Вернуть общак

Сергей Иванович Зверев

Пролог

У областного театра музыкальной комедии припарковались несколько автомобилей. Ничего примечательного в них не было. Две «Тойоты» сейчас казались просто светлыми. В темноте определенный цвет не просматривался. Рядом с ними приткнулся «Паджеро», чуть потемней, скорее всего, серый. Люди вышли из машин и сгруппировались немного левее входа, в стороне. Они отошли, чтобы не мешать тем, кто пришел сюда не разговаривать у дверей, а на театральное представление. В музкомедии давали «Сильву».

– Ну, бродяги, что делать будем? – Человек, который вышел из джипа, улыбнулся и оглядел лица мужчин, стоявших рядом с ним. – Что такие хмурые, прямо как с перепоя? Один из парней покрутил на пальце ключи, вздохнул и заявил:

– Ты, Пастор, не улыбайся. Смешного мало. В городе полный беспредел. Ты в курсе, что твой держатель общака его целиком мусорам сдал? Тот, кого назвали Пастором, побледнел так, что изменился в лице.

– Как… сдал?

– Что, не смешно больше? – Парень криво сощурился. – А вот так, сдал, да и все!

– Сам, что ли? – Пастор не мог прийти в себя.

– Почему это сам? – вмешался в разговор еще один пассажир «Тойоты». – На даче его оперативники схавали вместе со шлюхами, двенадцатью автоматами в подвале да всем общаком. Всем! Разве важно, сам или не сам?! Если тебе доверили казну держать, то нет никакой разницы, как ты ее просрал!

Один из парней, стоявших напротив, дернул веком и чуть повел плечом. Все знали, что это могло означать. Если Фермер начинает подергиваться в легких конвульсиях, значит, лучше отойти подальше, сохраняя здоровье и жизнь. Многочисленные сотрясения мозга, полученные в боях на профессиональном ринге, наложили на мотивацию поведения Ферментьева особый отпечаток. Если бы он сейчас был хоть чуть-чуть пьян, то людям, оказавшимся рядом с ним, вообще лучше было бы разбежаться, бросив машины. После бутылки пива он превращался в «универсального солдата» и начинал калечить всех, кого видел перед собой. Поэтому пил он мало, зная свои проблемы. Сейчас Фермер был абсолютно трезв, но участники разговора все равно чуть шатнулись назад. В любой момент мог последовать удар. Мастер спорта международного класса по боксу Ферментьев бил, не рассчитывая силы.

– Слушай, бравый парубок, ты что же, думаешь, мне очень нравится ездить на этой сраной «Тойоте» и держать «шестисотый» в гараже? Почему мы таримся как партизаны, чтобы лишний раз перед ментами не отсвечивать, а ты на «Паджеро» рассекаешь? Моднее меня? Где восемьсот тонн зеленых?!

Пастор уже понимал, что следующие дни не будут такими спокойными, как сегодняшний.

Он поднял голову и проговорил:

– Ты за базаром следи и масти не путай. Я тебе не фраер. Узнаю и разберусь.

– Ты узнаешь? Ты хер в штанах разыскать не можешь! В мусарне общак, понял! Узнает он… И в чем ты разберешься? На какие цели в ментовке наши бабки пошли?! Ну, купят они пять-шесть квартир в высотках улучшенной планировки для особо нуждающихся, а остальные деньги на что пойдут?! Сука! Этими нашими бабками они нас же давить и будут! Не понял? Вот сука тупая… – Фермер в ярости сплюнул под ноги.

Еще мгновение, и рука Пастора дернулась бы к поясу, на котором висела тяжелая «беретта». Пастор знал, что Фермер – тип совершенно безбашенный. Это качество воры прощали ему за верность делу. Но за такие слова, обращенные к себе, Пастор имел полное право пристрелить этого типа прямо сейчас. На любой сходке он был бы оправдан. Один вор не имеет права оскорблять другого ни при каких обстоятельствах. Решение может вынести только сходняк.

– Короче, Пастор, твой держатель сейчас на киче, поэтому отвечать, естественно, будешь ты! – жестко сказал парень с ключами. – Впрочем, ты и так отвечал бы. Даем тебе неделю, чтобы вернуть восемьсот тысяч. Плюс двести – за испуг. Если ты через семь суток не родишь лимон «зеленых», то… Ты и сам знаешь, что тебе за это будет. Твой держатель в СИЗО будет жить столько же, сколько ты на воле.

– Один черт замочите, – пробормотал Пастор и поднял тяжелый взгляд. – Только пугать не надо. Я за все отвечу.

Фермер шагнул к нему, но парень с ключами смело остановил его движение. Он знал Пастора так же хорошо, как и Фермера. Сейчас могла произойти драка либо пальба. В том и в другом случае на месте остались бы лежать трупы.

– Не трогай. Если сейчас его покалечишь, мы потом не будем иметь права что-то спрашивать с него. Через неделю будет видно.

Пастор отошел в сторону, пропустил мимо себя отъезжающие «Тойоты», такие же нервные, как и их хозяева, и медленно подошел к джипу. Он знал, что утрата общака никогда не прощается. Такой проступок карается только смертью. Если его держатель Сом был уже обречен, то у него самого оставался хоть и ничтожный, но шанс. Вернуть общак за неделю…

Миллион долларов!..

Год назад на сходке воров в законе Пастору уже давали пощечину. Бил его такой же вор, как и он сам, по решению сходняка. В компетентных органах такая пощечина называется предупреждением о неполном служебном соответствии. Следующим наказанием в тех же органах будет увольнение по нехорошей статье. Из воров «уволиться» можно только одним путем… Опускать Пастора, конечно, не будут. Во-первых, тут не зона, а во-вторых, негоже, чтобы пронеслась весть о том, что один из воров за проступки опущен. Дело не в снисхождении к Пастору, а в поддержании авторитета таких же воров, как он сам. Забьют палками как собаку, и все дела.

Пастор посмотрел на часы. Нужно было что-то делать. Через семь дней, ровно в девятнадцать часов двадцать минут, ему нужно будет возместить утерянное с лихвой либо готовиться к смерти. У ребят тоже часы есть. Мысли о том, чтобы бежать, у Пастора не возникало. Найдут везде. Даже под развалинами Манхэттена. Да и не в этом дело. Он все-таки вор!..

Пастор еще около часа сидел в джипе перед входом в театр, совершенно ни о чем не думая. Ему нужно было просто прийти в себя. Наконец он глубоко вздохнул, вспомнил о сигаретах, закурил и тронулся с места.

Глава 1

Витя Соха чуть не скончался от потрясения, когда узнал, что на даче Сома полиция подломила общак. В тот момент, когда он уже приготовился у себя в квартире встать под душ, прозвенел телефонный звонок. Витя изменил направление движения и с полотенцем через плечо подошел к телефону.

– Витенька, закажи еще шампанского и клубники, – ласково пропела чернокожая девица со спутанными волосами баклажанного цвета, лежащая на кровати. – Скажи, чтобы свежую привезли, а не как ночью…

– Пошла ты!.. – тихонько просипел Соха и поднял трубку. – Слушаю!

– Нет, – непонятно начал разговор Пастор. – Это я тебя слушаю. Где Сом?

– А я почем знаю? – растерянно пробормотал Витя. – Сегодня в пять вечера расстались, так я его больше и не видел.

– Вы, конечно, на даче Сома виделись? – резко спросил Пастор, но Сохе это не показалось удивительным.

Босс имел право пытать любого из подчиненных, кого сочтет нужным. На то он и «глава семейства».

– Да, Пастор. Я от него в пять вечера уехал.

– Ну, ладно, пока. Сам узнаю. – В трубке раздались короткие гудки.

«Чего это он под вечер забегал?» – подумал Соха, хмыкнул и направился в ванную.

– Витя, но я же просила!.. – плаксиво запищала негритянка.

– Да будет тебе малина, будет! – После сеанса сексотерапии вся ласка бандита испарилась, на ее место пришли мысли о том, как бы побыстрее избавиться от надоедливой девки.

– Не малина, а клубника! – обиженно возразила та.

– И клубника тоже. Все тебе сейчас будет…

Дойти до ванной снова помешал звонок. Теперь уже в дверь. После телефонного разговора прошло всего пять секунд.

– Мать их!.. – разозлился Соха. – Я помоюсь сегодня или нет?!

Он подошел к двери и нервно защелкал замками. Прийти мог только близкий человек. Охрана в вестибюле высотного дома была информирована, работала так же четко, как устройство «свой – чужой» на зенитном комплексе. «Сбить» она могла только чужого. Поэтому Соха и не спросил, кто там. Он просто открыл дверь.

Перед ним стоял Пастор, сжимая в правой руке сотовый телефон. Он был левша, и это многих подводило.

– Странно, правда? – спокойно спросил Пастор и без размаха, хорошо поставленным ударом в лоб внес Соху в коридор.

Тот сшиб подставку с вазой, подделкой под произведение китайского искусства десятого века, распластался на полу и еще несколько метров шлифовал спиной паркет. Когда грохот осколков стих, Пастор так и стоял над ним. Он никуда не исчез. Это было не видение. Все оказалось правдой: ноющая боль в голове, сквозняк из приоткрытой входной двери. Но, самое главное, реальной была фигура Пастора, облаченная в кожаную куртку, на которой застыли капли дождя.

– Ты чего?! – взревел от возмущения Соха, глядя, как босс закрывает дверь.

Девица вскочила и судорожными движениями, не сводя глаз с незнакомого мужика, стала собирать одежду, разбросанную по всей комнате. Несмотря на то, что бюстгальтер висел на кресле, а платье лежало на шифоньере, она управилась за несколько секунд и выскочила из комнаты. Барышня увидела своего кавалера, поднимающегося с пола, тоненько взвизгнула и с охапкой одежды в руках выскочила из квартиры. Клубники в октябре не бывает. Она уже отошла.

– Садись, террорист сексуальный! – приказал Пастор Сохе и хлопнул по кровати напротив себя. – Спецоперация войск Северного альянса по тебе плачет. Разговоры разговаривать будем.

Витя запахнул полы халата и осторожно, словно находился не в своей квартире, а в кабинете Пастора, сел на краешек широкой постели. Задавать вопросы шефу сейчас не стоило. Голова гудела, как колодец, в который ухнул филин. Босс не спеша закурил и выпустил дым снизу вверх, целясь в люстру.

Соха молчал, прокручивая в голове возможные косяки. Пастор просто так поднимать руку на своих людей ни за что не станет, поэтому случай можно назвать исключительным. Значит, произошло нечто, из-за чего испорчена жизнь Пастора.

– Ты знаешь, Витя, где сейчас находится Сом? – во второй раз за последние две минуты спросил Пастор.

– Я же тебе сказал, что мы расстались в пять часов. Где он сейчас – понятия не имею.

– Тогда я тебе скажу. Сом сейчас сидит в изоляторе временного содержания. Его туда засунули ребята из оперативно-розыскной части.

