Кен Бруен

МУЧЕНИЦЫ МОНАСТЫРЯ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Посвящается Джону Кеннеди.

Друг мой, мне так тебя не хватает.

ПРОЛОГ

Девушка стояла на коленях и терла пол. На ней был бесформенный, изношенный комбинезон. Белоснежный фартук свидетельствовал о том, что обычно она работала в прачечной. Уже три часа девушка пыталась сделать так, чтобы пол блестел. Она знала, что работа не будет считаться выполненной, пока в полу не начнет отражаться ее лицо. Ребенок, от которого ее заставили отказаться, оставил глубокую рану в ее душе, и это мешало ей молиться.

Внезапно у девушки закружилась голова. Девушка наклонилась и вытерла лоб тряпкой, заткнутой за отворот рукава. В этот момент она услышала звук шагов, стук каблуков по дощатому полу. К ней подошла монахиня. Голос напоминал удар хлыста.

— Кто разрешил тебе бросить работу, ленивая потаскушка?

Девушка по опыту знала, что отвечать не следует, но слегка приподняла голову, чтобы посмотреть, кто из монахинь подошел к ней. Свист тяжелых черных четок, рассекавших воздух, был настолько неожиданным, что она не успела пригнуть голову, и удар пришелся по лицу, распоров щеку и оставив вспухший след над глазом. Кровь полилась потоком, пачкая чистый пол. Монахиня снова взмахнула четками, приговаривая:

— Взгляни, что ты натворила с полом, грязная уличная девка.

Девушка закусила нижнюю губу и изо всех сил старалась сдержать слезы. Если монахини видели девушек плачущими, то просто стервенели. Она мысленно обратилась к Господу, который так давно ее оставил. Родственникам она пожаловаться не могла — их не было. А монахиня тем временем поднимала четки для третьего смертельного удара.

Декабрь месяц суровый. Пошли они в задницу, эти приготовления к празднику. Если вы одиноки, они только раздражают вас на каждом шагу. Открываешь записную книжку и видишь список друзей, которым ты когда-то посылал рождественские поздравительные открытки. Теперь они все умерли или исчезли. По телевизору рекламируют игрушки для детей, которых у тебя никогда не было. По радио передают баллады, когда-то любимые и внушавшие надежды.

Говорят, настоящее одиночество испытываешь на кухне, когда готовишь еду для себя одного. Всего по одному — одна чашка, один столовый прибор, одна тарелка и, возможно, одна вшивая идея. Поживите долго в одиночку, и у вас выработаются навязчивые привычки. Как только вы заканчиваете есть, тут же моете тарелку. Почему? Кто, черт возьми, будет недоволен? Пусть это дерьмо копится неделю — кому какое дело? Так нет же, вы так не можете. Эти сложившиеся ритуалы — все, что связывает вас с человеческой расой, и самое паскудное, что вы сами это прекрасно осознаете.

Слушайте, я за последние годы сменил несколько мест жительства. У меня была квартира на набережной канала, и там я был если не счастлив, то вполне доволен. Меня оттуда выгнали, и я переселился в гостиницу «Бейли», одну из немногих частных гостиниц в Голуэе. Затем, в связи с делом, которым я занимался, мой статус несколько вырос, и я переселился в дом в Хидден Вэлли. Там было здорово. Получил удовольствие. Каменные полы, открытый камин, морозильная камера, соседи, книги… в деревянном шкафу… все как у порядочного члена общества. Но я все потерял, совершив самую большую ошибку в моей пестрой карьере. До сих пор чувствую вину, мучаюсь угрызениями совести. Эти мертвецы, они толпой приходят ко мне во сне, смотрят с молчаливым укором, как я ворочаюсь в постели и постанываю в тщетной надежде улизнуть от них.

Поэтому я пью. Я уже прожил отведенный мне срок и теперь живу взаймы. Я должен был давным-давно откинуть копыта. Очень часто я жалею, что этого не произошло.

Первые две недели декабря я не пил. Готовился. Я понимал, что не сумею пережить это фиаско трезвым, поэтому временно изображал хорошее поведение. Еще одна иллюзия алкоголиков. Это вранье необходимо тебе почти так же, как выпивка. Ты цепляешься за него, как за молитву. Непрерывно идет дождь, мерзкий холод пробирает до костей. Между делом я всерьез пристрастился к кокаину, но на данном этапе отказывался даже от него. В итоге меня трясло, плюс к дурному настроению, — по полной программе.

Я снова жил в гостинице «Бейли». Хотя гостиница расположена рядом с туристическим бюро, ее не просто найти, и она выжила, невзирая на все трудности. Хозяйка, вдова лет восьмидесяти с гаком, почему-то относилась ко мне хорошо и продолжала держать для меня номер, несмотря на мои бесконечные эскапады. Она почему-то считала, что когда-то я ей помог. Но если такое и в самом деле случилось, я забыл, когда это было и где. Мне нравилось, что она не перемывает мне косточки. Возможно, причина в том, что мы оба — экземпляры из Красной книги под названием «Старый Голуэй» и наше время сочтено. Когда нас не станет, гостиницу превратят в роскошные апартаменты, и какой-нибудь яппи станет попирать наши бренные останки.

Весь персонал гостиницы состоял преимущественно из Джанет, женщины такого же преклонного возраста, как и хозяйка. Она одновременно была уборщицей, горничной, подручной на кухне и самой религиозной женщиной из всех, когда-либо встреченных мною. Джанет считала, что я шишка, потому что читал много книг. Это старое ирландское поверье, которое, увы, обманывает все меньше и меньше людей. На стене в моей комнате висел календарь. На обложке было изображено святой сердце, и каждому дню соответствовали афоризмы, призванные поднимать ваш дух. Не могу сказать, что они преуспели с моим духом. Восемнадцатое число выделялось как маяк. Это был день рождения моего отца. И день, когда я снова начал пить. Когда я подношу стакан к губам, я знаю, что каждый глоток помогает мне прожить еще несколько нестерпимых часов. Я все хорошо продумал. Купил четыре бутылки черного «Бушмилла» и двадцать четыре банки «Гиннеса», каждая по пинте, и унцию кокаину. Я не шучу, это все для начала. Для Рождества в одиночестве совсем неплохая задумка. Пришел день, и я бросился в атаку. Продержался неделю, пока не случился обморок и я снова не оказался на больничной койке. Они там вовсе не были мне рады, даже объявили бойкот. Им не хотелось мною заниматься: они знали, что я снова пью. В середине января я вернулся в «Бейли», стараясь урезать количество выпивки, отказаться от кокаина, и в результате вляпался в депрессию похуже ада. Сидел на краю кровати и мысленно повторял строчки Энн Кеннеди.

Похоронные инструкции

Вот такие строчки:

Возможно, ты знаешь это место

Именно туда положили

Пепел Мэрилин

В бледный мраморный склеп

Напротив нашего фамильного.

Попробуй разберись.

Я не могу.

Есть в Бэлхэме паб специально для сумасшедших. Находится примерно в ста ярдах от игрового зала, что удобно. Даже у персонала крыша основательно набекрень. Когда мне больно, а такое случается часто, я иду туда и общаюсь. Там вы всегда встретите человека, который повидал ад изнутри. Вскоре после женитьбы я отправился туда, заказал пинту виски и принялся размышлять о своем будущем. Сидевший рядом со мной парень бросил в пинту пива таблетку растворимого аспирина.

Я воздержался от вопросов.

Он сказал:

— Тебе смерть как хочется спросить.

Я взглянул на него. На шее татуировка, в виде не то якоря, не то свастики. Шрам от левой брови до верхней губы. Как это часто случается, у него были добрые глаза. Разумеется, в них скрывалось безумие, но невозможно удержать эту мягкость, сохраняя трезвый рассудок. Я сказал:

— Если тебе самому хочется рассказать.

Нейтральная территория. Он подумал над моим ответом и проговорил:

— Помогает от похмелья.

— Точно.

Затем он очень-очень осторожно сдвинул стакан влево и крикнул бармену, чтобы тот принес тоник. После чего сказал:

— Вся хитрость в том, чтобы не выпить.

В тот самый день и еще пару других на мне было обручальное кольцо. Яркое, сияющее кольцо, в этом мире оно символизировало чужие края. Парень заметил сверкание:

— Вы женаты?

— Угу.

— Знаете, что в этом лучшее?

— Нет.

— Никто не может назвать вас геем.

Недавно я в очередной раз получил привычное письмо.

МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ

До нашего сведения дошло, что Вы так и не вернули один предмет из выданного Вам обмундирования.

Напоминаем о статье 59347 Инструкции по обмундированию и оборудованию, с. 25. Данный предмет № 8234, форменная шинель, является собственностью государства. Мы надеемся на скорейшее возвращение данного предмета.

С уважением,

В. Косгроув.

Я сделал то, что делал всегда.

Скомкал письмо и бросил через комнату. Я получал подобные письма с небольшими вариациями в течение многих лет. Где бы я ни жил, у канала, в «Бейли», в Лондоне или Хидден Вэлли, эти письма всегда меня находили.

Я служил в полиции. Если эти годы и не были самыми счастливыми, они, по крайней мере, были самыми разумными. Я учился в Темплморе и очень неплохо начинал, мог бы сделать карьеру. Сейчас трудно поверить, но тогда мне все это нравилось. Когда я в первый раз вышел в форме на улицу — пуговицы надраены, фуражка набекрень, в руке дубинка, — я действительно думал, что могу что-то изменить. Первое событие, заставившее меня очнуться, произошло примерно через месяц после начала службы. Я был на ночном дежурстве вместе с сержантом постарше. Мы получили вызов: домашняя разборка. Когда мы приехали, пьяный муж бродил по улице вокруг запертого дома. Сержант сказал:

— Если придется его арестовывать, стой сзади.

Я решил, что он сомневается в моей смелости. Когда мы начали разговаривать с пьяным, тот вошел в раж, принялся материться, и мы его предупредили. Он посоветовал нам пойти куда подальше. Сержант велел его арестовать и подмигнул мне. Исполненный юношеской бравады, я подошел к пьяному мужику, лицом к лицу, и тот облевал меня с головы до ног. Я до сих пор слышу, как ржал сержант. Последующие несколько лет выдались хорошими, пока я не стал брать на себя слишком много. Это не нравилось начальству, и меня выгнали. Я оставил себе шинель — она напоминала мне о единственном серьезном шансе, который дала мне жизнь.

Это одеяние было последней ниточкой, связывавшей меня с моей несостоявшейся карьерой. И доказательством того, что все это когда-то было.

Когда я работал над предыдущим делом, мне предоставили дом в Хидден Вэлли. Используя любимую фразу лондонцев, можно сказать, что я жил на широкую ногу. Все закончилось катастрофой. Я вернулся в гостиницу «Бейли». Когда смотришь на миссис Бейли, то кажется, что она видела еще знаменитостей 1916 года. У нее была та чистая, свежая кожа, которую запатентовали монашки. В глазах — смесь мудрости и озорства. Разве существует более удачное сочетание? Как-то она мне сказала:

— Здесь всегда для вас будет комната.

Может быть, это и не признак изобилия, но это редкое богатство. Мою старую комнату занял ушедший в отставку судья. Он тоже был из старожилов города, ничего иного ему и не требовалось, чтобы здесь поселиться. Мне отвели мансарду. Мне там понравилось. Окно в крыше давало иллюзию света. Имелось все необходимое:

душ

чайник

телефон

телевизор.

Разобрал я вещи очень быстро. Снова у меня было только то, без чего не обойтись:

старый костюм

кожаная куртка

предмет № 8234

три пары джинсов

ботинки «Бэлли»

кроссовки.

И разумеется, мои книги.

И музыка:

Джонни Дьюхан

«Каубой Джанкиз»

Джон Стюарт

Вэн Моррисон.

* * *

Я построил дом и обнаружил — почему я так удивился? — что Торо был прав.

Если человек строит сарай, этот сарай становится его тюрьмой.

Гэри Полсен. «Паломничество на колесах»

~ ~ ~

В конце января, в понедельник, со мной случился алкогольный припадок. Ничего особенного. Но я снова оказался в больнице. Доктор склонился надо мной и сказал:

— Мистер Тейлор, вы хотя бы имеете представление, что с вами произошло?

— Нет.

— Следующий приступ вас убьет.

— Я буду осторожен.

Эскулап взглянул на мою карту, покачал головой и заметил:

— Тут не в осторожности дело. Вам нельзя пить.

Этот случай нагнал на меня страху. Выйдя из больницы, я не стал пить. Но такое со мной бывало уже тысячу раз. Рано или поздно страх улетучивается или я решаю: «А пошло оно все!» — и напиваюсь. Я погружался во все более глубокую депрессию. Невероятно трудно стало подниматься с постели. Ночью неведомое беспокойство заставляло меня пробуждаться практически каждый час. От обезвоживания я заставлял себя слезать с кровати и принимать душ. Еда меня не интересовала, но я пытался. Спросил себя: «Зачем беспокоиться?» Сбрил бороду и ужаснулся, увидев в зеркале свои ввалившиеся щеки. Но, черт возьми, зубы были просто великолепны.

Когда я занимался последним делом, меня навестили два братца. Если бы они жили в Америке, то считались бы отребьем. Здесь же они были «холостяками». В смысле, они сами предпочли такую долю. Они ненавидели всех, особенно цыган, которых здесь обзывали тинкерами. Я на них работал, на тинкеров. Я вернулся с похорон под мухой, держа в руке пакет с чипсами, — настоящая ирландская нирвана, или, как бы сказали радетели языка, «TirnanOg».[1] Братцы засадили мне по зубам ломом. Долгие недели в кресле зубного врача — и у меня сияющая улыбка.

Я как-то слышал, что депрессию сравнивали с нахождением под толстым слоем мутной, дурно пахнущей воды, без всякой надежды вырваться на поверхность.

Очень верное сравнение.

Каждый следующий день был тоскливее, чем предыдущий. Наилучший момент наступал, когда я укладывался в постель и засыпал, прекращая сознательное существование. Если можно было чем-то утешиться, так это только мыслью о самоубийстве. Дерьмово, когда такая мысль — единственный луч света. Несколько месяцев назад я пьянствовал в кабаке на обочине Мерчантс-роуд. Меня туда привлекло ощущение опасности, которое, казалось, можно было пощупать. Русский матрос, застрявший на суше на восемь месяцев, продал мне пистолет «хеклер и кох» 32-го калибра. Клеевая штучка. Я удивился, что он мне достался, причем очень дешево.

Часто ночами я держал пистолет в руке и думал: «Одно движение вверх — и нажать на спусковой крючок…»

Не могу сказать, почему я этого не сделал. Попытался вернуться к книгам. Всегда оставалась возможность почитать. Что бы ни случалось, я всегда мог почитать. Я больше не работал. Самыми надежными моими друзьями были:

Томас Мертон

Нелсон Алгрен

Уолтер Мэкен

Фрэнсис Томпсон.

Нет.

Я не мог читать.

Вернулся к писателю, который познакомил меня с мраком. Дерек Реймонд, основатель английского нуара, «черной» серии. Еще его звали Робин Кук. Всю свою жизнь он был сродни криминалу, во всем увечным. Образование он получил в этом «очаге мужеложства», Итоне, что явилось, по его словам, «великолепной подготовкой к самому разнообразному злу». Движимый смертельной скукой, он перебрался сначала в Париж, поселившись в легендарном отеле «Бит», а затем в Нью-Йорк, в Истсайд. Первый из его пяти браков закончился катастрофой через шестьдесят пять дней.

Мой собственный брак повел себя аналогично. Еще четыре брака в мои планы не входят.

Реймонд писал:

Я понял, что дела обстоят скверно, когда я пришел домой, поставил пакет с продуктами на кухонный стол и ужасно закашлялся.

Ничего удивительного, что он мне нравится.

Он написал несколько книг и приобрел верных последователей. Его переводили, но денег это не принесло, только хорошие отклики. Реймонд на это плевал. Он писал:

Я наблюдал за такими людьми, как Кингсли Эмис, карабкавшимися вверх по эскалатору, тогда как эскалатор, идущий вниз, был в полном моем распоряжении.

Вот за что я люблю его больше всего.

Ему было уже почти пятьдесят, когда он начал писать серию романов, которую назвал «Фэктори». Совершенно беспросветные триллеры; главный герой мучился от личной трагедии и был одержим смертью людей, на которых абсолютно всем было наплевать. В этих книгах вы знакомитесь с Лондоном, впавшим в отчаяние. Городом, подверженным «злой психической погоде».

Кульминацией творчества Дерека Реймонда стала поразительная книга «Я была Дорой Суарез». В своем романе «В трауре» он писал:

Если бы не мучила меня вина, я не знал бы, где пролегает дорога в ад… она была моим утешением в течение пятидесяти лет безразличия к жалкому состоянию мира, ужасному путешествию через мою собственную вину и вину других.

Рак печени и алкоголь вывели его из игры в возрасте шестидесяти трех лет. Я расставил его книги вдоль стены, подобно ряду пуль, которые осталось только загнать в обойму. В последние годы Реймонд жил в маленькой спартанской квартирке в Уиллесдене.

Если бы я не горевал по нему тогда, я бы восполнил это упущение сейчас.

Я чувствовал его палец на спусковом крючке моего «хеклера и коха».

Когда я занимался своим последним делом, я прибегнул к помощи одного крутого мужика по имени Билл Касселл. Я попросил его организовать защиту молодой девушки, и он выполнил мою просьбу. Затем я еще глубже влез в долги, попросив его убрать убийцу. Дал Биллу кучу денег, но все равно он теперь в любой день имел право попросить меня об услуге. Если вы в долгу у такого человека, отказать ему вы не можете. И ужасно ждать и гадать, о чем же он попросит. Он тогда меня заранее предупредил, но я все равно согласился на сделку. Но помнил: он мужик суровый, даже полицейские обходят его стороной. Для него не существует периметров, нет линии, которой он бы не пересек, и вам остается лишь надеяться, что вы не тот человек, ради свидания с которым он пересекает эту линию. Билл позвонил вечером в воскресенье. Начал он со слов:

— Тебя нелегко найти.

— Ты умудрился.

Он хмыкнул:

— Угу.

— Как здоровье, Билл?

Какое может быть здоровье с раком печени? Но мне казалось, я должен спросить. Он ответил:

— Хреново.

— Мне жаль, Билл.

— Ты знаешь, зачем я звоню, Джек.

— Пора отдавать долги?

— Угадал.

— Что ты хочешь?

— Не телефонный разговор. Завтра в двенадцать в пабе «У Свини».

— Я не пью сейчас.

— Слышал. Это не займет много времени.

— Наверное, я должен этому радоваться.

— Чем богаты — тем и рады.

— Ладно, я буду.

— В двенадцать, Джек. Не опаздывай.

Клик.

Депрессия давила на меня, как цементный блок Я знал, что рано или поздно Билл позвонит, но сейчас я даже не мог толком взволноваться. Все дела с Биллом требовали сосредоточенности. Я заставил себя надеть пальто и пойти прогуляться. Хотя мне хотелось лишь свернуться где-нибудь в уголке и заплакать. Когда я проходил мимо конторки, меня окликнула миссис Бейли:

— Мистер Тейлор! Джек, пожалуйста.

Я знал, она никогда себе этого не позволит. Ее лицо выражало озабоченность.

— Все в порядке?

— Слегка простыл.

Мы немного помолчали. Потом она сказала:

— Вам бы не помешал тоник.

— Верно.

У миссис Бейли был такой вид, будто она могла еще много чего сказать, но она воздержалась, лишь заметила:

— Если я могу чем-то помочь…

— Спасибо.

Я направился к Эйр-сквер.

Там крутилось много народу, и все с фляжками с сидром и бутылками пива.

Выпивка,

выпивка,

выпивка.

Я отправился в паб «У Нестора». Джефф стоял за стойкой. У него был удивительно здоровый вид. Его подружка Кэти недавно родила ребенка, страдающего болезнью Дауна. Джефф сказал:

— Господи, Джек, где ты пропадал?

— Не высовывался.

— И у тебя все в порядке? А то ты выглядишь так, будто за тобой привидения гоняются.

— Привидения, говоришь? Я бросил курить, пить и баловаться кокаином. С чего бы мне хорошо выглядеть?

Он явно поразился:

— Даже не куришь… и кокаин… Ну, ты даешь, Джек.

Часовой, пребывавший с самого Рождества в полуобморочном состоянии, поднял голову, сказал: «Молодец» — и снова упал головой на стойку.

В те дни, когда я пил в баре «У Грогана», у стойки в разных ее концах всегда сидели два мужика, на которых были одинаковые грубые куртки, матерчатые кепки и штаны из синтетики. Я звал их часовыми. Перед каждым всегда стояла наполовину опорожненная кружка пива. Неважно, когда вы заходили, уровень пива всегда оставался одинаковым. Когда паб перешел в другие руки, у одного из часовых случился инфаркт, а второй переместился в паб «У Нестора». Джефф сказал:

— Тут молодой парень заходил, тебя искал.

— Молодой?

— Примерно лет двадцати пяти.

— Действительно молодой. И чего он хотел?

— Что-то насчет работы.

— Он назвался?

Джефф порылся в кипе газет, нашел ту, что была нужна, и прочитал:

— Терри Бойл.

— Что ты можешь о нем сказать?

— Ну… вежливый. Ах да, на нем был приличный костюм.

— И что из этого следует?

— Не знаю. Если он снова зайдет, его о чем-нибудь спросить?

— Ага, спроси, где он купил свой костюм.

Я вернулся в гостиницу, бормоча себе под нос: «Видишь? И совсем это нетрудно. Ты был в пабе, не пил, вел себя хорошо».

Уже улегшись в кровать, я задал себе вопрос: «Тебе от этого лучше?»

Ни хрена.

* * *

Мы много раз читали, что вы, Гражданская полиция, ответственная за соблюдение порядка, общественное спокойствие и безопасность… безоружная полиция.

Вы действительно безоружны, поскольку вам не выдают оружия в материальном смысле, но вы вооружены значительно более мощным оружием — бдительностью, прилежанием и разумным мужеством.

Папа Пий XI

~ ~ ~

Я прочитал, что написал Альварез о самоубийстве, в его книге «Свирепый Бог». Дошел до главы, где он описывал свою собственную неудачную попытку самоубийства.

Как бы то ни было, я не хотел опростоволоситься. Почитаем, что пишут по этому поводу специалисты.

Вот что:

«Большинство самоубийц сообщает о своих намерениях, хотя не обязательно словесно».

Я потянулся за сигаретой, но сообразил, что я не курю.

Продолжим.

В Америке, там с потенциальными самоубийцами целая служба работает: их расспрашивают, уговаривают, направляют туда, где им могут помочь. Я об этом как-то в газете читал.

Выходило, что они выслушивают потенциального самоубийцу и срочно оказывают ему профессиональную помощь. Наиболее трудный период для тех, кто решил покончить с собой, — три недели. Потенциальные самоубийцы часто говорят что-то вроде: «К Рождеству меня уже не будет» или «До лета я не доживу».

Затем я покопался в мудреной медицинской литературе, пока не прочел следующее: «Швейцары часто первыми осознают, что человек всерьез собирается покончить с собой. Их обязанность, их долг направить потенциального самоубийцу туда, где ему смогут оказать помощь».

Я бросил читать. По крайней мере, теперь я могу себя как-то называть. Потенциальный самоубийца, ПС, совсем как постскриптум к письму. Швейцары? Жаль, у меня нет никого на эту роль.

«У Свини» — крутое заведение. Любого, забредшего сюда случайно, быстро выпроваживают за дверь.

«Добро пожаловать» тут не дождешься. Сколько я помню, бал здесь всегда правил Билл Касселл. Когда я вошел, все замолчали. Но, разглядев, кто я такой, заговорили снова. Я был, по крайней мере, знакомым. Билл сидел за своим обычным столиком и выглядел еще хуже, чем в последний раз. Однако глаза у него были все такие же ясные и пронзительные. Он сказал:

— Я заказал кофе.

— Отлично.

Я сел напротив. Бармен принес кофе. Мы молчали. Когда бармен отошел, Билл сказал:

— Не больно хорошо выглядишь, Джек.

— Чистая жизнь меня убивает.

— Ты задолжал мне дважды.

— Верно.

— Ну, я готов все списать, если ты выполнишь одну работу.

— Ладно.

Билл откинулся на спинку стула и впился в меня глазами:

— Ты что-нибудь слышал о прачечной Магдалины?

— Девочки Мэгги?

В его глазах вспыхнул гнев, и он рявкнул:

— Не смей их так называть!

Так звали девушек, живших в монастыре Святой Магдалины. В пятидесятые годы родственники или Церковь отправляли в монастырь девушек, родивших вне брака. Условия там были ужасающие, над девушками страшно измывались. Только совсем недавно все эти факты стали достоянием общественности.

Билли спросил:

— Ты мою мать помнишь?

— Нет.

— Она тоже там была. Едва выжила. Они обрили ей голову, завертывали в мокрые простыни. Но ей удалось сбежать. Она встретила моего отца, и у них родился я. Я про все это узнал уже после ее смерти, от отца. Там была женщина, ее звали Рита Монро. Она помогла моей матери убежать.

Билл замолчал. Казалось, рассказ отнял у него все силы. Я дождался, когда он немного оправился, и спросил:

— Что я должен буду сделать?

— Найти Риту Монро.

— А сам ты ее найти не можешь?

— Я пытался.

— Но столько времени прошло, она могла умереть.

— Пусть так. Но если она жива, я хочу поблагодарить ее лично.

— Господи, Билл, тут неизвестно, с чего начинать. Она была монахиней?

— Нет, она там просто работала. У тебя есть дар находить людей, непонятно, как тебе удается, но ты обычно выполняешь работу.

— Я попытаюсь.

— Ты уж расстарайся, Джек. Может, ты не в курсе, у меня теперь есть еще один парнишка, кроме того, которого ты знаешь, такого громилы в белом спортивном костюме. Его ты можешь увидеть, но моего нового парня, его тебе видеть совсем не захочется. Никогда. Я его использую, чтобы… Как бы это выразиться… покончить с долгами. Он из Дублина. Можешь мне поверить, тебе не захочется его видеть. Ты его сначала унюхаешь, потому что этот психованный хрен постоянно жует фруктовую жвачку. Он появляется за твоей спиной, и тебе кажется, что вокруг тебя распылили освежитель воздуха. Я тебе расскажу… Нев, он нечто.

Я ничего не сказал. Не мог отвести глаз от бара. Бутылки со спиртным манили меня. Билл заметил:

— И не пей.

Я решил, что разговор закончен, и поднялся, чтобы уйти, но он сказал:

— Ты наверняка слышал про меня всякие истории.

Этих историй с непременным жестоким финалом-расправой были сотни. Я кивнул, и Билл сказал:

— Про то заведение фастфуд. Все это враки.

Эту историю повторяли чаще всего. Хозяин задолжал Биллу деньги и не платил. Говорили, что Билл сунул его головой в кипящее масло. Билл сказал:

— Я не пихал в жир его морду.

— Я все равно никогда не верил этим россказням.

Он посмотрел мне прямо в лицо и проговорил:

— Это были его яйца.

Расставшись с Биллом, я ощутил прилив бодрости. Не так чтоб очень, но достаточно, чтобы ответить поздоровавшемуся со мной человеку. Это был первый просвет за долгие дни тьмы. Я не думал, что мне удастся найти Риту Монро, но попытаться стоило.

Я начал сразу же, как вернулся в гостиницу. Спросил миссис Бейли:

— Вы когда-нибудь слышали о Монро?

— Из Голуэя?

— Не знаю… Рита Монро.

Она основательно задумалась, потом сказала:

— Нет. Имя необычное, я бы запомнила. Спросите Джанет. Она знает всех.

Джанет тоже не знала. Затем в телефонном справочнике я обнаружил десять Монро. Позвонил всем. Никакой Риты даже среди родственников. Просмотрел церковные записи и снова вытянул пустышку. Разумеется, Рита могла выйти замуж. Мне нужен был кто-то, знавший о монастыре Святой Магдалины. Я прошелся по Фостер-стрит, где этот монастырь находился. Он был давно разрушен, и на его месте построены роскошные апартаменты. Интересно, а нынешние жильцы знают, что здесь было раньше? Вниз с холма спускался пожилой мужчина. Он шагал с превеликой осторожностью. Заметив мой взгляд, он сказал:

— Привет!

— И вам привет. Я вижу, вы коренной житель Голуэя.

— Здесь родился и вырос.

Он сказал это с гордостью. Я продолжил:

— Вы помните монастырь Святой Магдалины?

Он взглянул на меня с раздражением, как если бы я усомнился в его здравом уме. И почти что прокричал:

— И почему бы мне не помнить?

— Да нет, я не хотел вас обидеть. Просто сейчас об этом редко от кого услышишь.

Мужчина сплюнул на дорогу и сказал:

— Лучше и не вспоминать. Натуральный концлагерь. Они были хуже нацистов.

— Кто?

— Все, кто заведовал там всем. Да гореть им в аду.

Высказавшись, он пошел дальше. Я зашел в паб «У Нестора». Часовой был на посту с привычной наполовину пустой кружкой. Джефф, принимавший товар, заметил:

— Джек, ты сегодня лучше выглядишь.

— Я и чувствую себя лучше.

— Что мне тебе налить, кофе?

— Разумеется. Могу я поговорить с Кэти?

— Ну да.

Он крикнул ей, затем повернулся снова ко мне и спросил:

— Ты над чем-то работаешь?

— Возможно.

— У тебя в глазах этот блеск. Конечно, ты меня не послушаешься, но, может, лучше не надо? Два последних дела едва тебя не убили.

— Тут другое.

— Надеюсь, в самом деле надеюсь.

Спустилась Кэти и первым делом крепко меня обняла. Она повела бровью:

— Ты бороду сбрил.

— Ну, что на это сказать? Если лучше не стало, то хотя бы какая-то перемена.

Кэти вгляделась в меня и вынесла вердикт:

— Тебя бы подкормить не мешало.

Я с удивлением слушал ее голос. Когда мы с ней познакомились, Кэти была крутым лондонским панком. Руки у нее были исколоты, и ругалась она похлеще мужика. Потом она встретила Джеффа и стала вести оседлую жизнь. В выражении ее лица еще можно было уловить следы Лондона, но для этого надо было постараться. Прежняя Кэти мне больше нравилась. Она заметила:

— У тебя глаза и кожа чистые.

— И что?

— Значит, ты завязал.

— Пытаюсь.

— Можно же воспользоваться помощью. Например, обратиться в Общество анонимных алкоголиков и к тем, кто помогает избавиться от наркотиков.

Я покачал головой, и она сказала:

— Практически невозможно соскочить в одиночку.

— Давай сменим тему, ладно? Мне нужна твоя помощь.

В прошлом Кэти много раз доказывала свою полезность. Она обладала талантом не только добывать информацию, но и делать это быстро. Она спросила:

— Что тебе нужно?

— Когда-нибудь слышала о монастыре Святой Магдалины?

— Нет.

— Ладно. Я пытаюсь найти женщину по имени Рита Монро.

— Без проблем. Я сейчас же займусь.

Кэти ни о чем больше не спросила, и я добавил:

— Разумеется, я тебе заплачу.

— Это будет впервые.

Брендан Флад — бывший полицейский, обретший веру. Во время нашей первой встречи он избил меня, переломал мне пальцы и бросил, посчитав мертвым. В результате кое-каких странных обстоятельств мы превратились почти что в союзников. Брендан помог мне раскрыть одно дело. Когда я в последний раз воспользовался его помощью, то позволил себе пренебречь его советом, и в результате погиб невинный человек. С тех пор я Брендана не видел.

Я позвонил ему, и он неохотно согласился встретиться. Как обычно, местом встречи он выбрал супермаркет. Там он с вожделением будет смотреть на огромные контейнеры, полные пакетов чипсов с перцем. Я предложу купить, но он откажется, скажет, что так себя наказывает. Я пришел первым, взял двойной чизбургер и молочный коктейль и занимался ими без особого аппетита, пока не появился Брендан. На нем была грубая куртка с кожаными заплатами на рукавах. Она была расстегнута, чтобы ничто не закрывало тяжелый серебряный крест, висевший на еще более тяжелой цепи. Я сказал:

— Спасибо, что пришел.

— На то воля Божья.

Я отодвинул еду, и Брендан заметил:

— Грех разбрасываться едой.

— Ты хочешь?

— Я воздерживаюсь.

— Разумеется.

Он сел, смиренно сложил руки и произнес:

— Надеюсь, вы перевернули новую страницу.

— Что?

— Вы отказались от многих из ваших пороков.

— Скорее они от меня отказались.

Брендан слегка улыбнулся, благость так и капала с уголков его губ.

— Наши молитвы были услышаны.

— Что?

— Мы нашей группой по вечерам во вторник молились за вас, называя по имени.

— Благодарю.

Он наклонился, положил ладонь на мою руку и проговорил:

— Теперь, когда вы вступили на новый путь, вы должны прийти и показаться. Люди говорят о многом.

— Не матерятся?

Он отдернул руку, как будто обжегся, и сказал:

— Осторожнее с насмешками, Джек Тейлор.

У меня начинала болеть голова, поэтому я перешел ближе к делу:

— Вы можете для меня кое-кого проверить?

Брендан отрицательно покачал головой и заметил:

— За вами постоянно следуют неприятности.

— Послушайте, тут совсем другое. Была когда-то женщина, Рита Монро, хороший человек.

Он подумал и спросил:

— Вы хотите найти эту женщину?

— Вот именно.

— Я помолюсь и спрошу у Господа указаний.

* * *

Если вы всю свою жизнь проводите на шоссе, — подумал он, — вы не запомните абсолютно ничего.

Руперт Томсон. «Мягкий»

~ ~ ~

Вдохновленный своей бурной деятельностью, я купил карри на вынос и уселся перед телевизором. Смотрел несколько часов, ничего не запоминая. Вскоре начали передавать «Баффи». Вопреки желанию, я начал смотреть. Появился граф Дракула. Баффи спросила, зачем он пришел. Дракула прошипел:

— За солнцем!

Я помимо воли улыбнулся. Затем начали показывать «Ангела». Он вампир, но хороший парень. Особо понравился эпизод, когда его заставляли петь в дьявольском караоке-баре, а он протестовал:

— Я не делаю трех вещей: не загораю, не назначаю свиданий и не пою на публике.

Он исхитрился испоганить «Мэнди» Барри Манилоу. Но главный распорядитель, весь зеленый, чешуйчатый и с красными глазами, восхитился и заявил:

— Ни один разрушитель миров не сравнится с Манилоу.

Зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал:

— Мистер Тейлор?

— Да?

— Это Терри Бойл.

— Это для меня должно что-то значить?

— Я разговаривал с вашим другом в пабе, Джеффом, насчет работы.

— Ах, да, парень в костюме.

— Надеюсь, я вам не помешал.

— Помешал… Эпизоду из «Ангела».

— Вы серьезно?

— Еще как. Я только что посмотрел серию «Баффи».

— Вот как.

— Так что вы хотите?

— Мне нужна ваша помощь.

— Я уже задействован.

— Но позвольте мне хотя бы высказаться.

— Почему бы и нет?

— Может быть, я могу пригласить вас на ленч? Вам подойдет «Брассери», час дня завтра?

— Ладно.

— Спасибо, мистер Тейлор, вы не пожалеете.

— Сомневаюсь.

Клик

По экрану телевизора уже шли титры «Ангела». Я подумал, не посмотреть ли «Скай ньюз», но почувствовал, как наваливается усталость. Уже в постели, впервые за долгое время, я ощутил проблеск надежды. Может быть, удастся пробиться. Разумеется, во сне я видел вампиров. Что примечательно, у всех было лицо Билла Касселла. Там же присутствовали его постоянный часовой, большой такой детина, и еще один человек, которого я не мог толком разглядеть. Когда я прокрутил в уме этот сон, я вспомнил строки из «Бесплодной земли» Элиота, те самые, про «третьего, что всегда идет рядом с тобой».

Когда я проснулся, мне почудилось, что я ощущаю странный запах. Не сразу сообразил, что это такое.

Фруктовая жвачка.

Я надел костюм, купленный в магазине подержанных вещей. Вне сомнения, когда-то костюм был вполне приличным. Я выбрал его по двум причинам: он был дешевым и темным. Я взглянул на себя в зеркало. Выглядел я как труп, которому похоронных дел мастер не смог помочь. На мне была белая рубашка и шерстяной галстук. Когда я вошел в «Брассери», меня встретила роскошная девица и спросила:

— Столик на одного?

— Не знаю, я должен тут встретиться с мистером Бойлом.

— А, Теренс.

Сердце мое упало, а красотка добавила:

— Он за своим обычным столиком, вон там.

Она провела меня в центр зала и широко улыбнулась:

— Ну вот.

Терри Бойл встал и тоже улыбнулся:

— Джек Тейлор?

— Он самый.

Я надеялся, что выгляжу суровым. Парень протянул руку и сказал:

— Рад, что вы сумели прийти.

— Угу.

Он был хорошо сложен, примерно шесть футов два дюйма ростом, блондин, и у него был свежий цвет лица. Не красив, но, как говорится, вполне респектабелен. Темный костюм так и кричал о больших деньгах. Теренсу Бойлу было около тридцати лет, плюс-минус. Представитель первого поколения ирландцев, не знавших тягот безработицы и эмиграции, что сделало их свободными и самоуверенными.

Полная противоположность ситуации, в которой вырос я. Они с миром на равных. Мы же прокрадывались в жизнь с опаской, чувством неполноценности, возмущением и, что греха таить, с завистью.

Моей реакцией стала пьянка. Поколение Бойла всерьез спиртным не баловалось. Он сказал:

— Садитесь.

Я сел, дав себе слово сжечь свой костюм при первой возможности. Теренс взглянул мне в глаза:

— Выпить не хотите?

— Может, стакан воды.

Он кивнул, и я спросил:

— В чем дело?

— Я слышал, что вы столкнулись… с проблемой.

Господи, неужели есть кто-то, кто еще не слышал? Я вздохнул:

— Где вы слышали?

— От старшего инспектора Кленси. Он был другом нашей семьи.

Подошла официантка, выдохнула:

— Будете заказывать, ребята?

— Джек, что вы хотите на ленч?

— Похоже, вы хорошо знаете это заведение, я доверюсь вам.

— Спагетти здесь просто блеск… Пойдет? Какую-нибудь закуску?

Я отрицательно покачал головой. На закуску мне требовался тройной скотч. Терри налил воды в стаканы.

— Еда здесь первоклассная. Вам понравится, — заметил он.

— Жду не дождусь.

Теренс Бойл внимательно посмотрел на меня, оглянулся через плечо, затем снова уставился мне в лицо:

— Я голубой.

Я повернулся и крикнул официантке:

— Бокал вина.

Теренс растерялся и забормотал:

— Не надо. Я совсем не хотел вас завести.

Я рассмеялся:

— Завести меня? Замечательное выражение. Я знаю вас целых две минуты, и вы всерьез решили, что можете завести меня?

Господи, я кричал. Пришла официантка с вином. Поставила бокал в центре стола, на нейтральной территории. Белое вино в бокале на длинной ножке, стекло снаружи запотело, капли влаги цеплялись за стекло подобно случайным желаниям. Теренс попытался снова:

— Я вовсе не хотел… вот так выбалтывать про свою сексуальную ориентацию. Но я считаю, что лучше с самого начала расставить все по местам.

Я наклонился ближе к его лицу и спросил:

— Почему вы решили, что ваши сексуальные предпочтения представляют для кого-то хотя бы малейший интерес?

Теренс опустил голову. По крайней мере, я перестал орать, чему мы все были рады. Я кивком указал на бокал:

— Пейте вино.

Он схватил бокал, залпом выпил половину вина и проговорил:

— Спасибо… Я хочу сказать… можно начать все с начала? Мне кажется, мы не туда завернули.

— Точно.

Принесли еду. Уверен, она была очень вкусной, но я мог лишь лениво ковырять вилкой в тарелке. Теренс тоже не слишком преуспел.

— Расскажите, что говорил обо мне Кленси, — попросил я его.

Он отодвинул тарелку и начал:

— Это было в то время, когда вы занимались историей с самоубийством подростков, помните?

Еще бы мне не помнить. Я кивнул, и Терри продолжил:

— Старший инспектор играл в гольф с моим отцом. О самоубийствах тогда говорил весь город. Инспектор сказал, что вы сможете разобраться, несмотря на то что вы почти хронический алкоголик. Он еще сказал, что вы бы многого добились, если бы не спились.

