Марина Крамер

Мэри, или Танцы на лезвии

– Является ли ваше желание вступить в брак искренним, взаимным и добровольным? Прошу ответить вас, Константин Айвазович.

«Какой отвратительный голос, какая банальная, пошлая речь, как же мне мерзко-то, господи... Зачем все это?»

Я вдруг словно вижу себя со стороны – стою, как украшение на торте, какое-то идиотское платье с кринолином, какие-то розочки в волосах... Господи, неужели это происходит со мной?!

– А теперь вы, Мария Юрьевна... Мария Юрьевна!

«О черт, это же мне... да не знаю я!!! Не знаю!!!»

Я ненавижу вставать рано. Не-на-ви-жу! И разумеется, Иван назначает тренировку именно на первую половину дня – причем не просто прогон, а полноценную работу на два часа с полной нагрузкой. Наскоро кидаю в сумку запасную майку, косметичку и кое-какие мелочи, на ходу глотаю кофе, хватаю с полки ключи и выбегаю на улицу. Бр-р-р! Однако с курткой я погорячилась... Ладно, некогда возвращаться, и так уже опаздываю, Ванька будет ворчать.

На крыльце Дворца культуры неожиданно обнаруживается застывшая за ночь лужица, и я, разумеется, падаю на оба колена. Хромая и охая, как больное привидение, добираюсь до зала. Из-за закрытой двери раздается музыка.

– Слушай, красота моя, а ты будильник себе купить не хочешь? – Мой партнер Иван не прерывается, продолжает отрабатывать основной шаг румбы, однако свое «фи» по поводу опоздания, естественно, высказывает.

– Вань, я, кажется, колено разбила...

– Ой, придумай что другое, а? Инопланетяне не встретились по пути?

– Елки, да я серьезно – глянь!

Я сажусь прямо на паркет, вытянув ноги в разодранных и испачканных колготках, и Ванька моментально выходит из образа сексуально-томного мачо и становится самим собой – милым, заботливым и трогательно-обеспокоенным партнером, с которым я танцую уже почти пятнадцать лет.

Он садится рядом, внимательно рассматривает мои колени и качает головой:

– М-да... живописно, нечего сказать. Чувствую, отменяется тренировка наша.

– Ты что?! Первенство на носу! Сейчас промою, забинтуюсь, наколенник натяну – и все, пойдем работать.

В раздевалке бардак. Так всегда бывает после ухода последней детской группы: эти маленькие монстры способны погубить цивилизацию, если захотят, а уж устроить в обычной раздевалке последствия Куликовской битвы им вообще дело плевое. Ка-ра-ул! Это кто ж посмел мою юбку из шкафчика на люстру переместить?!

– Ва-а-ань! Это твои вчера резвились? Сними мою юбку с люстры, я на стул вряд ли влезу!

Партнер беспрекословно исправляет ситуацию, бурчит что-то в адрес своих учеников и помогает мне забинтовать колено.

– Слушай, Мария, тут недавно опять твой приходил, – бросает Иван между делом.

– Он не мой.

Иван качает головой – искренне не верит, что регулярно появляющийся в клубе господин с огромными вениками роз действительно значит для меня ровно столько, сколько во-он та пустая бутылка от сока, что валяется в мусорном ведре.

– А зря ты кобенишься, Мария. Он, судя по всему, дядя небедный, мог бы нам и спонсорскую помощь оказать.

– Ага, щас! Только об этом и мечтаю! – фыркаю я и передергиваю плечами. – Ты в своем уме, родной?

– А чего? Разве плохо?

– Ваня, а ты мог бы переспать с отвратительной тебе женщиной, а? Вот просто ради того, чтобы она нам спонсорских денежек дала?

Вопрос не праздный – синеглазый темноволосый Ванька пользуется огромным успехом у своих клиенток, обеспеченных дам бальзаковского возраста, посещающих любительские занятия в нашем клубе.

Лицо моего партнера кривится в брезгливой гримасе.

– Ну ты скажешь!

– И в чем же разница? Ты не можешь – а я должна? Да если хочешь знать, мне этот Костя уже полгода проходу не дает. То сам приедет, то своих горилл подошлет с цветами. Ни добра ни худа не понимают. – Я застегиваю туфли и встаю. – И вообще – давай прекратим этот разговор, а? Мы с тобой уже давно ближе родных, должны бы чувствовать друг друга.

Иван обнимает меня за плечи и смеется:

– Хорошо сказала. Прости, я ж не со зла. Все, идем работать – румба дрянь у нас, а до первенства две недели.

«Шестисотый» полз по обочине вровень со мной, из-за приоткрытого стекла доносилась джазовая музыка. Хозяин машины, красавец-армянин в светлой дубленке, почти по пояс высунулся из окна и пытался обратить на себя мое внимание:

– Маша, минуточку только! Одну минуточку, девочка!

Я старалась идти как можно быстрее, еще метров двести – и нырну в подъезд, а уж туда Костя не войдет. Его ухаживания доставляли мне одни неприятности – отец, если был трезв, орал не своим голосом, называя меня «подстилкой» и «бандюковской любовницей». С чего он взял, что Костя бандит, я не знала, хотя, безусловно, эти разговоры имели под собой почву: такую машину может позволить себе только очень состоятельный человек или тот, кто зарабатывает деньги не на государственной службе.

– Машенька, ну, что же ты торопливая такая... Поговорить хочу – и все, – продолжал Костя, не стараясь, однако, взять меня, допустим, за руку, хотя возможность была – тротуар узкий.

– Не о чем, – бросила я.

– Маша... недоразумение вышло, мамой клянусь! Попросил своих просто объяснить парнишке, что не нужно быть таким настойчивым, а они, дурачки, перестарались.

– Перестарались? Однако... – Я ускорила шаг, и машина тоже прибавила скорости.

– Машенька, да ведь уладили уже все, что ж ты злопамятная такая, некрасиво, девочка, нехорошо...

– Да пошел ты! – с облегчением рявкнула я, рывком открыв дверь подъезда и быстро захлопнув ее за собой.

То, о чем мы говорили с Костей, произошло пару недель назад с моим другом Максимом. Ну, что значит с другом – скорее, с любимым человеком. Нестеров – врач-травматолог, мы знакомы много лет, еще с тех пор, как он работал простым медбратом, а я повредила лодыжку на тренировке. Симпатичный, высокий, очень добрый парень понравился мне буквально с первого взгляда, оказался не наглым, спокойным и надежным. После моей выписки из больницы Максим позвонил и предложил встретиться. Я согласилась, и мы провели чудесный вечер в маленьком кафе, разговаривая взахлеб. Он оказался человеком из другого мира, о котором я почти ничего не знала, занятая своими танцами с семи лет. У меня никогда не было парня – хотя принято считать, что мы, танцоры-бальники, взрослеем быстрее. А когда, как и, главное, где нам искать этих парней-девушек? Наш круг общения ограничен своими же – танцорами из других клубов, но как можно завести роман там, где находишься постоянно? Когда всех знаешь с детства, одну половину презираешь, а вторую просто терпеть не можешь? Это соперники, приятели – кто угодно, но только не потенциальные кавалеры. И тут – совершенно другой человек, умный, начитанный, интересный и неожиданно увлеченный каллиграфией. Он рассказывал об этом так заразительно, что мне непременно захотелось увидеть, как это – тонкой кисточкой наносить на рисовую бумагу иероглифы тушью. Я рассматривала его руки, даже не стесняясь, – крепкие мужские руки с короткими ногтями и невероятно гибкими суставами длинных пальцев. Эти руки совсем недавно касались моей лодыжки, меняя повязку, и их прикосновение вызывало легкую дрожь. Неожиданно для себя я вдруг дотянулась до руки Максима и, потянув к себе, прижалась щекой. Он на секунду растерялся и замолчал, сбившись со своей пламенной речи о тонкостях выбора кисточек, а потом погладил по волосам:

– Маш... ну, чего ты?

– Я могу тебя попросить?

– О чем?

– Не называй меня Машей, я не люблю уменьшать свое имя.

Даже ему я не хотела позволить этой малости. Никому не позволяла, с самого детства, лет с пяти – все звали только Марией и никак иначе, а попытки использовать любые производные вроде Маши, Машуни, Машули и прочих вызывали в моей душе протест. Даже отец звал меня полным именем, как бы сильно ни был пьян. Исключение составлял, пожалуй, только Костя, но на него воздействовать я не собиралась – этот человек мне безразличен, и все, чего я хочу, так это чтобы отстал и не появлялся больше.

Максим пожал плечами и согласился.

Наши встречи происходили все чаще – ну, насколько это позволял мой напряженный тренировочный график, соревнования и просто показательные выступления, а также его дежурства и занятия в институте.

Мой отец только фыркал, глядя на то, как тщательно я собираюсь на свидания, как подолгу торчу перед зеркалом в коридоре, накладывая макияж, хотя с десяти лет умею делать это чуть ли не с закрытыми глазами.

– Влюбилась, что ли, дурында? Гляди – поиграется и бросит, знаю я их, проходимцев, – пророчил отец, отхлебывая очередной глоток дешевого портвейна из бутылки.

– Шел бы ты к себе, а? – неласково советовала я, и он, отойдя в конец коридора, продолжал:

– Ты на себя-то глянь, раз уж все равно рожу малюешь – кому ты нужна, красавица такая?

Мой отец всегда был крайне критичен в отношении меня, м-да... Возможно, я не родилась сногсшибательной красоткой, однако внешность моя не заурядна – это признавали все, даже наш ехидный и острый на язык тренер. Занятия танцами приучили меня высоко держать голову и не сутулить спину, как бы я ни устала, высокие каблуки стали спутниками с одиннадцати лет. Я носила волосы чуть ниже плеч – именно такая длина позволяла легко убирать их в «дульку», как мы между собой называли гладкую конкурсную прическу, правда, с цветом поиграть любила, пока не остановила выбор на ярко-рыжем. Как говаривала Марго: «Ты не просто красивая женщина – ты женщина с неправильной изюминкой». Да... Но о Марго – позже.

Словом, отец явно приуменьшал мои возможности, но я не обращала внимания. В конце концов, он мог отдать меня в интернат, когда погибла мама, но не сделал этого, сам растил и воспитывал, как мог, и даже по-прежнему оплачивал занятия танцами, хотя мы едва сводили концы с концами. Когда я начала сама потихоньку тренировать, стало легче, конечно, и это плохо отразилось на отце – он начал попивать, а потом и открыто пьянствовать, хотя работу не бросил, разве что в должности его резко понизили, оставив рядовым охранником «сутки через трое». Сутки он дежурил, а трое – пил. Так и жили...

– Мария, а ты ссуду не хочешь взять? Ну, на квартиру в смысле? Помочь могу, если решишь.

Странное предложение директора клуба застало меня врасплох. Безусловно, я мечтала об отдельной квартире, все-таки уже не девочка, двадцать пять лет, пора и углом обзаводиться. Кое-какие сбережения у меня были, но их явно недостаточно, а предложение Тамары Андреевны выглядело сказочно-прекрасным. Прикинув все «за» и «против», я посоветовалась с Максимом и через три месяца уже делала ремонт в двухкомнатной квартире новой шестнадцатиэтажки на окраине города. Квартирка оказалась небольшой, на последнем этаже, но такой уютной и такой моей, что я не раздумывала ни секунды. Максим помогал, чем мог, вдвоем мы быстро привели все в жилой вид и тихо отметили новоселье. Смешно, но Максим оказался совершенно не таким, как большинство мужчин, – ему нравилось просто проводить со мной время, не делая попыток к более интимному знакомству. Мне со временем стало казаться, что это я затащила его в постель, а не наоборот. Возможно, Макс просто сдержан от природы, хотя его внешность заставляла думать об обратном. На мой взгляд, он необыкновенно красив – высокий, широкоплечий, кареглазый, с идеально правильными чертами лица и отличной фигурой. Я, вообще-то, не люблю эталонных красавцев, считаю, что легкий изъян придавал бы таким лицам некий шарм, но Макс... Макс был для меня всем, я им жила, им дышала. Это, к счастью, взаимно.

– Машенька, красавица моя!

О черт!!! Ну, когда уже ему надоест этот цирк, когда он наконец найдет себе сговорчивую девушку и отстанет от меня?!

Костя с огромным букетом нежно-розовых роз стоял у подъезда. Как вчера, позавчера, неделю назад... Господи, как надоел, ну как же он мне надоел!

Я остановилась у скамьи, достала пачку сигарет, и у самого лица тут же возникла мужская рука с зажигалкой:

– Ты куда-то спешишь, Машенька?

– Слушай, Костя, а тебе что – нечем заняться? – поинтересовалась я, затягиваясь сигаретой.

Влажные карие глаза выразили сперва удивление, а потом заискрились смехом:

– Ну, что ты, Машенька! Дел хватает, но самое важное – ты.

«Господи, как банален... зубы сводит...»

– И что – долго собираешься вот так за мной волочиться?

Очевидно, до меня никому в голову не приходило так себя с ним вести. Костя ощутимо растерялся, не смог поймать нужную интонацию. Я видела, как хочется ему сейчас поступить так, как подобает человеку его темперамента, а именно – врезать мне по лицу. С другой стороны, он явно не хотел ронять себя в моих глазах. Потому, взяв себя в руки, криво улыбнулся и проговорил:

– Пока ты не прекратишь упрямиться и не станешь моей женой.

– О-па! Прямо вот так? – Я не сразу поняла, шутит Костя или говорит серьезно, а потому тоже растерялась.

– Попомни мои слова, Маша. Я не отступаю, пока не добьюсь. Мог бы, конечно, силой тебя увезти, но ты другая совсем, и обращение тебе иное нужно. Я подожду, терпеливый.

Он бросил букет мне под ноги – розы рассыпались ковром, застелив добрую часть дорожки, – повернулся на каблуках остроносых ботинок из крокодиловой кожи и пошел к припаркованному неподалеку «мерину».

Настроение у меня испортилось, я бросила недокуренную сигарету в центр новоявленного ковра и побрела к остановке.

Я не рисуюсь, когда говорю, что Костины ухаживания мне обременительны. Его чрезмерное внимание, любовь к эпатажу и картинным поступкам, а главное, слишком уж откровенная принадлежность к криминальным кругам меня не то чтобы пугали, но отталкивали. Я прекрасно знала, что Костя зарабатывает свои деньги игрой в карты, выезжая для этого в аэропорт или расположенную там же гостиницу, он и не скрывал этого, а колода карт всегда мелькала в его руках, если только они не были заняты очередным букетом. Я старалась нигде не появляться одна в вечернее время, хотя и знала, что Костя не нарушит своего слова и силой тащить меня куда-то не станет, однако осторожность не помешает, а потому рядом постоянно был либо Иван, либо – что чаще, разумеется, – Максим. Ивана Костя демонстративно не замечал, зная, видимо, что наши отношения исключительно рабочие и дружеские, даже, скорее, родственные, а вот Максиму не раз приходилось туговато. Последняя стычка с Костиными «быками» закончилась переломом руки и сотрясением мозга, и я, разозлившись, заявила своему прилипчивому ухажеру, что в следующий раз, когда он вздумает решить свои вопросы с Максом при помощи охраны, я сделаю что-нибудь такое, чего Костя долго не сможет забыть. Он посмеялся, конечно, но от Макса отстал.

Никогда не задумывалась, почему не хочу замуж. Искренне не могла понять своих подружек, так стремившихся оказаться в ЗАГСе в белом платье и заполучить в паспорт фиолетовый штампик о браке. К чему все это, думала я, когда у нас и так все хорошо? Мы любим друг друга, живем вместе, все свободное время проводим вдвоем – к чему формальности и показуха? Макс несколько раз заговаривал о том, что нужно оформить отношения, но я решительно отказалась, и он перестал настаивать.

– В конце концов, дорогая, я думаю, что тебя не удержит никакая бумажка, если ты вдруг решишь от меня уйти, – пошутил он как-то, но я не приняла шутки.

– Не говори этого. Я не собираюсь никуда от тебя уходить.

– Ну да! А как же твой южный красавчик? – На губах Макса я заметила вымученную ухмылку и изумленно поинтересовалась:

– Макс... ты что же – ревнуешь? К Косте?!

Он отвернулся к окну, нашарил на подоконнике сигареты, закурил, но не ответил. Да и что ему было говорить, когда и так все ясно – ревнует, хотя не показывал этого до сегодняшнего разговора. Максим вообще очень сдержан в эмоциях, скуп на какие-то нежные слова, на всю милую любовную ерунду, которую, как принято считать, так любят девушки. Его чувства ко мне выражались в действиях, в конкретных поступках и каждодневной, почти незаметной, но такой трогательной заботе. Он уходил на работу раньше меня, но ни разу за все время, что мы жили вместе, не заставил меня встать и приготовить завтрак – я возвращалась поздно, уставшая, порой с истертыми в кровь ногами, и падала в постель почти без сил. В выходные, если у него не было дежурства, а у меня тренировки, мы непременно ехали в лес – просто бродить по дорожкам и дышать чистым загородным воздухом. Он приезжал по возможности на все турниры и выступления, провожал меня в поездки и встречал непременно с накрытым столом и наполненной горячей ванной, он забирал мои платья от портнихи, если я не могла сама, он научился чистить щеткой подошву моих туфель, снимая налипший парафин... Максим оказался моей второй половинкой, подходившей идеально, и мы были очень счастливы вдвоем. Не думаю, что официальный статус жены что-то добавил бы в наши отношения.

Мне вдруг стало отчаянно стыдно за то, что происходит в моей жизни, за появления Кости, за его букеты – за все. И за то, что сейчас вот так страдает мой любимый человек.

– Хочешь, я его убью? – спросила я, обняв Макса сзади и уткнувшись лбом в широкую спину.

– Не говори глупостей. Я ведь не потому сказал, что не верю тебе. Верю, но ты пойми, мне неприятно. Мою девушку постоянно преследует какой-то полууголовный тип с цветами, а я вынужден наблюдать за этим со стороны. – Максим придавил окурок в пепельнице, осторожно высвободился из моих объятий и поднял меня на руках. – Меня это цепляет, Мария. Я пытаюсь убедить себя в том, что ты не маленькая, сама все понимаешь и не сделаешь ничего во вред нам обоим. Но я мужчина, мне неприятно.

Я его отлично понимала, однако где-то глубоко в душе считала, что, как настоящий мужчина, Макс мог бы и выяснить отношения с Костей по-мужски. Не то чтобы мне этого хотелось... но и нынешнее поведение любимого вызывало замешательство. Получалось, что я сама должна каким-то образом отвадить Костю, не желавшего понимать человеческую речь, а Макс посидит на диване и подождет, чем кончится. Странноватая позиция для влюбленного мужчины, не так ли?

...Полчаса назад я вышла из дверей ДК и направилась в сторону остановки, а теперь лежу на полу какой-то машины, на голове у меня мешок, рот забит чем-то отвратительно-шерстяным и вонючим, глаза слезятся, а тело ноет от неудобной позы. Явственно чувствую чью-то ногу на спине, слышу разговор – несколько мужских голосов... Черт, неужели Костя?! Ну, пусть только развяжут – я его убью со спокойной совестью! Унизительно ведь для мужчины так себя вести – хватать на улице, совать в машину, тащить куда-то! Зачем? Разве так он сможет заставить меня относиться к себе иначе? Если я не хочу отношений с ним – разве можно силой? Господи, какой идиот... А еще говорят, что кавказские мужчины отличаются особым самолюбием и гордостью. Ага, сейчас!

Однако все оказалось совершенно иначе, чем я себе представляла.

Когда меня в буквальном смысле выкинули из машины, как куль негодного тряпья на помойку, и сдернули с головы мешок, то вместо Кости я увидела перед собой толстого мужика с заплывшими глазами и «пивным» брюхом. Он сидел в кресле под большим полосатым зонтом, потягивал пиво из высокого запотевшего бокала и то и дело запускал руку в хрустальную вазу с чипсами. У ног мужчины лежала огромная овчарка, свесив набок розовый язык, с которого капала слюна.

– Вот, Гаврош, привезли, как просил, – почтительно проговорил державший меня сзади за шею парень.

Тот, кого назвали Гаврошем, одобрительно хмыкнул и, отставив стакан, произнес неожиданно высоким, режущим слух голосом:

– Н-да-а... Всегда у Кости был вкус на баб. Реальная соска, ничего не скажешь.

Мне стало нехорошо. Да что там – нехорошо, я едва в обморок не упала от ужаса. Получалось, что эти люди считают меня девушкой Кости – только такого поворота событий мне не хватало.

– Я не... – начала было я, но тут же получила увесистую затрещину от своего «провожатого»:

– Рот закрой!

Гаврош поморщился:

– Ну, ну! Валдай, что за манеры? Разве можно так с девушкой? Она вон какая красивенькая, а ты ее по куполу метелишь – к чему? Ты не бойся, детонька, – обратился он ко мне с ласковой улыбкой. – Тут тебя никто не тронет. Особенно если Костя твой себя правильно поведет.

– Да я никакого отношения к Косте не имею! – Я сумела наконец вставить реплику, и на сей раз даже была услышана.

– Да что ты говоришь? – совершенно искренне удивился Гаврош и тяжело выбрался из кресла, чтобы рассмотреть меня получше. Роста он оказался совсем небольшого, его затылок маячил на уровне моего подбородка, видимо, избыточный вес делал его таким громадным на первый взгляд – или это мне просто от страха так показалось. – Ух ты, смелая какая... но глупая, видно. Ты что же, думаешь, что я не пробил, за кем мой приятель Костя увивается столько времени? И ты мне теперь хочешь протолкнуть, что ты ему никто?

– Вы не понимаете... я на самом деле ему никто, у меня есть молодой человек, но его зовут Максим, и он...

– Так, все, телка, достала своим визгом! – отрезал Гаврош. – Валдай, в подвал ее. И хачу этому позвони, пусть сюда едет, если хочет свою сучку целой забрать.

В том, что мой вечер сегодня будет далек от романтического, сомнений не было, но что он пройдет в жутком вонючем подвале, я даже в страшном сне не могла увидеть. Тем не менее именно так и оказалось. Когда глаза немного привыкли к темноте, я разглядела в дальнем углу какую-то кучу и решила, что там хотя бы не будет так сыро, как в том месте, где стою сейчас. Осторожно, чтобы не вывозиться окончательно и не сразу промочить ноги, я двинулась к цели, придерживаясь рукой за стену. Доски пружинили под ногами, издавая неприятный хлюпающий звук. К моему ужасу, куча в углу вдруг зашевелилась и заговорила хриплым мужским голосом:

– Ты кто такая еще?

Я завизжала и кинулась назад к двери, однако поскользнулась на чем-то и упала, проехавшись руками и щекой по отвратительно склизкому полу. Из угла донесся смех:

– Что, испугалась? Ну, немудрено – я ж небритый.

У меня в голове мутилось от ужаса и омерзения, все руки и лицо, так же как джинсы и футболка, оказались покрыты вонючей жижей... «Куча» тем временем поднялась на ноги и двинулась ко мне.

– Ты не бойся, девочка, я тебя не обижу... Без меня охотников тут хватит. – «Куча» со стоном присела на корточки рядом со мной: – Черт, как же ребра-то болят... Метелят на совесть ребята, ничего не скажу, старательные. Тебя за что сюда, маленькая?

– Да не знаю я! А вы кто? – Я попыталась хоть как-то вытереть лицо, но это оказалось невозможно, только развезла грязь еще сильнее.

– А я, детка, Анатолий Петрович. Ты не гляди, что я в таком виде – просто давненько уж тут заседаю.

Я пригляделась и увидела, что на самом деле «куче» от силы лет сорок. Это мужчина со спутанными волосами и лицом, покрытым синяками и ссадинами. Одет он был в некогда белую рубаху и черные брюки, однако сейчас они выглядели как наряд вокзального бомжа. И только речь выдавала человека воспитанного, привыкшего разговаривать на правильном русском языке, без всяких там оборотов, если не считать слова «метелят».

– А... вы кто? Ну, в смысле – почему тут? – Я немного осмелела, поняв, что товарищ по несчастью не собирается меня притеснять.

Анатолий Петрович вздохнул:

– Денег я должен хозяину здешнему.

– Так что ж не отдадите?

– А нечего отдать. Все, что мог, отдал и продал, а долг покрыть не хватило. Хорошо еще, семьи нет у меня, а то б вообще... А так – ну, убьют, хоть плакать некому будет.

То, что человек так спокойно говорит о возможной развязке, поразило меня. Как это – сидеть и покорно ждать смерти? Неужели нельзя попробовать что-то сделать, ведь должен же быть какой-то выход! Он мужчина, в конце концов, молодой еще, неужели не пробовал убежать? Но когда я высказала мысль вслух, то в ответ услышала только хрипловатый смех «сокамерника».

– А ты иди во-о-он к тому окошечку, встань на ящик да и выгляни на улицу. Иди-иди, не бойся.

Я послушно прошла в указанном направлении, взобралась на ящик и выглянула в маленькое, почти слепое окошко. Но и его хватило мне, чтобы в ужасе отшатнуться и свалиться с ящика – прямо на меня с той стороны стекла глянула огромная оскаленная морда дымчато-серого алабая. Судя по лаю, он там был не один...

– Ну, как? Побежим? – усмехнулся Анатолий Петрович, наблюдая, как я рассматриваю джинсы, разорвавшиеся на бедре при падении.

– Ужас какой... И что же – они так и бродят без привязи?

– Почему же? Днем их привязывают, а на ночь отпускают. Это просто охрана решила тебя сразу напугать, чтоб соблазна не было.

– Удалось, – пробормотала я, стараясь не заплакать.

Ситуация рисовалась мне исключительно в черных красках. Выбраться отсюда самостоятельно я не смогу, а на помощь Кости рассчитывать... Как можно рассчитывать на человека, к которому не хочешь иметь отношения?

...Ночь мы с Анатолием Петровичем скоротали, тесно прижавшись друг к другу. Я преодолела чувство брезгливости – собственно, мой вид тоже был далек от идеального, а одежда вымокла и пахла ничуть не лучше, чем у моего товарища по несчастью. Зато вдвоем не так холодно...

Анатолий Петрович больше не спрашивал, как и за что я оказалась в подвале, да и вряд ли я могла ответить что-то вразумительное. Поспать не удалось – всю ночь во дворе лаяли собаки, то и дело раздавался рев автомобильных двигателей, громкий хохот каких-то людей. Я всякий раз вздрагивала и открывала глаза, а Анатолий Петрович сонно поглаживал меня по голове и бормотал: «Ну-ну, успокойся...» Так делал отец, правда, давно, когда еще не пил так, как сейчас...

Утро ознаменовалось скрипом двери и криком:

– Слышь, красотка, выходи давай, приехал твой!

Кто – мой, я не сразу поняла, успев забыться беспокойным предутренним сном, но вскочила на ноги, решив, что речь о Максе. И, только оглядевшись по сторонам, вспомнила, где я и кто мог за мной приехать. Черт возьми, да ладно – пусть Костя, пусть хоть кто угодно, лишь бы выбраться, вырваться отсюда.

Это действительно был Костя. Он курил, стоя спиной к тому месту, откуда вывели меня, и по его напряженной позе я поняла, что он нервничает. Обернувшись на звук шагов, он отбросил окурок, кинулся ко мне и прижал к груди. Я не сопротивлялась, только почему-то подумала, что сейчас испачкаю его голубую джинсовую рубашку. Костя чуть отстранился, заглянул мне в лицо и спросил таким озабоченным тоном, что у меня сжалось сердце:

– Машенька, ты в порядке? Они не тронули тебя? – И когда я отрицательно покачала головой, он перевел дыхание, прижался губами к моим волосам и пробормотал что-то по-армянски.

– Ну все, ара, забирай телку, – раздался голос Гавроша, и я ощутила всем телом, как напрягся Костя. – Надо было сразу по-грамотному – и не пришлось бы девочке ночевать в дерьме.

– Ты повел себя как шакал, – процедил Костя. – Мужчины так не поступают.

– А ты по-доброму не захотел, ара. Зачем хорошего человека обидел да еще и отказался вернуть то, что должен?

– Не играешь – не садись, слыхал? А карточный долг – святое. Я взял свое – то, что выиграл, а этот ишак кинулся к тебе защиты искать. Ладно, пусть подавится своими бабками. Но ты смотри, Гаврош, насчет девушки я предупредил.

В ответ раздался только хохот – Гаврош демонстративно повернулся спиной и пошел в сторону дома, насвистывая. Нас же проводили до ворот, где ждали Костины охранники.

– Машенька, ты не бойся, больше никто тебя не тронет, – ласково уговаривал Костя, сидя в машине и осторожно прижимая меня к себе. – Сейчас домой приедем, отдохнешь, поспишь...

Я не совсем понимала, куда меня везут, что говорит сидящий рядом человек, что вообще происходит. Состояние шока не покинуло меня даже в тот момент, когда машина остановилась возле одноподъездной девятиэтажки в центре города, и Костя помог мне выйти. Я безропотно шла за ним, с трудом передвигая ноги и стараясь удержаться в сознании. Охранники открыли дверь ключом, вошли в квартиру первыми, и только потом Костя аккуратно, словно я стеклянная, ввел меня в просторную прихожую.

– Свободны, – бросил он охране, и те, словно по волшебству, испарились.

Мы остались вдвоем. Костя засуетился, провел меня в большую светлую комнату, обставленную белой кожаной мебелью, попытался усадить на диван, но я не дала, понимая, что испорчу обивку. Ноги вдруг отказались держать меня, и я опустилась на пол, неловко облокотившись спиной о подлокотник стоявшего рядом кресла.

– Машенька, да что же ты – на пол? – ужаснулся Костя, пытаясь поднять меня, но я уперлась и прохрипела:

– Джинсы... грязные...

– Что? – не сразу понял он, а потом, переведя взгляд с моего лица ниже, как будто только что заметил, в каком плачевном состоянии находится одежда. – А, это... Ерунда, Машенька, все такая ерунда по сравнению с тем, что ты жива-здорова – и со мной. Может, в ванную хочешь? Я сейчас, ты посиди минуточку, я быстро...

Он вышел из комнаты, и вскоре я услышала, как где-то зашумела вода. У меня не было сил встать, не хотелось разговаривать, думать о чем-то – хотелось лечь и уснуть, чтобы потом все произошедшее показалось лишь дурным сном. Вернулся Костя, помог подняться, проводил в огромную ванную, где наполнялась пеной большая белоснежная «ракушка», из стен которой били тугие водяные струи. Рядом на стуле лежали банный халат и полотенце.

– Не стесняйся, Машенька, я выйду, а ты тут полежи, отдохни, расслабься. А то, может, коньячку, а?

Я кивнула, и Костя тут же скрылся где-то в недрах квартиры. Сбросив грязные вещи на пол, я шагнула в пенящуюся бурлящую воду, опустилась в нее полностью, укрывшись пеной до самого подбородка. Почему-то в тот момент я совершенно не подумала, что нахожусь в квартире вдвоем с мужчиной и тот может воспользоваться ситуацией. Не знаю, о чем я думала, на что надеялась...

Костя постучал в дверь и вошел с подносом, на котором стояла широкая рюмка, на два пальца наполненная янтарной жидкостью, и пепельница с зажигалкой и пачкой сигарет. Рядом притулилось блюдце с каким-то тонко нарезанным мясом. Опустив поднос на край ванны, Костя сел прямо на белый коврик и проговорил мягко:

– Ты выпей, Машенька, это расслабляет. Тебе столько пришлось перенести...

Я взяла рюмку, покрутила и залпом выпила, не чувствуя запаха. Резкий вкус пожаром охватил рот, я зажмурилась и затрясла головой. Костя усмехнулся и протянул мне кусочек мяса:

– Съешь. Настоящий коньяк нужно бастурмой закусывать, а не лимоном.

Я послушно съела мясо и почувствовала, что отпускает. Теплая пузырящаяся вода и коньяк потихоньку подействовали, глаза стали закрываться, а тело охватила блаженная истома. Я откинулась на борт ванны и задремала.

Очнулась оттого, что замерзла – вода стала совсем холодной. Открыв глаза, я обнаружила, что Костя по-прежнему сидит на полу у ванны и о чем-то думает. Пена исчезла, и я моментально прикрылась руками, пытаясь сесть так, чтобы Костя видел как можно меньше. Только тут до меня дошло, где и с кем я нахожусь...

– Проснулась, Машенька? – встрепенулся Костя и тут же отвернулся: – Не бойся, я не смотрю. Я выйду сейчас, а ты делай, что нужно. Халат вот... – И он как-то слишком уж поспешно вышел, даже не оглянувшись. Честно сказать, мне стало обидно, что меня проигнорировали, и я почему-то улыбнулась этой мысли.

Приняв душ, я завернулась в большой халат и с полотенцем на голове вышла из ванны. Костя курил в кухне, стоя у окна. Я замерла на пороге, не зная, что говорить и что делать, как себя вести. Начала рассматривать обстановку кухни – этакая классическая, «деревенская» мебель из массива дуба, темно-коричневая, с решетчатыми дверками навесных шкафов. У стены – большой овальный стол и четыре стула, на столе – плетеная корзинка, в которой яблоки и фиолетовый крупный виноград, рядом – початая бутылка коньяка и пустая рюмка. Не моя – та осталась на подносе в ванной. Очень чистая кухня... интересно, у него домработница?

– Прости, я задумался, – произнес Костя, повернувшись, и я вздрогнула, погруженная в свои мысли. – Чайку? Или, может, покушаешь?

Я никак не могла разобраться, что происходит. Костю словно подменили – куда делся тот вальяжный пижон, который увивался вокруг меня столько времени? Когда, в какой момент ему на смену явился вот этот заботливый, обеспокоенный и мягкий человек с бархатными глазами и тихим голосом? Или это просто талантливая актерская игра, чтобы усыпить мою бдительность? Правда, какой смысл, когда мы вдвоем в квартире, он мужчина, и, стоит ему только захотеть, я вряд ли смогу долго сопротивляться, потому что физически он намного сильнее меня, это ж понятно.

Костя же, не дождавшись ответа, начал накрывать на стол. Я так и прилипла к косяку, завороженно наблюдая за тем, как порхают над столом его руки, расставляя тарелки, стаканы, выкладывая тонкий лаваш на плоское блюдо, нарезая мясо и что-то еще... Господи, неужели он такой – настоящий? Я чувствовала себя полной дурой...

Он усадил меня за стол, сам расположился напротив и начал наполнять мою тарелку едой. Все это время мы оба молчали, и я видела, что Костя тоже не совсем понимает, что происходит. Еда оказалась безумно вкусной, я даже не заметила, как съела все, и, только почувствовав легкую слабость, откинулась на спинку стула.

– Спасибо, я в жизни ничего подобного не пробовала.

– Тебе понравилось? – обрадованно спросил Костя, сразу отложив нож и вилку.

– Очень! – честно ответила я.

– Мне вдвойне приятно, потому что готовить я люблю.

Ого! Так он еще и кулинар... Однако...

– У тебя такое лицо, Машенька, словно я признался в чем-то неприличном, – заметил Костя, и я смутилась:

– Нет, что ты... просто я не думала... мне казалось...

– Тебе казалось, девочка, что вокруг меня вечно крутится штат прислуги? Я с трудом переношу чужих людей в своем доме. Мой дом – это место, где я хочу быть совершенно свободен, хочу жить так, как считаю нужным. А посторонние утомляют. Я все привык делать сам.

– Готовишь ты прекрасно, это я без лести тебе могу сказать.

– А это потому, что во все нужно душу вкладывать, – улыбнулся он, наливая чай. – Ты вот в свою работу вкладываешь душу?

– Конечно. Танец – это эмоции, если их нет – мне не поверят.

– Пригласи меня посмотреть как-нибудь, я очень хочу, – попросил он, и я неожиданно для себя согласилась. Благо ближайший турнир должен был состояться через неделю.

Самое удивительное заключалось в том, что я осталась у него до самого вечера – поспала, отдохнула. И ни разу за весь этот день Костя не то что руками – даже взглядом ко мне не прикоснулся. Он сам отвез меня домой, проводил до квартиры и даже не сделал попытки обнять или поцеловать. Просто сказал, что ждет моего звонка – и все. А я только ложась спать вспомнила, что за весь день не удосужилась позвонить Максиму. Но и он ведь тоже не особенно донимал меня звонками, правда?

Он приехал домой утром после дежурства, уставший, злой, с ввалившимися глазами. Не взглянув на меня, ушел в ванную, долго шумел там, потом с тем же непроницаемым выражением лица проследовал в спальню и лег, отвернувшись к стене. Я сварила кофе, приготовила гренки с беконом, как любил Максим, и позвала его завтракать, но он никак не отреагировал.

– Макс, ты не слышишь? Все остывает.

– Уйди, – процедил он, не поворачиваясь.

– Максим... в чем дело? – Меня обидел его тон – вместо того чтобы кинуться ко мне с порога и начать расспрашивать, что случилось, он строит из себя ревнивого мужа! Ни одного звонка на мобильный, ни единой эсэмэски – и я же должна чувствовать свою вину за что-то?

– В чем дело?! – Макса подбросило на кровати, он сел и зло уставился мне в лицо. – Это я хочу спросить, в чем дело! Где ты шлялась всю ночь и весь день, а?!

– Шлялась?! Да ты бы хоть позвонил!

– А зачем? Я заехал домой позавчера, ты же сказала, что с тренировки вернешься около семи, – ну, и где ты была? Я поехал в клуб – Иван сказал, что ты ушла сразу, как только вы закончили. Было одиннадцать часов – где тебя носило? Со своим поклонничком в кабаке зависла?

Никогда прежде мне не хотелось ударить Максима по лицу, а сейчас вот просто ладонь заныла от желания, но я сдержалась – в конце концов, он не знал, что я оказалась в том подвале. Но слова о Косте, брошенные таким презрительным тоном, почему-то больно меня задели.

– Я не была с ним. Я была совершенно в другом месте, и, если бы ты не орал сейчас, а выслушал, я рассказала бы, где именно.

– Мне неинтересно, в какое место возил тебя этот жеребец!

– Максим! Опомнись, ну, что ты такое говоришь, а? Костя тут совсем...

– Ах, он уже Костя?! Так, может, мне уйти, а?

Я вдруг заплакала. Никогда не думала, что Максим может быть таким непримиримым, глухим и не желающим ничего понимать. Ведь я могла не вернуться – просто не вернуться, если бы как раз Костя не захотел помочь мне – а ведь мог не захотеть после того разговора и сцены с брошенными в грязь цветами. Вот Максим точно не захотел бы...

Мои слезы всегда действовали на Нестерова отрезвляюще – вообще-то, плачу я крайне редко, но Макс совершенно не выносит этого, теряется и делается похож на большого беспомощного ребенка. Вот и сейчас он сразу замолчал, встал с постели и обнял меня за плечи.

– Ну, все-все, хватит... прости, я не хотел. Просто ты пойми – я волновался, а позвонить не мог...

– Почему? – прорыдала я, уткнувшись лицом в его грудь, и он вздохнул:

– Я боялся узнать, что ты на самом деле с ним.

Мужики странные существа, ей-богу. Он узнать боялся! А не испугался бы потом в морг на опознание идти в случае чего?

– Максим... я тебе клянусь – я была не у него, – начала я и осеклась, поняв, что говорю неправду. Ведь весь вчерашний день провела в Костиной квартире, и там мне было почему-то удивительно хорошо.

– Мария, остановись. Давай не будем выяснять ничего, хорошо? Я сделаю вид, что не слышал, а ты – что не говорила.

Нестеров мягко отстранил меня и ушел в кухню, я же опустилась на пуфик возле трюмо и обхватила голову руками. Что происходит? Что происходит вокруг меня, как, почему, за что? Максим не верит мне, и если разобраться, то не верит по делу. Но почему же я-то не могу признаться, где и с кем была? Неужели... нет, этого не может быть, ведь не могла же я проникнуться за один день к Косте каким-то новым чувством? Нет, нет! Это просто благодарность за помощь – не более. Да и вообще – я не попала бы в тот подвал, если бы не Костя – так что нечего!

– Ты не будешь завтракать со мной? – раздалось из кухни, и я стряхнула с себя оцепенение. Максим старательно делал вид, что ничего не произошло...

Я так и не рассказала ему о своих злоключениях, а он больше не возвращался к этой теме.

– Мария, елки-моталки, ну сколько ждать, а? – Иван раздраженно повернулся ко мне от зеркала, перед которым наносил на лицо и грудь автозагар.

– Кофр возьми, – буркнула я, сбрасывая с плеча на протянутую руку тяжелый кофр с платьями. – Зарегистрировался?

– Нет, блин, твоего указания ждал! – привычно огрызнулся партнер – подобный диалог происходил между нами постоянно на протяжении почти двадцати лет, и никакой агрессии, никакой злобы в нем не было – рабочая ситуация.

– Молодец.

Я начала раздеваться, сменила джинсы и футболку на спортивный костюм и теплые гетры, вытряхнула из кофра туфли и вопросительно посмотрела на Ивана.

– Стандарт первый.

Понятно, значит, начинаем с европейской программы.

Я нервничала – совершенно очевидно нервничала, впервые, наверное, за многие годы. Казалось бы – ну что такого, обычный конкурс. Да, первенство региона, да, судьи международной категории, да, лучшие пары. Но разве я здесь впервые? Разве это не я в прошлом году стояла вместе с Иваном на высшей ступени? Разве я не помню этого пьянящего ощущения от победы, от восхищенных взглядов? Помню прекрасно – так в чем причина нервозного состояния?

Все просто... Подходя к Дворцу спорта, я увидела машину Кости и его самого в сопровождении троих охранников. Справедливости ради надо сказать, что я не позвонила ему, хоть и обещала, но он запомнил число и приехал, как и собирался. Меня он не заметил – а может, просто не узнал, ибо яркий вызывающий макияж, приклеенные ресницы, гладкая прическа и бронзовый автозагар делали меня совершенно другой. И вот теперь мысль о том, что Костя сидит где-то в большом зале Дворца спорта и будет смотреть на меня, почему-то заставляла волноваться. Возможно, мне хотелось выглядеть еще лучше, танцевать еще увереннее, чем всегда, – словом, не упасть лицом в грязь. Партнер почувствовал мое настроение, на разминке отвел в угол и развернул к себе лицом:

– Ты чего, красотуля? Напряженная какая-то.

– Н-нет, ничего, все в порядке, – с запинкой протянула я. – Просто что-то мандраж... – и осеклась, увидев за столиком напротив того места, где мы только что разминали румбу, Костю и его охрану. В процессе разминки я не обращала внимания на зрителей – как, собственно, и во время соревнований, но сейчас Костино лицо почему-то взбудоражило меня еще сильнее.

– Мария, не узнаю я тебя в последнее время, – говорил меж тем Иван. – Ты рассеянная какая-то, опаздываешь постоянно, нервничаешь – что происходит? С Максом проблемы?

– Что? А... нет, какие проблемы, что ты... Просто... конец сезона, устала, наверное.

– Ну, так сделай над собой усилие, соберись. Остался последний турнир – и месяц отдыха нам обеспечен.

– Да, Вань, ты не волнуйся, я сейчас, – пробормотала я, чувствуя вину перед партнером, которому приходится терпеть все мои причуды. – Я сейчас переоденусь – и сразу поймаю настроение, все сделаем красиво, вот увидишь!

Еще бы... от этого «сделаем красиво» сейчас зависела моя репутация прекрасной танцовщицы и чемпионки региона по десяти танцам. Ну, и было еще кое-что, разумеется. Вернее – кое-кто...

Европейскую программу в одной четвертой мы оттанцевали так, что ни у кого не возникло сомнений: нас нужно пропустить в следующий тур, хотя латиноамериканская программа еще не началась, а в зачет идут обе. Но я ощутила вдруг такую легкость и кураж, что даже привычный ко всему Иван смотрел с удивлением – я летела над паркетом, почти не касаясь ногами, а уж в танго выдала такую страсть, что сорвала бурные овации на поклоне.

Тяжело дыша, мы шли в раздевалку после пятого танца, квикстепа, и Иван, обняв меня за плечи, поинтересовался:

– Это что же сегодня с нами творится, девушка? Я просто обалдел...

– Вань, ты не спрашивай, ладно? Просто танцуй – и все.

– Ну, как скажешь, – улыбнулся он.

В латине, танцуя румбу, мы оказались как раз перед столиком Кости, и все самые красивые и сложные элементы исполняли там. Он наконец узнал меня, и его лицо озарила такая счастливая и искренняя улыбка, что мне стало слегка не по себе – ведь это же не для него я так стараюсь. Когда с последним аккордом музыки Ванька опустил меня в шпагате на паркет, Костя даже привстал со стула. А уж что творилось с ним на пасодобле – и говорить нечего. Этот танец был намного ближе ему по темпераменту, страстные движения и четкий ритм захватили, и Костя напряженно следил за тем, как мы выдаем зрителям свою историю – историю тореадора и его плаща. Мое черно-красное платье здесь смотрелось идеально – юбка с длинным «хвостом» взлетала, обнажая красную подкладку и создавая именно тот самый образ – плаща, которым тореро привлекает внимание разъяренного быка. Костя не отводил взгляда, кажется, даже не дышал, а я поймала себя на том, что впервые за долгие годы конкурсов и соревнований обращаю внимание на то, как ведет себя кто-то из зрителей, и при этом ухитряюсь не выйти из ритма и музыки и не сбить шагов.

Разумеется, в полуфинал мы попали, как потом и в финал – ожидаемо, если учесть мое состояние и пойманный кураж.

– Ну, Мария, если сейчас не развалимся, то первыми станем однозначно, – констатировал Иван, увидев список финалистов. – Идем-ка перекусим – время есть.

Он почти силой уволок меня в кафе, расположенное на третьем этаже Дворца спорта, усадил за столик у большого окна и принес зеленый чай, какой-то салат и вроде даже что-то горячее – я не заметила, что именно, не до еды мне было в тот момент. Собственно, так всегда бывало после тяжелой нагрузки и нервного напряжения, и Иван, знавший меня с малолетства, прекрасно умел справляться – кормил насильно.

– Так и не расскажешь, с чего тебя так прет сегодня? – снова поинтересовался мой дотошный партнер, отпивая из стакана яблочный сок.

Я поморщилась – иной раз Ванька мог достать...

– Тебе-то что? Танцуй и не привязывайся, прет – и хорошо. Было бы хуже, если бы не перло, как тогда в Омске, помнишь?

Иван рассмеялся. Поездка в Омск на крупный турнир выдалась, прямо скажем... Незадолго до отъезда я переболела жуткой ангиной, только-только приступила к тренировкам, а Ванька настаивал: мол, турнир рейтинговый, очки и все такое, словом, нужно собраться и двигать. За три часа до поезда мой папенька напился до совершенно невменяемого состояния и попал в вытрезвитель, откуда мне пришлось забирать его, а потом на такси мчаться на вокзал, где изводился на перроне мой партнер. Всю дорогу он подробно информировал меня, какую травму я нанесла ее потрепанной нервной системе, и я, устав слушать, послала его незатейливо, после чего мы не разговаривали до самого Омска. Там у меня неожиданно поднялась температура, и танцевать я вышла, приняв изрядную дозу аспирина. Разумеется, с ватными ногами и плохо слушающимся телом шансов у нас не было. Вместо ожидаемых очков Иван привез домой совершенно больную партнершу, и в результате мы с ним выпали из графика турниров почти на месяц. Так что сейчас вопросы Ивана по поводу моего повышенно бодрого состояния были слегка неуместны.

...Мы уже практически закончили танцевать медленный фокстрот в финале, когда я почувствовала, что каблук у правой туфли как-то странно подворачивается. Сойдя с паркета, я обнаружила, что он сломан. Хорошо, что вторая пара туфель была прямо под стулом, совсем недалеко от площадки. Иван поднял руку, давая понять судьям и ведущему, что у нас заминка, а я наскоро переобулась и выбежала к нему. Дали музыку, мы начали квикстеп, и вдруг во время исполнения прыжковой дорожки я, приземляясь на паркет, наступила на каблуки и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Иван на скорости не успел отреагировать и начал падать на меня, но в последний момент сумел сгруппироваться и упасть не сверху, а рядом, а я с высоты всего роста ударилась затылком о паркет.

Очнулась только в раздевалке. Я лежала на полу, около меня суетился врач, стояли расстроенный Иван и наш тренер, а позади них я увидела Костю, крутящего в руках мои туфли. Заметив, что я открыла глаза, он негромко сказал что-то охранникам, и те в две минуты очистили раздевалку от посторонних, не обращая внимания на протесты. Костя сел на корточки рядом со мной и, демонстрируя разрезанный пополам супинатор, тихо спросил:

– Думаешь на кого-то?

Я не сразу поняла вопрос – что я должна думать, на кого, о чем он вообще? Попыталась сесть, но он не дал:

– Осторожно, не шевелись. Врач сказал – смещение шейного позвонка, сейчас мои ребята приедут, в больницу тебя повезу. Так ты не ответила – думаешь на кого?

Его слова произвели на меня впечатление разорвавшейся бомбы – смещение позвонка?! У меня?! Это значит, что закончить турнир мы не сможем, прощай, первое место... Слезы полились из глаз, сразу поплыла тушь, защипало еще сильнее, я попыталась поднять руку – и резкая боль в спине убедила меня в том, что все не во сне.

– Что? – устремился ко мне вставший было на ноги Костя.

– Ресницы... – прорыдала я. – Ресницы... оторви...

– Не понял... – растерянно протянул он.

– Сними ресницы, они накладные, глаза щиплет...

Дрожащей почему-то рукой Костя потянулся ко мне и осторожно отклеил ресницы, достал из кармана белоснежный платок и промокнул слезы. Легче не стало, надо бы умыться, но как, если даже руку не могу поднять...

В это время в раздевалку вошел высокий мужчина с чемоданчиком, а с ним – снова Костины охранники с парой носилок и деревянным щитом.

– Здравствуй, Митя, – поприветствовал мужчину Костя. – Ну что – берем девочку?

– Что с девочкой, я не понял? – Мужчина присел около меня, пощупал пульс, достал из чемоданчика небольшую иглу и несколько раз провел по кончикам моих пальцев, по рукам от запястья к локтю, по плечам. – Чувствительность есть как будто. Болит?

– Да...

– Обстоятельства травмы мне кто-нибудь пояснит?

– Супинаторы у туфель ей кто-то подрезал, она на скорости с прыжка на каблуки пришла и упала с высоты своего роста, – буркнул возникший за спиной Костиного охранника Иван. – Узнаю кто – порву!

– Тихо! – осек его Костя. – Волкодав нашелся. Без тебя разберутся, – и обратился к внимательно слушавшему доктору: – Местный врач сказал, что похоже на смещение шейного позвонка.

– Похоже, – кивнул тот. – Но без рентгена я сказать не могу. А вообще, судя по всему, девочке повезло – могла и позвоночник сломать. А если смещение – то месяц в корсете, потом легкие нагрузки – и через полгодика можно снова...

Полгода! Услышав эту дату, я едва не в голос разрыдалась – это же все, это такой шаг назад, что потом в жизни не догнать ушедших вперед конкурентов! А в августе – Штутгарт, потом Вена и Блэкпулл!

– Не реви, – мрачно проговорил Иван, лицо которого выражало вселенскую скорбь. – Ничего страшного, как сможешь – начнем потихоньку...

– Не начнете! – решительно отрезал Костя. – Пока врач не разрешит – ничего не начнете!

– Да кто вы такой, в конце концов? Что вы тут распоряжаетесь, как будто она ваша жена? – возмутился Ванька и наткнулся на жесткий взгляд карих глаз.

– Решит – и будет жена. А тебе я все объяснил, можешь гулять пока.

Только жуткая боль в руках и спине не дала мне возможности выразить свое негодование, да еще слезы, залившие все лицо. С одной стороны, я понимала, что Костя прав: если я физически не смогу – то зачем изнурять себя тренировками, которые все равно не принесут результата? Но с другой... он действительно ведет себя так, словно я принадлежу ему.

– Так, все, давайте девушку на носилки – и в машину, – распорядился врач, вставая. – Укольчик сделаю, чтоб не так болело, – обратился он ко мне и вынул из чемоданчика шприц и ампулу.