У Сохи от ужаса уши отъехали назад, прямо как у немецкой овчарки, и почти совсем скрылись за головой.

– За что?.. – прошептал он не своим голосом.

– Голым на коне по площади Ленина проскакал. – Пастор высмотрел пепельницу на прикроватной тумбочке, потянул ее к себе и вдруг взорвался: – За общак наш! За двенадцать стволов, что там хранились! Сейчас все это у ментов!

Соха встал, на слабеющих ногах прошел к бару, вынул бутылку водки, закрутил ее штопором и приложился к ней как юный пионер – к горну.

Он влил в себя около половины содержимого бутылки, оторвался от нее и прошипел:

– Может, ошибка?..

– Нет, Витя, не ошибка. Мне сейчас Тимур с Фермером стрелу забили, на ней все и поведали. Быстрее меня все узнали! Я через своих в изоляторе проверил – все точно! Сидит Сом! Вы с ним марафетом мазались?! – Пастор понял, что так оно и было, и окончательно пришел в ярость. – Твою мать, нарки позорные! Я сколько раз говорил, чтобы не смели к этой пакости прикасаться?! Что сейчас получается?! Держатель общака сидит напротив оперов в глубоком кумаре! Что он им там наплести может по голубой воде, а?! Наркоша, отвечай!

Соха стоял с бутылкой в руке. После водки голова у него начала проясняться, в нее стали проникать осмысленные понятия. Чем глубже они забирались, тем яснее он понимал кошмар происходящего. За этими размышлениями его застал совершенно спокойный голос Пастора:

– Говорил мне старый вор, мол, никогда никому не прокладывай дорогу и никогда никому не верь. Помнишь, Соха, как я тебя уберег в зоне под Новосибирском, в Горном? Что с тобой тогда стало бы, если бы меня не отправили туда смотрящим? Ты бы сейчас в лучшем случае по квартирам шустрил, а в худшем – посадили бы тебя на перо еще там. – Пастор устало раздавил окурок в пепельнице и поставил ее на тумбочку. – И что ты теперь вытворяешь? Это, как я понимаю, в благодарность мне, да?

– Пастор!..

– Заткнись, – так же устало перебил его вор. – А ты помнишь мой позор, когда на сходняке мне леща вломили? Помнишь?! Я этого никогда не забуду, до самой смерти! А за что?! За то, что я перед мусорами очко пронес?! Нет! За то, что из общака филки крысил? Нет! Из-за меня кто-то из братвы за колючку угрелся? Нет! Так за что же мне, вору, горя хлебнуть пришлось, а?! За Сома! За связь его с чурками в Питере! А кто, собственно говоря, вообще этот Сом? Гена Сомов, с которым до того, как я его под себя взял, и разговаривать-то никто не хотел! Фук! А ведь он передо мной на коленях стоял, клялся в верности. Вот я и поверил – парень с марафетом завязал, счет деньгам ведет, честь мою блюдет. Год, сука, протянул! Год всего! Расслабился после Омского СИЗО. Живешь ты тут как папуас. С негритянкой под пальмами спишь. Может, ты уже джаз на саксофоне лабаешь да мячи в корзину мечешь? Сука, сослать тебя, в натуре, в Эфиопию куда-нибудь! В экзотик-тур, с тремя баксами в кармане. Чтобы ты через три моря баттерфляем обратно плыл. Тогда узнаете, как кусок хлеба достается да что такое по роже на сходняке получать!

Соха, услышав «узнаете» во множественном числе, немного воспрянул духом. Значит, босс считает его невиновным в захвате операми общака! Это уже хорошо. Значит, Пастор скоро отойдет, и можно будет спокойно начать решать вопрос по возврату денег.

Он обнадеживающе промычал:

– Мы вернем деньги, Пастор.

– Дурак ты! – рявкнул вор. – Деньги-то я, может, и найду, а что Сом операм петь будет за стволы да за общак? Менты сейчас отмечают такой праздничек, какой им и не снился. Еще бы – экономически подломили воровское сообщество! Да автоматов две телеги! Да смотрящий в камере! Сом думает, что они на этом успокоятся? Обрадовался, идиот! Они сейчас начнут и себя, и братву наизнанку выворачивать! Изъять воровской общак! Такое у них раз в несколько лет происходит. Речь идет не об общаках в десять тысяч… Если сейчас братва ему и нам кишки не выпустит, то доблестная полиция это точно сделает. Теперь понял, Соха?

– Пастор, ну, не впервой же. Выкрутимся.

– Оптимист! – Вор усмехнулся, обнажая золотую коронку. – Мне теперь все равно, что дальше будет! Понял? Бабки нужно найти да братве вернуть! А потом… – Вор махнул рукой. – Потом со мной пусть или они, или мусора разбираются! Смерти не боюсь, мне позор страшен! Ты понял это?! Я вор, Соха! Ты понял, мать твою?! Я – вор в законе! Если я общак не верну, то сам себе кишки выпущу! За то, что людей подвел и таких дятлов, как вы, к себе приблизил.

– Мы найдем бабки, Пастор, – твердо заявил Соха.

Тот посмотрел на небритое, помятое лицо подчиненного и вдруг рассмеялся.

– Крутизна, блин!.. Смотреть на тебя страшно! Страшно и больно. А общак… – Он хитро улыбнулся и вытащил из пачки «Мальборо» сигарету. – А общак я обязательно верну. Потому что, если я его не найду к двадцать первому числу, то я сначала тебя пристрелю, следом Сома в хате по моей просьбе удавят, а уж потом я сам застрелюсь. Это тебе перспектива и стимул на ближайшие семь дней. Оптимист!.. Это хорошо, что ты так настроен.

В это же самое время в одной из квартир города происходила другая встреча. От первой она отличалась тем, что была менее эмоциональна и вопросы на ней решались конструктивнее. Помимо Тимура и Фермера в ней участвовали еще двое приезжих: Марат Салех из Кузбасса и Миша Горец с Алтая. Само по себе присутствие двух последних означало то, что событие, приключившееся на даче Сома, вылезло за пределы города, как пук конских волос из боксерской перчатки. Такую рану нужно было срочно штопать. Уже потом будет видно, что делать с самой перчаткой.

Известие о том, что Пастор спустил общак, пройдет на федеральном уровне через несколько часов, а пока эти четверо сидели и обсуждали возможные пути решения проблемы. Само по себе исчезновение восьмисот тысяч долларов – не бог весть какая потеря, если рассмотреть проблему оптимистически. Сложность ситуации заключалась в другом. За решеткой, в руках оперативников в данный момент находился человек, заведующий бухгалтерией и всеми прочими делами клана.

Сходка доверила Сому общак, но теперь у ее участников возникло сомнение в том, что тот будет молчать так же надежно, как одноименная рыба. Сома короновали год назад, в Омском централе, и сделали это Юрист и Посох. Ставить под сомнение правильность их решения никто не собирался по той простой причине, что это не принято и чревато. Юрист и Посох были признанными авторитетами в криминальном мире. Если они решили крестить Сома в Омске, значит, у них имелись на то веские основания.

Именно тогда Пастор и выступил как инициатор передачи общаковских дел Сому. Этому мгновенно воспротивились Тимур и Фермер, у которых были свои интересы на сей счет. Они знали, что Сом хоть и коронован, но всегда останется человеком Пастора, который спас его от неминуемой смерти в зоне под Салехардом много лет назад. Таким образом, если Сом становился смотрящим за общаком, то Пастор автоматически приобретал вес и поднимался и над Тимуром, и над Фермером.

Теперь, год спустя, произошло то, чего так долго втайне желали Фермер и Тимур. Пастор попал, причем так четко и намертво, что первые двое об этом не могли даже мечтать.

Первый ход Тимура и Фермера оказался просто гениальным. В Питере, через подставных лиц, они вышли на самых банальных кидал из закавказской республики. Азербайджанцы занимались мошенничеством в Москве. Они покупали товары народного потребления в крупных фирмах, представляясь руководителями международной миротворческой миссии «Помощь чеченскому народу». Получив товар, эти ребята исчезали, не расплачиваясь. Все бы ничего, да только за подобную предпринимательскую деятельность нужно вносить взнос в общак.

Азербайджанцы знали об этом. Впоследствии, просидев семь суток в подвале дома Сабдура Бакинского, они сознались, что им было известно такое правило. Бизнесмены решили о нем забыть, но этот номер у них не прошел. Ребята отдали азербайджанскому сообществу все денежные средства, заработанные непосильным трудом, и, к великой своей радости, умчались обезжиривать следующий мегаполис, коим и стал город на Неве.

Там они проработали еще меньше. Фермер с Тимуром выкупили их у питерской братвы за небольшую сумму, под обязательство азербайджанцев немного честно потрудиться. Сделать это им пришлось всего один раз, после чего их след на территории Российской Федерации навсегда был утерян родными и близкими.

Зато Сом подъехал с предложениями к Пастору. Есть, мол, возможность увеличить фонды за счет небольшой сделки с оловом.

– Какая-то фирма в Питере купила олово, а сейчас не может за него рассчитаться. Продает за бесценок, а у меня есть канал, по которому можно направить олово в Прибалтику. Там очень хорошо за него платят.

– Работай, – согласился Пастор, в обязанности которого также входило пополнение общака.

И Сом сработал… Он бы, уже потом, конечно, из-под земли достал этих азербайджанцев, да только под землей их не было. Они были под водой. Если точнее, то под водами Балтийского моря, с двухпудовыми атлетическими гирями, привязанными к ногам. Естественно, найти их там никто не смог, и деньги в кассу не вернулись. Именно за это тогда Пастор и получил на сходняке пощечину. Доказать, что он обобрал своих, никто не смог, но и Пастор не сумел объяснить толком, где деньги.

Это была первая победа Фермера и Тимура, слегка пошатнувшая положение Пастора. Но на то, что может приключиться такое, что произошло на даче у Сома, они не надеялись даже в своих сокровенных мыслях. Самое интересное заключалось в том, что даже им было непонятно, как они будут делить власть, случись то, чего они добивались, – падение Пастора. Фермер об этом не задумывался по причине многочисленных сотрясений. Он просто ненавидел Пастора и смотреть вдаль не мог. Этому мешала природная его тупость. Фермер жил одним днем, одним ударом. Тимур же все прекрасно понимал, и Ферментьев не был ему преградой. Воры уважают свои законы. Когда кто-то начинает беспредельничать, они долго не думают.

Для второго и последнего удара воры пригласили на встречу двух авторитетов из Кузбасса и Алтая. Будет потом на кого сослаться. Пусть сходняк видит – не власти ради, а для пользы воровского дела Фермер с Тимуром ополчились против Пастора. В любом случае, будет кому потом замолвить за них словцо.

В выборе участников судилища Тимур также не прогадал. Салех и Миша Горец были не самыми лучшими друзьями Пастора. Не раз на сходках он тыкал их носом за «отклонение от генеральной линии партии» и личный интерес. Если вор объявит другого вора крысой и не сможет этого доказать, то «объявленный» имеет полное право решить его жизнь. Это же относилось и к другим претензиям.

