальм, сотнями черноволосых голов.

— Вам никогда не казалось, госпожа де Соза, — продолжал щедро лечить меня словами господин Верт, — что нам несказанно повезло, что мы попали в эту страну? И возвращаясь к Голливуду. Мне думается, что это они, люди оттуда, приехали сюда десантом, поставили декорации какого-то дешевого мюзикла, сняли его. Уехали. А декорации и статисты остались. И живут в этой ненастоящей стране, где все страсти смешны и выспренни, даже когда тут льется настоящая кровь. Если это, конечно, страна. После инаугурации здешнего выдающегося президента нас пытаются убедить в том, что страна тут все-таки будет, но сами в это слабо верят. Да?

Он был абсолютно прав, но мне следовало хоть на время выйти из сказки.

— Какими словами благодарят тех, кто спас вам жизнь, господин Верт? У меня всегда с этим были трудности.

И тут я наткнулась на острый взгляд этих светлых глаз:

— Я заметил это «всегда», но оно лишь подтверждает вашу репутацию, госпожа де Соза. Вам в данном случае трудно потому, что мне еще надо доказать, что это не я нанял того апаша за пять песо, чтобы он помахал перед вашим носом своим лезвием, а я бы появился как раз в нужный момент и спас вас.

Я кивнула:

— Но тогда вы запаслись бы оружием, господин Верт. А так вы начали делать что-то несусветное.

— Заставить вашего противника засмеяться — тоже оружие, а местные жители очень подвержены такому соблазну. На самом деле я же видел, что вы ищете что-то в сумочке. Требовалась лишь чуточка терпения.

Тут он сделал небольшую вкусную паузу.

— И должен вас поздравить, это было быстро, мне не пришлось долго клоунствовать. Ведь обычная женщина долго бы искала свой пистолет среди всех этих пудр и помад, я же знаю, что это и вправду нелегко.

— Обычная, — повторила я, откидываясь на сиденье.

— Да-да. Вы необычны и склонны к неосторожности, сказал мне один наш общий знакомый. Люди считают, что он просто-напросто хороший писатель и драматург. А мы с вами знаем, что не только это.

— Так, господин Верт. Все убедительно, но не очень доказательно.

— А давайте пока не будем ничего друг другу доказывать. Давайте танцевать. Ведь еще совсем недавно, кроме того что меня просили присматривать за вами… что я в данный момент и исполняю… каждый из нас занимался своим делом. Вы — своей коммерцией, а я…

— Да, чем занимаетесь здесь вы?

Он вздохнул и чуть нахмурился.

— С этим небольшие проблемы. Вообще-то я здесь профессор. Смешно было произносить это слово еще пару месяцев назад, но вот — это случилось, я профессор старой Сорбонны в новом Университете Филиппин.

— Боже мой, я же там училась, как это приятно! В Сорбонне, я хочу сказать.

— Я знаю, что вы там учились. А я в Париже прожил много лет, и не так трудно было телефонировать, уговорить кое-кого сделать мне пару нужных бумаг. Местные жители все равно не знают, как такие бумаги должны выглядеть. А если они захотят проверить, кто такой господин Верт, то в Париже все предусмотрено. Найдется даже пара как бы помнящих меня студентов.

— И что вы здесь делаете?

— Приехал на деньги Сорбонны изучать новый политический феномен. Колония, которая уже не совсем колония. А «содружество». Что за чертовщина? Да, вдобавок учу местных умниц французскому.

— Ну, если мы так откровенны, то намекните — чем вы заняты на самом деле.

— Намекну: до Манилы я провел две недели в Токио. В том же качестве.

— С вашим французским?

— Ни малейших проблем. Им почти все равно, английский это или французский. А еще там тучи немцев, и я с моим немецким вполне обходился. И дальше я должен был ехать сюда и, как видите, приехал. Но!

Он сделал паузу.

Японцы. Вот как. И если этому человеку можно верить…

— Договаривайте, господин Верт. Что же не так?

— Я должен был в определенный момент получить от нашего с вами общего знакомого телеграмму, письмо, — чуть раздраженно сказал он. — Или хоть что-то. Намек на то, что мне делать дальше. Вместо этого я сижу здесь в некотором недоумении. Мне кажется, что-то не сработало. Писем нет. Ничего нет.

Огни Эскольты летели мимо нас и над нами, впереди вырисовалась площадь Санта-Крус с конусом собора, украшенного странной, похожей на китайскую пагоду колокольней.

— Я начинаю вам верить, господин Верт, — сказала я, наконец. — Потому что у меня, в общем… Примерно то же. Что-то случилось. У него что-то произошло, важное. Иначе бы… Это что же — нас здесь забыли? Как тех самых статистов, оставшихся от уехавших голливудцев?

— Ну и прекрасно, — сказал он. — А раз так… мы будем танцевать!

2. Отец мой, я согрешила

Начиналась эта история несколько недель назад более чем мирно. Забытая на краю света голливудская декорация вместе с продолжающими что-то играть статистами? Хорошо, очень хорошо, господин Верт, но в те первые минуты на твердой земле после лайнера из Гонконга я воспринимала все очень всерьез. Никакой декорации. Просто сказка наяву.

Сначала было разочарование — не должен легендарный отель даже не то чтобы стоять так близко к порту, но быть, фактически, частью порта. Всего несколько минут по раскаленной светло-серой полосе пристани, среди толпы, на замечательной повозке (у лошади на голове подрагивают выкрашенные в красное перья) — и тебя по кругу подвозят обратно, к зданию, или нескольким слепленным вместе зданиям, которые чуть ли не на самой пристани и стоят. Если бы не чемоданы, то это напрямую пять минут пешком.

Но внутри… ах, внутри.

Двойной ряд белых колонн, мощные арки. Огромные люстры тяжелого металла. Зыбкое, безграничное пространство — это даже не зал, это… мир? Ну да, в его центре все как всегда — твердый мрамор пола, плетеные кресла с подушками, диваны, погашенные сейчас электролампы на столах и пальмы в горшках рядами, везде, везде. Но по краям — что за разбегающиеся в стороны колоннады и проходы? Сюда войдет полгорода, подумала я. Войдет — и растворится в этом нереальном мире, потому что по всем стенам тут зеркала за деревянными решетками от пола до потолка, зеркала, уничтожающие пространство и затягивающие в бесконечность движущиеся фигуры в белом и шляпки дам.

«Эти американцы, хозяева здешних мест, они что, сделали отель, который внутри больше, чем снаружи?» — подумала я.

Но чудо длилось недолго. Дальше началась борьба.

— Добро пожаловать в «Манила-отель», — сладко улыбнулся мне человек за стойкой слева от входа (золотое шитье на шапочке, золотые пуговицы и все прочее). — Что мы можем сделать для вас?

Тут он перевел взгляд на коллекцию моих чемоданов, обитых латунью по уголкам, и в глазах его появился… да неужели страх?

— Амалия де Соза, — сказала я. — Колония Стрейтс-Сеттлментс, Пенанг, Малайя.

У меня возникло ощущение, что сейчас этот человек сбежит из-за своей стойки и появится там, только когда я исчезну. Как я в последующие недели выяснила, именно так здешние жители и поступают, когда возникают подобные ситуации.

Но он справился с собой.

— Госпожа де Соза, — произнес он с состраданием. — Мы переживаем исторические дни. В любое другое время двери нашего отеля широко открыты для вас. Но пятнадцатого ноября вон там, за дверями, на поле Уоллеса состоится великое событие. Инаугурация Филиппинского Содружества. Отель, по приказу нашего президента, стал официальной резиденцией церемонии. И он закуплен полностью и заранее. Восьмого ноября приезжает делегация американского конгресса, члены администрации, и все — к нам. Госпожа де Соза, это семнадцать сенаторов и двадцать шесть конгрессменов! Военный министр Дерн, вице-президент Гарнер, спикер палаты… Вся Америка, кроме президента, будет в эти дни здесь, власть в Штатах временно прекратит свое существование. А еще Канхэм, глава «Крисчен сайенс монитор», во главе команды из двадцати лучших обозревателей страны. Они уже здесь. Сенаторы некоторые — тоже. Госпожа де Соза, нет ни одной комнаты не только в нашем отеле, но уже и в «Лунета-отеле» по ту сторону поля Уоллеса. Там будет размещена их свита и секретари.

Я думала о том, что в этом мире есть силы, которым трудно противиться, смотрела на него и улыбалась, а ему от этой улыбки становилось еще хуже.

Он бросал панические взгляды в сторону мраморного возвышения эстрады с белым роялем. У которого теснилась группа очевидно американских — с потными шеями и большими челюстями — личностей. Только что прибывших — вот чемоданы, и дико озиравшихся. Их, видимо, надо было тоже как-то размещать.

— Наш генерал и вся его делегация уже здесь! Хуже того, американский губернатор выселяется из Малаканьянского дворца, туда въезжает наш президент, — продолжался поток слов. — Губернатору, а он тогда станет просто высоким комиссионером, строят комплекс зданий вон там, на бульваре Дьюи. Но пока идет стройка, жить и работать он тоже будет в «Манила-отеле»! И что нам делать?

Пауза, во время которой мне, очевидно, положено было прийти в ужас и все-таки исчезнуть. Или, точнее, кто-то из нас должен был исчезнуть — или он, или я.

— Я знаю, что могу сделать для вас, — сообщил он полушепотом. — Мой дядя работает в отеле «Дельмонико» рядом с «Пальма-де-Майорка» в Интрамуросе, совсем близко отсюда. «Пальма» тоже заполнена целиком. И я мог бы… Очень тихое место, этот «Дельмонико»…

Я решила, что пора прекратить его мучения.

— Пару комнат мне забронировали из офиса его преосвященства архиепископа, — негромко подсказала я.

— Монсеньора О’Доэрти? — пролепетал он.

— Не думаю, чтобы он сам звонил в отель, — заметила я.

— Нет, нет, конечно же — нет…

И человек, украшенный золотом, действительно исчез из-за стойки. А дальше там их появилось целых трое, они начали шуршать перфорированной бумагой, изучать мой паспорт и улыбаться мне без перерыва. Особенно когда я сказала, что понятия не имею, надолго ли я здесь — несколько недель как минимум.

— Рождество в Интрамуросе — это великолепно! — заверили меня. — А после инаугурации у нас тут будет тихо и хорошо. Только вот балы начнутся, очень много балов, но это на первом этаже…

Да, в этом мире есть силы выше всяких президентов. У монсеньора в «Манила-отеле» всегда есть резерв комнат, которые не тронет никакой американский сенатор. Это такая страна.

Сначала была маленькая церемония с сейфом. Я положила в бронированную ячейку в отдельной и запираемой на множество ключей комнате бумажник, коробку и пакет коричневой бумаги. Уложила в сумочку выданный мне ключ. Вот теперь главное сделано, можно не волноваться.

А потом меня повели вправо к широкой лестнице белого мрамора. У ее подножия опять пальмы в горшках, а за сплошным, от пола до потолка, окном — успокаивающе знакомые деревья, густой тропический лес. Элеватор белого дерева, отделанный золотом, прохладный пустой коридор и такая же прохлада двух моих комнат, хранимая тяжелыми бархатными занавесями на окнах.

Я выпроводила трепетных мальчиков, внесших чемоданы, пообещала вызвать как можно скорее положенную мне, точнее, прилагавшуюся к моему сьюту служанку и, оставшись одна, отдернула занавески на окне.

Это не та сторона отеля, которая выходит на море и порт. А как раз противоположная. Порт — это что-то привычное, я родилась и живу в портовом городе. А это…

Перед моими окнами, за широкой полосой пустующего шоссе, лежал городок в табакерке, которого в реальной жизни не может быть.

Он тесно сдавлен крепостными стенами, украшенными зеленоватыми потеками мха. Не старинными, с зубцами, а толстыми, приземистыми, с башенками и бастионами, стенами века бронзовых пушек.

А на стенах (они, видимо, широкие) — сады, подлесок и лес, свисающие к зеленым лужайкам внизу (бывший ров?) гирлянды из листьев и цветов.

А за ними — верхушки джакаранд и пальм, широкие скаты черепичных крыш. Выше — башни с куполами и кресты, множество крестов, теснящие друг друга церкви. Еще выше — небо, вы думаете? Нет, стаи снежно-белых голубей. А уже потом — небо.

Я стояла у окна долго, я знала, что прямо сейчас отправлюсь в этот городок — где там купол Сан-Августина? Но, может быть, если я подойду близко к этому чуду, то оно исчезнет. Поэтому сначала помыться в этой громадной ванне, потом достать строгое платье до пят… Позвать ту самую служанку, пусть займется чемоданами и погладит то, что помялось… Зачем спешить?

Спустившись вниз, я в очередной раз создала проблемы для милых людей, работающих в этом отеле. «Не может быть», — шипел один из них на другого, когда я, подойдя к выходу, всего-то попросила найти мне авто. Оказалось — может, все до единого авто заняты теми же американцами, невероятный случай. «Но ведь вам всего-то в Сан-Августин?» — восхитился человек в золоте и уважительно покачал головой: тут все уже знали, кто зарезервировал мне комнаты. «Это же совсем рядом. А тогда, может быть, вы согласитесь на другой, очень популярный здесь вид транспорта? Да? Эй, быстро найди Хуана…»

И мы вышли под козырек, нависавший над входом и державшийся на толстых цепях, и тут произошло нечто необычное. Меня взяли за локоть и отбуксировали подальше от входа со сдавленным шепотом: «Посмотрите, вот он!» Как-то не предполагалось, что мне это может не понравится.

И они оказались правы. Сцена того стоила.

У самого входа, под козырьком, выстраивалась для фотографирования внушительная группа мужчин — веселых, очевидно полных сил и бодрости. Так, вон они все встали неподвижно. Те, что в мундирах, бросили руки к козырькам и застыли в этой позе. Прочие прижали к сердцу белые шляпы — я заметила стоявшего чуть сзади плотного, крепкого человека с толстой шеей, лысо-бритого, в полосатом галстуке, шляпу он держал робко, кончиками пальцев. Но тот, кто был впереди, кто возвышался над прочими…

А ведь и вправду замечательно. В своем роде загадка. Да, он выше всех, он стоит прямо и развернув плечи, но не только в этом дело. Отличный двубортный костюм в серую клетку со светлым галстуком, высокий лоб под зачесанными назад темными волосами, нос орла, ну и что? Почему от него не оторвать взгляда, а от прочих…

А, вот. Шляпа. Всего-навсего шляпа. Уверенным движением он бросил ее к сердцу, как и все остальные люди в гражданском, но на два дюйма выше, чем остальные, то есть к сердцу — и плечу. Два дюйма, но в этом вся разница. Более того, получилось просто незабываемо. Кто его этому научил?

Этот человек почти успел стереть с губ ядовитую улыбку — вся компания, видимо, только что обменивалась довольно ехидными фразами. Тут как раз и защелкали объективы.

«Как сделать, чтобы он на меня взглянул?» — мелькнула мысль. Он смотрит куда-то ввысь, поверх наших голов, как будто видя там, над верхушками пальм, что-то важное. И почти привстает на цыпочках, вытягиваясь, стремясь туда, в высоту.

— Вот это он и есть, наш генерал, — прошептал мне служащий отеля, мягко ведя меня к воротам.

Да, подумала я. Видимо, то, ради чего я сюда приехала, получится у меня быстро и без труда, раз я увидела его вот так сразу после приезда. Дуглас Макартур, только что закончивший свою работу в качестве начальника генштаба американской армии, а сейчас возглавивший военную миссию на Филиппинах. Вот он какой. Здравствуйте, генерал, я приехала как раз для того, чтобы увидеть вас и поговорить с вами, просто вы об этом пока не знаете. Но я рада нашей столь быстрой встрече.

— Посмотрите, госпожа де Соза, какая прелесть. Эй, Хуан, Хуан! — замахал рукой мой провожатый.

Раздалось цоканье копыт. Два больших колеса, между ними повозка под козырьком (Хуан в большой соломенной шляпе прятался под ним от солнца) и серо-белая лошадка между двух оглоблей, неприязненно отворачивающаяся от меня.

Служащий отеля напряженно следил за моим лицом.

— И правда прелесть! — восхитилась я. — Как это называется?

— Есть калесы, есть каретелы. Это как раз калеса, госпожа де Соза, — не без гордости сообщил он. — Вам отсюда всего десять минут до Сан-Августина. Дайте ему двадцать сентаво, больше не надо.

Десять минут? Да на этой прелести я с удовольствием каталась бы хоть час.

Налево из ворот, еще раз налево на полупустое шоссе, вдоль бастионов и бывшего крепостного рва — да, да, это то самое, что видно мне из окна, — и через широкий въезд в крепость направо, к крышам, куполам и крестам. И снова направо, совсем немного по булыжнику улицы… дайте же мне посмотреть на этот игрушечный город изнутри! — нет, калеса уже останавливается на мощеном старыми камнями дворе.

Нет у Сан-Августина никакого купола. Это прямой угол из двух неровных стен, старых-старых, из больших камней. Над одной еле наметился угол фронтона, как бы встроенный, впечатанный в стену, над ним крест. Справа — вход в громадную арку, в душную пустоту. Да, я все еще в сказке, но эта — какая-то другая, совсем старая сказка. Как и с моим отелем, тут что-то не то с пространством. Ты входишь — и оказываешься в другом мире, и как это он помещается в тесноте Интрамуроса, там вдаль уходит двор, стволы пальм, бесконечные монастырские арки, как будто города вокруг и нет. А тут, слева от входа, — люстра из тяжелого серебра, ряды скамеек, сверкающий тем же тусклым серебром алтарь.

И орган, который вдруг разражается громоподобным ревом, это пугает. Но органист всего-навсего пробует клавиатуру, вот рев замолкает; сверху и сзади, где видны органные трубы, слышатся голоса. Церковь почти пуста.

— Мне нужен отец Артуро, — останавливаю я первого попавшегося. Тот кивает и указывает в полутьму приделов. И вот он идет мне навстречу — сквозь тонкий белый сатин рясы с треугольником капюшона на спине просвечивают черные брюки.

— Наша сестра из британского Пенанга! — радуется он. — «Манила-отель» не сопротивлялся?

— Недолго, — говорю я, целуя его руку с тяжелым перстнем. — И теперь я знаю, кто в этой стране на самом деле главная сила.

— Не преувеличивайте нашу силу… Отец Теофилио в порядке? Отлично, мы так давно не виделись. Если бы он смог приехать сюда из вашего британского заповедника, он из Августина бы и не вышел. Тут столько всего… Вы в самом старом сооружении в стране, между прочим.

— Это чувствуется!

— Да-да, Манильский кафедральный все как-то рушится от землетрясений, строится заново, а эта глыба так и стоит, просто удивительно. И она ваша. В любое время. Все мессы. Просто поговорить — я буду рад. Исповедаться. Не хотите?

Он протянул руку к потемневшему сооружению из старого дерева.

— О, собственно… Как ни странно, да.

Отец Артуро кивнул и исчез в темноте за плетеной бамбуковой решеткой. Совсем не похож на уличную публику, подумала я, наверное, испанец, да еще и со светлыми волосами. Ненамного старше меня, и очаровательное лицо, попросту веселое, изящно изогнутый нос; губы — как будто подрагивают перед тем, как заплакать, а на самом деле это он вот-вот засмеется.

В темноте передо мной опять мелькнул этот перстень — что там такое, какие-то буквы, крест и что-то еще? Это он смахнул рукой улыбку с губ.

— Отец мой, я согрешила, — начала я. — Не знаю, что это за грех, но меня он пугает. Это гордыня, самонадеянность? Я сейчас ехала по улицам, до того лежала в ванне отеля… и ко мне пришла мысль: вот он, мой мир, он будет со мной всегда. И как же он прекрасен! Люди вокруг, витрины с платьями, булыжник, музыка из открытого окна. Я думала: я заслужила этот мир потому, что почти не делала зла, он такой — и будет таким всю мою жизнь и после меня останется детям. Но ведь ничего не бывает неизменным, правда, отец мой? Китай опять вот-вот загорится войной, а ведь там люди тоже, наверное, в какой-то момент думали: наш нормальный мир возвращается, мы это заслужили. И что мне с этим делать, отец мой?

— Что вам делать с этим миром, чтобы он оставался наполнен добром? — раздался тихий смех из полумрака исповедальни. — Давайте посмотрим, что тут за грех. Неверие в милость Господню? Или, как вы говорите, гордыня и самонадеянность? Вы думаете, что если будете делать все правильно, то мир избежит зла? И Всевышний в этом случае будет обязан сохранить вам все, что вы любите в вашем мире? Сложная задача, дочь моя. И этот грех, как бы он ни назывался, я вам, конечно, отпускаю. Грех слепой веры в добро — как вам? А что, других пока нет? Удивительно. Ну, в Маниле это ненадолго. Обжорство хотя бы. Тщеславие. И многое другое.

Отец Артуро со вздохом выбрался из исповедальни и посмотрел на меня с укоризной.

— Мне задают задачи и потруднее, — заметил он. — Вот вчера пришел тао… так тут называют крестьянина, вообще простого человека. Здоровенный такой, как буйвол. И он сказал мне: отец мой, я согрешил. Выпил рома, подрался с соседом, сломал ему ногу, он теперь, возможно, будет хромать всю жизнь и не сможет работать. Как мне быть, отец мой? Если я пойду в тюрьму и попрошу меня туда посадить, от этого соседу и его семье будет легче?

Отец Артуро поднял голову к алтарю, что-то рассматривая там.

— Мир здесь был другим, — медленно сказал он. — Лучше? Возможно. И снова изменится, потому что людей в нем, кроме нас с вами, много. Не таких умных, как вы. Но, с другой стороны, без вашей самонадеянности — что бы было с этим миром? Или грех уныния вам больше нравится? А я не знаю, который лучше. Вы надолго к нам? — неожиданно завершил он.

А это был очень хороший вопрос. Вообще-то я ждала, что с ключом от моего «архиепископского» сьюта меня будет ждать кое-что еще. Телеграмма. Письмо, переданное через какого-то особого человека, давно живущего здесь и занятого весьма серьезными делами. Приглашение зайти к такому человеку. И тогда будет яснее — надолго или не очень.

Иначе моя задача выглядит слишком простой. А именно — позвонить в номер генералу. Встретиться с ним. Отдать ему пакет документов, которые явно не стоит пересылать почтой. И расстаться с ним навсегда. А потом что — домой?

Да, есть сложные ситуации, есть документы, которые не следует передавать просто так и вообще выпускать из рук. Но я не курьер. Я что-то совсем другое.

В прошлые несколько раз, когда человек из далекой Англии… которого многие считают просто хорошим писателем и драматургом… когда он обращался ко мне с просьбой сделать что-то, ситуации складывались абсолютно невозможные. Неразрешимые. Ситуации, когда никак нельзя было даже представить, чтобы ведущие актеры мира сего признали свое бессилие и свой провал и протягивали руку в мир теней. К людям, которые — подобно мне — могут что-то сделать прежде всего потому, что не имеют вроде бы никакого отношения к тому миру, где носят мундиры и ставят подписи с государственными печатями.

В тех, прежних, ситуациях самое трудное для меня было понять, что вообще происходит и почему то, что я должна сделать, так важно. Вот и сейчас я не понимала ничего. Кто-то должен был прийти и начать мне это объяснять.

Ну что ж, я ведь приехала только сегодня. Это произойдет. Может быть, даже вечером.

— Надолго ли? А я не знаю, отец Артуро, — проговорила, наконец, я. — По прежнему опыту таких поездок — ну, пару недель. Месяц. И мне, конечно…

И мне надо было здесь делать что-то такое, чтобы всем было ясно, кто я и чем занимаюсь, и лишних вопросов не возникало. Так что уже на корабле из Шанхая я знала, кем в этот раз стать.

— Просто хотела посмотреть, что это будет за страна, — сказала я. — Что здесь можно сделать интересного, во что вложить деньги. Конечно, потребуется какое-то время.

— А, — обрадовался отец Артуро. — Вы тоже хотите понять, что за странный зверь — Филиппинское Содружество? Которого еще ждать полторы недели, до пятнадцатого ноября? Ну, мы этого тоже не знаем, конечно. Но если очень коротко, то вы — а Теофилио намекнул мне, чем вы обычно заняты и вообще кто вы — вы приехали сюда как инвестор?

Вот здорово — объяснить, кто я такая, одним коротким словом. Отличное слово — инвестор. И конечно, отец Теофилио понятия не имел, какие дела иногда падали мне буквально на голову. Для него я именно инвестор, и только.

— Если хотите, для начала я — ученик. Инвестор ведь должен хоть как-то понимать, что он делает, не правда ли? И кстати, отец Артуро, вы ведь в городе все знаете. Мне понадобится собственная контора. Небольшая. Кабинет и приемная. Насколько я слышала, в этой стране не стоит думать, что получишь что-то хорошее без личных знакомств. Да и в других странах тоже.

— Да чего же проще? — пожал белыми плечами он. — Мы такое, вы удивитесь, тоже делаем. Да мы все делаем. Вам, конечно, нужна контора в даунтауне? На Эскольте или рядом?

Я об этом еще не думала. Ну да, то, что они называли сомнительным американским словом «даунтаун», здесь есть — по ту сторону бастионов, за рекой. Но…

— А почему не здесь, отец Артуро? — неожиданно сказала я. — Почему не может быть конторы вот здесь, на соседней улице или подальше? Конечно, тут, похоже, только церкви, жилые дома и университеты, но…

— Да ничего подобного! — замахал он на меня белым рукавом. — Как раз здесь еще проще. Много пустых помещений. Интрамурос тихо засыпает, люди отсюда уходят. Но он вам просто нравится, ведь так?

— Да! — честно призналась я.

— Ну, если вы полюбили именно этот мир, почему не работать в самой его сердцевине — особенно если вспомнить вашу попытку исповеди, не правда ли? Я пришлю вам письмо в отель, причем довольно быстро. И кажется, я даже знаю, что вам подберу. Вы не против соседства с американской армией? Впрочем, она в Интрамуросе никогда не бывает слишком далеко, к сожалению.

Вот здорово, подумала я. Как раз не против. То самое соседство.

— Останьтесь на Рождество, — улыбнулся он мне на прощание. — Это у нас здесь незабываемо.

Они все сговорились, чтобы растянуть мою поездку на два месяца? Никаких шансов, друзья.

— Хуан, — сказала я с радостью, выходя на предвечернюю жару перед Сан-Августином. — Вы что здесь делаете? Лошадке опять чего-то недостает?

Тут речь о двадцати сентаво. Которые я вручила ему, высаживаясь у церкви. И Хуан всем своим видом выразил — очень мягко и вежливо, впрочем, — недовольство. А что же было не так, если его таксу мне сообщили в отеле?

— Понимаете, — застенчиво отозвался он из-под тени шляпы, — двадцать сентаво — это мне. А ведь есть еще моя лошадка.

Я засмеялась в голос, лошадка встревоженно дернула головой. Сейчас я знаю, что это любимая шутка всех кучеров калес, в общем, уже традиция. Я знаю также, что за поездку в Интрамурос от отеля нормальные люди берут десять сентаво, но этого и следовало ожидать.

Что ж, еще двадцать сентаво… И вот Хуан ждет меня, сидя на своем насесте и изучая газету. Старую — подобрал где-то. Но неплохую английскую газету.

— Я подумал — зачем уезжать? — объяснил он. — Вы же отсюда когда-нибудь выйдете. Увидите много калес. Похожих на мою. Но меня вы уже знаете. Хотя можете выбрать и их, — Хуан широко повел рукой в сторону конкурентов. — Они не хуже. Мы все здесь братья. Мы филиппинцы.

Это было просто великолепно. На мягкое сиденье калесы вдобавок приятно залезать, особенно благодаря тому, что Хуан торжественно бросает на колесо белое когда-то, а сейчас посеревшее полотенце, чтобы я за него хваталась и забиралась на свое место.

— Отель, — сказала я со вздохом.

Какой восхитительный, наполненный массой всего нового день. Но в этой стране, похоже, никогда не бывает мало событий и интересных людей. И когда в малиновом свете приближающегося заката я вошла внутрь, к колоннам, пальмам и креслам, я увидела, что тут что-то происходит.

Наверное, вся американская пресс-группа, та самая, которая приехала задолго до инаугурации, расположилась полукольцом в креслах и на диванах вокруг какой-то на редкость привлекательной личности.

С местными жителями непросто, они — разного цвета кожи. Хуан совсем темный, отец Артуро совсем светлый, а этот нечеловечески энергичный и стройный молодой человек — он примерно такой, как я. Но если я в своей колонии его величества навеки зачислена в официальную категорию «евразийцев», со всеми вытекающими последствиями — типа невозможности вступить в клубы, куда пускают только англичан, то как этот оттенок кожи и эта категория людей называется здесь?

Кажется, есть какое-то слово. Что-то такое читала.

На кого этот человек похож? На профессионального танцора, на Руди Валентино? Нет, тот был слишком прохладен и безупречен. А этот, совсем юноша — то есть заметно моложе меня, чуть мрачно сказала я себе, — в намеренно небрежном, чуть мятом костюме… да из него получился бы, пожалуй, отличный дьявол. Горящие темные глаза, нос крючком, высокий лоб… Что еще? Рука в свежем бинте. И отличный английский. Хуан тоже говорит именно на этом языке, но я уже — даже после первой короткой прогулки по городу — начала подозревать, что не надо этого ожидать от каждого жителя столицы. Испанский акцент отца Артуро, например, очень даже заметен.

Боже мой, но о чем же он рассказывает, разведя руки, склонившись в своем кресле к слушателям так, будто сейчас прыгнет на них?

— Когда в ноябре они трогались в путь по океану, то сначала в день отплытия на лодке, в окружении целой россыпи суденышек, медленно двигалась икона — Нуэстра сеньора Порта Вага из Кавите, — яростным шепотом вещал юноша. — И в это же время по верхушке стен Интрамуроса монахи, под колокольный звон, несли модель корабля. Архиепископ Манилы поднимал руки в благословении. И били семь пушек — счастливая цифра.

Как же они его слушают. И как записывают.

— Когда был последний из галеонов? — быстро прозвучал вопрос от толстого репортера слева.

— Тысяча восемьсот пятнадцатый год, последний рейс, мексиканская революция уже завершалась. Испания потеряла колонию. Конец великому торговому маршруту, — отчеканил юноша.

Кто-то буркнул нечто неразборчивое справа. Но юношу было трудно удивить вопросом.

— Сначала королевские декреты предписывали им не превышать трехсот тонн, — без запинки отвечал он. — Потом пятьсот, тысяча — Колумб умер бы от восторга, увидев такие корабли! А когда англичане захватили в 1762 году «Сантиссима Тринидад», то оказалось — галеоны доросли до двух тысяч тонн! Проклятые пираты не могли поверить своему счастью.

Но тут он запнулся и устремил свой пламенный взгляд на меня.

— Да присоединяйтесь к нам, сеньора. А сесть вы можете…

— Но я вовсе не… — начала я.

— Какая разница, а сесть вы можете вот сюда!

И он вскочил, поместил меня на свое кресло и, стоя сзади и держась за его спинку, продолжил.

Вот когда я поняла, в каком районе только что побывала. Интрамурос, — оказывается, до американцев то был почти полностью испанский город, в лучшие времена живший только и исключительно галеонной торговлей.

Юноша рассказывал о том, как в ожидании прихода галеона сюда, в Манилу, свозился купленный за предыдущую партию серебра китайский шелк. Дальше он шел в Мексику, через Акапулько, а оттуда — в Испанию и в Европу, то есть через два океана. Потом оказалось, что еще Европа любит китайский фарфор. И китайцы его начали делать по европейским заказам, с христианской символикой в том числе. Галеоны получили название «китайские корабли». Серебряные слитки из Мексики китайцы переплавляли в свои — знаменитые, в виде туфельки с круглой нашлепкой, зайдите в любую китайскую сувенирную лавку, они там есть, — и этим жила уже их империя. Так был устроен тот мир, сердцевиной его служила испанская империя, охватывающая моря всего мира, Манила купалась в мексиканском серебре, здесь не было бедных.

Он со скоростью змеи отреагировал на вопрос о бедности, голоде и ресурсах для странного проекта (а какого?): верните филиппинцам гордость, дайте им разогнуться, взлететь над землей — они станут и богаты, и счастливы. Содружество — это та самая точка, когда пора начинать делать подобные вещи.

И тут возник какой-то технический вопрос, высящийся за моим плечом (левым, конечно, если дьявол!) юноша начал говорить что-то, обращаясь к одному из американцев (видимо, местному): вы же не поленились поехать со мной, вы сделали свои две зарубки на киле, вы уже вошли в историю моей страны. И затем начал рассказывать про дерево якал, упругое, похожее на рессору, и о том, что еще для галеона нужно дерево дунгон и апитонг. Которые растут и ждут нас там, на юге, в Себу, где, собственно, верфи раньше и были и где кто-то что-то, возможно, еще помнит — перешло от прадедов… Вот тут я не удержалась, забыв, что ни на какую газету не работаю:

— Сеньор, вы хотите сказать, что вы на самом деле начали строить галеон?

— И не очень удачно, — отреагировал он, взглядывая на забинтованную руку. — Не удержался, помахал топором. Не сеньор, а Эдуардо, да просто Эдди. Эдди Урданета.

Урданета? Это все меняло. Еще в своем Пенанге мне не раз приходилось читать, что страной, как при испанцах, так и при сменивших их американцах правят то ли сто семей, то ли четыреста — притом что посчитать семьи сложно, они все переплетены браками детей. Сориано, конечно, и братья Элизальде, целых четверо, и Акино… И Урданета.

Но галеон сегодня? Это и правда происходит? Зачем он это делает? Сколько это стоит?

А американцы, распространяя всяческие, не обязательно приятные, запахи, уже вставали, собирали блокноты, благодарили юношу, задавали какие-то вопросы нос к носу — вдруг узнают что-то такое, что конкуренты не услышали. И мы с ним остались в итоге вдвоем.

— А это тяжело! — со смехом признался Эдди и сел напротив меня. — Как теннис с несколькими мячами одновременно. А вы, как я понимаю, та самая дама, которая вселилась в архиепископские комнаты. Да-да, этот отель — маленькая деревня, тут все знают всё обо всех.

— Амалия, — сказала я. — Амалия де Соза.

— Португалка! Португалка в бывшем испанском владении. Ну, я понимаю, что вы чувствуете. Наши с вами предки могли находиться в сложных отношениях. Чем вы тут заняты?

Что ж, я уже заготовила несколько ответов на этот вопрос.

— Для начала открываю небольшую контору, которая будет заниматься человеческими ресурсами, — выдала секрет я.

— Работорговлей! — откинулся он на плетеную спинку. — Великолепно. Наследие предков. И моих, и ваших.

— Я полагаю, что когда открываются новые перспективы, приходят иностранные инвесторы, то им потребуются подготовленные люди. С хорошим образованием, — пояснила я.

— А этого здесь сколько угодно, больше, чем работы для них. Есть у меня для вас один человеческий ресурс, вы не пожалеете и даже удивитесь, — пообещал мне Эдди. — И вас в этом плане ждут большие неожиданности. Так, а вон тот человек — шпион, он на вас дважды посмотрел издалека. А может, на меня…

Что ж, шпионы существуют, мысленно улыбнулась я себе — и бросила мгновенный взгляд на высокого мужчину с необычным профилем… будто нос птицы, но не хищной… Стоит у бара, что-то пьет… Ну, этот не может быть шпионом — шпионы незаметны, а в его сторону поворачиваются все головы, особенно женские. Он почти так же эффектен, как мой генерал, но это другой эффект, более мягкий и тонкий, почти женственный.

Нет, я сегодня не буду и пытаться сделать самую простую вещь — подняться к себе и попросить соединить меня с генералом Макартуром. Это лучше делать несколько изящнее, раз уж мы с ним обитаем в одних стенах. А сейчас — хватит впечатлений для одного дня.

— Успеха вам, Эдди, — сказала я, прикоснувшись к его бинту. — Это было незабываемо. Настолько, что мне лучше посидеть в полной тишине.

Я лишь сделала полукруг к стойке портье. Мало ли… Но писем или телеграмм мне не приходило.

3. Лола и прочие человеческие ресурсы

Музыки нет. А раз так, то нет меня, я не понимаю, зачем и что я здесь делаю.

Кто мне скажет, что вообще такое музыка? Почему она должна быть у каждого места и времени, у каждого этапа человеческой жизни?

Вот звуки Интрамуроса: ритмичный звук копыт по брусчатке, звон, фырканье, скрип; а по пути, в двух кварталах отсюда, я слышала настоящую харану — это когда местный парень, всерьез или для разминки, поет серенаду: Ya no estas mas a mi lado, Corazon…

Но это только отрывки, хаос.

Вот музыка пока мертвая, в виде сероватой журнальной страницы. Хит недели, новая песня Исайи Берлина. Пока только ноты. И текст.

Я только что получил приглашение по почте,

Просим вашего присутствия, это формальный случай,

Цилиндр, белый галстук и фалды —

Ничто не может остановить ветер в мои паруса.

Потому что я приглашен этим вечером

В цилиндре, белом галстуке и фалдах.

Она, наверное, скоро оживет для меня, эта песня. Но часть моего мира, моей музыки уже никогда не будет прежней, она не оживет. Она ушла. Кто бы мог подумать, что «пленник любви», человек, чей голос я слышала в лучшие минуты моей жизни, он, совсем еще молодой, вдруг умрет такой странной смертью?

В прошлом, тридцать четвертом, году Росс Коломбо, сладкий голос Америки, лучший, несравненный, зашел к своему другу, фотографу Лэнсингу Брауну. Они начали рассматривать коллекцию оружия. Один старый дуэльный пистолет выстрелил. Пуля ударилась в стол у дальней стены и рикошетом попала Коломбо в лоб повыше левого глаза. Провели расследование, изучили стол, Брауна оправдали. Все.

Я смотрю на газетный анонс кабаре «Санта-Ана» — там какой-то Майями Сальвадор с гавайскими номерами, и вот еще Байяни Касимито танцует с сестрами Диас. Музыка: Cheek to Cheek, Got a feeling you are fooling, Love me Forever, You are my Lucky Star.

Я сижу и жду, когда из этих слов и строк родится мелодия. Но возникающие в голове робкие звуки заглушает отдаленный, хотя от этого не менее противный, шипящий свисток, по которому тут сверяют часы. Это у моста Санта-Крус. Красный кирпичный ужас, завод «Инсулар Айс», всем в городе нужен производимый им лед, свисток звучит в семь утра, в полдень и в четыре дня целую минуту. После того свистка, который в четыре, народ начинает тянуться домой. А вот сейчас — время ланча, полдень.

Да, но здесь, наверное, надо бы сказать, из какого места я слушаю этот свисток. У меня офис в Интрамуросе! Через два квартала от Августина! На второй день после приезда в город!

История эта по-своему странная, и в ней надо немножко разобраться, просто на всякий случай, подумала я, бросая пачку газет и журналов на широкий стол у окна. Мой вид из окна: глухая стена из побеленного когда-то камня, за ней верхушки пальм и манговых деревьев, какая-то крыша, потом выясню, что еще там, за стеной, есть. На деревья эти, впрочем, смотреть можно бесконечно, их листва чуть движется на нервном ветерке, они успокаивают.

Итак, мой стол, он на возвышении — контора устроена по местным обычаям, когда посетитель входит по старым ступенькам с улицы, попадает в приемную, довольно большую, там может сидеть один человек (как у меня), а может и несколько. Он называет свое дело, и его ведут как бы вверх. На одну ступеньку (как минимум) или несколько, на этакий балкончик, насест. В любом случае главный человек в офисе сидит выше прочих и за остальными наблюдает.

В моем случае это две ступеньки вверх по довольно вытертым доскам твердого дерева. Можно закрыть ширмы и превратить мое пространство в изолированный кабинет. Лучше этого не делать. Потому что мне иногда надо перекликаться с Лолой.

Боже мой, эта Лола. Самое невероятное из всего, что со мной пока случилось. Эдди Урданета, конечно, местный житель, а вся Азия знает, что обещание для них — это форма вежливости. Но Эдди другой, он пылает бешеной энергией. И вот результат.

«Манила-отель» телефонизирован полностью. На коммутаторе сидит загадочная, никем не виданная во плоти Элли и соединяет всех со всеми. Видимо, она не одна, но почему-то все обращаются к этой «хелло-герл» именно как к Элли, и она (или они?) не спорит.

Утро, и довольно раннее, началось со звонка Элли, которая соединила меня с портье.

— Госпожа де Соза, к вам посетитель. У нее записка от…

Пауза, какие-то слова вполголоса.

— От господина Эдуардо Урданеты. Я должен вам передать слова «человеческий ресурс».

Боже мой. Хорошо, что не макет галеона. Но, с другой стороны, я уже проснулась и даже позавтракала, а раз так…

— Хорошо, я сейчас спущусь.

— Ваш посетитель просит позволения подняться к вам, — прозвучал заготовленный, похоже, заранее ответ. — Я попрошу Джима сопроводить ее.

А почему? Почему ей надо подниматься наверх?

Далее я увидела в дверном проеме абсолютно круглые глаза Джима — это что, ужас или восторг? — а потом и ту, что стояла за ним.

Влюбиться в женщину, да еще прямо с утра, было бы с моей стороны очень странно. Но первые мысли были именно такие. Ладно уж, если влюбился бы Джим. Ему — в самый раз.

Я была в этой стране пока только в одной церкви, правда, в самой старой, но еще успела проехать по паре улиц, увидеть алтари и изображения — они здесь везде. И везде похожи.

Их Богоматерь — совсем девочка, почти ребенок. Чистая, тонкая, хрупкая красота, кожа из фарфора, склоненная голова с тонким носом, полудетская улыбка над святым младенцем.

Вот сейчас нечто подобное сидело передо мной и не предпринимало попыток о чем-то заговорить. Конечно, это очень местная богоматерь, с нежно-шоколадным оттенком кожи, нос мог быть еще тоньше, но испанская кровь здесь явно победила все прочие.

Она сидит и ожидает от меня каких-то слов — по поводу ее внешности? Или по поводу скромной блузки и темной юбки? Она еще сообщила, что ее зовут Лола. Просто Лола. И отдала записку.

«Дорогая Амалия, — писал Эдди, — могу во всех смыслах рекомендовать эту молодую леди на роль помощника, секретаря, стенографистки — что угодно. Ее образование — для женщины — вполне позволяет ей играть эту роль. Могу поручиться за ее надежность. Чувствуйте, впрочем, себя свободной делать какой угодно выбор и на какое угодно время».

Интересно, откуда такая скорость. Она что, поджидала где-то в углу отеля, пока Эдди беседовал с американцами и со мной? Тогда вокруг нее собралась бы небольшая толпа. Или она настолько богата, что у нее в доме есть телефон? Или он беседовал с ней глухой ночью? Ситуация, скажем так, понятная. И что здесь, собственно, удивительного? И плохого?

— Меня вы можете называть Амалией, — разрешила ей я. — Эдди пишет что-то насчет вашего образования? Расскажите.

В конце концов, если я и правда собираюсь заниматься здесь человеческими ресурсами — а у меня уже сформировались кое-какие мысли на этот счет, — то образование как раз то, с чего мне надо начинать.

— Мадам Амалия, — вежливо начала девочка, — я была интерном в Коллегио де Санта Роса на Калле Солана, возле церкви Санто-Доминго.

— Монастырская школа? — вмешалась я. — С этого и я начинала у себя дома. Галереи с колоннами, сад, в котором стояла статуя Богородицы — так?

— Да, — осторожно кивнула Лола. — Классы по утрам, днем испанский, обязательно. Потом фортепьяно, вокал. Вышивка, живопись, изготовление цветов. Стенография. И еще я была в Институто де Мухерес полтора года.

И, кроме цветов и живописи, ее научили относительно хорошему английскому, отметила я мысленно. Скажем так, достаточному.

А еще она боится, боится сказать лишнее слово. А еще она знает, что красива, но как этим пользоваться в разговоре с женщиной, старше ее более чем на десять лет — неясно. Или знает, что лучше не пользоваться, а что тогда делать? Понимает, что если ей просто повернуть голову… и молча посидеть вот так, изображая девушку с серебристого экрана Голливуда… то перехватывает дыхание, хочется замолчать и смотреть на это чудо, смотреть, смотреть. А вот потом, если ты женщина и посмотрела на чудо достаточно долго, начинает хотеться совсем другого. Сделать так, чтобы эта фарфоровая статуя делась отсюда куда угодно, в церковь, картинную галерею. И сидела там без движения.

Но, с другой стороны, могу я предположить, что если сейчас дам ей небольшой задаток жалованья и назначу испытательный срок, то она с задатком растворится в воздухе? Ну, скорее нет. Эдди все-таки Урданета, и… А Урданета ли? Но вряд ли кто угодно будет устраивать пресс-конференции в «Манила-отеле». И если задаток будет совсем маленьким, для меня по крайней мере, в качестве урока по части человеческих ресурсов, это в случае чего не такая и потеря…

— Очень хорошо, Лола, — осторожно начала я. — Но здесь есть проблема. Я всего лишь второй день в Маниле и еще не нашла себе контору. Мне нужен будет в ней помощник, да, но придется подождать несколько дней. И если вы будете мне звонить по утрам, я буду оставлять сообщения.

— Никаких проблем, я буду приходить в отель каждое утро, — мгновенно среагировала Лола.

Так, у девочки дела совсем плохи. А телефона нет. И она не догадалась, что это лучше скрывать.

— Хорошо, тогда на сегодня достаточно, — сказала я. — И мне было очень приятно познакомиться.

Лола продолжала молча сидеть. Ну, чуть пошевелилась и снова замерзла в неподвижности.

— Да, Лола?

— Мадам Амалия, проблема. Правила отеля. Надо телефонировать вниз, придет мальчик. Проводит меня.

К черту мальчика, сидеть, ждать его, о чем-то с ней говорить.

Я повела Лолу вниз сама. Хороший отель, все правильно делает. Если эту красоту увидят в коридорах постояльцы мужского пола, реакция может быть какой угодно.

А внизу были новости.

— Вам записка, госпожа де Соза, — сообщил мне портье. — Только что принесли.

Я открыла ее и удивилась во второй раз за это утро. «Дорогая госпожа де Соза, — писал мне отец Артуро, — как я и говорил, мне не надо было долго трудиться, чтобы найти для вас офис. Адрес — Виктория, дом 11. Расценки не просто разумные, а очень хорошие. Хозяин по моему настоянию вымыл и вычистил все этим утром, есть и мебель. Вас ждут там сегодня, а если будете недовольны, найдем еще десяток и еще дешевле. Если подойдет, сможете заходить ко мне хоть каждый день, пешком, буду рад».

Виктория, дом 11? Но это же потрясающе. Потому что по той же улице, но в доме один… Адрес, известный уже всей, наверное, стране — там будет теперь работать некий генерал Дуглас Макартур.

Мой человеческий ресурс все это время стоял совсем рядом, странно склонив голову, чуть ли не вжав подбородок в ключицу, и было видно, что ей очень хочется уйти. Не нравится «Манила-отель»?

— Лола, ситуация изменилась, — повернулась к ней я. — Адрес появился. Вот он. Я думаю, что у вас возникла работа. Я попрошу вас поехать туда, поговорить с хозяином. Он должен, кстати, знать, почувствовать, что вы знаете расценки на офисы в этом районе города.

Я подумала, представила, как Лола договаривается с хозяином сделать надбавку и поделить ее.

— Цену мне уже назвали, — соврала я. — Но на всякий случай… Если ее снизить…

— Нет проблем, — мгновенно среагировала Лола и улыбнулась совсем не небесной улыбкой. И это мне понравилось.

— Посмотрите на контракт, — продолжила я. — Оставьте его на моем столе. И дальше будет вопрос с вывеской. Скромной, но четкой.

— Нет проблем, — сказала Лола, и даже — впервые за наш разговор — чуть посмеялась. — Художник Висенте Манансала живет на Калле Легаспи, у Святого Франциска, рядом, делает вывески.

— Так. Еще мне нужно будет дать объявление в газетах. Которые читает американский и местный серьезный бизнес. Вот только на каком языке? И какие газеты?

Лола морщила свой идеальный лоб недолго.

— Нет проблем. Все английские. «Трибьюн» официальная. И «Санди трибьюн». И еще «Манила дейли буллетин». Все рядом. В Интрамуросе.

— Мне потребуются расценки — и скидки. Да-да, скидки. Это может занять у вас целый день или два.

— Нет проблем, — сказала Лола. И замерла снова. А есть ли у нее деньги хотя бы на калесу?

— Задаток, — кивнула я. — О деньгах в целом поговорим позже, я подъеду на Викторию через час, ждите меня. А пока что — вот, для начала.

Сколько платят здесь глупые иностранцы своим секретаршам, если они так красивы? Сейчас узнаю у кого-нибудь в отеле и разделю цифру на два, потом спрошу у кого-то еще.

Лола сделала боком несколько шагов к выходу, глядя при этом мне на руки. Что такое? Она не хочет, чтобы кто-то в отеле видел, как я даю ей деньги? Любопытно. Или местные особенности, или нечто другое.

Но это было утром. А сейчас у меня абсолютно точно появился свой офис. И секретарша, которая знает, что мне лучше обедать в ресторанчике на углу Магальянеса и Виктории, а дальше по Магальянесу не ходить, потому что приличная когда-то улица быстро становится притоном бандитов, но по большей части в вечернее время.

Настоящим испытанием для Лолы станет следующий этап — когда придется разобраться, создавать ли компанию, какую и насколько быстро. Если она лично знает — а здесь все всех знают — хорошего юриста, то дальше все просто.

И остается пустяк. Что мне с этой компанией делать? Ну а поскольку инвестиции действительно серьезное занятие, то пока и будем себя вести как нормальный инвестор. То есть посмотрим на людей, разберемся, что это за… Страна? Или еще не совсем страна?

У нее есть уже президент. Собственно, он этим словом называется с начала двадцатых, поскольку был президентом сената. А так как при умном губернаторе Харрисоне американцы потихоньку передали управление филиппинцам (кроме ключевых вопросов, конечно), то сейчас всем понятно: Мануэль Кесон-второй здесь давно и останется надолго. Надолго потому, что в этом, тридцать пятом, году, семнадцатого сентября, он — после громокипящей кампании под лозунгом «Кесон или хаос» — избран уже на пост президента Содружества. Причем с тотальным перевесом голосов. Осталось только вступить в должность, что предстоит через несколько дней.

Ситуация ясна. Но есть другие.

Это что за история была здесь второго и третьего мая? Вот этого, тысяча девятьсот тридцать пятого, года?

«Сакдал» — значит «ударить». Сакдалисты — это совсем дикие люди, сельские батраки, тао. Верят в чудодейственные антинг-антинги, заколдованные деревья, святые колодцы, появление Христа на Филиппинах. Лидер — Бенигно Рамос, который пять лет назад был выгнан из служащих сената за несубординацию и за подстрекательство учеников манильских школ к забастовке. Идеи? Ганди, минимум налогов с бедных, раздел собственности, раздел гасиенд. Ну, и повышение зарплаты.

И вот второго мая, в Кабуяо — Нуэва Эчиха — Кавите… хорошие названия… всего в одиннадцати городках, и одновременно… начался мятеж. Через несколько часов констебулярия навела порядок, война длилась по сути несколько минут, убиты пятьдесят девять красных, четверо констеблей. Сколько бунтовщиков всего было? Вооруженных «не больше» семи тысяч. Ого.

И еще. Оказалось, что лидеры восстания получали телеграфные приказы от Бенигно Рамоса из Токио. Тонны печатной пропаганды сделаны в Японии. По большей части все подробности дела остаются секретными. Но лидеры убедили всех участников, что Япония придет на помощь. Выгонит американцев. Высадятся солдаты с судов, и прилетит много самолетов, целые тучи. Так вот повстанцы и смотрели в небо, ждали самолетов.

Расследование вели американцы из Малаканьянского дворца, в том числе лично генерал-губернатор Мэрфи.

И это не всё. Когда Мануэль Кесон восьмого июня, после мятежа, возвращался из Америки в Манилу, на седьмую пристань не пустили публику, туда вышел 31-й американский полк, как бы в виде почетного караула своему губернатору, встречавшему Кесона. А констебулярия выстроилась вдоль улиц до самого дома Кесона в Пасае, к югу от столицы.

И что мне до всего этого? Да почти ничего, если не считать вот этого слова — «японцы».

Были и совсем ни к чему не причастные, но очень любопытные новости, совсем свежие. И снимки.

Вот он, «Китайский клипер», первый гигантский аэролайнер, который пересечет Тихий океан и окажется в Маниле, фото сделано в Балтиморе в этом месяце. Отправится от Аламейды в Калифорнии 22 ноября и прилетит сюда 29-го.

И пока наш, британский «Империал Эйруэйз» строит 18-тонные аэропланы, каждый из которых может нести тридцать пассажиров, со спальными местами, но радиус лишь 1600 миль… Эти американцы…

Пересечь Тихий океан, пусть и в несколько прыжков?

Я смотрела на фото с надписью «China Clipper PAA», это, собственно, скорее корабль с гофрированным черным низом. Запас топлива на три тысячи миль. «Пан-Америкен» затратила на эту штуку четыре миллиона долларов и четыре года. Комитет возглавлял полковник Чарльз Линдберг.

И я это увижу? Совсем скоро?

Я посмотрела на трепещущие гребенки запыленных пальм за окном.

А если выйти из моих дверей и пройти по Виктории направо, то сразу будет очень хорошая пекарня «Ла Суиза» на Калле Реаль. Это здесь главная магазинная улица: базары, торговцы антиквариатом, портные, парикмахеры… А еще — японские шпионы в громадных количествах.

Что касается шпионов, то тут дело было все в том же Хуане. Я абсолютно не удивилась, увидев его на выходе из «Манила-отеля». Я вообще уже ничему не удивлялась. Он знал, когда я выйду?

Цок-цок по камням, Хуан считает своим долгом меня просвещать, в том числе насчет той улицы, по которой едем, той самой Калле Реаль, «Королевской».

— А вот хало-хало, освежительная гостиная, мадам, и здесь у нас центр японского шпионажа. Тут знаменитое монго кон хиело. Им торгуют везде, но здесь лучшее. Везде эти японцы, у них в руках лучшее мороженое. Вкуснее всего японское маис кон хиело.

— Хуан, а откуда вообще?..

— Мадам, я образованный человек. Читаю газеты. Закончил колледж Ла Салль, хотел учиться в Лицео де Манила. Не Атенео, я не аристократ. Бросил. Надо что-то есть. Вот лошадь, ее надо кормить. Но я читаю газеты. Вон они, японские базарчики по Калле Реаль, жестянщики и прочие. Все шпионы. Это всем известно. А про Давао вы знаете? То-то же.

Про Давао я знала. Это был новый город на дальнем юге, на острове Минданао, тысяч на шестнадцать человек — и полностью населенный японцами. Они там выращивали абаку, а это очень нужная штука для изготовления мешков. Если я, конечно, ничего не путаю.

— Хуан, а почему бы филиппинцам не выращивать эту абаку?

— Никогда не выращивали, — махнул он кнутом. — Не знаем, что это. Там, в Давао, и люди никогда не жили. Только японцы. Тянут руки к нашей земле.

— А китайцы тянут?

— Китайцы скупили весь бизнес. Филиппинцам нет места. Ненавидят японцев, потому что они ведут в Китае войну. А японцы шпионят, потому что хотят завоевать нас. Правительство ничего не делает.

— Какое правительство, Хуан? Американское?

— Кто же его теперь разберет. Может, генерал все сделает правильно. Он привез нам план обороны.

Японец — настоящий — с улыбкой посмотрел на нашу калесу, громыхавшую мимо его чистенького магазина. Хуан бросил в его сторону мрачный взгляд.

Это что, так просто? Можно не продолжать работать?

Дело в том, что именно японцы должны были — почти неизбежно — стать центром всей этой истории, которая началась для меня совсем недавно.

Желтый туман Шанхая, британский генерал, не без замешательства рассматривающий меня и без сомнения оценивающий состав моей крови. Это был человек, встретиться с которым меня просил как можно быстрее — то есть мгновенно — тот, от чьих просьб я никогда еще не отказывалась. И никогда об этом потом не жалела. Господин Эшенден, а почему в этот раз все происходит так странно?

— Итак, — кашлянул в руку генерал, — прежде всего вы вручаете нашему американскому коллеге этот пакет. Вы можете посмотреть на содержимое, конечно.

Спасибо, а то бы я сама не догадалась это сделать, без всяких разрешений.

— Особенно вот на эти пометки на японском. Ну, а дальше, как я понимаю, вы сами знаете, как поступать.

Я мрачно кивнула ему.

Но штука в том, что до сего момента — мой второй день в Маниле — я так и не знала, что делать дальше. Раньше было по-другому, кто-то писал, приезжал, чтобы объяснить мне хоть что-то. Сейчас — я уже здесь, и… ничего. Что, установить слежку за всеми японскими торговцами в столице?

Остается гадать и читать газеты.

Что происходит? Вот итальянские атаки с воздуха рассеивают отступающие эфиопские войска. Хотя фашисты также отбивают абиссинские контратаки. Генерала Мариотти осадили в узком горном проходе возле Ажи, но с помощью пулеметного огня он пробился, потеряв пятьдесят человек. И где-то под Аддис-Абебой захватили колонну мулов, снабжавших итальянскую армию.

Но это все было и когда я спешно уезжала из Пенанга.

А вот наша империя, наш Египет — в Каире королевским декретом фактически отменена свобода печати из-за выступлений студентов. Если ближе к нашим краям, то «источники из Токио» предсказывают народные волнения за независимость китайского севера, включая Бэйпин, Тяньцзинь. Им мало сожранной Маньчжурии? И конечно, правительство в Нанкине ничего не знает ни о какой «автономии» севера и опасается очередной агрессивной акции Японии там. Она может произойти через несколько дней.

Конечно, может. Особенно если вспомнить японский налет, уничтоживший всю авиацию Чан Кайши — да, сегодня уже генералиссимуса — под Нанкином. Не то чтобы его авиация была хоть как-то заметна числом. Важнее другое — никто ничего по этому поводу не сделал. Ни одна империя.

И вот я сижу здесь, на краю мира, который в очередной раз идет к чертям.

Тут в офисе появился Эдди, в хлопковой рубашке и мятых брюках, он сейчас совсем не такой, как в отеле, хотя по-прежнему бесконечно обаятельный. Лола, увидев его, заулыбалась неуверенной улыбкой, но он лишь весело помахал ей забинтованной ладошкой.

— Добрый день, Амалия, мой человеческий ресурс, как я вижу, уже на месте? Вы построже с ней, но в целом, я не сомневаюсь, этот ресурс вам принесет какую-то пользу. А если нет — гоните вон без пощады.

Он сурово улыбнулся.

Как он меня нашел? Адрес… Адрес он спросил у Лолы, конечно. А она сама его узнала только сегодня утром. Ну, проверила телефон — работает ли, а позвонила, соответственно, вот ему. Версия подтверждается. Два красивых человека. Очень подходят друг другу.

— Посидите и отдохните, Эдди, — с удовольствием оторвалась я от газет (а даже если без удовольствия — куда же денешься). — Вы проходили мимо или специально решили посмотреть, как у нас дела?

— Если честно, то мимо, — чуть боком изогнулся в кресле Эдди и скрестил ноги. — Я постоянно захожу по соседству, в Августин, когда оказываюсь в Маниле, там есть любопытные документы насчет галеонов. Да ведь и картинки, и какие! Ну а еще тут рядом, между Кабильдо и улицей генерала Луны, есть Национальная библиотека. А между Кабильдо и двором Августина — Импрентат и либрерия Хосе Мартинеса, причем угадайте, как называется короткий переулок, на котором они находятся. А? Аллея Урдането. Я там почти как дома.

— А где ваш дом, Эдди?

— Смотря что считать моим домом. Семейная гасиенда — в Илокосе, а вот в Маниле… Есть два места, но… Что, Лола?

Лола, как мне показалось, ничего ему говорить не пыталась, но теперь она молча подошла и остановилась в дверях, как бы присоединяясь к нам, на всякий случай бросив на меня взгляд.

— Кстати, Эдди, — посмотрела я на него с интересом, — а не могли бы вы коротко мне объяснить, как выглядит ваш галеонный проект с точки зрения…

— Практической? — поменял он положение в кресле и засмеялся, приглаживая двумя руками волосы. — Понятно: то, что было в отеле, — для романтиков, а сейчас вы — в офисе, и это склоняет…

Он глубоко задумался и потом щелкнул пальцами:

— А почему бы и нет! Почему нет! Но я поступлю с вами жестоко. Я вам дам несколько ответов, и попробуйте выбрать правильный. Итак: я не знаю, и никто не знает, во сколько обойдется постройка самого корабля. Вот я сейчас нанял двести рабочих в Себу, но не знаю, сколько из них смогут успешно работать, сколько времени это займет. Опыт утрачен… Первая стадия, стадия открытий, — как вся наша страна, для которой начался какой-то новый век!

Он уперся в меня пристальным взглядом:

— А теперь посмотрим не на то, как этот проект может окупиться, — второй корабль будет дешевле, но за сколько мы их сможем сдавать в аренду и для каких путешествий, мы тоже не знаем… Давайте оценим смысл предприятия. Торговлю китайским шелком за мексиканское серебро я возрождать, конечно, не собираюсь. Не тот век. А вот какой? Кто-то это знает? Кто-то думает о том, что теперь с нашей страной — которая через десять лет получит уже полную независимость — будет происходить?

А это, кстати, был хороший вопрос.

— Испания, — щелкнул он пальцами. — Сонный великан. Американцы вышвырнули отсюда испанцев тридцать шесть лет назад. Сейчас они могут вернуться! А это деньги. Но нужен толчок, эффектный жест, что-то, способное разбудить сердца. Далее, Китай. Да, его дела плохи. Но это не вечно будет так. Китай — это тоже деньги. И дело тут совсем не в одном или двух уникальных кораблях, а в том, что служит сердцевиной проекта. Не манильские галеоны, а корпорация «Манильский галеон».

Он сделал паузу — видимо, тут было самое главное.

— Которая может начинать самые разные сопутствующие проекты. Сколько угодно проектов. Вот например. Знаете, сколько манильских галеонов не дошли до порта и лежат на дне? Документы в Августине и прочие говорят — почти сто. Раньше, да и сейчас, это никого не интересовало. Вся штука в том, что мы живем в век водолазных костюмов… И они совершенствуются.

Он снова сложился в кресле, головой вперед, как змея.

— А кто владелец этих сокровищ? Уверяю вас, что трюма одного галеона, по сегодняшним ценам, хватит…

Эдди щелкнул пальцами.

— Так кто? Испания? Мексика? В этом списке до недавних пор не могло быть Филиппин. Потому что такой страны не было, только территория. Под американским флагом. А что будет дальше?

Эдди вздохнул и почти лег в кресле.

— А самое главное все же, — сказал он мечтательным голосом, — что они были чертовски красивы. А красота…

Он опять щелкнул пальцами — другой, забинтованной руки, поморщился, и тут я услышала голос Лолы, еле слышный, она произнесла два слова на языке, который, как я знала, тут не учат в школах, перейдешь на него с английского или испанского — получишь линейкой по пальцам. Но этот язык существует, и он их.

Эдди, не глядя, царственным жестом вытянул руку в сторону и назад. Лола начала осторожными пальцами разматывать бинт. Что, у нее есть запасной в сумочке?..

И я вспомнила, что здесь, в их стране, совсем одна.

Есть вещи, которые постепенно учишься делать без особого труда. Они получаются почти сами собой. Что я и собиралась продемонстрировать сама себе в этот, второй, день в городе.

Точнее, было это ранним вечером… говорят, закат над Манильской бухтой знаменит на весь мир, это национальное достояние? Жаль, сегодня не удастся его посмотреть. Потому что сейчас я, выйдя из отеля, задумчиво прогуливаюсь по его саду среди магнолий. И после магнолий как бы случайно приближаюсь к усыпанным золотыми цветами кустам, у которых под руку идут две женщины.

Шляпка, воротник хорошего старого кружева, кружевной платочек, лицо в морщинах, и очень красивые глаза — ими она улыбается всем и каждому, и мне, приближающейся к ней.

Мама нашего генерала. Друзья зовут ее «Пинки». Хотя нет — кажется, это ее официальное имя. Мэри Пинки Макартур. Ничего удивительного, что она здесь. Говорят, единственное место, куда она сына не сопровождала, — это фронты Великой войны.

А это кто с ней, обнимает ее за плечо, ведет по дорожке за талию? Та самая Джин, о которой здесь пишут все газеты, — генерал познакомился с ней только что, по пути сюда, на борту «Президента Хардинга»… то есть познакомилась она сначала со всей американской военной делегацией, много-много офицеров, но как-то постепенно делегация сделала несколько шагов назад. Потому что генерал, который до того не мог выдержать более получаса на вечеринках с танцами (обходил несколько человек и исчезал), вдруг начал проводить там часа по полтора. И как-то стало ясно, из-за кого.

Она получила наследство, отправилась увидеть загадочный Восток, думала о том, чтобы начать новую жизнь. В итоге генерал уговорил Джин вместо Шанхая поехать и посмотреть Филиппины, и вот она здесь.

Да мы же похожи как родные сестры, мелькнула у меня мысль, — обе небольшие, обе примерно одного возраста, у нее такая же выдающаяся челюсть и очень много хороших зубов, белых, делающих улыбку на редкость веселой. Правда, эти великолепные серо-зеленые глаза — это совсем не я. К сожалению.

А вот и прочие члены военной делегации, на отдалении, как бы занятые разговором между собой. И совершенно естественно, что я не хочу натыкаться на двух медленно идущих женщин, поскольку — как и все в отеле — знаю, кто такая матушка Пинки… и почтительно делаю пару шагов назад, при этом спиной вперед, чтобы дать им пройти… так, где у нас там корень или неровная плита дорожки под ногами? А вот она. Ах!..

— О, благодарю вас… Нет, я не упаду, и голова у меня не кружится…

Кто меня вовремя поймал? Отлично, его-то мне и нужно. Это он неправильно держал шляпу во время фотосессии. Тот самый плотный, состоящий будто из одних тяжелых мышц человек лет сорока, напрочь лишенный затылка, — шея у него примерно той же толщины, что и голова. Очевидно, военный, совсем военный. И со странно большими и умными глазами.

— Вы — человек с фотографии, я вас уже видела… Майор… э-э-э…

— Просто Дуайт, леди. Даже просто Айк. А что касается майора, то как-то я привык это слышать, даже уже не хочется. Я майор с восемнадцатого года, с войны, а дальше в американской армии особо не продвинешься. Поскольку она имеет тенденцию уменьшаться, а не наоборот.

— Значит, просто Айк?

— Ну, с нами, американцами, только так и надо, привычка. Вдобавок фамилия у меня такая, что не надо ею никого обременять. Добром не кончится. Предки мои были немцами, а с этим в Америке сложно, наиболее точное, чего я однажды удостоился, — это когда меня обозвали однажды «Айзеншпитцем». Спасибо и за это…

— Отлично, Айк. А я в таком случае — просто Амалия, хотя у нас, в британской половине мира, на такие вольности до сих пор хмурят брови. Ваша соседка по отелю.

— Приехали посмотреть на рождение новой страны?

— Вообще-то не только, у меня здесь могут появиться деловые интересы…

Маленькая пауза. Интересы могут появиться, и это без сомнения.

Дорогой Айк, а еще я успела запомнить из того, что прочитала в тех же местных газетах, что вы работали помощником генерала с тридцать второго года, в генштабе, а сейчас и здесь — его первый заместитель и еще офицер связи с президентом Кесоном. И сейчас вежливую беседу ни о чем пора с вами заканчивать…

Пинки и Джин прошли мимо нас по дорожке, мы обменялись улыбками. Так, все.

— Кстати, Айк. Мои интересы также включают, если вы не против, встречу с вашим генералом.

— Он жутко занят, — с тяжелым вздохом сказал вечный майор. — Вы не поверите, как.

— Это мне известно. Настолько занят, что, когда его во время остановки по пути из Америки пригласил на встречу один британский генерал в Шанхае, он почему-то не смог приехать, хотя собирался. Британец огорчился, потому что он хотел передать вашему генералу такие документы, которые не стоит доверять почте. И в итоге сделать это попросили меня. По ряду причин. Включая мою прежнюю биографию.

Пауза. Этого он не ждал, конечно.

На вид Айк улыбался мне еще сердечнее. Но глаза у него стали очень внимательными, я бы даже сказала — сочувственными.

— И конечно, если я попрошу вас, Амалия, их вручить мне… Вижу, вижу. Хорошо — что за документы?

— О, очень интересные документы. Среди них, например, некий «план Орандж».

Айк молчал.

— Шестая версия, — добавила я. — И на ней очень необычные пометки.