Укола я почти не почувствовала, зато когда Костины охранники начали перекладывать меня с пола на носилки, все тело пронзила острая боль. Я закусила губу и зажмурилась.

Когда меня выносили из раздевалки, я услышала, как в толпе танцоров, заполнившей коридор, кто-то произнес:

– Ну вот, спеклась Лащенко.

В ответ что-то рявкнул Иван, ему ответили, слово за слово – завязалась перепалка, но я уже не разбирала, кто и что орет, в голове засела только эта фраза. Мне показалось, будто я узнала голос, и принадлежал он Наташке Красовской, которая полгода назад неожиданно позвонила Ивану и предложила встать в пару с ней. Обещала взамен спонсорскую помощь в поездках и семинарских занятиях, однако мой партнер только посмеялся и заявил, что танцевать с ней он станет только при условии, что я выйду замуж и рожу пятерых детей и мне некогда будет тренироваться. Возможно, теперь все изменится...

Костин врач приехал на микроавтобусе, оборудованном как машина «Скорой помощи», только без красных крестов по бокам. Носилки поставили туда, Костя забрался следом, и я спросила:

– Ты что же – со мной поедешь? Зачем?

– Я хочу убедиться, что с тобой все будет в порядке.

– Меня ведь в больницу везут, там мой друг работает...

– Тебя не повезут в обычную больницу, – отрезал он решительно. – Не хватало еще.

– А... куда?

– У Мити частная клиника, он отличный хирург, так что я ему доверяю. И прошу тебя – не говори ничего, доверься мне, пожалуйста. Я не хочу тебе плохого. – Он осторожно погладил мои пальцы. – Ты ведь знаешь, что я все для тебя сделаю.

– Позвони Максиму, он будет волноваться, – попросила я, понимая, что никуда он не позвонит, и не ошиблась:

– Нет. Потом сама позвонишь, если захочешь. А сейчас, пожалуйста, полежи спокойно. С тобой все будет в порядке, поверь мне. Я не стану тебя насильно удерживать, Мария. Я все понимаю и подожду, пока ты сама захочешь остаться.

Если бы у меня были силы смеяться, я непременно сделала бы это, потому что никак не могла представить ситуацию, при которой сама захотела бы остаться с этим человеком. Мы настолько разные, как могут разниться огонь и вода, и не знаю, что должно произойти, чтобы мы были вместе.

Максиму я позвонила, лежа на вытяжении в небольшой палате маленькой чистой частной клиники где-то за городом. Телефон мне оставили, и я, превозмогая жуткую боль, кое-как донесла трубку до уха. Макс ответил раздраженно:

– У тебя срочно что-то? А то мне нужно к больному.

– Прости... я на минутку... Словом, я в больнице, Макс, ты не волнуйся...

– Что?! – сразу стал озабоченным голос Максима. – В какой больнице, что с тобой?

– В частной, за городом... у меня смещение шейного позвонка, положили на вытяжку...

– Мария, что происходит? – загремел мой любимый мужчина. – Как ты в частную клинику попала, что за травма вообще?!

– Это долго рассказывать... – уклонилась я. – Ты приезжай ко мне, когда сможешь, и поговорим.

Максим пообещал приехать после дежурства, то есть не раньше, чем к завтрашнему обеду, но и это хорошо – мне будет легче, когда я его увижу, он посмотрит, что со мной, может, все и не так страшно, как говорит доктор Митя.

...Макс прорвался ко мне – в буквальном смысле прорвался через охрану внизу – только к обеду воскресенья. Нервный и всклокоченный, он сразу прекратил злиться, едва глянув в мою сторону. Видимо, выглядела я на самом деле по-сиротски в чужой ночной рубашке, в плотно обхватившем шею и голову шлеме, к которому был прикреплен груз, заставлявший позвонок встать на место.

– Мария... Господи, что произошло? – озабоченно выдохнул Максим, осмотрев конструкцию и поняв серьезность положения.

Я вкратце рассказала, что случилось, но он поморщился:

– Слушай, неужели ты всерьез думаешь, что тебе кто-то подрезал супинаторы? Ну ведь бред же, Мария, просто бред!

– Бред?! А то, что я лежу тут в этой фигне и руками едва владею – это не бред? Ты мне не веришь?

Он промолчал. Не верит... Значит, не верит, думает, что я скрываю что-то... Господи, ведь я так потеряю его, просто потеряю – и все! Как мне доказать ему, чем?

– Максим... позвони Ивану, он тебе расскажет.

– Я тебе Шерлок Холмс, что ли? Я вот вижу факт тяжелой травмы, пусть не опасной для жизни, но тяжелой. И мне неважно, где и как ты ее получила, важно, как тебя лечить. Кстати, как ты очутилась в этом санатории тюремного типа? Тут ведь охрана чуть не на каждом метре? – поинтересовался он, поправив одеяло, сползшее с моих ног.

Я только вздохнула. Если сейчас скажу о Косте – будет новый взрыв. Я раньше не подозревала, что Максим может быть таким ревнивым и злобным. Хотя... наверное, любой мужчина не был бы в восторге, если бы его женщину обхаживал кто-то еще – пусть даже она на это не реагирует положительно. А я? Как, собственно, я реагирую на это, а? Ведь могла твердо заявить: везите меня обычной «Скорой» в городскую больницу – и все. Но я же промолчала – значит, в душе одобрила... Черт... Ну почему я никак не научусь жить, не копаясь в себе, не выискивая противоречий, не рефлексируя? Почему мне нужно усложнять все? Процесс самокопания увлекал меня еще с детства, я всегда искала в себе причины каких-то неудач или успехов, каких-то чужих реакций на мои слова или поступки. Возможно, это следствие того, что на подруг времени не было, а в клубе ни с кем особо задушевно не дружила. Зато любила вести всякие дневники, тетрадочки, куда записывала свои и чужие мысли, цитаты, стихи. Вот там я была настоящая... Мне иной раз очень хотелось показать эти тетради Максиму, но я никак не решалась – а вдруг не поймет. Посмеется, осудит? Его реакция была важна мне, я боялась выглядеть в глазах любимого глупой или наивной. Хотя, возможно, если бы он прочитал это все, то ему было бы намного легче общаться со мной, понять и принять.

Максим приезжал ко мне каждый вечер после работы – именно в этом месяце ему предложили наконец режим работы с двумя дежурствами в неделю, а не полтора суток через сутки, как раньше. Свободного времени у него не оставалось, а он ведь хотел поступать в аспирантуру. Моя травма поставила крест на этом желании, во всяком случае, в текущем году. Я, правда, настаивала, чтобы Макс подал документы, но он решительно заявил, что не сможет думать об экзаменах, когда я лежу здесь совершенно одна.

Одна... Разумеется, Костя приезжал каждый день с утра, едва только я успевала открыть глаза. Его букетами было завалено все отделение – я договорилась с медсестрами, и те забирали ароматные веники сразу после отъезда моего ухажера. Меньше всего мне хотелось, чтобы Максим, приезжая вечером, натыкался на следы Костиного пребывания возле меня.

Несколько раз я честно пыталась серьезно поговорить с Костей, объяснить, что ничего не может быть и не будет – но он всегда, мягко улыбаясь, переводил разговор на другую тему. Мне казалось, что я разговариваю со стеной, со стулом, со стойкой капельницы – с чем угодно, только не с сидящим рядом со мной живым мужчиной...

Дела шли на поправку, мне разрешили сперва сидеть, потом вставать и ходить по палате, а затем и по двору. Кончался июнь, стояла нестерпимая духота, отцветала сирень, и ее запах заполнял воздух вокруг. В аккуратном больничном дворике все было засажено кустами с бледно-фиолетовыми гроздьями, под ними уютно мостились лавочки, вдоль которых я прокладывала свой ежедневный маршрут. От одной к другой, как переход с привалами... С ногами все было в порядке, но вот левая рука плохо слушалась, ночами болела, а стоило мне уснуть на левом боку, как потом, проснувшись, приходилась разминать и растирать онемевшую конечность от кончиков пальцев до плеча. Это беспокоило не только меня, но и доктора, и Максима, и, разумеется, Костю, который приставал к Дмитрию Сергеевичу едва ли не с кинжалом, требуя показать меня кому-то еще. Но приехавший на консультацию старенький профессор-невролог, осмотрев меня, заявил, что это временное явление, пройдет, беспокоиться не стоит – и от меня все отстали. Меня же в этой ситуации очень расстраивало и настораживало другое...

Иван не приезжал ко мне и не звонил. Это нонсенс – чтобы Ванька, мой партнер с семилетнего возраста, мой неизменный друг и помощник, вдруг взял и ни разу не позвонил, не заехал, не узнал, как я и что со мной. Пару раз я пробовала набрать ему сама, но натыкалась на автоматический голос в трубке «Абонент временно недоступен». Мне почему-то показалось, что я знаю причину. Наверняка за это время Красовская успела обработать моего партнера, наобещать с три короба, а Иван мог согласиться. С одной стороны, его можно понять – неизвестно, когда я смогу начать тренироваться, что ж ему теперь – сидеть и ждать? Но с другой... я бы так не поступила.

После выписки я оказалась дома одна – ну, практически одна, потому что Максим, как водится в летнее время, заменял ушедших в отпуск коллег и приходил только переночевать пару-тройку раз в неделю. Деваться мне было совершенно некуда, и я начала осваивать Всемирную паутину. Раньше на это просто не хватало времени – я знала, на какой сайт зайти, чтобы посмотреть результаты турнира и собственный рейтинг, все остальное же проходило мимо меня. Теперь же, блуждая по разным сайтам, я находила массу интересных вещей. И однажды решилась на первую в своей жизни интернет-страничку. Я завела себе «Живой Журнал», выбрав ник red_dancer. О чем писать – как-то не думала, а потому начала выкладывать туда стихи – любимых Ахматову и Гумилева, и свои – иногда на меня находило, и я немного рифмовала. Показать это кому-то стеснялась, а вот там, в Сети, нашла даже поклонников.

Иван все-таки объявился. Приехал ко мне домой через две недели после моей выписки, вел себя странно, выглядел напряженным и нервным. Чашка, из которой он пил чай, сидя в моей маленькой кухне, то и дело подрагивала, рискуя вообще упасть и расколоться, а зажигалка не слушалась и не давала спокойно прикурить сигарету. Я никогда прежде не видела, чтобы у Вани так тряслись руки.

– Что с тобой?

– Со мной? А... нет, ничего, устал просто...

– Устал? – Странно: пять минут назад он сказал, что не тренировался все это время, а тут вдруг – «устал».

– Ну да, да – устал, что тут такого? – раздраженно бросил Иван, прикуривая новую сигарету.

– А почему орешь?

– Не ору...

– Ваня... мы никогда не врали друг другу. С детства не врали – помнишь? Так что происходит, а? – Я опустилась на корточки перед стулом, на котором Ванька сидел, и заглянула в лицо снизу вверх.

– Мария... в общем... я не знаю, как сказать, но... словом... Мы должны расстаться.

– Что?!

– Ты слышала... я не могу танцевать с тобой, понимаешь?

– Ваня... если это из-за травмы, то ведь уже все... я хоть завтра... – залепетала я, ненавидя себя за дрожащий голос, в котором явственно слышались слезы, за попытку оправдаться, за желание уговорить, убедить партнера не бросать меня.

– Ты – да, хоть завтра. А я вот – уже и сегодня не могу. Прости, Мария – не могу. Жизнь дороже.

С этими словами он аккуратно отстранил меня и вышел в коридор, но я догнала, развернула к себе лицом и выкрикнула:

– Ты не уйдешь, пока не объяснишься! Понял?! Никуда не пойдешь – пока не скажешь, что все это значит!

Он попытался оттолкнуть меня, но я держала за отвороты джинсовой ветровки так крепко, словно от того, удержу ли, зависела моя жизнь. Собственно, зависела, наверное, – потому что как жить дальше, не танцуя? Я ничего больше не умею – и не хочу уметь, вот что главное.

– Мария, я тебя прошу – давай без сцен! Я ведь мог просто вообще пропасть – ты и не знала бы, но я ж пришел – так давай как люди...

– Если как люди – то скажи причину!

Иван помолчал, словно взвешивая что-то, а потом, вздохнув, тихо сказал:

– Я боюсь этого твоего... который с цветами.

– Что?! Да ты спятил! Какого – «моего»?

– Этого Костю – или как там? – Ванька задрал рукав ветровки и продемонстрировал мне несколько круглых отметин от запястья до локтя. – Видишь?

– Что это? – не поняла я, рассматривая странные отметины.

– Сигареты.

– В смысле...

– В том самом смысле – усмехнулся мой партнер. – Это твой Костя решил удостовериться, не я ли туфли твои отреставрировал.

– Погоди... это что же – он?! Он – тебя?! – Я не могла поверить ни своим глазам, ни словам Ивана – неужели Костя мог... Господи, бред...

Иван скривил смазливую физиономию, за которую его так любили и клиентки постарше, и мамы его маленьких воспитанников:

– Он, он, не сомневайся. Я на какой-то хате просидел три дня, как в плохом кино прямо – на полу в ванной. Это еще с лица синева сошла, был как Квазимодо...

Мне стало плохо. Я и представить не могла, что Костя начнет «расследовать» случившееся со мной, подозревать Ивана – да по какому праву? Чего ради, кто его просил?!

Отпустив Ивана, я кинулась в комнату, заметалась, ища джинсы и футболку, наскоро оделась и, оставив изумленного партнера в коридоре, выскочила из квартиры.

– Мария, стой! – понеслось мне вслед, но я только крикнула, чтобы он захлопнул дверь, а сама уже нетерпеливо нажимала кнопку лифта.

Такси я поймала сразу, назвала адрес Костиной квартиры и, вся дрожа от нетерпения и злости, принялась обдумывать, как вести себя. Я понимала, что ввалиться в квартиру и врезать по лицу ее хозяину, да еще темпераментному Косте – слегка опрометчиво, орать и выяснять отношения – тоже, но и оставлять это безнаказанным не хотелось.

Он открыл мне сам, и я оторопела: на Косте был ослепительно-белый костюм и галстук-бабочка, а сам он благоухал туалетной водой и явно куда-то собирался. Увидев меня, Костя слегка отступил назад, удивленный и растерянный, но тут же к нему вернулась его обычная ухмылка, лицо засветилось, и началось:

– Мария, девочка, какой сюрприз, красавица! Вай, порадовала! Не ждал, не ждал, проходи!

– Так, слушай сюда! – Я перешагнула порог, захлопнула дверь и пальцем уцепилась за петлю пиджака. – Кто просил тебя вмешиваться в мои дела? Я просила? Нет? Так какого черта...

– Тихо-тихо, осторожнее! – Он аккуратно взял меня за руку, чуть сжал запястье, но это оказалось так больно, что я невольно ойкнула и отпустила петлю. – Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты устроил разборки с моим партнером?!

Костя нахмурил лоб, точно припоминая что-то, а потом рассмеялся:

– Вай, девочка, ты меня спутала совсем! Какие разборки, так – поговорили о жизни.

– О чьей? О моей?! Когда ты уяснишь, что я никогда, слышишь меня, никогда не буду с тобой?! – зашипела я. – Уясни это, Костя, и избавишься от множества проблем! Я очень благодарна тебе за врача и больницу – но хватит! Понимаешь – хва-тит!

Глаза Кости стали злыми. Я видела, каким усилием воли он сдерживает рвущуюся наружу злобу, как старается подавить в себе желание заорать, а может, и ударить меня.

– Я понял тебя. Позволь мне самому решить проблему с твоим партнером – хорошо? Даю слово – ничего не сделаю, поговорю по-хорошему.

Я не очень верила его слову – сколько раз он давал его мне в отношении Максима, и все продолжалось, но выбора не было.

– Мария... раз уж ты пришла сама – может, составишь мне компанию? – неожиданно совсем другим тоном попросил Костя, сбив меня с толку.

– Но я...

– Я прошу – не отказывайся. Это ненадолго, тут совсем рядом.

– А...

– Все, решено, едем.

Вот так – раз-два, едем, тут недалеко.

Повез он меня... в художественную галерею. Я, прочитав вывеску, просто оторопела. Мне почему-то казалось, что Костя совершенно не образован, ничего не читает и абсолютно не смыслит ни в каком виде искусства. Не хочу сказать, что считаю себя великим экспертом, но все же факультет педагогики танца я окончила, и там было много разных предметов, так что я могла поддержать беседу на тему живописи, но Костя...

Он меня удивил. В галерее проходила выставка местной художницы – очень красивые, живые пейзажи, настолько реалистичные, что захватывало дух. Костя со знанием дела употреблял специфические термины, разговаривал с пожилым искусствоведом о композиции, о перспективе, об игре красок и о жанровости современной живописи. Я почувствовала себя одураченной и почему-то расстроилась. Мне было бы легче считать Костю «новым русским» (хм... а ведь нет понятия «новые армяне») и относиться к нему с долей брезгливости, чем принять вот этот образ разбирающегося в искусстве человека.

Костя, заметив перемену в моем настроении, незаметно для всех отвел меня в угол и спросил тихо:

– Что-то не так? Тебе здесь не нравится?

– Нет, что ты... просто...

Он вдруг рассмеялся, демонстрируя идеальные белые зубы:

– Я понял! Ты думаешь, что я пыль в глаза пускаю? Ну, что ты, девочка! У меня диплом искусствоведа, я в Москве учился.

«Ага, учился ты... Наверняка папа на торговле цветами такие бабки делал, что диплом тебе купил – и даже красный, не удивлюсь!»

Откуда во мне появилось столько желчи по отношению к Косте, я не понимала, но справилась с собой и улыбнулась:

– Надо же...

Внезапно в зал вошли трое мужчин и прямиком направились к нам с Костей. Тот сразу стал серьезным, подобрался, взгляд сделался жестким. По озабоченным лицам подошедших я поняла, что произошло нечто неприятное. Старший из них заговорил по-армянски, Костя ответил, потом повернулся ко мне и проговорил как ни в чем не бывало:

– Знакомься, Мария, это мой брат Артур.

Высокий, хорошо сложенный Артур чуть склонил голову, улыбнулся:

– Слышал много, приятно познакомиться.

– Взаимно, – пробормотала я, опустив глаза – слишком уж пристально он меня разглядывал, будто корову на базаре.

– Так что, Костя? Может, и девочку возьмем, лишней не будет? – произнес Артур, обращаясь к брату.

Костя пару секунд подумал, потом решительно взял меня под руку и повел к выходу:

– Ты прав. Поедем вместе.

– Но я... – начала я было высвобождать свою руку из Костиной, но он чуть сжал локоть:

– Мария, это ненадолго. Пару часов отдохнешь с нами в ресторане, посидишь, покушаешь – и отвезу тебя домой в целости и сохранности. Слово даю.

Для ресторана я была совершенно не одета – джинсы, свободная туника и легкие босоножки на каблуке, но Костю это, похоже, не смущало. Мы вышли из галереи, и тут же у крыльца оказался черный «Мерседес». Костя галантно открыл дверку, помог мне сесть и сам устроился рядом. Артур сел рядом с водителем, а двое остальных – в подъехавшую следом «Ауди».

– Поехали, Гурген, – Костя коснулся плеча водителя, и машина рванула с места, сразу набирая скорость. – Аккуратнее! Нам только проблем с «гайцами» не хватает – и так все красиво уже, – буркнул Костя и повернулся ко мне: – Тебе вроде понравилось, как я готовлю? Так сейчас ты увидишь, как это делают настоящие повара.

Меня охватило вдруг странное предчувствие надвигающейся беды. Не знаю почему, но по спине побежал холодок, стало трудно дышать, а кончики пальцев онемели.

– Мария... сейчас я тебя познакомлю с одним фра... человеком, – быстро поправился Костя, поймав на лету жаргонное словечко. – Ты с ним просто поговори, пообщайся – хорошо?

– Зачем?

– Ты мне помоги немного, ладно? У меня... дела с ним, хочу, чтобы доверие возникло между нами. А ты красивая умная девочка, с тобой интересно разговаривать – мужчины таких любят.

На переднем сиденье напряженно задышал Артур, повисла пауза. Я не могла взять в толк, чего конкретно хочет от меня Костя. А он уговаривал вкрадчивым голосом:

– Мария, я мамой нашей клянусь – ничего опасного не будет, мы рядом постоянно, и я, и Артур, и ребята тоже. Ты просто сделай так, чтобы он заинтересовался...

– Ты что?! Я тебе не шлюха с трассы! – Я отпрыгнула к дверке и взялась за ручку. – Не приближайся! Я выпрыгну! – Но Костя ловким движением перехватил меня за вторую руку и рванул на себя, крепко обняв и впиваясь в рот поцелуем.

– Ох... – оторвавшись, проговорил он. – Прости, не удержался... Ка-акая девочка... Ты прости, Мария, пошутил я. Проверить хотел...

– Проверил? – вытирая губы тыльной стороной ладони, зло спросила я. – Выпусти меня отсюда.

– Все-все, моя красавица, уже приехали. Ты верь мне – я на самом деле пошутил. Человек будет, но ты ни при чем – я просто хочу, чтобы ты побыла со мной рядом. На удачу.

Ресторан оказался, разумеется, армянским – «Арарат». Как успел шепнуть мне на ухо Костя, Артур был в паях с хозяином, потому у братьев Кавалерьянц тут был отдельный кабинет. Там уже ждал накрытый стол, и Костя, усадив меня в угол, забрался следом, осторожно коснувшись рукой моей руки.

– Ты только не удивляйся ничему и молчи – хорошо? Ну, да зачем я говорю – ты умная девочка, сама поймешь.

Артур и двое парней сели вокруг стола, оставив свободным стул у стены. Артур потянулся к бутылке коньяка, Костя резанул его взглядом:

– Не смей! Дело сделаем – тогда.

Артур послушно отставил коньяк в сторону. Мне же Костя налил почти полную рюмку:

– Мария, это хороший коньяк.

Я взяла рюмку, покрутила в руке и залпом выпила коричнево-золотистую жидкость. Нет, все-таки дорогой коньяк кардинально отличается от магазинной «залипухи» – от той все тело идет мерзкими мурашками. А вот этот мягко прокатывается по горлу, не обжигая, а, скорее, лаская. И ощущение от него сказочное. Коньяк я любила – у меня всю жизнь низкое давление, я с трудом встаю по утрам, а после интенсивных тренировок могу упасть в обморок, и именно потому лет с двадцати в моей сумке всегда есть небольшая фляжка коньяка – именно на такой вот случай. Но такого я никогда не пробовала.

– Это настоящий армянский, – объяснял меж тем Костя, покручивая в руках бутылку. – Его привозят из Ани, специально для этого ресторана. Такого ты больше нигде в городе не попробуешь.

Лекция была прервана приходом гостя. В кабинет вошел худой мужчина в очках, кудрявый, как пудель. Дорогой костюм сидел на нем мешковато, руки суетливо ощупывали карманы, а в довершение неприятной картины он еще и нервно облизывал губы.

– Драссте, – промямлил он, замирая на пороге.

– И ты здравствуй, добрый человек. – Костя как-то подобрался, сделался жестче – словно не он только что вдохновенно рассказывал мне о коньяке из Ани. – Проходи, присаживайся.

Мужчина отодвинул свободный стул и сел.

– Налей гостю, Артур, – распорядился Костя, наполняя мою рюмку.

– А сами что же? – снова облизнувшись, поинтересовался гость, и Костя развел руками:

– Так пост у нас, никак спиртного нельзя.

– А-а, – кивнул тот. – Тогда вот с девочкой выпью. Тебя как зовут, красавица?

– Мария зовут ее, – опередил меня Костя, чуть сжав под столом руку. – Только сильно не рассчитывай – это моя девушка.

– Ну, извини, Костя-джан, не хотел обидеть, не знал. Позволь за знакомство выпить с твоей девушкой.

Я ничего не понимала. Костя ломал какую-то комедию, Артур явно мечтал выпить, но побаивался братского гнева, двое безымянных парней сидели, как изваяния. Опрокинув вторую рюмку, я почувствовала, что в голове зашумело. Надо бы съесть что-то, а то рухну...

Пока я выбирала, чем закусить, в руках гостя появилась колода карт.

– Ну что, Костя-джан? Отыграться дашь мне?

Костя задумчиво пожевывал веточку кинзы и улыбался:

– А что это ты, Влад, свою колоду принес? Не знаешь, что не делают так? Вдруг крап там, а?

Гость оскорбился:

– Да ты проверь! Запечатанная!

– Это ничего не значит. Хочешь отыграться – делай как положено. Тимур, метнись до ларька газетного, возьми пару колод, – распорядился Костя, и один из охранников послушно встал и вышел.

Я начала с интересом прислушиваться к разговору. Выходит, разговоры о Костином занятии – вовсе не бред. Неужели они сейчас будут здесь играть?

Вернулся Тимур, положил на стол две запечатанные колоды. Костя взял их, осмотрел внимательно и кинул одну Владу:

– Вскрывай, дорогой.

Тот тоже осмотрел колоду и ногтем поддел целлофановую обертку. Карты полетели у него из руки в руку, как намагниченные. Я завороженно смотрела, как он ловко перемещает карты между пальцев, крутит их, переворачивает, перемешивает.

– Хорош фокусничать, – улыбнулся Костя. – Поразил девушку в самое сердце, и хватит. Сдавай.

– Покер?

– Нет уж. Проиграл в «очко» – так и отыгрывайся в него, – усмехнулся Костя. – Артур, подсаживайся.

Влад начал сдавать карты. Артур сразу шлепнул свои на стол:

– Мимо.

– Еще, – потребовал Костя.

Влад ловко выкинул карту. Костя взял ее:

– Себе.

Влад начал выкладывать карты на стол.

– Двадцать. Хватит.

– Не пляшут твои – «очко». – Костя выложил веер из карт – пиковый туз, семерка червей, дама треф.

– Не поперло, – бормотнул Влад, вытаскивая сигарету. – Сдавай.

Колода перекочевала в руки Кости. Тот быстро зашевелил пальцами, и карты из колоды начали ложиться на стол по одной. Перетасовав, он предложил:

– Ну что – почем ставишь?

– Давай по штуке пока, там видно будет.

На этот раз повезло Артуру. Потом пару раз выиграл Влад, воодушевившийся удачей и поднявший ставку до пяти тысяч. Он снова выиграл. Так продолжалось минут двадцать – и вот тут ему резко перестало везти. Он проигрывал кон за коном, бледнел, краснел, а стопка денег между Костей и Артуром становилась все внушительнее. Я уже не успевала следить, какие суммы ставятся.

Через час Влад встал, пошатываясь, как пьяный, и вывернул карманы брюк:

– Что ж ты делаешь, сволочь?! Я ж все до нитки спустил!

Костя спокойно закурил, смел со стола на пол карты и спросил, глядя прямо в пошедшее белыми пятнами розовое и все в испарине лицо Влада:

– Ты разве не знаешь – не играешь, не садись? Нет денег – не садись? Я что – силой тебя сюда приволок? Я тебя заставил? Вон девочка сидит – свидетельница, что сам ты пришел, сам играть предложил, сам деньги достал. Не так?

Влад перебегал взглядом с Кости на Артура, молча сидевшего на стуле и крутившего в пальцах вилку, с меня на охранников, словно искал поддержки.

– Костя-джан... потерпи с долгом, а? – униженно залепетал он, вытирая лоб платком. – Я рассчитаюсь... нет у меня таких бабок... клянусь здоровьем – нет! Но я найду... займу...

Неожиданно Костя стукнул кулаком по столу так, что подскочили тарелки и стаканы:

– А ты, ишак, не знал, что бабла нет, когда садился катать?! Карточный долг – святое, сдохни, а верни!

– Мы ж не на зоне, Костя-джан...

– Да ты на зоне шагу из-за стола бы не сделал, если бы сел играть без бабок, – вяло бросил Артур, воткнув наконец вилку в долму.

– Я отдам... отдам, Костя... – бормотал Влад, но Костя уже не слушал его.

– Езжайте с ним. Возьмите нотариуса, пусть сразу и оформит. Я больше ждать не собираюсь – раз спустил, другой... Ненавижу, когда борзеют. Этого накажем – остальным наука будет.

Охранники подхватили вмиг обмякшего Влада под руки и потащили к выходу, а Костя и Артур вдруг расхохотались и бойко заговорили по-армянски, перебивая друг друга. Я интуитивно понимала, что на моих глазах они вдвоем «раздели» этого Влада, а нотариус должен будет оформить все его имущество на имя братьев, но верить как-то не хотелось. Неужели так бывает в жизни, а не только в романах? Кошмар...

– И киоскеру заплати, когда завтра появишься, молодец дедок, хорошо колоду отработал, не придерешься, – услышала я. Интересно... Значит, и киоскер, торгующий газетами, с ними в доле? Карты помогает метить, что ли? – Ну что, Мария? Страшно было? – обратился ко мне Костя, и я вздрогнула.

– Что?! А-а... нет. Противно.

Они расхохотались.

– Брат, она правильная, смотри, не ошибись, – выговорил сквозь смех Артур.

– Не ошибусь, – заверил Костя, наливая коньяк в три рюмки. – Вот теперь можно и выпить. За тебя, Мария. За удачу, которую ты принесла.

Не скажу, что меня обрадовал тост... У меня было ощущение, что я вляпалась во что-то мерзкое, и теперь единственным желанием было скорее попасть домой и отмыться от впечатлений этого вечера.

Максим, к счастью, дежурил, а потому не видел того, как я вышла из «Мерседеса» Кости в районе часа ночи.

Дома сразу направилась в ванную, встала под душ и ожесточенно принялась тереть себя мочалкой. Господи, как ужасно... Но, с другой стороны, в словах Кости была своя правда – он действительно не заставлял Влада играть, напротив – по ходу игры пару раз предлагал остановиться, но тот уже вошел в раж и никаких аргументов не слышал. Получается – обманутый сам желает быть таковым? Сам идет в расставленные сети, сам загоняет себя в кабальные условия выплаты долга? А как иначе? Я не оправдывала Костю – но и поведение Влада далеко от правильного. Да, игромания – болезнь... Но ведь насильно за стол никого не сажают. В общем, все это оказалось выше моего понимания.

Назавтра с утра в дверь позвонили. Я спросонья решила, что это Макс забыл ключи – он часто их забывал, – и открыла, даже не потрудившись надеть халат. На пороге стоял незнакомый мужчина с огромным букетом роз:

– Это вам.

Он сунул мне букет и сразу ушел, а я, захлопнув дверь, изумленно уставилась на прекрасные бледно-розовые розы. Внутри букета оказалась небольшая открытка с надписью: «Спасибо за удачу. Ты – мой талисман». Подписи не было – да и к чему, когда и так все понятно?

...Вместо Штутгарта мы с Иваном – он сменил гнев на милость и раздумал меня бросать – поехали на сборы в московский клуб «Фокстрот». Наша руководительница Тамара дружила с тамошним главным тренером, а потому сумела договориться даже на бесплатное посещение семинарских занятий.

– У них там какой-то очень крутой спонсор, оплачивает все: и профилакторий, и спорткомплекс. Вам нужно будет только за индивидуальные тренировки заплатить. Ну, ничего, подзажметесь немного, потянете. Это вам, в конце концов, нужно, сообщила она нам за три дня до поездки.

Не знаю, как Ивану, а мне информация не понравилась. Свободных денег почти не было, а индивидуальные занятия у московских тренеров стоили дорого. Но выхода нет – чтобы поддерживать уровень, надо заниматься, а я еще и после травмы, так что придется искать где-то.

Иван, видимо, уловил ход моих мыслей, потому что, когда мы вышли из кабинета Тамары, ткнул меня в бок и предложил:

– А ты попроси у этого своего...

Я окатила Ванюшу недобрым взглядом и сообщила точный адрес, по которому ему следовало пройти.

– Ты не понимаешь? Тебе мало ожогов на руках? Ты хочешь, чтобы он еще и со мной что-нибудь сделал, да?

– Красота моя, да ты глаза-то раскрой пошире – он же за тебя порвать готов! Он за одно твое слово будет землю жрать – или как там у них принято выражать преданность?

Я рассердилась. Разговоры о Косте вообще в последнее время вызывали у меня какие-то странные ощущения. Вроде как я не хотела, чтобы его имя произносилось в моем присутствии, но в тот же момент мне было приятно, что Костя на самом деле почти влюблен. Однако просить у него денег я не стала бы даже при угрозе тотального голода.

И в этой ситуации меня неожиданно удивил отец. Когда я заехала к нему, он оказался абсолютно трезв, что случалось с ним раз в год, серьезен и даже приготовил ужин.

– Слышь, Мария... я тут подумал... – начал он, сев напротив меня и наблюдая за тем, как я с удовольствием ем жареную картошку с салатом. – Мать оставила кое-какое золотишко свое – ну, кольцо там с камнем, цепочку, еще кое-что. Ты это... себе забери, а то пропью ведь.

Я поперхнулась – мало того что он до сих пор ухитрился не сделать этого, так еще и сознавал, что может!

– Ты возьми, пригодится. Или продай – там золото старое, тяжелое, много дадут.

Он тяжело поднялся и, шаркая тапками, ушел в комнату, долго брякал там ящиками старого комода, а вернувшись, поставил передо мной небольшую шкатулку из лакированного дерева, на крышке которой была изображена стройная девушка с шалью на плечах.

– Вот, – буркнул отец, усаживаясь на прежнее место и закуривая очередную «беломорину».

Я откинула крышку. На алом бархате лежало тяжелое кольцо с голубым прозрачным камнем, длинная цепочка, два кулончика – один в виде золотой капли с маленькой жемчужиной внутри, другой – в виде резного золотого листика. Пара сережек и еще одно кольцо – тонкое, с крупной жемчужиной в центре, обрамленной россыпью крошечных бриллиантов. Так странно – я не помнила ничего из этих вещей. Ничего – кроме вот этого последнего колечка. Мама надевала его по праздникам, и я помнила, как видела на ней это кольцо в последний раз – на моем первом конкурсе, где мы с Ванькой сразу же попали в финал и заняли третье место. Я, в ярко-красном платьице и туфельках на маленьком каблуке, бежала к маме, размахивая грамотой и придерживая на шее бьющуюся туда-сюда медаль, а мама протягивала ко мне руки и улыбалась счастливо... Через полгода она погибла...

Я смахнула слезы и посмотрела на отца. Тот курил, отвернувшись и глядя во двор, откуда в открытое окно доносились детские крики и смех.

– Спасибо, пап...

– За что? Это твое.

– Ты не будешь против, если я продам кое-что? Мне очень нужны деньги, на сборы едем в Москву, тренировки дорогие...

– Я же сказал – это твое, делай, как нужно.

Я отнесла кольцо с топазом, цепочку и одну из подвесок в небольшую частную лавочку и там получила довольно крупную сумму – как раз достаточную для оплаты занятий. Кольцо с жемчугом решила оставить себе – на память о маме, тем более что оно пришлось мне впору. Оставалась еще одна проблема – Максим. В последнее время он начал относиться к моим поездкам неприязненно, сразу замыкался в себе, злился и не разговаривал. Я никак не могла объяснить, что это моя работа – такая же работа, как его ночные дежурства в больнице.

Однако Макс не слушал – он считал, что я должна оставить занятия танцами и начать думать о какой-то другой профессии. О какой?! В моем дипломе было ясно написано – «педагог-хореограф бального танца». Кем еще я могла работать при такой специальности?

– Пойди на курсы какие-нибудь, найди нормальную работу, – настаивал Максим. – Почему тебе непременно нужна принадлежность к какой-то богемной тусовке? Какие-то разъезды, костюмы за бешеные деньги, постоянные тренировки – не свои, так у учеников? Зачем тебе это?

– Потому что это единственное, что я умею! – пыталась объяснить я, но он не слушал:

– Не знаю, кто вбил тебе это в голову, но существует масса профессий, которые не связаны со всем этим. Почему тебе не стать бухгалтером, например?

– Еще чего скажи! – разозлилась я.

Не то чтобы у меня были возражения по поводу профессии бухгалтера – нет, но лично для себя я там не то что перспективы – вообще никакой возможности не видела. Нельзя заниматься тем, что тебе неинтересно, это не работа, это каторга.

Разумеется, на почве моего отъезда мы поссорились. Максим, оказывается, планировал поездку в загородный дом отдыха, не сказав мне ни слова, но и это не решило бы ничего, потому что сборы были уже оплачены. Макс вышел из себя, впервые в жизни накричал на меня и уехал к себе. Я всю ночь проплакала и, когда наутро за мной приехал на такси Иван, даже не стала накладывать макияж – смысла не было. Ванька всю дорогу допытывался, что случилось, но я молчала. Перелет почти не помню – напилась и уснула, и Ванька едва растолкал меня перед самой посадкой. Еще и посмеивался:

– Вот уж не думал, что ты такая пьяница! Гены, что ли? – про алкоголизм моего отца он знал прекрасно.

– Господи, да отвяжись ты! – простонала я, с трудом разлепив веки и пытаясь сесть.

– Как ты автобусом-то поедешь – там еще четыре часа, да до места сбора – электричка и метро? – Иван помог мне встать, достал с полки мою сумку. – Что у тебя случилось, а? Может, поделишься?

– Не поделюсь.

– Ну, как знаешь.

...Пансионат оказался очень приличным, с хорошим ремонтом, с бассейном, с прекрасным паркетным залом. Ну, и тренера, конечно... Когда при перекличке выясняли классы, оказалось, что международный только у нас с Иваном, и это сразу дало нам фору – главный тренер «Фокстрота» вызвался работать с нами сам. Нас это устроило – он отличный педагог и судья, часто выезжает за рубеж и берет семинары у известных педагогов там.

Режим дня оказался аховый: в шесть утра подъем и пробежка (правда, мне разрешили работать по индивидуальному графику в связи с недавней травмой), потом зарядка, завтрак и индивы, обед, пара часов отдыха, снова занятия – и так до вечера, до десяти часов. Я с непривычки, да еще после больницы очень уставала, каждую свободную минуту проводила в постели.

Только на третий день я начала различать хоть какие-то лица вокруг – до этого все напоминало сплошной хоровод. На утренней пробежке я заметила молодую женщину – рослая, крупная, с яркой внешностью и чудесными каштановыми волосами, она совершала неторопливую прогулку по той тропинке, что и мы. У нее было открытое лицо и почти детское выражение глаз, почему-то это сразу оказалось заметно. Когда она смотрела на кого-то, то чуть наклоняла голову к плечу – очевидно, из-за высокого роста. Она стала попадаться мне и в профилактории – на обеде и ужине, просто в коридоре. Я начала приветливо кивать головой при встрече и в ответ получала открытую улыбку и приветствие.

И все бы ничего, если бы не Максим. Мои попытки помириться наталкивались на стену непонимания и злобы, граничившей порой с хамством. Во время одного такого разговора я не выдержала и хлопнула о стену свой мобильник. Он разлетелся вдребезги, а я упала на постель и заплакала. И в этот момент в номер постучали. Это оказалась та самая девушка. Мне было не до разговоров, хотелось реветь и проклинать Макса, а она уселась на стул и начала рассказывать, что, мол, является спонсором «Фокстрота» – и все такое. Я не нашла ничего лучше, как нахамить, – и в глазах девушки, назвавшейся Марго, увидела непонимание и искреннюю обиду. Да и черт с ней!

Однако когда она ушла, мне вдруг сделалось совсем худо. Почему-то казалось, что именно Марго сможет понять и посочувствовать – ну, не Ивану же жаловаться, в самом деле! Извиняться я не была приучена с детства, для меня сказать «извини» равносильно тому, чтобы таракана съесть. Но вот почему-то перед этой Марго я извинилась бы запросто – захоти она меня выслушать.

Случай представился буквально на следующий день. Мы с Иваном работали танго, Марго вдруг заглянула в зал, а тренер сразу засуетился, забегал, пригласил ее войти и представил нас с Иваном. Титулов хватало, нам было чем гордиться – за свою танцевальную карьеру мы выиграли много турниров хорошего уровня и несколько лет были бессменными чемпионами региона по десяти танцам. Марго выслушала это все, присела на стул и приготовилась смотреть. Мы не делали ничего интересного – работа по технике, это всегда нудно и скучно, но я краем глаза видела, что ей интересно все.

С этого дня мы начали сближаться. Я с удовольствием проводила редкое свободное время с Марго и иной раз диву давалась, насколько мы похожи. Внешне, конечно, ничего общего, но внутри... Я не уставала поражаться – как это, я только начала фразу, а Марго уже знает, о чем речь? Бывает ли так? Оказывается, бывает... Я начала почему-то звать ее Лелькой – даже не знаю с чего. Она не возражала, только всякий раз, слыша это обращение, улыбалась и чуть склоняла голову набок. Мне очень нравилась эта ее манера – лицо Марго в такие минуты выглядело открытым и совсем детским. Почему-то именно эта «детскость» так притягивала меня к ней. Хотелось обнять ее и защитить. Хотя со стороны казалось, что Марго совершенно непробиваемая, уравновешенная, уверенная в себе, этакая женщина-монумент. И только я знала, что за этим фасадом кроется глубоко несчастная, недолюбленная, затурканная в детстве девочка, которая отчаянно ищет человека, который не будет упрекать ее, осуждать, корить, а просто примет такой, как есть, и будет считать любую ее черту достоинством. Я полюбила Марго как родную, она стала мне ближе, чем сестра, – бывает такое единение душ.

У Марго оказалась весьма интересная профессия и совсем немаленькая должность. Кроме того, что она была владелицей фирмы, спонсировавшей «Фокстрот», она являлась еще и начальником пиар-службы крупной московской компании, занимавшейся сделками с недвижимостью и масштабным строительством по всей стране. Даже в моем городе существовал торгово-развлекательный комплекс, построенный этой самой «Золотой улицей», а мы с Иваном даже танцевали в концертной программе на его открытии. Надо же – а ведь как раз Марго организовывала тот концерт.

После сборов я осталась в Москве еще на две недели – шила новые платья, а Иван, сделав пару примерок, уехал домой. Забирать его фрак и рубашки на латину должна была я – все равно часто бывала в ателье, так какая разница, а Ванька торопился домой. В августе клуб начинал работать, и мой партнер стремился заработать побольше.

Я поселилась в гостинице, но проводила там очень мало времени – в основном была с Марго. Она водила меня по Москве, показывала любимые улицы, парки, возила в какие-то музеи... Скучать было некогда. И именно в тот момент в моей жизни появился Алекс.

Было это форменным кошмаром. Марго привезла меня в гостиницу, мы договорились, во сколько встретимся завтра, и она уехала к себе, а я поднялась в номер, приняла душ и уселась на низкий широкий подоконник, отдернув штору. Был теплый вечер, улица светилась огнями, внизу на большой площади катались на велосипедах подростки. Я налила себе чуть-чуть коньяка, закурила и впала в приятное забытье. Даже то, что я почти не разговаривала с Максимом за это время, не беспокоило – что толку выяснять отношения по телефону? Приеду – объяснимся.

Я даже не поняла, что происходит, когда в темном окне вдруг увидела мужской силуэт. Темноволосый мужчина, явно не русский, и почему-то имя – Алекс. И еще четкое ощущение связи с Марго... Я завизжала, и видение исчезло.

Дрожащими руками я набрала Марго эсэмэску: «Кто такой Алекс?», сопроводив кучей вопросительных знаков. Ответ пришел незамедлительно: «Не поняла». Я повторила. Марго молчала. Ответ пришел только через несколько минут: «Это мой бывший муж. Почему ты спросила?» Здрасте, приехали... С чего ради я вижу в окне пятнадцатого этажа бывшего мужа Марго?! Не пора ли прекратить пить?

Марго позвонила сама, начала задавать вопросы, и мне показалось, что она считает меня не совсем вменяемой. Потом вдруг разговор прервался. Я забралась с ногами на постель, завернулась в одеяло и тряслась, как в лихорадке. Что происходит, почему мне так страшно? Дрожь только усиливалась, я чувствовала себя все хуже, и тут снова позвонила Марго.

– Мария... словом, не знаю, как сказать... в общем, он у меня увидел твое фото на компьютере, теперь рвется с тобой пообщаться.

Я вдруг успокоилась, поняв, что это не моя галлюцинация, а совершенно реальный человек. Мне даже стало легче.

– Не стоит, – совершенно спокойно сказала я и отключила телефон.

С этого дня со мной стали происходить странные вещи. Я совершенно не переносила квартиру Марго – стоило только войти, как меня начинало трясти, как в лихорадке. Бедная Марго пугалась, пыталась помочь, но тщетно. Подобное повторялось регулярно и выглядело ужасающе – судя по реакции Марго.

А потом я вернулась домой – и буквально через пару дней на экране моего компьютера во включенной аське появилось сообщение: «Здравствуй, Мэ-ри. Это Алекс». У меня затряслись руки... К этому времени я уже представляла, как он выглядит – Марго показала пару фотографий. Просто карма какая-то – чем-то неуловимым он напоминал Костю. Ха-ха – неуловимым! Очень даже уловимым – национальностью.

С этого дня он начал возникать в моей жизни периодически – с этой фразой. И именно с этого дня я для всех стала Мэри. Я подписывалась так в эсэмэсках и письмах, но никому не приходило в голову звать меня вот так, с растяжкой – «Мэ-ри»... как он...

О чем говорили? Обо всем. Он рассказывал, я слушала – и наоборот. Чем хорошо виртуальное общение – никаких обязательств.

...Зато мои отношения с Максимом обострились – дальше некуда. Он стал вдруг подозрительным, нервным, постоянно проверял меня, звонил в самое неожиданное время, мог заехать в клуб, даже не предупредив. У меня возникло впечатление, что он старательно ищет компромат на меня. Возможно, я отчасти сама была виновата – переписка с Марго была бурной, и я никак не могла доказать Максиму, что это просто подруга, женщина, а не мужчина. Я показывала ему эсэмэски, пыталась рассказать то, что сама знала о Марго, – тщетно, Максим отказывался слушать, называл мои рассказы чушью и нелепым бредом. Я замкнулась, перестала упоминать о своей новой знакомой, старалась сделать так, чтобы наше общение было как можно менее заметно для Макса. Он злился, подозревал меня все сильнее, позволял себе выражать недовольство вслух, стал невоздержан на слова. Я терпела. Я действительно любила его и не хотела терять. В этот период даже Костя как-то уменьшил свою бурную деятельность и перестал появляться на горизонте. Меня это радовало – лишний раздражитель в наших и без того напряженных отношениях сейчас совсем ни к чему. Однако ничего не налаживалось, скорее, наоборот.

И однажды все закончилось скандалом. Макс ворвался ко мне в ванную, попытался вырвать телефон, я не дала. И тогда он с размаху дал мне пощечину. Этого оказалось достаточно. Я смочила горящую щеку холодной водой и сказала два слова: «Вон отсюда», – ровным спокойным голосом.

Макс, моментально отрезвев, начал извиняться, но я уже не слушала, молча выкинула ему под ноги его же спортивную сумку, дав понять, что с меня довольно.

Нестеров ушел через полчаса. Я лежала в комнате на кровати лицом вниз и мечтала умереть. Никто не бил меня по лицу – никто и никогда, это оказалось так унизительно... Но еще хуже было то, что он не пожелал выслушать, не поверил. Не захотел поверить – так правильнее. В голове стали вдруг рождаться какие-то строчки, я не поленилась, дотянулась до тумбочки и взяла блокнот и карандаш:

Он боялся обжечься —

Она догорела одна.

«Все пройдет, – улыбалась, —

Как грипп —

Никаких осложнений,

Не волнуйся.

А можно забраться к тебе на колени?»

Он не видел,

Что в светлых ее волосах —

Седина,

На душе —

Бурелом,

Ветер тянет тоскливую ноту,

А улыбка вот-вот соскользнет,

Словно сорванный флаг,

«Все пройдет, —

Повторяла она, —

Это просто сквозняк»,

Отвернувшись молчком,

Со слезами глотала заботу.

Он боялся обжечь —

Его тоже терзала вина,

Лишний шаг на краю —

Это чья-то судьба

На осколки

Танцовщицей сорвется в камин

С потревоженной полки,

Он пытался сберечь —

А она догорела

Одна...[1]

Я поставила точку и перечитала. Надо же как – за пару минут выложить в нескольких строках все, что наболело... Он меня бросил – или я его? Как теперь понять, откуда началось наше расставание – не с пощечины же? Нет, конечно, гораздо раньше. В тот момент, когда Макс перестал верить мне. В тот момент, когда он впервые посмел открыть мой почтовый ящик, взять со стола мой телефон, проверить историю в аське. Разве так поступают, когда любят? Разве любовь не основана на доверии? Почему же я никогда не позволяла себе усомниться в нем, в его чувствах, в его верности? И как мог он сомневаться во мне? Он давно решил уйти, мне так кажется. Давно – потому что еще во время сборов звонил мне и говорил какие-то глупости, предъявлял нелепые претензии, подозревал в измене. Может, у самого рыльце в пушку? Нет, не буду думать так – зачем? Пусть он останется для меня таким, каким я его знала. Не хочу думать о нем плохо.

...Я лежала дома пятеро суток лицом в подушку, не ела, не спала, только вставала покурить. От голода пошатывало, но я не обращала внимания. Телефон периодически звонил, но я не реагировала и на это, и в конце концов у него окончательно разрядилась батарея. Слава богу, наступила тишина. Интересно, а можно умереть вот так? Даже сигареты закончились, но вставать и идти за ними в ларек сил не было.

Именно в таком состоянии меня обнаружил Костя. Его охранники выбили дверь, так как на звонки я не отвечала, и Костя, вбежав первым, сразу упал на колени около кровати:

– Мария! Что с тобой, девочка? Что произошло? – Он бережно взял мои руки, начал целовать их. – Я тебя потерял, даже в клуб ездил, там твой мальчик сказал, что ты пять дней уже не приходишь и трубку не снимаешь. Что с тобой, девочка?

В его голосе было столько заботы и беспокойства, столько нежности по отношению... И я вдруг сказала фразу, за которую впоследствии ругала себя последними словами:

– Забери меня к себе... я так и умру тут – одна...

Он понял все, молча взял меня на руки, велел своим починить дверь и закрыть все окна, а сам понес меня вниз, в машину.

– Вот так... вот так и правильно, девочка... ты все решила, умница... – шептал он, осторожно прижимая меня к себе и целуя в висок. – А я любить тебя буду, как заслуживаешь...

Через три месяца мы поженились. Большая армянская свадьба. Караван-сарай, восточный базар – что еще? Я не позвала никого – не хотела, чтобы Марго видела этот фарс, мне было стыдно перед ней. Отца тоже не позвала – да он и не пошел бы. Узнав, что я переехала к Косте, он пожелал мне всего-всего, попутно сообщив, что всегда знал, что я – непорядочная женщина (ну, это если культурно говорить). Я была одна – совершенно одна среди сонма родственников и друзей Кости. Возле меня постоянно находилась Гаяне – жена Артура, ходила следом, как привязанная.

Я плакала. Слезы полились из глаз еще на выходе из ЗАГСа, я никак не могла успокоиться и не понимала, что происходит. Вроде как я сама согласилась, сама пришла к нему, сама ответила «да» на предложение выйти замуж и сама приняла кольцо с изумрудом. Но тогда почему мне так плохо и тошно, а в голове постоянно звучит голос отца: «Шлюха ты, Мария»?..

Когда кто-то из гостей вытолкнул меня в круг танцующих и я оказалась лицом к лицу с Костей, он вдруг все понял. Порывисто прижав меня к груди, он вытер слезы платком, поцеловал и вывел из зала, сел вместе со мной на скамейку и нетерпеливо махнул выскочившей следом охране:

– Да уйдите вы, никто тут никого не тронет! Дайте с женой поговорить!

Я все еще плакала, размазывая по лицу слезы. Костя закурил, снял пиджак и набросил на мою обнаженную вырезом платья спину:

– Знаешь, Мария, вот не думал, что ты будешь оплакивать свою свободу таким образом и при людях. Я что – силой тебя взял? – горько спросил он, стряхивая пепел под ноги.

– Нет, конечно, но...