Но Пастор делал это так, что было непонятно – предъявлял он или спрашивал. Мобильный, умный от природы, заматеревший в жизненных невзгодах, Пастор отличался от всех неповторимым интеллектом. Он умел всегда оставаться спокойным и собранным. Понятно, что это очень не нравилось тем, кого природа не одарила подобными качествами.

Салех и Горец откликнулись сразу и уже через два часа были в городе. Звонок Тимура застал их в ресторане соседнего поселка, куда авторитеты ездили на встречу с представителем высоких властей. В поселок прибыл радушный оратор из Государственной думы. Салех и Горец не могли не воспользоваться такой возможностью. Их поездка прошла успешно. Они сидели в ресторане, дело близилось к «субботнику» с девицами, когда их предвкушения перебил звонок Тимура.

– Дела!.. – как в апельсиновой рекламе, заявил Салех местным проституткам, уже готовым к активной трудовой деятельности.

Коллеги встряхнулись и помчались с охраной в город, где правил серым генералом вор по прозвищу Пастор.

– Дальше уже некуда, – молвил Тимур. – Сначала эта мура с Питером, сейчас вообще полный атас! Общак накрылся! Скоро он весь город мусорам сдаст, а потом и нас с тобой. За такие дела можем и мы прицепом пойти. Лично мне оплеухи получать от братвы невмоготу. Он творит, что хочет, Сома своего расслабил до того, что тот каждый день, как ни вызвони его, обкумаренный до талого…

Это было, конечно, не так, но кто теперь Пастору верить будет, когда смотрящий за решкой, а общака нет!

– Все стволы ушли, – добавил, сжимая кулаки, Фермер. – Нам осталось свои белые трусы снять, на палку их нацепить и, помахивая, к мусорам в плен идти. Разве я не прав? Общака нет, стволов нет, осталось только, чтобы молодые отморозки пришли и нас с Тимуром на счетчик поставили! К этому все и идет! От ментов покоя нет, братва в зонах голодает, суки администраторские их там на ножи ставят! Мы чем пацанов в колониях греть будем? Сколько адвокаты стоят? В кассе – ноль! Черные в город заявятся – отбиться, блин, нечем будет!

Тимур поморщился. Нельзя давить слезу за свою беспомощность! Им сейчас не материальная поддержка нужна, а моральная! Какого хрена эта бестолочь жалуется как сука кобелю?! Какой ты вор, если с беспределом на своей же территории совладать не можешь? Эх, чудила контуженый!..

По тому, как Салех и Горец недовольно поморщились, было видно, что Тимур прочитал их мысли. Фермер же воспринял это как поддержку своих слов.

– Банки стали задницу морщить – мол, мы с Пастором базарим, а с вами не будем! Что за дела?!

Это было уже слишком.

Едва Фермер открыл рот, чтобы огласить еще одно подтверждение своей тупости и беспомощности, Тимур опередил его:

– Братва, мы вот зачем вас отзвонили. Беда не в том, что здесь происходит. Со всеми делами справиться легко, если, конечно, речь не идет о переселении душ. Вопрос в том, почему это происходит. Пастор подобрал под себя общак, и не всем нравится, как он ведет дела.

– Пастор самолично управляет общаком? – Салех удивленно вскинул брови.

– Да. Теперь ты сам можешь убедиться в том, что происходит, когда все скапливается в одних руках, – ответил Тимур, намекая на происшествие на даче.

– А почему на сходняках вы молчали как рыба об лед? – вклинился в разговор Горец. – Там все равны. И раньше вы вроде тоже в колокола не били. Странно, что вы подняли эту тему только тогда, когда пропал общак и Пастор угодил в жир ногами.

Все замолчали. Тимур был доволен разговором. Главное, чего он добивался, вызывая воров, состояло в передаче им информации о положении дел в городе. Теперь, если с Пастором что-нибудь случится, у него будет оправдание. Хотя Тимур знал, что устранение вора без согласия всех – мероприятие, чреватое суровыми последствиями. За такую самостоятельность могут самому лоб зеленкой намазать. Его сейчас мало интересовало – вернет Пастор общак или нет. Пусть даже он сумеет найти деньги. Ему уже не вернуть основного – прошлого. А с таким настоящим, в котором сейчас пребывал Пастор, ему ловить нечего. «Все прошло, как с белых яблонь дым».

Воры еще около двух часов сидели и обсуждали всевозможные темы – от подбора под себя расширяющегося бизнеса маршрутных такси до обмена информацией о российских воровских делах. Около двух часов ночи они сказали друг другу «не прощаемся» и разъехались по своим насиженным местам. Перед этим участники сходки не обменялись рукопожатием. Такова была привычка, выработанная годами.

Напоследок Салех обернулся и сказал Тимуру:

– Только не советую в течение этой недели делать что-то такое, о чем потом придется пожалеть.

Тимур понял его, Фермер – нет. Пришлось потом объяснить.

Глава 2

Когда Пастор приказал Сохе собрать дюжину своих вооруженных ребят, тот помертвел. Ему было совершенно ясно, что Пастор сошел с ума, если решил брать штурмом банк. Понятно, что времени, отведенного братвой на возврат общака, становится все меньше и меньше, но нельзя же впадать в такие крайности!

Можно, в конце концов, договориться с президентом того же банка «Аспект». Чудный малый. Надо объяснить ему, что деньги нужны для оказания помощи США в поимке ублюдка Бен Ладена. Мол, всемирное братское сообщество решило включиться в борьбу с беспределом, то есть терроризмом. Вскоре братва обязательно отловит этого злюку исламиста. За него будет получен со Штатов гонорар в пять «арбузов» баксов, плюс проценты за риск и расходы на перелет Воркута – Исламабад. Дальше пешком, поэтому плюс расходы на верблюдов. Потом бабки сразу вернутся в банк с недурными процентами.

На худой конец, можно было опустить до разорения пару-тройку турфирм. Оправдание всегда найдется. Но чтобы идти на банк штурмом? Соха собирал людей и чувствовал, как с ладоней на землю капает пот.

Но когда он узнал, что именно будут брать штурмом Пастор, он сам и дюжина ребят, то чуть не потерял сознание. Воры – они тоже люди, им свойственны, как и другим, и обмороки, и оргазмы. Вечером субботнего дня Пастор решил… отбивать из охраняемой машины оперативно-розыскной части общак, отобранный накануне.

– Ну что же, – просипел Соха, обдумывая, какая роль уделена ему в этом мероприятии. – Дело хорошее. Перспективное, главное. Стопроцентное. Если не согласятся добром отдать – начнем пугать. Если что, еще можно будет и ихний СОБР на счетчик поставить…

– Заткнись, – спокойно перебил его Пастор. – Мой человек сообщил, что сегодня вечером деньги под охраной повезут в муниципальный банк. Бронированный «Форд» – и все. Менты решили не отсвечивать. Охраны будет пять человек из СОБРа, плюс водитель и опер. Деньги повезут в девять вечера, чтобы не было подозрений. Банки в это время уже не работают, поэтому они тихо отгрузятся и уедут. При деньгах останутся люди из СОБРа. Банк, как обычно, возьмут на пульт вневедомственной охраны.

– Пастор, подожди, – взмолился Соха. – Но ведь есть еще много мест, где нет СОБРа, сигналки, банка. Вымутим потихоньку миллион зеленых у кого-нибудь да вернем в общак. Ну, нахера на эшафот идти?!

– Ты не понял, – жестко, словно отрезал, ответил вор, и Соха увидел, как в его глазах блеснул стальной огонь.

Ему нужны эти деньги. Именно эти. И никакие другие. Совать рыло в воровской общак не положено никому, даже им. Общак – это святое. Во всяком случае, для Пастора.

Соха сглотнул слюну и неожиданно для самого себя выдавил:

– Если что, там можно будет еще чем-нибудь похарчеваться.

– Не «можно», а нужно. Или ты сумеешь из своего кармана еще двести тысяч вытащить и добавить к тем восьмистам тоннам? А вообще молодец! – похвалил, усмехаясь, Пастор. – Сообразительный.

– Пастор!.. – немного подумав, промолвил Соха. – А ведь ты вор.

– За общак и кровь можно на себя взять, – мгновенно ответил босс, стоявший к нему спиной. – Ты лучше думай, как нам в банк попасть до закрытия. Я не собираюсь ночью взятие Бастилии устраивать. Длительная осада мне тоже как-то не подходит.

– А зачем попу гармонь?

Пастор, который до этого стоял, опершись на подоконник, и смотрел в окно, развернулся и озабоченно посмотрел на подчиненного.

– Что, заменжевался так, что шифер посыпался? – поинтересовался он

– Да я не гоню, Сергей.

Пастор, которого Соха назвал по имени во второй раз за пять лет, удивленно достал сигарету и сел в кресло.

– Зачем нам кровь и пацаны с волынами? Ты ведь взаправдашний вор, а не понтовый. Тебе, босс, положено квалификацию поддерживать. – Соха взял трубку радиотелефона. – Я звоню Бедуину, чтобы тот братве отбой дал?

Что-то новое, живое, мелькнувшее в загоревшихся глазах Сохи, заставило вора кивнуть в знак согласия. Пока его «правая рука» названивал и говорил что-то типа «короче, погода нелетная, сидите, в натуре, под зонтиками и бейте сопли о паркет», он вспомнил того, еще молодого Сохина, с которым познакомился пять лет назад.

Получилось так, что свою первую ходку за «тайное хищение государственного имущества в крупных размерах» Овчарову пришлось отбывать в одном из воркутинских лагерей в далеком восемьдесят четвертом году. Потом было еще две отсидки, и все  за кражи. Пастор вышел на свободу и по решению сходняка был коронован. Произошло это в декабре девяносто третьего года.

Говорят, воры долго не живут. Это так. Но некоторым просто везет, либо они достаточно умны и способны избежать смерти в «Мерседесе» от взрыва тротиловой шашки под сиденьем. Как бы то ни было, на зону строгого режима в Горном Пастор попал уже смотрящим.

Спустя несколько лет к нему, лежащему на кровати и читающему книгу, подошел один из контролеров и сообщил:

– Баклана к нам везут. Некто Сохин. Устроил дебош в новосибирском СИЗО.

Пастор, который информацию подобного характера имел всегда на сутки, а то и на неделю раньше сотрудников колонии, бросил окурок в банку из-под кофе, к которой тут же подскочил один из зэков, сидевших неподалеку.

Смотрящий перевернул страницу и заявил:

– Пусть едет парень. А вашим быкам тюремным за их беспредел нужно было не нос сломать да руку вывернуть, а тыквы с плеч посшибать. Негоже порядочного пацана к петухам в хату пытаться заталкивать.

Сигарета была потушена зэком, импровизированная пепельница снова сияла чистотой. Контролер проследил, как зэк бесшумно поставил ее на место, подождал, пока тот снова сел через четыре кровати от смотрящего, и продолжил разговор:

– Но срок, похоже, ему все равно намотают. За сопротивление сотрудникам изолятора.