Я взглянул на Теренса Бойла:

— И вы считаете, что это своего рода рекомендация?

— Я обратился в агентство — они отказались. Не захотели даже касаться этого дела.

— Какого дела?

— Моего отца убили.

— Вот как

— Я знаю, кто это сделал.

— Кто?

— Его жена.

— Что?

— Моя мачеха.

— А, будет вам.

— Я серьезно. Пожалуйста, займитесь предварительным расследованием, проверьте ее. Я хорошо заплачу.

* * *

Книгами следует пользоваться бережно.

Ален де Боттон. «Утешение философией»

~ ~ ~

Я сидел на ступеньках у церкви Августинцев. Робко проглядывало солнце, и мне казалось, что я должен был отдать этому должное. Женщина-румынка, волочившая за руки двоих детей, спросила:

— Это католическая церковь?

— Да.

И они вошли не оглянувшись. Рядом со мной на стене висел огромный стеклянный ящик. В нем когда-то обитала Богородица Споручница грешных. Кто-то спер статуэтку.

Теренс вручил мне толстый конверт, полный денег. Его мачеху звали Кирстен, она жила в семейном доме на Тейлорз Хилл. Его отца нашли мертвым в постели. Умер он якобы от сердечного приступа. Я заметил:

— Тут все чисто.

Теренс вздохнул:

— Амфетамин бы этому поспособствовал. У отца было больное сердце.

— Амфетамин?

— Любимое лекарство Кирстен.

— Разве при вскрытии его бы не обнаружили?

— Да не было вскрытия.

— Почему вы не потребовали?

— Я был в Нью-Йорке. Когда вернулся, отца уже кремировали.

Я подумал и признал:

— Странно.

— Подождите, вот увидите Кирстен — тогда поймете, что значит «странно».

— И как я ее увижу? Позвоню и спрошу: вы случайно не убили своего мужа?

Теренс не стал скрывать раздражения и огрызнулся:

— Вы же частный детектив. Не мне вас учить. Вы должны уметь.

— Никто этого не умеет.

Он показал на конверт и заявил:

— Именно за это я вам и плачу.

Я сделал паузу, хотел, чтобы он сам осознал, каким тоном разговаривал. Потом произнес:

— Теренс, я скажу это только один раз.

— Что?

Похоже, он всерьез разозлился. Я продолжил:

— Бросьте этот тон. Не смейте никогда разговаривать со мной, как с гребаным слугой. Попробуйте еще раз — останетесь без передних зубов.

Когда мы вышли из ресторана, Бойл вручил мне свою карточку. На ней значились его имя и три телефонных номера. Я поднял глаза:

— Чем вы занимаетесь?

— Компьютерное обеспечение.

— Это что, ответ?

— Для моего поколения вполне ясный.

Я решил не заводиться:

— Ладно, но я считаю, что вы зря тратите время и деньги.

Теренс слегка улыбнулся и заметил:

— Познакомьтесь с Кирстен — тогда поговорим.

— Ладно, деньги ваши.

— И не забывайте об этом.

Он исчез, прежде чем я успел среагировать.

Когда я шел к Шоп-стрит, кто-то дернул меня за рукав. Я повернулся и оказался лицом к лицу со своей матерью. Она наша признанная мученица, которую Бог облагодетельствовал сыном-пьяницей. Чем глубже в унитаз я падаю, тем лучше ей становится. Мой отец был хорошим человеком, а она обращалась с ним как с грязью. Когда он умер, горевать она начала всерьез и надолго.

Мать запрыгнула во вдовьи одежки и проводила каждый час в церкви или на кладбище, публично оплакивая свою потерю. Люди ее типа обычно находят священника, который постоянно за ними следует. У нее в последние годы эскортом служил святой отец Малачи, козел, каких поискать. Даже в других обстоятельствах я бы никогда его не полюбил, но в качестве заложника матери я его ненавидел и презирал. Во время нашей последней встречи он прокричал:

— Ты сведешь свою мать в могилу.

Я выдержал паузу и спросил:

— Могу я иметь письменное этому подтверждение?

Священник едва не подавился, лицо его стало багровым.

— Да ты… Да ты… По тебе ад плачет.

Ну кто сказал, что золотые дни духовенства позади?..

Моя мать сказала:

— Я видела тебя у церкви Августинцев. Ты был на мессе?

— Это вряд ли.

Ее глаза были все того же гранитного оттенка. Когда на тебя так смотрят, ты понимаешь, что милосердие даже не стоит в повестке дня. Правда, иногда мать снова начинала стонать. Как, например, сейчас:

— Сынок, я совсем тебя не вижу.

— Никогда не спрашивала себя — почему?

— Я ежедневно за тебя молюсь, ставлю свечку во время мессы.

— Зря стараешься.

Она попыталась принять обиженный вид, но ничего у нее не вышло, и она сердито изрекла:

— Ты моя плоть и кровь.

Пришел мой черед вздохнуть. Определенно, это заразно.

— Ты что-нибудь еще хотела сказать, мама?

— У тебя жестокое сердце, Джек. Разве мы не можем с тобой выпить по чашке чая, как цивилизованные люди?

Я взглянул на часы:

— Я опаздываю на встречу. Мне пора.

— Я много болела.

— Охотно верю.

— В самом деле, сынок?

— Разумеется, у тебя же не было ни одного приличного дня за всю твою поганую жизнь.

Я повернулся и пошел прочь. Без сомнения, отец Малачи скоро обо всем узнает в подробностях. Сердце у меня колотилось, я чувствовал, как дрожат руки. Около отеля «Империал» пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание.

Мужик, с которым я был знаком, поднимался по ступенькам и предложил:

— Пинту не желаешь, Джек?

Я ничего не желал так сильно, но ответил:

— Нет, спасибо, в другой раз.

— Уверен?

— Пожалуй.

На следующий день я выбросил костюм. Пошел в «Сент Винсент де Поль» и купил там блейзер, серые брюки и несколько белых рубашек. Вернулся в гостиницу и примерил покупки. Неплохо, явный прогресс. Сидевшая в вестибюле миссис Бейли воскликнула:

— Надо же! Вы замечательно выглядите.

— Вы так думаете?

— Точно. Новая женщина?

— Некоторым образом.

— Подождите минутку.

Она исчезла и вернулась с темным вязаным галстуком. Сообщила:

— Галстук принадлежал моему мужу.

— Я не могу его взять.

— Разумеется, можете. Теперь стойте спокойно.

Миссис Бейли повязала мне галстук и заметила:

— Теперь вы просто красавец.

— Благодарю.

На площади я сел в автобус. У Доменик-стрит он сломался, и я подумал: какого черта, мне полезно пройтись пешком.

У Найл-лодж я сверился с адресом, который дал мне Теренс, и начал подниматься по Тейлорз Хилл. Можно было не сомневаться, здесь жили люди с деньгами. Я прошел мимо гостиницы «Ардилон» и наткнулся на ирландские ворота. Толкнул створки и оказался на длинной, обсаженной деревьями подъездной дорожке. Меня поразила тишина. Как в деревне. Затем показался дом, трехэтажный особняк, окна которого были увиты плющом. Я подошел к входной двери и позвонил.

Через несколько минут дверь открыла женщина:

— Да?

Английский акцент с примесью ирландского. Она была неопределенного возраста, где-то между тридцатью и сорока. У нее были темные волосы до плеч и лицо, которое собиралось стать симпатичным, но так и не стало. Возможно, виноваты в том глаза, немигающие. Курносый нос и полные губы. У дамы был вид недавно сильно похудевшего человека. Не изможденный, но определенно слишком сухопарый. Я улыбнулся:

— Миссис Бойл?

Женщина посмотрела на меня в упор и ответила:

— Да.

— Я друг вашего мужа.

— Были другом.

— Простите?

— Время неправильное — он умер.

— Ох… Мне очень жаль.

— Хотите зайти?

— Да, благодарю вас.

Я последовал за ней, наблюдая, как подпрыгивают ее ягодицы. Даже почувствовал зачатки интереса. В доме было полно картин. Не знаю, хорошие они были или так себе, но от них разило богатством. Хозяйка провела меня в гостиную: сплошное темное дерево. Огромное окно выходило в сад.

— Садитесь.

Я опустился в поношенное кресло, попытался собраться с мыслями. Миссис Бойл первой нарушила недолгое молчание:

— Выпить хотите?

— Воды, если можно.

Она остановилась на пути к переполненному бару, выставив бедро, и заметила:

— А я приняла бы вас за пьющего человека.

Хозяйка умудрилась придать слову «приняла» особую сексуальность. Я ослабил узел галстука и выдохнул:

— Бывало.

Она кивнула:

— А… Ну а я выпью «отвертку».

— Что?

— Водка и апельсиновый сок. В это время самое подходящее.

— Верю на слово.

Миссис Бойл потерла руки. Я знал, это реакция на действие амфетамина. Я смотрел, как женщина наливает себе выпивку. У нее были быстрые движения опытного выпивохи. Она подняла бутылку:

— «Столичная».

— Снова верю на слово.

— Вы фильмы смотрите?

— Конечно.

— Если там Джулия Роберте или кто-нибудь вроде нее заказывает выпивку, так это обязательно «Столичная» со льдом.

— Буду иметь в виду.

Миссис Бойл слегка улыбнулась, хотя ей явно не было смешно. Затем насыпала лед в бокал и щедро налила туда водки. Моим любимым звуком всегда было и будет звяканье льда в напитке. Но для алкоголика, решившего завязать, это наравне с пыткой, сигнал отчаяния.

— Откуда вы знаете Фрэнка?

Я настолько отвлекся, что не понял, кого хозяйка имеет в виду, пока та не добавила:

— Моего мужа… друга, которого вы пришли навестить.

— А, конечно… мы… уже давно знакомы.

Она кивнула и провела краем бокала по зубам, звук был неприятным, скрежещущим. После чего проговорила:

— А… тогда, наверное, вы были с ним в одно время в Клонгоуесе.

Я ухватился за спасительную подсказку:

— Да, точно.

Миссис Бойл подошла к дивану и села, позволив юбке подняться до середины бедер.

— Неправильный ответ, дружок. — Она повела бровью.

— Простите?

— Мой муж там никогда не учился.

Женщина не казалась обеспокоенной. Она встала, подошла к бару и плеснула еще водки в свой бокал. Я глубоко вздохнул и признался:

— Вы меня поймали.

— И кого именно я поймала?

— Джека Тейлора.

— Это должно что-то означать?

— Мне заплатили, чтобы я вас проверил.

Снова приподнятая бровь и вопрос:

— Зачем?

— Чтобы узнать, не убили ли вы своего мужа.

— Вы что, мать вашу, шутите?

Ругательство легко соскользнуло с ее языка, но тут она сообразила, в чем дело, и воскликнула:

— Терри, этот мерзкий педик!

Я кивнул, и она добавила:

— Бог мой, у вас явно слабовато насчет конфиденциальности.

Я встал и произнес:

— Так вы убили?

— Да вы что, в самом деле?

— Это означает «нет».

Я направился к двери, и хозяйка сказала:

— Каким же наглецом надо быть, чтобы прийти сюда и спросить, не убивала ли я своего мужа.

— Зато напрямую.

Она засмеялась:

— У вас есть номер телефона — вдруг я решу сознаться?

— Гостиница «Бейли».

— Вы там живете?

— Да.

— Ладно, Джек Тейлор, может, в своем деле вы никуда не годитесь, но в определенном стиле вам не откажешь.

Я уже дошел до двери, когда хозяйка прибавила:

— Решишь развязать — звони мне.

Я одарил миссис Бойл пустым взглядом, будто не понял, о чем та говорит. Она ехидно улыбнулась:

— Мне все эти симптомы знакомы, и можешь мне поверить, ты запьешь снова скорее, чем думаешь. Речь идет не о том, будешь ли ты пить, весь вопрос — когда.

— Имел я тебя дамочка.

— Размечтался.

И она захлопнула дверь перед моим носом. Противно признать, но она была права по обоим пунктам.

* * *

Мне так нравились мои друзья, что я был в них влюблен и хотел, чтобы они любили меня.

Но поскольку в жизни все по-другому, это препятствовало установлению хороших отношений значительно дольше, чем мне хотелось вспоминать.

Джон Рамстер. «Дамский угодник»

~ ~ ~

В следующий понедельник студент второго курса купил чашку кофе в кафетерии. Стоял один из редких, замечательных, ясных дней, на небе не было ни облачка. Вы могли почти потрогать надежду в воздухе. У людей улучшилось настроение, и с вами начинали здороваться незнакомые люди и улыбаться.

Такой вот выдался денек

Студент сел на лавку на площади и отпил глоток кофе. Подошел забулдыга и попросил:

— На чашку чая не дадите, сэр?

Но он просил не всерьез, скорее, по привычке, чем по необходимости. Без всякой униженности. Два неевропейца спросили, где найти отдел социального обеспечения. В двенадцать колокола пропели славу Деве Марии. В дальнем конце площади двое рабочих прекратили работу и перекрестились. Что не часто увидишь. Не то чтобы им хотелось бросить работу, они лишь отдавали честь Богоматери. Где-то в четверть первого к лавке подошел мужчина, встал за спиной студента и спустил курок. Затем круто повернулся на каблуках, направился к центру площади и… исчез.

Уходя, он швырнул на землю обертку из-под фруктовой жвачки. Полицейским не приходилось упрашивать свидетелей. Их оказалось чересчур много.

И все давали противоречивые показания.

Одни говорили, что убийца высокий, другие — что низкий, одним он виделся толстым, другим — худым.

Волосы у него были соответственно длинные или черные. Некоторые утверждали, что он лысый.

Был он в костюме, кожаной куртке, пиджаке, плаще.

Но совершенно точно старый, молодой, средних лет.

Фоторобот походил бы на половину мужского населения и некоторую часть женского.

Кленси разорялся:

— Это ужасное, чудовищное преступление! Полиция не успокоится, пока преступник не будет пойман.

Он еще бормотал про беззаконие, кризис общества, наркотики и другие темы, имеющие ко всему прежде перечисленному смутное отношение.

В заключение инспектор заявил:

— Полиция проводит необходимые следственные действия.

В переводе это означало, что у них нет ни шиша.

Я ушел в подполье с книгой.

Как вам такое длинное название:

Киношная война: Голливуд и средства массовой информации сговорились ограничить список допустимых к показу фильмов.

Автор: Джонатан Розенбаум.

Я уже прочел довольно много и почти забыл, как сильно мне хочется выпить. Зазвонил телефон. Я снял трубку:

— Слушаю.

— Джек, это Билл.

— Привет, Билл.

— Я хочу узнать, что ты успел сделать.

— Да?

— Есть успехи?

— Ведется расследование.

Он невесело рассмеялся, потом заметил:

— Ты говоришь, как полицейский.

— Старые привычки, верно?

— Только не надо мне вешать на уши это дерьмо.

— Нужно время, Билл.

— И кто надоумил тебя задействовать этого религиозного придурка, Флада?

— Никто. Если хочешь кого-то найти, лучше его нет.

— А я говорю тебе, держи этого гребаного урода подальше от моих дел, понял?

Я начал от всего этого уставать и сказал:

— Что ты собираешься делать, уволить меня?

Я расслышал, как Билл резко вдохнул воздух. Затем он проговорил:

— Не вздумай со мной шутки шутить, мать твою. Я тебе этого не советую, Джек

— Я плохо реагирую на угрозы, Билл.

— Пора научиться.

Клик

Я попытался продолжить чтение, но настроение пропало. Чего мне больше всего хотелось, так это пойти в паб «У Свини» и выколотить всю душу из Билла. Я схватил куртку и так хлопнул дверью, что та сорвалась с петель.

Есть на Сент-Августин-лейн небольшое кафе. Хозяин там баск Я все собирался спросить, каким ветром его прибило к берегам Голуэя, — так и не собрался. Кроме того, поговаривали, что баски не слишком жалуют любопытных. Как обычно, народу в кафе было много. Клерки из юридической конторы при зале суда, учителя из соседней школы милосердия, случайный студент и два рыбака-испанца. Хозяин кивнул:

— Жак!

Остроумный ответ не пришел мне в голову, к тому же я не вспомнил, как его зовут, поэтому ограничился вопросом:

— Как делишки?

Нескладно, верно?

Но баска это не смутило. Он провозгласил:

— Cafe con lecbe, grande.[2]

— Прекрасно, — заметил я.

Хозяин помолчал, потом вздохнул:

— Я скучаю по Glenroe.

Баск, тоскующий по Уэсли Барроуз: нет, мир определенно перевернулся.[3] Я был здесь несколько недель назад, и группа студентов пользовалась компакт-дисками в качестве пепельниц. Один из них сказал:

— Не переживайте, это Гарт Брукс.

На блокноте студента красовалось выгоревшее изображение Мэрилина Мэнсона. Я понимал, что одно с другим связано, но мне лень было думать каким образом. Принесли кофе, и хозяин спросил:

— Есть будете?

— Нет, спасибо.

Я помешал кофе, предвкушая глоток горечи. В такие моменты я бы все отдал за сигарету и глоток виски.

А потом полоску кокаина.

Затем забытье.

Я самым натуральным образом встряхнулся, чтобы отогнать гарпий.

Зазвучала запись Лорены МакКеннитт, и я весь отдался музыке. Когда я поднял глаза, то увидел проходившую мимо мать. Старожилы Голуэя всегда пользовались этой дорогой, чтобы попасть в аббатство.

Она висела на руке отца Малачи. Тот, разумеется, был окутан клубами сигаретного дыма. Как-то в книге Кэрол О'Коннор «Дитя Иуды» я наткнулся на такую фразу:

Ее ребенку требовался скрытый источник фактов, помощь грязного, тайного посягателя, профессионального разрушителя частных жизней, который хорошо понимал мерзкие деяния худших отбросов общества.

И это и есть материнство.

Я прошептал:

Аминь.

* * *

Жизнь давно научила меня оставлять в покое все, у чего больше зубов, чем у меня.

Даниел Бакмен. «Имена рек»

~ ~ ~

Я сидел в пабе «У Нестора» над вторым стаканом чистой водопроводной воды. Удивительно, что наступил день, когда ирландец платит за чистую воду, причем дорого. Джефф сказал:

— Ты молодец.

— В смысле?

— Ну, выпивка… сигареты… и все остальное.

Я покачал головой:

— Я плюю против ветра.

Он прекратил вытирать стакан и посмотрел на меня:

— Что ты имеешь в виду?

— Я глотаю пули, и мне омерзителен привкус металла во рту.

Джефф поставил стакан, оперся о стойку.

— Очень поэтично, хотя звучит зловеще, — заметил он.

— Прав был тот, кто сказал, что чистая жизнь продлит твое существование. Он только забыл добавить, что ты будешь ненавидеть каждую минуту.

— Потом будет легче, Джек.

— Хотелось бы верить.

Джефф не пил уже двадцать лет. Однако после рождения ребенка он сорвался. Но всего на один вечер. Я помог ему остановиться. И с той поры он снова стоял на верном пути. Я поинтересовался:

— Больше никогда не хочется сорваться?

— Еще как

— Ты это серьезно?

— Не стоит об этом, Джек Я не могу пить, конец обсуждению.

В этот момент я его почти ненавидел. Не яростно, нет, просто глухое раздражение, какое бывает у выздоравливающего больного. Я отодвинул воду и встал, собираясь уйти.

— Кэти уже раскинула сети, пытается добыть нужную тебе информацию. Пока ей не везет, — сообщил Джефф.

— Ладно, не бери в голову.

Я уже уходил, когда внезапно ко мне обратился часовой. Я едва не грохнулся от изумления, он ведь практически всегда молчал. Часовой сказал:

— Ты занимаешься монастырем Магдалины? Ну, я его отлично помню. Когда мы были детьми, то бегали мимо и видели, как девушки работают в саду. Да простит меня Господь, но мы их дразнили, обзывали. Монашки стояли над бедными сучками как часовые. Помню, у них были кожаные ремни, и мы развлекались, представляя себе, как они бьют девушек. Ты знаешь, что, когда разразился скандал, трупы девушек выкопали и увезли на кладбище, где и похоронили? Там есть общая могила, где лежат безымянные женщины. Один Бог знает, сколько их там.

Он глубоко вздохнул, и я предложил купить ему пинту пива. Часовой согласился, но предупредил, чтобы на дальнейший разговор я не рассчитывал. Он уже и так наговорился на неделю. Я ушел, представляя себе мертвых девушек, которыми никто не интересовался.

Я шел к гостинице, когда рядом притормозил «БМВ». Открылась задняя дверь, из машины вышел мужчина и спросил:

— Джек Тейлор?

Можно было с уверенностью сказать, что таких крупных мужчин я никогда не видел. Когда я учился в Темплморе, мне довелось повидать самых больших парней, каких эта страна смогла произвести на свет. Особенно отличались центральные районы, поставлявшие парней, которых с полным основанием можно было назвать массивными. Странно, но из них получались никуда не годные полицейские. Этот парень возвышался надо мной. Голова у него была лысая, что придавало ему еще более угрожающий вид. На нем был белый спортивный костюм. Гигант с неприязнью оглядел меня.

— Кто спрашивает? — Ну что я мог сказать, кроме этого.

Верзила протянул руку и в буквальном смысле забросил меня на заднее сиденье, затем сам уселся рядом.

— Билл хочет перекинуться словом, — процедил он.

Из-за его габаритов в машине было тесно. Я был просто приплюснут к двери.

— Надеюсь, вы сегодня принимали душ, — с трудом проговорил я.

— Закрой пасть.

Я послушался.

Они отвезли меня в знакомый портовый паб. Мне сильно не понравилось, что там не было ни одного посетителя. Гигант пихнул меня вперед и сказал:

— Билл в погребе.

На Билле был комбинезон.

— Не хочу пачкать костюм, — объяснил он.

В центре стоял единственный стул, окруженный бочками. Солодовый дух сшибал с ног.

Гигант схватил меня за плечи, связал мне руки и надел на глаза темную повязку. Билл заметил:

— Ты не нравишься Кейси, Джек

— Надо же… какая жалость, — проговорил я и получил удар в ухо. Жутко больно.

Билл сказал:

— Извини за драматизм, но ты на самом деле не захотел бы увидеть Нева. Он большой поклонник «Охотника за оленями», ему нравится рулетка, он обожает поиграть, так что я тем временем буду с тобой разговаривать.

Я почувствовал запах фруктовой жвачки, причем настолько сильный, что меня едва не вырвало. Я услышал щелчок взведенного курка.

— Ты у меня в двойном долгу, Джек, — произнес Билл.

— Я думал, мы по этому поводу договорились.

— Но ты должен сосредоточиться, Джек Ты не уделяешь моему делу достаточного внимания. У Нева в руках старый пистолет, он парень старомодный. Он вложил туда две пули; верно, этот звук означает, что он крутит барабан. Ладно, ребята, поехали, начинаем игру.

Звук удара бойка испугал меня до полусмерти. Я даже подумал, что упаду в обморок.

— Надо же, повезло. — Это снова был голос Билла.

Пот заливал мне глаза. Я ощутил, что прикусил язык, почувствовал вкус крови во рту. Пистолет больше не касался моего виска, и Билл сказал:

— Уже на половине дороги, вот только куда — в ад или к спасению? Как ты там, Джек?

Я чувствовал себя не лучшим образом.

— Пошел ты, Билл.

— Хочешь, чтобы я покрутил, или так сойдет?

Снова дуло прижалось к моей голове. Гигант хихикнул. Нев нажал на спусковой крючок.

Щелчок.

Все мое тело сотрясала дрожь. Я еще не делался, но был близок к этому. Зубы стучали.

Билл заметил:

— Надо же, как тебе везет.

Я не мог выговорить ни слова, и он добавил:

— Я думаю, теперь ты сосредоточишься. Чтоб были результаты, и как можно быстрее, Джек.

Я услышал удаляющиеся шаги. Нев что-то тихо говорил ему. Гигант наклонил мой стул, и я свалился лицом вниз на каменный пол. Он был залит водой, пивом и бог ведает чем. Верзила развязал мне руки, грубо сдернул с глаз повязку и сплюнул. Затем тоже поднялся по ступеням. Я заставил себя встать, но тут снова испытал позыв к рвоте. Я прислонился к бочке, пытаясь утихомирить взбесившееся сердце. Наконец я двинулся к лестнице и медленно поднялся по ступеням. В пабе было полно народу, почти ни одного свободного места. Билла, гиганта и Нева и след простыл. Перед моими глазами плясали черные точки. Я подошел к стойке и крикнул:

— Двойное виски.

Ни ответа, ни привета. Я протиснулся мимо докера, который сурово взглянул на меня. Не знаю, что уж он увидел в моем лице, но подвинулся. Бармен по-прежнему не обращал на меня внимания. Я заорал:

— Дай мне это клятое виски.

Бармен ухмыльнулся и заявил:

— Ты свое уже выпил. Больше чтоб здесь не появлялся.

Посетители хором заржали. Я вышел из паба, от души остались одни лохмотья. И вы не поверите, погода разгулялась, солнце стояло высоко и шпарило на всю катушку. Проходивший мимо мужчина заметил:

— Разве не чудесно жить?

Я не знал ответа. По крайней мере, такого ответа, для которого бы не требовались наручники.

Чистая ярость бывает двух видов. Бывает горячая, жгучая, захватывающая ярость, требующая стремительного действия. Немедленного уничтожения. Вторая возникает в более холодном месте. Зреет на льду, прячется, питается тихой ненавистью и ждет подходящего случая. Эта — самая смертельная.

Всю мою разудалую жизнь я страдал от ярости второго типа, причем с самыми тяжелыми последствиями. Я смотрел, как отражается в воде солнце, и погружался в эту ярость. Мое терпение никогда еще не было столь опасным. В таких случаях, чтобы помешивать варево в котелке, не выплескивая безумия, мой рассудок прибегает к мантре. Возникает ментальный барьер, и страсти остаются за ним. В мантре нет ни ритма, ни смысла. Мое подсознание выбрасывает наверх некий посторонний заслон, чтобы сохранить мою подвижность. Когда меня уволили из полицейских, я один раз сходил к психиатру и попытался все это ему объяснить.

Он сказал:

— Вы на грани патологического психоза.

Я глядел на психиатра минут пять, не меньше, затем сказал:

— Именно на это я и рассчитывал.

Он предложил назначить мне курс транквилизаторов, и я одарил его своей полицейской улыбкой, которая означала: «Следи за спиной».

Стоило мне свернуть от доков и направиться к Мерчант-роуд, как мантра проявила себя. Вот что сказал Ганнибал Лектор Кларисе Старлинг в подвале для безумных преступников:

Ты честолюбивая, суетливая, маленькая деревенщина. Твои глаза сияют подобно дешевым ботинкам, но у тебя есть вкус, немного, но есть.

Я повторял эти слова снова и снова и оказался у гостиницы раньше, чем ожидал. Подошел бездомный, и я механически протянул ему деньги. Он остался недоволен и спросил:

— А больше у тебя нет?

Я повернулся к нему, дотронулся до плеча и проговорил:

— У меня есть немного вкуса, немного, но есть.

Бездомный рванул так, будто перед ним распахнулись ворота ада.

В своем номере я, не раздеваясь, улегся на постель и закрыл глаза. Я не уснул, ничего похожего, я впал в бессознательное состояние, напоминавшее транс. Почти что кома. Я пролежал так до самого вечера. Когда я пришел в себя, страх ушел. Я ощутил гранитный комок там, где должно было бы быть сердце, и сказал:

— Шоу должно продолжаться.

* * *

Оливия в свою очередь наклонилась вперед и любовно похлопала его по бедру. «Ты знаешь, что у нас общего, милый? Мы оба ничтожества. Ничтожества в безудержном поиске ничтожества».

А. Алварез. «Охота»

~ ~ ~

Я пытался читать, сидя на постели, но не мог сосредоточиться и отложил книгу.

Я пошел в паб «У Нестора». Часовой был на месте. Он взглянул на меня и сказал:

— Поберегись.

Еще Часовой сделал невиданную вещь. Он отодвинулся, пересел, чтобы быть подальше от меня. Можно было только догадываться, какие враждебные флюиды от меня исходили.

— Как дела, Джек? — Это был Джефф.

Выражение его лица говорило: «Лучше бы мне не знать».

Я медленно улыбнулся:

— Лучше не бывает. Можно мне кое о чем попросить?

— Конечно… Кофе?

— Нет… не кофе… Мне бы большую рюмку «Джеймсона».

Джефф оглянулся, как будто кто-то мог прийти на помощь. Никто не пришел. Он спросил:

— Ты уверен, что это хорошая мысль?

— Джефф, я что-то пропустил? Готов поклясться, я попросил виски, твоим мнением я не интересовался.

Он вытер ладонью рот и произнес:

— Джек, я не могу.

Я уставился ему в глаза, немного выждал и сказал:

— Ты отказываешься меня обслужить?

— Будет тебе, Джек. Я твой друг. Не надо тебе это делать.

— Откуда, черт возьми, тебе знать, что мне надо, а что нет? Если я правильно помню, когда ты сорвался, я тебе мораль не читал.

Я повернулся, чтобы уйти, но Джефф меня окликнул:

— Джек, подожди. У Кэти есть для тебя новости.

Я крикнул через плечо:

— А у меня есть новости для Кэти. Пошло оно все куда подальше.

На улице я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить свой адреналин, и пробормотал:

— Дивно. Ты только что обидел своих лучших друзей. Очень разумно.

В магазинчике, торговавшем без лицензии, толпились малолетние пьяницы. Сидр, водка и «Рэд Булл» пользовались особым успехом. Парню за прилавком было уже под сорок. Какую бы горькую таблетку он ни проглотил, он все еще ощущал ее вкус. Продавец буркнул, даже не взглянув на меня:

— Чего?

— Для начала немного вежливости.

Он вскинул голову и снова спросил:

— Чего?

— Бутылку «Джеймсона».

Мне хотелось добавить: «И поскорее».

Но я сдержался.

Заворачивая бутылку, продавец спросил:

— Вам не кажется, что я должен спрашивать удостоверение личности?

Я знал, что он имеет в виду очередь из подростков, но, прежде чем я успел ответить, он заметил:

— Если я откажусь, мне разобьют окна.

Я отдал ему деньги и сказал:

— Полицейские могут тебя прикрыть.

— Будто им не наплевать.

Я шел по дальнему концу Эйр-сквер. Под фонарем стояла женщина в накинутой на плечи шали.

— Мелочи не найдется, мистер? — обратилась она ко мне.

Женщина была из тех средиземноморских цыган, которые крутились вокруг заведений фастфуд. Рот у нее был полон золотых зубов. Свет фонаря придавал зловещий вид ее силуэту. Я подумал: «Какого черта?»

И полез в карман. Но не нашел ни одной монеты — оставил сдачу на прилавке.

— Извините, денег нет.

— Дай мне что-нибудь.

— Я же сказал, у меня ничего нет.

Она заметила бумажный пакет и показала на него пальцем.

— Размечталась, — ухмыльнулся я.

И прошел мимо. Цыганка зашипела. Я оглянулся. Она стояла прямо на моей тени. Откинув голову, набрала в рот слюны и плюнула на темную фигуру на асфальте.

— Ты всегда будешь есть свой хлеб в одиночку, — выпалила цыганка.

Мне захотелось свернуть ей шею, но она быстро ушла. Я суеверен не больше, чем обычный провинившийся ирландец. Я подошвой попытался стереть мокрое пятно, которое она оставила. Едва не выронив бутылку, я пробормотал:

— Теперь и она будет проклята.

Люк Санте в своей книге «Дно жизни» писал:

Ночь — это коридор истории. Не истории знаменитостей или значительных событий, но истории маргиналов, всех проклятых, угнетенных и непризнанных; истории зла, страха, смятения, ошибок, нужды; истории интоксикации, тщеславия, обмана, разложения, бреда. Это срывает с города пелену прогресса, современности и цивилизации и открывает скрывавшуюся там дикость.

Я пробормотал «аминь» в знак согласия.

У гостиницы я заметил весьма примечательную машину. Ее разглядывал пожилой человек Он сообщил:

— Это «ягуар» нового образца.

— Ваш?

— Нет, к сожалению.

Глаза мужчины горели, когда он оглядывал гладкую, изящную черную тачку. Он проговорил как продавец-консультант:

— Самое главное, при всей мощности, роскоши и экономичности мотора даже деловые поездки доставят вам удовольствие.

Затем, робко улыбнувшись, добавил:

— Этой детке не нужна реклама.

Я было сделал шаг к входу, но пожилой человек спросил:

— Вы представляете, сколько она стоит?

— Думаю, много.

Я почти видел в его глазах кассовый аппарат. Он сказал:

— Вам понадобится половина выигрыша в очень хорошей лотерее.

Я присвистнул и заметил:

— Это очень много.

Незнакомец бросил на меня почти презрительный взгляд, изрекая:

— Так ведь и машина первый класс!

Я вошел в гостиницу и постарался проскользнуть незамеченным мимо конторки. Но не был достаточно прыток, потому что миссис Бейли меня окликнула:

— Мистер Тейлор.

— Да?

— К вам пришли.

— Вот как

Я вошел в холл. У открытого камина сидела Кирстен Бойл. В черных джинсах, черном свитере и длинном темном пальто она выглядела вестницей беды. Увидев меня, она произнесла:

— Сюрприз.

От жара камина щеки Кирстен порозовели, казалось, что она возбуждена. А может, она и в самом деле возбуждена. Она заметила бутылку и спросила:

— Вечеринка на одного?

— Угу.

Кирстен встала, и я удивился — она оказалась очень высокой. Улыбнувшись, она заметила:

— Плохо пить одному.

— Откуда вы знаете?

— О, я-то знаю.

Самым умным было бы сказать: «Катитесь отсюда».

Но когда это я поступал по-умному? Я сказал:

— У меня очень скромная комната.

Снова улыбка.

— С чего вы взяли, что я ожидала чего-то необыкновенного?

Лифты в гостинице «Бейли» живут своей особенной жизнью.

Единственной надежной их чертой была их ненадежность. Я нажал на кнопку и сказал:

— Это может занять порядочно времени.

— Перестаньте ворчать.

Миссис Бейли улыбнулась нам из-за конторки. Я кивнул, а Кирстен заметила:

— Я ей понравилась.

Я повернулся, чтобы взглянуть на хозяйку:

— Не будьте так уверены.

— О, я уверена. Я постараюсь.

— Вы этим занимаетесь — стараетесь понравиться людям?

— Только некоторым.

Я не сдержался и спросил:

— Как насчет меня?

— Тут и стараться не надо. Я вам и так нравлюсь.

— Не рассчитывайте на это.

— Я уверена.

Со скрипом прибыл лифт. Я открыл дверь и посмотрел на Кирстен:

— Рискнете?

— Обязательно.

Разумеется, лифт был тесным, мы прижались друг к другу. Я почувствовал запах ее духов и проговорил:

— Это пачули?

— Да.

— Старые хиппи не умирают.

Кирстен взглянула мне в глаза:

— Эта бутылка в меня упирается или вы куда больше рады меня видеть, чем готовы признаться?

Наверное, можно было что-то ответить. Но я ничего не придумал.

* * *

Это не своеволие Господа, это в природе человека, что факты завтрашнего дня скрыты от нас занавесом, потому что душа не хочет, чтобы мы могли расшифровать что-либо, кроме причины и следствия.

Ралф Уолдо Эмерсон. Эссе. «Героизм»

~ ~ ~

Я включил телевизор и попал, слава богу, как раз на тот момент, когда Анри на восемьдесят второй минуте забил «Спартаку» потрясающий гол. Он сделал это практически в ту же секунду, когда я включил телик. Я с замиранием сердца произнес:

— Мать твою.

Кирстен села на кровать и сказала:

— Это означает, что вы довольны?

— Ага.

Она помолчала, взглянула на экран и произнесла:

— Жаль, что «Лидс» тоже проиграл.

— Вы следите за футболом?

— Я слежу за мужчинами.

Она улыбнулась непонятной улыбкой. Оглядела комнату и заметила:

— Мебели маловато.

— Я простой парень.

— Да нет, Джек, вы кто угодно, но не простой. Пьяницы никогда не бывают простыми.

Я все еще держал в руке бутылку. Ее замечание задело за живое, тем более что оно было горькой правдой. Кирстен почувствовала мое настроение и спросила:

— Что, наступила на больную мозоль? Я принес из ванной комнаты два стакана, протянул один ей:

— Что желаете?

— Наливайте.

Я послушался.

Она похлопала ладонью по кровати рядом с собой:

— Не стесняйтесь.

Я сел в кресло, стоявшее в другом конце комнаты, поднес стакан к губам и сказал:

— Slainte.[4]

— И вам того же.

Вне всякого сомнения, она была привлекательной женщиной.

Я отпил глоток виски. Ах, как будто я никогда и не бросал. Кирстен кивнула:

— Соскучились, так?

— Да.

Я допил виски, ожидая, когда тепло достигнет желудка. Она сунула руку в сумку, достала оттуда маленький прозрачный целлофановый пакетик и сообщила:

— Я принесла вам подарок на тот случай, если вы еще не пьете или уже пьете.

Кирстен бросила мне пакетик с кокаином. Я не сделал попытки его поймать, поэтому он упал на пол. Казалось, она не обратила на это внимания.

— Расскажите мне про кокаин, — попросила Кирстен.

Мне было что сказать, поэтому я начал:

— Это Чарли и Музыкальная фабрика, вот только в конечном итоге он отнимает музыку. Думается, мне больше всего нравится замечание Джорджа Клуни: «Он оденет вас для вечеринки, на которую вы так и не попадете».

Она задумалась, потом проговорила:

— Вы, верно, знаете и насчет теории.

Я не был уверен, что правильно ее расслышал. После длительного перерыва первая рюмка сильно ударяет по мозгам.

— Теории… нет, не знаю.

— Вы что-то начинаете, затем снова и снова продолжаете возвращаться к началу. Так действует кокаин.

Я шумно выдохнул:

— Вот вы уже знаете историю моей жизни. Меня пора звать гуру?

Кирстен громко рассмеялась. Довольно приятный смех. Когда женщина ведет себя таким образом — ни о чем не задумываясь, не боясь, что будет выглядеть как-то не так, — это очаровательно. Она сказала:

— Расскажите еще.

— В начале кокаин заставляет вас полюбить себя. Для меня это было очень важно. Притом ему сопутствует прилив сил. Вам кажется, вы можете все. Он также ограничивает поступление крови к глазам, и они начинают блестеть. Я однажды видел, как брали интервью у Мика Хаутона.

Я встал, чувствуя, что алкоголь уже подействовал и на ноги, взял бутылку и налил себе еще, предложил Кирстен. Она покачала головой:

— Спасибо, мне хватит. Кто такой Мик Хаутон?

— Он был продюсером группы «Эхо и Беннимен», а также Джулиана Коупа и группы «Эластика».

Кирстен была совершенно потрясена:

— Откуда вы все это знаете?

— Иногда сам путаюсь.

— Немудрено.

— Ну, так он сказал: «Кокаин хуже героина. Героин тебя убивает, а кокаин превращает в развалину. Можно бросить героин, пока он не успел тебя убить и пока не загублена твоя карьера. О кокаине такого не скажешь».

Кирстен встала с кровати и подошла к валявшемуся на полу пакетику:

— Тогда вам это не нужно?

— Нет.

Зазвонил телефон. Я взял трубку:

— Слушаю.

— Джек, это Кэти.

Меня сразу же охватило чувство вины за свое поведение в отношении Джеффа. Я надеялся, что она по голосу не определит, что я выпил.

— Кэти.

— Я узнала то, что ты просил.

— Замечательно… Разумеется, я тебе заплачу.

— Не думаю.

Голос был резким, холодным.

Я сказал:

— Я тут не совсем хорошо себя вел.

— И что в этом нового, Джек?

— Я зайду завтра.

— Не утруждайся. Я оставила конверт у миссис Бейли.

Клик.

— Любовная размолвка? — подала голос Кирстен.

— Не совсем.

Она подошла к двери:

— Я терпеть не могу вот так выпить и сбежать, но…

— Вы уходите?

— А вы что ожидали? Выпить и трахнуться по-быстрому?

Слово прозвучало очень грубо.

Я попытался овладеть ситуацией:

— Зачем вы приходили?

— Из первых рук узнать, в каком состоянии ваше расследование.