– Тогда почему ты устраиваешь это? Ты ведь позоришь меня перед людьми, там моя семья, мои друзья, мои партнеры!

«Партнеры»! Ха! Такие же каталы, как он, съехавшиеся со всех регионов России и Армении! Да если бы только кто-то догадался позвонить в милицию, так местный РОВД перевыполнил бы план по отлову карточных шулеров лет на пять вперед... «Партнеры»!

– Прости... мне что-то нехорошо... – пробормотала я, перехватывая сползший пиджак рукой.

Костя выбросил окурок и обнял меня:

– Я столько времени ждал этого дня. Не лишай меня удовольствия, прошу тебя. Вот увидишь, тебе будет хорошо со мной... хорошо, как ни с кем... – Он говорил все тише, а руки его все настойчивее двигались по моей спине, обжигая кожу. – Мария... – Он вскочил, поднял меня на руки и понес куда-то.

Первая брачная ночь состоялась на заднем сиденье джипа Артура...

Через неделю Костя повез меня в Париж. Летели через Москву, и я, естественно, не могла не повидаться с Марго, тем более что Костю встретили какие-то приятели и поволокли в казино. Я сказала, что не желаю сидеть одна в номере, а потому поеду к подруге. Костя не возражал.

Марго изменилась... Нет, она не стала хуже, но было очевидно, что жизнь домохозяйки ей не на пользу, что, прежде ухоженная и стильная, Марго превращается в наседку. Это открытие меня не порадовало. Марго по-прежнему суетилась вокруг меня, излучала счастье и какую-то почти детскую радость, старалась прикоснуться, обнять, накормить повкуснее, но в ее зеленых глазах я угадывала тщательно скрываемую тревогу и тоску. Я была так рада оказаться в ее квартире, в своем любимом уголке в кухне... Но напряженный взгляд, которым Марго следила за мной, нервировал, заставлял чувствовать свою вину за что-то. А уж когда Марго, решительно вытащив из-за стола за руку, обняла меня, я не выдержала и расплакалась. Она осталась единственным человеком, кому я могла поплакаться и пожаловаться на жизнь. Кое-как подобрав слова, я путано объяснила ей причину, по которой не пригласила на свадьбу. Марго промолчала, но по глазам я видела – простила, не обижается, готова, как всегда, помочь чем угодно.

Меня вдруг совсем сморило, и я переместилась на диван. Марго укрыла меня одеялом, села рядом, кое-как втиснувшись на краешек. Ее рука скользила по моим плечам, по волосам, успокаивая и убаюкивая.

– Детка моя... ты даже не знаешь, как будешь счастлива... – шептала Марго, и в ее голосе мне чудились слезы. – Ты ведь достойна только лучшего – ты такая удивительная... ты ничего никогда не видела, а должна видеть все...Ты должна слышать, как кричат по утрам горлицы в Испании, Мэри... это просто сказка... Ты обязана быть счастливой, я так этого хочу...

Ее шепот меня успокоил, и я уснула, но в какой-то момент вдруг увидела глаза. Темные глаза, глядящие прямо на меня. И голос... незнакомый голос, всего пара фраз: «Ты будешь счастливая, Мэ-ри». Чей это голос, я могла только догадываться, но глаза и фраза принадлежали Алексу. Я слишком хорошо уже знала его манеру растягивать по слогам мое имя, которое он же мне и дал.

– Не надо... за что? – простонала я, просыпаясь.

Марго в кухне пекла блины. У меня защемило внутри от охватившего чувства благодарности к этой молодой женщине, ставшей для меня за это время ближе всех. Мне очень хотелось, чтобы Марго была счастлива, чтобы наконец утряслись все ее проблемы с работой, со здоровьем, чтобы ее муж заметил, что рядом с ним такая женщина – умная, привлекательная, нежная и способная на огромную любовь. Порой меня брала злость на этого ее Алекса, с которым я успела довольно близко сойтись в аське. Тот еще тип, если честно. Наши разговоры напоминали поле боя – от довольно фривольных намеков мы быстро скатывались к угрозам и обратно. Меня это забавляло, его, кажется, тоже. Я узнала много о их жизни с Марго, и это знание порой бесило меня – ну как он мог, ведь она такая открытая, наивная и живущая душой наизнанку? Так как же можно было предать все это? Не понимаю...

Этот вечер оказался каким-то скомканным, ужасным. Марго вдруг начала рассказывать страшные вещи о своей прошлой жизни, об Алексе, которого я в тот момент готова была убить собственными руками. Я дала себе слово – больше никогда не общаться с ним, просто игнорировать. Разумеется, сказать оказалось легче...

Мы вернулись из Франции – и на следующий же день я получила сообщение от него: «Где ты была так долго, Мэ-ри?» Я не послала его, не проигнорировала... Не знаю почему.

Ничто меня так не будоражит, как танго. Но не в том виде, как оно есть, а в постановочном, в виде шоу. Записали с Иваном под настроение диск Gotan Projeсt – теперь можем не останавливаться, пока кто-то из двоих не рухнет на паркет. Ну, не буду уточнять, что обычно это бываю я. Ка-ак же я потом себя чувствую – просто потрясающе... Валяюсь на полу, дышу как загнанная лошадь – но кайфую. Восхитительное ощущение собственной легкости и нечеловеческой усталости. Правда, Иван приобрел паскудную привычку заваливаться рядом, что меня бесит и отвлекает от получения удовольствия. Но и это можно пережить.

Хуже другое. Мне все чаще стал попадаться на глаза Максим. Разумеется, он был в курсе моего замужества – свадьба гремела на весь город, еще бы – Костя Кавалерьянц женился! Я стала часто встречать Максима, проезжая мимо больницы на работу – Костя купил мне машину, чтобы я не зависела от его графика, но, когда мог, всегда забирал меня сам. Нестеров же как будто караулил меня – стоял на остановке в любую погоду и провожал глазами. Вид при этом у него был весьма далекий от счастливого...

Нет ничего приятнее, чем наблюдать за тем, как страдает человек, который некогда был для тебя всем, а потом сам взял и все угрохал. Ну и получи теперь – я свое отболела. Ну, почти... Дело даже не в том, что я хотела отомстить, – нет. Дело в другом. Я теперь и от него свободна – потому что в итоге он сломался. Он признал, что не может быть не со мной. Всем своим побитым видом признал – не может. Мне это льстило. Но даже это чувство не заставит меня простить – слишком больно, слишком глубоко. Нельзя так ломать того, кто тебя любит. Да, я это сказала... надо же... И теперь все другое – я другая, он другой...

Слишком поздно, слишком все поздно.

А потом из моей жизни ушли и танцы. Вернее, не сами танцы, а участие в турнирах. Костя, недовольный тем, что его жена на глазах у людей замирает в непристойных, по его мнению, платьях и позах с чужим парнем, решил вопрос в свойственной ему манере. Приехал на крупный турнир, вышел на паркет прямо во время исполнения конкурсной румбы, оторвал меня от Ивана, перебросил через плечо и вынес из зала. Охрана спорткомплекса пыталась помешать – но кто мог остановить моего мужа, когда тому что-то взбредало в голову? Дома, молча выслушав мои истеричные вопли на тему «танцы – это моя жизнь», закурил, рванул с меня платье так, что по полу посыпались кристаллы Сваровски, которыми оно было расшито, и сказал:

– Запомни – больше я не желаю этого слышать и видеть. Хочешь танцевать – танцуй в клубе, учи детишек. Но в таком виде больше появляться не смей.

Я выбежала из комнаты, придерживая на груди лохмотья некогда дорогого платья, которое мы заказывали вместе с Марго, закрылась у себя и прорыдала весь вечер. Назавтра собрала оставшиеся костюмы и отдала их кому-то из девчонок в клубе, а Ивану объявила, что он волен искать себе партнершу, так как я больше конкурсным танцем не занимаюсь. Ванька открыл рот, но наткнулся на мой взгляд и замолчал. Через неделю он уже стоял в паре с молодой, но очень перспективной девочкой. Мне даже не было больно – я прекрасно понимала, что этот этап жизни завершен.

Работу я не бросила, мы по-прежнему тренировали с Иваном несколько детских пар и попутно иной раз позволяли себе вспомнить совместную работу.

Семейная жизнь с Костей складывалась даже вполне удачно. Ну, во всяком случае, со стороны мы выглядели счастливой парой. Костя оказался заботливым, нежным и внимательным, он ни на секунду не выпускал меня из поля зрения, ни разу не вернулся домой без цветов, если уезжал куда-то – звонил по нескольку раз. Я постепенно привыкла к нему, даже по-своему привязалась – но не более. Полюбить его я не могла, как ни старалась. Врать себе было невыносимо, врать ему – противно и стыдно. Но я надеялась, что, возможно, со временем сумею что-то сломать в себе и ответить Косте взаимностью.

Его семья меня не приняла – ну, ничего удивительного. Я от этого не страдала, Костя – тоже. В конце концов, жили мы отдельно, в гости к его матушке не захаживали, и лично меня ее мнение волновало мало. Артур с женой бывал у нас часто, однако никакого общения с молчаливой, тихой и какой-то забитой Гаяне у меня, разумеется, не вышло. Во время вечерних посиделок она замирала в кресле, как изваяние, и вообще никак не реагировала ни на что. Артур же, или Арик, как звали его домашние, по-настоящему оживлялся, только выпив, – обычно он напоминал вяленую рыбу, никаких эмоций. Коньяк или водка делали его оживленным, даже порой развязным. Это не нравилось Косте, он в такие моменты старался не оставлять меня с братом наедине, и я сперва никак не могла понять почему. Однако потом до меня дошли слухи, что у Арика имелась отвратительная привычка соблазнять всех без исключения девушек Кости. Я, к счастью, была в себе уверена на сто процентов – Арик не вызывал во мне никаких реакций, кроме рвотных, но у Кости свои резоны.

Он вообще старался привить мне вкус к дорогим вещам, к каким-то вычурным нарядам – главное, чтобы этикетка была с кричащим именем. Я же, на дух не выносившая показухи, чувствовала себя куда более комфортно в джинсах и водолазке, чем во всех этих павлиньих перьях. Кроме того, Марго успела приложить руку к моему имиджу еще в ту пору, когда я выступала на конкурсах. Она вместе со мной ездила по различным ателье, сама рисовала фасоны платьев для меня, сама подбирала материал и аксессуары, делая это куда лучше, чем опытные модельеры. Я сразу стала отличаться от всех танцовщиц на паркете, и это очень бросалось в глаза. Кроме того, Марго обожала таскать меня по разным магазинам и одевать, как куклу, – ей доставляло удовольствие выбирать для меня одежду, обувь и какие-то мелочи. Вкус у нее был отменный, и я всегда прислушивалась к ее советам.

Костя же любил китч, кричащие краски и почти карнавальные костюмы. Меня это злило. Переубедить его порой оказывалось очень сложно, я замолкала, но купленную по настоянию мужа вещь не надевала, если считала, что это не мое.

...Вах, ну сегодня я так утанцевалась... Надо же – «вах!» – восклицание, подхваченное у Кости. Все-таки совместная жизнь накладывает отпечатки в виде таких вот словечек-паразитов, привычки выпивать стакан воды с утра или заедать коньяк не лимоном, а бастурмой, привозимой специально для Кости из Еревана. Он многому научил меня: жульничать в карты, например, хотя я никогда не садилась играть с ним – Артур мне как-то шепнул по секрету, что лучше бы этого не делать, потому что, когда дело касается Игры, Костя абсолютно безжалостен ко всем – и меня тоже не пощадит. Поэтому я применяла знания на практике разве что с Иваном, когда мы никак не могли определиться, кто пойдет в ларек за бутербродами, например.

Сегодня я выиграла у него работу по танго. Даже встать потом с паркета не могла. Поставили диск – двадцать пять треков – и без остановки, по кругу... мамочки... Никогда не танцевала танго в джинсах – а, оказывается, что-то в этом есть. Непристойно, правда: партнер во фраке – и я в узких джинсах и майке... Но так накатило, что я даже сама удивилась – откуда силы, когда я сплю по три часа по ночам, а днем, как оголтелая, работаю. И танго с немецким вокалом – ммм... Вообще блеск. Спустившийся сверху посмотреть тренер ржал, как подорванный, а мы его даже не видели – ни я, ни Ванька. И только к концу поняли, что уже дети пришли, что обе двери в зал открыты настежь, и в них толпятся, разинув рот, изумленные родители учеников. Ну, еще бы: Мария Юрьевна, известная змея и просто злая девка – и вдруг такое... На двадцать пятом треке я сломалась под конец и легла на паркет, сказав, что ночевать тоже буду здесь. Пришлось Ивану через плечо перекидывать меня и нести в тренерскую на диванчик, а там еще и кофе с коньяком делать, потому что мне надо было на улицу идти – у нас запись новичков, я обещала руководителю помочь. И вот я, такая фея из Бомбея – волосы мокрые, майка мокрая, глаза бешеные... Глянула на себя в зеркало и поняла – нельзя в таком виде на улицу. Пришлось жариться в джинсовой рубашке.

Костя заехал за мной, как и обещал, ровно в восемь, и хотя до конца концерта и записи оставалось еще минут двадцать, я встала и ушла – мой муж не из тех, кто будет ждать.

Когда села в машину, он повернулся с переднего сиденья, недовольно оглядел меня и пробурчал:

– Ты до каких пор будешь меня позорить?

– Что позорного на этот раз? – Я закурила, приоткрыв окно.

– Мария... мы много раз обсуждали это, – чуть повысил голос муж. – Не пристало жене уважаемого человека...

– Да-да, Костенька, я все помню – не пристало и трали-вали, но это моя работа, уж извини. – Я дотянулась и поцеловала его в щеку. Он поморщился:

– Ты много куришь.

О черт! Да что ж за вечер-то!

– Дорогой, у тебя неприятности? – отвратительно мяукающим тоном произнесла я, пародируя манеру разговаривать, свойственную жене Костиного приятеля Армена.

Костя намек уловил, перестал хмуриться и рассмеялся:

– Перестань, тебе не идет. Просто мне не хочется, чтобы кто-то еще, кроме меня, видел тебя в таких вещах.

– Что неправильного в моей одежде? – На мне были узкие темно-голубые джинсы, довольно свободная майка и туфли на шпильке, а на плечи накинута джинсовая рубашка-ветровка. Среднестатистическая девушка, таких полгорода – и только мне муж делал замечания. Причем он не пропускал ни одной короткой юбки, не стесняясь даже моего присутствия, а я свои мини-юбки уже даже найти в шкафу не могу – так далеко убраны.

Но сегодня причиной Костиного дурного настроения явно были не мои джинсы. Я уже довольно много слов понимала по-армянски, и в его разговоре по телефону мелькнуло что-то о больших деньгах и большой игре. Замечательно! Это значило, что он вот-вот уедет – куда-то в Сочи или в Ялту. Я опять останусь одна... Плюс один – могу сидеть за компьютером ночами напролет, общаться с Марго... ну, и еще кое с кем, если соизволит. Странные отношения, ей-богу. Вроде как одна тема – Марго, но между строк угадывается нечто, хотя никто из нас не может понять, что именно. Единственное спасение от его постоянного бреда – кокаин. Выяснилось, что и танцевать под ним куда как кайфовее, и жить иной раз. Первую дозу мне Артур принес, и я только потом поняла – да этот придурок меня просто хочет. Вот и решил подсадить на кокс и потом на этом поймать. Нашел дуру! Это ты Гаяне своей толкай, а мне не нужно. Кокс я взяла из любопытства, но старалась играть с ним осторожно, чтобы не «сесть» плотно. Неделями не прикасалась к заначке, но в моменты связи с Алексом он мне здорово помогал. И было у меня ощущение, что и он-то не вполне адекватен... Перечитывая назавтра историю, я ухохатывалась – вот два дебила! «Я сотру тебя в порошок, если Марго будет страдать!» – «О да, сделай это – ибо зачем мне такая жизнь?» – ну, не идиоты, когда следом: «Мэ-ри, а ведь ты мне нравишься». – «Удивишься – ты мне тоже». Словом, мы сводили друг друга с ума, забавляясь, как кот с мышью. Причем каждый явно мнил себя котом – а мышью быть не желал.

Костя только фыркал, глядя на то, как азартно я стучу по клавишам ноутбука.

Вот и сегодня я, как обычно, уселась за небольшой столик в углу, откинула крышку и погрузилась в активную беседу. Правда, на сей раз не с Алексом – его аська молчала. Видимо, вчерашний ночной разговор убедил его оставить меня в покое на пару дней. Костя, сидя в кресле, пил кофе и смотрел какую-то чушь по телевизору, то и дело бросая в мою сторону призывные взгляды. Я игнорировала. Вообще в последнее время интимная сторона жизни начала мне досаждать – то ли кокаин так действовал, то ли я устала притворяться и имитировать в постели бурную страсть.

Костя наконец не выдержал:

– Тебе нечем заняться, Мария? – спросил он, подходя ко мне сзади и обнимая за плечи.

– С тех пор как ты запретил мне танцевать – нечем, – кивнула я, продолжая переписку.

Костя наклонился, чтобы поцеловать меня в шею, и вдруг заметил торчащий из стакана с карандашами пакетик. Змеиным броском он выкинул руку из-за моего плеча и двумя пальцами схватил его. Черт, проклятая эйфория – я вчера совсем забыла убрать кокаин в ящик стола...

– Что это? – грозно спросил муж, помахав пакетом перед моим лицом.

Отпираться смысла не было.

– Кокс.

Брови Кости сошлись к переносице, он оценивающе посмотрел на пакет, потом снова на меня:

– Дай, угадаю – Артур?

Ну, тут тоже крыть нечем – Костя явно знал о том, что Арик приторговывает коксом для укрепления финансового положения.

– Да.

– Давно?

– С месяц... ну, может, чуть больше – не помню. Ты не думай, я не каждый день...

– Да ты сдурела, что ли?! – взревел Костя, хватая меня за плечи и вытаскивая из-за стола. – Успокоила! Не каждый день! Вот спасибо тебе, дорогая! А ну-ка, идем! – Он вытащил меня за руку в коридор, натянул на меня куртку и сапоги, наскоро оделся сам и, прихватив ключи от машины, потащил за собой на улицу.

Арик жил недалеко – всего в квартале от нас. Он, Гаяне и трое их детей занимали просторную пятикомнатную квартиру в новом доме на третьем этаже. Нас не ждали, но выражать досаду по поводу столь позднего визита брата с невесткой Арик не решился, а Гаяне вообще сразу испарилась.

– Ты поздно, – только и заметил Артур, приглашая нас в комнату. – Садитесь. Мария, коньячку?

– Ты, ишак! – взревел Костя, моментально выйдя из себя. – Кто позволил тебе приносить моей жене кокс, а?! Трави этой дурью кого угодно, но в семье этого дерьма быть не должно!

Арик метнул в меня многообещающий взгляд, однако я не слишком испугалась – Костя, хоть и был младше, пользовался большим авторитетом, нежели вялый и необязательный Артур, а потому слово Кости весило намного больше против слова Арика.

– Прости, брат...

– Прости, брат?! И ты думаешь, этого достаточно?! – Костя со злобой пнул ногой стоявший рядом с ним журнальный столик, и тот отлетел в угол. – Как ты вообще додумался?! Что тебе от нее надо? Надумал трахнуть, как всех моих прошлых девок? Так запомни – то были просто телки, а это – моя жена! Жена, понял?!

– Понял. – Арик весь извелся, я видела, как ему хочется, чтобы мы скорее убрались отсюда, потому что ведь есть еще и Гаяне, которая все слышит. Но вот как раз Гаяне не скажет ему ни слова – это просто не принято. Арик живет, как хочет, а Гаяне воспитывает трех дочерей, и уже этим будет всю жизнь виновата перед ним.

Больше Арик не подъезжал ко мне ни с коксом, ни с намеками на интим. Он держался подчеркнуто-холодно, был вежлив, однако в глазах скользило желание при случае посчитаться. Я не обращала внимания, так как знала – он никогда не пойдет против Кости. Костя в семье за старшего, за главного – кормилец, человек, к чьему слову прислушивались. А Арик считался неудачником, годным только быть у Кости на побегушках. Как ни странно, Арика это устраивало. Он тихонько мутил что-то с местным винно-водочным заводом, скупал его акции через подставных лиц и, очевидно, собирался со временем стать единовластным хозяином. Я узнала об этом случайно, из обрывков разговоров. У мужчин есть опасная привычка считать женщин глупее себя и не скрывать от них некоторые вещи, а зря...

Я уже довольно хорошо разбиралась к иерархии карточных игроков и знала, что Арик намного ниже Кости даже там. Он не брезговал играть на вокзалах, в поездах, тогда как Костя, будучи «катранщиком», не опускался до подобных вещей. «Катранщиками» называли тех, кто достиг вершин мастерства и играл только в специальных местах, скрытых от милицейских глаз, – «катранах». Это могли быть квартиры, отдельные кабинеты ресторанов, загородные дачи. Знала я также, что у Кости имелась специальная квартира, оборудованная новейшей электроникой. Там был установлен начиненный аппаратурой стол, который высвечивал карты противника. Во время игры на балконе располагался специальный человек, управлявший игрой Кости в микронаушник. Я не знаю, почему он не считал нужным скрывать это от меня, а даже наоборот – всячески демонстрировал, учил простейшим приемам. Однажды я обратила внимание на то, что кожа на концевых фалангах трех пальцев у него совсем тонкая, и Костя объяснил, что снимал ее лезвием – чтобы повысить чувствительность пальцев. Я ужаснулась, а он рассмеялся:

– Девочка моя, большие деньги всегда даются большой кровью.

Кроме того, Костя постоянно крутил что-то в руках – то небольшие четки, то два шарика, то монетку, перекатывая ее между пальцев, а то и просто вязал узелки на капроновой нитке. Подобное я видела у Макса – но тот делал это для того, чтобы пальцы не грубели и не теряли способности вязать узлы в любой ситуации. Для хирурга руки – это все. Собственно, как и для каталы, как выяснилось...

Я постигала премудрости Костиного искусства с интересом. Оказалось, что это целая наука. Например, карты-картинки в колоде натирались сухим мылом, а карты-знаки – канифолью. Скольжение у них получалось разное. Этим как раз и занимались купленные киоскеры в ларьках около ресторанов или гостиниц. Снова восстановить упаковку на колоде тоже было делом ерундовым, а Костя щедро платил за услуги.

Арик настойчиво предлагал моему мужу взять меня «на гастроли», мотивируя это тем, что с моей помощью они смогут привлекать лохов для игры, однако Костя сразу и решительно отверг это предложение:

– Если мне нужна будет «птичка», я ее там на пляже и сниму. А жена моя не будет этим заниматься.

Не скажу, что сообщение «сниму на пляже» меня порадовало, однако подставлять собственную голову тоже не хотелось. Я здраво рассудила: что происходит не при мне, меня не касается. Я уже не смогу перевоспитать его, да и к чему? И, если честно, мне было наплевать, изменяет мне муж или нет. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что я не люблю его и потому не вправе требовать верности. Однако ни разу за все время мне не удалось уловить даже намека на то, что у Кости есть другая женщина. Складывалось впечатление, что я – единственная, и мне порой бывало стыдно за то, что я не могу ответить ему искренними чувствами.

Костя сквозь пальцы смотрел на мои периодические отлучки в Москву, пока я танцевала. Однако со временем все изменилось. Когда я заговорила, что хочу поехать к Марго на недельку, он вдруг воспротивился.

– С какой стати? Что тебе там делать – одной, без меня?

Мы сидели в гостиной, пили чай и пытались смотреть какой-то новомодный фильм. Однако после моих слов о поездке Костя выключил телевизор, встал и заходил по комнате.

– Костенька... я просто хочу поехать к подруге – я не видела ее довольно давно, соскучилась...

Он остановился напротив меня, уперся в лицо глазами:

– Послушай, Мария... Ты, смотрю, никак не понимаешь по-хорошему. Я и так закрываю глаза на многие вещи. Моя семья недовольна тем, что я женат на русской – но разве хоть раз я тебе об этом сказал?

– К чему говорить то, что очевидно? – Я закурила, перекинув ногу через подлокотник кресла.

– Это не так. Разве тот же Арик хоть раз позволил себе неуважительно говорить с тобой? А поверь мне – он мой брат, к тому же старший, и это я должен прислушиваться к его слову, а не он к моему!

Я поморщилась:

– Костя... я тебя умоляю – при чем тут Арик вообще? Он в принципе не способен самостоятельно что-то решить – даже нахамить мне.

– Мария! – Костя повысил голос. Для меня сигнал – пора на попятную.

– Все, молчу. Но ты объясни мне – почему я не могу поехать к подруге? Что в этом такого?

Костя опустился на корточки перед креслом, взял меня за руку и забрал сигарету.

– Мы больше не обсуждаем эту тему. Мало того... не хотел говорить, но... В общем, мы с тобой скоро уедем отсюда.

– Уедем? Куда?

– Я купил дом в Испании, на севере – там не так жарко, ты ведь плохо переносишь жару.

Меня словно ледяной водой окатило. Никогда в жизни не думала о возможности жить где-то, кроме России. И сообщение о переезде в Испанию, да еще преподнесенное вот так, походя, без предварительного обсуждения, было неприятным и пугающим. Почему я должна уезжать? Зачем?

– Костя...

– Послушай меня. Только внимательно, отбросив обиды и глупости. Мне надо поговорить с тобой серьезно.

Я почему-то почувствовала беспокойство – Костя никогда прежде не заговаривал со мной таким тоном.

– У тебя что-то случилось?

– Случилось, – кивнул муж. – Я не хочу посвящать тебя в подробности, да и не нужно это. Но, Мария, нам нужно исчезнуть. Уехать отсюда – понимаешь? Да и вообще – я давно уже мечтаю вырваться из этой страны, я устал жить в этом бардаке. И хочу, чтобы ты жила в достойном месте, чтобы мне не нужно было думать о том, что мою жену могут похитить, убить – понимаешь?

– Костя... зачем ты прикрываешься какими-то пустыми словами, а? Почему даже сейчас не можешь сказать правду?

Я даже не испугалась его слов. Причина Костиного беспокойства мне уже была известна – умение оказаться в ненужном месте в ненужное время иной раз здорово помогает. Буквально пару дней назад я невольно подслушала разговор Арика с кем-то по телефону. Братец моего мужа пытался навести справки о некоем высокопоставленном чиновнике городской администрации, и в разговоре промелькнуло: мол, денег должен, отдавать не хочет, грозится уголовное дело возбудить против Кости. Был бы человек, компромат найдется – и все в таком духе. Я еще подумала, что в последнее время мой супруг уж больно редко выезжает из города – все трется в центре на квартире, которую они с Ариком снимали пополам специально для «работы». Значит, именно на эту квартиру Костя и привел этого чиновника, а там, как водится, «раздел» гостя до неприличия. И теперь у моего супруга земля горит под ногами, и, видимо, ярко-синим пламенем – раз он купил дом и собрался уезжать.

Я не стала говорить Косте, что знаю причину, – к чему? Только рассердится, раскричится – да мало ли. Но уезжать... Куда я поеду, зачем? Это ему тут угрожает арест и весьма долгий срок – а мне?

– Костя... а что я буду делать в этой твоей Испании? Ну, ты – понятно, ты и там найдешь любителей в картишки метнуть... А я?

Он посмотрел на меня так, словно был удивлен, что я вообще умею разговаривать и выражать какие-то желания. Вернее – что я их имею, желания эти.

– А здесь чем ты занимаешься? Танцами? Ну, и там будешь – проблема в чем? – Костя обнял меня за плечи и принялся возбужденно расписывать: – Ты только представь – Испания... коррида, быки... офигенные телки...

– Последнее особенно актуально в моем случае, – фыркнула я, и Костя, опомнившись, что говорит не с Ариком, расхохотался:

– Прости, родная, увлекся. Ну, не телки, а как там...ну... – Он пощелкал пальцами, вспоминая слово. – Как танец-то у них называется?

– Фламенко.

– Во, точно – фламенко! Вот и будешь его танцевать.

Я промолчала. Костя никак не желал понимать, что дело не в танцах, не в их названиях. Дело в том, что я окажусь в чужой стране совершенно одна. Будет только он и его братья, друзья и кто там еще, потому что вот они-то станут табунами ездить к нам в дом, как, собственно, и здесь. А мне нельзя даже Марго к себе позвать – Костя, видите ли, не выносит посторонних! «Посторонних»! А эти горячие армянские ребята, безусловно, свои! Слава богу, что Костя – это Костя, и его авторитет в глазах соплеменников настолько высок, что никому в голову не приходит посмотреть в мою сторону с интересом – иначе пришлось бы совсем туго. Я русская, «чужая» – ко мне совершенно другое отношение, чем к той же Гаяне. Если ее просто не замечают, то мне, не будь я официальной Костиной женой и не носи его фамилию, могло бы прийтись несладко. Арик не раз мне рассказывал про прежних подружек моего мужа – уж не знаю, с какой целью, но повествовал, как кое-кто из приятелей Кости мог воспылать к его очередной пассии и запросто выговорить у него разрешение пригласить девушку в ресторан или еще куда. Со мной подобного не случалось, и даже Арик, злобившийся на меня за кокаин, признавал, что его брат влюбился по-настоящему. Но это все происходило здесь, в России, – а там? И если здесь я еще могу встать и уйти, скажем, в клуб, то там я буду лишена такой возможности.

Я, как могла, старалась донести это до Кости, но он не слушал:

– Мария, я все решил. Будет, как я сказал.

Горсть таблеток, выпитых мной в ту же ночь, не убедила его. Как только меня выписали из больницы, Костя повторил свои слова, однако сделал мне маленькое послабление – разрешил поехать к Марго. На неделю.

Сам купил мне билет и сам же отвез в аэропорт. Прощаясь у стойки регистрации, он по-хозяйски обнял меня, словно приглашая всех, кто видел, убедиться, что я – его жена, ему принадлежу, поцеловал и, не переставая улыбаться на публику, проговорил так, чтобы слышала только я:

– Не делай глупостей, Мария. Давай не будем доводить меня до греха.

Я все поняла...

Он опасался, что, уехав к Марго в Москву и имея на руках паспорт, я могу удариться в бега. Куда, зачем? Я, что ли, не знаю Костю и его возможности? Найдет, вернет – станет только хуже.

Марго просто ошалела от новости. Я никогда прежде не видела мою подругу в таком состоянии. Я привыкла считать ее сильной, властной – ну а как иначе могла девушка работать в такой солидной конторе, как «Золотая улица», да еще и начальствовать при этом? И вдруг известие о моем отъезде приводит ее в состояние лужи на паркете... Мне не приходило в голову, что она тоже может быть привязана ко мне так же сильно, как и я к ней.

– Мэри... зачем? Куда? А я? – каждые двадцать минут спрашивала она, то прикасаясь к моей руке, то поправляя какие-то невидимые складки на моей водолазке.

– Марго... ты не хуже моего понимаешь – меня не спрашивают. Но ты подумай – Испания... – дрожащим голосом шептала я, стараясь найти аргументы. – Ты же ее так любишь... Ты помнишь, как рассказывала мне о Барселоне? Марго... – Она вдруг закрыла лицо руками, и я, пересев ближе, заговорила еще жалобнее: – Ты ведь сама говорила – там хорошо... Будешь приезжать, мы ее вдоль и поперек объездим, Испанию эту... – В последней фразе уверенности не прозвучало, я даже сама ощутила фальшь в голосе.

Вряд ли Костя разделит мой энтузиазм по поводу приездов Марго. Он вообще считал, что общаться я должна исключительно с женами его друзей, а моей задушевной подругой просто обязана стать ограниченная, молчаливая и совершенно неинтересная Гаяне. О чем я могу «задушевно» разговаривать с женщиной, кругозор которой ограничен приготовлением долмы, воспитанием трех дочерей и постоянной уборкой в огромной пятикомнатной квартире? А ведь Гаяне закончила философский факультет университета – так куда делось ее образование? Почему из нормальной, обычной девушки она превратилась в домашнюю курицу без возраста? Да, в ухоженную, со вкусом одетую, идеально причесанную – но курицу? Неужели и мне грозит то же самое? Да ни за что...

– Вы меня бросаете... – твердила меж тем Марго, как заведенная. – Бросаете – сперва он, теперь ты... а я одна – всегда одна...

Кто «он», объяснять не нужно. Алекс. Она всегда обращалась к нему, как к последней инстанции, всегда вспоминала, всегда что-то рассказывала, даже когда я говорила: нет, молчи, я не хочу. Честно – меня уже глодало любопытство хоть одним глазом взглянуть, что же это за тип такой. Почему Марго, казавшаяся мне умной, уравновешенной и не склонной к излишним сантиментам, даже будучи много лет в разводе с ним, не перестает его вспоминать?

– Марго... я не бросаю тебя... – И снова мой голос дрогнул в последний момент, так как я совершенно не была уверена в своих словах.

– Все, Мэри, хватит. Я выживу. Но эту неделю мы проведем так, как решу я.

Та еще выдалась неделька...

Мы обошли все злачные места столицы – я и не подозревала, что Марго такая тусовщица. Меня никогда вся эта мишура не увлекала – или я просто уже успела «наесться» ею с Костей, который любил покутить и погулять. А жена? Как же – бесплатное приложение вроде дорогой машины, статусных часов или еще чего-то в том же духе. Особенно если она неплохо выглядит...

В один из вечеров мы оказались в небольшом клубе, атмосфера которого сразу говорила о том, что сюда не попадают люди «с улицы», не заглядывают малолетние любители красивой жизни с целью выпить пару коктейлей и «снять телку». Сплошь серьезные дядечки, с ними – такие же женщины, некоторые прямо в деловых костюмах – как будто заскочили после офиса поужинать и пропустить стаканчик-другой. Марго была в этот вечер какая-то странно-оживленная, болтала без умолку, показывала мне то одного, то другого, давала какие-то характеристики – кто, что, чем занят, сколько лет. Я слушала без интереса, а потом напрямик спросила:

– Марго, а к чему это все? – Мне показалось, что добрую половину этих людей она знает лично, и в голове ее созрел план по «освобождению» меня от Кости. Она растерялась:

– Как? Чтобы было...

– Ну, так мне неинтересно, так что не трудись.

Я закурила, лениво оглядывая зал. Мне на самом деле было неинтересно, кто все эти люди, и вообще я хотела просто отдохнуть и ни о чем не думать. Постоянно что-то напрягало – будто все хорошо, но вот ощущение чего-то «не того». Я села вполоборота к Марго, обиженно замолчавшей и сосредоточившейся на коктейле. Сегодня она пила – как и я. И повод был. Мы собирались ехать на машине – как обычно, но едва сели, как выяснилось, что педаль тормоза просто не работает – уходит в пол даже без нажима. Мы смотрели друг на друга и боялись дышать, и тут на телефон Марго пришла эсэмэска: «Быстро из машины. Обе. Алекс».

Никогда я не выскакивала из машины с такой скоростью...

По лицу Марго я видела – она сама не понимает, что происходит. И вот теперь сидит и напивается... А я просто затылком чувствую чей-то пристальный взгляд. Первой мыслью был, конечно, дорогой супруг Константин Айвазович – и его бдительные приятели. Я начала вновь оглядывать зал на предмет наличия в нем людей с характерной внешностью. Ан нет... даже близко не было... Хотя... за столиком в углу сидел мужчина, и его лицо, наполовину скрытое в тени, отброшенной небольшим светильником, могло сойти за искомое. Но меня сбил с толку его внешний вид – сразу видно, не из россиян парень, наши так не выглядят. Ладно, уже легче – значит, Костя не додумался «хвост» приставить. Прямо страсти шпионские...

Пока я изучала зал, к нашему столику подошел высокий мужчина и приветливо поздоровался с Марго. Судя по выражению ее лица, она хорошо его знала, но увидеть здесь не ожидала. По мне он скользнул беглым неприязненным взглядом – и это чувство оказалось взаимно. Не знаю почему, но я вдруг ощутила неприятные флюиды, исходившие от него. Какое-то ощущение предательства, опасности, чего-то ненадежного и подлого. Я испугалась, что Марго предложит ему присоединиться, и тогда я уже не смогу сдержаться, но у моей подруги на вечер имелись свои планы, о чем она и сообщила этому Геннадию.

Когда он, попрощавшись, ушел, я честно и прямо сообщила Марго о своих ощущениях. Вдруг она вспылила:

– Что за привычка у тебя? Ты его не знаешь, видишь пять минут, а выводы делаешь, как будто сто лет вместе в бане мылись!

За живое я ее зацепила, или у нее с этим Геной что-то было – но, так или иначе, я встала и вышла из клуба. Вышла и пошла по ночной Москве. Гуляла долго, даже не опасаясь, что ночь, темень, чужой город – шла по тротуару, курила, пока не замерзла. Остановив первую же машину, назвала адрес.

Вот и дом Марго – темные окна, люди спят – ну, еще бы, пятый час. Я села на лавку под большим деревом и закурила последнюю сигарету, остававшуюся в пачке. Почему у меня снова это же неприятное ощущение чужого пристального взгляда в затылок – даже мурашки бегут? Двор абсолютно пуст – никого.

Из подъезда выскочила Марго – в тапочках и пальто внакидку.

– Идем домой... еще успеем поспать.

Она обняла меня за плечи, повела к дому. И только в подъезде я перестала дрожать и чувствовать острую боль в затылке.

А через два дня в аэропорту меня ждал крайне неприятный сюрприз. За мной приехали Костины охранники Тимур и Арам. Я была готова провалиться сквозь землю от стыда перед Марго. Меня забирали, словно арестантку, словно нашкодившую кошку, словно сбежавшую от хозяина собаку... Я собрала в кулак всю волю, чтобы не устроить истерику, и велела приехавшим «конвоирам» сделать так, чтобы я их не нашла до самого вылета. Они согласно кивнули, но по лицу Арама я поняла – доложит Косте моментально, вот я отвернусь – а он мобильник достанет и звонить кинется. Козлы...

Мы прощались с Марго так, словно планировали никогда больше не увидеться. Хотя кто мог это знать? И зависело это не от нее и не от меня – как ни прискорбно.

Костя встретил меня с букетом, а мне больше всего хотелось взять этот веник и отходить им мужа по довольному лицу – чтобы остались царапины, чтобы он не выглядел таким счастливым, таким спокойным...

Я не могла даже представить, как сейчас войду с ним в квартиру, как он потащит меня в постель, – ну, не могла, не хотела. Вместо желаемого отдыха я устала морально еще сильнее – все эти слезы-прощания всегда выматывают, отнимают энергии больше, чем физический труд.

К моей великой радости, Косте позвонили, и он, скроив несчастное лицо, сообщил, что у него «срочные дела».

– Но ты меня дождись, родная, я так соскучился...

Слава богу, что в этом городе еще не перевелись лохи, мечтавшие «обуть» в карты самого Костю Кавалерьянца...

Дома царила идеальная чистота, словно я никуда и не уезжала. Почему я не могу получать удовольствие от простых вещей? Почему все усложняю? Ну, казалось бы, – живи и радуйся: муж любит, на руках носит, все, что хочешь, у тебя есть. Мечта любой среднестатистической девушки... Ан нет – меня это почему-то не устраивает. Мне почему-то неуютно в шикарной квартире, не радуют Костины деньги. А все просто – нет свободы. Той свободы, что была раньше, когда я жила с Максимом. Я не могу пойти туда, куда хочу, не могу встретиться с тем, с кем хотела бы. И главное – я не могу танцевать. Я больше никогда не смогу выйти на паркет и делать то, что умею лучше всего в жизни. Никогда. Ни за какие деньги.

Хорошо еще, что Костя не запретил мне работать. Я по-прежнему три раза в неделю езжу в клуб, тренирую пару малышей, и они вот-вот сделают первые шаги на профессиональном паркете. Если бы не это, я просто сошла бы с ума.

Костя старался закончить все дела, обрубить все концы, связывавшие его с Россией. В результате этого я почти не видела мужа – он постоянно пропадал где-то. Я же, вместо того чтобы собирать вещи, тоже дома не сидела – целыми днями торчала в клубе, пытаясь довести до ума программу моих детей, – чтобы потом, после моего отъезда, Ивану было не стыдно выпустить их на первый конкурс.

Вот и в тот вечер я поехала на работу. Буквально перед входом в ДК меня в бок шибанула какая-то раскрашенная тачка. Я упала на нижнюю ступеньку и едва не расквасила вообще все лицо. Правая сторона тела от бедра и до подмышки горела, колени тоже как-то противно ныли. Из машины выскочила девчонка, совсем сопля, лет восемнадцати, села прямо на крыльцо рядом со мной и начала реветь. Я от неожиданности забыла даже, что мне больно.

– Ты чего воешь?

– Я не хотела-а-а... я не видела-а-а-а...

Отлично, твою мать! Еще бы ты специально на меня наехала, курица! Меня чуть по швам не разорвало от злости. Я плюнула и пошла, хромая и охая, в клуб. Тренер матерился, Иван скакал вокруг козлом, а я лежала на диване и плакала от боли в бедре и колене. Оно оказалось черно-фиолетового оттенка, хорошо еще, что скорость машины была уже не высока, так что сломать мне тазовые кости деточка не успела. Я позвонила Косте и попросила меня забрать. Естественно, у него случился приступ паранойи... Он примчался в клуб и, выгнав моих мужиков вниз, сразу схватился за ремень. Была бы чудная картинка... Но когда я задрала тунику и спустила джинсы, он ахнул и опустил занесенную для удара руку.

– Господи-и! Да что мне с тобой делать, скажи??? Запереть дома и не выпускать даже в ларек за хлебом??? – Он долго щупал мне все кости, вызывая невыносимые ощущения, а потом изрек: – В травмпункт поехали. Не опять, так снова.

Я не смогла удержаться и рассмеялась, а он застегнул мои джинсы и попросил:

– Ну, пожалей меня, а? Я еще от той аварии не оправился!

Кстати, да... Авария... Как раз перед моей поездкой в Москву.

Одна секунда – всего одна секунда... И понимаешь, что, если бы не эта секунда – все. Не было бы больше Мэри...

Откуда взялся козел на «воровайке» и как он вылетел мне в лоб, я так и не успела понять. Рулем вправо – и через крышу дважды. Вкус резины, подушка безопасности на лице, резкая боль за правым ухом. Визг какой-то тетки на тротуаре, мужские руки, вытаскивающие меня из разбитой машины... Меня шатает, в глазах круги. По шее течет что-то липкое. Машинально снимаю перчатку – кровь. Меня тормошит какой-то мужик, я вообще ничего не понимаю и, только обернувшись назад, вижу перевернутый грузовик, воткнувшийся в ларек. До меня не сразу доходит смысл произошедшего – вернее, едва-едва не произошедшего... Мне суют в руки какую-то бутылку, я машинально подношу к губам и морщусь, поймав запах – энергетик, мне нельзя. Пугает, что плохо слышу – как сквозь вату, хотя шапки на мне нет. Где-то в глубине сознания мелькает мысль о том, что «жалко норку, новая совсем... в крови испачкается». Такая ерунда в голову лезет – жуть.

Когда приезжают «гайцы» – причем так быстро, минут за тридцать, – я уже в полной прострации. «Скорой» нет, водитель «воровайки» сидит прямо на земле с разрезанным лицом и зажимает его какой-то тряпкой. Лейтенант просто в шоке – машина вдребезги, а я сижу на заднем сиденье, и только кровь у меня течет по шее.

– Семнадцать ноль-ноль, – бормочет он, заполняя протокол, а я вижу на часах время – семнадцать ноль пять. Он ловит мой взгляд и поясняет: – Ну, надо какое-то круглое число же...

Какая, на фиг, разница...

Меня увозят в травмпункт. Сотрясение мозга и рваная рана правой околоушной области... Нормально покаталась... Костя приезжает с таким выражением лица, что я испытываю острое желание спрятаться под кушеткой в кабинете.

– Где... где права??? – орет он, совершенно забыв, что сам настоял на том, чтобы я поехала на машине.

– В сумке... Костя... машина-то в хлам...

– Да по хрену мне эта жестянка! – снова орет он, и я вздрагиваю. – С тобой что???

– Нормально...

Он садится на край кушетки и берет меня за руки:

– Мария, это просто ужасно. Мне из ГАИ позвонили, и все про тачку твердят разбитую. И ни слова о тебе – как ни бился. Что, говорю, с женой моей, а они – жалко машину, хоть не новая, а хорошая... Тьфу, ишаки. Я там кого-то матюгнул легонько, так сразу сказали, где искать. Ну, я братьям звякнул – и сюда. – Он целует мои запястья – любимая привычка.

– Я в порядке, правда... ты не волнуйся, все хорошо.

Костя меня обнимает и осторожно касается повязки за ухом:

– Порезала?

– Даже не пойму чем.

– Болит?

Я вдруг ощущаю острое желание пожаловаться, быть услышанной – и чтобы пожалели, погладили по голове, как маленькую. Очень хочется заботы...

– Ноет... – И он осторожно целует меня в повязку.

Но сильнее всего меня огорошил звонок Марго. Я была еще в перевязочной – ну, долго у нас все, очень долго, больше пяти часов пришлось проторчать, – когда она позвонила и спросила, все ли в порядке. Я не очень хотела волновать ее – впечатлительная Марго начнет причитать, плакать, у нее поднимется давление – к чему? Но она настаивала, и я сдалась. Ужас заключался не в этом, конечно, а в словах Марго:

– Ты знаешь... а ведь я тоже...

Я перестала понимать, что происходит, даже не почувствовала, как травматолог сжал пальцами ушибленное колено. Марго – и авария?! Марго, которая ездит аккуратнее, чем стажер-курсант на первой неделе обучения! Мистика...

Я просто в шоке: марка машины, обстоятельства аварии, время, даже травма – все один в один. Если честно, я упала в обморок. Когда, вдохнув нашатыря, вынырнула, то долго трясла головой и пыталась осмыслить. Так не бывает... ну не бывает так!!! Убейте меня, если это не чертовщина...

Костя категорически заявил, что хочет иметь здоровую и – по возможности – не украшенную шрамами жену, к тому же через две недели мы с ним улетали, за руль я больше не садилась. Кто знает – может, мы покидали Россию навсегда. Чем больше я об этом думала, тем сильнее не хотела никуда ехать. Однако Костя даже слышать не хотел, чтобы сперва улететь самому, а потом уж забрать меня.

– Даже не разговаривай на эту тему. Ты моя жена, поедешь туда и тогда, когда я скажу.

Убедила меня только пуля в лобовом стекле «Мерседеса», везшего нас с Костей из банка – оформляли последние счета. Остановились на светофоре, и вдруг стекло лопнуло, расползлось паутинкой вокруг отверстия, водитель, не обращая внимания на красный свет, поехал вперед, вильнул влево, потом вправо, а Костя рявкнул, пригибая меня к сиденью:

– Хрена ли ты сейчас-то петляешь?! Уже все – готово! – На первом сиденье сползал вниз Овик, телохранитель Кости. – Не останавливайся, гони быстрее.

– Костя... что это было? – Я пыталась выбраться из-под него, но Костя не пускал:

– Лежи спокойно! Мало ли что... – Он жарко дышал мне в затылок и сжимал обеими руками. – Я не могу потерять тебя...

Мне показалось, что до дома мы домчались минуты за три, хотя было довольно далеко. Костя запретил мне выходить из машины до тех пор, пока из подъезда не показались трое охранников. Они завели нас в квартиру и отправились убирать труп Овика из салона. Меня колотило, я только сейчас поняла, что все слова Кости об опасности не ерунда и не бред. Уж если начали обстреливать машину – то тут даже мне понятно, что пора отсюда сваливать. Я моментально перестала рефлексировать.

Поздно ночью я сидела за ноутбуком и тупо смотрела в красный «маячок» аськи Алекса. Его не было. Не знаю почему, но мне вдруг страшно захотелось, чтобы он откликнулся – просто рассказать ему, что я уезжаю, что, возможно, следующее наше виртуальное свидание состоится не скоро. Я не могла даже себе объяснить, откуда такое желание – кто он мне? Человек, которого я никогда не видела...

Некоторое время спустя.

Чертова Испания...

Я возненавидела ее через полгода – море, воздух, побережье, корриду, красивых мужчин. Меня трясло при необходимости выйти на улицу, пойти на рынок – просто оказаться в толпе. Я стала истеричной и нервной, по любому поводу закатывала Косте такие спектакли, что мной мог бы гордиться даже МХАТ. Он терпел... Господи, как он терпел, чтобы не врезать мне, хотя я прекрасно видела, насколько сильно ему этого хочется! Костя пытался образумить меня, объяснял, что вернуться в Россию мы не можем – у него там слишком много проблем, а тут нас никто не станет искать. Я злилась – проблемы у него, а не у меня, и почему же я должна расплачиваться за них отсутствием нормального общения, возможности взять и полететь к Марго в Москву, позвать ее к себе? Повезло мне в этом плане только однажды – Костя собрался на пару месяцев в Майами, я же только что переболела жуткой пневмонией, и врач категорически запретил меня трогать. Скрепя сердце Костя предложил мне пригласить к себе Марго – чтобы я не оставалась в огромном доме совсем одна.

Костя улетел утром – а днем я уже встречала Марго в аэропорту Барселоны. Она вышла ко мне, такая родная и такая... светлая, что я едва не разрыдалась. Всю дорогу в поезде до Бильбао мы не могли наговориться, трещали, как две сороки.

Я все ждала, когда же она расскажет мне о том, что ее уволили. Новости о развале «Золотой улицы» и о том, с каким громким треском угодил в тюрьму ее владелец, наводнили Интернет, и Марго, как начальник пиар-службы, по идее должна была разделить участь остальных мало-мальски заметных персон этой фирмы, однако она на свободе, хоть и безработная. Даже я слышала о почти силовом захвате офиса компании: к стенам даже БТР подогнали. А Марго молчала, хотя я интуитивно чувствовала, что у нее кругом проблемы – и на работе, и в личной жизни. Она приобрела привычку оглядываться по сторонам, пристально вглядывалась в каждого незнакомца. Словно ждала чего-то. Мне казалось, что это как-то связано с тем, что произошло в ее конторе. Может, ее преследуют?

– Марго... что с тобой?

Я спросила об этом уже дома, после душа и пары чашек чая, когда мы, расслабленные, сидели на открытой террасе и ждали ужина. Снизу, из окон полуподвальной кухни, доносился запах готовящейся паэльи – моя помощница по хозяйству, пожилая, улыбчивая Долорес, готовила ее просто восхитительно. Марго помолчала, накручивая прядь волос на палец, потом вздохнула:

– Все в порядке. Просто... ты ведь знаешь, как у меня все... Я хоть целыми днями на работе... была раньше... а сейчас...

– То есть ты просто дома устала сидеть? – уточнила я, протягивая руку к рюмке с коньяком.

– Мэри, да разве ж от меня что-то зависит? У нас такая ерунда происходит, что с моей специальностью вообще никто никуда не берет, а если и берет, то зарплату такую предлагают, что больно слышать.

Я помолчала. Терзания Марго по поводу утраты работы мне были уже непонятны – я сама давно не работала. Финансовая зависимость от Кости со временем тоже перестала угнетать, тем более что он не был прижимистым и никогда не спрашивал, куда и на что уходят деньги. Мне злило другое – он контролировал мои передвижения. Получалось, что, имея деньги, я лишена возможности тратить их там, где считаю нужным. Мой паспорт постоянно находился в сейфе в кабинете Кости – чтобы у меня не возникло соблазна улететь в Москву, например. Я чувствовала себя заложницей, запертой в красивой и удобной тюрьме. Вроде как комфортно, уютно, спокойно – а не выйдешь, не вырвешься. И с каждым днем все меньше сил и желания.

Я пробовала заняться пресловутым фламенко, но после трех уроков поняла – не мое. Осанка у меня и так что надо, голову я держу высоко поднятой, а изображать страсть в одиночестве считаю неприличным. Нет, мне безумно нравилось смотреть, как танцуют девушки – в этом была экспрессия, чувство, и действо завораживало. Но – не настолько, чтобы я испытала желание встать в линию вместе с ними. Фламенко я забросила.