– Иди, старина, служи дальше. – Пастор улыбнулся и вернулся к книге.

«Некоего Сохина» конвой доставил, как и положено, после обеда. Помня о его подвигах в СИЗО города Новосибирска, охранники на всякий случай отходили бедолагу палками. Делалось это незаметно для административных работников колонии и для зэков. Так выглядит самый настоящий беспредел. Отделали Сохина хорошо, но он молча сжимал зубы и терпел боль. Пастор решил вопрос так, чтобы Соху – такое погоняло носил парень – поселили поближе к нему.

Первые две недели Пастор, казалось, не выказывал к Сохе никакого любопытства. Тот будто вообще его не интересовал. Тянет лямку зэк, ну и ладно. На самом деле это было далеко не так. Пастор контролировал через своих приближенных каждый его шаг: о чем разговаривает, с кем общается, интересы и отношения с администрацией.

Через две недели, убедившись в том, что парень не идет ни на какие компромиссы с администрацией колонии, не приближается к среде зоновского шлака – так называют в колониях опущенных и деморализованных зэков, Пастор решил действовать. Двое его людей завязали в бараке драку. Вскоре к ним присоединились несколько человек. Постепенно очаг столкновения передвигался к тому месту, где находился Соха. Пастор, не заходя внутрь, стоял, оставаясь незамеченным, и наблюдал за ним, исподлобья ловя каждый его взгляд, любое движение.

Вскоре свалка стала напоминать побоище, и кто-то крикнул:

– Крыша съехала? Пастор рядом! Не гневите, братва!..

Соха молча сидел на кровати и словно не замечал того, как рядом с ним рассекали воздух руки и ноги.

– А ты чего замер?! – взревел один из людей Пастора, на секунду отвлекаясь от потасовки. – Помочь не хочешь?!

– Это не мое дело, – спокойно бросил Соха и полез в тумбочку за сигаретами.

– Ах, не твое?! – изумился зэк. – Может, ты – ссученный, а, голубь?!

Пастор с удовлетворением наблюдал, как зэк, пару недель назад прибывший в зону, встал и изо всех сил ударил обидчика по лицу. Тот перевернул тумбочку, отлетел в угол и снова вскочил на ноги. В его глазах сверкнул задорный огонек, и посланец Пастора налетел на Соху как тигр. Их силы были явно неравны. Человек смотрящего оказался тяжелее килограммов на двадцать и совершенно очевидно отличался от соперника умением работать в замкнутом пространстве.

Пастор еще минуту созерцал, как Соха падает, встает, идет на противника, снова падает, снова встает…

Овчаров, окруженный своими охранниками, сделал шаг в помещение и спокойно произнес:

– Стоять.

Драка моментально утихла, словно ее и не было. О том, что здесь еще секунду назад шел настоящий рукопашный бой, говорили лишь капли крови на полу и лицах заключенных да беспорядок в помещении. Соха поднялся с пола, утер рукавом клифта кровь, ручьем льющуюся из носа и рассеченной брови. Он казался совершенно спокойным. Лишь прерывистое дыхание говорило о том, что его здоровью нанесен довольно значительный ущерб.

– По какому такому случаю кровь плещется? – Пастор, как и всегда, вынул из кармана «Мальборо», закурил и полюбопытствовал: – Эй, бродяга, не рано ли решил права качать?

Последний вопрос адресовался Сохе. Было видно, что тому пришлось совсем не сладко. Когда он убрал от лица руку – негоже стоять перед вором и при нем вытирать сопли как младенец! – стало ясно, что вдобавок ко всему у него еще рассечена губа.

Но Соха невозмутимо ответил:

– Моя честь со мной, Пастор. А чужого мне не нужно.

Овчаров хмыкнул, повернулся к охране и распорядился:

– Пусть идет в лазарет. Вечером чтобы был у меня.

В конце дня состоялся тот самый разговор, после которого Соха все оставшиеся пять лет тянул при Пасторе. Люди смотрящего заставили парня скинуть робу, вынули все из карманов и подвели к вору только в майке и брюках.

– Садись. Почему в драку сразу не полез, когда тебя просили?

– Это не мое дело.

Соха ответил осторожно, но спокойно, присел на стул у кровати Овчарова и сразу записал в свой актив первый плюс. Никто не вправе вмешиваться в драку, когда кто-то выясняет между собой отношения.

– А почему полез?

– Потому что это стало моим делом.

Сохин заработал второй балл. Ни в коем случае нельзя никому прощать обиды. Пусть даже ты и уверен в том, что при ответном ударе можешь потерять жизнь.

Пастор подумал и предложил:

– Возьми сигарету.

Соха заколебался. Пачка лежала на тумбочке, но…

– Бери, бери, – ободрил его Пастор. Никто не вправе прикасаться к вещи вора. Можно что-то взять, если вор сам тебе дает из рук.

Соха сидел и не двигался.

Овчаров выждал некоторое время, потом резко наклонился, вытянул из пачки сигарету и протянул зэку. Тот сразу взял ее, получил разрешение прикурить и вспомнил, что спички у него забрали вместе с курткой. Не сделать этого он не мог – ему приказали прикурить.

– Спичек нет? – удивился Пастор. – Корень!

Зэк, сидящий неподалеку, тут же бросил в сторону Сохи спичечный коробок. Тот на лету поймал его, полностью раздвинул, проверил содержимое, убедился в том, что ничего кроме спичек в нем нет, закурил и бросил коробок хозяину.

У любого нормального человека, не сведущего в порядках и правилах поведения заключенного в зоне, этот факт вызвал бы удивление. Тот человек, которому дали спички, сначала почему-то проверил содержимое коробка, а потом уже прикурил! У тех же, кто живет тюремной жизнью, эта манипуляция Сохи могла вызвать только уважение. Так на зоне иной раз просто ни за что превращают человека в отребье. Если бы сейчас Соха, как и всякий обычный курильщик, просто вытянул спичку, то Корень, подавший ему коробок и получивший его обратно, тут же предъявил бы ему пропажу ста рублей, лежавших там.

Соху уже ничто не спасло бы. Все, кто сидел в этот момент рядом, заявили бы, что не обращали внимания на то, что именно он вытаскивал из коробка. Так вот запросто на него повесили бы долг. Когда подошел бы срок расплаты и парень не смог бы его вернуть, он тут же был бы объявлен фуфлыжником. С этого момента каждый, кто находился в зоне, имел бы право делать с Сохой все, что сочтет нужным. Он стал бы настоящим изгоем. Зоновские правила просты, но жестоки. Не стоит попадать в неволю человеку, который с ними не знаком. Там с ним может произойти самое страшное.

С той поры прошло пять лет. Соха освободился через три месяца после Пастора и разыскал его в Смоленске. Вот уже целых пять лет он находился при Овчарове, будучи его верным помощником. За весь этот срок он ни разу не подвел своего босса и понимал, что случай на даче вряд ли отвратит Пастора от него. Совершенно очевидно, что Соха не имел никакого отношения к захвату полицией воровского общака. Его вина лишь в том, что в тот день он находился у Сома.

Пастор также понимал, что если бы даже Сохи там не было, то вряд ли это могло остановить сотрудников оперативно-розыскной части. Дачу смотрящего вывернули наизнанку не по причине недавнего нахождения там Сохи, а по четкой информации, полученной со стороны.

– Кто же эта сука?

– Что, Пастор? – спросил Соха, укладывая радиотелефон в гнездо базы. – Что ты сказал?

– Ничего. А теперь выкладывай, что ты там после полбутылки водяры у себя в голове намутил. Соха, ты сейчас с моего согласия дал отбой братве. Если ты будешь молоть шнягу, то я тебя самолично прибью гвоздями-двухсотками к дверям банка. Уже восьмой час вечера. Деньги в банк привезут в девять. Пока кассир, который там останется после закрытия, пересчитает их, примет, будет десять. Часа ему хватит, чтобы переслюнявить на счетной машинке восемьдесят пачек. А потом нужно действовать. Рассказывай!..

Пастор устало откинулся в кресле, сцепил пальцы и пронзительным взглядом уставился на Соху. Тот хорошо помнил эту манеру босса еще с зоны в Горном. За пять лет она ничуть не изменилась.

– Пастор, ты сказал, что банк заканчивает работу в пять. Так?

– Верно. – Тот прищурился и заметил, как в глазах Сохи заиграл бесовский огонек.

Этот огонек вор тоже хорошо помнил. Вместе с его появлением в голове Сохи зарождались все авантюры, практически беспроигрышные.

– Какой сегодня день недели, Пастор?

– Суббота. – Вор очень хорошо это знал.

Эту субботу он запомнит на всю жизнь. Потому что она остановилась именно сегодня, и еще неизвестно, когда вернется к нему. Глядя на Соху, продолжающего хранить молчание, Пастор внезапно побледнел. Его левое веко с едва заметным тонким шрамом слегка дернулось.

– Ах он, сучонок!..

– Правильно, Пастор, – удовлетворенно заметил Соха, поняв, что патрон догадался. – В субботу банки не работают. Что тебе еще пел твой человек из мусарни? О бронированном «Форде» да о пяти человеках охраны? Иди, Пастор, на святое дело – общак отбивать у ментов, да? Конечно, бухгалтер уже на киче, теперь неплохо было бы еще вора к рукам прибрать. Тогда в колоде будут все тузы.

Пастор понял, что еще два часа, каких-то жалких сто двадцать минут, и его участь была бы решена. Вряд ли опера стали бы брать вора живым. Он им не нужен. После смерти Пастора ментам будет легче разговорить людей из его команды. Всех, конечно, не раскрутят, там один Сом чего стоит, но дело рухнет. Это точно.

Придавливая в себе благодарность к Сохе, Пастор уже куда мягче спросил:

– Так что там по твоему плану?

– Ничего.

– Что значит – ничего?! – изумился Пастор. – А план?!

– Нет у меня никакого плана, – коротко ответил Соха. – Мне тебя остановить нужно было.

– Ах ты щучий сын!.. Ну, молодец, остановил. Спасибо тебе. Только легче мне от этого не стало. – Пастор задумался.

Семь бед, один ответ. Пусть Соха звонит Бедуину да пошлет кого-нибудь побашковитее к банку. Там все нужно оглядеть. Может, это и ментовские штучки, но бабки-то им в самом деле требуется куда-то девать! Не будут же они восемьсот штук зеленых в сейфе у своего следака держать! Им сейчас от денег избавиться нужно. Факт зарегистрирован, бумажки подшиты. Зачем им такая ответственность? А если у кого-нибудь из пострадавших случится помутнение рассудка? Вдруг он решится атаковать банк? На кой ляд им эта бодяга? Ясно одно: деньги они вывезут в любом случае. Скорее всего – в тот же самый банк. Только условия игры будут другими.

– Только я не понимаю, зачем мой человек дал такую информацию. Неужто он думал, будто я не знаю, что в субботу банки не работают?

Соха тихонько кашлянул.