Я пытался найти саркастический ответ — мне хотелось обидеть Кирстен. Но ничего не придумал, а она сказала:

— Почему бы вам не спросить меня?

— О чем спросить?

— Убила ли я своего мужа?

Я допил виски. Почувствовал, как оно дошло до глаз. После чего спросил:

— Убили ли вы своего мужа?

Она с искренним удовольствием рассмеялась:

— Это был бы тот еще рассказ. Держите это в штанах, Джек.

И исчезла.

Я крикнул, стоя посредине комнаты:

— Вы это о чем?!

На комоде стояла на три четверти полная бутылка. Еще не полностью оставивший меня разум подсказал: «Ладно, ты выпил две порции, ничего плохого не случилось. Надо остановиться. Лечь в постель. Утром можно будет начать снова».

Я серьезно обдумывал эту идею целую минуту, потом произнес вслух:

— А пошло оно все!

И вспомнил тогда слова Реймонда Чандлера.

Как погрубее сказать, чтобы он ушел? Пошел вон, иди к черту, вали отсюда, уматывай, убирайся и так далее. Все годится. Но приведите мне классическое выражение, которое употребил Спайк О'Доннелл (один из братьев О'Доннелл из Чикаго, владельцев маленького заведения, позволивший себе посоветовать ребяткам Каноне катиться ко всем чертям и оставшийся в живых). Вот что он сказал: «Потеряйся».

Об остатке ночи могу только сказать, что я сочинил поэму.

Да простит меня Господь.

Виски затаскивало меня на многие темные улицы, заставляло попадать в ужасные ситуации и мучиться потом от жуткого похмелья. Но за долгие годы нашего тесного общения я ни разу не опустился до написания стихов.

Помнил ли я, что я записал поэму?

Конечно нет.

Строчки оказались на клочках рваной бумаги. К счастью, часть их невозможно было разобрать — просто каракули. Но основное все же осталось. Я был в состоянии припомнить, как сидел на кровати и вспоминал свою лондонскую свадьбу. Мы расписались в конторе в Ватерлоо. Очень подходяще.

Наша первая брачная ночь закончилась дикой руганью. Я встретил следующее утро совершенно один в номере дешевого отеля недалеко от церкви на арках.[5]

Так вернемся к поэме. Вот она. Во всей своей поганой красе.

Пропавший впустую в Ватерлоо

И гладкий как шелк

Самый дешевый и резкий

Я весьма довольный

Пил его по утрам

Пока позже

Не начинал ползать по кровати

В поисках банки пива

И под разбросанными носками

Мятым костюмом гонялся

За таблеткой аспирина

И среди этой разрухи нашел

Твои путаные слова

оставленные тобою

Я свалился с постели

До вечера

Это оказался… тяжелый Ватерлоо

После открытия может быть

После одной рюмки джина

или четырех

Я поспею снова

Легко

Протанцевать по твоим

брачным клятвам.

Я спросил себя: «Что это такое, черт побери?»

Но я не выкинул листки в помойку. Аккуратно сложил и сунул в предисловие к книге Фрэнсиса Томпсона «Небесная гончая».

А куда еще их девать?

Только тут я обратил внимание на костяшки своих пальцев. Содранные и кровоточащие. Я же не выходил из комнаты. Господи, сделай так, чтобы я не выходил. В животе жгло, как будто я напился аккумуляторной жидкости. Голова разламывалась, пот заливал глаза, и жутко хотелось пить. Я пошел в ванную комнату, чтобы напиться, и разрешил одну загадку. Зеркало было разбито, причем засадили по нему явно от всей души.

Я услышал жалобные стоны и сообразил, что издаю их сам. Разумеется, я отключился, не успев раздеться. Бог ты мой, как же от меня воняло. Я сорвал с себя одежду и осторожно встал под душ. Сделал воду обжигающе горячей в искупление своих грехов. Терпел, сколько мог. Мозг работать отказывался.

«Больше не пью», — сказал я себе.

А сам уже мысленно видел перед собой запотевшую снаружи кружку холодного пива. Я услышал, как открылась дверь и кто-то вошел. И без того взбесившееся сердце забилось еще сильнее. Я обернулся полотенцем и высунулся. Джанет, горничная, выглядела старше миссис Бейли, но отказывалась уйти на покой. Теперь она стояла посреди разрухи и качала головой.

— Джанет, все в порядке… — подал я голос. — Я сам уберу.

— Но, мистер Тейлор, что случилось? Обычно вы такой аккуратный.

Мне хотелось закричать: «Пошла вон из моей гребаной комнаты, слышишь! Объяснения она ждет. Господи… да ты же горничная… Помилосердствуй».

Разве мог я позволить себе оскорбить лучшие чувства еще одного существа, тем более что старушка была милой и доброй? Однажды даже подарила мне четки. Теперь мне хотелось удавить ее ими. Но я сказал:

— Отпраздновал слегка. «Арсенал» выиграл у «Спартака».

Она взглянула мне прямо в глаза и заметила:

— Ах, мистер Тейлор, вы опять вернулись к пиву.

Я еле сдерживал закипавшую ярость.

— Друзья зашли, ничего особенного.

— Кто бы говорил! Вы поглядите вокруг.

Это было так на нее не похоже. В любой другой день она не обратила бы внимания и на землетрясение. Но когда человек умирает от похмелья, у всего мира эрекция. Я с нажимом произнес:

— ДЖАНЕТ… ОСТАВЬТЕ ВСЕ В ПОКОЕ.

— Не обязательно повышать голос, мистер Тейлор, я не глухая.

Женщина начала пятиться, потом помедлила и объявила:

— Я помолюсь за вас мистеру Талботу.

Я исхитрился выпить полчашки кофе, причем вырвало меня всего один раз. Надев чистые джинсы и свежую белую рубашку, я продолжал страдать от похмелья в новой одежде. Сидевшая за конторкой миссис Бейли сообщила:

— Для вас письмо, мистер Тейлор.

Я протянул левую руку, чтобы она не заметила разбитые костяшки.

— От Кэти, — кивнул я.

— Очень милая девушка.

— Правильно.

Миссис Бейли помолчала, явно сравнивая ее с Кирстен, которую видела накануне, потом заметила:

— Мистер Тейлор, у меня создалось впечатление, что Кэти на вас сердита.

Ну что я мог сказать… Становитесь в очередь?

Я снова кивнул, теперь стараясь изобразить огорчение. Это оказалось не слишком трудно, поскольку я и так помирал. Выйдя на улицу, я сунул письмо в карман и прислушался к своему организму — желудок намеревался снова вывернуться наизнанку.

МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Девушки прижимались друг к другу под одеялами, стараясь согреться и хоть немного согреть своих соседок. Тут они услышали стук каблуков, и сильная рука одним движением сорвала с них одеяла. Женщина, которую они прозвали Люцифером, завопила:

— Каким извращениям вы там предаетесь, шлюхи?

Она схватила ближайшую девушку за волосы и ударила ее кулаком в зубы. Затем потянулась к следующей девушке, протащила ее за волосы до туалета, засунула ей в рот кусок мыла и сказала:

— Жуй, жуй, если не хочешь, чтобы тебе задали трепку, какой свет не видывал.

Ослепленная слезами и ужасом, девушка принялась жевать.

Я направился к «Грейт Сазерн», где знал одного портье. Когда я вошел, он окликнул меня:

— Тяжелая ночка выдалась, Джек?

— Угу.

— Все мы стареем.

Я передал ему несколько банкнот и попросил:

— Добудь мне пинту и рюмку.

Разумеется, здесь так рано не подавали спиртное. Избави боже. Ни боже мой. Но у них было огромное фойе с укромными уголками. Если вам надо подлечиться в прохладном одиночестве, лучше места не найти.

Я только успел завалиться в огромное кресло, как ко мне подошел мужчина. Сначала я решил, что у меня видения от перепоя. Нет, в самом деле Брендан Флад. Он сказал:

— Я видел, как вы вошли.

— Только не сейчас хорошо?

— У меня есть информация, которая вас интересовала.

Я едва не похлопал по конверту в кармане и не сказал: «У меня тоже». Но он сел.

Больше всего мне не хотелось, чтобы Брендан видел, что я снова пью, причем с утра пораньше. Все пошло в помойку. Подошел портье и вроде бы удивился, заметив, что я не один. Взгляды всех присутствующих скрестились на подносе с напитками. Прежде чем я успел начать сочинять какое-то идиотское оправдание, Брендан попросил:

— Мне то же самое.

Портье смутился и спросил:

— Что-то празднуете, ребятки?

— Неси выпивку, понял? — рыкнул Брендан.

Портье отошел, и я спросил Брендана:

— Это вы всерьез?

Он кивнул, и я попытался еще раз:

— Вы пьете?

Он уставился на меня и проговорил:

— Не думаю, что вы имеете право читать мне мораль.

— Да нет… Я просто удивился.

Вернулся портье. Брендан положил на поднос пару мятых банкнот, при этом сказав:

— Сдачу оставьте себе.

Если портье и почувствовал благодарность, то он это ловко скрыл. Брендан схватил рюмку, осушил ее и залпом выпил почти всю кружку пива. Затем откинулся в кресле, закрыл глаза и произнес:

— Очень даже неплохо.

Кто я такой, чтобы спорить? Я обошелся со своей выпивкой аналогичным образом, но глаза закрывать не стал. Мне нравится наблюдать, как это происходит. Возникает дикая тяга к никотину. Вы открываете дверь одному пороку, и все остальные галопом следуют за ним. Брендан сунул руку в карман куртки и достал пачку «Мейджер». Мои любимые гвозди в гроб. Им сделал отличную рекламу в фильме «Крэкер» Робби Колтрейн.

Флад вытряхнул одну сигарету, достал коробку спичек и закурил.

— Не угостите? — подал я голос.

Брендан, окутанный дымом, согласно кивнул. Сигарета показалась мне какой-то странной, и первые несколько затяжек были ужасными. Я затушил ее. Флад ехидно ухмыльнулся.

— Нормально для начала. Первая кажется дерьмом, но вы и оглянуться не успеете, как закурите.

Я спорить не стал. Доказательством служило мое жалкое существование. Я немного выждал и спросил:

— Что случилось, Брендан?

Он глубоко вздохнул:

— Монастырь Магдалины — вот что случилось.

Я не стал его торопить, расспрашивать, и в конечном итоге он пригладил волосы пальцами и начал:

— Я нашел одну женщину в Клададе, ей около семидесяти, она там была в заключении. Сначала она не хотела об этом рассказывать, но, когда узнала, что я хожу на молитвенные собрания, согласилась поговорить. Первое, что вы должны понять, — она совершенно запугана. Прачечная уже много лет закрыта, но не для нее. Там была женщина, которую звали Люцифером, простая служащая, нанятая монахинями себе в помощь. Она была настоящим дьяволом, била девушек, брила им головы, утверждая, что они вшивые.

Флад помолчал, закурил следующую сигарету, и я заметил, что его руки дрожат. Он посмотрел на меня:

— Представляете себе, как можно избавиться от нательных вшей?

— Нет, не представляю.

— Я тоже понятия об этом не имел, но теперь уже никогда не забуду. Вы погружаете человека в кипящую воду и вливаете туда карболку. Тут надо быть осторожным, иначе сожжете человека заживо. Наверное, жжет ужасно. Люцифер была большим специалистом и обожала эту процедуру. Она оповещала девушек об этом заранее, чтобы они вели себя примерно и боялись. Не все девушки были незамужними матерями. Некоторых помещали в монастырь родители за непослушание. В то время тотальной нищеты так освобождались от лишнего рта.

— Моя свидетельница помнит двух девушек, — продолжал Флад, — которые дружили. Одна попала в монастырь из-за нежелательной беременности, а вторую просто обвинили в воровстве. Люцифер получала особое наслаждение, мучая эту пару, говорила им, что Господь отказался от них и им остается только вера. Люцифер систематически пыталась настроить подружек друг против друга. Одной из них она тупыми ножницами отрезала косы, а другой запрещала мыться, и от девушки ужасно воняло. Этих девушек поддерживала только их дружба, больше ничего у них не было, никакого будущего, только каждодневные страдания. Разделить их означало приговорить их к смерти. Но Люцифер пошла еще дальше. Она уверила одну из подруг, что другая предала ее. Девушка по прошествии нескольких дней повесилась. Вторая, которую Люцифер не оставляла в покое, выпила в прачечной отбеливатель. Если вы видели кого-нибудь, выпившего эту гадость, может быть, когда служили в полиции, то вы знаете, что смерть наступает после нескольких дней жутких мучений. Она умирала пять дней в ужасных условиях, а Люцифер без конца рассказывала ей про адское пламя, на котором уже поджаривается ее приятельница и в которое подбрасывают дрова в ожидании ее прибытия.

По его лбу тек пот. Он повернулся, снова взглянул на меня и спросил:

— Знаете, кем были эти два невинных создания?

— Нет.

— Мученицами, настоящими мученицами, умиравшими в агонии ради любви. Мученицы святой Магдалины. И если я, мать твою, еще во что-то верю, я стану молиться за их бедные души. Клянусь, я каждую ночь вижу их во сне. Эти монахини из монастыря, знаете, почему они их так люто ненавидели? Правда, это мое личное мнение, но мне кажется, я прав. Потому что эти девушки испытали то, чего монашкам никогда не испытать, — секс или, если хотите, любовь…

Брендан добавил:

— Мне надо еще выпить, но не думаю, что смогу вынести этого портье еще раз.

Он встал и ушел. И я не знал, вернется ли он.

Он вернулся с подносом, заставленным выпивкой. Хватило бы на небольшую команду регбистов. Я заметил:

— Дорогое удовольствие.

Брендан тяжело сел и сказал:

— Это всего лишь деньги, так что мне это по фигу.

Я никогда не слышал, чтобы он ругался. Ведь он посещал молитвенные собрания, где все говорили на языке Господа. Он порицал меня, даже если я чертыхался. Он выпил еще стакан, рыгнул и проговорил:

— Я в глубокой жопе.

— Вот как.

Я хотел добавить, что и моя от меня ушла, но понимал, что он не ищет товарищей по несчастью, поэтому подождал. После паузы Флад сказал:

— Она поехала в Англию, потом вернулась. Она в доме, но со мной не разговаривает.

Я попытался найти слова утешения, но потерпел неудачу. Он продолжил:

— После того как я ушел из полиции, я совсем растерялся. Вы знаете, как это, Джек.

Я кивнул.

— Я мог, как и вы, Джек, начать пить, но я спасся. Господь заговорил со мной. Пустота внутри меня заполнилась.

Брендан замолчал, выпил еще.

Тогда я спросил:

— Вы были счастливы?

— Счастлив! Да я был в экстазе. Как будто постоянно под кайфом.

Брендан сделал еще несколько глотков, затем добавил:

— Но в последнее время, наблюдая за всеми жизненными кошмарами, за постылой, тяжелой, ежедневной каторгой, какой является жизнь многих людей, я почувствовал, что вера моя стала ослабевать. Меня нашли, а теперь я снова потерялся. Как можно верить в Бога, позволившего этим девушкам умереть?

Я взял вторую сигарету и убедился: она пошла гораздо легче. Я сказал:

— Возможно, это просто такой этап… и наша вера вернется.

Он резко тряхнул головой, едва не плюнул:

— Нет, с этим покончено. Эта группа, в которую я ходил, просто банда лицемеров.

Гнев накатывал на него волнами.

— И еще этот монастырь, куда я полез по вашей просьбе. Во имя религии с этими несчастными женщинами обращались хуже, чем с рабынями. Мой вам совет, бросьте это дело. Оно и вас зацепит.

Я достал оставленный Кэти конверт, открыл его и прочитал на листке бумаги:

Рита Монро.

Нъюкасл-роуд, 17.

Ни номера телефона, ни упоминания о найденных родственниках. Прежде чем я успел поделиться с Бренданом новостями, появился человек в утреннем костюме и произнес:

— Джентльмены, боюсь, вам придется перейти в какое-нибудь другое место.

Брендан поднял глаза. Он был пьян и воинственно настроен.

— Кто ты такой, мать твою? — Он икнул. — И где ты добыл этот гребаный костюм?

— Пожалуйста, я вынужден попросить вас говорить тише. Гости нашей гостиницы не привыкли к столь раннему… энтузиазму.

Брендан встал и заорал:

— Мы когда-то были… полицейскими!

Я схватил его за руку:

— Пойдем, я знаю другое место.

Флад замахнулся на управляющего, но тот уклонился, и мне удалось выволочь Брендана на улицу. Свежий воздух его взбодрил, он споткнулся и пробормотал:

— Может быть, кофе.

— Хорошая мысль.

Я вернулся с ним в свою гостиницу. Усадил его в кресло.

Подошла миссис Бейли.

— Что с ним случилось? — поинтересовалась она.

— Плохие вести.

— Понятно.

На самом деле ничего ей не было понятно. Перед ней был просто пьяный в стельку мужик.

Я просительно сказал:

— Если бы немного кофе… Потом я поймаю такси.

Миссис Бейли еще раз взглянула на Брендана и удалилась.

Тот подал голос:

— Мы в Дублине?

— Что?

— Шучу. Я совсем не так пьян.

— Тут дело не в выпивке — в необходимости.

Мне показалось, что он слегка оклемался. Кофе все не приносили.

— С тобой все будет в порядке? — Я положил руку ему на плечо.

— А ты как думаешь, Джек?

Мне пришла в голову ужасная мысль, и я быстро проговорил:

— Брендан, послушай, ты ведь не станешь делать никаких глупостей?

Он повернулся, посмотрел на меня:

— Ты имеешь в виду — покончить с собой?

Я кивнул, и он изрек:

— Второй круг ада Данте предназначен специально для самоубийц.

— Это ответ?

Он коснулся моего плеча:

— Джек…

— Я хочу, чтобы ты дал мне слово.

Он не ответил. Тут подошла миссис Бейли и сообщила:

— Я вызвала такси.

Брендан встал:

— Похоже, наша встреча подошла к концу.

— Я могу поехать с тобой, составить тебе компанию.

— Нет, со мной все будет нормально, — заверил он и ушел.

Стоявшая у меня за спиной миссис Бейли пояснила:

— Я про кофе не забыла, но он бы только его пробудил, а трезвым не сделал.

Я не знал, что ей ответить. Во всяком случае, приличный ответ не приходил в голову. Я поднялся в свою комнату, свалился на постель и мгновенно отключился.

Во сне я ходил в магазин «Живаго рекордз». Работал, разумеется, Диклан, который продал мне полный каталог снов. Кошмарная жуть. За прилавком стояла девушка с обстриженными волосами. Она спросила меня, где достать отбеливатель. Когда сон уходил, я могу поклясться, что ясно слышал, как Стайп поет «Я теряю свою религию».

* * *

Разница между алкоголиком и запойным пьяницей в том, что алкоголик считает свои недостатки истинными, а достоинства фальшивыми.

Запойный пьяница держит свои достоинства при себе и уродует других своими недостатками.

Фил Кеннеди. «Где я сейчас, когда я себе нужен?»

~ ~ ~

Следующие несколько дней были настоящим адом. Жуткое похмелье. Провел я эти дни, в основном лежа поперек кровати. И постоянно виски и пиво взывали ко мне: «Иди к нам, мы тебя вылечим».

Да уж.

На каком-то этапе я очнулся с петлей из простыни вокруг шеи. На комоде стояла маленькая фотография. У меня что, галлюцинации? Я дважды моргнул, но фото не исчезло. Я медленно приблизился. На снимке был запечатлен мужчина в дешевом костюме из твида, с явными следами страданий на лице. Внизу фото стояла подпись: «Мэтт Талбот».

Я перевернул фотографию изображением вниз и снова залез в постель. Когда я очнулся в следующий раз, фотография исчезла. Я никогда не посмею спросить про нее у Джанет. Если не она виновница, то… КТО?

На третий день я был слаб, как котенок. Но принял душ и надел чистую одежду. Меня сдувало ветром с тротуара. Мой мозг зациклился на виски. Я направился в кафе на Проспект-хилл. Заказал яичницу, тост и чай. Столик плыл перед глазами. Я весь был в поту. Может быть, если мне удастся поесть…

Несколько месяцев назад, когда я занимался предыдущим делом, я здорово злоупотреблял кокаином. Но кокаин кончился, и я запаниковал. Кэти еще со времен своей панковской поры знала всех торговцев наркотиками. Я нагло воспользовался нашей дружбой и заставил ее дать мне адрес. Это сильно повредило нашим отношениям, но кокаину плевать на дружеские чувства.

Я нашел этого «Стюарта» и получил то, что хотел. Он был далеко не типичным торговцем. Жил в аккуратном домике недалеко от колледжа и больше напоминал банкира, чем наркодилера. Стюарт держался тише воды, ниже травы, и это приносило ему успех и избавляло от неприятностей.

Я отодвинул завтрак, не мог есть. Официантка забеспокоилась:

— Что-то не так?

Но дело было не в еде. Я даже чай не мог пить.

— Нет… Неважно себя чувствую.

Она одарила меня материнской улыбкой:

— Наверное, желудочный грипп, сейчас весь город болеет.

Я пошел к каналу, причем меня бросало то в жар, то в холод. Я взмолился, чтобы Стюарт оказался дома. Постучал, подождал и, когда тот открыл, проговорил:

— Стюарт, не знаю, помните ли вы меня.

Он прищурился:

— Приятель Кэти… не подсказывайте… вы Джон Тейлор.

— Джек.

Тут возникает интересный вопрос: а надо ли вам, чтобы торговцы наркотиками помнили, как вас зовут?

— Проходите, — пригласил Стюарт.

В доме было идеально чисто, как в витрине. На хозяине были выглаженные брюки, белая рубашка, свободно повязанный галстук. Он предложил мне сесть и спросил:

— Чай, кофе, лекарства?

— Сигареты случайно не найдется?

Я почувствовал уже забытое было томление. Стюарт сдержанно рассмеялся и сказал:

— Только в магазине на углу. Я не разрешаю курить в доме.

И разумеется, на стене висело объявление:

У НАС НЕ КУРЯТ

Я заметил:

— Вы шутите.

— Это дурная привычка.

— Стюарт, да будет вам… вы же наркотиками торгуете.

Он поднял палец:

— Я бизнесмен. Сам никогда не употребляю.

— Довольно гибкая система моральных ценностей, приятель, вы не находите?

Стюарт развел руки:

— Мне годится. Но я не думаю, что вы заглянули, чтобы поговорить об этических принципах, ведь так?

— Конечно, вы правы. Мне нужны сильные транквилизаторы. У меня ломка.

Он наклонил голову, напомнив мне врача, и спросил:

— Чем вы пользовались… вернее, чем злоупотребляли? Я тут путаюсь в терминологии.

— А я нет. Злоупотреблять — значит дойти до ручки.

— Понятно. Я запомню разницу. Извините меня.

Стюарт отправился наверх. Если бы я приметил бар с напитками, то обязательно ими «злоупотребил». Хозяин вернулся с кейсом и посмотрел на меня:

— Сколько вы собираетесь потратить?

— Сколько потребуется.

Широкая улыбка, все ради денег, никакого юмора. Стюарт выложил на стол шеренгу маленьких бутылочек:

— Обратите внимание, здесь красные, синие, желтые и черные капсулы.

— Вижу.

— Красные — сильное болеутоляющее, желтые — средние по силе транквилизаторы, синие — кваалюды, а черные…

Он с восхищением вздохнул и продолжил:

— …Черные красотки!

Я попросил:

— Воды можно?

— Сейчас?

— Нет, в следующий вторник. Будет вам.

Когда Стюарт вышел за дверь, я отвинтил крышку с бутылочки с красными таблетками и всухую проглотил две из них. Хозяин вернулся с водой, и я выпил ее залпом, продемонстрировав трясущиеся руки.

— При употреблении этих таблеток требуется осторожность, — предупредил он.

— Вы — как правительство, уведомляете об опасности для здоровья.

Стюарт достал маленький калькулятор, произвел вычисления и показал мне результат.

— Бог мой, тут нужны мощные транквилизаторы… — Я присвистнул и выложил на стол деньги.

— Покупателю, который платит наличными, я добавлю кое-что необычное, — сообщил Стюарт.

— Надеюсь, вы шутите.

Он вытащил маленькую коричневую бутылочку:

— Что вы знаете о ГХБ?

— Гибель, хана, болезнь? — предположил я.

— Не в том смысле, что вы подразумеваете. Этот наркотик еще называют «жидкостью Е», болеутоляющее средство. Через двадцать минут он начинает воздействовать на ваши движения, зрение и разум. Сомнения, стыд, одежда, самоконтроль — все исчезает. Хотите знать, как они на это средство наткнулись?

Глаза Стюарта горели лихорадочным огнем. Я понял, что фармакология — его слабое место. И кивнул:

— Валяйте рассказывайте.

— Впервые этот наркотик произвели в качестве синтетического средства для анестезии и для обезболивания родов. Он расслабляет мускулы. Увы, в Америке его запретили, потому что он вызывает судороги. Затем его соединили с рогипнолом. Его преимущество — утренний эффект. Вы остаетесь бодрым и деятельным.

— Мне уже нравится.

Стюарт поднял бутылочку:

— Теперь об опасности. Если спутаете дозу, можете впасть в кому. Если принимать правильно, получите эйфорию и либидо. Слушайте внимательно… вы меня слушаете?

Те две таблетки, которые я выпил, еще не могли начать действовать, но мне явно становилось лучше.

— Я весь внимание… — Я снова кивнул.

— Ладно. Правила таковы: всегда принимайте правильную дозу. Между дозами должен быть интервал не менее сорока минут. Поставьте кого-нибудь в известность насчет того, чем вы занимаетесь. Ни в коем случае не садитесь за руль.

— Понял.

— Уверены?

— Ну да.

Стюарт положил бутылочку рядом с остальными. Затем сел и внимательно посмотрел на меня.

Я вскинул брови:

— В чем дело?

— Вы знаете, Джек… вы не возражаете, если я буду звать вас Джек?

— Это мое имя, только не затрепите его.

Его глаза вспыхнули, и он сказал:

— Не подсказывайте… Роберт де Ниро и Эд Харрис в… черт, как же назывался фильм?

Таблетки уже действовали вовсю, и хозяин мне даже начал нравиться. Я и сам не мог вспомнить название фильма, только мило улыбнулся. Стюарт продолжил:

— Ладно, надо подождать, я обязательно вспомню. Короче, я хотел сказать, что, несмотря на ваш острый язык, а этого ужу вас не отнимешь, я начал испытывать к вам симпатию.

Я уже был почти на седьмом небе, поэтому с улыбкой произнес:

— Рад слышать.

Стюарт поднялся:

— Вот что я сделаю.

Я ждал. Черт, я чувствовал себя так хорошо, что мог прождать неделю.

— Я вас, пожалуй, викну.

Я не знал, это что-то сексуальное или я неправильно расслышал. Он пояснил:

— Викодин — болеутоляющее средство, выдается по рецептам. Именно из-за него Мэттью Перри так долго торчал в реабилитационной клинике.

— Кто?

— Вы не смотрели «Друзей»?

— Я смотрел «Баффи».

Он отмахнулся:

— Это любимый наркотик репперов, рокеров и тому подобное. У Эминема яйцевидная татуировка на руке. Он даже поместил графическую схему викодина на обложку одного из своих альбомов.

Я совсем перестал успевать за ним, хотя и чувствовал себя превосходно.

Стюарт снова продолжил тему:

— Один американский психолог описал среднестатистического потребителя викодина как сегодняшнего экономического победителя — ловкого, решающего все проблемы, гибкого. Невероятно трудно его достать, но я вскоре ожидаю поставку и запишу вас в список желающих.

— Спасибо, Стюарт.

Он посмотрел на меня, и я понял, что пора уходить.

Я встал, подавив желание прокатиться на каблуках.

— Не пропадайте, Джек, следите за поставками.

— Понял.

Он сложил мои покупки в пакет из «Макдоналдса» и проводил меня до двери. Чтобы порадоваться тому, что я могу ходить, не испытывая боли, я направился в гостинцу «Ривер». Нигде поблизости реки не наблюдалось, да и до канала было не меньше двух миль. Я был здесь всего один раз. Когда я сел у окна, ко мне подошла девушка лет двадцати.

— Как дела? — с улыбкой спросила она.

— Отлично.

— Что принести?

— Кофе.

Мне не требовалось выпить, я и не хотел — наслаждался действием наркотика. Рядом сидел мужчина с книгой. Он поднял голову и кивнул.

Вновь обретенное дружелюбие заставило меня произнести:

— Что вы читаете?

— «Пальто убийцы».

— Детектив?

— Господи, нет же. Это антология дневников. Вы можете прочитать одну запись за какой-то день. Самых разных людей, от Пепиз до Вирджинии Вулф.

— Нравится?

— Замечательно. Я пропустил несколько дней, так что сейчас получаю наслаждение, догоняя.

И тут я вспомнил про Риту Монро. Я порылся в карманах и нашел ее адрес. Так, это практически рядом. Выйдя на улицу, я ощутил новый прилив эйфории. Я прошелся мимо больницы.

Найти дом не составило труда. Прошедший мимо францисканский монах гневно взглянул на меня, и я решил, что ему не понравился пакет с символикой «Макдоналдса». В последний раз я разговаривал с францисканцем около аббатства. Рядом с кафе. Я зашел в церковь, чтобы зажечь свечу. С детства усвоил, что свеча — это молитва в действии.

Однажды мне помогло.

Все люди, которых я больше всего любил и с которыми хуже всего обращался, умерли и лежат на кладбище Рахун. В Ирландии посещение могил считается делом чести, священной традицией. В смысле, разве у англичан есть Кладбищенское воскресенье?

Не стану спорить.

Я скверно исполняю свои обязанности. Хожу туда все реже и реже. Не могу даже сказать, что хотел, как лучше, потому что ничего я не хотел, ни тогда, ни сейчас. И вот я украдкой расплачиваюсь. Отсюда свечи, нечто вроде готового возмещения. Один из моих самых любимых авторов детективов, Лоуренс Блок, написал четырнадцать романов про Мэтта Скаддера. Герой, безнадежный алкоголик в первых книгах, становится к концу вылечившимся алкоголиком, цитирующим святого Августина. Мне ранние романы нравятся больше. Если Мэтту в руки попадали какие-либо деньги, он их тут же раздавал. Любой церкви, но католикам доставалось больше всего.

Я положил деньги в ящик для пожертвований на выходе и стоял у церкви, и тут появился монах. Его голые ноги в открытых сандалиях покраснели от холода. Он пояснил:

— Полезно для кровообращения.

— Верю на слово.

Он внимательно всмотрелся в меня. Так же делают полицейские. Это не унижает, но где-то близко.

— Вы не из этого прихода, — заключил монах.

— Нет, из прихода святого Патрика.

Он нахмурился и спросил с явным недовольством:

— С чего это вдруг вы решили посетить нас сегодня?

Мне очень захотелось послать францисканца куда подальше, но я сдержался. Он ведь был без носков.

Поэтому я сказал:

— Я шел мимо.

К этому времени меня уже не пускали во многие пабы. Не хотелось думать, что к ним присоединятся церкви. Разговаривать со священниками довольно просто. Ничему не удивляйтесь. Они не живут по обычным правилам. И этот парень не исключение.

— Знаете, каких двух мужчин я больше всего уважаю? — продолжил вопрошать монах.

На секунду я испугался, что он запоет песню Дона Макклина, где есть такие слова: «Отец, Сын и Святой Дух». Я попытался изобразить интерес:

— Кого?

— Чарльза Хоги и Имонна Данфи.

— Странные приятели. Я скорее бы подумал о святой Франциске.

Подъехала машина, и монах сказал:

— Мое такси.

Все это промелькнуло у меня в голове, пока я звонил у дверей Риты Монро. Дом был чистеньким, аккуратным, приличным. В два этажа, явно чистые занавески. «Осталась привычка с тех лет, что она провела в прачечной», — подумал я. Дверь открылась. Передо мной стояла высокая, худая женщина; волосы стального цвета она стянула в тугой узел на затылке. Наверное, ей лет семьдесят, решил я, но сохранилась она прекрасно. На лице почти нет морщин. Остались даже следы былой красоты. Одетая в белое с ног до головы, она вполне сошла бы за санитарку.

— Да?

— Рита Монро?

— Да.

— Я — Джек Тейлор. Мне…

— Вы полицейский?

— Да.

— Входите.

Рита Монро провела меня в скупо обставленную гостиную. Там были тысячи книг, аккуратно расставленных в каждом подходящем месте, — ничего, кроме книг.

— Мне нравится читать.

— Мне тоже.

Она как-то странно взглянула на меня, и я поспешил добавить:

— Полицейские тоже читают, знаете ли.

Хозяйка взглянула на мой хрустящий пакет и с удивлением спросила:

— Вы принесли с собой ваш ленч?

Какого черта. Врать так врать. Я сказал:

— Мы не всегда имеем возможность нормально поесть.

Мне никогда не приходилось встречаться с сержантом морской пехоты, занимающимся муштрой, но я мог хорошо себе его представить. У Риты Монро был именно такой взгляд.

— Я думала, они пришлют офицера в форме, — заметила она.

Надо сосредоточиться. Она считала, что я полицейский в гражданской одежде. Я решил действовать по наитию и произнес:

— Миссис Монро.

— Мисс.

— Простите.

— Если вы не знаете, замужем ваша собеседница или нет, то правильно будет обращаться к ней «мисс», — вразумила меня Рита Монро.

При этом вид у нее был абсолютно глупым, так что я едва не заорал: «Старая дева!»

Но я изобразил на лице заинтересованное выражение и проговорил:

— Мисс Монро, не могли бы вы мне объяснить своими словами… почему вы нас вызвали?

Глубокий вздох. Единственная женщина на земле, умеющая вздыхать так многозначительно, как моя матушка. По правде сказать, я с трудом видел в этом существе «ангела святой Магдалины». Но Билл был так уверен в ее милосердии. Она сказала:

— Уже в третий раз ко мне вламываются.

Потом помолчала и спросила:

— Вы не собираетесь ничего записывать?

В самом деле.

Я постучал себя по лбу:

— Я запомню.

Рита Монро явно не поверила, поэтому я заторопился:

— В трех случаях, вы говорите?

— Да, и один раз среди белого дня.

Она с отвращением поморщилась и сообщила:

— В последний раз… они нагадили на ковер.

Ощущая действие таблеток, я едва не сказал: «Обделаться можно». Но вместо этого произнес:

— Очень неприятно. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

Рита Монро щелкнула зубами. Очень неприятный звук.

— Кто-то из особняка, вне сомнения.

— Мисс Монро, особняков много, нельзя ли конкретнее?

Теперь я уже явно ощутил ее раздражение. Она огрызнулась:

— Перестаньте! Как будто есть какой-то другой.

— Понятно.

Если она не собиралась называть имен, то я уж точно. Я попытался изобразить задумчивость. Как будто взвешивал слова хозяйки.

На самом деле ничего подобного.

— Я напишу подробный отчет, — произнес я после паузы.

Она уперла руки в бедра и ехидно сказала:

— Иными словами, вы не будете ничего делать.

Я встал, подумав при этом: «Могла бы хоть чаю предложить».

Тут она приложила руку ко лбу и охнула.

Можно было подумать, что она вот-вот грохнется в обморок. Я подвел ее к креслу, усадил. От нее пахло карболкой или еще каким-то дезинфицирующим средством. Я спросил:

— Вам что-нибудь дать?

— Рюмку шерри. Там, на кухне, в ящике над плитой.

Я отправился на кухню, которая тоже оказалась стерильно чистой.

Нашел шерри, стакан для воды, налил добрую порцию напитка, сам отпил глоток и подумал: «Господи, до чего же сладко».

Сделал еще глоток. Ужас до чего приторно.

Я понес стакан в гостиную. Старая женщина взяла его обеими руками, деликатно отпила и тихо проговорила:

— Я должна извиниться. У меня недавно случилось большое несчастье. Если бы…

Если бы я был внимательнее, если бы не был под действием химии, если бы я был больше полицейским, если бы вместо головы у меня не была задница…

Я бы ее расспросил. Может быть, даже узнал имя и, видит Бог, предотвратил бы кучу несчастий.

Вместо этого я спросил:

— Теперь все в порядке?

У хозяйки уже был более нормальный цвет лица. Она почти улыбнулась:

— Вы были очень добры.

Явно чуждый ей тон. Ей нелегко было быть благодарной, состояние это было для нее неестественным.

— Вам ничего больше не надо? Может быть, позвать кого-нибудь?

— Нет, звать некого.

Если вы такое слышите, то обычно начинаете жалеть собеседника. Но я не мог заставить себя испытать к Рите Монро жалость. Честно говоря, она вызывала у меня отвращение. Больше всего мне хотелось убраться из ее дома куда-нибудь подальше. Я решил, что шерри, добавленное к наркотикам, лишило меня способности выносить здравые оценки. Поэтому я сказал:

— Тогда я пошел.

Хозяйка молчала, когда я уходил. Я подумал было, не стащить ли мне несколько книг, но не хотелось трогать ничего из того, что принадлежало Рите Монро. Пока я шел мимо университета, я представлял, как она сидит, сгорбившись, в кресле, рядом одинокий стакан с шерри и абсолютная тишина в доме. Я должен был испытывать восторг или хотя бы облегчение от того, что я теперь избавился от Билла Касселла.

Ничего подобного.

Единственная мысль в моей голове сфокусировалась на пинте «Гиннеса», которую я выпью максимум через пять минут.

* * *

Позвонить Питеру Мейлеру?

Не стоит. Вылечившись от алкоголизма, он приобрел другое пристрастие. Он пристально всматривается в ваши глаза, и даже пустое начало разговора заставляет его непрерывно кивать.

Я виню в этом групповую терапию.

Найджел Уильямс. «Сорок с чем-то»

~ ~ ~

На следующий день, будучи слегка под кайфом, я вполз в паб «У Нестора». Джефф говорил по телефону и махнул мне рукой. Что это было… он меня выгонял?.. запрещал вообще приходить?.. что? Часовой покрутил свою полупустую кружку и заявил:

— Второй случай болезни пустой болтливости на севере.

— Верно.

Я не хотел с ним связываться, поэтому больше ничего не сказал. Джефф закончил разговор и посмотрел на меня:

— Джек, что тебе принести?

Свой вопрос он произнес с большим беспокойством.

Если ты в глубокой жопе, а к тебе относятся душевно, подумай, прежде чем говорить.

— Хорошо бы кофе, — выдавил я.

— Несу. Садись. Я принесу кофе на столик.

И принес.

Весьма зловеще.

Я сел, вынул из кармана нераспечатанную пачку своих любимых сигарет, надорвал ее. Я вел себя так, будто никогда и не бросал курить. Подошел Джефф и поставил кофе на столик. Как обычно, на нем были черные джинсы, сапоги и черный жилет поверх рубашки с длинным рукавом в дедушкином стиле.

— Ты о том студенте слышал? — спросил Джефф.

— Каком именно?

— Которого застрелили на Эйр-сквер.

— Ну и что?

— Сегодня похороны.

— Вот как

— Я говорю это потому, что к нам наверняка завалится толпа, а ты, я знаю, не любишь, когда слишком много народу.

— Это точно.

Как я уже говорил, у меня вместо головы задница. Если бы я пошел на похороны, то давно бы знал все ответы.

Я встал. Джефф включил магнитофон, и я смутно расслышал, как женщина поет блюз. Не столько поет, сколько его переживает. Я спросил:

— Кто это?

— Ева Кэссиди. Альбом «Золотые поля».

— Блеск, если она когда-нибудь будет петь в «Ройсине», я там обязательно буду.

— Это вряд ли.

— Почему?

— Она умерла от рака. Ей было всего тридцать восемь лет.

— Жуть.

Я допил кофе и вышел.

Выглянуло солнце, во врата небес стучалась весна. Пьянчуги, тусовавшиеся у туалетов, хором крикнули:

— Гад!

— Я?

У фонтана рядом с памятником Пэдрегу О'Конору сидели три девушки-подростка. Как обычно, какой-то придурок бросил в фонтан краску, и над их головами поднимался цветной калейдоскоп. Они пели: «Ты возвращаешь меня к жизни».

Номер один, «Этомик Киттен», верхняя строчка британского чарта.

Они допели песню, и я присоединился к аплодирующей толпе.

Молоденькая девушка подергала меня за рукав и с надеждой спросила:

— Вы не Луи Уолш?

— Я? Нет, уж простите.