А вот это на него подействовало очень сильно. Не пометки, о которых я ничего не сказала, а именно шестая версия…

— Итак, вы получили их в Шанхае от наших британских собратьев… — не очень уверенно начал он после долгой мрачной паузы.

— Да, но гораздо интереснее — как они в руках собратьев оказались. Строго говоря, это не совсем ясно. Подозреваю, что мне придется поучаствовать в изучении этой проблемы. Но сначала я хотела бы переговорить с генералом.

Айк продолжал улыбаться — слегка сочувственно.

И тут неподвижная сцена в саду пришла в движение. Из дверей отеля выбежал на редкость привлекательный баскетбольного вида американский юноша, рысью подбежал к Айку и что-то шепнул. Но не настолько тихо, чтобы я не услышала:

— Сара спускается.

Айк перестал улыбаться, но я не дала ему шанса сказать мне «вольно, разойдись». Я это сделала сама:

— Ну, я буду ждать от вас известий, а сейчас…

И неторопливо двинулась вдаль по дорожке.

А потом все же повернулась.

Никакой Сары, однако, не было. Был генерал, как всегда в отглаженном костюме, серой плоской шляпе с красной ленточкой, уверенно двигавшийся по дорожке. Были обитатели отеля, как бы случайно вышедшие на него посмотреть, и неясные лица за дверями, по ту сторону сплошного стекла, — они чуть не прижимались к этому стеклу носами.

Он подошел к двум женщинам на дорожке, обменялся с ними несколькими словами, клюнул маму в щеку этим великолепным носом. Она разрешающе махнула ему рукой.

— Готова, Джин? — донеслось до меня. И в ответ:

— Да, генерал.

Вдвоем они пошли по дорожке к выходу. Она еле доставала ему до плеча.

Сад начал пустеть, потому что Айк и прочие, выдержав дистанцию, двигались к дверям отеля вместе с Пинки.

Вдруг и сразу зажглись желтые шары садовых ламп. Темнота в наших краях подкрадывается незаметно.

Вздохнув, я пошла в прохладу этой грандиозной залы, с ее креслами, светящимися настольными лампами, шагами, разговорами и смехом. Здесь хорошо кормят, и что бы такое выбрать…

И тут по одну и другую сторону зала с креслами поплыли цепочки невесомых теней — девушки в одинаковых белых платьях до пола, у каждой была прижата к щеке скрипка, и скрипки эти пели. Справа, слева, их голоса окружали меня и утешали.

Медленно, не переставая играть, девушки поднялись на эстраду с белым роялем, сделали эффектную паузу — раз, два! — и скрипки зазвучали снова, мощно и уверенно.

А вот и музыка, подумала я. Она начинается.

4. Я назвала ее Матильдой

Прошло несколько дней, в течение которых ничего не происходило — мертвая тишина.

Впрочем, что значит — ничего. Это генерал, Айк и все прочие окружили меня стеной молчания, лишь улыбаясь при встрече и обходя в отеле стороной. А так, вообще-то, случилось множество великолепных событий.

Например, у меня теперь есть не только офис, с вывеской, кучей бумаг и картотекой человеческих ресурсов. Есть нечто лучшее, и я на это лучшее была просто обречена.

Это, конечно, сделал Хуан, полное имя — Хуан де ла Крус. Он, как нетрудно было предвидеть, вообще перестал интересоваться другими клиентами в «Манила-отеле» или где-либо еще. И вот однажды он, в очередной раз встречая меня на выходе из офиса и рассматривая мою новую вывеску — «Человеческие ресурсы» и все прочее, — вежливо поинтересовался:

— Мадам, а не нужен ли вам курьер?

К этому моменту у меня не было уже никаких сомнений, что нужен. Собственно, Хуан наверняка поговорил с Лолой и знал все не хуже меня. Но он продолжал:

— Вы занимаетесь человеческими ресурсами. А лошадиные ресурсы вам не нужны?

Тут я сразу вспомнила все средства передвижения, которые мне пришлось испытать в похожих ситуациях. Велосипед. И мое грандиозное «Белое видение», которое отлично себя чувствует до сих пор в гараже в моем новом доме. И звероподобный «роуял энфилд», который умел вставать на дыбы и крутить передним колесом перед носом противника. А потом — потом появились некие иные средства передвижения, до сих пор сама в это не верю, но это отдельная история.

И вот сейчас мне предлагают… купить лошадь?

— Но, Хуан, я не знаю, надолго ли я в этой стране.

— Мадам, если вам надо будет уехать, лошади придется остаться, — справедливо заметил Хуан. — А до того она будет ваша. Совсем ваша.

Я внимательно посмотрела на него, возвышавшегося надо мной: темная кожа, нечто вроде усиков над верхней губой, лет — непонятно сколько, но немало. Очень серьезные глаза.

— Конечно, без меня лошадка не может, — как что-то очевидное заметил он. — А еще я буду брать у вас ненужные газеты. Вы же их выбрасываете, — добавил он с почти неслышным упреком.

Ну, понятно — газета за пятнадцать сентаво не для тао.

— И как будет выглядеть… контракт? — выговорила я, все еще мысленно оставаясь в своем офисе.

— Моя лошадка контрактов не подписывает, — сообщил Хуан.

Черт с ним, подумала я. Я уже знаю, что годовая зарплата низшего чиновника, шофера, рабочего — 720 песо в год. Что на два песо в день в этом городе жить невозможно, но они живут. Что зарплаты в ближайших к столице провинциях — шестьдесят сентаво в день, а в нищем Илокосе — даже сорок сентаво. А цена хорошего костюма, как следует из рекламы «Манила новелти», — до восемнадцати песо. Общая картина ясна. Договоримся с лошадкой.

Я осторожно подошла к ней и прикоснулась ладонью к теплой светло-серой щеке.

— Хуан, — сказала я мечтательным голосом, — а можно сделать так, чтобы она была всегда чистой?

— Конечно, мадам.

— А если украсить ее ленточками… и…

— Очень просто, мадам, и недорого.

— А самое главное. Самое, самое. Можно мне называть ее Матильдой?

— Она же ваша, мадам.

— Ты моя радость, — сказала я ей. И перешла на тот язык, на котором говорю с очень, очень немногими: — Tu es meu Matilda.

Матильда медленно прикрыла длинные ресницы.

Вот он, мой лучший на сегодняшний день живой ресурс, впряженный в ресурс технический. Вихляющиеся колеса, пересчитывающие каждую яму, между колес болтается незримое в данный момент ведро, перед глазами — щетка гривы и два подрагивающих уха. Ну, и есть все прочее, чего не видно с сиденья.

Офис работает, реклама в трех газетах — вот она, «если вы открываете или расширяете в этом городе свое дело и вам требуется умный помощник с образованием и опытом»… Лола ведет картотеку (у нее лучше получается на испанском), тщательно и без ошибок записывая туда мистическим образом набежавших в офис девушек — сколько же их, но уже есть и три молодых человека. С каждой и каждым я успела поговорить хоть немного, неважно о чем, в принципе меня интересовало знание языков. Трое увлеченно рассказали мне все, что можно, о китайских торговцах и японских шпионах, причем я даже не пыталась их на эту тему наводить.

Я раздраженно бросила карандаш на очередную пачку бумаг. С этим надо что-то делать: вызовет меня генерал или нет, буду я выявлять здесь японских шпионов или нет?

Но раз пока, видимо, все-таки нет… То я могу начать писать об этом книгу. Конечно, на широкую публикацию тут надеяться не стоит. Это не для всех. Но — у меня есть дети, которые остались дома и увидят меня еще не скоро. Их зовут Джеймс и Александрина, им по четыре года, мне очень плохо без них. Я напишу им книгу.

Какую?

Вот сейчас все кому не лень читают и цитируют великого Сунь-цзы — «Искусство войны». Название коротко, но эффектно. А если я назову мою книгу «Искусство поимки японских шпионов. Для не знающих японского языка и никогда не бывавших в Японии»?

А это, наоборот, длинно. Давайте пока так, скромно и просто: «Руководство по поимке японских шпионов в полевых условиях». Первая запись там может быть примерно такой: «Чтобы поймать японского шпиона, его следует сначала найти. Для этого вы выходите из офиса, поворачиваете за угол, заходите в „хало-хало“ на Калле Реаль и заказываете маис кон хиело. Его принесет вам японский шпион. Но поймать его не так просто, как обнаружить».

Генерала я вижу почти каждый день. Если на улице, за открытым окном, все как-то оживляется, раздаются голоса и шуршание ног, то это значит, что по булыжнику Калле Реаль едет громадный черный бегемот на четырех колесах, доставляющий генерала на нашу Виктория-стрит. Только мой офис по одну сторону Калле Реаль, восточную, а его — по западную.

И тогда возникает множество желающих как бы случайно выйти из магазинов, подойти сюда, на перекресток. Вытянуть шею и посмотреть. Похоже, учителя водят сюда на экскурсии свои классы — вон шелестит подметками стайка девочек в школьных формах с лиловыми платками на шеях (завязываются навсегда и пришиваются к платью под большими матросскими воротниками). Время всем известно. Одиннадцать часов. Едет генерал. Через час засвистит ледяной завод.

Я, конечно, не бросаюсь наперерез его авто, зато уже прогулялась на Матильде в те самые улицы, где ходит Эдди, на которых библиотека и либрерия. Проблема не в том, чтобы найти там материалы о генерале. Проблема, скорее, чтобы их не утащили у тебя из-под рук. Либрерия, по-моему, не только продает этакие тетрадки в клеенке, настриженные из каких угодно изданий, а еще дает на время за деньги. Очень большой спрос.

И вот она, эта переплетенная пачка бумаг, кем-то уже явно пользованная.

Родился 26 января 1880 года: не может быть, он же так молод на вид. Отец, Артур, был среди тех американцев, кто брал Манилу в 1898 году у испанцев, командовал волонтерским авангардом в 4800 человек. И стал военным губернатором Манилы. А потом военным губернатором всей завоеванной страны.

Постепенно выясняется любопытная особенность биографии Макартура-младшего. Она выглядит как «туда-обратно». На Филиппины — в Америку — обратно на Филиппины. Да он же, получается, провел здесь чуть не половину сознательной жизни.

Вот 1903 год, Дуглас прибывает к отцу на «Шермане» на 38 дней, лейтенантом 3-го инженерного батальона. Боевое крещение: застрелил двух партизан, когда ходил в джунгли за бревнами. Тогда же познакомился с Мануэлем Кесоном, нынешним президентом, и подружился с ним навсегда — вот это здорово.

Вернулся в Америку, в 1905 отправился к отцу в Манилу адъютантом, прокатился с ним по маршруту Йокогама — Шанхай — Гонконг — Ява — Сингапур — Бирма, потом Калькутта и вся Индия, Таиланд, Китай, Япония. Тут же, на полях, вклеена бумажка с его высказыванием о том, что будущее Америки — на Тихом океане.

Но потом была война, и тут началось самое интересное.

На германском фронте его звали «д’Артаньяном» и хихикали. Ходил в атаку в свитере с буквой «А», кавалерийских бриджах, начищенных сапогах и с мундштуком, торчащим изо рта. Прославился также его полутораметровый шарф, связанный мамой. То есть Мэри Пинки. И знаменитая фуражка, заломленная самым замысловатым образом.

Хихикать перестали, когда он привел, подталкивая стеком, плененного им германского офицера. И когда в целом выяснилось, что молодой полковник Макартур и вправду абсолютно бесстрашен.

Он оказался в глазах публики самым популярным офицером всей армии благодаря редкому умению дать нужное интервью и позировать для гениального снимка (шляпа, вспомнила я, — те самые два дюйма, которые сделали весь кадр). Писали, похоже, только о нем, командире 84-й бригады, ставшем самым молодым генерал-майором армии.

Конец войны: на борту «Левиафана» в Бресте ему досталась — бесплатно — каюта из четырех помещений. А вот и еще одно грандиозное фото, в распахнутой енотовой шубе, на палубе. Но, сойдя с корабля, генерал обнаружил, что медный бэнд его не встречает, встречи вообще никакой нет, и в Штатах — из широкой публики — никто, похоже, не слышал о войне.

А дальше — с 1919 года он стал начальником академии Уэст-Пойнт. И опять заработала система «туда-обратно». В 1922-м приехал командовать военным округом Манилы, потом местной скаутской бригадой. Обратно в Америку — что-то непонятное, олимпийский комитет? — и 1928 год, снова на Филиппины, командующим всеми американскими силами на архипелаге. Но вскоре туда пришло известие, что генерал Макартур назначен главой штаба армии, и 30 сентября 1929 года состоялся отъездной гранд-банкет — где? В «Манила-отеле», конечно.

Начальник штаба — высшее должностное лицо в армии США, фактически главнокомандующий. То есть выше профессиональный военный подняться не может. Но что нам эти скучные материи, тут есть страницы, захватанные пальцами всерьез. Он успел развестись со своей женой-миллионершей, Луизой, которая не выносила Филиппины и филиппинцев. И — ах, вот оно, ее, оказывается, звали Исабель. Мисс Исабель Росарио Купер наш генерал встретил в Шанхае. На Филиппинах ее называли «Элизабет» и «Димплз», танцевала в манильском театре «Савой», а жила — не в моем ли «архиепископском» номере? По крайней мере — точно в «Манила-отеле». Номер оплачивал генерал Макартур. Была звездой здешнего синема — а что таковое очень даже есть, я уже знаю по афишам.

А как вам вот это: она по крови почти как я, то есть полуфилиппинка-полушотландка. Ведь похоже, не правда ли, на мою смесь — португалка с малайской и сиамской кровью?

История, похоже, была весьма серьезной: генерал выписал Исабель в Вашингтон, но дальше следы ее деликатно исчезли. Причем буквально в прошлом году. Бывает. По крайней мере мы теперь знаем, что для филиппинцев он очень даже свой.

Ага, а он хорошо пишет, причем как раз о Филиппинах. Хотя не слишком ли хорошо? «Роскошная нега, которая придавала блеск самым рутинным событиям жизни; мужчины, любящие забавы; деликатность очаровательных женщин, напоминающая лунные лучи, приковали меня к этой стране и не отпускают».

Женская деликатность в виде лунного луча — это еще надо себе представить.

Лучшая из его цитат: «тебя делают знаменитым те приказы, которым ты не подчиняешься». Слушайте, да мне просто нравится этот человек.

Читает в основном биографии американских генералов Гражданской войны. И многое другое. Может освоить три книги в день и все помнить, цитировать абзацами, и еще — в тот же день — просмотреть кучу журналов и газет.

Наконец, вот подробности его переговоров со своим другом президентом Кесоном насчет жалованья и места проживания. Итог — «самый высокооплачиваемый профессиональный военный в мире». А, еще и «самый хорошо одетый». Что касается жилья, то над тем крылом отеля, где он сейчас проживает, надстраивают целый этаж — мы все слышим стук и скрип — и это будет его дом.

В общем, личность. И какого же черта этот странный человек не хочет, чтобы я принесла ему пакет из Шанхая?

Естественно, проще всего взять и позвонить ему. Но тут вступает в действие невидимая Элли, которая сообщает, что в отеле она соединяет генерала только с четырьмя лицами в стране, начиная с президента Кесона. В дневное время — звоните в офис на нашей с ним Виктории-стрит. Там трубку снимут адъютанты.

Что мне не следовало спешить с такими звонками, стало ясно в отеле вечером. Когда я попросила пустить меня к моей ячейке в сейфе. В первый раз за все время.

И украшенный золотом портье опять, как в первый день, попытался сгинуть с моих глаз.

С сейфом проблемы, мадам. Боюсь, что сейчас к нему временно нет доступа. Такое впервые в истории отеля. Умоляю вас проявить терпение, наши специалисты сейчас с ним разбираются. Видимо, попытка кражи, но неудачная.

Отлично, терпения у меня сколько угодно. Я мысленно представила себе содержимое ячейки: бумажник с моим паспортом, коробочка с драгоценностями, большой коричневый пакет. Только представим себе, что меня позовут завтра к генералу. А с сейфом как раз что-то произошло.

Интересно, а в моих комнатах тоже кто-то порылся?

Я поднялась к себе, раздвинула шторы, взглянула на Интрамурос за окном и взялась за журнал мод, лежавший у зеркала в середине пачки из нескольких других.

Шляпки и прическа подчеркивают друг друга. Смягченные тона грима усиливают этот эффект. Предстоящий 1936 год — сезон, когда каждая женщина может выявить свою индивидуальность. В моде — классическая женственность! А именно, юношески тонкие, изломанные фигуры. Юбка все длиннее, она как минимум ниже колен, но чаще и вовсе метет пол.

Но это не самое интересное. Вот статья о местных королевах красоты, которые вышли, все как одна, замуж за местных политиков. Роль последних теперь, в эпоху Содружества, без сомнения возрастет. Трининг 1-я вышла замуж за Мануэля Рохаса, Вирджиния 2-я вышла за Карлоса Ромуло.

Что значит — первая и вторая? А вот что. Вообще-то это американцы, с азартом начавшие реформировать здешний испанский «монастырь», принесли сюда идею конкурсов красоты. И всего девять лет назад. Зато с каким удовольствием местные жители ее подхватили!

Но без проблем не обошлось. Например — а что такое красота, какого она цвета? Однажды даже избрали сразу двух королев — филиппинку (Пура Виллануэва) и «грингу» (Марджори Коултон). А еще была проблема с тем, что часто в конкурсах участвовали девушки из семей еще с «монастырскими» традициями. И тогда родилась идея — фамилий не будет. Будет просто «Пас» или «Вирджиния». А если надо, то появится и «Вирджиния 2-я».

Хотя сейчас, конечно, все знают эти фамилии и многое другое. Например, сегодняшняя королева, «мисс Содружество», это — Кончинг, Кончита Сумико, а что касается ее замужества… пока ничего…

И совершенно отдельно существуют первые красавицы здешнего высшего света — в конкурсах они не участвуют. И богаты, и красивы… так, сегодня это Дейзи Хонтиверо, и они с Кончинг стараются лишний раз не встречаться.

Я аккуратно положила журнал сверху пачки.

А как было бы интересно, если бы в сейф влезли совсем не те люди, что я предполагаю. Может, им тоже хочется посмотреть на «план Орандж», о котором я сказала майору Айку, — а это совсем не пустяк. Это план обороны Филиппин американскими вооруженными силами на сегодняшний момент, пока не утвержден и не исполнен план генерала Макартура, план создания уже местной армии. Причем шестая версия «Оранджа» утверждена только в этом году. И если есть секретные документы, то этот — сверхсекретный.

Под дверью зашуршало: записка. Генерал ждет меня завтра утром в одиннадцать тридцать в своем офисе на Виктории.

Так-так, сказала я. Как все логично и понятно.

Тут раздался еще и звонок, Элли соединила меня с Айком.

— Вы получили записку, Амалия? Отлично. Пара чисто дружеских советов. Генерал ходит. Ходит по кабинету. И не надо по этому поводу выказывать недовольства. Он вообще почти никогда не сидит, собственно. Ходит и слушает, ходит и говорит. А когда говорит — то совсем дружеский совет: диалогов он не допускает. В смысле возражений. И во всех иных смыслах. Вы меня поняли?

Я его поняла.

Стоит ли говорить, что и на следующее утро проблемы с ячейкой продолжались. Причем прочие постояльцы отеля не демонстрировали никаких признаков тревоги — видимо, с их ячейками было все в порядке.

5. Виктория-стрит

Виктория-стрит, дом один. Это вон там, в десяти минутах ходьбы от моей конторы, ведь мы с генералом работаем на одной улице. Каблуки стучат по булыжнику, желтоватому с крапинками. Здесь чисто, улицы метут какие-то личности в красных штанах — кажется, из тюрьмы. А потом еще приходят водяные вагоны, поливают булыжник от пыли. Вода быстро исчезает, в Интрамуросе вообще всегда сухо, потому что Интрамурос — один большой холм.

К этому человеку опаздывать, похоже, не стоит. Мне назначено на одиннадцать тридцать, значит, он у себя уже полчаса. Сейчас произойдет то, ради чего я сорвалась, практически мгновенно, из дома, — и, может быть, хоть сегодня я пойму наконец, что происходит, во что меня в очередной раз втянули. И что мне делать. И сколько времени это займет.

А когда пойму… а когда вся история закончится, я просто буду гулять по камням. Ну хоть пару дней. Мой путь по Виктории пересекает главную здесь улицу, Калле Реаль, вон «Пальма-де-Майорка», оттуда пахнет хлебом: отель, пекарня, ресторан. Сам отель — уже только для «провинсианос», но и они мне тоже интересны. Рядом «Дельмонико», куда меня чуть не вселили, и не так уж он плох. А еще есть щели между домами, и там, внутри, скрытые от улицы, виднеются монастыри, школы, сады — хочется остановиться и посмотреть хоть одним глазом.

Но сегодня я оставляю Калле Реаль за плечами и оказываюсь в узком тупике. Смотрю и вижу: офис генерала расположен на хорошо защищенной позиции. Зайти в улицу можно только пешком, авто или калеса протиснется, но не развернется. Слева — глухая, трехэтажная, белая стена школы, говорят когда-то лучшей в стране. А справа тоже стена, из-за нее несется военный марш, запинается, звучит снова — репетируют.

Называется эта штука справа Куартель де Эспанья, но испанцев здесь давно уже нет, а есть 31-й американский полк, он же «Манильский». За забором вьется американский флаг, и не надо думать, что его спустят послезавтра, когда тут будет провозглашено Содружество. Вытягиваю шею, пытаясь заглянуть за эту каменную стену: надпись USAFFE, что бы это ни значило, удручающе длинный ряд окон под парадом фронтонов (казармы, очевидно испанские). Из-за казарм, вдалеке, высовывается зеленоватый, вытянутый вверх купол Манильского собора — в Интрамуросе все рядом. Это что, и Сан-Августин тоже рядом, прямо за американскими бараками?

Марш звучит все веселее.

А дом номер один не на улице. Он над улицей, на стене, под громадным раскидистым деревом.

Теперь я понимаю, почему стены Интрамуроса превратились в кольцо садов. Это очень, очень широкие стены. Поверх них можно взгромоздить что угодно, сады — как минимум, а вот вам целый двухэтажный дом.

Да он ведь и вправду неприступен, если без артиллерии. Тупик улицы переходит в идущие на стену широкие древние мшистые ступени. Со стороны улицы дом защищен надежнее некуда — целый полк. А с другой стороны, где стена кончается, — обрыв, ярдов десять вниз, до зеленого газона, который был когда-то рвом. Генералу из окон виден как на ладони наш с ним «Манила-отель» в полной красе… да вот же мои два окна, крайние слева… а за ним — портовые краны, рубки и мачты, трубы кораблей.

Неуверенно пройдя по скользкому мху на вершине стены, я подошла к американскому часовому в плоской шляпе. Вот будет здорово, если мне сообщат, что генерал внезапно уехал.

Но никуда он не уехал; никто не заставляет меня ждать в приемной, где работает десяток офицеров, частично уже знакомых по отелю (Айка среди них нет), еще тут стоит ядовито-красное кресло-качалка и сбоку новенькое радио «Филипс», оно молчит. Меня ведут прямо в кабинет, он, как в моей конторе, — на ступеньку выше приемной, подводят к столу красного дерева, сзади стола множество каких-то флагов.

Генерала за столом нет, он вытянулся у окна черным силуэтом и смотрит на голубей над крышами Интрамуроса. Вот он поворачивается ко мне — и я сразу понимаю, что с этим человеком будет трудно.

Я вижу, наконец, его глаза — которые говорят о том, что он ни в чьей помощи не нуждается, он знает, что делать, и полон спокойной уверенной энергии, которая мгновенно передается мне. Это мне здесь требуется помощь, и сейчас она придет, все будет хорошо.

— Генерал Макартур, — начала я, — я здесь в качестве курьера, но опыт подсказывает, что этой ролью мое дело не ограничится. И что оно может оказаться довольно сложным.

Я выложила на его стол тот самый, вчерашний журнал мод из моей комнаты, на который он посмотрел быстро, без любопытства — и никаких шуток отпускать не стал. Это разочаровывало.

— Сначала предисловие, — сказала я, устраиваясь в кресле напротив него (он все-таки занял свое место под флагами, отойдя от окна). — Когда ваш «Президент Хардинг» бросил якорь в Шанхае некоторое время назад, к вам пришло внезапное приглашение от некоего британского генерала. По фамилии Стептоу. Но вы в последний момент от этой встречи отказались и затем отплыли сюда, в Манилу.

Без всяких объяснений он двинул головой вниз. Это что же — я так и не узнаю, почему он тогда так поступил?

— И тогда они обратились ко мне, — завершила я.

— Британские власти? — быстро среагировал генерал, поставив подбородок на сложенные руки.

— Если коротко — то да, — признала я. — Но здесь важно то, когда ко мне вообще обращаются. Это случается чрезвычайно редко, и всегда в особых ситуациях, когда происходит что-то неприятное и нормальным путем не очень разрешимое. Все признаки такой ситуации сейчас налицо. Например, мне кажется, что британцы из Шанхая могли по крайней мере известить вас о моем приезде. Вы ведь остаетесь на военной службе в США. Но даже этого не произошло. Значит, о моем визите к вам нельзя было никому говорить.

— В Маниле есть кому принять шифротелеграмму и передать ее мне, — заметил он.

Он не верит ни одному моему слову, поняла я.

— Вместо этого появляется Амалия де Соза, — сказала я, — лицо более чем неофициальное. Работающее совершенно автономно от… обычных каналов передачи и получения информации. В чем дело? В том, что ваш статус непонятен — вы уже не официальное лицо, вы советник президента страны, которая послезавтра станет… из вашей колонии… Содружеством? В том, что британцы не знали, что им в этой временно неясной ситуации делать? Хотя у Америки есть консул в Шанхае… Но тут даже не Шанхай, меня попросили отправиться в путь люди из Лондона, получив, видимо, какую-то информацию из Шанхая. Ситуация странная.

— Этой ситуации может быть несколько объяснений, — неутешительно кратко прокомментировал он, бросая взгляд на мой журнал мод на его столе.

Я вздохнула.

— К сожалению, да. Итак, я курьер. Посмотрите. Человек из Шанхая хотел, собственно, всего лишь вручить вам вот эти документы. Притом что он сам плохо понимает, что происходит.

Я потянулась к журналу мод и вытащила целую неделю лежавшую между страниц пачку жестких листов.

— Это называется — фотостат, — сказала я.

— Мне приходилось видеть фотостаты, — безжалостно отозвался генерал.

Поднялся легким движением (так двигаются мужчины лет сорока, подумала я), сделал несколько шагов и поднес мои фотостаты к свету окна.

Айк, конечно, сказал ему, какие именно документы я хотела передать. Но Айк не знал, что на титульном листе будут надписи на языке, которым пользуется только одна нация в мире. Японцы.

Причем надписи были сделаны уже после фотографирования, лиловыми чернилами.

— Так, — сказал генерал, возвращаясь за стол и бросая на него фотостаты. — Я знаю, что такое «план Орандж». Потому что это я его утверждал на посту начальника штаба. Менее года назад. Да, это последняя версия. Правда, у меня в штабе ее не украшали пометками японцы. И?

— И история была такая. Через день после вашего прибытия в Шанхай там по каким-то причинам сгорел дом, в котором — как стало незадолго до того известно — часто бывали по своим делам люди из японской разведки. Вот эти документы были найдены там, в сейфе. В точно таком виде, в виде фотостатов. С пометками. Давайте предположим самое очевидное: эти документы были на «Хардинге». Они и сейчас у вас остались, я имею в виду оригинал, он без сомнения понадобится вам в вашей работе здесь, вы везли его в своей каюте. Все-таки это американский план обороны Филиппин на данный момент, пока ваша миссия не завершит через десять лет свою работу. И уже одно это делает ситуацию и вправду деликатной. Я не вижу, как после Шанхая можно было передать вам такие бумаги по обычным каналам без скандала, и это хоть что-то объясняет.

Для человека, которого только что обвинили в потере секретных военных документов, генерал держался очень хорошо. Он даже не стал говорить мне, что были возможны и иные источники пропажи — план ведь не в одном экземпляре, он мог быть вытащен из сейфов в Вашингтоне или здесь, в Маниле.

И правильно сделал, что не стал. Потому что я снова потянулась к своему журналу и достала новую пачку плотной бумаги.

— А вот это уже не «план Орандж», которому все-таки несколько месяцев, — сказала я. — Давайте посмотрим: британские «Торникрофты», корпус 65 футов длиной, ширина 13 футов и 3 дюйма, 12-цилиндровые бензиновые морские двигатели 3600BHP должны развивать скорость в 41,1 узла, или 47 миль в час. Две торпеды в трубах, по каждую сторону катера у кормовой части, глубинные бомбы и легкие противоавиационные орудия, на носу и корме. Вот.

Я положила фотостаты на его стол.

— Это, генерал, было составлено совсем недавно и могло находиться только в одном месте. У вас. Вряд ли в Вашингтоне такие документы кому-то нужны. Если верить тому, что уже несколько дней как пишут манильские газеты о вашем плане — плане будущей обороны уже почти независимого Содружества — то это те самые «кью-боутс», которые должны защищать побережье страны от японского десанта. План будущей обороны Филиппин в целом был передан в газеты вашей миссией, он никоим образом не секретный. Но если вот эта спецификация заказа британцам оказалась в Шанхае за неделю с лишним до вашего приезда сюда, то версия фотографов, работавших на «Хардинге», выглядит более убедительной. Если не единственной.

Тут я сделала паузу — не смогла лишить себя удовольствия (но генерал смотрел не на меня, а на урчавший в углу вентилятор на тяжелой штанге) и все-таки завершила:

— Генерал Макартур, я не шантажистка и не международная авантюристка. Хотя бы потому, что нет никакой проблемы вашим адъютантам телефонировать в Шанхай и спросить у Стептоу, встречался ли он столько-то дней назад с Амалией де Соза из Пенанга. Не вдаваясь при этом в подробности. Они это могут сделать вот сейчас и отсюда.

Аргумент хороший, и наконец-то я ее увидела — его улыбку, пусть очень быструю. И его глаза, в которых наконец-то появилось что-то почти человеческое: он мне улыбается! В благодарность за один такой взгляд мне захотелось вытянуться и отдать честь. Амалия де Соза — не подозреваемая, а друг, и задание она выполнила. Какое счастье. И это ощущаю я, которая не впервые видит лицом к лицу одного из вершителей судеб нашего мира.

Но у меня было все больше подозрений, что задание вообще-то только начинается, пусть даже мне все никак не могут сообщить, в чем оно состоит. Или это от меня ждут, что я что-то сообщу? Но почему тогда до сих пор нет никаких известий от кого бы то ни было?

Вот сейчас я, переведя дыхание, услышала из соседней комнаты стук машинки и очень тихие голоса. А интересно, сколько мне отведено времени для этой встречи? Потому что у меня есть вопросы, а дальше могут появиться новые.

А генерал молчал, с легким любопытством посматривая на меня из-за стола, куда снова, в очередной раз, уселся. Интересно, а считает ли он меня хотя бы интересной женщиной? Или мои тридцать пять лет для него — это много? Мог бы сказать, что я хорошо выгляжу.

— Я не сомневаюсь, что меня попросят в этой ситуации разобраться и дальше, раз уж я здесь, — смело предположила я. — И дело не в том, кто именно устроил на вашем лайнере сеанс фотографирования. Важнее — кому и, главное, зачем это нужно. И я подозреваю, что, во-первых, мне потребуется помощь кого-то из ваших людей. Я познакомилась с майором Айком…

— Айк — мой заместитель, — адресовал мне почти незаметный упрек генерал. — И конечно, я дам ему распоряжение помочь вам.

— А еще есть вещи, которые можете сделать только вы, — продолжала я. — Серьезные вещи. И если вам нравится говорить с женщинами о стратегии…

Что — не смешная шутка или он вообще не воспринимает юмор?

— Сформулируйте ваш вопрос, — энергично кивнул генерал из своего кресла.

— Интерес японской разведки к вашим бумагам понятен, — сказала я. — В конце концов, бывает так: какой-то агент сначала ворует попавшуюся ему под руку бумагу, а уже потом кто-то другой решает, насколько она важна…

Он кратко кивнул.

— А вопрос я бы сформулировала так: почему японцы должны интересоваться вашими бумагами, если их военные возможности намного превышают те меры, которые вы здесь намечаете? Что им надо? В чем смысл их интереса, на что они направляют свои усилия, где их, эти усилия, можно будет выявить? Например. Насколько я знаю по здешним газетам, вот этих торпедных катеров у будущего Содружества (я кивнула в сторону фотостатов) должно быть пятьдесят. Но у японцев сегодня вдвое больше эсминцев, чем у вас будет катеров. По этим фотостатам видно, что никакого сверхоружия они собой не представляют. А если так…

Я выдохлась и замолчала.

Генерал снова плавно взлетел из кресла (да он и вправду не может сидеть больше пяти минут, подумала я). Сказал «вы позволите?» и потянулся к коробке тонких черных сигар. «И еще как позволю», — ответила я, вынимая свою сигарету. Генерал в очередной раз не улыбнулся, чуть церемонно щелкнув перед моим носом своей пахнущей газолином зажигалкой.

— Вместо сверхоружия я бы упомянул уважение к техническим новинкам, без которого достижение поставленных целей бывает затруднено. Но вовсе не исключено, — размеренно произнес он. — Лорд Хейг считал пулемет «сильно переоцененным оружием», Китченер назвал танк «игрушкой». Маршал Жофр отказался от установки телефона в его штабе. Но эти люди неоднократно одерживали победы. Итак, смысл. Оставим в стороне британские интересы в этой части света, они сводятся к защите своих позиций в Китае и далее не простираются. Сосредоточимся на американских интересах и намерениях — а также на трех факторах. Это расстояние. Время. И коммерческий расчет.

Черт его возьми, у него отличный баритон. Но что он делает? Читает мне лекцию по военному искусству? Я хотела не совсем этого… Но вот он ходит, засунув руки в карманы, время от времени подвигает дымящуюся сигару глубже в мраморной пепельнице, лишь иногда поднося ее к губам. Ходит, выставив подбородок вперед, и на меня почти не смотрит.

— Расстояние, — задумчиво сказал генерал, проходя мимо зашторенного южного окна и поворачивая обратно. — Может показаться, что Япония не коснется Филиппин, потому что не осмелится вступить в войну с США с их превосходящей силой флота. Девяносто четыре американских корабля в Перл-Харборе, включая восемь линкоров, — не шутка. Превентивный же удар туда для японцев считается предельно рискованным, потому что оторваться от своих баз на пять тысяч миль — это опасно. Оставим в стороне вопрос о том, зачем им это вообще надо, угроза — это в данном случае всего лишь предположительная возможность. Но если мы посмотрим на географическое положение будущих, завтрашних Филиппин, то тут обратная картина.

Он снова прошел на фоне зашторенного окна, где в слепящих лучах кружились пылинки.

— Филиппины, которые готовятся через десять лет стать полностью независимым государством. Восемь тысяч миль до Сан-Франциско. И одна тысяча миль до Нагасаки. Сорок миль от ближайшей японской базы на их острове Формоза. Взгляд через это окно, в сторону моря, покажет вам, что в данный момент архипелаг защищают два легких американских крейсера, дюжина эсминцев, столько же небольших подлодок. Несколько самолетов флота. И легкие суденышки. Далее, после получения страной полной независимости, не будет и этого. Японская же мощь, в том числе морская… Вы следите за мыслью?

Я обреченно кивнула.

— Теперь фактор времени. Нет, давайте переместим его на третье место.

Генерал подошел к столу, выложил на него три идеально заточенных карандаша и подровнял их в безупречный ряд.

— Коммерческий расчет. Вот в этой сфере лежит часть смысла усилий военной и политической разведки.

Он ободряюще кивнул мне.

— Суть моего плана обороны Филиппин в сопоставлении затрат и выгоды. Войну можно рассматривать как коммерческое предприятие.

Он еще раз кивнул, признавая во мне то самое, что обозначил отец Артуро, — инвестора.

— Позитивный расчет для любого агрессора означает, что цена подчинения страны не превышает его потенциальных прибылей от ее завоевания. Взять то, что не защищено никак, просто. Но если он будет знать, что для успеха его акции потребуются жизни полумиллиона солдат, три года и пять миллиардов долларов, то возникает вопрос — какие цели оправдываются подобными затратами. От разведки мы обычно ожидаем точной оценки возможных целей, чтобы сопоставить с необходимыми для их достижения затратами свои превентивные меры.

Он поощрительно посмотрел на меня, мне пришлось благодарно кивнуть ему за обозначение смысла моих усилий.

— И здесь мы возвращаемся к расстояниям и вообще к географии.

— География? Но береговая линия Филиппин с их семью тысячами островов больше, чем у Америки! — вмешалась я. — Как ее можно защитить?

Стоп, мне же было сказано, что диалога тут не должно быть — и что сейчас со мной сделают?

Генерал, как бы не замечая моей неделикатной реплики, чуть прикоснулся губами к сигаре.

— Нет такого места, которое было бы неприступным при концентрации превосходящих сил или беззащитным само по себе. На всем острове Лусон, где мы сейчас находимся, всего двести пятьдесят миль пляжей, пригодных для десантирования. Это упрощает задачу обороняющихся. Для отражения амфибийной атаки с моря им требуются прожекторы, береговые орудия. Живая сила, наконец. Торпедные же катера нужны не для борьбы с эсминцами в открытом море, они служат ключевой цели — заставить десантирующегося противника приближаться к берегу небольшими группами и с осторожностью. По сути, речь о выигрыше нашего с вами третьего фактора — времени. Мы получаем возможность организовать оборону на суше. И тут вновь сыграет роль география, лучше знакомая обороняющейся стороне. Как вы, видимо, знаете, мой отец сыграл известную роль в ведении боевых действий здесь. И не раз говорил мне, что на рубеже веков филиппинцы с их повстанческой армией в двадцать тысяч человек заставили американцев выставить для их подавления армию в сто тысяч. А теперь представим себе, что было бы, если бы армия повстанцев была правильно вооружена и организована. Представим ресурсы, которые пришлось бы тогда затратить американскому правительству.

Какие интересные цифры, подумала я. А если сопоставить их с тем, что в той войне филиппинцев погибло, как говорят, более ста тысяч человек, — то кто погибал, военные или не очень, или же — кто делал подсчеты?

Генерал, совершивший тем временем очередную прогулку по кабинету, вернулся к столу и аккуратно перевернул каждый карандаш, выстроив новую идеальную линию, но остриями в другую сторону.

— Примерно с таким пониманием ситуации мы создаем здесь национальную армию, — сказал он. — А теперь — снова фактор времени. История военных провалов может быть суммирована в двух словах: слишком поздно.

Так, подумала я. Он же был начальником академии в Уэст-Пойнте. Которую закончил когда-то один замечательный человек по имени Тони, он мог бы стать генералиссимусом моей личной армии, но армии мне больше не надо, а человека этого уже нет в Малайе. Он отправился домой, как раз в Америку. А теперь это я — слушатель Уэст-Пойнта. Где мои ботинки на шнурках и жесткий воротничок?

— Как вам известно, госпожа де Соза, наш план создания филиппинской армии рассчитан на десять лет. То есть до сорок шестого года, когда страна станет уже полностью независимой. Фактор времени — важнейший. Возьмите время на выполнение Британией заказа на торпедные катера. Добавьте к этому время на подготовку матросов, с учетом того, что единственные, кто ходит в здешних водах с мотором, — это как раз японцы, филиппинские рыбаки этого не делают. Те же вопросы — со скоростью подготовки пилотов, офицеров, рядового состава. Нам нужны именно десять лет. От разведки тем временем мы ожидаем оценок того, существуют ли у Японии или любой другой державы хоть какие-то цели, способные подтолкнуть их к нападению до завершения этого срока. На данный момент…

Раздался звонок телефона — там, далеко, в приемной. Голова генерала резко дернулась в сторону двери, он замер, замолчал, потом продолжил:

— На данный момент внимания достойны были бы вот какие очевидные признаки надвигающейся войны: если японский катер будет производить эхолотом разведку морского дна возле пригодных для высадки пляжей. Но ведь этого нет. Субмарины у берегов? Этого тоже нет.

В дверь постучали. Адъютант произнес фамилию — я отчетливо расслышала «Каттер». Или не фамилия? Нож-резак? Катер береговой охраны? И тут я увидела на лице генерала… нет, не страх, мы же знаем по фронтам Великой войны, что страх ему неведом. Но…

— Спасибо, Сидни… Да, майор, — зазвучал его чуть дрогнувший голос от стола, где он взял трубку. — Да? Это не опасно? Подробности, пожалуйста. Вот как. Ну что ж — я бы сказал, что дела идут хорошо. Так? Спасибо, майор.

И положив трубку, он повернулся ко мне. Да, и в этот момент он тоже улыбался или почти улыбался.

После чего с благодарностями, рукопожатиями и всем прочим я — фактически — пошла вон, вниз по ступеням со стены Интрамуроса на булыжник мостовой.

Это что — всё? Я прослушала очевидно замечательную лекцию, которая без сомнения пригодится мне, если я, скажем, буду когда-нибудь командовать армией. Мне сообщили, в чем состоит задача разведки: отслеживать стратегические намерения противника (если я правильно формулирую — а как еще формулировать после такого учителя?). Отлично.

И никакого понятия, что, собственно, произошло в Шанхае, почему генерал Дуглас Макартур отказался от встречи с британским союзником, что ему в этой встрече не понравилось. Почему британцам потребовалось вызывать меня. Деликатность — чтобы не уличать официально полуотставного генерала союзной державы в неосторожности? А чем вызвана эта странная британская деликатность? Не говоря обо всем прочем. В чем важность этих документов, или же искали не их?

И что мне делать, если миссия исполнена, дальнейших разъяснений — никаких… ехать домой?

А почему и нет. Здесь опасная страна. Она затягивает. Здесь можно стать местным жителем.

Я посидела какое-то время за столом на Виктории, Лола боялась приближаться ко мне и копошилась в своем углу, как мышонок. Я мрачно смотрела на первую полосу газеты.

А там было две темы. Ноябрьский тайфун: в Маниле предупреждение понижено до второго уровня, сообщения о разрушениях начинают поступать из Пангасинана и с Самара. Тайфун идет на север, к Японии, «Нито Мару», «Ахомо Мару» и другие суда, как сообщают, в зоне опасности. На восточном побережье Лусона ветер сносит хижины и уничтожает повозки, подготовленные для церемонии инаугурации. Люди, направлявшиеся из Пангасинана в Манилу паромом, застряли в Дагупане.

И вторая — так, это уже вообще абсурд. Мануэль Кесон приказал взять главного бандита будущего Содружества живым или мертвым. Поэтому в горах между Лагуной и Тайябасом констебулярия проводит самую масштабную операцию в истории (мировой, не иначе?).

А вот и портрет разыскиваемого, то есть «капитана Куласа», или Николаса Энкалладо, и какой! В соломенной шляпе, с сурово насупленными бровями, жестким подбородком, он держит под уздцы верную лошадь правой рукой, а в левой у него… ананас, и неправдоподобно громадный.

И вот такого рода новостями мне тут предстоит жить в ожидании неизвестно чего?

А в отеле, как ни удивительно, нашлось содержимое моего сейфа. То есть никуда оно, собственно, и не исчезало. Просто кто-то что-то перепутал. Столько народа сейчас, как никогда, госпожа де Соза. Хотите посмотреть, кто во всем виноват? Вон тот ученик, видите, стоит. Его зовут Джим.

Я посмотрела: тот самый, который вел ко мне Лолу, темная кожа с юношеским пушком, почти мальчик, невинно смотрит на огни люстр и явно ими восхищается, понятно же, что на таких жаловаться никто не будет.

Да, а мне есть телеграмма. Но это из дома, вовсе не то, чего я сейчас жду. А вот кстати — исходя из того, что генералу, когда его при мне с кем-то соединили, назвали все-таки фамилию звонившего, а дальше он называл его просто «майором». И если так…

— Скажите, а кто такой Каттер, майор Каттер? Кажется, со всеми уже знакома, а вот этот…

— Не совсем так, мадам. Хаттер. Майор Хауард Хаттер.

— Ах, этот? Да-да, о чем-то говорили. А кто он, собственно?

— Доктор, мадам. Он личный врач нашего генерала. Хотя вообще-то… — тут портье похлопал ладонью по журналу на стойке, — здесь говорится, что наш генерал не болеет никогда. Вообще. И доктор Хаттер на самом деле будет создавать медицинскую службу нашей будущей армии. А пока что он в основном лечит маму нашего генерала. Не отходит от нее.

— Что? Вот эту приятную леди в кружевах?

— Ну да, Мэри Пинки Макартур. Мы ее все любим, такая вежливая и улыбается. Но она была совсем больна, когда приехала. А на корабле… говорят, что в Шанхае генерал отменил все свои встречи и не сходил на берег, так ей было плохо.

Сжимая в пальцах телеграмму, я шла к элеватору. В этой стране, похоже, секреты раскрываются просто. Ну, одной загадкой меньше. Никаких сложных сюжетов, он ведь и не знал, зачем его зовет к себе британский союзник. Заболела мама, не смог прийти.

А вот прочее пока непонятно.

Телеграмма была действительно из дома, Элистер сообщал, что все хорошо.

Значит — уехать? Или еще подождать неизвестно чего?

6. Но если так, то вы идиот

Приключения в отеле, как ни странно, продолжались и дальше. На следующее же утро после разговора с генералом портье очень деликатно коснулся такого вопроса, как деньги. Сколько вы уже дней здесь, мадам? Видите ли, правила отеля таковы, что… Нет-нет, это совсем не проблема, более того, потом мы даже сможем сделать вам небольшую скидку, ведь уже послезавтра, после церемонии, вице-президент Дерн и многие другие уезжают, так что тут останутся только свои. Но тем не менее деньги — это все-таки серьезно, мадам де Соза.

Лучшему отелю в стране, где сьют в сутки стоит больше, чем здешний мелкий чиновник зарабатывает за месяц, хочется, конечно, чтобы иногда ему эти деньги платили.

Ну и, понятно, кому-то другому хочется самым безболезненным для себя образом — с помощью банкиров — проверить, а действительно ли некие счета принадлежат именно мадам де Соза.

Так что все ожидаемо, никаких проблем, как сказала бы Лола, а заодно пора посмотреть на содержимое моей ячейки.

А ячейка, как и было сказано, никуда вообще не девалась, и более того, я бы очень удивилась, если бы она никого не заинтересовала после моей дерзкой просьбы устроить встречу с генералом. Особенно после того, как был упомянут «план Орандж».

Конечно, когда эта железная коробка трясется при изъятии, не разберешь, рылся ли в ней кто-то. Но так или иначе, вот паспорт (посмотрели, довольны?), коробочка с драгоценностями, вот одна нужная в сегодняшней ситуации бумага (для вас же ее здесь оставляла!), берем ее и паспорт с собой. Коричневый пакет остается заклеенным — хотя чайники с паром и свежий клей не дефицитны. А дайте-ка я заберу и его, это ведь журналы, самые обычные журналы. Хотя отнюдь не мод.

— Я отправлюсь в банк прямо сейчас, — сказала я портье на ходу.

Поездка туда имела для меня самые неожиданные последствия, но в тот момент я этого не знала и с удовольствием смотрела по сторонам. В конце концов, я ведь ехала через реку, в тот самый даунтаун, на Эскольту.

Манила, оказывается, очень большой город. Слева — Бинондо, где живут китайцы и гремят мастерские, а вот Кьяпо — какое же очаровательное место, улицы сонные, состоят из двухэтажных домиков с оконными решетками на вторых этажах, манговые деревья во дворах, а еще тут везде пыльные либрерии, приятнейшие джентльмены за их прилавками. Здесь живут старые-старые, но не очень богатые семьи, то есть самые лучшие из всех возможных.

Где-то там дальше воровской рынок в Сибаконге, «Кухня дикси» на Карьедо, а потом уже как бы не совсем Манила, но еще не деревня. И ключевые точки этих пригородов — заправочные станции. Такая станция — центр всех местных событий, примерно как церковь. Там волнующе пахнет газолином, иногда появляются авто, которые можно осмотреть и обсудить, там можно демонстративно выпить бутылочку страшно дорогого и модного напитка — кока-колы.

Ну, а я — уже на Эскольте: театр «Кэпитол» — в целых три этажа, белые барельефы по стенам, как же он огромен. «Кальво билдинг» — четыре этажа, «Мэньюлайф» — скромный тортик из гипсовой лепки. Фонари на Эскольте — толстые, с целой вазой на верхушке столба. И тут же главное отделение Филиппинского национального банка. А в нем, после недолгих разговоров с молодым человеком на первом этаже, я иду в уютный кабинет банкира по имени Теофисто Морено.

— Сингапурское отделение «Гонконг-Шанхайского»? — поморщился он. — Да, но… У нас завтра ведь инаугурация, а потом целых два выходных. Мы вообще-то по большей части корреспондируем с американскими банками, и представьте, если каблограмма пойдет в Сингапур через них. Это долго.

Что ж, я к этому моменту уже примерно себе представляла, как устроена здешняя экономика, — у Британии свой мир, здесь совсем другой, что угодно идет через Америку и очень немногое через соседнюю вроде бы Азию.

— Американские банки? — сказала я. — Ну, и это тоже можно. Давайте посмотрим, с кем вы тут работаете. Выбирайте.

Я достала вынутый из ячейки список, ту самую бумажку, Теофисто посмотрел — и брови его поднялись над очками.

— О каких мы говорим суммах? — без эмоций поинтересовался он.

— Сейчас речь идет об оплате счетов «Манила-отеля», скажем, за полторы накопившиеся недели и далее, возможно, до Рождества. Но есть прочие расходы, на офис, и еще возможны инвестиции…

Морено снова поднял брови.

— …скажем, тысяч на сто — двести американских долларов, если мне что-то покажется интересным.

Двести тысяч. Сумма, способная на всю жизнь сделать какую-нибудь американку вполне респектабельной молодой дамой.

Морено молчал секунд пятнадцать, рассматривая меня. Потом кивнул, ткнул пальцем в пару названий банков из довольно длинного списка, изучил мой паспорт, сделал пару записей. И пообещал:

— Думаю, ответ будет уже сегодня, и я немедленно телефонирую в отель, они меня знают, кредит мы откроем сами, вам надо будет только проверять счета.

И задумчиво посмотрел мне вслед.

Матильда с Хуаном дожидались меня у похожей на шляпную коробку остановки местного трамвайчика на Плаза Санта-Крус. О том, что меня после этого разговора ждало, и очень скоро, я, повторим, еще не подозревала и мирно подпрыгивала на калесе, въезжая с моста Джоунса на поле Уоллеса с его рядами молоденьких деревьев и зелеными лужайками. У Матильды на голове подрагивали только что купленные розовые султаны из крашеных петушиных перьев, Хуан в новой соломенной шляпе развлекал меня веселыми историями.

— Наш пресиденте Мануэль Кесон, мадам. Много рассказов. Вот один: к нему пришел судья с Негроса, судью хотели уволить за соблазнение крестьянской девушки. А тот хотел оправдаться. Пресиденте говорит: судья, расскажите мне все как было. Ну, говорит тот, на закате мы пошли с девушкой под манговые деревья за рисовым полем…

Мальчишки-нищие, торгующие на улице сигаретами, радостно замахали руками Матильде. Она гордо кивнула им невесомыми султанами.

— Но она пошла туда с вами добровольно, судья? — строго спрашивает пресиденте. О, конечно, очень добровольно, отвечает судья. Хорошо, говорит Мануэль Кесон, а теперь вспомните, что я ваш пресиденте, я филиппинец, не какой-то там американец, поэтому мне надо говорить правду. Вот и скажите мне: вы там, под манговыми деревьями, получили от девушки то, чего хотели?

Хуан сделал драматическую паузу и притормозил Матильду перед въездом в Интрамурос с его булыжником.

— И тут, мадам, судья покраснел, побледнел, засуетился и наконец выпалил: нет, господин пресиденте, это клевета врагов, ничего я не получил! Но если так, то вы идиот, закричал на него рассердившийся пресиденте. А нам в Содружестве не нужны судьи-идиоты!

Вот и офис, множество бумаг, картотека растет, на столе у прекрасной и странно задумчивой Лолы какая-то газета с большой, во всю первую полосу, фотографией — кого бы вы думали? Да как раз замечательного Мануэля Кесона: высокий лоб с залысинами, стоячий воротничок и галстук в крапинку, три ордена, полосатые штаны. Любимые им танго-туфли: черный низ, белый верх. И довольно гневная улыбка.

Час шуршания бумагами, надо передохнуть, смотрю на непонятную страницу в «Санди Трибьюн». Женские фотографии в овале, подписи: Росарио Борромео, Сесилия Хавьер, Хулиа Кристобаль (на вид чистая испанка), Фе дель Мундо, прочие. Двадцать пять финалисток конкурса, победители получат поездку в Китай и Японию.

— Лола, — говорю я, подходя к ней с журналом, — не понимаю: это и есть знаменитые филиппинские красавицы? Я бы сказала, что в подобных соревнованиях должны побеждать девушки вроде вас, а вот этой, смотрите, лет сорок, и у вон той не вижу особой красоты…

Лола берет журнал, как змею. Шевелит губами. Отвечает странным голосом: это не конкурс красоты. Это конкурс популярности. Это женщины, которые в жизни что-то сделали, важное. Учительницы, врачи…

— Спасибо, — отвечаю я. — А тогда они мне могут пригодиться, это надо вырезать и подшить в папку «значительные персоналии». Прошу вас.

Возвращаюсь к себе на возвышение, через пару минут бросаю взгляд вниз — почему так тихо и не видно никакого движения? Лола, оказывается, плачет. Настоящими и злобными слезами.

Что, дьявол возьми, происходит в моем офисе?

Опять этот человек, и мне страшно. Сначала я видела его в «Манила-отеле», потом… где-то еще, ведь и вправду видела — и вот он, сдвинув шляпу на затылок и не глядя на мои окна, проходит по Виктории, мимо стайки приветствующих его уличных мальчишек (они везде, с лотками для сигарет и конфеток). Проходит так, будто и мальчишки, и вся улица принадлежат ему. Этот странный острый профиль, это умное лицо… Кто он? Почему я боюсь его?

Мрачно смотрю в газету. Итальянская война в Эфиопии приближается к концу, она идет уже на юге страны. Тем временем с понедельника, восемнадцатого ноября, начинаются французские санкции против Италии, и фашистский совет соберется завтра на Плаза Венециа, Муссолини воспользуется возможностью сделать важное заявление. Народное возмущение против Франции чувствуется еще сильнее, чем против Великобритании. Яростные выступления начались еще в пятницу, во время демонстрации французского фильма в синематографе Комма зрители требовали прекратить показ.

Реорганизация повседневной итальянской жизни потребует возвращения кэбов и лошадей, поскольку теперь цены на газолин сделают мотокэбы неприбыльными.

Тем временем в Париже палата производителей текстиля подала энергичный протест премьеру Лавалю, поскольку экспорт в Италию составляет до одной десятой всей французской торговли в этой сфере. Франция колеблется, французский премьер отказал в помощи британскому флоту, если англичан атакуют.

Кризис произошел из-за продолжавшейся отправки итальянских войск в Ливию, которая граничит с британским Египтом. Наращивания британского флота между Гибралтаром и Суэцем не ожидается. Франция предлагает: англичанам уменьшить флот, итальянцам прекратить переброску войск.

А не поэтому ли господин Эшенден забыл меня здесь? Видимо, у него есть дела поважнее?

Так, а вот это что такое. Да ведь оно происходит сегодня, сейчас. Вы хотите, чтобы я занялась японскими шпионами? Ну хотя бы дайте мне посмотреть на всю здешнюю японскую общину в сборе. Где моя шляпка? Где Хуан, не уехал на обед?

— Хуан, в Грэйс-парк, — воскликнула я, проносясь мимо окончательно обосновавшихся у моего офиса уличных мальчишек.

— Так далеко, мадам, — удивился он.

И вот он, замер в дальнем конце зеленой лужайки парка. Длинные крылья, низкая посадка — почти прижимается к земле, довольно мощный на вид мотор, но в целом — небольшой аэроплан, способный на неплохую скорость, зато мест в кабине всего, похоже, три-четыре. Почтовик или что-то в этом духе? Первую посадку, как написано в газете, сделал в Осаке, потом где-то на Формозе. Неплохо, но… Не грандиозно.

На лужайке, под деревьями, — длинный стол, где расставляются бокалы и тарелки. Ряды аккуратных японцев, в темных костюмах и по большей части в золотых очках, с ними почти нет женщин. А вот — местные девушки в платьях-балинтаваках, с цветами в руках, дети, размахивающие японскими, американскими и филиппинскими флагами. Медный бэнд покончил с маршем, и зазвучало это — нежное, порывистое, грустное:

Si supieras,

Que aun dentro de mi alma…

Его голос больше не зазвучит, говорила мне медь оркестра. Они уходят — сначала Росс Коломбо, а потом Карлос Гардель погиб, всего-то в июне этого года, его аэроплан упал на горные склоны — и кем надо быть, чтобы придумать играть сегодня его «Кумпарситу» на глазах у нас, как нарочно видящих сейчас эти крылья и мотор? Они не подумали. Им непонятно, что с нашим веком что-то не так, если его золотые голоса уходят один за другим.

Лица японцев, слушающих эти звуки, не выражают ничего.

Речи, конечно. И вот к микрофону на железной штанге выходит человек из японского аэроплана. Ну да, их там было всего трое, пилот, механик и вот этот — Фукуичи Накамура. Где переводчик?

Как интересно. А ведь он говорит на отличном английском. Не нужен переводчик.

Оказывается, это аэроплан группы газет: «Майничи», «Ничи-ничи» и еще каких-то. Газеты в моей стране становятся институцией, старательно выговаривает человек в белом хлопковом комбинезоне, и микрофон разносит его голос эхом. Газеты у нас мотивируют общественную жизнь, идеалы, экономику, политическую структуру. У тех изданий, что я здесь представляю, общий тираж три миллиона. Используют для передачи информации самые современные средства, включая аэропланы и голубей. Их, аэропланов, оказывается, у этого газетного концерна уже девять.

Совсем молодой человек, еще без неизбежных для этой нации золотых очков. Неуклюжий и скованный, как все японцы, — или они такие только за границей? Лицо… будто вырезанное из светлого дерева. Без выражения.

Мы давно перестали думать о себе просто как о японцах, размеренно произносит он. Мы — люди Азии в целом, и мир в Азии означает мир для Японии. Надеемся, что с этого перелета начнется давно необходимое коммерческое воздушное сообщение между странами. А пока что я буду слать телеграфом в свою газету сообщения с церемонии инаугурации Содружества.

Аплодисменты, цветы, снова речи.

И почему бы не подойти и не познакомиться с ним? Хотя бы для того, чтобы сделать в своей книге такую запись: если вы ловите японских шпионов и начали с того, что познакомились с человеком по имени Накамура, то вы на верном пути.

Пробираюсь сквозь толпу, вижу, что какой-то явно местный (судя по одежде) японец подводит к Накамуре… Кого? Боже ты мой, а ведь это Эдди. Гордый, при этом скромный, милый, снисходительный, угощает Накамуру сигаретой… Другой японец что-то рассказывает прилетевшему, показывает какую-то аккуратную вырезку из газеты… Все понятно. Через неделю или около того в хорошей японской газете появится большой материал про галеон. Кто же против такого устоит? Встретятся, поговорят, японец получит хорошо подготовленные материалы, вырезки из местных газет, после которых и выяснять-то много не надо. Вот так следует работать.

Пробираюсь ближе, и это уже Эдди знакомит меня с покорителем воздушных пространств, я пожимаю его мягкую руку, вижу, что он совсем мальчик и что он очень плохо понимает, кто и что ему говорит. Ну а речь он, конечно, много раз репетировал. Это они умеют.

Щелкают камеры, нашу компанию снимают все. Что ж, если это шпион, то он умеет возникать эффектно, так, что появление его заметит вся страна. С фотографиями и прочим.

Оглядываю остальных, Эдди снисходительно поясняет: вон Киоси Учияма, консул. А там — Сейтаро Канегаэ, первый и старший из японских бизнесменов, владелец «Ниппон Базара» на углу Эскольты и Плаза Морага. Только что создал Национальную каучуковую компанию. Прочие — а кто их знает, дорогая Амалия. Их ведь более четырех тысяч. Где, в стране? Нет, только в Маниле, в стране уже тысяч тридцать, в японском городе Давао, еще в горном Багио — кто, спрашивается, строил туда дорогу по американскому контракту?

Ну что ж, спасибо, Эдди, — а он уже весело машет мне рукой, его ведут еще с кем-то знакомить. Он ведь знаменит.

Ищу глазами Матильду на краю поля. Хуан, наверное, размышляет насчет того, как японцы тянут руки к его стране, вот уже и аэроплан прилетел.

Меня никто не звал на церемонию инаугурации, но что же делать, если горны и рожки с поля Уоллеса под твоим окном будят тебя еще до шести утра?

Я подхожу к окну, распахиваю его — какой бледный свет, какой холодный ветер, как он треплет флаги повсюду, сколько же десятков тысяч людей собралось на этом поле, оно — как разноцветный газон, который шевелится, гудит и содрогается.

Я иду вниз завтракать, на меня странно смотрят — я что, одна в этом отеле, не считая заметно поредевшего персонала? Что они скажут, если я сейчас вернусь к себе?

Как обреченная, выхожу наружу, пробираюсь вдоль стены Интрамуроса — какое же ясное и чистое утро! — подальше, на край толпы, пытаюсь увидеть ступени здания сената.

Никакого сената больше не будет, теперь — Национальная Ассамблея, она уже избрана.

Снова трубы, крики — длинный «кадиллак» мелькает там, вдалеке, среди конного эскорта, едет слева, от реки, его скрывает толпа. Движение крошечных фигурок на ступенях под колоннами сената, там, где сюртуки и цилиндры, и еще, кажется, пара котелков и обычных шляп.

И одновременно такое же длинное авто с кавалерией проносится справа, с бульвара Дьюи, тоже делает поворот к зданию с колоннами.

По полю прокатываются волны рева и эхо от микрофонов. Они там говорят что-то, эти люди на ступенях. Говорят долго.

Я ведь так и не видела его близко, подумала я, этого загадочного человека, который судил судью с Негроса, у которого, как я понимаю, власть теперь такая, что не снилась и американскому президенту, этого Мануэля Кесона, коего чиновники в Нидерландской Индии считают более опасным, чем Маркс, Ленин, Троцкий и Сталин вместе взятые. И, кажется, сегодня не только не увижу, но и не услышу — над полем летят только обрывки слов с американским акцентом.

Звенят оркестры, большие барабаны звучат, как кажется, невпопад и заглушают всё.

Слева, где река, какие-то войска выстраиваются для парада, скоро он начнется. И вот тут от далеких ступеней звучит совсем другой голос — чуть задыхающийся, резкий, со странным акцентом. Толпа затихает. До меня долетают слова: Господь, дай мне свет, силу и храбрость.

И гремят пушки.

7. Просто ему нравится резать головы

Мир сегодня утром стал другим. А я даже не смогла догадаться об этом вовремя.

Я сидела в дальнем углу громадной залы «Манила-отеля», вдали, у входа, звенели голоса — дамы в платьях до пола со шлейфами, мужчины во фраках, мельтешащая и сверкающая толпа, но я не знала здесь никого. Официанты с сожалением смотрели на меня.

У них сегодня бал.

А я сижу и пытаюсь справиться с огромностью смысла того, что видела утром.

Толпа. Салют. Голоса, раскатывавшиеся над полем. Флаг, тихо ползший вверх.

Это — всерьез? Это и правда произошло?

Эти американцы, как им и свойственно, сошли с ума?

Сколько в нашем мире стран? Кажется, полсотни, если судить по Лиге Наций. Но зачем разбираться, где вообще находятся Сальвадор или загадочная Литуания, если — вот она, карта, больше трети ее закрашена розовым. Это Британская империя, моя империя. И пара империй поменьше, других цветов.

И никогда, никогда, никогда ни одна страна не становилась независимой от своей империи. Переходила из рук в руки — да, было. Вот эта. И еще Куба вместе с ней. И, возможно, где-то в Африке…

А что же тогда это значит — Филиппинское Содружество? Пока — без внешних сношений, пока — под военной защитой Америки… В общем, доминион, как Австралия. Но далее — всего через десять лет — совсем, вправду настоящая страна? Вот эта? С президентом и отставным американским генералом, который создаст ей армию из ничего?

Но тогда…

Ну да, есть человек, которого все боятся, — Ганди. Однако, что бы он ни говорил, где независимая Индия? Может быть, ее и не будет никогда?

Но если такая страна будет — а эта уже почти что есть, — то как насчет меня?

Значит, и то, что я сейчас называю моей страной — Британская Малайя, — там тоже когда-нибудь произойдет похожее? Да не может быть, что это за страна, если она сегодня разделена на несколько частей с разными законами, если города там принадлежат китайцам и индийцам, а деревни — местным жителям?

А главное — кто тогда буду я? Просто португалка?

А кто меня знает на родине отца, в Португалии? У меня же дом в совсем другом месте, в малайском Пенанге, где у мокрой теплой земли летает мошкара, где по стенам беззвучно перемещаются серенькие и всеми любимые чичаки, поедая комаров… где я лет тридцать назад должна была съедать весь свой рис с тарелки, помня о голодающих в Китае детях… Это моя земля и мои чичаки.

Кстати, такие же охотятся за мошками и здесь. И растут такие же манговые деревья.

Но люди здесь с сегодняшнего дня — граждане Содружества. Вроде бы каждый, кто здесь родился. Или чья мать гражданка Филиппин. А если ты, допустим, здешний китаец или японец — то можешь стать гражданином через год после достижения совершеннолетия. Или не так?

Какой странный и какой новый мир.

— Что такое? — раздался веселый голос у меня над ухом. — Вы грустите? В такой день?

Я медленно подняла голову. Хоть один человек нашелся…

— Есть такая штука, как чужой праздник, Эдди. Но и вы, я вижу, не во фраке?

Этот юноша, кажется, не просто бывает небрежен в одежде. Он всегда слегка небрежен. Это уже стиль.

Эдди медленно повернул голову с орлиным носом в сторону счастливой толпы у дверей. И постоял так с секунду.

— Я не умею танцевать королевский ригодон, — произнес он, наконец, сдержанно. — А именно это сейчас будет происходить в «Фиеста-павильоне». Я умею делать многие другие вещи. И неплохо. А знаете что!..

Его глаза бешено засверкали.

— А знаете что, Амалия! Это не чужой праздник. Он и мой тоже. И ваш! Если захотите. Пойдемте — полчаса или час, среди людей. Я не говорю, что я — из простого народа. Это не так. Но это мой народ. И у него сегодня праздник. На Эскольту и пару улиц вокруг. Там огни, там люди. Совсем другие, чем здесь. Это незабываемо. Согласны?

— Да, но… — возразила я.

— Какие там «но». Ну да, я отпустил авто. Да вообще им почти не пользуюсь, в самой Маниле это не очень и нужно. Но вы подвезете меня на вашей Матильде. Оттуда я пойду домой пешком, это рядом, а вас Хуан доставит обратно.

— А он еще здесь?

— Еще как здесь. Я его видел, входя. Да и вообще, вы думаете, у него в Маниле есть дом? Не уверен. Он спит в калесе. Моется у кого-то во дворе. Ест где придется. Если это вас не огорчает. Он тут, у входа, хочет посмотреть на великих людей. Они сегодня все будут здесь. Ригодон, как я сказал. Но будет рад и празднику на Эскольте. Ничуть не хуже.

И Хуан действительно дежурил на своем обычном месте, слева от металлических ворот в сад, мы с Эдди пробрались туда через парфюмерные ароматы счастливой толпы у входа.

Калесу Хуан украсил флагом Содружества — бандера де либертад, по цветам напоминающий американский флаг, но с большим золотым солнцем у древка.

А каким будет флаг моей страны, если она когда-нибудь состоится? Наверное, я этого никогда не узнаю.

— С праздником, Хуан, — сказала я ему. — И тебя, дорогая Матильда.

Хуан, вежливо поклонившийся, посмотрел на меня довольно странно. Он как-то по другому относится к празднику? Матильда выглядела немного нервной.

И вот — этот купол огней, эти тысячи лампочек, сотни сияющих цепочек, переброшенные через улицу: «Сьюдад де оро», «Золотой город». И толпы, толпы людей без всяких фраков, беспрерывно болтают друг с другом совершенно не на английском языке. Никаких испанских красавиц, все, наоборот, черноволосые, носы кнопкой, но страшно оживленные и оптимистичные.