– Ну, конечно, конечно, – повысил голос Пастор. – Что-то я мог упустить.

Если не сейчас, то через полчаса он все равно догадался бы о проколе с выходным днем. На это, скорее всего, его человек и надеялся. Значит, Пастор под контролем. Так что повезут они общак в банк, никуда не денутся! Это будет выглядеть так: чемоданчик выгрузят у черного хода при президенте или его заместителе, внутрь занесут, а считать ничего не будут. Чтобы взять деньги на баланс, одной счетной машинки мало. Тут вся система должна работать. Для этого штат банка в девять вечера в субботу никто дергать не станет. Вот поэтому они чемоданчик поставят, выйдут и организуют охрану извне.

– И еще, Соха, один важный момент…

– Какой?

– Общак находится в банке. Гадом буду. Он там уже давно. В девять вечера они безболезненно разыграют цирк-шапито с подъездом «Форда». Соха, сейчас вокруг банка пятьдесят стрелков сидят на крышах. Отвечаю. А насчет квалификации ты прав. Пора делом заняться. У тебя найдется домкрат и труба длиной метра два?

– В квартире, что ли? – ужаснулся Соха.

– Зачем же в квартире? – Пастор поднялся на ноги. – У тебя гараж подземный. Как у настоящего барыги. Там, случайно, оптовой партии китайского барахла нет? Не приторговываешь часом, а, Соха, чтобы меня окончательно перед братвой запалить? От тебя уже всего можно ожидать!..

– Пастор, зачем ты меня так?.. Когда это я барыгой был? – Соха не на шутку обиделся, хотя и было видно, что он пытался это всячески скрыть – негоже перед вором нервничать. – А в подвале у меня трубы нет. Я же не водопроводчик.

– У тебя нет, а в соседних? В каком-нибудь обязательно есть.

– Я что, где живу, там и гадить буду?

– А ты не гадь. На место трубы сотку баксов положишь, и все образуется.

Сосед после этого специально гараж закрывать не будет.

Глава 3

Барбекю на костерке, воздух, пропитанный озоном, и ленивый плеск волн под отвесной невысокой скалой. Что еще нужно, чтобы полностью восстановить силы после недельной пахоты? Судья Костин был благодарен другу детства прокурору Пащенко и даже чувствовал перед ним некоторую неловкость за то, что чуть было не отказался от предложения так вот провести уик-энд. Было на самом деле приятно и легко.

Впечатлений оказалось много, но делиться ими почему-то никто не хотел. В машинах ехали счастливые, отдохнувшие люди, и этого для чувства единения было вполне достаточно.

– Тебя где высадить, старик? – обратился к Антону Пащенко. – До дома доставить, или ты в магазин за чем-нибудь заскочишь?

Антону не хотелось сразу почувствовать резкий контраст между природой и надоевшей квартирой, поэтому он попросил Вадима остановиться в двух кварталах от дома.

– Ого! – удивился прокурор. – Это как бы не совсем рядом.

– А мне рядом и не нужно.

– Как скажешь. – Пащенко резко увел машину к обочине. – Завтра наш «рыбхоз» с «Динамо» играет. Пойдем?

«Рыбхозом» они называли местную футбольную команду «Океан». Своеобразное имечко, если учесть, что до ближайшего океана от города Смоленска три года скакать.

– Завтра созвонимся. Часов в десять утра.

Антон пропустил перед собой темно-серый «Паджеро», перешел через улицу и легко вскочил на железобетонный брус, обрамлявший тротуар на другой стороне дороги. Он прошагал еще около ста метров, миновал пятиэтажный дом с насквозь проржавевшей вывеской «Продукты» и полуразвалившимся от древности плакатом на крыше, призывавшем летать самолетами «Аэрофлота», и вышел на небольшую площадь. Через пять-семь минут ходьбы покажется его дом. Центр города. Торговые компании, крупные магазины, банки… Непонятно только, по чьему повелению здесь еще красуется этот ортодоксальный призыв хрущевской эпохи. «Летайте самолетами…» Чем же еще?

А что это за непонятные движения у банка в столь поздний час, да еще в выходной? Костин посмотрел на часы – без пяти минут девять.

У заднего входа, культурно именуемого запасным, приткнулся бежевый бронированный «Форд» с зеленой полосой. Справа и слева от него, словно конвой при выгрузке заключенных у входа в суд, расположились пятеро или шестеро спецов в камуфлированной форме с автоматами наперевес. Из чрева «Форда» выскочил человек в штатском с кейсом в руке и мгновенно исчез в банке. Дверцы машины захлопнулись, и люди с оружием застыли рядом в пассивном ожидании.

Заинтригованный Антон, повинуясь непонятно чему, замедлил шаг и изменил направление движения. Он мог пройти вдоль фасада банка, так было бы быстрее, но неизвестная сила направила его в сторону броневика. Антон решил обогнуть банк с тыла. Ничего особенного не происходило. Люди стояли у машины, кругом царила тишина.

Антон уже почти закончил обходить здание и вдруг остановился. За оградой соседнего дома, укрывшись за осиротевшими ветвями березы, стоял темно-серый джип «Паджеро». Костин готов был поклясться, что это тот самый внедорожник, который едва не сбил его на перекрестке. Тот же блестящий кенгурятник перед решеткой радиатора. Компакт-диск болтается на веревочке на зеркале заднего вида.

Но Антон по-настоящему заинтересовался вовсе не этим. Предметом его внезапно вспыхнувшего любопытства были двое мужчин, которые выглядывали из-за ограждения дома. На обоих – темные укороченные куртки, черные шапочки. В руке одного из них виднелась небольшая сумка. Им обоим было лет по сорок. Может, чуть меньше. Они не просто выглядывали, а смотрели в сторону бронированного «Форда».

Может быть, на этом и закончилась бы эта история, если бы в этот момент мужчины заметили Антона, а он прошел бы мимо. Но они не видели его. Он шагнул в темноту, к изгороди, и оказался совсем рядом с этими людьми. Их разделяла только бетонная стена.

Зачем это нужно было Антону? Что двигало им в этот момент? В нем боролись следователь прокуратуры и судья, и первый из них победил, да? Нет, это вряд ли. Антон был слишком хорошим судьей для того, чтобы оставаться им вне зала заседаний. Поэтому здесь и сейчас в нем не было никакой борьбы, не оставалось ни капли от личности судьи. Его вел сейчас следователь прокуратуры, важняк, человек с острым чувством собственной, значит, и чужой опасности.

Между тем события развивались.

Какое-то время Костин стоял неподвижно, прямо как памятник, затем услышал шорох, а вслед за ним и голоса, доносившиеся с другой стороны стены. О чем говорили неизвестные, догадаться было невозможно. Треснула ветка. Значит, они двинулись с места.

Если бы стена была новой, то есть серой, то светлый костюм Антона в темноте сливался бы с ней так же надежно, как бумажный доллар с новогодней елкой. Но эта стена видела воочию еще приезд в Смоленск живого Брежнева, поэтому от старости, копоти и грязи улицы она приобрела землистый оттенок.

Чтобы не отсвечивать, не напоминать дыру в этой стене, Антон медленно присел на корточки. Он уже готов был поклясться в том, что идет элементарная подготовка к совершению преступления – разведка местности двумя неизвестными типами. Кто они такие и что им нужно? Вот два вопроса, которые на протяжении существования человечества тревожат чувство самосохранения тех, кто видит подозрительных людей.

Прошло еще мгновение, и две тени вышли из-за укрытия. Антон сориентировал взгляд на возможное направление их движения и не увидел впереди ничего, что могло бы заинтересовать внимание потенциальных преступников, если эти двое ими являлись. Да, совсем ничего, кроме… банка. Это обстоятельство вызвало у Антона такую растерянность, что он даже привстал. Ветка, больно давившая до этого на пятку, предательски хрюкнула, и мужчины остановились.

– Что там?

– Наверное, ветка, на которую ты, замороженный, наступил, распрямляется. Если она еще раз хрустнет, я тебе витрину разобью!

– Я-то здесь при чем?..

Костин за свою карьеру прокурорского работника и судьи слышал о том, что на свете пока еще есть грабители. Один раз ему даже пришлось осудить такого деятеля ножа и топора за попытку разжиться золотишком в ювелирном салоне. Но чтобы кто-то посягнул на банк – это было для него впервой. Сотрудники – да, те воруют с великим удовольствием. Но, черт побери, они же используют для этого компьютеры, а не крадутся к черному ходу под покровом ночной темноты. Нужно еще отметить тот факт, что в пятидесяти метрах занял оборону взвод автоматчиков. Если еще учесть, что один из этих вот «разведчиков» почему-то нес на плече двухметровую железную трубу, то это просто выходило за рамки понимания. Антон окончательно запутался.

Между тем два странных типа с трубой выждали момент, одним броском пересекли освещенную дорогу к банку и достигли двери. Она располагалась метрах в тридцати от той, где стояли спецы, и была отделена от их взоров пристройкой, ведущей в подвал.

«Интересно, – думал Антон. – Это что, побег из дурдома? Если они сейчас начнут вскрывать дверь в здание, то сработает сигналка. В этом случае уже через полминуты их обоих будут жестоко бить этой трубой вдоль спин».

Двое мужчин словно услышали мысли федерального судьи, находящегося во внеслужебное время в засаде у банка. Они сместились влево и приблизились к двери в подвал. Тот, что был с сумкой, быстро расстегнул молнию и достал что-то похожее на женский маникюрный набор.

– Ну-ну… – пробормотал Костин. – Коллекция отмычек. Двое безмозглых воров-домушников решили стать медвежатниками. А что, ребята, дверь в подвал не на сигналке, да? Ухохочешься. Надо валить отсюда, пока не замели за стояние на шухере. А он сейчас начнется.

Он повернулся и с изумлением заметил, что тени вместе с трубой утонули в кромешной темноте подвала, а спецы у входа как ни в чем не бывало продолжали курить и поправлять на плечах бронежилеты. Костин застыл. По его подсчетам, в банке давно должна работать сирена, а на пульте высветиться квадрат, где произошло проникновение. Судя по всему, не было ни того, ни другого. Говоря полицейским языком, нет заявления, значит, нет и преступления. Выходит, никто и дергаться не будет.

Интересное кино! Костин усмехнулся, чуть отошел от джипа и продолжил наблюдение. Он закурил и твердо решил свистнуть спецам, как только двое «водопроводчиков» появятся на улице. В сейф они не залезут, это совершенно ясно. Но данные типы обязательно вынесут из банка то, что представляет для них, как и для будущих потерпевших, материальную ценность – компьютер, монитор, мало ли что…

Тут Антон одернул себя. Какие компьютеры и мониторы могут быть в подвале? На кой ляд этим деятелям ржавая труба? Собственно, воры ли это? Не хотелось бы облажаться перед полицейскими. Потом разговоров не оберешься. Мол, какой бдительный судья – ночью дежурных водопроводчиков ЖЭУ задержал при помощи СОБРа!