Марго, выслушав это, только головой покачала:

– Тебе и сразу там не было места. Это ж сродни психотерапии – для неуверенных в себе женщин, не слыхала? У нас очень модное направление. Типа помогает бороться с комплексами. А у тебя какие комплексы, откуда? Ты прекрасна и без фламенко, Мэри.

Мы рассмеялись. Не то чтобы я считала себя неотразимой, но Марго постоянно мне это внушала, и порой я даже начинала верить.

Единственное, что омрачало мне существование, было постоянное присутствие около нас с Марго Гоши – смеси охранника и соглядатая, приставленного ко мне Костей. Видимо, на случай «как бы чего не вышло». Гоша следовал за нами повсюду. Даже в туалет в супермаркете я не могла выйти в одиночестве – Гоша шел следом и с отсутствующим лицом поджидал меня за дверью. Как же меня это злило... Я устраивала истерики, доводя Гошу до белого каления, читая в его глазах желание убить меня, однако он прекрасно держал себя в руках. Марго сперва жалела несчастного мужика, вынужденного терпеть мои капризы, но потом, услышав однажды, как Гоша звонит Косте и отчитывается пошагово, где я была, что делала и что говорила, перестала.

– Почему ты позволяешь мужу так себя вести? – спросила она как-то, а я только рукой махнула:

– Он боится, что я уеду.

– Настолько, что паспорт отобрал?

– Настолько.

Подруга пожала плечами и замолчала. Я же почувствовала себя еще хуже – в моем положении было нечто унизительное, как ни крути. Однако присутствие Марго в моей жизни в этот период заставило меня примириться со всеми остальными неудобствами. Я встряхнулась рядом с ней, вернулся интерес к жизни. Когда она была рядом, я чувствовала себя намного лучше, мне хотелось выходить из дома, куда-то ехать, гулять, посещать места, в которые раньше меня не тянуло. Марго прекрасно знала Испанию, практически каждый день вытаскивала меня куда-то, сопровождая поездки и прогулки рассказами.

– Марго, тебе нужно писать путеводители, – смеялась я, но она отмахивалась:

– Без меня хватает желающих. Мне просто интересно, и я хочу, чтобы и тебе тоже стало...

Однако я оставалась равнодушна ко всем испанским красотам. Я все сильнее скучала по дому, по снегу, по нормальной зиме.

Марго улетела, и я почувствовала себя абсолютно брошенной...

От безделья и наличия огромного количества свободного времени я начала баловаться записками. Фиксировала какие-то эпизоды, случаи из Костиной жизни – без имен, конечно. Все написанное выкладывала в свой дневник в Интернете. У меня сразу образовалась довольно большая группа читателей, комментировавших каждый фрагмент. Я не обольщалась по поводу своего литературного мастерства – просто записывала, даже не высказывая своего отношения к тексту. И однажды получила письмо. В нем содержалось предложение опубликовать мои заметки в виде книги. Подпись – Сергей Задорожный. Я чуть со стула не упала, когда увидела, – Задорожный был очень известным журналистом, специализировавшимся на различного рода расследованиях. Мне польстило внимание такого человека, но я ответила решительным отказом. Во-первых, неизвестно, как отнесется к этому проекту Костя, во-вторых, я не считала себя писателем, в-третьих... А в-третьих, я просто боялась. Многие люди, о которых я написала, живы, да и мало ли – вдруг правоохранительные органы заинтересуются. Не могла же я выдать такой компромат на собственного мужа! Однако Сергей проявлял небывалую настойчивость, и в конце концов мне пришлось сменить почтовый ящик и закрыть Задорожному доступ в свой дневник. А потом...

Потом появился ОН. Случайно – набрел на мой Живой Журнал, оставил пару комментариев к стихотворениям – и понеслось... Ежедневные сеансы в аське, ночами напролет – если Костя «на гастролях», как я это называла, потом присоединились эсэмэски и звонки. Я жила возле ноутбука, открывала утром глаза – и обнаруживала эсэмэску: «С добрым утром, красавица». Умом понимала, что там, по ту сторону монитора, может оказаться кто угодно – от прыщавого подростка до озабоченного дедка, но хотелось верить в сказку. Как ни странно, но Алекс в этот период не беспокоил меня, как будто чувствовал – мне не до него.

Отношения с Костей угасали – я отказывалась рожать ребенка, понимая, какой опасности подвергну и его, и себя. Костя свирепел, но перебарывал себя. Его подозрительность в отношении меня все росла. Подозревая, что Гоша может проверить мой телефон, я удаляла все звонки и сообщения сразу же, вообще старалась не оставлять трубку ни на секунду. А однажды Герман – так звали моего знакомого – прилетел в Испанию по делам и предложил встретиться. Надо ли говорить, что я была на седьмом небе – все-таки новое лицо, а не Костины гориллы.

Выбраться в Барселону мне удалось с большим трудом. Пришлось убедить Костю в необходимости визита к врачу, к которому я несколько раз обращалась по поводу старой травмы. Он, разумеется, не был доволен, однако как раз в это время к нам в гости прилетел Артур, и потому Костя отпустил меня.

Мы договорились с Германом встретиться прямо на барселонском вокзале, у центрального входа. У него была моя фотография – а я почему-то отказалась принять его фото. Не знаю, чем это было вызвано, может, боязнью разочароваться...

Я вышла из поезда и направилась к центральному выходу. Утренняя Барселона прекрасна – солнце еще не так печет, на улицах еще не так галдят – да вообще город еще только просыпается, он чистый и свежий, как только что умытое лицо. Я зажмурилась, потянулась прямо на крыльце вокзала, не замечая никого вокруг, сдвинула солнечные очки со лба на нос и приготовилась ждать. Однако мое ожидание не затянулось – буквально через пару минут за спиной раздался мужской голос:

– Мария?

Я повернулась на каблуке босоножки и замерла – прямо передо мной стоял высокий темноволосый мужчина в светлом деловом костюме. Чуть неправильные черты лица, «топорные», как сказала бы Марго, но не отталкивающие. И глаза... зеленые, ясные и чуть-чуть дьявольские. Он был коротко стрижен, и на висках уже пробивалась едва приметная седина. Чуть склонив голову, мужчина повторил вопрос, и я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– А я Герман.

– Я... поняла, – выдавила я, чувствуя себя идиоткой.

– Ну что – вы, как я понимаю, местная жительница? Наверняка знаете Барсу лучше моего, – улыбнулся Герман. – Так что право выбора маршрута за вами.

Мне вдруг стало необыкновенно легко и свободно, как будто мы были знакомы много лет, а не полгода в Интернете. Я повела его в любимое кафе – там мы прощались с Марго, когда она улетала, там я всегда коротала время до поезда, приезжая в Барселону прогуляться.

Герман оказался ненавязчивым, умным и очень интересным. Рассказывал о своем бизнесе, о том, что дома, в России, у него остался сын – с женой они были в разводе, но Герман регулярно общался с мальчиком. Когда же он задал мне вопрос о том, чем занимаюсь я, мне вдруг стало не по себе. Действительно, чем? Живу, как растение – встала, поела, побродила... Кто я теперь? Уже не танцовщица, не тренер, никому не мать. Жена? Это лишь видимость – брак с Костей в последнее время стал номинальным. Мне даже казалось, что Костя может свободно привести в дом молоденькую любовницу, а я пройду мимо, даже не заметив. Я никогда не любила его, ухватилась в трудную минуту, как за спасательный круг. Нечестно... И вот за это теперь расплачиваюсь. Да, у меня есть все – но надо ли? Хочу ли я денег, нарядов, ярко-красный пошлый «Ягуар», на котором езжу? Нет. Я хочу таких простых вещей, как посиделки в кафе с Марго, возможность позвонить ей в любое время, приехать в Москву и оказаться в ее квартире, как возможность позвать ее к себе. Я хочу иметь рядом любимого мужчину, а не вечно недовольного чем-то армянского мачо, который на людях продолжает делать вид, что безумно любит меня, не дает шагу ступить, а наедине шипит и злобится за отсутствие детей. Какие дети? От кого? При всем этом Костя продолжал бешено ревновать меня к каждому встречному – а с этим в Бильбао не было проблем. Тамошние красавчики следили за мной взглядами – я была слишком не похожа на их женщин. Костя категорически запретил мне носить короткие юбки, обтягивающие майки, топы на бретельках, и я однажды всерьез попросила Артура привезти мне паранджу – чтобы была. Арик захохотал, оценив шутку, а Костя разозлился:

– Надо будет – на цепь посажу.

– Только попробуй! – зашипела я, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в лицо ногтями.

Рассказывать об этом Герману я не стала, уклончиво объяснила, что замужем, детей нет – и все.

Мы провели прекрасный день, гуляя по улочкам Барселоны и разговаривая. Тем было много – я давно не была в России, мне хотелось узнать, как там и что. Герман оказался прекрасным рассказчиком, расписывал все в подробностях. А потом вдруг спросил о танцах. И меня понесло... Я говорила, не умолкая, больше двух часов. Мы сидели на лавке под огромным платаном, и Герман, чуть удивленно подняв бровь, слушал мои излияния. Я рассказала ему все о танго, о своей любви к этому танцу, о том, что, только танцуя, могла чувствовать себя живой и счастливой, а теперь меня словно нет. Оболочка, тело – а души нет.

Он вдруг мягко улыбнулся, взял меня за руку и проговорил:

– А почему ты не хочешь попробовать здесь? Просто для себя, чтобы поддержать душевное равновесие? Ведь тут наверняка есть какие-то клубы.

– О чем ты говоришь? – усмехнулась я, прикусывая от досады губу. – Ты думаешь, мой муж позволит? Он запретил мне выступать еще в России – унес прямо с паркета, перекинув через плечо, как куль. И больше я никогда уже не надевала конкурсного платья, хотя еще около полугода тренировала детей в клубе. А здесь... я зависима от него, понимаешь? Я не могу встать и пойти куда хочу, не могу сделать то, что хочу. Я заложница, Герман. Заложница. Однажды сделала глупость и теперь расплачиваюсь.

Мне захотелось плакать. Герман помолчал, глядя куда-то вдаль, в самый конец платановой аллеи, а потом дотронулся до моей щеки пальцами:

– Послушай... а если я тебя увезу?

– Что?!

– Увезу. Заберу с собой. Ты не должна так жить, Маша. Ты еще молода, у тебя все может сложиться по-другому.

– Ты не понимаешь... у меня даже документов нет, я живу, как нелегальная эмигрантка.

– Это ерунда. Давай поступим так. Когда ты сможешь прилететь в Москву?

– Зачем?

– Маша, я задал вопрос.

– Не знаю. Хотя... если убедить Костю в том, что здешние врачи не помогают мне... Понимаешь, у меня была травма спины, теперь иногда немеет рука – я ничего не могу ею делать. Так вот... если мне удастся убедить его в том, что только в Москве... Тогда я смогу прилететь через месяц-два.

Сказав это, я вдруг подумала: черт, куда я ввязываюсь? В какую авантюру? Ведь я ничего о нем не знаю, может, он мошенник, торговец людьми, бандит – да мало ли? Но, с другой стороны, возможно, это мой единственный шанс вырваться от Кости – а уж в России я разберусь.

Я проводила Германа на поезд, дождалась своего и вернулась в Бильбао в прекрасном настроении. Однако перед самым домом натянула на лицо трагическую маску и напустила на себя вселенскую скорбь. Костя был дома – сидел у бассейна и просматривал бумаги. Увидев меня, отложил их:

– Что с тобой?

– У меня проблемы со здоровьем...

– Серьезно? – В его тоне послышалась искренняя забота, и мне даже стало стыдно за обман.

– Да... доктор сказал, что ничем помочь не может.

– И что делать?

– Ты помнишь того профессора в Москве, к которому я обращалась как-то?

– Ну, – нетерпеливо подстегнул муж, отпивая минералку из высокого стакана.

– Так вот... если бы была возможность показаться ему снова... но...

Я все рассчитала верно: для Кости, как для яркого представителя своей нации, слово «невозможно» было красной тряпкой. Возможно все – вопрос только в цене.

– Значит, так. – Он легонько хлопнул рукой по столешнице, как делал всегда, приняв окончательное решение. – Завтра Гоша повезет твои документы в посольство, оформит визу. Поедешь в Москву, покажешься этому профессору.

– Спасибо, дорогой. – Я впервые за долгое время вполне искренне обняла его и поцеловала.

Костя среагировал моментально:

– Идем! – и утащил меня наверх, в спальню.

Оказывается, я успела отвыкнуть от него за это время, успела забыть его привычки и манеры в постели. Когда он ушел в душ, я едва не вывернулась наизнанку от брезгливости. Было чувство, что мною просто попользовались, потому что рядом больше никого нет.

Включенная на ноутбуке аська моргала оранжевым – это оказался Алекс. Давно не было...

«Привет».

«И тебе».

Смайлик в ответ – надо же, веселый...

«Как ты, Мэ-ри?»

«Хорошо. А ты?»

«А я всегда хорошо. Ты меня потеряла?»

«Чтобы потерять, надо иметь».

«Иметь?» – О черт, беда с этими иностранцами. Вроде прекрасно говорит по-русски – но кое-какие моменты ставят в тупик.

«Чтобы что-то потерять, нужно, чтобы это у тебя было – понимаешь?»

«Так понимаю. Я хотел узнать, не искала ли ты меня?»

«С какой радости? Ты мне кто?»

«Не дерзи, Мэ-ри. У меня было много дел, я не мог общаться».

«Я не прошу тебя общаться со мной».

«Все-таки ты дерзишь. Зачем?»

«Алекс, что тебе надо?»

«Хочу узнать, как ты живешь».

«Как могу».

«У тебя проблемы?»

«Нет».

«Ты врешь мне, Мэ-ри, но как хочешь. Будут проблемы – знаешь, как найти», – смайлик-поцелуй – и его зеленый статус-цветок становится красным. Ушел. Сейчас снова пропадет на долгие месяцы. Не понимаю, зачем мне это все? Хотя – понимаю. Может, дело в том, что мы дразним друг друга, а я люблю сильных мужчин, способных сломать меня, заставить играть по их правилам. Слабые представители противоположного пола, мерно стекающие к моим ногам, меня не интересуют. Алекс другой – его не просчитаешь, не предугадаешь, что он выкинет в следующую минуту, и потому мне так нравится этот диалог. Не нравится только, что он уж очень явно сильнее меня, и порой ему удается здорово манипулировать моим сознанием – просто ради забавы.

После одного такого упражнения с телефоном Марго, еще в то время, когда я жила в России, в моем дневнике появилась запись:

За что? Господи, ну за что??? Да – я могла выйти из этого поганого окна, я уже стояла на подоконнике. Не вышла. Пью. Не соображаю ничего. За что??? Я, сука, выживу – просто назло и из принципа. И подыхай один. Вот так вот. Только с одним человеком у меня всегда ничья. А с остальными – я выигрываю. Вот так – что бы там ни было – выигрываю.

Тогда он, будучи в Москве, решил испугать меня, и на мою эсэмэску Марго ответил сам: мол, не пиши, она пыталась покончить с собой, бросилась под машину, я еле успел. Я оторопела, начала звонить, но трубку он не брал. Следующее сообщение гласило: «Она сделала это из-за тебя, потому что ваша дружба для нее слишком важна, она совсем одинока, а тебя нет рядом». Я попыталась оправдаться, получила ответ: «Это ты виновата, если она умрет – тебе тоже не жить». Ну, и добил он меня последним сообщением – ей стало хуже, врач сказал – надежды нет.

Я даже не помню, в какой момент оказалась на открытом окне и каким чудом успела очнуться и не выпрыгнуть. Меня била истерика, я была дома одна – Костя «гастролировал» с Ариком по курортам Краснодарского края. И буквально через десять минут пришла эсэмэска от Марго: «Ну как ты там, что нового?» Я не поверила глазам, набрала – и услышала веселый голос подруги. Марго сидела в салоне красоты и была жива-здорова и довольна жизнью.

Надо ли рассказывать, ЧТО я сообщила назавтра появившемуся в аське Алексу? Думаю, нет. Он же только прислал пару ржущих смайликов и сказал, что хотел проверить, насколько я дорожу дружбой с Марго. Придурок...

Марго об этом не узнала, я не стала распространяться, а уж «виновник торжества» – и подавно.

Какое-то время мы не общались, потом он снова возник с традиционным вопросом: «Как ты, Мэ-ри?» – и все пошло по-старому. Намеки, легкий флирт, переходящий в угрозы... Маразм – двое взрослых людей изводят друг друга, даже не будучи знакомыми лично. Смешно, правда? Зато адреналин...

Я улетела в Москву через месяц, позвонив Марго и свалившись ей как снег на голову. Разумеется, она была страшно рада. Но когда я сообщила о цели визита, она сделалась странно замкнутой, подозрительной. В тот день, когда я собралась увидеться с Германом, Марго вдруг с утра начала уговаривать меня взять ее с собой.

– Я не буду мешать, даже не подойду – я просто попью чай за соседним столом, Мэри... Я прошу тебя – ну, уступи, возьми меня, я не стану вмешиваться.

Меня это удивило: что за интерес у Марго к моим свиданиям? Еду к мужчине, мало ли, как там сложится: я ведь живая, он тоже, вдруг мы решим продолжить – и что? Марго со мной пойдет? Или как? Словом, я решительно запретила ей ехать. Марго вздохнула и надулась, но я, воодушевленная скорой встречей с Германом, не обратила внимания.

До станции метро «Алексеевская» от дома Марго я доехала быстро, вышла на улицу и тут же попала в объятия Германа:

– Маша! Машенька, ты приехала!

– Приехала... как я могла не приехать – после твоих горячих писем? – улыбнулась я, вспоминая, как весь этот месяц мы переписывались, становясь все более откровенными.

– Идем, прохладно. Я заказал столик, сейчас пообедаем, а потом решим, чем заняться.

В ресторанчике не было народа, это сразу бросилось в глаза. Хотя – будний день, возможно, поэтому. Нас провели в отдельный кабинет, мы сели, и Герман взял меня за руку:

– Маша... ты пока не говори ничего, ладно? Я скажу...

– Да, скажи, я тоже послушаю, – как гром среди зимы прозвучали слова Кости, вошедшего в кабинет в сопровождении Гоши и еще двоих охранников.

Я застыла на диване, отказываясь верить в происходящее – как он меня нашел?! Как вычислил?!

– В чем дело? – спокойно спросил Герман, и я удивилась – мало кто мог сохранять спокойствие и равновесие в беседе с моим супругом, находившимся в крайней степени возбуждения.

– А дело, Герман-джан, в том, что сидишь ты за столом с моей женой, а я не люблю делиться, – сузив глаза, сообщил Костя. – Так что давай-ка выйдем и обсудим, как так вышло.

Я отметила, что даже имя он знает... Значит, кто-то все-таки следил за тем, куда я поехала. И словно в подтверждение моих слов, Костя вынул из кармана несколько смятых листков, испещренных печатным текстом, и кинул на стол:

– Ишь, голуби влюбленные! Письма они пишут! А с тобой, тварь, дома разберусь! – Это относилось ко мне, разумеется. – Выходи, я сказал!

Герман встал, и я вдруг кинулась следом, хватая его за руки:

– Не надо! Я тебя прошу – не надо, он...

– Перестань, Маша, все в порядке, – мягко ответил он, освобождая руки. – Я разберусь сам.

Но разбираться не пришлось – едва Герман вышел из кабинета и повернулся лицом к моему мужу, как Костя спокойно достал из-за пазухи пистолет с глушителем и выстрелил ему в грудь – раз и второй. Герман упал, заливая пол кровью, я рухнула на колени рядом с ним, понимая, что следующая пуля, скорее всего, моя, но выстрела не последовало. Я подняла глаза – Костя стоял прямо надо мной и в упор смотрел мне в лицо.

– Даю тебе неделю. Побудь тут, очухайся – и домой. И не дай тебе бог не вернуться в Бильбао – привезут силой, и тогда пощады не жди. Поскольку ничего не было – я прощу тебя. Но теперь живи и оглядывайся.

Он наклонился, взял меня за подбородок, поцеловал в губы и развернулся к своим:

– Поехали отсюда.

Я так и осталась стоять на коленях на мраморном полу ресторана. Сколько времени прошло, я не понимала, не обращала внимания на приехавшую опергруппу, на каких-то людей, суетившихся около трупа. Герман погиб – нелепо, глупо, из-за дурацкой случайности. Просто некоторые так и не научились удалять почту из компьютера... И теперь я виновна в его смерти, я убила человека, который полюбил меня и хотел спасти.

Неожиданно в зал влетела Марго – растрепанная, запыхавшаяся. Ей наперерез бросился милиционер, удержал, но Марго вдруг, глянув на труп Германа, мешком свалилась на пол. Меня это почему-то сразу отрезвило, я очнулась, с трудом поднялась и пошла к ней. Буквально в сантиметре от головы Марго я с ужасом увидела острый металлический ограничитель двери, прикрытый рассыпавшимися каштановыми волосами – чуть левее – и Марго была бы мертва...

Ее забрала «Скорая». Меня же, накачав предварительно лекарствами, долго тиранили два оперативника. Я с трудом понимала смысл задаваемых мне вопросов, выглядела, наверное, круглой дурой, потому что переспрашивала по три раза, как глухая. Но мне было совершенно не до правды – я вдруг заявила, что видела этого человека впервые, просто познакомилась на улице и зашла выпить чашку кофе – что тут такого? А те, кто стрелял... да черт их знает, кто это вообще. Оперативники ощутимо злились, но я предъявила паспорт гражданки Испании, и они, видимо, решили, что проблемы с консульством им ни к чему. Описание убийцы, данное мной, могло подойти любому выходцу с Кавказа – ну а что я сделаю? Наверное, именно в тот момент у меня в голове начал зреть план мести, и сотрудникам МВД России в нем места ну никак не было. Я все должна сама...

Когда меня отпустили наконец, убедившись в моем полном идиотизме и невменяемости, я помчалась в Институт Склифосовского. Кое-как мне удалось прорваться в палату к Марго, и только там я почувствовала себя в относительной безопасности.

Марго долго не приходила в себя, а когда очнулась, первым делом спросила:

– Где... он?

Я не могла взять в толк, зачем ей это, однако ответила:

– В морге.

Марго залилась слезами, и это тоже меня удивило: с чего такой траур по незнакомому человеку? Определенно Марго пора лечить нервы...

– Скажи мне... я имею право знать, я столько раз прощалась с ним...

Я совершенно ничего уже не понимала: откуда она могла знать Германа, прощаться с ним? Что за бред?

– Мэри... скажи правду. Что с ним? Алекс – он точно мертв?

От этого вопроса у меня глаза делаются квадратными – какой еще Алекс?

– Алекс? При чем тут... А он что – в Москве?

– Мэри, не ври! – почти кричит Марго, и я с трудом удержала ее в постели. – Ты ведь была с ним, я видела!

– О господи, Марго! При чем тут Алекс – я даже не знаю, как он выглядит! Я никогда не встречалась с ним – кроме как в аське. Костя убил Германа – понимаешь? И теперь все – мне не вырваться. Я вернусь в Бильбао, и он меня точно на цепь посадит. Во всяком случае, ни о каких поездках речи больше не будет.

Я заплакала, а Марго, поморщившись от головной боли, дотянулась рукой и погладила меня по волосам:

– А зачем тебе возвращаться? Пусть говорит, что хочет. Просто останься тут.

– Марго! Ты не понимаешь... он достанет меня и в Москве. Я должна вернуться...

И тут Марго не выдержала. Я впервые увидела, как она выходит из себя:

– Да?! Ну и уезжай! Уезжай – если тебе так нравится чувствовать себя жертвенной овцой! Уезжай – пусть он зарежет тебя там, твой Костя! Давай, Мэри, давай! Правильно – не пробуй спастись, иди к нему!

В моей голове вдруг сложилась мозаика – как будто раньше не хватало какого-то элемента, и я крутила оставшуюся детальку в руках, не понимая, куда именно и как нужно ее вставить. И вот теперь слова Марго натолкнули меня на правильную мысль.

– Ты права. Я не стану жертвенной овцой. Но в Бильбао поеду. Так надо.

Марго, разумеется, ничего не поняла.

Я вернулась в Испанию ровно через неделю. Костя встретил меня сам, вел себя как ни в чем не бывало, привез букет цветов, повел обедать в ресторан – идеальный муж. И ни слова о Германе. Только вечером, уже в постели, он бросил:

– Давай забудем этот случай, Мария. Я тебя простил.

«А я тебя никогда не прощу!» – сказала я про себя, улыбнувшись мужу самой очаровательной улыбкой, на какую только была способна.

Я сделала над собой нечеловеческое усилие и порвала все контакты с Марго. Это было непросто, но так было нужно для Дела. Я стала мягкой и покладистой, я готовила Косте завтраки, подавая их с утра в постель, я снова стала спать с ним. Обалдевший Костя бросил свою малолетнюю любовницу, проводил свободное время со мной, баловал и заваливал подарками. Я улыбалась и излучала счастье, а внутри мерно тикал часовой механизм подготовленной к взрыву бомбы – сутки, двое... еще месяц... еще полгода...

В то время когда Кости не было дома, я тихо собирала компромат: вычислила код сейфа, где муж хранил бумаги – это оказались целые талмуды записей долгов, причем там фигурировали фамилии довольно известных людей разных рангов. Я не побоялась съездить на блошиный рынок и отыскала там неприметного человечка, продавшего мне карманный сканер сотовой связи, с помощью которого я научилась прослушивать Костины разговоры по мобильному. Я стала настоящей шпионкой, чувствовала себя чуть ли не героиней боевика... Но все это было подчинено моему Делу. Ночами, когда Костя засыпал, я садилась с ноутбуком на террасе и стучала по клавишам до тех пор, пока пальцы не начинало сводить судорогами. У меня ухудшилось зрение, стала постоянно болеть спина, но я не обращала внимания. Я шла к цели, как японский камикадзе...

...Переговоры с Задорожным мне приходилось вести с городского телеграфа – дорого, но безопасно. Я стала параноидально опасаться слежки, прослушки – всего того, чем занималась сама. Сергей обещал написать предисловие и выправить все недочеты в будущей книге, это меня устраивало. Я не интересовалась ни суммой гонорара, ничем вообще – мне важно было увидеть книгу готовой, изданной. Я ничего не скрыла и назвала всех действующих лиц собственными именами. Сергей, правда, предложил поменять, но я настаивала:

– Ты понимаешь, я хочу, чтобы это взорвало все. Мне так нужно. Я хочу, чтобы Костя знал, что это я сделала.

Сергей отказывался понимать. Много лет занимаясь расследованиями, он прекрасно видел, что я откровенно ищу смерти. Это он и пытался донести до меня, но я словно оглохла и твердила одно и то же:

– Не поменяю ни слова!

– Ты что – не понимаешь? Хорошо, если никто не обратит внимания – ну, детектив и детектив. А вдруг?

– А вот за этим я и прошу тебя написать предисловие и пару слов на обложку.

– Мария, зачем рисковать? Я не вижу смысла в этом!

– Иначе незачем было затевать! – отрезала я, давая понять, что будет все равно по-моему.

Задорожный сдался. Единственное, что он позволил себе сделать без моего ведома, так это поставить в договоре псевдоним. Так я стала Мэри Кавалье.

Сколько раз меня подмывало позвонить Марго и рассказать, но я удерживала себя, потому что понимала – когда все закрутится, именно тот факт, что мы с ней не общались длительное время, даст мне шанс спастись. Мне казалось, что я просчитала все...

Книга вышла в небольшом московском издательстве совсем маленьким тиражом, но и этого оказалось вполне достаточно – имя Задорожного на обложке вместе с комментарием и его же предисловие в начале сделали свое дело. О книге заговорили, в Интернете она тоже обсуждалась довольно живо. Я сидела в своем Бильбао как на иголках, ожидая реакции Кости, но ее не было. Он по-прежнему улыбался, водил меня в оперу, занимался со мной любовью – все, как всегда. Я уже начала разочаровываться: как так, столько работы, столько интриг, нервных затрат и всего остального – и ему хоть бы что?! Но однажды я включила телевизор, нашла российский канал и обомлела: во весь экран красовался портрет Задорожного, а голос за кадром сообщал, что вчера известный журналист Сергей Задорожный был застрелен во дворе собственного дома возле ларька с сигаретами. Нападавший скрылся. Я застыла, не в силах поверить в то, что услышала...

Первой моей мыслью было – случайность. Сергей перешел дорогу многим, так что желающих убить его было больше чем достаточно. Не факт, что к этому причастен мой непростой супруг. Да, скорее всего, просто случайность, и это кто-то другой...

Весь вечер я на всякий случай напряженно следила за поведением мужа. Но Костя был прежним – пил вино, шутил, улыбался. Предложил мне поехать через неделю во Францию – там у него была назначена игра с кем-то, и он вдруг пожелал, чтобы я сопровождала его в Прованс. В другое время я, возможно, согласилась бы – но не теперь. Отговорившись какой-то ерундой, я отказалась. Ночью, в постели, в нем вдруг мелькнуло что-то звериное, такое, чего не было прежде, хотя Костя всегда был агрессивным. Но именно в эту ночь его руки вдруг сомкнулись на моем горле в кольцо, и я закрыла глаза, почувствовав, что задыхаюсь. Однако Костя буквально тут же разжал пальцы, рухнул рядом со мной и, выдохнув, принялся целовать меня в шею, шепча какие-то слова по-армянски. Когда он уснул, я выскользнула из постели и на цыпочках прошла на террасу. Было прохладно, кафельный пол балкона напоминал ледяное покрытие катка. Я обхватила себя руками за плечи и думала, что теперь делать. Рано или поздно Костя устанет играть роль всепрощающего супруга, и тогда мне точно не поздоровится. А испытывать на себе силу его гнева мне не хотелось. Нужно было срочно придумывать, как спастись.

Костя уехал через неделю. Выждав полдня, чтобы уж наверняка, я полезла в сейф. Перебрав все бумаги, в самом дальнем углу вдруг заметила какую-то новую папку. Вытащив ее, я быстро просмотрела лежавшие там документы – это оказался договор купли-продажи на то самое издательство, что выпустило мою книгу. Я опустилась на пол. Значит, он все знает... И это его люди убили Задорожного... Но почему, почему тогда он молчит и продолжает делать вид, что у нас все прекрасно?! Что он хочет сделать со мной?! Закралась шальная мысль, что Костя просто настолько любит меня, готов простить и это, – но я отмела ее. Слишком много информации я выложила в открытый доступ, слишком много имен назвала... Следовательно, месть Кости будет ужасной...

Похвалив себя за дальновидность и за то, что успела выкрасть свой паспорт, я быстро побросала в сумку мелочи, которые могли пригодиться первое время, прихватила кредитку и направилась в аэропорт. Необходимость ехать на машине до Барселоны, конечно, не радовала, но по-другому, к сожалению, мне не выбраться – поезд только вечером, а мне задерживаться нельзя. Ничего, машину кину прямо в Барсе – если Косте нужно, пусть едет и забирает.

Купив билет на ближайший рейс до Москвы, я позвонила Марго. Та была в шоке, но сказала, что непременно приедет встречать. Второй мой звонок был адресован мужу.

– Не ищи меня. «Ягуар» припаркован в центре Барселоны напротив мэрии, ключи в салоне. Никогда больше меня не ищи, – выпалила я и, отключаясь, успела услышать, как по-армянски орет Костя.

Я выбросила телефон в ближайшую мусорку – он мне больше не понадобится. В том, что Костя не успеет перехватить меня, я тоже не сомневалась – от Прованса путь не близкий, а, значит, я спокойно улечу в Москву.

В самолете меня охватила нервная дрожь, я никак не могла взять себя в руки и успокоиться, убедить себя в том, что все закончилось, через три часа я увижу Марго и буду в безопасности.

Ожидая багаж в Домодедове, я подошла к книжному киоску и сразу увидела свою книгу – черно-белая обложка, лицо мужчины в негативе, наручники и рассыпанные игральные карты. Мэри Кавалье «Жена каталы». У меня все ухнуло внутри – надо же... Дрожащей рукой я выскребла из кошелька чудом оставшиеся там русские деньги и купила книгу. Времени рассматривать покупку не было, я сунула ее в сумку и поймала с транспортера свою небольшую дорожную. Марго бежала мне навстречу – такая же, как была, совсем не изменившаяся, разве чуть осунувшаяся – но это, видимо, от недосыпа.

– Мэри! Господи, Мэри, где же ты была?! – Она обхватила меня руками и чуть приподняла.

Я почему-то занервничала:

– Марго, умоляю, давай уедем скорее!

– Конечно, как скажешь! – Она подхватила мою сумку и удивилась: – Это что же – все?!

Ее удивление понятно – обычно я прилетала с огромным чемоданом, в котором находилось даже то, без чего можно обойтись.

– Ты надолго? – спрашивала меж тем подруга, шагая к парковке.

– Да не знаю... надолго – если не выгонишь.

– В смысле?

– А вот в прямом смысле... В бегах я, Марго. – На меня вдруг напал нервный смех, а Марго приостановилась и вытаращила глаза:

– Ты – в чем?!

– В бегах, дорогая. От мужа рванула, потому и вещей нет – все, что сумела собрать, пока он из Прованса домой мчался. Но давай дома поговорим, ладно?

– Конечно...

Марго выглядела ошарашенной и растерянной. Я отлично понимала ее состояние: я пропала на два года, потом свалилась вот так, с бухты-барахты, с заявлением, что в бегах – у кого голова не пойдет кругом?

В машине я сразу закурила, а Марго принялась счищать со стекла мокрый снег, успевший налипнуть за то время, что она ждала меня.

– Марго, поехали! – взмолилась я, приоткрыв окно, и она послушно убрала щетку и села за руль.

По дороге я уснула – просто надвинула на глаза капюшон и отключилась, измучившись за получившийся слишком длинным день.

Сколько спала – не знаю, хотя, когда открыла глаза, на улице уже рассвело. Марго сидела на водительском месте и о чем-то думала. Ее лицо выглядело озабоченным, да и вообще она оказалась больной. Господи, а вот об этом я не подумала... Свалилась со своими проблемами на голову не совсем здоровой, безработной женщины... Разумеется, она никогда не признается в том, что я «не ко двору», но неужели я сама не могла догадаться об этом раньше?! Чертова эгоистка... И ведь проблемы мои далеко не бытовые, не рядовая ссора с мужем – никто не поручится за то, что Костя не начнет охоту на меня, и тогда к Марго явятся едва ли не в первую очередь. Вот это я натворила...

Марго наконец заметила, что я проснулась, взяла меня за руку:

– Ты так спала, что было жалко будить. Может, все-таки пойдем домой?

– Да... пойдем...

В ее квартире тоже ничего не поменялось. Я по привычке пробежала в кухню, в свой любимый уголок между столом и окном, забралась с ногами на стул и вытащила сигарету из пачки.

– Кофе сварить? – Марго успела переодеться в домашнее, вышла из спальни такая уютная и родная, что у меня защипало в носу.

– Да... если не трудно.

Она фыркнула и задвигала ящиками, захлопала дверками навесных шкафов, извлекая оттуда джезву, банку кофейных зерен и другую банку – с корицей. Я курила и отстраненно наблюдала за тем, как Марго поворачивает ручку мельницы, как осторожно высыпает порошок в джезву и заливает кипятком, как над медным сосудом поднимается ароматная шапка пены. Такое будничное занятие – варка кофе...

Передо мной оказалась моя любимая чашка, из которой я всегда пила кофе или чай, будучи в гостях у Марго.

– Мэри... рассказывай. – Она села напротив меня и приготовилась слушать.

Я медлила. С чего начать, как сказать... Не придумав ничего лучше, я встала и вышла в прихожую, вынула из сумки купленную в аэропорту книжку и положила ее на стол перед Марго.

– Что это? – удивленно проговорила она, взяв книгу в руки.

– Книга.

– И что?

– Переверни.

Марго перевернула и оказалась нос к носу с моей фотографией на задней стороне обложки. Снимок был удачным, даже мне нравился. Марго перевела удивленный взгляд с фотографии на меня, перевернула книгу, внимательно изучила название и имя автора и тихо ахнула, закрыв рот ладонью.

– Ну вот так. Моя книга, Марго.

– Мэри... что же ты наделала, зачем?! – с плохо скрываемым ужасом спросила она.

– Затем! Помнишь наш разговор в больнице? Помнишь, как назвала меня жертвенной овцой? Так вот – овца отомстила. Отомстила за все – за Германа, за себя... Только не подрассчитала, каков резонанс будет. Теперь Костя наверняка захочет меня вернуть, чтобы убивать долго и с наслаждением. – Я взяла новую сигарету, закурила, отхлебнула кофе. – И ты, Марго, скажи мне сейчас, если не хочешь и не можешь влезать. Я не имею права тебя втягивать.

– Да ты что?! – взвизгнула она, вскакивая. – Как ты можешь говорить такое?!

– Могу! – отрезала я, чуть хлопнув по столу ладонью. – Могу, Марго, у меня нет никого ближе тебя, я не имею права тобой рисковать. Я вообще не подумала, если честно, когда летела к тебе, что именно тут меня начнут искать раньше всего. – И я вкратце рассказала ей историю с убийством Задорожного и покупкой издательства. – Теперь понимаешь?

– Мэри, успокойся. Давай не будем паниковать. Может, все обойдется? – Ни в словах, ни в тоне Марго не чувствовалось уверенности. – И еще – никогда не говори такой ерунды больше. Что значит – «если не хочешь ввязываться»? А куда ты еще могла поехать – домой, в Сибирь?

Я тяжело вздохнула:

– Сибирь для меня закрыта, Марго. Там остались люди Кости – меня еще у трапа скрутят.

– Ну, тогда живи тут и успокойся. А вообще... самое идеальное сейчас – вообще уехать из России.

– Издеваешься? Я только что уехала из Европы – как раз поэтому.

– Нет, ты не поняла... – И тут Марго неожиданно сорвалась с места и унеслась в большую комнату, прихватив попутно с тумбы в коридоре мобильник.

Я только плечами пожала. Идея Марго выглядела абсурдом – куда я поеду, где скроюсь? Нет, я сейчас как загнанное в угол животное. Мне останется только укусить побольнее перед смертью, потому что больше я уже ничего не могу.

Марго вернулась с опрокинутым лицом и опасно блестевшими глазами. Так и есть – плюхнулась на стул и заплакала:

– Все мужики предатели... всегда бросают в тот момент, когда особенно нужны...

– Открыла Америку, дорогая. – Я только усмехнулась. Марго была моложе меня всего на три года, однако порой казалась мне сущим ребенком.

Мы перебрались в спальню, легли на кровать, и я вдруг спросила:

– Кому ты звонила?

– Уже никому... все...

Ну, все – так все. Дальше расспрашивать я не стала. Мы пролежали в полной тишине очень долго, мне даже начало казаться, что в мире вообще исчезли все звуки – иначе почему я не слышу никакого уличного шума, никаких звуков барабанов с территории африканского посольства, расположенного прямо под окнами дома Марго? Обычно от них на стену хочется залезть, а сегодня – совершенно ничего. И вдруг раздался звонок – обычный звонок в прихожей. Марго даже не шевельнулась.

– Марго, звонят...

Она села, как неваляшка, похлопала глазами и, шаркая тапочками, направилась в коридор. Буквально через пару секунд раздался ее счастливый визг и мужской голос:

– Где?

– Марго, кто там? – спросила я, садясь на кровати и поджимая под себя ноги.

Вместо Марго в комнату вошел мужчина. По понятным и вполне объяснимым причинам у меня развилась некая фобия, а потому меня словно парализовало. Я, разумеется, сообразила, что вряд ли Марго впустила бы в квартиру незнакомого человека, но и появление этого меня тоже не порадовало. Мужчина опустился на кровать, по-прежнему молча и не сводя с меня глаз. Я боялась пошевелиться, не чувствовала ни рук, ни ног. Мы так и играли в гляделки с молчанкой до тех пор, пока в дверях не появилась Марго. Что-то больно уж долго ее не было... Но даже ее появление не заставило нас оторваться от столь увлекательного занятия, и Марго, ощутив, очевидно, свою неуместность, вышла. Я уже чуть освоилась, поняв, что угрозы вроде как нет, и начала рассматривать незнакомца, застывшего в изножье кровати. Оригинальный, однако, кадр... Я почему-то не могла четко определить – нравится он мне чисто внешне или нет, было что-то, что мешало мне сделать это. Но хотя бы явной неприязни не возникло. Темные глаза, высокий лоб, очень породистое лицо... Красивые руки – такие бывают у музыкантов. Хотя вот у Кости тоже красивые руки – длинные пальцы, тонкая кость... Кто же это, боже мой? Я напрягалась, как могла, пока не вспомнила, где же именно я видела раньше эти глаза...

Алекс!!! Черт меня возьми – да это же и есть Алекс...

Я даже не поняла, стало мне от этого знания легче или, наоборот, сложнее. Передо мной сидел человек, истрепавший мне в свое время достаточное количество нервов и едва не убивший меня по своей прихоти. Но тогда почему я совершенно не ощущаю агрессии? Почему не испытываю обычного беспокойства?

Ситуация выглядела уже не то что странной – комичной. Ворвался, улегся на кровать – и молчит. И я молчу, что для меня в подобных ситуациях не слишком характерно. Я начала «переглядывать» его – обычно никто долго не мог сопротивляться, но тут мое умение оказалось недостаточным – он смотрел в упор, и я чувствовала, как его злит то, что я не опускаю глаз. Злит? Отлично! Я продолжила свое занятие. Не знаю, до чего мы доигрались бы таким образом, но тут снова вошла Марго, на этот раз постучав. Алекс поднялся, заложил руки за спину, качнулся пару раз туда-сюда и проговорил, обращаясь к нам обеим:

– Ну-с, девочки, и кого тут надо спасать?

Почему-то именно эта фраза ударила по моим напряженным до крайности нервам. Спаситель человечества! Белого коня только в прихожей, видимо, оставил – чтоб копытами паркет не попортил!

– Марго, что за хрень?! – взвилась я, и Марго предупреждающе потянулась ко мне рукой:

– Мэри... послушай...

– Не собираюсь! – Я вскочила с кровати и направилась к двери, но меня перехватил Алекс – горячая рука поймала мое запястье. Я почему-то подумала, что Посланнику Вечности, как я иногда называла его про себя, пристало иметь холодные длани – типа как у мертвецов. И точно не столь изящно-красивые. Глупости такие лезли в голову...

– Сядь! – негромко велел он, и я вдруг почувствовала – сяду, еще как сяду, даже рот закрою...

Халат Марго, в котором я была, разъехался на груди, я поправила его, перехватив рукой под самым горлом, и села туда, откуда вскочила пару минут назад.

– Это Мэри, Алекс... – вдруг встряла Марго почти светским тоном, но он, не обернувшись даже, отрезал:

– Спасибо, а то я не понял! Помолчи. – И обратился ко мне: – Что – проблемы?

– Проблемы? – фыркнула я. – Бог с тобой – разве это проблемы?

– Так, все, хватит! Марго не стала бы звонить мне, а я не стал бы ехать сюда...

– Мог и не ехать, – перебила я, снова закипая гневом.

Но и его терпение подошло к концу – глаза прищурились, и он выдал злым голосом:

– Ты... самурай сопливый! Хватит уже! Раз я все-таки здесь – давай, рассказывай.

И что-то в его тоне убедило меня, что я должна рассказать – потому что больше все равно некому.

Марго тихо ретировалась, плотно закрыв дверь, Алекс снова опустился на край кровати и приготовился слушать.

– Можно, я не буду тебе подробности биографии выкладывать – чай не собеседование о приеме на работу?

Он усмехнулся:

– Что ты такая колючая, Мэ-ри? Расскажи суть – я не требую подробностей.

«Сути» оказалось тоже изрядно. Алекс внимательно слушал, пару раз задал уточняющие вопросы, потом встал, походил по комнате взад-вперед, отдернул штору, закрывавшую балконную дверь, выглянул на улицу. Повернувшись ко мне, пару секунд помолчал, а потом решительно проговорил:

– Значит, так, Мэ-ри. То, что приехала к Марго, – дура. Ее подставишь. Оставаться здесь тебе вообще нельзя – найдут и голову отрежут. Я бы отрезал за такое.

Я собралась возразить, но он остановил меня жестом:

– Погоди. У тебя свой резон, конечно. И я помогу – раз уж здесь. Ты поедешь со мной.

– Что?!

– Ты слышала. Ты все поняла. Собирайся.

В комнате появился легкий аромат ненормальности... Как он себе это представлял: я возьму и поеду куда-то с абсолютно незнакомым мужчиной? Вот так сразу, через час знакомства – возьму и уеду черт знает куда? Оригинал...

– А на колени не упасть? – поинтересовалась я, на что он только фыркнул.

– В общем, ты слышала.

Я неожиданно расплакалась:

– Ты не понимаешь... не понимаешь – я не могу! Не могу! – Это вылетело громко, на нерве, на истеричной ноте.

– Почему? – абсолютно спокойно поинтересовался Алекс.

– Я не могу быть обязанной тебе – ничем!

Красивое лицо искривила гримаса легкого удивления.

– А я что – требовал от тебя каких-то обязательств? Или они нужны мне, Мэ-ри? Я помогаю тебе только потому, что об этом просила Марго.

– Марго... она сама не понимает, во что ввязывается!

Его губы сложились в презрительной усмешке.

– Что ты хочешь этим сказать? Что твой муж – родня Супермена? Вряд ли. Я решаю проблемы с более крутыми людьми.

– Хватит! Не старайся убедить меня в своей исключительности, надеюсь, тебе хватило упражнений со мной в аське! И уже довольно пудрить мне мозги, понятно?

– Не льсти себе – твои мозги меня не интересуют. Я здесь с единственной целью – помочь тебе выпутаться. И делаю я это исключительно ради спокойствия Марго.

Я продолжала плакать, даже не понимая почему. Алекс позвал Марго, и та пришла из кухни с подносом, на котором дымились две чашки кофе. Вместо того чтобы поставить его и выйти, Марго подсела ко мне и обняла, начала шептать что-то на ухо, чем внезапно вызвала вспышку ярости у Алекса. Он оторвал ее от меня и буквально за шиворот выволок из комнаты. Они о чем-то горячо спорили в кухне, но я не могла разобрать ни слова. Слезы постепенно высохли, я дотянулась до подноса, оставленного Марго на краю кровати, взяла чашку и сделала пару глотков. Никакого решения на ум не приходило, но то, что я никуда не поеду с Алексом, я знала четко. И дело было не во мне. В Марго. Я успела хорошо изучить ее, знала ее отношение к этому типу и прекрасно понимала, почему Марго до сих пор не послала его в далекие степи. Такого мужчину хотела бы иметь рядом любая женщина – даже я не отказалась бы. Более того – я видела, что небезразлична ему, и – что уж скрывать – он тоже мне интересен, но... Марго.

Я не могла предать ее. Это был ее мужчина – пусть даже они давно уже не вместе. Я никогда не позволила бы себе даже легкого флирта.

Марго долго уговаривала меня не упрямиться и согласиться на предложение Алекса. Я искренне недоумевала – ей-то это зачем? Неужели она не видит, не понимает, что между нами происходит? Не видит его взгляда, моих дрожащих рук? Неужели Марго настолько наивна, что не допускает даже мысли о нашей возможной связи? Да и не в том дело... Я просто не могу и не хочу зависеть от этого человека. И не буду.

Марго вдруг сдулась, как воздушный шарик, устав бороться, ссутулила плечи, опустила голову и ушла в большую комнату. Там скрипнул диван – значит, легла, наверное, голова заболела, ей ведь совсем нельзя нервничать. В другое время я непременно кинулась бы вслед за ней, начала искать тонометр, таблетки – но не сегодня. Я вдруг успокоилась и начала одеваться. Да, я поеду домой. Домой – к отцу. Не факт, что Костя решит искать меня там.

Уже на пороге я вспомнила, что забыла сигареты и зажигалку в кухне на столе. Чертыхнувшись по этому поводу, я, стараясь не наступать на всю подошву сапог, прошла в кухню, сгребла в карман пачку и зачем-то выглянула в окно. То, что я там увидела, заставило меня шарахнуться назад, больно ударившись спиной и локтем о холодильник, и съехать по нему вниз, на пол. Под подъездом стояла старая серая «бэшка», возле нее курил Тимур, а через секунду с водительского сиденья показался и Арам, внимательно оглядел дом и тоже закурил. Нашли... вот тебе и конец истории – они меня нашли даже здесь, когда не прошло еще и суток с моего исчезновения из Бильбао...

На мой крик пришла Марго. Лицо ее выражало полнейшее безразличие, но когда она увидела меня сидящей на полу, то сразу стала прежней – заботливой и обеспокоенной:

– Мэри, что?

– Там... – я указала рукой на окно. – Все, Марго, поздно... они меня нашли. В серой машине – люди Кости.

– Может, в милицию?

– Ага! – Вера подруги во всесилие наших милиционеров меня просто удивляла иной раз...

Марго опустилась на пол рядом со мной, взяла за руку и крепко сжала. Мы сидели так и молчали очень долго. Я понимала – квартиру они знать не могли, но вычислить... да просто спросить – не появлялась ли тут женщина с дорожной сумкой и к кому могла пойти – это запросто. При всем моем негативном отношении к этим людям, я признавала, что дураками они не были. Да и Костя оказался куда проворнее и догадливее, раз успел за такой короткий промежуток времени понять, где меня найти. Я бы искала сперва у отца, а он вот рассчитал правильно и направил своих к дому Марго.

Раздался звонок в дверь, и мы обе вздрогнули. Не знаю, как Марго, а я четко осознала – вот он, конец. Такое ощущение бывает при просмотре кинофильма, когда героя от злодея отделяет только фанерная дверь и вот-вот все закончится. Однако быть на месте этого самого киношного героя совершенно неинтересно, как выяснилось...

Звонок повторился. Мы по-прежнему не шевелились. И тут в кармане халата Марго завибрировал телефон. Не знаю, как вышло, но я первая сунула руку в ее карман и вынула дребезжащую трубку – на дисплее светилось «Алекс». Я швырнула телефон на колени Марго:

– На! Мало было проблем – явился спаситель человечества!

Марго встала и отошла к противоположной стене, выслушала то, что ей сказали, и кинулась в коридор. Я успела только подняться с пола, как услышала:

– Ну, и где наша ясновидящая?

– Алекс, пожалуйста... она и так напугана... – просила Марго, но ее, кажется, не слышали.

Я поняла – надо выйти. И вышла... прямо под прицел насмешливого взгляда.

– Ну что – сеппуку тут совершать будешь или на площадку пойдем – чтобы Марго ковры кровью не мазать?

Я готова была его убить, но понимала – сейчас он на коне и мне нельзя демонстрировать свой гонор. Хорошо, буду такой, как ты хочешь, но потом не жалуйся, что тебя не предупреждали.

– Пожалуйста... я прошу тебя – не надо!

– Скажи, что мне теперь с тобой делать? Уводить по крышам, как в плохом кино? Усложнила все до крайности – довольна?

Я смотрела в пол, стараясь не дать своей злости выплеснуться наружу. Надо, надо переждать – и вот потом ты у меня попрыгаешь, ты у меня еще пожалеешь о своем издевательском тоне и шутовских словечках.

...Я не понимала, что со мной происходит. Я покорно шла за Алексом на чердак, лезла по какой-то лестнице, потом, согнувшись в три погибели, пробиралась по нескончаемому пространству под крышей, пока наконец мы не оказались на противоположной стороне дома. Спустившись по узкой лестнице, мы вышли на соседнюю улицу, там Алекс быстро поймал такси, затолкал меня на заднее сиденье и вполголоса назвал водителю адрес. Я натянула капюшон на самое лицо, чтобы скрыть отсутствие косметики – не знаю зачем, как-то машинально получилось. В голове билась одна мысль: что я делаю, что я делаю. Господи? Ответа не было.