— Миллионеры покупают хорошие вещи здесь, — кричит мне Эдди сквозь щебетание толпы, — вот она, «Пуэрта дель Соль», а это «Эстрелла дель Норте»… «Хикокс» — он стал моден! Сегодня — только витрины. Все закрыто. Дураки!

Он хватает меня под руку и тащит дальше, и хорошо, что тащит, — сметут, уволокут вдоль по золотой улице, будут носить по ней, как щепку.

— «Оушеэник», Амалия! Столовое серебро, отличный китайский фарфор, но это же самое — вдвое дешевле на Онгпине, в Чайнатауне, совсем рядом. «Эстрелла» — там свадебные подарки и драгоценности, еда. «Пелисер» — лучшие ткани. А дальше, а дальше! Но сейчас вам оттопчут ноги…

То, что Эдди не совсем трезв, я уловила еще в калесе, но что плохого в мужчине, который чуть-чуть пахнет чем-то выпитым в такой день, тем более вечером?

— Отдых! — шепчет он, заводя меня в громадные церковные двери на площади Санта-Крус. — Можно присесть. И принюхайтесь!

Да я и сама это улавливаю: китайский запах камфорного масла для суставов, ветер развевает белую сутану священника, принося новые волны запаха этого масла. И колокол над головой звучит как жестянка на пагоде. И хор нежных голосов сверху пытается перекрыть гудение внизу — они болтают друг с другом даже здесь.

— Такие тут католики — самая китайская из всех церквей… А теперь, теперь!

Выходим в ночную черноту, опять толпа, дерево увешано перламутровыми полумесяцами, оно сверкает и переливается.

— Вам нужно стать филиппинкой, Амалия! А филиппинцы начинаются с ног.

И мы идем в Гандару, один из переулков у Эскольты. И вот здесь ничего не закрыто, здесь все торгуют, прямо на тротуаре, какой угодно обувью. Конечно, кожаными тапочками на ремешках, но не только.

— А это мы зовем «корчо», с блестками. А вот тут — чинелы, это уже туфли!

Я меряю чинелы, они мягкие, Эдди вытаскивает кошелек и после короткой перебранки с торговцем дарит мне туфли, ногам сразу становится легче.

Тут уж и совсем бедные улицы, толпа все такая же — не утихает, из двери какого-то питейного заведения вываливается человек попросту в майке, драной, за его спиной ревет граммофон, высокий голос чеканит короткие строки — а, вот она и ожила, та самая песня Берлина:

Я надеваю цилиндр,

Завязываю свой белый галстук,

Стряхиваю пыль с фалд,

Застегиваю рубашку,

Вставляю запонки,

Полирую ногти,

Я иду, моя дорогая,

Чтобы вдохнуть эту атмосферу…

— Ой, — говорю я и опираюсь на руку Эдди. — Это хорошо.

Ответ мне — треск и грохот из поднебесья, между крыш. Десятки огней, свист, кривые белые траектории.

— Вот ваш праздник! — кричит мне Эдди и поднимает голову к небу.

И огненные колеса, и снова свист, и россыпь выстрелов и взрывов. Как маленькая война, только на этой не убивают.

А потом я понимаю, как хорошо, когда есть вот такие переулки, где тихо.

— Офисные крысы пошли по домам еще вчера, — ехидно говорит Эдди. — Так, если пойти обратно, на Санта-Крус, то там есть «Ла Перла», а в ней едят точино дель сьело и бразо де мерседес, хорошие. Но сегодня — не пробьемся. Хотя — попробовать?

Я вижу, что лоб его блестит, и все-таки выпил он много.

— Эдди, праздник хорошо покидать, пока он не кончен. Это всегда надо делать, когда вам еще не очень хочется уходить, слышите? — громко говорю я, не сразу понимая, что в этом переулке орать не надо, тут тихо и никого нет. — Где там ваш дом и где моя лошадь? Если она, бедненькая, не умерла от этого грохота.

— Мой дом там, два квартала, — машет он рукой в одну сторону. — А лошадь — Хуан же сказал, что будет ждать здесь, в конце переулка, потому что здесь тихо. Так, мы высадились под вывеской Sabatero optical upstairs, вот. Значит — там, там, за углом, пятьдесят ярдов, — показывает он в другую сторону. — Кажется, вон задняя часть калесы, и Хуан никуда не уйдет. А о чем мы вообще говорим, давайте я вас провожу туда…

— Да нет же, Эдди, я действительно ее вижу. Спасибо вам. Вы подарили мне праздник.

Я пожимаю ему руку, делаю несколько шагов по улице, к шуму и голосам, вижу калесу — но не мою. И обнаруживаю вдобавок, что забыла где-то мои старые туфли — а что вы хотели, праздник! Зато чинелы на ногах. А если вывеска здесь, и Хуан сказал, что будет ждать в конце этого переулка… Концов всего два. Вон он, другой конец, там горит золото огней Эскольты, мелькают ноги и головы, совсем близко.

Я делаю несколько шагов по неровному асфальту, смотрю под ноги — тут может быть что угодно. В лучшем случае банановая шкурка.

— Hoy, putangina mong duling!.. — почти прошептал человек из темноты, из дверного проема. И сделал шаг вперед, спиной к грязно-желтоватому свету далекого фонаря.

И я увидела это лезвие, большое, как топор.

Дальнейшее известно и кончилось, к счастью, хорошо. Потому что из ниоткуда возникла белая тень человека, чья фамилия почему-то означала «зеленый». Если это была его настоящая фамилия.

— Итак, господин Верт. Вчера был хороший вечер. Вы спасли мне жизнь, а я…

— А вы не хотели уходить с танцев. А что касается вашей прелестной узкой юбки, то к ней недоставало еще одной важной в этих краях детали туалета. Вы знаете, что такое воскресная мантилья? Она нужна здешним дамам, чтобы прикрыть драгоценности, потому что к мессе на рассвете они идут напрямую из клуба после бурной субботней ночи. А потом уже — спать.

— Но вы мне простили отсутствие мантильи.

— Бесспорно.

Утро после праздника — особенно такого, как получился у меня, — вот оно: город грустит, людей почти нет, везде обрывки бумаги на сером асфальте. И строчки газеты примерно с таким текстом: мэр Манилы Хуан Посадас без белого солнечного шлема — это уже не мэр Хуан Посадас. Но на инаугурации он был признан самым элегантным из всех, носивших цилиндр и державших трость. В наклоне его цилиндра и изяществе сюртука было что-то дьяволское. Он потряс публику и бросил вызов самому наследнику британского престола Эдварду. Никто не узнал бы в этом человеке в цилиндре бывшего лукового фермера из Мунтилупы.

В общем, вчера всем было весело. А сейчас — уже сегодня.

— Я в чем-то сильно ошиблась в эти первые дни здесь, господин Верт, — признала я. — Хотя ведь замечала, что слишком все легко получалось, буквально в один день. Но не волновалась. Не думала, что возможно такое, по крайней мере так быстро… Зато стало интересно. Итак, у нас две версии того, что там случилось, в переулке.

— Этот молодой человек, который привел вас в ловушку и вдруг исчез. Он — первая версия. А вторая — это ведь я?

— Конечно, господин Верт.

Он строго посмотрел на меня этими странными — все-таки, оказывается, серыми глазами. Ему очень, очень нравилось быть подозреваемым.

— Но вы не могли заранее знать, что я окажусь в этом переулке, — сказала я.

— А зачем мне было об этом знать? — с удовольствием опроверг меня он. — Допустим, так. Мы с апашем шли за вами, беседуя о погоде и войне в Эфиопии, потом он увидел, что случай удобный, занял место в темном углу, я временно отступил, потом вовремя появился — и вот вам! Приятное знакомство состоялось. Ваше доверие завоевано навсегда.

— Шли за мной с апашем от самого отеля? И вы не взяли револьвера, чтобы не застрелить случайно вашего сообщника?

— А, допустим, у меня нет револьвера! — с азартом отозвался он.

— И как же вы собирались меня спасать? А вдруг я забыла бы свой пистолет у зеркала, рядом с большой пудреницей?

Пауза, господин Верт в раздражении откидывается на подушки кованого металлического стула. Белый альпаковый костюм сидит на нем так, будто это фрак.

— Подозреваемый из меня пока — полный провал, — признает он. — Но не надо мне полностью доверять. Кто знает. Может, я все очень сложно, очень тонко придумал.

— Не буду доверять! — успокаиваю его я. — А вот тот молодой человек — тут все интереснее. И ведь до конца никак не скажешь точно… И это все-таки могла быть случайность, просто появился бандит… А главное, зачем и почему… Но подождите, Верт, с вами еще не все ясно. Каким образом вы вообще там оказались, с апашем или без? Вы сказали, что присматривали за мной. И каким образом? Вот мы с этим юношей выходим из отеля, садимся в калесу. А вы сидите в кустах у входа?

— Нет. Сижу вовсе не я. Вообще-то вечером я вполне мог быть не у себя в отеле, и тогда все могло выйти куда хуже, чем вы думаете. Но я там был. И конечно, я взволновался — вы ведь впервые оказались в такое время в подобном месте. Ну а от отеля до Эскольты совсем близко. Пять минут хорошей лошадью. У отеля всегда кто-то дежурит с калесой.

— Звонок откуда?

— С Эскольты, конечно. Они ехали за вами от отеля на второй калесе. Потом один звонил, второй и третий шли за вами. Один из двух работал челноком, докладывал тому, что у телефона, бежал обратно. А своей базой самый главный из них сделал одно вкусное место. Кажется, «Ла Перла».

— Я чуть туда не зашла!

— Недалеко от «Санта-Аны», между прочим. Оттуда и звонил, за пять сентаво. Хотя когда я приехал и увидел эту уличную толпу, то понял, что если бы вы с вашим провожатым шли побыстрее и по менее очевидным маршрутам, то дело было бы плохо. Они бы потеряли вас или друг друга. Так что вам еще раз повезло. Они очень быстро бегают, конечно, отлично проскакивают сквозь толпу, а вы не могли через нее пробиться, и это помогло. Вдобавок вы сначала пошли как раз в направлении телефонной засады, на Санта-Крус, и они делали все более короткие броски. А тут и я подъехал и взял дело на себя.

— Кто — они? У вас тут что — целая армия?

— Мадам Амалия, вы что, не читали «Шерлока Холмса»? Это же так просто.

— Так, так… уличные мальчики. Вот эти, которые поселились у моего офиса?

— Конечно. Израсходовали вчера много сентаво. Меня, увы, ждет счет. Зато они знают настоящие цены. На калесу, например. И им проще, чем мне, было сидеть в кустах у отеля. Или еще где-нибудь. Они и сейчас вас подстерегают за углом, не сомневайтесь. Но вы же не будете показывать вида?

Э, нет, не так все просто, сказала я себе. Про сентаво мы еще поговорим. А пока что…

— Верт, всего этого не могло быть.

— Почему же?

— Мы с вами говорим сейчас на французском. И вы сами сказали, что английский…

— А вы думаете — мальчики говорят на английском? Уличные мальчики?

А ведь он прав. А тогда…

— Я начал с ними разговор вот с чего, — сказал он. И приложил руки к сердцу, мучительно сморщив лицо. — Это означает, что я страдаю от любви. Потом я показал им на ваше окно. А дальше — вот так… (он изобразил двумя руками что-то вроде бинокля у глаз). И если вы слышали детский смех на углу, так будьте уверены — им мой язык был понятен. И даже симпатичен.

— Но, Верт, у меня в офисе две женщины!

— Две? — поднял он брови, сморщив лоб. — Какие еще две, о чем вы?

Более милого человека на свете быть не может, подумала я. Чтобы он не заметил Лолу? Чтобы вообще кто-то ее не заметил? Только очень умный мужчина может так изящно сообщить вам, что вы — единственная.

— Главный мальчик, правда, тоже показал мне два пальца, — признал он, наконец. — А я сделал вот так…

Он продемонстрировал жест ладонью вниз, ближе к каменным плитам пола.

— И ваша длинная секретарша их больше не интересовала, — завершил он. — Да и вообще, даже мальчики понимают, что миниатюрная женщина интереснее. Ее так хочется защитить.

Мы обменялись улыбками.

— А почему вы не спрашиваете, как мне этот мальчуган докладывал по телефону? — неожиданно сказал Верт.

— И правда, как?

— А вот так: «Мадам, мадам! Плохо! Эскольта, Санта-Крус! Сейчас! „Ла Перла!“» Ключевое слово тут было «плохо». Он ведь мой мальчик, ему должен был быть страшно неприятен ваш местный провожатый.

— Впечатляет. Ну что ж, тогда давайте о самом интересном, — предложила я, оглядывая дворик.

Это же тот квартал, где и мой офис. Это, собственно, почти сзади офиса. Надо только пройти в эти громадные ворота на железных засовах, внутрь, в глубину. И вот вам — пористый булыжник, серый цемент в его щелях, двор, скульптуры, галереи, пальмы и олеандры. Лабиринт, где мох и вьюнок, тихо и прохладно. И ни одного человека.

— Вообще-то мы во дворике моего отеля, и сейчас нам принесут настоящий чоколато, — мечтательно сказал Верт, и я удивилась: простое слово — чоколато — но что он с ним делает, как он вкусно его произносит! Вот я же это теперь вижу: оно в толстой чашке, бесспорно шоколадное, сначала обжигает язык, потом чуть не режется ложкой, и еще тут обязателен стакан горячей воды.

— Ваш отель? Вот почему вы постоянно проходили мимо моего окна, — заметила я. — Хорошо, давайте разберемся, что же с нами тут произошло. Ну, для начала: опишите, пожалуйста, как выглядит господин Эшенден.

— Немножко как крокодил, — мгновенно отозвался Верт. И превратился на миг в другого человека: приподнял острый подбородок и уперся в меня немигающим взглядом. Да у него даже глаза в этот момент стали темными!

«Он актер?» — подумала я.

— Отлично, Верт. Или, скажем так, пока достаточно. Нет, не совсем. Где вы с ним познакомились?

— А вот это… — негромко сказал он, — наверное, не надо вспоминать. По крайней мере в этом раю. Последняя же встреча — на его «Вилле Мореско» на Лазурном Берегу.

— Хорошо… Итак, вы приехали сюда по его просьбе. И с тех пор никаких вестей?

— Ну почему же. Сначала была телеграмма в ответ на мою. Через вашего, кстати, консула. И там было сказано насчет вас. Так сказано, что я понял, о чем речь. Но и всё. В конце октября. А потом, видимо, что-то случилось.

— Я приехала в самом конце октября, и мне никто вообще не слал телеграмм. И вам тоже, именно с этого момента. Совпадает. Позвольте мне быть нескромной, Верт. И спросить вас — а что вы должны были здесь делать? Итак, вы профессор университета…

— В отличие от вас, дорогая Амалия, которая будет меня подозревать всегда, я все-таки точно знаю, кто вы. Поэтому не вижу оснований, чтобы не сказать. Некоторое время назад появились сообщения, что японская империя поменяет политику в отношении этой милой страны. А политика, как вы знаете, меняется не просто так. Сначала составляются доклады, потом заседают министры… Кто же делает доклады? В этом как минимум участвуют какие-то новые люди, они приезжают, с кем-то встречаются, что-то обсуждают. Это не может быть рыбак или мелкий торговец. Но сюда в последнее время из заслуживающих внимания японцев прибыл только один человек. В мой университет. Его зовут Масанори Фукумото. Поехал на деньги Общества международных культурных отношений.

— Он существует, этот ваш Фукумото?

— Ну а почему нет. Я же провел, как уже сказал, две недели в Токио, в Университете Риккё. Фукумото существует. Профессор экономики Токийского императорского университета. Приехал в Университет Филиппин. Точно как я — денег не просит, работает по программе, оплачиваемой из Токио. А здешний университет интересуется японской конституцией и политической системой, некоторые хотели создать Филиппинское общество в Японии и здесь такое же общество, только наоборот, в общем, обычное дело.

— И вы смотрите за ним, не зная японского?

— Уже знаю одно слово. Хирипин.

— Что это?

— Филиппины. У них там проблемы с некоторыми буквами. А потом, Фукумото очень хорошо знает французский. Что же касается меня, то вы не представляете преимуществ человека, который не знает какого-то языка. Он очень многое замечает. Ну как слепой, у которого обостряется слух… И никто от такого человека не ждет, что он что-то поймет.

— И что же вы поняли?

— С кем он общается. Как к нему относятся другие японцы — с большим уважением. Их местная коммерческая община дает ему переводчиков по первому сигналу, например. В общем, это фигура. Ну а что мешает настоящему профессору слать сообщения на холмы Ичигая? Там мозговой центр японской армии. Или по другому адресу в том же Токио. Но все-таки хорошо бы прочитать их, эти сообщения. Или черновики. И вот тут у меня возникла проблема. Во-первых, я не знаю, кому писать о том, что я обнаружил. А кроме того…

Господин Верт нетерпеливо пошевелил плечом.

— У Фукумото есть какие-то бумаги, он что-то пишет, — заметил он. — Не особо скрываясь. Потом, правда, куда-то относит. Но в целом нет особых проблем с этими бумагами разобраться. Переводчики есть не только у их торговой палаты. Фотостаты сделать можно. Но для этого требуется некоторое количество…

Он замолчал.

Ну конечно, поняла я. Это мне свойственна некоторая экстравагантность в отношении финансов. Но он…

— Верт, вам никто не дал денег?

— Я провел год в Америке, и какие-то деньги у меня были и еще есть. А потом мне, конечно, должны были как-то их передать, — снисходительно признался он. — Но поскольку этого не произошло, то я сижу тут и размышляю: а может быть, ничего уже не надо? Может быть, я все прекращу и поеду, как и собирался, в Шанхай?

— В Шанхай?

— Ну, — посмотрел он поверх моей головы странно неподвижными глазами, — это сложная история, не хотел бы вас ею беспокоить. Но я планировал после Америки пожить в Шанхае некоторое время. Мальчикам я, конечно, заплачу, на это у меня денег хватит, — неожиданно весело завершил он.

Итак, все-таки японцы. Бесспорно японцы.

— Но вы хотя бы можете зайти к нашему британскому консулу, а я…

— Зайти? И что я ему скажу? Или — что скажете ему вы?

Верно.

Так, давайте посмотрим, как все развивалось. Меня сначала никто не предполагал беспокоить, зато поездка Верта готовилась заранее. Он провел долгое время в Америке, а потом… В любом случае — заранее подготовленная миссия, связанная с новой политикой Японии. А дальше — с места сорвали меня, поскольку произошла странная история с перефотографированными документами генерала Макартура, на которых появились японские пометки. Это одна история или две? В любом случае они связаны с Японией, новыми Филиппинами. И в любом случае здесь нечто и вправду происходит, что-то дрянное, кто-то допустил ошибку, и очень чувствительную, иначе зачем бы вспомнили обо мне?

Далее же… мы с Вертом вдруг оба оказались в пустоте. Что-то пошло уже совсем не так. Допустим, разрушено какое-то звено в цепочке, через которое должна была передаваться нам информация. Такое случается.

— Видите ли, Верт, почему я так хотела побеседовать с вами серьезно, — проговорила я. — Потому что услышала от вас вчера, что вы здесь — профессор, изучающий что-то японское. Но ведь и причина моего появления в Маниле тоже имеет отношение к Японии. А еще вас просили присматривать за мной, что оказалось очень кстати. Я, может быть, не должна была даже знать о вашем существовании, не говоря о том, чтобы вот так сидеть и с вами общаться. Но раз они нас тут забыли, то кто же нам может помешать…

Он, конечно, не стал задавать мне вопросов о том, какими именно японцами я должна была интересоваться. И правильно сделал.

— А знаете ли что, — сказала я ему. — Мне кажется, что прервавшаяся связь для нас — не повод, чтобы паковать чемоданы. В конце концов, если дело только в деньгах, то вы заплатите мальчикам… А я… за все остальное. Где живет ваш японский профессор?

— За тем углом, — показал Верт. — Вот мои окна, это «Дельмонико». А он живет там, в «Пальма-де-Майорка». И я его выбор не одобряю. Это даже не заурядный отель. Это развалина.

— Итак, допустим, можно попросить ваших мальчиков пробраться в номер к этому… Фукумото, так? Стащить у него бумаги. Потом вернуть на место, через час.

— Но вам придется тогда искать этот громоздкий аппарат, который делает фотостаты? А не опасно ли это?

— Я сделаю лучше. Я куплю фотомастерскую. Где-нибудь за углом. Я же собиралась тут во что-то инвестировать?

Вот когда я поняла про Верта одну интересную вещь: не то чтобы его совсем не интересовали деньги, не то чтобы он совсем уж одинаково относился к бедным и богатым людям. А просто… Ну покупает женщина на свои деньги фотомастерскую. Но ему интереснее другие вещи. Он размышлял о них и барабанил пальцами по столу (на котором, добавлю, стояли уже пустые чашки от этого самого «чоколато», да еще и явно сделанного со вкусным буйволиным молоком).

— Все-таки не надо этого делать в моем университете, — задумчиво сказал он. — Я пойду в Атенео.

— Вы о чем? А, понимаю, там тоже есть переводчики с японского?

— Как ни странно. Там вообще-то всё есть. Амалия, вы приняли великолепное решение! Я, признаюсь, уже успел загрустить.

— Я знаю, знаю, вы не хотели отсюда уезжать!

— Конечно, нет! — с вызовом сказал он. — А вы хотели? Вот если пройти туда, среди этих загадочных стен, знаете, что там будет? Нет? Вам никогда не приходило в голову посмотреть, как выглядят эти дома изнутри?

Мне это приходило, и неоднократно, дело в том, что мы с Лолой получили право пользоваться теми же туалетами, что и обитатели дома, во внешней, уличной стороне которого помещается офис. И я уже была знакома с этой мистерией здешних туалетов, с их длинными рядами кабинок и легким запахом хлора, с большими каменными блоками пола. Но говорить об этом не слишком хотелось.

— Там же целый мир! Я сначала, когда попал сюда, думал, что это какая-то Севилья: белые стены, кружево черных металлических решеток на втором этаже. Но в университете говорят, что Севилья не такая. Это, представьте, карибская архитектура, и как это ее занесло в Азию. Нет, вы и вправду не заходили в эти дворы? Вот представьте: на втором этаже, у балюстрады, сидят хозяева — старая испанская пара, настоящие испанцы, они владеют всем домом, и все знают, что у них потрясающая квартира, со старой мебелью, там птицы в клетках и бонсай с апельсинчиками. Сидят и рассматривают своих жильцов внизу, во дворе, полностью закрытом от улицы. А в этом дворе в одном углу говорят о мировой политике, в другом поют и танцуют. Это же потрясающе!

— Я попробую зайти.

— Они еще угостят вас чем-то вроде кофе, будьте уверены!

— Но мне пока хватает вот этой главной улицы за углом.

— А вы когда-нибудь ходили по ней совсем вечером, когда загораются огни? Попробуйте. Она вся светится, витрины китайских магазинов — вы их видели? Вышитые органзовые платья, шелк и дамаск, разноцветные гобелены, шкафчики черного дерева, испанское кружево, веера, жемчуг, камни. Слушайте, это же какая-то пещера Али-Бабы! А рядом — еще одна! И еще!

Как же с ним легко. Как хочется все время смеяться. Почему я его боялась?

— И все было бы хорошо, — сказал он после паузы, — если бы не эта история в темном переулке. И какое, интересно, отношение имеют к ней наши с вами японцы?

— Знаете, Верт, — наклонилась я к нему, — одна… Один мой знакомый как-то раз взялся составлять книгу, руководство к отлову японских шпионов. И мне кажется, что сегодня к ней родилось очередное добавление. Примерно такое: если ты ловишь японских шпионов, а голову тебе пытается отрезать филиппинский бандит, то это еще не обязательно значит, что он любит японских шпионов. Может быть, он просто очень любит резать женщинам головы.

8. Если бы ты знала

Музыка звучит, она торжествует, она жива. Si supieras — «если бы ты знала», поет Гардель. Вырываясь из окон, музыка плывет вдоль мощенных булыжником улиц по этому городу в городе. А значит, он теперь — мой город.

Происходящее почти необъяснимо. Мало кто представляет, как воспринимает португалка испанскую речь. Как мерзкую шутку: каждое из знакомых мне с детства мягких и добрых, будто пришептывающих слов — как бы обгрызено, изуродовано, произнесено с неприятным деревянным акцентом. А если вспомнить, что делали с нами в прошлые века наши испанские соседи… И неважно, что я в Португалии была всего однажды. Чувство презрительной ярости приходит просто от звука испанской речи.

Но оно исчезает, когда поет погибший над Андами аргентинец Гардель:

Los amigos ya no vienen

Ni siquiera a visitarme…

«Друзья ко мне уже не ходят, никто меня не навещает» — бедненький. На самом деле у Гарделя друзей был целый мир. Был и остается. И даже здесь, на краю совсем другого океана, его «Кумпарсита» — что-то вроде местного неофициального гимна.

И я готова петь ее на испанском, которого не то чтобы не знаю — это наш язык, только испоганенный до невозможности… просто я не хочу его знать… а петь все же хочу.

И не только «Кумпарситу» — вот весело подпрыгивают звуки совсем другой гарделевской песни, про четырех американок, влюбившихся в кого-то в Буэнос-Айресе. «Делисьоса креатура перфумада» — да это же я, изумительное надушенное создание. Я сегодня-завтра поеду на эту их Эскольту, в переулках которой режут головы, у меня уже целый список дезидератов — посмотреть, есть ли тут мои любимые духи, «Гималайский секрет»… Конечно же их нет, они продаются в британском мире, а здесь — американский, несмотря на Содружество, которое вообще непонятно что значит. Но мне еще нужна масса вещей, просто потрогать их на прилавке, потому что я — изумительное создание, это всего лишь правда. И вы, все остальные, — вы тоже изумительны.

Тут в офисе появилась с пачкой бумаг Лола, великолепная Лола, мы пообщались с ней на тему нескончаемой облавы на капитана Куласа. Лола, а его когда-нибудь поймают? Никогда. Потому что констебулярия ищет человека с лошадью и большим ананасом в руке, а без лошади и ананаса?.. Лола смотрит на меня так, будто я не в своем уме. Но на всякий случай замечает: Куласа каждый полицейский знает в лицо, и пьет с ним джин, и считает это за честь, а ловить не будет.

Я продолжаю свою работу, смысла которой пока не вижу, но он вполне может быть — «Сакдал», японский след в сакдалистском бунте… Расследование по мятежу, оказывается, вел сам генерал-губернатор Мэрфи (тогда верховная власть в стране), он и его команда пришли к выводу: никаких внешних влияний, тут все влияния местные. И это не шутка, потому что на днях Мэрфи своим последним актом выпустил из тюрьмы почти всех сакдалистов!

Еще раз, и медленно: сакдалисты, как считает здесь всезнающая пресса, никак не связаны с моими старыми, по одному интересному делу в Куала-Лумпуре, знакомыми — коммунистами, или Коминтерном. И с японцами тоже никак. Но ведь кто-то такую мысль до прессы донес? Кто-то все знает про бунт «Сакдала»?

«Сакдал» теперь — легальная партия, у нее есть депутаты, особенно в местных собраниях, выступают за немедленную и полную независимость от Америки.

Но ведь Рамос, вождь этой странной партии, так и сидит в Токио…

Хорошо, а теперь — капитан Кулас. Ну и история. Это, выходит, никакой не «Сакдал», а отдельная песня, то есть другая банда бунтовщиков. Кулас не один, еще есть Теодоро Аседильо. Не так уж далеко от Манилы, в провинциях Лагуна и Тайябас, эта парочка организовала коммунистическую — якобы — группировку «Анак павис».

Итак, городки…

Я уже знаю, что такое эти «побласьон»: это где есть пресиденсия — мэрия, церковь, кафе; две хорошие улицы (побеленные дома с черными кружевными металлическими решетками на втором этаже), прочее — хижины, крытые соломой.

Итак, городки Лонгос, Пакиль, Балианг, Пангил, Мабитак у подножия — чего? Низких сьерр, хм. Там и орудовал Теодоро Аседильо, он же Додо, местный царь и бог. Примерно как его друг капитан Кулас. В общество «Анак павис» в этих городках записывают даже новорожденных. Кулас — этот царствует скорее в Маниле, хотя вообще-то неизвестно где. А Аседильо — так-так, был лучшим в классе, а ведь не все в этой стране учатся, бывший бегун-спринтер, сначала остался работать в своей школе, учил детей, потом стал шефом полиции городка Лонгоса…

Он был учителем? И шефом полиции??

…и изгнан оттуда за неподчинение начальству. Значит — народный герой. Пять лет назад создал «Анак павис», а потом перебрался в Манилу, где организовывал забастовки. Всегда успешно избегает ареста, недавно его видели в кабаре с двумя сыновьями капитана Куласа. Выступал на митингах по поводу выборов в ассамблею.

Как он с Куласом работал: вызвали к себе школьного учителя (ну понятно — бывший коллега), того привели на место встречи с повязкой на глазах. Сказали ему: теперь ты будешь платить нам один песо в месяц за защиту. И так обработали несколько школ, а обычные семьи платят им 30 сентаво… А, плюс еда.

Далее: банда (или бандиты?) в этой стране называются бандолеро. Храбрый офицер констебулярии, капитан Анхелес, отмечает, что уж лучше воевать с мусульманами-моро на южном острове Минданао. Моро выходят на бой все сразу, сражаются лицом к лицу и до конца. А эти «бандолерос» не сражаются никогда. Неуловимы.

Да, так вот — бывший полицейский Аседильо, он же Додо. Сейчас его ищут по поводу четырех убийств и шести похищений, и в целом как угрозу миру и обществу. Маленького роста. Тонкие ноги. Особенность почерка: отрубает головы большим боло. Иногда одним ударом.

Я положила досье на стол и долго сидела без движения.

Какая честь — лично столкнуться с «Додо» Аседильо. И как же я эту честь заслужила?

Ну да, он еще и бывший бегун-спринтер. Что я лично и наблюдала. Бегун зигзагом.

И никаких японцев даже близко. Откуда бандиту из Лагуны знать японцев? Или это они знают его?

Да все я выясню. Потому что я изумительное создание, и в чем-то даже успешное. Коммерчески успешное в частности.

Моя компания заработала первые деньги. Ко мне в отеле подобрался страшно улыбчивый местный молодой человек, как оказалось — один из секретарей господина Хауссермана, или «судьи» Хауссермана. Этот американец в отеле живет уже несколько лет, не знаю, богаче ли он местных магнатов — братьев Элизальде, друзей президента, но все-таки — «золотой король» Бенгета, чуть не первый, кто понял, что скрывает земля далеко на севере от Манилы, там, где горы и город Багио.

Молодой человек сказал мне, что «судье» срочно нужны три человека, с таким-то образованием, которые смогут работать над его новым проектом, половину времени проводить в горах Бенгета. Но если у меня таких нет, то у него, молодого человека, есть пара родных…

К этому моменту я уже хорошо знала, что родные обоего пола — проклятие этой страны, и Хауссерман не зря обратился к моим «человеческим ресурсам», он уже знал, что лучше умереть, только не позволять своим людям тащить в его компании всю родню.

Наступил звездный час Лолы. Никакой печали мадонны, а тотальное «никаких проблем» — Лола начинала телефонировать на английском (две фразы, чтобы знали, что имеют дело с образованным человеком), потом в ее речи возникали испанские слова, а в конце целые пулеметные очереди того самого языка — как же он называется? — их, кажется, тут несколько, на одном только этом острове в ходу минимум два, тагальский и илоканский).

Проблема была в том, что персонажи из нашей с Лолой картотеки, оказывается, записаться-то записались, но не очень верили, что это мы всерьез. И вот моя несравненная помощница орала в трубку на операторов газолиновой станции, по соседству с которой жили наши кандидаты, или звонила в какую-то кариндерию, где местные жители покупали что-то сладенькое, еще одно проклятие страны. Требовала найти Хосе такого-то или Лурдес такую-то с соседней улицы.

Я представила себе, как Лола устраивается на другую работу — на должность «хелло-герл». Телефонная станция: ряд женщин между перегородок, втыкают и вынимают какие-то провода с жесткими наконечниками, звучат голоса «линия занята», «номер, пожалуйста». Переключаются рычаги, блестит латунь. И все косятся на Лолу, не веря, что она и вправду тут работает.

Пока, впрочем, это она, наоборот, с разговора с этими «хелло-герл» начинает свою миссию. А потом, поправив ангельские локоны, прыгает в мою калесу и выдает Хуану какой-то совершенно загадочный для меня адрес. И несется туда, чтобы лично, за шиворот, тащить мои «человеческие ресурсы» в Интрамурос.

А они еще сопротивляются, потому что ведь ноябрь, только что была инаугурация Содружества, фейерверки не все отгремели, а совсем скоро — через месяц — Рождество. Какая может быть сейчас работа? Родные прокормят.

В итоге, впрочем, «судья» Хауссерман не только получил команду для нового проекта, но на мой счет у банкира Теофисто Морено легли деньги. Настоящие деньги. Лола посмотрела на меня и завизжала от радости. Она что, тоже не верила, что мы тут работаем всерьез?

Ну отлично. А теперь — о чем там мы договаривались с Вертом?

— Лола, — сказала я, — есть еще заказ. Особый. Какой угодно человек, разбирающийся в фотографическом деле. Должен знать, что такое фотостат. Мастерскую будем для него открывать от имени клиента где-то неподалеку, это нам тоже оплатят. Да-да, возьмем его сейчас. Хоть сегодня.

И Лола зарылась в картотеку заново. Что самое смешное, человека такого нашла, никаких проблем. Я уже его видела — местный китаец с христианским именем, Джефри, что ли, и какой-то там фамилией.

Скоро у меня будет своя фотомастерская с этим громоздким прибором для… как? Фотостатирования? Японские шпионы, берегитесь, настал ваш час.

Впрочем, в жизни есть и другие радости.

— Дорогой майор, то есть — Айк, хватит от меня прятаться. Я на вашем месте была бы так же осторожна, но ведь сказал же мне генерал, что я могу к вам иногда обращаться?

Айк, как я заметила, еле сдерживал смех, по крайней мере его большие марсианские глаза странно блестели.

— Спрашивайте, Амалия. Спрашивать — можно.

— А отвечать — это уже другое дело, понимаю… Но тут никаких военных секретов. Америки или Содружества. Два забытых эпизода весны — начала лета. Бунт сакдалистов и вот эта странная история с покушением на президента Кесона, когда ваша пехота заслонила его телами на пристани после поездки в Америку. Расследование вели люди Мэрфи из Малаканьянского дворца. Куда вселился теперь Кесон. А нельзя ли мне посмотреть на детали этой истории? Как вы помните, там слово «японцы» ведь упоминалось. Надеюсь, эти документы не сожгли за ненадобностью.

— Сакдалисты? Ваши деловые интересы здесь расширяются, Амалия?

— А так всегда сначала бывает. Тыкаешь пальцем наугад. Интересуешься попросту ерундой. А все вокруг считают, что ты занята чем-то страшно серьезным и опасным…

— Да? Правда считают?

— Конечно. Но и вы в том же положении. Я представляю себе, что бы вы подумали, если бы я рассказала о своих представлениях насчет того, чем занимается ваша военная миссия.

— Она пишет бумаги, — мгновенно отозвался Айк. — Несекретные. А потом их будут обсуждать в местном парламенте.

— Ой, — сказала я уважительно. И Айк опять подозрительно блеснул глазами.

Тут по отполированным квадратам пола подошла очень приятная дама — из тех, кто дополняет костюм, даже в тропиках, белой шляпкой, длинной ниткой крупного жемчуга на шее и белыми матерчатыми перчатками до локтя.

— А это Мэйми, — сообщил мне Айк. — Не хватает только нашего с ней сына, но мы сдали его в военный пансионат в Багио. Впрочем, это, наверное, секрет.

— Амалия де Соза, международная авантюристка, — представилась я Мэйми. Тут Айк все же фыркнул, оперся на стойку бара и сдавленно сказал «ха-ха».

Мэйми, кажется, я понравилась.

И попутно каждый день под цоканье копыт и фырканье Матильды слушаю все новые истории про президента Кесона. На этот раз — про зубы.

Значит, так: подходит к нашему пресиденте его друг Томас «Томми» Оппус, просит у него тысячу песо. Карамба, говорит пресиденте, я дал тебе пятьсот на прошлой неделе. Мне нужны новые зубы, говорит Томми, открывает рот и показывает: и правда нужны. Пуньета, что с зубами, ты подхватил какую-то болезнь от девушки? Ну а что мне остается, сеньор пресиденте, когда вам достаются лучшие, а мне — вот такие?

Что такое «карамба», я знаю, а вот «пуньета»… В итоге — как же не выучить ненавистный испанский, перемещаясь по Интрамуросу?

Со мной что-то происходит, трудно усидеть на месте. Лола занята делом — я подсмотрела на ее столе, когда та выходила: она, оказывается, в свободное время занимается одной очень интересной папкой с переводами, один такой перевод — с японского, как ни странно! — перепечатывает в четырех копиях с синей копировальной бумагой. Из «Майнити». Грандиозный проект постройки манильского галеона, пробуждается сознание и историческая память народа, почти сорок лет находившегося под управлением американцев. Что за самосознание воцарится в итоге — испанское, как до Америки, или филиппинцы вспомнят, что принадлежат, как и Япония, к азиатской семье народов?

А вот тут, в папочке, публикация «Лос-Анджелес таймс» на ту же тему и еще что-то о галеоне.

Об Эдди скоро будет писать весь мир. Молодец.

И черт с ней, с Лолой, если у нее есть свободное время — то пусть себе… А у меня это свободное время уж точно есть, и мне оно не нравится, что мне с ним делать…

Тут вдали раздается неизбежный свист ледяного завода.

Так, Матильда мне не нужна, до Августина десять минут, направо пешком по сказочной Калле Реаль, мимо китайских пещер с сокровищами и японских шпионов с их мороженым.

— Отец мой, я согрешила!

— Поскольку вы говорите это за десять ярдов до исповедальни, дочь моя, то грех, видимо, ужасен! А ваши блестящие глаза говорят о том, какой это грех. Признаки знакомые.

О чем он? Что за знакомые признаки?

— Я согрешила, две недели не видя вас.

— И только? Странно. Но отпустим. В исповедальне или вне ее. Я ужасно рад вас видеть, Амалия.

Отец Артуро и правда рад, он стоит у деревянной исповедальной кабинки номер двенадцать, под нефом, где Иисус умирает на кресте и где памятная плита неизвестного мне Хосе Фортиса.

— Отец Артуро, у меня благодаря мгновенно найденному вами офису столько дел… И я каждый день проезжаю мимо… Но сейчас одно из этих дел явно по вашей части. Отец Артуро, кто такие Урданета?

Если я ждала, что при этом имени он содрогнется и побледнеет, скажет «не произносите это так громко», то ждала напрасно. Он всего лишь пожал плечами:

— Ну старая семья местисо. Возможно, одна из самых старых в стране.

— Я столько раз слышала это слово — местисо…

— Хорошо. Я испанец из Барселоны. У меня нет примесей местной крови. А вот если бы я не был священником, женился бы здесь на филиппинке, а дети от этого брака вышли бы замуж за другую такую же семью, но с явными примесями китайской крови — внуки были бы стопроцентными местисо. Три крови. Классический рецепт. Нет никого в высшем классе здешнего общества, кто не был бы местисо и не знал бы всех остальных местисо.

— Так. Значит, Урданета…

— Да пойдемте, я все вам покажу. Может, и кого-то из них во плоти. Что-то Урданета в последнее время сюда зачастили.

— Что — их много?

— Семья, по местным понятиям, это человек пятьсот. Но сюда ходит один молодой человек, выпускник Атенео, между прочим, и еще две дамы. Ну по праздникам, не сомневаюсь, их тут десятки, и все Урданета. Вот сюда… И сразу направо и вверх…

«Какие еще две дамы из рода Урданета?» — думаю я.

— Отец Артуро, а этот молодой человек — он точно Урданета?

— Да, да, это известно, в Атенео не берут непонятно кого…

Мы идем по чуть покосившимся, протоптанным за века плитам на громадную лестницу вверх, в совсем другой Сан-Августин. Сначала — на хоры над церковью, к органу, отец Артуро показывает свою гордость, ноты в древнем фолианте, каждая размером с кошку: органист был почти слеп. Потом — нескончаемый ряд стрельчатых арок, внизу сад, дорожки, пальмы, тонкая струйка фонтана, почерневшие контрфорсы стен. Белые рясы монахов вдалеке.

И темные картины в залах, где даже днем светят люстры — старый хрусталь и серебро.

— Ну вот он, — говорит отец Артуро.

Брат Андрес де Урданета, читаю я металлическую табличку, вглядываюсь в это молодое лицо — длинный острый нос, очень высокий лоб. Это не воин, это нечто совсем другое.

— Так кем же он был? — тихо спрашиваю я.

— Урданета — его звали «тот, кто сумел вернуться»… Он был испанцем из Ордизии, штурманом и навигатором, Амалия. Одним из наиболее образованных людей своего времени. И — августинцем. Это самый старый здесь орден, который первым прибыл сюда, в шестнадцатом веке, сначала с Магелланом, а потом — с Легаспи, когда после Себу дело дошло до Манилы. Августинцы принесли сюда гуаву и кофе, апельсины, камоте и калабасу. Да и капусту с редиской тоже. И конечно, все документы о великих августинцах — здесь, у нас.

Я задумчиво глажу рукой раму в позолоченных деревянных завитушках. О, какое у него лицо — и почти ничего общего с Эдди, разве что кроме сверкающих глаз.

— И он вернулся… Откуда?

— Из Мексики. Архипелаг завоевывали из Мексики. Легаспи был военным командиром экспедиции, но ведь надо было, вслед за Магелланом, переплыть океан. Военных талантов тут недостаточно. А еще надо было понять, зачем переплыли. Галеонную торговлю начал Андрес де Урданета, дорогая Амалия. Китайский шелк и фарфор в обмен на американское серебро. Он создал первую карту отсюда через океан до Акапулько. И ведь как ни странно…

Отец Артуро тоже погладил раму рукой:

— Галеонов давно нет. Но — мексиканские доллары из тамошнего серебра веками были лучшей монетой восточного берега в Китае. И сейчас так! Они в обращении!

Мы тронулись обратно по пустым галереям.

— Ах, какие здесь карты, Амалия! — улыбался отец Артуро (улыбка его старит), меряя шагами камень коридоров. — На по-настоящему старых картах нет слова «Филиппины», поскольку так Легаспи переименовал страну позже, в честь инфанта Филиппа. А сначала — Архипелаг святого Лазаря, поскольку день этого святого — день открытия страны Магелланом, 16 марта 1521 года. Именовали как угодно: Лусонией, «островами без страха» — хотя там, где жили злые племена, там был «остров воров». Южный остров, Минданао, назвали сначала «Цесарея Кароли» в честь короля, отца Филиппа. А этот город — никакой Манилы, сначала его окрестили «Эль Нуэво Рейно де Кастилия». Хотите потрогать эти карты?

— Хочу, попозже… Но, отец Артуро, каким образом могла появиться семья Урданета, если брат Андрес был… монахом?

Отец Артуро даже не замедлил шага:

— Не будем скрывать, дорогая Амалия, что у многих священников из Испании здесь не только была незаконная семья — это и сейчас так. Семья потом могла испросить у губернатора милости присвоить ей имя истинного предка, тем более такого великого. Или тут у нас просто однофамильцы. Хотя у штурмана Урданеты могли быть и братья, кто это сейчас выяснит. Таких документов у нас нет. Есть совсем другие. Да вот хотя бы — этот архипелаг после Магеллана был известен в Испании как Западные острова, поскольку Магеллан плыл на запад, но в Португалии они назывались Восточными, поскольку португальцы плыли на восток…

Я только усмехнулась:

— А получили его американцы. Это — справедливость.

— Справедливость с португальской точки зрения? Лишь бы все не доставалось испанцам? Конечно. В Сан-Игнасио не были? Там служат сплошные американцы, в церкви множество блондинок. И не мантильи, а шляпки. А у нас — да это же случайность, что я знаю английский. Я преподавал, дело только в этом. А так — у нас тут все еще чистая Испания. А за стенами Интрамуроса — справедливость, м-да.

— Нет, в Игнасио не заходила никогда, я была в кафедральном, и там на мессе просто пришла в восторг…

— А, прекрасно! Это епископ Цезарь Гуэреро. Очень красивый и сильный голос, да. А у нас скоро будут мессы под оркестр и проповеди на чистом испанском. Кстати, вы хотя бы понимаете, что с этим народом произошло? Два с лишним века литературы, тонны книг — все было на испанском. И вдруг эта культура оказалась как бы отрезанной. Ничто. Нулевая точка.

— Что же здесь, из этого народа, в итоге получится, отец Артуро?

— А вы бывали за речкой, в Бинондо, где живут китайцы? Они ведь тоже католики, вот только… Есть особый китайский католический праздник в Гвадалупе, китайцы туда плывут на лодках с пагодами на корме, размахивают шелком и изображают пекинскую оперу.

— Да обязательно посмотрю!

— Что здесь получится? Отгадайте загадку, Амалия: у кого голова льва, тело козла и хвост рыбы?

Я недоуменно замолчала у входа в церковь Сан-Августина.

— У химеры, Амалия. У химеры. А, вот и господин Ли, он недавно приехал и ждет меня…

Я посмотрела на старого, очень старого, но прямого человека на скамье, голова его была одного цвета с алтарем — отливала серебром.

— Благодарю вас, отец Артуро. Я еще не раз сюда приду, даже несмотря на голос епископа в кафедральном…

— Все сюда приходят… Жду вас.

И отец Артуро быстро подошел к господину Ли, положил ему руку на плечо.

Я всмотрелась: перстня на его пальце в этот раз не было.

И вот это случилось.

Уверенный стук подметок по нашим ступеням. Господин Верт, в белом льняном костюме, появляется в дверях и останавливается у стола Лолы, дым его сигаретки неторопливо поднимается к потолку.

Профиль римского патриция? Нет, эту линию носа и подбородка вообще не описать. Большой рот. Брови, резко вскинутые вверх, правая выше левой.

А Лола, Лола… Она за долю мгновения становится как бы чуть грустной, опускает свою фарфоровую головку, поворачивает ее так, что линия шеи, этой хрупкой шеи, вдруг превращается в произведение искусства…

Верт, без тени улыбки, чуть надменно склоняется над ней и произносит пару слов. На каком языке? Неужели на французском? Неважно, ведь это же так эффектно звучит.

Лола робко улыбается краем губ.

Какая была бы красивая пара, приходит в мою голову мысль — и сразу же хочется эту голову, да-да, свою собственную, открутить и отдать беспощадному Додо. Чтобы впредь не смела допускать таких мыслей.

И вот я сижу на своем возвышении, боясь дышать.

Они же это делают совершенно автоматически, утешаю я себя. Просто привычка.

Боже мой, мне тридцать пять лет. Будет тридцать шесть. Не может быть. У меня лучший муж во всем мире. У меня двое детей.

А Верт, постукивая белыми туфлями, уже поднимается ко мне.

Самое смешное, что я абсолютно не могла потом вспомнить, о чем мы тогда с ним говорили. О фотостатах, без сомнения. Кажется, я была мила и разумна.

И он ушел, чуть поклонившись Лоле на ходу. Она грустно и нежно ему улыбнулась.

Какой ужас. Какое счастье. Остается только петь.

И я начинаю тихонько петь — вот это самое, «если бы ты знала»:

Si supieras,

Que aun dentro de mi alma,

Conservo aquel carino

Que tuve para ti…

Кто-то с улицы, из-за моего открытого окна, отзывается, подпевает на ходу. Это здесь нормально. Это такая страна. Я перевожу взгляд туда, ко входу: да что же это, Лола опять плачет. Злобно и безнадежно. Что творится в этом потрясающем мире? Он весь сошел с ума, а не только я одна.

9. Бастуза

— Мадам! Мадам!

Врывается мальчик, Лола пытается его не пустить, но он очень здорово уворачивается и быстро бегает, тот самый мальчик из летучей бригады господина Верта. Стоит, пытается что-то изобразить одной рукой, в другой — знакомый мне лоток. Я машу рукой на Лолу, кладу сигарету в пепельницу и пытаюсь жестами заставить его начать сначала. Мальчик танцует на месте, что-то не просто происходит, а требует немедленного вмешательства. «Мальчик, сначала!» — молча требую я.

— Сеньор! — восклицает мальчик и показывает рукой кого-то очень высокого. Хорошо, пока все понятно — Верт ведь выше даже генерала Макартура. Или это мне только кажется? Они одного роста?

Тут мальчик изображает рукой кого-то другого, роста совсем маленького, понимает, что это полный бред, перебирает ногами на месте — а затем попросту тащит меня за руку, кричит: «Пальма-де-Майорка! Плохо!»

Плохо? Нет уж, хватит с меня всяких сложных ситуаций. Я не только беру сумочку, я вышвыриваю из нее на стол пудреницу и вообще все, что можно перепутать с браунингом. Мальчик издает стон, но я уже несусь мимо Лолы на улицу.

Потому что я представила себе два слова — «плохо» и «сеньор», и теперь плохо уже мне. Главное, чтобы не было поздно.

Но поздно не было. Верт, страшно раздраженный, но невредимый, стоит у стойки портье «Пальма-де-Майорка», а на приличном удалении от него…

Еще один мальчик, без лотка — и видно, что по-настоящему «плохо» именно ему. Поскольку его крепко держат за локти, сразу с двух сторон.

— Я не могу говорить на этом проклятом языке! — почти кричит мне Верт. И в десять секунд объясняет: он послал мальчика вытащить бумаги из комнаты японца, мальчика немедленно повязали — не надо было лазать по балкону второго этажа. Страховавший его второй мальчик позвал Верта из соседнего отеля, но тут же понесся ко мне, потому что… Сейчас будет полиция, а он, Верт…

Да, а что — он? Наверное, хотел заплатить за освобождение мальчика деньги? Ну так это ведь правильно?

— Они принимают меня за растлителя младенчества! — гневно чеканит Верт высоким голосом.

Ах, вот как — он молча предложил портье деньги и попытался обнять мальчишку за плечо, думая видимо, что это означает — «я его знаю, я за него ручаюсь».

Стараясь сдержать злоехидную улыбку, я объясняю Верту: сейчас они перестанут считать вас растлителем, они увидят, что у вас другие вкусы.

Я беру его под руку, ах, как это чудесно — лучше любого танца, да сейчас я умерла бы от ужаса при одной мысли, что можно снова пойти с ним танцевать. Но поскольку ситуация требует определенных действий, то я прижимаюсь к этому человеку боком, сейчас он чувствует мою грудь, я поднимаю к нему лицо — а нравится ли ему запах моей кожи? Какой сладкий кошмар. Только не смотреть ему в глаза.

Портье начинает чуть улыбаться. А я беру на себя переговоры, выясняю, что английский у портье тоже не очень, перехожу на португальский (что-то ему почти понятное), трачу целое состояние — десять песо. То есть пять долларов. Забираю мальчика, и мы вчетвером выходим на раскаленную улицу.

— Плохой отель, — замечаю я Верту. — В столице считается, что «вонь провинсианос» идет отсюда на всю улицу. Наверное, это правильное определение.

Верт молча поворачивается к освобожденному мальчишке, они смотрят друг на друга. Обоим стыдно.

И я успокаиваю обоих, все еще прижимаясь к Верту — ведь теперь от него так трудно оторваться. Но отрываюсь, смотрю, как он в отчаянии пытается вытащить из кармана все деньги, какие есть, отбираю их, мальчик получает свое, но не сверх меры. Снова беру Верта под руку. Мальчики рассматривают нас с явным удовольствием: считают, что эта счастливая пара — их рук дело?

— Вы знаете, где нас найти, — выговаривает один из них неожиданно сложную и длинную фразу, да еще басом — что-то из Голливуда, конечно.

И оба растворяются в зыбкой жаре.

— Вы не понимаете, Амалия? Я и на самом деле растлитель младенчества, — наконец мучительно выдавливает из себя Верт. — В том смысле, что я послал этого парня на кражу. Как я мог? И еще: вам пришлось меня спасать! В Париже я никогда не попадал в такое положение, там это нельзя. Что угодно, только не быть смешным.

— Вы спасли мне жизнь, помнится, — мягко напоминаю я. — Вы пошли на убийцу с голыми руками. Вы не были смешны. Так? Кстати, его зовут Додо, фамилия Аседильо, и он разыскивается за убийство четырех человек. А насчет того чтобы слать детей на воровство — я должна была сама догадаться, что это не лучшее решение.

— А, — с непередаваемым выражением стонет он и машет свободной рукой. Но ему, кажется, легче.

— Я освобождаю вас, — медленно оставляю его локоть я, — и, конечно, вы правы. Так японских шпионов не грабят. Понятно, что никаких больше мальчиков. Подождите пару дней, мы что-то придумаем.

И медленно иду по горячему асфальту обратно к себе. Надо уметь уходить, если нельзя ничего больше сказать.

Смотрит ли он мне вслед? Конечно же, да.

Как я вела себя в этой истории? Кажется, очень хорошо.

А дальше — ну, например… я ведь чуть не забросила свою книгу! — например, так. Только умудренный годами мужчина может добраться до бумаг японского шпиона. Хорошо? Не очень, но сойдет.

Как же не хочется обратно в офис — у меня ведь там сумасшедший дом, сцены, слезы, крики. И меня обозвали странным словом на местном языке. Я уже знаю, как называется этот язык — «тагалог», и только что выучила еще одно слово на нем… Имеющее явное отношение ко мне… Очень неприятно звучащее слово.

Еще утром все было хорошо. Наконец, я нашла здесь коммерческую идею, которая нравится мне самой. Пришла записываться в нашу картотеку женщина неясного возраста, длинная, худая, как я поняла — из Илокоса, с севера. И оказалось, что она владеет редкой профессией. Она у себя в Илокосе была специалистом по закупке табачного листа для сигар. И еще поработала в другой провинции — Исабела, тоже по части сигар. Сигарами у нее занималась вся семья, дед, прадед… Потом зачем-то перебралась в Манилу, тут все идет плохо. Так-так, интересно!

А еще я продала двух человек немцам, раз немцы — значит, инженерные работы, а с этим человеческим ресурсом на Филиппинах плохо. Тут если учатся, то на юриста или конторского служащего. Но мы с Лолой нашли в итоге кого надо, и опять пришли деньги.

Наконец, моя личная фотомастерская на Калле Солана уже работает, более того, этот замечательный китаец Джефри, как его там, мгновенно обзавелся клиентами. И не знает, что скоро ему должны принести японские бумаги, — вот только как бы их мне сначала украсть.

И среди всего этого тотального коммерческого успеха Лола… Не нашла ничего лучше, как просвещать меня по части местных обычаев. Перед Рождеством тут платят бонус. И кстати, вся страна перестает работать уже с первых дней декабря, а ведь ноябрь кончается, почти кончился. Она, начиная искать каких-то людей для каких-то заказчиков, попадет в глупое положение!

Это что — нам пора закрыть офис?

Она начинает трясти расставленными пальцами и вообще теряет человеческий облик. Путается в английских словах, например.

Хорошо, хорошо, Лола, говорю я, давайте подумаем, что можно сделать. Дайте мне время.

Ухожу на свое возвышение, мурлыкая неотвязное — «о, если бы ты знала». И слышу за спиной сдавленное шипение и странное слово — «бастуза». И стук двух кулаков по столу, несколько раз подряд.

Тут, на мое счастье, появляется Эдди, сначала он, как и положено с истеричками, сдержан, но строг. Говорит что-то на том самом языке, но в нем мелькают фразы — «а байлариной за десять сентаво в кабаре не хочешь» или слова типа «Островной психопатический госпиталь», «клиника имени губернатора Вуда». Вроде бы лечение действует — Лола затихает. Потом Эдди с легким торжеством кивает мне, не заходя, и быстро куда-то убегает. За мороженым?

И ведь никакой загадки. Психопатка? Да не совсем, ну немножко. Боже ты мой, девочка просто глупа, иначе в жизни бы не говорила мне этих постоянных… как их назвать. Ладно еще слезы — тут есть какая-то тайна, но во всем прочем — красива и глупа.

И что теперь делать? Я так привыкла к умным людям вокруг себя, что не знаю, как быть в этой ситуации.

Вот тут как раз вбежал мальчишка с криком «Мадам!».

А сейчас я возвращаюсь в этот свой… островной психопатический госпиталь, и как же туда не хочется. Вон скверик на углу улицы, за каменными стенами, в Интрамуросе таких много, ничей, просто чтобы посидеть. Два сантоловых дерева, одно манговое (уже без плодов, старое), кустики сампагиты. Посижу и подумаю о том, что такое «бастуза». «Путангиной» я уже была, и уже знаю, что правильно поняла по крайней мере первые два слога, а вот теперь — что-то новое.

Стена скверика старая, из местного адобового кирпича, в ней выемки и щели, бросаю взгляд внутрь — и…

Они стоят ко мне боком, и пламенный Эдди ведет рукой по заднице Лолы, поднимает невесомую ткань юбки, морща ее складками. Тонкие штанишки телесного цвета, резинки для чулок… Боже, он на этом не останавливается, залезает уже и под…

Как и всякая нормальная женщина, я потрясла головой и отшатнулась.

Поставит ей стрелку на чулки.

А мороженое она уже, значит, съела?

Сейчас в скверик зайдут какие-нибудь «религиосы» в темных платьях. От этой мысли я невольно снова подвигаю свой длинный нос к выемке между кирпичей — но там сцена меняется.

Лола капризным движением (вся содрогнувшись) стряхивает со своих мягких частей его руку, прижимается к нему грудью и бессильно стучит кулачком в его плечо. И это меня не волнует, а вот его лицо…

Он зарывается своим крючковатым носом в ее волосы, он шепчет что-то, он прижимает ее к себе двумя руками, и глаза его в этот момент совсем не те, которые я привыкла видеть.

В этом мире есть мужчины, которые и вправду любят своих женщин.

И я, счастливая, согнувшись, проскакиваю под каменной стеной и спешу в офис — хорошо еще, если Лола забыла его запереть. А ведь наверняка забыла.

— Амалия, вы не против, если мы сделаем это так: сидим вот здесь, я передаю вам эту папку, вы ее просматриваете и возвращаете тут же?

— То есть не несу в фотомастерскую…

— …которую вы только что открыли? Именно. Таковы были поставленные мне условия, — бесстрастным голосом говорит он.

Айк сидит, как положено майору, прямо и — похоже — схватит меня за руку железными пальцами, если я захочу встать и потащить секретные документы через весь отель к элеватору.

Но я не захочу, потому что смотрю на листовку «Свободные филиппинцы», которая была отпечатана в Японии, шестеро в полосатых арестантских робах (зачем? Потому что они — жертвы властей?), оказалось — это лидеры сакдалистов. Лица мне не говорят ни о чем, а вот подписи… имена… одно имя, этот человек, значит, убит при штурме пресиденсии Кабуяо… Прочие живы, отдыхают в Японии.

Я оторвалась от снимка и погрузилась в машинописные отчеты Айка.

Итак, кто они такие, эти сакдалисты?

Вот один: пять песо — месячный доход, еду дает хозяйство, у него жена и дети.

Семья не могла платить земельный налог пять лет, муж попал в тюрьму. Сын его пошел на бунт.

Запись показаний другого человека из Кабуяо, сорока лет, закончил два класса, поэтому, как ему кажется, может читать и писать:

«Мы пришли потому, что понимали: если мы захватим город, то получим независимость. Мы не ожидали, что там кто-то будет сопротивляться. Закон Джоунса обещал независимость, вот мы и пришли взять ее. Я не хочу никакой конституции Содружества, потому что это одни обещания. Я против этого правительства Соединенных Штатов. Мы хотим свободы».

Еще один — четыре класса, ого!

«Я ничего не знаю про конституцию. Наши лидеры против нее, значит, и я тоже. Наши лидеры говорят нам, что иностранный бизнес убивает бизнес на Филиппинских островах. Я думаю, что лучше иметь свое правительство… Рамос ездил в Японию, чтобы договориться о помощи людьми и оружием, взять власть и получить независимость. Он должен был прийти со ста аэропланами, людьми и амуницией утром третьего мая. Я — сакдалист. Я дал нашим лидерам два песо. При независимости я не буду платить налогов, бизнес будет в руках филиппинцев».

Третий:

«Констебулярия пришла и начала в нас стрелять. Она говорит, что сакдалы начали стрелять первыми. Я не знаю, я лежал лицом в землю. Если каждый день независимости будет таким, то я уйду в холмы прятаться».

А дальше выводы, еще какие-то документы.

— Айк, тут чего-то недостает. Мой главный вопрос был насчет японцев и Японии.

— Мне поручено передать вам на словах: эта часть истории тщательно проверялась. В деле есть документы, пришедшие из Токио. Они из оперативных источников, поэтому дать вам в руки эти бумаги мы не можем. Рамос не получил поддержки ни у каких структур в японской столице. Никто не нашел для него денег. Разведка армии или флота им, по имеющимся данным, не заинтересовалась. Пара министерств — коммерции, кажется, и иностранных дел: вручила премьеру свои соображения насчет того, что поддерживать бунт на Филиппинах — не в интересах Японии. Хотя решение о предоставлении Рамосу и прочим вида на жительство было позитивным.

Айк подумал и добавил:

— Американское представительство в Токио согласилось с идеей, что лучше Рамосу там и оставаться. Да что там, то была наша просьба, по сути.

Он громко заскрипел плетеным креслом.

Я с уважением посмотрела на него: бритая голова, мускулы прямо от ушей, общее впечатление — может убить если не быка, то…

— Айк, вы случайно не поднимаете гири?

— Уже нет. Играю в теннис и гольф, но здесь клуб…

Он чуть смутился, но я знала эту историю. Гольф-клуб тут оставался последним местом, где, как у меня дома, людей с темным цветом кожи не приветствовали. И кажется, это у них на Филиппинах ненадолго.

— Довольны, Амалия? — Он протянул руку за папкой… о, эта фотография человека в арестантской одежде, лица его не видно, но вот подпись под ней — лишь одно имя из перечисленных…

— Довольна? Ну я просила еще кое о чем, если вы помните. Та история с покушением на президента.

Айк секунду молчал, потом махнул рукой:

— Чуть не забыл. Этим занимались другие люди. Местные. Причем какие — вообще неясно. Ну как вам сказать… Неофициально и только для вас: то была не констебулярия, а это значит, что «Сакдал» тут вряд ли причастен. Данных о покушении при допросах сакдалистов не возникло. В общем, губернатору позвонили прямо из офиса Мануэля Кесона. И кстати, Мэрфи отнесся к этому вполне всерьез. Хотя констебулярия, где полно американских офицеров, потом подтвердила: у них не было о покушении ничего.

— Айк, в этом президентском офисе что, есть детективы?

Айк медленно усмехнулся:

— Нет там детективов, зато есть много чего другого… Ну, Амалия, мы с вами здесь уже не первую неделю. Местные особенности, коротко говоря. Хотя то, что Мэрфи отнесся к делу всерьез, о чем-то говорит. Но тут поработали явно не японцы, это я вам гарантирую.

— О, боже, местные особенности…

И тут повторилась прежняя история — подбежал офицер, прошептал «Сара спускается», Айк, прижимая к боку секретную папку, вежливо отвел меня как можно дальше.

И генерал, прямой, движущийся длинными шагами, вежливо и быстро склоняющий голову на хор приветствий, — не останавливаясь, пересек пространство от левого (не моего) элеватора к выходу и скрылся за дверьми отеля, там, где колыхались в предвечернем бризе пальмы.

— Он, как вы уже знаете, всегда в это время прогуливается по набережной, бульвару Дьюи, — строго сообщил мне Айк. — До самого Пасая и обратно. И ни один человек еще ни разу не побеспокоил его на этих прогулках. Мы очень ценим здешних жителей за их деликатность.

— Я понимаю намек, Айк… И знаю, что потом он поднимется к себе, дальше спустится в сад, где его мама прогуливается с Джин, а потом… Но есть один вопрос. Я несколько минут назад видела, как он проносится к себе наверх после офиса на Виктории.

— О, вы видели?

— И ничего страшного с ним не сделала. Так вот, Айк, как это ему удается — проскакивать мимо нас к себе в комнаты с такой скоростью после долгого и жаркого рабочего дня и выходить через десять минут в том же костюме, который на вид сухой и как будто только что выглажен?

— Это конфиденциальная информация, — сурово сказал Айк, но я уже знала, когда он на самом деле еле сдерживает смех.

Отлично, одним секретом больше.

Я сделала несколько шагов из того угла, куда завел меня Айк, и оказалась в ином мире, шелестящем, пахнущем духами, звенящем возбужденно-счастливыми голосами.

Да, собственно, бесконечная каверна «Манила-отеля» звенела и пела практически уже каждый вечер: бал дебютанток, прием «Ротари-клуба», просто субботние танцы… сначала вся разноцветная толпа приглашенных превращает в весенний сад все пространство между портье и баром, потом длинные платья и фраки втягиваются в увитую цветами арку «Фиеста-павильона». Но меж полом, зеркалами и люстрами еще долго летают и прыгают хрустальные шарики смеха.

Пройти сквозь этот нескончаемый праздник всегда трудно, а сегодня…

— Это же она! Теофисто, это она! Госпожа де Соза?

Остановила меня незнакомая и относительно зрелая дама в местном варианте фрака для женщины, терно: бледно-кремовая юбка колоколом до пола, рукава — как вертикально вздыбленные крылья или, скажем, как два веера, чуть не до уровня уха. И еще на шее… ого…

— Ведь это вы — наша сестра из далеких британских краев? Теофисто, иди же сюда, не дай ей уйти!

Если вы встречали когда-нибудь смуглую принцессу, называющую вас сестрой, то это примерно то же самое.

— Я же вас видела раньше в отеле — и что это вы всегда проскакиваете мимо праздника, ведь ваше место здесь, с нами, дорогая Амалия, если я могу вас так называть! Или ваши британцы приучили вас к «мадам» и «мисс»? Боже, как вы живете среди них. Ведь вы!..

Тут она перешла на театральный шепот:

— Это правда, что вы самая богатая женщина всей Британской Малайи?

— Но это не совсем так! — возмутилась я. — Есть еще три-четыре китайца, которые вообще непонятно сколько имеют денег.

— И у нас тоже есть такие! — захохотала принцесса. — Я Виктория де Морено, да просто Вики — для вас. А британцы, о них я не говорю даже, понятно, что они уже… Ммм… И при этом (Вики округлила глаза) — при этом там, на своей земле, вы не можете войти в некоторые отели?

— Войти — могу. А все прочее — проще купить себе отель.

— Ну, вы не поверите, но еще года два назад так было вот здесь, здесь (она потопала атласной туфелькой по полу «Манила-отеля»). — Но наш президент пришел как-то сюда вместе с губернатором Мэрфи, а это его друг, — и вы поверите, что Мэрфи может победить Кесона в танго? Вошел, занял лучшие места, пригласил на прочие кресла компанию таких же, как мы… Как вы, наша дорогая сестра.

— Сестра?

— Но вы же — местиса! Испанская кровь…

— Португальская…

— Ммм, ну да, плюс малайская и прочая. Вы местиса!

Я и есть местиса? Это было для меня открытием. А тут еще мою руку принялся целовать красавец во фраке.

— Господин банкир, вы так храните секреты ваших клиентов?

— Да как вы могли подумать на скромного банкира такую жуткую вещь! Я же не назвал точную сумму всего вашего состояния, которая мне вообще-то и неизвестна. Но когда по ту сторону океана, услышав ваше имя, расширяют глаза так, что видно по эту сторону! И вообще, я сказал лишь Вики, я ей все же родной брат. Изложил общую ситуацию, без деталей.

— А она — только своей подруге… Хорошо, господин Морено.

— Теофисто. Тедди.

— Ну да, я же ваша сестра. Ситуация понятная.

— Понятная, — вмешалась Вики. — Надо загладить твою профессиональную ошибку, Тедди. Знаете что, Амалия, для начала вы получите завтра приглашение на заседания нашего женского клуба. У нас будет выступать женщина-авиатор Рут Лоу, потом какой-то гений пера объяснит нам, что это такое — зарабатывать себе на жизнь писанием в газеты и журналы. Должно быть завлекательно. Так, еще вы получите приглашение ко мне домой через пару дней, на садовую вечеринку. Неформальная одежда. А вот такие штуки, как бал Кахирап, — это придется постараться. Главное событие года. Но — мы постараемся!

— Кахирап?