Он сидел уже около двадцати минут, дав себе слово досмотреть этот шизофренический спектакль до конца. Спецы устали, привалились к «Форду», уснувшему на свежем воздухе, а из банка по-прежнему никто не выходил.

Окурок второй сигареты нарисовал в темноте параболу, ударился о ветку березы и рассыпался на десятки искр.

«Отличная конспирация! – похвалил себя Костин. – Впрочем, от кого я тут шифруюсь?»

И тут его словно ударило током!..

Сигнализация!.. Да откуда она сейчас возьмется, если…

Черт!..

Он догадался слишком поздно. Его мысли сбили те самые мнимые водопроводчики, показавшиеся из двери подвала. При них не было больше трубы. На плече одного по-прежнему болталась сумка, и они стремглав неслись к джипу.

Нужно было срочно принимать решение.

Антон вышел из темноты на дорогу и громко свистнул парням из СОБРа. Те вяло повернулись и, словно каменные головы с острова Пасхи, уставились на Костина.

– Бегом ко мне! – крикнул Антон, понимая, что это его последние слова.

Теперь вопить было уже некогда, потому что «водопроводчики», неразлучные в ночи, находились в метре от него.

Под первый удар Антон успел подсесть. Он даже среагировал на него, угодил локтем в брюшину парню, бежавшему первым. На плече у этого субъекта болталась сумка, поэтому атака не получилась. Он на полном ходу напоролся на локоть Костина, глухо выдохнул, словно подавился кашлем, и по инерции покатился к джипу. Ремень оборвался, и сумка улетела за спину Антона, который этого не увидел.

А вот с ударом второго злодея судья не справился. У него случился конфуз. Едва он успел сгруппироваться, как в голове раздался такой звон, будто ударили в Царь-колокол в тот момент, когда судья зашел туда. Из его глаз посыпались искры. Антон уже не ощущал себя в пространстве. Лишь по боли в пояснице и затылке он понял, что опрокинут навзничь. Костин пытался продраться сквозь множество фиолетовых, малиновых, бирюзовых и алых штор. Он даже помогал себе руками, но никак не мог добраться до момента восприятия действительности.

Он не помнил, как отъезжала машина, едва не ударив его крылом, как к месту происшествия подбежали собровцы. Антон пытался встать, но локоть постоянно съезжал куда-то в сторону, и он плюхался лицом в землю.

Он снова пробовал подняться и опять падал. В боксе это называется нокаут. После такого случая спортсмену запрещают месяц работать на ринге, а человеку обычному – вставать с постели.

Глава 4

– Где бабки, идиот?! – прокричал Пастор.

Соха забился в дальний угол на переднем сиденье и завопил:

– Пастор, гадом буду, эта падла с плеча сорвала!

– Убью скота! – Пастор одной рукой вел джип, летящий на бешеной скорости, а второй, правой, что есть силы молотил Соху куда попало. – Прикончу!

Он устал и зарычал, захлебываясь собственным бешенством. Вор походил на раненого волка.

– Общак был у меня в руках!

– Пастор! – заорал Соха, которого внезапно охватила ярость. – Давай вернемся и всех нахер перестреляем! – Он выдернул из-за пояса «вальтер». – Там ведь наш общак!

Пастор не был бы самим собой, если бы именно в такую минуту его мозг не начал работать как компьютер. В минуты опасности или неудач, в отличие от большинства людей, им овладевало не отчаяние, а трезвый расчет. Он уводил машину подальше от банка, выбирал самые темные дороги. Сейчас главным было уйти и потеряться. Один раз общак уже побывал в его руках. Значит, так случится и во второй. Не все потеряно. Дело еще только начинается.

А как все грамотно они задумали!

Основным условием было обязательное присутствие в банке ментов. Они ждут нападения. Несколько человек будут обязательно стоять у входа. Ведь у них тоже есть обязательное условие – отсвечивать, всем своим видом показывать, что общак здесь, раз они стоят и охраняют банк. Соха даже засмеялся от радости, когда увидел у дверей банка людей из СОБРа.

– Смотри-ка, Пастор! Мусора в цирк играют! Дятлы красноголовые. А внутри, наверное…

– Там батальон внутренних войск с рыболовными сетями, – перебил его Пастор. – Ты уверен, что труба выдержит?

– А куда она денется?

– А куда ты денешься, если она не выдержит? Смотри, я тебя предупреждал. Там еще одна была!.. – Пастор сознательно подводил Соху под косяк.

Если что-то не получится технически, и в этом будет виновата длина или прочность трубы, то крайним станет Соха. Тот это понимал, но с патроном спорить не будешь.

Не обладая никакими специальными техническими навыками, основываясь лишь на бытовом восприятии реальности, можно рассуждать таким образом: раз общак в банке, и вора вынуждают совершить налет, значит, все заведение переполнено спецназом. Куда они могут деть деньги? Занести в какое-нибудь дальнее помещение.

В том, что деньги в банке, Пастор не сомневался. Менты боятся утечки информации точно так же, как и он. Они все ставят на кон. Значит, стоит ли им рисковать, то бишь не брать с собой деньги? А если кто-нибудь возьмет да настучит Пастору, что общак остался в оперативно-розыскной части? Нет, деньги именно в банке. Менты ждут налета, но не кражи.

В чем сила банка? Не в его фуфловой охране, а в сигнализации, сложной, многоступенчатой, хитроумной системе защиты от тайного проникновения. Поэтому банк можно взять на гоп-стоп, но никак не украсть что-то из него, забравшись с улицы! А когда есть шанс вынести оттуда деньги? Естественно, если сигнализация не работает. А она и не включалась. В банке находятся люди, целая толпа вооруженных парней из СОБРа! При таком раскладе никак нельзя выключать систему защиты! Но как тогда украсть? Через двери – глупо. Через парадный вход зайти? Не катит. Соха обязательно что-нибудь ляпнет мусорам, и те догадаются, что банк навестили бандиты. Смешно.

Обычно в такие заведения воры проникают через крышу. Но только не Пастор. Он делает это по-другому.

Соха укрепил на бетонном полу подвала домкрат, поставил на него трубу и облегченно вздохнул. Эта штуковина была нужной длины. Теперь требовалось, чтобы она выдержала силу сжатия и не прогнулась.

– Ставь трубу рядом с колонной, помощник, твою мать!.. – вполголоса заявил ему Пастор. – Тогда только кусок отломится! Какого хрена ты посреди комнаты ее воткнул? Хочешь, чтобы нас сверху сейфами засыпало?

Некоторое время Соха качал ручку вхолостую, поднимая трубу до потолка.

Когда та уперлась в него, и на голову жулика посыпались первые крошки известки, он остановился, вытер со лба пот и спросил:

– Слушай, Пастор, а если они сейчас над трубой?..

Вот это было бы уже не очень-то смешно. Понос одним и камера в СИЗО другим были бы обеспечены одновременно.

– Не бойся. Ты был хоть раз в этом банке?

– Нет, – сознался Соха. – Разве я клерк?

– Баран ты, а не клерк. Своих партнеров знать нужно в лицо. Это комната для переодевания персонала. Самое главное, чтобы они не услышали звук подлома. И это… Хочешь совет?

– Ну…

– Так хочешь или нет?

– Ну…

– Не хочешь, как хочешь. – Пастор отошел подальше и спокойно приказал: – Качай.

– Нет, ты скажи – что за совет?! – зашипел Соха.

– Точно хочешь? Ну, ладно. Когда услышишь треск – хавальником не щелкай и витрину вверх не задирай. Бросай все ручки-трубы и вали в сторону. Я один раз так влип, что две недели с кровати не вставал.

Соха побелел и осведомился:

– Ты мне и сейчас не сказал бы, если бы я не настоял?

– Мне тот вор тоже не сказал. Качай! Или у тебя времени дохрена?! – Пастор перешел на свистящий шепот. – Может, тур вальса по подвалу зарядим?..

Через десять минут, за которые помощник вора едва не надорвал живот, раздался оглушительный грохот. Соха как заяц отскочил в сторону.

Сперва на пол подвала рухнули обломки бетона, компьютер и вентилятор. Следом за ними словно чайки стали спускаться листы бумаги. Отчеты-балансы-дебет-кредит.

Стоя посреди столба пыли, Пастор прошептал:

– А вот сейчас молись, чтобы менты этого землетрясения не услышали.

Честно говоря, Пастор верил во все, но только не в то, что этот грохот останется без внимания сотрудников полиции. Поэтому, в отличие от Сохи, он уже готовился отправляться в тюрьму. На это сумасшествие его толкала только безысходность. Ему не было жаль ни себя, ни Сохи. Этот бродяга сам выбрал свою дорогу, поэтому пусть не обижается. Пастор не боялся ничего и был готов переступить через любое препятствие, даже через труп. Вору нужно было вернуть общак.

К его приятному удивлению, истекли контрольные пять минут, которые он отвел для полицейских на поиски источника шума, но ни самих копов, ни каких-то подозрительных перемещений замечено не было.

– Давай, Пастор, я залезу и…

– Сидеть, бродяга! – грубо оборвал его вор. – Не по масти базаришь.

Дальше время для Пастора полетело так же стремительно, как карусели в луна-парке. Комната, коридор, еще одно помещение, стол, на котором стоит… да, кейс Сома! Пастор почувствовал, как у него пересохли губы. Он один раз пережил сердечный приступ, и тогда с ним было то же самое.

Как сохнут губы!..

– Только не сейчас, – просил Пастор Всевышнего, открывая кейс.

Если там вместо аккуратных пачек долларов окажутся газеты или недопитая ментами бутылка водки – вот тогда, наверное, его и хватит удар. Потом можно. Но только не сейчас!..

Замки поддались и отскочили назад. Пастор медленно, как в полусне, раскрыл чемоданчик и убедился в том, что в нем лежали упаковки валюты.

– Идиоты, – обратился он к тем, кто принес сюда его общак. – Бензин решили сэкономить, чтобы во второй раз сюда с бабками не мотаться?

Он скинул кейс в руки Сохи и стал спускаться в пролом, постепенно сползая по его краю. Пока Пастор так вот аккуратно переползал, подельник успел вытряхнуть деньги в сумку и закинуть ее за плечо.

Пастор спрыгнул на пол подвала в тот момент, когда Соха закончил протирать кейс тряпкой. Незачем дарить ментам отпечатки своих пальцев.

Через мгновение они, подгоняемые адреналином, бурлящим в крови, бежали к джипу.

Несмотря на то, что Антон с детства отличался отменным здоровьем и привык с малолетства выяснять отношения на кулаках, последний бой с неизвестным противником не прошел для него бесследно. Во всяком случае, первые полчаса, пока он пытался настроиться на разговор с сотрудниками полиции. Для того чтобы понять, что произошло, тем понадобилось ровно две минуты. Самым оскорбляющим их достоинство образом из охраняемого помещения муниципального банка кто-то выкрал воровской общак. Не просто деньги, а те самые, которые играли роль приманки. Вокруг них находилось около тридцати вооруженных людей.