Она сникла. Я поинтересовался:

— Почему вы так решили?

— Потому что вы старый.

Я мог просто позвонить Биллу и сказать: «Я ее нашел. Вот адрес».

Где там, это не для меня.

Если бы я позвонил, то, возможно, все на этом бы и закончилось.

А может, и нет.

Но я затаил на Билла зло. Давненько меня не сжигали столь сильные эмоции. Я подпитывал свою ненависть, вспоминая ощущение дула у своего виска. Тогда руки сжимались с такой силой, что ногти впивались в ладони. Зубы стискивались так, что становилось больно.

Я получал от этого удовольствие.

Любовь и ненависть при всей своей противоположности делают одно дело: заряжают тебя. Приводят в действие твои мозги. Разумеется, я знаю: чем ярче свет — тем эффектнее падение. Ничто так ярко не освещает небо, как падающие звезды. Я сидел у себя в комнате, чистил свой «хеклер и кох». Правду говорят, оружие — замечательный уравнитель. Разве не так?

В голове моей звучал 136-й псалом. «Бони М» когда-то использовала часть его в своем хите. Но это было давно, тогда еще полиция была смыслом моего существования. В этом псалме поэт умоляет осчастливить его, разрешив убивать детей своих врагов. Музыка так и призывает к кровавому мщению.

Разумеется, если вы до сих пор еще слушаете «Бони М», вам уже никакое лекарство не поможет.

Было на редкость легко найти телохранителя Билла, того самого, кто привел меня к нему и смеялся над моим унижением.

Я уселся недалеко от паба «У Свини» и отмечал время, когда он уходил и приходил. У него был точный распорядок дня. Оставалось решить, когда достать его. На Нева придется потратить еще денек. Тут мне понадобится время.

Чтобы отпраздновать легкость данного мероприятия, я отправился в новый паб, новый для меня, во всяком случае. «У Максвиггана», недалеко от Вуд Кей. Даже по названию — приличное заведение.

В Бруклине растет дерево.

И «У Максвиггана» тоже.

Я не шучу. Прямо за баром большое, крепкое дерево. Такое можно увидеть только в Ирландии. Не рубите дерево, но постройте кабак Мне он сразу понравился. Огромное помещение. Я пристроился у дерева. Только успел сделать пару глотков «Гиннеса», как ко мне подошла женщина. Я подумал: «Ну и паб».

Тут я заметил маленькие жемчужные серьги. Она служит в полиции.

Конечно, такие серьги носят не только женщины-полицейские, но полицейские предпочитают их носить, как бы говоря: «Ладно, я служу в полиции, но я еще и женщина».

Лет ей было примерно за тридцать, когда скрыть возраст еще помогает макияж Симпатичное лицо, очень темные волосы и крепкая линия челюсти. Женщина посмотрела на меня:

— Джек Тейлор.

Учтите, не спрашивала — утверждала.

Я спросил:

— Могу я подать жалобу?

— Сесть позволите?

— Если будете себя хорошо вести.

Тень улыбки.

— О вашем языке я наслышана, — заметила незнакомка.

По-английски она говорила, как воспитанники Гэлтэчта. Там у них это второй язык. Они не говорят на нем свободно.

Я попытался угадать:

— Коннемара?

— Фарбо.

— И о моем языке вы слышали от… дайте подумать… старшего инспектора Кленси.

Женщина нахмурилась и покачала головой:

— Нет… от других… не от него.

Она была хорошо одета, но ничего выдающегося. Синий свитер с белым воротником, темно-синие джинсы и новенькие кроссовки. Ничего от модельеров, скорее от «Пенни», чем от «Гуччи». Одежда ношеная, но в отличном состоянии. «Наверное, как и ее жизнь», — подумал я. Она никогда не достигнет командных высот.

Незнакомка спросила:

— Как вы догадались, что я из полиции?

— Сам был полицейским.

Она широко улыбнулась, и эта открытая улыбка совершенно изменила ее лицо. Теперь оно выражало одновременно ехидство и радость в лучшем их варианте.

— Я в курсе, — заметила женщина.

Она пила что-то апельсиновое с большим количеством льда. Передо мной сидела умненькая девочка. Пить можно в выходные, да и то не перебирать. Я поинтересовался:

— Что желаете?

— Поговорить.

Пришла моя очередь улыбаться, но уже без ехидства и радости, зато так, как меня учили в Темплморе.

— О чем?

Она взглянула через плечо, и я подумал: «О чем? О кокаине, таблетках, выпивке?»

— О монастыре Святой Магдалины.

Я с удивлением произнес:

— Вот как.

— Вы тут многого не знаете. Я могу помочь.

Я основательно приложился к своей кружке, почувствовал, как пиво гладит мой желудок.

— И зачем вам это нужно? — Я посмотрел незнакомке прямо в глаза.

На мгновение по ее лицу пробежала тень, потом она ответила:

— Потому что это будет правильно.

Я допил пиво и спросил:

— Вам что-нибудь взять?

— Нет, спасибо.

— Как вас зовут?

— Брид… Брид Ник ен Иомаре.

Я не сразу это переварил, пришлось в уме заняться переводом.

— Ридж… правильно?

Женщина с отвращением взглянула на меня:

— Мы не употребляем английский вариант.

— Почему это меня не удивляет? — Я встал и добавил: — Терпеть не могу выпить и бежать.

— Вы уходите?

— Ничего странного в том, что вы работаете в полиции.

— Но разве вы знаете, что тетка старшего инспектора Кленси была монахиней в прачечной монастыря Святой Магдалины?

Я попытался скрыть изумление.

— Видите, вам полицейские не без пользы, — ухмыльнулась Брид Ник ен Иомаре.

— Милочка, мне давным-давно ничего уже не надо от полиции.

— Вы делаете ошибку.

— Поверьте мне, тут я большой специалист.

* * *

С ее точки зрения, подобные неприятности напрямую связаны с интеллектом пострадавшего. Насилию подвергаются те люди, у которых, в отличие от нее, не хватает здравого смысла, чтобы его избежать.

Луиза Даути. «Медовая роса»

~ ~ ~

Спустя два дня я был в стельку пьян, но наркотиков не принимал. Двойная доза таблеток уводила меня так далеко, что я даже не вспоминал про мантру. Весна разгулялась на всю катушку, и, несмотря на прохладный ветер, люди ходили в рубашках с коротким рукавом. На мне была полинявшая футболка. Она такая не специально, я просто ее неправильно постирал. Женщины много лет подряд объясняли мне, что нельзя смешивать при стирке белье разного цвета. Я послушно записывал указания. Затем эта бумажка попадала в стиральную машину.

В результате когда-то великолепная белая футболка пообщалась с чем-то синим и, да простят меня женщины, розовым.

Как и в жизни, белый цвет сражение проиграл.

Единственным плюсом было то, что почти исчезла надпись. Когда-то на футболке можно было прочесть:

Я БЫЛ ПОЛИЦЕЙСКИМ,

ТЕПЕРЬ Я МЕРЗАВЕЦ.

Я сидел на бортике у фонтана. Справа — памятник Пэдрегу О'Конору. Он снова обрел голову. Ну да, его обезглавили, и голову переправили в Северную Ирландию. В конце концов виновных поймали, голову вернули.

Алкаши были в полном сборе и распевали песни рядом с общественным туалетом. Что-то схожее с «Она шла по ярмарке» на мотив «Кто хочет стать миллионером». Задача не из трудных, просто звучит дико. После рева «Кельтского тигра» на Эйр-сквер дикие вещи случаются сплошь и рядом.

Прибавьте к этому смесь итальянского, испанского, ирландского, американского и, клянусь, сербохорватского языков — и вы получите полное впечатление.

От группы отделилась женщина и подошла ко мне:

— Доброе вам утро, сэр.

— Как поживаете?

Моя реплика ее подбодрила, и она подошла поближе. Я увидел увядшее лицо, потухшие глаза. Лет ей могло быть и двадцать пять, и шестьдесят. Акцент отличался раскатистыми звуками, типичными для Глазго, о котором она давно забыла.

— На чай не дадите, сэр?

— Конечно.

Это ее удивило. Если вы в состоянии удивить пьяницу, значит, у вас еще есть кое-что впереди. Я полез в карман, достал мелочь и протянул ей, спросив:

— Когда-нибудь слышали о Пэдреге?

Я имел в виду предводителя пьяниц, ныне покойного.

Женщина взглянула на памятник:

— А кто он?

— Он написал «M'Asal Bheag Dubh».

— Он — что?

— Ладно, проехали!

— Покурить не найдется?

— Разумеется.

Я достал пачку красных, встряхнул ее, и женщина схватила две сигареты. Быстро оторвала фильтры. Откуда-то появилась спичка, и вот незнакомка уже вся в клубах дыма.

— Вы общественный работник? — спросила она между затяжками.

— Вряд ли.

— Полицейский?

— Уже нет.

— Перепихнуться не желаете?

Я громко рассмеялся. Во всем наркотики виноваты.

Я думал о Кейси, амбале Билла Касселла. О гиганте, который наслаждался моим унижением. Как говорят сицилийцы, если собираетесь мстить, ройте две могилы. Одну для себя. Еще они говорят, что месть — это кушанье, которое лучше есть холодным. Я уже точно остыл.

Мимо прошла монахиня, вся сияя благостью. Если бы я с ней посоветовался, она наверняка бы завела: «Мы обретаем свое прощение, прощая других».

А я бы ее послал.

Я встал, потянулся, даже ощутил некоторую легкость. Пойду, разверну пушку, отполирую рукоятку. Распорядок дня Кейси я знал назубок. Оставалось только сделать следующий шаг.

Пристрелить его.

* * *

Всего лишь небольшая трещина…

Но трещины рушат пещеры.

Александр Солженицын

~ ~ ~

Ничто так не отражает эти месяцы тупости, почти комы, так хорошо, как мой абсолютный эгоизм. Дни шли за днями, не оставляя ни малейшего следа. Сейчас я оглядываюсь назад и думаю: «О чем, черт возьми, я тогда думал?»

Седьмого июня должны были состояться выборы в Англии. Везде и всюду — зубастая улыбка Тони Блэра. Все это скользило мимо меня. Когда-то я знал поименно всех членов парламента и следил за дебатами в палате общин.

Теперь я практически никого не знал. Я, правда, заметил, что Деса О'Мэлли канонизировали в телевизионном сериале. Хоги подложили взрывное устройство, выставили, но что в этом особенного? Я как-то мельком видел его, хлипкого и трясущегося, когда он выходил из машины, а собравшаяся толпа улюлюкала.

Теперь мне на все было наплевать.

Луи Уолш осчастливил нас еще одной группой. На этот раз девушек. Я обязан был это знать, поскольку две девицы были из Голуэя. Каким же я стал ограниченным. Я медленно становился таким же, как мой отец. Мать продолжала черным призраком бродить по улицам. Она преследовала не только меня.

Видео.

Обретя ясность с помощью химии, я смог просмотреть целую кучу фильмов. Отношение к ним менялось в следующей последовательности:

нравились

испытывал омерзение

смеялся

плакал.

А смотрел я следующие фильмы:

«Тонкая голубая линия»

«Среди чужих»

«Прослушивание»

«Дженнифер 8»

«Люди Смайли»

«Бульвар Сансет».

Слушал Гейбриэла. Часами слушал. Мне казалось, что «Солнечный свет» разговаривает со мной, но я не очень понял, что он хотел мне сказать.

Книги:

«Грабители» Кристофера Кука

«Приглушенный шум»

Кэрол Энн Дэвис

«1980» Дэвида Писа.

Сложите все вместе, вывалите на стол психотерапевту и спросите: «Что это все значит?»

И он сразу потянется за торазином. Любой пьяница быстро бы сделал безошибочный ввод: «Ты в глубокой жопе». Попробуй поспорь.

В порядке сноски к вышесказанному. Я тут рылся в старых фотографиях и нашел древний, потрепанный кошелек, в каких обычно носят четки. Открыл его и увидел… свое обручальное кольцо.

Вернулось из Темзы?

Дело не в том, что я выжил в тот период. Тут ближе лейтмотив биографии «Дорз»:

Никто отсюда не выберется живым.

Я не чувствовал боли, когда вокруг души образовывался шрам, готовый ее сжать.

День самоубийства начался легко. Я проснулся в приличном настроении, довольно приятном. Скорее, ощущая нечто вроде общей меланхолии, а не результат химической передозировки.

С этим можно бороться.

Я сделал несколько приседаний, затем встал под холодный душ. Кому нужна выпивка?

Только не мне.

Добро пожаловать в мир таблеточной зависимости. Когда начнется ломка, а она обязательно начнется, в этом я не сомневался, я пущу себе пулю в голову. Никаких больше больниц и лечений. Нужно быть на коне до самого конца.

Я сварил кофе и даже ощутил его вкус. Понравилось. Что-то меня томило, чего-то хотелось, но я не мог сказать, чего именно.

Бог? Не-а, Он свернул свою палатку и двинулся на восток. Интересно, что я сейчас способен заметить?

Сидевшая в холле миссис Бейли воскликнула:

— Боже, мистер Тейлор, вы отлично выглядите.

Еще бы!

Я даже принял ее приглашение на завтрак. Вот уж воистину ребро в бок дьяволу.

Джанет, экономка, горничная и уборщица в одном лице, оказывается, была еще и официанткой, правда очень медлительной. Я подозревал, что она выполняла и функции кухарки. В холле было светло и жизнерадостно, у входа на столике лежала стопка газет, которые можно было просмотреть бесплатно. Миссис Бейли заметила, что я на них взглянул, и сказала:

— Ну да, как в шикарных отелях. Вы можете просмотреть «Индепендент» или… «Индепендент»!

Миссис Бейли хитро улыбнулась. На нее приятно было смотреть. Свои политические взгляды она выставляла напоказ. Мы сели, и она сообщила:

— Джанет их гладит.

— Что?

— Каждое утро каждую газету. Чтобы наши гости не испачкали руки типографской краской.

Я видел, как то же самое делал Энтони Хопкинс в «Итогах дня», но счел это дурацкой английской фобией. Мы заказали чай, тосты и яичницу. Миссис Бейли предложила:

— Курите, если хотите.

Я не стал.

Я расслабился, смягчился. Помните Донована? Если он был английском ответом Бобу Дилану, то вас охватывала дрожь при мысли, каков же был вопрос. Он носил матерчатую кепку, лицо у него, как у хорька, и я еще помнил «Атлантис».

Да поможет мне Бог.

Он теперь жил в Норт Корк и, подобно многим вышедшим в тираж рок-звездам, любил поиграть с другими в местном пабе. Его дочь стала актрисой Ионой Скай. И еще до того как принесли яичницу, я уже задал себе вопрос: «Откуда я знаю все это дерьмо?»

И хуже того — почему?

Миссис Бейли коснулась моей руки. Я разглядел коричневые пятнышки на тыльной стороне ее ладони.

— Где вы были?

— В шестидесятых.

Она заметила с грустью в глазах:

— Вы часто там живете.

— В шестидесятых?

— В прошлом.

Я кивнул, соглашаясь с ней, и сказал:

— Не то чтобы так безопаснее, просто все там знакомое.

Принесли чайник, миссис Бейли открыла крышку, энергично помешала и заметила:

— Я никогда не пользуюсь пакетиками.

Рядом остановился мужчина:

— Вы слышали?

В Ирландии этот вопрос мог предварять сообщение о том, что умер папа Римский или что прекратился дождь. Мы воззрились на незнакомца:

— Что случилось?

— Игра на кубок… «Бохс» побили «Лонгфорд Таун».

Оказывается, я был в большем раздрае, чем думал, я даже не знал, что «Лонгфорд Таун» играет. Миссис Бейли всегда следила за спортивными событиями.

— Этот лапочка Майкл Оуэн забил два замечательных гола, прикончил «Арсенал», — проворковала она.

Женщине за восемьдесят, живет на севере Ирландии и все это знает, а я даже точно не помню, какой сегодня день недели.

Мужчина продолжал скулить:

— Все мечты «Лонгфорда» рухнули.

Он, сгорбившись, поплелся прочь. Вся его поза кричала о поражении.

Я сказал:

— Болельщик «Лонгфорда».

— Ай, бросьте, он из Туама.

Я постоянно думал о Брендане Фладе. Пора снова свидеться. Особенно теперь, когда он сделал ручкой религии и снова принялся пить. Мне казалось, я должен держать его под контролем. Хоть мы и не были друзьями, нас многое связывало. Благодаря его информации я решил два дела. Я нашел номер телефона Брендана и позвонил.

Меня удивило, когда ответила женщина. Я спросил:

— Могу я поговорить с Бренданом Фладом?

Спросил спокойно и вежливо.

— Кто это?

— Джек Тейлор… Мы с Бренданом друзья.

Длинная пауза, потом женщина сказала:

— Вы вместе были полицейскими.

Я помолчал, подумал и подтвердил:

— Да, только это было очень давно.

— Не для Брендана. Он так и остался полицейским.

— Так я могу с ним поговорить?

— Нет.

Ответ прозвучал как пощечина. Я встряхнулся:

— Простите?

— Он повесился.

* * *

Тут на сцену вышли Эдди и Рей Боб, чужаки из Богом забытых районов у границы, из невидимых и напрочь заброшенных окраин деревенского журналистского пейзажа. Глазея по сторонам, разглядывая, как там и что, они не сильно впечатлились. Еще люди, пытающиеся оседлать доллар.

Кристофер Кук. «Грабители»

~ ~ ~

Брендан Флад оставил письмо, адресованное: «Джеку Тейлору».

Я предложил зайти, но женщина сказала:

— Я не хочу, чтобы вы приходили в мой дом.

Что же, справедливо.

Тот, кто думает, что покончить с собой легко, особенно с помощью веревки, наверняка подумает еще раз, услышав подробности. Брендан привязал веревку к крепкой балке и затем, надев на себя форму полицейского, встал на простой кухонный стул. Эти стулья делал парень из Бохермора. На века. Веревка едва не отрезала Брендану голову. Он обделался, испачкав брюки. Все эти подробности рассказал мне молодой полицейский, который вынимал самоубийцу из петли.

Я спросил миссис Флад:

— Где будут похороны?

— У Флагерри, — ответила она, — завтра в шесть, потом в собор Святого Патрика. Брендана похоронят на новом кладбище.

— Могу я чем-либо помочь?

— Оставьте меня в покое.

Клик.

Я не мог поверить, что Брендан Флад умер. Я его подвел, в этом сомневаться не приходилось. Вспомнил все то дерьмо, которое я читал о швейцарах, о том, что там было написано:

Швейцары часто первыми осознают, что человек всерьез собирается покончить с собой. Их обязанность, их долг направить потенциального самоубийцу туда, где ему смогут оказать помощь.

О господи… первыми обнаруживают! Вся моя карьера зиждется на том, что я что-то обнаруживаю первым. Швейцар! Как будто есть еще худший пример, чем я. Я же распахнул калитку как можно шире, все равно что сказал: «Иди и повесься».

Чистое наследство самоубийц — совесть оставшихся в живых. На целый ряд вопросов уже никогда не получишь ответа.

Мог ли я помочь?

Почему я ничего не сделал?

Насколько слеп я был?

Теперь все бесполезно. Мне хотелось забраться в пары виски и никогда оттуда не вылезать. Представлять собой Облако Незнания.

Чувство вины разрывало мое тело, грозило вырваться ревом бессилия. О господи, еще одна могила для тех, на кого я вовремя не обратил внимания.

Я проглотил, не запивая, несколько таблеток в надежде на искусственный душевный покой. Им бы в матери податься. Лег на кровать, пустил слезу. Когда таблетки начали действовать, я закрыл глаза. Моей последней мыслью было: «Хоть бы они меня прикончили».

Не прикончили.

Но отключили меня надолго. Я пришел в себя в темноте. Взглянул на часы: половина девятого. Теперь я знал, что мне следует сделать. Я оделся во все черное, частично и ради Брендана. Джинсы, футболка, кепка. Сунул пистолет за ремень джинсов. Взглянул на себя в зеркало. Увидел лицо из поношенного гранита. Когда ты сам на себя глядишь такими глазами, назад пути нет.

Я сделал себе крепкий кофе, запил им несколько «Черных Красоток».

Глубоко вздохнул и сказал: «Пошел».

На пристани было тихо. Рядом находилась Эйр-сквер с ее обычным туристским безумием. Ни за что не догадаетесь: до меня донеслись звуки песни Дэвида Грейя «Любовь этого года».

Прямо ножом по сердцу. Я мог спеть каждую строчку, более того, почувствовать ее. Эта песня рвет мое сердце.

Я поднял голову и крикнул небу:

— Господи, за что меня так мучаешь?

Разумеется, Он не ответил, во всяком случае так, чтобы я смог разобрать. Тут мне даже Томас Мертон не мог помочь.

Подходя к пабу «У Свини», я чувствовал животом сталь пистолета. Разум мой зациклился по всем фронтам. Не знаю из-за чего — наркотиков или печали. Никогда не пойму, как устанавливается связь в моменты напряжения. В реабилитационной палате, когда я там в очередной раз находился, врач сказал:

— В основе вашей умственной деятельности лежит психоз. Любопытно, что в стрессовых ситуациях вы сосредоточиваетесь на отрывках из прочитанных книг.

Дальше он что-то говорил про псевдоамериканский стиль, многократно употребив термин «сопереживание».

Они это умеют: берегите бумажник — цену заломят охренительную. Теперь мне припомнился отрывок из «Почему так важен Синатра» Пита Хэмилла:

Итальянцы, переселившиеся в Америку, очень страдали. В Новом Орлеане жюри оправдало восемь итальянцев, обвиняемых в убийстве, и еще по поводу трех не пришло ни к какому заключению. Граждане взбесились, утверждали, что это дело рук мафии. Толпа числом несколько тысяч человек штурмовала тюрьму. Двоих вопящих от ужаса итальянцев повесили на фонарных столбах. В третьего всадили сотню пуль. Семерых расстрелял расстрельный взвод. Еще двое спрятались в собачьей будке, так их выволокли оттуда и разрубили на куски.

В шестидесятых годах Фрэнк Синатра сказал:

Когда я был молод, люди спрашивали меня, зачем я посылаю деньги в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Я отвечал: потому что мы все там, приятель. Не только черные болтались на их гребаных веревках.

Аминь.

Неподалеку от паба «У Свини» есть узкий переулок, где даже днем сумеречно. Там на время устраиваются алкаши, пока их не выгоняет оттуда темень. Пьяницы больше чем кто-либо любят свет. Я зашел в переулок, сверился с часами… Половина одиннадцатого. Если Кейси следует своему ритуалу, то через час он появится. Я прислонился к стене, постарался устроиться удобнее. Из-под стены выскочила крыса, пробежала по моим ногам и исчезла. Я не пошевелился. Никогда нельзя привлекать их внимание. По ногам, когда крыса их коснулась, пробежал озноб. Где вода — там всегда крысы, и нечего их бояться, но я боялся.

А кто не испугается?

Достав пушку, я ощупал ее в темноте.

Я знал все подробности наизусть.

«Хеклер и Кох».

НК4, пистолет со свободным затвором.

Калибр: 32 АСР.

Емкость магазина: восемь патронов.

Длина ствола: 85 мм.

Вес: 480 г.

Прицел: установленный, узкий.

Особенности: поставляется полностью собранным.

Что еще требуется знать?

Один из лучших пистолетов, какие только можно сегодня найти.

Если вы когда-нибудь захотите вогнать даму в ступор, зачитайте ей вышеприведенное описание.

Если вы не в состоянии произвести впечатление на своих приятелей футбольными талантами, зачтите вышеприведенное описание.

Vive la difference.[6]

Раздались звуки, обычно сопровождающие закрытие паба. Народ вывалил наружу, крики, смех, один парень завернул в переулок, и я пригнулся пониже. Он расстегнул ширинку и оправился.

Я подумал: «Ах ты, свинья! Не мог воспользоваться туалетом в пабе?»

И чуть не пристрелил его.

Парень облегченно выдохнул, застегнулся и пошел прочь. Я чуть не крикнул ему вслед: «Руки помой!»

Стало тише. На пирсе мало кто застревал надолго. Все оттуда убирались как можно быстрее. Ни возраст, ни состоятельность значения не имели. Замешкайтесь — и можете попасть в беду. Я двинулся к выходу из переулка, держа пистолет в правой руке. Несколько раз глубоко вздохнул. Послышалось громко сказанное «Спокойной ночи».

Затем хлопнула, закрываясь, дверь пивнушки.

Вот он, храбрец Кейси. Хорошо виден в темноте в своем белом костюме. Я поднял пистолет, дважды выстрелил в его правое колено. Как делают в Белфасте. Сделал шаг вперед, свернул налево и быстро направился к гостинице «Виктория». Две минуты.

На третьей минуте я уже смешался с толпой, ломившейся в ночной клуб. Сорвал кепку, расстегнул куртку.

Четвертая минута. Я вошел в «Грейт Сатерн», кивнул портье. Он сказал:

— Джек.

— Как делишки?

Шестая. Я умудрился сделать один из последних заказов молодому бармену.

— Большую порцию «Джеймсона» и пинту «Гиннеса».

И опустился на один из этих гостеприимных диванов в конце фойе, над которым на полочке стоял бюст Джеймса Джойса. Я взял пиво, отпил пару глотков, затем сделал большой глоток виски.

— Твое здоровье, Джимми, — сказал я, приподнимая рюмку.

Теперь, подумал я, мне остается только найти Нева, того любителя русской рулетки, и придумать для него что-нибудь средневековое. В 1985 году мы пережили лето ходячих статуй. Статуи передвигались по всей стране. Меня отрядили к Маунт Меллари в Уотерфорд, где девять ночей подряд Святая Дева являлась детям. Мне велели следить за порядком в толпе, но я был слишком зол, чтобы принести хоть какую-то пользу. Каждый вечер люди собирались, чтобы пообщаться со Святой Девой. Воздух был пронизан ожиданием. К тому времени мой цинизм взял верх, и я спросил сержанта:

— Если толпа возбудится, мне применять дубинку?

Он грустно взглянул на меня, вздохнул и ответил:

— Неужели ты думаешь, что дубинкой можно чего-либо добиться в стране, где статуи ходят, а дети напрямую беседуют с Непорочной Девой?

За последующие годы я четко уяснил, что, если вы хотите чего-либо добиться, пистолет очень помогает. С той поры статуи давно перестали ходить, но вся страна пошла к чертям собачьим. Ясновидящие донесли, что Ирландия будет спасена! «Кельтский тигр» доказал, что это ложь. Я взял книгу. Цепочка мыслей привела к воспоминанию, и я нашел следующий отрывок:

Но все еще готов поспорить, что никто из прыщавых соседей или кузенов в твоем списке никогда не поднимался наверх с полуавтоматическим пистолетом 25-го калибра. Ну, разве не развлечение?

«Нет, — сказала она, — от пистолета все удовольствия от траханья пропадает».

Это Боб Рейланд.

На следующее утро я опередил похмелье, приняв таблетку. Подавил его в зачатке. Сегодня похороны Брендана. Я должен нормально выглядеть. Отправившись в аббатство, я попросил карточку мессы. Служка выглядел лет на сто. И судя по его манерам, то были трудные годы. Он пролаял:

— Имя покойного?

— Брендан Флад.

— Одну или несколько?

— Что?

— Одну мессу или весь комплект?

Я сделал вид, что задумался, и после недолгой паузы произнес:

— Пожалуй, одну.

И едва не добавил: «С солью и перцем».

Но вовремя удержался.

На лице монастырского слуги читалось: «Дешевка».

Я спросил:

— Сколько это будет в евро?

Оказалось, много. Меня так и подмывало сказать: «А в рассрочку нельзя?»

Но служка уже закрывал калитку, так что я успел только пробормотать:

— Да благословит вас Господь.

Теперь следовало заказать венок. Я пошел в цветочный магазин, к девушке, которую видел уже много раз. Она широко улыбнулась:

— Это вы.

Надо быть ирландцем, чтобы почувствовать весь аромат этой фразы.

— Свадьба или похороны?

Я позволил ей увидеть свое лицо, придал ему соответствующее выражение. Она все поняла:

— Ох, извините, мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Что-нибудь простое или вычурное?

— Подороже.

Она улыбнулась самой печальной улыбкой. Мы оба знали. Знамя вперед, чувство вины плетется сзади. Я сообщил ей подробности.

— Надпись нужна? — уточнила девушка.

— Да. «Последнему полицейскому».

Будучи уроженкой Голуэя, она не спросила, что это значит. Да я и не уверен, что сам мог бы объяснить. Когда я уходил, девушка проговорила:

— Вы хороший человек.

— Хотелось бы так думать.

У похоронной конторы собралась целая толпа. Я с трудом пробрался, чтобы посмотреть на усопшего. В помещении выстроились родственники. Я положил карточку мессы в корзинку и встал в очередь к гробу. Открытый гроб.

Черт.

Он выглядел как восковая кукла. Шея, разумеется, была закрыта белым воротником. Похоронных дел мастеру, несмотря на все усилия, так и не удалось убрать гримасу с его губ. Если вас почти что обезглавили, вам не до улыбок. Но меня больше всего заинтересовал шрам на его переносице. Глубокий и незаживший. Господи.

Руки сложены на груди, пальцы переплетены четками. Как наручниками. Мне хотелось коснуться его руки, но я испугался холода. С трудом пробормотал:

— Пока, приятель.

Убого… Как будто я и сам не знаю.

Я пожал руки куче родственников:

— Мне очень жаль.

Они хором ответили:

— Спасибо, что пришли.

Убийство.

Короткое благословение, длинная речь, потом священник нас отпустил. Вырвавшись из церкви, мужчины немедленно вытащили пачки

«Кэрроллз»

«Мейджер»

и

«Силк Кат Ультра».

У стены в штатском стоял старший инспектор Кленси. Он поманил меня пальцем. Инспектор сбросил несколько фунтов: ему это было просто необходимо. Я заметил двух крупных парней поблизости. Охрана. Я подошел:

— Инспектор.

— Джек, рад тебя видеть.

Дружелюбие Кленси настораживало. Когда-то мы были друзьями. Но… очень давно.

Я спросил:

— Обращался в общество желающих похудеть?

— Стресс, приятель… и гольф.

— Приятно, что ты пришел проводить Брендана.

Я сказал это почти что искренне.

Кленси оглянулся, как будто боялся, что его подслушают, и проговорил:

— Он мог бы добиться большого успеха — настоящий талант следователя, — если бы не ударился в религию.

У него это прозвучало как «болезнь». Он помолчал и добавил:

— Вроде тебя, Джек, только ты утопил свой талант в бутылке.

Я бы пропустил это мимо ушей, но не мог из-за Брендана. Что-то я должен был сделать. Я сказал:

— Ну, кто-то из нас должен был вскарабкаться по лестнице и в итоге получить… что?.. гольф… лишний вес?

Кленси подал сигнал часовому, смахнул пылинку с отворота пиджака и произнес:

— Тут вчера одного парня подстрелили.

— Да?

— Часового твоего старого приятеля, этого Билла Касселла.

— Вне сомнения, вы проведете самое тщательное расследование.

Инспектор взглянул мне прямо в глаза:

— Я и пальцем не пошевелю, чтоб они все сдохли.

Он ухмыльнулся, повернулся к часовому и рявкнул:

— Чего ты тут стоишь? Гони эту проклятую машину.

Пришла моя очередь улыбнуться. — Власть тебе явно великовата, — заметил я.

И потопал прочь.

Среди присутствовавших на похоронах я заметил Брид Ник ен Иомаре. Вероятно, она была на дежурстве, поэтому опоздала. Выглядела Брид потрясенной. Наверное, это для нее первая смерть полицейского. Даже если Флад был бывшим полицейским.

Я подумал, не подойти ли к ней, но она куда-то скрылась.

* * *

… то, что я мог бы прочитать, оставалось полностью или почти полностью непрочитанным, хаосом искаженного сознания.

К. Б.

~ ~ ~

Главным церемониймейстером, как водится, был святой отец Малачи. Сейчас он прикуривал одну сигарету от окурка другой. Я сказал:

— Хорошая служба.

— А… про самоубийство очень трудно говорить. Во всяком случае, мало, что можно сказать хорошего.

Священник взглянул на меня сквозь облако дыма и добавил:

— Они от него наконец избавились.

— Bay, да вы прямо переполнены сочувствием.

Тут выражение лица святого отца изменилось, в его глазах появился ядовитый блеск Мало можно найти людей противнее хитрого священника. Он ведь подкрепляет все свои деяния теологическими выкладками.

— Когда я услышал, что с собой покончил бывший полицейский, — сказал Малачи, — я решил, что это ты. Готов был поспорить.

— И разбить сердце бедной матушки?

Он отмахнулся от меня, но я еще не закончил:

— Так вы все еще получаете от нее «взносы»?

Прежде чем его хватил удар, подошла женщина и обратилась ко мне:

— Джек Тейлор?

Я повернулся… Миссис Флад в трауре, напоминавшая сушеную ворону.

— Сожалею, такая потеря, — произнес я.

— Никакая он не потеря. Вот.

Она протянула мне конверт. Записка Брендана. Я не знал, что сказать.

Вдова заметила:

— Не беспокойтесь. Я конверт не открывала.

— Я так и не думал.

— Да нет, думали. Может, вы и не носите форму, но вы все равно полицейский. Да накажет вас Господь.

Она не плюнула в меня, но я все равно вытер лицо и пробормотал:

— Ну, хватит.

И направился к Фостер-стрит. Быстрым шагом.

МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Прачечная работала так хорошо, что местные жители начали даже носить туда свое белье. Никакого сочувствия они не проявляли. Все девушки были бледными, они редко покидали здание и напоминали те крахмальные простыни, с которыми возились. Отсутствие солнечного света и духота еще больше усиливали ощущение безнадежности. Девушки считались грешницами и были обязаны молиться и во время работы. Священники, наезжавшие в монастырь, напоминали девушкам о том, что они лишились милости Господней и о том, как долог и труден путь к прощению, если вообще такового можно добиться. Люцифер заходила в прачечную часто, и всегда с невероятно властным видом. Ее глаза уже привыкли к испарениям мыла, отбеливателя, пару и постоянно кипящей воде. Запах пота и смрад, исходивший от немытых тел, только подстегивали ее ярость. Она ненавидела этих девушек, причем сама не понимала за что.

На следующий день я позвонил Биллу Касселлу. Он рыкнул:

— Что ты хочешь, Тейлор?

— Ну, Билл, а как же насчет Джека?

— Не дури мне сегодня голову, парень.

— Я нашел ту женщину.

Шумный вдох, потом вопрос:

— Где?

— В Ньюкасле.

— Рассказывай.

Я рассказал.

Он замолчал, переваривая сведения. Я подал голос:

— Теперь мы квиты, верно?

— Что?

— Ты сказал, что забудешь про мои долги, если я найду ее.

— Да, да, ты больше ничего мне не должен.

Я мог бы на этом остановиться, но мне хотелось потрепать ему нервы:

— Что-то ты невесел, Билл.

— Кейси подстрелили.

Я рискнул пойти дальше и спросил:

— Кто такой Кейси?

Послышался низкий, злобный смешок в ответ:

— Удивляюсь, что ты его забыл. Большой такой парень в белом спортивном костюме, он еще держал тебя, когда мы в последний раз болтали. Разумеется, Нева ты не видел и, если повезет, не увидишь.

— Вот как.

— Ну да, какой-то трусливый козел прострелил ему колено.

— Наверное, больно.

— Как будто тебе не все равно.

— И кто же мог это сделать?

— Ну, тебя я могу спокойно из подозреваемых исключить.

— Почему?

— По двум причинам. Первое: ты обычно так пьян, что и собственный член нацелить не сможешь, и второе: у тебя смелости не хватит.

Клик.

Нельзя сказать, что я взял верх в этом разговоре. На мне снова был темно-синий костюм, по случаю того, что сегодня Брендана опустят на шесть футов под землю. Его письмо лежало рядом с моей постелью. Я все никак не решался распечатать конверт. Проглотив пару таблеток, я включил радио. Бобу Дилану уже шестьдесят.

В конечном итоге он получил Оскара за песню из фильма «Блестящие молодые люди». Они ее поставили — «Все изменилось».

Это точно.

Как говорят англичане, изменилось «безвозвратно».

Хорошее слово: произнося его, чувствуешь себя образованным. Но лучше не пользоваться им слишком часто.

Я так и сделаю.

Взглянув на часы, я понял, что таблетки уже начали действовать, потому что я забыл выпить кофе.

Я подкурил сигарету.

Вздохнул, открыл конверт, а в голове звучало: «А победителем стал…»

И стал читать письмо.

Джек!

Что я могу тебе сказать? У меня кончилась энергия. Когда я отошел от веры, все изошли криком. Не сомневаюсь, что эти крики ты услышишь и на моих похоронах. Это дело с монастырем стало лишь последней каплей. Кленси и компания стремятся оставить все в прошлом. Как будто зло можно законсервировать. Этот Билл Касселл ищет женщину не из благих побуждений. Следи за ним, и сам остерегайся. Дом и деньги достанутся жене. Номы полицейские, и у нас всегда есть что-то в загашнике. Пойди в банк в Линче Касл, номер счета 19426421, и ты получишь сюрприз. Я бы остался подольше, если бы похмелье не было таким ужасным. Причем не только от алкоголя. Ты для меня почти что друг, которого у меня никогда не было, а ведь я даже неуверен, что ты мне нравишься. Так что я был мертв дольше, чем подозревал. Если бы я еще верил в Бога, я бы сказал: да благословит тебя Господь.

Жаль, что мне так и не удалось стать таким полицейским, каким мог бы быть ты.

Slan. [7]

Брендан Флад.

Я аккуратно сложил листок и положил его в бумажник. Рядом с фотографией девушки с каштановыми локонами. Ирландцы называют печаль ЬгопасЬ. Но это слово значит больше. Это что-то сродни отчаянию, и именно оно наполняло сейчас мое сердце.

В холле миссис Бейли спросила:

— Завтракать будете?

— Нет, спасибо.

— У вас все в порядке? У вас расстроенный вид.

— Мне придется пойти на похороны.

— Кто-нибудь из близких?

— Я так думаю.

— Я за него помолюсь.

— Спасибо.

После похоронной мессы я решил пойти за гробом. Эта традиция уже забывается, но сейчас это было нужно мне, как исповедь. И все же, несмотря на наш век торжествующей коммерции, прохожие останавливались, снимали головные уборы и крестились. Вместе с нами шли и несколько полицейских. Не в форме, конечно, но несколько человек пришли. Как водится, они с опаской мне кивнули. Среди них была и Брид Ник ен Иомаре. Я один из них… но уже к ним не принадлежу.

Я был одним из тех, кто держал веревку, когда опускали гроб. Господи, до чего тяжелый. В конце мы допустили оплошность, не удержали гроб, и он плюхнулся в грязь со звуком, напоминавшим легкий вздох.

Отец Малачи завел:

— Человек, которому был отведен малый срок, полон печали.

До чего же я ненавижу этот текст. Как будто и без этого не тоскливо.

Закончив, священник направился ко мне, но я был не в настроении беседовать с этим ублюдком и отрезал:

— Отвали.

Я заметил, как улыбаются могильщики.

Только ради этой улыбки дело того стоило.

В кельтской традиции есть прекрасное понятие anamcara; anam по-ирландски означает «душа», а cara — «друг». Anamcara — это дружба, в которой вы соединены древними узами с другом вашей души. Так писал Джон О'Донахью в своей книге «Вечное эхо».

Я слишком надолго забыл о Джеффе и Кэти. Сказал себе: «У них ребенок недавно родился, не надо им мешать».

Но сам не вполне верил

в эту чушь.

Как говорится, начинать надо

с себя.

Упс.

Я надел рубашку с надписью:

667

(СОСЕД ЗВЕРЯ).

И выцветшие джинсы, которые помнили еще давние времена. Затем вынул бумажку с номером счета, проверил и запомнил. Миссис Бейли читала газету.

— Вы знаете, кто умер?

Настоящая ирландка.

Я ответил:

— Я уже знаю, кто умер, поверьте мне.

Она искоса взглянула на меня и заметила:

— Очень свободный наряд.

— А я свободный парень.

Миссис Бейли вежливо улыбнулась:

— Лично я бы этого не сказала.

Сначала я направился в банк. У входа на коврике сидел беженец, который попросил:

— Дайте евро.

— Одну минуту, пожалуйста.