— Его дают висайцы, сахарные бароны с Негроса. Сла-адкие люди! Абсолютно феодальные. Вот на этом балу будут просто все. Хотя — Дейзи Хонтиверос и сегодня здесь, вон стоит. Сестры Мадригал…

К этому моменту нас, впрочем, окружал целый букет терно, бальных платьев и фраков. Вики одновременно объясняла, кто я такая, и тараторила мне эти великие имена: Франсиска Тирона де Бенитес, Пилар Идальго Лим…

Пилар — ученая дама — расспрашивает меня, начала ли я учить тагальский язык, а если нет, то почему. Отвечаю, что уже знаю «бахала на», то есть «как-нибудь само обойдется», очень филиппинское выражение. И вот еще сегодня при мне кое-кого назвали интересным словом — «бастуза».

Пилар Идальго Лим в ужасе поднимает пальцы к вискам.

— Это что, из тех слов, которые не говорят в «Манила-отеле»?

— Тут говорят что угодно, но это очень, очень сильное слово. Означает «жестокая», но раз в двадцать сильнее. Ой-ой. Этой вашей знакомой пришлось, наверное, очень постараться, чтобы ее назвали «бастузой».

Тут ко мне подводят молодого красавца Франсиско Дельгадо… А вот — София Урданета.

— О! — воскликнула я, оказавшись лицом к лицу со строгой седоволосой дамой — тоже в терно до пола. — Да я же знакома с одним из ваших родственников, Эдди. Мы познакомились прямо здесь.

Дама посмотрела на меня с грустью и проделала классический маневр — пожала мне руку, но одновременно начала отодвигаться, тонуть в толпе.

Что ж, будем совершать ошибки.

— Я не ошиблась? Такой есть, и он Урданета?

— Есть такой мальчик, — устало сказала сеньора София. — Он Урданета.

Тут Вики с ее очевидным чутьем просто растащила нас в стороны, представила кому-то еще, начался разговор о счастливых британских дамах, которые могут видеть «нашего генерала» хоть каждый день…

Зарыдали скрипки, понеслись по залу мальчики в белых мундирах, а я прорвалась, наконец, в свое тихое крыло, на верхний этаж, в пустые комнаты с тяжелыми занавесками.

Подошла к шкафу, прикоснулась к платьям.

Его не будет на этих балах.

Или — сделать так, что будет?

А после бала — это же так просто. Музыка качает и поднимает над паркетом. На нас смотрят дамы в терно, банкиры во фраках и мальчики в белом, музыка гремит. Потом — взять за руку, привести сюда, сбросить бальное платье… Остаться в тяжелом гриме и драгоценностях…

Боже, мне тридцать пять, он увидит размазанные губы, следы резинок на моей коже, никогда, никогда! Но если никогда — то когда же?

Ну, вот что, говорю я себе. И иду к телефону.

— Элли, вы можете соединить меня с Пенангом? Стрейтс-Сеттлментс, Британская Малайя, это где Сингапур, только далеко на севере. Элистера Макларена или… или Мартину… кого угодно. Да хоть через Лондон соединяйте! Извините, Элли. Это моя семья. Срочный случай. Да, я в комнате, я жду.

И я жду. И я смотрю на пачку телеграмм, под каждой из которых стоит «Элистер». Смотрю на даты. Отправляются оттуда ровно раз в три дня. Так не бывает. В каждой одна строчка, одного размера. «Все великолепно, дожди стеной». «Дети счастливы, пытаются читать». «Не увлекись симпатичными манильцами». Да, это писал он, но — неужели все сразу, заранее? И потом кто-то раз в три дня…

Опрокидываю телефон, голос Мартины — как эхо комариного писка. Нет, Элистер в отъезде, с детьми все отлично. Каком отъезде? Что значит — неизвестно? С каких пор?

— Мартина, слушай меня, — и я окончательно перехожу на португальский. — Он случайно не удвоил охрану детей, не поставил новых сикхов у ворот, как тогда?

К счастью, нет. Хоть это хорошо — им ничто не угрожает. Мартина, как ты могла? «Но он заставил меня поклясться Мадонной»!

Он уехал через несколько дней после меня? И неизвестно, где он и когда вернется? «Но с детьми все отлично, разбудить их?» Еще не хватало.

Элистер, ты же в отставке. Твои войны закончены. Ты совершил все свои подвиги, тебе равных нет. Тебе же хорошо выходить со мной каждый вечер к почти невидимому теплому морю и стоять там долго, долго. У тебя есть все для счастья. Элистер, спаси меня. Я не хочу, чтобы серые глаза господина Верта… Я не знаю, чего хочу. Моя жизнь рушится.

Происходит что-то большое.

Я бьюсь о невидимую стену. Обо мне забыли. Я не знаю, что мне делать.

А почти неслышимая музыка снизу рвет мне душу.

10. Он не получился

— История про нашего пресиденте, — со вкусом предупредил меня Хуан, направляя Матильду под низкий свод Пуэрта-Реаль.

— Да! — сказала я с восторгом. — Обязательно!

Боже ты мой, а ведь эта глава в моей жизни тоже когда-нибудь кончится, подумала я. И я уже не услышу стука копыт по булыжнику, вдруг становящегося металлически-звонким в арке, прорубленной под толстыми крепостными стенами, не увижу этих деревьев на поле Уоллеса, справа от которых сейчас вырастут белые стены под кирпичного цвета крышей моего отеля. Не услышу очередного рассказа про замечательного Манэуля Кесона, олицетворения Джефферсона, Вашингтона (и еще Симона Боливара) в глазах местных обитателей.

— Игнасио Тиханки, — провозгласил Хуан. — Он китаец.

И мой кучер сделал паузу, чтобы я не забывала о его отношении к здешним китайцам, как и к японцам и любым «тянущим руки» иностранцам вообще. Матильда махнула головой, требуя, чтобы он продолжал.

— Он делает обувь в Марикине, — пояснил Хуан. — Туфли «Анг Тибай». Большой бизнесмен.

— Ой, — с недобрым чувством сказала я. — «Анг Тибай». Плаза Гойти и везде.

— Везде, везде, — неодобрительно подтвердил Хуан, твердо глядя вперед и обращаясь скорее к Матильде, чем ко мне — все-таки он вел калесу. — Он учился с нашим пресиденте в Сан-Томасе. И вот пресиденте звонит ему однажды и говорит: Игнасио, я еду в Америку, дай мне денег. Сколько у тебя на счету? Тридцать пять тысяч песо, говорит Игнасио. Ну дай мне хоть тридцать, говорит пресиденте…

У входа в «Манила-отель» я увидела издалека толпу репортеров. Что-то происходит? Скорее плохое, хотя что плохого может здесь случиться?

— Пресиденте возвращается домой из Америки и через три-четыре месяца встречает на балу Игнасио Тиханки. Спрашивает: как твои дела? Тот говорит: как-то плохо. Пресиденте вызывает секретаря Хорхе Варгаса и говорит: Игнасио жалуется, ну-ка пойди и выясни, как у него дела на самом деле, ты же его знаешь. Хорхе Варгас на другой день докладывает: нет, Игнасио на этот раз не врет, продажи у него плохие, долги появились. Ну хорошо, Хорхе, говорит ему пресиденте, ты тогда позвони Игнасио и скажи, что он только что получил контракт на поставки обуви всей филиппинской армии.

Тут калеса как раз и остановилась: Хуан, как настоящий артист, точно подогнал свой рассказ под скорость бега Матильды.

Продолжая ухмыляться, я прошла под козырек отеля среди странно печальной журналистской толпы.

Что не так? Почему в зале тихо, все шушукаются о чем-то в креслах?

— Сегодня не будет музыки, мадам де Соза, — сообщил мне портье, вручая ключ. — Мама нашего генерала умерла. Вчера увезли в больницу, сегодня умерла. А ведь мы все так к ней привыкли.

Вот как. Вот как, повторяла я, расставшись с улыбкой и устало маршируя к элеватору. Моя задача, которую мне так целиком и не объяснили, становится и совсем уже невыполнимой: я с ним теперь долго еще ни о чем не поговорю всерьез. Но черт бы с ней, с задачей. Сколько ему лет? Получается, кажется, пятьдесят пять. И как бы он ни выглядел, это пятьдесят пять. И мало, и много. Карьера в Америке позади, просто потому, что выше было уже некуда, и ведь не пожалуешься, как Айк, что ты был вечным майором. Получил все, что мог получить, о чем другие не могли и мечтать. А сейчас оказался в ненастоящей стране, чтобы создать армию, которую оденут в тапочки «Анг Тибай».

И ведь он, если задуматься, теперь один. Совсем один. Как же это печально — когда жизнь вот так кончается, так рано, даже если… даже если ты самый прославленный из генералов Америки.

А что у нас сегодня… Прием в саду. У Вики. Пойти? Я подошла к гардеробу: да вот хоть это, муаровая синяя блуза, рукава с раструбами, длинный подол юбки, бархатные цветы на корсаже. И демократичные чинелы, все равно же придется их сбрасывать, если зайдешь в дом, чтобы не повредить неизбежный пол из дерева нара, поскольку вечеринка обещает быть домашней и неформальной.

Дом. Я так давно не была дома. И так хочется оказаться хотя бы в чужом доме, настоящем, большом.

— Хуан, в Эрмиту, — проговорила я, выходя в душный воздух раннего вечера.

Это совсем рядом, как многое прочее в городе. Сначала вдоль моря по бульвару Дьюи, потом поворот влево где-то у церкви в Малате, приземистой, из потемневшего песчаника. На эти тихие улицы, где я так давно хотела побывать.

Сейчас на бульваре будет знаменитый манильский закат, но я его опять не увижу — с каждым днем все больше дел, непонятно зачем нужных, все куда-то несусь. Вот уже справа над головой — недвижно замершие в горячем безветрии верхушки пальм, вот начинают появляться новые оттенки синего и лилового среди облаков… Цок-цок, звучат копыта.

Что это?

— Хуан, — сказала я. — Остановись, пожалуйста.

— Да, сеньора, да, я тоже его вижу, — почти прошептал он.

Матильда опустила голову и ударила копытом.

Он шел по набережной обратно, к отелю.

Длинный, на неутомимых ногах, в безупречно отглаженном, тонком до невесомости костюме. Он двигался так, будто разрезал грудью волну, казалось, его нельзя остановить. Это была не ежевечерняя прогулка (неизменная даже сегодня!), это был парад одного человека, неуязвимого, непобедимого, вечно молодого.

Генерал Макартур почти летел над асфальтом набережной, с упрямо выставленным вперед острым подбородком. Треугольные очки делали его лицо застывшей жесткой маской.

Все знали, что в предзакатный час можно увидеть его здесь ежедневно, однако за все эти недели на пути следования генерала по бульвару Дьюи день за днем возникала трепетная пустота, он будто раздвигал толпу невидимым бронированным килем линкора. Ему лишь оборачивались вслед.

Но в этот раз от мохнатого бурого ствола пальмы отделился мальчишка, один из группы таких же, как он, — уличных торговцев. Не из летучей бригады Верта, другой — обычный манильский уличный мальчишка на тощих неутомимых ногах, с небольшим деревянным лотком на сгибе локтя: сигареты поштучно, конфетки, жевательная резинка. В общем — нищий, но все же занятый делом.

Мальчишка решительно сделал несколько шагов вперед, вытянув вперед руку. Он что-то держал в пальцах.

Генерал замедлил шаг.

Мальчик подошел к нему совсем близко, закинул голову и поднял руку повыше.

Жевательная резинка, поняла я. Самый американский товар из всех возможных.

Генерал замер в неподвижности. Потом медленно опустил руку в карман, достал бумажник.

Мальчишка яростно затряс головой. Что это — он не возьмет деньги? Один сентаво, который для него все-таки что-то значил? Уличному нищему не надо денег?

Кажется, мы одновременно с генералом поняли, что происходит. Тот медленно наклонил к парню лицо с этим замечательным носом американского орла, развернул серебристую бумажку и сунул резинку в рот. А дальше — опустил мальчику руку на плечо и подержал ее там секунды три, глядя ему в лицо через непроницаемые очки. Тепло и мгновенную тяжесть этой руки я, кажется, ощутила на расстоянии.

Потом генерал повернулся и продолжил свой одинокий марш. Мальчик остался.

Он стоял на тротуаре со своим лотком и плакал о Мэри Пинки Макартур.

Я знала, что здесь хорошо, здесь другая Манила — кварталы школ и университетов, здесь строят все новые дома среди садов — и везде невысокие бамбуковые леса, запах бетона; здесь живут совсем другие люди, чем за рекой, здесь тоже могут пригодиться мои юноши, девушки и прочие человеческие ресурсы.

Это очень молодой город, поскольку побег богатых из Интрамуроса и прочих старых районов начался только на заре века. Так они и перебирались поодиночке, через поле Уоллеса, сюда, в Эрмиту, квартал местисо. А совсем серьезные «сахарные деньги» строились чуть дальше от моря, вдоль Тафт-авеню, обсаженной огненными деревьями так, что они образовали над ней полупрозрачный бледно-зеленый купол.

— Забыл адрес, мадам, — растерянно улыбнулся Хуан, останавливая калесу за длинной цепочкой авто на Падре Фаура, перед воротами, куда входили мужчины во фраках (белые галстуки, трости, лакированные ботинки) и женщины в вечерних платьях.

— Кажется, не здесь, — сказала я, вынимая из сумочки золоченую карточку. — Подальше. А, вот…

Перебивающие друг друга женские голоса доносились из-за живой изгороди из сантана и гамамелы. И еще оттуда тянулся лучший запах в мире — дымок, пахнувший мясом, нежным мясом… видимо, это вон там, в углу сада, на вертеле.

— И-и-и, — раздался веселый голос Вики, приветствовавший меня, — у нее в этот раз было тяжело напудренное лицо и большие серьги. — Британская сестра. Наконец-то! Вот здесь мы живем! А это Лилинг, а вот Урсула, которую зовут просто «Айз» — глазки, а мужчины говорят о своих делах в доме, а вас, дорогая Амалия, ждет кое-что в саду. Вон там синиганг — вы знаете, что это такое? В общем, это суп из рыбки в бульоне с овощами, обязательно кисленьком из-за зеленого манго или папайи, и с рисом. Любимая еда нашего президента. А в том углу… Видите?

И я это увидела. Вот откуда шел вкусный дым, от целого — и не такого уж маленького — поросенка на вертеле, то есть лечона, украшения любой фиесты. На угли капал жир, издавая звук «ш-ш» (ввысь поднимались облачка ароматного пара), один бок поросенка уже был ободран гостями до костей, но был еще другой бок, с хрусткой шкуркой цвета красного дерева. Она — самое вкусное.

— Возьмите кусок от шеи, вокруг ушей, — драматическим шепотом подстрекала меня Вики. — Там шкурка легко отходит. Едят руками, и вообще мы с девочками устраиваем иногда вечера камаян, еды руками, как в деревне, чтобы не забывать наши корни. Вы умеете есть руками? Ах, что я спрашиваю, вы же из Пенанга. А это — малайцы, а малайцы — это наши сородичи. Да, и не промедлите со вторым куском. Потому что…

Тут она совсем понизила голос:

— Потому что дым через перекресток долетает вон туда, а по ту сторону уже не Эрмита, а Малате, и там живет Кирино. Видите, дом с большим чердаком. Элпидио Кирино. Это тот человек, который уже многие годы занимается у дона Мануэля финансами. И попробуй к нему подступись. Сельский джентльмен из Вигана, неподкупен. Правда-правда, неподкупен. Мы тут, знаете ли, все соседи — если кто-то собрал корзинку сантолов или бананов из сада, соседи точно получат свое. Так вот, когда Кирино слышит через улицу запах лечона — будьте уверены, ждать его недолго… Да, а обмакивать надо в этот соус…

Со мной кто-то заговаривал, отпускал комплименты блузке, со всех сторон сада слышалось непрерывное тарахтение радостных голосов. У меня счастливая судьба. Да, господин Эшенден, наверное, ошибся — впервые за все время нашего с ним общения, или заболел. Мне нечего здесь делать. Зато я попала в такое место, куда нормальный человек не приезжает. Ну, и что же не порадоваться? Меня кормят отличным поросенком просто потому, что я есть, и потому, что им скучно, а тут — новые люди.

Вики маршировала по саду под руку с внушительным джентльменом без признаков талии, вела его прямым ходом к поросенку: видимо, это и есть неподкупный Элпидио Кирино, главный финансист президента. Ну да, вот она мне драматично показывает на него глазами.

Некто Помона Гомес — дико оживленная светская дама неопределенных лет — завела со мной разговор о том, что отсюда и до первых чисел января никто в этой стране уже не работает, праздники следуют непрерывно. А февраль — это месяц карнавалов. Ну, а март… Да, в общем, я и без нее все это уже поняла.

— Сладости! — поставила меня перед неизбежным фактом возникшая откуда-то из глубин сада Вики. — У нас вчера приехал целый докар из гасиенды… докар — это вроде вашей калесы с лошадью… привез рис свежего урожая. А, подождите!

Вики всплеснула руками.

— А куда же они девались? Я хотела вас с ними познакомить. Вот так было и в школе, а мы все из Ассумпсьона — отвернешься, а эти две сестры со своим завтраком, пан де саль с маслом и сахаром и персик из сада, куда-то забились в угол, и не найдешь. Так, в саду их не видно. А давайте обойдем весь дом! Заодно покажу нашу коллекцию испанской мебели. И если эти две негодницы не заперлись вдруг в тайфунной комнате под полом, то…

И мы идем в дом.

Мы маршируем по лестнице из сада, проходим в распахнутые двери цветного стекла — с витражами в виде ананасов и пальмовых листьев; я снимаю чинелы, в одних чулках чувствую себя беззащитной, двигаюсь неслышно по идеальному полу твердого дерева, мужские голоса из большой залы… Какая-то дверь. Комната с испанской мебелью. И они, двое, молча и неподвижно стоят, оперевшись на барокковый буфет.

Дверь захлопывается за моей спиной. Вики здесь больше нет. Я в ловушке. Сейчас кто-то опять захочет отрезать мне голову.

Конечно, я их знала. Достаточно почитать два-три местных издания в течение пары недель, и вы не можете их не знать. Эти два лица будут смотреть на вас со страниц светской хроники, и не только ее.

Итак, двое. Одна — ну конечно моя Лола невероятно красивая девушка, а тут совсем другая красота, даже без испанского плоеного воротника, обрамляющего голову. Но воротник этот как бы незримо присутствует, на его фоне — удлиненное умное лицо, разлетевшиеся приподнятые брови и странное отсутствие выражения, почти маска. А воротник мне грезится потому, что я уже видела это лицо, и вовсе не в светской хронике, а у отца Артуро в гулких коридорах Сан-Августина. Только это было мужское лицо на старинной картине.

Урданета. Фели, то есть Фелисиссима Урданета. А, да она же замужем, ее теперь зовут Урданета-Сармьенто. Одна из самых знаменитых красавиц Манилы, из тех самых, кому и в голову не придет участвовать в каких-то конкурсах.

И вот эта, вторая. Маленькая, почти карлица. И не только не красивая, а по-своему даже пугающая. Тоже знакомое лицо — загнутый крючком нос, горящие ехидным огнем глаза, высокий лоб. Это же Эдди! Эдди в женском облике. Ну да, у звезды здешнего света Фели есть сестра, Кончита. Вот и она.

— Вики в восторге от того, что там, у британцев, оказывается, тоже есть местисы, такие как мы, — легко сказала Фели. — А ведь и правда, интересно. И мы действительно рады вас видеть.

— Брось, дорогая, мы тут числимся чистыми испанками, — немедленно заспорила с ней Кончита.

— А разница только в том, что здешние чистые испанки и испанцы — это те, у кого пока еще есть дома в Испании, а прочие — те, у кого недавно появились дома в Америке, — чуть склонила к ней голову Фели (как же она странно говорит — будто не до конца проснулась).

Кончита насмешливо улыбнулась.

— Но если вы и правда почти член нашей семьи… — продолжила старшая сестра.

— Большой, большой семьи, — уточнила Кончита.

— То пора рассказать вам некоторые ее тайны, — завершила Фели.

— Тетушка после встречи с вами мучила нас целый вечер, очень огорчалась, — пояснила сестра.

Ах, вот как. Я уже все понимаю. Тетушка София Урданета. Эдди. Конечно, Эдди.

— Остановите нас, если это тяжелая для вас тема, — вдруг чуть посмеялась Фели. — Хотя на самом деле что уж тут тяжелого. Всего-навсего мужчины. Девушки все время о них друг с другом говорят, вот и мы…

— Лелаки, — с непередаваемым выражением произнесла Кончита. — Говорят, у вас, в Малайе, коренные жители их тоже так называют? Ну вот. Что вы хотите. Лелаки и есть.

— Понимаете, в каждой семье есть свои… Эдди хороший мальчик. Но он, как бы это сказать, не получился. Мы просто хотели сказать вам насчет денег.

— Что?! — поразилась я. — Да нет, вы все неправильно поняли. У меня прекрасный муж.

— У нас тоже, — заметила малышка. — Но тем не менее… Приехать в далекую страну и делать тут то, что хочется, — и разумно платить за это, если знаешь, что делаешь, — да что же в этом необычного?

— Но Эдди тут ни при чем, потому что совсем, совсем другое, другой, и я не знаю… — неожиданно сказала я, сразу же пожалев об этом: да что со мной творится? — и замолчала.

— Найти вам хорошего исповедника? Вы ведь католичка, как и мы, не правда ли. И тогда все просто.

— Я с этого начала, — призналась я. — Отличный исповедник.

— Очень разумно, — сказали сестры в один голос, и обе засмеялись.

— Но я не поверю, чтобы Эдди — и брал деньги, — прервала я паузу. — Да еще вот так…

— А пока и не брал, — прошелестела Фели. — Просто мы боялись, вдруг уже и до этого дошло.

Я молчала, и мне было очень грустно.

— Галеона не будет? — сказала я наконец. — И не было. А вот это очень, очень жаль.

— Это отдельная история, — задумчиво проговорила Фели. — Никто из серьезных людей не доверит ему ни сентаво, конечно. Были причины. Поработал в банке, и… ну неважно. Это, наверное, не конец его истории или истории галеона, а пока — ну не давайте ему слишком много денег, вкладывайте их, допустим, в рудники Бенгета — мы все так делаем. Это просто. Акции растут каждый месяц. «Бенгет майнинг», «Бенгет консолидейтед» — там наши люди.

Я поняла, что получила очень серьезную информацию. И поблагодарила обеих Урданета взглядом. А они поняли, что я поняла.

— Надо признать, — сказала я после паузы, оживая и начиная рассматривать мебель — а она и вправду была великолепна, — что Эдди ни разу ничего не попросил.

— Так он и не будет просить! — вдруг засияла Кончита. — Он умный. Он сделает так, что вам просто захочется ему что-то дать. Вы ведь уже хотите, чтобы галеон отправился в путь, не правда ли?

— Но он не отправится, — прикоснулась я к витой деревянной колонне на шкафу.

Тут на лице Фели наконец появилось отчетливое выражение — что-то между досадой и уважением.

— О галеоне написала «Лос-Анджелес таймс», — заметила она. — «Крисчен сайенс монитор». А еще японцы — чтобы американцы не дремали. Этот проект уже нельзя так просто утопить. Он своего добился.

— Поймите, он ведь все-таки Урданета, — сказала сестра. — Это и наше имя. Наша семья.

— Умный мальчик, — прошептала Фели, медленно покачивая головой. — Ах, какой умный. Нет, теперь уже нам придется сделать совсем по-другому…

— И когда все сделаем, сообщить об этом мужчинам, — сверкнула выпуклыми дьявольскими глазами Кончита. — А сейчас — Вики убьет нас, если мы не пойдем наслаждаться ее сладостями. Нет, правда. Она чуть не сама их готовила. Мы обречены.

Я улыбнулась и направилась к двери, сестры — как и я, в чулках — эскортировали меня с двух сторон до самого порога, где служанка, как я заметила, выстроила в аккуратный ряд все туфли людей, пришедших из сада.

— Чинелы, какая прелесть! — восхитилась Фели, глядя на мои манипуляции. — И абсолютно разумно. Вы действительно уже одна из нас.

Десертом оказался клейкий рис, тот самый, из гасиенды, в коричневом сахаре и кокосовом молоке. А также — да, все-таки они гордые дети малайской расы… потому что это…

— Это же бубур чача! — провозгласила я, указывая Вики на ряд выстроенных горшочков.

— Это вовсе даже гуинатан! — возмущенно вскинула она руки. — Традиционное блюдо на Тодос лос Сантос. Когда все святые входят маршем. Это куски камоте, габи и саба-банана…

— Я не знаю, что такое камоте, хотя подозреваю, что это наш сладкий картофель! — не давала ей спуску я. — И все сварено в кокосовом молоке и с кокосовыми сливками. В керамическом горшочке должны быть банановые листья для вкуса. Так?

— Не может быть! То есть — да. Нет, я должна когда-нибудь приехать в вашу Малайю. Лилинг, ты это слышала? Амалия, а сколько у вас, собственно, малайской крови?

— Около четверти, но это еще и с сиамской…

— Да у меня куда больше местной. Но у настоящей местисы еще должно быть немного китайской примеси, это вместо вашей сиамской, наверное… Мм-да, так расскажите, что вы тут надумали насчет инвестиций? Знаете, наступает новый век. Просто золотой. Про Бенгет вы все уже знаете? Здесь надо осторожно, конечно…

— У меня есть одна странная идея, — призналась я. — Я ищу хороший, настоящий табак из Кагаяна. Или Исабелы. И мне не очень нравится Илокос. Просто однажды мой друг занимался импортом манильских сигар, страшно погорел на этом, а ведь интересно же — как это сделать правильно?

— Хороший покровный лист из Кагаяна? — удивилась Вики. — Ну, это сейчас сложно. И это ведь совсем маленькие деньги!

— Я не спешу, — заметила я. — Зато много узнаю.

— Когда отменили табачную монополию, — раздумчиво сказала Вики, — а это сделали еще испанцы, то в Кагаян набежали китайцы и начали сеять и скупать все подряд, про качество все забыли, цены обрушились… Ну, если вы хотите делать хорошие сигары, возродить славу Кагаяна, то вас на руках будет носить президент! Потому что там кризис уже минимум полвека, голод. А знаете, Амалия, — ведь это умно. Хорошее начало. Я так и знала, что с вами будет интересно. Ой, Лурдес уходит. Извините меня…

Праздник кончался.

Какая глупость, думала я, гладя Матильду между серых ушей. Раскрываю семейные секреты. Провожаю призраки галеонов. Чем я занимаюсь? Для этого, что ли, я сюда приехала и осталась совершенно одна?

— Ты меня понимаешь? — спросила я у нее.

Матильда оскалила зубы, деликатно согнула задние ноги и сделала на асфальте лужу.

— Извините ее, мадам, — на всякий случай сказал из полумрака возвышавшийся надо мной Хуан с кнутом.

Нищий у краешка тротуара радостно засмеялся. Я обогнула Матильду на приличном расстоянии и пошла к сиденью.

Так, подумала я. Но хотя бы моя книга для детей продвигается. Вот и новая запись, примерно такая: если тебя не воспринимает всерьез собственная лошадь — японского шпиона тебе не поймать.

А ведь когда-нибудь точно буду вспоминать этот вечер, сад в цветах… Или не ехать в отель, сделать круг по здешним улицам, лучше даже пешком? Перебраться через перекресток туда, в Малате, это почти такой же квартал, но там по большей части живут американцы. Пенсильвания-стрит, Колорадо-стрит, Теннесси, Канзас — все штаты. Да неважно, как это называется, — дело в цветах. Вот здесь во тьме угадываются кусты сампагиты, там — росаля, а рядом кадена де амор — бело-розовые и очень хрупкие цветы. И сан-франциско, с листьями трех цветов, зелеными, красными и желтыми. А вот непристойно громадная дама де ноче — кружащий голову аромат, который попросту пугает.

— Отель, Хуан, — сказала я со вздохом. — И до завтра.

Вот он, отель.

У меня ведь есть здесь почти свой сад, на небольшом пятачке земли между стеной отеля и невидимым морем. Оно там, за деревьями, а подальше и левее — длинная пристань и рыбный ресторан.

А здесь среди кустов бродила до вчерашнего дня мама генерала, улыбаясь всем встречным. Постою и я, думая о том, как хорошо дома, когда перед сном я выхожу, одна или с Элистером, к морю, посмотреть на огни кораблей, идущих слева направо во мраке, из Сингапура в Рангун.

Я подняла глаза к третьему этажу отеля. На балконе высилась неподвижная фигура, прямая, несгибаемая, с вздернутым подбородком. Генерал неподвижно смотрел в невидимое мне отсюда море, на разноцветную светящуюся россыпь на горизонте.

Но вот он повернулся к желтому квадрату балконной двери и что-то сказал, протянул руку. В освещенном прямоугольнике мелькнула тень.

И их стало двое. Он и Джин, касающиеся друг друга плечами.

Две неподвижные фигурки на недосягаемой высоте.

11. Это и есть Маккинли

Итак, у нас есть несколько загадок — и никакой идеи, связаны ли они хоть как-то между собой. А еще — ни малейшей уверенности, что я вообще должна эти загадки как-то решать.

Собрать чемоданы, да у меня же есть для этого прилагающаяся к архиепископскому сьюту служанка, ее зовут Мерседес. Заплатить всем героям этого романа с Манилой прощальный бонус. Закрыть «Человеческие ресурсы» без объяснений. Сесть на один из лайнеров — вон за этими зданиями, если пройти подальше, виднеются их трубы. Доплыть по прямой до Гонконга, ну и так далее. В худшем случае — Рождество в Гонконге, да хоть в Сайгоне или на корабле. Ни один человек на свете меня всерьез не осудит. Меня просили вручить генералу украденные у него копии секретных бумаг — я вручила. Дальнейших просьб не поступало.

«Не-ет!» — почти вслух говорю я, еще громче — и распугала бы филиппинских детей, играющих почти у моих ног цветными резиновыми шариками, слегка облупившимися.

Нет, потому что у меня сбежал из дома муж, а это значит — где-то в мире происходит что-то совсем серьезное. Иначе зачем бы понадобился этот человек-легенда, которого в узких, очень узких кругах называют «шпион из Калькутты». И вот я вернусь, буду сидеть на газоне у моря, смотреть на своих детей и думать о тех людях, которые сейчас, неизвестно где, вместе с моим мужем приводят наш сумасшедший мир в порядок — для того, чтобы мои дети могли жить в нем без страха. Да ведь я сейчас примерно так и делаю, только дети тут несколько другие.

А еще — я сижу здесь под старыми деревьями балите, я, делисьоса креатура перфумада, прекрасное надушенное создание, я безнадежно влюблена, и если просто убегу, то… Свои глупости надо доводить до какого-то логического конца.

Итак, что мы имеем: моя миссия в Маниле началась мгновенно и как-то слишком легко (да ведь я это почувствовала!) и в какой-то момент могла бы плохо кончиться.

Не считая Матильды, в чью верность и надежность я и в данный момент продолжала верить, прочие окружающие меня персонажи казались мне поначалу слишком театральными, чтобы их в чем-то заподозрить. А ведь я могла бы — если говорить только об Эдди — мысленно отметить, например, все его небрежные одеяния. Слишком небрежные. И примерно одни и те же. Это что — он живет на те деньги, которые благодаря ему я плачу Лоле?

Могла бы также заметить, что, хотя в зале «Манила-отеля» он чувствует себя как дома, на балы в «Фиеста-павильоне» его никто не зовет, даже пусть он и правда Урданета. Это японскому репортеру-авиатору Накамуре он может казаться местной знаменитостью, а опытные манильцы — другое дело.

А это его авто с шофером, что он якобы отпускал за ненадобностью, но которое я так никогда и не видела. А его дом, якобы в двух кварталах от плазы Санта-Крус. Что у нас там, в том направлении, куда он, помнится, махнул рукой? Кьяпо, не худший, но далеко не богатый район. А дальше и совсем плохо — Тондо, всемирно известный трущобный ужас.

В общем, нечего было удивляться, что как-то случайно он бросил меня у входа в аллею, в которой уже к тому времени затаился «Додо» Аседильо. Любопытно, а если бы я не отпустила Эдди, а попросила его проводить меня, как он и предлагал, — как бы пошли события? Ну, допустим, его бы связали или якобы ударили по голове, вот и всё. И он же сам потом героически нашел бы меня, помог заплатить выкуп. Конечно, выкуп. А что же еще. И наша дружба только окрепла бы.

А теперь — Лола.

Вроде бы, чего тут особенного ожидать. Невероятно красива и немыслимо глупа: ну и что?

Но давайте внимательно присмотримся к Лоле. Красивая женщина в этой стране — уже профессия. Вон же тот список из газеты, список первых красавиц, которые все рядами вышли замуж за политиков. Были ли они как-то особо умны — никто не упоминает. А Лола? Непонятно. Пока.

Ну а впрочем… Если бы дело дошло до выкупа, кто пошел бы в банк за деньгами? Лола, конечно. Теофисто, возможно, ее знает в лицо, она в банке уже пару раз бывала. С моей запиской. Причем она могла и вообще не представлять, что на самом деле происходит. Зачем ей, такой, слишком много знать, в самом-то деле?

И эти ее странные истерики. Она ведь очень даже полноценна, когда надо — орет на человеческие ресурсы, сдает их в рабство нанимателям, все нормально. Но стоит мне сказать что-то… а о чем я таком в те моменты говорила? Непонятно. О чем угодно. Пела песенки.

Как бы вспомнить — от каких слов она мгновенно теряет разум?

Да, а что с ней творилось при нашей первой встрече в «Манила-отеле», почему она не стояла там, развернув плечи и изображая, как положено, невинную загадочность, а наоборот — фактически прятала лицо? Она что, известна каждому воину констебулярии как второй Додо в женском обличье? Но тогда ей уж точно было бы нечего бояться, пусть даже ее фото были во всех газетах. С ананасом и без.

Собственно, я вообще бы никак не связывала ее с известным эпизодом в переулках у Эскольты, если бы…

Если бы не вспомнила, наконец, о чем говорил мне Верт, поднявшись на две ступеньки после краткой сцены с прекрасной Лолой. Это было так:

— Но ведь вы взяли ее сюда напрямую из оперы, эту вашу помощницу?

«Какой оперы, господин Верт?» — наверняка спросила я, борясь со слабостью и отчаянием: боже мой, это лицо так близко от моего!

— «Кавалерия рустикана», конечно, Масканьи. Ее первые же такты.

И Верт, с оглядкой и еле слышным шепотом, поет (он умеет петь!):

— «О Лола, знойной ночи созданье…» А как ее зовут на самом деле, дорогая Амалия? Какая-нибудь Еулалия?

И только совсем недавно, когда я справилась с простительным и объяснимым повреждением разума (две сумасшедших женщины в офисе!), я вспомнила его слова: как ее зовут на самом деле?

Я же не проверяла ее документы, адрес и все прочее — это она сейчас проверяет их у прочих «ресурсов» — потому что… Потому что ее рекомендовал Эдди, конечно. Она сама оформила на себя все документы и отнесла их во все соответствующие конторы, в Айюнтамьенто или что-то в этом духе.

Лола, созданье знойной ночи, как тебя зовут?

Нет-нет, в опере я один раз уже была, у Пуччини в «Тоске», в той самой куала-лумпурской истории, когда мне опять же попытались отрезать голову (тонкой проволокой), и — нет, нет, нельзя два раза войти в одну и ту же оперу, или в две разных, или…

Как хорошо сидеть под этими деревьями. Соборная площадь засажена ими лет сто назад, по старому балите легко карабкаться, у него множество узлов и стволов, среди них можно даже прятаться. Вот они там и прячутся, эти дети Интрамуроса, в немалых количествах. А мимо меня идет очень-очень местная почти черная женщина, на голове у нее эмалированный таз с товаром, а ноги в резиновых сандалиях издают сухой шорох. Потому что плаза посыпана песком из растертых в пыль морских ракушек, это вообще не плаза, а тенистый сквер, прорезанный белыми хрустящими дорожками. Дети растаскивают на моих глазах песок домой ведерками, городские власти терпеливо везут новый — море рядом.

Итак, шорох шагов, детские голоса — и бархатный баритон священника, ведущего мессу, нежный хор женских голосов. Я на Плаза Маккинли, над ней нависает кафедральный собор с полуоткрытыми дверями, у входа всегда голуби, и четыре каменных евангелиста замерли, глядя на море. Внутри собора — сидячая статуя святого Петра, с ногами, отполированными поцелуями.

Сейчас загремят колокола собора, поднимая в воздух снежные голубиные облака. Колоколам отзовутся звонки трамвайчика, идущего по широкой Калле Адуана в порт.

А сзади меня, за моей спиной — журчащий фонтан с золотыми рыбками и лотосовыми листьями, в чаше которого стоит бронзовый человек в кафтане с большими пуговицами. Он — самый центр Плазы Маккинли. Отец Артуро как-то жаловался мне, что, если спросить любого прохожего, он скажет вам, что этот, в фонтане, и есть Маккинли, тот президент США, при котором страна и перешла в американские руки, после войны с множеством погибших. На самом же деле это дон Карлос Четвертый, из дома испанских Бурбонов. При нем, году, кажется, в 1806-м, в Маниле было создано бюро по вакцинации от оспы, за что Карлос этой статуи и удостоился.

За все три столетия испанской эры ни один король оттуда не посетил свою страну. Как, впрочем, и ни один американский президент. Даже Тафт, который вообще-то провел здесь несколько лет губернатором, сюда возвращаться не стал, хотя это отдельная история.

Хорошо, сказала я, а теперь — еще раз — все, что касается японцев. Для начала: видна ли хоть малейшая связь между делом с украденными документами и историей с Додо, который любит резать головы? Если честно, то на данный момент нет.

Что, в конце концов, за событие — приехала глупая иностранка, поселилась в лучшем отеле, как же ей не попасться в лапы всяким там… Ну связь с японцами возможна, чисто теоретическая. Если предположить, что местные бандиты связаны с местными сакдалистами, а сакдалисты ждали аэропланов из Японии… а следователи из офиса тогдашнего хозяина страны — губернатора Мэрфи — ничего не понимают в своем деле… И каким это образом я буду за них все заново расследовать?

Итак, скорее это не связанные между собой истории. Отдельно Эдди с бандитами, отдельно японцы. Так?

Я вспомнила все свои прежние дела. Первое из них: сначала я — и не я одна — думала, что это политика, да еще какая, а оказалось — нечто совсем иное. Второе дело — там все было без сюрпризов хотя бы в одном смысле, оно было чисто шпионским, с агента Чан Кайши все началось, им все и закончилось. Но еще одно дело, о бирманских рубинах, было опять почти как самое первое, в один клубок сплелись самые разные истории, и только одна из них — главная — касалась войн, оружия, властителей.

А в этой стране чем дальше, тем яснее, что немыслимое — война — как туча ходит по кромке горизонта. О ней никто из серьезных людей не хочет даже говорить. А если говорят, то сами себе не верят. Какая еще война, что вы, с ума сошли — ну тянут к нам лапы японцы, так это же еще не повод, чтобы не пойти в синема.

Документы у генерала Макартура своровали, пометили их на полях японскими закорюками, которые я даже никогда не прочитаю. Это факт. Зачем воровали? Наугад, показать их главным японским шпионам, с вопросом: это кому-то интересно? Вот и все, что я знаю после полутора месяцев здесь. А, нет, еще есть японский профессор, который якобы будет формулировать новую политику Токио на Филиппинах — а какую? Да я даже не начинала пока заниматься им всерьез.

Да это вообще что — три не связанные между собой истории?

В этой части света тихо. Японцы продолжают сидеть в отнятой у Китая Маньчжурии, но никаких обещанных походов на юг пока нет, даже как-то странно. В других частях света? Тишина. А ведь, помнится, 24 ноября здешние газеты украсились громадным словом — ВОЙНА.

Но это всего лишь слово, которое произнес посол Италии в Париже, — он сказал Лавалю, что если санкции и эмбарго войдут в силу, то будут означать войну. Санкции — за итальянскую войну в Эфиопии — вообще-то введены Лигой Наций. Но бойкот итальянских товаров — англо-французский.

В результате в самой Италии люди меняют гардероб на итальянский, выбрасывая иностранную одежду на улицу. Америка как всегда нейтральна, а на двух американок в Падуе толпа напала потому, что они ехали на автомобиле британского производства. Вреда женщинам не причинили. Но сорвали по ошибке с их авто американский флаг.

И больше — ничего. Не случилось никакой войны, воевать никому не хочется. Черт с ней, Эфиопией. И Маньчжурией тоже.

А здесь, здесь, в этом благословенном раю, — какие войны, тут — что бы вы думали — возник новый проект, и пусть плачет Эдди с его галеонами. У него появились конкуренты — по части денег, а не кораблей, они хотят сделать из острова Маридук (да где же это, который из семи тысяч местных островов?) мировой развлекательный центр. Джаз, танцовщицы со всего света, ипподром, собачьи бега, теннис и бейсбол, бокс, гольф и все прочее. Плачьте, жители города всех радостей Шанхая, не пройдет и трех лет, как вы окажетесь вторыми после Маридука.

Эдди, впрочем, не унывает, и хотя он явно теперь меня сторонится — но нельзя же исчезать совсем, вот он и заглянул пару дней назад (к Лоле, конечно, за своими бумажками из-под ее пальчиков), бледный, яростный, вдохновленный, сообщил, что у проекта появилось самое главное. Имя корабля. Он будет называться «Инфанта Филиппина», потому что Эдди так решил, потому что смысл, сердцевина всего-всего — это прекрасная женщина. Моя страна и есть такая женщина, Амалия, вы это поймете, если проведете здесь еще год-другой.

Спасибо, Эдди, я постараюсь, мне здесь очень нравится.

Ну хорошо, но раз мы с Вертом больше не пытаемся использовать детский труд, то как вытащить бумаги японца? Нужен, попросту, вор. Воры у нас где? На Магальянесе (приходят туда развлечься по вечерам), это слева, если выйти из моего офиса. Японские шпионы — это справа, на Реале, утром, вечером и все время. Специально прибывший из Токио японский шпион ровно посредине, в «Пальме». Такая вот диспозиция. Посмотреть картотеку человеческих ресурсов, найти вора, желательно с рекомендательными письмами от прежних нанимателей? Только и остается. Но завтра можно не успеть — будет лишь половина рабочего дня, потому что в эту пятницу ожидается очередное великое событие, а пока что можно…

Пойти к японскому шпиону и съесть у него то, что здесь часто заменяет мороженое, то есть, допустим, монго кон хиело. Это как раз на пути от Маккинли к Виктории, где наши с генералом офисы, справа и слева от главной улицы.

Японцы — это прежде всего потрясающая чистота. Собственно, китайцы — это то же самое, с поправкой: местный народ считает, что в китайских ресторанчиках всегда грязь. Реальность убедить их в обратном не может.

Здесь, на Калле Реаль, в японском «Мундо Карриедо», — чистота, несмотря на странно многочисленную толпу. Что сегодня творится? Я еле нахожу себе место в углу, меня режут и колют пронзительные лучи, пробивающиеся сквозь плетеную бамбуковую штору на окне, лучи качаются, как праздничные прожекторы на облаках, — потому что у японца работают на полную мощность вентиляторы, они шевелят шторы.

А вот и монго кон хиело — красные десертные бобы со сливками и мелко колотым льдом. Все тут едят примерно это же и… чего-то ждут.

Главный японец — видимо, в их разведке по званию не меньше майора — посматривает на часы и крутит ручку новенького приемника. И я снова слышу этот голос, который звучал на Лунете под занавес инаугурации, задыхающийся высокий баритон с металлическим испанским акцентом:

— Господин спикер, джентльмены Национальной ассамблеи. Так как я впервые появляюсь перед вами в этом качестве…

Звон ложечек утихает. Когда дон Мануэль Кесон произносит речь, его слушают.

— Усталый от войны мир стонет под бременем вооружений. Облака, черные, зловещие облака висят над всеми частями мира. Все говорят о мире, но все готовятся к войне. И мы были бы недостойными сынами наших отцов, если бы из-за неясной международной ситуации колебались бы хоть мгновение…

Ах, вот что. План национальной обороны Филиппин — тот, что привез сюда генерал Макартур, — оказался первым документом, который попал на рассмотрение нового парламента. И конечно, в зале Ассамблеи включена прямая трансляция.

— Наша программа национальной обороны посылает сообщение миру, что граждане этих островов не подлежат покорению, что завоевание этой нации не может осуществиться, кроме как при полном ее уничтожении, и что такое уничтожение обойдется агрессору в такую чудовищную цену кровью и золотом, что даже самые дерзкие и сильные безошибочно распознают безумие такого предприятия…

Что такое? Помнится, пару недель назад я уже слышала нечто почти дословно похожее. Я что — думала, генерал поверяет мне сокровенные тайны? Да он просто, получается, оттачивал на мне свое красноречие, которое затем перешло в папку, лежащую сейчас перед невидимым мне президентом Кесоном.

Ну-ка, ну-ка… Мины, семь двенадцатидюймовых орудий, двадцать пять 155-мм орудий, амуниция для орудий береговой обороны, 32 мобильных прожектора. Да я же это тоже слышала. Те самые двести пятьдесят миль филиппинских пляжей, пригодных для высадки, и то, чем их будут оборонять — да тут, в Ассамблее, все обозначается даже точнее и конкретнее. Вслух.

Японский шпион высится за стойкой в двух ярдах от меня, лицо его бесстрастно.

А вот и она, суть плана Макартура. Кстати, тут кто-то поработал ножницами — главный финансист дона Мануэля, тот самый Элпидио Кирино, который пришел на запах поросенка? Сначала ведь речь шла о полумиллионной армии. Но теперь цифра другая: дайте им десять лет, и в 1946 году, к моменту получения полной независимости, армия граждан составит тридцать дивизий, или триста тысяч человек. А, понятно — еще через десять лет это будет один миллион. Самолеты… торпедные катера… Никаких ведь секретов.

Дошло дело и до нашего генерала, причем тут дон Мануэль начинает говорить о себе в третьем лице:

— План отражает уроки истории, заключения признанных мастеров военного дела и государственного управления…

Шуршание в репродукторе.

— …единственного солдата, чье мнение по каждому вопросу военной организации будет вызывать уважение нашего народа. Ответ президента был немедленным, сочувственным и определенным…

Боже ты мой, как здесь тихо, слышно, как урчат вентиляторы, люди боятся звякнуть ложечкой — да и я боюсь.

— Америка и весь мир смотрят на нас, как мы покажем и докажем себя… Нация тренированных мужчин, готовых защищать свою страну, получает непреходящее уважение самой себя и мира. Нация беспомощных граждан не должна ожидать ничего, кроме как рабство дома и презрение за рубежом… Отказ Америки предоставить нам немедленную и полную независимость был вызван, в немалой степени, нашей нынешней неспособностью справиться как с общим восстанием любого рода, так и оказать сопротивление силам вторжения…

Дело не в численности армии, поняла я. Они сейчас заняты чем-то другим, что важнее техники или дальнобойности артиллерии.

А голос все звучал. До нас, на Калле Реаль, доносился даже еле слышный кашель кого-то в гулком зале Ассамблеи.

— Какой, спрошу я, будет смысл увидеть однажды нашу страну свободной, с ее собственным знаменем, летящем на фоне неба, лишь для того, чтобы увидеть нас на следующий день подданными другого государства, чей флаг будет суверенным в нашей стране? Какой будет смысл воспитывать наших молодых людей по части их прав и привилегий как свободных граждан, если завтра они станут подданными иностранного врага?.. Зачем тогда искать нового хозяина, если Звезды и Полосы не только оказали нам хорошее обращение, но принесли процветание, а также и все возраставшие политические свободы, включая независимость? Национальная свобода стоит сейчас перед нами как сияющий свет — та свобода, что много лет мигала лишь как свеча в отдаленной тьме. Мы должны быть готовы взять факел так, чтобы никакая хищная сила не смогла выбить его из наших рук!

Аплодисменты, как прибой. Японец крутит ручку приемника. Толпа в его заведении начинает требовать еще мороженого, все говорят одновременно.

Остаться здесь навсегда, думала я, мягко ступая в чинелах по брусчатке. Стать кем-то еще. Поселиться вот за этой побеленной стеной. По вечерам из-за нее будут доноситься голоса продавцов бибинки и балута. Балут — это яйцо и утиный бульон одновременно, потому что варят яйцо с уже довольно оформившимся утенком, проколупываешь дырочку, выпиваешь бульон, заедаешь утенком. Это такая же национальная еда, как та самая бибинка. А она — это вам совсем не утенок, это толстый блин из рисовой муки, моя борьба с ним безнадежна, он всегда побеждает; печется в толстой сковороде с закрытой крышкой, забросанной углями, посыпается тертой кокосовой стружкой…

Буду питаться вот этим. Слушать, как по ночам американские лошади топают по брусчатке, тащат телеги припасов к складам, вот они, звуки ночи, — копыта, колеса, пьяные голоса американских моряков. Буду смотреть со стены Муралии баскетбольный матч Атенео де Манила. По воскресеньям на Лунете играет оркестр и летит морской бриз, девочки едят попкорн, ланцоне, жареные каштаны и яблоки. Потом буду читать рассказы о том, как капитана Куласа ловят всей страной, а с ним его друга Аседильо и всех прочих.

И буду пополнять, под стук колес и фырканье Матильды, свои запасы историй о том самом человеке, чей голос я только что слышала.

Студент университета подрабатывал тем, что писал в «Филиппин Геральд» заметки по истории. И написал однажды, что есть сведения, что адмирал Джордж Дьюи в дни морского боя за Манилу в мае 1898-го был со своим флагманом еще в Китайском море. Написал, напечатал, и тут его вызывают лично к Кесону, сидящему поздним вечером среди государственных бумаг за своим столом. «Пуньета! — говорит пресиденте. — Вы хотите изменить историю? Я сам участвовал в битве за Манильскую бухту и знаю, что Дьюи там был! Идите в класс и учитесь!» И, шепотом, еще раз: «Пуньета!»

— Хуан, а что это такое — пуньета?

— Ругательство, мадам. Как карамба, только плохое. Наш пресиденте — совсем испанец.

Так, итого ругательств у меня в запасе будет уже три. А еще надо повесить над столом это знаменитое высказывание нашего… да что это со мной — их президента: «По мне, пусть лучше Филиппины превратят в ад филиппинцы, чем в рай — американцы».

А под дверью у меня была записка. И еще — до того, как я успела расцепить на записке скрепки, — раздался звонок.

— Амалия, я звонил вам в офис раза три. Вы можете спуститься на пять минут?

— Да, Айк…

А внизу, под звуки скрипок с эстрады, в самом тихом углу под зажженной лампой, я увидела какого-то странного и очень нового Айка. Что произошло? Да он как бы всем своим видом извиняется, если такое можно себе представить с человеком его мощной комплекции. И улыбается по-другому. Он какой-то подозрительно дружелюбный и добрый.

— Айк, что такое? Генерал хочет со мной поговорить?

Тут он покрутил головой:

— Вы его лучше не трогайте сейчас, дорогая Амалия. Он молодец, но не надо. Как ваше расследование?

— Если очень-очень честно, то та самая стадия, когда миллион фактов, ничего не понятно и хуже некуда. И надо набрать еще фактов.

— При малейшей необходимости зовите меня, все получите.

Да что творится? Отчего это по волшебству все изменилось? Кто еще вчера чуть не шарахался при одном моем виде и смотрел на меня строго и загадочно? Да он же сейчас говорит со мной абсолютно нормально.

— Амалия, нам сообщили кое-что из Токио. И это точно по вашей части. Вы слышали, что такое генро?

— Э…

— Сам только что услышал это слово впервые. Прошлая эпоха, двадцатые годы. Маршалы и адмиралы, герои прежних войн. С русскими, с корейцами. Ветераны, советники императора. Были самыми уважаемыми людьми в Японии. Пока, правда, не вымерли. Их сейчас уже осталось десятка полтора. Так вот, Амалия, есть такой Чусуке Идэ. И про него пришла шифрограмма. Я показал бы ее вам, но там все очень коротко, я так скажу.

— И?

— Нам сообщают, что адмирал Идэ уже несколько дней как в Маниле. Официально такого человека здесь нет, иммиграции о нем ничего не известно. Но он здесь. И он генро.

12. Ведь иногда она должна и говорить

Сегодня я иду на бал.

Перед балом надо поспать или полежать с закрытыми шторами, но со мной происходит все то же, я не нахожу себе места, я мечусь по городу и боюсь остановиться.

Да я и не могу усидеть в отеле, потому что сегодня — великий день. И я еду на набережную увидеть их.

Когда они только что смотрели на нас с воздуха, делая разворот и почти срезая крышу «Манила-отеля», то, наверное, думали, что мы — громадная стая белых муравьев на газоне поля Уоллеса.

А здесь, внизу, гул, цветы, море белых панам и черных ленточек, узкие и широкие поля женских шляпок, плоские брезентовые шлемы констебулярии в оцеплении, Адмиральская пристань и под музыку приближающийся к ней катер.

Два белых пенных уса катера расходятся клином и качают эту штуку, от которой он только что отошел, — на боку надпись «China Clipper PAA». Это какой-то горбатый белый кит, горб держит мощное крыло с моторами — четырьмя! Кит покачивается, пришвартованный к какой-то барже. Нет, куда уж там японцам с их Накамурой в кабине маленького тупорылого разносчика газетных новостей, здесь — редкой красоты белая машина, все-таки больше яхта, чем аэроплан.

В городе праздник, президент провозгласил пятницу полувыходным, и тысячи пришли к пристани. От которой американская команда из шести человек отправилась прямо в Малаканьянский дворец.

Меня туда не звали, меня звали вечером в другое место, не хуже, и я оставалась в толпе, рассматривая это покачивающееся на волнах чудо.

Сюда входит четырнадцать пассажиров, они топают через крышу вниз по лесенке, но пока их нет, тут у нас еще испытательные полеты. Зато — целая тонна почты! Семь тысяч миль, Гонолулу, Уэйк, Мидуэй, Гуам. Шестьдесят чистых часов полета, то есть два с половиной дня, а рекорд быстрым кораблем — семнадцать дней, а Магеллану на это потребовалось девяносто дней. Но тут — невероятные прыжки через океан, по островам, каждый из которых должен иметь моредром, горючее, радио, погодную станцию, людей для обслуживания всего этого и отель для пассажиров.

Но они считают, что деньги потрачены не зря. Они — это еще и местные жители. Потому что скоро «филиппинские товары могут оказаться в витринах Пятой авеню в тот же день, как они оказываются в витринах на Эскольте. И не дойдет до следующих „с Новым годом“, как всего за две тысячи песо можно будет увидеть землю Звезд и Полос».

Какие филиппинские товары, кстати, где они? Это что — сахар, на экспорте которого в Америку пока что базируется местная экономика? Но сахару спешить не надо.

А особый объект моих интересов, японцы, совсем не радуются. Японская пресса заявляет (сообщает нам не без злорадства «Манила Трибьюн»), что «этот проект может рассматриваться в качестве военных приготовлений под маской гражданского предприятия. В коммерческом и промышленном плане нет оснований для продления американских воздушных путей до тихоокеанских островов. А так как маршрут близок к островам, подмандатным Японии, то мы должны серьезным образом задуматься над ним. При этом то, что разрешения на оборудование островов для перелетов были выданы военно-морскими силами, говорит, что обдумывается будущее этих аэропортов для военных целей. И особенно сейчас, когда вопросы разоружения флотов не решены…».

Но никому не интересно мнение японцев, и вот команда клипера во главе с капитаном Мьюзиком…

Капитан Мьюзик? Это что, американский ответ капитану Куласу? Все сошли с ума, и особенно я, потому что я иду на бал, одно из трех главных событий года. Первое — это бал Филиппинского клуба, второе — тот самый загадочный бал Кахирап (добыть мне туда приглашение оказалось непосильным делом даже для моих покровительниц во главе с Вики), а я иду на третий, он называется — Манкоммунидад. Уровнем не меньше.

И чувствую себя настоящей Золушкой.

Кстати: это же кем нужно быть, чтобы воображать себе Золушку бедной, угнетенной девушкой из народа? Даму, отца которой (и всех его домочадцев) зовут на бал к королю? Не маркиза, допустим, но уж как минимум… Тут у нас вовсе не вопрос социального неравенства, а всего-навсего сложные внутрисемейные отношения. Как это люди умеют стоять лицом к лицу с очевидным и не видеть его?

Вот и я сейчас оказалась уже совсем рядом с очевидным, чувствую это — и пока не понимаю. Потому что я безумна, стою у зеркала в чулках и поясе для таковых и пою:

«Dance with me, I want my arm around you, the charm about you…»

А прилагающаяся к моему сьюту Мерседес подпевает, поймав мелодию мгновенно. И говорит мне, что я красива.

Я красива? Но мой принц не будет на балу, его там даже никто не знает. Прийти к нему ночью в отель, так что тело будет пахнуть танцами, стать на колени у его кровати, попросить его расстегнуть застежку?

А, так ведь у него там будет местная девушка на час, и я даже ее не замечу, это ведь в сущности такие пустяки. Она поможет ему снять с меня платье и все остальное, потом уйдет.

А если не так, то выпить шампанского, привести с бала незнакомого красавца во фраке, взять его, усевшись сверху, потом с облегчением выгнать вон и пойти наутро к отцу Артуро: отец мой, я согрешила, я без этого могла умереть. «Наконец-то, дочь моя, — смиренно ответит он. — Долго же вы держались, я так боялся за вас».

А потом я, путангина и бастуза, успокоюсь и приду к моему сероглазому принцу и уже не буду бояться смотреть на него. Признаюсь в том, что пока никак не получается найти вора, который стащил бы и вернул на место бумаги его японского профессора. Ну, а может, совсем ни о чем не говорить, просто пить с ним горячий шоколад и загадочно улыбаться.

Мерседес закончила гладить мое бальное платье, мы примеряем его, она одобряет, а потом медленно приподнимает мой черный локон и цокает языком.

И ведь она права.

Отлично, ведь если бы я осталась одна и без дела — я умерла бы! И вот, заехав в офис, чтобы подбодрить Лолу, я уже на Эскольте, Хуан сам знает, куда меня везти. Пахнет сладкой пудрой, а тут шуршащая глянцевая новость — прически Ренессанса вернулись! Локоны толщиной в палец разбросаны свободно по затылку, впереди прямой пробор, волосы жестко зачесаны назад со лба. Есть упрощенная версия — косой пробор, локоны потолще и помягче. Новую прическу представляет Оливия де Хавиланд, звезда «Сна в летнюю ночь».

Но вот я и с прической, и что дальше? Купить «Ви-табы» доктора Никсона из США, абсолютно безопасный метод омоложения, напрямую воздействует на ваши железы, нервы, очищает кровь? Или же — отправиться на Рисаль-авеню, на рынки с имитациями американских товаров, там целых два базара, Бомбейский и Японский?

— Элистер, — неслышимо говорю я. — Так дальше нельзя, помоги мне. Прошу тебя. И я знаю, как именно тебя надо просить. Ну-ка, потерпи немного… Я уже почти на месте…

Эскольта звенит копытами и урчит моторами. Куда? Вот «Эстрелла» — свадебные подарки и драгоценности. У входа — «бумбей» в тюрбане, зовет меня. Да нет же, какая там «Эстрелла». Вот куда я пойду: «Хикокс» — лучшее место, чтобы швырять деньги.

Бритвенный крем в баночке с золотой крышкой, кисточка, отсвечивающая бриллиантовой пылью, Элистер, ты достоин гораздо лучшего. А, вот, вот. Тяжелый портсигар белого золота, с лаконичным рисунком из сапфиров. Да, да. Когда-то ты вставал на дыбы от одной мысли, что я буду покупать тебе сигареты. Ну и не буду, а вот портсигар…

— Выучили новые ругательные слова на нашем языке, дорогая Амалия?

Боже мой, откуда она взялась, эта Пилар Идальго Лим? А впрочем, где же ей еще быть. Самое место.

— Очень даже выучила, дорогая Пилар, но вот как я произнесу их вслух?

— А так и произнесите, продавцам здесь платят достаточно, чтобы выдержать такое поношение. Вы идете сегодня на наш бал?

— Не танцевала уже недели две, вот только…

— Даже не сомневайтесь, вас будет кому пригласить, на что, по-вашему, друзья? Друзья это вам обеспечат. Да если он попадется под руку — то хоть Мануэля Ириарте. Знаете такого? Тот, к которому ходят во дворец репетировать королевский ригодон для торжественных случаев. Хотя на самом деле он директор Национальной библиотеки. И там изучает книги по испанским танцам. Вам гарантирован отличный пасодобль, и даже эта новомодная самба. Да, так что там за ругательство?

— Пуньета, — говорю я и вижу, что пожилой продавец, скажем так, немножко удивлен.

— О-о-о, вы наслушались историй про нашего президента, — посмеивается Пилар (я виновато киваю). — И вы думаете, что если он испанец, то с этим словом надо поосторожнее в Мадриде. Но его поймут только в Мексике. Пуньета — это, вообще-то, кулак…

Продавец высится за прилавком неподвижно.

— Но имеется в виду нечто иное — это когда мужчине предлагают пойти и использовать кулак для определенных целей. Мужчины это делают, вы же знаете? Ну, до встречи на балу.

Драгоценный портсигар у меня в руке — явный сувенир для мужчины — Пилар между делом рассмотреть успела, и ровно на одну десятую долю секунды на ее лице промелькнула змеиная улыбка.

Спасать здесь мою репутацию уже поздно. Они тут все давно и твердо знают, зачем я на самом деле приехала в их страну, кроме как для инвестиций.

Сегодня я иду на бал, я уже спускаюсь по полукруглой лестнице, через перила которой когда-то перепрыгивал Дуглас Фэрбенкс на радость публике. Да-да, этот бал, как всегда, в нашем отеле, и я просто иду вниз, в ту самую толпу — стаю райских птиц, но теперь это моя толпа, мы целуемся, даем руки для поцелуев мужчинам и медленно движемся к «Фиеста-павильону».

А там вокруг меня собирается небольшой кружок, который одним голосом говорит «ах».

— Амалия, а вот это у вас откуда?.. Нет, я такого еще не видела.

— Вот это? — говорю я, проводя рукой по античным складкам своего бального платья нежнейшего телесного цвета. — Это Париж, есть такой дом, называется «Ирфе». Не очень известный, но хороший.

— Мы все видим, что хороший, — коротко смеется моя дорогая подруга Вики, — а вы хорошо видите, что мы не о платье. Что такое — вот ЭТО??

И они едят глазами то, что сжимает мое горло.

— А, — скромно киваю я, — это сувенир. Об одной довольно жуткой истории, которая, к счастью, хорошо кончилась. Им можно разбить вон те оконные стекла, правда?

— Бирманские рубины здесь есть у многих, — чуть злобно замечает Лилинг. — Он ведь бирманский? Но такого размера… И такой чистоты… Нет, мне просто надо приехать в эту вашу Малайю и прочие британские заповедники. После такого зрелища и в себя сразу не придешь, знаете ли.

Дорогая Лилинг, хотела бы я посмотреть на вас в той истории, которая наградила меня этим камнем кровавого цвета. Хотя, кстати, не сомневаюсь, что вы вполне могли бы проявить там себя неплохо. Я давно уже поняла, что с такими женщинами, как в этой стране, никаких мужчин не надо, да мужчины не очень и пытаются с этим спорить.

Мы пьем шампанское, мы говорим о платьях, которые для здешних балов шьет великий Рамон Валера. К нему едут из провинций за месяцы до сезона. Его жизнь тяжела — платье должно быть секретом, и Рамон не может и не должен проговориться. И не может сделать одинаковые. А теперь вообразите, Амалия, — иногда это шестьдесят штук разных платьев! А, кстати, вон он — Рамон, Рамон, ты будешь танцевать со мной в твоем платье?

А теперь самое интересное для вас, дорогая Амалия, — однажды жена судьи и сенатора Кларо Ректо попросила платье для бриллиантов. И Валера сделал ей черное бархатное терно, отороченное белыми оборками и со стеклярусом ручной работы. Интересно, а как насчет платья под рубины? Надо с ним поговорить.

А перед балом здесь — показ мод, на эстраду восходят модели, спускаются в зал, пьют с нами шампанское, болтают, над всем этим цветником царит еще один великий человек — Тирсо Крус, первый музыкант страны, он и его оркестр. Танцев пока нет, но музыка щекочет нервы, от нее уплывает куда-то голова. Голову потом можно будет остудить на тропинке к морю, за полупрозрачными дверьми «Фиеста-павильона», там, на дорожке, стоят глыбы льда с того самого завода и ряды вентиляторов.

Я впервые в «Фиеста-павильоне», он открыт воздуху, в нем веет бриз с гавани. Он огромный, этот павильон, здесь столики сзади колонн, за одними скромно сидят дебютантки, за другими кто-то уже образовал болтливые кружочки. А над головой, как будто большая жемчужина, овал мягкого света.

Музыка качает, постукивают танго-туфли мужчин — черные с белым. Они тут у всех, президент заставляет учиться танго всех своих помощников и министров, потому что женская компания освежает и оживляет после тяжелого дня среди бумаг и речей.

— Ха-ха-ха, — доносится, басом, со стороны эстрады.

И тут запнулась, смолкла музыка — Тирсо Крус обернулся, чтобы понять, что же такого увидели его оркестранты.

И так же — на мгновение — смолкли все в зале.

Они стояли в дверях, два человека, один толстенький и сияющий, другой — вот я, наконец, вижу его. Боже мой, он же совсем маленький, этот Мануэль Кесон, ростом с меня. Он хрупок как кузнечик, затянутый в простой черный фрак, у него совсем слабые и узкие плечи, его глаза под высоким лбом и треугольником черных волос сверкают весело и гордо одновременно, он машет рукой всем сразу и музыкантам в особенности.

А они отзываются очень по-своему.

«Если бы ты знала…» — пропел первые такты кларнетист, слегка извиваясь и клонясь вперед.

Хрупкий человечек у входа засмеялся и помахал ему рукой отдельно.

И тогда уже весь оркестр (а Тирсо Крусу оставалось своему оркестру только подчиниться) разом, даже не очень стройно, грянул «Кумпарситу»:

Quien sabe si supieras

Que nunca te he olvidado,

Volviendo a tu pasado

Te acordaras de mi…

Президент под эти звуки двинулся по кругу, любезно склоняя голову перед дамами, похлопывая кого-то по плечу. Я покосилась на Вики, смотревшую на него с материнской улыбкой. Сейчас он подойдет, скажет что-то и мне — но он не подошел, а только полуобернулся и с пары ярдов весело крикнул Вики и стоявшему рядом банкиру Теофисто:

— Hoy, Moreno, Moreno! Me gusta mucho el chocolate que hacen en este pueblo. No lo tienes en casa?

И, не дожидаясь ответа, пошел дальше.

— Шоколад? — спросила я у счастливой Вики. — А что — шоколад?

— Шоколад, — печально вздохнула она. — В Анхелесе. С буйволиным молоком. Была такая история. Но мы же все — и он тоже — понимаем, что он еще не скоро попробует его в нашей гасиенде.

Музыка играла, президент шел по кругу, я с любопытством смотрела на него теперь уже в профиль. Как интересно, это ведь два разных человека. Фас настоящего испанца, гордого, да попросту красивого. А вот профиль — тут сразу становится понятно, что все-таки филиппинская кровь очень даже присутствует: нос кнопкой, делающий его весьма человечным и смешным.

Конечно, вот теперь будут танцы — и как раз толстенький человек, с которым Кесон вошел в залу, заскользил по паркету к столику в дальнем углу, за которым сидели две дамы, одна из них… хрупкая, юная, отчаянно смуглая…

— Да? — молча спросила я у Лилинг.

— Ампаро Карагдаг из Замбоанги, собственной персоной, — с удовлетворением подтвердила она. — Вообще-то иногда Кесон выбирает партнершу совершенно неожиданную, да ему даже и незнакомую, но сегодня, значит, он настроен консервативно. А это, если вы о таком слышали, Мануэль Ньето. Вечерний секретарь. Вот он возвращается, так-так…

Толпа скрыла от меня пустующий овал паркета, снова раздвинулась, и — они уже замерли в самом центре, прижавшись друг к другу, а оркестр начинает заново и всерьез:

Si supieras,

Que aun dentro de mi alma…

«Если бы ты знала». Вот, значит, как.

То, что происходит в такие мгновения, очень трудно описывать. Летят и несутся звезды. В голове звучат колокола. Откуда-то с неба пронзают мрак серебристые лучи. Все становится пронзительно ясным. Ты стоишь перед очевидным, но наконец видишь его — правда, Золушка?

— Лилинг, дорогая, а что — «Кумпарсита» у вас не просто второй гимн, а — как бы сказать — личный гимн президента Кесона?

— Ум-ум. И еще как!

— Простой вопрос: давно? С какого года?

Лилинг отодвинулась от меня примерно на дюйм.

— Примерно с тридцать четвертого, — очень осторожно отозвалась она, и я поняла, что не ошиблась. Да вот она уже подбирает шуршащие и хрустящие полы платья — нет, нет!