Полицейские чины среднего уровня, руководившие операцией по «расформированию организованной преступной группировки», не отходили от невольного участника этого дела, но и от телефонов тоже не отрывались. До Антона сквозь шум в голове доносились до боли знакомые команды «объявить «Перехват», «направить людей в указанные адреса» и многие другие. Те самые, которые отдаются, когда из погон не по твоей воле, но прямо на глазах начинают выпадать звездочки, отнюдь не лишние. Антон сквозь туман слушал распоряжения участников задержания вора в законе, которые должны были быть отданы еще вчера.

В активе полицейских был нуль, в пассиве – пол, проломленный в банке, финансовые средства, добытые преступным путем, а потом украденные из-под носа у бдительных охранников, и слегка побитый служитель правосудия. Вот сейчас они и пытались выяснить у федерального судьи, кому он преграждал дорогу, как выглядели скрывшиеся типы и номер машины. Сомнений в том, что это и есть те ухари, в результате действий которых возможны нежелательные перемещения в организационно-штатной структуре УВД города, у стражей порядка не было.

– Антон Павлович, вы номер машины не помните? – почти умолял Костина руководитель операции по «расформированию» банды Пастора.

– Конечно, помню. – Антон поморщился. – Двести двадцать три, АКВ. Андрей – Константин – Виктор. Бежевый «Паджеро». Сзади, на колесе, голова тигра.

Майор поморщился, как от зубной боли. Теперь он слышал не только шорох звезды, покидающей свое место, но и треск ниток на погонах.

Человек, стоявший рядом, судя по всему – его коллега, вздохнул и посмотрел на майора так, как начальник на подчиненного.

– Неплохо вы все продумали, Игорь Львович, – заявил он. – Главное, люди были грамотно расставлены. Ни одного человека возле чемодана с деньгами. Как можно было не услышать звук рушащегося пола? У вас музыка громко играла?

Картина вокруг напоминала пикник на лужайке после отлета звена отбомбивших бомбардировщиков. Под поднятой задней дверью медицинского «рафика» сидел Костин. Молоденькая докторша держала на его голове резиновую подушку со льдом. Вокруг стояли нервный и расстроенный майор, его спокойный начальник и несколько человек в штатском. Чуть поодаль, напоминая своей суетой броуновское движение, перемещались ребята из СОБРа. Внутри обесчещенного банка работала оперативно-следственная группа, члены которой пытались понять маршрут движения преступников внутри заведения. Объектом их пристального осмотра был пролом в полу одного из кабинетов.

– Вы знаете, у нас очень мощная звукоизоляция, – обратился к начальнику управляющий банка, пытаясь хоть немного загладить вину майора.

Ответа он не получил и ретировался, вполголоса бормоча проклятья в адрес каких-то бестолковых работников.

Костин в очередной раз наморщил лоб и заявил:

– Хватит орать, Земцов. Какой дурак придумал этот киношный вариант? Вы что, все до единого больные? На самом деле ждали, что на вас бандитские танки попрут? А тылы-то вы почему открыли? – Костин попробовал усмехнуться, но у него не получилось. – Где был ваш арьергард? В авангарде, на передовой? Да-а…

Антон сначала не понял, из-за чего сыр-бор, когда до него донеслись крики: «Где общак?!» и «Может, они под завалом?» Но чуть позже он увидел взвод вооруженных людей, высыпавших из банка, услышал разговоры оперов по телефонам и догадался о сути дела. Какая-то неведомая сила заставила его пройти мимо банка в тот момент, когда внутри него и рядом проводилась спецоперация. В нее из-за своей природной любознательности был втянут и он.

Результат налицо. Преступники похитили из охраняемого банка воровской общак, изъятый у них накануне, и скрылись, помахав всем ручкой. Последнее на себе в полном смысле испытал Антон. Но если бы не он, то сейчас руководители спецоперации вообще ничего не знали бы о похитителях. А теперь, после того как Антон назвал номер машины, стало ясно, что участником кражи являлся главный объект затеянного дела – вор с погонялом Пастор, которого сопровождал подельник. Возможен был и вариант, что кражу совершал кто-то другой, но на машине Пастора. В любом случае, кто бы ни нес трубу, действовал он по плану и следовал указаниям Пастора.

– Было ли что-нибудь у них в руках, Антон Павлович? – в который раз спрашивал майор.

И в который раз Антон отвечал:

– В руках – нет, но на плече у одного из них висела сумка.

Но самое забавное было в том, как люди из СОБРа познакомились с Костиным. Когда затих визг протекторов джипа, спецы наконец догадались, что на улице происходит не просто что-то неладное, но и не запланированное в их мероприятии. Они подбежали к тому месту, с которого несколько секунд назад кто-то кричал им: «Бегом ко мне!», и склонились над Антоном, безуспешно пытавшимся встать.

– Мужик, ты кто? – спросил один из них.

– Молодец, – отреагировал Костин, уже пришедший в чувство. – Сначала отвечаешь на свой вопрос, а потом – спрашиваешь. Старшего давай сюда, нелогичный ты мой.

Вечер вот-вот обещал перейти в ночь. Работа в банке кипела, хотя бурлить-то ничему особому уже не приходилось. Весь пар вышел оттуда вместе с Пастором и Сохой. Энтузиазму майора не было предела, но докторша врач рекомендовала Антону отправляться домой. Он отказался от услуг «Скорой помощи» в качестве такси и решил продолжить путь восвояси в пешем порядке.

Напоследок Земцов, начальник отдела оперативно-розыскной части, попросил, по мере возможности, подойти завтра к нему в кабинет. Именно попросил, прекрасно зная, с кем разговаривает. Он надеялся, что Антон соизволит оформить свои показания письменно. Майор же был прост и наивен. Он прямо стал требовать от Костина, чтобы тот написал заявление о нападении неизвестных. Послушай его Антон – и по всем законам он обязан будет давать письменные показания и ходить на допросы к следователю. А где побои Костина, там и кража общака. Дела объединяются. Сейчас Антон, пользуясь своей независимостью и неприкосновенностью судьи, мог просто отправиться домой, а завтра выйти на работу, забыв о происшествии.

– Знаешь что, дорогой, – посоветовал он майору. – Напиши-ка лучше ты заявление в полицию, как у тебя воровской общак украли. Ты же за него отвечал? – А Земцову сказал: – Разбирайся ты сам в этой бодяге, Саша. Я просто по балде получил, когда стал свидетелем бегства от банка двух мужиков. Это все.

Он встал с подножки багажного отделения «рафика», от чего тот покачнулся как калека, и пошел домой. По пути его остановил полицейский патруль. Ребята изучили удостоверение, разглядели четкую подпись президента страны и извинились. Они непонятно зачем сообщили Костину о том, что сейчас по всему городу объявлена операция «перехват», сели в машину и уехали. Всю дорогу, пока Антон добирался до дома, мимо него, сверкая проблесковыми маячками, проносились автомобили.

Объектом розыска был тот самый джип бежевого цвета с государственным номером «А223КВ». В данный момент автомобиль находился на платной коммерческой автостоянке, и Соха уже заканчивал привинчивать к нему номера «Тойоты», которую братва Пастора отмела за долги у армянина, владельца сети овощных магазинов.

Ни Костин, ни Пастор с Сохой не разглядели друг друга в темноте у банка, именно поэтому они молча разошлись на освещенном узком тротуаре, коснувшись друг друга плечами. Это произошло у самого дома Антона.

Существует множество причин, по которым прозвища прилипают к людям. Какой бы глупый характер они ни носили, эти клички являются неизменной визитной карточкой тех, кого ими наделили. На воле, как правило, прозвище является производным от фамилии либо определяющим род деятельности. Иногда оно дается по внешним данным. В местах лишения свободы прозвище чаще всего отражает характер, самую суть своего хозяина. Если на воле человек с фамилией Крысов практически обречен, то на зоне вольнодумец, решивший сократить ее для более удобного произношения, может ответить за свои лингвистические способности. Для этого Крысову просто нужно быть вхожим в блатной мир и жить по понятиям. Зона – не воля, там все гораздо сложнее.

С бомжом Востриковым все развивалось по стезе, определенной в жизни для многих. С детства он получил прозвище Дохлый за убогие физические данные. Есть этот субъект хотел всегда, независимо от того, когда принимал пищу в последний раз. Голод мучил его и перед обедом в знакомой с детства лесополосе, и после. Он терзал его даже тогда, когда он, уже не в силах есть похищенные соленые помидоры с хлебом, найденным на помойке, вставал с листвы и отряхивался. Востриков съедал в два, а то и в три раза больше, чем бродяги, бичующие по соседству, но никак не мог насытиться. Голодная травма детства горела во взрослом человеке с неистовой силой. Кражами он занимался исключительно для того, чтобы на выручку приобрести съестных припасов. Лучше бывало, если в качестве предмета кражи выступали они сами.

Востриков приподнял крышку люка, вполголоса матерясь и покряхтывая. Гастрит порождает изжогу, а она – ругань. Он спустился вниз. До воды оставалось еще далеко, срез люка – в метре над головой. Таков был общероссийский стандарт жилого помещения Вострикова и иже с ним. Потерев руки, он, долго не раздумывая, принялся разворачивать рыбу. Крышку бомж решил не закрывать, так как ночь предстояла, судя по верным приметам, теплая.

Вдруг Дохлый заволновался. Над его головой проехала машина. Ему стало понятно, что место для ночлега он выбрал не самое удачное, прямо посреди дороги. А кто разберет в темноте, – где проезжая часть, а где – глубина двора?! Тем более что бутылки, позвякивая, торопили его, а запах рыбы, струящийся из сумки, волновал. Разве тут сразу сориентируешься?

Однажды Дохлый в подобной же ситуации, но поутру, едва не оставил свою фотокарточку на бампере «Газели», проезжавшей мимо, поэтому в его душу забралась тревога. Но он поразмыслил, решил, что лучшего места все равно сейчас уже не найти, и смирился с положением.

«Просто после ужина нужно закрыть крышку, иначе ночью…» – Дохлый решил не думать, что будет в этом случае.

Он напрочь выключился от всех процессов, происходящих вне колодца. Этому помогал шум воды, бурлящей внизу. Его волновали лишь три бутылки пива и рыбина, лежащая на коленях.

Спустя полчаса, когда с горбушей было покончено, а пиво еще оставалось, на его голову что-то рухнуло. От неожиданности и ужаса Дохлый хрюкнул как боров, выронил бутылку и обмяк. Он уже видел себя в доме инвалидов, сосущего через соломину жидкую манную кашу, в гипсе и на утке. Но, к его изумлению, время шло, а боль не наступала. Еще через мгновение бродяга понял, что на его голове лежит не колесо машины, а что-то еще. Он пошевелился, и вниз, на колени сползла какая-то сумка.

Она лежала перед ним, черная в темноте, с оборванным плечевым ремнем.