Такси остановилось около какой-то гостиницы, я даже не потрудилась посмотреть, у какой именно. Мое состояние было близко к обмороку, я с трудом переставляла ноги и вообще уже не соображала, что и где. Заметила я только иронично-сальный взгляд охранника – он явно принял меня за... эээ... ну, словом, и так понятно. В лифте Алекс повернулся ко мне, одной уперся в стену на уровне моей головы, а другой скинул капюшон.

– Ты плачешь, Мэ-ри? Зачем?

Я промолчала, пытаясь спрятать глаза, но он не дал – поднял голову за подбородок согнутым пальцем:

– Ты меня боишься?

Что-то мне подсказывало, что как раз ответ «да, боюсь» устроил бы его на все сто. Но снова промолчала.

– Мэ-ри, ты всегда такая... хм... неразговорчивая?

Я посмотрела ему в глаза – он улыбался.

– Что, ты докопался до меня, а? Ждешь, когда я тебя пошлю?

– Жду, когда ты перестанешь вести себя так.

– Не жди – состаришься.

Он рассмеялся. Как раз в этот момент лифт остановился, Алекс снова взял меня за руку и куда-то повел по длинному коридору.

Открыв дверь номера, он впустил меня, по-хозяйски порылся в псевдодамской сумке и достал оттуда паспорт. Помахав им у меня перед лицом, проговорил:

– Я уезжаю. Сиди тихо, двери никому не открывай. Буду к вечеру. Ты голодная? – Я отрицательно качнула головой. – Ладно, если что, не умрешь, я скоро вернусь. Все, не скучай.

Дверь закрылась, я осталась в номере одна. Все еще плохо соображая, что творится, сняла шубу, кинула ее в кресло, стянула сапоги и упала поперек кровати. Но сон не шел, и я решилась на крайнюю меру – в сумке лежала фляжка коньяка...

Осушив ее почти залпом, я поняла – не хватит. К счастью, в баре обнаружилась еще парочка бутылочек. Словом, вернувшийся вечером Алекс обнаружил в ванной дивную картину: я, совершенно невменяемая от выпитого, сидела в полной пены ванне и курила.

– Мо-ло-дец! – по слогам протянул он, рассматривая меня, как лохнесское чудовище. – И как – помогло? Теперь лучше?

– Не то слово! – подтвердила я, стараясь убрать с глаз мокрую челку.

– Тогда – вылезай. Ужинать, как я понимаю, ты не будешь?

– Ка-акой ты догадливый...

Он только покачал головой и вышел. Я же, докурив, с головой погрузилась в пену. Ей-богу, все оказалось не так уж страшно...

Когда мне удалось справиться с плохо слушавшимися конечностями и выбраться из ванны, я завернулась в большое белое полотенце и в таком виде выплыла в комнату. Алекс курил у окна и повернулся на звук упавшего стула, который я сшибла, пытаясь добраться до кровати:

– Не утонула?

– Жалко, правда?

– Мэ-ри... не испытывай мое терпение, оно не безгранично.

– Я так и поняла.

Я упала на кровать лицом вверх и уставилась на кружившийся потолок. Чертова карусель... Зачем я так сильно напилась, а? Завтра улетать – я умру в самолете...

Засыпая – вернее, проваливаясь в пьяное полузабытье, – я почувствовала, как он накидывает на мои голые ноги покрывало.

...В пять утра Алекс принялся будить меня. Разумеется, еще не совсем трезвый организм никак не соглашался с необходимостью принимать вертикальное положение. Я что-то бессвязно мычала и пыталась завернуться в покрывало, однако тщетно – оно было решительно сорвано с меня, а огромное окно открыто настежь.

– Ты изверг! – простонала я, натягивая на грудь полотенце.

– Вставай. Нам выезжать через час.

Сам Алекс был уже готов: одет, собран и по сравнению со мной совершенно свеж. И опять весь в черном – злой гений просто.

– Дай сигаретку, а? – попросила я жалким похмельным голосом, садясь и поджимая ноги.

– Не кури – плохо будет.

– Не будет.

Решив, что убеждать меня бесполезно, а лучше действовать наглядным примером, Алекс прикурил мне сигарету. Пара затяжек убедила меня в его правоте – закружилась голова, перед глазами все поплыло.

– О-о-о... – Я с отвращением кинула сигарету в пепельницу на тумбочке и схватилась за голову.

– Предупреждал ведь, – усмехнулся Алекс, садясь на край кровати. – Может, налить тебе граммов пятьдесят, а, Мэ-ри?

– Уйди-и! – простонала я, не в силах даже думать о спиртном.

Но он не ушел, а поставил меня на ноги и толкнул в сторону ванной:

– Иди, собирайся. Не полетишь ведь в полотенце.

Если честно, я готова была лететь и в полотенце, и без него – лишь бы он оставил меня в покое.

Холодный душ слегка взбодрил, а чашка крепкого кофе, которую я обнаружила на столике, выйдя из душа, вернула относительное благодушие. Через тридцать минут мне удалось уговорить свой организм потерпеть со смертью и дожить до места назначения. Хм... а ведь я даже не спросила, куда он меня собирается везти – надо же, как я выпала из жизни...

– Алекс... куда мы летим? – осмелилась я спросить уже в машине, везущей нас в аэропорт.

Он только усмехнулся и не ответил. Ничего, в аэропорту объявляют рейсы, да и на стойке регистрации я тоже могу это узнать...

Место назначения меня слегка шокировало – Цюрих, Швейцария... Успокоило только то, что я вспомнила, как Костя однажды обмолвился о своей нелюбви к этой стране – мол, зима там наша, русская, и соотечественников вагон и маленькая тележка. Прекрасно...

В самолете я уснула – ну, еще бы... очнулась от того, что моя голова лежит на его коленях – как-то двусмысленно, и я, сев, как неваляшка, отвернулась в иллюминатор. Черт... ну, куда напилась так, а? На локоть легла его рука, чуть сжала.

– Что, Мэ-ри, нехорошо?

– Хорошо... – буркнула я, не поворачиваясь.

– Как знаешь.

Дом, куда он меня привез, оказался на окраине города – хороший такой дом, на совесть. У меня раскалывалась голова, я даже не потрудилась что-либо рассмотреть. Проспала в большой спальне на втором этаже до самого вечера, а когда спустилась, то поняла – что-то будет. Уж больно праздничный вид был у хозяина. Ну, собственно, я не ошиблась – мужчины предсказуемы, все, как один. И мой Костя был таким, и Максим, и вот Алекс тоже. Когда после ужина я поднялась к себе, а он пошел следом, я встала возле двери и тут же оказалась прижата к ней спиной. Он крепко держал меня за талию и все сильнее прижимал к себе.

– Мэ-ри... – дыхание обожгло, голос проник в душу, сразу захотелось перестать думать и положиться на его волю. Но я дала себе слово – не подчиняться ему, никогда не подчиняться, ни за что. Я не могу, просто не могу быть зависимой от него.

– Ну давай. А говорил – не нужны обязательства. Давай, воспользуйся тем, что я сейчас полностью в твоей власти.

Он долго стоял передо мной, не убирая рук с талии, смотрел в глаза до тех пор, пока у меня не потекли слезы – от напряжения.

– Нет, Мэ-ри. Так не будет. Будет по желанию – или никак.

– Значит, никак.

– Никак. Передумаешь – дверь рядом.

Алекс ушел, а я еще пару минут постояла, упираясь спиной и затылком в дверь своей комнаты, потом вошла внутрь и заперлась. Видит бог – я сделала так, как мне подсказала совесть. Теперь я смогу смотреть в глаза Марго честно и открыто – я не нарушила своего слова.

Цюрих оказался еще убийственнее Бильбао... Все эти тихие европейские городки просто не соответствовали моему темпераменту – они меня пожирали, убивали. В них абсолютно не было суеты, особенно на окраинах, того ритма, к которому я привыкла, всю жизнь прожив в России. Эти монотонность, картинность, правильность сводили с ума.

Я нашла самый простой выход – пила. Каждый вечер после ужина уходила к себе с бутылкой коньяка и постепенно приканчивала ее, сидя на подоконнике, куря и болтая ногой. Иной раз еще и пела – в моем «репертуаре» оказалось много «блатных» песен, и ими-то я и баловала окрестности. Алекс ухохатывался, наблюдая за мной, а я только отмахивалась – не мешай, мол.

Он не мешал. Намеков на интим больше не делал – выжидал, однако я тоже никак не собиралась перешагивать мною же нарисованную черту.

На фоне этого странного сосуществования вдруг раздался звонок. В том, что это Марго, я убедилась сразу же, едва Алекс положил трубку. Нет, он не ответил мне на заданный вопрос, он просто молча покидал какие-то вещи в сумку, потом ушел с ней в подвал, а когда вернулся, сумка стала явно тяжелее.

– Я вернусь через пару дней. Никуда не выходи. Все, что нужно, знает Ингрид.

Ингрид, помощница по хозяйству, появлялась в доме несколько раз в неделю, убирала, мыла и иногда готовила. Я, достаточно плохо владея английским и совсем никак – немецким и французским, с нею практически не общалась.

Перспектива остаться на несколько дней в полной изоляции меня никак не пугала – так даже лучше, смогу наконец все обдумать и взвесить на трезвую голову. Результатом этого стала очередная запись в блокноте:

Не сплю вторую ночь. Скоро начну падать. Все как всегда.

Не верю. Ну, не верю – не бывает такого. Не бы-ва-ет.

Если я буду столько плакать – мое «железо» подернется ржавчиной.

Наплевав на запреты, всю ночь курила и пила коньяк на подоконнике.

И плакала.

Выпила литра два чаю – похожа на опухшего с перепоя китайца. По фигу.

Синяки под глазами уже ничем не замажешь и не запудришь.

Голова болит, руки трясутся.

Еще немного – и привет, «дурка».

Все равно не верю. Со мной такого случиться не может. И не случится.

Сейчас еще немного поплачу, докурю – и все выкину из головы. И его выкину.

Если смогу.

Каждому, кто хоть чуть-чуть знал меня, было бы ясно – Мария влюбилась. Влюбилась – и душит в себе это чувство, чтобы не стать предателем. Я никогда не призналась бы Марго – да и не призналась, собственно, – в том, что он на самом деле мне нравится. И что каждую ночь я с трудом сдерживаюсь, чтобы не встать и не пойти к нему. И что пью я как раз для этого – чтобы упасть и уснуть. Потому что иначе могу не выдержать. Безумно этого хочу, хочу каждую секунду, каждый раз, когда мы встречаемся, когда он смотрит на меня, когда улыбается, когда пьет кофе утром...

Думаю, что Алекс видел это лучше меня...

Я никогда не боялась оставаться одна, наоборот, в одиночестве мне комфортно и спокойно. Все годы жизни с Костей я была лишена этого, в нашем доме постоянно толклись какие-то люди. И сейчас, когда Алекс куда-то уехал, я впервые за долгое время почувствовала себя совершенно счастливой. Я просыпалась далеко за полдень, шлялась по дому полуодетая, не трудилась с макияжем и прической – зачем? К вечеру, приготовив себе пару бутербродов, брала бутылку коньяка и отправлялась к себе. Курила на подоконнике, писала стихи и пила. Это начало пугать, но я вяло отмахивалась от внутреннего голоса: мол, еще пару дней – и все, завяжу. Не пить я могла, просто сейчас мне так было легче – я опять в чужой стране, в чужом доме... Кроме того, меня раздирали противоречия. Казалось бы, что особенного в том, чтобы ответить взаимностью притягательному мужчине? Он разведен, не обременен никакими обязательствами… Но нет – я упорно создавала себе и ему препоны, мучаясь ночами, но сойти с начерченной линии не хотела. Для меня Алекс по-прежнему оставался мужчиной Марго. А уж сделать больно Марго меня не заставил бы никто.

Телефонный звонок раздался поздно вечером через неделю – звонил Алекс:

– Завтра в одиннадцать утра открой, пожалуйста, входную дверь.

– Ты не взял ключи?

– Не отвечай вопросом на вопрос. Я попросил – сделай.

О господи, Призрак гневается... да открою я дверь, мне нетрудно – просто к чему эти тайны и налет мистики? Бред...

Дверь назавтра я открыла, сама ушла к себе – привести немного в порядок лицо и волосы, но вскоре услышала снизу голос Алекса:

– А почему никто не встречает?

Господи, ну что за человек? Зачем ему это надо? Я сунула ноги в шлепанцы и побрела в прихожую. Прямо у распахнутой входной двери замерла Марго с таким несчастным лицом, что у меня сжалось сердце. Не издав ни единого звука, мы кинулись друг к другу и обнялись. Из-за плеча Марго улыбался довольный произведенным эффектом Алекс.

...Чуть позже, придя в себя, Марго улеглась на кровать у себя в спальне и опять начала все ту же песню: мол, было бы хорошо, если бы ты и он... Я оборвала ее, надеясь, что поймет. Она резала по живому – я только-только убедила себя, что все делаю правильно... Марго обиделась, но справилась с собой. Я вообще не понимала, чего ради она так старается свести меня и Алекса, когда вполне очевидно – их история еще не закончилась, более того – я лично видела, что все еще может быть хорошо.

– Зря... – разочарованным тоном проговорила Марго.

– Ты знаешь... возможно, когда-то в моих планах и значилось разбить его сердце, однако я вовремя остановилась, иначе бы уже собирала осколки своего – а зачем? – Я обняла подругу и прижалась к ее плечу носом. – Марго... давай не будем возвращаться к этому разговору – никогда, договорились?

Марго беспомощно кивнула. Ей было не слишком хорошо – перелет и бутылка какого-то вина, которую мы распили на троих перед камином.

– Ты отдохни, а то выглядишь не очень... – я чмокнула ее в щеку и пошла к себе.

Из настежь открытого окна тянуло вечерним холодом, я поежилась – все-таки зима, надо бы думать, прежде чем распахивать окно на такой долгий срок. Захотелось курить, но сигареты остались внизу, а спускаться туда с перспективой наткнуться на Алекса я не хотела. Ничего, не умру один вечер и без сигареты.

Жизнь втроем оказалась совершенно необременительна. Алекса мы почти не видели, а общество друг друга нам никогда не надоедало. Марго объяснила мне причину своего приезда в Цюрих. Оказывается, на второй день после нашего отъезда ей позвонил Костя. Позвонил, как и следовало ожидать, с угрозами и твердой уверенностью, что я до сих пор у нее. Она, разумеется, отнекивалась, как могла, но мой супруг не поверил. В панике Марго позвонила Алексу, и тот моментально полетел спасать ее. Целую неделю они не выходили из ее квартиры – ждали визита Кости, но мой муж не соизволил... И тогда Алекс решил забрать Марго сюда. Однако даже это он не мог сделать по-человечески – до последнего заставил ее мучиться неведением и даже в аэропорту не сказал, что я здесь – бедная Марго считала, что я в Лондоне. Ну, что взять – Алекс...

Разумеется, с появлением Марго мне стало намного лучше. Я перестала пить, много гуляла, много спала. Не скажу, что полюбила Цюрих – но примирилась с необходимостью жить здесь.

Однажды в небольшом кафе я познакомилась с молодым человеком. Он попросил разрешения подсесть ко мне, так как свободных мест не было, и я не возражала. Разговорились. Оказалось, что Стас москвич, преподаватель бальных танцев, здесь живет уже три года и работает в одном из танцевальных клубов. Судьба...

Я так давно не танцевала, что, казалось, уже забыла, как это делается. Потому предложение Стаса попробовать поработать в паре я приняла с удовольствием. Мы попробовали и выяснили, что неплохо подходим друг другу, и с этого дня я стала пару раз в неделю ездить в клуб на два-три часа. Марго ревниво выспрашивала, где я пропадаю, но я отмалчивалась – сама она тоже не особо посвящала меня в свои похождения.

О том, что у Марго завелся кавалер, я знала. Злилась я на нее только за то, что получила по первое число от Алекса: Марго, уйдя за батоном к завтраку, пропала до вечера – ни звонка, ни эсэмэски. Взбешенный Алекс позвонил мне и сообщил все, что думал – и о Марго, и заодно обо мне.

Явилась наша девушка к вечеру, пьяненькая и с видом пресловутой коровы из анекдота: «Корова, ты откуда?» – «От верблюда!» Ну, что «от верблюда» – я поняла сразу, уж больно счастливое лицо и совсем потусторонние глаза. Она любила весь мир оптом и меня как отдельного представителя.

Я уже была взвинчена звонком Алекса, так что слово за слово – и мы едва не поссорились. Защищаясь, Марго упомянула моего мужа и то, как он приставил ко мне соглядатая Гошу. Не скажу, что это прибавило мне хорошего настроения. Марго вон до сих пор вынуждена отчитываться – и кому? Человеку, с которым уже сто лет как в разводе! И он еще ухитрялся разговаривать с ней в приказном тоне...

– Мэри... ты просто не все знаешь...

– Да, разумеется! Куда мне! Это ты не понимаешь, Марго. Даже когда ты была за Алексом замужем, ты и то была наверняка свободнее, чем я с Костей. Что ты знаешь о том, как я жила? – Я с горя махнула пару рюмок коньяка, и теперь меня было уже не остановить. – За мной всюду таскался этот придурок Гоша, он рылся в моей почте, он пытался сунуть мне чип в телефон – хорошо, что я заметила. С тех пор я не выпускаю мобильник ни на секунду, мне кажется, я родилась с трубкой в руке! Но ты не имеешь права осуждать меня, Марго! Просто не имеешь права!

Мне казалось, что на сегодня это последний взрыв, ан нет... Я ошиблась. Марго странно посмотрела на меня, потом встала и взяла за руку:

– Пойдем-ка, я прилягу, а то мне нехорошо, и кое-что тебе расскажу, чтобы ты не обольщалась по поводу Алекса и моей свободной жизни.

О черт... Ну вот почему все валится на голову в один день? Неужели там, наверху, не могут дозировать и чередовать неприятности и положительные эмоции?

Сперва мне показалось, что Марго пьяна и бредит – настолько нереальными были ее слова. Но когда я дважды вслух высказала эту свою догадку, она рассердилась:

– Что ты хочешь сказать? Что я вру?

Я не могла сказать: да, Марго, я думаю, что ты врешь – потому что с таким человеком, как Алекс, ни в чем нельзя быть уверенной, и это я тоже уже хорошо понимала. Я потом долго пыталась уложить в голове полученную от Марго информацию, и это удавалось с огромным трудом. Алекс – по словам Марго – оказался... хм... не совсем тем, за кого себя выдавал, и даже не факт, что это его настоящее имя. Не факт, что у него настоящие документы, что его исчезновения не связаны с какими-то... хм... делами. Если все правда – то опять мою дурную голову занесло в какие-то дебри. От карточного шулера я ушла – к кому? Вообще не поймешь... Но Марго... я верила ей, как себе, я знала о ее прошлом почти все, мало того – видела, так сказать, материальное выражение этого самого прошлого – жуткие шрамы от ожогов на груди. Это Алекс швырнул в нее канделябр с горящими свечами, и теперь Марго обречена на глухие водолазки. Кстати, сам Алекс мне об этом тоже рассказывал...

Марго смотрела на меня выжидающе, словно ждала сочувствия. Ее манера постоянно себя жалеть иногда доводила меня до бешенства. Да, ее рассказ произвел на меня впечатление, да и кто остался бы равнодушным к страданиям семнадцатилетней девчонки в чужой стране, оказавшейся один на один с человеком типа Алекса, да еще запертой в подвале на два месяца. Эту жуткую историю Марго мне тоже рассказала. Именно тогда она поняла, что Алекс – совсем не тот, за кого она вышла замуж, что род его занятий далек от дозволенного законом. По идее он должен был бы убить ее, слишком много она узнала, однако, как я думаю, Алекс действительно любил Марго и не хотел потерять. И ее затворничество в подвале все-таки выглядело лучше, чем смерть, как ни крути... Но разве моя жизнь с Костей не из этой же серии? Да, он не толкал меня в подвал, но и свободой это нельзя назвать. Вокруг постоянные гоши, армены, артуры, вазгены – и каждый высматривает, выслушивает, бежит к Косте с докладом. А смерть Германа – на моих глазах? Я до сих пор иной раз просыпаюсь в холодном поту от четкой картинки – мертвый Герман на полу кафе и я рядом с ним... Разве Марго забыла об этом? Или видит только свои несчастья?

– Ты знаешь, Марго, я тоже очень хотела вырваться – из нищеты, из постоянного отцовского пьянства, из беспросветной работы в клубе – очень хотела. Да, Костя дал мне это – но что он взял взамен? Поверь, все, что с нами происходит, мы заслужили сами.

Марго вдруг села и жестко спросила:

– Да? Ты такая умная, Мэри, когда дело касается других. Тут ты начинаешь говорить тезисами, декларируешь истины – прямо Мессия! А сама? Ты – сама? Разве не ты сейчас ушла от своего Кости к моему Алексу, а? От одного чудовища к другому?

Я поняла – разговор окончен. Марго сказала то, что много дней носила в себе. Она ревновала. Собственно, в этом не было ничего удивительного или ненормального – она любила Алекса до сих пор, это совершенно очевидно.

Впервые за все время Марго не кинулась за мной, не принялась уговаривать – и это только подтвердило мои подозрения. Ну, что ж... Между двумя даже самыми верными и любящими подругами всегда становится мужчина.

...Я наскоро собралась, прихватила сумку и вышла из дома. Поеду к Стасу – в конце концов, у меня есть хотя бы он, почему бы не побыть с ним?

Стас жил на другом конце Цюриха в каком-то старом доме, половина которого была и вовсе заколочена. Однако та, которую считали жилой, сегодня оказалась чересчур оживленной – всюду горел свет, ходили какие-то люди. Стас при виде меня радостно подпрыгнул:

– Вау! Моя любимая партнерша! Мэри, проходи, знакомься...

Беспомощно разглядывая постоянно меняющуюся толпу, я поняла: знакомиться не с кем – и незачем. Ребята слишком уж явно демонстрировали свою принадлежность к малоуважаемой касте маргиналов... Добрая половина из них была под кайфом – скорее, наркотическим.

– Стас... откуда такие знакомые?! – прокричала я ему на ухо, стараясь перекрыть орущую музыку.

Стас потряс головой и неопределенно хмыкнул. Углубляться я не стала – не все ли равно? Люди, и все. Мы со Стасом перемещались по дому, он называл мне какие-то имена, которые я не запоминала, подводил к кому-то. Лица не отпечатывались в памяти...

Краем глаза я увидела торчащий из кармана джинсов пакетик. Вытащив его двумя пальцами, вопросительно помахала перед носом Стаса.

– Что, дорогая, хочешь?

Я было открыла рот, чтобы отказаться, но потом подумала: а чего, собственно? Опыт был...

– Хочу.

– А умеешь?

– Тебя могу поучить.

Стас с любопытством оглядел меня:

– Да? Ну, идем...

Мы уселись за небольшой столик, Стас ровной дорожкой насыпал кокаин и протянул мне стеклянную трубочку. Через какое-то время все неприятности отошли на второй план – и Алекс с его занятиями, Марго с вечным желанием быть маленькой несчастной девочкой. Захотелось танцевать, и я потянула Стаса в большую комнату – там орала музыка.

– Ну-ка, танго сделайте нам, – попросил Стас, и почти тут же диско сменилось немецким танго.

Сто лет я не чувствовала себя такой раскованной и легкой, не танцевала с таким азартом и такой страстью. Возможно, дело в том, что в какой-то момент покрытое каплями пота лицо Стаса вдруг сменилось лицом Алекса – я не знала, что он танцует... Го-осподи, как же хорошо он танцует... Никогда прежде у меня не было такого классного партнера – ни Иван, ни Стас не годились в подметки. Я закрыла глаза, отдаваясь властным рукам, ведущим меня по диагонали огромной комнаты, а когда открыла, поняла, что все-таки это Стас... Из его рук меня вырвала высоченная блондинка, повела вместо партнера и неожиданно впилась поцелуем в рот. Что произошло дальше, я не сразу поняла – девица отлетела в другой угол комнаты, Стас, кинувшийся ко мне с дивана, упал на пол, поскуливая и зажимая окровавленное лицо руками, а я оказалась лицом к лицу... с настоящим Алексом. Какие у него были глаза... я посмотрела в них всего несколько секунд – и потеряла сознание.

В себя я пришла только через несколько часов, открыла глаза и обнаружила, что лежу в постели в своей комнате. На мне все те же джинсы и водолазка, только сапоги валяются в углу – и сумка с курткой. Я попыталась сесть, но голова закружилась, подкатила тошнота, и в виски ударила такая боль, что стало тяжело дышать.

– О-о-о... гори вы все синим огнем... – простонала я, проклиная неведомо кого, хотя впору было себя.

Лучше стало через пару часов, я кое-как стянула джинсы и водолазку, облачилась в халат и пошла вниз, за чаем. После кокаина всегда хотелось горячего сладкого чая, который я в нормальном состоянии не пила никогда. Кроме того, жутко болел нос – всегда болел, стоило только чуть перебрать. Вот же дура, зачем оно мне было надо?

Проходя мимо комнаты Алекса, я вдруг услышала вскрик Марго. Не просто вскрик – так кричат люди на самом пике наслаждения... Ух ты, как все хорошо-то... Если честно, собственная головная боль сейчас занимала меня куда больше, чем удачно сложившаяся ночь Марго. И только совсем под утро вдруг в самом дальнем уголке сердца зашевелилась ледяная иголка – все-таки Марго, а не я...

В эту ночь я совсем не спала – курила на окне, чертила на стекле кольцом какие-то буквы и знаки, из которых к утру вдруг сложилось имя. Думаю, излишне уточнять – чье... Мне было отвратительно... Не то чтобы я не желала счастья Марго – нет, напротив, мне страшно хотелось, чтобы ей было хорошо. Но внутри что-то болело. Я спрыгнула с подоконника, схватила блокнот и карандаш и быстро-быстро записала то, что возникло в голове:

Он вытер ее слезы рукавом

И отступил,

Упёршись в подоконник,

Она держала пистолет в ладони

И пальчик —

На крючке.

На спусковом.

Он был не Клайд,

Она была не Бонни,

О них не снимут культовых картин.

Он говорил: «Давай, хоть раз один!

Точнее целься!

И дыши спокойней».

И трещина рванулась из-под ног,

А за его спиной,

В стекле оконном

Не отражалась, что была не Бонни...

Он говорил: «Не дергай за крючок.

Взялась стрелять —

Давай! На счете «три».

Стреляй!

Мне в сердце.

Помни про контрольный.

Я не могу с тобой,

Мне это больно.

Ты ревность или кто,

Черт подери?»[2]

Я перечитала и заплакала. Никогда не подумала бы, что способна на такое сжигающее чувство, как ревность. Раньше мне не приходилось испытывать подобного – к кому? Макс был весь мой, Костя... его я не любила. Да какое там – он в последнее время даже не скрывал, что завел любовницу и содержит ее. Но у меня это не вызывало никаких эмоций.

И вот появляется абсолютно чужой человек, с которым ничего нет, не было и не будет – и я схожу с ума от рвущей меня на части ревности... Я ловлю каждый его жест, каждый взгляд, слово, жду их – и отталкиваю его в тот момент, когда он делает шаг навстречу. Отталкиваю и потом мучаюсь здесь, на этом чертовом подоконнике, плачу и ненавижу себя за это. Я влюбилась – и боюсь признаться даже себе, а он – видит. Видит и пользуется, становясь все более изощренным в своих играх. Он тоже понимает, что я не предам Марго, и это добавляет азарта. Его взгляды и слова становятся все более откровенными, глаза притягивают меня все сильнее. Я каждую ночь вижу его во сне, просыпаюсь в слезах и не могу заставить себя спуститься вниз – потому что там он. Я ревную того, кто мне не принадлежит, – что может быть ужаснее? Я люблю чужого мужчину – разве это не наказание за все?

Как глупо, господи – глупо, страшно и больно.

Между мной и Алексом происходило нечто непонятное. Встречаясь в одной комнате, мы ненавидели друг друга так откровенно и яростно, что могли бы запросто зажигать камин взглядами. Наедине мы почти не оставались – я сразу поднималась и под любым предлогом уходила, спиной чувствуя насмешливый взгляд.

Иногда, глубокой ночью, он позволял себе войти ко мне – знал, что все равно не сплю. Я не реагировала, продолжала сидеть на подоконнике, уставившись в темное окно, а он стоял рядом – молча. От этого молчания по телу бежали мурашки... Я чувствовала его дыхание, слышала стук сердца – и кусала губы, чтобы не развернуться и не кинуться к нему на шею. Никогда прежде ни с одним мужчиной у меня не было такой странной связи – когда физически ничего нет, а я чувствую, что принадлежу ему вся, без остатка. Мне казалось, что его увлекает эта игра – он знал, что стоит ему просто тихо сказать: «Мэри, иди ко мне» – и я пойду, сделаю все, что он скажет. Но он наслаждался именно этими недомолвками, недосексом, недосвязью. Он дрессировал меня, как собачку, учил каким-то одному ему понятным трюкам – и я подчинялась с полувзгляда, хотя никогда до этого не была покорной или склонной к подчинению – как Марго, например.

Когда я поняла, что Алекс и Марго снова вместе, я испытала облегчение. Честное слово – стало намного проще дышать. Но я была бы не я, если бы не высказалась по этому поводу вслух, проигнорировав две предупреждающие фразы Алекса, за что получила пощечину. Самое ужасное заключалось в том, что я стерпела. Стерпела – хотя любому другому не поздоровилось бы.

Дальше – больше. Тем же вечером мы сидели втроем в гостиной, разговаривали ни о чем, я курила, и вдруг Алекс уставился мне в глаза, поймав взгляд. Я чувствовала себя мышью, на которую надвигается из темного угла огромный кот – а у мыши парализованы лапы. Неожиданно для себя я перевернула сигарету вниз тлеющим кончиком и потушила ее о голое колено. О собственное колено – вот так. Завизжала Марго, в ужасе вскочив на ноги и опрокинув чашку, из которой пила чай, в комнате запахло паленым мясом – и только Алекс продолжал смотреть мне в глаза, не отрываясь. Я не чувствовала боли в тот момент – боль пришла ночью...

Я сидела на подоконнике и грызла запястье, чтобы не плакать – ожог причинял невыносимые ощущения. Я даже не понимала, как и почему сделала это, почему не чувствовала боли весь вечер, а чувствую ее только теперь, да еще в таком диапазоне.

Дверь тихо открылась, и на пороге появился Алекс. Я почувствовала это, даже не повернув головы, – только он мог войти неслышно, Марго ворвалась бы шумно и сразу кинулась бы ко мне.

– Больно?

Я только кивнула, не выпуская изо рта запястья. Он подошел вплотную, небрежно откинул полу халата, хотя нужды в этом не было – халат и так слишком короткий и колен не закрывал. В руках у Алекса оказался какой-то тюбик без этикетки – из него он выдавил отвратительно пахнущую мазь и быстрым движением нанес ее на ожог. На какой-то момент боль усилилась настолько, что я подумала – все, умираю, а потом вдруг стало легко. Алекс что-то говорил шепотом, я не разбирала – или просто не понимала, на каком языке, – но последнюю фразу он произнес по-русски:

– Мэри, не доводи меня больше до такого. Я не люблю.

– Как... как ты сделал это, зачем?.. – выдохнула я, поймав его руку.

– Я хочу, чтобы ты поняла, Мэ-ри... Не надо стараться быть сильнее меня – ты не сможешь.

Он высвободил руку и ушел, плотно закрыв за собой дверь. Мне никогда прежде не было так страшно, как сегодня, я всегда считала себя сильным человеком, не подверженным гипнозу и прочим играм с сознанием. Оказывается, это не так...

Восхитительно бессонная ночь на окне. Пачка сигарет, кружка чая и платок, мокрый насквозь от слез. Я столько не плакала уже давно. Перестало помогать волшебное словосочетание «Все, что не убьет, сделает сильнее». Меня размазали по полу так, как никому никогда не удавалось прежде. Причем легко и двумя словами. От вчерашнего сигаретного ожога не осталось даже следа – удивительно, был довольно приличный кружок. Я совершенно ничего не хочу, у меня пропал интерес к жизни. Я вокруг абсолютно ничего не вижу и не замечаю. Меня вообще больше нет.

Я написала это утром, когда сон уже совсем было сморил. Но ощущение от фразы Алекса не давало мне покоя. Как, ну как он понял, что я изо всех сил пытаюсь обыграть его в нашем противостоянии? Ну не может один человек настолько влезть в голову другому – так не бывает.

Завтракать я не вышла – боялась встретиться с ним. Марго пару раз зашла ко мне, но я притворилась спящей – даже с ней не хотела разговаривать. Да и зачем – насколько я видела, Марго совершенно счастлива, и мне очень не хотелось омрачать ее счастье.

Родилась мысль куда-нибудь уехать – чтобы не мешать им. Я с радостью покинула бы этот дом, но ни нормальных денег, ни вида на жительство у меня не было. Те, что я получила за книгу, таяли, да и не та это сумма. Мне становилось все тяжелее, я чувствовала себя лишней.

В довершение всего Алекс сделался совершенно невыносимым. Мне не было прохода, он преследовал меня повсюду и однажды зажал в коридоре, придавил всем телом к стене и начал целовать. Я изо всех сил упиралась руками в его грудь, пытаясь освободиться, но не мне было тягаться со здоровым, крепким мужиком.

– Убери руки, Мэ-ри, и все станет проще, – прошептал он мне на ухо, и я почувствовала, что сейчас действительно перестану сопротивляться – и будь как будет.

И только то, что я вдруг увидела в конце коридора замершую от ужаса Марго, придало мне решимости – я резко подняла колено вверх, и Алекс от неожиданности отскочил:

– Ты что?

– Ничего! Не приближайся ко мне!

Я почти бегом направилась вслед за Марго в ее комнату, заперла на ключ дверь и рухнула на колени перед подругой, успевшей сесть на кровать:

– Марго... зачем он, Марго? Ведь это не я! Я не хотела!

– Я знаю, Мэри. – Марго казалась абсолютно спокойной и даже равнодушной, меня это удивило: я бы на ее месте не сидела и не выслушивала мои излияния. – Поверь, не произошло ничего ужасного. Ничего, за что ты могла бы себя уничтожать.

– Это... это неправильно, Марго... ведь я же просила его не делать этого!

– Ш-ш-ш... не плачь. Он всегда делает только то, что считает нужным и чего сам хочет. На желания или нежелания остальных Алексу плевать.

Я не понимала – ну, откуда в ней вот эта флегматичность?! Если бы мой мужчина вел себя подобным образом, я бы нашла, как бороться. Уж соперницу бы устранила – точно. А Марго... не понимаю...

Я обняла ее и затихла.

– Не осуждай меня, Мэри, – вдруг попросила Марго, прижимаясь щекой к моей макушке. – Ты многого не знаешь...

Как же я устала слышать от нее эту фразу, как устала «многого не знать»!

– Так расскажи мне – чтобы я знала.

Марго помолчала пару минут, а потом снова вернулась к истории с подвалом. Все это я уже слышала, ничего нового. Если только не считать, что знакомство их случилось задолго до ее совершеннолетия. Это меня просто убило – я никогда не думала, что он может быть таким циничным. Но странное дело – даже это не вызвало у меня отвращения...

Тайны, секреты, мистика... Алекс с его безумным взглядом, Марго – с ее вселенским всепрощением... Я начинаю сходить с ума.

В кармане брякнул телефон. Неужели Стас объявился? Забавно – что он говорить будет...

– Алло.

– По-русски говорить не разучилась? – ударил мне в ухо голос Кости. – Здравствуй, любимая жена. Или ты теперь – мадам Кавалье? Думала убежать, сучка? Не выйдет. Швейцария небольшая, да и Цюрих – не Москва.

Гудки, гудки... Я опустила телефон на постель и зажала рот руками, чтобы не кричать во весь голос, хотя очень хотелось...

Марго вопросительно уставилась мне в глаза, и я смогла выдавить только одно слово:

– Костя...

Марго ахнула и выбежала из комнаты, а я упала на ее кровать и разрыдалась. Ну как он вычислил, где я? Кто мог ему сказать, когда никто не знал? Марго здесь, да и вряд ли бы она... хотя...

За эту мысль мне в последствии было очень стыдно, но в тот момент я вдруг подумала: а не могла ли Марго таким способом устранить меня с дороги? А что? Костя звонил ей, она вполне могла сохранить номер на московской сим-карте. И повод тоже представился – взять хотя бы сегодняшний поцелуй. Может быть, она просто мне не показывает, а сама в душе бешено ревнует. Я бы ревновала на ее месте. Не знаю, отчаялась бы на такой поступок, но ревновала бы. Да, могла Марго... Устранить меня руками моего мужа – и все, она не виновата. С другой стороны – она настолько привязана ко мне, так заботится и так близко к сердцу принимает мои проблемы, что подозревать ее просто непорядочно.

Я села и вытерла слезы, начав трезво оценивать ситуацию. Нет, при всем желании Марго не могла сделать это – она не такой человек. Я слишком хорошо ее знаю... Нет, только не Марго...

Дверь распахнулась от удара ладонью, и вошел Алекс. Не тратя времени и сил на прелюдии, он поднял меня на ноги и отрывисто бросил:

– С этого дня не сметь никуда выходить. Дай сюда телефон. Никаких звонков, никакого подоконника и открытого окна. Я не шучу. Увижу – накажу.

Когда, кому я позволила бы говорить со мной в таком тоне? Только ему... Потому что я чувствовала – он меня не отдаст никакому Косте, он не зря меня сюда привез, а потому сейчас все сделает, чтобы со мной ничего не случилось. Я подняла глаза и прошептала:

– Как скажете, хозяин... – и вроде бы хотелось с иронией, как тогда, после пощечины, но не вышло...

Он удовлетворенно улыбнулся и пообещал:

– Если не буду занят, в выходной свожу вас на Женевское озеро – там очень хорошо.

Он ушел, а я перебралась в свою комнату и легла под одеяло. Меня трясло. Звонок Кости, подозрения в адрес Марго, категоричный тон Алекса... слишком много для одного дня.

Слишком много.

...Я совсем перестала выходить, сидела под замком в своей комнате и целыми днями писала какие-то обрывочные заметки в блокноте. Марго старалась понять, что со мной происходит, но я, к сожалению, и сама этого не знала. Возможно, просто нездоровилось. По утрам я бежала в ванную и выворачивалась наизнанку, и только на исходе третьей недели затворничества до меня дошло – да ведь я ж беременна. Открытие испугало так, что сразу все остальное ушло на второй план – Марго со своей вновь вспыхнувшей любовью, Алекс с его полунамеками и пристальными взглядами... Даже возникший вновь Костя.

Разумеется, о том, кто отец, я знала – кроме Стаса, у меня никого не было, но мне и в голову не пришло, что нужно его разыскать и дать знать. Он исчез из моей жизни после той самой ночи в его доме, исчез и не появлялся – и я была этому рада. Рожать я тоже не собиралась, но как быть – ни медицинской страховки, ничего...

Я мучилась этими вопросами дня три, а потом решила: была не была, не зря ведь вся моя жизнь прошла в коллективе моментально взрослеющих девиц, у которых романы возникали и заканчивались так же регулярно и быстро, как грипп в сезон. Осталось только выяснить, водится ли в добропорядочной Швейцарии горчица...

...Нашел меня, разумеется, Алекс. Марго вновь возобновила свои встречи с этим Лео, пропадала у него целыми днями. Я не могла этого понять – зачем кто-то еще, когда вот он... Но это не мое дело.

Вот и сегодня Марго с утра испарилась. Вслед за ней уехал и Алекс, и я спокойно занялась своей противозаконной процедурой. Мне стало плохо через три часа, и я даже до ванной дойти не смогла – упала на пол и чувствовала, что умираю, истекая кровью. На мое счастье, Алекс вернулся...

Сперва он растерялся, присел около меня, тронул пальцами сонную артерию. Поняв, что я жива, позвонил Марго, а потом еще кому-то. Трогать меня он не решился, так и просидел возле на полу, держа за руку.

– Зачем, Мэ-ри? Как ты могла? Зачем – это? – спросил он таким голосом, что мне стало еще хуже.

В этот момент влетела в дом запыхавшаяся Марго и, видимо, что-то не так поняла, кинулась сзади на Алекса, и тот резко выпрямился, отшвырнув ее от себя. Марго врезалась спиной в стену и заорала:

– Ты... да как ты смел?! Что ты с ней сделал?!

– Закрой рот! – приказал Алекс. – Спроси лучше, что она с собой сделала, – я тут ни при чем!

Не знаю, чем бы закончился их диалог, за которым я наблюдала как бы со стороны, но тут приехал врач, и Алекс унес меня наверх. Доктор, осматривая меня, все время что-то бормотал по-французски, я, разумеется, ни слова не понимала. Но, судя по лицу, что-то было не так. Он сделал мне три каких-то укола, снова покачал головой, поцокал языком и вышел. Интеллигентный такой дядечка в старомодном пенсне и с бородкой...

Когда я проснулась через какое-то время, то рядом с собой увидела Марго. Она сидела на краю кровати такая несчастная, что у меня сжалось сердце. Мне показалось, что я понимаю причину, и не ошиблась.

– Мэри... скажи мне... – начала она сразу, едва заметив, что я открыла глаза, и я с усилием перебила ее:

– Марго... если ты по-прежнему думаешь, что между мной и Алексом что-то было, то ты ошибаешься...

– Тогда – кто? И зачем?

– Давай не будем это обсуждать... мне нехорошо... и вообще – все, что можно, я уже выслушала от твоего драгоценного Алекса. Советую тебе не повторяться.

Марго замолчала, поправила одеяло, сползшее на пол.

– Ты поспи еще, тебе нужно больше отдыхать, доктор сказал.

Она ушла, а я на самом деле снова провалилась в сон. Мне снилась мама... Мама – молодая, смеющаяся, такая, какой я ее запомнила. И отец – в то время еще не пьющий, абсолютно адекватный. Мы шли втроем по улице, кругом цвели деревья, сиреневые кусты сгибались по обеим сторонам тротуара почти до земли. Я держалась за родительские руки и была так счастлива, что мне хотелось плакать.

От собственных рыданий я и проснулась, села в постели, чуть сморщившись от боли в животе. Надо бы сходить и налить чаю...

С трудом поднявшись, я побрела к лестнице, но из спальни Алекса вдруг раздался голос Марго:

– ...и вообще – я на ее месте тоже не стала бы рожать от наркомана!

– Все равно делать то, что сделала она, нельзя! – настаивал Алекс, и я не выдержала, толкнула дверь и вошла:

– Поверь мне, Алекс, если бы это был твой ребенок, то от него я не избавилась бы.

Они замерли на секунду, а потом губы Алекса растянулись в хищной ухмылке – как всегда:

– Поверь мне, Мэ-ри, если бы таким способом ты пыталась избавиться от моего ребенка, то точно не стояла бы тут с таким наглым лицом.

– Не сомневаюсь, – фыркнула я. – И спасибо, что сказал, – я испугалась и теперь сто раз подумаю, прежде чем лечь с тобой в постель.

Сказав это, я почему-то почувствовала себя значительно лучше и спокойнее. Возможно, потому, что увидела лицо Марго – она наконец уверовала в то, что между нами ничего нет, а то уж больно трагическим голосом выспрашивала сегодня подробности. Теперь сможет спать спокойно.

Я даже не задумалась о моральной стороне моего поступка. Как ни дико звучит, но детей я не хотела. Сперва от Кости – потому что не могла дать ему в руки козырь, которым он приковал бы меня к себе навечно. А уж от наркомана Стаса – и вовсе. Конечно, таким методом решать проблему немного... эээ... архаично, но выхода у меня не было.

Чаю я себе налила, поднялась с чашкой обратно и забралась в постель. Кружилась голова, подташнивало, знобило – словом, состояние не из лучших. Я провела в такой позе – сидя в постели – всю ночь, к утру опять схватила блокнот и карандаш. Мысли приходили обрывочные, я записывала их просто так, без цели. Да и какая могла быть цель...

Сидишь, уставившись в одну точку, и твердишь себе – нет, я не сломаюсь, я же сильная, я жесткая, я все переживу, все смогу.

А потом плачешь и понимаешь – нет, ни фига.

Ломаешься, как сухая ветка – с хрустом.

И сил совсем нет.

Расползаешься на куски, на молекулы – как брошенная в кислоту тряпка.

И так больно.

И противно потому, что его – жалко.

Потому что знаешь – ему хуже.

Ему – больнее.

Ибо он и так болен.

И от этого твоя боль усиливается стократно.

Не могу так больше.

Устала.

Я не знаю, с чего взяла вот это – «его жалко... ему больнее»... Но что-то в словах и действиях Алекса убеждало меня в этом. Уж совершенно нездешние глаза у него становились, когда он смотрел на меня. Однако я всякий раз выстраивала стенку и вешала на нее плакат с надписью «Марго». В любом разговоре я старалась вставить ее имя не менее десяти раз, хотя и видела, что его это злит. Видимо, я все еще не теряла надежды сломать его.

Его странности порой меня пугали – а порой притягивали, как магнит. Я делалась безвольной и послушной. Буквально через пару дней после этого кошмара Алекс вытворил кое-что похлеще. Пришел в комнату как ни в чем не бывало, заговорил о ерунде, заставил отложить блокнот и карандаш и неожиданно попросил... прядь волос на память. Я удивленно на него уставилась:

– А крови на завтрак – нет? – и протянула к его губам запястье.

Алекс шутку оценил. Посмеялся, поцеловал руку и продолжил про волосы. Я не понимала, что происходит, а он уже взял маникюрные ножницы из косметички и намотал прядь волос на палец. Чик – и локон повис. Однако на этом Алекс не остановился – он перевернул ножницы острыми загнутыми кончиками вниз и принялся водить ими по моей щеке вверх-вниз, вверх-вниз. Я смотрела ему в глаза не отрываясь и чувствовала, что если сейчас он нажмет чуть сильнее и увидит кровь, то его уже вряд ли что-то остановит – глаза были совершенно безумные.

Внезапно рука у него дрогнула, и острая боль обожгла щеку – на мгновение, всего на пару секунд. Алекс испугался куда сильнее, чем я, отбросил ножницы и заметался по комнате:

– Есть вата и перекись?

– Не надо, уйди... я сама...

Он сел на край кровати, взял мою руку:

– Мэри... я не хотел...

– Не ври. Ты давно хотел – просто не знал как. Уходи.

Алекс поднялся, но я вдруг задержала его. Сняв с пальца кольцо с квадратным бриллиантом, которое Костя подарил мне на тридцатилетие, я провела камнем по царапине на щеке и протянула вымазанное кровью кольцо Алексу:

– Возьми... ты ж на память хотел – так пусть будет.

Он взял кольцо и вышел, едва не сбив с ног оказавшуюся на пути Марго. Она собралась войти ко мне, однако Алекс схватил ее за руку и уволок за собой.

Они о чем-то спорили, пока спускались, но потом голоса затихли, а через какое-то время хлопнула входная дверь, а во дворе взревел мотор. Уехали куда-то вдвоем, поняла я и улеглась, с головой накрывшись одеялом. Сна не было. Зато в голове начали появляться картинки – то Максим, вернувшийся с дежурства, то огромный букет роз, брошенный Костей в грязь прямо мне под ноги, то мы с Иваном в зале – танцующие танго. Господи, если бы можно было все вернуть...

Мне кажется, я не изменила бы только одно: я никогда не вычеркнула бы из жизни момент знакомства с Марго. Никогда. Я повела бы себя по-другому с Максимом, возможно, просто познакомила бы их – и все. Но отказаться от Марго не смогла бы.

Алекс и Марго отсутствовали долго, я даже успела проголодаться и пойти вниз, в просторную столовую, где Ингрид, улыбаясь и лопоча по-французски, подала мне обед. Я поковыряла вилкой в жарком, отпила сока, подавив в себе желание встать и налить в него коньяку – для вкуса. Есть расхотелось совершенно. Ингрид сокрушенно покачала головой, но я только отмахнулась и ушла к себе.

Прихватив сигареты и блокнот, собралась устроиться на любимом подоконнике, однако сразу вспомнила запрет Алекса и почему-то не решилась проверять, насколько хорошо он держит слово. Я вообще отметила у него целую кучу странностей. Например, постоянную манеру извиняться по поводу и без, непременно заходить и желать спокойной ночи – даже если перед этим мы едва не убили друг друга. Меня это забавляло, а Марго всерьез утверждала, что он всегда таким был.

Мне, если честно, безумно нравилось наблюдать за ним – как ходит, как говорит, как сидит. Удивила манера вращать что-то в пальцах – это был третий мужчина в моей жизни, обладавший подобной странной привычкой.

И всякий раз, глядя на него, я ловила себя на мысли: господи, ну за что судьба так издевается надо мной? Я похожа на голодную собаку, перед носом которой кто-то держит кусок мяса на веревочке... Проблема, правда, еще и во мне – я сама отворачивалась от этого «мяса», как бы настойчиво оно ни хлопало меня по носу. Вот такая странная вышла история.

...Они вернулись, когда уже стемнело, оба какие-то возбужденные, нервные. Алекс сразу ушел в душ и застрял там, а Марго явилась ко мне. От нее пахло почему-то едва ли не помойкой, а на щеке я заметила пятнышко грязи. Подмывало спросить – уж не на свалку ли они ездили, чтобы я им не мешала, но, понимая, что обижу подругу, промолчала.

Именно сейчас я поняла – да, пора уезжать. Надо просто встать, взять сумку и уйти. Иначе эта двусмысленность приведет нас всех неизвестно куда. И только я сейчас в состоянии исправить что-то.

Я встала и начала одеваться. Марго удивленно смотрела на меня, потом осторожно поинтересовалась:

– Мэри... собралась погулять?

– Я уезжаю, Марго. Прямо сейчас.

– Зачем?

– Я устала стоять между вами, Марго. Пока я здесь – вы так и будете ходить вокруг да около, боясь приступить к главному. Лучше, если меня здесь не будет.

Марго подняла на меня глаза:

– Мэри... а может, лучше, чтобы не было меня?

– Не говори ерунды. Он мне не нужен. А был бы нужен – поверь, женской дружбы действительно не бывает.

Никогда прежде я не врала так талантливо, сама веря в каждое слово. «Не нужен» – кого я обманывала?

Я продолжила одеваться, чем еще сильнее испугала Марго.

– Куда?! – всполошилась она, вскакивая и пытаясь закрыть собой дверцу шкафа. В другое время я ни за что не справилась бы с ней – но сейчас хватило простого взгляда. Марго прикрыла рот рукой и выбежала из комнаты. Я тут же заперлась на ключ – чтобы не мешала мне сосредоточиться и не приходила больше со своими уговорами.

Я не сомневалась в том, что теперь черед Алекса. Ведь Марго понимала, что он-то как раз и способен остановить меня. Сейчас войдет, окинет взглядом и прикажет остановиться. Или просто молча отберет вещи и швырнет меня на кровать, а сам выйдет и запрет двери на ключ – с него станется.

Я не ошиблась – вошел, вернее, вбежал, высадив ногой дверь, схватил меня за руки и начал мотать туда-сюда, как тряпку:

– Ты... что ты творишь?!

– Оригинальная привычка – входить с громким стуком...

Однако Алекс не был настроен шутить и так сжал мои руки, что я с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть.

– И что же ты хочешь узнать? Куда я поеду? Понимаю, Марго просто не успела тебе сказать – ты слишком быстро сбросил маску и стал тем, кто ты есть на самом деле.

Что-то внутри подсказывало мне, что сейчас я получу по лицу – с размаху, вот этой самой красивой рукой, которой так привыкла любоваться. Однако Алекс сдержался. Не знаю, как именно ему это удалось, но он вдруг отпустил меня и бросил брезгливо:

– Ну, я так и знал. Ты побоишься жить и подставишься. Давай, я сделал все, что мог. Теперь хотя бы не увижу твои мозги разлетевшимися по моей спальне.

– Это правильно – а то ремонт у тебя дорогой, – не осталась я в долгу, и он, еще раз пристально посмотрев мне в глаза, повернулся и вышел.

Снова Марго кинулась ко мне:

– Зачем? Ну, скажи – зачем ты его сейчас вот так? Ведь все могло сложиться хорошо, Мэри. Он же влюбился – разве ты не видишь?