— Лилинг, нас никто не слышит, поэтому не убегайте — давайте уж посплетничаем. Итак, тридцать четвертый. Нынешняя королева красоты — Кончита Сумико, правильно?

— Да, вон она, у стены, — без особой теплоты подтвердила Лилинг.

— В тридцать третьем то была Кларита Тан Кианг. Лилинг, а что же произошло с королевой тридцать четвертого года? Где она?

— О, о… Амалия, ну нет!

— Да что за страшная тайна такая? Потом, все королевы отлично устроились, а эта, того самого тридцать четвертого года, — почему она исчезла, почему она не вышла замуж за какого-нибудь политика… Почему хотя бы не стала моделью у Рамона Валера? Почему даже вы не произносите ее имя без оглядки и вообще, похоже, не произносите? Она что, совсем не умела танцевать танго?

Лилинг вздохнула и покачала головой в тиаре:

— Да никаких секретов, моя дорогая Амалия. Тут, в зале, каждый знает эту страшную тайну, а с ними вся страна. Моделью? Но ведь модель иногда должна и говорить. А в данном случае — ой-ой. Ну, девушкам надо ведь хоть изредка употреблять голову по прямому назначению, а не устраивать публичные сцены с истериками и — нет, нет, достаточно, к вам идет Бонгбонг, и я уже вижу, что он пригласит вас, а танцует он отлично.

Танго звенело горем и гордостью, толпа шепталась.

Я успела, перед Бонгбонгом, бросить взгляд туда, где под гром музыки летали над полом, в почтительной пустоте, он и она, два маленьких хрупких человека, неотрывно глядящие в глаза друг другу.

И было утро, контора, Лола, вот эта самая Лола из оперы в не очень новой — но чистой — блузке за своим столом у входа.

Бедная девочка, они ей наверняка дали на прощание денег, она отказывалась… а потом… ну, взяла все же.

И что ей, в самом деле, теперь делать?

Лола замерла, понимая: что-то происходит. Ее сейчас, возможно, уволят. Ну, допустим, я просто уезжаю домой.

Я подошла к столу и, чтобы собраться с силами, привычно пошуршала газетой.

Вот хотя бы: «Х. Т. Парас объявляет об открытии ее собственной школы по изготовлению платьев с 15 января 1936 года. Только ограниченный набор студентов, потому что классы будет вести лично она. Запись с понедельника, 15 декабря 1935-го. За деталями — на 859, Рисаль-авеню, телефон 2-65-39».

И что, Лола после этого будет делать моим подругам Вики или Лилинг платья под бриллианты? А если ей потребуется подойти к ним поближе, из своего угла, и поработать с булавками, они тогда в ужасе убегут?

Я повернулась от стола.

— Лола, — сказала я, — Лола, дорогая. Я все знаю. Я видела его вчера. И я никогда больше не буду петь эту песню при вас.

Бедная глупая девочка. Все, что она в ответ сказала и сделала, — это мелко затрясла кулаками:

— Вы видели его! Как он?

— Он очень хорош, — ответила я не вполне искренне (ясно было, что речь вовсе не об Эдди, в такие минуты все всё понимают). — И вы не Лола. Вы королева, вас зовут Долорес — или Лора де ла Роса. Лора Вторая. Вы пожертвовали только одной буквой. И красивее вас никого нет. Это ведь правда.

— Я была сначала королевой цветов, — высоким голосом просипела она. — И вышла в финал. Я была королевой цветов, он танцевал со мной, он сказал, что я теперь буду первой. Всегда.

Котенок, который подпрыгивает на месте от счастья и попискивает, — вот что такое эта Лола, подумала я. Но она, к несчастью, продолжала, не могла остановиться:

— Я бы ухаживала за ним, он не такой, как вы думаете, — у него туберкулез, вся страна это знает и за него боится. Я отдала бы ему всю свою красоту. Я бы…

— Лола, дорогая, ведь у него есть жена, донна Аврора, и трое детей!

— Но она же… старая!!! — возмутилась моя секретарша, потрясая пальцами.

О, боже ты мой.

Нет, говорить тут бесполезно. Это не тот случай.

— Так ведь это не все, дорогая Лола, — сказала я, обнимая ее. — Теперь стала понятна еще одна история. Он что, этот Эдди, действительно хотел убить президента Кесона на пристани после его возвращения из Америки?

Пауза в полсекунды.

Нет, тут уже никакой истерики не было.

Лола не моргнула и глазом — я в этот момент разомкнула объятия и посмотрела ей в лицо.

— Да! — сказала она с восторгом, сверкая темными глазами. — Ради меня! Меня! Ну конечно же, вы же понимаете, что такого допустить было нельзя. Еще только этого не хватало. Я бы жизнь отдала… Эдди и не догадывается, что я вообще что-то знала. Я подслушала.

— И вы позвонили Хорхе Варгасу?

— Не-ет, — грустно протянула Лола. — Хорхе — дневной «маленький президент», он занят делами государства. А когда… когда дон Мануэль идет поиграть вечером, то у него другой секретарь, для вечерних дел. Да вообще не секретарь, а друг, Ньето, полковник Мануэль Ньето. У него нет никакой должности. С ним я… часто говорила. Звонила. Раньше. Тогда.

А, вспомнила я. Этот веселый человек, который в качестве впередсмотрящего проскользнул к столику хрупкой мадемуазель Карагдаг.

— Я только сказала ему — его хотят убить, Мануэль, и не спрашивайте меня, откуда я это узнала, я вам не скажу! Говорила быстро, очень боялась, что он бросит трубку, услышав мой голос. Но он ответил — спасибо. И только тогда бросил.

— Нет-нет-нет, Лола, — вы же успели еще ему сообщить, что покушаться будет капитан Кулас? На пристани, и так далее?

— А, ну это — конечно. Но это все равно было так быстро. И потом — снова ничего. Совсем ничего.

Вот так. Все очень логично. Это не японцы (им-то зачем?) или сакдалисты, это что-то другое, о чем знали только в офисе президента, но мгновенно поверили — то есть понимали, что звонок был всерьез, не от городской сумасшедшей. И потом устроили общенациональную охоту именно на Куласа. До сих пор ловят. Все сходится. Все красиво.

Хотя — что значит красиво?

Понятно, что Эдди не пойдет сам с револьвером на пристань. Он же умный, как сказала его сестра. Он кого-то наймет. И окажется, правда, потом в долгах, особенно потому, что облава — не пустяк, это убыток. Все равно умно. И… ах, как грустно.

Но — галеон, который он все-таки назвал уже в честь прекрасной женщины, дочери Филиппин… Корабль он не построит и знает об этом, но лицо Лолы, как ангела в лазури над парусами, — пусть это только мечта — а ведь хорошо!

Но — эта сцена в переулке, когда перед моими глазами качалось лезвие боло, как голова кобры… Отрабатывал долг Куласу и Аседильо, поставлял кредитору товар?

Я подошла к окну, посмотрела на глухую стену и пальмы. В целом-то — как же все здорово. То, что требовалось.

— Ну-ка, вот что, Лола, — сказала я негромко. — Немедленно сюда Эдди. Мне нужна встреча с капитаном Куласом. Хоть сегодня. В крайнем случае завтра.

13. Борьба за народ требует денег

Эдди — в приближенных к народу ношеных хлопковых одеяниях с карманами и пуговицами — сидел прямо, выставив вперед крючковатый нос. Кажется, у него что-то дергалось — то ли веко, то ли угол рта, то ли и то и другое вместе, а ведь совсем еще молодой человек, мстительно подумала я.

— Амалия, это может быть опасно! — наконец разжал он стиснутые губы.

— Ах, — согласилась я.

Соломенная шляпа Хуана де ла Круса покачивалась перед глазами, уши Матильды подрагивали, калеса скакала по буграм. С асфальтом тут было сложно, мы оказались по ту сторону Лунеты, она же — поле Уоллеса, где-то за Кабильдо, где живут бедные. День мягко клонился к вечеру. Другая страна, другой мир, подумала я — у нас в Пенанге сейчас, в декабре, жемчужная стена теплого и душного дождя смывает все на своем пути каждый день, начиная с четырех и до ночи. И как же мне хочется этих родных дождей.

Сейчас мы посмотрим, насколько это опасно. Не так же они глупы — думать, что я соглашусь исчезнуть в этом Кабильдо, не оставив никаких записок насчет того, куда поехала, к кому и с кем.

Я была настолько в себе уверена, что записок оставлять и не пыталась. Хотя Эдди, похоже, размышлял о том, что это он находится в опасном положении.

Все произошло до смешного прозаично. Хуан остановил калесу; вот типичный для бедных кварталов ресторанчик, весь из бамбука, не считая досок пола: бамбуковые столбы держат все сооружение, на полу — к которому ведут четыре ступеньки — стоят корявые стулья, сиденье и спинка которых из бамбуковой плетенки, и так далее. Везде запах пережаренного масла. Посетителей — никого, кроме человека в такой же, как у Хуана, плетеной шляпе, закинутой за плечи.

Да это же просто смешно: вот они, сдвинутые брови, плохо выбритый мощный подбородок с ямочкой. Ананаса нет, хотя если пойти на кухню, то никаких проблем — будет. Но и без него понятно, по той самой фотографии: конечно, это Кулас. Видимо, весь квартал знает, что Кулас тут часто отдыхает, да еще и наверняка бесплатно.

Дама, как известно, первой протягивает руку джентльмену. У него очень тяжелая и шершавая рука, все как положено.

— Амалия из Малайи, — представляюсь я, а он просто кивает.

Эдди молча придвигает себе стул. Хотя, похоже, ожидает, что Кулас предложит ему или пойти погулять, или… как это там? Пуньета? Но Кулас его как бы не замечает.

— Выпить? — предлагает народный герой, и я понимаю, что говорить придется на привычной здесь смеси английских и испанских слов, в моем случае — даже португальских.

А почему бы и не выпить. Народный напиток здесь или ром, поскольку сахарного тростника по всему Лусону и еще на десятке островов растет сколько угодно, или вот это. Джинчик. Пиво же — это американская радость, хотя и проникает медленно во все и всяческие слои общества. Тут его почти наверняка нет.

— Билог, — говорю я. — И сок каламанси.

Кулас чуть добреет. Билог — это такая маленькая бутылочка, как бы «один раз чуть-чуть выпить», помещается в ладони, даже моей. Знаменитый джин «Гинебра де Сан-Мигель» марки «Демонико». На этикетке и правда потрясающий демон, мне уже на третий день в этом городе сообщили, что создал демона давно, в нищей молодости, ныне великий художник Аморсоло, а сегодня его — художника, не демона — отбивают друг у друга все мои новые подруги из Эрмиты, выставляя потом мужьям счет.

Вот наши два билога и приносят, и еще сок маленьких лимончиков — каламанси… Эдди очень хочет выпить, он это вообще-то часто делает, но сейчас ограничивается соком.

Смотрю на этикетку: Сан-Мигель изгоняет дьявола не копьем, как положено, а кривым малайским крисом, а сам дьявол — какая же прелесть, черный, корявый, этакий фантасмагорический жук в хитиновый броне… Может, он такой и есть?

Капитан Кулас гостеприимно кивает на тарелку с чем-то золотистым и закрученным. Да это же испытание для меня: чичарон — свиная шкурка, которую зажаривают до хрусткости и… хрустят. Что я и делаю. Если масло не используется десять раз, то вполне милая и воздушная штука.

Кулас доброжелательно молчит.

— Капитан, — начинаю я. — Ну, дело прошлое — но вы, кажется, хотели на мне заработать. Ведь борьба за народ требует денег, правда?

— А вы как думали, — гнусаво подтверждает он. Ему, кажется, нравится начало разговора, в котором прозвучало это слово — деньги.

— Да-да. Но почему бы вам и правда на мне не заработать. У меня здесь есть одно серьезное дело, и мне не справиться с ним без помощи серьезных людей.

Он морщит лоб, свою мысль мне приходится высказать ему по второму разу, попроще. Дело. Деньги. Я заплачу.

Тут следует, подумала я, сделать паузу, чтобы мысль о деньгах хорошо покрутилась в его голове. И пусть Эдди поможет с переводом.

— Но сначала, капитан, я бы хотела понять некоторые тонкости. Ваше общество «Анак павис» — к кому оно относится? Говорят разное. Ребельдас, коммунистас, сакдалистас… Еще говорят — тулисанес.

Конечно, я не сказала такого слова, как «бандолеро». Тогда я причинила бы ему боль.

— Тулисанес — это прошлый век, — вдруг высказался Эдди. — Почитайте романы Рисаля — у него тулисанес романтические личности.

Мы с Куласом, будучи вежливыми людьми зрелых лет, терпеливо выслушали Эдди и вернулись к нашим серьезным делам. Действительно серьезным — видно было, что нам и следовало начать с выяснения тонкостей политических концепций. Без этого Кулас меня бы не понял.

— Мы не коммунистас, — начал загибать пальцы Кулас. — Коммунистас — это иностранная политика. Сакдалистас — наши друзья, но не мы. Ребельдас — да. Но коммунистас и сакдалистас тоже ребельдас.

— А-а, — сказала я с уважением. — То есть в целом против правительства.

— Гобьерно, — произнес Кулас с непередаваемым выражением. Он, кажется, даже хотел плюнуть на пол. Но передумал.

— Мы против гобьерно. Мы против независимости через десять лет. Хотим независимость сейчас. Против богатых и высоких зарплат, за реформу против бедности. Сакдал тоже этого хочет.

— Так, — подтвердила я.

— В Тондо каждый третий ребенок умирает до школы, — на неожиданно хорошем английском продолжил он (как японский журналист Накамура, выучивший свою речь заранее). — Знаете Тондо? Это вон там, у моря, в Маниле. Пешком всего час. Богатые это знают. Все знают. На Восточном Негросе десять процентов богатых владеют всей землей. У людей нет земли, нет домов в собственности. Да? А, и еще мы против Америки.

Тут Кулас немного устал и повернул голову в сторону Эдди.

— Если после сорок шестого года, когда будет окончательная независимость, нас отрежут от преференций рынка США, страна рухнет, — желчно пояснил мне Эдди, придвигаясь поближе. — Восемьдесят процентов нашего экспорта идет в Америку. Сахар, табак, кокосовая стружка и перламутровые пуговицы. Разорвем соглашение с Америкой о свободной торговле — будет катастрофа.

— Долг, — напомнил ему Кулас.

— Семьдесят два миллиона песо, — сказал Эдди. — Отдаем из тех налогов, которые собираются на американской территории с наших товаров. Сами отдать не смогли бы. Это не независимость.

— Да, — подвел итог капитан Кулас. Видно было, что он относится к этой ситуации серьезно. Эдди снова откинулся на спинку стула, удовлетворенный, поблескивая бриллиантином прически.

— Я понимаю, — произнесла я после паузы. — Моей страной владеют британцы, так что с американцами я не ссорюсь… У меня совсем другая проблема. Сюда приехал один японец. Он пишет какие-то документы. Я хочу на них посмотреть. Хочу понять, что это за японец и что он здесь делает. И что это за документы, и какое отношение они имеют, например, к войне.

Кулас медленно поставил стакан с джином и соком на стол. Он сейчас явно не думал о том, что японцы «тянут руки» к его земле. Он задумчиво смотрел (секунды две) на Эдди и как бы спрашивал его: ты кого предложил мне похитить за выкуп, а? Я же, наоборот, заставила себя на Эдди не смотреть. Могла бы сказать ему: приятно наконец-то познакомиться. Но у нас в Азии люди с детства умеют никогда чересчур не радоваться и не торжествовать, потому что только так ты учишься и не огорчаться.

Капитан Кулас провел ладонью по горлу:

— Этот японец?..

— Да нет же, капитан, наоборот, — он должен жить и вернуться в Токио, надо у него эти документы брать так, чтобы он даже не догадывался. Я просто хочу знать, тот ли это японец, что мне нужен, или есть еще кто-то. Вообще-то их тут минимум два — тех, что меня могут заинтересовать. И это не те, кто продает хало-хало. А люди посерьезнее.

Кулас смотрел на меня вопросительным взглядом.

— Англичане или американцы — это еще ладно, я не хочу, чтобы эти японцы через несколько лет покончили с несчастным Китаем, и… У меня тоже есть моя страна. Моя земля. Она не так уж далеко.

Кулас продолжал молчать.

— Он живет в «Пальме», и бумаги у него в комнате. Наверное, думает, что, поскольку они на японском… Хотя пока не знаю, как эти бумаги путешествуют. Может быть, окончательный документ он куда-то относит, но наброски… Мне нужно все, что есть.

— В «Пальме»? — оживился Кулас. — Ну, их будут у него забирать. Уборщики отеля.

— Так просто?

— Мы им скажем. Так просто. Любой отель. И потом нести их к вам?

— Нет-нет, меня там и близко быть не должно. Вы несете их в одну фотомастерскую, буквально за углом. Там их фотостатируют, вы передаете их обратно, как раз к концу уборки. Это моя мастерская, чтобы вам было понятно.

Кулас шлепнул ладонью по бедру в знак одобрения.

— Ну, а дальше… — продолжила я. — Всякое может случиться. Понадобится помощь. Защита. Но я пока не знаю, что будет дальше. Просто хочется быть уверенной, что всегда есть к кому обратиться.

— Вы можете к нам обращаться, — медленно сказал он. — Нам тут не нужно японцев.

В общем, наша беседа ему на данный момент понравилась. Мы поняли, что оба — за народ.

— А если мне надо будет съездить в провинцию? — заинтересовалась я. — У меня, возможно, будет одно дело с табаком. На севере.

— Ближе к Багио? Где тоже японцы? Конечно. Поможем и там. Когда нужны бумаги?

— Да хоть завтра. И вынимать их следует несколько раз. Он все время что-то пишет.

— Завтра — тоже можно. Лучше послезавтра. Сначала сказать уборщикам.

Как всегда незаметно пришла ночь, глубокие линии на лице главного бандита страны стали черными, они будто двигались в качающемся огне масляных плошек. Эти плошки здесь везде, стоит только отойти от тех кварталов, где сияет электричество; а масло в плошках кокосовое, сладковатое на запах. От него не спрятаться, им пахнет мыло, кремы, тела здешних жителей. Сладкий огонь, подумала я, прищуриваясь на фитилек.

— Спасибо, — сказала я, наконец. — Теперь деньги. Видимо, мне придется платить вам сдельно, этап за этапом… Да! — Я хрустнула чичароновой шкуркой. — Как мы уже говорили, дело прошлое, но все же интересно: сколько вы рассчитывали за меня получить?

Кулас чуть смущенно хрюкнул, но отрицать ничего не стал:

— Ну, много нельзя. Банк. Много снимать — заподозрят.

Он помолчал, потом пояснил:

— Мы вам — никакого вреда. С уважением. А вот если бы эти, из гобьерно, начали бы освобождать — во-от эти на все способны. Да-а-а. Они такие. Стреляют сначала, думают потом.

И, со вздохом, завершил:

— Ну, тысяча песо.

Бедная Лола, а если бы ее и с тысячей заподозрили и решили мне позвонить? Даже притом, что она точно бы ничего не знала про Эдди, а то бы в банке у нее тряслись руки.

— Тысяча песо? — с презрением переспросила я. — Пятьсот долларов? Что ж, за мою японскую историю вы получите больше, наверное. Хорошо бы, чтобы ненамного… Но… Много работы.

Убивать Эдди на моих глазах Кулас не стал. Возможно, потому, что как раз в этот момент на бамбуковую веранду, тяжело топая, из темноты поднялись два констебля в полном великолепии — каждый с двумя револьверами за поясом, в ремнях и портупеях. Гобьерно, одним словом. На Куласа они никакого внимания, конечно же, демонстративно не обратили (он на них тоже), а вот меня осмотрели с некоторым подозрением: что такая дама делает в таком месте?

— Связь можно держать через… — начал Кулас.

— …через вашего Хуана де ла Круса, конечно, — завершила я.

Кулас снова начал еле заметно улыбаться.

— Я читала хроники сакдалистского восстания, — пояснила я. — Видела фото лидеров в тюремных одеждах. И в подписи к ним наткнулась на это имя. Прочитала, что некий Хуан де ла Крус убит при штурме пресиденсии Кабуяо. Видимо, не убит. Да и вообще, знаем мы эти шутки — когда человек говорит, что будет ждать меня с калесой в конце улицы, но оказывается совсем не в том конце, в котором следовало бы.

Что такое? Они оба, то есть и Эдди тоже, тихо смеялись. Я сказала нечто смешное?

— Хуан де ла Крус — это… — попытался объяснить Кулас.

— Как Джон Смит, — помог ему Эдди. — Испанцы так называли тех крестьян, которым не могли придумать другую фамилию, когда шла кампания смены имен на христианские. Хуан, принадлежащий кресту. Их сейчас в стране, может, миллион с этим именем.

— Но ваш Хуан, — медленно сказал Кулас, — он, конечно, не Хуан. Все правда. Когда того убили, он взял его имя. Потому что тот Хуан никогда не умрет. Я тоже Хуан де ла Крус. Убьют меня — все скажут, что Кулас жив, потому что… Да, связь будем держать через Хуана.

Дальше мы с большим уважением друг к другу начали долгий разговор о деньгах, задатке и деталях операции. Который принес неожиданный результат: Кулас клялся, что японский профессор теперь просто-напросто будет под круглосуточным наблюдением (а то вдруг войдет во время уборки?), записывать результаты будет все тот же Хуан, поскольку он очень грамотный.

А что, полезная идея.

И еще я попросила — если, конечно, это не нарушает чьих-то планов — чтобы Кулас простил Эдди долг, если таковой образовался за ним по итогам одной истории, которую лучше серьезным людям вслух не упоминать. Потому что — какой смысл? Откуда у него деньги, хоть он и Урданета?

Кулас в очередной раз хрюкнул носом и мрачно кивнул.

Конец беседе. Эдди, поколебавшись, предложил мне руку на ступенях террасы, а я приняла ее.

— Она ничего не знала! Клянусь вам чем угодно! — прошептал он.

— Эдди, — повернулась я, всматриваясь в его лицо в темноте, — а почему, как вы думаете, я вообще с вами имею дело? Да только потому, что вы во всей этой чертовой стране оказались единственным человеком, который не вышвырнул, как грязную тряпку, Долорес де ла Роса. Я знаю, что она ничего не знала. Конечно, вы ей ничего не сказали бы. И за нее вам многое простится. Ладно, где там наш экипаж… Да-да, Хуан подвезет и вас тоже. И вы и дальше можете заходить в мой… наш с Лолой офис. Если хотите — с чертежами галеона. Один я у вас даже куплю. На память. Потом, когда придет пора ехать домой.

Жемчужная Матильда возникла из темноты, я погладила ее теплый нос. Бессмертный Хуан, возвышавшийся над нами загадочной тенью, бросил, как всегда, бывшее и почти чистое полотенце на колесо, чтобы я оперлась на него рукой.

Найти ногой ступеньку мне помог колыхающийся свет плошек из дверей магазинчика сари-сари, которым управлял, как и по всей стране, местный китаец. Я знала, что тут можно на двух кубических ярдах найти любой нужный окрестным домам товар. А утром получить миску горячей рисовой каши — чжоу, жидкой, почти как суп, в нее будет брошена щепотка жареного и щепотка резаного зеленого лука. За кашей можно даже не приходить к китайцу — он сам понесет эту чжоу по улице на коромысле, с каждого конца которого будет покачиваться бамбуковая кастрюля-фьямбрера.

Эдди молча взгромоздился рядом на сиденье. От него пахло пережитым страхом.

14. Vamos, pastores

Я не заметила, как кончилось время. То есть — кончился год.

Могла бы заметить, когда господа бандолерос выразили недоумение: действительно сейчас? Вы хотите, чтобы мы стащили эти японские бумаги сейчас?

В итоге они взялись за дело, мой китаец Джефри переснял бумаги из комнаты профессора Масанори Фукумото фактически мгновенно. Потому что у меня нашелся для бандолерос (собственно, для представляющего их Хуана, которого я продолжала считать как бы своим) сильный аргумент: вы хотите получить деньги завтра или в том году?

Мой аргумент был принят, слежку за японцем также поставили мгновенно.

Дальше начинались проблемы Верта.

— Но я же давно продумал, как это сделать, — задумчиво протянул он, постукивая по каменной столешнице хрусткими фотостатами в длинных пальцах. — Занятий у нас в университете фактически уже нет, но студенты — есть.

Ну конечно, подумала я — деньги они тоже хотят получить к Рождеству, а не в новом году.

— А это по сути одна небольшая команда тех, кто знает японский, — продолжал Верт. — И еще у меня есть один бывший студент, хорошо устроившийся — у японцев, конечно. Он бывших соучеников всех знает, будет раздавать им эти листы, по одному и в перепутанном виде. Будет собирать переводы. Боюсь, что возьмет себе часть денег в виде процента.

— А вас — как бы и нет?

— Ну, так не бывает — чтобы совсем нет. Он будет отдавать переводы мне, неоднократно, и таиться во мраке мне долго не удастся. Кому-то расскажет, лучшему другу. Студенты тоже будут болтать между собой. Просто до меня, если что, доберутся не сразу. Ладно, посмотрим. Тут проблема — как отличить в этих переведенных профессорских бумагах то, что нам надо, от его планов лекций и семинаров. Я ведь не сумею этого сделать.

— Почему?

— Вы опять забыли, что я не знаю этого вашего английского, — с грустной иронией сказал Верт. — Они же не смогут все это перевести на французский.

— А ваш бывший японский студент с вами как говорит?

Верт лишь вздохнул. Видимо, искусство пантомимы он довел здесь до совершенства.

Мне не очень нравилась вся эта ситуация, Верту, видимо, тоже. Я уже знала, что нам обоим в худшем случае придется, как у меня уже не раз бывало, очень быстро убегать.

— А что вы делаете в эти дни? — вдруг безучастно спросил он. — Быть на чужом празднике, да еще таком неистовом — такое мне знакомо, и, знаете ли, это сложно.

Мир изменил цвет, зазвучал по-другому. Только что передо мной сидел человек, с которым недавно что-то произошло — он как будто перестал меня замечать, и мне было с ним снова легко. И вот так, одной фразой, он вернул все в те дни, когда я боялась поднять на него взгляд. Он думает обо мне, он знает, что я чувствую. Как это страшно.

А в самом-то деле — что я здесь делаю, в пустом офисе? Лола приходит сюда в эти дни как хочет, не спрашивая, в полной уверенности, что уволить ее за это — по местным, конечно, обычаям — нельзя. Приходит, сидит под плакатом, которым Эдди украсил стену над ее головой:

«Работайте прилежно восемь часов и не беспокойтесь ни о чем — так вы сможете когда-нибудь стать боссом, работать по восемнадцать часов в день и беспокоиться обо всем».

Лола — стать боссом? А ведь… Да, придет день, и Лола тоже это сможет. Она глупа? Так это не обязательно помешает ей руководить умными. Какое-то время по крайней мере.

И она достаточно умна, чтобы понять, что дел и вправду никаких, ну кто придет к нам сейчас искать служащих для найма или предлагать себя в качестве таковых?

Манила полностью перестала работать. Правда, накануне Рождества констебулярия и полиция довела до состояния истерики операцию по отлову капитана Куласа и бывшего шефа полиции Теодора Аседильо, искать их начали, думаете, где? В соседних провинциях — Лагуне и Тайябасе.

Уснула даже политика. Это произошло двадцать первого декабря, когда парламент полностью и окончательно принял то, с чем приехал сюда генерал Макартур. Закон о национальной обороне. И ушел на каникулы, конечно.

Как я понимаю, это еще было легко — менее чем за три недели покончить с неизбежным идиотизмом. Вот говорит член Национального собрания, герой, отец неудавшейся с первого раза независимости генерал Агинальдо — это под его командой великий ныне Мануэль Кесон убивал похитивших эту независимость американцев: «Страна не должна тратить деньги на бесполезные претензии. Надо полагаться на международную справедливость. Для внутреннего же мира на Филиппинах главное — остановить голод».

Член собрания Самилло Осиас: «Законопроект — сатурналия экстравагантности. У нас нет риса кормить людей, но есть пули для солдат. А сколько мы им платим, нашим солдатам? Пять сентаво в день не хватит даже на пачку сигарет. Наконец, служба в армии — это против духа христианства. Готовиться к миру, готовясь к войне, — уже немодно, давайте просто готовиться к миру».

Браво, браво.

И если вы думаете, что американцы в этой стране уже не имеют значения — посмотрите, кто пишет для здешних газет. Вот Фредерик Маркварт, во «Фри пресс»: «Они достаточно мудры, чтобы видеть, что солдаты стране нужны больше, чем учителя, и бункеры больше, чем школы». Красиво.

Но были возражения и посерьезнее. В меморандуме президенту Кесону местные политики указали на четыре слабых места плана. Отсутствие в нем концепции создания флота — из-за этого войска нельзя будет перемещать с одного острова на другой. Еще в плане нет идей, как использовать армию в мирное время (после тайфунов и прочих бедствий). Далее, непонятна роль губернаторов — они что, никак не будут касаться армейских проблем? То есть это армия, среди прочего, против губернаторов? А ведь так и получается.

И главное — деньги, деньги. Ну ведь нет денег. И все это знают.

Я слушала и читала всю эту дискуссию, вспоминала наш разговор с генералом на Виктория-стрит — и как это получилось, что от него я вышла окрыленная и полная уверенности в неуязвимости плана, а теперь все больше понимаю, что правы скорее его оппоненты. Как он это делает? Чертов гипнотизм.

И тем не менее пришел день — это было вчера, — когда закон об обороне президент Кесон подписал в присутствии вытянувшегося в струнку Макартура с его медальным непроницаемым лицом, под урчание синема-камер. У Филиппинского Содружества появился первый в его истории закон.

И делалось все открыто, каждый — включая японцев — мог познакомиться с любой цифрой и строчкой в этом плане. А тогда что это за бред с крадеными документами и старыми японскими адмиралами?

— Что я здесь делаю, — задумчиво посмотрела я на Верта. — Появилась еще одна история. Вот представьте себе…

Верт, когда слушает что-то серьезное, чуть придвигается к собеседнику и склоняет голову вбок. Я его и сейчас таким вижу, эти серые — нет, даже серо-голубые глаза.

— Значит, адмирал Идэ, — сказал он медленно. — Человек, которого нет. Нет ни в одной гостинице — это понятно, иначе бы его так долго не искали. Ну, простые вещи я могу сделать. Вы знаете, сколько здесь японцев?

— Здесь? В Давао, как я знаю, все японцы.

— Нет-нет. Здесь — это в Маниле. Всего-то четыре тысячи сто пятьдесят девять человек, включая немногочисленных женщин и детей. И местная полиция, конечно, и эта маскарадная констебулярия без малейшего труда их всех способна держать в поле зрения. А раз она вашего адмирала не видит…

— Знаете, Верт, у меня однажды было дело, когда все местные китайцы тоже вроде как числились пересчитанными, поскольку без регистрации им находиться в городе не позволялось. А потом оказалось, что в законе есть исключение. Домашнюю прислугу можно не регистрировать.

— Да-да… Ну, Амалия, — японцы очень своеобразный народ, и приезд адмирала, который сражался даже при Цусиме, для них не пустяк. Я наведу справки. В отличие от китайцев, которые нанимают только своих, японцы этого не могут — их мало. Они нанимают местных. А те все знают друг друга. И их всех знает этот мой юный агент. Но если он скажет, что в верхушке японской общины такого человека — старого и безмерно уважаемого — не возникало, в своем доме его никто не поселял, то придется сделать вывод: или он вообще не приезжал, или он не японец.

— Интересный вывод. Слушайте, вы там не слишком рискуете с этим вашим юным другом?

— Да вовсе нет. Я сказал ему, что теперь он работает на французскую разведку.

— Верт! Вы точно растлитель младенчества.

— И поэтому, добавил я, в случае чего японцы меня просто убьют. И его тоже. Так что недели на две относительной секретности его хватит. А потом, есть еще мой профессор.

— Какой? Вот этот? Чьи документы мы…

— Да, Масанори Фукумото. Мы ведь с ним постоянно вместе идем пешком в университет или обратно. Он рад поболтать на французском, к изумлению прохожих.

— Как бы на него посмотреть…

— Чего же проще, вон его окна. А кстати, вот (Верт показал на соседнее здание) — мои. Я уже несколько раз подстерегал его таким образом, как бы случайно выходил на прогулку. Мы с ним обо всем говорим, можно навести его на разговор об адмиралах или о том, как в их общине относятся к советникам самого императора. Знаете, японцы — люди строгих правил. Но подчеркнуто безукоризненными манерами, даже в Японии, отличаются обычно светские шулеры и авантюристы. Фукумото же очаровательный человек, настоящий профессор, у него даже — это так нехарактерно для японцев — есть чувство юмора. Вообразите!

— Что — никакого самурайского меча, волчьего оскала и военной выправки?

— Ничего военного, уверяю вас. А гражданской разведки у японцев нет.

Вот тут я удивилась.

— Есть отдельно — у армии, но там занимаются Маньчжурией и в целом Китаем. Есть у флота. И они ссорятся. Флот очень хорош в перехвате радиосигналов, как говорят. Но профессор Фукумото если шпион, то какой-то странный. Нет, все-таки надо поискать среди продавцов хало-хало, филиппинцы не могут ошибаться. Может, и ваш адмирал там же?

Мы засмеялись, оба чуть грустно.

— Я попытаюсь поговорить со здешними китайцами, — неуверенно сказала я. — Они же ненавидят японцев. И следят за ними.

Мы помолчали, я обнаружила, что снова без замирания могу смотреть в это лицо: смелость приходит, как малярия, припадком.

— Вы грустны, Верт, не правда ли? О чем вы думаете?

Он смотрел на меня молча.

— О своей собаке, — наконец разжал он губы. — В Париже. Больше этого пса нет. Парижа тоже, по крайней мере для меня: не знаю, когда там снова буду. И еще о том, что по ту сторону Китая есть другие города… Ваш Пенанг, например. Или Син-га-пур. Какое красивое слово. А я никогда не был в Сингапуре. Какой он?

Боже мой, он никогда не был в Сингапуре. А ведь это так просто и так близко.

— Какой он? Вот странный вопрос. Там есть паданг… то есть большая зеленая лужайка для парадов, а вокруг — вся эта Британия, церкви, колоннады, ротонды, ступени, повелители мира в белом. Есть множество особнячков под пальмами — особенно в районе от Танглина до Кайрнхилла, на холмах. Среди холмов красиво и очень тихо, пока не начинают петь цикады после дождя. Запах? Город пахнет мокрой травой и магнолиями. Цвет? Был — бирюзовый, аквамариновый, потому что так красили стены раньше, а сейчас… в моде бледная краска, между бананом и лимоном. И море, везде очень близко море. Как здесь, но… там оно другое…

Верт продолжал смотреть на меня. Я знала, что танцевать мы больше не пойдем, особенно танго («потому что это слишком трагично»), что мы оба слишком взрослые и умные люди. И мы два путешественника в городе, куда пришло Рождество. Что он делает по вечерам — один? А что я хочу, чтобы он делал? Нет, если я решила… А он тоже решил? Боже мой, он же сейчас читает все мои мысли.

— Когда все это кончится, нам будет смешно, — проговорила я.

— А я не хочу, чтобы оно кончалось, — с еле заметной яростью сказал он. — И знаете ли что. Нельзя так грустить. У меня есть предложение!

Я, кажется, побледнела, но он постарался этого не заметить.

— Давайте не будем отказываться от простых удовольствий. Вы хотите посмотреть на этакого шармера, с крестом на средневековом колете? А девушка в ночной рубашке замахивается на него мечом, причем если бы меч был настоящий, она его и не подняла бы — ручки у нее тоненькие, на лице ангельская улыбка, прическа явно сделана только что.

— Этот ваш шармер — Сесил де Миллз! А девушка в ночной рубашке — Лоретта Янг!

— Ну да, «Крестоносцы» в «Кэпитоле» на Эскольте, много-много обнаженных мечей и крестов. Да?

— А если и правда — да?

И я закрыла загрустивший офис, мы поехали на Матильде — она хорошо относилась к нам, когда мы вдвоем, — на Эскольту. В синема была старая, добрая, знакомая сегрегация — местные помещались внизу, американцы вверху, хотя это сейчас было уже скорее привычкой.

И справа от нас, в первой ложе…

— Верт, смотрите. Вот куда он ходит по вечерам, оказывается.

— Вы хотели меня удивить? Он здесь каждый вечер в восемь пятьдесят. Каждый! Ну, или в «Лирике». И его прелестная дама, так похожая на вас.

— О, благодарю вас…

После первой же крестоносной битвы я снова взглянула вправо и вверх.

Орлиный профиль Дугласа Макартура был опущен, подбородок прижат к груди, генерал спал. А Джин, подперев голову руками, весело сверкала глазами, явно потешаясь над происходившим на экране.

И он проводил меня до отеля, и уехал на любезно согласившейся доставить его Матильде в свой «Дельмонико», а я подумала, что опять пропустила закат над Манильской бухтой.

Утро, Лолы снова нет, зато напротив меня сидит та самая женщина редкой профессии, которая записалась в нашу картотеку сколько-то недель или дней назад.

Она потомственный мастер по закупке табачного листа для сигар. Из Илокоса, где вообще-то каждый — мастер этого дела.

Мона Барсана, довольно зловещей внешности — темнокожая, с длинной шеей, выше меня весьма намного, с высокими торчащими скулами, не голова, а череп, при этом обладательница этого черепа человек очевидной жилистой силы, здоровья и живучести. Сорок лет ей точно есть. Или больше. А еще похоже, что она долгое время может обходиться без еды и уже не раз пробовала. Причем не по своей воле.

— Счастливого Рождества, мадам, — говорит она и разворачивает кожаный сверток, в таких носят инструменты. — Я сделала то, что вы хотели. Но только здесь, в Маниле.

— Но вы же собирались, Мона, поехать на Рождество домой? На север?

Она горько вздыхает, лицо ее совершенно спокойно, глаза смотрят мимо моего уха, куда-то вдаль.

Я снова вглядываюсь в это странное лицо и, наконец, понимаю: она не только совсем не испанка, она даже не вполне чистая филиппинка. Там, за Илокосом, горы, там живут племена. И эта смесь крови словом «местисо» не называется, названий для нее вообще никаких нет.

Я беру первую с левого края сигару, вглядываюсь в бугры на разноцветной коричневатой поверхности, аккуратно нажимаю здесь и там, нюхаю: перец и еле заметная плесень. Откладываю в сторону. Еще одна сигара, покороче и потолще, формата «торо». Запах лучше, но на ощупь…

— Можно, Мона? — спрашиваю я.

— Все ваши, — подтверждает она.

Я разворачиваю… в общем, уничтожаю сигару и с неудовольствием смотрю, как неизвестный мне мастер распорядился связывающим листом, да это просто труха.

Мона смотрит бесстрастно, но я знаю: я прошла важное испытание.

— Сигарная фабрика на улице Аскаррага, — поясняет она без выражения.

— Так, а вот это что у нас? — беру я небольшую «корону».

— С фабрики «Компания хенераль де табакос де Филиппинас», — монотонно говорит она. — Лист с фабрики. Крутил мой друг. Дома.

— И это лист из Илокоса? — удивляюсь я.

— Начинка из Илокоса, — звучит ответ. — Покровный — из Кагаяна.

Так это же интересно. Совсем не легкая сигара, судя по запаху, тут сено и полевые травы, но еще и тот самый «скотный двор», по которому ты отличаешь «гаваны»…

— А следующую я даже зажгу, — бормочу я.

— И вот эту тоже, — подсказывает Мона. — Весь табак из Исабелы. Редкость.

Первый, чуть ласкающий язык осторожный глоток дыма. И я выясняю, что Илокос все-таки может давать хорошие сигары, но с неизбежной кислотой, а вот Исабела… Нежная, воздушная, классическая дамская сигара, но до странности лишенная аромата. А еще Исабела дает отличную тягу, этот человек умеет работать.

— Он живет на улице, — поясняет Мона. — На фабрике — на полставки. Ворует листы, крутит, продает друзьям. Он очень хорош.

Так, пора выяснять, сколько это ей стоило. Песо или два? Но Мона бесстрастно молчит. Ну, понятно.

— Мона, — говорю я, вытаскивая из стола конвертик с деньгами. — С Рождеством. Это задаток и мое предложение работы. Вы можете с этими деньгами исчезнуть, и намного беднее я не стану. Но лучше бы вам съездить к родным в Илокос. И вернуться ко мне с редкими, настоящими листами. Отдать их потом вашему другу, который знает, что дальше делать.

— Раньше лучшие сигары содержали добавки из Бенгета, — говорит она. — С гор. С редких, особых, грядок.

— Там, где золотые шахты?

— Да. Растили племена. Сейчас забыли, потеряли. В долине Кагаяна закупщики пытались табак третьего класса определять как пятый. В Исабеле то же самое. Китайцы скупают все на вес. Табак с Висаев в сигары тоже раньше добавляли. Сейчас все плохо. Нам нечего есть.

Ну, последнее я знала и без нее. Они запутались. И прежде всего потому, что после отмены табачной монополии некому стало бороться за зарубежные рынки. В результате изготовители сигар, как говорит Мона, «живут на улице», а нет качества — нет и рынков для высокоценных сигар. И так далее. Плохо. Но интересно.

— Так, Мона, — сказала я. — Одна сигара мне нужна мужская, но небольшая. «Корона». Ароматная, но не очень тяжелая. Ни на какую другую не похожая. С листом из Бенгета, от племен. А вторая — длинная, как панателла, но не слишком тонкая, вроде вот этой из Исабелы — и не совсем никакая, а как бы…

Я покрутила пальцами.

— Возвращайтесь, Мона, — вздохнула я. — Тогда и ваш друг, кто знает, больше не будет жить на улице. Веселого вам Рождества.

Так, подумала я. А потом мне нужен будет человек, какой-то абсолютно и всемирно известный человек, который попробует ту сигару, которую я в итоге сделаю, и скажет… что скажет? Да пусть даже ничего.

На коробке — рука в белой перчатке, моя сигара. Надпись: он продегустировал ее такого-то числа, такого-то года. И всё. Кто этот «он»? Генерал Макартур, который никак не может прийти в себя после смерти мамы, — и вся страна, эта страна, а не Америка, сочувствует ему? Но почему сразу не замечтаться о вершине всех вершин. Кто у нас главный денди и главный герой-любовник эпохи? Принц, прекрасный принц, которого почему-то считают безумно красивым. Эдвард, вечный наследник британского престола, с его цилиндрами, плащами, потрясающей улыбкой, множеством подруг и этой его разведенной американкой. И огромными грустными глазами.

Кстати, он ведь был здесь, в Маниле. В 1922 году. И получил во время игры в поло знаменитый шрам над бровью.

И вот он приезжает сюда еще раз, за новым шрамом, и я… Что — не смогу сделать так, чтобы он, пусть из вежливости, поднес к губам мою сигару? Я — и чего-то не смогу?

А с другой стороны, вот же я сижу тут и не только ничего не могу сделать (пока) по части японских шпионов, но так до сих пор и не знаю, надо ли это вообще кому-либо.

А пока я сидела и занималась непонятно чем, приблизилось Рождество и застало меня врасплох. И Новый год, вечный праздник.

Я могла бы заметить, что уже больше недели как школьники не ходят стайками по Интрамуросу по утрам, зато везде проснулись школьные медные оркестры.

Наверное, стартом было шестнадцатое декабря — начало грандиозных месс Агинальдо, а с ними пришел праздник Симбанг Габи, рождественские две недели. Оркестры в тот день начали маршировать по всем улицам и дворам — а я их не заметила.

После шестнадцатого декабря манильцы идут в китайские ресторанчики, где на рассвете едят бичо-бичо прямо со сковородки, и еще буче. Бичо-бичо — это хрустящий стебель непонятно чего, обвалянный в сахаре, он сочетается с чаем или шоколадом, а буче — знакомая с детства китайская штука, жареные шарики из теста, внутри красное монго, то есть десертная фасоль.

И они все это поедают сладким утром, болтают друг с другом, по всем селам и бедным кварталам расцветают на ветках пятиконечные вифлеемские звезды из бумаги. А где же я была, когда эта утренняя сладость пришла в город, как эпидемия?

Да ведь и раньше могла бы понять, что вот-вот кончится время — тринадцатого декабря толпа крестьян захватила Реколлетос, которая всегда была церковью аристократов, и на булыжном дворике перед ней устроила здоровенный сельский рынок. Отсюда уносят особенно нежную курицу детям. И свежие яйца, дикий мед. Это значит — скоро Рождество.

Я этого не заметила, но мир изменился необратимо. В церквях — дамы в черных вуалях и белых терно, их темнолицые кабальерос — в белых полупрозрачных серрада, с панамами в руке. У каждого где-то в кармане льняной платочек, особо чистый — его в нужный момент развернут, чтобы стать на колени.

А иногда они сотнями бело-черным веером выходят на булыжник Интрамуроса, радуются прохладному солнышку, смотрят на меня ленивыми благостными взглядами, даже удивляться не хотят — наверное, американка, у нее свой бог.

Здесь вдруг стало очень много людей. Вся Манила обходит семь великих церквей Интрамуроса, из каждой выливаются процессии, их забрасывают розами с балконов вторых этажей, с подоконников свешиваются флаги, на ярком солнце горят почти невидимые огоньки свечей.

У Августина на кривых плитах площади эта толпа расступается, ее медленно разрезают плывущие над головами статуи Марии и Иосифа на каррозе. Хор молит дать им приют в теплом доме, но не дают, придется рожать в хлеву.

Из громадных ворот, там, где отец Артуро, доносятся звенящие голоса: придите, пастухи — Vamos, pastores, vamos a Belen… И вот я стою на краю толпы, мимо плывет серебряная, заваленная цветами карроза, ко мне чуть склоняется статуя в платье жестким конусом, с бесстрастным девическим лицом Лолы, по бокам два живых ангела с длинными трубами, торчащими в стороны, каррозу тащат манильцы в белых рубашках, статуя покачивается и уплывает, уплывает к Калле Реаль.

Потом будет двадцать четвертое декабря, Ночебуэна, в полночь миса де Галло, воскресенье после Рождества — праздник Святого семейства, для мужей и жен, особенно для беременных; последнее воскресенье декабря — праздник покровителя Эрмиты, Нуэстра сеньоры де Гуйя, и еще День поэта Хосе Рисаля — весь город соберется на Лунете, на параде королев Рисаля, но это будет только бледная тень великих карнавалов февраля.

И — Сан-Сильвестр, Новый год, ночное бдение перед причастием, «Те Деум», полуночная месса. Точка. Утром едят поспас — скучный куриный суп с рисом, вздыхают и ждут тех самых февральских карнавалов.

Переживу праздники и я. У меня исчез муж, я боюсь даже подумать о красавце с серыми глазами, да и он с грустью избегает меня.

— Отец Артуро, я согрешила. Я грущу в праздник, я думаю о том, мой ли это бог выплывает из ваших ворот, о том, кто я вообще — португалка или что-то другое, и где мои другие боги.

Его смех доносится из-за бамбука исповедальни. Он рассказывает о том, что мне не уйти от праздника, потому что праздник был сначала, а имя бога — уже потом. Когда вы зажигаете рождественские огни, говорит мне отец Артуро, помните, что пришел праздник света — день, когда рождается солнце, противоположность солнцестоянию 24 июня. В Риме 24 декабря было праздником Митры, бога солнца. Рождественское дерево исходит от неопалимой купины, его смысл в огне и огнях. Амалия, вы ведь не поскупились с подарками? Сезон их раздачи кончается только шестого января — это Двенадцатая ночь, а когда-то этот день был Рождеством. Но вы же не перестаете верить только оттого, что знаете — другие люди верили в другие огни задолго до вас?

Знаете что, Амалия, говорит он, забудьте о ваших грехах, вы же знаете, что они смешны. Когда-то на Новый год нагружали всеми прошлыми грехами и ошибками козла и отпускали его под грохот барабанов и вой дудок. Вся Манила будет грохотать в этот день, вы не услышите своего голоса, хотя китайцы скажут вам, что это они такое придумали, чтобы отгонять своих демонов. А еще Новый год — это день Януса, который смотрит вперед и назад, в старый год и новый. Наконец, мы считаем, что Новый год — это мальчик, и в этот день все двери и ворота должны быть открыты. Не закрывайте ваши двери, выбирайте себе имя бога, но приходите в нашу церковь, дочь моя, она всегда открыта для вас.

Я целую его руку (без того самого перстня), медленно иду среди цветов сампагиты и огней, горящих среди рядов скамей. Отца Артуро ждет… опять этот старый китаец с седым ежиком волос и несгибаемой головой, подпертой стоячим воротничком. Его зовут… да, кажется, Ли. Живет он здесь, что ли? Там, на галереях, где ходят монахи, сколько угодно места.

— Вы были правы, Лола, — мужественно говорю я ей. — В этой стране в это время года и правда никакой работы быть не может.

Да, я учусь. Когда-нибудь из меня получится настоящая филиппинка, и даже местиса. И учеба продолжается: Лола скромно дарит мне какую-то коробочку с бантиком, произнося «счастливого Рождества». А я достаю из ящика стола ее заветный конверт. Зарплата и бонус.

Но конверт — это я была обязана по закону. Или обычаю. А вот что-то в обмен на коробочку надо было предусмотреть, стащить чей-то подарок с моего подзеркальника в отеле, обменялись же мы сувенирами со всей компанией Вики, включая семейство Урданета, бедная Матильда так и колесила по всему городу, развозя это хозяйство. Хотя что значит — обменялись. Сначала подарки начали поступать ко мне угрожающим темпом, я удивилась. Потом поняла, что придется делать то же самое, тщательно избегая соблазна переупаковать некоторые коробочки и послать слегка в другие адреса: эти штуки здесь наверняка знают и будут болтать друг с другом и смеяться надо мной.

Так или иначе, Лола никак не показывает, что считает мой недосмотр большой обидой. А тут как раз появляется Эдди и тоже произносит это самое «счастливого Рождества». Вручает мне толстую бумажную трубку, завязанную красно-зелеными рождественскими лентами.

И я даже знаю, что это такое, медленно кладу на стол и понимаю, что, если развяжу — уйду туда, к палубам, реям и снастям, с головой.

Помнится, я сказала раньше, что куплю у него такой чертеж. Он молодец, догадался. Быстро вскидываю голову, пытаюсь понять, кто он сейчас: тот, кто хочет, чтобы прошлого как бы не было, или ему просто нельзя показать Лоле, что у нас с ним проблемы. И не вижу ничего — темные глаза смотрят прямо, высокий лоб, приглаженные волосы на прямой пробор.

А для него подарка у меня тоже нет. И Лола от своего стола смотрит и все замечает.

Эдди в этот декабрьский день — и мы с Лолой тоже — еще не знает, что произойдет сразу после новогодних праздников. Произойдет следующее: ко мне придет запрос на целую команду людей, особенно хорошеньких девушек, участниц конкурсов красоты, любых. Но и хорошеньких мальчиков тоже. И когда мы с Лолой его исполним, окажется, что моя компания — впервые и всего через два месяца после начала работы — выйдет в прибыль. Если у тебя, вопреки разуму и реальности, бизнес поначалу пойдет хорошо, постарайся скрыть свое изумление.

Но произойдет все это потому, что люди понадобятся для только что зарегистрированного фонда «Инфанта Филиппина». Они будут создавать красочные буклеты и плакаты, заново обрабатывать журналистов. Показывать им списки людей, которые вошли в попечительский совет фонда: знакомые имена. Один из братьев Элизальде, и кто-то из знакомых мне Морено (не банкир), и еще политики — Рохасы, Акино, Гингона… В конце, маленькими буквами — «исполнительный директор Эдуардо Урданета».

Эдди умный, скажет в моей голове голос маленькой ведьмы Кончиты Урданета. Он и правда умный, он заставил семью и всю эту компанию платить ему какую-то зарплату — ну, пусть ненадолго.

А потом появится лицо — на всех буклетах и плакатах. Лицо прекрасной женщины, инфанты Филиппин.

Но это будет лицо Фели Урданеты, легендарной красавицы, которая в конкурсах не участвовала никогда.

А потом, совсем потом проект купит, кажется, золотопромышленник Хауссманн. Или кто-то еще. Но меня уже здесь не будет.

А пока что… Я сижу на столе, точнее, прислонилась к нему. Я все придумала.

— Эдди, Лола, — давайте поговорим о еде. Что вы очень любите? Что едят в эти дни?

— Ленгуа эстофада, — мгновенно и по привычке не думая отзывается Лола. — Это язык в оливково-винном соусе. И еще все, что делают с лонганизой, — такая красная колбаска, в ней много майорана и чеснока, немножко пахнет вином.

— Лола, — осторожно останавливает ее Эдди, — Амалия спрашивает о чем-то другом.

Он сам не очень понимает, о чем, поэтому осторожно пробует:

— Ну, илоканцы — народ не очень богатый, а вот как едят в такие дни в Пампанге… там есть знаменитые вещи. Думан, молодой зеленый рис, почти клейкий. Поливается горячим шоколадом. Когда начинают его есть — значит, скоро Рождество.

— Путо бумбонг, — перебивает его Лола с лихорадочным блеском в глазах. — Вот это и правда рождественское блюдо, из редкого красного риса, рис засыпают в бамбуковые стволы, молотым, варят, потом ствол раскалывают, стукают — и выпадает такая сигара красноватого клейкого риса. Посыпают тертым кокосом, поливают теплым, понимаете — теплым! — растопленным маслом, немного сахара.

— Разноцветный булаканский рисовый пирог!!! — со страстью отвечает ей Эдди. — Вот настоящий шедевр!

А мы давно, все трое, уже в калесе, а Матильда уже везет нас через реку, к Эскольте.

— Так, — говорю я, чувствуя себя доброй, но не совсем молодой и поэтому мудрой феей. — Но все, что вы описали, вряд ли продается в магазинах. Вот хотя бы в том — в «Эстрелла дель Норте».

— «Эстрелла»? — дрогнув голосом, отзывается Эдди.

А Лолу уже не остановить:

— Вы говорите о городском рождественском столе, я поняла! Рыбка бангус, конечно, и ветчина в сладком желе, и обязательно рыба апахап, поскольку дороже ее не бывает. В центре стола поросенок — лечон, а на отдельном столике десерт. Кроме того риса, что я уже назвала, есть тибук-тибук. Как бы желе из пальмового сахара и буйволиного молока, сверху сладкое кокосовое молоко. Ну и лече флан, точино дель сьело, туррон де касуи…

Глаза ее горят нездоровым огнем.

— А то, что несут из здешних магазинов в хорошие семьи, — перебивает ее начавший все понимать, но боящийся разочароваться Эдди, — это — обязательно, обязательно! — хамон де фонда из Австралии, завернут во что-то вроде наволочки.

— Вот этот, Эдди?

— Вообще-то лучше тот, э-э-э, потому что… Он более правильно вареный и подсахаренный.

Эдди все еще боится, что потом я заберу пакеты и, с благодарностью, повезу их в отель. И ведь правильно боится — заслужил и видит, что я это понимаю. Но не верит, что я окажусь такой дрянью.

Нож аккуратно нарезает невесомые ломти. «Достаточно, сеньора?»

— И его всегда едят с кусочками кесо де бола, — сглатывает слюну Эдди, — это всего лишь зрелый эдамский сыр с красной корочкой, с ананасом на упаковке, то есть «Марка пинья».

— Этот? Правильно?

Эдди молча кивает, нож продавца с трудом режет карминную корочку, являя серединку упругой, как каучук, сырной головы цвета хорошего масла. Сеньора, вы возьмете всю половинку? Тут продавец замечает Лолу и опускает руки, на лице его блаженство.

— Значит, кесо де бола, — удовлетворенно говорю я. — Но ведь этого мало. Эдди, Лола, — у Плаза Миранда я видела хороший испанский магазин. И конечно, все эти точино дель сьело или бразо де мерседес из «Ла Перлы» — хорошая штука, но ведь у нас Рождество…

Оскаленная Матильда с прижатыми ушами продирается сквозь тысячеголосую толпу, нас обдувает «леденящий ветер декабря» — по крайней мере мужчины могут смело ходить в своих пиджаках. Ах, вот этот магазин, в нем пахнет ванилью и сыром, а сыр у нас уже есть… Но ведь Испания — это еще оливки и сардины в золотистых баночках с закругленными краями и настоящий херес. А, вот что я еще искала. Туррон, он же фруктовый кекс, собственно — туррон де фрутас, ведь это обязательно для праздничного стола, правда, Лола?

Лола, он это должен донести, он ведь сильный, но херес в бумажном пакете вам лучше держать самой и идти впереди, они ведь расступаются перед вами, правда? Нет, я доеду сама, Матильда стоит у того конца улицы, где вывеска аптеки. Извините меня, Эдди, я не должна была говорить это в такой день, это было случайно. Счастливого вам обоим Рождества.

15. Таланта к музыке недостаточно, чтобы построить нацию

Дикий смех — не совсем то, что вы ожидаете услышать от дамы, уже полчаса как разбирающей бумаги матерого японского шпиона.

Впрочем, передо мной были не совсем японские бумаги. Верт, конечно, поступил правильно, разделив уворованные у профессора Фукумото записи на отдельные листки и отдав их переводить разным студентам — хотя и подозревал, что те могут рассказать друг другу о происходящем и сличить тот материал, что каждому достался. И в итоге Верту в руки попал плод трудов нескольких юных переводчиков — пачка листов, исписанных разными почерками. Мозаика. Хаос. Который я мучительно пыталась сейчас объединить в систему.

И система получалась, да еще какая.

— Верт, вы только послушайте. Это же японская поэзия. «За тысячу иен вы можете построить себе двухэтажный дом с верандой, где будете читать вечерами книгу. Через год заработаете еще тысячу иен — и можете создать свой сад, такой, что дома будет не видно, и небо вы увидите через кокосовые листья. Еще тысяча иен — и у вас будет небольшой зоопарк с попугаями, обезьянами, свиньями и коровами. К этому времени у вас родится много детей, вы будете жить как американцы, немцы, испанцы, британцы».

— А, ну этот фрагмент я изучил. И даже понял, о чем это.

— Давао.

— Точнее, Давао-го, дорогая Амалия. Это такая японская шутка, которая не совсем шутка. Интересный городок на самом юге этой страны. Японцев там всего восемнадцать тысяч, все выращивают эту самую абаку на никому не нужных землях, местных филиппинцев вокруг — двести тысяч, но японцы платят половину собираемого в городе налога. Построили там большую часть дорог, тогда как филиппинские власти — лишь сотню километров. Фукумото мне об этом постоянно рассказывает, жалуется, что местные к японцам относятся плохо, потому что не понимают, что это за бурьян такой, который чужеземцы тут растят и еще на этом столько зарабатывают.

— Что за бурьян? А вот насчет него тут есть фрагмент. «Абака не зависит от сезона. Ее не едят жучки. Она не выгорает при засухе и не заливается водой в сезон дождей». И еще бумажка: «В Давао, если у вас есть начальный капитал в четыреста иен и вы выращиваете абаку, вы можете заработать шесть тысяч иен за десять лет. Если у вас есть жена и дети, которые тоже работают, то можно заработать в три-четыре раза больше. И все это — в двадцати днях морем от Кобе, когда вам потребуется навестить родителей». Так, Верт. С Давао-го мы покончили. А вот здесь отдельная пачка бумаг на другую тему, они отлично складываются в систему. Посмотрите.

Тут, как ни раскладывай бумажки, они все равно были целым веером разрозненных отрывков. Но общая тема у этой второй пачки действительно была, и называлась она — «борьба». Борьба японцев с китайцами за филиппинский рынок, и не только за него.

Вот — известная мне занятная история о том, кто и чем в этой стране торгует. Сегодня, оказывается, в Маниле уже двадцать больших японских магазинов, отнюдь не для бедного покупателя, продают американские (конечно же) и японские товары. Их успех был вызван бойкотом местных китайских торговцев — те отказывались продавать товары из страны-агрессора, захватившей их Маньчжурию. Результат: знакомые покупателю японские товары оказались по большей части в японских магазинах, рядом с американскими, продаваться стали дороже, престиж их вырос, народ потянулся к японцам. Китайцам же остались товары похуже и подешевле, и они еще больше возненавидели японцев.

А вот тут — вроде бы о другом… В двадцатые годы по всей Маниле поползли дикие слухи насчет американо-японской войны. Японцы считают, гласил перевод, что это американская пропаганда. Поскольку газеты на Филиппинах как тогда, так, кстати, и сегодня принадлежат американцам. И вот доказательство: однажды некий профессор Мацунами приехал в Манилу и отвечал здесь на вопрос насчет японской военной мощи. Он сказал, что Япония — страна, окруженная морями, поэтому у нее всегда будет большой флот. Через абзац он напомнил, что это небольшая страна, всего 75 миллионов жителей, не очень богатых, и, чтобы развивать экономику, ей необходимо расширять рынки для своих продуктов. На следующий день американская газета в Маниле вышла с заголовком: Япония скоро вторгнется на Филиппины, это следует из выступления профессора Мацунами. И сам факт того, что он находится здесь, означает, что японцы ускорили подготовку.

— Да мне об этом Фукумото рассказывал, — пожал плечами Верт. — Он говорит, что японцы вообще привыкли, что их никто не понимает, как бы они ни пытались указать на очевидные факты.

Далее, гласила очередная запись, году примерно к 1934-му, ситуация несколько изменилась. Все в Токио решили, что надо терпеливо дождаться независимости Филиппин, потому что американцы мешают японским инвестициям и будут мешать им дальше. Хотя у «определенных сил» в Японии есть подозрения, что независимость эта страна получит во всем, кроме экономики. А поскольку Япония на Филиппинах интересуется только экономикой, то ситуация «создает затруднения и ставит вопросы».

— Посмотрите, Верт, здесь похоже на вывод из всей вот этой пачки отрывков: «Филиппинцы, будучи людьми тропиков, не понимают экономику, это их природная слабость, осложненная американской и китайской пропагандой, которая изображает японцев как агрессоров и захватчиков территорий. Этой пропаганде надо противопоставить настоящую Японию, которую надо показывать филиппинцам». А также — слушайте: «Истинный смысл маньчжурской независимости надо объяснять, устраивая поездки филиппинцев туда».

— А они туда и ездят, наши студенты.

— В Маньчжурию, она же — Маньчжоу-го?

— И в Токио. За японский счет. Обожают это дело. Оно щекочет нервы.

— То есть?

— Ну, это вроде фильма про Дракулу, страшно, но зато какое удовольствие. Они же все уверены, что японцы на них нападут. Поэтому те, кто едет в эту ужасную страну, с ее множеством фабричных труб…

— Ну да, трубы и индустрия — это очень не по-филиппински…

— …То они герои в глазах прочих студентов. Так, и осталась последняя пачка, я вижу?

— Зато какая! Вот пометка: выводы миссии японского МИД в тридцать третьем году. Выводы такие: «Филиппинцы очень горды и эмоциональны, и как результат, не мыслят логически. Они хотят независимости невзирая на то, есть у них для нее предпосылки или нет». А, еще они «слишком любят игры и развлечения».

Официант выглянул в наш дворик, без сомнения тоже желая посмеяться, как эти двое.

— А дальше — Верт, кто такой Чусуке Имамура?

— Пан-азианист. Известный.

— Это еще что?

— Всего-то человек, считающий, что Япония — часть Азии, а поскольку она самая развитая ее часть, то должна играть ведущую роль. Но когда пан-азианизм вторгается в мышление военных…

— То получается захват Маньчжурии, понятно. Когда вы успели все это узнать, вы же говорили, что были в Токио всего две недели?

— Как приятно, что вы меня все еще подозреваете, Амалия. Мне рассказал об этом один — ну, немецкий журналист. Сидит там уже два года. Нет, три, ведь мы, как это ни печально, уже вступили в тридцать шестой.

— Печально? Тогда послушайте вот это. Этот самый Имамура тоже грустит. «Я испытывал печаль, увидев, как мало осталось от изначальной малайской культуры филиппинской нации», которой была после испанской навязана американская культура. А дальше: «чрезмерные количества китайской крови» привели не к тому, что филиппинцы усвоили лучшие качества китайцев — напротив, лишь их слабости: «любовь к азартным играм и склонность подкупать власти».

Официант высунул голову на наш смех снова.

— А вот как вам это: «Приверженность к иностранной демократической идеологии можно назвать интеллектуальным недоеданием. Журналисты и ученые в этой стране готовы отвергнуть любую идеологию, кроме демократической, так что они страдают не только от физического, но и от умственного недостатка питания».

— А там же еще был роскошный абзац насчет джаза. И чертовски точный.

— Да вот он. «Американская демократия олицетворяется здесь индивидуализмом, джазом, предметами роскоши — такими как сигареты или автомобили. Филиппины богаты этими предметами роскоши, но бедны необходимым, таким как рис или промышленность. Поскольку люди здесь экстравагантны, у них недостает денег на необходимое. А раз так, они заменяют необходимое роскошью». А вот еще — вы послушайте только: «Потрясающее умение филиппинских юношей соблазнять девушек как проявление их умения вести диалог, чего, к сожалению, лишены японцы».

— О да, с диалогом тут все великолепно.

— Еще: филиппинцы «демократичны лишь в смысле любви к разговорам, а система землевладения сохраняется феодальная». И самое грандиозное, да это уже просто афоризм какой-то: «Таланта к музыке недостаточно, чтобы построить нацию».

Дальше, кажется, мы устали смеяться и заказали кофе.

— Хорошо, Верт, что все это такое? Что же мы украли у бедного профессора Фукумото? Может, лучше было сразу начать грабить банки? Все равно мы как были никому не нужны, так и остаемся.

— Что это такое? Это досье, Амалия. Всего-навсего досье. Вопрос лишь, для чего. В сущности, что мы знаем о Фукумото? Что он приехал сюда исследовать перемены на Филиппинах после получения статуса Содружества. А вот это… вот это все… лишь его выписки многого из того, что было на все эти темы сказано в Токио раньше. Возможно, он привез их с собой. Кстати, хороший вопрос — а откуда у него доступ к документам японского МИДа? Так, а еще бы посмотреть — все выписки сделаны одним почерком, то есть почерком, предположительно, Фукумото? Или разными?

— Я знаю, у кого об этом спросить.

— У вашего китайского фотографа, понятно.

— Верт, что он делает у вас в университете, этот Фукумото?

— Да то же, что и я. Я ведь приехал вести исследование на ту же тему. Якобы. Мы живем на свои деньги, можем пользоваться библиотекой, встречаться с кем угодно… Свободные люди. Очень удобно. А дальше нас обоих заметило университетское начальство и предложило немножко подработать. Фукумото, среди прочего, шлифует у студентов японский язык. Я — французский.

— А вы, наверное, делаете это великолепно.

— Ну еще бы. Сейчас ставлю им правильную парижскую букву «р». Помните, Амалия, — вас ведь так же учили? «Что это там за шум — а, это же мой брат в соседней комнате ест сыр». Тут студенты начинают дико смеяться, дрыгая ногами, и в результате запоминают эту фразу — и букву «р» — на всю жизнь.

— Помню, как ни странно. Тоже дрыгала ногами. А в классе вашего японца брат ест, наверное, рыбу. Но вы правы. Пусть это и не заметки для лекций, которых он тут не читает, но для книги или доклада — вполне. А теперь напомните, зачем вы сюда приехали на самом деле.

— Выяснять все насчет новой политики Японии в отношении этой музыкальной страны. И пока что мы видим только заметки о прежней политике, не более того. Но тут нам поможет новая пачка бумаг Фукумото. Тех, которые он пишет каждый день.

— А, есть и новая?

— Ее воруют прямо сейчас, если я не ошибаюсь. Пока мы тут сидим. Дело осложнялось тем, что эту пачку бумаг он все время носит с собой. Но наши с вами бандиты придумали…

— Ах, с собой? Поторопите ваших студентов, Верт. И правильно ли я понимаю, что бумаги Фукумото переводят его же студенты?

— К сожалению. Не беспокойтесь, я же говорил, что принял некоторые меры предосторожности. Сверх того, что нашел себе посредника для раздачи переводов.

— А вот Фукумото мер предосторожности не принял. Держал записи в комнате. Вы представляете, что было бы, если бы эти откровения насчет любви к джазу и умения вести диалог с девушками попали бы в местные газеты? Он какой-то очень неумелый шпион.

— Если бы попало в газеты? Хуже бы не стало. И правда, бедные японцы. Они проигрывают тут вчистую.

— Верт, а что-то мне говорит — кое-кто в итоге доиграется… Как поступают упорные японцы, когда видят, что стену лбом не пробить?

— Совершают сеппуку кривым ножом. Если они самураи. А если профессора?