— Ладно, минуту, надеюсь, не больше.

Искушение дать ему по башке было почти непреодолимым.

— Надеяться никогда не вредно.

Я вошел в банк и назвал кассирше номер моего счета. У нее было лицо, на котором написано: деньги, деньги, деньги.

На табличке с именем значилось: «Сиобхан».

Кассирша постучала по клавишам и возвестила:

— Этот счет был открыт для Джека Тейлора.

Я одарил ее улыбкой беженца и пояснил:

— Это есть мое.

Она превратилась в статую:

— Мне нужно ваше удостоверение личности.

Я такого ждал, посему прихватил с собой все: паспорт, водительские права, пропуск в библиотеку.

Сиобхан рассматривала документы подобно налоговому инспектору. Наконец изрекла:

— Эти права просрочены.

— Как и вся моя жизнь.

Она подняла голову. Моя внешность ее явно не порадовала. Я сказал:

— Сиобхан, выше нос, это ведь не трибунал.

— На счету значительная сумма.

— Без балды?

Вылетело непроизвольно, но кто бросит в меня камень? Она встала и заявила:

— Я должна посоветоваться с менеджером.

Надо же, вот удивила.

Вскоре появился мужчина в костюме и произнес:

— Мистер Тейлор, добро пожаловать в наш банк

Я тем временем раздумывал, что может означать выражение «значительная сумма».

И задал прямой вопрос.

Менеджер оглянулся:

— Мы можем дать вам распечатку.

— Давайте.

Получив бумажку, я не посмотрел на нее, сразу сунув в карман и сказал:

— Передайте Сиобхан, что я люблю ее.

Выйдя как раз в тот момент, когда полицейский арестовывал беженца, я галопом промчался мимо.

* * *

Будь эгоистичным, глупым и здоровым.

Но если недостает глупости, все остальное впустую.

Рецепт беззаботной жизни Флобера

~ ~ ~

Я зашел в паб «У Гаравана», крикнул, чтобы принесли пинту пива, и уютно расположился в уголке.

Принесли пиво, я вытащил полученный в банке документ и закричал:

— Двойное бренди.

И ударил кулаком воздух. На эти деньги не прожить до смерти, но некоторое время мне не придется считать шиллинги. Во всяком случае, я смогу тратить деньги, не оглядываясь. Когда официант принес бренди, он спросил:

— Празднуете?

— Да.

Не стоит пытаться произвести впечатление на публику, работающую в барах. Мне хотелось просидеть там весь день, но совесть взывала ко мне, напоминая о Кэти и Джеффе.

Я направился в их паб. Часовой был на месте, перед ним стояла обычная наполовину пустая кружка. Джефф мыл стаканы. Часовой проговорил:

— Помнится, ты обычно пил здесь.

Джефф улыбнулся.

Я забрался на табурет у стойки и сказал:

— Прости, что так долго пропадал.

— Рад тебя видеть, Джек.

— Как Кэти?

— Хорошо.

— А девочка?

Наверное, бренди виновато, я не мог вспомнить, как зовут ребенка. Я в смущении начал возиться с сигаретами, сломал одну, а Джефф сказал:

— Она процветает.

На этом разговор сошел на нет. Даже не потрепыхался немного с помощью заезженных фраз и клише, сразу пустил пузыри. Через невероятно долгое время я попросил:

— Мне пинту, Джефф.

— Будет сделано.

Получив свое пиво, я пошел к столику, который служил мне офисом. Жесткий стул, спиной к двери. Я сел и подумал: «Пей и сматывай удочки».

Подошел Джефф с чашкой кофе в руке:

— Присоединюсь к тебе?

— Конечно.

Он так и сделал.

Потом спросил:

— Ты как насчет Боба Дилана?

— По большей части в неведении.

Джефф покачал головой. Я дал неверный ответ.

Он начал:

— Вспомни на минутку документальный фильм «Не оглядывайся» про его гастроли в Британии в 1965-м, когда он был молод и прекрасен. Тогда ему только исполнилось двадцать четыре, и все, даже самые известные, были у его ног. Он был самым знаменитым существом на земле.

Джефф помолчал, представляя себе эту картину. Покачал головой и продолжил:

— Теперь представь себе, как бы ты с таким справился. Даже десять процентов его популярности снесли бы тебе голову. Но Дилан удержался, и вот что он сказал репортеру из «Таймз»: «Вы умрете. Будете мертвым. Может, через двадцать лет, может, завтра, — в любое время. Я тоже. Я хочу сказать, что нас не будет. Мир будет крутиться дальше без нас. Зная всё это, вы делаете свою работу и сами решаете, насколько серьезно вам следует к самому себе относиться».

Вот как он сказал. Прошло тридцать шесть лет, и он все еще один такой, решительно не обращающий внимания на всю шумиху вокруг него.

Джефф отпил глоток кофе, на его лбу появились капли пота. Оказывается, у нашего мистера Крутого, мистера Спокойного была страсть. Прежде чем я смог поделиться этим своим открытием, Джефф пояснил:

— Это не мои слова, это писал Майкл Грей, его биограф еще с давних времен.

— И что? Ты выучил это наизусть?

Он обратил внимание на мой тон и обиделся:

— Ну и что?

— Да будет тебе, Джефф, ты же был музыкантом как раз в то же время, когда начинал Дилан. И ты тоже выжил.

Заиграло радио в баре, «Лола» группы «Кинкс». Мы оба улыбнулись. Возможно, это была последняя реплика в наш адрес.

Дескать, отгадал?

Я сказал:

— Ты прочел книгу Рэя Дэвиса?

— Ты что, считаешь, у меня мало неприятностей?

Я допил пиво и подумывал, не взять ли еще, когда Джефф произнес:

— Ты хотя бы представляешь себе, как это, иметь ребенка, страдающего болезнью Дауна?

Я, не имея представления, так и сказал:

— Не имею представления.

— Хочешь узнать?

Прежде чем я успел ответить, он залез в карман своих джинсов, вытащил сложенную бумагу и сказал:

— Отсюда все узнаешь.

— Это твое творение?

— Нет, это моя жизнь. — Джефф встал. — Мне должны пиво привезти. Если я не присмотрю, они раскидают бочки по всему двору.

Я развернул лист и прочел:

Добро пожаловать в Голландию

Эмили Перл

Это было довольно длинное повествование о том, как планировалась поездка в Италию. Подробно описывались все прелести этого путешествия. Вы к этой поездке готовились всю жизнь. Даже выучили язык и составили список мест и достопримечательностей, которые вы хотели бы увидеть. Но когда самолет приземляется, вы оказываетесь в Голландии. Вы с удивлением спрашиваете: как так могло получиться? Вы же хотели попасть в Италию. Когда первый шок проходит, вы начинаете постепенно обращать внимание на красоты Голландии, хотя это не совсем то, что вы ожидали увидеть. Вам приходится учить другой язык и забыть про свои ожидания, приспосабливаясь к новому пейзажу. Постепенно вы начинаете ценить чудеса Голландии, хотя и не сразу, ведь вам приходится перестраиваться. Со временем вы влюбляетесь в Голландию, хотя раньше никогда бы в это не поверили.

Я сидел, сердце мое рвалось на части. Я уже не хотел выпить. Я чувствовал, что я тоже, так или иначе, носил траур по Италии всю свою жизнь.

Я сделал единственное, что было в моих силах. Я пошел и купил букет тюльпанов для Кэти.

* * *

Жажда знаний это как та юбка, за которой, вы точно знаете, вам не следует гоняться; но в конечном итоге вы все равно за ней гоняетесь.

Джордж П. Пелеканос. «Вниз по реке, куда идут мертвецы»

~ ~ ~

В пятницу вечером молодой человек вышел после занятий на улицу. У него все было отлично. Немного денег в кармане, в «Кубе» назначена встреча с друзьями.

Под «Кубой» подразумевается клуб, не остров.

В воздухе, как всегда перед выходными, стоял легкий шум. Молодой человек немного постоял у стены собора. Разумеется, ему, как представителю блестящего нового поколения, и в голову не пришло осенить себя крестным знамением. Зачем это ему? Кому нужен Господь в семнадцать лет?

Молодой человек вдруг, сам не зная почему, перешел улицу и с набережной спустился по ступенькам к воде, где плавали утки. Он стоял у кромки воды и чувствовал себя прекрасно. Он так и не услышал шагов. Люди часто тут ходили по дороге к мосту со старой мельницы. Этот маленький отрезок пути разительно отличался от шумной Ньюкасл-роуд.

Мужчина остановился, выпустил две пули в голову молодого человека, повернулся и ушел к мельнице. Если всплеск воды при падении тела и был громким, этот звук не заставил его оглянуться. Пустую обертку от жвачки мужчина выбросил в реку.

Многочисленные свидетели снова были крайне противоречивы в своих показаниях. Я услышал об убийстве в пабе «У Нестора». Джефф вздохнул:

— Милостивый Боже, что творится с миром?

Часовой заметил:

— Всему виной трибуналы.

Прежде чем я успел ответить, распахнулась дверь, ив паб влетел Терри Бойл: светлые волосы взъерошены, сам он весь в страшном гневе, но костюм на нем отличный. Он встал надо мной и заорал:

— За что я вам плачу, черт побери?

Я сидел за своим обычным столиком с книгой. Указательным пальцем я показал Бойлу на свободный стул.

— Не указывайте мне, что делать, — заявил он.

— Садитесь, или я вам врежу.

Я целое мгновение любовался тем, как пульсировали вены у него на висках.

Парень, видно, прикидывал все «за» и «против». Джефф напрягся. Терри оглянулся, смерил его оценивающим взглядом и рявкнул:

— Бармен, водку с тоником, да побыстрее.

После чего сел.

Я заметил шрамики на кончиках его пальцев. Попытался вспомнить хоть что-то, чему меня учили в Темплморе. Он говорил, что занимается компьютерным обеспечением. Я указал на пальцы:

— Это следы от пишущей машинки?

Усмешка изуродовала рот Терри, он практически выплюнул ответ:

— Господи, уж эти старики. Никто давно не печатает на машинке. Текст набирают на компьютере.

Я наклонился вперед и проговорил:

— Иди-ка сюда.

Терри удивленно вскинул брови:

— Что?

— Иди сюда, подвинься ближе.

Он не послушался, и я добавил:

— Если ты когда-нибудь снова позволишь себе на меня орать, хоть когда-нибудь, я засуну твои яйца тебе же в глотку… набери себе это на компьютере.

Терри выпрямился:

— Я занимался кай-тай-во.

Во всяком случае, мне показалось, что он так сказал. Прежде чем я успел отреагировать, Джефф впечатал стакан с выпивкой на стол.

— Сынок, если ты еще раз ворвешься в мой бар как безумный, тебе этот кай точно понадобится, — сказал он и отошел.

Терри выдохнул и заскулил:

— Что это с вами, стариками. Такие стали чувствительные, черт побери.

Его переход на американскую манеру не заставил меня лучше к нему относиться, но я решил не заводиться, вынул из кармана сигареты и закурил. Терри взглянул на меня:

— Вы что, не слышали об антиникотиновом пластыре?

— Парень, передохни, выпей, и мы начнем все с начала. Годится?

Он послушался.

Я спросил:

— Какая муха тебя укусила?

— Я не получил ни одного отчета о ходе расследования. На что вы тратите мои деньги? Кирстен швыряется деньгами, как пьяный матрос. Деньгами моего отца.

По правде говоря, я про все эти дела начисто забыл. Поэтому сообщил:

— Я веду расследование в определенном направлении.

И едва сдержался, чтобы не добавить: «Скоро арестую преступника».

Терри посмотрел на меня с явным недоверием:

— У вас что-то есть?

— А как же.

Он сделал глоток водки с тоником и поморщился:

— И вы вот так… каждый день… пьете?

— Это мой долг.

Он не стал цепляться к моим словам, потер руки и заметил:

— Ладно, все это внушает надежду. Вы думаете, эта сука получит по заслугам?

Я торжественно кивнул.

Терри сунул руку в карман пиджака, очень дорогого пиджака, вытащил чековую книжку и посмотрел на меня:

— Аванса еще за две недели хватит, чтобы прищучить эту профурсетку?

Я едва не подавился. Слово задело меня за живое. Я сжал кулаки, но решил, что не стоит причинять себе экономический ущерб, и произнес:

— Лучше за месяц, чтобы уж все сделать как следует.

Он выписал чек. Я обратил внимание на ручку, настоящий шедевр. Я воспитан на старых принципах. Сдирал себе костяшки пальцев, только чтобы научиться писать красиво. Руки болели, но наш почерк всегда можно было разобрать. Сейчас от этого столько же пользы, сколько от рекомендации Фианны Фейл. Терри заметил мой взгляд и похвастался:

— Это «Монблан», выпущены в честь Агаты Кристи в очень ограниченном количестве. Хотите поддержать?

— Не думаю. Боюсь, мне не захочется тебе ее возвращать.

Он все-таки передал мне ручку. Я сразу почувствовал ее вес, медленно рассмотрел. Настоящее произведение искусства. В душе всколыхнулась тоска по вещам, которые мне не нужны и которые никогда не будут мне по карману. Терри забрал ручку назад и с ухмылкой сказал:

— Вам такое не осилить, папаша.

— Теренс, тебе не помешало бы последить за своим языком.

Выражение его лица было типичным для Новой Ирландии — самодовольным, алчным, глумливым. Он заявил:

— У меня таких целый комплект, и стоят они столько, сколько вам за всю вашу убогую жизнь не заработать.

Я решил, что Бойл слишком глуп для того, чтобы закатить ему пощечину. Можно и подождать. Джефф вышел из-за стойки, начал мести пол. Я раньше никогда не видел, чтобы он это делал. Терри ничего не заметил. На обслуживающий персонал не стоило обращать внимания. Он спросил:

— Вы сегодня вечером свободны?

— В чем дело? Хочешь назначить мне свидание?

Терри чирикнул. Увы, смехом я это при всем желании назвать не могу. Может быть, хихикнул. Нет, слишком грубо. Он сказал:

— Мы с Джеральдо устраиваем вечеринку в моем логове.

— В логове! И кто такой Джеральдо?

— Моя вторая половина. У нас юбилей.

Я закурил следующую сигарету, глубоко затянулся. Терри продолжил:

— Мы вместе уже целый год.

— Так твоя вечеринка… она только для геев, я полагаю?

— А, Джек… вы не будете возражать, если я буду вас так называть? У нас самые разные друзья.

— И ты хочешь, чтобы я пришел? Зачем? Нужен кто-то погрубее?

— Не надо так сурово к себе относиться, Джек. Вам не откажешь в определенной примитивной привлекательности. Мой адрес на той карточке, что я в прошлый раз оставил. У нас будет весело.

Он встал, добавив:

— Начиная с половины девятого. Одежда в стиле семидесятых.

— Я полагал, что уже так и одет.

У дверей Терри Бойл столкнулся с подметавшим пол Джеффом. Он обошел бармена справа и исчез. Через пару минут Джефф подошел ко мне и положил что-то на столик. «Монблан».

— Господи, Джефф, — выдохнул я.

— Научи его хорошим манерам.

— Но ты же музыкант. Откуда такие навыки?

— Давай назовем это импровизацией. Какой без этого артист!

— Он догадается… Джефф, он догадается, что ручку взял ты.

— Я всерьез надеюсь, что ты прав.

* * *

У нее была коллекция мягких игрушек. Я в этом почти уверен. Ее «короллу» украшали либо улыбающаяся рожица, либо рыбка на бампере. Она прочла всего Джона Гришэма, слушала мягкий рок, любила ходить на девичники и не видела ни одного фильма Спайка Ли.

Деннис Лехейн. «Молитвы о дожде»

~ ~ ~

Я изо всех сил старался избегать Кладафа. Дело не в том, что мне этот район не нравился. Наоборот, он был частью моего наследия. Вся эта бодяга с кормлением лебедей, прогулками по Граттан-роуд, загадыванием желаний на пирсе Ниммо.

Но, вне сомнения, у Кладафа была плохая карма.

В эти дни, когда моя депрессия сдерживалась с помощью химии, меня переполняли воспоминания. В самом широком диапазоне — от горько-сладких до таких, от которых хотелось повеситься. Что пасло мой рассудок? Книги.

В тот самый день я носил книгу в кармане и читал, читал, читал.

Как будто от этого зависела моя жизнь.

Может, так оно и было по большей части.

Проходя по Ки-стрит, теперь обозванной Темпл-Бар,[8] я заметил следы мальчишников, устраиваемых англичанами. Настоящие грязные пятна на пейзаже, лица изобиловала кофейнями, пиццериями и бистро, полными людей неирландской национальности. Вам повезет, если вы услышите здесь английский язык, не говоря уж об ирландском акценте. Былые традиции сохранило до известной степени только заведение «У Макдонау», где подавали рыбу и чипсы и где всегда негде было яблоку упасть. Стоило показаться солнцу, как народ добирался даже до «У Джюри». Если бы мне захотелось настоящей рыбы и чипсов, я бы пошел к «Конлону», который расположен очень удобно, как раз напротив книжного магазина. Еще одно семейное заведение. Садитесь у окна, заказывайте похлебку из моллюсков и любуйтесь книгами на другой стороне улицы. Когда я был там в последний раз, Мартин Шин уплетал треску с картошкой. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. И это несмотря на то, что весь город ринулся смотреть «Западное крыло» и все молодые девчонки снова влюбились в Роба Лоу.

Мне лично больше нравился Тоби, яростный воин-еврей. Вполне объяснимо. Когда Господь сказал детям «Возрадуйтесь», он забыл про меня. Возможно потому, что мне на роду было написано стать полицейским.

От Испанской арки я двинулся дальше. Боно завел свою «Один». Захотелось подтянуть ему. Если U2 правят бал, почему же мне нельзя? Экземпляр «Рассказов об обыкновенном безумии» был великолепно издан «Сити Лайтс». Обложка, печать, бумага — все в лучшем виде. Магическое фото Буковски на обложке. Он курит длинную сигарету, лицо искажено, но любопытным образом. Я взял кофе на вынос и сел на ступеньки. За моей спиной — тайский ресторан. Насколько это по-ирландски?

Начал читать. Боно заметил Джонни Дьюхан, его альбом «Пламя», самый напряженный и личный из его альбомов. Не слишком легкая музыка. Я взглянул на Кей-стрит. Полно туристов, а ведь еще нет двенадцати часов. Как же изменился город. Когда я был ребенком, это был самый унылый и внушающий уныние район. Знаменитый лишь двумя вещами — ломбардом и «Касбахом».

Мужик начинает пить в субботу в своем лучшем костюме. В понедельник костюм отправляется в ломбард. В зависимости от приемщика, костюм держат там от нескольких дней до месяца.

У «Касбаха» своя слава. Заведовала им Нора Крабс, и с этой дамочкой лучше было не шутить.

Когда закрывались все пабы, вы стучались в «Касбах». Пускали вас или нет — дело случая. Попав вовнутрь, вы могли выпить, что, собственно, и было вашей целью. Еще вы там получали тарелку свиных ножек. По вкусу это была голая соль. Вообще соль достойна всяческой похвалы.

Заходили туда в основном полицейские, крупные деревенские парни, которые никогда не ограничивались одной порцией. В наши дни многоцветного населения вряд ли неевропейцы должным образом оценили бы меню.

На меня упала тень. Я поднял голову и увидел женщину-полицейского. Она сказала:

— Вам не стоит тут сидеть, сэр.

Прежде чем я успел возразить, она улыбнулась. Я вспомнил, что встречался с этой женщиной в пабе «У Максвиггана». Попытался вспомнить ее имя:

— Ридж, верно?

Она вздохнула:

— Я же говорила, Ник ен Иомаре. Мы не пользуемся английским вариантом.

— А мне на это насрать.

Женщина-полицейский вздрогнула, услышав грубое слово:

— Я могу арестовать вас за непотребный язык.

— Валяйте.

Она оглянулась:

— Мне нужно с вами поговорить.

— Нет.

— Простите?

— Я не хочу с вами разговаривать, Ридж.

— Это важно… Я куплю вам выпивку.

— Где?

— Где хотите.

— «Бреннанз Ярд»?

Женщина поколебалась и проговорила:

— Разве там не дорого?

— Дорого? Да, я слышал.

— Ладно… завтра вечером… в половине восьмого?

— Я буду.

— Мне лучше идти. Я не хочу, чтобы кто-то видел, как я с вами разговариваю.

Она повернулась, чтобы уйти, но я окликнул ее:

— Ридж!

— Да?

— Не надевайте форму.

Я смотрел квалификационный матч к чемпионату мира между Англией и Грецией. Бекхэм в качестве капитана только что забил великолепный гол, сравняв счет в добавленное время. Теперь грекам можно было уже помахать ручкой. Английский комментатор был в экстазе. Даже про дикую прическу Бекхэма забыл. Зазвонил телефон. Я сказал:

— Слушаю.

Одним глазом я продолжал смотреть в телевизор.

— Привет, парниша.

— Здравствуйте, Кирстен.

— Чем занимаетесь?

— Смотрю футбол.

— А со мной сыграть не желаете?

Я вздохнул. До матери мне, конечно, далеко, но зато от души. Сказал:

— Не очень.

— А, да будет вам, Джек, с вами тоска сплошная.

— Кстати, меня сегодня приглашали на вечеринку.

— Ой, обожаю вечеринки.

— Тогда встретимся здесь через час.

— Я уже веду счет минутам.

Клик.

Я выключил телевизор. Принял теплый душ, проглотил пару кваалюдов и обозрел свой шикарный гардероб. Выбрал белую рубашку, джинсы и свитер; может быть, свитер просто перекину через плечо. Если бы у меня были темные очки, я бы их обязательно напялил и выглядел бы настоящим придурком. Кстати, в прогнозе обещали дождь… так что я достал вою шинель. Странно, но с годами она становилась лучше, чего нельзя сказать обо мне. Поднял воротник, взглянул в зеркало и понял, что превратился в собственного отца.

Как это произошло?

Я вытащил пистолет и понюхал дуло. Ну вы знаете, чтобы узнать, не стреляли ли из него совсем недавно. Завернул его в промасленную бумагу, встал на колени и засунул между пружинами матраса. Если Джанет в своем уборочном усердии дойдет до такого уровня, она получит большой сюрприз.

Вернувшись к шкафу, я достал «жидкость Е», ту самую, которую получил от Стюарта, торговца наркотиками. Если вы собираетесь на вечер гомиков в сопровождении вероятной убийцы своего мужа, вам нужно все возможное подкрепление. Я сунул бутылочку в карман.

Сбежал по лестнице и задержался в холле.

Подъехала желтая «дэтсан», открылась дверь, и я увидел длинную нейлоновую ногу. Если бы Кирстен надела юбку чуть короче, ее бы арестовали. Юбка была из блестящей ткани. Сверху — кофточка без рукавов. Красная. Волосы спутаны. Мне нравится это слово.

Предполагает постель и секс, интенсивный и переходящий в очень интенсивный.

Миссис Бейли сидела за конторкой. Она сказала:

— Приходит на ум слово «потаскушка».

Это слово мне не нравится. Я вышел, Кирстен крутнулась на каблуках и спросила:

— Нравится?

— Не заметить невозможно.

Мимо прошли два молодых паренька.

— С ума сойти!

Она широко им улыбнулась. Я заявил:

— В желтой машине не поеду.

— Слишком яркая?

— Не сочетается.

— Она из проката. Мы пройдемся.

Кирстен взяла меня под руку, и от запаха ее духов с моей головой стали происходить какие-то странные вещи.

— Французские, — произнесла Кирстен.

— Что?

— Мои духи.

— Вы что, мысли читаете?

— Только грязные.

Когда мы свернули в сторону дома Теренса, она остановилась и сказала:

— Здесь где-то Теренс живет.

— Это его вечеринка, он поплачет, если захочет.

Кирстен воззрилась на меня:

— Так вы тащите меня на вечеринку к этой дамочке?

— Он сказал, все будет в стиле семидесятых. Вы мне кажетесь девушкой семидесятых. Я ошибаюсь?

Она присмотрелась ко мне:

— На чем вы сидите?

— Простите?

— Да будет вам, Тейлор, я все признаки знаю. Это не кокаин, у вас рот работает совсем по-другому. Что-то помягче… двойной валиум?

— Кваалюды.

Кирстен едва не взвизгнула от восторга:

— Их все еще делают? Черт, где мои альбомы «Иглз»?

Мы уже подошли к дому Теренса на Мерчант-роуд — еще один тупик моей юности. Теперь здесь ряд роскошных апартаментов и заведений типа приемных пластических хирургов. Дом был облицован прекрасным гранитом из Коннемары. Вырублен гранит из земли, чтобы стать фасадом для нуворишей. Я позвонил, дверь открылась. Кирстен сказала:

— Поверить не могу, что иду на вечеринку этого маленького придурка.

— Не думал, что дамы употребляют это слово.

— А как вы думаете, как мы еще забавляемся?

Участники вечеринки толпились даже в коридоре, и да, тема семидесятых явно преобладала: мелькание света, обтягивающие штаны, бархатные пиджаки, наборные каблуки и длинные волосы. У представителей обоих полов. Музыка подозрительно напоминала «Бальный блиц».

Я пожалел, что в курсе.

Пока мы пробирались сквозь толпу, Кирстен заметила:

— Похоже, ваша эпоха.

Кто-то сунул мне косяк, я затянулся и предложил его Кирстен. Та покачала головой:

— Я не люблю чужую слюну, во всяком случае на людях.

Появился Теренс. Облегающая желтая рубашка, тесные желтые штаны с красным поясом.

Я взглянул на Кирстен:

— Он как раз подходит к вашей машине.

Со лба Теренса катился пот. Он широко улыбался до тех пор, пока не разглядел мою спутницу. Тогда он заорал:

— Ты что, совсем выжил из своего гребаного ума?

Я протянул ему косяк:

— Остынь, приятель.

К нам подошел испанец лет двадцати с небольшим, неправдоподобно красивый, взял Теренса за руку и произнес:

— Я Джеральдо.

— В смысле Джеральд?

— Si.

Мне показалось, что он когда-то подавал мне кофе на Ки-стрит. Одет он был в черную шелковую рубашку и такие же штаны. На шее — тяжелая золотая цепь. Вот эту вещицу неплохо было бы стащить в ломбард, они бы там все в осадок выпали.

Джеральд протянул руку:

— Бар вон в том углу.

Теренс потопал прочь, бормоча:

— Увидимся позже, Тейлор.

Я повернулся к Кристен:

— А ведь он не назвал вас мамой.

Бармена я узнал: тот работал в одном из пабов. Он наклонился и прошептал:

— Я не голубой.

— Я что-нибудь сказал?

— Нет… но…

Он показал на несколько пар, которые уже потеряли всякий стыд.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы думали…

— Я думаю, нам стоит выпить.

— Понял… что желает леди?

— Виски со льдом. Две порции.

Бармен тут же выполнил заказ.

Теперь звучала «Хочешь к нам присоединиться?» Гэри Глиттера. Кирстен сообщила:

— Пусть только заиграет «Леди из деревни», и меня отсюда как ветром сдует.

Я засмеялся. Она сказала:

— Человек решил нарисовать мир. Шли годы. Он населял пространство изображениями провинций, королевств, гор, заливов, островов, комнат, приборов, звезд, лошадей и отдельных людей. Незадолго до смерти он обнаружил, что весь этот лабиринт линий не что иное, как морщины на его собственном лице.

Кирстен замолчала и залпом выпила виски. Совсем как докер. Я в последнее время повидал немало доков и потому заметил:

— Впечатляет.

— Это сказал Хорхе Луис Борхес… «El Hacedor».

— Вы бы прочли это Джеральдо.

— Да ладно, он слово «член» без ошибки не напишет.

Я вспомнил Джеффа и его цитату из Дилана и подивился, зачем люди запоминают такие странные вещи.

— И вы выучили этот отрывок наизусть. Зачем? — спросил я с недоумением.

— У меня не было выбора.

— Вы сейчас преподаете Борхеса?

Кирстен посмотрела на меня лениво и с прохладцей. Виски уже на нее подействовало, придав ее чувственности остроту.

— Да ладно, — проговорила она. — Вы уже делаете выводы. Ни о чем нельзя судить по внешним признакам. Мой муж, мой дорогой покойный муж повесил листок с этой цитатой над зеркалом в ванной комнате. Я полагаю, это застряло в памяти.

Зазвучала песня «Люди из деревни» под восторженные крики собравшихся. Кирстен сунула мне в руку пустой стакан и сказала:

— Я вас предупреждала.

И ушла.

Я пошел за ней. В коридоре кто-то схватил меня за руку. Терри, уже здорово обезвоженный. Он заорал:

— Какие игры ты затеял, Тейлор?

— Решил поставить ее лицом к лицу с обвинителем… может, признается.

— Ты настоящее дерьмо.

— Не без этого.

* * *

И ты остаешься, нетронутой.

Джонни Дьюхан. «Нетронутая»

~ ~ ~

Кирстен быстрыми шагами шла к собору Августинцев. Очень пьяный бизнесмен раскачивался, держась за дверцу «БМВ», и во все горло распевал «Девушка из Голуэя».

В последний раз я слышал эту песню, когда Стив Эрл пел ее со сцены Городского зала. Парень подшофе нажимал на клаксон в такт песни: раз, бип, два, бип, ик.

Вроде того.

Он казался безоблачно счастливым.

Меня едва не перекрутило от зависти. Я сглотнул и крикнул:

— Кирстен… Господи.

Я нагнал ее в конце Баттермилк-лейн. Она сказала:

— Терри крикнул «шлюха», когда я уходила, и плюнул.

— Бог мой.

— Я посоветовала ему остыть, если он не хочет заработать инфаркт.

Кирстен остановила такси и посмотрела на меня:

— Поедете?

— Конечно.

Водитель такси поведал нам, почему народ отверг договор в Ницце, и закончил вопросом:

— Не можем же мы позволить Европе помыкать нами, верно?

Никто ему не ответил. Кирстен сказала таксисту, куда ехать, и он тут же пустился в обсуждение датчан. У дома Кирстен выскочила из машины, крикнув мне:

— Заплатите ему.

И скрылась в доме.

Пока я шарил по карманам в поисках денег, водитель оглядел дом и заметил:

— Неплохо устроился, приятель.

— Я здесь в прислугах.

Он подмигнул:

— Эти курсы по найму — сила.

И такси, взвизгнув шинами, сорвалось с места. Я вошел в дом. Кирстен нигде не видно. Сверху послышался крик:

— Я в душе, чувствуйте себя как дома.

Я попытался.

Нашел бар, виски, налил себе, плюхнулся на диван.

На столике разбросаны книги, в том числе Джеки Коллинз, Элис Тейлор и Мейв Бинчи.

И — только подумайте! — великолепный, изящный том под названием «Легенда о святом пропойце» Йозефа Рота. В переводе Майкла Хофманна.

Я невольно поинтересовался.

Прочитал на клапане:

Издано в 1939 году, в год, когда автор умер. Как и Андреас, герой книги, Рот допился до смерти в Париже. Но это вовсе не автобиографическая исповедь.

Я сказал вслух:

— И слава Богу.

И закурил сигарету. Пепельницы нигде не видно. Начал читать дальше:

Это мирской рассказ о чуде, о том, как непутевому Андреасу, долгое время жившему под мостами, выпало несколько счастливых шансов, на короткое время переместивших его на другой уровень существования. Новелла невероятно динамична и остроумна, несмотря на грустное содержание.

Напечатано издательством «Гранта». Я слишком стар — или что? Я помню, как Билл Балфорд начал издавать журнал и написал книгу «Среди головорезов».

Она должна быть обязательной для полицейских, имеющих дело с футбольными хулиганами.

Мне пришло в голову стащить книгу. Просто сунуть ее в объемистый карман предмета 8234 и все. Я положил книгу обратно на стол.

Вошла Кирстен, вытирая волосы полотенцем. Босая, в коротком шелковом кимоно. Женщины в таком виде всегда меня волновали. Этакая ненавязчивая интимность. Мне редко сейчас приходится такое видеть, это наказание за мою искусственную изоляцию. Я смотрел с удовольствием. Она взглянула на книгу:

— Спереть не захотелось?

— Что?

— Да знаю я тебя, Джек Я и сама ее таким способом заимела.

Кирстен прошла к бару и принялась готовить себе выпивку, тихо что-то мурлыкая. Господи, как же она фальшивила. Тем не менее мне послышалось что-то знакомое. Я спросил:

— Что за песня?

— Не знаю. Ее постоянно передает станция, транслирующая программу лучших песен прошлого.

Я сообразил и сказал:

— Господи, конечно, Кевин Джонсон.

— Кто?

— «Рок-н-ролл, я отдал тебе лучшие годы своей жизни».

Бутылка «Столичной» замерла в воздухе. Затем Кирстен повернулась ко мне:

— Исповедуешься?

— Это название песни.

— Мне нравится.

— Там есть строчка, которая подводит итог всей моей служебной карьеры в полиции.

— В чем дело, Тейлор, с чего это ты зациклился на прошлом?

Я проигнорировал ее замечание, продолжая гнуть свое:

— Не помню точно, но что-то вроде: «Пытаясь сыграть соло в чужом оркестре».

Кирстен налила себе водки, сделала внушительный глоток и заметила:

— Это про тебя… ты ведь диссидент.

Я порылся в кармане и предложил:

— Хочешь попробовать «жидкость Е»?

— А… наказать хочешь, извращенец.

Я показал бутылочку и предупредил:

— С этим надо быть осторожным.

У Кирстен заблестели глаза, и она сказала:

— А пошло оно все. Давай вмажем.

Мы вмазали.

Все, как было обещано: стыд, одежда, контроль над собой — все испарилось.

Стюарт гарантировал эйфорию и либидо.

Стюарт не шутил.

Разумеется, он предупреждал, что нужно быть очень осторожным с алкоголем, но я решил, что насчет осторожности у меня всегда было плохо. А сейчас я уже чересчур стар, чтобы начинать беспокоиться.

* * *

Пятьдесят — опасный возраст для всех мужчин. У пятидесятилетнего мужчины есть много чего сказать, но никто не хочет его слушать. Его страхи не вызывают доверия из-за их новизны, он вполне мог все выдумать. Собственное тело беспокоит его, оно начинает выкидывать всякие трюки: зубы начинают гнить, желудок гореть; он лысеет; прыщ кажется ему раком, расстройство желудка — инфарктом. Он чувствует невероятную усталость, ему хочется быть молодым, но он знает, что должен быть старым. Пока он ни то ни другое, и он в ужасе.

Пол Теру. «Святой Джек»

~ ~ ~

Когда я пришел в себя, было уже совсем светло. Где это я? В огромной постели с шелковыми простынями. Я был голым и не мучился похмельем. Кирстен нигде не видно. Часы рядом с кроватью показывали полдень.

Как долго я был в отключке? Я не имел понятия. Припоминались сексуальные акробатические этюды. И это я! Бог мой, мое тело еще мне покажет, почем фунт лиха, когда вернется ощущение реальности. Но такой длительный сон… Алкоголики скорее страдают от бессонницы. Выпьешь столько, что быка свалить можно, и все равно просыпаешься через час и мучаешься похмельем. Остаток ночи состоит из скомканных простыней, коротких обрывков сна, кошмаров и холодного пота.

И на рассвете весь цирк снова, настоящий «День сурка». Я не выпрыгнул из постели, но был довольно бодр. Одежды нигде не видно. Я подошел к большому шкафу, открыл его и ахнул.

Бог мой!

Знаете, это такой гардероб, в который можно зайти. Там висели не менее пятидесяти костюмов, столько же спортивных курток и была тьма обуви, выстроенной с военной точностью. Наверное, около сотни пар. Имелда Маркос отдыхает. Я натянул плотную хлопчатобумажную рубашку и брюки от Фара. Пришлось почти что впору. Вернулся в спальню, на комоде обнаружил свои сигареты, закурил.

Открылась дверь, и вошла Кирстен с подносом. В том же шелковом кимоно, на лице глумливая улыбка. Сказала:

— Доброе утро, жеребчик.

Я застонал.

Она поставила поднос. Я увидел яйца, тост, апельсиновый сок, сложенную салфетку и, хвала Господу, серебряный дымящийся кофейник

— Я могу убить за чашку кофе.

Хитрая улыбка и вопрос:

— Разве можно говорить такое женщине, подозреваемой в убийстве?

Кирстен налила кофе и протянула мне чашку. Запах был восхитительный. На вкус тоже очень неплохо. Старый как мир парадокс: кофе никогда не выполняет своих обещаний. Кирстен намазала тост маслом, положила на него кусочек яйца и велела:

— Открой пошире ротик, Ромео.

Я покачал головой:

— Это вряд ли.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя покормила?

— Нет.

— Я часто кормила своего мужа.

— И он теперь…

Она пожала плечами. Я выпил кофе и поинтересовался:

— Где моя одежда?

— Сожгла.

— Я серьезно — где мои шмотки?

— Я серьезно все сожгла.

— Господи, зачем?

Кирстен повернулась, чтобы взглянуть на меня, и заявила:

— Если ты будешь со мной, тебе придется приодеться.

— Не думаю.

— Ты не думаешь, что приоденешься или что ты будешь со мной?

— И то, и другое.

Она показала на шкаф:

— Одежда моего мужа тебе подойдет, и можешь мне поверить, она самого лучшего качества. Я сама покупала.

Мне вдруг в голову пришла одна мысль, я схватил Кирстен за руку и заорал:

— Моя шинель… Ты ее тоже сожгла?

— Пыталась… Ты делаешь мне больно.

Я скатился по ступенькам, промчался через кухню и увидел во дворе костер. Распахнул дверь и подошел поближе. Шинель валялась в стороне, вся в саже, но целая. Я схватил ее, едва не закашлявшись от запаха дыма. Кирстен стояла в дверях, упершись руками в бедра.

— В чем дело? Это же кусок дерьма, — проговорила она.

— Это, милая дама, моя история, моя карьера и единственная ниточка, связывающая меня с прошлым.

— Жалкая, судя по всему, история.

Я прошел мимо Кирстен через гостиную, оглядываясь по сторонам. Она шла за мной, и я спросил:

— Где это?

— Что?

— «Жидкость Е».

Она ехидно улыбнулась:

— Мы все употребили.

— Можно подумать, я поверю тебе на слово. Где бутылочка?

Кирстен махнула рукой в сторону сада:

— Вместе с твоими тряпками. Хочешь проверить?

Я набрал в грудь воздуха и выдохнул со словами:

— Кирстен, надеюсь, что это правда. С этим нельзя шутить. Можно впасть в кому

Она снова улыбнулась и сказала:

— Оно точно заставляет моторчик сильнее крутиться.

Я поднялся наверх и выбрал пару ботинок. Немного тесноваты, но мне к боли не привыкать. Кирстен тенью следовала за мной.

— Когда мы встретимся?

— Кирстен, чем ты занимаешься?

— Занимаюсь?

— Ну, понимаешь, что ты делаешь каждый день, вообще в жизни?

— Хожу по магазинам и трахаюсь.

— Что?

— В городе полно молодых парней. Они за выпивку на все готовы.

Я покачал головой, не осмеливаясь спросить про презервативы или вообще о каких-то предохранительных мерах. Я боялся услышать ответ. Вместо этого я спросил:

— Зачем тебе тогда я?

— Ты забавный.

Я начал спускаться по ступенькам и услышал:

— Ты уходишь?

— Да, — ответил я.

— Считаешь, что можешь перепихнуться и сбежать?

Что на это скажешь?

Я уже открыл входную дверь, когда Кирстен крикнула:

— Эй, Джек?

— Что?

— Насчет этой «жидкости Е».

— Да?

— Убийственная штука.

* * *

— Где ты остановился?

— В «Империале».

— В «Империале», да? Там теперь одни пьяницы останавливаются.

— Ну и хорошо. Я и сам почти что пьяница.

Эндрю Пайпер. «Потерявшиеся девушки»

~ ~ ~

Не мой день.

Я не имею в виду прокисшую пинту «Гиннеса». Я как-то пытался объяснить эту концепцию Кленси, еще в ту пору, когда мы были друзьями. Это такая ледышка в вашем сердце. И это совсем неплохо, потому что ты готов к отпору в последний момент, когда срабатывает чувство самосохранения, когда ты попал в переделку или тебя прижали к стене. Ты даже не подозреваешь, что в тебе это есть, пока не возникает жизненная необходимость.