– Прекрати, Марго.

– Да ты присмотрись, дурочка! Ведь достаточно только слова – одного малюсенького «да», Мэри!

Я, сев на кровать, подняла глаза на плачущую Марго:

– Не понимаю. Тебе-то это зачем? На твоем месте я бы сейчас пихала мои вещи в сумку, только чтоб я не передумала и не осталась. Ты остаешься с ним вдвоем, все прекрасно, ты ведь хотела этого.

– Мэри, ты же не знаешь...

– Та-ак, все! – заорала я, хлопнув ладонями по кровати. – Мне надоело слышать эту идиотскую отговорку, Марго! Что еще надо знать?! Что?! То, что вы друг друга любите?! Это понятно даже воспитаннику интерната для слепоглухонемых с отклонениями в развитии!

– Мэри, мы расстались... уже давно... – проговорила Марго, глядя в пол, и я сразу закрыла рот, мгновенно прекратив орать. – Вот так... он решил сделать мне сюрприз, а я... я решила, что он снова, снова ушел к какой-то девке, Мэри. Если бы это оказалась ты – мне не было бы больно... но ты была дома, я слышала, как ты ходишь, как ищешь сигареты. Ты была одна... и я не нашла ничего лучше, как отомстить. Я позвонила Лео – и уехала к нему. А утром, когда вернулась, нашла Алекса у камина... он на меня даже не посмотрел, только сказал: «Больше не приближайся, сама убила все». – Марго всхлипнула. – Он ездил за тюльпанами... за тюльпанами, Мэри – завалил мне ими всю комнату... а я...

Я не знала, что сказать. Как же я не заметила того, что они уже не вместе? Неужели ослепла или погрузилась в свои проблемы? Хотя... что это изменило бы? Ничего.

– Верни его, Марго. Пообещай, что, когда я уеду, ты сделаешь все – и вернешь его. Так нельзя.

Она ничего не ответила, и я прекрасно знала – в чем-то Марго очень похожа на меня. Как раз в том, в чем не надо бы... И уж если она сказала «все», то первая ни за что не решится сделать шаг, а будет молча страдать. Оставалось только уповать на то, что Алекс окажется умнее и не потеряет ее снова.

Мне пришлось прожить в Цюрихе еще неделю – ровно столько потребовалось Алексу, чтобы купить мне билеты до Москвы и до родного города. Я приняла его помощь.

Но как же он измотал меня за эту неделю...

Я проклинала все на свете, однако сделать ни с ним, ни – что самое ужасное – с собой ничего не могла. Каждую ночь он приходил ко мне, садился на кровать, брал за руку и молча смотрел в глаза. Если я пробовала их закрыть, он сжимал мои пальцы так, что хотелось вскрикнуть, и я снова смотрела на него. Смысла этой странной изощренной пытки я не понимала. Он мучился еще хуже, чем я, – осунулся, стал раздражительным, кричал по поводу и без. Марго втягивала голову в плечи и старалась не попадаться ему на глаза, спасаясь от гнева то у меня, то у себя.

– Иди к нему, – твердила я, надеясь, что капитуляция Марго поможет мне избавиться от еженощных визитов Алекса.

Она только смотрела на меня больными глазами и отрицательно качала головой:

– Нет, Мэри... это не тот случай. Он не простит мне – понимаешь?

«А ты? Ты простишь мне – если вдруг я сдамся? Просто сдамся и соглашусь на его молчаливые требования? Вот сегодня – возьму и скажу: на, бери? Как ты будешь смотреть на меня завтра утром, Марго? У меня просто нет сил терпеть это. Нет сил... Я тоже не железная, я влюбилась, мне трудно... и потому я сбегаю отсюда, чтобы не видеть гримасу боли на твоем лице, Марго».

Разумеется, я ничего не сказала. Считала дни до отлета, боялась ночей – и терпела. Мало того – когда однажды он не пришел, я отправилась к нему сама. Мне уже не хватало его взгляда, руки, запаха, просто ощущения близости.

Постучав, я вошла в темную прохладную спальню. Алекс лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о чем-то.

– Можно?

Он не шелохнулся, и я, осмелев, подошла к кровати и села на край.

– Что ты хочешь, Мэ-ри? Зачем издеваешься надо мной? – Голос прозвучал глухо и с какой-то невысказанной внутренней болью.

– Может, я издеваюсь над собой?

– И над собой. Почему ты дразнишь меня и отталкиваешь? Разве ты сама не хочешь?

Я опустила голову. Он был прав. И сейчас я пришла зря... Но мне так нужно было увидеть его еще раз...

Алекс потянул меня за руку, и я упала головой ему на грудь. Больше ничего... через какое-то время его рука, осмелев, чуть сдвинула с плеча мой халат, но я тут же села:

– Нет!

– Почему?

– Не могу.

– Марго? – усмехнулся он, и я кивнула. – Марго – примитивное животное, Мэ-ри. Ей бы поесть, потрахаться – и чтобы все были здоровы. Больше ничего не интересует. Даже если она войдет и увидит нас вместе, ей не придет в голову расстроиться.

Эти слова меня ужаснули, я не ожидала, что Алекс способен на такие определения.

– Как ты можешь... как? Ведь ты же любил ее!

– Я и сейчас ее люблю, Мэ-ри, – спокойно сказал Алекс, выбивая из пачки сигарету и протягивая мне. – Люблю и никогда не оставлю. Но то, что я сказал, – правда. Это же самое я говорил ей в лицо, так что можешь не мучиться угрызениями совести.

Я пожала плечами:

– Это ваши дела.

– Давай поговорим о наших.

– Никаких «наших дел» нет, Алекс. Нет – и не будет.

Он вдруг сел, бросил в пепельницу сигарету и уставился на меня в упор:

– Кто из вас двоих должен умереть, чтобы мне наконец стало легче? – Эта фраза ударила меня как пощечина.

– Очевидно, я. Но ты этого уже не увидишь.

С этими словами я встала и вышла из его спальни. А назавтра вышла и из их с Марго жизни – как надеялась – навсегда.

Они провожали меня в аэропорт вдвоем, и это вселило в меня уверенность, что у Марго хватит хитрости и женского обаяния, чтобы вернуть его. А главное – что она сможет «убить в себе Мэри» и перестать упрямиться. Мне очень хотелось, чтобы она была с ним. Такой женщине, как Марго, непременно нужен «указующий перст», человек, который возьмет за руку и поведет, который будет решать за нее, обеспечит надежную поддержку. И именно Алекс способен дать ей все это сразу.

Я попросила Марго не оставаться и не ждать, когда я пройду через металлоискатель, – не хотела видеть ее слезы и сама плакать тоже не хотела. Чем дольше прощаешься, тем больнее расставаться, тем острее ощущение потери. Алекс вдруг взял меня за локоть и отвел в сторону. Из кармана пальто он достал белый конверт без надписи и кредитную карточку.

– Это тебе. Молчи, когда я говорю, – предостерег он, едва заметив, что я открываю рот, чтобы возразить. – В конверте пара строк для тебя. Прочти – может, что-то поймешь. Прощай, Мэ-ри. И живи. Я так хочу.

Сказав это, он резко развернулся и пошел прочь, попутно ухватив Марго за рукав куртки и потянув ее следом. Она пыталась обернуться, но Алекс только ускорил шаг. Я быстро пошла к металлоискателю, чтобы не смотреть им вслед, не расстраиваться и не плакать.

«Не плакать» – это только в планах. На самом деле я ревела все время, пока ждала объявления посадки. Рядом со мной притулился какой-то любитель русской экзотики из Берна и, заметив мои слезы, начал тут же развлекать меня всеми доступными способами. Я старалась подавить вспыхнувшее желание послать его по-русски, отворачивалась, прятала лицо в натянутый на глаза капюшон шубы, но тщетно. «Русофил» чертов обрушил на мою голову весь запас языковых познаний, безошибочно определив во мне носительницу этого самого языка. Он сыпал поговорками, которые безбожно перевирал, называл имена русских художников и писателей, плел что-то про Русский музей и Эрмитаж... Я возненавидела все на свете.

В самолете он, к счастью, оказался очень далеко от меня, и я вздохнула с облегчением. Прежде чем начать пить коньяк, я распечатала конверт. В начале листка стояли шесть цифр – это оказался пин-код карточки.

«Это твои деньги, Мэри, – писал Алекс. – Ты имеешь на них полное право. Не буду распространяться, откуда они, просто поверь мне – это твое. И запомни, Мэри, – не стоит тягаться в чем-то с мужчиной. Даже такой женщине, как ты. Ты будешь от этого несчастна – а должна быть счастливой. Я так хочу. Ты оттолкнула меня – так пусть найдется кто-то, кто сможет сделать тебя такой счастливой, как мог бы я. И еще, Мэри. Я бы хотел, чтобы ты забыла Марго. Вычеркни ее из жизни. Тебе сразу станет легче. Алекс».

Я даже не знаю, какое чувство в тот момент оказалось сильнее – горечь от разлуки или злость на «сценариста», как я называла Алекса про себя. Ведь это же он изо всех сил старался управлять нашими жизнями, подчиняя их какому-то лишь ему понятному сценарию. Поняв, что со мной не вышло, он постарался сделать все, чтобы я исчезла. Ну, что ж... Каждая девушка раз в жизни влюбляется не в того мужчину. Буду считать, что я свой лимит исчерпала.

В Москву я прилетела сильно «готовая», кое-как забрала багаж и перешла в другую часть аэропорта, ждать посадки на рейс домой. Села в кафе, заказала крепкий кофе, закурила. У меня не было никакого плана – как жить, что делать. Нужно как-то зарабатывать, чтобы... И тут я вспомнила про карточку. Любопытство взяло верх, и я отправилась, пошатываясь на каблуках, искать банкомат. Сумма на чеке поразила. Сто пятьдесят тысяч в европейской валюте. Ужас... Откуда эти деньги, почему Алекс так безапелляционно утверждал, что они мои? Все-таки он меня обыграл...

Так и не решив, что делать с внезапно свалившимся счастьем, я сунула карточку в сумку и благополучно забыла о ней. До вылета оставалось еще почти пять часов...

– А что вы в Сибири забыли? – домогался попутчик – огромный красномордый мужик в лыжном комбинезоне. Куртку он снял, но, видимо, и пуховые брюки грели так, что никакие литры выпитой минералки не могли потушить пожара.

– Живу я там, – буркнула я, стараясь сделать вид, что поглощена чтением журнала.

– О! Землячка, значит! – обрадовался мужик. – Меня Дима зовут, а тебя?

– А мы сразу на «ты»? – Я прищурилась и скроила надменное лицо.

Он смешался:

– Ну... нет пока... слушай...те, а может, того – на брудершафт? У меня и коньячок имеется. – Он выразительно похлопал по небольшой спортивной сумке, стоявшей под передним креслом.

Ей-богу, в этой стране я пить не брошу...

Мы выпили, и я назвала свое имя. «Мария» – надо же, как отвыкла. Все Мэри да Мэри...

– Слушай, девуля, а ты где живешь-то вообще?

– В N-ске, – отозвалась я, и он расхохотался:

– Это я понял. А конкретно – где?

– В гости напрашиваешься? – механически пошутила я.

– Ну, что сразу так... – чуть обиделся Дима. – Я ж просто... может, соседи – так я подвез бы, у меня машина стоит на приколе в порту. А то холодно, пока доедешь – совсем закоченеешь, да и таксисты дерут безбожно.

– На окраине я живу, в Пекине.

«Пекином» у нас в городе называли самый удаленный от центра район – потому, что там находился огромный китайский рынок и проживало много граждан Китая, приехавших на заработки. Моя квартира находилась там, в одной из шестнадцатиэтажек, и ключи все это время лежали у отца. Значит, сперва мне придется ехать к нему, на противоположный конец города.

– Слушай, а ты меня до улицы Вяземского не докинешь? – попросила я нового знакомого, и тот согласно кивнул:

– Легко. Я на соседней как раз живу.

– На Пражской?

– Нет, на Островной.

– Дима, а ты это... не боишься? Выпил ведь? – Я кивнула на стаканчик в его руке, но мой знакомый захохотал:

– Да мне даже «под мухой» везде зеленый. Я ж зампрокурора города, девуля, – кто ж меня остановит-то?

«Ну, прекрасно – зампрокурора! Вот бы Костя порадовался...»

Дима привез меня прямо к подъезду, где жил мой отец. Предложил подождать, но я отказалась – надеялась, что долгое отсутствие заставит отца поговорить со мной, выслушать. Если он, конечно, трезв...

Я долго звонила и стучала, но никто не открывал. Из распахнувшейся у меня за спиной двери раздался голос:

– Ну и чего молотить? Нету их дома, вчера еще уехали! – Я обернулась и увидела изрядно постаревшую соседку тетю Валю – невысокую, полненькую, розовощекую женщину, всю жизнь проработавшую в регистратуре нашей поликлиники. Узнав меня, она почему-то прикрыла рот пухлой ладошкой и оперлась спиной о косяк: – Мария...

– Здравствуйте, тетя Валя. А где отец-то? На смене?

– Ка... ой, да что ж мы в пороге-то? Ты проходи вот ко мне, намерзлась, поди, морозище-то какой, два дня уже! – зачастила она, как-то подозрительно блестя глазами.

Я вошла в ее маленькую чистую квартирку, в которой – я помнила – всегда пахло яблочным пирогом и клюквенным киселем, сбросила сапоги и шубку и вслед за тетей Валей двинулась в кухню. Такое впечатление, что за эти годы здесь ничего не поменялось – те же красно-белые клетчатые занавески на окне, тот же заставленный горшками с геранью подоконник, те же голубенькие шкафчики гарнитура и выстиранные до белизны посудные тряпки. Тетя Валя была одинока, маниакально чистоплотна и очень хорошо готовила. Я в детстве частенько бывала у нее – отец, уходя на сутки, просил соседку приглядеть за мной.

Она сразу засуетилась, ставя чайник, достала из-под полотенца – я угадала! – яблочный пирог, покрытый толстой «клеткой» из теста, принялась взбивать вилкой в пиалке сметану с сахаром. Но меня что-то смущало в ее хлопотах, что-то напрягало в суетливых движениях, в том, как она прячет глаза, стараясь не смотреть мне в лицо. В голове снова прозвучала ее первая фраза «Нету их дома, вчера еще уехали». «Их»!!! Кого – их? Неужели...

– Тетя Валя, отец... женился? – ввернула я, и из рук соседки прямо на кристально чистый пол упала и со звоном разбилась пиалка, забрызгав все вокруг сметаной и осколками.

Я решительно ничего не понимала. Тетя Валя вдруг как-то осела, ссутулилась, опустилась на табуретку и заплакала:

– Лучше бы женился, Машенька... Нету больше... Юры-то... отца твоего...

– Что?! Как это? – тупо проговорила я, машинально собирая пальцами в складки висевшую со стола скатерть.

– Так... помер он... с полгода как помер-то, может, чуть больше... Квартиру новым жильцам отдали, не успел он...

– Какую квартиру... заче... – Я не могла уложить в голове то, что услышала – отец умер... папа... папка мой...

Пока я маялась дурью сперва рядом с Костей, а потом с Алексом, отец умер в одиночестве. Я сволочь, сволочь, прощения мне не будет...

Уронив голову на руки, я заплакала навзрыд. Больше у меня никого не осталось. Никого... И надеяться теперь можно только на себя. Тетя Валя переместилась ко мне ближе, гладила по волосам и шептала что-то. Я никак не могла успокоиться, устроила самую настоящую истерику, и бедной соседке пришлось накапать мне корвалол, но я отказалась – коньяк вряд ли совместим с лекарством... Тетя Валя принесла мне небольшой пакет. Там оказались ключи от моей квартиры, от гаража, где стоял мой джип, купленный Костей (он отказался продавать машину и велел оставить у отца), и альбом со старыми фотографиями. Вот и все...

Машинально поблагодарив, я поднялась, пошатнувшись, и пошла в коридор. Тетя Валя предлагала побыть у нее, хотя бы отдохнуть с дороги, но я отказалась.

Поймав такси, я назвала адрес и по привычке уже натянула на глаза капюшон шубы. От чего он умер? От сердечной недостаточности или от невозможности опохмелиться с утра? Или – от технического спирта, которым у нас торгуют на каждом углу по смешной цене? Я уже никогда этого не узнаю.

Дома царило запустение, на меня сразу с порога пахнуло нежилым помещением, пылью и холодом. Я бросила на стол счета за квартиру, вынутые из почтового ящика, открыла окно в спальне, чтобы проветрить, проверила, горят ли лампочки и есть ли вода. Все оказалось в порядке. Даже в шифоньере нашлось постельное белье. Ладно, отосплюсь – и завтра приведу здесь все в жилой вид. Да и машину нужно перегнать из гаража на стоянку поближе к дому.

Я практически не видела снов, провалилась в пустоту и проспала до обеда следующего дня. Открыв глаза, не сразу поняла, где нахожусь. В последние полгода я просыпалась в разных местах, так что немудрено. Но сегодня меня окружали стены, бывшие некогда родными. И теперь мне придется снова их обживать.

Пару дней я провела в домашних хлопотах, от которых, оказывается, успела отвыкнуть за эти годы. Но воспоминания давались легко, я с удовольствием отмыла всю квартиру, все перестирала, повесила свежие шторы. Каким-то шестым чувством понимала, что из квартиры нужно выходить как можно реже, и лучше – не днем, а потому вылазки в открывшийся в соседнем доме супермаркет совершала в основном ночами. Не знаю, отчего, но меня постоянно преследовала мысль о том, что отец умер не сам. Вот хоть убей – я не верила в то, что он мог... Хотя в принципе все логично – одинокий алкоголик, мало ли. Подозрения точили меня изнутри, глодали, не давали спать. И к исходу недели я поняла, что больше так не могу – мне надо знать.

Тем более что теперь у меня имелся неплохой шанс выяснить все – новый знакомый.

Я поехала к нему на работу во вторник, рассудив, что начинать дела в понедельник – как-то не очень. Меня не хотели впускать – мол, зампрокурора принимает только по записи, но тут дверь его кабинета открылась, и Дима вышел сам. В прокурорской форме он выглядел несколько иначе, нежели в пуховом комбинезоне. Увидев меня, он сразу расплылся в улыбке:

– Какие люди! Мария! Ты ко мне?

– Представляешь, да, – улыбнулась я в ответ.

– Ну, заходи-заходи, пообщаемся. – Он пропустил меня в кабинет и отрывисто бросил секретарше: – Настя, два кофе и по пятьдесят коньячку.

– Я за рулем, – отказалась я, и Дима захохотал:

– Не бойся, девуля, все уладим.

Но я решительно отказалась: в конце концов, кроме штрафа, есть еще и жизнь – своя и чужая.

Мы оказались за большим начальственным столом, Дима развалился в кресле, я выбрала стул наискосок от него. Определенно, в кабинете мой новый знакомый не казался таким красномордым тюфяком, как в самолете... Было ему лет около сорока, правда, излишний вес и наметившаяся плешь на макушке значительно старили. Но голубые глаза искрились смехом, что придавало ему обаяния и заставляло улыбаться в ответ.

– Так я слушаю тебя. Проблемы?

– Я... я даже не знаю, но... – сбивчиво начала я.

– Как юрист, первую страницу я обычно отсекаю, – улыбнулся Дима, помешивая ложечкой кофе в большой белой чашке. – Давай к делу.

– Понимаешь... я много лет жила не в России. Но тут у меня оставался отец – в том доме, куда ты меня подвозил, помнишь? – Дима нетерпеливо кивнул. – Так вот... соседка сказала, что он умер полгода назад. Я в это не верю.

Дима удивленно взглянул на меня, покрутил в пальцах ложку:

– Ты что хочешь этим сказать?

– Я хочу узнать. Конечно, я не юрист, не медик, но даже моих знаний хватает на то, чтобы понять: при обнаружении трупа проводится вскрытие, экспертиза – как там это называется? То есть все равно должно быть свидетельство о смерти, да? И причина там указана – или не там? Я не знаю...

Я выдернула из сумки пачку сигарет и закурила, даже не удосужившись спросить, можно ли делать это в начальственном кабинете. Дима помолчал, барабаня пальцами по столешнице, потом взял из тяжелого стакана карандаш и придвинул к себе пачку стикеров:

– Фамилию, имя, отчество скажи.

– Лащенко... Юрий Михайлович Лащенко.

В глазах моего знакомого что-то вдруг мелькнуло – и исчезло. Он записал данные на верхнем листке, позвонил секретарше Насте и попросил зайти. Та вплыла в кабинет спустя пару минут, прошла, покачивая бедрами, обтянутыми черной короткой юбочкой, к столу. Тот что-то прошептал ей на ухо, она кивнула и направилась к двери, сжав в руке листок, но на пороге чуть задержалась и резанула меня острым любопытным взглядом. Дмитрий тем временем допил кофе, отодвинул от себя чашку и проговорил, обращаясь ко мне:

– Ты пока езжай домой, Мария, телефончик мне только оставь, я позвоню, как дело поднимут.

«Дело»! Значит, все-таки дело было, и он об этом слышал – потому мне и показалось, что его напрягла фамилия отца. Ладно, подождем...

Я вернулась в пустую квартиру, наскоро съела что-то и забралась под одеяло. Сна не было, да и сколько можно спать... Я заставила себя встать и вынуть из сумки блокнот. Откуда появилась привычка писать именно в блокноте, когда под рукой всегда ноутбук, – не знаю. Я начала записывать что-то, даже не перечитывая. У меня и в мыслях не было писать еще одну книгу – зачем? Я не писатель, просто хотела отомстить – и такой способ оказался на тот момент самым приемлемым. Но привычка записывать осталась.

Проснулась с полным ощущением свободы. Все – нет ничего. Ни-че-го. Полгода жизни – а вспомнить нечего. Я благодарна за все – но дело не в этом. Я даже не могу объяснить, что происходит – мне очень страшно, давно не было такого ужаса, когда все тело выкручивает, и я не могу справиться, не могу держать себя в руках. Мне страшно – и одновременно я боюсь, что это состояние кончится, и жить будет нечем и незачем. Я сошла с ума... я уже не понимаю, что делаю, как делаю, о чем и с кем разговариваю. У меня только одна мысль в голове. И эта мысль меня пугает еще сильнее. Вместе с тем я давно не спала так хорошо, как сегодня. С вечера всю трясло, страшно болела голова, до такой степени, что я сделала то, от чего обычно удерживаюсь, – выпила три таблетки обезболивающего. Болеть стало еще сильнее. А ночью вдруг я почувствовала, что отпускает – потому что я не одна. Открытие испугало еще сильнее. Но боль исчезла. И сон был такой прекрасный...

А вообще-то...

Никогда не причисляй никого к лику святых.

Я не знаю, каких богов благодарить за то, что в моей жизни появился этот человек. Не знаю, что бы я делала, если бы не он. Я не открыла бы для себя многих вещей, не поняла бы что-то такое, что смогла только с ним. Никогда в жизни мне не было так хорошо. А главное – это нельзя испортить ничем: ни деньгами, ни сексом. Ничем. Марго, спасибо, что ты есть...

Марго я вспоминала в эти дни, как никого. Мне не хватало ее улыбки, ее чуть склоненной набок головы, шумных вздохов и привычки грызть с утра яблоко. Я даже поймала себя на том, что вчера в супермаркете стояла у прилавка с фруктами, размышляя, какой сорт яблок купить, хотя сама отродясь их не ела. Мне не хватало наших ночных разговоров, даже наших мелких ссор по пустякам. Я отчаянно скучала – но держалась, хотя сто раз порывалась набрать ее цюрихский номер. Нет, я не могу, я не должна. Я обещала себе, что дам ей возможность восстановить отношения с Алексом. А то, что он написал, не имеет никакого значения. Пусть пройдет время – и я непременно найду возможность снова встретиться с ней, с моей Марго, с единственным родным человеком. Теперь уже в буквальном смысле – единственным...

В первый же выходной день я уговорила тетю Валю показать мне могилу отца. Я заехала за ней рано утром в субботу, и мы двинулись за город, на кладбище. Всю дорогу молчали. Я чувствовала, что соседка хочет что-то сказать, но не решается, а спрашивать сама почему-то тоже боялась. У входа на территорию кладбища я купила большой букет живых цветов – искусственные казались мне воплощением неискренности, так меня учил отец, и на могилу маме мы с ним всегда носили только живые букеты. А сейчас я несу один – на двоих...

– Его... рядом с мамой похоронили? – с трудом выворачиваю я, и тетя Валя снова опускает голову:

– Нет, Мария... в другом углу кладбища... как безродного...

– Твою мать! – констатирую я, даже не стесняясь уже. – Ничего, исправим.

Сперва мы идем к маме: ее могила ближе. Я стряхиваю рукой в перчатке снег с памятника, протираю фотографию, кладу цветы. Почему-то сейчас мне совсем не так больно, как раньше, – возможно, потому, что есть более свежая рана. Мамы нет уже почти тридцать лет, я привыкла...

Когда же вслед за тетей Валей, уверенно бредущей по снегу, я подхожу к месту, где похоронен отец, меня начинает колотить дрожь. Ровные ряды деревянных пирамидок – и таблички с номерами. Как вариант – фамилия и инициалы... Вот он – «Лащенко Ю.М.», дата рождения... дата смерти... Я плачу, рухнув на колени в сугроб у могилы. Джинсы промокают, дрожь усиливается, но я не замечаю, не чувствую. Ничего не осталось – только вот эта казенная деревянная пирамидка... И еще – неизвестность, недомолвки...

Тетя Валя кое-как уговаривает меня встать и поехать домой. Я курю до машины, курю рядом, курю, сев за руль... Дрожь не прекращается, а надо как-то брать себя в руки, садиться за руль, ехать...

– Тетя Валя... – решилась я, выехав с парковки у кладбища. – Мне кажется – или вы что-то скрываете от меня?

– Да что ты, детонька... нечего скрывать-то – все как есть сказала.

Но что-то в ее голосе мне не понравилось, насторожило.

Я резко сворачиваю на лесную дорогу, отъезжаю от трассы на приличное расстояние и глушу двигатель. Соседка сжимается на сиденье, смотрит затравленно:

– Ты чего, Мария? Чего это в лес-то? Ведь мороз...

– Ага, – киваю я, вынимая очередную сигарету. – Мороз, теть Валя. Если полчасика постоим – аккумулятору копец, он у меня старый очень. Не заведусь – и замерзнем тут на фиг. Благо – кладбище недалеко, там и закопают.

Я закуриваю, а она орет:

– Ты сдурела совсем?! На кой черт ты меня сюда заволокла, полоумная?!

– А рассказывайте все, что хотели, – и поедем. – Я совершенно овладела собой, курю, чуть приоткрыв окно, и жду.

– Да что я тебе рассказать-то должна?! – почти визжит тетя Валя, пытаясь открыть дверь, но я предусмотрительно заблокировала все.

– Тетя Валя, время идет, движок остывает, – напоминаю я, выбрасывая окурок и закрывая окно.

Она плачет уже навзрыд, и я никак не могу взять в толк – что такого ужасного скрывает, почему мучается и молчит? Наконец соседка перестает рыдать, вытирает лицо платком и громким шепотом выпаливает:

– Убили отца-то твоего, Мария. Убили. Слышала я все... пришли какие-то парни, сперва не по-русски говорили, на площадке совещались... я к «глазку»-то подошла, а не видно ничего, потом оказалось – заклеили «глазок»-то, жвачкой, ага... – Она перевела дыхание и оглянулась, словно ждала, что с заднего сиденья кто-то на нее кинется. – Стучали они долго, видать, Юра-то пьяненький был... открыл потом, вошли. Долго тихо было, да и не прислушивалась я – пирог затеяла... А потом возня какая-то, стук такой – вроде упало что, и стихло все враз. Ну, думаю, мало ли – может, какие родственники мужа твоего... А через неделю милиция пришла, замок вскрыли – а Юра-то мертвый лежит... – Тетя Валя всхлипнула. – На работе хватились, он же хоть и пил, а не прогуливал...

– Вы... в милиции это говорили? – задохнувшись, спросила я. – Вот то, что мне, им сказали?

– Да сказала, милая, как не сказать – по квартирам же ходили, всех опрашивали. Только... дело-то закрыли, говорят – улик нет.

Во-от... Я так и поняла – никто не стал разбираться, списали на отцовский алкоголизм – и все. Теперь Димка мне должен помочь – даже если потом придется рассчитаться с ним. А я рассчитаюсь – мне некому хранить верность. Как скажет – так и рассчитаюсь, в конце концов, у меня и деньги есть – те, что всучил Алекс.

А тетя Валя продолжала, увлекшись уже:

– А мне потом участковый наш, Виталик, шепнул: мол, ты, теть Валя, шибко-то не болтай языком. Ну, умер – и умер, все одно – пропойца был. А я ему – да как же ты, сатаняка такая, можешь? Ведь человек же, да и дочка приедет, спросит: как, мол, да что? А он – не приедет она, не жди, чего ей сюда ехать?

Так... А вот это уже совсем интересно. С чего бы участковый, который меня в глаза не видел, вдруг так хорошо осведомлен о моей жизни? Забавная зверушка... И еще мне не давали покоя слова тети Вали о возможном визите родственников моего мужа. Собственно, по времени все сходилось. Костя мог попросить кого-то из своих – но зачем? Неужели думал, что я приеду домой и пойду к отцу? И ведь не спросишь теперь...

Дни шли, а Дмитрий не звонил. Я понимала – у него своих дел полно, а кто я ему – случайная знакомая! Но тогда зачем обещать? Я решила, что подожду еще недельку и снова навещу его на работе – пусть считает нахалкой, мне все равно, я должна докопаться до истины – и докопаюсь.

Вечерами я сидела на подоконнике с блокнотом, с тоской поглядывая на ноутбук. Но брать его в руки боялась – знала, что непременно полезу в Интернет, в аську... Нет, я сейчас не могу.

Меня мучила бессонница, я очень похудела и осунулась, но сделать с этим ничего не могла, проводя ночь за ночью в компании сигарет, блокнота и чайника с чаем. Страшно болела голова, но стоило прилечь, как я начинала чувствовать, как боль отступает.

В одну из ночей я забылась тяжелым сном, и буквально через час вскочила от звука пришедшей эсэмэски. Мне никто не писал и не звонил, это был абсолютно новый номер, и знал его только Дмитрий. Глянув на дисплей, я не поняла, кому принадлежит номер, и открыла сообщение.

«Здравствуй, Мэ-ри. Надеюсь, ты еще жива».

Сон сняло как рукой... Алекс!!! Откуда, как он узнал телефон?! Меня затрясло, руки сделались ватными. Неужели... нет, я не должна думать об этом – просто не должна! Я не стала отвечать, удалила сообщение, не потрудившись сохранить номер – если он нашел меня, то снова напишет или позвонит.

Я не знала, хочется ли мне этого – чтобы позвонил, написал... Я боялась признаться себе в том, что мне больно – очень, настолько, что хочется кричать в голос. Казалось, что с отъездом из Швейцарии все должно стать не таким острым, уйти на второй план, но – нет...

Ночами я все еще видела его во сне – если удавалось уснуть, конечно. Он приходил ко мне, молча смотрел, потом так же молча исчезал, растворялся в темноте, оставляя меня в слезах. Возможно, я просто внушала себе это, возможно... Но вот честно – днем мне некогда было думать об Алексе, я даже не вспоминала о нем, раздираемая на части противоречивой информацией о смерти отца. Слова тети Вали о возможном визите «родственников моего мужа» тоже заставляли думать о причастности Кости. Если только это правда... если только он действительно отдал такой приказ – я не остановлюсь, я вернусь в Испанию и убью его сама. Сцены кровавой мести грезились мне во сне и наяву, я представляла, как именно рассчитаюсь с ним за все, – и становилось легче. Я уже практически убедила себя в его виновности и вынесла смертный приговор – без возможности обжалования.

Мой новый знакомец молчал и эту неделю, и следующую. И тогда я решила сама наведаться к нему, презрев все приличия.

Уже давно я не одевалась никуда с такой тщательностью, не накладывала макияж мазок к мазку, как художник – краску на холст. Марго была бы довольна...

Зима... декабрь только начался, а морозы уже такие, что перехватывает дыхание. Привычка не носить шапку, а обходиться только капюшоном шубы сегодня явно меня подвела – пока добежала до стоянки, где была припаркована машина, едва не отморозила уши. И, разумеется, джип не вынес двухдневного стояния «на приколе» без прогрева и заводиться отказался напрочь. Чертыхаясь, я рылась в багажнике, припомнив, что буквально на прошлой неделе по случаю купила аэрозоль для холодного запуска двигателя. Но, как назло, чертов флакон куда-то закатился. Сапоги мои пижонские – лаковые ботфорты на тонкой кожаной подошве – совершенно не предназначены для мороза в тридцать с лишним градусов, а потому я уже прыгала на месте, как обмороженный заяц, когда ко мне подошел охранник стоянки:

– Проблемы?

Я вынырнула из-под задранного капота и замерла – красивый светловолосый парень в расстегнутой камуфляжной куртке, под которой виднелась только тонкая тельняшка. Однако... я успела забыть, живя в Испании, что на родине водятся такие красавчики... Он, кстати, тоже совершенно беззастенчиво меня разглядывал.

– Да... перемерзла... – еле выговорила я плохо слушающимися губами.

– Сейчас прикурим. – Охранник пошел в свою сторожку и вернулся с проводами и каким-то аппаратом.

Я уступила ему место у двигателя, а сама попробовала закурить, но ни руки, ни губы не слушались, и я просто выбросила так и незажженную сигарету.

– Может, чайку горячего? Или покрепче – морозец-то аховый? – предложил вдруг парень, поворачиваясь ко мне.

– Мне за руль...

– Ну, от чая-то ничего не случится. Сейчас заведу – и пойдем, а джип погреется пока. У меня и чайник горячий, только что согрел. С самого утра только кипяточком и спасаюсь.

М-да... болтливость никогда не значилась в списке моих любимых мужских качеств, и в Косте меня порой раздражала манера трепать языком там, где выгоднее помолчать. Новый знакомый нравился мне все меньше. Вот так, поведешься на красивый фасад, а за ним – трухлявый домик окажется...

Джип завелся, и я собралась уезжать, но настойчивый охранник держался за открытую дверь и явно был настроен на продолжение общения.

– Так что – чайку?

– Спасибо, в другой раз, – процедила я, про себя решив, что на ночь брошу машину во дворе – какая разница, где она замерзнет?

На лице охранника появилась обиженная гримаса. Не люблю я тех, кто считает, что им весь мир чем-то обязан. Ну и что, что морда смазливая? Я не должна с тобой чаи распивать. Некогда мне – и желания нет.

Однако парень не торопился закрыть дверь, и меня это разозлило.

– Руку убери! – враждебно велела я, и он рассмеялся:

– Все-все, не хотите – как хотите, не буду тянуть силой. Если что, обращайтесь, аккумулятор-то у вас аховый, а я всегда помогу. Лехой меня зовут.

– Поздравляю, – буркнула я, закрывая дверку, и выехала наконец со стоянки.

В морозы наш город продолжал жить прежней жизнью – ну да мы люди привычные. Разве что машин становилось чуть меньше да пешеходов почти не видно. Бегут-торопятся студентки, подпрыгивают нетерпеливо на пешеходном переходе. Ну еще бы – зато модно одеты, в коротких курточках, в джинсиках, даже полоска кожи у одной видна. Я включила печку и закурила, чуть приоткрыв окно. Интересно, что мне скажет Дмитрий? Удастся ли мне понять, кто убил отца? В том, что это убийство, я уже не сомневалась, и даже почти была уверена, что к нему причастен мой муж.

Секретарша смотрела на меня так, словно увидела ожившую мумию. У нее даже личико побледнело, а ярко накрашенные губы что-то зашептали.

– Вы... вы к Дмитрию Петровичу?

– К нему, – кивнула я, не собираясь отступать.

– А... сейчас...

Она метнулась в кабинет, потом выбежала и распахнула дверь:

– Проходите.

Дмитрий восседал в своем начальственном кресле, перед ним дымилась сигарета в пепельнице и стояла чашка кофе. Китель висел на спинке, рукава форменной рубашки были закатаны до локтей – в кабинете, несмотря на мороз за окном, было очень жарко: в углу работал обогреватель.

– Присаживайся, Мария. – Дмитрий даже не поздоровался, глубоко затянулся сигаретой.

Я села на стул наискосок от Дмитрия, перекинула ногу на ногу и расстегнула шубу.

– Ну, чем ты меня порадуешь?

– Я?! – Моему удивлению не было предела. – Я надеялась, что это ты меня порадуешь информацией.

– Слушай, девуля... а ты вечером что делаешь? – не обращая внимания на мои слова, спросил Дмитрий. – Не желаешь компанию мне составить? Я тут в одно местечко собрался...

– Нет, не желаю... вернее, мое решение будет зависеть от того, что ты мне скажешь по делу отца.

Я вынула сигареты и закурила, покачивая ногой и наблюдая, как меняется выражение лица моего собеседника. Дмитрий побагровел, достал из кармана брюк скомканный платок и суетливо вытер пот со лба. Глаза его вдруг сделались злыми.

– Я тебе вот что скажу... Не лезла бы ты туда, где не понимаешь.

– То есть?

– А вот и «то есть». Дело закрыто за недостаточностью улик – так понятно? Никто твоего папашу не убивал, сам умер – технаря обожрался и откинулся, понятно?

– А что ты так нервничаешь? – поинтересовалась я, стараясь сохранять спокойствие.

– Я?! – взвился Дмитрий. – С чего мне нервничать?! Там все чисто, не придерешься.

– Так покажи.

Он выпучил глаза так, словно я попросила достать мне звезду с неба:

– Что – показать?

– Как – что? Дело покажи. Дело об убийстве моего отца.

– Да ты дура, что ли?! О каком убийстве?! Не было там ничего – один голимый технарь в крови – и все! – заорал Дмитрий, выскакивая из-за стола с неожиданной для его комплекции прытью. – А что там эта старая кошелка напела, так... – И он осекся, замолчал.

Я внимательно наблюдала за ним, все сильнее убеждаясь в своей правоте – он знал гораздо больше, чем хотел сказать, и оговорка про тетю Валю не случайна. Интересно, Костя сам сюда приезжал или Арику поручил? Уроды... ну я с вами обоими посчитаюсь.

– Так что, Дима? – Я решила попробовать сыграть на другом: на его очевидном интересе ко мне. – Твое предложение встретиться вечером еще в силе?

От такой скорой и кардинальной перемены темы мой собеседник слегка обалдел:

– Что? А...

– Передумал? – Я без предисловий уселась на его стол и схватила Дмитрия за галстук, притягивая к себе, как на аркане. – А зря, господин зампрокурора, ой, зря...

– Погоди... погоди, ты что... – вяло отбивался Дмитрий, однако в глазах злость сменилась интересом. – Ма... Мария... прекрати... – Но я, пересилив себя, дотянулась до его губ и поцеловала.

«Тьфу, черт... только бы не стошнило...»

Повезло... Обалдевший зампрокурора, отфыркиваясь, как тюлень, пригладил растрепавшиеся на плеши волоски и довольно улыбнулся:

– Ох, огонь ты девка, Мария... Слушай... а вот забыл я спросить – а как фамилия твоя?

– Кавалерьянц, – улыбнулась я, довольная произведенным эффектом.

Дмитрий побледнел, руки затряслись – ну, я не сомневалась, что моя фамилия скажет ему мно-о-ого интересного. Еще бы – Костя, видимо, до сих пор слыл в этом городе легендой – причем легендой ужасной. И вот этот поцелуй с его женой мог здорово подпортить здоровье заместителю прокурора. Вряд ли он в курсе, что уже полгода мы не живем вместе...

– Как?!

– Как слышал. А это что-то меняет?

Зампрокурора хватал воздух открытым ртом, как выловленный карась, – даже глаза сделались круглые и рыбьи. Надо же, как мой муженек ухитрился запугать всю властную верхушку – до сих пор помнят, хоть и пришлось ему делать ноги в Испанию.

– И что же – Костя... Константин Айвазович – здесь? – запинаясь, продолжил допрос Дмитрий.

Мне стало одновременно смешно и противно – ну как человек, занимающий высокий пост в прокуратуре, может бояться – и кого? Армянского карточного шулера! Да – высокого уровня, но шулера же! Хотя водились за моим супругом делишки и покруче, и я некоторые из них в книге своей красочно изложила. Например, как Костя с Ариком, устав ждать возврата долга от одного бизнесмена, утопили его в нашей реке, зацементировав ноги несчастного должника в тазу. Причем Костя с ювелирной точностью высчитал количество цемента, необходимого для того, чтобы труп не всплыл – тоже, знаете ли, искусство...

А картинные расправы с должниками помельче? Это вообще отдельная тема, если покопаться поглубже – хватило бы на несколько пожизненных сроков. Когда я узнавала подробности, у меня шевелились волосы – господи, с кем я живу, с кем ложусь в постель...

– Нет, Кости здесь нет. – А про себя отметила: значит, все-таки и не было, раз Дмитрий с таким ужасом в голосе интересуется. Значит, Арик...

Моему знакомцу немного полегчало, а то я уже всерьез опасалась, что его хватит инсульт. В общем, я ничего не добилась, пора уходить. Я наскоро попрощалась и вышла, плотно закрыв дверь. Кивнув на прощание секретарше, я уже взялась за ручку двери приемной, когда вспомнила, что на столе в кабинете остались мои перчатки. Я развернулась и быстро пошла назад. Распахнув дверь, я увидела повернутое спинкой к входящим кресло, в котором восседал Дмитрий, и уловила фразу:

– ...да, только что вышла от меня, Костя.

«Хрен с ними, с перчатками насмерть не замерзну», – здраво рассудила я, выскакивая из кабинета, и бегом направилась на стоянку.

Все понятно... Этот толстый потный козел разыграл представление, удостоверился, что я – это я, и теперь спокойно сдал Косте. Еще и денег с него поимеет. Это значило только одно – родной город перестал быть убежищем, нужно срочно искать что-то, уезжать, пока не поздно.

Внезапно на меня навалилась апатия. Я села за руль, завела машину, но с места не тронулась. Спокойно закурила сигарету, включила радио, найдя волну с какими-то совсем уж старыми песнями. Мне бежать некуда. При всем желании – некуда. Он все равно меня найдет, куда бы я ни уехала. Найдет и поквитается – так и стоит ли оттягивать момент? Зачем? Лишние нервы... Не проще ли умереть там, где похоронены мои родители? Да, родители... Оба…

Но как, как я могу умереть и не сделать двух вещей в своей жизни? Даже трех. Я не могу не плюнуть в морду Косте, не могу не увидеть Марго. И не могу еще раз не увидеть Алекса. Это нечестно. Я должна поставить все точки – иначе душа и на том свете не успокоится.

Я выехала со стоянки и неожиданно для себя направилась в клуб бального танца. Мне вдруг отчаянно захотелось танцевать – до тех пор, пока не упаду в изнеможении на паркет, как раньше.

Иван, на мое счастье, был на месте – работал с совсем маленькими детишками, лет по пять. Когда я открыла дверь и без приглашения вошла в зал, он сперва не узнал меня.

– Девушка, если у вас вопрос, подождите до конца занятия.

– Конечно, подожду, – ответила я, улыбаясь, и по голосу Ванька сразу понял, кто перед ним.

Он разлетелся от зеркал и через весь паркет прокатился ко мне, подхватил на руки, закружил:

– Машка! Господи, Машка моя приехала! Машка, моя лучшая партнерша!

– Поставь меня, сумасшедший! – смеясь, отбивалась я, но Ванька держал меня крепко.

– Я уже и не думал, что увижу тебя когда-то, Мария! Думал – все, насовсем уехала, забудешь.

– Ну, что ты, Вань. – У меня вдруг защипало в носу, захотелось плакать.

– Так, ты посиди пока наверху, чаю себе налей, – поставив меня на паркет и протянув ключ от кабинета, проговорил Иван. – Я доработаю десять минут – и поболтаем. Это последняя пара на сегодня.

– Вань... я потанцевать хотела, – запнувшись немного, выдавила я, и он согласно кивнул:

– Да как скажешь. Сейчас детей отпущу – и потанцуем.

В кабинете ничего не поменялось, даже обои старенькие – и то не переклеили. Тот же шкаф, в котором висят костюмы, те же полки для обуви, та же стойка с дисками, фотографии на стенах. Вот и мы с Иваном – разные снимки, разный возраст... О, а вот это последний снимок – буквально через месяц я закончила выступать, Костя запретил. Большая фотография – мы в румбе, Иван с раскинутыми в стороны руками, голова сильно запрокинута назад, я – на коленях, обхватив руками его ноги – это финал танца... Мы выстроили свою концепцию румбы тогда – не любовь, а расставание, конец отношений, разрыв. Господи, какие у меня глаза... Можно подумать, что я на самом деле безумно люблю своего партнера – люблю как мужчину, страстно. Что ж – Костю можно понять: уж если даже я сама по прошествии лет вижу это, то каково было ему тогда?

Я сбросила шубу на диван, потерла руками замерзшие щеки, щелкнула кнопкой электрического чайника. Прошлась по кабинету туда-сюда, заглянула на обувную полку и с удивлением обнаружила там черный мешок со своими туфлями. Не поверив глазам, вытащила его и открыла. Так и есть – моя латина с выбитым на внутренних сторонах сатином и стандартные туфли, почти новые, даже накаблучники не стоптанные совсем. Надо же – за столько лет не выбросили, даже с полки на полку не переложили – здесь ведь было мое место. Я сбросила ботфорты, сунула ноги в стандартные туфли, снова прошлась по кабинету – немного тесновато, но терпимо.

Я села на диван и задумалась. Почему-то вдруг вспомнился момент из жизни в Цюрихе. Алекс играл на пианино. Он был профессионален, настолько безукоризнен и блестящ, что даже я это понимала. Это был один из тех вечеров, когда Марго не оказалось дома – она унеслась к своему Лео, а мы остались вдвоем, и я почему-то не ушла из гостиной, а забралась с ногами в кресло и курила под чашку кофе. Алекс вдруг сел за инструмент, молча откинул крышку и коснулся клавиш. Во мне все зазвенело почему-то, словно каждая клетка тела отозвалась на Шопена, а душа выпорхнула из тела и уселась на крышку пианино, чтобы быть ближе к чарующим звукам. Алекс играл, чуть прикрыв глаза, а я боялась даже дышать, чтобы не нарушить его гармонии с музыкой, его спокойно-расслабленного состояния. Сигарета в моих пальцах потухла, но я этого не заметила. Я смотрела на Алекса не отрываясь, и мне казалось, что сейчас я готова на все – потому что это совершенно не тот Алекс с бешеными глазами и тихим, властным голосом. Это совсем другой, незнакомый мне человек, и с ним я готова идти куда угодно. Его длинные пальцы едва касались клавишей, но звук получался мощный и такой проникновенный, что мне хотелось плакать. В его игре было столько невысказанной боли, столько внутренней тревоги и страдания, что это меня поразило. Я почему-то считала Алекса едва ли не киборгом, лишенным каких бы то ни было эмоций, и такое проявление чувств меня слегка шокировало.

Я не выдержала, как загипнотизированная, подошла к нему и положила руку на плечо. Не прерываясь, Алекс прикоснулся к ней губами – мимоходом, привычным жестом, словно делал это на протяжении многих лет, оборвал мелодию резко, заставив меня вздрогнуть и очнуться от своей странной летаргии.

– Вот так, Мэ-ри, – бросил он, закрывая крышку. – Вот так, дорогая. Не только у женщин болит душа.

Алекс встал и вышел, оставив меня одну. Смысл его фразы был мне абсолютно понятен...

Не знаю, почему именно сейчас я вспомнила это, возможно, обнаружила связь между его страстью к музыке и моей – к танцу. Как ни крути, у нас все же много общего...

– Что, нашла свою обувку? – Иван поднимался снизу, накинув на плечи полотенце. – Тамара хотела выбросить, а я как чувствовал – не дал. Мне почему-то так легче было.

Он взял из шкафа две кружки, бросил в них пакетики с заваркой, залил кипятком и унес на площадку, где возле балкона у нас было оборудовано место для курения.

– Идем, по сигаретке – и танцевать, – пригласил Иван, и я пошла к нему.

– Вань, ты с кем танцуешь теперь?

– А ни с кем, – закурив, ответил он. – Ты как уехала, я попробовал в пару встать, даже на несколько турниров выехали. Но – не то, понимаешь? Я слишком долго с тобой работал, слишком хорошо тебя знал, мы ж почти родные были. А у каждой следующей партнерши мало что не имелось достоинств предыдущей, так еще и заморочек до фига. В общем, решил не мучиться, взял пять парочек, работаю вот.

– И как? – Я тоже закурила, в душе приятно пораженная такой верностью бывшего партнера, – мне даже стало стыдно за то, что я иной раз считала Ивана продажным.

– А ты знаешь – хорошо. Одни – те, что с тобой начинали, помнишь, такие Катя с Игорем? – Я кивнула. – Ну вот – танцуют уже по юниорам, вот-вот В-класс получат.

– Ого, – с уважением протянула я.

– Ну, я стараюсь, – притворно-скромно потупился Иван, и мы оба прыснули.

Он почти не изменился, разве что в плечах стал чуть шире да заматерел как-то.

– Ты не женился, Вань?

– Женился. Дочке два года, Ленкой зовут. – Иван затушил сигарету, шумно хлебнул чаю. – Квартиру купил, машинешку тесть подарил.

– Короче, не бедствуешь? – Я не удержалась от возможности вставить шпильку, но он не обиделся:

– А чего? Предлагают – отказываться, что ли? Ты-то как? Как за бугром живется? Лучше, чем тут?

Я только рукой махнула – ни сил, ни желания распространяться о своих злоключениях у меня не было.

– Ну что – покурила? Идем тогда. – Иван встал и подал мне руку.

Танцевать в джинсах было непривычно – да и вообще танцевать после такого долгого перерыва. Я уже успела потерять то ощущение, которое охватывало меня всякий раз при первых звуках танго. Я не просила Ивана о чем-то конкретном, но он безошибочно поставил тот самый диск, что мы с ним записали для тренировок именно по танго. У меня был дубль, и я часто слушала его то в машине, то дома. А уж когда увлеченно мстила мужу, работая над книгой, эта музыка стала моим бессменным спутником.

– Давай не зажимайся! – покрикивал Иван, поворачивая меня то так, то этак. – Спина-то деревянная стала, Маш.

– Ага, – виновато пробормотала я, чувствуя, как напряглись все мышцы и как мне тяжело держать «рамку».

– Ну что ж ты так себя запустила-то, а? Это ведь несложно – с утра пару наклонов сделать да корпусом повращать.

– Все-все, Ванюш, обязуюсь исправиться. – «Если выживу», – добавила я про себя, сдув со лба мокрую от пота челку.

– Ты надолго сюда? Так приходи, вспомним молодость, – предложил Иван. – И мне в радость, и тебе, смотрю, в удовольствие.

– И не говори, – отозвалась я, делая наклоны вперед и удивляясь, что до сих пор получается полностью положить ладони на паркет и коснуться лбом коленей.

– Видишь? – заметил мои упражнения Иван, перестав выполнять повороты. – Помнит организм-то, мастерство не пропьешь, Мария.

– Все, я отдохнула, давай дальше.

«Дальше» мы танцевали танго почти полтора часа без существенных перерывов. Одна мелодия сменялась другой, Иван пробовал все новые связки фигур, все новые вариации.

– Слушай, а ты вообще надолго сюда? – спросил он в пятиминутной паузе, и я честно ответила:

– Это не от меня зависит, Ванечка.

Это на самом деле зависело не от меня, а от моего мужа Кости, от скорости его приезда – или приказа оставшимся здесь его людям. Я снова помрачнела, прекрасное настроение, вернувшееся ко мне после танцев, испарилось. Что теперь делать? Сидеть и ждать смерти? Или пробовать барахтаться? Но как? Чтобы начать сопротивляться или предпринимать какие-то профилактические меры, нужно как минимум знать, откуда исходит опасность, а вот это пока неизвестно. Но что-нибудь случится непременно, ведь не оставит же Костя без внимания телефонный звоночек от зампрокурора.