— Будем надеяться, что вы правы и не случится чего-то похуже. Да, а что у нас там с адмиралом и генро по имени…

— Да ведь это оказалось очень известное здесь, в местной японской общине, имя. Я все узнал, что можно было узнать. Адмирал Идэ — очень коротко и запоминается, правда? — он был здесь год назад. В открытую. А сейчас никто о нем и не слышал. Вообще ни одного человека в солидном возрасте в последнее время не появлялось, максимум — один рыбак под пятьдесят лет, ловит тут большую рыбу, приезжал поговорить с японскими банкирами. И его знают, он не Идэ.

— А что Идэ тут делал год назад?

— Этот удачливый филиппинский юноша, работающий на японцев, даже вспомнил, как он об этом спросил, но ему тогда сказали — приезжал по личным делам. И дальше, как вы понимаете, спрашивать было неудобно. Советник императора все же.

— Итак, Верт, если посмотреть на профессора Фукумото и адмирала, да он еще и генро, по имени Идэ, то кто из них скорее окажется причастным к какой-то новой политике императора на Филиппинах?

— Может быть, и оба. Но лишь один из них исчез. То ли в самой Маниле, то ли по пути в Манилу.

— Вот именно.

Я оставила Верта сидеть — длинная задумчивая фигура, скрещенные ноги, подбородок, поставленный на ладонь, на меня не смотрит — за столиком во дворе его отеля и прошла полквартала до своего офиса.

Надо было что-то делать с секретными бумагами — вот этими, насчет музыкальных талантов филиппинцев, и другими. Другие — то был постоянно пополнявшийся Хуаном ежедневный отчет о том, чем занимается профессор Фукумото с утра до вечера. Так, куда их девать? Самый очевидный вариант — бросать, лист за листом, в мусорную корзинку из плетеной соломы под моим столом и запрещать уборщице ее трогать. После чего меня примут за ненормальную. А что еще? Сейфы — первое, куда полезет любой вменяемый человек. Хорошо, сейф в «Манила-отеле» — это скорее в сфере влияния американцев, так что, если ничего другого не остается… Ну а пока посмотрим, что тут написано.

М-да, профессор Фукумото и вправду серьезно относится к своему весьма научному исследованию. «Японец вышел из отеля в 8 утра, поехал на калесе в два их банка в Маниле, Йокогамский и Тайваньский».

Хуан, по мнению бандолерос, человек грамотный, и тут я могу только согласиться. «Их банка». Это хорошо. Чувствует оттенки смысла.

Так, и после этого японец продолжает встречаться с другими японцами. Тут ведь целая японская община, со своими больницами, обществами помощи бедным. Вот он посетил «Окинава-групп» и еще какое-то Филиппино-японское общество. Это что такое? Узнаем. Еще встречался с «большим японцем, у которого магазин на углу Эскольты и плаза Морага, очень дорогой». Спасибо, Хуан, это же главный здесь японский бизнесмен — Сейтаро Канегаэ, который только что создал Национальную каучуковую компанию. И имел дикий скандал, потому что пытался построить фабрику в Пасай-сити, рядом с жилыми кварталами и домом президента. Но вошел в партнерство с Леопольдо Агинальдо, конгрессменом Педро Бела, местным китайцем У Суньлаем и другими, и дело наладилось. А сам каучук получает с плантаций «маленького пресиденте» Хорхе Варгаса. И с американской плантации в Замбоанге. Здорово. И понятно, что Канегаэ для профессора Фукумото — бесценный источник информации.

А дальше — что? Встречался с членом Национальной ассамблеи Эмилио Агинальдо, генералом, неудавшимся отцом здешней независимости? Вроде бы что тут особенного…

Я что-то упустила, интересное. Оно было здесь.

Вот, вот! Что такое — он снова поехал на Эскольту, в Филиппинский национальный банк, куда? К моему дорогому другу Тедди Морено?

Я подскочила на месте, спеша на улицу к Хуану, но тут, наконец, поняла, что в этих кратких строчках и в самом деле важно.

На каком языке говорил профессор Фукумото с собратьями-японцами? Понятно, на каком. А с Агинальдо — ведь это мог быть довольно интересный разговор — на каком? А с Тедди?

Ну так вот же все разъясняется: «Заехал на Тафт-авеню, посадил в калесу филиппинского студента…» Переводчик? Видимо, да.

Шпион, который ездит на встречи с местным переводчиком? Это, видимо, новый блестящий метод японской разведки?

Я в последнее время — с Рождеством и прочими чрезмерными нагрузками — запустила свою книгу. Что бы туда добавить? «Не так страшен японский шпион, как его переводчик»? Или так — «Если японскому шпиону нужен переводчик его секретных шпионских разговоров, то это неправильный японский шпион, не надо его больше ловить».

— Верт! — хотела крикнуть я, но поняла, что некому.

Хорошо, зачем мне встречаться с этим переводчиком, ведь я могу и сама узнать если не о беседе с Агинальдо, то…

— На Эскольту, Хуан. В банк. А, нет, сначала — к фотографу Джефри.

— К китайцу, — мрачно уточнил Хуан.

И значительно пожевал губами.

Ну да, если профессора Фукумото лишали очередной порции его бумаг, пока мы с Вертом обсуждали порцию предыдущую, то Джефри, как там его фамилия, в данный момент занят важным делом, а профессорские бумаги тихонько возвращены на место. Чем, интересно, отвлекли его бандолерос так, что тот забыл на время о своем портфеле, — баней, девочками? Ну неважно.

Моя мастерская на Калле Солана. В ней, у прилавка, никого. Ну конечно. Он же как раз…

— Осторожно, мадам, — звучит голос из другой комнаты. — Нельзя. Вот сейчас — можно.

И я проникаю за толстую занавеску в душную, кисло пахнущую комнату, где в зловещем красном свете чернеет длинная фигура моего китайца, лишенная лица.

— Джефри, — говорю я. — Один вопрос. Эти японские бумаги — вы ведь читаете их иероглифы?

— Японских иероглифов нет. Это китайские иероглифы, — звучит ответ. — Они ими пишут. Буквы — нет, не читаю. Это японское.

И я за две минуты получаю искомое: все бумаги Фукумото написаны от руки, одним почерком, это наверняка почерк самого Фукумото. Да вот же и они, новые бумаги.

И я смотрю в красные глубины ванночек, где плавают такие же листы. Да, подтверждает Джефри, тот же почерк. И в прошлой порции бумаг был он же.

Вообще-то мне не надо было здесь показываться, Джефри, в теории, и знать был не должен, что это мой заказ. Я хотела остаться для него просто инвестором и работодателем. Ладно. Что, интересно, он еще знает?

Тут я замечаю в этом багровом химическом мире удивительно интересную штуку, фиксирую ее в памяти. Тем временем получаю от Джефри новость: за краткий срок его — то есть моя — фотомастерская стала прибыльной. Да-да, я заработала на ней деньги — две свадьбы, один снимок целого класса колледжа Летран, и вот — успех. Отчет с точными цифрами будет позже.

Все, чего я здесь касаюсь, превращается в звонкие песо. Кроме бумаг матерого японского шпиона, конечно.

Благодарю Джефри, несусь на Эскольту, обдумывая по дороге то, что я увидела в темной фотокомнате. Потом, это потом. Хотя что значит — потом, да сегодня же вечером.

— Дорогой Тедди, как жаль, что балы приутихли! Вы — мастер свинга, а сидите здесь… И я опять ворошу бумаги…

— Ничего, впереди маскарады февраля. Недолго ждать. Чем обязан? Интересуетесь, что стало с вашими акциями горнорудных компаний Бенгета?

Что такое — мои акции? И я получаю новость, которой совсем не ждала. Просто купив пачку этих акций — в точном соответствии с советом Фели и Кончиты Урданета, — я за два месяца… ничего не делая… стала заметно богаче.

— Хотите продать? Не советую, они растут и растут. Хотите купить еще? Можем поговорить.

Нет, я всего-то хочу узнать, что у моего друга Тедди делал японский профессор.

— А! — восклицает он. — Амалия, я же раскрываю тайны клиентов только своей сестре, как вы знаете!

— А она — всем своим подругам. Но разве Фукумото — ваш клиент?

— Вы правы, — радуется Тедди. — Он просто пришел поговорить.

— О чем же в таком случае?

— Я чувствую, что в вашем здешнем бизнесе вы начали чувствовать локоть японцев. И это вы еще не ощутили другие суставы людей посерьезнее — здешних китайцев. Но этот (Тедди перебирает визитные карточки на столе)… Этот Фукумото…

И я выясняю занятную вещь. Японец интересовался теми самыми акциями горнорудных компаний Бенгета. И не моими. А всеми и в целом. Причем очень грамотно и профессионально.

— Он мог бы быть отличным инвестиционным консультантом, Амалия. Знает дело до мелочей. Итак, что касается следующего бала…

Еду в задумчивости среди клаксонов, звонков транвии, переклички сладких дрожащих голосов из патефонов. Я узнала за один день массу интересного, и процесс продолжается. Хорошо бы, чтобы Айк был в отеле. Ах, какую интересную штуку я увидела в собственной фотомастерской… Айк, скорее…

Вот он и здесь, идет ко мне звенящими по мрамору шагами среди странной пустоты — куда после Рождества девались эти роскошные толпы? Наверное, и обитателей в отеле хорошо если половина от прежнего.

Айк стал другим — более подтянутым, напряженным, от него пахнет… как пахнет военный, даже в гражданском костюме? Интересный вопрос. В общем, видно, что рождественские праздники кончились и для него.

— Итак, адмирал Идэ, Айк. Начнем вот с чего. В японской общине или ничего не знают о его приезде, или уж очень здорово таковой скрывают. За последние несколько недель вообще никаких новых японцев уважаемого возраста тут не было. А приехать он был должен, как я понимаю… вскоре после нас с вами?

— Ого! А ведь я вам таких подробностей не сообщал. Похоже, что вы не только праздновали Рождество. И как это вы узнали?

Как я это узнала — или, точнее, начала догадываться — я сообщать Айку не собиралась. Зато собиралась загрузить его работой.

— Дедукция, Айк. Пока только она. А еще я знаю, что когда он был здесь что-то около года назад, то не только не скрывался, но жил не иначе как в этом отеле. Верно?

— А что вы хотите — был бы я адмиралом… Правда, я и сейчас здесь живу.

— Можно спросить: Идэ вам очень нужен?

— Да абсолютно нет. Просто есть такой интересный факт. Человек сел в Йокогаме на «Чичиба-мару», но в Маниле с таковой не сошел. И японский капитан никакого волнения по этому поводу не испытал. Вроде как ошибка пассажирского манифеста. Нам-то все равно, но в этот момент я вспомнил о вас. Ну, вы же знаете, Амалия, я человек военный. Люблю порядок. А тут…

— Да-да, я тоже люблю порядок. И поэтому не могли бы вы попросить ваших ребят добыть для меня, причем телеграфом, быстро, пассажирский манифест совсем другого лайнера. Он называется «Президент Хардинг».

— На котором наша миссия прибыла в Манилу? А, так вас все еще интересует эта история с некоторыми документами, о которых мы умолчим…

— Конечно, интересует. Когда на одном лайнере копируются документы, а на другом исчезают адмиралы, то невольно в голову приходят мысли. И мне нужен не один манифест, а несколько. Список людей — и команды, обязательно всей команды — в момент выхода из Сан-Франциско. Другой список — в момент выхода лайнера из Шанхая, где ваш генерал…

— Знаю-знаю и помню, где оказались те самые документы.

— А теперь самое интересное. Еще нужен тот же список людей, но после ухода «Хардинга» из Манилы. Сделаете?

— Телеграф сломается. А телеграмма протянется отсюда и до выхода, когда ее сгрузят с ослика и прикатят нам с вами.

— У меня нет ослика, но есть лошадь, а вас, как я знаю, возит авто. И у вас появился свой кабинет в президентском дворце, поздравляю. Итак, как можно быстрее. А что касается вашего адмирала, то, если все будет хорошо, вы получите его живьем — ну, в обозримый период. Не обижайте тогда ветерана.

Ухожу, обдумывая уже второй раз эту странную перемену — мы с Айком как-то вдруг стали лучшими друзьями. А почему?

Верт, мой дорогой и прекрасный друг, вы ведь уже забыли эти слова, которые мы сегодня сказали друг другу, не правда ли? «Бедные японцы. Они проигрывают тут вчистую». «А что-то мне говорит, что кое-кто в итоге доиграется… Что делают упорные японцы, когда видят, что стену лбом не пробить?» «Совершают сеппуку кривым ножом». «Будем надеяться, что вы правы, и что не случится чего-то похуже».

Похуже — это что?

Я помню, как это было со мной всего-то семь лет назад, когда я и представить не могла, что буду отныне прикасаться к самым неприятным тайнам этого мира. Я говорила тогда с человеком, который искренне думал, что Британскую империю не только не победить, но даже и не ранить — неуязвима, громадна, всесильна. А мне, пока он говорил, снились наяву хищные птицы с бешено крутящимися моторами, которые падали из облаков на британские корабли, и те среди серых столбов взрывов уходили под воду.

Это только сон, ничего подобного еще не произошло, да и кораблей таких — я с тех пор внимательно вглядывалась в журнальные страницы — никто еще не построил.

Но я помню свой ужас.

И сейчас я в таком же ужасе стояла на набережной, на бульваре Дьюи, куда опять не успела, чтобы увидеть закат. Облака на горизонте уже успели потерять цвет, они состояли из одних лишь оттенков серого. И среди них росли, нависая над набережной, городом и мной, такие же серо-стальные тени.

Исполинские, нечеловеческие, они, как громадная волна, закручивались вверх и грозили обрушиться на маленькие, трепещущие под ветром пальмы, на черепицу особняков по ту сторону Дьюи, на меня, стоявшую в веселой толпе у спокойной глади моря. Тени кренились вперед от многоэтажных надстроек, над угловатыми стальными носами топорщились чудовищные орудия, и весь этот кошмар быстро терял цвет — а вот уже наступил мрак, облака и призраки скрылись в нем, где-то рядом, в клубе американского флота и армии, зазвучал медный оркестр.

16. Не уезжайте в прекрасный шанхай

А дальше — когда жизнь в Маниле потихоньку стала возвращаться к посленовогодней нормальности — было вот что. Восемь утра, я на Матильде приезжаю в офис, вижу в конце улицы толпу, слышу гул возбужденных голосов (всяческие «ах» и перекличку — «Диндинг, Кончинг!»). А среди этой толпы — брезентовые шляпы, перекрещенные ремни, револьверы и прочие украшения констебулярии.

Да это же у отелей, понимаю я и чувствую, как немеют губы. «Пальма-де-Майорка». И рядом «Дельмонико».

Что… с ним?

Это нормально, что португалка, работающая по соседству, бежит, спотыкаясь, по булыжнику под жестяной лязг колокола от кафедрального собора и цоканье многих копыт. Это совсем нормально. У этого отеля в данный момент многие бегают туда-сюда, и особенно люди, которым здесь и делать-то нечего.

Врываюсь в «Дельмонико», вижу его, чуть бледного и озабоченного, тихо сидящего в уголочке (чтобы не возвышаться над толпой, конечно). Успокаиваюсь.

— Ради бога, дорогая Амалия, не волнуйтесь, — говорит он. — Никого не убили. Только пытались. И вообще, это было ночью, а то, что они до сих пор щебечут и не могут успокоиться, — это местные особенности. Сейчас уйдет полиция, и все утихнут.

— Ну-ка, пойдемте ко мне, — вздыхаю я. И сразу понимаю, что мне всего-то надо пройтись с ним под руку, касаясь плечом, ведь если все кончилось, то могли бы посидеть у него во дворике за отелем, не первый раз.

Лола, если бы умела, насторожила бы уши, вытянула их вперед, как Матильда, но я закрываю бамбуковую ширму, хотя могла этого и не делать, французский для Лолы загадочен.

В целом же с точки зрения Лолы я веду себя сейчас как всякая нормальная филиппинка: если по соседству бандитизм и стрельба, то какая же здесь работа, надо обсудить ситуацию со всеми соседями, друзьями и больше чем друзьями. Вот мадам Амалия это и делает. А то, что Лоле ради Верта не надо больше грустно склонять головку к плечу, она уже поняла.

Да-да, бандитизм и стрельба. Именно это.

Дикий грохот, треск дерева потряс часов этак в пять утра второй этаж, то есть галерею «Пальмы». А потом… в сущности, ничего. Револьвер не слишком громкая штука — два хлопка можно и не услышать, если к этому времени обитатели коридора начинают высовываться из дверей, переглядываться друг с другом и набираться смелости сделать в этот коридор шаг, другой. Ну а дальше — примерно то, что сейчас, оно так с тех пор и продолжается: «Диндинг!», «Кончинг!» И полиция, которая никого не пускает в комнату, а ведь так хочется посмотреть на пустую постель с двумя дырками от пуль, одну в подушке, другую в одеяле за противомоскитной сеткой.

Постель профессора Фукумото. Который чудом остался жив.

Секунды две сижу в изумлении. При чем здесь Фукумото? Я не за него волновалась. Не Фукумото воровал сам у себя секретные бумаги и отдавал их в перевод так, что рано или поздно об этом стало бы известно и другим японцам.

Хорошо, а как насчет убийцы, пусть неудавшегося?

— А вот это самое интересное, — тонко улыбается Верт. — Убийца двумя ударами из коридора выбил довольно прочную дверь, оказался в комнате, выпустил две пули в постель — и обратно больше не показывался.

— Это что — прыжок со второго этажа, очень высокого?

— Не думаю. Портье моего отеля слышал, как какой-то спавший во дворике пролетарий рассказывает полиции про человека, сползшего с балкона второго этажа буквально по стене и скрывшегося во двориках Интрамуроса. Еще он сказал, что тот человек был без лица и бегал как дьявол.

— Верт, что за сказки! А почему бы этому дьяволу не смешаться с толпой тех, кто выскочил после долгой паузы в коридор? Это довольно просто. Никто ни за кем особо не наблюдает в такой момент.

— Я наблюдал, — скромно заметил Верт. — Никто из дверей в коридор не выскакивал.

Молчу, пытаюсь понять, что я только что услышала.

— Верт, вы пролетели полсотни ярдов по воздуху из вашего «Дельмонико», услышав треск дерева из соседнего отеля?

Он делает гримасу.

Верт не зря довольно спокойно реагировал на мои страхи по поводу того, что рано или поздно его переводческая деятельность будет обнаружена. Он действительно принял меры предосторожности. Он, оставаясь в «Дельмонико», снял себе комнату также и в «Пальме». Днем старался быть как можно более заметным в «Дельмонико», а ночью…

— Здешние обитатели имеют на все подобные загадки одну разгадку — женщина, — пояснил он. — И очень деликатны в таких случаях.

— И надолго бы этой вашей выдумки хватило, пока она не стала бы известной и тому, кому не надо?

— Я дал себе неделю. А дальше — отелей много. Можно их снимать по два и по три одновременно.

— Простите меня, Верт, если я коснусь деликатной темы…

— Деньги? Относительно спокойный сон стоит даже своих денег. В данном случае ваших, я пока работаю на остатки того, что вы мне выдали. Но ведь когда-то же Эшенден возникнет из небытия, а он никогда не подводил меня насчет денег.

Итак, произошло следующее. Верт не спал, точнее, только начал засыпать в пять утра («я выспался днем, а ночью мне потребовалось записать всякие посторонние, не имеющие отношения к нашим делам мысли» — о чем, хотела бы я знать?). К нормальным, пусть и легким по ночному времени шагам по скрипучим доскам пола привыкаешь. Но тут было что-то совсем необычное, и Верт мгновенно вскочил: кто-то не топал, а наоборот, шел неслышно, стелился по полу к его двери. Миновал ее и продолжил скольжение к дверям Фукумото.

— Минуту, вы что — сняли вторую комнату прямо напротив вашего японского друга? Зачем?

— Да вынужденно, Амалия, не хотелось первого этажа, а на втором была свободна лишь одна. Не совсем напротив, а наискосок. Фукумото — человек-хронометр, уже в десять вечера вы не увидите его среди людей, прочие его привычки мне тоже известны, в том числе по докладам ваших верных помощников. Ну я решил, что одну случайную встречу с ним в коридоре я могу себе позволить, что-то придумать на ходу, а дальше съезжаем и продолжаем изучать манильские отели сомнительных достоинств. Итак…

Итак, у Верта не было возможности не только спасти Фукумото, но даже задуматься, куда идет человек на мягких ногах: длилось все секунду-две. Тот очевидно знал, куда идет, не тратил времени на копание в замке — один мощный удар в дверь, второй, дальше два хлопка, а потом… Первые сонные голоса в комнатах. И только.

— Тут я позволил себе мужественно высунуть нос из двери, — сказал Верт, — и мгновенно его отдернул, потому что увидел моего друга Фукумото, в этом его японском халате, он, очевидно, шел от некоего помещения в конце коридора.

Ну да, это только у меня в «Манила-отеле» в номере ванна и вода в кранах, да еще горячая, а прочие места в этом городе, к сожалению… То есть Фукумото просто невероятно повезло.

А дальше Верт хорошо рассмотрел в щель всех, кто рискнул покинуть свои обиталища. Все выходили из своих дверей, и все не слишком одетые. «Без лица» и с улицы тут никого не было, все свои.

Человек без лица — это как? Мне, конечно, первым делом в голову пришел китаец Джефри в этой его сатанински-красной темной комнате, но тут у нас человек, вышибающий дверь одним ударом, да еще и — если верить тому самому «пролетарию», упомянутому Вертом, — умеющий сползать вниз по стене. Джефри просто не настолько молод.

— Это не местный вор. Это японец. В Токио я видел дешевые комиксы о таких людях, — подтвердил мои мысли Верт. — Лицо в маске поднимается по кладке стен средневековых замков. Прыгает и скачет, летает. Правда, никогда не слышал, чтобы они пользовались револьверами. Обычно это что-то более древнее. Даже историческое. Если верить комиксам.

— Маска — или сажа, — проговорила я. — Смывается в любой уличной колонке, да хоть на площади Маккинли в фонтане. Но стена — это надо просто проверить. Что-то мне говорит, что пролетарий во дворике — тот, что нами же туда и поставлен. Или, в данном случае, положен.

— А я пойду развращать местное юношество, — подошел к бамбуковой ширме Верт. — Дам один маленький урок. Я бы не ходил, все равно ведь явно эта история приближается к концу, вместе с моим профессорством, и пора будет перебираться в Шанхай, но переводы…

— Что — переводы?

— Да я же могу их получить сегодня! То есть уже наверняка! Те самые бумаги, что Фукумото писал и не выпускал из рук! Интересно, помогут ли они нам разобраться, кто его хотел убить? Я вернусь в отель уже через три часа и сразу же отправлюсь с переводами к вам.

— Да, а полиция?

— Глупый иностранец, говорящий на французском, когда сами полицейские и английского-то не знают? Ну, они доберутся до моих подозрительных двух комнат в двух соседних отелях. И что дальше, где доказательства того, что я вселился туда для того, чтобы застрелить японца? Мы поссорились с ним в университете? Амалия, вы поймите — оба отеля в точности как здешние жилые дома. Две широкие лестницы к галереям наверху. Кто угодно может сюда зайти, его и не заметят, особенно в пять утра. Так что полиция пока не страшна.

— Какой ужас, — сочувственно сказала мне Лола, закрывая за Вертом дверь. — Но ведь теперь все хорошо.

Да неужели, Лола? Вот теперь все не очень хорошо. Хотя это лучше, чем предыдущее — никакое и тянувшееся бесконечно.

Говорить с Хуаном при Лоле я уже не рискнула, ей необязательно знать, что он уже далеко не только мой кучер и курьер. Так что сейчас Хуан сидел на своем сиденье, повернувшись ко мне, и был довольно мрачен. Матильда щипала пыльные листья кустарника из-за забора.

— Сложно, — сообщил он мне. Я согласилась.

— Убийца правда сползал по стене?

— Видели. Очень странно.

— Видел тот человек, который спал во дворе…

— Да, мадам. Он наш. Теперь исчезнет. Все будут его искать, и только его. Это удобно. Будет следить другой человек. Не сводим глаз с японца.

И что толку? Вообще-то в происходящем нет никакой логики. Да, мы с Вертом боялись, что наша переводческая деятельность опасна для всех — студентов, Верта, в итоге и меня. Но стрелять в того, у кого эти документы воруют?

Кстати, после моего разговора с Айком я позвонила ему и запросила вдогон на всякий случай еще кое-что: кто из японцев приехал, кто уехал с прошлого октября. Просила особо посмотреть на их возраст. Айк вздохнул и согласился. Ну и что это мне даст?

Знала и уже пару дней обдумывала я и еще кое-что. Это было то, что я увидела в химическом хозяйстве Джефри.

Все думают, что иностранцу выучить все эти ужасные иероглифы никак невозможно. Я, правда, знаю множество людей, которые это делают лучше многих китайцев, и самым гениальным из них был замечательный персонаж по имени Тони, сейчас он в Америке вместе с моей дорогой подругой Магдой, они уехали и почти не пишут. Но в любом случае вы же можете увидеть, что две плавающие в ванночке страницы начинаются с одинаковых закорюк. Потом перевести взгляд на соседние ванночки и увидеть, что и там все по две штуки. А дальше отвести взгляд и сделать вид, что ничего не заметили.

Джефри делает копии японских бумаг. На всякий случай или для кого-то? И как это связано с тем, что автора бумаг попытались — да попросту поспешили — убить сразу после того, как эти копии оказались в руках у меня, а к вечеру, допустим, у кого-то еще?

Скорее бы пришел перевод.

— Отчет, мадам, — сказал Хуан, вручая мне очередной листок, исписанный крупными карандашными буквами.

А, ну конечно, отчет. О каждом шаге профессора Фукумото. И что он даст? Человек-хронометр, как сказал Верт. Каждый день одно и то же.

Я вернулась в офис, переворошила множество бумаг — опять кому-то нужны мои человеческие ресурсы, это же надо! А еще Мона зайдет завтра, она вернулась, не убежала с моими деньгами, значит — привезла интересные табачные листья?

О, так ведь отчет же, вот он. Хуан на высоте своего литературного стиля.

Обедал в «церковном ресторане» — это где? Тут таких много. Неважно, он был там один. Потом сидел в своей комнате взаперти. Полчаса стоял у фонтана, смотрел на золотых рыбок — очень по-японски. Вернулся из университета, зашел в соседний «Дельмонико» за знаменитыми булочками, десять минут говорил с китайским стариком, потом с длинным светловолосым иностранцем.

Стоп.

Боже мой, где этот длинный светловолосый иностранец — то есть Верт? Где он? Бегом. А, нет, он же должен еще полчаса быть в университете, и только ему кажется, что все в этой стране происходит вовремя. Его диспетчер переводов опоздает на полчаса, потом с ним надо поговорить… И вытереться губкой после прогулки — Верт чаще всего идет из университета пешком, вместе со своим другом Фукумото. И одеться в свежее, пахнущее лавандой, такой знакомый мне запах.

Как тигр мечется по клетке? Тигры в моей Малайе небольшие и деликатного сложения, не то что в Индии. Вот так они и мечутся, как я сейчас. Лола, эта Мона что-то сказала про сигары? Нет, мадам, она просто зайдет завтра. Да-да, хорошо… Лола, вы не звонили в банк — должны были прийти деньги? Лола, телефонируйте, пожалуйста, в «Дельмонико», узнайте, вернулся ли господин Верт. Верт — в-е-р-т, вот этот, что сегодня у меня был.

Несусь в очередной раз по нашей улице, Верт, в чистой рубашке, обмахивается пачкой рукописных листов и выглядит удовлетворенным, да попросту счастливым.

— Кажется, для кого-то работа завершена, пусть даже никто не пытается ее принять и одобрить, Амалия. Отличные документы. И мне даже было нетрудно их разложить по порядку. Французский и ваш английский чем-то неуловимо похожи.

— А для кого-то работа по-настоящему далека от завершения. Китаец, Верт. Что это был за китайский старик, как мне тут написали?

Он смотрит на меня в ироничном удивлении.

— Верт, вы позавчера сидели в «Дельмонико», туда зачем-то зашел ваш японец…

— За рисовыми булочками, он их ест каждый день в одно и то же время.

— Так, настоящий японец. И что было дальше? Зашел, купил…

— А, да, действительно возник китаец. В толпе каких-то церковных людей, во главе чуть не с епископом. И правда старик.

Я замолчала. И наконец робко попросила:

— Верт… покажите… то есть изобразите мне его.

Когда этот человек улыбается, весь мир поет на тысячи голосов. А потом он встает, обходит металлический кованый стул по кругу… И я вижу старика с жесткой шеей, чьи руки движутся так, будто прижаты локтями к бокам.

— Да это же Ли! Его зовут Ли, из Сан-Августина! А дальше, Верт! Что было дальше?

— Ну, тут его увидел Фукумото…

Верт изменился — он превратился в никогда не виденного мной человека с академической сутулостью. И этот человек вдруг оскалился в улыбке, радостно зашипел сквозь зубы и сложился в поклоне, от пояса.

— Отлично! А что сделал Ли?

Верт изобразил еще один поклон — но не такой глубокий, а как бы случайный и быстрый надлом тела вперед.

— Потрясающе! И потом?

— Ну, они поговорили минут пять — десять, причем Фукумото не уставал демонстрировать свои японские зубы.

— Верт, вы понимаете, что сейчас сказали? Каким же образом они говорили?

— Самым почтительным.

— На каком языке? Ведь ваш Фукумото болтает по-французски, и только?

Верт удивился, начал чуть улыбаться.

— Ну, я никогда еще не был в ваших краях, Амалия, но ведь есть еще корейцы. А они, насколько я знаю, все или Кимы, или Паки, или Ли. А корейцы — конечно, они говорят на японском. Куда же им деваться, если японцы их хозяева. И тайваньцы тоже говорят. А дальше и маньчжурам придется. Так?

Да-да-да. Давно я не пополняла свою тайную книгу. Вот: «неважно, какого шпиона ты поймала — японского или корейского. Важно, что все-таки поймала».

Но то — литература. А в реальной жизни — здравствуйте, адмирал Идэ. Есть типичные японцы, есть типичные китайцы. Для того, кто родился в Азии, ошибки тут быть не может, отличают одних от других со спины, на ходу. Но бывают и нетипичные. Тут надо разобраться, но в целом, кажется, все вполне ясно.

— Кажется, моя работа тоже скоро завершится, Верт. Ну хорошо, а что было дальше? Куда ушел ваш корейский китаец Ли?

— Да ничего не было. Они с Фукумото с поклонами распрощались, вся церковная команда пошла на выход… И мы с Фукумото заговорили о… Не помню.

— А много еще было людей в тот момент в вашем «Дельмонико»?

— Толпа. Было не протолкнуться.

— Я так и думала. И кто-то из этой толпы наблюдал за… Фукумото? Или — все же не за ним?

— Сколько угодно. Хорошо, Амалия, и почему теперь нам не приступить вот к этому замечательному документу?

Мы передавали друг другу листы, читали вслух самые эффектные из абзацев. И действительно, документ получился замечательный. Не отдельные заметки, а один документ.

Итак, «наша страна» — то есть Япония — традиционно отделяет политику от экономики, а США традиционно убеждены, что их нельзя разделить, и что японская экономическая экспансия — всего лишь прикрытие для военной. Это представляет ключевую проблему. Правительство безуспешно пытается убедить американцев в своих чисто экономических намерениях. Эти попытки наталкиваются на враждебность.

Какую? Этот Фукумото довольно убедителен. «Японский экспорт на Филиппины состоит из хлопка, стекла, трикотажа, велосипедов и продуктов, а у США это — автомобили, хлопок высшего качества, машины, табак, консервы, кожа и бумага. То есть прямых экономических противоречий между нашими странами нет. Вывод: США, мешая нашему экспорту сюда, руководствуются военно-политическими мотивами, желанием подорвать Японию, вместо того чтобы озаботиться своими прибылями. А это уже не экономическая, а совсем иная политика».

— Попробуй объясни моему японскому другу, что он неправ, если он прав, согласны, Амалия? А дальше у нас, кажется, идет список реальных японских экономических интересов.

Еще как идет. Главным богатством страны будет золото, железо и магний (те самые неудержимо растущие акции Бенгета, сказала себе я). Нынешние пенька, кокос и перламутр с жемчугом обречены на то, чтобы уйти в торговле с Японией на вторые роли. Выгодными выглядят будущие инвестиции в бумагу, керамику, стекло, раттан, мукомольную и рыбную отрасли, производство консервов. Эти отрасли станут актуальными на втором этапе развития отношений, потому что для них нужно много энергии, которой нет, поскольку на Филиппинах нет хорошего угля. А сейчас можно рассматривать проекты вроде размещенной здесь японской велосипедной фабрики, возможно — нескольких.

И — вывод из этого раздела. Для развития многих из перечисленных отраслей требуются большие капиталы. Американцы в эти отрасли не инвестируют, считая филиппинцев несерьезными людьми. Когда они уйдут и страна получит независимость, ей будет еще хуже, чем сейчас. Тогда могут начать инвестировать японцы.

— А если не уйдут? — пробормотала я, вспомнив непроницаемое лицо генерала Макартура.

А вот еще — и опять жестко и точно. «Если Япония не поможет Филиппинам, они превратятся во второй Сиам, которым манипулируют европейские и американские власти».

— Вы дошли до японской поэзии? — поинтересовался Верт. — Одну фразу отсюда студенты вряд ли смогут долго держать в секрете.

— А как же. «Японцы должны быть на Филиппинах строгими, как отец, и добрыми, как мать». Замечательно. Но пока все рекомендации ближе к материнским, да?

Да, дальше были рекомендации. Пункт за пунктом, обозначенные цифрами. Например, дипломатам пора перестать ограничиваться стандартными уже много лет заявлениями «у Японии нет намерений вторгаться на Филиппины», эти заявления не достигают цели. Далее, все инвестиции в страну должны всегда делаться вместе с филиппинцами, чтобы они их защищали. Достойна изучения инициатива тайваньского колониального правительства, которое рекомендовало обратиться к японцам, получившим в США американское гражданство, чтобы они инвестировали на Филиппины: тогда это будут американские инвестиции. И одновременно японцы, живущие на Филиппинах, должны чаще обращаться за местным гражданством.

— Верт, давайте сюда остальные листы… Я начинаю проникаться сочувствием к японцам.

Пора покончить с ситуацией, писал Фукумото, когда токийское правительство игнорирует справедливые мнения и предложения лидеров японской общины в Маниле и Давао, считая Филиппины второстепенной страной, не достойной внимания. Так, нужна помощь в создании на Филиппинах японских школ, чтобы они учили детей самих японцев, хотя и местных тоже. Необходима постройка бесплатных больниц с японскими врачами и сестрами, где лечились бы и местные жители. Еще следует поощрять японских женщин ехать сюда и выходить замуж за японцев. Для этого пригодится движение Женских моральных реформ, которое почти искоренило здесь японскую проституцию.

Наконец, пора решительно сказать филиппинцам, что им дается шанс вернуться, наконец, в Азию, укрепив расовое и культурное единство всех азиатов. Прояпонские силы в стране могли бы продвигать мысль, что на смену США, которые бросают своих, идут японцы.

Для этого, завершал Фукумото, пора прекратить практику игнорирования предложений консулов, работающих в Маниле, по части культурной экспансии. В 1934 году, когда появлялось все больше студентов, желавших учиться в Японии, прежний консул — Кимура — просил МИД выбить из министерства образования детальный ответ на эти предложения. Ответа не было год. В 1935 году к министру иностранных дел Коки Хироте поступили идеи нынешнего консула, Киоси Учиямы: мы могли бы печатать в Маниле прояпонскую газету, работать с членами конгресса, объединиться с оппозицией, раздувать антиамериканские чувства и проводить прочие закулисные акции. Ответа нет, хотя без культурной экспансии Японии не удастся продвигать здесь свои экономические интересы.

Всё.

Я сложила листы в аккуратную пачку и сказала:

— Поздравляю вас, Верт. Вы получили то, что хотели.

— Благодарю вас. Хотя сейчас мне этот успех кажется чуть ли не случайным. Но это она самая.

— Новая политика Японии на Филиппинах. Это только ее проект, конечно, но от этого документ не менее ценный. И понятно, что секретный. Ваш Фукумото, конечно, не тот, за кого он себя выдает, или — не только профессор. Но он точно не шпион, иначе такие бумаги не выпускал бы из рук. Раздувать антиамериканские настроения, даже если американцы только и делают, что раздувают антияпонские…

— Но, Амалия, еще неизвестно, утвердят ли это в Токио.

— Как всегда — поправки будут, но политику очень часто делают вот такие люди. Не те, что утверждают документы с поправками, а те, что пишут первоначальный вариант. Вопрос лишь в том… нет, все-таки это безнадежная нация. И бесконечно упрямая. Они что, не понимают, что провалятся? Филиппинец настолько уверен, что он европеец, что питает подозрения к нам, своим восточным собратьям. А теперь он из европейца превращается в американца, страшно увлечен процессом. И на что надеяться бедным японцам?

— Да, Амалия, проблема не в том, что американцы хотят создать свой дубликат по эту сторону океана. Проблема в том, что некоторые филиппинцы этого тоже хотят. В итоге у них получается что-то несуразное. Они американизировались, не став американцами.

— Пусть эти смешные люди живут как им нравится, Верт. Я многому научилась у моего здешнего исповедника… но неважно. Важно то, чего в этом документе нет. Совсем нет.

— Войны.

— Вот именно. Это не то, что они делают в Маньчжурии. Прежняя политика основывалась, как мы видим, на том, что Филиппины никому в Японии не были интересны, и американские подозрения им были смешны и противны. Смысл новой — что тут все же есть экономические интересы. Но или ты обсуждаешь, какие ресурсы будешь тратить на эту вот культурную экспансию для экспансии экономической, или ты, как сказал мне один знакомый генерал, снимаешь карту морского дна для амфибийной атаки на здешнее побережье. Сегодня мы видим первый подход, а не второй. Еще раз поздравляю, Верт.

— Как и я вас.

Уходя из «Дельмонико», я думала о том, что сделают японцы, когда поймут, наконец, что у них с новой политикой здесь тоже ничего не выходит.

А еще Верт сказал мне, что Фукумото, похоже, искренне не понимает, кому надо было его убивать, но рисковать не намерен. И переселяется в чей-то дом в японском квартале Дилао. Там у японцев есть своя охрана.

Вот-вот, сказала я себе. Этот-то квартал мне и нужен, и я завтра же предложу своим бандолерос заработать еще денег, расставив вокруг всего — да-да, всего — квартала своих людей, чтобы они отслеживали появление там одного очень интересного человека. Который ведь не зря же в этот свой приезд в Манилу не остановился в лучшем отеле, а скрылся, и очень надежно скрылся… где? У меня на этот счет были самые определенные мысли.

Но их еще предстояло проверять. А пока что — да, адмирал Идэ знал, что его хотят убить. Но, во-первых, при чем здесь Фукумото, а во-вторых, зачем адмирал вообще сюда приехал, и довольно давно?

Ну и такой пустяк, как тот, ради которого сюда вообще-то приехала я. Кто и зачем фотостатировал бумаги генерала Макартура, если, как мы сейчас убедились, японцам новый план обороны этой страны не только не нужен, но он от них не очень-то и скрывается?

И наконец, куда исчез мой собственный муж? Куда девался господин Эшенден? И еще — ну и что, что они исчезли, но почему мне от них нет, допустим, телеграммы, в том числе, в крайнем случае через британского консула? Хоть какого-то известия?

Немножко терпения, и все станет ясным. Да уже, в общем, почти все ясно. Остались пустяки.

А когда разберемся с пустяками, то…

Тогда я поеду домой, а господин Верт поедет в Шанхай. Мы об этом с ним говорили уже, я знаю, что он готов сняться с места в любой момент, хоть с улицы. Из того, что у него есть в комнате, ему будет чуточку жаль лишь пластинок и портативной виктролы, он к ней привык, а прочее — на портовом складе, упаковано, ждет новых стран и новых приключений.

И это значит — не будет ничего.

Да, я звоню детям в Пенанг постоянно, невидимая Элли считает, что борьба с заморскими Элли по моим требованиям — наказание за ее грехи. Но звонки не помогают. Нет, помогают, удерживают от глупостей, только…

А так ли уж многого я хочу? Ну хоть пустяк, безумная идея, на которую меня навел отъезд (и приезд) Моны Барсаны с загадочных северных гор и табачных плантаций.

Одна неделя в наемном авто, провинциальные отели, где мы будем снимать — да, да! — разные комнаты. Просто ехать с ним по дороге. Не касаться его даже плечом. Верить, что это никогда не кончится.

На север, в страну Моны Барсаны (и Эдди Урданеты, если он не врет хотя бы в этом). Я столько слышала об этой дороге на север.

Илокос — полоса земли между затуманенными горами и сияющим морем, мощные косые стены церквей, будто вросших в неустойчивую, склонную трястись землю. Скрипучие повозки на быках. Дома из бамбуковой щепки.

Туда выезжают из Манилы почти ночью. И видят россыпь огней в сером рассвете под громадными манговыми деревьями по обе стороны шоссе. Это разгораются маленькие печки у домиков на сваях, оттуда доносится запах утреннего риса.

«Не уезжай в прекрасный Замбоанга», — донесся до меня чуть металлический голос с улицы, пение скрипки и кларнета. О да, эту пластинку здесь крутят все. И все думают о своем замечательном президенте и Ампаро Карагдаг, смуглой девушке из Замбоанги, танцующей с ним танго.

Шанхай, сказала я себе. Что с ним там будет? Шанхай далеко от Маньчжурии, где у японцев чуть не полмиллиона солдат. Шанхай и вообще южный Китай — это безопасно.

Я попыталась представить себе это страшное видение тогда, на набережной, — невесомые, но чудовищно тяжелые линкоры среди облаков, грозящие обрушиться на город. И другие видения, мои прошлые страшные сны. Шанхай, сказала я себе. Тот Китай, который не Маньчжурия. И зажмурилась.

И оно пришло, на какой-то краткий, но жуткий миг. Серые черепичные крыши с приподнятыми краешками, которые бывают только в Китае. Багровое небо с дрожащими по облакам оранжевыми сполохами. Вымершие улицы и пронзительный рев моторов откуда-то неподалеку. И запах — гарь, газолин и что-то похуже, мертвое, мясное.

Не надо в Шанхай, прозвучал в пустоте офиса мой голос. Не уезжайте в прекрасный Шанхай, человек с серыми глазами.

17. Терпение и время

Терпение и время, еще самую чуточку времени — и все кончится. И это страшно. Потому что тогда начнется что-то другое, о чем не хочется думать.

Всего несколько дел, которые остается сделать, причем довольно быстро. В то время… в тот век, когда я была девочкой, они, эти дела, заняли бы месяц. А сейчас — боже ты мой, совсем другой век, три дня, чтобы пересечь Тихий океан! Всего три дня!

А потом все кончится? Невозможно поверить. И ведь сколько у меня тут дел, иногда совершенно идиотских. Вот же я — видный член нашей манильской женской ассамблеи, недавно сидела во втором ряду на жестком стуле и слушала лекцию американки Рут Лоу. Женщина-авиатор. Звезда. Она только что сделала несколько фигур над Лунетой и крышей нашего отеля, а потом пришла вот сюда, к нам.

И я сидела, смотрела из своего второго ряда на нее очень внимательно, а манильские дамы вокруг вздыхали: женщина, поднимающаяся в небо. Женщина, управляющая самолетом. Ах.

А еще я не успеваю ничего в этом проклятом офисе, дел стало чудовищно много, а Лола, прелестная Лола…

Опять рыдает.

Нет, вообще-то все-таки не рыдает. Тихо роняет скупую слезу. Этак задумчиво.

Что с ней будет, когда я окажусь на длинной, уходящей в лазурь улице пристани, под белой стеной лайнера? А ведь это скоро произойдет.

Да, Лола, говорю я, рассматривая на ее столе выброшенный было мной журнал — она вытащила его из мусорной корзины, чтобы отдать Хуану, а потом забрала себе. Да, Лола, теперь есть и всемирная королева красоты. Ее избрали в Брюсселе, правильно? Не бойтесь, Лола, давайте посмотрим на нее еще раз и вместе. Ну и что — какая-то Шарлотта Вассеф из Египта с длинным носом и чуть нависающими над улыбкой щеками.

А прочие… Лола, они просто не умеют фотографировать, в этом странном журнале. Да это же монстры какие-то — Тоска Джусти из Италии, Эва Кардена из Мексики, Марианна Горбатовская из Советской России и Надин Фоменко из Сибири.

Хорошо: Лола чуть приподнимает ангельскую головку с волосами, сожженными в плохом перм-салоне.

Я бы, Лола, выбрала демоническую, хотя бесспорно великолепную ведьму Нелли Ульрих из Швейцарии. Или Вин Чу из Китая, или Герду Лоули из Норвегии, но в целом… Лола, дорогая, вы работаете в иностранной компании, вы самостоятельная молодая женщина, это вам не то что просто выйти замуж за только что избранного члена Ассамблеи. А еще есть Эдди… кстати, что там с Эдди?

— Эдди — исполнительный директор галеонного фонда, — злобно напоминает мне Лола. — Получает хорошую зарплату. Отдает долги. Большие долги.

А, ну понятно. А «Инфанта Филиппина» на всех его документах — это другая красавица.

Так, так, так, Лола, дорогая, скажите мне: у вас есть драгоценный камень, который вам нужно носить?

И она, как во сне, лепечет: для родившихся в апреле, месяце рассвета и весны, начинающегося со дня смеха, — это бриллиант, камень невинности.

Нет, нет, Лола, раз так, то это очень грустный камень — и, кстати, как это маму угораздило назвать вас Долорес, скорбящая? Свадьба, Лола, — давайте поговорим о главном бале для каждой молодой женщины.

И она бормочет: нельзя выходить замуж во вторник, на темной луне, в один год с сестрой. Никогда не примерять заранее уже готовое подвенечное платье. Никогда не надевать жемчуг, он к слезам.

Лола, вы же были когда-то маленькой девочкой, вспомните, что вы делали тогда — неужели плакали каждый день?

Нет, мадам, мы в темноте смотрели на светлячков, можно было привязать одного на нитку и крутить, в ночи расцветал зеленоватый круг. А можно было сделать лампочку, если посадить светлячка в платок.

Да, Лола, я это тоже помню — платок со светлячком пульсирует, как вифлеемская звезда. И везде гремят цикады. Еще, Лола, еще!

А еще у нее и братьев были схватки боевых пауков — не все они умеют драться, надо найти правильных пауков в кустах на улице. Мой всегда выигрывал, говорит она. А еще у нас было много деревьев. И — высокое, черное создание, курящее сигару, которое называется «капре», они живут на старых деревьях, типа каимито. Когда на такое влезаешь, надо попросить его посторониться.

— А это, случайно, не фруктовые летучие мыши?

— Ха, — с презрением говорит Лола. — Подумаешь, мыши. Роняешь такую на землю, если это днем, она пищит и ползет обратно к дереву. А ночью ее там нет, она летает.

Я молчу и смотрю на нее. Лола улыбается.

— Да-да, моя дорогая, — мягко подсказываю я. — И все это — вы, и никто у вас не отнимет ни этих пауков, ни черного человека, которого вы не боитесь.

— И я была красивее всех в стране, — заторможенно, но твердо произносит она.

Я беру журнал, скатываю в трубочку и со словами «а они были самые красивые в мире» бросаю его в корзину.

— Дорогая Лола, а быть умнее всех, или многих, — это не так интересно? Или, в худшем случае — счастливее всех?

Она хлопает глазами. Но задумывается.

— Эту историю пора заканчивать, Лола, — сообщаю ей я. — У вас будет еще бал. Один грандиозный бал. Вас увидят все. О вас напишут. Но когда он кончится — вы начнете, наконец, жить настоящей жизнью? А? Если еще один бал — то да? Тогда отправьте эту телеграмму. В Америку. Да-да, отдайте Хуану, Матильда застоялась.

Лола берет заранее написанную мной бумагу. Я киваю, она читает — там, в этой бумаге, значится волшебное имя «Магда», но Лола знать не знает, кто это такая, она видит совсем другое имя.

И делает громадные круглые глаза, и говорит «этого не может быть!!!». И еще говорит: «И-и-и!!!»

Тут я, наконец, понимаю, что мой план — для этого города и его специфических обитателей — абсолютно уместен.

— Да, — вспоминаю я. — Еще вот что. Мне надо посидеть в одной библиотеке. Узнайте, Лола, как можно быстрее — как бы попасть в такое место в Манильском диоцезе, где хранятся каталогусы.

— Что???

— Это очень важное слово, Лола, запомните его, узнайте у любого священника: каталогусы. И еще — как мне в такое место попасть, кто меня туда пустит.

— Мм, Эдди! — вдруг озаряет Лолу. — Эдди может! Он в таких местах постоянно пасется. Сейчас — особенно. Он же директор фонда. Никаких проблем.

— Вот и отлично. Стоп, мне надо еще сказать кое-что Хуану, а потом… ладно, давайте сюда эту телеграмму.

Чуть не забыла еще одно и очень тонкое дело.

— Хуан, мне нужны китайцы. Самые главные здесь китайцы. Из Бинондо.

— Мы их грабим, мадам де Соза, — задумался Хуан. — Но…

Понятно. Так, тогда — Джефри. Можно прогуляться к нему пешком, а Хуан поедет на телеграф, а Лола займется каталогусами…

Джефри бесстрастно и с тихим удовлетворением сообщает мне, что ему уже нужен помощник. Свадьбы, портреты — заказов стало слишком много. Мастерская приносит прибыль уверенно и постоянно.

И Джефри, с его неподвижным китайским лицом, показывает мне очередной портрет местисы с пробором, локонами на склоненной головке и небесной задумчивой улыбкой.

Он хорошо видит людей, приходит мне в голову мысль. Они ему нравятся. Или просто чем-то интересны. И поэтому у него отличные фотографии.

— Джефри, — говорю я (как же его фамилия, почему я не могу ее запомнить? Очень простая и как бы никакая, китаец и китаец). — Джефри, нужен человек, который в вашей китайской общине знает все и всех. Серьезный человек. Опасный человек — для кого угодно, кроме как для меня.

Джефри, несмотря на мятую рубашку и подтяжки, выглядит абсолютно по-китайски — непроницаемо; вежливо смотрит на меня и молчит.

— Скажите ему, что я из Пенанга и иногда финансирую там некое китайское общество морального усовершенствования. Назовите фамилию — Леонг. Он поймет. Мне нужна его помощь, чтобы найти здесь одного китайца.

Джефри молчит.

— Никому не будет нанесен ущерб, — тихо обещаю я ему. — Никто не узнает то, чего не надо знать. И еще — этот здешний китаец мне нужен быстро. Завтра, например.

Только тогда мой фотограф неохотно кивает.

Ну конечно, он знает такого китайца. Еще бы ему не знать. Ах, только бы скорее Айк принес заказанные мною бумаги…

«Манила-отель» — настоящий большой дом, любимых процедур у его обитателей две: смотреть, в день большого лайнера, кто приехал и как одет — новые моды, новые девочки… А вторая — особенно для мужчин — это в моем правом крыле, там джентльменский клуб, мужская парикмахерская, включая маникюры и массажиста, владеет ею Джимми Чамберс, который вдобавок дает денег собратьям-американцам в беде.

Айк выходит от Джимми не просто побритый (весь, с головой), а какой-то странно подтянутый, серьезный, собранный.

— Айк, что я вижу — да вы потеряли фунтов десять за последнее время!

— Именно десять. Вы очень наблюдательны.

— А еще я вижу, что у вас какие-то бумаги в руках…

— Да-да, и как это вы догадались.

Я получаю свои распечатки корабельных манифестов и еще пару бумаг.

— Готов выполнить любое другое задание наших британских собратьев!

— А оно есть. Пустяк: насчет происхождения Идэ. Все про его семью. Особенности. Хочу кое-что проверить. Одну интересную мысль.

— Да чего же проще, Мэрфи уже не губернатор, но он и его ребята пока здесь. У них, кажется, это есть. Другое дело — да черт бы с ним, с этим Идэ. Ну пропал, ну и что?

— А это вам виднее. Получите своего генро и делайте с ним что хотите. И шпионов своих получите. Скоро.

— Вы очень добры.

— А вы все-таки как-то изменились.

Айк вздыхает и неожиданно предлагает:

— А давайте выпьем чего-то легкого, дорогая Амалия! Я ощущаю явную потерю жидкости. Те самые десять фунтов.

Мы растворяемся в болтливой толпе на креслах, Айк вытирает ладонью бритую голову на все такой же мощной шее, говорит «жуть».

А жуть — она вот какая. Айк ездил по пыльной дороге от Никольсфилд на окраине Манилы — не совсем аэродром, но что-то военное — к Кларкфилд, миль семьдесят к северу. И разбирался. Оттуда можно летать к японцам и жечь их бумажные города, если, конечно, очень хочется.

— И у нас в итоге будут и самолеты! — грозно предупредил меня он. — Запишите — «Стинсон релаент». Три штуки. Это секретная информация.

— Мы об этом знаем, — уверенно сказала я.

— Да? А знаете ли вы о том, чем здесь занимается эта жердина — Джеймс Орд, обожающий все, что летает? Он решает вопрос о том, кто будет учить здешних авиаторов управлять машиной. Пока авиаторов не будет, зачем авиация? И мы с Ордом даже нашли выход. Есть авиационное подразделение констебулярии, в основном опрыскивает поля от вредителей. Вот так.

А еще, сказал мне Айк, жадно присасываясь к пиву, у здешней армии появился начальник генштаба и вообще первые генералы. Трое. Главный из них — тот самый начальник генштаба — Хосе де лос Рейес. Уже пять лет как в отставке. Но работал главой секретной службы бюро таможен, а это — у!

И Айк снова приник к пиву.

— Де лос Рейес по крайней мере, — заметил он, — хочет сосредоточить все секретные службы в одних руках — разведку таможни, где он работал, и полицейского департамента Манилы, сделать их армейскими. Тогда таким, как вы, уважаемая Амалия, не надо будет о нас беспокоиться. Ну а пока что — представляете — страна без разведки.

Я молча наклонила голову.

— Но это не всё, — со зловещей серьезностью продолжил Айк. — У нас появилась дивизия. В нее, правда, поначалу войдет только один полк. А теперь угадайте, сколько в ней сегодня рядовых.

Я, конечно, угадала, показав большим и указательным пальцем: ноль.

— А вот тут уже в дело вступаю я, — с удовольствием признался Айк. — Это по моей части. Сделать армию из ничего. Офицеров ведь тоже нет. Которые должны знать про такие вещи, как газовая маска, чтение карты, рекогносцировка, стрельба и штык. И учить солдат.

— А ваш генерал? Который настоящий?

— Генерал? Мощной тенью он стоит за своим другом Мануэлем Кесоном, борясь с волнами здешней политики. Генерал, дорогая Амалия, пишет для президента доклад. Надо закончить к апрелю. Не будет доклада — не будет денег, так что давайте относиться к этому всерьез. То есть пишет-то Орд, но генерал сделает из текста то, что надо. Это он умеет как никто. Я даже знаю одну секретную фразу оттуда. Сказать?

— Конечно.

— «Безопасность Филиппин будет безопасностью западной цивилизации».

Мы скорбно помолчали.

— Хорошо, Айк, так где же вы оставили десять фунтов живого веса? Только у авиаторов?

Нет, Айк, оказывается, пока страна отдыхала, успел по ней неплохо попутешествовать. Начавшийся год должен стать первым опытом призыва рекрутов, но ведь для таковых нужны военные лагеря. А самое интересное, что в лагерях нужны хоть какие-то — за неимением офицеров — инструкторы. Для новобранцев, которые, как выяснилось, говорят на восьми разных диалектах. И неграмотных среди них двадцать процентов, причем это еще оптимистическая оценка.

Всего, перечислял Айк, надо сто бараков. А еще есть земля, на которой предстоит бараки строить, — ее просто так не получишь. Кровати. Ремни. Форма.

— Возникла идея, дорогая Амалия, максимизировать — хорошее слово — использование местных материалов. Знаете ли вы, что такое гуинит? Нет? Гуинита не знаете? Кошмар. А ведь это материал, который тут будет использоваться вместо стали для касок. Вообще-то это кокосовое волокно. Шляпа такая будет, с полями, как бы из папье-маше. Абака вместо кожи для ремней, это вроде как веревка. Да, и конечно, обувь от «Анг тибай», мы уже об этом говорили. Что еще? Ага, кокосовые пуговицы. И только что пожалованный в генералы господин Сантос заявляет местной прессе, что в итоге мы имеем концепцию уникальной формы и снаряжения, которые — это цитата — будут отличать филиппинского солдата от воинов всех армий мира.

Но была и хорошая новость. На побережье обнаружились забытые и почти как новые восьмидюймовки из прошлого века. На подставках, уточнил Айк.

И тут вдобавок выяснилось — Айк думал, что я об этом уже знала, — что целый месяц лично генерал Дуглас Макартур вел настоящую войну с Вашингтоном, которую, в общем-то, проиграл и серьезно утратил престиж в местных политических кругах. Дело было в винтовках — из чего-то же надо стрелять армии в кокосовых шлемах, а для начала — учиться стрелять.

— Раз уж у нас день секретов, напомню вам, что в американской армии, с ее вечным нейтралитетом, сто тридцать две тысячи солдат. Двенадцать танков, и так далее. Меньше, чем у вашей Португалии. А при Рузвельте военный бюджет упал с трех с половиной до двух с половиной сотен миллионов. Конгресс пытается его еще урезать. И кто нам тут даст оружие, если у самой армии США его нет? Я говорю про нормальную, современную винтовку. Про «Гаранд». Но у нас она с Великой войны не производилась! «Спрингфилды» — тоже, самим не хватает. Зато, вспомнил вдруг наш генерал, с той же войны осталось невероятное количество «Энфилдов» одна тысяча девятьсот третьего года! Ваши, между прочим. Британские. По лицензии. От «Ремингтона».

Далее же, как я поняла, история развивалась так. Генерал запросил для будущей филиппинской армии сначала девяносто тысяч винтовок в год, а потом предложил нарастить цифру до четырехсот тысяч. По символической цене в восемь песо штука (за бесполезно валяющуюся на складах рухлядь).

— И тут началось! — развел руками Айк. — Военное министерство заявило, что дать столько оружия филиппинцам — значит создать ситуацию, когда мы, Америка, не сможем в случае чего «вмешаться против» нового Содружества. Но в итоге одобрили, для начала, сто тысяч «Энфилдов». И вот приходит бумага — а там стоит окончательная цена. Восемнадцать песо. И где их взять? На генерала теперь смотрят, как…

Айк откинулся на плетеную спинку кресла и небрежным голосом заметил:

— А на фоне этих больших неприятностей кого волнуют мелкие? Типа того, что это очень большая винтовка для филиппинского солдата. Ну, и там — слабый экстрактор, пружинка ломается, патрон остается в магазине, приходится доставать его руками. Если успеваешь. Зато их сколько угодно.

— Айк, а скажите мне — откуда вообще пошла идея, что японцы заглядываются на здешний архипелаг? Мой кучер в этом убежден, но ведь у всяких идей есть исходная точка, правда?

Айк с удовлетворением ставит пустой пивной бокал и вздыхает.

— Это совсем секретно, Амалия. Не говорите японцам, если их выявите и обезвредите. Но история такая. Когда мы с вами были совсем юны, году этак в девятом или десятом, какой-то мой соотечественник-идиот выдвинул гениальную идею: если японцев на их островах семьдесят миллионов, а здесь — пустующие джунгли с комарами и обезьянами, то японцы обязательно рано или поздно захотят взять эти острова себе. Он озаглавил эту идею «концепцией демографического давления». И куча яйцеголовых ученых, особенно из сумасшедшей Ассоциации по международным делам, на полном серьезе обсуждали и единогласно громили эту безумную мысль, пока она не запала в голову каждому третьесортному журналисту, которому как раз в данный момент нечего сказать. И…

Айк очевидно задумался насчет второго пива, но — как подсказал мне мой дар дедукции — вспомнил про Мэйми и передумал.

— И все это было смешно, пока здешние огненные националисты во главе все с тем же господином Кесоном не решили всерьез взяться за независимость. А президентом тогда был еще Хувер…

«Ху-увер», — прозвучал у меня в голове ленивый бас Магды.

— И что бы вы думали, Амалия, Хувер, будучи человеком простым, особо не утруждал себя сложными аргументами. Он спокойно заветировал тот, первый акт о независимости, потому что иначе, без Америки, местные жители не смогут защитить себя от чего? От «демографического давления» соседних азиатских народов. Все, кто хоть что-то понимал в восточных делах, поморщились — но что вы хотите, это же Хувер. Вот так.

Я мрачно оглянулась на оживлявшуюся после дневного оцепенения залу.

— Айк, как вы знаете, у меня была некоторая возможность ознакомиться с этим самым сверхсекретным планом «Орандж»…

— Куда же от вас скроешься.

— И там, конечно, нет никаких японцев.

— А только воображаемый противник. Если серьезно, то таковым могли бы быть и китайцы, вот только на них напали японцы, отхватили Маньчжурию и непонятно что будет дальше…

— Да-да. И, не вдаваясь в детали, при неудаче попытки отразить на пляжах вторжение того самого противника ваша американская армия здесь отступает на укрепленные позиции на полуострове Батаан, к северу от Манилы?

— Если вам интересно, то наш генерал, когда служил здесь не помню в первый или второй раз, прошел весь Батаан пешком, с его горами и лесами, уточняя карту местности. Он знает, как там обороняться.

— А если противник…

— Зверообразные и несчетные полчища такового…

— Выбивает вас с Батаана, то обороняющиеся перемещаются на остров Коррехидор, который виден отсюда, и в его высеченных в скале еще испанцами туннелях сидят и ждут, когда из Перл-Харбора подойдут линкоры.

— Да, в общем, так. Не считая того, что при испанцах артиллерия была другой, она тогда не могла добить с берега до Коррехидора. А сейчас может. Но о чем вы говорите, Амалия. У нас же есть план. Создания полумиллионной армии.

— Не оставляйте усилий, Айк.

— Вам телеграмма, госпожа де Соза, международная.

Вот оно, и как же это я чувствую — вижу — слова через сероватую бумагу, скрывающую текст от посторонних глаз?

Телеграмма из Лондона, без подписи. Конечно, без подписи. Но это оно, чего я ждала: история закончена, жди, мы скоро приедем.

Почему из Лондона? Хотя для отвода глаз все пригодится. «Мы»? У них — то есть Элистера и… конечно, Эшендена… была какая-то общая история?

— Мы хотели с вами посоветоваться, — траурным голосом сказал мне портье, возвышаясь надо мной на целую голову. — Ведь из постояльцев отеля вы единственная подданная империи. Как насчет музыки?

Смотрю на него в недоумении. Я должна сочинять музыку?

И тут Джим, вечный Джим, прошел мимо меня на пару с другим белым и шитым золотом мальчиком, в ногу, с трудом таща куда-то портрет в золотой раме. И — со сползающей с этой рамы черной лентой.

Мощный… да ладно уж, просто толстый и грозный старик с бородкой клинышком, с саблей на боку и множеством внушительных орденов. Джордж. Джордж Пятый. У меня умер король?

Ну да, это же мой король. Я была еще девочкой — а он уже стоял где-то там, на недосягаемых вершинах, иногда выезжал в зеленые парки Лондона в экипаже, запряженном лошадьми. Потом, в последние годы, болел и выздоравливал, болел и выздоравливал. Но он был всегда.

— Знаете что, может быть, не надо слишком веселой музыки, — сказала я портье задумчиво. — Свинг, допустим, не подойдет. Но не хочется превращать наш… Да, наш отель в кладбище. Пусть девочки играют на своих скрипках.

Боже ты мой, умер король. Уходит мой мир.

18. О пользе пудрениц

Никаких больше неожиданностей? Дело раскрыто? Да ничего подобного. Просто перечислим все вопросы, ответ на которые вроде бы ясен, но исключительно в виде предположения.

Кто подверг фотостатированию секретные бумаги генерала Макартура? Уже ясно. Да-да, ясно. А вот зачем… Ну да, сейчас я буду часа два просматривать все документы, любезно предоставленные замученным Айком. И ни секунды не сомневаюсь, чье имя там увижу. Вопрос лишь, а какому конечному заказчику было нужно так уж внимательно изучать план обороны Филиппин (известный всем здешним газетам), спецификации на довольно, в общем, обычные торпедные катера? Да даже и знаменитый «план Орандж», который все равно спишут в архив в момент, когда эта страна получит через десять лет свою армию, — кого он интересует, если в его последнем варианте, как я теперь понимаю, изменились только частности?

Это первый вопрос. А вот второй: адмирал Идэ. С которым тоже почти все ясно, осталось только прочитать некоторые бумаги из предоставленных Айком. Но неясно, кого и почему он боится, от кого скрывается. И не совсем ясно, какое отношение история с престарелым советником императора имеет к японским пометкам на бумагах генерала Макартура.

Да, а тут еще Фукумото. Чьи бумаги неопровержимо доказывают: если в Японии и возникают какие-то новые идеи насчет ценности будущей страны по имени Филиппины, то идеи исключительно коммерческого характера. И еще эти бумаги говорят, что какая-то группа политиков или чиновников устала от того, что эти самые Филиппины на самом деле никого в Токио не интересуют. А болтовня насчет «демографического давления» — это для дураков или политиканов.

Ну и как с этим согласуются мои пункт первый и пункт второй?

А еще не забудем ту самую встречу двух моих героев в плохом отеле «Пальма-де-Майорка». Поклоны (со стороны Фукумото — очень даже низкие), короткий и дружественный разговор. Да, они знают друг друга. И если советник императора знает якобы профессора Фукумото… Да, но после этого разговора в профессора полетели револьверные пули человека, которого — честно говоря — я себе очень плохо представляла. Хотя надеялась вскоре увидеть. Лучше — мысленно. Потому что это очень, очень неприятный человек.

А что за преступление — увидеть адмирала Идэ? Вывод может быть такой: оба, Идэ и Фукумото, делают что-то такое, что другие люди хотят срочно остановить. И если учесть, что прячется — до сих пор ведь прячется! — адмирал, да и профессор явно не ожидал подобного хода событий и тоже спрятался, кстати, съехав из отеля… То что мы тогда получаем? Непонятно.

И уж совсем вроде бы посторонняя история — наша с Вертом. История двух забытых шпионов, совершенно очевидно отправленных заниматься какими-то японскими делами в этот странный город, и не то чтобы брошенных тут — но в любом случае оставленных без связи на целых три месяца. До вчерашней телеграммы. А это что означает? Как минимум — что отправлять нам какие-либо сообщения и получать ответные для кого-то казалось опасным. В том числе, видимо, опасным для нас двоих. А может, и нет.

Совпадения и случайности — интересная штука. Они не только бывают, они бывают всегда, но когда начинаешь к ним присматриваться, что-то интересное всегда находишь.

Подхожу к окну своей комнаты, смотрю на облака над колокольнями и куполами Интрамуроса. Из окна дует горячий ветер, скоро здесь будет жарко, как дома, в Пенанге, а до этого будет карнавал. Да-да, карнавал. Люди в масках. Люди, называющиеся не теми именами, что на самом деле. Музыка и танцы.

Итак, списки пассажиров от Айка. Просто из принципа смотрю их все. И вижу самое простое и очевидное. Во-первых, ни одного японца как среди пассажиров, так и среди команды. Что, конечно, ни о чем еще не говорит, но все же… А, вот оно, это имя. А как насчет того списка, который — уже после выхода корабля из Шанхая? А теперь — после Манилы? Ну конечно же. Так просто.

Отлично, эта часть расследования закончена.

Теперь — досье на адмирала Идэ. Да-да-да, вот и все, я, собственно, и не сомневалась. Когда же Лола и чертов Эдди пустят меня в архивы Манильского диоцеза? А, да я же распорядилась об этом только вчера. Хорошо, подожду.

И вот еще списки приехавших и уехавших за полгода японцев. Вроде уже и не нужны, ну ладно. Всего-то сто с лишним человек, и среди них…

А это что такое? Эдди, хочу заорать я, Эдди, а где же?.. Но Эдди у меня в комнате нет, да и все равно на мой вопрос он ответить никак бы не мог.

Нет, это никакое не доказательство. Это только предположение, хотя если посмотреть на возраст всех этих прибывших и убывших японцев, то предположение довольно неплохое.

И что теперь остается?

Это невыносимо.

Терпение — самая невыносимая из всех пыток.

Еле втискиваю документы Айка в ячейку сейфа внизу. Японцы здесь точно рыться не будут, а все прочие — сколько угодно. В Интрамурос. Делать вид, что я развиваю свои довольно многочисленные предприятия.