Тут внезапно звучит голос: «Попробуй только пошутить со мной… ты и представления не имеешь, на какую жестокость я способен».

Кленси покачал головой: «А… все это сплошное безумие».

Он затем превратился в олицетворение моего невезения. Я направился вниз по Тейлорз Хилл, когда снова зазвучал голос: «Вот что, Кирстен, шла бы ты подальше». Я так действительно думал.

Миновав Найл-лодж, я повернул у Скойл Урсы и тут вспомнил, что у меня назначено свидание с женщиной-полицейским. Я ждал этого свидания, во всяком случае, притворялся, что ждал. Нищий пропойца играл на оловянном свистке рядом с местом, где когда-то была лестница «Санта-Мария», у ног его лежала кепка для подаяний. Может, и есть в Голуэе худшее место для собирания милостыни, но я такого не знаю. По этой дороге никто не ходит. Здесь настоящее скопище призраков. Люди при любой возможности стараются избегать этого района. Гостиница сгорела дотла, причем было много жертв.

Я нашел несколько монет в своем обгоревшем пальто и бросил их в кепку. Глаза у «музыканта» расширились, и он спросил:

— Ты горишь?

— Уже нет.

Пропойца провел высохшей рукой по лицу и сказал:

— Я уже решил, что у меня крыша поехала.

Он большим пальцем указал на пепелище за спиной и продолжил:

— Подумал, знаешь ли, что ты оттуда появился.

Алкоголь сделал его лицо пунцовым, все тело тряслось. Я заметил:

— Тут не лучшее место для твоего искусства.

Он понимающе улыбнулся:

— Взгляни на луну, перестань слушать собачий лай на улице.

Вот вам и ответ.

Пагубные привычки одеваются в разные одежды, Я был на грани похмелья, а сейчас встретился лицом к лицу с чистым алкоголизмом. Кубик катится, и никогда нельзя предугадать, что тебе выпадет. На этот раз мне выпало страстное желание заполучить кокаин.

Я представил себе аккуратную белоснежную полоску. Как-то один парень мне сказал:

— Да будет тебе, Джек. Это же давние восьмидесятые.

Как будто меня волнует эпоха или современные тенденции.

Я вообще застрял в семидесятых, когда у надежды было лицо. Две дорожки кокаина, и мир распахивает тебе свои двери. Яркая как молния вспышка в мозгу, ледяные капли в горле. Черт, я почувствовал, как подгибаются колени.

Когда вы вдыхаете кокаин, у вас сразу появляется цель. И еще нирвана, которая убеждает вас в вашем полном безумии. Вам кажется, что вы можете петь. И вы поете. Более безумных желаний не появляется. Но финал ужасен, никто так не страдает, как наркоманы, употребляющие кокаин. После улета вы сразу попадаете в ад, вас ломает, вам плохо, вы становитесь параноиком. Физические последствия тоже плохая реклама для кокаина: потеря зрения, постоянный насморк и эрозия носовой перегородки. Рано или поздно эта перегородка вообще исчезает. Желтая пресса со злорадным удовольствием потопталась на Даниелле Уестбрук, звезде сериалов. Публиковались ее ранние фотографии и затем, крупным планом, изображение разрушенного носа. Вряд ли это кого остановило, но репутацию знаменитостей подпортило.

Я дошел до собора и почувствовал, что мне необходимо посидеть в тиши. Толкнул тяжелую, обитую медью дверь, которая с шумом захлопнулась за мной. Мощи святой Терезы обычно привлекали много зевак, но сейчас в соборе было тихо. Я прошел по боковому проходу и опустился на колени перед алтарем.

Машинально начал:

— Glor don Athair…[9]

Я учил свои молитвы на ирландском, и они звучали для меня по-настоящему только на этом языке. Разумеется, как и всякий перепутанный католик, я был знаком с латынью. Так было ближе моей крестьянской душе. Собор был построен на месте старой тюрьмы Голуэя. Там сидели не только мужчины, но и женщины. Они получали дикие сроки за мелкие преступления — раннее эхо зла монастыря Святой Магдалины. Краем глаза я заметил священника, который остановился и спросил:

— Не возражаете, если я сяду?

Мне хотелось сказать: «Ваша епархия».

Я кивнул. Священник сел в центре. Ему было слегка за сорок, черты лица говорили о его испанско-ирландских предках. Я все еще стоял на коленях и едва не признался: «Я в последний раз исповедовался тридцать лет назад».

Но он не располагал к откровенности, как многие священники. Наоборот, казался суровым и отстраненным. Он сказал:

— Хорошо воспользоваться моментом.

— Верно.

— Вы полицейский… слегка подгоревший полицейский?

Священник улыбнулся, и я ответил:

— Сгоревший.

Он протянул руку и представился:

— Том.

— Джек Тейлор.

Я не ощутил потребности, вбитой в меня в детстве, назвать его святым отцом. Более того, я был уверен, ему это не понравится.

— Иногда я с трудом заставляю себя подняться с постели, — проговорил священник.

Пришел мой черед улыбнуться:

— Но ваша работа обязывает.

Он поднял глаза к небу. Когда это делает священнослужитель, в этом есть смысл.

— Проповеди меня совсем достали, — признался священник — Приходится учить обычных людей, что им делать со своими жизнями, когда они каждый день сталкиваются с жестокой реальностью.

— Можно сказать правду.

Он не был шокирован, даже не удивился.

— Однажды я так и сделал.

— И что?

— Меня вызвал епископ.

— Ого.

— Спросил, не практикую ли я непослушание.

Я подумал и заметил:

— Совсем как в полиции.

Священник усмехнулся и продолжил:

— Что-то подсказывает мне, что вы не ходите по струнке.

— Верно. Я дал одному мужику в морду.

Ему понравилось. Я спросил:

— Как сейчас церковь относится к самоубийцам?

Священник озабоченно взглянул на меня. Я поднял руки:

— Я не о себе… Мой друг повесился.

Священник быстро перекрестился. Я не знал, следует ли мне последовать его примеру. Он сказал:

— Вы неправильно ставите вопрос.

— В самом деле?

— Не лучше ли поинтересоваться, что думает об этом Господь?

— И что Он думает?

— Лично я думаю, что Господь относится к человеку с такими тяжелыми мыслями с глубоким сочувствием.

— Надеюсь, что вы не ошибаетесь.

Священник встал, протянул руку:

— Мне было приятно встретиться с вами, Джек.

Я пожал ему руку и признался:

— Вы облегчили мне душу… святой отец.

Он широко улыбнулся:

— Это и есть моя работа.

— Что же, прошло немало времени с той поры, как священник мне помогал.

Служитель Господа повернулся, поклонился алтарю и исчез. Я тоже пошел к выходу. Монахиня, складывавшая в стопки брошюры, воззрилась на меня. Я сказал:

— Простите…

— Что вы хотите?

— Как фамилия святого отца Тома?

— У нас нет святого отца Тома.

Я описал его, и она сказала:

— Вы что, оглохли? В приходе нет такого священника.

* * *

При моей жизни нет ничего удивительного в том, что у меня развивается паранойя. Пока я живу, моя мини-паранойя не раз спасет мою жизнь.

Эдвард Банкер. «Воспоминания ренегата»

~ ~ ~

В «Бейли» я вернулся только вечером. Если гуляешь по Шоп-стрит, лучше не спешить. Вы встречаете свое прошлое, остатки сомнительного настоящего и предчувствия темного будущего. Прошлое представлено школьными друзьями, старыми, трясущимися, незаметными. Настоящее танцует в струях дождя, среди беженцев и заблудших пьяниц, будущее видится в мобильных телефонах и иероглифах текста. Общий эффект — обалдевание.

Много лет назад была популярна радиопрограмма под названием «Дорогая Фрэнки». Фрэнки по голосу напоминала Бетт Девис в отвратительном настроении. Вся страна слушала эту программу. Люди обращались к Фрэнки с вопросами, которые казались простыми и разрешимыми. Ответы ее были едкими, короткими и исключали всякую возможность спора. Время от времени передавали Синатру, прерывая его рекламой. К ведущей не подходило высокопарное определение «совесть нации», но она, похоже, умело сочетала теплый юмор и ехидное злословие. Несмотря на резкость тона, создавалось впечатление, что ей небезразличны судьбы людей.

Уже давным-давно ни про кого нельзя сказать, что ему или ей не наплевать на всё и всех.

Во время ужасных событий, сопутствовавших моему предыдущему делу, передо мной ненадолго словно вспыхнул яркий свет. Я встретил молодую девушку, Лауру, очень молодую, двадцати лет с небольшим. Когда тебе уже почти полтинник, это совсем мало.

Хуже того, она в меня влюбилась.

Не могу сказать, что потерял голову, но, безусловно, Лаура мне очень нравилась. Она сделала почти невозможное — заставила меня хорошо относиться к самому себе. То облегчение, которое давали мне алкоголь и наркотики, даровано дьяволом. С ней все получилось естественно. Кто знает, что из этого могло бы выйти. Я тогда словно висел над пропастью — должен был принять самое трудное в своей жизни решение. К тому же я только что покончил со своим браком.

Разумеется, это все звучит неубедительно, но уж как есть. Ее мать сказала мне при посторонних:

— Как вам не стыдно! Лаура вам в дочери годится.

Разве я воспротивился, начал бороться и объявил, что готов сделать все, чтобы удержать Лауру?

Черта с два.

Я сбежал, как нашкодивший мальчишка. Хуже того, позвонил Лауре и соврал, что встретил другую женщину.

Смелый я мужик, верно?

С той поры я несколько раз видел Лауру, но только на расстоянии. Однажды у супермаркета. Она остановилась, но я развернулся и был таков. Время лечит или, по крайней мере, притупляет боль, дает возможность жить дальше. Господи, как бы мне хотелось, чтобы это было правдой! Сколько бы лет ни прошло, мне не забыть всю позорность моего поведения.

Я попытался сбросить этот груз в кучу другого мусора на обочине моей дороги. Не вышло. Я все равно слышу внутренний голос: «Ты вел себя безобразно».

В своих дневниках Кафка писал:

Человек, потерявшийся в своей собственной жизни, обладает более широким детальным видением. С одной стороны, он пытается оттолкнуть отчаяние, с другой — отмечает все, что может видеть.

Из всего этого я сделал один простой вывод.

Зачастую я веду себя как самая настоящая сволочь.

Когда я вернулся в гостиницу, то едва держался на ногах. Миссис Бейли, сидевшая за конторкой, сказала:

— Я видела сегодня Дана.

Разумеется, можно было ответить членораздельно, но я помахал рукой и направился к лестнице. Подумал: «Надо непременно поспать».

Открыв дверь, я увидел полный хаос. Комната была разнесена вдребезги. Книги разодраны и разбросаны по полу, постель перевернута, в матрасе большие дыры. Всюду раскидана порванная одежда. Из сломанного шкафа доносился сильный запах мочи. Занавески были засунуты в раковину.

Я закрыл дверь, чтобы привести мысли в порядок. Пробрался через разбросанные вещи и проверил пружины матраса. Пистолет исчез. Я еще раньше славно потрудился, приподняв одну доску в шкафу и спрятав там наркотики. Поднял доску и вздохнул с облегчением. Наркотики оказались на месте.

Схватив две таблетки, я проглотил их, ничем не запивая.

Пошел к раковине в поисках стакана. Он был разбит вдребезги. Я вывалил мокрую занавеску на пол. Я нагнул голову и попил из-под крана. Выпрямился, достал сигареты и закурил. Взглянул на груду тряпок. Господи, да хватит ли у меня сил начать все сначала? Потеря великолепного собрания книг едва не довела меня до слез. Книги были не просто порваны, изуродованы, вырваны из обложек. Крутом валялись обрывки этих обложек. Основа любого образования — Мертон, Чандлер, Йейтс.

Поэты, авторы детективов, романисты — все смешались в оргии разрушения. Мне едва ли придумать более удачную эпитафию для собственной жизни.

Кики, моя бывшая жена, пыталась обучить меня философии скоростным методом, заставить меня рассуждать.

Я протестовал:

— Мне меньше всего хочется думать. Как ты полагаешь, зачем существуют моря выпивки?

Она настаивала.

Разумеется, чего-то я нахватался. Я не могу уверенно произнести слово «Кьеркегор», но вот что я запомнил: чем больше отчаяния в жизни человека, тем больше этот человек способен видеть.

Если это правда, то теперь мое зрение должно быть воистину всеобъемлющим. Увы, ничего не может быть дальше от правды. Жалел ли я сам себя? Можете побиться об заклад.

Это, наряду с нытьем, мечтаниями и дерьмовой болтовней, алкоголик делает первоклассно.

Я поплелся вниз и обратился к миссис Бейли. Она мне тепло улыбнулась, и мое сердце упало. Я сказал:

— У меня неважные новости.

— А… только не говорите мне, что вы снова уезжаете в Лондон.

— Нет… нет… Моя комната разгромлена.

— Разгромлена?

— Все перевернуто… кто-то туда вломился. Все переломано.

— Щенки.

— Что?

— А… эти хулиганы, которых сейчас везде полно. Никакого уважения.

— Я заплачу за все, что сломано.

— Еще чего. Пусть платит страховое общество.

— Вы застрахованы?

— Нет. Но мне всегда хотелось произнести эту фразу.

МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Самым привычным звуком для прачечной был звук кашля. Как адский хор. Все девушки непрерывно курили. Это помогало им снять усталость и чувствовать себя взрослыми. Пар, наполнявший помещение, смешивался с никотином, вызывал сухой кашель, который, казалось, рвался из самой глубины отчаяния. Когда Люцифер слышала этот кашель, она начинала улыбаться, сама даже того не сознавая. Улыбка зарождалась в уголках ее глаз и распространялась дальше по мере продвижения монахини по помещению. Опустив головы, девушки пытались определить, в каком она настроении. Разумеется, настроение всегда было плохим, но степень ее злобы — разной.

Любимой забавой Люцифера было выбрать девушку и приказать ей подшить стопку занавесок Монахиня сначала говорила с несчастной почти ласково, потом внезапно ударяла ее кулаком, да так сильно, что девушка с визгом отлетала к стене.

— Ты, вавилонская блудница, что ты о себе вообразила? Тут тебе не курорт. Ты здесь, чтобы исправиться, и если я еще раз увижу, что ты улыбаешься, я пошлю тебя драить уборную.

В арсенале ее жестокостей была и такая: обернуть провинившуюся мокрыми простынями и оставить так стоять всю ночь. Это называлось очищением.

Я пошел в банк и встал в очередь. Потратил довольно много времени, чтобы заполнить бланк. Обозначил солидную сумму. Вы удивитесь, но там сидела та же самая кассирша. Я жизнерадостно поприветствовал ее:

— Салют.

Девушка подняла глаза и вспомнила. Нет, она не вздохнула, потому что это запрещено банковскими инструкциями. Но была где-то совсем близко к этому. Я протянул ей бумагу со словами:

— Вероятно, сегодня мне уже не придется доказывать, что я — это я?

Но она могла затянуть процесс. Это есть в инструкции. Кассирша встала со словами:

— Мне нужно это подписать.

— Вы шутите.

— И покурите, раз есть возможность.

— Я не курю.

— Вы меня удивляете.

Я прочитал все насчет кредитов на жилищное строительство, ипотечных кредитов и тому подобного дерьма. Видел, как она советуется с начальником. Он четыре раза посмотрел в мою сторону. Я знаю точно, считал. Вернувшись, кассирша спросила:

— Какими купюрами желаете получить деньги?

— Любыми. И в коричневом конверте.

Она дала мне белый, на что я сказал:

— Сегодня у вас невезучий день.

Я посетил поочередно «Данн», «Оксфам», магазин для пожилых и «Пенни». Купил:

два костюма

три пары джинсов

шесть рубашек

четыре футболки

три пары обуви.

Толстая пачка денег стремительно отощала после этого блицкрига. Остановил такси. Шофер сказал:

— Салют… Джек

— Как делишки?

— Похуже, чем у тебя, видать. Откуда столько пакетов?

— Начинаю новую жизнь. Слушай, не мог бы ты завезти все это в гостиницу «Бейли»?

— Ты купил новую униформу для обслуживающего персонала?

Я вытащил купюру и протянул таксисту:

— И купи себе выпить.

Больше никаких вопросов.

Направившись в собор Августинцев, я поставил кучу свечей за упокой Брендана. Интересно, какая разница, одну свечу ты зажигаешь или восемь? Ну да… облегчает совесть. Я не знал, какую молитву надо читать, поэтому просто произнес:

— Мне не хватает тебя, Брендан.

Если не слишком проникновенно, то, по крайней мере, абсолютно честно.

Затем я направился к Чарли Бирну. Конечно, одежда нужна, но без книг я просто не мог существовать. И это мой любимый магазин. Чарли как раз уходил и сказал на ходу:

— Джек, там только что пришло много новых детективных романов.

— Замечательно.

— Я отложил для тебя твоих любимых авторов.

Некоторые люди гордятся тем, что среди их знакомых есть букмекеры, и думают, что это им помогает. Трудно поверить, что букмекеры приберегут для вас хорошую лошадь, но, и это верно, они всегда в курсе насчет фаворитов. Я предпочитаю торговцев книгами. В магазине Винни читал книгу «Встречи с замечательными людьми».

Я спросил:

— Это напоказ… или тебе действительно нравится?

Он широко улыбнулся:

— На серьезный показ. Где ты пропадал? Мы уж решили, что ты покончил с книгами.

Я вытянул руки ладонями вверх:

— Разве можно покончить с книгами?

— Вот это нам приятно слышать.

— Винни, моя нынешняя библиотека пропала.

— Пропала?

— Это длинная история.

— Понял. Итак… ты хотел бы начать все сначала, купить самое основное?

— Мне надо будет просмотреть список?

— Нет. Я знаю, что тебе надо. Где ты обретаешься?

Если Винни и был удивлен, услышав ответ, то никак этого не показал. Я поинтересовался:

— Сможете привезти на днях?

Он писал в блокноте и заметил:

— Я даже прихвачу пиццу.

Я полез за бумажником, но он меня остановил:

— Давай рассчитаемся позже.

В тот вечер я снова вернулся в свою частично восстановленную комнату.

Там все еще царил беспорядок, но разруха была сведена до минимума.

Я спросил у миссис Бейли:

— Кто занимался ремонтом?

— Джанет и я.

— Что?

— Да рабочих надо неделю ждать. Я могу перевести вас в другой номер.

— Нет… не надо… все прекрасно.

Мои покупки доставили. Я принял душ и примерил новый костюм. Мое отражение в разбитом зеркале было зигзагообразным. Те части костюма, которые я мог видеть, показались мне приемлемыми. Лицо было разделено на части, но я посчитал, что виновато зеркало. Самое время идти на свидание с женщиной-полицейским. Миссис Бейли спросила:

— Вы в полицию обращались?

— Нет.

— Я так и думала.

Папа Иоанн Павел II в 1982 году сказал, обращаясь к пилигримам-полицейским:

Задача полиции в современном мире, безусловно, не из легких. Она требует призвания, безоглядной преданности делу безопасности и благосостояния сограждан. Вам необходимо ощущать себя важной и эффективной моральной силой, действующей на благо общества.

Я мог процитировать эти слова наизусть, что и делал порой в самых странных обстоятельствах.

Когда открылась гостиница «Бреннанз Ярд», все отреагировали одинаково. Находясь на углу Ки-стрит, она всегда пользовалась популярностью. Разумеется, гостиница была с претензиями, но не до противного. В бар пускали и в джинсах, но костюм был предпочтительнее.

Я вошел, и услужливый бармен поприветствовал меня:

— Добрый вечер, сэр.

Ну, что я говорил… не без претензий.

Я взял кружку пива и сел в углу. Даму мою было не узнать: она явилась в хлопчатобумажной блузке, короткой черной юбке и туфлях на среднем каблуке. В руке — стакан со спиртным. Я сказал:

— Я бы вас в этой экипировке не признал.

— Можно мне сесть?

— Если только вы не предпочитаете стоять.

Женщина села.

Я взглянул на ее стакан и заметил:

— Хотите, угадаю? Минералка?

— Нет, белое вино.

Я закурил, и она сказала:

— Пожалуйста, не курите.

— Господи, Ридж, что вы за синий чулок?

— Такой, которому не нравится пассивное курение.

Я откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на нее. В толпе вы бы ее не заметили, но мне почему-то показалось, что ее это устраивает. Я сказал:

— Вы хотели меня видеть. Не припоминаю, чтобы вы говорили о каких-то правилах.

Женщина-полицейский отпила глоток вина. Невозможно было сказать, получила ли она от этого удовольствие. В ее глазах горел лихорадочный огонек. Не то чтобы одержимость, но что-то вроде того. Она тихо спросила:

— Почему вам так нравится раздражать людей?

— Не знаю… да и не так это. Давайте скажем, что мне не нравится «раздражать людей». Видит Бог, их сейчас прорва, этих людей. А благосостояние сделало их еще хуже.

— Вы предпочитаете добрые старые времена?

— Не ехидничайте, Ридж, у вас сразу рот сползает набок

Брид Ник ен Иомаре подождала, пока я допил пиво, и сказала:

— Не могли бы вы не напиваться, пока мы не переговорим?

— Зависит от того, надолго ли вы заведетесь.

Она наклонилась вперед:

— Я — хороший работник.

— Я тоже был хорошим полицейским.

Женщина покачала головой и продолжила:

— Я серьезно. Мне нравится работать в полиции. Я отношусь к ней без всякого пренебрежения.

Пауза.

— Как и вы.

Я встал.

— Выпить принести?

— Нет.

Ожидая заказ, я старался справиться с гневом. Слов нет, Ридж меня задела за живое. Я закурил следующую сигарету и проверил, следит ли она за мной.

Нет.

Таращится в окно. Наверное, мечтает о том дне, когда станет шефом полиции. Мне пришло в голову быстренько выпить и отвалить. Оставить ее наедине с высокими моральными принципами. Но я знал, что она не из тех, кто остановится. Наступит день, когда она меня выследит, и мне придется выслушать то, что она собирается мне рассказать. Шумно вошел священник, святой отец Малачи, приятель моей матушки.

Заметив меня, он изрек

— Как всегда, бар подпираешь.

— А ты, как всегда, ведешь себя как последняя задница.

Отец Малачи отступил, моя горечь добралась и до него, но он быстро оправился и сказал:

— Думал, это заведение слегка тебе не по рангу.

— Тебя же они пустили.

— У нас товарищеский ужин. Мы забронировали зал.

— Молитвы окупаются, не так ли?

— Твоя мать больна. Мог бы протрезветь и навестить ее.

Я схватил свою кружку и пошел прочь, сказав:

— Чтобы навестить ее, мне надо в стельку напиться.

Когда я сел, Ридж спросила:

— Он священник?

— Да нет, простое отребье. Так о чем вы хотели мне рассказать?

— О монастыре Святой Магдалины.

— И…

— Голуэй теперь европейский город.

— И что?

— Поэтому многим бы не хотелось, чтобы старые грехи были выставлены напоказ.

— И какое это имеет ко мне отношение?

— Вы разыскивали женщину, которая там работала.

— И откуда это вам известно?

— Мой дядя… он был полицейским.

— Господи, ну и семейка.

— Я могу вам помочь.

— Вы слегка опоздали. Я ее уже нашел.

— Вы меня не слушаете.

— В смысле? Дело закрыто, все в прошлом.

Она глубоко вздохнула:

— Недавно в этом городе были убиты двое юношей.

— Да, я слышал в новостях.

— И это все, что вы знаете?

Мне начало все это надоедать, и я почти закричал:

— Что тут еще знать, черт возьми?

— Их имена!

— Зачем мне их знать?

Ридж откинулась на спинку стула и выдержала паузу.

— Потому что они родственники Риты Монро… Ее племянники.

Я старался переварить эту информацию, даже покрутил головой и пробормотал:

— Вы уверены?

— А вы как думаете?

— Господи.

Я в уме припомнил все, что знал, вернее, думал, что знал, и спросил:

— Зачем кому-то убивать ее племянников?

— Чтобы сделать ей больно.

Тут я вспомнил свою встречу с Ритой Монро. Она тогда сказала: «Я плохо себя чувствую. У нас горе».

Или что-то в этом духе. И она в самом деле была в разобранных чувствах. Я же, разумеется, не обратил на это внимания. К тому же кто-то побывал у нее в ее доме, у меня, кстати, тоже. Ридж заметила:

— У вас такой вид, будто вы привидение увидели.

— Дайте мне подумать.

Имя, которое приходит в голову, некоторый общий знаменатель, разумеется, Билл Касселл. Но ведь он хотел поблагодарить ее, выразить признательность за помощь, оказанную его матери. Я спросил:

— Что вы знаете про Риту Монро?

Ридж открыла сумку, вынула блокнот, полистала его и сообщила:

— Девушки в монастыре звали ее Люцифером, она была дьяволом во плоти. Никто не мучил и не терзал бедных девушек так, как она.

Моя голова пошла крутом. Билл Касселл сказал, что Рита Монро была ангелом, и я ни на минуту в этом не усомнился. Мне даже в голову не пришло проверить его рассказ. Мне так хотелось поскорее избавиться от долга, что я, по сути, стоял на голове.

— Откуда вы все это знаете?

— Дядя посоветовал кое-что проверить.

— А… который полицейский.

— Да.

— С чего это он такой умный?

— Был умным.

— Что?

— Был таким… как вы это сказали… умным. Он умер.

— Сочувствую. Вы были близки?

— А вы?

— Простите?

— С моим дядей Бренданом… Фладом.

— Не знаю, что сказать.

Ридж сделала еще глоток вина:

— Он считал, что из вас мог бы получиться замечательный полицейский. Даже по прошествии времени вы умудрились произвести на него впечатление, занимаясь тем, чем вы занимаетесь, несмотря на…

Она не закончила, и я спросил:

— Несмотря на что?

— Ваши слабости.

— Да, точно, у меня их куча.

— Он тоже так говорил.

Моя кружка уже опустела. Я подумывал еще об одном походе в бар. Ридж посмотрела на меня:

— Дядя велел мне связаться с вами, если он сам вдруг станет «недоступен». Сказал, что вам нужна связь с полицией. Он называл это вашим спасательным тросом.

Мне надо было это спросить, и я спросил:

— Вы удивились… что он так поступил?

— Убил себя?

— Да.

— Я была потрясена, но не думаю, что меня это так уж поразило. Ему всегда нужно было во что-то страстно верить, такой он был человек. Вероятнее всего, вы этого не осознавали.

Я поднял пустую кружку:

— Считаете, я ни во что не верю?

— Алкоголь… вот все, что у вас есть.

— Мило. Вы далеко пойдете в полиции, они там твердолобых уважают.

— Дядя Брендан вас уважал, и мне кажется, вы ему нравились.

— А вам нет.

— Я ненавижу, когда человек растрачивает себя впустую.

— Бог мой, суровая же вы особа.

— Если собираетесь дальше копаться в делах монастыря, то вам полезно было знать хотя бы, что на самом деле происходит.

— Спасибо.

Ридж поднялась, сказав:

— Я делаю это не для вас.

— Верно.

Она положила на стол визитную карточку:

— Здесь мои телефоны, домашний и мобильный. Звоните, если я могу вам чем-то помочь.

— Вы можете заказать мне пиво по дороге.

— Заказывайте сами, — отрезала она.

И ушла.

Я закурил сигарету и пробормотал:

— Твою мать.

Я понимал, что должен разобраться в этой неразберихе, но я никак не мог заставить мозги работать. Рассказ Ридж потряс меня до глубины души. Я встал и подумал: «А ведь я рядом с баром „У Свини"».

Надо было только выйти из двери и свернуть направо к докам. Отсюда слышно, как встревоженно кричат чайки. Логово Билла было рядом. Что я сделаю… или скажу ему?

На этот счет не имелось ни малейшего понятия.

На дорожке стоял присосавшийся к сигарете отец Малачи. Я осклабился:

— На вашей вечеринке не разрешают курить?

— Некоторые из нас уважают мнение других.

Я долго пристально смотрел на священника, пока тот не вскинулся:

— В чем дело?

— Из тебя бы вышел отличный полицейский.

— Во всяком случае, лучше тебя.

— Нет, правда, ты так же скроен.

— Господь призвал первым.

Я пошел прочь, заметив:

— Я не слишком во многом уверен, но тут я точно знаю: Господь здесь ни при чем.

Отец Малачи что-то крикнул мне вслед, но я не расслышал. Уверен, ничего приятного. Если священник посылает вас матом на улице, значит, в вашей жизни наверняка царит полный хаос.

* * *

Надо дойти до ручки, чтобы употреблять эту дрянь в одиночку.

К. Б.

~ ~ ~

Бар был закрыт. Никаких признаков жизни. Мимо проходил мужчина, я спросил его, что случилось. Он поведал:

— Продали. Как и все остальные в городе. Они тут роскошные апартаменты соорудят — оглянуться не успеешь. Именно этого нам и не хватает, этих гребаных апартаментов.

Прибыли книги от Чарли Бирна, эклектический набор поэзии, детективов, философии и биографий. Винни удалось достать почти все книги в твердом переплете; они существенно отличаются от изданий в мягкой обложке. У последних, я точно знаю, одно единственное преимущество — они дешевле. Среди поэтов были Рильке, Кольридж, Лоуэлл, Йейтс. Среди детективов я обнаружил книги Томпсона, Кейна, Чандлера и Дерека Реймонда. Я не почтил своим вниманием философов, просто сложил их стопкой у стенки. Я пребывал в таком душевном состоянии, что даже названия толком не разобрал, не говоря уж о том, чтобы поинтересоваться содержанием. Среди биографий я с удовольствием нашел Фицджералда, Грэма Грина, Руперта Гревса и Брэнсона.

Брэнсон!

Я сразу отложил книгу, представив улыбку на лице Винни. Он знал, меня это заденет. Раздался стук в дверь. Я подал голос:

— Да?

Вошла Джанет, она казалась еще более хрупкой, чем обычно. Спросила:

— Не надо помочь разложить книги?

— Нет. Мне нравится делать это самому.

Она оглядела многочисленные стопки и заметила:

— Ужас, сколько читаете.

— Спасибо, считаю за комплимент.

— Вы их все будете читать?

— Очень надеюсь.

— Я тоже читаю книгу.

— Неужели… это здорово… А я ее знаю?

— «Жизнь Мэтта Талбота».

— Вот как

Я подумал: «Господи, снова он».

— Он мучился, потому что много пил. Когда он бросил, то стал бичевать себя.

Я едва не сказал: «Я тоже себя бичевал, если можно так выразиться».

Джанет немного поколебалась, потом предложила:

— Я могу дать вам ее почитать.

Я показал на книги:

— Разве что потом, но послушайте…

Я прошел через комнату и поднял отложенную книгу:

— Это вам.

Она воззрилась на обложку. Прочитала:

— Ричард Брэнсон.

— Еще один замечательный человек.

Джанет колебалась, что было вполне понятно. Сказала:

— Может, муж прочтет.

— Чудесно.

— Спасибо, мистер Тейлор.

Когда она ушла, я полюбовался библиотекой. В комнате определенно стало лучше. Но самое главное, книги внушали мне уверенность. Я надел свой второй новый костюм и даже отчасти почувствовал себя гражданином. Наполовину. На улице моросил дождь. Для Голуэя — почти хорошая погода. Решил не надевать шинель. Я собирался повидать Билла Касселла и нанести еще один визит Рите Монро.

Я перебирал все это в уме, шагая по Эглинтон-стрит. Подходя к аптеке, я услышал крики. Какой-то мужчина орал на своих детей. Он был высоким, больше шести футов ростом, широкоплечим, его лицо искажала злобная гримаса. Не знаю, что сделали дети, но в данный момент они явно испытывали ужас. Им было не больше четырех-пяти лет. Когда я подошел ближе, мужчина наклонился и начал хлестать мальчика по лицу. Его сестренка взвизгнула:

— Папа… папа… не надо.

Отец ударил ее по голове. Я произнес:

— Эй.

Мужчина повернулся, снова подняв руку, и прорычал:

— Отваливай.

Я оглянулся. Люди с любопытством наблюдали. Рука мужчины начала опускаться. Я схватил его за руку — он повернулся и попытался ударить меня головой. Это первое, чему обучают полицейских, работающих на улице. В Темплморе вам об этом рассказывают, на улице вы учитесь парировать этот удар.

Я сделал шаг в сторону и сказал:

— Полегче.

Мужчина вроде не был пьяным. В этом случае с ним было бы проще справиться. Глаза его смотрели не мигая, пылая злобой. Я встречал людей такого сорта и знал, что слова тут бесполезны. Единственная разменная монета подобных типов — жестокость. Я отступил, он ухмыльнулся и заявил:

— Я сейчас сломаю твою поганую шею.

И бросился на меня. Я ударил правой, низко, попал в живот. Можно было на этом остановиться. Орать он больше не будет. Как часто случалось в моей жизни, настал момент, когда еще можно было удержаться, не пойти вразнос. Думаю, я увидел личико маленькой девочки и страх, который на нем отразился, но дело было не только в этом. Мужик был сволочью, а сволочи мне надоели. Я сделал шаг, выставил вперед плечо и ударил левой, вложив в удар весь свой вес. Удар пришелся в челюсть моему противнику, он отлетел назад, прямо в витринное стекло аптекаря, разлетевшееся на мелкие кусочки. Толпа зевак дружно ахнула.

Говорят, что в тюрьму попадают два типа людей. Первые легко приспосабливаются, помыкают слабыми и радуются привычному распорядку. Другие же абсолютно не способны приспособиться. Они страдают с самого первого момента.

И уж кому точно не следует попадать за решетку, так это полицейскому. Первые две категории стоят выше опозоренного полицейского. На нем отыгрываются сокамерники, его презирают и унижают надсмотрщики. По прошествии нескольких минут после моего удара прибыли две полицейские машины и «скорая помощь». Полицейские схватили меня и сунули на заднее сиденье своей машины. Я посмотрел на свою руку: уже начал образовываться синяк Мы не сразу уехали. Полицейские стали собирать показания свидетелей. Люди смотрели на меня одновременно с возбуждением и жестокостью. Могу себе представить, что они наговорили. Но больше всего мне запомнилось лицо маленькой девочки. На нее падал свет из разбитого окна, и, похоже, все про нее забыли. Она смотрела на меня огромными глазищами, сунув большой палец в рот. Ее облик отпечатался в моей душе. Если бы меня попросили описать выражение лица девчушки, я мог бы только сказать, что прочел на нем лютую ненависть. Отец тут был явно ни при чем. Меня отвезли в участок, предъявив обвинение, и посадили в камеру. Там были две койки. На одной либо спал, либо лежал без сознания мужчина. Я сел на другую койку, чтобы перевести дыхание. Рукав костюма порвался и выглядел так, будто кто-то в костюме уже выспался. На меня навалилась усталость, но я не хотел спать. Господи, уснуть и проснуться в камере… Я встал и подошел к окну. За решеткой виднелись голые стены. Утром я выпил две таблетки транквилизатора, но препарат уже давно перестал действовать. Дрожь пробежала по груди, прошлась по рукам. Я попытался понять, что же это я слышу. Господи, да это же скрежет моих зубов. Если я когда-нибудь выйду на волю, я приму ванну из «жидкости Е». Прошел час. Я ходил из угла в угол. Мужчина на другой койке бесился во сне, громко выкрикивал ругательства, прерывавшиеся вздохами. Трудно сказать, что было хуже. Вскоре его начало рвать, и мне пришлось перевернуть его, чтобы он не захлебнулся. Он попытался расцарапать мне лицо. Когда я с ним управился, то опустился без сил на койку. Запах алкоголя в воздухе просто валил с ног. Я почувствовал, что задыхаюсь. Это был тот редчайший из редких дней, когда я не выпил ни капли. Прошло еще некоторое время, и в камере начало темнеть. Затем лампочка мигнула, и камеру залил яркий, безжалостный свет. Я снова принялся шагать. Появился полицейский, начал отпирать дверь.

— Пойдем, ты там нужен, — сказал он.

Я встал, и полицейский проговорил:

— Чтобы без этих штучек, понял?

Я кивнул.

Полицейский провел меня в комнату для допросов и оставил там, закрыв дверь на замок. В комнате находились металлический стол, два стула и искореженная пепельница. Когда меня забрали, карманы мои обчистили и все сложили в пакет. Я бы убил за сигарету и устроил бы бог весть что за таблетку, не говоря уже о двойном виски. Я сел на жесткий стул, стараясь не думать про положение, в которое попал. Открылась дверь, и вошел Кленси. На лице — акулья ухмылка. Похоже, он пребывал в отличном настроении.

— Ну и ну… — Кленси покачал головой.

— Замечательная фраза. Не забудь записать, пригодится на каком-нибудь мероприятии в гольф-клубе.

Форма инспектора была идеально выглажена. На мои слова он отреагировал еще более широкой улыбкой.

— Разве я не говорил тебе, парень, что когда-нибудь ты вляпаешься по-крупному и я тебя поимею?

— Не думаю, что эта процедура будет к месту.

Он приложил ладонь к одному уху:

— Ты о чем, парень? Давай выкладывай… можешь кричать, здесь нас никто не потревожит.

— Разве мне не полагается адвокат или звонок по телефону?

Кленси пришел в восторг и ответил, пародируя американский акцент:

— Как янки говорят: «Кому звонить-то будешь?»

Я молчал, как будто у меня был выбор. Он сказал:

— Тот мужик, которым ты окно разбил… Хуже ты не мог никого себе выбрать.

— Я как-то не интересовался его рекомендациями.

Инспектор заржал. Он явно наслаждался.

— Тебе цены нет, Джек. Но этот тип, который в окно влетел, ты только догадайся, кто он такой.

— Понятия не имею.

— Да ладно, угадай.

— Мне плевать.

Кленси стукнул кулаком по столу:

— Сейчас ты перестанешь плевать. Он самый богатый бизнесмен в нашем городе. Его даже на звание «Человек года» выдвинули.

Тут пришел мой черед улыбаться. Я заметил:

— Достойнее, видать, не нашлось.

Теперь инспектор сел. Нас разделял стол. Кленси впился в меня глазами:

— Тебе в тюрьме не понравится, Джек.

— Тут ты прав.

— Хуже того, ты тюрьме не понравишься. Особенно если узнают, что ты был полицейским.

— Ты уж постараешься, чтобы узнали.

— Такие истории, Джек, распространяются подобно лесному пожару.

Я не ответил. Когда они начинают глумиться, лучше не вмешиваться, пусть стараются. Кленси добавил:

— Они уже становятся к тебе в очередь, Джек. Ты понимаешь, о чем я?

Инспектор встал и снова спросил:

— У тебя все есть — чай, сигареты, верно? — Он окинул взглядом пустой стол. — Не сомневаюсь, ты уже позаботился, чтобы тебе достали наркотики. Говорят, в тюрьме можно достать практически все. Мне пора — у меня гольф до обеда.

Кленси постучал в дверь, оглянулся и сказал:

— Я бы рад бросить тебе спасательный канат, сказать несколько теплых слов в трудную минуту…

Я встретился с ним взглядом и спросил:

— Потому что мы когда-то были друзьями?

— Увы, все что я могу сказать… Вероятно, ты считаешь, что я принес тебе плохие новости, но дальше будет только хуже.

Дверь открылась, и он вышел. Меня отвели назад в мою камеру. Мужик на второй койке мирно спал. Может быть, для него все худшее было уже позади. По прошествии нескольких часов в коридоре появился сержант. Ему было лет пятьдесят. Причем выглядел он плохо. Сержант подошел к камере и проговорил:

— Джек… вот… извини, что раньше не смог прийти…

Он передал мне сумку и добавил:

— Не хотел, чтобы наша молодежь меня застукала.

И ушел.

Я не мог вспомнить, как его звали. Лицо было слегка знакомым, но я не мог сообразить, кто он такой. Открыл сумку: сигареты, зажигалка, бутерброды, бутылка виски.

В 1888 году Уильям Блант сидел в тюрьме в Голуэе. Вот что он рассказывал:

Отношения между заключенными и надсмотрщиками были теплыми, потому что и те, и другие были выходцами из одного и того же класса, родились в деревне и от рождения отличались любовью к природе и одинаковыми добродетелями, недостатками и слабостями.

Из книги «Женщины тюрьмы Голуэя» Джеральдины Картин.