– Не хочешь говорить – не говори, – покладисто согласился Иван. – Но если захочешь – приходи, поработаем. Да и поможешь мне немного, если будет желание, у меня парочка сейчас есть, никак не идут, застряли. Вдруг у тебя получится? А по деньгам сойдемся.

– Хорошо, Вань, подумаю.

Мне было интересно его предложение, я бы с удовольствием поработала с детьми, да и деньги не помешают – но кто знает, что случится со мной завтра? Да что далеко заглядывать, я не знаю, доберусь ли сегодня до дома...

– Давай созвонимся через пару дней, – предложил Иван, поднимаясь за мной по лестнице в кабинет.

– Да, созвонимся.

Дома было холодно – я опять забыла закрыть балконную деверь. Беда с этим отоплением – то батареи едва дышат, а то на них можно яичницу готовить. Я достала из шкафа старенький вязаный кардиган, теплые гетры, закуталась и уселась в кресло, поджав под себя ноги. В видеомагнитофоне стояла кассета – я воткнула вчера вечером наугад первую попавшуюся. Щелкнув пультом, я погрузилась в просмотр американского фильма, и он меня неожиданно увлек. Сюжет оказался незамысловатым, но вот момент, когда героиня едет в Тоскану и покупает там старый-престарый особняк, меня почему-то зацепил. В последнее время я стала ловить себя на том, что во всяких мелочах вижу знаки, предопределяющие какие-то события. С домом была связана некая идея. Буквально на днях я размечталась о том, что, будь у меня нормальная сумма денег, я непременно купила бы себе дом где-нибудь на юге Франции, забрала бы к себе Марго, выдала бы ее там замуж за француза, а сама завела бы себе толстого рыжего кота – и все были бы счастливы. И вот – фильм...

Я взяла ноутбук, открыла файл с записками и начала набивать какой-то текст, а потом почти машинально нажала значок аськи. Едва вошла в Сеть, как в углу экрана замигал желтый конвертик сообщения. «Здравствуй, Мэ-ри. Хотел узнать, как твои дела». Ну, вот – объявился окончательно мой Призрак. Я быстро защелкала клавишами: «У меня все в порядке, не стоит беспокоиться». Ответ пришел мгновенно: «Колючка Мэ-ри» – и два ржущих во весь рот смайлика. «Оставь меня в покое, Алекс. Я не хочу общаться». Он отреагировал не сразу, хотя, возможно, просто подбирал слова – с ним такое случалось, он забывал какие-то конструкции и долго составлял фразу. «А если я хочу?» Ну, разумеется – если ОН хочет, то возражать я не могу! Но не сегодня, Алекс – не сегодня. «А я не хочу. И не буду. Прощай». Я выключила аську, довольная собой – осмелилась щелкнуть по носу человека, оказавшегося в сто раз морально сильнее меня.

Я не знаю почему, но мне доставляло огромное удовольствие вот так уходить и бросать его в недоумении. Я понимала, что он злится, выходит из себя – и мне от этого становилось еще лучше. Странно...

Утро ознаменовалось проколотыми шинами. Та-ак... началось. Хотя, возможно, это просто случайность, совпадение – я бросила свой джип прямо во дворе, вполне могли местные мальчишки нашкодить. Запаска у меня была, но распороли мне два колеса. Как ни крути, а помощи просить придется. Вот только у кого? И я позвонила Ивану. Тот пообещал приехать через час и сделать все, что нужно. Я, в отчаянии пнув ногой спущенную резину, вернулась домой. Хорошо, тогда обед приготовлю – он же ужин. Вернуться я планировала поздно – собиралась ехать на кладбище, чтобы заказать памятник отцу, а потом в клуб к Ивану.

С таким увлечением я не готовила, кажется, никогда – с Костей мне не приходилось слишком напрягаться, он любил готовить сам, а в доме Алекса кухней заведовала Ингрид, мы же с Марго только изредка кое-что себе соображали вроде жареной картошки. Иван приехал как раз к тому моменту, когда суп сварился, жаркое дошло до кондиции, а в салат оставалось только добавить масла.

– Прекрасно! Проходи, я тебя кормить буду. – У Ваньки при этих моих словах лицо вытянулось:

– Ты – меня? Обалдеть!

– А в чем дело?

– Если честно, про тебя всегда в клубе байка бродила, что ты дома дверь в кухню найти не умеешь, – рассмеялся Иван, снимая пуховик и шапку.

Я так и замерла с полотенцем, которым вытирала перед этим мокрые руки:

– Серьезно?!

– Ну да, – радостно подтвердил он. – Ты ж такая вся неземная, как будто на облаке живешь.

– Чудны дела твои, господи, – пробормотала я. – Ну, идем, убедишься, что люди все врут.

Иван быстро уплел все, что я поставила перед ним, сыто облизнулся и вынес вердикт:

– Наговаривали на вашу фамилию, Мария, ой, наговаривали!

Я рассмеялась и чмокнула его в макушку:

– Ну, до чего ж ты дамский угодник, Ванька!

– Дамский – а тебе вот не угодил никак за столько лет, – вдруг проговорил он, притягивая меня к себе за руку. – Почему так, Машка?

– Нельзя портить партнерство сексом – мы сто раз об этом говорили, – спокойно отозвалась я.

– Сейчас уже нет партнерства, – объявил вдруг Ванька, встал и подхватил меня на руки.

Я не сопротивлялась. В конце концов – кому мне хранить верность? Косте? Алексу? Кому?

Иван оказался весьма неплохим любовником, даже в сравнении с Костей не проигрывал. Сильное, тренированное тело очень возбуждало, я чувствовала, как оно отзывается на мои ласки, и старалась доставить партнеру еще большее удовольствие. Мне нравилось ощущение от его рук, сжимавших меня, нравился запах его кожи, к которому, как мне казалось, я успела привыкнуть за много лет. Когда все закончилось, он заботливо укрыл меня одеялом, протянул сигарету и спросил:

– Ты не сердишься?

Я фыркнула:

– Я тебе удивляюсь, Переверзев! Затащил в койку, а теперь интересуешься, не обидел ли? Как думаешь – если бы не хотела, согласилась бы?

– Думаю, что нет.

– Тогда расслабься.

Иван со смехом перевернулся на живот, обнял меня свободной рукой и глубоко затянулся сигаретой.

– Знаешь, о чем я жалею?

– О чем? – Я сразу подумала о его жене и дочке, но отогнала от себя неприятное ощущение – я не тащила Ваньку в постель, так что могу не переживать. А мужики все кобели.

– О том, что не сделал этого раньше, – удивил меня мой бывший партнер. – Все было бы иначе...

Я только усмехнулась:

– Иначе? Не льсти себе, Ваня. Иначе не было бы – просто потому, что раньше я ни за что этого бы не позволила.

Он подскочил как ужаленный:

– Чего?! А вот это что было – акт благотворительности? Или в качестве оплаты ремонта машины? Ну, ты и сука, Лащенко!

– Сука, – согласилась я. – Но хозяев привыкла выбирать сама.

– То есть мне повезло? – скривился Иван, натягивая трусы, но я помешала:

– Повезло, Ванюша... и еще раз повезет, если захочешь...

Разумеется, он хотел...

Мы провели в постели весь день, забыв обо всем. Не знаю, как Иван, а я лично компенсировала себе те полгода, когда вынуждена была находиться в одном доме с мужчиной своей мечты – и всеми способами отталкивать его от себя. Не скрою – закрыв глаза, я представляла Алекса на месте Ивана, и от этого мои ощущения становились еще острее, ярче. Кажется, в эйфории я даже пару раз произнесла его имя, но Иван, увлеченный процессом, не отреагировал, а может, просто не услышал.

Утомившись совершенно, мы уснули и благополучно проспали до глубокого вечера. Несколько раз сквозь сон я слышала трели мобильника, но вставать и отвечать не хотела.

Ванька уехал от меня поздно ночью, поменяв-таки колеса на моем джипе. Я удовлетворенно осмотрела восстановленное средство передвижения и пошла домой.

На дисплее мобильного высветился незнакомый номер, я рассудила, что мне такие звонки ни к чему, и перезванивать не стала. Но среди ночи телефон затрезвонил снова, и я спросонья взяла трубку.

– Ну что – тебе было хорошо, Мэ-ри? – раздался насмешливый голос Алекса, и я моментально проснулась и поняла, что от ужаса не могу говорить. – Молчишь? А почему молчишь – стыдно? Краси-и-ивый мальчик...

Я с трудом понимала, что происходит, – как он узнал? Неужели... Марго как-то по секрету сказала мне, что дом, где мы жили в Цюрихе, был напичкан камерами видеонаблюдения, но в моей квартире Алекс не был никогда...

– Откуда... откуда ты? – выдавила я, и он рассмеялся в ответ:

– Подойди к окну.

– Зачем?

– Подойди, я сказал.

Я рванулась с постели, даже не потрудившись одеться, и в трубке раздалось:

– Мэри, имей совесть, я так ослепну.

– Как ты это делаешь?! – завизжала я, заворачиваясь в штору, и Алекс сжалился:

– Нужно хотя бы изредка выключать ноутбук – или проверять, какие кнопки нажимаешь.

Я перевела взгляд на стоявший на подоконнике открытый и включенный ноутбук и с ужасом увидела горящее окно аськи с видеовызовом... Встроенная камера транслировала все, что происходило в моей спальне, прямехонько на компьютер Алекса... Боже мой...

– Развлекся? – враждебно спросила я, грохнув по ноутбуку и закрыв его.

– Жаль, не сначала – извини, опоздал на сеанс.

– Сволочь...

– Не ругайся, Мэ-ри, тебе нечего стесняться.

– Как Марго? – Я попыталась съехать с неприятной темы, но не тут-то было.

– Я сейчас не о Марго. Почему ты не делала этого со мной, Мэ-ри?

– Ты прекрасно знаешь ответ.

– Что-то изменится, если я скажу, что мы с Марго расстались?

– А вы расстались?

– Не отвечай вопросом. Так что? Если я скажу, что мы расстались, ты вернешься?

– Чтобы вернуться, нужно от кого-то уйти.

– Ты уже говорила так однажды.

– Значит, ты плохо понял.

– Я понял хорошо. Но ответа не услышал. Ты будешь со мной, если я скажу, что Марго нет?

– Я не буду с тобой.

– Повтори.

– Я не буду с тобой.

– Запомни свои слова, Мэ-ри.

В трубке жалко запикали звуки отбоя, а я, упав на постель, заплакала.

Причиной моих слез был не Алекс и даже не его последняя фраза. Я злилась на себя – вот у Ивана я не спросила, как отнесется к произошедшему между нами его жена, а чувства Марго были мне дороги. Но я видела: сколько бы она ни кричала о том, что не ревнует его ко мне, сколько ни пыталась свести нас – ей все равно больно при мысли о том, что между нами могло бы что-то произойти. Марго – единственный человек в мире, которому я никогда не причинила бы боли.

...Назавтра в клубе мы с Иваном вели себя так, словно ничего не случилось. Он по-прежнему шутил, смеялся, с удовольствием танцевал со мной танго, и я тоже расслабилась. В конце концов, мы оба – взрослые люди, я так вообще свободна, а он пусть сам разбирается в своих проблемах.

Неприятное событие случилось ближе к вечеру, когда пришла работать та самая парочка, о которой мне рассказывал Иван. Мальчик как мальчик – высокий для своих десяти лет, светловолосый, худенький. Проблема была в девочке. Это оказалась моя племянница Наринэ... вторая дочка Арика...

К счастью, я не успела спуститься вниз, а задержалась у зеркала, висевшего на лестничной площадке так, чтобы была видна детская раздевалка. И вот в этом-то зеркале и увидела личико Наринэ. Она, конечно, повзрослела – в последний раз, когда я ее видела, ей было около пяти с небольшим, но вот эта родинка над губой и вторая – над правой бровью, как у Кости...

Я метнулась назад в тренерскую и истерично объявила Ивану, что работать именно с этой парой не хочу.

– Маш, да ты что? – удивился он. – Там деньги хорошие платят. Девчонка деревянная немного, но музыкальная, отец и за партнера рассчитывается.

– Я не могу, Ваня.

– Маш, ты что, в самом деле?! – разозлился Иван, схватив меня за руку. – Что за капризы?

– Убери руки. Я сказала – работать с ними не буду.

– Ну и сиди тут, – совсем вышел из себя Ванька. – Полтора часа можешь телик смотреть, потом я тебя домой отвезу.

Я уселась на диван, скинув туфли, и задумалась. Значит, Арик решил Наринку на танцы отдать... Из всей семьи именно Арик всегда спокойно и с уважением относился к моему роду занятий. Он и Косте иногда возражал в том духе, что, мол, это ж искусство, красиво и все такое. Странно, почему Наринку, а не старшую – Манушак? Та, насколько я помню, гибкая, как лоза, тоненькая и очень красивая, у нее могло бы получиться. Помню, что во время семейных торжеств именно Манушак всегда устраивала маленькие представления – танцевала, пела. Я хорошо помнила ее на юбилее отца Кости: тоненькая девочка в белом платье танцевала что-то национальное – я всегда с трудом запоминала сложные названия армянских танцев. Наринэ же была более замкнутой, стеснительной, очень похожей на мать.

Я так задумалась о прошлом, что не заметила, как вернулся Иван.

– Дремлешь, как кура на насесте, – заметил он, вытирая лицо и шею полотенцем. – Зря не стала работать.

– Не хочу.

– Ну, как хочешь. Жалко девчонку, не получается у нее. А отец настаивает. У них старшая девочка танцевала, очень хорошие были результаты, а полгода назад похитили ее, да так и не нашли.

Я почувствовала, как холодеют руки и по спине бегут противные мурашки ужаса.

– Как – похитили? – выдохнула я, машинально нашаривая на подлокотнике дивана сигареты и босиком направляясь на площадку.

– А вот так. Батя у них крупный тут деляга, ворочает винно-водочным бизнесом. Видно, не поделил чего с кем – вот девчонку и умыкнули. Он поседел за два дня, представляешь?

Господи, какой ужас... бедный Арик, бедная Гаяне... При всей моей ненависти к этой семье известие о кошмаре, приключившемся с ребенком, заставило меня сопереживать и сожалеть.

– Теперь вот Наринэ отдувается, а способностей почти нет. Я пытался отцу объяснить – он не слушает, словно ослеп и оглох.

Арик очень любил Манушак, я это хорошо помнила, и потерять любимицу для него было сродни... даже не знаю. У меня не было детей, но даже мне оказалось понятно его горе.

– Еще раз поговори. Объясни, что невозможно компенсировать утрату одной дочери слезами и мучениями другой. Ведь она же мучается, страдает – не получается у нее, а девочка гордая, ей стыдно не оправдать отцовских надежд.

– Стоп-стоп-стоп, – вдруг перебил мою пламенную речь Иван. – А ты откуда знаешь? Про гордость и надежды?

Я поняла, что сболтнула лишнего и отпираться поздно.

– Ванька, только, ради бога, никому, ладно? Это моя племянница, Вань. Дочь старшего Костиного брата.

Глаза у Ивана сделались совершенно круглыми от удивления:

– Так ты вот почему... а что – не хочешь, чтоб знали?

– Не хочу. И поверь – у меня есть причина.

– Ну, как знаешь.

Мы потанцевали с ним еще с час, а потом Иван отвез меня домой. На предложение подняться ответил смехом и отказом, но пообещал, что завтра непременно.

Через три часа я увидела его в ночном выпуске новостей в разделе «Криминальная хроника». Он лежал на ступеньках собственного подъезда с пулевым отверстием в затылке...

Я закрылась дома и не выходила неделю. Продукты в холодильнике таяли, но я настолько испугалась, увидев в новостях убитого Ивана, что аппетит пропал совершенно. Только однажды я совершила ночную вылазку в павильон за сигаретами, купив сразу три блока. Как одержимая, я писала какие-то обрывочные заметки, не подходила к окнам, хотя понимала, что шестнадцатый этаж все-таки дает какие-то преимущества. Ничего не происходило...

Почти ничего – если не считать неожиданного визита охранника со стоянки. Увидев его в «глазок», я оторопела – откуда адрес? Но потом сообразила – координаты владелец стоянки записывал в журнал на случай, если что-то экстренное произойдет с машиной. Джип я там больше не оставляла, но данные мои так и остались в журнале. Все просто...

– Я хотел узнать, все ли в порядке, – проговорил Леха. – Машинки вашей нет давно, я и забеспокоился.

– В порядке.

Ну, и чего стоит? Узнал, что хотел, – иди работай. С чего вообще такой интерес? Он потоптался еще пару минут и, поняв, что я не открою, пошел вниз. Меня это слегка насторожило, но потом я отмахнулась – не вечно же бояться каждого куста, как пуганой вороне. Совпадение.

Близился Новый год, но я не чувствовала праздника. Да и как? И тридцать первого числа я все-таки решилась и поехала на городской рынок.

До конечной точки маршрута оставалось всего два поворота, когда в узком переулке мне в лоб вывернул грузовик. Я ударила по сигналу, пытаясь убедить водителя сбавить скорость и прижаться вправо, однако вдруг увидела, как этот самый водитель на ходу выпрыгивает из кабины прямо в придорожный сугроб. В его облике я успела заметить что-то знакомое, но что именно – понять времени не было. Грузовик несся прямо на меня.

«Все, – поняла я мгновенно. – Вот она, смерть. Надо же – говорили – старуха с косой, а это – побитый жизнью ЗИЛ». Это была последняя мысль, посетившая мою голову перед столкновением.

Все тело – сгусток боли, голова чугунная и гудит, как пустой котел, глаза не открываются, сколько ни старайся. Что со мной, господи, где я?

С трудом разлепляю веки, чувствую страшную сухость во рту – хоть бы глоток воды...

Надо мной склоняется мужчина в белом. Ха-ха, в белом, думаю я. Ангел, не иначе. Он зачем-то берет мою руку, хмурится, надевает мне на плечо манжетку тонометра. Я в больнице, что ли?

– Высоковато, – бормочет мужчина, и я слышу что-то знакомое.

Приглядываюсь к нему, напрягая память, и – о, ужас!.. Это Максим. Максим Нестеров, мой бывший любовник, человек, с которым я прожила вместе несколько лет и которого прогнала...

– Ты?! – с трудом выговариваю я, еле разлепляя спекшиеся губы.

– Молчи, Маша, не надо... – перебивает он. Маша. Не Мария.

– Зачем?.. Зачем ты меня трогал? Меня все равно убьют – не здесь, так в другом месте...

– Перестань, я тебя прошу. Пока ты со мной, ничего не случится.

– Ты не знаешь... ты просто ничего не знаешь... – Голос сорвался, я закашлялась, заплакала, и Нестеров сделал мне укол, после которого я уснула.

Просыпаться страшно. Я лежала с закрытыми глазами и думала: а вот если я их открою – а рядом сидит Костя, что тогда? Он убьет меня здесь, в палате, или заберет к себе? Лучше бы здесь – потому что я прекрасно знаю, какое чудовище на самом деле мой лощеный с виду супруг и как ему ничего не стоит каждый день отрезать от меня по кусочку – как от его любимой бастурмы. Нет, уж лучше пусть здесь, раз – и все...

Максим зашел снова, я узнала его по запаху туалетной воды – он был удивительно постоянен. Раз он здесь – значит, можно открыть глаза.

Лицо Нестерова выражало решимость, он подвинул к кровати стул, уселся, своим видом давая понять, что не уйдет, пока не выяснит все, что ему интересно, и так и заявил:

– Рассказывай.

– Что... что ты хочешь?

– Правду.

– Какую правду ты постоянно требуешь от меня, Макс? И тогда, и сейчас?

– Мария, я тебя очень прошу – расскажи, чтобы я мог помочь.

Мне стало смешно:

– Помочь? Ты – мне? Ну да...

– Почему ты не веришь? Я вызову милицию, тебе обеспечат охрану...

– Ох, Макс, Макс, ты все такой же идеалист... Костиных людей не остановит отряд ОМОНа, если они решат попасть в твою больницу, а ты говоришь – милиция... Да и не даст мне никто никакой охраны – с чего? Кроме моих слов, ничего нет – а вряд ли то, что я скажу, нормальным людям не покажется, мягко говоря, бредом.

– И что ты предлагаешь? – Максим снова взял мое запястье, привычным жестом положил пальцы и посчитал пульс.

– Оставить меня в покое.

– Ну, нет! – усмехнулся Макс. – Ты свалилась мне на операционный стол тридцать первого декабря после стольких лет отсутствия – и я теперь должен отступить? Даже не проси.

– Нестеров, ты забыл, из-за чего мы расстались. И забыл, что я сделала потом. Я не хочу быть обязанной тебе.

Эта фраза преследует меня – уж слишком часто ее повторяю, ну, да ладно. Зато честно.

Максим, однако, не разделял моего мнения, что тоже вполне очевидно: ему-то как раз интересна именно моя зависимость от него. Судя по гипсу на обеих ногах, я еще и физически оказалась в капкане.

– Маша, – внушительно заговорил Нестеров, стараясь поймать мой взгляд. – Маша, я тебя очень прошу, спрячь на время свою гордость и независимость. Я не буду претендовать на что-то, это глупо и непорядочно. Я просто хочу помочь.

Как объяснить человеку, что в данной ситуации вреда от него будет больше, чем пользы? Мало того – он подставит собственную голову под удар. Я и так уже виновата в смерти Германа, Ивана, Задорожного, собственного отца – и кто знает, кого еще убрали с дороги головорезы моего супруга, пытаясь достать меня? К чему мне еще и гибель бывшего любовника? Как донести до Максима простую мысль о том, что бывают ситуации, в которых бессильна не только медицина, но и господь бог?

Но Нестеров ждал, и мне пришлось вкратце выложить ему историю с гибелью Германа, книгой, Костиной охотой на меня и сегодняшней аварией, подстроенной настолько грубо и топорно, что просто удивительно – обычно мой муж просчитывал свои ходы на три вперед. И когда я проговаривала все это вслух, до меня вдруг дошло, кого я увидела выпрыгивающим из кабины. Это был тот самый Леха, охранник со стоянки, именно его тельняшка под расстегнутой курткой так врезалась мне в память. С ума сойти – такое впечатление, что весь город куплен Костей и каждый человек может оказаться связан с ним. Еще один сюжет для книги...

Лицо Макса вытянулось – ну еще бы, он-то считал меня ни на что не годной, кроме как «ногами дрыгать», как он определял род моих занятий в свое время.

– Н-да... – протянул он, взъерошив волосы. – Все не так просто, как я думал... Но ничего – просто так я тебя не отдам.

Я только усмехнулась. А что я должна была сказать, что мне ни к чему его геройская смерть?

– Я устала, Макс. Можно, я посплю?

– Собираешься погибать с гордо поднятой головой? – неловко съязвил он и сам, похоже, устыдился, поднялся торопливо и вышел, плотно закрыв дверь палаты.

Спать я не стала. Какой уж тут сон... В голове менялись картинки, мелькали лица, обрывки слов, фраз. Интересно, мою сумку из машины кто-нибудь забрал? Там все документы, мой блокнот, в который я периодически записываю какие-то мысли. Наверное, забрали – вроде бы положено...

Интересно, где телефон? Я не помнила, куда сунула трубку: в карман шубы, в сумку, просто кинула на пассажирское сиденье. Попросить хорошенькую кудрявую медсестричку поискать и принести? Вряд ли станет – все-таки праздник, хлопоты... Да и к чему мне телефон? Я что, жду звонка? Да, жду... жду, как никогда прежде. Неужели он не почувствует и не позвонит? Неужели никогда не узнает, что со мной случилось? Неужели Марго так и будет считать, что я просто уехала и пропала? Господи, как больно плакать...

Кудрявая девушка в сдвинутой на макушку голубой одноразовой шапочке вошла в палату с лотком, на котором возвышался пузырек с прозрачной жидкостью.

– Укольчик сделаем.

«Арина Василькова» – значилось на бейджике, и я чуть улыбнулась – надо же, какая фамилия.

– Арина... я могу вас попросить?

– О чем? – Ловко вколов иглу и почти безболезненно введя лекарство, Арина посмотрела мне в глаза.

– Вы не могли бы найти мой телефон?

– Он у Максима Дмитриевича, в ординаторской. Вы не волнуйтесь, и сумка ваша там же, будете выписываться – заберете. А телефон нельзя сюда, тут же аппаратура. Если что-то срочное передать кому – скажите мне номер, я позвоню и скажу, – предложила она, поправляя выбившуюся из-под шапочки кудряшку.

– Нет, спасибо. Меня никто не ищет.

Сказав это, я вдруг словно услышала фразу со стороны – а ведь действительно никто... Я могла бы позвонить Марго, просто дать ей знать, услышать ее голос. Но что-то останавливало. Возможно, Алекс прав в том, что я должна исчезнуть из ее жизни, тогда Марго сможет полностью сосредоточиться на нем, и у них все наладится.

Я снова задремала, а когда вновь открыла глаза, то с удивлением обнаружила рядом с кроватью металлическую каталку, укрытую простыней. Рядом стоял Макс и крутил в руке кусок клеенки с длинным бинтом, продетым в прорезь.

– Что это?

– Маша... ты только не пугайся, так надо... лучше я ничего не смог придумать, – забормотал Макс, глядя в пол. – В общем... я объявил тебя мертвой.

Я даже не испугалась. Известие о собственной «смерти» не произвело на меня никакого впечатления: уж больно много всякого произошло со мной за последние месяцы.

– Только, Маш... мне тебя в морг увезти придется, здесь же нельзя... Ты не испугаешься? Я в холодильник, конечно, тебя не положу, в секционку отвезу, укрою одеялами, ты поспишь, а когда будет можно – уедем ко мне.

– Не испугаюсь.

Я действительно не боялась ни морга, ни покойников, уяснив за годы жизни с Костей, что бояться нужно живых, а мертвые ничем и никому не опасны. Единственное, что меня напрягло, так это что Макс привязал мне на ногу эту самую клеенку, на которой значились мои имя-фамилия, возраст и дата «смерти». Да еще пришлось укрыться с головой простыней и сложить руки на груди. Было очень холодно, и мне огромных трудов стоило не трястись и ничем не выдать себя.

Они привезли меня в еще более холодное помещение, и Макс отпустил девушку. Когда стук ее каблучков стих, Максим сбросил простыню с моего лица, укутал меня двумя одеялами, которые, видимо, принес раньше, и легко поцеловал в щеку:

– Все, Машенька, я пойду... Ты спи, не бойся, я секционную на ключ запру, сюда никто не войдет.

– Я не боюсь.

Я осталась одна в холодном полутемном помещении на каталке меж двух металлических столов. Свет пробивался только через зарешеченные и занавешенные до половины окна. Дело шло к ночи – горели фонари, падал снег, искрясь в их свете. Новый год...

Хорошее место для встречи, но не мне выбирать. Хорошо, если расчет Макса оправдается – а если нет? Я так и пролежу тут все праздники? Изумительная перспектива...

Пару раз я засыпала и просыпалась, разбуженная мерным скрипом каталочных колес – видимо, даже в праздники люди умирают, заставляя персонал отрываться от хлопот и везти трупы сюда, в морг. Жизнь...

Я почему-то вспомнила, как мы отмечали Новый год, когда я была совсем маленькой, мама еще была жива и папа совсем не пил. Мы вместе наряжали огромную, под потолок, живую елку, мама готовила салаты и свое фирменное жаркое, а я помогала расставлять тарелки и стаканы. Мы встречали праздник всегда втроем, дома, – считалось, что в эту ночь нужно быть всем вместе, семьей. После боя курантов открывали заботливо сложенные под елкой подарки. Я как-то с самого детства не верила в Деда Мороза, поэтому родители и не выдумывали сказок. Запах мандаринов до сих пор вызывает у меня пощипывание в носу и желание плакать – именно с ними ассоциируется Новый год. И то, что сейчас их можно купить в любое время года, обесценило ощущение праздника у современных детей – ну, мне так кажется. Интересно, у Макса есть дети? Я даже не знаю, женат ли он...

Наверное, женат – такой видный мужчина не может остаться один. Вряд ли он до сих пор страдает по мне, столько лет прошло. Спрошу при случае.

Макс пришел за мной, когда я совершенно замерзла. Два тонких больничных одеяла не спасали, у меня зуб на зуб не попадал.

– Замерзла, Машенька? – Нестеров взял мою руку и поднес к губам, согревая дыханием. – Все закончилось. Тут только что был твой муж, и я сказал ему, что ты умерла.

– И он... поверил?

– Он устроил истерику в коридоре, на колени упал, рыдал, кричал. Еле уволокли. – Брезгливо поморщившись, Макс растирал мои руки, дышал на них. – Сейчас повезу тебя к себе, надо только одежду сюда принести и машину подогнать ближе ко входу.

– Макс... – решилась я. – А... семья?

– У меня нет больше семьи, – просто ответил Нестеров. – Сын… Но мы не видимся. Захочешь – потом расскажу.

Он сам одел меня, завернул загипсованные ноги в одеяло и на руках вынес из больницы. Машина у него оказалась огромная – под стать самому Максиму, серебристый «Лендкрузер», хоть и не новый. Уложив меня на заднее сиденье, Макс сел за руль, и через несколько минут мы были у него дома.

Пока я приходила в себя на диване в большой комнате, Макс накрыл на стол, достал шампанское и фужеры:

– Вот и Новый год встретим... Тебе пить нельзя, но ты просто в руке подержи.

Мы слегка соприкоснулись фужерами под бой курантов, Макс выпил шампанское, а я отставила фужер на столик, даже не понюхав.

– Максим... спасибо тебе за все. Пусть у тебя в новом году все сложится удачно.

– Я надеюсь. Ко мне спустился такой ангел – разве может быть плохо?

– Не говори глупостей... нашел ангела. Макс... курить очень хочется... – Я просительно посмотрела на Нестерова, и тот, покачав головой, принес из кухни свою пачку:

– Извини, я не успел купить тонких, просто из головы вылетело...

Я только рукой махнула – в бытность мою затворницей в Цюрихе мне порой приходилось таскать из пачки Алекса крепкий «Парламент», так что это меня не пугало. Выкурив сигарету и ощутив, как закружилась голова, я откинулась на подушку и закрыла глаза.

– Максим... я могу попросить тебя?

– О чем?

– Ты не мог бы позвонить одному человеку?

– Какому?

– Моей подруге.

– Ты обзавелась подругой? – В голосе послышалось удивление. У меня всегда было полно приятельниц, но никогда не было подруг – возможно, потому, что в танцах соперницы, а на остальное времени у меня не было.

– А ты не помнишь?

– Это что же – как ее там... Лелька?

Я уже и забыла, как звала Марго этим именем. Она перестала быть для меня Лелькой в тот момент, когда мы разошлись с Максимом, и с тех пор всегда была только Марго.

– Да. Но ее, вообще-то, Марго зовут. Маргарита. Так позвонишь?

– Зачем?

– Я хочу попросить ее забрать меня отсюда, если согласится.

Это решение пришло мне в голову только что. Я осознала, что, кроме Марго, у меня никого нет, а я сейчас не в том состоянии, чтобы прислушиваться к предостережениям Алекса. Если она сама не захочет, я пойму, но попробовать должна. В любом случае мне нужно уехать отсюда, чтобы не рисковать и не быть узнанной Костиными родственниками.

– Хорошо. Но завтра, – решительно заявил Максим, и я не стала спорить.

Он уступил мне небольшую спальню в своей двухкомнатной хрущевке, перенес меня на двуспальную кровать, а сам расположился на диване. Я уснула почти мгновенно, хотя ноги жутко болели, да и голова тоже. Но от предложенного Максом обезболивающего отказалась.

Мне снова снился Алекс. Это превратилось в наваждение, в манию. Я видела его так ясно, словно это и не сон вовсе. Он сидел на краю кровати и водил рукой над гипсом. И я чувствовала, как мне становится легче, словно его руки забирали разрывающую голени и бедро боль. При этом я совершенно четко видела его глаза, и они не были такими бешеными, как всегда, когда он злился. Я проснулась в слезах...

Нестеров с утра исполнял роль заботливой мамочки, принес мне завтрак в постель, посидел рядом, пока я ела. Такого не было даже в лучшие годы нашей с ним жизни, хотя и тогда он бывал заботливым и умел иной раз ухаживать. Я даже утомилась слегка от его хлопот и попросила:

– Посиди пять минут, а? От твоих мельканий голова кругом идет.

Макс как-то смущенно улыбнулся и присел на край кровати, вытирая руки кухонным полотенцем.

– Ты извини... Я просто очень рад тебя видеть, хочется, чтобы тебе было хорошо.

– Мне хорошо. Просто не суетись так. Давай поговорим.

Я с трудом подтянулась на руках, ухватившись за спинку кровати, и устроилась полусидя – насколько позволял гипс. Надо же, как трудно без ног...

– Макс, а я долго так... буду? – Если честно, я боялась спрашивать, потому что еще в больнице, едва отойдя от наркоза, успела поинтересоваться, смогу ли танцевать, Макс, пробормотал что-то, пряча глаза.

– Как пойдет. Плохо, что я тебя сразу после операции шевелить начал, боюсь, как бы отломки не сместились. Но если все будет хорошо, что через пару месяцев начнешь ходить. Правда, пока с костылями.

Ого, перспективка...

– Н-да...

– Не переживай, Мария, все наладится.

– Не сомневаюсь. Ты мне обещал про семью рассказать.

Максим вздохнул и замолчал минут на пять, глядя себе под ноги на пестрый меховой коврик. Я ждала, пока он соберется с мыслями, хотя, если честно, мне не очень была интересна его семейная драма.

– Ты знаешь, когда ты ушла, я разозлился, – сказал вдруг Макс, по-прежнему не глядя на меня. – Я так надеялся, что ты одумаешься и вернешься, я готов был просить тебя об этом, а ты не звонила.

– То есть я виновата, что ты настолько перестал мне верить, что позволил себе ударить меня?

– Нет, не в том дело... Просто ты пойми – я тебя любил. Очень любил, мне казалось, если ты уйдешь – я не выживу.

Я поморщилась:

– Максим, давай без этого, а?

– Без чего, Маша? Я действительно любил тебя. Может, не умел сказать так красиво, как этот твой Костя...

– Что ты знаешь об этом? – перебила я со злостью. – Да если бы не ты – вообще ничего не случилось бы! Ни-че-го! Это ты своей пощечиной, своим недоверием толкнул меня к нему!

– Прекрасно! – усмехнулся Нестеров. – Значит, я виноват. Ты угробила все сама – и я виноват? Ты исковеркала мою жизнь – и я виноват?!

– Слушай, иди-ка ты отсюда! – вспылила я, забыв, что нахожусь в его доме, даже в его кровати. – Иди, а то я сейчас много лишнего тебе скажу и потом буду жалеть. А жалеть о сказанном я не люблю, если помнишь.

Максим тяжело поднялся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Мне захотелось плакать. Как же меня так угораздило – оказаться в квартире бывшего любовника, который к тому же еще и обвиняет меня в своих неудачах? Я виновата в том, что у него что-то пошло не так! А у меня?! У меня как все пошло?! Я оказалась замужем за откровенно криминальным типом, я влипла в такую историю, что волосы дыбом, я теперь мертва! Нет, нужно быстрее смываться отсюда, а еще лучше – вообще из страны, пока нет официальных документов о моей смерти, иначе я даже билет не куплю.

– Максим! – закричала я. – Максим, пожалуйста, зайди сюда!

Он не спешил, явно стремясь продемонстрировать характер. Господи, как тяжело быть без движения! Я в отчаянии ударила кулаками по кровати и взвыла от бессилия.

– Болит что-то? – спросил вошедший в комнату Нестеров.

– Нет. Макс, пожалуйста, позвони Марго или дай мне телефон, я сама позвоню.

Он помолчал, поправил одеяло на моих ногах.

– Почему ты хочешь уехать?

– Макс, да как ты не понимаешь – после праздников документы уйдут в ЗАГС, там меня признают мертвой официально, выпишут свидетельство о смерти – и все! – почти прокричала я, подаваясь вперед. – Понимаешь?! Все – меня не будет, я не смогу никуда уехать, не смогу – потому что меня не будет!

Лицо Нестерова сделалось растерянным.

– А ведь правда... я как-то не подумал...

– Ну, так подумай сейчас, прошу тебя! – взмолилась я. – Прошу тебя, Макс, позвони Марго!

– Так, без паники, Машка. Время у нас пока есть – праздники десять дней, сегодня только первое. Все успеем – главное, чтобы твоя Марго не отказалась.

Он вышел из комнаты, а я, неловко пошевелившись и охнув от боли в бедре, закусила губу и потянулась за сигаретами. Я еще не успела докурить, как вернулся Максим и протянул мне трубку:

– На, поговори сама.

Я схватила мобильник и услышала там до слез родной голос Марго.

– Забери меня отсюда, если можешь... я осталась совсем одна... папа умер... – всхлипывая, просила я, и Марго, тоже рыдая на том конце провода, моментально согласилась:

– Я прилечу завтра же. Только пусть Максим меня встретит, а то я заблужусь.

Я снова вернула трубку Максу, и тот договорился с Марго о месте встречи.

– Ну, все, Мария, теперь можешь расслабиться. Она прилетит завтра, и я возьму билеты на ближайший рейс.

Но что-то в лице Максима мне показалось странным. Он сделался хмурым и напряженным, словно принял какое-то тяжелое решение.

– Максим, что-то не так?

– Я не хотел бы видеть эту женщину.

– Что?!

– Я сказал – не хотел бы, но сделаю все, чтобы тебе помочь.

– Максим... я прошу тебя... Марго – единственный родной мне человек, понимаешь? По-настоящему родной...

– У тебя все родные, Машка. Кроме меня. Кстати, кто такой Алекс? – Вопрос убил меня, пригвоздил к кровати – откуда он узнал?

– Никто...

– Опять врешь, – грустно усмехнулся Нестеров. – «Никого» ты не звала бы ночью в слезах, не просила остаться и не бросать тебя.

– Ну и бред, – не совсем уверенно протянула я, понимая, что все это правда: во сне я могла разговаривать с Алексом.

Максим пристально смотрел мне в глаза, и я с трудом заставила себя не моргать и «переглядеть» его. Нестеров не обладал талантом Алекса и не смог переиграть меня. Один – ноль...

Марго прилетела рано утром, я спала и не слышала, как Максим уехал в аэропорт встречать ее. Но момент, когда она переступила порог квартиры, я почувствовала так ясно, словно сама стояла в коридоре и видела все.

– Марго! – не удержалась я и уже довольно шустро подтянулась на руках и села. В квартире было прохладно, я спала в теплой пижаме, а Максим еще и укутывал меня в два одеяла.

И вот уже на пороге комнаты – Марго, раскрасневшаяся от мороза и подъема пешком по лестницам, с озабоченным лицом и распахнутыми зелеными глазами.

– Мэри! Господи, Мэри! – Она кинулась ко мне, обняла, и я, чуть охнув, охладила ее пыл:

– Осторожнее, дорогая, я в гипсе почти до пояса.

Марго перевела взгляд на мои ноги, и я откинула одеяло. Увидев гипс, она заплакала.

– Что он с тобой сделал, Мэри? Господи, ну за что, когда это все прекратится?

– Прекратится рано или поздно.

В дверях появился Нестеров:

– Завтракать давайте.

Но я, увлеченная беседой с Марго, только отмахнулась:

– Погоди ты с завтраком, дай поговорить! – И он вышел, закрыв дверь.

Марго тут же громким шепотом накинулась на меня:

– Ты что?! Зачем ты с ним так?

– Как? – переспросила я, закурив.

– Ну, нельзя ведь так грубо. Он тебя любит, Мэри, – по-настоящему любит, всю дорогу только о тебе...

– Это он может, – перебила я, абсолютно равнодушная к словесным излияниям Макса. – Но уже поздно. Я его любила – давно, раньше. А он своим недоверием все убил. И меня тоже. Все, Марго, проехали.

– Ну, как хочешь... Только не пожалела бы потом.

– Не пожалею. Я вообще ни о чем не жалею.

И поймала себя на том, что вру. Вру, как малолетняя девочка, уличенная в поедании конфет перед обедом. Я жалела о некоторых вещах... Но что-то внутри подсказывало, что, сколько бы я ни жалела об этом, случись момент – и я не исправила бы ничего, не изменилась бы, не поступила бы иначе.

Все три дня, что мы с Марго прожили у Нестерова, она уламывала меня пересмотреть свое отношение к нему. Меня это сперва удивляло, потом забавляло, а под конец разозлило, и я категорически велела ей больше не касаться этой темы. Марго надулась, но замолчала.

Максим же из кожи вон лез, чтобы произвести на Марго впечатление. Я опасалась, что он будет дичиться, но ошиблась: она привлекла его чисто по-женски, уж мне ли не знать, как Нестеров смотрел на понравившихся ему женщин...

Мы улетали вечерним рейсом. Максим отвез нас в аэропорт, дождался, пока пройдем регистрацию. Внезапно он взялся за поручни моего кресла, откатил меня в сторону, сел на корточки и, глядя мне в глаза снизу вверх, тихо проговорил:

– Маша... если тебе вдруг станет невыносимо там... ты позвони мне, я приеду и заберу тебя. Я записал свой номер в твой мобильный. Маша...

– Макс, не надо. В одно болото глупо лезть дважды. Мы уже никогда не сможем быть вместе, понимаешь? – Я неожиданно для себя всхлипнула и погладила его по щеке. – Мы можем быть счастливы какое-то время, а потом начнутся упреки. Старые обиды будут всплывать и покажутся в десять раз сильнее, какие-то мелочи разрастутся до размеров слона – зачем тебе это?

– А если я не могу без тебя?

– Ты жил без меня эти годы.

– Я делал вид, что счастлив. Что женат...

– Надеюсь, ты не делал вид, что ты отец? Почему ты не добьешься разрешения видеться с мальчиком? Ведь он твой сын, Макс. С детьми не разводятся.

Он грустно опустил голову в большой лохматой ушанке и стал похож на печального пса, брошенного хозяевами.

– Максим... ты сейчас пытаешься уцепиться за прошлое, а это неправильно. Надо будущим жить, ведь ты еще совсем молодой. Надо отсекать все, что было, – оно мешает двигаться дальше. А с ребенком реши – так нельзя.

– Ох, Маша, Маша... и вроде говоришь правильно, а все какие-то штампы у тебя вылетают, истины заезженные...

– Ну, извини – я банальна до ужаса. Спасибо тебе, Макс, за помощь. Если бы не ты...

– Да. Если бы не я.

Он поднялся и пошел к выходу, так и не сказав мне больше ничего. Обеспокоенная Марго, все это время стоявшая поодаль, бросилась ко мне:

– Что, Мэри?

Я улыбнулась и вытерла пальцами непрошеные слезинки, выкатившиеся из уголков глаз:

– А ничего. Ничего, Марго. Я перевернула еще одну страницу.

Едва перешагнув порог квартиры, Марго, закатив мою коляску в большую комнату, сразу кинулась в кухню и оттуда в спальню, как поисковая овчарка. У меня сразу сложилось впечатление, что она ищет что-то, ждет чего-то. На журнальном столике лежал белый конверт без надписи, я зачем-то взяла его и увидела на обратной стороне одно слово, написанное четким почерком, – «Марго».

Когда она вернулась, уже без шубы, в одном свитере и джинсах, я протянула конверт:

– Тут тебе письмо.

Марго выхватила конверт, быстро пробежала глазами листок, на котором тем же почерком, что и надпись на конверте, была написана всего одна фраза, и, вмиг сделавшись вялой и слабой, осела прямо на пол около колеса моей коляски.

– В чем дело?

Вместо ответа она протянула мне письмо. Разумеется, от Алекса. Разумеется, он снова исчез. Разумеется, причиной была я, хоть об этом там не было ни слова. Я никогда прежде не ненавидела кого-либо так сильно, как сейчас его.

– Почему ты не сказала мне, что вы снова вместе? – Я подняла глаза на Марго, но та покачала головой:

– Что это изменило бы?

– Все. Это изменило бы все. Марго, я сейчас позвоню Максиму, он прилетит и увезет меня.

– Ты сдурела?! – встряхнулась Марго. – Я никуда тебя не пущу.

– Но...

– А мне наплевать.

Марго встала, решительно стянула с меня шубу, легко подняла и уложила на диван:

– Господи, в тебе и веса-то нет, а я переживала. Все, ты отдохни, а я чайник поставлю.

Я закрыла глаза и начала придумывать план дальнейших действий. Еще там, дома, Марго рассказала мне жутчайшую историю о том, что я, оказывается, уже была мертва для Кости, когда летела в Москву, а затем домой. Мой муж заказал мою смерть – и я жива только по счастливой случайности, ибо заказ получил... Алекс. И карточка, отданная мне Алексом в аэропорту Цюриха, оказалась карточкой Кости – именно в сто пятьдесят тысяч евро оценил мою жизнь этот человек. Как удалось Алексу одурачить его, я не поняла, хотя видела, что Марго что-то скрывает. Мне удалось выудить у нее подробности. Мой отрезанный Алексом локон, даже мое кольцо с каплями крови на бриллианте – все, как выяснилось, сработало на версию о выполненном заказе. Но вот знакомством с Дмитрием я сама свела на нет все его усилия. А кто мог предвидеть, что этот толстый потный ублюдок кормится у моего мужа? И что, опознав меня, он немедленно сольет Косте столь ценную и явно недешевую информацию? Никто – даже всемогущий Алекс.

Я даже пошутила, узнав о происхождении денег, мол, а не возьмется ли Алекс за другой заказ – мой, но увидела ужас в глазах Марго и рассмеялась. Нет уж, эти деньги – определенно мои, и я использую их так, как считаю нужным. А Костю жизнь накажет.

Вечером мы с Марго сидели на диване при зажженных свечах и разговаривали. Вот тут я и посвятила подругу в свой план.

– Маргоша, а ты сильно цепляешься за Москву? – спросила я, покуривая и прихлебывая вишневый сок из высокого стакана.

Марго пожала плечами:

– Да в принципе нет. У меня тут, правда, родители, но у папы давно другая семья, а с мамой я не в великой дружбе. А что?

– А то. Если я предложу тебе уехать – ты согласишься?

– Уехать? – Выщипанные брови Марго чуть изогнулись. – Куда?

– Ну, не знаю... во Францию, например.

– Мэри, а яснее ты можешь излагать? Я очень устала за эти дни, соображаю не особо.

Я вздохнула и выложила ей то, о чем думала сегодня весь день с небольшим перерывом на сон.

– Марго, смотри. У меня есть деньги – сто пятьдесят тысяч Костиных... нет, моих, – решительно поправилась я под одобрительным взглядом подруги. – И еще есть кое-что на другой карточке, немного совсем, но тоже ведь деньги. Потом можно оформить на Макса мою квартиру – ну, дарственную там или как-то, у тебя ведь есть знакомые юристы?

– Есть, – откликнулась Марго, о чем-то думая. – И даже хорошие. Помогут.

– Во-от! – совсем воодушевилась я. – Макс продаст квартиру и перечислит деньги – это еще плюс.

– У меня квартира и машина, – вклинилась она. – И не сверкай глазами – я не буду содержанкой.

– Ой, батюшки, какие нежности! – рассмеялась я, взяв руку Марго. – Ну, это твое решение. Просто мне в этой стране можно жить только по фальшивым документам – я мертва. А вот тебе... и рубить все концы, Марго, думаю, не стоит.

– Мэри, ты не решала бы за меня, хорошо? – попросила она. – Я взрослая.

– У-тю-тю. – Мне всегда нравилось, когда Марго начинала отстаивать свою независимость и свою точку зрения, это ее оживляло. – Ну, хорошо. В итоге мы получим вполне достаточную сумму, чтобы купить дом.

Марго что-то прикинула в уме, посидела молча, а потом заявила:

– Хватит даже на приличный. И есть люди, которые помогут. И сделать это можно достаточно быстро. Но есть еще проблема – жить мы на что будем? Я здесь работу не могу найти, а ты еще и нездорова сейчас.

– Марго, у меня целы руки и голова. И в принципе...

– И в принципе ты вполне в состоянии написать еще книгу, – радостно закончила она, хотя я-то как раз не это имела в виду. Становиться писательницей я не собиралась, и уж тем более не собиралась делать это ради того, чтобы выживать во Франции.

– Ты не так меня поняла... – начала я, но Марго перебила:

– Нет, дорогая, я поняла именно так. Я ведь прочитала твою книгу, ты ее здесь оставила, на столе. И я тебе скажу – надо развиваться. Детективы – вещь востребованная.

– Ты только глянь, до чего меня довели эти детективы, и сразу станет понятна степень их востребованности...

Однако Марго стояла на своем, как упрямый осел на горной дороге:

– Это частный случай. Можно ведь не быть такой откровенной – ну, просто до идиотизма, как ты. Можно придумать сюжет – и все.

– Марго... ты думаешь, это так легко и просто?

– Нет. Я даже знаю наверняка, что это трудно и сложно. Но если очень постараться – возможно. И вообще – мы сейчас не о том говорим. Надо сосредоточиться на твоем здоровье и на покупке дома.

...Следующие два месяца Марго развивала бурную деятельность. Я даже растерялась от деловитости и упорства, с каким она шла к намеченной цели. Она нашла юриста, который ухитрился оформить документы задним числом, и Макс Нестеров стал обладателем моей «двушки», которую он через полгода сможет продать. Она нашла врача-реабилитолога, который ездил к нам домой пять раз в неделю и пытался помочь мне встать на ноги. Это оказалось сложнее, чем уговорить юриста...

Гипс сняли, но колено и бедро левой ноги оказались практически неподвижными – сказалось раннее «шевеление» после операции. Однако Игорь – так звали врача – не отчаивался и обещал, что со временем при должном лечении это тоже пройдет. Опираться на левую ногу я не могла, поэтому ходить не получалось. Каждую ночь я ревела в подушку, представив, как остаток жизни проведу в инвалидном кресле, завися от помощи Марго. А ведь я планировала выдать ее во Франции замуж...

Все эти хлопоты плюс домашнее хозяйство не давали Марго времени на тоску по Алексу. Я была плохим помощником – разве что пыль протереть в пределах вытянутой руки. Кресло не проходило в двери кухни, и Марго приходилось приносить еду в большую комнату, потом уносить посуду назад и мыть ее самостоятельно. Я испытывала постоянные угрызения совести, пыталась заставить себя что-то сочинить, но безуспешно. Открыв ноутбук, подолгу бестолково сидела, глядя пустыми глазами в монитор, и – ничего. Ни строчки. От злости я плакала, устраивала настоящие истерики, понимая, что этим только сильнее утомляю Марго. Но она не подавала виду, что ей тяжело. Вся ее апатия, флегматичность и вялость куда-то исчезли, и моим глазам открылась новая Марго – решительная, сильная и самостоятельная. Если честно, прежняя мягкая и спокойная нравилась мне куда больше, но я понимала: сейчас она не может иначе, потому что я не в форме, я ничего не могу – а она может.

К осени все закончилось. Летом мы получили фотографии дома и кучу документов, а в сентябре уже летели во Францию. Правда, Марго до этого моталась туда несколько раз, чтобы все оформить, оставляя меня на попечении медсестры Лены. Девочка приходила каждый день, готовила, помогала мне по мелочи. Отъезды Марго для меня оказались мучительными в моральном плане: я чувствовала себя совершенно одинокой и брошенной. В один из таких отъездов, когда должно было состояться подписание документов и оформление купли-продажи, мне вдруг позвонил Алекс. Это было неожиданно и непонятно – он не звонил Марго, а мне вдруг решил...

– Ну что, Мэ-ри, как твои дела? – как всегда, без приветствия, хотя Марго утверждала, что только со мной он общается подобным образом.

– Пусть они тебя не волнуют.

– Если я спросил, значит, волнуют.