Лола, как с каталогусами? Завтра? Наконец-то! Вы с Эдди готовитесь к карнавалу? Лола, нужно заказать прожекторы. Да-да, прожекторы — ну вот же они подсвечивали облака в ночь после инаугурации. И не делайте такое лицо, пойдите в Айюнтамьенто в трех кварталах отсюда, за собором, узнайте, кто организовывал ту церемонию. И сможет ли он нам помочь организовать наш карнавал. С прожекторами.

Да, да, потом, в самом конце, будет карнавал на Лунете, она же — поле Уоллеса, под стенами Интрамуроса и под окнами моего отеля.

Две недели безумных ночей с оркестрами, перекрикивающими друг друга, с королевами красоты из столицы и провинций, а еще маски, цветы, перья. Там всегда, каждый год, бывает этот человек, в домино и маске, известным всем, он танцует как никто и приглашает лучшую из претенденток на титул новой королевы красоты. И оркестр играет «Если бы ты знала».

А еще — скоро — из-за грозового горизонта придет корабль, он горой нависнет над пристанью, отель станет маленьким, по косой лестнице спустится Элистер. И Баттерфляй не выдержит такого счастья.

А пока что Баттерфляй сидит за столом на возвышении, Лола все узнала про прожекторы и вообще фактически наняла человека, который будет делать все, что нужно для того самого, нашего карнавала. И возьмет за это недешево.

Все получается. Даже у Моны Барсаны все вышло отлично, у меня на столе коробка из-под сигар «Дон Мануэль» (хорошо, что президент об этом не знает, или, по крайней мере, не пробовал то, что было в коробке). А сейчас в ней — совсем другие сигары, да-да, вот такие мне и нужны. Ну, может быть, в небольшой «короне» надо добавить шоколадного оттенка, если такой лист для начинки можно вырастить.

Тем временем я нервно перелистываю то, что просматриваю всегда и везде, вожу с собой, в этот раз шутки ради положила в сейф отеля. Помогает отвлечься от японцев и прочих загадочных персонажей. Что там придумали нового — как всегда, именно американцы, а вовсе не хозяева половины мира, мои дорогие британцы? Вот: авто в форме «слезы» появилось на улицах Чикаго, развивает до 100 миль в час. Ртутная лампочка — в 200 раз сильнее домашней лампы. Новый магнитный сплав. Улучшенный, вдвое дольше служащий полировочный блок для мебели — а вот это уже хорошо, потому что просто. Ребята из «Дженерал электрик» изобрели новые фонари для шоссе, 400 свечей, нет, не то. Что за бред — какая-то крыса из нержавеющей стали, на колесиках, путем проб и ошибок находит путь в лабиринте и запоминает его. Изобрел доктор Стивенсон Смит из Вашингтонского университета. Нет-нет.

А это просто скучно: «Студебекер», самая умная машина 1935 года для думающих покупателей в 1936-м. В пятницу ее покажут в «Манила Моторс». Авто стали страшные: горбатые, со скошенным задом, этакие гиппопотамчики. Хотя некий NASH-400 1936 года — первый в мире автомобиль, где не надо открывать капот, чтобы заправить его газолином, — это еще ничего.

А вот это — ну-ка, ну-ка… Создается система охлаждения воздуха для автобусов и авто. Какая же безумно простая идея или просто безумная. У меня дома целых два рефрижератора, и я хорошо знаю, что эта штука — для весьма преуспевающих. И не испугаться совместить недешевое авто с дико дорогим рефрижератором — это уже почти гениально. Да, машина похожа черт знает на что, с этой громадной штукой на крыше — конденсером, холодной змеей в решетке. Да, она будет пачкаться, ее будет заливать дождь, сверху падать кокосовые орехи. Ну и что, найдут как сделать красивой и защищенной эту странную нашлепку. Придумал Ральф Пео из Буффало, называет свое изобретение «погодой по заказу». Еще не начато промышленное применение. Браво!

Лола, телеграмма в Пенанг, да-да, такая длинная. Да, у меня там тоже есть офис. Вообще-то это здесь он «тоже», а там…

А там Фред Лим, мой генеральный менеджер, сейчас получит телеграфную инструкцию: найти, связаться, сделать первый в Малайе, если не в Азии, заказ на эти странные штуки. Безумие — верный признак того, что это будет продаваться. Или, как говорят мои японские подопечные, у некоторых людей нет необходимого, поэтому они приобретают роскошное.

— Мадам! — сообщает тихонько Лола. — Хуан здесь.

Но Хуан здесь не затем, чтобы отправить телеграмму, — наоборот, телеграмма отложится, потому что «мадам, ваш китаец говорит, что вас ждут в Бинондо. Те китайцы, что вы приказывали».

Это еще неизвестно, Хуан, кто в данном случае будет кому приказывать. Это очень серьезные китайцы.

Джефри, вытянувшись в струнку, сидит как можно дальше от меня, лицо у него такое, будто он в похоронных очках. Хуан, поворачиваясь иногда в мою сторону, что бы вы думали? — рассказывает: пресиденте просыпается после веселой ночи, снимает трубку (отвечает ему обычно неизбежный герой этих историй, его секретарь, «маленький пресиденте» Хорхе Варгас):

— Хорхе, я ведь подписал вчера этот закон насчет введения летом энергосберегающего времени?

— Да, пресиденте, вы сделали это вечером, как раз перед тем, как отправиться слегка отдохнуть.

— Хорхе, немедленно найди этот закон и порви на сто кусков!

Джефри замолкает, я, улыбаясь, думаю о том, что корабль придет, потом уйдет, увозя нас с Элистером, а этот мир останется — мир, где правит человек, меняющий настроение по пять раз в час, и всегда искренне; человек, для которого политика — между капризом и комедией; человек, который завоевывает без счета женщин, но и мужчин — искренними извинениями и просьбами о помощи. А еще он завоевывает города речами, в которых голос его переходит от шепота уговоров до крика страсти. Иногда он говорит по-английски, в провинции его никто не понимает, но все равно часами слушают.

А я даже не всегда смогу узнавать, у себя в Малайе, как у него тут дела.

Бинондо, левее Эскольты… только сейчас я понимаю, что китайцы здесь — это очень серьезно. Множество кварталов, знакомые запахи, газеты с иероглифами на улицах, такие же вывески.

— Нас примут в китайской торговой палате, мадам, — сообщает мне Джефри. — В ней несколько сотен членов.

Что ж, в палате — тоже неплохо. Не будет никаких мрачных штаб-квартир на задворках старых кварталов. Скучное филиппинское коммерческое здание в три этажа, с неизбежными испанскими решетками на окнах. Маленькая обшарпанная комната, вентилятор, веселый человечек в круглых очках. Джефри ждет у дверей, человечек указывает ему на стул рядом с нами, и я хорошо понимаю, что теперь это другой Джефри — это, на короткое время, не мой менеджер.

— Джефри передал вам, я надеюсь, насчет моих друзей в Пенанге, — начинаю я после приветствий.

— Да! — радостно говорит человечек — Онгпин, так его зовут? Бывшее китайское имя, постепенно становящееся филиппинским. — Да. Как там Джимми Леонг?

— Он умер, — бесстрастно отвечаю я, вспоминая это странное, почти женское лицо и неуклюжие движения, и еще — страх, свой страх перед человеком по имени Джимми Леонг. — В октябре. Очень долго болел. И когда я уезжала, ситуация в Пенанге была сложной. Пока что делами управляет некто Чинь. Семья Леонгов, возможно, еще не решила, что же будет дальше.

— Решит, — предполагает мой собеседник и детски жмурится. — Пол Леонг, например?

— Нет, он уезжает в Англию, — чуть улыбаюсь я.

Проверка закончена. Два китайца еле заметно переглядываются и — если такое можно сказать о китайцах — расслабляются. То, что я им сказала, знают очень немногие. Не всякому известно, кто на самом деле возглавляет пенангскую ветвь партии Гоминьдан, кто стоит за его спиной, кто готовится, по различным причинам, оставить страну.

— Господин Онгпин, — нарушаю я молчание после приличной паузы. — Я вижу, вы уже поняли — я никогда не буду делать что-либо, способное нанести ущерб Китаю. Или людям, связанным с ним.

Я чуть скашиваю глаза в сторону Джефри, хотя могла бы этого не делать.

— Китай страдает, госпожа де Соза, — грустно замечает Онгпин. — Над ним нависла новая опасность.

— Я знаю, — тихо говорю я. — И здесь, в этой стране, меня интересуют совсем другие люди. Японцы. Хотя, чтобы разобраться в некоей истории, мне нужно узнать про одного китайца по фамилии Ли. Где его найти, например.

И я быстро перечисляю приметы адмирала Идэ, упоминаю, что он приехал в страну недавно. Так же как и то, что я два раза видела его на скамьях Сан-Августина.

— В Маниле более ста тысяч китайцев, и большинство — католики, — вскользь замечает Онгпин. — Но из недавно приехавших — это уже проще.

Я ожидала, что он расстанется со мной, но вместо этого я получаю в руки бюллетень той самой торговой палаты (чтобы избежать пустых разговоров с Джефри), а Онгпин выходит из комнаты, небольшим животом вперед.

Отсутствует он довольно долго, Джефри это никак не беспокоит. А потом Онгпин возвращается.

— Такого китайца не существует, — спокойно сообщает он мне.

Это умеют только китайцы с их нелюбовью к откровенности — найти наиболее экономный способ высказать мне все, что требовалось. Он ведь не сказал: «Мы не можем такого найти». Нет, они его очень даже нашли, причем со внушающей уважение скоростью. И, между прочим, не стали от меня скрывать как эту скорость, так и тот факт, что торговая палата — то самое место, где сидят люди, способные найти любого китайца Манилы минут за пятнадцать. И не только его.

А то, что я услышала, — строго говоря, я уже не сомневалась, что никакого дедушки Ли не существует. Беседа эта мне была нужна для несколько других целей. И я их достигла.

Я никогда раньше не видела Верта в вечернем костюме. И когда увидела — в этот раз, поздним вечером в «Манила-отеле», — я застыла без движения. Он же создан для фрака, вот его настоящий облик — вскинутая голова в скрепе жесткого сияюще-белого воротничка, идеальный пробор, профиль, на который в данный момент засматриваются из всех кресел. Один, в толпе, которая не поглощает его, — напротив, он в ней как грустный принц Эдвард, ныне ставший королем. Я бы подошла сзади и спела ему эти строки:

Я надеваю цилиндр,

Завязываю свой белый галстук,

Стряхиваю пыль с фалд,

Застегиваю рубашку,

Вставляю запонки,

Полирую ногти,

Я иду, моя дорогая,

Чтобы вдохнуть эту атмосферу…

Но я не могу подойти, потому что у меня в отеле концерт, концерт Манильского симфонического сообщества и студентов-солистов, здесь должны были прозвучать отрывки из Масканьи, из «Кавалерии рустиканы» — оперы про Лолу, и еще из «Джоконды». И уже отзвучали, а сейчас со сцены с белым роялем звенят четыре юных голоса.

Что они делают — ведь нет на свете грустнее этого Addio из «Богемы», когда одна пара влюбленных ругается, а другая прощается — как ей кажется, навсегда. А эти дети с невинно сияющими глазами просто не знают, что такое настоящая грусть, они и Addio превратят в песенку для карнавала.

И Верт, наверное, тихо смеется сейчас в своем кресле, над ними, мной или собой.

Хороший отель — это когда мальчик в белом трогает тебя за рукав только в ту секунду, когда отзвучит музыка. И по его лицу видно, что происходит что-то срочное.

— Ваш… водитель, мадам де Соза, — выговаривает мальчик и старается не смеяться.

Я оборачиваюсь — Хуана пытаются вывести из высоких, состоящих из стеклянных ячеек дверей, водителям и особенно кучерам сюда нельзя, а он… я никогда его таким не видела, он ловит мой взгляд и делает руками какие-то судорожные движения. И я понимаю, что это, наконец, происходит.

Я делаю четыре шага вперед и без боязни кладу руку на плечо Верта. Он поднимает голову, его строгое лицо меняется — наверное, я неудачно скрываю свой страх и неуверенность, плохо выгляжу.

— Мне может понадобиться помощь, — тихо говорю я.

И мы несемся в калесе — ночные мальчики с сигаретами свистят от восторга, увидев на сиденье человека во фраке, — мимо поля Уоллеса туда, где Тафт-авеню и здание почты, и чуть правее.

В Дилао, японский квартал.

Он вообще-то вполне филиппинский, такие же домики среди деревьев, и если не принюхиваться к выветрившимся к ночи японским запахам из кухонь…

— Вон там, — показывает мне кнутом Хуан. — Все как вы сказали. Вышел из того самого места. Взял калесу. Не первую подъехавшую, а вторую. Осторожный. А вторая как раз была наша. Кучер отвез его сюда. Вернулся, сказал мне. Домик во втором ряду. Тот.

Ведь ничего отсюда не увижу, поняла я. Он выйдет когда-нибудь из того домика, хотя мне придется ждать здесь, возможно, долго. Но не до утра, он ведь уже приезжал сюда однажды (а может, чаще) и ушел до полуночи — Хуан мне об этом рассказывал.

Итак, он выйдет, окажется на улице, где дежурят, неподалеку от нас, три калесы, на тротуаре горбятся какие-то тени — люди здесь спят. И тогда я просто ничего не успею сделать.

Верт, кажется, думал о том же и медленно поворачивал голову то вправо, то влево.

— Это же музыкальный колледж, — тихо сказал он, наконец. — Нам нужен второй этаж. Да?

У входа в колледж за столом дремал охранник. Дать ему пять… да хоть десять песо, подумала я. Дама в блузке с бантом и красавец во фраке — понятно, для чего они хотят пробраться ночью в пустующее помещение: за острыми ощущениями, скажем так. Таких могут и пустить. Зато охранник легко опознает нас потом, и это плохо.

— Нет-нет, — услышала я шепот у себя над ухом.

Белая грудь Верта исчезла — я никогда еще не видела фрака с поднятым воротником и застегнутого на все пуговицы. Темным силуэтом он вел меня куда-то в переулки, туда, где не было фонарей, где под ногами наверняка валяются банановые шкурки, и это еще самое приятное, что можно вообразить. Да он же знает этот колледж, поняла я — а откуда? Но Верт уже подходил к его заднему входу, к одному окну первого этажа, другому — и в итоге нашел что требовалось.

Толкала оконную раму внутрь я, с удовольствием стоя на его подставленных руках. Потом, в позе, лишенной всякого достоинства, забралась на подоконник. И даже сделала вид, что подтягиваю Верта наверх.

— Второй этаж, — прошептал он, снимая туфли и показывая острым подбородком на мои.

Среди уснувших призраков музыки мы проскользнули по лестнице и оказались в очень хорошем месте — у открытого настежь окна второго этажа. Вон там, довольно далеко, угадываются калесы, как домики над расчерченными спицами кругами, вот лошадка переступает по асфальту… издалека доносится звук — никакого не сямисэна, а еле слышный граммофонный голос Руди Вэлли, но не Deep Night, а вовсе даже Vieni, vieni… Жестяной голос замолкает на полуслове: поздно, соседи будут недовольны?

— Мы проведем ночь в музыкальном колледже, — не без ехидства предупреждаю я Верта. — Хотя в прошлый раз он ушел отсюда рано, до утра не оставался. Но не надо быть уверенными.

— Я знаю все места, где тут есть вода, — деликатно намекает он.

В домиках под черепичной крышей светятся окна, перед ними мелькают снежинки насекомых. Где-то скрипит дверь. Боже мой, а это что за жуткий звук? Далеко отсюда, может быть — на Тафте, скорбно воет амбуланс.

— Он боится умереть, — шепчет Верт.

Мы не боимся умереть, но я дрожу, потому что увидела что-то. Какое-то движение на далекой улице, там, за калесами, где на тротуаре виднеются неподвижные фигуры. Но фигуры особо ни от кого не скрываются, и они лежат, а вот эта быстрая черная тень…

Перевожу взгляд на крышу того дома, которую указал мне Хуан. Мы в отличном месте — сверху видно сад, ветви, серебрящиеся в оконном свете. Дорожки сада, потом от меня все скрывает стена с воротами — они обращены лицом к нам, отлично. То есть если он выйдет, то окажется у нас почти прямо под окнами, потом пойдет направо, к лошадям… Это хорошо или не очень? А черная тень там, как раз у лошадей, — это мне показалось? Или она двигалась в темноте — куда? Сейчас, по крайней мере, не видно ничего.

Звук! Тихий скрип сзади, да ведь мы сами пробрались в колледж именно оттуда.

— Охранник сидит на свету, — еле шевелит губами Верт. — Он побоится его тронуть. А значит…

А значит, я сейчас услышу шелест где-то… а вот и он, не звук, а намек на звук…

На лестнице, на которой и мы были часа полтора назад. А дальше — это что, он идет сюда?

— Его оружие — револьвер, — пытаюсь одними губами сказать я Верту, тот делает резкое движение рукой — больше нельзя даже шептать. Моя рука пробирается к сумочке, и вдруг я понимаю, что если оттуда раздастся малейший звук, а он не может не раздаться… Флаконы… И еще…

Чернота закрывает меня — но это Верт, с его поднятым воротником фрака, не просто меня заслоняет, а задвигает спиной в угол. Волосы, хочу крикнуть я, твоя светлая голова почти сияет в темноте — и, замирая, обвиваю ее рукой.

Доска скрипит у самой двери нашего класса с мрачно отсвечивающим пианино.

И еще одна доска — дальше, дальше, там, где соседний класс. Еле слышное шуршание за стеной.

Умно, понимаю я. В том конце здания и вообще темно, плюс деревья достают до крыши, скребясь ветками в окна.

Почти неслышный стук стекла. И уже довольно отчетливый звук — вне здания, как будто кто-то штукатурит стену. Мы проносимся к окну (теплую голову Верта приходится освободить от моих рук), я вижу его длинный нос у кромки оконной рамы. Сама выглядываю и успеваю заметить странно вздрогнувшие ветви деревьев справа.

— Он и правда умеет сползать вниз по стене, — беззвучно говорит Верт.

Угроза уменьшилась, но вообще-то ситуация очень плохая: черный человек оказывается там, внизу, в полной темноте, может потом убежать в сторону, противоположную той, где фонарь и лошади. А выход из улочки, на которой — тот самый дом, оказывается от него ярдах в двадцати. Прямо в прицеле. И ничего нельзя сделать.

То есть как это ничего, пытаюсь возмущаться я — можно заорать… А еще у меня та самая сумочка, и теперь-то я могу…

Стук, голоса в том самом доме. Голоса людей, которые ни от кого не скрываются, просто они говорят тихо, потому что все спят.

И мы с Вертом, прижавшись плечами, их видим. Серебряная голова адмирала, черные волосы японки — да, она моложе его, заметно моложе, но это женщина средних лет, она в самом настоящем кимоно и стучащих башмаках, и в воздухе, полном мошкары и далеких звуков, нет этой разлитой острой и фальшивой сладости, нет намека на более молодые женские головки в квадратах окон. Да и дом здесь — один, а вовсе не то множество павильонов, как бывает в известных случаях.

Просто два человека, старик и женщина, которые спокойно говорят о чем-то в свете открытой двери — и да, это японская речь, а вот они смеются. А вот — кланяются друг другу, кланяются еще раз, и затянутый в свой китайский костюм человек марширует к воротам, женщина на полшага сзади него.

Движение справа от нас и внизу, под деревьями. Чернота переместилась.

— Вот он, — шепчу я то ли Верту, то ли сама себе. — Вот, вот…

Моя рука роется в сумочке. Флакон, расческа, пудреница — неужели опять как тогда? Но не ехать же мне было с пистолетом в руке, не карабкаться с ним в окно?

Тонкая прямая фигура адмирала Идэ показывается в открытых воротах. Сейчас он окажется на асфальте, а дальше станет уже движущейся мишенью, и значит… Записная книжка, вечная ручка…

— Скотина! — шиплю я сквозь зубы вниз, где чернеет человек под деревом, — и изо всех сил швыряю туда пудреницу.

С сухим и далеко слышным стуком она распадается на асфальте на поблескивающие в свете далекого фонаря осколки.

Адмирал делает шаг, почти прыжок назад, я успеваю еще раз увидеть лицо женщины за его плечом. Ворота захлопываются.

Быстрое движение внизу, тень броском перемещается вправо, где нет фонарей и освещенных окон. Мягкий стук ног, он удаляется.

В нашем музыкальном классе тихо. Боящийся смерти амбуланс снова завывает где-то далеко.

— Вы ходите на концерты без револьвера, Верт? — интересуюсь я.

— Я, как и вы, шпион, — меланхолично сообщает мне он. — Шпион же не убийца, а всего лишь вор — если он, конечно, чего-то стоит. А потом, ничто так не ухудшает силуэт фрака, как револьвер.

Верт делает легкое движение бедрами, и я успеваю заметить в его руке нечто короткоствольное, с круглым барабаном — мгновенно исчезнувшее у него где-то сзади, под длинной черной фалдой.

— Пудреницы куда более скорострельны, как я вижу, — заметил он. — А эта моя штука гораздо лучше на совсем короткой дистанции.

— Боюсь, что ваш фрак испорчен. Пыль, гвозди…

— Ни в коем случае, я очень аккуратен. А вот ваша пудреница — мне ее так жаль.

— Но мы увлеклись беседой, Верт. Надо еще выбраться отсюда.

— А тогда мы уже точно лишимся чулок и носков. Ну, эту потерю мы переживем. Жаль, что нельзя поиграть на этом пианино — японцы спят… Хоть бы несколько аккордов. Пока вы не заснули. Вы ведь заснете еще в калесе, не правда ли?

— Айк, дорогой, вы мне нужны для важного дела. Оно называется — карнавал.

— Вы тут теперь устраиваете карнавалы? Я чуть было не сказал, что моя работа — это цирк, так что мы в этой жизни заняты почти одним и тем же.

— Для начала — вы знакомы с японским консулом?

— С Кимурой? Ну, немножко.

— Насколько я знаю, он постоянно убеждает столпов своего японского сообщества участвовать в февральском карнавале, чтобы поощрять чувство единения с филиппинцами. И как бы его самого поощрить в этом направлении? Чтобы он в этот раз действовал уж совсем настойчиво?

— Так, Амалия, давайте подробности. Причем с начала, а не с конца.

Подробности у меня много времени не заняли. Мой лучший друг сначала сделал свои и без того большие глаза уж совсем круглыми, но потом внезапно усмехнулся:

— Поздравляю. Вы это сделали. А знаете, Амалия, по части карнавалов я бы сказал, что вы — хорошая ученица одного, скажем так, близкого мне человека. Который мной командует. Эта идея в его духе.

— Вот-вот. Итак, первое — мне надо, чтобы никто из японских героев этой истории не покинул до карнавала страну, или чтобы я хотя бы знала о таких намерениях. Правда, они скорее всего будут сейчас сидеть тихо и делать вид, что все нормально. Будут пытаться бежать — их надо как-то задержать, мне или вам. А что касается того самого близкого вам человека, то мне нужно его участие в этом деле. И поэтому требуется вторая встреча с ним. Короткая.

— Что?

— Айк, вы же поняли, что. Мне нужно поговорить о карнавале с генералом Макартуром.

Айк замолчал, в глазах его, устремленных куда-то поверх моего плеча, появилось странное выражение.

— Чего же проще, дорогая Амалия, — сказал он. — Вам повезло.

И его туфли зазвенели по мраморным квадратам пола отеля.

Я повернулась и увидела, куда он смотрел: генерал возвышался у самой эстрады, вокруг была зона вежливой пустоты, но он пребывал в ней не один. Голова генерала была любезно склонена к какому-то филиппинцу, который явно, ну вот явно не мог остановить поток собственной восторженной речи. А под правую руку генерала — ну и зрелище, такого я никогда не видела! — стоял один из этих бело-золотых юношей и держал пепельницу так, чтобы генералу было удобно прикасаться к ней иногда кончиком своей сигары. Да-да, он просто стоял там, навытяжку с пепельницей, пожирая генерала глазами. А десятки людей вокруг смотрели на эту сцену с завистливым восхищением.

Айк приблизился к этой троице почти строевым шагом, чуть привстал и сказал что-то на ухо генералу.

Я следила за этим значительным, резким, великолепным лицом: Макартур чуть нахмурился, потом улыбнулся… боже ты мой, как ему хочется отделаться от этого, который так и не отходит, и я не о человеке-пепельнице! Вот генерал повернулся… болтливый филиппинец все еще никак не понимал, что от него требуется, но получил уже другой, очень энергичный кивок генерала: вы правы, я на вашей стороне — и еще получил точно отмеренную улыбку и рукопожатие. И чтобы все было наверняка, Айк полуобнял несчастного и повел его прочь, доверительно что-то шепча.

Генерал устремил взгляд на меня, я пошла по гулкому полу вперед, размышляя: а как этот замечательный человек поступит сейчас — он же знает, что разговоры со мной, наверное, не для местных гостиничных служащих? Даже вот таких, с пепельницей?

Волноваться мне было не о чем. Генерал что-то сказал юноше, потом медленно — так, чтобы успели увидеть все эти вечно наблюдающие за ним десятки пар восторженных глаз, — чуть улыбнулся и приложил палец к губам: разговор с дамой! Далее таким же замедленным жестом избавил филиппинца от его добровольной нагрузки, с благодарностью наклонил голову — да, да, он этого не забыл! — и точно рассчитал неторопливое движение, успев повернуться ко мне.

Я поняла, что хорошо спланировала свою акцию. Этот человек попросту гениален именно в том плане, который мне требуется, он сделает все как надо, только бы согласился.

— Мое расследование закончено, генерал, — начала я. — И остался финальный акт справедливости. В котором, конечно же, требуется ваше участие.

Я понимала, как это было ему неприятно — он бы лучше стоял или ходил взад-вперед, — но когда два таких вот бело-золотых несут два кресла, чтобы генерал мог предложить одно из них даме, то вариантов не остается.

И я, заняв свое место, осталась все в том же круге пустоты, под прицелом этих непроницаемых темных глаз над орлиным носом и выдвинутым вперед подбородком.

— Пожалуйста, подробности, госпожа де Соза, — сказал он.

Подробности он получил — коротко, и не надо думать, что я собиралась рассказывать этому человеку все, что успела узнать. В конце концов, не он посылал меня сюда.

И еще я так же экономно сообщила, какую роль написала для него в своем карнавале.

Он молчал, обдумывая.

— Генерал, если можно — в порядке поощрения за исполненную работу — откройте мне один секрет, — заполнила я образовавшуюся паузу. — И я понимаю, что прошу почти невозможного. Но посмотрите, какая получается ситуация. Пока что угрозы нападения нет, и проделанная мной работа подтверждает это.

— Внимательный взгляд на японскую экономику, которая не мобилизована для тотальной войны, совпадает с вашими выводами, — сухо заметил он.

— Тем более, — сказала я чуть более агрессивно, чем хотела. — Но это сейчас так. А дальше? В сорок шестом году ваш план будет — надеюсь — успешно выполнен, и вот эти размещенные здесь четыре тысячи американских солдат уйдут. Уйдет, что хуже, и ваша Манильская флотилия, и республика останется с только что созданной сухопутной армией и без какого-либо флота. И это притом, что она расположена на семи тысячах островов. Во что к этому времени превратится японская, как и китайская, военная мощь — можно только гадать, но даже если она останется на нынешнем уровне… Ну, а пока замысел не исполнен — ваш «план Орандж» рассчитан, как я могла убедиться, на то, что нынешние обороняющие эту страну продержатся максимум шесть месяцев, в общем — до подхода американских линкоров. Я помню нашу прежнюю беседу и внимательно читала все ваши речи с тех пор. Но, может быть, генерал, я заслужила, ну скажем так, дополнительного объяснения — на что вы рассчитываете? В случае чисто теоретического нападения противника через десять лет? Ведь тогда никакие линкоры уже не придут. Или, может быть, я заслуживаю объяснений как инвестор? Я слышала, что вы тоже купили акции из Бенгета, которые есть и у меня?

Он чуть склонил голову, внимательно всматриваясь в мое лицо. Посмотрел на сигару, погасшую к этому моменту (а как иначе вести разговор с дамой, которая в данный момент не курит!). И решился:

— Госпожа де Соза, в нашем случае важна не оснащенность или численность армии, а непобедимая решимость нации. В девятьсот пятом году я был назначен, после опыта боевых действий здесь, адъютантом моего отца, военного губернатора Манилы. Это был год, когда Япония объявила своим протекторатом Корею.

Генерал с неудовольствием посмотрел на сигару, но я помогать ему не стала — мне не надо было, чтобы у него появился повод прервать монолог.

— А президентом тогда был Тедди Рузвельт, — проговорил он своим вкусным баритоном. — И я помню, я на всю жизнь запомнил, как тот, первый, Рузвельт ответил на призывы помочь корейцам. А ведь мы, в Маниле, на самом передовом из всех возможных в случае такой войны участке, очень внимательно следили за словами президента. Что же он сказал? Цитирую: мы не будем вмешиваться на стороне корейцев против Японии. Они же не смогли нанести и одного удара в свою защиту. Я это запомнил, госпожа де Соза. Я это запомнил на всю жизнь.

Генерал прищурился и оглядел залу, встречая множество взглядов.

— Флот уйдет, вы говорите? Линкоры не придут? Я знаю лишь, что это сегодня в Вашингтоне настроены именно так. Но вы правы в своих опасениях.

Я удивилась собственной правоте.

— Да, вы правы. Мы можем представить, среди прочих, теоретическую ситуацию, когда созданная нами здесь сухопутная армия отразит первую агрессию, но не спасет страну от морской блокады. Но если она покажет ту решимость, о которой я вам сказал, то это поможет приобрести…

Он задумался, подбирая слова.

— …могучих союзников до того, как придет финальное удушение голодом.

Я начала улыбаться: наконец-то все становится на свои места. Дело совсем не в плане обороны, план сам по себе не имеет смысла. Этот удивительный человек играет не только со своим другом, филиппинским президентом. Он играет еще и с человеком по фамилии Рузвельт — с нынешним Рузвельтом. И ведь он умеет играть. Линкоры придут.

— Ваши находки в этой истории, о которых мне раньше рассказывал Айк, а сейчас и вы подвели итоги, достойны уважения, — очень серьезно сказал генерал. — Мы благодарны нашим британским союзникам. Иметь очередное подтверждение того, что угроза достаточно отдаленна, — это не лишнее.

Я так же серьезно склонила голову — за себя и союзников.

— Но вы правы и в том, что люди важнее вооружений. И если говорить о воспитании решимости, — неожиданно добавил генерал, — то ваша идея грандиозного финала этой истории — такого, чтобы запомнился всем, — очень хороша. Вы быстро поняли эту страну. Мне в свое время для этого потребовался более долгий срок.

Он выпрямился в кресле, кивнул дежурившему неподалеку Айку, наградил меня улыбкой, от которой захотелось петь, и завершил:

— Я с благодарностью принимаю вашу идею.

19. Король и я

— Зачем вы это сделали со мной, Верт? — задумчиво спросила я, глядя на волну, бежево-серую с лиловым оттенком.

Нет, он не унизил меня фальшивым непониманием моих слов. Мы не для этого пришли сюда, в наш последний вечер вдвоем, — на длинный пирс, откуда виден морской фасад «Манила-отеля», там, где окна генерала Макартура над выходом из «Фиеста-павильона».

Здесь, в конце пирса, — «славный морской ресторанчик», сказал мне Верт, здесь есть испанское вино и вкусная рыба, сюда долетает музыка из отеля, а корабль — тот самый корабль — пройдет чуть не рядом с нами и станет у своей пристани, параллельно нашему пирсу.

— Зачем я это сделал. С вами и собой, — тихо сказал он, сидя на плетеном кресле как на троне, положив свои удивительные руки на подлокотники. — И затем, что боялся причинить вам горе, заставить испытать мгновенное отвращение и стыд. Даже если шанс на это выглядел ничтожным. И затем, что я не знал, какую еще жертву принести за это счастье — счастье встречи с вами. Отдать за вас жизнь? Это так банально. Но в первый раз мою жертву не приняли, во второй помешала ваша пудреница. Что мне оставалось? Сделать так, чтобы мы никогда не смогли забыть то, что было. Уверяю вас, что в противном случае…

— О да, вы правы, — подтвердила с легким смехом я. — В противном случае могла бы возникнуть ситуация, когда кому-то из нас захотелось бы забыть весь эпизод как можно быстрее. И я содрогаюсь от мысли, что это оказались бы вы.

— Не дайте согреться этому вину, — тихо подсказал он. — И…

Верт поднял бокал:

— И — за новые страны и города, где мы можем встретиться, хотя скорее — нет. И просто за то, что никогда, никогда…

Но его прервали. Подошел филиппинский повар со словами: «Какую лапу-лапу, сэр? Красную или зеленую?»

— Зеленую, конечно, — уверенно сказал он (кажется, его английский улучшился). — Вы ведь знаете, Амалия…

— Национальную гордость — рыбу лапу-лапу, цветок сампагиты, которая на самом деле жасмин, и еще… В общем, знаю.

— И всемирно знаменитый закат над Манильской бухтой? Вот он, перед вами. Он начался.

— Наконец-то. Вы не поверите, Верт, но все эти недели ни одного разу… Я не успевала оглянуться, как оказывалось, что уже ночь. И это — живя в начале набережной. Не дайте мне пропустить закат и на этот раз.

— Нет, он ваш.

Сотни облаков над кораблями, перья и пух, подушки, горные цепи, белые полоски, клочья ваты: весь огромный небесный купол в облаках. И вот начало игры — среди этой серости и белизны возникают оттенки синего и лилового. Сплющившееся оранжевое солнце тяжело ложится на слои сизых туч. Две лапы бухты, справа и слева, и тяжелая глыба острова Коррехидор в середине вдруг становятся отчетливыми темно-синими линиями.

— Наверное, на всей набережной я единственный человек, который смотрит сейчас в противоположную сторону, — сказал Верт. — На вас. И на город. И вижу то, что не видит никто другой.

Я повернулась — а там была невероятная стеклянная голубизна неба над Манилой, синие с розовым горы на горизонте, верхушки деревьев и крыши. Замерший в ожидании город, которого не может быть.

— Нам зажигают лампы, — проговорила я. — Вон в том их домике, у кухни. Принесут сюда вместе с рыбой.

— О чем я мечтаю, — сказал Верт, поворачивая тонко очерченный профиль вправо и рассматривая первые бледные огни Кавите в конце бухты, — что, когда эта рыба все же появится, вы отгоните официанта, возьмете эти их ложки и лопатки, сами разделите рыбу на кусочки и один положите мне. Не я вам, а наоборот. Это не какая-то несбыточная мечта? Хотя бы один кусочек. Ведь вы умеете разделывать рыбу?

— Естественно. И я возьму себе голову. Я — знаете кто? Местиса. А если уж вы так решились переселиться в Азию, то должны твердо усвоить, что каждый истинно местный житель считает голову самым вкусным. Боже мой, как вы нашли это вино?

— Просто пришел и попробовал. И не раз.

Рыба была к нам милосердна. Она появилась уже после того, как по нижней кромке горизонта отыграли все эти цвета — персик, апельсин; потом краски уходят, но люди на набережной, затаив дыхание, ждут — невероятного последнего проблеска изумруда среди аквамарина над россыпью кораблей.

Верт превратился в неясный силуэт, но тут у стола возникли лампы и большое блюдо, над которым поднимался еле видимый пар.

И я взяла в руки ложку и лопатку, вызвав заодно немалое уважение официанта.

— Если вы, Верт, не уничтожите после этого свою долю… Да-да, я потом положу вам еще. И еще. А представляете, если мы закажем вторую бутылку вина — какими мы их встретим…

Четкая цепочка кораблей по горизонту превратилась в светящиеся далекие гроздья. А здесь, у самого пирса, — ничего, только дорожки огней на почти черной, лакированной, невидимой воде. И еще какой-то катер неподалеку — золотой качающийся пунктир елочного украшения.

— Что с этой музыкой, — легко говорю я, расправляясь с рыбой. — Она боится умереть, как тот амбуланс?

— Нет… она… она…

— Ее крадет у нас ветер. Уносит из дверей «Фиеста-павильона», от девушек в белом со скрипками, и влечет на север. Это очень теплый ветер.

И еще — плоская бледная луна, как инфанта филиппина, готовится озарить бухту… но что это там?

Огни на горизонте — целая гора огней — отделились от замершей цепочки, медленно и неизбежно приближаются.

— Он подождет, этот корабль, — почти отчаянно, с вызовом говорит Верт. — Он будет долго и осторожно приближаться к пристани. У нас есть еще вино. И мы совсем близко — видите, вон они, двери и козырек отеля.

Но мы оба знаем, что все это не так.

И вот, наконец, униформы с золотым шитьем отодвинулись в стороны, выстроились в два ряда, заиграли огни на сплошных, от пола до высокого потолка, окнах. Они вошли, вдвоем, вместе, а за ними ехала пирамида чемоданов.

Я бросилась вперед.

Элистер прекрасен, вновь поняла я. Он движется на этих длинных ногах так, будто отель и мир принадлежат ему. Перед ним расступаются. Он лучший в мире, его седые виски и чуть морщащие лоб поднятые брови — как боевые награды.

— Где ты был так долго! — отчаянно крикнула я, прижимаясь к нему. — Ты представляешь, каким я здесь подвергалась опасностям?

И его лицо, возвышавшееся надо мной, дернулось. С запозданием я ощутила что-то неуклюжее и мягкое под его льняной курткой, у левого плеча, и это было никак не похоже на пистолет. Рука же — она странно неподвижна.

— Это что, — прошептала я, вглядываясь снизу в его лицо, — ты немножко позабавился с оружием? Элистер, ты же в отставке! Я сделала тебе больно?

Он мягко прижал меня к другому плечу. А потом я почувствовала, что его взгляд перемещается в глубину бесконечной залы.

— Верт, — чуть удивленно сказал Элистер, и я почувствовала, что он рад. — Что, Амалия, это и есть та опасность, о которой ты говорила? Ну тогда я тебя понимаю.

— Макларен, — сказал Верт, делая несколько шагов вперед.

Они раскрыли объятия, два длинных и по движениям чем-то похожих человека — темный и светлый, но Элистер в последний момент чуть отодвинулся:

— Осторожнее, Верт, у меня здесь небольшая дырка, и я подозреваю, что Амалия исчерпала мой запас терпимости к боли.

Их руки соединились и оставались в таком положении секунд пять, в течение которых я чувствовала себя в лучшем случае маленькой и глупой девочкой.

— Что это значит? — повернулась я к Эшендену. — Он сделал в этой жизни столько, что хватило бы… А вы выдернули его из дома, подставили под пули? Куда? Где это место на Земле, которое важнее, чем… чем…

— Это место — Англия, — сказал Эшенден. — Мы все это время были в Англии.

Всего лишь секунду назад я смотрела на него, показавшегося из-за спины Элистера, с зарождавшимся и неожиданным ужасом. Было время, когда я не могла оторваться от его пронзительных глаз, он для меня был главной надеждой этого мира. А сейчас… Боже мой, он ведь одного со мной роста, то есть почти маленький, он совсем не молод, он устал, ему еще надо привыкнуть к твердой земле после лайнера… И этот-то человек… Всего лишь человек…

Но сейчас, после его слов, тошнотворным рывком мир вернулся в привычное состояние. Опять был прежний Эшенден — и я. И даже тихо говоривший что-то Верту Элистер стал — да, абсолютно необходимой частью меня, но не более того.

— Мы все успели поужинать, так что давайте посидим, — прозаично предложил Эшенден. — Пока еще они доставят по комнатам наши чемоданы…

Он вынул паспорт и протянул его шитому золотом мальчику, все это время стоявшему рядом. То же сделал Элистер, который теперь, просыпаясь, будет видеть игрушечный Интрамурос из моего окна.

Невидимый мне Верт, оказывается, исчез, и я даже не заметила, как это произошло.

Мы с Элистером сели рядом, прижались друг к другу боками, и я ощутила, что на лайнере они с Эшенденом успели что-то выпить. Впрочем, если вспомнить ту бутылку вина, которая теперь навсегда осталась в моей прежней жизни…

Но дело, конечно, было не только в напитках. Элистер стал другим, спокойным, уверенным, расслабленным.

И ведь я это знала — в те вечера у Малаккского пролива, когда он смотрел в черноту и ждал чего-то, — я знала, что последняя точка в его прежней жизни не поставлена. Знала и смертельно боялась — а что если… И вот теперь все произошло, все хорошо, все позади.

Рядом со мной сидел человек, которому некуда и незачем спешить. Как же я ждала этого момента, что мог ведь никогда и не наступить!

— В столице нашей с вами империи по улицам летают пули? — спросила я Эшендена.

Он не улыбался.

— Что вы там такое сделали, опасное, великое и необходимое, в вашем Лондоне, чтобы это стоило хотя бы капли его крови? — Я прикоснулась к колену Элистера.

— Как ни странно, Амалия, вы почти все знаете. По газетам. Мы дали Англии короля. Настоящего короля. Страшно представить, что было бы, если бы… некоторым людям… удалось то, что они задумали.

— Вы? Элистер, ты привел на трон короля? Эдварда? Это, значит, вот так происходило? Со стрельбой?

— А зачем еще рыцари, если не для того, чтобы дать стране короля? — вдруг улыбнулся Эшенден, хотя весь смысл его слов дошел до меня несколько позже. — А насчет того, как все на самом деле происходило, — я не смогу запретить вам говорить с Элистером, но верю, что какие-то вещи вы даже от него не узнаете никогда. И никто не узнает.

Элистер, человек с самым родным для меня запахом в мире, отстраненно рассматривал то, что нас окружало, — люстры, огни, людей во фраках и дам в длинных платьях. У них здесь опять бал?

— Вам не приходило в голову, дорогая Амалия, что наша с вами империя, величайшая держава мира, могла рухнуть в любой момент? — как бы между прочим заметил Эшенден. — И какими были бы последствия, каким бы этот мир тогда оказался? В том числе — для вас? А ведь это, до событий января, было абсолютно неизбежно.

Что значит — неизбежно?

Вот он, этот неподвижный взгляд, приковывающий к себе.

— Великой империей правили три старика с окаменевшими мозгами, — сухо сказал Эшенден. — Премьер Болдуин. Лорд Бивербрук, владелец «Таймс». И архиепископ Кентерберийский Космо Лэнг.

— Но они и сейчас правят, — попыталась возразить я.

— Пока да. И был король, который несколько лет только и делал, что раз в три месяца показывался народу в знак того, что он снова выздоровел. А тем временем все в этой империи, что — как мы все знали — надо было давно сделать… Как вам укрепления вашего Сингапура, Амалия? Как вам неприступная база флота в Сингапуре?

— Но ее нет, — удивилась я.

— Вот именно, — сухо завершил мысль Эшенден. — И не только ее. Вся империя замерла в неподвижности. Как вам история с губернатором вашей Малайи, сэром Сесилом?

— Они сожрали его! — с горечью сказала я. — Они сожрали этого поразительного человека, желая, чтобы моя страна оставалась такой же, как десять или пятьдесят лет назад!

— Остается заметить, что в прочих колониях происходило ровно то же самое, — медленно кивнул он. — Все попросту остановилось. На неопределенный срок. И на Британских островах. А вы можете себе представить, что большая война может начаться не здесь, а там, в Европе?

— С кем? — поразилась я. — С этим Муссолини, что ли?

— Есть и другие персонажи, из более новых, хотя пока в это трудно поверить. Ну ладно, теперь — теперь у нас есть шанс. В стране появился король, который более популярен, чем вся эта троица стариков вместе взятая. Если он скажет слово, то за ним пойдут миллионы. Его обожает толпа в бриллиантах и шахтеры из Уэльса, последнее куда важнее. Этого просто никогда не было — страна с сильным королем, который легко может изменить в ней все. Собственно, понятия не имею, как это произойдет. Пока что — лишь шанс. Но он есть.

— Так что вы там делали, чтобы этот шанс появился? Стреляли из засады?

— Они хотели обойти законного наследника, посадить на трон брата Эдварда, этого ни на что не годного заику, — пожал плечами Эшенден. — Пусть будет снова Джордж, на одну цифру больше. Лишь бы все оставалось без перемен. Они несли что угодно. Говорили, что наследник влюблен в Муссолини и прочих. Ну, и, конечно — эта история с его Уоллис. Замечательная женщина, кстати.

— На которой он не сможет теперь жениться?

— Женится, будьте уверены. Этот — женится. Ну и троице стариков, конечно, придется в конце концов уйти. Есть другие люди, многие из них — мои друзья, и если вы знаете, кто такой Черчилль… Впрочем, я сообщил вам достаточно.

— Элистер, — сказала я после долгой паузы, — мне кажется, что мой отчет вообще не имеет значения после всей этой истории.

— Что-то мне подсказывает, что имеет, моя дорогая, — зазвучал над моим левым ухом его голос.

Отчет мой был краток. Очень краток, если сравнить его с тем, что здесь происходило все эти долгие недели.

— Итак, у нас тут разворачивались целых три сюжета, — начала я. — И пришлось долго разбираться, в чем они связаны, а в чем — нет…

Как же быстро, оказывается, можно рассказать об истории, которая длилась почти пять месяцев.

И — я не сразу заметила, что никто даже не извинился передо мной за то, что мне пришлось все это время самой определять, что я тут вообще делаю.

— Хорошие новости вас перестали радовать, Эшенден? — упрекнул его Элистер.

— Привычка, всего лишь привычка… Правда ли они так хороши? А потом, как видите, остается еще немало загадок. Карнавал послезавтра? Ну, мы еще побеседуем. И с Вертом, естественно.

— Кто он, этот ваш Верт? — тихо спросила я, поднимая голову, чтобы увидеть лицо Элистера. — Откуда? Почему он не хотел мне об этом говорить? И так и не сказал?

— Да-да, Элистер вам расскажет все, что знает, — согласился Эшенден. — Итак. Ваш план грандиозного финала для японской истории мне кажется чрезмерным, дорогая Амалия. Но поскольку я в этой стране впервые, то склонен вам доверять. Ваши решения — они, как всегда, ваши. Так, не сомневаюсь, что здесь есть горячая вода… Да, Амалия — еще только одна вещь.

И мое сердце замерло. Я знаю эти его как бы несущественные добавки к беседам.

— Мои биографы напишут, что весь этот год мы с известным вам моим секретарем Джеральдом провели на краю света — во Французской Гвиане, где я посещал тюрьму, общался с преступниками и готовил очередную книгу. И где, конечно, меня никто не видел, это очень далеко. Потом я отправился в Нью-Йорк и так далее. В Лондоне меня, скажем так, не было заметно. Что касается биографии — я заговорил о ней потому, что издатель попросил меня подвести некоторые итоги. То есть написать автобиографию. И на корабле, кстати, я этим и занимался. Так вот, дорогая Амалия, вы — именно вы — один из тех самых итогов. Вы об этом не думали?

Я не только думала. Я знала, что он приедет и все это скажет. И вот оно так и происходит.

— Мы познакомились, когда вам было сколько? Менее тридцати. И это было хорошее знакомство.

— Мгм, — уверенно пробормотал Элистер у меня под боком.

— Сейчас, значит, тридцать шесть. И все мы знаем, что если сегодня я всего лишь подвожу итоги — пусть только для своего издателя — то дальше я и мое поколение уйдет… отдыхать.

Тут он впервые, кажется, за весь разговор улыбнулся.

— И как, по-вашему, кому мы оставим этот мир? Вам, Амалия. И таким, как вы. С вашими двумя университетами. И с тем, что вы — по счастливому случаю — успели здесь за эти годы понять и сделать. Не смотрите на меня так — а кому еще? Кто лучше вас?

— Я что, по-вашему, должна стать президентом своей страны, какой бы она ни была, и танцевать танго? — попыталась улыбнуться я.

— Ну, кто будет танцевать — вы найдете. А сейчас — простите меня, действительно пора отдохнуть. Пока что в прямом смысле.

Он с почти не заметным усилием поднялся с кресла.

20. Капитан Мьюзик

— Элистер, Элистер! Ты пропустишь потрясающее зрелище. И не встретишь старых друзей.

— Что, нельзя провести весь день с тобой в постели? Дьявол, ведь надо идти к британскому консулу и слать от него, по твоему подстрекательству, кучу срочных запросов в Токио. Может, вообще не надо их ловить, твоих японских шпионов?

— Мне постоянно здесь приходила в голову такая мысль. Тут и без них здорово. Да и карнавал не совсем для того, чтобы их ловить. Он важнее.

— Хорошо, но так или иначе — к консулу. Я просто должен, даже без твоих бумаг. Акт вежливости.

— Нет-нет, сначала на крышу. Бритым, позавтракавшим…

— Мои старые друзья, которых ты мне обещаешь, живут здесь на крыше?

— В данный момент они даже выше. И приближаются.

— Тогда они оттуда, сверху, не увидят, бритый я или нет.

Как кит в воздухе, толстое белое создание почти срезало крышу отеля с ее садом для прогулок, урча, сделало круг над заливом, ниже, ниже. Отсюда, сверху, были хорошо видны фонтаны воды — он что, утонул? Нет, вот качается на волне, вижу буквы — о, это уже не «Чайна клипер», это его брат, «Манила клипер», катер медленно буксирует его в сторону Кавите. Через двадцать минут вся компания вылезет через крышу, погрузится на катер и будет здесь — как раз дойдем, сохраняя достоинство.

— Моя дорогая! Не говори мне, что ты купила это чудовище и теперь испытываешь с его помощью людей. На предмет «кого чаще будет рвать в воздухе». Последний перелет — пятнадцать часов без перерыва, представляешь?

Я стараюсь не плакать. Магда — в широких снежно-белых брюках, лицом, напудренным, как у Пьеро, какая же страшная маска… и с громадными кровавыми губами, глаза, к счастью, не видны за очками, но я же вижу все остальное, как это грустно, а еще… трость.

— Не смотри на эту клюку. Это не моя. Вон заказанные тобой ребята ведут под руки известного тебе старого пса, а он всего-то дважды выпил немножко виски. Эта клюка — его любимая подпорка, он доверил ее мне. А в целом я выгляжу потрясающе. Как мартини после шейкера.

И я вижу старого пса Тони, с полностью седой бородкой, с отчасти сознательными глазами — он вяло машет нам с Элистером рукой, блаженно улыбается и марширует в отель под эскортом с пристани (той самой пристани, где была зеленая лапу-лапу). Разговаривать он, видимо, начнет позже, возможно — завтра.

А те самые заказанные мною ребята, числом чуть не в дюжину, подают руки тому, который постарше, выдергивая его со ступеней на пристань… я думала, такая встреча в моей жизни никогда не произойдет.

Может быть, я ее наконец заслужила?

— Пока ты пожираешь нашу звезду глазами, дай-ка я потрогаю твоего замечательного мужа: боже, как он у тебя хорош! Элистер, зачем ты красишь виски пероксидом? Это модно?

Я бы лягнула ее по лодыжке за эти чересчур тесные объятия, и за совсем другие их объятия, которые были давно-давно, когда мы с Элистером еще не общались с зелеными гадюками в пенангском храме и не катались по городу на весьма специфических рикшах. Но я вообще не смотрю на них, двух голубков. Я жду, когда ко мне подойдет этот человек.

А за моей спиной — тысячи манильцев. Они машут цветами, вот сейчас будут бросать ему букеты, констебулярия мужественно расправляет плечи, готовясь сдерживать толпу. Они там, за кордоном из канатов, не сводят глаз с человека, который закрыл от меня солнце, — но я все равно вижу, что это и правда он, рыжие волнистые волосы, темные веснушки, нахальные глаза. И я слышу его очень-очень вежливый голос. Тот самый голос, звучавший все эти годы из тысяч окон и дверей, плывший над моим миром и делавший его прекрасным. Лучший из сладких голосов Америки.

Руди Вэлли смотрит мне в глаза, я подаю ему руку. Он знает, кто платит за его приезд сюда, и очень сдержанно это показывает, а я знаю, что отдала бы за эти мгновения хоть половину своих денег — пусть купит себе небоскреб и яхту, банк и железную дорогу, что угодно и все сразу, как иначе отблагодарить его за то, что он сделал для моей жизни?

— «Жизнь — это всего лишь миска черешни!» — начинают хором петь манильцы, лицо Руди передергивается: как же он ненавидит эту свою песню.

— Хелло, Руди, я тебя предупреждала, — бросает ему через плечо Магда, уводящая моего мужа к отелю. — Я устрою тебе как-нибудь поездку в Африку, к людоедам, может, они этой песни не знают. А в остальном мире — терпи. Амалия, детка, а признайся, как тебе вообще пришла в голову такая мысль — выдернуть нас сюда не как приличных людей, а вот так, по небу?

— Ваш пилот, — говорю я, продолжая поглядывать на Руди, настоящего, живого.

— Он проклятый садист.

— Его имя. Я прочитала в газете его имя, когда он прилетал сюда осенью. И тогда ко мне пришла вся идея в целом.

— И что?

— Его зовут Мьюзик. Капитан Мьюзик.

— Это, чтоб он сдох, не оправдание!..

Через несколько часов — когда Элистера и Эшендена увезло к британскому консулу тяжелое горбатое авто — мы сидим с Магдой в каком-то из неведомых мне ранее обшарпанных залов на задворках отеля, Руди и его бэнд раскладывают инструменты (репетиция!), Тони отдыхает наверху, а я начинаю понимать, что такое сегодня Магда. И готовлюсь заплакать уже по другим причинам.

— Все начиналось, когда я сговорилась с Ланой Росс за чайником виски, и мы пошли с ней к Мэри. А это сейчас главная мегера Голливуда, — объясняет мне Магда. — Если она скажет слово, к нему прислушиваются. Такая у нее сегодня роль. Сниматься перестала. Почему — черт же ее, карлицу, знает.

Я хочу зажать руками уши, но ведь все уже сказано. Так нельзя говорить: Мэри Пикфорд — мегера? А Магда, благодаря ей, оказывается партнером в пустяковом, копеечном музыкальном фильме, который по каким-то странным причинам… Дальше все понятно.

Боже мой, Магда общается с Мэри Пикфорд.

Магда — продюсер.

И ведь если бы я не отпустила ее в Америку пять лет назад и не дала бы денег на дорогу…

А Тони вправду, как и мечтал, дважды в год выезжает в Уэст-Пойнт преподавать, он отзывается на кличку «профессор» и пьет только в особых случаях. Вот как сейчас.

А слушать сегодня надо, кроме оркестра братьев Дорси, еще вот кого…

Но зачем мне братья Дорси с их гениальным аранжировщиком, Гленом как его там — я слушаю нечто совсем другое.

— Ребята, цирк приехал в город. И это мы. С цирка и начнем. Который в Лондоне.

— Вот прямо так сразу — с «Life Begins at Oxford Circle»? И все поем?

— А где пиво? Улучшает голос. Руди, что там с громкоговорителями? Или снова будешь петь в мегафон, как в доброе старое?..

— Поехали, парни, — марш для разогрева.

И так, в гремящем раю, прошло полчаса, Магда оставила меня на стуле, я пропустила ланч, молотки плотников от Пуэрта Исабель, где пройдет мой карнавал, были слышны даже сюда и сбивали ударника…

Как вдруг я заметила, что происходит какая-то ерунда.

Женщина весьма средних лет, вульгарная — ну не совсем, но что такое англичанка, если она родом из какого-то Ист-энда или хуже, говорит на кокни и пытается изображать из себя настоящую леди, раз уж попала в колонии, неважно чьи? И еще испытывает трепет, зайдя в «Манила-отель» после той дыры, где разместилась.

Вот такая, в общем, тетка проникла на репетицию, вычислила того, кто здесь главный, или главная. И накрепко зацапала Магду за белый широкий рукав, Магда сейчас ее разорвет на части. Руди… Руди с иронией наблюдает за происходящим. А рядом с Руди стоит девочка, страшненькая, тощая, носатая, голубоглазая, лет восемнадцати, ей смешно и неудобно, а Руди чувствует себя королем — да нет, он просто сегодня добрый.

Что происходит?

— Госпожа Ван Хален, — британская тетка не дает Магде вставить слово, — Вера, вот эта моя девочка, поет в рабочих клубах, перед сеансами синема, очень, очень хороша, поет с детства, и…

Она что, эта сумасшедшая, — хочет уговорить Магду — Магду! — дать кому угодно спеть, пусть и на репетиции, с самим Руди Вэлли и его бэндом, чтобы потом хвастаться перед подругами и вставлять соответствующую строчку в программки? Она с ума сошла, она не понимает, с кем сейчас имеет дело и что с ней будет?

Магда набирает воздуха в легкие, а я смотрю на девочку, и в моей голове что-то происходит.

То же, что было, когда я видела наяву этих страшных птиц, атакующих линкоры. То же, что виделось мне совсем недавно — багровые всполохи над серыми крышами какого-то китайского города, «не ездите в Шанхай, Верт, не ездите». И так — еще несколько раз в моей жизни.

Я, оказывается, уже стою рядом с ними всеми, смотрю в лицо Руди Вэлли — он готов, раз репетиция, дать спеть со своим бэндом кому угодно — и беру Магду за свободную руку.

— Да пусть споет, — говорю ей я. — Ну пару песенок. Ребята разомнутся, они сегодня добрые.

Тут мой голос начинает странно звенеть, и я повторяю:

— Магда. Магда, пусть она поет.

— Ну, — мрачно говорит Магда и шествует к стульям.

А девочка Вера остается одна с Руди Вэлли — и ведь, кажется, не боится его, это же надо — не боится Руди Вэлли! — и о чем-то договаривается.

— Ребята, «Faraway Places», — командует он и подмигивает Вере.

Я сижу рядом с Магдой, я думаю о том, что будет завтра. А вдруг тот человек, что мне нужен, не придет в последний момент — хотя консул Кимура, как мне уже сказали, заявил, что прийти на карнавал — дело чести для каждого из видных японцев. А вдруг он вытащит свой револьвер — тут надо поговорить… наверное, с Тони. Это по его части. И не дать этому человеку уйти, сесть в какую-нибудь лодку…

А веселые ребята с трубами, тромбонами и всем прочим откровенно веселятся, наигрывая «Faraway Places», а хрупкая Вера поет — как бы вполголоса, ну, понятно, надо распеться, и поет то самое, что должна ощущать каждая на ее месте, оказавшаяся в странах, где над головой качаются пальмы:

Пойдем в Китай

Или, может быть, в Сиам.

Я хочу сама увидеть эти далекие страны,

О которых читала в книге с моей полки.

Да, это хороший голосок, хотя немного странный. Но что не так?

Голос звучит все увереннее, и вдруг я чувствую, что со мной рядом происходит непонятное.

Магда, как старая охотничья собака, делает стойку — сидит абсолютно прямо, поля ее шляпы застыли неподвижно.

Эти далекие места со странными именами,

Они зовут, зовут меня.

Магда встает. И кладет мне руку на плечо. Она сейчас оставит у меня там синяки своими когтями.

Что это — да ведь девочка поет без громкоговорителя? И без всякого труда? И еще как бы дирижирует бэндом?

Ребята, чьи инструменты смолкли, начинают болтать с ней, она робко… хотя совсем не так робко улыбается. И показывает что-то ладошкой на уровне своего пояса.

Руди высоко поднимает брови и тоже вытягивает руку ладонью вниз: что, вот так?

Вера поворачивается к нему, захлебываясь от счастливого смеха… боже ты мой, да в профиль ее вообще все равно что нет, один лишь нос совершенно несуразных размеров; тетушка, или мама, или бабушка — вот эта — плохо ее кормит? А Вера тем временем приседает и показывает что-то ладошкой у самого пола.

Руди с наигранным страхом качает головой, его парни издают несколько квакающих звуков, Руди щелкает пальцами. Что они играют?

Магда так и стоит. И мы с ней вместе слышим то, что происходит дальше. Без всякого громкоговорителя эта тростинка перекрывает медный бэнд, ее голос уверенно ведет очень медленный вальс:

Так поцелуй меня, любовь моя,

Ведь мы расстаемся,

И когда я стану слишком стара, чтобы мечтать,

Этот поцелуй останется в моем сердце.

Боже ты мой. Девочка, которая поет басом. Да еще каким.

И я опять вижу небо — синее, грозовое, и поблескивающие крыльями аэропланы, рядами, не страшные, бесконечно прекрасные. Над ними — кажется, из облаков — звучит вот этот голос.

Музыка прекращается. Руди и все прочие трясут Вере руку, кажется, они обмениваются адресами, к ним подходит гордо улыбающаяся мама или тетушка.

— Ты знала? — с подозрением бормочет мне Магда. Я яростно трясу головой.

— А, опять эти твои видения, — мрачно говорит она. — Чутье. Ну знаешь что. А эти англичашки на что-то еще годятся. Не надо их списывать, в них что-то есть. Извини, конечно, ты замужем за одним из них. Если бы они все были, как он… Но вот этот зяблик, знаешь ли…

Вера уже выпорхнула из дверей, помахав нам с Магдой рукой, а тетка в очередной раз пожимает руки Руди и прочим, они кричат ей вслед:

— Телеграфируйте нам, если соберетесь в Америку, госпожа Линн.

21. Бог войны

Аромат любви, запах разгоряченных тел в этой стране — кокосовое масло, кокосовое мыло и так далее. Вот этот-то запах и долетал до меня за несколько ярдов от выстроившейся полукругом толпы. Да нет же, толпы, выстроенной мной, — поработали церемониймейстеры под командой совершенно замечательного персонажа, полковника Тедди Оливареса.

Все на месте, и прежде всего японская делегация во главе с консулом Кимурой. Да-да-да, все, кто надо, — здесь. А где же наш господин Ли? А, вон его седая, стриженная ежиком голова виднеется в полутьме, среди множества фигур. И что это? Конечно же, его окружает группа их трех или четырех японцев, как бы незаметно закрывших его со всех сторон. Здорово они там живут, в своей японской колонии в Дилао, где несколько человек отлично понимает, что происходит.

Над нами веет теплый ветерок, ночь пронизана огнями — и самые яркие там, где над толпой высится состоящая из электрических ламп арка компании «Мералко», она тут монополист, дает стране свет. И дальше — сельские бамбуковые арки, увитые лентами и цветами, под такими на фиестах движутся королевы красоты. И дикие маски и костюмы, перья, колпаки, длинные платья и юбки колоколом, драгоценности фальшивые и изредка настоящие. И звуки каких-то оркестров с дальнего конца поля, они перекрикивают один другого.

Вот он, знаменитый февральский маскарад, его второй день, а всего праздник будет длиться неделю. Ну а потом — пост, дальше — грандиозная Пасха, невыносимая жара и урожай манго (в жестяных ведрах вдоль дорог), потом дожди, но меня и большинства прочих героев этой истории тут уже не будет. Потому что кончится она, история, вот сейчас.

Толпа становится гуще, но гомон голосов перекрывают громкоговорители — это гремит, для разминки, бэнд великого Руди Вэлли, полтора десятка веселых парней в одинаковых белых костюмах. Такого тут не слышали никогда — целых два барабана, щедрая мощь басов, эффектная слаженность медных аккордов и все эти замечательные ребята, азартным хором чеканящие слова:

Life begins at Oxford Circle

When the busy day is done…

Полукруг толпы начинает пританцовывать.

Руди не поет, он дирижирует кларнетом, посверкивая никелированными клапанами, его час еще впереди.

А сейчас мой час, но меня не видно, я стою рядом с Элистером за правым плечом полковника Оливареса и четко ощущаю своим длинным носом, что к фляжке с ромом он уже приложился.

Дьявол их знает, каких войск тут полковники в немыслимых количествах при полном отсутствии армии, но Тедди Оливарес — полковник полицейский, ветеран констебулярии, и он с большим удовольствием согласился принять от меня не вполне скромную сумму за дело, которое и сам бы оплатил с великим удовольствием: за охоту на крупного зверя.

Полковник Оливарес — с выпирающим из белого фрака животом, расчесанными на прямой пробор жесткими черными волосами — не в маскарадном костюме, он сегодня играет сам себя.

Над газоном Пуэрта Исабель на краю поля Уоллеса несется хрип — это Оливарес прокашливается прямо в микрофон, а ребята Руди смолкают.

— Маскарад! — провозглашает Оливарес, водружает на нос пенсне и сверяется с подготовленной мной бумагой. — Маскарад! И какая же удивительная у нас сегодня тут компания. Вот я вижу справа от себя странно знакомую маску и это черно-оранжевое домино… Здравствуйте, загадочная маска!

По толпе прокатывается счастливый смех. Вокруг стоящего в первом ряду худенького, но держащего голову очень высоко человека в маске — свита в самых диких костюмах, сам он машет Оливаресу рукой, и народ приветствует своего президента.

— Каждый здесь сегодня не тот, кем кажется, у нас тут масса сказочных персонажей, а есть такие, которых в наших краях и быть не может! — старательно кричит в микрофон Оливарес. — Вот этот человек без всякой маски — но вы же не поверите, что это сам Руди Вэлли прилетел по небу из Америки со своими ребятами, ведь правда?

Толпа беснуется минуты три, ее успокаивает только дружный квак тубы и саксофона. Я ищу глазами: Верт, где вы, в какой вы маске? Вас нет в моем сценарии. Вас вообще нигде уже нет.

— С неба к нам спустятся персонажи из прошлого! — выкрикивает Оливарес. — Из тех времен, когда Интрамурос был Манилой, Манила была Интрамуросом! Из времен галеонов и пиратов! Встречайте — прекрасная инфанта Филиппина и дон Эдуардо, наследник тех, кто открыл миру наши острова!

«Прожекторы», — говорю я себе сквозь зубы, и немедленно эти белые лучи высвечивают верхушку стены Интрамуроса над нашими головами, и еще — тщательно построенную вчера за один день лестницу на бамбуковых лесах. Со ступеньками, достаточно широкими, чтобы они вот так и шли, парой, бок о бок.

Эдди в ботфортах, со шпагой и в треуголке, в маске, закрывающей все лицо. И Лола, в широкой хрустящей юбке, в пене манильских кружев вокруг темной головы, маска на которой — крошечная, чуть отсвечивает фальшивыми бриллиантами.

Я поворачиваюсь назад — но Руди знает свое дело, его оркестр негромко чеканит гордый ритм, его кларнет поет грустно и уверенно. Нет, это никакое не «Если бы ты знала». Толпа ахает: она и представить не могла, что великая Deep Night — нежная, плавная, тихая — может быть еще и маршем… да нет, какой там марш, это же танго!

Вот тут, наконец, над газонами у Пуэрто Исабель возносится над толпой негромкий голос величайшего из великих, усиленный дюжиной громкоговорителей, и из-под масок текут слезы. И ему подпевают почти не слышным хором.

А с высоты спускается, спускается Лола — да нет же, ее узнают теперь все, это шествует Долорес де ла Роса, на ее голове маленькая королевская диадема, Эдди, держащий ее руку, озирается со сдержанной угрозой, и это уже не роль. Он знает, что сейчас она пройдет мимо черно-оранжевого домино, и тогда…

А голос Руди Вэлли дышит грустью — он поет: приди в мои объятия, моя дорогая, моя сладкая, моя единственная, скажи мне, что любишь только меня…

И Лолу с ее кавалером скрывает толпа тех, кто хочет прикоснуться к ее платью, кружевам, а человек в домино так и застыл, развернув узкие плечи и не сдвигаясь с места.

Она ведь может стать актрисой местного синема, подумала я. И еще она сможет — да теперь, фактически, сможет все. Это ее второй шанс. И дальше — сами, ребята, без меня.

— А еще, а еще! — надрывается Оливарес. — У нас такие гости из дальних стран! Такие гости! Леди Макларен и настоящий рыцарь Британской империи сэр Элистер Макларен!

Мы с Элистером, в масках, делаем шаг вперед из-за плеча полковника, машем ладошками. Как должен выглядеть рыцарь империи и его леди? Элистер в мундире сверкает орденами, у меня на голове покачивается фазанье перо, руки в перчатках держат шелковую сумочку… в общем, мы абсолютно британские, и страшно веселим этим публику. Сэр и леди — маски, сказочные персонажи. Почти как настоящие.

Японская команда старательно улыбается и всячески показывает, что она в восторге от местных забав, обычаев и особенностей. А-а, вот теперь я вижу Накамуру в… это что, маскарадный костюм? Перья на голове, плащ непонятно из чего — что он вообще изображает?

Все забыли, кто такой Накамура, как он спустился с неба на маленьком японском аэроплане? Сейчас вспомнят.

А вот, на приличном отдалении от него, исчезнувший надолго после покушения профессор Фукумото в виде Пьеро, с большими круглыми белыми пуговицами на животе… Все отлично. Еще одна маленькая деталь — и займемся ими.

А музыка Лолы смолкает. Но она еще будет звучать сегодня.