Я постарался растянуть виски надолго, пил маленькими глотками, чтобы хоть немного расслабиться. Не курил, пока более-менее не успокоился. Тогда достал одну сигарету. А… проняло сразу… Даже подумал, не съесть ли бутерброд. Есть не стал, но хотя бы прикинул: может, стоит. Засунул все остальное под подушку. Когда пришел молодой часовой с проверкой, он посмотрел на меня с подозрением. Если бы он вошел и начал обыск, я бы с ним подрался. Во всяком случае, я так думал. Но часовой прогремел ключами и пошел дальше.

Мой товарищ по камере зашевелился. Сначала застонал, потом осторожно сел. Из всех его пор так и разило алкоголем. Под пятьдесят, тощий, уже начинал лысеть, лицо красное. Одет сокамерник был в джинсы и рубашку от Келвина Кляйна. Я заметил, еще когда его переворачивал. Он неуверенно поднял голову, и я сразу догадался, что она у него разламывается. Он спросил:

— Кто вы?

— Джек Тейлор.

— Вы мой адвокат?

— Нет.

Он шевельнулся, стараясь найти положение, в котором бы не так болела голова.

— Вы здесь, чтобы вчинить мне иск… поговорить со мной?

— Нет… Я тут тоже пленник

— А…

Я немного подождал, потом спросил:

— Что, может помочь?

— Помочь?

— Да, прямо сейчас… что вам надо?

— Выпить.

— Ладно.

Я показал товарищу по камере бутылку. У него челюсть отвисла от изумления.

— Это шутка?

— Нет, это «Падди».

Его тело сотрясла крупная дрожь. Я нашел пустую чашку, налил туда немного виски и сказал:

— Держите обеими руками.

Сокамерник послушался. Умудрился выпить, но едва не забился в конвульсиях, когда жидкость достигла желудка.

— Подождите, вас может вырвать. Иногда с первым глотком так бывает, зато второй уже задерживается.

Он кивнул. По лицу бедолаги ручьями стекал пот. По прошествии нескольких минут он пришел в себя. Я воочию наблюдал изменения его физического состояния, по мере того как его тело цеплялось за эту предательскую помощь. Мужчина протянул чашку. Рука лишь слегка дрожала.

— Можно еще?

— Не спешите: нам это на всю ночь.

Я налил ему немного и предложил:

— Сигарету?

Он в изумлении тряхнул головой и проговорил:

— Господи, да кто вы такой?

— Никто… никто в глубокой жопе.

— Как и я.

МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Во время бесконечных молитв с четками в дни перед закрытием монастыря все девушки думали только об одном: о дне, когда они смогут свободно дышать и связывать перебираемые четки с чем-то, кроме наказания. Когда они наконец покинули прачечную, настоящего освобождения не наступило, потому что для них до конца жизни четки олицетворяли мучения.

У моего товарища по камере был дублинский акцент. Я достаточно долго служил в столице республики, чтобы распознать его. Я спросил:

— С юга?

— Да… а вы дублинец?

— Нет.

Мужчина вытер пот со лба и заметил:

— Я в Голуэе впервые.

— Ну и как, нравится?

Он улыбнулся, но лишь потому, что ему стало немного легче, и сказал:

— Я Дэнни Флин.

— Так что вы совершили, Дэнни?

— Не знаю. Я приехал на мальчишник… на Ки-стрит… вы такую улицу знаете?

— Знаю.

— Господи, мне сорок шесть, я уже стар для мальчишников… зачем приперся?

Я достал бутерброды:

— Пожевать не хотите?

— Что там у вас… магазин? Нет, спасибо. Я несколько дней не ел. Помню, зашел в бар «У Фрини». Имя помню, а дальше… полный провал. У меня такие потери памяти и раньше бывали. Вы знаете, что это такое?

— Увы. Со мной тоже случалось.

— Чего я не делал, чтобы завязать. Не пью, не пью, потом раз, и все. — Дэнни добавил: — Теперь бы я не отказался от сигареты.

Я дал ему сигарету, зажигалку, зевнул и сказал:

— Хочу попробовать несколько часов поспать. Почему бы и вам не попытаться?

Я протянул ему бутылку и попросил:

— Пейте помедленнее — может, и заснете.

— Спасибо, Джек.

Я лег на спину, ощущая смертельную усталость. Только задремал, как услышал:

— Джек?

— Да.

— Это может показаться странным.

— Я привык к странностям.

Дэнни коротко рассмеялся:

— Не уверен, что смогу правильно изложить.

— Просто выкладывайте. Здесь никто очки не присуждает.

— Ладно, значит, так Я чувствую себя в безопасности. Разве не глупо? Я в тюрьме с незнакомцем, влип один Бог ведает в какие неприятности, но не испытываю привычного для себя отчаяния.

— Наверное, виски помогло.

— Нет, от алкоголя я тупею. Но не настолько, чтобы не испытывать страх. А здесь последний час я чувствую себя нормально.

— Так наслаждайтесь.

— Что?

— Если у вас покой в душе, цените это, цепляйтесь за него. Моя беда в том, что если мне случайно везло, я анализировал это до отупения.

— Спасибо за совет. Спокойной ночи, Джек.

— Спокойной ночи.

Еще немного, и мы станем напомнить персонажей сериала «Уолтонз». Я проснулся оттого, что открылась дверь камеры и часовой внес поднос. Я не сразу сообразил, где нахожусь. Думаю, в тюрьме со всеми происходит нечто подобное. Шок каждое утро. Часовой сообщил:

— Суд в девять.

Я кивнул. На подносе стояли чашка с чаем, тарелка каши и лежал тост. Могло быть и хуже. Я попробовал, потом неожиданно спохватился.

А где же поднос для Дэнни? Где Дэнни?

Матрас на второй койке был свернут, никаких признаков Дэнни. Когда они его забрали и почему он не разбудил меня? Я заглянул под подушку. Бутылка была там, причем наполовину полная. Порывшись в карманах, я нашел сигареты и зажигалку. Я ничего не мог понять. Но это мой первый раз в тюрьме, очевидно, я ничего не знаю.

Когда часовой вернулся, я спросил:

— Что случилось с Дэнни?

— С кем?

Я показал на вторую койку:

— Парнем с той койки… он из Дублина.

Часовой уставился на меня и произнес:

— Ты что, комик?

— Нет, я серьезно. Он был здесь. Может быть, ты тогда не дежурил.

Часовой продолжал таращиться, потом сказал:

— Не понимаю, о чем ты. Ты в этой камере все время был один. Так и в регистрационной книге записано.

Затем он с горечью рассмеялся.

— Если бы это были выходные, то тут негде плюнуть было бы.

Я не стал спорить. Значит, они мудрят с моей головой, иначе ничего не понять. Я вспомнил святого отца Тома там, в соборе. Монахиня еще сказала, что нет такого священника. Неужели у меня на самом деле крыша поехала? Я все пытался это переварить, когда появились двое полицейских и приказали:

— Пора двигать.

Я не стал упоминать про Дэнни.

Я ожидал, что меня повезут в тюремном фургоне. Но они воспользовались полицейской машиной. В суде толпился народ. Юристы, полицейские, клерки. Меня привели и посадили в конце очереди подавленных мужчин. По возрасту — от юношей до моих ровесников. Все молчали, никакого тебе братства в беде. С другой стороны комнаты ко мне направился мужчина. Он облокотился о перила и спросил:

— Джек Тейлор?

Я кивнул. Он сказал:

— Брайан Кейси. Я вас представлю.

Прежде чем я успел ответить, вошел судья, и заседание началось. Когда меня вызвали, судья выслушал обвинение.

— Нападение и избиение. Намеренное разрушение общественной собственности. Нарушение общественного порядка.

Полицейские начали возражать против залога. Когда я это услышал, у меня свело живот. Перспектива не выбраться отсюда ужасала. Мой адвокат расправил плечи, встал и заявил:

— Моего клиента все хорошо знают, у него здесь глубокие корни, так как он уроженец этого города. Его имя неоднократно упоминалось в прессе в связи с услугами, оказанными им городу.

Он монотонно продолжил рассказ о моей выдающейся личности. Я понятия не имел, о ком вообще адвокат рассказывал.

Наконец судья его перебил, постановил, что суд состоится через три месяца, и назначил большой залог. Затем громко произнес:

— Следующий.

Ко мне подошел Кейси.

— Вот и все, — с улыбкой сказал он.

— Но залог?

— Мне было поручено об этом позаботиться. Так что вы свободны. Я свяжусь с вами по мере надобности.

У меня возникла куча вопросов, но больше всего мне хотелось убраться из суда куда подальше, к чертям собачьим. Я никак не мог поверить, что свободен. Выйдя из здания суда, я закурил сигарету. Руки тряслись. Сделал всего несколько шагов, когда услышал:

— Утро доброе, Джек.

У одной из колонн стояла Кирстен. В темно-синем костюме. Вид у нее был крайне деловой. Она подошла ко мне и сказала:

— Пошли, я угощу тебя завтраком.

Вся моя былая решимость испарилась. Ночь в тюрьме заставляет вас тянуться к любому теплу, а голос у Кирстен был по-настоящему теплым. Я кивнул:

— Конечно.

Мы отправились в новое местечко в Вудкей. Хозяин был итальянцем, он пришел в восторг при нашем появлении и сказал:

— Buongiorno.

Кирстен поморщилась и выдавила:

— Привет.

Хозяин провел нас к столику у окна, при этом широко улыбаясь:

— Смотрите на проходящий мимо мир.

Кирстен коснулась моей руки:

— Тебе нужно что-то посущественней.

— Залог был вполне существенным.

Она повернулась к хозяину:

— Два кофе.

Затем посмотрела мне в глаза:

— Было тяжко, там, в тюрьме?

— Мне кажется, у меня случились галлюцинации.

— Замечательно. Что-нибудь интересное?

Как будто я из кинотеатра вышел. Я ответил:

— Скорее печальное.

— Ты отмечал прошедшие дни палочками на стене, развешивал портреты девушек?

— Это ты пригласила адвоката?

— Я заплатила залог.

— Я у тебя в долгу.

Кирстен провела пальцами по волосам и подтвердила:

— Ты здорово у меня в долгу.

Тут уж не поспоришь.

Принесли кофе. Она отпила глоток и ухмыльнулась:

— Хм, настоящий.

Я полез за сигаретами, и Кирстен попросила:

— Подкури две.

— Ты теперь куришь?

— Мне нравится возвращаться к своим былым дурным привычкам.

Затянувшись один раз, она загасила сигарету и сообщила:

— Я знаю того мужика, которого ты ударил.

— Вот как.

— Если немного надавить, то его можно уговорить снять обвинения.

— Сомневаюсь.

Кирстен склонила голову набок

— Похоже, ты на самом деле не понимаешь, как все происходит, Джек, так?

— Может, и нет.

Она постучала ногтями по чашке. В светлом лаке отразился свет из окна.

— Ты знаешь, что такое групповой трах, Джек? — проговорила Кирстен.

Как и раньше, грубое слово легко слетело с ее языка, что меня снова удивило. Я немного помолчал, прежде чем ответить:

— Могу догадаться.

— Я так и думала. Если ты не совсем уверен, то это как раз то, что происходит с тобой, если ты выводишь из себя людей, обладающих властью. Похоже, у тебя это очень ловко получается. Доходы от туризма — важная часть нашего городского бюджета. А если ты вытащишь на свет белый наши старые позорные дела, ты сильно подпортишь нам репутацию.

Я отпил немного кофе. Она была права, кофе удался. Я спросил:

— Откуда ты узнала, что я в тюрьме? Слухами земля полнится. Я решила, что помощь тебе не помешает.

— Давай выясним, правильно ли я все понял: если я откажусь от определенных расследований… по поводу монастыря, по твоему делу… я буду в порядке?

Кирстен широко улыбнулась:

— Вот именно.

Я встал и сказал:

— Спасибо за кофе.

* * *

Нельзя соотнести потерю нами милости Божьей с каким-либо отдельным событием или серией обстоятельств. Вы не можете потерять то, чего не имеете в качестве концепции.

Пришла пора демифологизировать эпоху и создать новый миф, который охватит все — от сточной канавы до звезд.

Джеймс Эллрой. «Американская газетенка»

~ ~ ~

Когда я уходил из кафе, хозяин крикнул:

— Чао!

Я промолчал. Сегодня мне не хотелось укреплять европейское единство. Пока я шел по Эйр-стрит до «Роше», я не встретил ни одного знакомого человека. Не то чтобы там народу не было. Наоборот, не пройдешь. Голуэй стал настоящим городом. Когда я ребенком проходил через город, я знал буквально каждого человека. Более того, я знал всех родственников.

Какая-то часть меня радовалась этой анонимности, но, с другой стороны, я чувствовал, что что-то потеряно. Не столько фамильярность, сколько теплота и участие. Наконец один мужчина окликнул меня:

— Джек?

Я с ним учился в школе. Бог мой, как давно это было. Я попробовал угадать:

— Шон?

Наверное, я не ошибся, потому что мужчина потряс мою руку:

— Я тебя в последний раз видел, когда ты учился на полицейского.

Меня подмывало сказать:

— А у тебя были волосы и… зубы.

Но Шон дружески улыбался, и для меня в тот момент это было главным. Я спросил:

— Как твои дела?

Он подумал и ответил:

— Я лежал в больнице.

— Вот как

— Там полно беженцев.

— И что у них?

— Главным образом медицинские карты.

Я улыбнулся его легкому расизму. Он не был уверен в моих взглядах, поэтому продолжил:

— Коек не хватает. Только зазеваешься — уже потерял.

— И как ты теперь?

— Средне.

Это классический ирландский ответ. Означает, что человек не жалуется, однако дверь для возможного сочувствия приоткрыта. Шон присмотрелся ко мне и поинтересовался:

— Что случилось с костюмом?

Я потрогал прореху, которая, казалось, выросла, и пояснил:

— Мнениями не сошлись.

Он изобразил полагающееся сочувствие и сообщил:

— В прошлом году они мне удалили желудок.

Под «они» могли подразумеваться… грабители, прохожие, врачи.

Я кивнул как можно осмысленнее. Шон не унимался:

— Знаешь, что самое неприятное?

Видит Бог, на ум пришли самые разные ответы, но я решил не торопиться. Сказал:

— Не знаю.

— Чипсы и шоколад. Я ими обжирался.

Шон, выглядевший совсем несчастным, добавил:

— Разумеется, мне остаются молитвы.

— В самом деле?

— Без них бы я пропал…

Он взглянул в сторону площади:

— Вон мой автобус.

— Береги себя.

— Обязательно, Джек. Съешь за меня пакет чипсов.

Я смотрел, как он уходит. Мне ужасно хотелось оказаться в более простой эпохе. Это не значило, что для меня она получится простой. Каким бы незамысловатым ни было плавание, я всегда сумею его усложнить. Алкоголики запатентовали идею цепляться за поражение при малейшем проблеске победы. Я закурил, и проходящая мимо женщина заметила:

— Эта дрянь вас убьет.

— Ей еще придется встать в очередь.

* * *

То, что я называю сверхъестественным и мифическим, имеет в самой своей основе след прямого духовного контакта между двумя свободами, нечто вроде вспышки или искры, которая зажигает интуицию… плюс еще много другого, что я могу описать только как сугубо личное, где Господь существует не как предмет или «Он там наверху», а как библейское выражение… это не та интуиция, от которой несет продажностью, потому что это присутствие Существа, и она зависит от свободы этого Существа.

Из письма Томаса Мертона к Олдосу Хаксли

~ ~ ~

Когда я вошел в гостиницу, миссис Бейли вышла из-за конторки и констатировала:

— Вы участвовали в военных действиях.

— Точно.

— Дайте мне свой пиджак, я зашью.

— Не стоит беспокоиться.

— И вы будете ходить по улице как бродяга?

Легче было согласиться. Я снял пиджак и отдал ей. Миссис Бейли пощупала материал, покачала головой и сказала:

— Убивать их надо.

Я оставил ее сокрушаться. Наверху я направился прямиком к своим запасам, взял две таблетки кваалюдов и быстро выпил. Мне так хотелось в душ, что я готов был закричать. Но сначала я порылся в вещах, нашел номер телефона женщины-полицейского и позвонил ей. По прошествии нескольких секунд она ответила:

— Алло?

— Ридж, это Джек Тейлор.

— О, а я не думала, что вы позвоните.

— Я тоже. Вы сказали, что хотите помочь.

— Верно.

— Тогда соберите все, что есть, на миссис Кирстен Бойл. Живет на Тейлорз Хилл. У нее недавно умер муж.

— Что вы хотите знать?

— Кто она такая.

— Я посмотрю, что можно будет найти.

Клик.

Черт, она делала все, чтобы не понравиться. Я лег на кровать и подумал: «Пойду в душ через минуту».

Проспал я до позднего вечера. Снились мне разные сны. Видел отца с опущенной от стыда головой. Видел любовь моей жизни, Энн Хендерсон, она уходила от меня прочь. А Дэнни Флин говорил: «Я в безопасности».

Очень разные сны, как я уже сказал.

* * *

Мне бы только хотелось, чтобы человеческая раса так часто не попадала в ловушку собственной разнообразности.

Джо Арден. Вступление к книге «Cogs Tyrannic»

~ ~ ~

Я нашел Билла Касселла только через два дня. Его привычное логово, «У Свини», так и не открылось. Я таскался по пабам Голуэя, работавшим допоздна, и слышал слово здесь, слово там, намек в третьем месте. Билл был не из тех, о ком люди легко рассказывали.

Поскольку его телохранителя Кейси подстрелили, того тоже нигде не было видно. Я узнал, что он в Белфасте, где ему лечат колено. Там самые видные специалисты по таким травмам. Если вам нужна информация, и поскорее, надо заплатить.

Я заплатил.

Узнал массу всяких вещей, включая подробности семейной биографии Билла, которые можно было использовать, чтобы поднажать на него. Я не собирался никого шантажировать, просто эти сведения подвернулись в ходе расследования.

Нашел бармена, который работал в пабе «У Свини». Он стал вышибалой в баре на Эглинтон-стрит. Когда я наконец застал его, у него как раз был перерыв, и он пил у стойки. Я спросил:

— Как делишки?

— Отваливай.

— Ты меня знаешь?

Вышибала даже не взглянул на меня.

— Мне плевать, кто ты такой. Отваливай, — отрезал он.

— Денег хочешь?

Теперь он посмотрел на меня:

— Тейлор… да, я тебя помню.

— Так тебе нужны деньги или нет?

— А что нужно делать?

— Сказать мне, где Билл Касселл.

Я показал ему пачку банкнот. Он допил виски, рыгнул, погладил свое пивное брюхо:

— Разумеется, я могу тебе сказать.

— Выкладывай.

— Билл в хосписе. У него рак уже в последней стадии. Старина Билл оттуда не вернется.

Я отдал ему деньги и заметил:

— В твоем голосе не слышно сожаления.

— По поводу Билла? Без него воздух чище будет. Его телохранитель получил пулю в колено.

— Кто его подстрелил?

— Какой-то гребаный мазила.

— Мазила?

— Ну да, ему бы снести проклятую голову телохранителю Билла ко всем чертям…

Он встал и сказал:

— Надо возвращаться на работу, разбить еще несколько черепушек.

Я отправился в хоспис рано утром. Сначала позвонил, чтобы убедиться, что Билл Касселл там, и выяснить насчет приемных часов. Я предположил, что там мрачно и уныло.

Ничего подобного.

Полно света, яркие краски и ласковый, доброжелательный персонал. Когда я поинтересовался в регистратуре, где найти Билла, женщина улыбнулась и спросила:

— Вы пришли его навестить?

— Да.

— Идите за мной.

Я нес с собой цветы, шоколадные конфеты, фрукты и апельсиновый сок — все ингредиенты плохой кармы. Мы остановились у ярко-голубой двери, и женщина постучала. Мы услышали:

— Входите.

Женщина повернулась ко мне:

— Я вас оставлю, пусть будет ему сюрприз.

— Я на это и надеялся.

Я открыл дверь. Сначала я Билла не увидел, потом сообразил, что тот похудел настолько, что его голова на подушке стала почти прозрачной. Но в глазах — все та же ярость.

Уайльд однажды сказал: «Наденьте на человека маску, и он скажет вам правду».

Я надеялся, что больничная койка тоже сгодится на эту роль. Я прошел через комнату, ногой пододвинул мусорную корзину, свалил туда все свои подношения и сказал:

— Неужели ты подумал, что я принес все это для тебя?

Подойдя к Биллу, я взял его за грудки. Он ничего не весил. Правой рукой я нанес ему два удара по голове.

Сильных удара.

Ярость исчезла из его глаз, ее сменил шок. Сомневаюсь, чтобы за всю взрослую жизнь Билла Касселла кто-либо его трогал. Я отпустил его пижаму, и он упал на подушку. Я подвинул стул, сел и вытащил сигареты. Проговорил:

— Полагаю, они тут курить не разрешают.

И закурил.

Билл постепенно приходил в себя. Я сказал:

— Расскажи мне про Риту Монро.

Он дышал с трудом, шумно, едва выговаривая слова:

— Она была самой настоящей дьявольской сучкой. Получала удовольствие, мучая девушек в монастыре. Заставляла мою мать стоять в мокрых простынях во дворе. Брила девушкам головы, ежедневно била их и не кормила. Ее любимым развлечением было ставить мою мать в кипящую воду, чтобы «выжечь скверну».

— Кто убил ее племянников?

Билл скупо улыбнулся:

— Откуда мне знать? Но если ты и в самом деле хочешь кого-либо помучить, отними у них тех, кого они больше всего любят. Своей семьи у нее не было, но она обожала этих мальчиков. Я надеялся, что мне удастся встретиться с ней лицом к лицу, спросить ее, как ей это понравилось…

Он развел руки в стороны и добавил:

— Как видишь, у меня другие дела.

— Это ты перевернул мою комнату вверх дном?

— Я?.. Хотя я слышал, что ты все еще живешь в «Бейли».

— А к ней в дом кто вламывался?

— Опять же, откуда мне знать. Но мне понравилась идея — заставить ее трястись в ожидании основного события.

Я отодвинул стул. Билл даже не вздрогнул. Сказал:

— Ну что? Забьешь меня до смерти? Окажешь мне услугу. Еще неделя, и я все равно умру. Ты удивлялся, зачем я тебя нанял? Понимаешь, мне нужен был свидетель. Я мог найти эту гадину в любое время. Сам видишь, как просто было найти племянников. Но ты должен был быть уверен, что я веду поиски всерьез, иначе какой бы из тебя вышел свидетель? Я хотел, чтобы сначала она чувствовала себя в безопасности, думала бы, что о прошлом никто не узнает. Но когда выяснилось, что у меня самого осталось мало времени, пришлось начать игру. Мне хотелось с тобой позабавиться. Комнату твою разгромили, так это в виде добавки. Это ведь тебя разозлило, вывело из себя? Я всегда тебя ненавидел, еще с тех времен, когда ты расхаживал здесь в качестве полицейского. Я тебя во все это впутал, ну и как ты теперь себя чувствуешь?

Я взглянул на него:

— Ты меня нанял, потому что знал, что я найду ее?

— Разумеется. Так ты стал моим сообщником.

— Ладно, Билл, тогда ты не слишком удивишься, если узнаешь, что я еще кое-кого нашел.

Он попытался сесть, настороженно глядя на меня. Я начал:

— Я вспоминал наши школьные дни, пытался припомнить, что я о тебе знал, и вдруг меня осенило: у тебя была сестра.

В углах рта Билла показалась слюна. Он прохрипел:

— Не впутывай ее. Это все не имеет к ней никакого отношения.

Теперь он слышал меня в оба уха. Я добавил:

— Мэгги. Тихая девушка, замуж так и не вышла и…

Я помолчал, как будто прокручивая информацию в голове, потом продолжил:

— Живет в доме номер четырнадцать по Солтхилл-авеню. Никаких видимых средств к существованию. Ты ее содержал, верно?

— Ну и что?

— А то, что я собираюсь об этом как следует подумать на следующей неделе.

— Держись от нее подальше, слышишь?

— Только представь себе, Билл, что будет с таким нежным существом, когда начнется газетная шумиха. Мне не надо тебе говорить, насколько легко напугать одинокую женщину.

Ярость бушевала в изможденном теле Билла Касселла.

— Чего ты хочешь? — выдавил он.

— Господи, Билл, да ничего мне не надо. Не думаю, что Мэгги будет очень хорошо, после того как ты умрешь.

— Я скажу тебе, кто стрелял.

— Ладно.

Он закрыл глаза, все еще борясь с собой. Говорить ему не хотелось ужасно.

— Майкл Невилл. У него квартира недалеко от испанской арки. На верхнем этаже. У него с головой не в порядке, помимо того что он непрерывно жует эту фруктовую жвачку. Он как бы и не присутствует, лишь имитирует человека, не слишком даже стараясь.

Я пошел к двери, и Билл произнес:

— Это все?

— Да.

— Ты оставишь ее в покое… Мэгги… она не такая, как мы… она…

— Ладно, Билл, я подумаю.

Когда я открыл дверь, он закричал:

— Господи, Джек, пообещай мне.

Я закрыл дверь и пошел по коридору. Встретил женщину из регистратуры, которая спросила:

— Как прошло посещение?

— Отлично.

— Ему теперь будет легче.

— Надеюсь.

— Вы молодец, что пришли.

— Мы с ним давние знакомые.

Она подумала над моими словами, поискала подходящее к случаю клише и провозгласила:

— Старые друзья всегда самые надежные.

— Замечательно сказано.

Как раз когда я вышел на основную дорогу, подошел автобус. Он бы довез меня прямиком до центра города. Но я решил прогуляться. Проходя мимо телефонной будки, я подумал: «Всего две минуты уйдет на звонок в полицию и мой рассказ, и они немедленно арестуют Майкла Невилла. К тому же, возможно, Кленси зачтет это в мою пользу».

Но я пошел дальше.

Еще я мог позвонить женщине-полицейскому: пусть вся слава достанется ей.

Нет, с этим я должен справиться в одиночку. Поднявшись на самый верх Бохермора, я перешел через дорогу. Остановился у ворот кладбища. Хотел войти, навестить Брендана, отдать ему дань уважения. Ноги не двигались.

Вытащив сигарету из пачки, я пробормотал:

— Да ладно, подумаешь. Войди, найди могилу, поздоровайся — и можешь отваливать.

Не мог двинуться — и все.

Отчасти потому, что знал, как бы Брендан отреагировал на мое обращение с Биллом. Так и слышал его голос: «Что ты сделал? Пошел к умирающему и избил его?»

В таком кратком описании все выглядело ужасно. Я мог попробовать оправдаться: «Он всегда был куском дерьма, мусором. Он убил двух невинных юношей и терроризировал хрупкую старуху».

Брендан бы покачал головой:

«Да простит тебя Господь, потому что больше никто не простит».

И если бы я совсем впал в отчаяние, то сделал бы еще одну попытку: «Но я добился результатов. Дело закрыто».

«Это неправильно, Джек. Сам знаешь».

Из ворот вышел могильщик. Еще один человек, знакомый мне со школьных лет. Он нес термос и бутерброды.

— Джек, ты сам с собой разговариваешь, — заметил он.

— Плохой признак, верно?

— А… не беспокойся. Я постоянно сам с собой разговариваю.

Могильщик увидел, что я смотрю на его ленч, и объяснил:

— Я чаще всего здесь ем.

Повел головой в сторону кладбища и продолжил:

— Иногда мне нужно уйти оттуда, побыть среди людей.

Я мог это понять. Кивнул:

— Это понятно.

— Нет, все не так, как ты думаешь. Покой там невозможно описать. Но я слишком долго там пробыл. Поэтому заставляю себя общаться с людьми.

Я решил не навещать Брендана и сказал:

— Рад был с тобой поболтать.

— Ты знаешь, где я, где мы все будем. Календарь решает все проблемы.

* * *

Когда человек совершает такие поступки, это равнозначно тому, что он снова и снова вводит в свой организм мышьяк.

Гэри Зукав. «Где находится душа»

~ ~ ~

Я стоял у жилого дома около Испанской арки. Билл и Майкл Невилл жили на верхнем этаже. Я проверил фамилии у входной двери. Точно, вот и он, квартира 5А. Я нажал кнопку звонка. Никто не ответил. Если бы он ответил, то, честно говоря, не знаю, что бы я сказал. Я все надеялся, что мне придет в голову какой-нибудь хитрый план.

Не тут-то было.

В фильмах, чтобы попасть в дом, герой звонит в другие квартиры, и кто-то обязательно открывает ему дверь.

Не сработало.

Я решил воспользоваться теми знаниями, которые мне преподали в полицейской школе. Я взломал замок. Употребил грубую силу. В холле я увидел лестницу и начал подниматься. На пятом этаже обнаружил квартиру 5А и прислушался. Ни звука. Постучал в дверь и услышал:

— Да?

— Электрическая компания.

— Одну минуту.

Адреналин гулял по моим венам. Я услышал, как отодвигается задвижка и проворачиваются механизмы замков, — и дверь открылась. В дверях стоял мужчина в жилете и боксерских трусах. Он протирал заспанные глаза. Я спросил:

— Майкл Невилл?

— Да.

Я ударил его в живот. Затем нанес еще один удар в челюсть. Он упал навзничь. Я проверил, нет ли кого в коридоре, и зашел в квартиру. Втащил хозяина в гостиную и закрыл дверь. Ему было за тридцать, он еще не успел набрать вес, его нетрудно было тащить. Я быстро проверил, нет ли кого в других комнатах.

Если Майкл Невилл не один, я пропал. Я проверил спальню, нашел автоматический пистолет браунинг и свою собственную пушку. В коробке из-под обуви обнаружил солидный запас кокаина и толстую пачку денег. Рассовал кокаин, деньги и свой пистолет по карманам. Браунинг продолжал держать в руке. Услышал, как Невилл стонет, приходя в сознание.

Я вернулся в гостиную, подвинул стул и сел над хозяином. Пистолет свободно лежал на колене. Невилл открыл глаза, сел и потрогал челюсть. Я сказал:

— Привет!

Он уставился на меня и воскликнул:

— Тейлор! Говорил же Биллу, что надо с тобой покончить. Успел посмотреть по видео «Охотника за оленями»?

Невилл попытался встать, и я заметил:

— Плохая мысль, разве только ты хочешь, чтобы я отстрелил тебе пальцы на ногах.

На столике рядом я заметил книгу. Я так удивился, увидев в доме Майкла Невилла книгу, что взял ее в руки. Трудно связать книги и убийц. Называлась книга «Страстная любовь».

Я поднял глаза:

— Слушай, никто уже давно не читает Генри Грина.

Он непонимающе взглянул на меня:

— О чем ты толкуешь?

Я позволил себе немного отвлечься. Я не винил книги за хаос в моей жизни, но они всегда были рядом и в горе, и в радости. Я сказал:

— Он на удивление забытый автор. Каждые десять лет или около того его снова открывают.

Невилл уже почти стоял. Я продолжил:

— В последние двадцать лет своей жизни он не написал ни строчки.

Невилл проговорил:

— Книга не моя. Была в квартире, когда я переехал. Хотел выкинуть, потом передумал. Всякое бывает. Вдруг кончится туалетная бумага — воспользуюсь книгой.

Я вроде как помешался. Мне было необходимо, чтобы он узнал об этом писателе.

— Он никогда не разрешал себя фотографировать, использовал псевдоним и очень мало рассказывал в интервью. Критики называли его работы ускользающими и загадочными. По сути, очень близко к приметам твоей собственной работы.

Невилл уже стоял.

— А пошел ты, — вдохнул он.

Я подвинул ему книгу.

— Настоящее его имя Генри Винсент Йорк. Родился он в Англии, в Тьюксбери, во время Второй мировой войны служил во вспомогательных пожарных войсках. После войны вернулся на семейную ферму в Мидлендс, в свободное время писал.

Невилл подошел ближе:

— Ты гребаный псих, ты это знаешь? Ты сделал большую ошибку, но вот что я тебе скажу: отдай мне пистолет, и я разрешу тебе уйти отсюда.

Я заметил, как напряглись его мускулы, и сказал:

— Так ты не хочешь ничего знать про Генри? А он написал десять романов. Слушай, ты, наверное, слышал, о «писателях для писателей». Так вот, это про него.

Невилл бросился на меня. Когда я падал назад, пистолет выстрелил. Даже на выстрел не похоже, так, легкий хлопок. Я лежал на полу. Невилл поперек меня. Он не двигался. Я спихнул его и перевернул на спину.

Глаза его были пустыми. Небольшая дырочка в груди. Если бы я целился, то и тогда не попал бы так точно.

Подойдя к двери, я прислушался, но ничего не услышал. Вернулся к Невиллу, проверил пульс. Его не было. Я вынул кокаин, сделал себе две дорожки, чтобы успокоиться, затем принялся тщательно вытирать все, к чему мог прикоснуться. На полу валялась груда жвачек, я их там и оставил. Когда кокаин ударил по мозгам, я еще раз прошелся по всем поверхностям. Возникло ощущение, будто по горлу стекает лед, и я испытал эйфорию. Короче, я прекрасно себя чувствовал, спасибо наркотику. Я высыпал остаток порошка на мертвое тело. Нашел конверт с именем и адресом Невилла. Сунул в карман. Я надеялся, что кокаин направит полицейских по неверному пути.

Посмотрев на убитого, я подумал: «Я абсолютно ничего о нем не знаю».

Положив еще теплый пистолет в карман пиджака, я огляделся, надеясь, что ничего не упустил. Открыл дверь — в коридоре никого не было.

Я спустился вниз по лестнице, чувствуя, как наркотик подстегивает нервы. Если хоть кого-нибудь встречу, мне конец. Открыв дверь, я вышел на улицу, низко опустив голову. По прошествии нескольких минут я был уже у гостиницы «Джюри» и только там рискнул оглянуться. Жилое здание выглядело таким же, как и прежде. Никаких полицейских машин с мигалками, никаких взволнованных граждан.

Я сказал себе: «Господи, считай, что тебе повезло».

Немного странно говорить о везении, когда человек лежит на полу с пулей в сердце.

Пошел дальше, к Ки-стрит. Повернул налево и вышел на Кируан-лейн.

* * *

Но я никого не стану убивать ради денег. Неважно, насколько сильно я в них нуждаюсь. Я не такой. У меня слишком хорошая память. Я не захочу снова и снова представлять себе, как какой-то бедолага умирает, истекая кровью.

Джон Стрейли. «Смерть и язык счастья»

~ ~ ~

Кируан-лейн считается одной из самых старинных улиц Голуэя. Кируаны были одним из двенадцати племен, основавших город. Тут даже есть маленький театр, где когда-то появлялся Вольф Тоун. Он был основан человеком с замечательным именем: Хьюмэнити[10] Дик Мартин. Я слышал музыку, доносившуюся из паба «Баскер Браунз». Паб занимает часть бывшего женского монастыря, занимавшего здание, которое в 1686 году подарил доминиканским монахиням Джон Кируан. Оно-то и стало первым в Голуэе монастырем.

Не знаю, почему я об этом думал и откуда я все это взял. Тем более что интересовала меня в данный момент только моя собственная история. Возможно, мне казалось, что так я смогу стереть настоящее. Пустое дело. Мне обязательно надо было с кем-либо поговорить, это я понимал. Я нашел телефонную будку, которая чудом избежала внимания вандалов, и позвонил в паб «У Нестора». Трубку снял Джефф. Я спросил:

— Слушай, Джефф, ты сейчас очень занят?

— Нет.

— Не могли бы мы где-нибудь встретиться?

— Конечно.

Мы встретились в кафе на Ки-стрит. Джефф сказал:

— Я в этой части города почти никогда не бываю.

— А именно здесь все и происходит.

— Вот потому меня сюда и не тянет.

Он выглядел как байкер. Потрепанная куртка «харлей», плотная рубашка, черные штаны и тяжелые ботинки. Я заметил:

— Стиль ретро?

Джефф улыбнулся:

— Я собирался поехать на мотоцикле в Клифден, просто прокатиться, устроить себе встряску.

С Клифденом у меня были связаны самые неприятные воспоминания. Прежде чем они мной овладели, Джефф сказал:

— В чем дело? Ты выглядишь не лучшим образом.

Я помедлил и объяснил:

— Недавно я встретил двух людей… священника и… пьяницу… Понимаешь, не знаю, как понятнее сказать… но они вроде бы не существовали в реальной жизни.

Джефф отреагировал спокойно, подумал и попросил:

— Расскажи мне о них.

— Что именно?

— Какие они, как ты к ним относишься.

Ну, я описал встречу со святым отцом Томом, а потом встречу с Дэнни. Если Джеффа и удивило, что я провел ночь в тюрьме, он никак этого не показал. Он кивнул:

— Давай-ка проверим, правильно ли я тебя понял. Ты был спокоен, ты с удовольствием с ними разговаривал.

— Верно.

Джефф внимательно посмотрел на меня:

— Думаю, не ошибусь, если скажу, что ты принимал кваалюды, еще кое-какие тяжелые наркотики и запивал все это алкоголем. Угадал?

Я почувствовал, будто я голый, вывернутый наизнанку, уязвимый. Я не знал, что сказать. Джефф продолжил:

— Джек, я ведь работал с оркестром, ты не забыл? Я прошел по всем этим дорожкам, и можешь не сомневаться, я узнаю симптомы.

— Ты считаешь, у меня крыша поехала?

— Я считаю, что если употреблять наркотики в таких объемах, не стоит удивляться таким живым галлюцинациям.

— Я схожу с ума?

— Интересно, что те люди не угрожали тебе и не осуждали тебя. Можно сказать, что они в несколько извращенном виде были проявлениями твоей личности.

— Мать твою.

— Джек, послушай меня. У тебя тяжелый стресс, вот твое подсознание и поставляет тебе друзей, с которыми тебе приятно общаться.

— Что же мне делать?

— Отказаться от наркотиков.

— Господи.

Мы посидели молча, первым подал голос Джефф:

— Что будет с этим обвинением в нападении?

— У меня есть адвокат.

Он улыбнулся:

— Создается впечатление, что адвокат тебе действительно понадобится.

Я рассказал Джеффу, почему ударил того мужика, дал другу время переварить это и спросил:

— Джефф, разве ты поступил бы по-другому на моем месте?

— Не знаю, Джек. Мне хотелось бы думать, что я бы вмешался. Но, скорее всего, я бы прошел мимо.

— Спасибо, что пришел, Джефф.

— Я твой друг, ты бы звонил мне почаще.

Вернувшись в гостиницу, я уселся на кровать и стал размышлять, не податься ли мне прямиком в Лондон. Немного поносился с этой идеей, но сердце явно к ней не лежало. Выложил пистолеты на кровать и подумал: «Я вооружен до зубов».

Я знал, мне надо выбросить браунинг. Когда обнаружат труп Невилла, у них будет пуля. Совсем просто определить тип оружия, из которого был произведен выстрел. Если они когда-нибудь найдут пистолет, то сразу же свяжут его с убийством.

Но я решил еще подержать браунинг. Я достал конверт с именем и адресом Невилла и подивился, зачем я вообще его взял. Это же еще одна серьезная улика. Я положил конверт вместе с пистолетом в пакет и спрятал. Тело они нашли только через три дня. Сначала в газетах писали, что в одной из квартир в центре города обнаружен труп мужчины. Позднее полиция начала называть смерть Невилла подозрительной.

Трудно сделать другой вывод при виде дырки от пули.

В конце концов началось крупномасштабное расследование убийства. Писали, что полиция следует в этом расследовании в определенном направлении.

Представитель полиции заявил:

— Мы не позволим, чтобы в этом городе рос объем торговли наркотиками.

Я мог дышать, хоть и не совсем свободно, зато без спазмов в горле.

Меня вызвал к себе адвокат.

Его контора располагалась на Мейнгард-стрит. Два пролета лестницы, мимо секретарши и далее, в его логово. По стенам развешаны его дипломы и аттестаты в рамках. Мы некоторое время любовались ими, затем адвокат произнес:

— Вот что, мистер Тейлор, у меня для вас обнадеживающие новости.

— Замечательно.

— Весьма вероятно, что дело будет закрыто.

— Почему?

— Жертва… хотя нам с вами лучше не использовать этот термин вне стен моего офиса, верно?

Тут я спорить не стал.

— Не дождетесь, чтобы я назвал его жертвой.

— Прекрасно, это главное. Вы только что освоили большую часть законодательства.

На нем был костюм, который заявлял: «Я — победитель».

— А вы… тут уж не поспоришь… совсем наоборот.