Я замолчала. Молчал и Алекс, только щелкнула зажигалка. Я тоже захотела курить, потянулась к столу, где лежала пачка, и неудачно зацепилась колесом коляски за угол. Коляска перевернулась, и я упала на пол, прямо на и без того искалеченную левую ногу. Мобильник выпал из руки, я взвизгнула от острой боли, мгновенно разлившейся по левой половине тела. С трудом я на руках подтянула себя к дивану, опираясь на здоровую ногу, поднялась и плюхнулась мешком, снова охнув от боли. Дотянувшись до телефона, услышала:

– Что там с тобой? Почему ты кричишь?

– Упала.

Он рассмеялся:

– Что – снова начала много пить, Мэ-ри?

– Слушай, что тебе надо?! – разозлилась я, испытывая жуткую боль в левой ноге. – От тебя одни неприятности, Алекс!

– Ну, еще бы. А от тебя сплошное удовольствие.

– Я ни в чем перед тобой не виновата.

– Не виновата? Подумай как следует.

– Я не виновата, что Марго – отзывчивый человек! И не виновата в том, что у меня не осталось совершенно никого, а я прикована к креслу! – заорала я. – Чтоб ты знал – я хотела уехать, когда узнала, что ты из-за меня ушел!

– Не льсти себе. Я ушел не из-за тебя. Просто пришло время.

– Ой, достал ты со своими мистическими хреновинами!

– Достал? – переспросил Алекс чуть удивленно, и я сообразила, что снова употребила слово не в том значении, что он понимал.

– Ну, в смысле – устала я от тебя, вот что.

– А-а. Ничего, потерпи. Я не так часто тебя беспокою. Вы собираетесь уезжать? – огорошил он меня вопросом, и я растерялась:

– Откуда ты знаешь?

– А не должен был?

– Мне все равно.

– Тогда зачем спросила? Я помогу тебе, Мэ-ри. У тебя ведь нет документов – как ты собираешься покинуть страну?

О, черт, черт, черт!!! А ведь он прав – меня уже официально нет! И то, что на руках у меня собственный паспорт, ничего не меняет – меня нет, и об этом имеется соответствующая запись... Мы предусмотрели все, кроме этого...

– Молчишь? – насмешливо поинтересовался Алекс. – Не просчитала, да? Ну, так я просчитал. Завтра тебе привезут новые документы. Уж извини – какие смог.

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно спросила я, покусывая ноготь. От него можно ожидать чего угодно – в том числе и паспорта на мужское имя, например, а что – с него станется. Шутник...

– Не бойся, там все чисто. Но имя армянское.

Ну, здрасте, приехали! Это ж кем должны быть таможенники, чтобы принять меня за армянку, а? Удружил... Но это все же лучше, чем ничего.

– Даже спасибо не скажешь? – продолжал глумиться Алекс, и я решила немного его уколоть:

– Спасибо. Скажи, а почему ты не звонишь Марго? Тебе не жаль ее? Она мучается.

– Это наша с ней жизнь, – категорично и жестко ответил он.

– Тогда для чего ты втащил в эту жизнь меня?

– Ты мне нравишься. – Я почувствовала, что в этот момент он улыбнулся.

– И это повод делать Марго несчастной?

– Нет, Мэ-ри. Марго несчастна не поэтому. – Он снова закурил, помолчал. – Я не могу пока объяснить тебе, но позже ты сама поймешь. Просто не отпускай ее от себя. С тобой она спокойна. И не говори об этом разговоре. Поправляйся, Мэ-ри.

Я не успела даже мяукнуть, как Алекс положил трубку. Черт... Ну что за человек?! Ну почему он так со мной? А с Марго – за что? Чем она заслужила это отношение?

От раздумий меня оторвала пришедшая из магазина Лена. Заметив перевернутую коляску, она проворно скинула туфли и прямо с пакетами забежала в комнату.

– Господи, Мария Юрьевна, что случилось?!

Обращение по имени-отчеству повергало меня в уныние – это ж какой старой я, должно быть, кажусь двадцатилетней Ленке, что она не смеет называть меня на «ты» и по имени, как я не раз просила?

– Потянулась за сигаретами, не удержала равновесие. Лен, я, кажется, бедро сильно разбила...

– Давайте я посмотрю. – Она проворными ручками спустила до колен мои легинсы, в которых я постоянно валялась дома, осмотрела бедро, поцокала язычком и вынесла вердикт: – М-да... синяк приличный, но так вроде больше ничего. Давайте лед положим, отек меньше будет. Как же вы так неосторожно? Завтра Маргарита Николаевна вернется – и достанется мне на орехи, что не уследила.

– Не переживай, ты ни при чем. Я сама пачку сигарет далеко бросила и не увидела, что ободом за угол зацепилась, – успокоила я, вполне понимая причину ее беспокойства.

Когда дело касалось меня, Марго становилась неумолимой и жестокой, и, если ей казалось, что Лена делает что-то не так, она не стеснялась в выражениях.

Документы принес назавтра какой-то парень, молча сунул конверт в руки удивленной Марго и испарился. Мы вскрыли белый конверт без надписи, и на стол из него выпали два паспорта – российский и заграничный, водительское удостоверение и даже медицинский полис на имя Лейлы Манукян. Кошмар...

– Вот же... – с досадой бросила я, рассматривая собственное фото, невесть как и где добытое Алексом, в паспорте на чужое имя.

– А что? – откликнулась Марго.

– Из меня Лейла как из тебя... ну, не знаю – Зухра какая-нибудь.

Марго фыркнула:

– Мэрик, а у тебя нет выбора. И Алекс прав – так лучше.

– Кстати, а ты откуда взяла, что это Алекса работа? – спохватилась я, вспомнив, что не сказала ей о звонке Господина Призрака ни слова.

Она только головой покачала, сложила документы стопкой и проговорила:

– А кто, кроме него, мог сделать тебе документы за такой короткий срок? И кто вообще мог их сделать?

Она поднялась и вышла из комнаты, заперлась в спальне и не подавала никаких признаков жизни до утра следующего дня. Я прекрасно понимала причину, а потому ее и не беспокоила.

Марго вернулась радостная, пахнущая почему-то морем и цветочными духами. Она с порога бросила на столик пачку бумаг, сунула ноги в тапочки и подбежала ко мне:

– Ну, как ты тут без меня?

Я обещала Лене, что не скажу о синяке и падении, и слово сдержала, уклончиво пробормотав «нормально», и сразу начала закидывать Марго вопросами о сделке.

– Ты не волнуйся, Мэри, все нормально. Дом – блеск, вокруг небольшой парк, запущенный, правда, но ничего. Конечно, ремонт предстоит, но это можно пережить, там немного. В общем, завтра подаю документы в посольство – и будем ждать.

Мне повезло, я в который раз говорила себе об этом – ну как я смогла бы провернуть такое дело без Марго? Она прекрасно говорила по-французски, легко сходилась с людьми, что у меня всегда получалось с огромным трудом. Да и вообще – Марго внесла в мою жизнь какую-то ясность.

Я начала писать, но это был уже не детектив, а любовно-детективный роман. К моему искреннему удивлению, это сочинение давалось мне куда легче, чем «Жена каталы», – возможно, потому, что я выворачивала наизнанку исключительно собственную жизнь и душу...

И вот в сентябре мы наконец-то переехали.

Чудесное тихое местечко, окраина Авиньона, – Марго просто гений, только она могла ухитриться найти жилье в таком божественном уголке.

Дом довольно старый, двухэтажный, с облупившейся кое-где штукатуркой и сине-голубой мозаикой вокруг арки входной двери. Я влюбилась в него с первого взгляда, это был мой дом, меня все здесь устраивало. Марго, похоже, тоже прониклась к нашему будущему жилищу симпатией – во всяком случае, она выглядела так, словно всю жизнь прохозяйничала в этой полуподвальной кухне, обставленной массивной дубовой мебелью. Там даже оказался настоящий очаг с живым огнем – можно было жарить мясо на вертеле, если очень хотелось. Я видела все это великолепие только с верхней площадки небольшой лестницы – спуститься вниз, увы, мне пока было не под силу.

Марго определила спальнями две смежные комнаты на втором этаже, туда вели довольно крутые ступеньки, но с помощью подруги я быстро научилась подниматься туда. Боли в левой ноге были настолько сильными, что в качестве опоры она совершенно не годилась, и я большую часть времени проводила в постели или в большом плетеном кресле на террасе. Марго специально купила пару таких в Марселе вместе с плетеным столиком, и мы с ней частенько коротали вечера на улице, попивая чай и разговаривая.

Ремонт удалось закончить очень быстро, и новоселье мы отпраздновали в конце октября. Вместе с ремонтом подошло к концу и написание моей книги.

Я показала рукопись Марго, и та вдруг выдала:

– Слушай, Мэрик, а ведь мы можем сделать проще... Давай я переведу на французский – и попробую пристроить это в местные издательства?

– Ты думаешь? – с сомнением спросила я, но Марго уже загорелась собственной идеей:

– Все, Мэри, с завтрашнего дня начинаю.

И начала. За месяц она перевела рукопись на французский язык и даже умудрилась сделать это с минимальными потерями для текста – ну, она так говорила, а я верила, не имея возможности оценить близость перевода к оригиналу. Да и зачем – ведь это Марго, а уж кто, как не она...

Самое удивительное заключалось в том, что она сумела продать мою рукопись в одно небольшое издательство в Париже, и книга вышла как раз перед Новым годом. Тридцать первого декабря я держала в руках еще пахнущую краской книжку и едва не плакала. Марго, обняв меня, довольно рассматривала фотографию на задней стороне обложки – это новый снимок, фотограф специально приезжал в Авиньон.

– Ты удивительно хороша здесь, дорогая, – шепнула Марго, проведя пальцем по снимку.

– Да... теперь бы еще на ноги встать, – мрачно отозвалась я.

– Не кисни. Еще одна книга – и ляжешь на операцию. Через полгода сможешь не только ходить, но и танцевать.

Операцию предложил местный чудо-доктор, которого Марго посоветовал какой-то ее знакомый. Жак – так его звали – приезжал к нам раз в неделю, осматривал мою ногу и печально качал головой. После череды обследований в его маленькой частной клинике в Авиньоне Жак и вынес вердикт о защемленном нерве, который непременно нужно прооперировать, иначе боли будут только усиливаться. Но денег не было.

Марго из кожи вон лезла, брала где-то статьи для перевода, нашла какого-то своего еще московского приятеля, работавшего в агентстве недвижимости, и тот взял ее к себе «девочкой для развода русских», как определила свой статус Марго. Словом, моя подруга делала все, что могла, и еще занималась переводом моей книги и переговорами с издателем. И только я бревном лежала в своей спальне и, кроме как стучать по клавиатуре, ничего больше не могла. Меня это угнетало и вызывало раздражение. Естественно, я выходила из ситуации единственным доступным образом – пила. Это было фееричное зрелище – я подружилась с соседским подростком (его отец был владельцем небольшой винной лавочки за углом), и перед обедом Поль исправно притаскивал мне бутылку-другую красного вина. Я же спускала ему в пакетике на веревке некую сумму денег – что-то около десяти франков. Двух бутылок мне хватало примерно на два дня, а потом Поль опять свистел под окном. Так продолжалось до тех пор, пока Марго не обнаружила это вопиющее безобразие. Она наорала на Поля по-французски, на меня – на родном языке с идиоматическими вставками, вылила оставшееся в бутылке бордо прямо с балкона и категорически запретила соседу появляться в радиусе километра.

– Ты сдурела?! Я тяну тебя – а ты катишься вниз?! Мэри, я тебя не узнаю!

– О-о! Прекрасно! Я жду этих слов уже давно, Марго, и вот ты их сказала! Ты меня тянешь! – Я закурила и выпустила облако дыма в сторону разъяренной и еле переводившей дух от злости Марго.

– Мэри... я не то...

– Хватит! Я все поняла!

– Я ненавижу, когда ты так говоришь! – вдруг расплакалась Марго, тяжело опустившись на стул. – Я не упрекаю тебя – мы до сих пор живем в основном на твои деньги! Я просто хочу, чтобы ты хоть немного себя жалела и любила, а не пыталась уничтожить! Что же ты делаешь, Мэри, зачем?

– Оставь меня в покое, Марго, прошу тебя. Я буду делать то, что считаю нужным.

Она поднялась, постояла пару минут, рассматривая меня так, словно видела впервые, и вышла. Я докурила, закрыла глаза и вдруг услышала, как Марго на балконе своей спальни разговаривает с кем-то:

– Я больше не попрошу ни о чем. Но я знаю, ты можешь. Сейчас можешь только ты. Пожалуйста. Больше ты не услышишь моего голоса, если не захочешь, но сейчас помоги. Ты должен. Да, ты мне должен. Так вот, сделай то, что я прошу, и будем считать, что мы квиты. Это не твое дело. Да, не твое. Хорошо. Я все поняла.

Интересно, с кем это Марго разговаривает в таком тоне? Приказывает, почти угрожает – и кто? Марго! Странно...

...Ужинали мы как ни в чем не бывало, Марго рассказывала о каком-то своем новом клиенте, которому до зарезу понадобился участок земли на юге Прованса, и он готов был платить бешеные деньги.

– Обожаю армянских мачо – они не торгуются, если видят женщину, – хохотнула она, отрезая кусочек бифштекса. – «Зачэм такое говоришь, красавица? Артур Кавалерьянц за ценой стоять не станет!» – передразнила она клиента с характерным мягким акцентом, и из моей руки выпал на пол и вдребезги раскололся стакан:

– Как?!

Марго повторила свою фразу и, охнув, закрыла рот руками. Ее лицо сделалось бледным, глаза – огромными от ужаса.

– Мэри-и-и... как я сразу не поняла... Даже не подумала... Господи, что теперь делать?!

– Бежать.

– Смешно...

– Очень, – подтвердила я, машинально выбив из пачки сигарету. – Особенно если Арик сюда не один явился, а с братцем. И если они тебя вдруг раскусят, Марго, нас с тобой никто не опознает даже по зубам. Скажи, ну как так вышло, что из всех стран Европы, из всех уголков Франции мы с тобой угодили именно туда, где Арик и Костя имеют какой-то интерес, а? – Я закурила, наконец едва сумев добыть трясущейся рукой огонь из зажигалки. – И это только моя вина! Только моя – я ведь знала, что Костя сюда как на работу ездит, у него тут вроде какой-то приятель живет. Вот же бестолочь...

– Смешно, – как заведенная, повторила Марго. – Как я удачно позвонила...

– Кому? – насторожилась я, застывая с недонесенной до губ сигаретой.

– А? Что? – очнулась она. – Я о своем...

– Ну, я так и поняла – о своем. То есть об Алексе.

– Да! – с вызовом почему-то отозвалась Марго. – Да, потому что он может помочь.

– Ну еще бы, – кивнула я. – Залить кровью пол-Прованса. Ей-богу, совсем скоро эта область Франции станет самым тихим и безлюдным местом в Европе.

– Зачем ты так? Им, как людям примерно одного темперамента, договориться легче.

– Ну да – договориться, как ловчее меня шлепнуть и в какой очередности они будут это делать. Мотивов навалом – что у одного, что у другого.

– Мэри, прекрати. Алекс никогда не причинит тебе вреда.

– Марго, Марго... не возводи его в ранг святых, ладно?

– Это мое дело, – упрямо стояла на своем Марго. – Вот он приедет завтра и решит, что делать.

– Ох, мать твою! – простонала я, хватаясь за голову. – Только его здесь не хватало!

– Сейчас – да, не хватало.

Господин Призрак опоздал ровно на час. На тот час, что мы провели в собственном доме в компании Артура. Как выяснилось позже, он узнал в агентстве адрес Марго и решил обработать ее один на один с присущим ему шармом и обаянием.

Марго была в кухне, и дверь открыла я, ожидая, что за ней – Алекс. Надо ли говорить, в каком шоке оказались мы оба, увидев друг друга...

Арик отшатнулся сперва, но потом решительно вошел и замкнул дверь на ключ:

– Ты?! Мамой клянусь – ты живучая кошка, Мария!

– Не клянись мамой, не позорь достойную женщину, – автоматически огрызнулась я, откатываясь в своем кресле назад, но Арик быстро пересек холл и вцепился в поручни кресла:

– Нет, стой!

– Зачем ты пришел, Артур?

– Не знал, что ты здесь. Но теперь мой визит обрел еще одну цель, – усмехнулся он, рассматривая меня в упор. – Брат обрадуется подарку.

– Ты сдашь меня Косте, Арик? – Я поймала его взгляд и поняла – сейчас подтвердит, а как же...

– А как ты думаешь?

– Ну, не удивлюсь. Ты всегда был слизняком, Арик. И всегда был вторым, ведомым. Не стремно – ведь ты старший? – От страха я всегда теряла чувство реальности и инстинкт самосохранения, а потому начинала говорить все, что приходило в голову.

Карие глаза Арика сузились, тонкие ноздри раздулись, а дыхание стало чаще.

– Ты не смеешь так говорить со мной, сучка!

– Правду никто не любит.

Он размахнулся и ударил меня по лицу.

– Ты пожалеешь!

– Я уже жалею. – Я вытерла кровь из разбитого носа, запрокинула голову. – Надо же – я думала, что твое горе научило тебя чему-то.

Артур замер на секунду:

– Откуда ты знаешь?!

– Знаю. И сочувствую тебе, поверь. Я любила Манушак.

Он вдруг обмяк, сел прямо на пол и закрыл руками лицо. Через некоторое время начал раскачиваться туда-сюда, как ванька-встанька, и тихонько подвывать. Я не разбирала слов, только имя – Артур звал дочь и приговаривал что-то по-армянски. Я забыла об опасности, исходившей от этого человека, о том, что в любой момент он наберет телефонный номер – и мне останется жить ровно столько, сколько понадобится Косте, чтобы прилететь из Бильбао. Сейчас передо мной сидел убитый горем отец, который даже похоронить собственного ребенка не смог – нечего было хоронить.

– Арик... – Я коснулась его поседевших с правой стороны волос. – Арик, не надо... Может быть, она жива – ведь тела никто не видел...

Он ткнулся лицом в мои колени и заплакал, уже не стесняясь слез.

– Я все отдам... клянусь – все отдам, только бы увидеть... пусть будет жива... – И вдруг его словно подменили.

Артур вскочил, потряс головой и снова врезал мне по лицу так, что я ударилась затылком о металлическую ручку кресла:

– Ты, змея! Зубы мне решила заговорить?! Ребенка моего вспомнила?!

Тут из кухни появилась Марго, и Артур, прыжком оказавшись рядом, схватил ее за руку, сильно вывернул, заставив Марго упасть на колени и взвизгнуть от боли:

– Заткнись! Есть веревка?

– Н-нет... вы как здесь...

– Врешь! – Он сильнее рванул вверх ее руку, и Марго неожиданно потеряла сознание.

Артур, осмотрев ее обмякшее тело, что-то пробурчал, быстро вырвал шнур висевшего на стене телефона и скрутил руки Марго за спиной. Потом повернулся ко мне и разулыбался:

– Вот мы и одни, Мария. Я раньше так об этом мечтал – и вот видишь, повезло мне. Мы же не скажем Косте, правда?

Я замерла в кресле, вытянувшись, насколько могла. Господи, неужели это то, о чем я думаю?..

– Ты извращенец. Не видишь, что со мной?

– Ничего... – Он подошел ко мне вплотную, и мне стало плохо от одной мысли о том, что сейчас случится.

– Арик... пожалуйста... – Но он не слушал, гладил меня по лицу, по груди, а я не могла даже пошевелиться, как будто меня парализовало. Я видела руки, скользящие по телу, и ничего не могла с этим поделать, только твердила, как заевшая пластинка: – Не надо, Арик... пожалуйста, ну, не надо...

– У-у-у, заговорила! – рассмеялся Артур, снимая пиджак и рубашку.

Я из последних сил оттолкнулась и покатилась в большую гостиную, надеясь успеть добраться до стола и схватить в руки хотя бы лежавшие там ножницы – Марго сегодня вдруг занялась украшением интерьера и оклеивала перьями и засушенными цветами большую белую напольную вазу. Однако Артур в два прыжка догнал меня и схватил сзади за волосы. Мне показалось, что они оторвались вместе с кожей – просто отделились от черепа.

– Куда ты? Не порти все, Мария, я тебя по-хорошему прошу.

Я визжала от боли, вцепившись ногтями в руки Арика, но тот встряхнул меня так, что я расхотела сопротивляться.

– Артур... пожалуйста... – сквозь слезы попросила я, пытаясь разжалобить его. – Пожалуйста... ты ведь видишь – я больна, я практически без движения...

– А ничего, я сам подвигаюсь, – процедил он, раздирая мою футболку. – Теперь Костя не стал бы возражать... это еще легко отделаешься, если этим все кончится, а то велит тебя своим ребятам отдать – тогда поймешь, что со мной-то лучше...

Кто бы спорил... Господи, как ужасно быть беспомощной, когда даже коленом между ног дать не в состоянии...

– А хочешь – я тебя к себе заберу? Насовсем – к себе? – бормотал он, раздевая меня окончательно. – Будешь жить у меня... на ноги тебя поставлю, любить буду... Косте не скажем – зачем нам Костя? Соглашайся, Мария... на руках буду носить, любое желание выполню...

Я уже обреченно плакала, понимая, что все – теперь все, никто не поможет. Лучше бы он просто убил меня, убил сам – и все...

Арик перебросил меня на диван и навалился сверху. Я вдруг мотнула головой и попала лбом ему в нос. Арик ослабил хватку, схватился за лицо, но второй рукой так дал мне по щеке, что я прикусила губу.

– Ссука! Я тебя убью потом! Убью, тварь, чтобы не... – и он со стоном упал на меня, придавив и не давая дышать.

Я толкала его руками снизу, но никак не могла справиться – Арик как-то странно обмяк и напоминал мешок с картошкой. По моему лицу текло что-то, я провела рукой и с ужасом поняла – кровь... Едва не оглохнув от собственного визга, я снова попыталась столкнуть с себя Арика, но тщетно. И тут раздался знакомый до ужаса голос, произнесший с усмешкой:

– Ну, хоть попроси помочь, что ли?

– Убери... убери его с меня! – завизжала я еще громче, и Алекс, устав, видимо, наслаждаться моей беспомощностью, скинул Арика на пол.

Я инстинктивно сдернула со спинки дивана гобеленовую накидку и завернулась в нее. Алекс хмыкнул и вдруг рывком усадил меня и со всей силы врезал по лицу:

– Когда?! Когда ты уже либо исчезнешь, либо умрешь, Мэ-ри?! Сколько я буду еще вынужден бросать все и лететь куда-то, чтобы тебя спасти?! Я велел не входить сюда! – еще громче рявкнул он, краем глаза заметив в дверях бледную Марго, и она сразу же скрылась. – Так что?!

– Я не прошу тебя ни о чем, – подавив в себе слезы, бросила я, одной рукой держась за горящую от двух ударов щеку, а другой придерживая на груди сваливающуюся накидку.

– Да ты можешь не просить! Но есть Марго – и ей я отказать не могу!

– А ты попробуй...

– Не лезь не в свое дело! Это только между нами! Но ты... ты постоянно попадаешься мне на дороге, я начинаю терять терпение.

– Ну, так убей меня – и все.

Я произнесла это таким будничным тоном, словно попросила подать халат или принести сигарету. Алекс слегка растерялся, но быстро взял себя в руки, сел на диван и притянул меня к себе, легко преодолев сопротивление:

– Это слишком просто. Успокойся. Я ничего тебе не сделаю. Но пойми, Мэ-ри, я не железный. Я устал от твоих вечных приключений. Вот это, например, кто? – кивнул он в сторону распластанного Арика.

– Это старший брат моего мужа... был...

Я перевела взгляд и увидела торчащую из шеи Арика расческу. Мою расческу-«хвостик» с длинной тонкой и очень острой на конце ручкой... Сила удара у Алекса приличная – расческа вошла в шею и вышла через щеку, попутно пробив сонную артерию...

Меня затошнило от вида чужой крови, я отвернулась, сдерживая слезы.

– Таких давить надо, – брезгливо изрек Алекс. – Какая ни есть – ты жена его брата.

– Тебе удалось, – пробормотала я.

– Спасибо не скажешь? – по-прежнему держа меня в объятиях, усмехнулся он.

– Спасибо...

– И все?

– Прекрати! – вдруг заорала я. – Не можешь без этого, да?!

Он развернул меня к себе и посмотрел в глаза.

– Больше ты никогда не позволишь себе повышать на меня голос.

Фраза прозвучала совершенно безобидно и тихо, однако я моментально поняла – никогда больше не буду орать на него. Кошмар...

– Как он оказался у вас в доме? – продолжал меж тем Алекс таким тоном, словно перед этим и не было этого жуткого отступления.

– Н-не знаю... наверное, пришел к Марго.

– К Марго? – Мне показалось или в его голосе действительно мелькнули ревнивые нотки?

– Да... он что-то собирался покупать в том агентстве, где она работает... какой-то участок, я не знаю... спроси сам.

– Спрошу. Тебе не холодно?

Как мне могло быть не холодно, когда я сидела абсолютно голая, если не считать накидки? Прямо как в старом анекдоте про Морозко: «Ага, дедушка – не сугроб, а солярий».

– Холодно...

– Марго, принеси ей что-нибудь! – крикнул Алекс, и Марго материализовалась моментально, как будто ждала под дверью, хотя, скорее всего, так и было. В ее руках я увидела банный халат, потянулась рукой, но Алекс перехватил: – Все, Марго, выйди.

Опять этот категоричный приказной тон – словно они чужие. Неужели он так зол на нее за то, что Марго кинулась ко мне на помощь? Тогда какого же черта он сам постоянно появляется именно в тот момент, когда без него уже просто не обойтись? Я не понимала мотивов этого человека, не могла нащупать его модель поведения, он был совершенно непредсказуем и потому привлекателен.

– Можно, я оденусь?

– Да, конечно. И умыться бы тебе – лицо все в крови.

Он встал и отошел к окну, заложив руки за спину.

– Ты совсем не можешь ходить?

Вопрос прозвучал как удар кнута, я вздрогнула и быстро запахнула халат, пытаясь натянуть его на ноги.

– Могу стоять. Ходить – пока нет, очень сильные боли.

– Что говорит врач?

– Что надо, то и говорит.

– Не дерзи.

– Спроси у Марго.

– Я не хочу спрашивать у Марго. Я спрашиваю у тебя.

– Врач говорит – нужна операция. Денег нет. Все?

Алекс повернулся и удивленно уставился мне в лицо:

– Что – вся проблема в этом? В деньгах?

– Да. И даже не вздумай сказать, что у тебя они есть.

Что-то в моем тоне убедило его – я не шучу. Я с первых дней поставила Марго условие – не брать ни у кого денег. Но она и сама ни за что не стала бы просить – тем более у него. В этом смысле у нас бзики совпадали.

– Ты упрямая, Мэ-ри. Ну, как знаешь.

Он вдруг поднял меня на руки и понес в ванную, по дороге крикнув Марго, чтобы шла туда же. Поставив меня на пол около умывальника, Алекс вышел, и ко мне тут же бросилась Марго:

– Господи... я думала – умру от страха! Как этот Арик сюда попал?! Мэри, он ничего... не успел? – чуть запнувшись, спросила она, включая воду.

– Кто? – хмуро отозвалась я, думая совершенно не об Арике, чей труп располагался сейчас в нашей гостиной.

– Ну, я понимаю, что Алекс точно ничего...

– Угу – по морде только дал, а так нормально, – буркнула я, опираясь на раковину и начиная смывать засохшую кровь с лица.

– Так это что же – он тебя так?! – ахнула Марго, но я помотала головой:

– Он только добавил. Арик нос мне разбил, урод... Марго, ты шла бы, посмотрела, не хочет ли наш супермен за собой в гостиной прибрать. Только это... смотри, там... труп...

Марго, к моему глубокому удивлению, никак не отреагировала на предупреждение, словно такие вещи происходили в ее жизни настолько регулярно, что уже и пугаться смысла нет. Но ведь вполне возможно, что так и было... зная ее первого мужа...

– Сам не маленький, – отозвалась она, поддерживая меня рукой за талию. – Я думаю, Мэри, что мы с тобой должны прекратить ходить вокруг да около и прооперировать тебя. В таком состоянии жить нельзя, мало ли, какие будут обстоятельства – и что? Вдруг я не смогу быть рядом, как сегодня? И ты...

– Марго! Ты говоришь ерунду. Сейчас нет денег, нет их – понимаешь? И взять негде пока.

– Есть! – решительно перебила она. – Есть. Но мне нужно твое принципиальное согласие.

Я сразу поняла, куда клонит Марго.

– Нет. И больше не смей...

– А, собственно, почему? – вдруг возмутилась Марго. – Почему ты решаешь? Почему не спросишь моего мнения? Может, я банально устала быть твоим костылем?

– Так скажи об этом.

– Мэри... ты ведь понимаешь, что я говорю это не для того, чтобы упрекнуть. Ты не виновата в том, что не смогла вылежать после операции положенный срок. И мне вовсе не тяжело. Просто я хочу, чтобы ты поправилась, чтобы тебя не мучили боли, чтобы ты могла нормально ходить и жить, постоянно не завися от меня.

Лицо Марго, отражавшееся в зеркале, сделалось жалобным и совсем детским – так всегда бывало, когда она расстраивалась или начинала плакать. Я понимала ее, хорошо понимала и знала, что она не думает о себе, а просто хочет, как лучше. Но почему, черт возьми, это «как лучше» должно быть связано непременно с Алексом? И тем более – с его деньгами?

Словно угадав, о чем я думаю, Марго негромко сказала, ловя в зеркале мой взгляд:

– Ведь я могу попросить у него не насовсем, а в долг.

– Очень смешно, Марго.

Мы обе вздрогнули и повернулись в сторону открытой двери. Алекс стоял, опираясь спиной о стену, и, скрестив на груди руки, наблюдал за нами.

– Неужели ты так плохо меня знаешь, чтобы думать о каких-то долгах?

– Она здесь ни при чем. – Я отвела руку Марго и переместила вес на здоровую ногу, чувствуя, как ломит всю левую половину тела. – Это мои проблемы – и решать их я буду сама. На этот раз – сама, без тебя, понятно?

– Ты самостоятельно даже до кровати дойти не сможешь. – Его губы сложились в презрительной усмешке, но глаза остались холодными и непроницаемыми.

– Надо будет – смогу.

– Мэри, не надо, он же тебя провоцирует, – негромко шепнула сзади Марго, и это только усилило мою злость. Поиграть, значит, ему захотелось? Ладно, поиграем!

Я оттолкнулась от раковины и на здоровой ноге прыгнула к дверям. Алекс с шутовской улыбкой отошел в сторону, сделал приглашающий жест руками:

– О да, проходите!

Я резанула его взглядом, закусила губу и сделала еще прыжок. Сзади ахнула Марго, бросилась ко мне, но Алекс покачал головой, и она остановилась. Еще двумя прыжками я добралась до поворота на лестницу, остановилась, вцепившись в перила, и замерла от дикой боли, которая пронзила, кажется, всю левую ногу и выше, до шеи.

– Ну, что ж ты остановилась, самостоятельная? – подстегнул меня сзади голос, и я, дернув головой, крепче ухватилась за перила.

– Алекс, прекрати! Ты не видишь, что делаешь? – Марго уже чуть не плакала, но он крепко держал ее за руку и не давал подойти ко мне.

Я благополучно добралась почти до верхней площадки, развернулась, чтобы торжествующе посмотреть вниз, и вдруг пошатнулась и, не удержавшись влажной от напряжения рукой за гладкие перила, кубарем полетела вниз. Отчаянно завизжала Марго, бросаясь ко мне, но удержать, поймать, конечно, не смогла. Ударившись левым бедром о ребро первой же ступеньки, я потеряла сознание.

Почему так больно? Господи, ну, почему мне так больно, что нет сил удержать крик? Неужели это я ору высоким, срывающимся голосом? Открываю глаза и никак не могу сфокусировать взгляд – все плывет и искажается в навернувшихся слезах. Чья-то рука вытирает влагу, и я начинаю видеть. Моя комната, я на кровати, рядом Марго с озабоченным заплаканным лицом, около нее – Алекс с таким выражением, что мне становится страшно, и я снова закрываю глаза.

– Так, ну-ка, выйди, Марго. Мне надо с ней поговорить.

– Я не выйду, – решительно огрызается она, удивляя меня. – Хватит уже твоих экспериментов!

– Ты не слышишь? – чуть удивленно переспрашивает он.

– Слышу. Но не выйду.

– Марго!

– Не кричи. Я не выйду.

Возня, глухой вскрик, удар двери, поворот ключа в замке – тишина, прерываемая тяжелым дыханием.

– Открой глаза.

Я плотнее зажмуриваюсь, трясу головой.

– Мэ-ри, не нервируй меня. Открой глаза.

Я делаю это с неохотой, меньше всего мне сейчас хочется увидеть торжество в его взгляде – торжество от его правоты. Я снова проиграла, снова уступила ему и дала ему возможность снова меня уколоть.

Алекс неожиданно протянул руку, и я чуть съежилась, ожидая удара, но он провел по волосам и совершенно спокойным голосом произнес:

– Мэ-ри... какая же ты еще девчонка. Ведь я просил тебя не стараться переиграть меня, зачем? Чего ты добилась? Что доказала?

Я молчала. Да и что говорить – сама дура, кругом, как ни крути...

– Ох, Мэ-ри, сгоришь ты так.

– Тебе-то что?! Ну, скажи: тебе что?! Какое дело?! Я тебе никто, понимаешь – ни-кто! – выкрикнула я. – И никогда никем не буду тебе, даже если придется под забором подыхать!

Он улыбнулся как-то нехарактерно мягко, взял мою руку. Я попыталась высвободить пальцы, но он держал крепко:

– Зря ты так. Я не хочу тебе зла.

– А я от тебя вообще ничего не хочу – в том числе и добра. Самая большая моя мечта – это чтобы ты исчез.

– А я исчезну, Мэ-ри. Просто всему свое время.

– Так сделай милость – ускорь его. Я хочу, чтобы мы с Марго больше тебя не видели.

Господи, с каким трудом далась мне эта фраза, которую я репетировала все время, что знала этого человека! Сколько раз я произносила ее про себя и вслух, как тщательно подбирала слова и расставляла акценты... И как же трудно она далась мне сейчас...

Я не могла заставить себя поднять глаза и взглянуть Алексу в лицо – мне казалось, что я упаду замертво из-за своей столь очевидной лжи. Я понимала, что он видит это, знает, чувствует. И от этого мне было еще больнее. Как я буду жить, зная, что его нет? Ну, в том смысле, что его нет больше в моей жизни? Что я не смогу увидеть его, услышать, списаться в аське? А Марго? Она любит его, а я снова решаю за двоих...

Алекс молчал, не выпуская моей руки. Как я хотела знать, о чем он молчит, что думает... Мне казалось, что, если сейчас он скажет хоть что-то, я расплачусь, заберу назад свои слова и вообще черт знает что еще наделаю. Но он так же молча, осторожно положил мою руку поверх одеяла и вышел, даже не оглянувшись.

В комнате повисла мрачная и тяжелая тишина. У меня заболело сердце. Я закрыла глаза и боялась пошевелиться, чтобы не усиливать боль. Дверь открылась, и вошла Марго – я услышала ее дыхание.

– Что ты сказала ему? – Голос ее срывался, она плакала.

– То, что должна.

– Какая ты дура, Машка... – это было впервые за все время нашего знакомства – вот эта «Машка» из уст Марго. – Ты оттолкнула человека, с которым была бы счастлива, как ни с кем.

– Счастье на троих меня никогда не возбуждало.

– Дура-а-а... – почти простонала Марго.

Я открыла глаза – подруга сидела на краю кровати и, закрыв руками лицо, раскачивалась туда-сюда, как статуэтка японского божества, стоявшая у меня на комоде под зеркалом.

– Марго... прости.

– Да ты же не мне – ты себе все испортила, бестолковая! Перед собой извиняйся! – вдруг заорала Марго, вскакивая. – Он же за тобой приехал, за тобой!

Повисла пауза. То, что сказала Марго, выглядело неправдоподобным бредом, абсурдом, чушью собачьей – чем угодно. С чего ради ему приезжать за мной – когда есть она? И Алекс прекрасно понимал – я ни за что не соглашусь, не смогу сделать больно Марго. А он, значит, смог – раз сказал ей. Глупость какая... это не может быть правдой.

– Марго...

Но она встала и ушла точно так же, как он, – молча, не оглядываясь.

С этого дня в доме воцарилось гробовое молчание. Гнетущее, разрывающее голову безмолвие окутывало меня, давило, загоняло в угол. Мои попытки помириться с Марго разбивались о ее молчание. Она не реагировала ни на просьбы, ни на слезы, ни на угрозы. Молча приходила утром, помогала встать, позавтракать – все как всегда. Исчезала куда-то, возвращалась так же молча. Она перестала подниматься ко мне на террасу вечерами, и я коротала время одна – в компании книги или ноутбука. Новый роман шел плохо, я сбивалась, не могла сосредоточиться, злилась. Однажды в припадке ярости выбросила ноутбук с террасы вниз, и он разлетелся вдребезги, ударившись о мощеную дорожку. Назавтра к вечеру Марго молча поставила передо мной новый и выложила флэшку с сохраненными каким-то чудом файлами – кроме последних двух страниц.

– Марго... – снова попыталась я, но она уже вышла, закрыв дверь.

Назавтра с утра Марго вдруг оторвалась от просмотра газеты и протянула ее мне. На последней странице я увидела фотографию Артура – вернее, того, что от него осталось, – и небольшую заметку, прочесть которую, естественно, не могла. Вопросительно уставившись на Марго, я ждала, и та не вынесла, взяла газету и быстро, почти без интонаций, прочла, что труп неизвестного мужчины с ранением в область сонной артерии был выловлен рыбаками в Роне вчера вечером.

– Сдуреть можно... – выдохнула я, протягивая руку за сигаретой и надеясь, что хотя бы сейчас Марго заговорит со мной, но она сложила газету, встала и вышла.

Это становилось невыносимым. Она игнорировала меня, словно застала за чем-то постыдным, с чем никак не могла примириться. А по сути, ведь не я увела у нее любимого мужчину, так были ли основания так меня наказывать?

Смешно говорить, но я испробовала все доступные мне способы самоубийства. Но, видимо, богу я тоже не особенно «ко двору» – памятуя о теории, что, мол, «хорошие люди господу нужны».

Судя по всему, ко мне это не относилось, потому что лекарство, выпитое мной, оказалось вполне безобидными витаминами, оставившими только легкую аллергию; веревка, которую я привязала к спинке кровати, лопнула именно в тот момент, когда я пыталась затянуть ее на шее, а мои маникюрные ножницы выпали из руки и завалились так далеко под кровать, что я не в состоянии была достать их. В довершение всего Марго вдруг привела рабочих, и за пару дней они забрали всю террасу «решеткой» из выкрашенных белой краской реек. Ну, ясно – она все поняла и перестраховалась на случай, если я решу вдруг повторить полет собственного ноутбука...

Тогда я решила во что бы то ни стало встать на ноги. Каждый день я упражнялась до черных кругов перед глазами, падала на кровать замертво, покрываясь от боли потом. Каждый шаг давался с усилием, с болью, с нечеловеческими мучениями. Но я закусывала губу и говорила про себя: «Нет, ты встанешь и пойдешь, потому что у тебя нет выбора. Нет его, ты должна, никто за тебя не сделает».

Уж не знаю, помогло ли это, но через месяц я начала ходить по комнате достаточно уверенно, хоть и опиралась при этом о стены и попадавшуюся под руку мебель. Хуже другое – левая нога болела беспрерывно, днем и ночью, заставляя меня просыпаться почти с криком и с ним же засыпать. Пить обезболивающие препараты я боялась – не хотела привыкнуть и впасть в зависимость. Когда боль становилась безумной, я вцеплялась зубами в запястье и терпела, зажмурившись. Следы от зубов превратились в незаживающие раны, я старалась носить вещи с рукавами, чтобы Марго не заметила. Попытки помириться с ней я оставила – в конце концов, мне себя упрекнуть не в чем, а надуманные обиды – ее личное дело.

Единственное, что мучило меня сейчас, были не мысли об Алексе – я о нем вообще не думала, словно и не было его никогда, – а, как ни странно, убийство Арика. Я никогда не относилась к нему хорошо или плохо, он был просто братом моего мужа. Но почему-то его смерть зацепила меня, заставила думать о произошедшем. Возможно, потому, что это произошло на глазах... Порой мне начинало казаться, что кожа в тех местах, куда попала кровь Арика, покрывается красно-коричневыми пятнами, и тогда я в панике искала зеркало, чтобы убедиться, что это не так. Хотя вот Германа тоже убили при мне. Я первое время много думала о нем и не могла понять, что чувствую. Он погиб из-за меня, а я не могу определить, какие чувства испытывала к нему, кроме благодарности за внимание и попытку помочь. Я едва начала узнавать его и испытывать нечто похожее на влюбленность – и пуля Кости все это оборвала. Человека нет – а я не чувствую ничего, кроме жгучей ненависти к мужу.

С Ариком же...

Наверное, это тоже чувство вины. Хотя... если бы не Алекс, то не было бы меня. Я хорошо знала Арика, он был таким же, как Костя, разве только чуть более флегматичным. Но по жестокости они равны.

Постепенно эти мысли сменились другими. Разумеется, когда в моей голове образовывалась пустота, она тут же заполнялась Алексом. Нет, он не звонил, не писал, вообще никак не обозначал своего присутствия, – но я думала о нем постоянно. Главного героя моей новой книги звали Алексом, у него оказалась куча его привычек, его манера разговаривать, его внешность... Я не знаю, как так вышло, но, когда я перечитала половину написанного романа, мне стало жутковато: уж слишком среди строк виделся мне Алекс. Первой мыслью было – переписать, поменять что-то, но потом я решила: а что, собственно? Я вычеркнула его из своей жизни и из жизни Марго, так пусть останется хотя бы на бумаге.

...Книга должна была выйти через неделю, а аванс я так и не получила. Марго почти ежедневно ездила в банк, но в ответ слышала одно и то же – деньги не поступали.

На этой почве мы даже начали разговаривать – хоть какой-то плюс.

– Мэри, я уже думаю, что неправильно поняла что-то во время переговоров, – жалобно сказала Марго как-то, вернувшись после очередной бесплодной поездки в банк.

– Позвони им. – Я пожала плечами, не понимая, как такая элементарная вещь ускользнула от проницательной и педантичной в делах Марго.

Телефонный звонок запутал все еще сильнее – номер оказался заблокирован, как и мобильный владельца и мобильный человека, с которым Марго подписала договор. Она растерянно стояла посреди гостиной и едва не плакала. Мне вдруг стало все понятно – они просто испарились, а денег мне теперь не видать.

– Ничего, Марго, не плачь. Напишу новую, продадим в другое место.

Я закурила и отвернулась, чтобы не показать ей, что и сама едва сдерживаю слезы. Мне было безмерно жаль времени и души, потраченных на эту книгу. Но если посмотреть с другой стороны – она вышла, ее прочитают. А деньги... ну что ж... Просто какое-то время мне придется сидеть в кресле, но я привыкла. Марго же, считавшая себя виновной в произошедшем, каждый день названивала куда-то, пытаясь отыскать следы издателя. Я понимала, что все это – лишь бесплодные попытки и трата времени и денег на телефонную связь. Книга вышла, деньги явно уходят на какой-то другой счет – и все. Если учесть, что первая моя книга продалась здесь весьма неплохо, то с этой доход будет явно больше. Дай бог здоровья этим милым людям...

Хуже было другое. Боли в ноге становились совершенно нестерпимыми и уже почти не проходили. Самое ужасное, что теперь существовало в моей жизни, – это ночь: натруженная за день нога давала знать о себе. Марго пыталась уговорить меня не вставать, проводить больше времени в постели, но я настолько устала от постоянного лежания, что и слышать об этом не хотела. За что и расплачивалась.

Однажды вдруг позвонил Максим. Это было неожиданно, и, услышав его голос в трубке, я сперва растерялась.

– Ну, как ты, Мария? Как здоровье? Наверное, уже танцуешь вовсю?

– Я вовсю лежу в постели и, если вдруг встаю, то потом всю ночь пью обезболивающие, – недовольным тоном сообщила я.

– Что?! – переспросил Нестеров. – Как это – в постели? Неужели...

– «Ужели»! Защемило мне какой-то там нерв, боли адские, надо оперироваться.

– Так чего ты тянешь? – рассердился он.

– Ты забываешь, что я живу не в России, а в стране развитого капитализма, где нет понятия «бесплатно». Операция стоит кошмарных денег, которые мы, увы, не в состоянии заплатить. Но хватит. Ты ведь не за тем позвонил, да?

Максим помолчал, потом вздохнул и проговорил:

– Я хотел... хотел извиниться перед тобой за то, как мы расстались в аэропорту. Меня это мучает...

– Что – весь этот год? А сегодня разве прощенное воскресенье?

– Нет, но... – смешался Максим. – Просто захотел позвонить тебе, как-то на сердце неспокойно стало...

– Со мной все в порядке.

– А ты не скажешь, даже если это не так. Ладно, как знаешь. Тебе Валька Морозов привет передавал.

Морозов был институтским приятелем Максима, мы часто встречались, пока жили вместе. Правда, я успела уже позабыть, как он выглядит...

– Спасибо, ему тоже передавай.

Мы попрощались, я положила трубку и успешно забыла об этом разговоре.

Я уже давно не воспринимала Максима как своего пусть бывшего, но все же любовника. Мне удавалось легко выбрасывать из памяти людей, с которыми я больше не поддерживала отношений. Исключение составлял, пожалуй, только Алекс. Но это все-таки неоконченная песня, в ней оставалось еще много непонятного, недосказанного. Порой мне очень хотелось написать ему пару строк. Но я останавливала себя, понимая, что снова дам ему повод чувствовать себя выше, ощутить то, что он мне нужен. А видеть торжество в его глазах и слышать победные нотки в голосе я ну никак не хотела.

Я постоянно присматривалась к Марго, пытаясь понять, что чувствует она. Мне казалось, что она должна переживать, ведь, как ни крути, у них с Алексом совсем недавно кое-что было, однако моя подруга либо оказалась прекрасной актрисой, либо на самом деле не думала о нем. У меня даже возникло подозрение, что у Марго появился кавалер, но потом я поняла, что ошибаюсь. У нее просто не было времени на мужчин – работа, хозяйство, я... Да еще проблемы с деньгами. Марго так и не оставляла попыток найти мошенников, хотя я сотни раз повторяла ей, что это бесполезно.

Два события произошли одно за другим. Сперва Марго с растерянным лицом показала мне распечатку о состоянии моего счета в банке. Там значилась весьма приличная сумма, и мне в голову закралось подозрение о происхождении этих денег. Однако Марго, провозившись весь вечер с расчетами, вынесла вердикт – нет, это те самые деньги, которые мне должно издательство. Тогда вообще все запутывалось – какой смысл скрываться, а потом переводить деньги? Ей-богу, не поймешь этих французов...

Марго воспряла духом и кинулась на поиски клиники и врача. Меня же что-то удерживало, я все тянула с поездкой к доктору и с согласием на операцию. У меня сложилось четкое ощущение чего-то неправильного, и это мешало мне сосредоточиться на чем-либо. Марго злилась, однако я продолжала упрямиться.

Второе событие выбило меня из колеи на пару недель. Телефонный звонок с незнакомого номера застал меня за просмотром истории в аське – я, как обычно, тихо рефлексировала, читая нашу с Алексом переписку. Мне порой казалось даже, что я слышу его голос, произносящий с оттяжкой «Мэ-ри» – как всегда... Из этой нирваны меня и вырвали. Мужской голос назвал меня по имени, но я никак не могла узнать говорившего.

– Вы кто?

– Я... Валя. Валя Морозов, ты меня не узнала?

– Узнала теперь. Но с какой радости ты мне звонишь? И где взял номер?

– Мария... я даже не знаю, как тебе сказать, но...

– Что? – у меня внутри все похолодело от неприятного предчувствия.

– Словом... Максима нет больше, Мария, – бухнул Морозов. – Я подумал, что ты должна знать...

Кажется, я закричала, не помню... Когда вновь приобрела способность нормально соображать, то увидела рядом с собой Марго. Та сидела на краю кровати и раскачивалась туда-сюда – где приобрела такую привычку, не знаю.

– Марго... что это было? – с трудом вывернула я.

Она повернулась ко мне – глаза были заплаканными.

– Мэрик... я не понимаю, что творится, но зато знаю точно – он не остановится, пока не достанет тебя. Он не остановится, Мэри, ты понимаешь?! Ни за что не остановится! Я не могу тебя потерять!

– То есть... ты думаешь, что Максима... что его – Костя?

– А что тут думать? – заорала она вдруг, заставив меня вздрогнуть. – Тут не надо думать – этот человек, который звонил, прямо сказал – убийство! Максима нашли в квартире с переломанными пальцами и пулей во лбу! Ты думаешь, это он сам так развлекался на досуге?!

Это было совершенно в духе моего муженька – такое вот демонстративное зверство. Сломать пальцы травматологу, прооперировавшему меня... Посмевшему помешать осуществлению Костиного замысла, прервать его отрежессированный спектакль по моему уничтожению! Господи, если только у меня будет возможность – я своими руками, сама... ему нет прощения за все, что он натворил...

Я заплакала. Марго, тоже рыдая, обняла меня за плечи. Какое-то время мы просидели так, обнявшись и обливаясь слезами. Потом вдруг Марго решительно отстранила меня, вытерла слезы и жестко заявила:

– Все, хватит. Я не желаю сидеть и ждать, когда явится этот ублюдок и уничтожит тебя на моих глазах! Теперь ты будешь делать только то, что скажу я. Во-первых, мы переезжаем отсюда. Молчи, Мэри, сейчас я говорю! – заорала она, заметив, что я собираюсь возразить, и я, как ни странно, умолкла. – Так вот. Мы продаем здесь все и уезжаем в Россию. Но сперва я положу тебя на операцию. Деньги теперь есть. Пока ты будешь лежать, я успею сделать все, что нужно. И даже не смей возражать мне, Мэри.

Возражать я не стала...

Однажды, накануне моего отъезда в клинику, Марго явилась домой взбудораженная, с каким-то свертком в руках. Из сумки торчала бутылка коньяка, а под мышкой зажат букет ромашек. Я выкатилась в холл и вопросительно уставилась на раскрасневшуюся от быстрой ходьбы подругу.

– Ты чего это?

– Мэрик, я книжку нашу принесла! В книжном рядом с моей конторой выставлена прямо в витрине!

– Замечательно. И по этому поводу коньячок-с?

– Цветочки тоже тебе, – рассмеялась она, бережно укладывая букет мне на колени. – Сейчас передохну – и будем ужинать. А ты чем занималась весь день?

Марго прошла к столу, и я вспомнила, что оставила там листы бумаги, сплошь усеянными одним-единственным именем...

Покрутив листок в руках, она хмыкнула, аккуратно положила его на место и присела на корточки передо мной:

– Скажи только одно слово... Только одно – и через несколько часов он будет здесь.

– Нет.

Мое упорство было достойно похвалы – я убивала в себе все, что могла, чтобы только не выглядеть предательницей в собственных глазах. Чтобы не думать плохо о самой себе, не презирать себя за слабость.

Впервые в жизни я отказалась от чего-то ради другого человека. Я отказалась от своей любви в надежде, что Марго все-таки сумеет вернуть Алекса. Я хотела этого больше всего на свете. В моей жизни и так осталось слишком много неясного, слишком много вопросов без ответа: кто убил моего отца, например, или как мне расквитаться с Костей за свою искалеченную душу и жизнь. И вина перед Марго мне совсем некстати. Мне нужно встать, нужно нормально ходить – и тогда я все узнаю, все смогу. А любовь... Что ж – есть люди, которым вообще не суждено испытать этого чувства, а у меня в жизни уже все было. Странновато для моих лет, но ничего. Зато я любила Призрака.

Нет...

Примечания

1

Стихи Светланы Иваненко. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Стихи С. Иваненко.

Content

Марина Крамер
Мэри, или Танцы на лезвии

Примечания