— Нас почтил сегодня своим присутствием бог войны! — выкрикивает полковник Оливарес, и я чувствую, что рома он не просто выпил, а выпил немало — для твердости руки, держащей бумажку.

Гремит большой барабан — раз, раз, раз, он не смолкает — и зажигается новый пучок прожекторов, лучи устремляются на ту же крепостную стену над нами.

Генерал Дуглас Макартур не надел маску — да и зачем она ему, его лицо и есть маска бога войны. Он просто стоит, заложив руки за спину, в них виднеется белеющий в лучах прожектора стек, наверное, тот самый, с которым он ходил в атаку на полях Великой войны. Он стоит, выставив вперед подбородок, возвышаясь над толпой, толпа приветственно ревет, но генерал не собирается спускаться — он лишь чуть приподнимает ладонь.

Полковник Оливарес снова прокашливается в микрофон. Большой барабан за его спиной продолжает ритмично звучать — но сейчас его утробный гул еле слышен.

— Маскарад! — снова восклицает Оливарес. — Маскарад — это когда не все так, как оно кажется! Посмотрите на этого уважаемого старого китайца, которого, как мы думали, зовут Ли. Но это же маска! Добро пожаловать, господин адмирал Идэ! Добро пожаловать! Это было неправильно — представиться чиновникам иммиграции Содружества чужим именем. Но, наверное, у вас были к тому причины, и, чтобы исправить эту ошибку, достаточно обратиться вот к этому домино в маске — и тогда все будет хорошо!

Филиппинская толпа опять начинает смеяться, японцы неуверенно переглядываются.

— Профессор Фукумото! — выговаривает Оливарес и дает легкого петуха. — А вы маска или нет?

Переводчик что-то шепчет белому Пьеро, тот начинает на всякий случай улыбаться.

— Да, вы и правда профессор, и правда Фукумото! — читает Оливарес по бумажке. — Но оказывается, пока вы вели здесь свои исследования, вас сразу после Рождества назначили вице-министром коммерции! Добро пожаловать, профессор и вице-министр, мы всецело за торговлю, если она честная!

Кто-то в толпе начинает понимать: творится что-то почти серьезное, вот и генерал в недоступной высоте все так же грозно возвышается над нами и не шевелится.

Я нервно бросаю взгляд на Руди, он показывает рукой: все помню.

— Господин репортер Накамура! — угрожающе говорит полковник Оливарес. — Ваша маска великолепна, но кто вы на самом деле? Ведь настоящий репортер Фукуичи Накамура еще вчера сидел в своей «Майничи»!

К гулу большого барабана присоединяется еле слышная дробь маленького.

— А еще, господин Накамура, у вас есть револьвер, из которого вылетают пули, точно такие, как нашли в подушке одной комнаты в отеле «Пальма-де-Майорка»! — веселым голосом продолжает Оливарес. — И я говорю вам, господин Накамура: таких масок на наших карнавалах нам не надо!!!

Он же не очень-то понимает английский, в очередной раз вспоминаю я. Вот сейчас, сейчас, нельзя, чтобы на карнавале пролилась кровь…

— Ребята в масках констеблей — делайте свое дело! — командует полковник.

Какие там маски — констебли в полном облачении маршируют к японской группе.

А Накамура с его глупыми перьями на голове, как и два молодых японца рядом с ним, выхватывают револьверы.

И тут сзади нас с Элистером, стоящих рядом с полковником, раздаются характерные металлические щелчки.

Оливарес переглядывается со мной, я киваю — все по сценарию.

— Вы на прицеле, Накамура! — провозглашает Оливарес. — Я же говорил, что на маскараде многие — на самом деле не те, чем кажутся! Позвольте вам представить новый бэнд несравненного Руди Вэлли: оркестр береговой охраны вооруженных сил Американских Штатов! Да, эти парни разбираются не только в музыке!

Я бросаю взгляд назад: все веселые ребята в белых костюмах довольно уверенно держат направленные на Накамуру и его спутников револьверы. Кроме двоих, потому что барабаны продолжают звучать.

И констебли уже совсем близко.

И Накамура, как я и ожидала, медленно направляет ствол револьвера на себя.

Да где же этот чертов?..

Но он здесь.

— Накамура-сан, котэй га кендзиру!

Этот дикий визг в микрофон издает тощий, опирающийся на трость человек в белом костюме, с белыми волосами и белой бородкой, без маски.

Накамура замирает, глядя на это создание расширенными глазами.

И констебли успевают сделать свое дело, вырвав револьвер из его руки и обезоружив двух его соратников.

Вот и всё.

— Раз, два! — звучит у меня за спиной голос Руди. И, без вступления, медленное и нежное: «Rain! Let us cuddle in the rain!»

— Констебли — молодцы! А теперь будет румба, самба и какие угодно танцы! — выкрикивает напоследок Оливарес, заглушая музыку. — И боги спускаются на землю!

Лучи прожектора, так и не покидавшие верхушку стены, дрогнули, провожая генерала, уверенной походкой спускающегося, наконец, по тем же ступеням: зло наказано, можно повеселиться.

Вот он внизу, толпа начинает придвигаться к нему, полукруг размывается — но генерал пробивается ко мне, вежливо избавляясь на ходу от поклонников.

— Вы хорошо поработали сегодня, ведь так? — строго, но ласково говорит он мне. Я скромно киваю и кладу руку на плечо Элистера.

Что сейчас, интересно, будет?

— Макартур, — почти обвиняюще говорит мой муж. — Тартан — зеленый, черный и золотистый? Боевой клич — «Прислушайся! О, слушай!» Ведь так?

Генерал высоко поднимает брови.

— Макларен, — поясняет Элистер, строго глядя ему в глаза. — Элистер Макларен.

— Те Макларены, которые от Глазго — на юго-восток? — тихо произносит генерал, начиная улыбаться. И они обсуждают эту замечательную тему еще минут пять, и десять…

А меня твердо уводит от них Магда.

— Тони орал эту фразу для тренировки раз двадцать, как ворона, пугая горничных, — с неудовольствием выговаривает она мне. — Он что теперь, заговорит у меня еще и по-японски? Я так и не поняла, что это значит. Котэя могу себе представить, конечно.

— Это значит — «император запрещает», — просвещаю ее я. — Все, что может остановить на какое-то время японца. И еще вид человека с белыми волосами и в белых одеждах — образ смерти. Сработало. Тони доволен?

— Старый пес говорит, что никогда еще не пугал японцев дикими криками, ему понравилось, и надо бы повторить этот милый опыт. Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы эти косоглазые мартышки начали с перепугу лупить из своих стволов по толпе?

— Я уверена, по прежнему опыту нашего с тобой общения, что у ребят Руди не было в таком случае ни единого шанса успеть выстрелить раньше тебя.

— И ты права. Слушай, моя дорогая…

Магда оглядела всю сцену вокруг — огни, голоса, траектории летучих мышей в лучах прожекторов, музыка, смех.

— Слушай, ты потратила на этот чертов балаган кучу денег. Тебе дешевле было приплыть к нам на Западное побережье первым классом и просто пойти послушать Руди. И даже притом, что этих денег у тебя девать некуда, — зачем? Чтобы с музыкой поймать япошонка в перьях на голове? А почему бы местным копам не пристукнуть его в первой попавшейся канаве, если уж он, как я понимаю, шпион? И не маленький, если ты взялась за это дело? Да-да, не смотри на меня, с тобой давно все ясно. И все же — зачем весь этот мюзикл?

Я смотрю на счастливую толпу, на Тони, который говорит о чем-то с генералом, обнимая Элистера за плечи, — ну конечно, Тони же теперь профессор в том самом Уэст-Пойнте, где бог войны был начальником не так уж давно… Есть о чем поговорить.

— Магда, — говорю я. — Шпионы еще будут. И будут револьверы, аэропланы и корабли. Но есть вещи поважнее. Скажи, если здесь что-то начнется, начнется по-настоящему, — на чьей стороне окажутся все эти люди? А если, хуже того, начнется у меня дома — на чьей стороне будут подданные моей империи, о которой здесь без смеха никто уже не говорит? Я тут почитала некоторые документы, насчет возвращения всяких народов обратно в Азию. А если это сработает? Где тогда будем мы с тобой?

— Это так серьезно? — Магда внедряет сигарету в длинный мундштук и отставляет его в сторону. — Это близорукие япошата в своих очках куда-то полезут? Мало им Маньчжурии? Ты что-то знаешь?

— Не знаю. Но что-то будет.

— И это значит, и наши идиоты будут воевать? Слушай, мы только-только, ну всего два года как отошли от ужасов сухого закона. Посмешище всего мира. Хуже войны. Ты можешь представить Мэри Пикфорд, пьющую лягушачий шампунь, не менее чем «Дом Периньон», из чайника и чайной чашки? А ведь было. А тут еще и война. Ведь ты об этом говоришь?

— Об этом, Магда. Об этом. Но не о твоей Америке. О моем мире. Понимаешь, должно быть что-то, за что люди будут драться. За то, чтобы любой ценой вернуть золотой век, золотой для богатых и бедных. И что это такое? Вот этот праздник они не забудут. Я сделала что могла. А дальше — пусть думают и помнят.

— Да уж… — цедит Магда, прислушиваясь к чистым аккордам меди.

А на нас накатывается толпа масок, чуть не затоптав.

— Вики! — восклицаю я. — Вас нельзя не узнать. Эти три бриллианта на шее — все равно что личная подпись!

— Спасибо, дорогая Амалия! — смеется она из-под маски. — Послушайте, а как у вас это здорово получилось — леди Амалия, сэр… как его зовут? А ведь из вас вышла бы настоящая леди. А эти ордена у вашего кавалера — блеск! Настоящий рыцарь.

— Вики, — скромно опускаю я взгляд на свою шелковую сумочку и руки в длинных перчатках. — Вы удивитесь. Но пока я изучала здесь, с вашей помощью, коммерческие возможности вашей новой страны, Элистер ездил в Лондон получать последний из этих орденов. Они все настоящие, Вики. Он теперь и правда рыцарь. Одним из первых указов нового короля. И, соответственно, я… Но я благодаря вам никогда не забуду, кто я такая на самом деле. Местиса. Я правильно выговариваю?

На ее лице маска, но мне почему-то кажется, что Вики эта новость несколько ошарашивает. И необязательно приятным образом.

— Очень идет ему это «сэр», твоему рыцарю, — замечает басом Магда, выпуская струйку дыма. — Красивый мальчик. Слушай, получается что — он встречался с вашим новым красавцем-королем? Вот как ты со мной? Вау.

22. Последние тайны

— Элистер.

Он полусидит в постели, его глаза смотрят на меня — неподвижные, странно темные.

— Элистер, это настолько страшно?

Он пожимает плечами, машинально дергая себя за волоски на груди — среди них, как и на висках, есть несколько седых.

— Элистер, — говорю я с тяжелым вздохом. — Сейчас я тебя кое о чем попрошу. Но сначала… Вспомни самый жуткий день в твоей жизни. Тогда, на лайнере, подходившем к Лондону. Когда жена сказала тебе, что уходит. А она была последним, что у тебя оставалось после всей той истории. Когда было хуже — тогда или сейчас?

Он снова пожимает плечами.

— И теперь вспомни, о чем ты мечтал, когда Уильям Эшенден нашел тебя, в виде молодой развалины, и подарил тебе новую жизнь. Ты мечтал стать живой легендой. Ты мечтал, чтобы они все еще раз увидели тебя — в орденах за храбрость и ум, а может, и с титулом. Потому что ты лучший из всех.

— Это было позже, — отрешенно замечает он. — Когда Эшенден меня нашел, я мечтал найти деньги, чтобы еще выпить.

— Понятно. И ты стал легендой. И ты стал рыцарем. Черт возьми, ты сделал это все и больше, ты сделал невозможное — женился на мне, евразийке, и даже перешел в мой католицизм. И оказалось, что тебе — можно. Хочешь зайти выпить в тот клуб, где тебе перед отправкой в Лондон подарили большую пудреницу за трусость? Это ведь было в Сингапуре, так? Когда ты туда войдешь, они все встанут, чтобы чокнуться с тобой. Мы там окажемся через неделю, мне кажется.

— Тех людей там больше нет, наверное, — равнодушно говорит он. — Но ты меня хотела о чем-то попросить?

— А, ну да. Я хочу тебя попросить, чтобы ты — если когда-нибудь со мной случится самое страшное, если исполнятся все мои мечты и новых не будет, — чтобы в этот жуткий день ты обнял меня и долго гладил по голой спине. Ты ведь будешь тогда со мной?

— Я сейчас с тобой. И я могу это сделать прямо сейчас, — произносит он уже другим голосом, после паузы.

— По крайней мере то, что я тебе еще очень нравлюсь, моя голая спина и другие голые части тела поняли после твоего приезда очень даже хорошо, — бормочу я, забираясь обратно в постель. — Не так уж ты распался на части, чтобы… А спешить нам и правда сегодня некуда. И как же это здорово. Это не конец твоей жизни, Элистер. Даже не вершина ее. Они тебя еще позовут. Куда же они денутся.

— Так что же, моя дорогая, ты так и не сообщишь моему клановому собрату и соседу по вересковым холмам — если его можно так назвать — кто копировал его документы на корабле?

— Видишь ли, Элистер, или — сэр Элистер…

— О дорогая леди Амалия, давай обойдемся без формальностей, особенно когда мы просто валяемся в постели. И вообще без них обойдемся. Ну, может — иногда, чуть-чуть.

— Так вот, никоим образом нельзя сообщать такие вещи американцам. И кстати, я уверена, что на самом деле нашего генерала это не сильно волнует. А зря. Ну и пусть думает, что во всем виноват Накамура, ползающий по стенам.

— А ты нашла того человека, который развлекался на корабле с фотостатами?

— Не слишком долго пришлось искать. Он на меня работает. И это никакой не японец. А как раз наоборот, китаец. Джефри. Для начала я посмотрела, как он делает копии тех документов, что мы с Вертом воровали у профессора Фукумото. Он думал, я не замечу. А для кого он их копировал? На память? Ну и дальше все было просто. Кто умеет делать фотостаты? Я — нет. На «Хардинге», который доставил генерала сначала в Шанхай, а потом в Манилу, работал, как и положено, корабельный фотограф. Если бы ты видел, Элистер, как он отлично делает сейчас в моей мастерской портреты! Ну, вот. А из Манилы лайнер вышел уже с другим фотографом. А этот попал ко мне в картотеку сразу после того, как мы начали ее составлять, поскольку мы с ним в городе появились почти одновременно. И оказался у меня на работе.

— Бывают же случайности.

— А как бы не так. Не думаю, чтобы его собратья-китайцы оставили его без работы после успешно выполненного задания. Он, возможно, решил поинтересоваться — а кто это дает такие объявления в газетах, не его ли ищут. И не знаю, что со мной бы было, если бы Джефри и его здешние собратья не выяснили, что я работаю на пару с главным бандитом Содружества. Это, как минимум, отговорило их от поспешности.

— Итак, не японцы, а китайцы. Китайская операция.

— Ты слышал о «синих рубашках», Элистер?

— Ах, вот что. Вторая спецслужба генералиссимуса Чан Кайши. Неофициальная. Для особых акций.

— Конечно. И наши с тобой большие друзья. Или друзья наших друзей из всяких просветительских обществ в Малайе. Понимаешь, с самого начала история выглядела странной. Зачем копировали? Я думала, что дело в самих документах, — но они никак не тянули на что-то секретное. А дело-то было исключительно в том, чтобы передать через англичан…

— Через генерала Стептоу, я его знаю. У парня незабываемая походка. И фамилия, точно соответствующая походке.

— Да-да. Чтобы не китайцы, а кто угодно другой передал эти фотостаты в Шанхае в руки Макартуру. Который относится к угрозе со стороны Японии так, как и положено нормальному информированному человеку: ясно же, что японцев Филиппины никак не волнуют. А тут на его переснятых документах — еще и пометки японской азбукой, что в Шанхае было кому сделать, без сомнения. Вот и еще один американец, который запомнит, что японцы интересуются обороной его любимых Филиппин. И кто бы мог подумать, что у него была больна мама, из-за которой ему было не до чего-либо. И операция почти сорвалась. Если бы англичане не призвали меня. Как всегда это делают, когда проваливаются.

— И мы никак не можем винить китайцев в этой их маленькой диверсии. Японцы вот-вот бедняг проглотят совсем, а при американском нейтралитете и еще британском бессилии… Что им еще остается, как не звать кого угодно на помощь и не придумывать для этого такие вот истории?

— А ведь тот китаец, к которому Джефри меня привел, видимо — главный здешний синерубашечник, в общем-то все объяснил яснее ясного. Он сказал тогда — Китай страдает. Над ним нависла новая опасность. И трудно с ним спорить, знаешь ли. Так что мы с Джефри в итоге поняли друг друга. И я не буду рисковать, отдавая эту информацию просто так американцам, от которых она немедленно утечет, и к нам в дом в Пенанге придут наши китайские соседи и с укором на нас посмотрят, мягко говоря. Эшенден это тоже знает. Кстати, я даже выучила фамилию этого Джефри. Она настолько проста, что как-то не задерживалась у меня в голове.

— И что у него за фамилия?

— Чэнь. Джефри Чэнь. Если, конечно, это и вправду его фамилия.

Элистер, поправив подушку, задумчиво вертит в пальцах мой подарок — футляр для очков. Очки входят в него отлично. И они очень Элистеру идут, с его благородным удлиненным лицом и выпяченным подбородком.

— Это крокодил, — гордо говорю я. — Или был крокодил. Лучший футляр во всем городе.

— Жаль крокодильчика. Но я, знаешь ли, смущен портсигаром, — замечает он. — Слишком хорош. И что-то мне подсказывает, что за ним есть какая-то история.

— Ты знаешь эту историю! И никогда не оставляй меня одну так долго и с такими, как этот Верт! Я чуть не умерла, держа себя в руках.

— А почему не поддалась соблазну?

— О, ну это было просто невозможно. Не те чулки. Страх сказать глупость. С тобой, заметь, ничего подобного в похожей ситуации не было, вообще ни одной мысли… Да, так ты расскажешь мне, кто он такой, этот Верт?

— Обязательно… стоп, но давай доведем разговор до конца. То есть это что — ползучий Накамура вообще не имел никакого отношения к фотостатам? А зачем он тут охотился по ночам за соотечественниками?

— Я не знаю!

— Что — такое с тобой бывает? Даже сейчас не знаешь?

— Ну хорошо. Может, он что-то расскажет на допросе. Но и правда ведь не знаю! Вообще-то, Элистер, выяснила я много, хотя по большей части это сделал Верт. Фукумото действительно готовил здесь, перед вступлением в ожидавшуюся должность, доклад насчет новой политики Японии на Филиппинах. Относительно, как мы видим, мирной. А вот адмирал Идэ, он же генро — советник императора…

— А что он тут делал на самом деле?

— Сказать тебе, кто была та не очень молодая женщина, к которой он постоянно ходил по вечерам? Его дочь. Она тут знаменитость. Возглавляет уже сколько лет движение женских моральных реформ, которое почти искоренило здесь японскую проституцию. Отец приезжал к ней и раньше, это даже особым секретом не было.

— А как ты вообще положила глаз на Накамуру?

— Как и все прочее — просто. Он прилетел сюда в качестве репортера какой-то там японской газеты, на аэроплане газеты, с шумом и оркестром. И как-то раз я просматривала списки приехавших и уехавших японцев — американские братья меня этим снабдили — и увидела, что самолет с пилотом и механиком улетел, а Накамура остался. Я чуть тогда не заорала: Эдди… А, ты не знаешь, кто это. Эдди меня с Накамурой как раз и познакомил. Ну, неважно. Сразу возник вопрос — а зачем остался? Но дело было не в этом. Я просто его видела, и по возрасту он — то что нужно, по внешним данным — тоже. Ну помнишь, как выглядит и ходит этот гений боевых искусств у нас, в Пенанге, — как его там…

— Как будто у него суставы не так устроены. И что дальше?

— О, пустяки. Немножко слежки, небольшой обыск, выявивший в его комнате в Дилао массу интересного. Включая комплект специфической черной одежды.

— И этот Накамура, получается, просто охотился за адмиралом?

— Получается, что так. Для этого и остался. Потому что больше ничем не занимался.

— За советником императора?

— Вот это и есть самое неприятное… И непонятное. У меня чувство, будто… Ну хорошо, Фукумото, как мы знаем теперь, не только профессор — хотя и никакой не шпион. И за что в него стреляли? За то, что он увидел Идэ? Смешно. Или, допустим, они с Идэ заняты одним делом. И каким? Новой политикой на Филиппинах? В Азии вообще? Вполне мирная политика. Здесь что-то не то. И ведь Идэ хорошо знал, что и кто ему угрожает.

— Но, дорогая моя, оставим японцев японцам. И китайцам. Ты узнала очень важные вещи. Уж нашему с тобой дому в Пенанге точно ничто не угрожает.

Я подняла голову от подушки.

«О нет, нет», — сказала я почти беззвучно, а Элистер очень внимательно на меня посмотрел.

— Элистер, слушай меня. Будет большая война. Страшная война. Здесь. И не только здесь.

Долгая пауза.

— Знаешь ли, моя дорогая, последний раз, когда я не обратил внимания на твои озарения, был тогда в Бирме, и с тех пор я отношусь к ним очень серьезно. Откуда возьмется эта большая война, позволь спросить?

Я молчала. Как это можно объяснить?

— Они дразнят их, этих бедных японцев, — сказала я, наконец. — А японцы — ты их видел. Никакого чувства юмора. Они терпят, терпят все эти глупости насчет демографического давления… А тут еще война в Китае, эта жуткая ненависть китайцев, и если японцы поймут, что американцы их загоняют в угол… Нет, я не могу это объяснить. Американцы сами притянут эту войну… Своей болтовней… Мне просто страшно, Элистер.

— Съешь кусочек манго.

— А знаешь, какие потом остаются пятна на простынях, если уронить?

— Знаю. Вот одно, с моей стороны. И черт с ним. Перестань бояться войны. Теперь все будет хорошо.

— Потому что у нас появился настоящий король? Нет, Элистер. Я не знаю как — но все будет очень страшно. И вот что… А помнишь, ты когда-то говорил, что хотел бы жить в белом домике с колоннами в Дели?

— Я помню, — сказал Элистер. И медленно раздвинул губы в улыбке.

— Вот до Дели, пожалуй, им не добраться. Сейчас самое время такой домик купить. Я серьезно, Элистер. Когда там сезон дождей?

— Э-э, может затянуться до августа. А к маю будет нарастать страшная жара. Все убегут к холмам, в Симлу.

— Вот в сентябре и поедем.

— Домики в Новом Дели не то чтобы совсем покупают, их чаще дают. Но сейчас-то… сейчас…

— Сэру Элистеру это будет проще?

— Естественно. Там как раз построили отличный отель, назвали без затей — «Империал», будет куда зайти. Но детям будет угрожать масса опасностей. Помню, сидим мы в садике у такого дома, на траве, с одной дамой, я даже помню, где — на Хэйли-роуд, и поедаем фрукты…

— Не смущайся, я знаю, что это было до меня.

— Естественно! И вдобавок — по делам службы. И что-то меня будто ударило в голову или тень какая-то мелькнула, я оттолкнул девицу, и на то самое место, где она сидела, приземлился с дерева здоровенный обезьян, сгреб бананы и медленно удалился, подняв хвост.

— Но у нас есть Джеймс! Он будет на них охотиться и защищать Александрину.

— А в Дели как раз есть несколько хороших школ, не то что в Пенанге.

— Только не надо делать из Джеймса шпиона.

— А представляешь, как у него это здорово бы вышло? Да сама его кровь — сын шотландца и португалки…

— С моей смесью крови это все равно что француженка.

— Тем более! С такой кровью он будет дома везде. Хорошо, у нас еще остались нераскрытые загадки? Что это, например, за история с японцем, который выдавал себя за китайца, — это же бред.

Ну да, подумала я. У нас и ребенок отличит китайца от японца. Другая форма носа, складка глаз, оттенок кожи, да и походка, посадка головы — все другое. Но всегда есть исключения.

— Ах-х-х, — сказала я, выбираясь из постели. — Я знала, что тут что-то не то. Поэтому запросила Айка… это один из американцев… всякие данные из Токио на этого Идэ. И оказалось, что у него всегда была кличка — Китаец. Дело в том, что он и правда по крови почти как я, китаец по матери. А в Японии это примерно то же самое, что у нас в Малайе быть евразийцем. Но после того, что он совершил в этой грандиозной битве с русским флотом в каком-то там проливе, все время забываю название, его китайская кровь уже никого не волновала. Он стал адмиралом…

Я начала перебирать флакончики у зеркала.

— А еще, как я и ожидала, у него христианская семья. И вот это… это… Да, а вообще, Элистер, — ну бывает же, что миссия не выполнена. Это я про то, кто такой Накамура. Зато выполнены другие миссии. Вот эта, например. Это — надолго и всерьез. А прочее — волны на песке.

Я поднесла к постели довольно изящную, хотя пока не доведенную до совершенства фанерную коробочку.

В ней лежали две сигары, уже с готовыми бантами, то есть бумажными полосочками — золотистыми, но скромными. Надпись на банте большой сигары гласила: «Шоколадная Амалия», на той, что поменьше и потемнее, — «Кофейная Амалия».

Моего портрета там не было. Хотя Мона и предлагала.

Элистер кончиком пальца провел по «шоколадной» двойной короне, еще раз, еще.

— Никогда не думал, что светлый покровный лист может быть таким шелковистым — как твоя бледно-шоколадная кожа. И, продолжая разговор на эту тему, мне кажется, что мы уже успели отдохнуть, и…

Его рука коснулась моего бедра.

— Элистер, Элистер — еще успеем, я тут как раз собираюсь кое-куда.

— А куда собираешься? Это потому, что ты съела все фрукты?

— Пустяк, Элистер, пустяк. Мы заговорили про Идэ, с его христианством, и я как раз вспомнила, что надо зайти в Сан-Августин и попрощаться с моим исповедником. И только. Это вон там, видишь — за крепостной стеной, между двумя верхушками деревьев. Даже пешком можно дойти. Я скоро вернусь.

— Отец мой, я согрешила.

— И по вашему лицу, Амалия, я вижу, что на этот раз — всерьез. Что ж, исповедальня перед вами, и я уже слушаю вас.

— Мой грех в том, что я не свернула вам шею, черт бы вас взял. Этот человек доверился вам. Он попросил у вас защиты. И что вы с ним сделали? Или чуть не сделали? А?

Отец Артуро, с застывшим лицом, выбрался из бамбукового домика, чуть склонился ко мне:

— Я бы очень попросил не упоминать черта на исповеди, моя дорогая… дочь. Есть, знаете ли, вещи, которые выше всего.

Он крутанулся так, что белые полы рясы взлетели, и властным жестом позвал меня за собой — в монастырский двор, к прохладе, тонкой струйке фонтанчика.

Я села на чуть влажный мрамор, прижимая к животу сумочку. И начала всматриваться в это лицо. Боже, какой красивый был бы человек — этот гордый нос, эти светлые волосы, эти глаза — они горькие и счастливые одновременно.

— Ваш перстень, отец Артуро. Который был у вас на пальце в день нашей первой встречи, а потом куда-то делся. С него все начиналось. Зачем вы его сняли? А, знаю. Вам что-то телеграфировал, ну — намекнул отец Теофилио? М-да, я становлюсь знаменита. Плохо. Ну и зачем вроде бы стесняться перстня, на котором — что там было? Буквы JHS, крест, трезубец. В общем, печать иезуитов. Что, лишние подробности вашей биографии?

— Половина диоцеза знает, что я был иезуитом, а потом стал августинцем, — со сдержанной ненавистью сказал он. — И что дальше?

— А дальше есть такие каталогусы, в которых записаны все члены всех орденов. И неделя работы показала мне…

— То, что здесь все знают, не так ли?

— Что вы были иезуитом? А иезуиты — лучшие в мире учителя, и вы преподавали здесь в Атенео, и не только там, боже мой, сколько же всего вы знаете! И вдруг — редкий случай — попросили о переводе в другой орден. Почему? Возможно, потому, что барселонские иезуиты после прихода американцев все уехали, вместо них приехали иезуиты из Нью-Йорка. Вам не друзья. Да и вообще, если американцы кого-то здесь обидели, так это церковь. Отобрали все земли, вышвырнули испанских священников, таких как вы. За что же вам их любить?

Он стоял и смотрел на меня, сверху вниз, возле углов рта обозначились резкие складки — он ведь совсем не так молод, как кажется, подумала я.

— Ну и дальше уже было просто. Вы стали августинцем, чтобы остаться здесь. А его… его, этого августинца, все равно перевели отсюда, а вам пришлось остаться. Так? Вас называли Кастором и Поллуксом. И всё про вас знали.

— А мой матрас вы не переворачивали? — еле слышно сказал отец Артуро. — Адрес вам наверняка известен.

— Нет, мой дорогой исповедник, не переворачивала. Зато узнала много интересного. И не только про вас. Про отца Сильвестро Санчо, ректора Сан-Томаса. И про его любовь к любым сильным личностям, только бы они были против британцев или американцев. К японскому императору, например. А ваша — бывшая ваша радиостанция Атенео? Ну хорошо, и какое мне до всего этого дело, не нравятся вам американцы, нравятся японцы. Они и правда уважают другие религии. Но, дорогой мой отец Артуро…

Размытый луч солнца упал на его белую фигуру, превращая русые волосы в нимб. Я посмотрела на его руки — они были вытянуты вдоль тела, казалось, он сейчас упадет вперед, на меня, ударив этим великолепным носом.

— Отец Артуро, я могу понять что угодно. Вы общаетесь с какими-то там японцами, думая, что при них церкви будет веселее. Но вот они перессорились друг с другом, неважно почему, и один из них пришел к вам за защитой и укрытием. Ведь это же вы мне сообщили, что он китаец и его зовут Ли? Скажите, кто вообще в Маниле первое время знал, кто такой Ли и где он живет? Эти его убийцы наверняка обошли все отели города, все дома в Дилао, потом вспомнили — да он же христианин. Вот тут он у вас и укрывался, правда, отец Артуро? В какой-нибудь келье. Тут же целый город, и сюда просто так не пройдешь. И что вы сделали, когда ваши японские друзья, искавшие его, пришли к вам?

Руки отца Артуро поднялись до уровня пояса, сжались в кулаки и упали. Мои оставались там же, где были.

— А теперь что же — будете арестовывать меня? — с бесконечной иронией поинтересовался он.

— Я? Арестовывать своего исповедника? Это смешно. Нет, отец Артуро. И потом, куда бы я вас сдала? В этом Содружестве даже нет своей разведки. В чем бы я вас обвинила? Нет, нет. Это ваша страна. Сами с ней и разбирайтесь. Если у вас вообще есть своя страна.

Мы помолчали, фонтан журчал, замирая.

— Но у вас есть свой исповедник, отец Артуро, вот и пойдите к нему и скажите, что вы отдали на смерть старика, который приехал повидаться с дочерью и попросил вас о приюте. У ворот этого приюта, о котором не знал никто, кроме вас, с какого-то момента его поджидали, потом следили за ним — чтобы все произошло подальше отсюда.

Отец Артуро молчал и не шевелился.

— Пусть он вас утешит. Пусть задаст вам загадку — у кого голова льва, тело козла и хвост рыбы? У химеры. Вы и есть химера, отец Артуро. И арестовывать вас за это бессмысленно.

Молчание, долгое молчание.

— А зачем тогда вы взяли с собой этого красавца с благородной сединой, который смотрит на нас все это время от входа в церковь? — наконец бесстрастно поинтересовался он.

Я не совершила этой ошибки. Не повернула голову влево и назад. Я продолжала сидеть на краю фонтана, держа руки на полуоткрытой сумочке.

И тут я услышала шуршание гравия по дорожке, шаги, приближающиеся к нам.

Только у одного человека в мире шаги звучат именно так — размеренное, уверенное, неуклонное движение легких длинных ног.

— Элистер, — проговорила я, продолжая смотреть на отца Артуро, — а что ты здесь вообще делаешь? Не говори мне больше, что перешел в католицизм только для того, чтобы жениться на мне. Ты явно испытываешь особый интерес к учению.

— Э, просто прогулка, не более того, — сказал родной голос у меня над ухом.

Я медленно повернула голову. Правая рука Элистера помещалась в кармане шелковой куртки, карман был неизящно приподнят.

— Вы знаете, где здесь выход, — почти шепотом сказал нам обоим отец Артуро. Повернулся и пошел под длинным рядом пальмовых стволов.

Я раскрыла сумочку и начала в ней копаться.

— Мой портсигар, твой подарок, при мне, — подсказал Элистер, глядя ему вслед прищуренным взглядом. — Но не в этих стенах, как мне кажется. Э, видишь ли, моя птичка, мне хорошо знаком этот твой особый взгляд, когда ты пикируешь на кого-то с благородной целью заклевать. Вот так ты собиралась к этому твоему исповеднику. Ну а поскольку ты сказала, что отсюда несколько минут пешком, то я уже решил последовать твоему примеру и пойти именно пешком, но в итоге ты не поверишь — я ехал сюда на…

Он остановился на древних плитах у входа в Сан-Августин, извлек мой подарок и вдруг нахмурился:

— Скажи, пожалуйста, ты ведь не потащишь в трюме до самого Пенанга некую грязно-белую лошадь с цирковыми султанами на голове?

— Ах, — сказала я. — А она только-только начала понимать португальский. Ее зовут Матильда, если ты не запомнил.

— Элистер, а теперь твоя очередь. И я не случайно спрашиваю об этом здесь, на свежем — то есть довольно горячем — воздухе. Ты ведь не ответил бы мне в комнате. Что это была за история, когда вы с Эшенденом даже не пытались мне писать, передавать через кого-то сообщения? И я чуть ли не полгода сама решала, чем я тут занимаюсь?

— А, — машет он рукой, поднимая голову к севильским балкончикам на Калле Реаль. — Ты все правильно поняла. Очень дрянная история. Есть один англичанин… Ну, ты знаешь, что у твоих японских подопечных две разведки, которые цапаются друг с другом. Армейская — она в Китае, и разведка флота. Эта вторая очень любит технологии военных кораблей, включая наши. Просто на всякий случай. И как-то эти флотские японцы подружились с одним нашим героем Великой войны, полковником, между прочим…

— Британцем? Ты серьезно, Элистер?

— А ты как думала — стал бы я отрывать свой, э-э-э, хвост от пенангского дивана, если бы дело не дошло уже вот до такого? Ну и этот герой, специалист по авиации флота между прочим, в общем — получилось так, что из-за него японцы расшифровали британские коды, британцы в ответ стащили японские. Это было как раз в прошлом году.

— И что — вы с японцами увлеченно обменивались информацией?

— До сих пор развлекаемся. Но вот уже реальная информация, типа того, что сразу два ценных человека посланы в Манилу разбираться, что за чертовщина тут происходит, — вот это извините. Тут полная телеграфная блокада. Для твоей же, птичка, безопасности. Тебя это не очень обеспокоило?

— Что ты, что ты, так было куда интереснее…

Стены Интрамуроса остаются справа от нас, эти маленькие бастионы по углам, как каменные скворечники; эти дети, запускающие змеев с зеленых лужаек, где был наш карнавал; эти служанки в фартучках, наблюдающие за детьми из тени акаций…

— Жалко, Амалия.

— Ты прав. Думаю об этом с первого дня здесь. Жалко.

— А потом? Совсем потом — все и дальше будет плохо? Все так и будут ненавидеть всех? Китайцы — японцев, японцы — американцев?

О, нет, думаю я. И вспоминаю то видение, которое я до сих пор не могу понять, но оно ведь ко мне приходило.

Озеро, громадное озеро масляно светится дрожащими дорожками в ночной черноте, кольцо странных белых огней по извилистому берегу, бегущие двойные красные точки — авто? Их так много?

Громадные выгнутые крыши какого-то императорского дворца, под ними — эстрада, много людей в черных фраках, и они китайцы, без всякого сомнения китайцы. А рядом с дирижерским пультом сидит человек с длинными седыми волосами, его пальцы на клавишах, и он — без всякого сомнения — японец.

Но это очень странная клавиатура, рядом с ней блестят кнопки и переключатели. Седоволосый старик еле заметно движет пальцами, над озером громко — невозможно громко — плывут звуки… это флейта? Или орган? На чем он играет? Такого инструмента нет на свете.

Китайский дирижер приподнимает блеснувшую в белых лучах палочку, виолончели хрипят, как французские бульдоги, скрипки заполняют пением воздух. И озеро вспыхивает огнем, по воде бегут лучи прожекторов, на берегах расцветают сотни клубов света, а это — что это такое?

Экраны синема? Десятки одновременно? Но этого же не может быть, я вижу сказку. И в этой сказке люди по всему громадному озеру видят на этих экранах одно и то же — японца с полузакрытыми глазами, он ласково трогает клавиши, а китайская девушка держит руку на его плече, сейчас она будет петь.

— А потом, дорогой мой Элистер, все будет хорошо. Очень хорошо.

— И секретов больше нет? Кроме того, что мы так и не знаем, какая муха укусила Накамуру так, что он начал ползать по стенам и стрелять в других японцев?

— Да ничего подобного. Есть еще минимум три секрета. Или странности. Надо задать несколько вопросов некоему Айку. Вон я вижу стены нашего отеля — сейчас я Айка выловлю и поспрашиваю.

— Постоять за колонной?

— Он майор американской армии. Или бывший майор. И вопросы у меня к нему совсем не те, что к моему исповеднику. Хотя они довольно острые. Не бойся, мой дорогой, лучше узнай, как там с билетами домой. Нам пора туда отправляться. Ну вот мы и в отеле. Найдешь хорошую каюту, достойную рыцаря Британской империи, да?

Я знаю, что почти наверняка их всех больше не увижу. Доживу ли я до того, чтобы просто так — без всяких дел — вернуться в эту ненастоящую страну через несколько лет и спросить у портье: а вот майор Айк с его немецкой фамилией (не Айзеншпитц) — он еще здесь? А ваш генерал — еще готовит филиппинскую армию к неведомым боям? А помните ли вы меня, я ведь жила здесь, окнами на Интрамурос? Я танцевала вон в том павильоне, помните меня?

И портье извинится, сбежит из-за стойки, будет скрываться в углу, среди зыбких зеркальных отражений, ждать, когда сумасшедшая женщина растворится среди мельтешения фигур в белом.

А пока что мы все здесь, и мы, кажется, любим друг друга — потому что знаем, что расстаемся. Айк, Орд, доктор Хаттер — они машут мне руками и идут на перехват. И Джин, с ее ямочками на щеках, Джин с ними, болтает с Мэйми, а вот подходит и обнимает меня:

— Мэйми, я делаю что-то не то, научишь меня настоящим реверансам? Я ведь сейчас должна присесть и сказать — леди Макларен, не правда ли?

Мэйми, кажется, сейчас объяснит все, что думает о британской аристократии. Но она косится на Айка и молчит.

— Поскольку я сама еще не привыкла к титулу, дорогая Джин, то пусть уж будет просто Амалия… Айк, у меня к вам давно уже был вопрос, не то чтобы важный. Помните первые несколько недель жизни здесь, когда какие-то нехорошие люди интересовались моей ячейкой в сейфе и тем временем держали меня на льду?

— Стандартная операционная процедура, леди Макларен.

— Знаю, что стандартная, майор Айз… Айс… нет, не буду даже пытаться. Так что и с вами мне придется остаться просто Амалией. Но допустим, что она была стандартной. А что за глупость началась потом? Почти месяц как вы уже выяснили все: как выглядит мой паспорт, что у меня за банковские счета, наверняка написали вашему человеку в Сингапур, а тому ничего не стоило телефонировать в Пенанг… Но тем не менее возникла вот эта дурацкая пауза, которой не должно было быть. И — как-то резко закончилась, когда вы вдруг рассказали мне про генро. И вообще мы с того момента внезапно стали лучшими друзьями. Так как насчет этого, майор?

Айк смеется, переглядывается с Ордом.

— Вы колдунья, леди Амалия, — говорит басом Орд. — Потому что мы не просто об этом только что говорили…

— Они вас подстерегали, — поясняет Джин. — Вот с этой папочкой. Потому и звонили насчет того, когда вы спуститесь. Мэйми, скажите Айку, чтобы перестал ухмыляться и показал наконец, что у него там, в его папочке.

— Понимаете, Амалия, — объяснил мне Айк, — я человек очень подозрительный. Да, еще до вашего визита на Виктория-стрит мы получили про вас каблограмму, длиной отсюда до того рояля. Ну, вы знаете, кто вы есть, не буду повторять. Содержимое вашей ячейки лишь подтверждало… Мэйми, я что-то не так сказал? Да я вообще ничего не говорил, это всем показалось. Офицер и джентльмен не интересуется содержимым чужих ячеек, ты это имеешь в виду?

— А леди не швыряются пудреницами в матерых японских шпионов и заговорщиков, конечно…

Я обвела их взглядом: вот теперь уже я сказала что-то не то, они же не понимают, какие тут, к черту, пудреницы.

— Так вот, Амалия, мы тогда с ребятами сказали друг другу: все понятно, кроме одного. Фактор времени. Наши люди из Сингапура подтвердили нам, что в момент, когда наш генерал не пришел на свидание к вашему генералу в Шанхае, вы были еще дома и выступали в Ротари-клубе. А тогда каким же образом вы оказались в Маниле чуть не в тот же день, что и мы сами, прибывшие из Шанхая, здесь высадились? Кто-то еще сказал, помнится — «на метле»?

Мои губы начали расплываться. Помнится, в Кембридже моя специфическая улыбка вызывала весьма нездоровые чувства. Главное — не поворачиваться в профиль, потому что хотя у Джин, например, зубы тоже очень заметны, но если сравнить с моими…

— И Айк тогда сказал: ребята, это не она, — сообщил мне Орд с высоты своего роста. — И отправил новый запрос в Сингапур. Попросил объяснений, особых примет и фото. А фото — это уже не телеграф, это почта. Вот мы этой почты и ждали недели три. И дождались.

На свет явилась обещанная Джин папка — не то чтобы я уже не успела десять раз понять, что в ней было.

Борясь со своей улыбкой-не-для-слабонервных, я рассматривала — что бы вы думали, фотостат. Фотостат газетной страницы.

Два отдыхающих винта, справа и слева от моей головы. Вздымающийся над этой же головой третий винт. И кто эта дама, в шлеме, в поднятых на лоб специфических очках на каучуковой ленте? А вот кто. «Первая в Малайе женщина-авиатор Амалия де Соза, королева беспроводной связи, владелица шестнадцати радиостанций, также прославленная своей благотворительской деятельностью, у собственного „Юнкерса“ после успешного перелета из Рангуна».

Я подняла на них, всех-всех, взгляд. Они улыбались, не без оттенка извинения во взглядах.

— Ну, это очень смешная история, — начала я. — У меня есть друг, его зовут Ричард. Да я близко боялась подходить к этим его летающим монстрам, а потом проиграла спор и была обязана… Но все равно к ним не подходила, и у меня были существенные оправдания для этого. Пока не возникла ситуация, когда надо было уезжать из одного городка очень-очень быстро, а по земле это было сделать уже невозможно. На земле ситуация тогда… ну как бы…

Айк молчал, но я видела, что он хорошо понял, какого рода то была ситуация.

— И Ричард вывез меня и Элистера на своем летающем чудовище. А потом, — вздохнула я, — потом этот ваш кризис затопил нас всех, даже таких, как Ричард. Он к этому времени уже владел четырьмя аэропланами, возил почту и многое другое, подбирался к прибыльности. Но не подобрался. И я дала ему кредит, что-то вроде полумиллиона.

Мэйми чуть дернулась.

— В наших долларах, — не очень успешно успокоила я ее. — И дала не зря. А когда Ричард потом начал его мне возвращать, он вдруг заговорил о процентах. Я очень удивилась, а он сказал: это не то, что ты думаешь. Вот тебе твой процент, он летает, а вот к нему мой механик и мое взлетное поле. Это «тетушка Ю», модель прошлого, простите — уже позапрошлого года. Так оно начиналось…

Вся компания скорбно — я бы даже сказала, траурно — молчала.

— А что сказал на это сэр Элистер? — не без яда поинтересовалась Мэйми.

Я улыбнулась:

— Элистер, тогда еще совсем не сэр, хотя уже с украшениями в виде ленточек на мундире, и раньше перемещался на всяких штуках, которые летают, а то и на чем-то пострашнее аэропланов. Но, если между нами, когда за штурвалом впервые оказалась я сама… Элистер испытывал примерно то же, что и я. Непобедимый ужас. Но не подняв и брови, втискивался на второе место пилота и в воздухе что-то даже напевал. Бояться — разумно. Но у него с этим самым страхом очень давние отношения. Я бы сказала, ненавистнические.

— А все же — ваш метод прибытия в Манилу и до сих пор загадочен, — заметил Айк. — Ведь то был лайнер.

— Ничего загадочного. Я летела с механиком, он иногда менял меня за штурвалом, — покачала головой я. — Из Пенанга — в Бангкок, это просто и не в первый раз. Потом вдоль моря до Сайгона, это похуже, трясет. В Гонконг вдоль берега. Оттуда в Шанхай, за документами — это уже серьезный перелет. А потом обратно в Гонконг, и в общем-то от него до Манилы напрямую недалеко — кажется, «Юнкерс» как раз бы дотянул, с запасом на женский географический кретинизм.

— Ну и?

— Айк, вспомните, что было здесь накануне инаугурации. А?

— Слишком многое.

— Тайфун, Айк. Он же чуть не смыл всю церемонию в Манильскую бухту, но ушел на восток и затем на север к Формозе. Сгинуть в Южно-Китайском море, на горизонте которого бродит тайфун, — это уже лишнее. А у меня даже не гидроплан, да и тот недолго бы боролся с волной. Вот и все.

«Ах», вслух и молча, атмосфера стала легче.

— Учись, Орд, — сказал доктор Хаттер длинному авиатору. — Не борись тут с тайфунами. Понял меня? И вообще полегче с этими твоими аэропланами. Не доведут до добра.

Компания задвигалась, у всех здесь, в этом городе, были дела… кроме меня.

— Еще немножко секретной информации, — пытаясь не улыбаться той самой улыбкой, подобралась я к Джин. И потащила ее за локоть в сторону (вся компания старалась не вытягивать в нашу сторону шеи): — Сначала нечто легкое: генерал, после целого дня на Виктории, поднимается к себе, проводит там десять — пятнадцать минут, спускается в том же костюме, но с костюмом что-то странное. Сухой и заново отглаженный, безупречный. Что за загадка?

Джин своей зубастой улыбкой попыталась меня затмить:

— Это военный секрет, Амалия. Но я его раскрою. У генерала двадцать три костюма. Чаще всего одинаковые, шьет по полдюжины. Вы же читали, что это самый хорошо одетый профессиональный военный в мире? Адрес китайского портного в Кьяпо могу назвать. Для сэра Элистера. Что, есть и еще вопрос? Нелегкий?

— Еще как есть. Генерал спускается вниз, бежит адъютант, шепчет Айку: «Сара спускается». Так вот, кто такая Сара?

От хохота Джин зазвенели хрустальные подвески ближайшей люстры.

— Я не должна знать такие вещи, — прошептала она. — Коды, сигналы… Но все равно знаю. И генерал, что хуже всего, тоже знает.

— Так какая Сара имеется в виду? Тени прошлого?

— Нет… — чуть не подавилась Джин. И наконец выговорила:

— Это Сара Бернар.

Эпилог

— Эта история завершается не так, как вы думали, — сказал мне господин Эшенден.

Мы встретились вчетвером, в самом центре громадного зала «Манила-отеля», и — как это здесь уже не раз на моей памяти случалось — оказались окружены почтительным кольцом пустоты, футов в пять: никто не подходил к нам, в нашу сторону даже не смотрели. Так мы в этой пустоте и сидели, двое напротив двоих. На одном ротановом диванчике, среди подушек — Верт и Эшенден, на другом — мы с Элистером. Между нами был низкий столик, на нем — «Манила Трибьюн», повернутая первой полосой ко мне лицом.

Половину этой полосы занимала фотография.

Остатки снега, скучное административное здание с большими окнами и перед ним, среди луж — вялый, неровный строй солдат с примкнутыми широкими штыками, опущенными параллельно мокрому асфальту. А рядом, уже стройной шеренгой — черные скелеты деревьев без листьев. Другой мир. Холодный, страшный, чужой.

— Вы ведь проходили мимо этого дома, когда работали в Токио? — вполголоса спросил Эшенден.

Ответа Верта я не слышала, кроме слова «генштаб», — я вчитывалась в тесные газетные строки.

Это было вчера, 26 февраля.

Солдат из казарм вывела группа «Кодо-ха», или «Путь империи», молодые офицеры, в основном из первой, столичной дивизии, по званию все — не старше капитана. Этот капитан, по имени Нонака, и был главой заговора.

Дивизию решили почему-то отправить в Маньчжурию, сообщала мне газета, чего не случалось чуть не со времен русской войны, — она уже превратилась было во что-то вроде токийской гвардии. Но вместо того, чтобы подчиниться, тысяча четыреста солдат этой дивизии захватили большую часть правительственного квартала, у самых стен императорского дворца, и начали охоту на высших чиновников государства.

Но не только на них.

Напали на квартиру бывшего премьер-министра и бывшего министра-хранителя императорской печати адмирала Сайто. Он вышел к восставшим, но у порога был взят в пулеметный прицел — разговаривать с ним никто не собирался.

Они вошли в квартиру старика — министра финансов Такахаси, и застрелили его в постели.

Они устроили перестрелку в доме генерального инспектора военного обучения в армии генерала Ватанабэ: он сопротивлялся, но недолго.

Они пришли за камергером, адмиралом Судзуки, тот был ранен, но спасся.

Они искали также князя Сайондзи, престарелого советника императора, и бывшего министра-хранителя императорской печати Макино. Оба были предупреждены и успели покинуть дома в пригородах.

— Генро, — сказала я, ни к кому не обращаясь. — Они охотились за генро. Убивали одного за другим.

— Именно так, — подтвердил господин Эшенден. — Они им здорово мешали, эти умные старики, которые знают цену войне.

— А Фукумото, который уже не профессор? Он-то…

— Ну, эти молодые военные волки не просто охотились на людей, их мишень была — политика. Та самая, которую тут формулировал Фукумото, в том числе. Вы ведь говорите, они с адмиралом встречались и беседовали? Конечно, они знают друг друга и заняты одним делом. Которое очень неприятно этим… лейтенантам. Торговая, культурная экспансия… Это не их. Это долго. Быстрее — силой. Да, а те из генро, кто уцелел, должны благодарить за это вас, дорогая Амалия. Особенно наш с вами друг и подопечный, приверженец христианства. С некоторыми, правда, наши уважаемые японские друзья просто немного не успели — мало было времени, чтобы всех предупредить и защитить.

Я подняла на него глаза.

— Да-да, лейтенант Накамура на допросе все рассказал, — сказал Эшенден. — Думал, наверное, что заговор уже не остановишь, и что мы через день, когда придут вот эти сообщения из Токио, осознаем, что имеем теперь дело не с каким-то там младшим офицером разведки флота, а с одним из новых хозяев страны. Частично он был прав, наши телеграммы отсюда пришли в Токио совсем накануне попытки мятежа, японцы, наверное, долго размышляли — что с ними делать, верить или не очень. Но на всякий случай приняли какие-то меры и кое-что успели. Премьер Кэйсуке Окада уцелел. Сегодня, как сообщили мне из Токио, в город войдут новые военные части. А завтра… Ну, наверное, император издаст приказ, и эти вояки, — он кивнул в сторону фотографии, — побросают оружие. Офицеров перевешают. Солдаты поедут в Маньчжурию. Это у них так делается.

Мы молчали.

— Да, дорогая Амалия, ваша работа дала не тот результат, которого вы ожидали, — наконец признал он. — Ваша оценка была абсолютно точной, но она имела значение для одного века, а вчера наступил другой. Теперь все будет куда хуже.

— Это те, кто хотел большой войны в Китае, и не только там, — сказали мои губы. — Но ведь, вы говорите, теперь они все будут?..

Я почувствовала боком, как усмехнулся Элистер.

— Эти — будут, — подтвердил Эшенден. — Но, похоже, оставшиеся, те, у кого хватило ума не поднимать бунт, получат свою войну. Теперь двор и все прочие хорошо поняли, чего хотят даже те военные, которые не убивают умных стариков в постели. Утешимся тем, что им потребуется какое-то время на подготовку этой самой войны. И тем, что эти волшебные острова — как мы благодаря вам теперь знаем — очень, очень мало волнуют кого бы то ни было в Токио. Пока что. Это значит, что какое-то время на создание армии у вашего генерала и местных обитателей есть. А дальше… Ну, мы посмотрим.

Он пожал плечами.

Я аккуратно положила газету обратно на столик. Здесь был еще мой мир, мой добрый мир, рядом с серым фото стоял желтый цилиндрик — стакан с манговым соком, слабо пахнувшим сладкими духами и чуть-чуть — хвоей; капля неспешно прочерчивала дорожку вниз по его холодной стенке.

Звуки вернулись — стук твердых кожаных подметок по мрамору пола, не очень трезвый смех от пустующей эстрады. И негромкие голоса этих двоих, кто помещался напротив нас с Элистером.

Они сидели на противоположных концах дивана, смотрели друг на друга — чем-то очень похожие, оба остроносые, оба — со сплетенными на коленях длинными тонкими пальцами, и говорили о своем.

— В Шанхай, — пробовал это название на вкус мой бывший, мой недосягаемый, мой не случившийся возлюбленный. — Что ж. Но там же наверняка будет очень, очень много необычайных людей и невероятных историй. Лица, судьбы…

— Ну, для этого-то никакого Шанхая не нужно, — возражал ему господин Эшенден. — По крайней мере нам с вами. Истории мы умеем создавать из чего угодно, надо просто иметь хороший глаз.

«Боже мой, о чем они говорят?» — подумала я.

— Вы правы. А например? — поднял изломанную бровь господин Верт. — Вот сейчас и здесь. Что подсказывает вам сейчас ваш хороший глаз?

— Сейчас… — расслабленно окинул взглядом зал Эшенден. — Да вот хоть этот. Ну-ка, что скажете?

— Этот? — с веселым удивлением охотника сказал после паузы господин Верт. — А ведь вы правы. Он великолепен. А его история — ну допустим…

Филиппинский юноша с кожей шоколадного оттенка замер, чуть вытянувшись, слева от нас — там, где был бар. Собственно, я знала его, поскольку знала уже в лицо и по имени всех служащих отеля, кроме загадочной невидимой Элли. Джим — конечно, это Джим. Тот самый, который всегда во всем виноват. Который увидел Лолу и растаял.

Он скрестил руки на груди, посверкивая золотыми пуговицами на обшлагах форменной курточки. Он смотрел невидящими глазами через стекла входной двери отеля туда, где за листьями пальм, знал он, дрожало море — зыбким белым золотом под невыносимым, беспощадным солнцем полудня. Его лицо со вздернутым подбородком застыло, я видела в нем бешенство Эдди, грусть отца Артуро, гневную гордость дона Мануэля, и все сразу одновременно.

— Ну, это же так просто, — вполголоса пропел господин Верт. — Он хотел бы быть пиратом, этот ваш задумчивый юноша. И не просто пиратом. Капитаном.

— Но не в наше же время, — с легким раздражением напомнил ему Эшенден. — Давайте все-таки проявим немного реализма.

— Я сказал — он хотел бы, — упрекнул его Верт. — Хотеть и стать — не одно и то же, не правда ли? В этом-то и есть драма. В этом и есть та самая история, о которой вы…

От бара прозвенел звонок. Джим дернулся, взгляд его с трудом оторвался от незримого моря. Привычно растянув губы в улыбке и от этого сразу став другим, он бросился на звук, чуть не споткнувшись по дороге.

Мы все засмеялись одновременно. Джим успел оглянуться на наш смех и улыбнуться нам отдельно — на всякий случай.

— А знаете, дорогой мой друг, — сказал господин Эшенден, — сейчас мне кажется, что леди Амалия с ее безумным концертом была куда более права, чем можно было подумать. И если мы хоть что-то хорошее в этом мире делаем, если после нас хоть что-то останется, так это не то, что мы сейчас думаем, а вот такие — пусть абсолютно несущественные… как их назвать?.. Истории? Или…

Боже ты мой, подумала я. Как они сидят, склонив головы друг к другу, — да они же о нас полностью забыли, они говорят о чем-то настолько для них двоих важном, что все остальное…

И мне показалось, что остальное — темное дерево потолка, белокаменные арки и колонны, длинные гребешки листьев пальм, белые фигуры движущихся людей — вдруг подернулись золотистым туманом, стали ненастоящими, начали превращаться в полупрозрачную тень. Реальными оставались только вот эти двое, поглощенные разговором о чем-то не понятном мне, но очень важном для них.

Но, впрочем, еще ведь была я, и я была настоящей. Я ощущала бедром уверенное тепло ноги молчаливого Элистера, и важнее этого в мире не было ничего.

Стены Интрамуроса: о тех, кто помогал мне писать эту книгу, и не только о них

Это книга о призраках, и самый прекрасный из них — испанский город Интрамурос, сердце Манилы. Он и сегодня великолепен, стены его стоят, купола церквей высятся над ними. Но все это — лишь тень. Лишь попытка восстановить то, что восстановить нельзя.

История и американский идиотизм не дали генералу Дугласу Макартуру десяти лет для создания филиппинской армии. Японцы вторглись на Филиппины 7 декабря 1941 года (в Британскую Малайю, дом Амалии, — в тот же день). А перед этим нанесли удар по американскому флоту в Перл-Харборе (и у берегов Малайи уничтожили два единственных линкора Британской империи на Дальнем Востоке).

Так что генералу Макартуру оставалось только действовать в соответствии со все тем же, так особо и не изменившимся «планом Орандж». То есть отступать с зародышем филиппинской армии и слабыми американскими отрядами на Батаан, потом на остров Коррехидор, и все это — зная, что линкоры уже не придут.

Его армия попала в плен, а сам он за несколько недель до этого получил приказ Рузвельта — прорваться на катере через японскую блокаду. Он сделал это (вместе с Джин, их четырехлетним сыном Артуром, президентом Кесоном и другими), и этот побег остался самым грустным эпизодом его биографии.

Фразу «я вернусь» сделал исторической не Терминатор, а именно Макартур, прощаясь со своими обреченными войсками.

И — некоторым людям везет снова и снова — он вернулся в октябре 1944-го во главе десанта, командующим всеми американскими вооруженными силами на тихоокеанском театре военных действий, освободил любимые Филиппины и закончил войну в Токио правителем побежденной Японии.

Но за спиной он оставил руины Интрамуроса, а еще — пепел описанной в этой книге Эрмиты, «Манила-отеля»… в общем, почти всей тогдашней Манилы. До сих пор спорят, кто виноват в этой катастрофе. Сам Макартур, которого солдаты подозревали в том, что он хотел заплатить американскими жизнями за сохранение филиппинской столицы, где засели японцы, — и в итоге он все же отдал приказ об обстрелах и бомбардировках? Или японцы, которые подожгли Интрамурос перед капитуляцией? Так или иначе, от очаровательного города не осталось просто ничего.

Хотя — нет. Остался Сан-Августин, нетронутым островом среди камней и пепла. Ну, и крепостные стены, которые вообще, наверное, невозможно уничтожить. И булыжник. Сегодняшняя реконструкция двух-трех улиц вокруг Августина хороша, но это всего лишь реконструкция.

А еще остались снимки и книги воспоминаний о жизни до войны, подшивки старых газет и журналов. За пределами Филиппин ничего этого найти, конечно, нельзя. Три человека сыграли важную роль в моих поисках этих золотых россыпей и недавней поездке туда. И, правда, еще сотни людей в тот период, когда я жил на Филиппинах, но это отдельная история. А сегодня то были, во-первых, российский посол в Маниле Николай Кудашев и его дипломаты, для которых моя работа оказалась событием — все-таки тут первый, видимо, в русской литературе роман, где действие происходит в их «стране пребывания». Им было явно интересно и приятно помогать мне, и я очень им благодарен.

И — доктор Виктор Сумский, с которым мы познакомились давно, именно в Маниле, автор великолепной книги «Фиеста Филиппина». И наш с ним филиппинский коллега, которого Виктор просил мне помочь, доктор Амбет Окампо. С последним мы оказались родственными душами: Окампо, историк и когда-то заметный деятель одной из президентских администраций страны, сейчас пишет книги о тысячах мелочей, из которых складывалась жизнь людей ушедших эпох. И мы с ним считаем, что это и есть настоящая история. Виктор не сильно возражает. Обоим искреннее спасибо.

Если бы не Амбет, я мог бы и не догадаться в этот раз зайти в хорошо знакомый с прошлых лет книжный магазин «Солидаридад» в Эрмите, где среди нескольких других настоящих (для моей работы) сокровищ нашел поистине уникальную книгу «Japan Views the Philippines», 1900–1944, Lydia N. Yu-Jose (1992). Если бы не она, я так бы, наверное, и считал, что еще в 1935–1936 годах японцы только и мечтали, что захватить соседний архипелаг, и засылали туда для этого массу шпионов. К сожалению, все было куда глупее, и при вменяемой американской политике — а особенно без болтовни насчет «демографического давления» — и этого вторжения, и всей войны на Тихом океане можно было бы избежать.

Инженеру Владимиру Максимову спасибо за доставленную из Лондона книгу о японской разведке — «Japanese Intelligence in World War II», Ken Kotani (2009).

Если говорить о дальнейшей судьбе героев этой книги, то самое простое — это то, что касается генерала Макартура, может быть, не самой великой, но бесспорно самой яркой личности во всей американской истории. Уж его-то биография изучена до мелочей. Классикой тут можно считать книгу «American Caesar», William Manchester (1978), но есть еще буквально тысячи других. И одна из них вышла у нас — «Стопроцентный американец. Исторический портрет генерала Макартура» (1990). Ее написал мой предшественник на должности собкора «Правды» в Маниле Леонид Кузнецов, который поговорил в этом городе со множеством людей и собрал уникальный материал. Я вспоминаю его с уважением и признательностью за множество добрых дел, которые он для меня сделал, когда я впервые появился на филиппинской земле. Правда, Леонид, судя по его книге, почему-то люто ненавидел Макартура, у меня отношение к этому человеку совсем другое, но… история когда-нибудь всех рассудит.

Что касается судьбы других героев этой истории, то президент Кесон умер в Америке, не дождавшись освобождения своей страны. А вот Эдди Урданета — тут история другая. Дело в том, что когда японцы вторглись практически во все страны Юго-Восточной Азии, то, например, в Малайе, родной стране Амалии, в джунгли с оружием ушли лишь местные китайцы, а вот малайцы, увы…

И только на Филиппинах местные жители действительно сопротивлялись оккупантам от начала до конца. Помог карнавал Амалии или всё вместе — кто знает.

Эдди Урданета стал командиром партизанского отряда и живой легендой. После войны, когда независимость все-таки пришла, он был избран в конгресс, но и дальше его жизнь была полна весьма бурных событий. У Лолы их было чуть меньше, все-таки трое детей — не шутка.

Про судьбу отца Артуро ничего не известно — может быть, потому, что множество испанцев, оставшихся в живых, после войны вернулись в Испанию. Этот язык на Филиппинах больше почти не звучит.

Капитана Куласа вскоре после описываемых событий все-таки пристрелили при попытке ареста. Его наследников — ребельдадос всех мастей и идеологий — в стране и сегодня сколько угодно, с некоторыми я встречался и получил от этого массу удовольствия.

Элли, которую слышали в телефонной трубке все великие и невеликие постояльцы «Манила-отеля», но никто не видел, встретила во плоти генерала Макартура только в 1961 году, когда он, 81-летний, устроил себе прощальную поездку на любимые Филиппины. Манильцы, числом в два миллиона, забрасывали его автомобиль цветами. А с бабушкой Элли они поцеловались в заново отстроенном отеле. Который и сейчас прекрасен, я провел там немало счастливых дней.

Из команды генерала Макартура Джеймс Орд, как можно было понять из некоторых намеков в книге, разбился в одном из своих самолетов на склоне горы недалеко от Багио еще до войны.

Дуайт «Айк»… конечно, не Айзеншпитц, а Эйзенхауэр, стал президентом Соединенных Штатов.

Манилу он покинул в 1939 году, когда началась война в Европе. Звание полковника (наконец-то!) — он получил лишь в 1942 году. Однако именно Айк командовал десантом союзников в Нормандии 6 июня 1944 года. Вторую мировую он закончил примерно в той же должности, что и Макартур, только на европейском театре военных действий. Президентом США он был с 1953 по 1961 год. И, кажется, не худшим.

Сложный вопрос, как эти два замечательных человека, столько лет работавших вместе, относились друг к другу на самом деле. Кажется, не очень хорошо. «Эйзенхауэр? Лучший клерк из всех, что у меня были», — высказался однажды по его поводу Макартур. «Макартур? Конечно, я его знаю, я десять лет изучал под его руководством драматическое искусство», — не остался в долгу Эйзенхауэр.

Моя жена Ира, которой я благодарен, среди прочего, за умелые попытки вытащить меня на отдых в нужные моменты (писать романы — утомительное дело), считает, что из этой пары симпатичнее Макартур. Я в этом не уверен.

Пока не забыл: мы с ней оба выражаем благодарность Матильде, светло-серой в яблоках, на которой мы катались в Маниле — без сомнения, наследнице той, что описана в книге. Бессмертный Хуан де ла Крус и множество его собратьев до сих пор берут в этом городе плату дважды — себе и лошадке.

Незримо присутствовавший в книге король Эдвард Восьмой — отдельная и весьма интересная история. Сегодня вы скорее прочитаете о его якобы дружбе с нацистами и множестве прочих подобных вещей. Классический случай — недавний оскароносный фильм «Король говорит». Но тут можно вспомнить высказывание Анны Ахматовой про Павла Первого — насчет того, что биографию императора «писали его убийцы». Современники относились к Эдварду несколько по-иному, лишь один из примеров — книга «The People’s King: the True Story of the Abdication», Susan Williams (2004). И отречение Эдварда от престола в том же 1936 году «государственным переворотом» называют не только в этой книге. Ну а то, что король Джордж, впавший в кому, был отправлен на тот свет путем эвтаназии, стало известно только в наши дни из воспоминаний его бывшего врача.

Кстати, тех, кто хотел бы мне сказать, что этих людей звали Эдуардом и Георгом, я попросил бы не беспокоиться. Их так не звали, по крайней мере за пределами нашей страны, в которой упорно не желают исправлять ошибки не очень грамотных предков. Вы еще расскажите мне, что по Нью-Йорку протекает река Гудзон…

И снова — к главному, к музыке. В своем последнем (в этой книге) видении Амалии грезится концерт Китаро в 2009 году в Ханчжоу, на берегу озера Си, с китаянкой Джейн Чжан и китайским оркестром. Запись этого концерта стала потом диском Impressions of the West Lake.

И последнее — о тех, кто на самом деле там, в Маниле, в описываемый момент не был и быть не мог. Великий голос Второй мировой Вера Линн (кстати, она жива до сих пор, в момент, когда я пишу эти строки) осуществила свою мечту насчет путешествий по миру гораздо позже. Руди Вэлли на Филиппинах, насколько мне известно, тоже никогда не был. Кстати, в его биографии и правда значится руководство оркестром береговой охраны, но позже, в 1941 году. Не были в Маниле и те, кого мы знаем под именами Эшенден и Верт. Джим, который хотел бы быть пиратом, — личность реальная, но на самом деле он служил стюардом на пароходе «Теофиль Готье» в Средиземном море в 1934 году. Ну и что же говорить об Амалии, Элистере и их как бы случайно мелькнувшем в разговоре сыне по имени Джеймс.

Но без этих прекрасных призраков и их карнавала история была бы совсем другой. История — не только в смысле этой книги. И мы им говорим спасибо за то, что они сделали для всех нас.

Мастер Чэнь

Content

Мастер Чэнь
Амалия и Золотой век

1. Путангина

2. Отец мой, я согрешила

3. Лола и прочие человеческие ресурсы

4. Я назвала ее Матильдой

5. Виктория-стрит

6. Но если так, то вы идиот

7. Просто ему нравится резать головы

8. Если бы ты знала

9. Бастуза

10. Он не получился

11. Это и есть Маккинли

12. Ведь иногда она должна и говорить

13. Борьба за народ требует денег

14. Vamos, pastores

15. Таланта к музыке недостаточно, чтобы построить нацию

16. Не уезжайте в прекрасный шанхай

17. Терпение и время

18. О пользе пудрениц

19. Король и я

20. Капитан Мьюзик

21. Бог войны

22. Последние тайны

Эпилог

Стены Интрамуроса: о тех, кто помогал мне писать эту книгу, и не только о них