Он полистал страницы дела и сказал:

— Хотя полицейские могут выставить обвинение в разрушении собственности.

— Вот как.

Адвокат отмахнулся:

— Они лишь производят шум, чтобы мы не забывали, что они работают. Если вы готовы заплатить компенсацию, я могу отделаться и от этого обвинения.

Он помолчал и более строгим тоном спросил:

— Вы пойдете на это?

— Разумеется.

— Молодец. Я займусь этим немедленно. Если вы расплатитесь до слушания дела в суде, ситуация будет выглядеть лучше. Вы покажете, что раскаиваетесь… Вы ведь раскаиваетесь, мистер Тейлор?

— Абсолютно.

— Ладушки, значит, с этим разобрались. Я с вами свяжусь, как только у меня будет новая информация. Чутье подсказывает мне, что вам даже не придется появляться в суде.

— Это изумительно.

Адвокат отклонился назад в своем вертящемся кресле и возразил:

— Нет, это называется целесообразностью.

— Как насчет вашего гонорара?

— Рад вас обрадовать, вам об этом не надо беспокоиться.

— Почему?

— Давайте скажем так: я рад, что имею возможность оказать услугу Кирстен.

Мы оба отметили, что он назвал ее по имени. Я помолчал, потом сказал:

— Спасибо.

— Мистер Тейлор?

— Да?

— Не очень полагайтесь на целесообразность в будущем. Это величина переменная.

Я уже дошел до двери, когда адвокат добавил:

— Вы же не захотите обидеть людей, которые вам помогли.

— Черт, вот это уже напоминает угрозу.

Он вскинул брови:

— Я же юрист. Я никому не угрожаю.

— Вы, верно, шутите. Вы лишь этим и занимаетесь. Только эта ваша деятельность сертифицирована.

Я резко сократил прием таблеток. Вместо двух в качестве завтрака я терпел до полудня и выпивал одну. Считал это выдержкой. После этого адвоката мне уже ни на кого не хотелось смотреть. Я пошел назад, в гостиницу, удивляясь, почему меня не порадовали новости, которые он мне выложил. Похоже, в тюрьму я не попаду, но я понимал, что все еще на крючке. Кто-нибудь обязательно потребует возврата долга.

В вестибюле я встретил миссис Бейли, которая сказала:

— К вам пришел молодой человек.

— Вот как.

— Он ждет в холле.

— Понял.

— Мистер Тейлор, этот молодой человек очень рассержен.

— Разве они все не рассержены?

Это был Терри Бойл. В дорогом костюме, типа того, что был на адвокате, во всяком случае, в том же ценовом диапазоне, который остается вне пределов достижимости для меня. От Бойла, как говорится, пар шел. Я сказал:

— Привет, Терри.

Он прямо трясся от злости. Взвизгнул:

— Ты трахаешь Кирстен.

— Bay… говори потише.

— Не буду.

Я поднял руку. Терри отступил назад, и я предложил:

— Ладно, давай сядем, а ты попытайся остыть.

Мы сели.

Я вытащил сигареты и закурил. Он отмахнулся от дыма и заявил:

— Я тебя нанял, и что ты делаешь? Ты, черт побери, лезешь в постель к этой суке.

— Кто тебе сказал?

— Она.

— И ты ей поверил?

Бойл как будто ждал такого вопроса. Спросил:

— У тебя есть татуировка в виде ангела на груди?

— Я…

— Есть, точно есть… Дай-ка я взгляну.

Он дернул мою рубашку, пуговицы полетели в разные стороны. Я схватил его за запястье и проговорил:

— За последнюю неделю я избил троих. И знаешь, мне понравилось. Вот какой вопрос ты должен задать сам себе: ты хочешь, чтобы тебе сломали запястье?

Я пригнул руку Терри к полу, и тот пошел на попятный:

— Ладно… Господи, зачем же так сразу…

— Ты будешь себя нормально вести? Мне надоело тебя предупреждать.

Он отодвинулся от меня, потер руку и простонал:

— Больно.

Я попытался привести в божеский вид порванную рубашку. Сказал:

— Мне нравилась эта рубашка. Ты и представления не имеешь, как быстро кончается мой запас одежды в шкафу.

Губы Терри искривились, вернее, вверх задрался правый угол, и он заметил:

— Глядя на тебя, ни за что не подумаешь, что ты одеваешься у портных. Скорее ты находишь все, что тебе нужно, в благотворительных лавках.

Теренс Бойл был одним из тех, из кого никогда не устанешь вытрясать душу.

— Терри, я проверил Кирстен. Как бы ты ее ни ненавидел, нет никаких доказательств, что она убила твоего отца.

— И разумеется, ты проверил ее по полной программе, особенно в постели. Там никаких улик не нашлось, или вы были слишком заняты?

— Сдавайся, Терри. Пустая трата времени.

Он вскочил на ноги:

— Я с ней встречаюсь на следующей неделе. Так или иначе, но я эту шлюху прищучу.

— Да будет тебе, Терри.

— Отвали, Джек Тейлор. Ты омерзительное человеческое существо.

И Терри ушел.

Подошла миссис Бейли:

— Вам что-нибудь принести?

— Нет… спасибо, — отказался я.

— Так вам удалось помочь этому молодому человеку?

— Не думаю.

— Не обижайтесь, мистер Тейлор, но над вами постоянно сгущаются грозовые тучи.

— Вот это верно.

МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

В тот день, когда Люцифер покидала прачечную, она встала рано, уложила маленький чемодан и полюбовалась драгоценностями, который ей удалось собрать. Два маленьких кольца «клада», жемчужные четки и маленький золотой крестик на серебряной цепочке. Это все принадлежало «мученицам», девушкам, в смерти которых монахиня была повинна. Перебирая пальцами цепочку, она подумала, не стоит ли снести ее в скупку на Ки-стрит. Но Люцифер получала такое острое наслаждение от воспоминаний о том, какую огромную власть она имела над этими девушками, что решила оставить крестик с цепочкой на память.

Теперь уже никогда у нее не будет такой жизни, она знала, что дальше все пойдет под откос. У ее сестры было два сына, которых Люцифер обожала. Она благодарила темные силы, которым служила, за то, что сестра не родила девочек. После службы в монастыре Святой Магдалины ее ненависть к женщинам стала еще острее. Они были такими слабыми, постоянно ныли, что-то затевали. С ее губ сорвался смешок:

— Уж я-то точно обучила этих глупых телок хорошим манерам. Они не скоро меня забудут.

Я поднялся наверх и снял разорванную рубашку. Посмотрел, нельзя ли ее починить, но она была загублена окончательно. Бросил рубашку в мусорный ящик. Зазвонил телефон. Я взял трубку и произнес:

— Да?

— Джек… это Брид… Брид Ник ен Иомаре.

— Ридж

Почувствовал, что женщина рассердилась. После паузы она сказала:

— Я добыла нужную вам информацию.

— По Кирстен?

— Да.

— Хорошая девочка.

— Давайте без снисходительного тона.

— Умница, славная девушка.

— Я буду в пабе «У Максвиггана» в восемь.

Клик.

Я начал прислушиваться к голосу диктора, читавшего список умерших. Совсем рехнулся. Я слушал эту лабуду вместо утренней таблетки. Ментальное насилие совсем другого калибра. Многие имена казались знакомыми. Я был уже в том возрасте, когда больше не ждешь новостей об успехах твоих друзей, а ждешь сообщений об их кончине.

Наконец:

— Билл Касселл.

Я поспешил усилить звук и успел услышать:

— Цветов просят не возлагать. Все пожертвования в пользу хосписа Голуэя.

Я не знал, пойду ли на эти похороны. Они должны были состояться в соборе Августинцев завтра в одиннадцать утра. Надо все же пойти, чтобы убедиться, что Билл действительно умер.

В тот вечер я надел плотную рубашку, джинсы и свою шинель. Несмотря на следы огня, она все еще держалась. Я пришел в паб в четверть девятого. Ридж уже сидела там, покручивая между ладоней бутылку диетической колы. Я спросил:

— Еще будете?

— Нет.

Я заказал двойное виски «Джеймсон». Решил, что я и так себя сильно ограничиваю, сократив прием таблеток. Сел напротив Ридж и сказал:

— Мы с вами здесь почти что завсегдатаи.

Ни тебе ответа, ни тебе улыбки. На ней были белая футболка и синие джинсы. Она сунула руку в сумку и достала блокнот. Заметила:

— Любопытный персонаж эта Кирстен Бойл.

— Можно и так сказать.

Ридж долго смотрела на меня, потом сказала:

— Вы с ней как-то связаны?

— Не так, как вы думаете.

— Ну, так вот: ее любимое занятие — коллекционировать мужчин.

Я не отреагировал, и она продолжила:

— Ее настоящее имя Мэри Коуен. Она из Уотерфорда, из небогатой семьи, обычное образование, ничего выдающегося. Когда ей исполнилось шестнадцать, она познакомилась с богатым англичанином и сбежала с ним в Англию.

— Ничего криминального.

— Через десять лет она прибыла в Голуэй вдовой с новым именем и новым акцентом.

— Надо же.

— Через пять лет она снова вышла замуж и стала миссис Бойл. До второго мужа и после его смерти она пропустила целый хоровод мужчин. Мистер Бойл умер от сердечного приступа, его поспешно кремировали. Она, вне всякого сомнения, имеет друзей, способных ускорить такие вещи. По правилам должны были сделать вскрытие.

Я повторил:

— Ускорить.

— Что?

— Это слово неразрывно связано с Кирстен.

— С ней связно влияние. Она знает нужных людей.

— Это вы верно подметили.

Ридж отпила глоток колы и спросила:

— Почему она вас интересует?

— Меня попросили ее проверить.

— Вы расследуете… ну, да, вы расследуете смерть ее мужа.

Я не ответил, и Ридж сказала:

— Нет никаких доказательств, что она это сделала.

Я поинтересовался:

— Как вам удалось добыть всю эту информацию?

— Дядя Брендан хорошо меня обучил. Он любил повторять: «Главное не то, что ты знаешь, а то, что ты в курсе, где добыть информацию».

Я заметил:

— Он бы наверняка вами гордился.

Ридж вздрогнула и словно сморщилась, но быстро взяла себя в руки и обрела прежнюю суровость. Сказала:

— Я так на него сердита.

Я кивнул, и она выпалила:

— И на вас тоже.

— На меня?

— Вы же были друзьями, так?

— Гм… да.

— Почему вы за ним не проследили?

— Я не обратил внимания…

Она встала и почти закричала:

— А когда вы обращаете внимание? Когда заказываете двойное виски, вы тогда обращаете внимание? Какой же вы друг после этого?

Когда она ушла, я вспомнил, как Бабе Симпсон однажды сказала:

— Почти все алкоголики — очаровательные люди. Они вынуждены быть очаровательными, потому что они постоянно ищут новых друзей. Старых они используют на всю катушку.

Она была редактором «Вог» и «Харперз базар».

Ее приговор обжег мне душу. Не думаю, что она этого добивалась. Скорее всего, это она сказала, понимая, что ничего тут не поделаешь.

Не знаю, сколько я просидел, уставившись в свой стакан. Все горе, которое я причинил другим и пережил сам, рвало на части мою душу. Даже в самые благоприятные дни я себе не нравился. Но в этот момент я себя ненавидел. Я понял, как Брендан смог надеть петлю на шею, встать на кухонный стол и оттолкнуться.

Женщина средних лет протирала столики. Я краем глаза заметил у нее на груди значок. На нем была одна из этих дурацких улыбающихся рожиц и надпись: «Не парься, будь счастлив».

Я с удовольствием сорвал бы значок и заставил бы ее проглотить его.

Женщина указала на бутылку колы:

— Можно убрать?

— Да, конечно.

Она помедлила, и я понял, что она меня изучает.

— Не унывайте, — сказала женщина, — может быть, ничего и не случится.

— Уже случилось.

Это заставило ее замолчать, но не надолго. Она заметила:

— Никогда не знаешь, что за ближайшим поворотом.

Я поднял голову, уставился на нее, вложив в этот взгляд все, что в тот момент чувствовал, и проговорил:

— Если то, что там, хотя бы немного похоже на мое прошлое, даже самую малость, похоже, тогда я в глубокой жопе.

Женщину как ветром сдуло.

Похороны Билла Касселла были самыми унылыми из всех, на которых мне доводилось присутствовать. Видит Бог, я уже перекрыл свою квоту похорон. От самых богатых, жалостливых до просто печальных. Но по безысходности эти похороны нельзя было сравнить ни с чем.

Поганый день, непрерывный дождь, промочивший вас до костей. Никакими плащами от него не спастись. Вода текла по шее, спине, по ногам, попадая в ботинки. Безжалостный дождь плюс пронизывающий холод — и вы понимаете истинное значение слова «гнусный». Всего четыре человека у могилы. Священник, святой отец Малачи, пытавшийся закурить сигарету. Безуспешно. Могильщик и маленькая, худенькая женщина. Я был четвертым. Малачи в темпе завершил церемонию. Я помог могильщику опустить гроб. Могильщик буквально стонал от натуги. Я спросил:

— Разве вас не должно быть двое?

— Напарник не стал выходить в такую погоду.

Мы справились скверно. Веревка врезалась мне в руки, и я сломал два ногтя. Когда мы закончили, к могиле подошла женщина и бросила на гроб единственную белую розу. Я подошел к ней.

— Мэгги?

— ?

— Вы сестра Билла?

Женщина отшатнулась от меня, как будто я собирался ее ударить. У нее был вид побитой собаки. Всей своей позой она напоминала жертву. Даже в глазах затаилось ожидание грядущего наказания. Я постарался принять самый мирный вид. Не слишком простая задача, если ты упакован в шинель, промок насквозь и стоишь в двух шагах от могилы. Женщина ответила:

— Да.

Как будто признавала себя виновной.

Я протянул руку и представился:

— Джек Тейлор.

Она медленно взяла мою руку и спросила:

— Вы были другом Билла?

У нее были огромные глаза, как блюдца; ничто плохое никогда ее не касалось. Мне не хотелось откровенно лгать этому человеку, поэтому я сказал:

— Мы вместе учились в школе.

— Билл не любил школу.

— Я тоже.

Казалось, ей стало легче, и она сказала:

— Очень мило с вашей стороны прийти в такой ужасный день.

Я не мог сказать ей правду. Малачи тронул меня за плечо и попросил:

— Можно тебя на одно слово?

— Одно слово?

Я посмотрел на Мэгги:

— Извините меня, я сейчас вернусь.

Повернулся к нему и рявкнул:

— Что надо?

Малачи отшатнулся. Господи, что это с ними со всеми? Наверное, от меня исходили такие токи, которые могли убить. Он проговорил:

— Я удивился, увидев тебя здесь.

— Как будто это твое дело.

Малачи сделал бесполезную попытку стереть влагу с лица. Даже его стоячий воротничок был мокрым насквозь. Он сказал:

— У твоей матери случился инсульт.

— Да?

— Господи, неужели это все, что ты можешь сказать?

— Где она?

— Теперь уже дома. Ты ее навестишь?

— Подумаю.

— У тебя сердце Сатаны.

— Благодарю.

Я снова повернулся к Мэгги. Она с тоской смотрела на могилу. Я хотел взять ее за руку, но подумал, что она вздрогнет. Предложил:

— Мэгги, хотите, я поймаю вам такси?

— Нет, нет, у меня есть машина.

Заметив мое изумление, она объяснила:

— Билл мне ее купил. Заставил меня учиться водить. Мне это трудно давалось, я бы бросила, но вы ведь знаете Билла. Он был не из тех, кому можно возражать.

Я кивнул. Вот под этим я и сам бы мог подписаться.

Мэгги посмотрела на меня:

— Я не знаю, что надо делать после этого.

— После этого?

— Ну, вы знаете, люди снимают рестораны и устраивают поминки, но…

Ее огорчение из-за отсутствия людей можно было почувствовать на ощупь, поэтому я не удержался:

— Почему бы нам не пойти и не выпить за упокой его души?

Ужасно было видеть, как Мэгги ухватилась за эту спасительную фразу. Она почти воскликнула:

— А вы не пойдете… это было бы чудесно… Я заплачу… Мы сможем поговорить о Билле… и…

Сердце мое упало

Ее машина, «тойота», стояла прямо у ворот. Она села за руль. Вид у нее был совершенно растерянный. Но прежде чем я успел заговорить, она взяла себя в руки, с третьей попытки машина завелась, и мы выехали на дорогу. Мэгги виновато улыбнулась:

— Плохо у меня получается.

— Не беспокойтесь.

Я решил, что нам обоим хватит. Мы ехали со скоростью улитки. Другие водители поливали нас руганью. Я предложил:

— Может быть, стоит включить третью скорость?

— Ох…

Когда мы проезжали паб «У Тонера», я попросил:

— Остановитесь здесь.

Нашу попытку припарковаться сопровождал визг шин. Наконец мы встали за фургоном.

Мэгги спросила:

— Машина тут будет в безопасности?

По крайней мере, до того момента, как появится водитель фургона. Я произнес:

— Конечно.

* * *

Когда все закрылось,

Я почувствовал, что закрылся и я

И как

Мне вернуть себя обратно?

К. Б.

~ ~ ~

Паб размещался на большой террасе с задней стороны здания. Несмотря на мерзкую погоду, там было светло и приятно. Бармен кивнул нам:

— Сейчас подойду.

Мы сели, и Мэгги сказала:

— Я вас угощаю.

Мне пришло в голову, что ей очень редко приходится произносить эту фразу. Когда подошел бармен, она попросила:

— Мне маленькую рюмку шерри.

Я заказал виски.

Ожидая заказ, мы сидели молча. Казалось, Мэгги это не мешало — наверное, она к такому привыкла. Когда принесли выпивку, я поднял рюмку:

— За… Билла.

Тут она начала плакать.

Негромкие такие рыдания. Хуже того, ее тело так сотрясалось, что было больно смотреть. Слезы катились по щекам и капали в рюмку. Я смотрел в окно на дождь.

Я вспоминал строчки из Мертона, которые были созвучны моему душевному состоянию.

Я не открывал глаз, больше из равнодушия, чем по какой-то другой причине. Но все равно не было смысла их открывать, чтобы посмотреть на гостя, посмотреть на смерть. Смерть — это кто-то, кого ты видишь очень ясно глазами, глядящими из середины твоего сердца; глазами, которые не реагируют на свет, но реагируют на озноб, гнездящийся в самом центре твоего сердца.

Мэгги вытерла глаза и проговорила:

— Здесь очень мило.

— Очень.

— Я редко где-нибудь бываю.

Я поискал подходящее клише для ответа, не нашел и спросил:

— Билл говорил с вами о Рите Монро? Вздрогнув, Мэгги ответила:

— Он был одержим ею.

— Почему?

Она отпила глоток шерри и начала:

— Билл обожал нашу маму. Но она не была… ну, я думаю, она была очень… хрупкой…

Мэгги нервно рассмеялась и продолжила:

— Полагаю, она передала мне это. Так или иначе, но мама постоянно болела и часто… наносила себе вред. Тогда ее отправляли в больницу. Надолго. Билл не мог этого понять. Он впадал в ярость, винил отца, винил меня. Он ужасно радовался, когда мама возвращалась домой. В те периоды, когда она себя хорошо чувствовала, Билл становился совсем другим. Радостным. После смерти мамы отец посадил нас и рассказал о ее пребывании в монастыре Святой Магдалины, объяснил, что она так и не оправилась. Рассказал о том, что эта женщина, Рита Монро, выбрала ее мишенью для своих издевательств. Как только Билл об этом узнал, он стал просто одержимым…

Мэгги посмотрела на меня:

— Вы знаете, что такое ненависть, мистер Тейлор?

— Пожалуйста, зовите меня Джеком. Да, я знаю, что это такое.

Она впилась в меня взглядом, и я разглядел в ее глазах силу. Она сказала:

— Да, я думаю, что вы знаете. Ненависть стала единственным смыслом в жизни Билла. Странно, но он никогда не был таким живым, как в те моменты, когда мог питать эту ненависть. Как будто к нему подключали электрический ток. Он никогда не уставал планировать отмщение. Знаете, чего он больше всего боялся?

Я не мог себе представить и ответил:

— Нет.

— Что она умерла.

— Вот как.

— Он хотел, чтобы она страдала, как и наша мать.

Я подумал, не рассказать ли Мэгги все, что я знал. Я не успел решить, как она проговорила:

— Надеюсь, что он ее не нашел.

— Разве бы вы не хотели, чтобы Рита Монро заплатила за все мучения, что она причинила вашей матери?

Мэгги покачала головой:

— Она была таким… дьявольским отродьем… так нам рассказывали… Жизнь сама с ней разберется.

Я допил виски и сказал:

— Не уверен, что я с вами согласен.

— Мистер Тейлор… Джек, мой брат разрушил свою жизнь ненавистью, и ее зловещая тень упала и на меня. Если бы он нашел эту женщину, ничего бы не изменилось. Он лишь стал бы таким же, как она.

Я спросил Мэгги, не хочет ли она еще выпить или что-нибудь съесть, но она отказалась. Сказала:

— Я посижу здесь немного. Здесь так спокойно.

Я встал. Мокрая одежда прилипла к телу. Спросил:

— Что вы теперь будете делать, когда Билл умер?

— Буду ухаживать за его могилой.

— Если вам что-нибудь понадобится, вы всегда сможете найти меня в гостинице «Бейли».

— Спасибо, Джек. Биллу повезло, что у него такой друг.

Дойдя до дверей паба, я оглянулся. Мэгги смотрела на дождь. Может быть, то была игра света, но мне Мэгги показалась умиротворенной. Я знал, что никогда больше ее не увижу. Открыл дверь и наклонил голову, чтобы хоть как-то защититься от дождя.

Я сидел у себя в комнате, уже в сухой одежде, и листал книгу Халила Гибрана «Невесты духа».

После встречи с сестрой Билла мне хотелось побыть в тишине, почитать и подумать. Не знаю, что заставило меня взять именно эту книгу. Вот на какой отрывок я наткнулся:

Горе этому поколению, потому что при нем слова Книги были перевернуты, дети ели незрелый виноград, а отцы скрежетали зубами. Иди, набожная женщина, и молись за своего безумного сына, проси, чтобы Небеса помогли ему и вернули ему разум.

Моя мать пришла бы от этих слов в восторг. Я вспомнил, что святой отец Малачи сообщил мне, будто у нее был инсульт. Меньше всего мне хотелось идти к матери. Я долго ворочался в постели, наконец встал, подошел к окну. Дождь кончился. Я встряхнул свою шинель, надел ее и решил с этим покончить. Прошел по Фостер-стрит и остановился у монастыря Святой Магдалины. Очень скоро я отправлюсь навестить Риту Монро. Неважно, как получится.

Подойдя к дому, где жила мать, я глубоко вздохнул и постучал. Дверь мне открыла пожилая женщина в форме медсестры. Она произнесла:

— Да?

— Я Джек Тейлор.

Женщине понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить:

— Сын?

— Да.

Мне показалось, что она была поражена. Я спросил:

— Войти можно?

— Да… конечно. Я просто удивилась.

Медсестра отступила, чтобы дать мне пройти.

Я поинтересовался:

— Почему?

— Святой отец Малачи упоминал о вас… Но он сказал, что вы вряд ли зайдете.

— Он ошибся.

Она провела меня на кухню и сообщила:

— Я миссис Росс. Я лишь недавно снова стала работать медсестрой… частной медсестрой.

Женщина только что приготовила чай. На столе стояла открытая коробка с печеньем. Работало радио. Шинед О'Коннор как раз начала петь «Чиквититу».

Пока она пела, мы молчали. Медсестра заметила:

— Я обожаю «Абба». Не подозревала, что кто-то еще может спеть эту песню.

Мне хотелось сказать:

— У вас есть чай, печенье и радио. Какое отношение, мать твою, это имеет к работе медсестры?

Но слишком поздно было изображать из себя заботливого сына. Я спросил:

— Как она?

Медсестра бросила взгляд на стол, потом сложила руки на груди:

— Не стану скрывать, что это серьезно. Однако она делает большие успехи. Правая сторона ее тела и лица парализованы, она еще не может говорить. Но она все понимает, и силы ее с каждым днем крепнут.

Я кивнул, и медсестра продолжила:

— Ваша мать святая. Она…

Медсестра замолчала. Пришла моя очередь продолжить восхваления. Я спросил:

— Я могу ее видеть?

Я был бы счастлив получить отрицательный ответ, но женщина сказала:

— Конечно. Она наверху. Я пойду с вами.

— Вот этого не надо, пейте свой чай.

Медсестра не стала настаивать. Я поднялся на второй этаж, минутку постоял и постучал. Потом сообразил, что мать не может ответить, и вошел. Мои чувства легко было бы понять, прочитав следующий отрывок:

Мэри, мать холостых клириков, которые повернулись спиной к человеческой расе, подарила святому Августину идеальную небесную копию его собственной властной матери.

Так писал Томас Кахилл в своей книге «Как ирландцы спасли цивилизацию».

Я был готов к тому, что она сильно изменилась. Но действительность превзошла мои ожидания. Мать стала старухой. Ее главной чертой всегда была энергичность. Разумеется, это была темная энергия, она не возникала из доброты. Скорее рождалась из злобы и глубокой горечи. Но, так или иначе, она ее питала и давала ей силы постоянно пребывать в движении.

Мать сидела в кресле. Все ее тело сжалось, как будто она потеряла стержень. Правая рука неподвижно лежала на коленях, лицо было искажено, а из уголка рта текла струйка слюны.

Самое скверное было то, что я не знал, как к ней обратиться. Сказал:

— Мама.

Это прозвучало искусственно и неуклюже. Я не просто сел на край кровати, я на нее почти упал. Я думал, что моя мать потеряла способность так на меня воздействовать. Глаза ее были тусклыми, невидящими. Казалось, она меня не заметила.

Тишина давила.

Мне никогда не приходилось видеть мать молчащей. Обычно она непрерывно жаловалась, упрекала, угрожала, но была явно живой. Я произнес:

— Это Джек.

Почувствовал, как сдавило в груди, и добавил:

— Твой сын.

Я попытался вспомнить время, когда мы были близки. Но ничего не приходило в голову. Я помнил только, как она постоянно унижала отца. Он сносил все безропотно. Он поощрял мое увлечение книгами. Смастерил для меня большой книжный шкаф, несмотря на презрительную реакцию матери.

«Книги! Можно подумать, ими можно заплатить за аренду».

Еще я открыл для себя хоккей на траве. Эти две вещи, книги и спорт, занимали все мое время. Стоило мне поступить в Темплмор, как мать немедленно продала книги и сожгла шкаф. Тогда отец сказал:

— У нее была трудная жизнь.

Возможно, именно в тот момент я стал взрослым. Стал понимать. Сказал:

— И она хочет, чтобы наша была еще труднее.

Теперь пришла ее очередь. Я пошел к раковине, намочил полотенце и вернулся с ним в комнату. Осторожно вытер слюну с ее подбородка и подумал: «Смогу ли я обнять ее?»

Не смог.

Когда меня выгнали из полиции, мать заявила:

— Я знала, что из тебя не выйдет ничего путного.

Чем хуже я себя вел, тем легче ей было изображать из себя мученицу. Глядя сейчас на ее беспомощность, я проговорил:

— Может, ты думаешь, что пришло время примирения, но… это просто все очень печально.

Я двинулся к двери, хотел оглянуться, но мать уже сожгла во мне душу. Я спустился по лестнице. Появилась медсестра и спросила:

— Все прошло хорошо?

— Да.

— Уверена, ей станет легче.

Я не смог сдержаться:

— Откуда такая уверенность?

Она смешалась, поколебалась и ответила:

— Я хочу сказать, она теперь знает, что приходил сын.

— Ни черта она не знает.

Мой гнев поразил нас обоих. Я не хотел отыгрываться на медсестре, но она оказалась под рукой. Я взглянул на свою правую руку, которая так крепко сжала перила, что стала казаться прозрачной. Медсестра направилась в кухню. Я попросил:

— Позвоните мне, если будут изменения.

Я уже дошел до двери, когда женщина сказала:

— Я понимаю, вам тяжело видеть ее в таком состоянии.

Мне хотелось повернуться, послать ее с ее пониманием куда подальше, но я ограничился тем, что сказал:

— Тяжело? Правильно, именно так.

Надеюсь, я не слишком громко хлопнул дверью.

Я прошел по Колледж-роуд, чувствуя, что меня преследует тьма. Уверен, обернись я — она бы меня поглотила. Соблазн обнять тьму был велик. В моей голове все звучали и звучали слова, которые повторяют, ведя приговоренного на казнь: «Мертвец идет». Алкоголики живут каждым отдельным днем, ощущая неизбежность рока. Когда я добрался до Фейер-Грин, отходил автобус. Меня охватило непреодолимое желание оказаться в нем. Я уселся на парапет, подальше от всяческих искушений, планов и мечтаний. Никогда еще я не был так близок к тому, чтобы сдаться. Недалеко от меня сидел потрепанный пьяница. У ног его стояло с полдюжины пластиковых пакетов. Из одного из них он достал бутылку «Бакфаста» и поставил ее на голову. Я был совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, смотрел прямо на него. Он не замечал ни меня, ни кого-либо другого.

Он начал петь. Снова «Абба». Поверить невозможно.

«Фернандо».

Голос был чистым, на удивление хорошо поставленным. Я почувствовал слезы на глазах и выругал себя за излишнюю сентиментальность.

«Абба»!.. В смысле… А… да ладно.

* * *

Я буду писать, и я не стану лгать.

Так что когда самодеятельные писатели советуют поискать в себе ребенка, я полагаю, они не имеют в виду меня.

Андрея Дворкин. «Глубокая печаль»

~ ~ ~

Рано утром мне позвонил адвокат. Начал он следующим образом:

— Вы заплатили за урон, нанесенный разбитым стеклом.

— Да.

— Это помогло.

— В самом деле?

— Ну да. Я рад сообщить вам, что остальные обвинения сняты.

— Даже предъявленные полицией?

— Я играю в гольф с Кленси. Очень приятный малый. Он, безусловно, не станет преследовать своего.

— Он так сказал?

— Не совсем, но ведь вы тоже служили в полиции.

— Я поражен.

— Такая уж у меня работа — поражать людей.

— Что я могу сказать? Спасибо.

— Вообще-то вам надо благодарить не меня.

И он повесил трубку.

Я позвонил Кирстен. Она долго не подходила к телефону, потом отозвалась:

— Слушаю.

— Кирстен, это Джек.

Минутное молчание, затем:

— Полагаю, ты уже в курсе хороших новостей.

— Да, и я думаю, что без тебя не обошлось.

— Ты так думаешь?

— А разве нет?

— Мне не хотелось, чтобы ты попал в тюрьму… или кто-то еще.

— Я это оценил.

— Надеюсь.

Клик.

Утро выдалось ясным, даже с намеком на жару. Я направился в Ньюкасл. Пора навестить Риту Монро. Мне хотелось увидеть, как она прореагирует на мое сообщение, что я знаю, кто она такая. Возможно, она даже не вспомнит мать Билла, но она точно не забудет монастырь Святой Магдалины. Я об этом позабочусь.

Когда я нажимал на кнопку звонка, сердце мое стучало. Никто не отозвался. Я отступил на шаг и посмотрел на окна. Из соседнего дома вышел мужчина и сказал:

— Она вам не откроет.

— Почему?

— Умерла.

— Что?

— Сердечный приступ, как раз на том месте, где вы стоите. Она ходила в магазин. Продукты раскатились по дорожке.

— Когда?

— Три дня назад.

Он присмотрелся ко мне и спросил:

— Вы ее родственник?

— Нет.

— Я так и думал. Она держалась скрытно. Достаточно вежливо, но дружелюбной ее никак нельзя было назвать. Слышал, будто она была учительницей.

Я повернулся, чтобы уйти, и мужчина сказал:

— Думаю, дом продадут. Потом добавил:

— Только бы не сдавали студентам. Вот уж мне тогда не повезет.

Следующие несколько недель я не высовывался, принимал совсем мало «колес» и выпивал только две кружки пива вечером. Умудрился совсем отказаться от виски. Почти чистая жизнь, во всяком случае, с моей точки зрения.

И я читал, не так быстро, но самые разные книги. Снова начал обращать внимание на мир.

Джеффри Арчел отправился в тюрьму, и предсказания упадка повсеместно оправдались. Конечно, виноват в этом был не Арчер, но два события совпали. В Генуе массовые беспорядки, а Тим Хенман снова проиграл на Уимблдоне.

Миссис Бейли заметила:

— Вы, похоже, ведете очень тихую жизнь.

Я вяло ей улыбнулся, давая понять, что это часть генерального плана, и она добавила:

— Недавно казалось, что вся Вселенная свалилась вам на голову.

Я много думал о зле и его проявлениях в моей жизни. Не знаю, возможно, было во мне нечто, что его привлекало, или все происходило по воле случая. Я обратился к Скотту Пеку за разъяснениями. Он сказал:

Типично для тех, кто сам олицетворяет зло, обвинять в этом других. Будучи не в состоянии объяснить свои собственные недостатки, они оправдывают их наличие, обвиняя других. Если необходимо, они во имя справедливости способны даже уничтожить этих других.

Если вам вздумается прочитать о настоящем, большом зле, вы не должны пропустить книгу Пека «Люди лжи».

Подумал о своей спокойной жизни: «Так я могу и привыкнуть».

Я заходил к Джеффу переброситься парой слов, чаще всего по вечерам. Однажды он сказал:

— Из твоих глаз исчезла затравленность.

— Я почувствовал свободу.

Я даже несколько раз навестил мать. Заметных изменений в ее состоянии я не обнаружил, но в моем отношении такие изменения произошли. Я уже не так ненавидел эти посещения и чувствовал, как исчезает стена отчуждения. Я ждал появления Терри Бойла, но так и не дождался. И что бы я ему сказал? Что я не занимаюсь делом Кирстен, потому что она вытащила меня из тюрьмы?

Я сидел в пабе Джеффа, наслаждаясь своей спокойной жизнью. Вошел мужчина, остановился около меня. Я не сразу выудил его лицо из памяти. Молодой, смуглая кожа… Я рискнул:

— Джеральдо?

Я познакомился с ним на вечеринке у Терри. Он был его партнером. Джеральдо сказал:

— Да… Терри говорил, вы всегда ходите сюда.

Еще на той вечеринке я почувствовал, что есть в нем нечто располагающее. Я спросил:

— Что будете пить?

— Nada… ничего… gracias.

— Садитесь.

Он сел.

Казалось, он сейчас расплачется. Я дал ему время взять себя в руки и поинтересовался:

— Что случилось?

— Терри…

— Что с ним?

— Он в коме.

Он произнес это как «комма». Продолжил:

— Он пошел к той женщине.

Помолчал… потом отрывисто произнес:

— К этой diabla, и теперь он в коме.

Мне не нужно было спрашивать, кого Джеральдо имеет в виду.

Кирстен.

— Расскажите, что произошло.

— Он поехал к ней домой. Она говорит, что он выпил… много выпил… и, возможно, употреблял наркотики.

Он умоляюще взглянул на меня и всплеснул руками:

— Но, сеньор Тейлор, вы же его знаете. Он выпивает рюмку… две… todos… не больше… и никогда не прикасается к наркотикам. Он их ненавидит. Она говорит, он выпил много всего. Она ложится в постель, и утром он больной.

Я все понял.

Господи, Кирстен сохранила «жидкость Е» и подлила ему в рюмку. Я же сам ей сказал: «С этим надо быть осторожнее. Можно впасть в кому».

Джеральдо начал рыдать. Джефф бросил на меня вопросительный взгляд, но я от него отмахнулся. Положил руку на плечо Джеральда и проговорил:

— Я все проверю, договорились?

Тот вытер глаза и прошептал:

— Grascias. Вы думаете, что он может поправиться?

— Конечно, обязательно поправится.

Джеральдо встал и протянул мне руку. Я сказал:

— Постарайтесь не волноваться, ладно?

Когда он ушел, я подумал о Терри. Он наверняка никогда не поправится.

Подготовка к следующему шагу не заняла у меня слишком много времени. Все необходимое у меня уже было. Я позвонил Ридж и сказал:

— Если мне надо быть уверенным, что именно вас пошлют по вызову насчет ограбления дома, что я должен сделать?

— Что?

— Вы меня слышали.

— Что вы задумали?

— Ридж, вы должны выехать по этому вызову. Когда будете там все осматривать, найдете улики по другому, очень серьезному делу. Ваш рейтинг сразу взлетит до небес.

— Мне это не нравится.

— Вы верите в справедливость или просто сотрясаете воздух?

Она долго молчала, и я произнес:

— Вы должны мне довериться.

— Это нелегко.

Я решил рискнуть и заметил:

— Ваш дядя мне доверился бы.

Глубокий вздох. Потом я услышал:

— Я должна быть в одном помещении с операторами, когда поступит вызов.

— Назовите время.

— Сразу после четырех часов дня.

— Хорошо, тогда обязательно торчите там все это время. Теперь слушайте внимательно: когда будете в доме, не забудьте заглянуть в стенной шкаф в спальне. Там стопка свитеров на полке. Тщательно их проверьте. Вы поняли меня, Ник ен Иомаре?

— Вы назвали меня по имени.

— Что?

— Вы назвали меня моим ирландским именем.

— Ну да. Не забудьте, что вы должны быть на месте.

Затем я позвонил Кирстен. На этот раз она ответила в темпе:

— Алло!

— Кирстен, это Джек.

— Как поживаешь, Джек?

— Нормально. Послушай, мне надо с тобой встретиться.

— Когда и где, любовничек?

— Без четверти четыре в баре «У Джюри». Закажи шампанское. Если я немного опоздаю, начинай без меня. Я могу слегка задержаться.

— Что мы празднуем?

— Сюрприз.

— Обожаю сюрпризы.

— Этот тебе особенно понравится.

Клик.

Я добрался до ее дома в половине четвертого. По прошествии нескольких минут появилась машина «БМВ», которую вела Кирстен. Она повернула налево, в сторону Тейлорз Хилл. Я прошел по дорожке и приблизился к входной двери. Два солидных пинка — и она открылась. Я вошел, натягивая перчатки. Начал разбрасывать вещи, устраивая страшный беспорядок. Потом поднялся в спальню и направился к стенному шкафу. Набрал в грудь воздуха и начал швырять костюмы и рубашки на пол. Стопка свитеров лежала там, где я и ожидал. Я перевернул ее, полез в карман, вытащил пистолет Майкла Невилла и конверт с его именем и адресом и положил все это под свитера. Убедился, что край конверта слегка высовывается. Взглянул на часы: без четверти четыре. Без трех минут четыре я стоял в телефонной будке. Набрал номер полиции, сообщил об ограблении и повесил трубку. В четверть пятого я уже миновал Треднидл-роуд и оказался на бульваре Солтхилл. Вид залива оказал на меня свое привычное действие.

Поднял мне настроение.

Об авторе

Кен Бруен — ирландский писатель, лауреат множества престижных литературных премий, автор более чем 16 детективов, каждый из которых стал бестселлером. Он же является творцом главного героя этого романа — детектива Джека Тейлора — современного Шерлока Холмса, мужественно противостоящего не только преступникам, но и своим собственным смертельно опасным пристрастиям.

«То, что скрывается под этой обложкой, не похоже ни на одну книгу, прочитанную вами ранее. Это незабываемо»

Rocky Mountain News

«Джек Тейлор с его скверными привычками и незаурядным умом — отличная компания для любого читателя»

Seattle Times

Примечания

1

Тирнаног — в ирландской мифологии страна вечной юности. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Кофе с молоком, большой (фр.).

3

Уэсли Барроуз — автор ирландского драматического телешоу под названием «Гленро», которое шло с 1982 по 2001 г. Вывод героя понятен: баск, скучающий по ирландскому сериалу, — это нонсенс.

4

Будьте здоровы (ирл.).

5

Церковь на арках — церковь Сент-Мэриле-Боу в Лондоне.

6

Да здравствует непохожесть (фр.).

7

Привет (ирл.).

8

Темпл-Бар — лондонские ворота, которые течение нескольких веков стояли на западной границе Сити.

9

Слава Отцу… (ирл.). Начальные слова христианской молитвы.

10

Humanity — человечество (англ.).

Content

Кен Бруен
МУЧЕНИЦЫ МОНАСТЫРЯ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

ПРОЛОГ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Об авторе

Примечания