«Сейчас ее будут искать, найдут меня, изобьют или прикончат». Оракул Востриков сидел в колодце, отсвечивая мертвой белизной лица. Его охватил страх. Еще через минуту, когда он услышал неподалеку возбужденные голоса, Дохлый решился на страшный риск. Он высунулся из колодца, осторожно подтянул к себе крышку и, действуя руками и головой, поставил ее на место. Два часа бомж сидел, слушая самого себя и шум воды.

Когда он решился открыть сумку, то ожидал увидеть там все, что угодно. Лучшим подарком в так хорошо начавшийся день для него была бы бутылка водки и что-нибудь поесть. Дохлый потянул молнию и распахнул сумку.

Глава 5

Пастор сидел в магазине, глубоко утонув в кресле. Час назад Соха нашел торговца мягкой мебелью на его квартире, поднял с постели и заставил снять магазин с охраны. Скрываться Пастору было больше негде. На любой из квартир своих людей его могла ждать засада. А магазин – объект неприметный. Вряд ли какой ненормальный будет его искать здесь.

– Даю направления работы. – Пастор потер кулак, ушибленный при прорыве к джипу, и поморщился. – Первое. Узнать через своих, вернулся ли к мусорам общак. Второе. Проверить все поликлиники района, где находится муниципальный банк, на предмет обращения лохов с внезапно заболевшей головой. Особенно больницы, где обслуживаются менты. У них в городе свои лепилы. Третье. Пока темно, дождаться отъезда от банка мусоров и прошмонать всю округу. Кто-то что-то все равно, мне кажется, должен был видеть или слышать. Все.

Братки с уважением посмотрели на мощную фигуру Пастора, понимающе промолчали и вышли. Этот парень мог в один момент сделать человека состоятельным, почитаемым в блатном мире, но сумел бы в одну секунду решить его жизнь в обратную сторону. Пастор – не Фермер или Тимур. Он не сделает западло, если ты этого не заслуживаешь. Этот вор не просто так думает, что он справедливый человек. На этих простых, на первый взгляд, постулатах и держался незыблемый авторитет Пастора.

Вор дождался, когда за братками, покинувшими магазин, закроется дверь, и Соха, выходивший на минутку вместе с ними, защелкнет на ней замок, а потом поинтересовался:

– Ты точно не запомнил этого лоха?

– Пастор, ты что меня как замороженного пытаешь? Я же уже говорил – темно было! Ты же сам там был! Ты его запомнил? Между прочим, ты ему в бубен ударил, а не я.

– Да, я его бил. А он – тебя! И сумку этот тип не у меня вырвал!

– Что, опять, в натуре, все сначала начинается? – возмутился Соха. – Ну, не отдал же я ее, в самом-то деле! Я что, специально ремень порвал да сумку ему кинул? Застрели меня, может, полегчает!

– Голос убери, – посоветовал Пастор, чувствуя, что Соха прав и все претензии к нему – безосновательны.

Нужно было самому сумку держать. В конце концов, за общак ответственность несет он сам, а не Соха. Случись сейчас разборки – крайним оказался бы именно Пастор.

– А то моду взяли голос повышать. Трубадуры хреновы!..

Соха прекрасно понимал, что Пастор ершится попусту, по привычке, поэтому, не желая для себя губительных последствий, промолчал. Открой он сейчас рот – с ним будет то же, что и с тем лохом.

Вдруг Соху осенило, и он спросил:

– Пастор, а ты его, того… не замочил?

– Заткнись ты! – оборвал его вор. – Мой прямой левый неприятен, но не настолько. Делом лучше займись.

Внезапно раздалась трель сотового телефона Пастора. Соха видел, как резко среагировал на звонок босс. От его внимания не ускользнуло и то, какое пренебрежение застыло на лице вора, когда тот понял, с кем разговаривает.

– Как сажа бела. Подшиваются… А ты за меня не волнуйся, свою честь береги. Это не вы мне время дали. Я сам себе его отмерил. За все в оконцовке отвечу. Не надо, ты со мной так не разговаривай. Я сейчас не в том состоянии, чтобы это слушать. Могу и нехорошего много наговорить. За что? А за твой бизнес с китайцами. Может, ты уже в триаду вступил? Нет? А мне по хрену, что ты говоришь. Не вижу нужды раньше двадцать первого числа с тобой разговаривать. Даже по телефону.

Пастор отключил связь и с размаху бросил мобильник через весь зал. Мягкой мебели в торговом заведении стояло так много, что телефон пролетел с десяток метров и раз пять подпрыгивал то на флоке, то на велюре, то на коже. Он так и не упал на пол, остался лежать на одном из предметов гостиного гарнитура. Соха вздохнул, некоторое время сидел, закинув ногу на ногу, потом вздохнул и, не включая свет, отправился на поиски аппарата.

– Волыну еще метни, бумажник, цепь сними и тоже зашвырни ее подальше. На фига она нужна? – недовольно бормотал он, шагая по мебели прямо в ботинках и разыскивая телефон.

– Слушай меня, Соха. Если рассуждать так, как ты с банком, то давай обратим внимание на то, что сейчас суббота, во-первых, и ночь, во-вторых. Зачем же проверять поликлиники? Они ведь не работают. Больной с разбитой головой куда пойдет?

– В ближайший травмпункт. Пастор, ты не обижайся, но я, после того как братва вышла, дал им команду проверять не поликлиники, а травмпункты и приемные отделения больниц.

– Вот сука самодеятельная?! – без злобы воскликнул Пастор. – А где в том районе ближайший к банку травмпункт?

– Сразу за углом. Мне там по малолетке голову зашивали.

– Когда зашили, ничего в ней не оставили? – Пастор уже встал и проверял магазин в «Беретте».

Глядя на эти манипуляции, Соха взмолился:

– Пастор, ну зачем тебе-то туда идти?! Пацаны все пробацают как надо и доложат!

– Почему мне? Нам. Оставь Соню, пусть он это заведение покараулит, а мы с тобой уже идем. Кстати, забери у Сони ключи от «Тойоты».

Докторша была права. Минутное хорошее самочувствие – это после льда. От ходьбы состояние ухудшается, начинает ныть правый глаз и болеть голова. Нужна консультация. И только.

Антон встал с постели и начал одеваться. К черту это пожелание «врача на дом»! У них там и без него дел хватает – ножевые, сердечные, роженицы. А он, здоровый мужик, будет врача к себе вызывать?! Антон вышел из дома и, потирая ушибленный висок, зашагал в сторону травмпункта.

У судьи сложилось такое впечатление, словно там ждали именно его. Дежурный хирург вышел из тамбура и хотел выбросить окурок в уличную мусорную урну.

Открыв дверь, он столкнулся лицом к лицу с Костиным, который проговорил:

– Добрый вечер!

– Проходите, пожалуйста. – Врач пропустил Антона и метнул окурок в урну. – Что у вас?

Докторша со «Скорой» правильно поставила предварительный диагноз. Ничего серьезного. Врач обещал, что сие повреждение заживет до свадьбы, рекомендовал пироцетам, пиркофен и новопассит и сделал запись в журнале. После этого Антон снова вышел на прохладный воздух.

До ближайшей аптеки – сто метров. Почесав затылок, Костин подумал, опустил рецепт в карман и направился к ближайшему ночному магазину. Чекушка коньяка «Дербент» – вот что ему сейчас было нужно для того, чтобы успокоиться, снять головную боль и обдумать все произошедшее. В том, что этот случай уже не даст ему покоя, Антон был уверен.

Полиэтиленовый пакет, а за ним и холодильник пополнились не только коньяком, но и одним лимоном, двухсотграммовым кусочком карбонада, банкой шпрот, булкой хлеба и литровой бутылкой «Спрайта». «Кэмела» в магазине не оказалось, поэтому Антон купил две пачки в киоске, рядом с домом.

Порезав на доске карбонад, хлеб и лимон, он отнес все это вместе с доской в комнату, а нож оставил на столе. После второй рюмки судья почувствовал, как к нему возвращалась способность рационально мыслить.

Пастор и Соха подъехали к травмпункту, и вор заглушил двигатель. Радушного приема, как в случае с Костиным, им оказано не было. Но его никто и не ожидал. Пастор с подручным миновали приемную и бесцеремонно вошли в комнату отдыха. Врач сидел за столом и что-то писал. Пастор плохо разбирался в служебном документообороте и отчетности, но лепила в Горном точно в такой же книге отмечал использованные препараты. Учет и контроль при развитом социализме!..

– Доктор, поговорить нужно.

– Вы из органов внутренних дел? – Врач положил ручку и недружелюбно посмотрел на вошедших мужчин, нахально вторгшихся в его владения.

– Все люди появились из органов внутренних дел, – заметил Пастор. – Но мы не из полиции.

– Тогда подождите в приемной. Я через минуту освобожусь. Где больной?

– Это мы и хотели выяснить, – вставил Соха. – Док, оторвись на секунду, очень нужно. Времени на разговоры нет.

– Вы не поняли меня. Я сказал, ждите в приемной. Здесь не частная лавочка! – Врач был рассержен точно так же, как водитель автобуса, которому пассажир вдруг советует, как правильно ехать по маршруту.

– Нет, это ты не понял, – процедил Пастор и схватил врача за шиворот.

От мощного удара на столешнице раскололось стекло и упал на пол канцелярский набор. Ручки, карандаши и скрепки, жалобно что-то прошептав, разбежались по углам маленькой комнаты. Из разбитого лба врача осторожной струйкой сбегала на нос кровь.

– Доктор, не заставляй меня ломать тобой мебель, – продолжал цедить Пастор. – Мне нужно знать, кто к тебе в недавнее время обращался за помощью или советом по поводу разбитой головы. Говори, и мы уйдем. Забудь ненадолго об этой клятве – как ее?.. – Гиппократа.

Врач не успел даже выкурить сигарету, а Пастор уже пролистал журнал приема посетителей и выяснил, что час назад в травмпункт с ушибленной раной правой височной области обращался некий Костин Антон Павлович, тридцать шесть лет, проживает на улице Гоголя, дом пять.

– Смотри. – Пастор ткнул пальцем в журнал. – Правая височная область.

– Ну и что? – не понял Соха.

– Я левша, поэтому бил лоху слева.

– Думаешь, это он?

Вместо ответа Пастор захлопнул журнал, подошел к доктору и сунул в карман его халата пятьдесят долларов. Потом он так же молча пошел к выходу. Соха в привычном возмущении шевельнул как рыба губами и заторопился следом.

– Едем на Гоголя, дом пять, – приказал вор, усаживаясь на пассажирское сиденье. – И быстро.

Глава 6

Антон проснулся и словно опустился с небес на землю. В комнате настойчиво переливался трелью телефон. Что за черт? Костин непонимающе уставился на сервировочный столик у дивана, на себя, одетого, посмотрел в зеркало, вделанное в мебельную стенку. Телефон продолжал настойчиво петь, а Антон никак не мог прийти в себя. Воспоминания о вчерашнем событии возвращались медленно, словно протекая сквозь игольное ушко. Он мог отчитаться за каждый день из шести лет своего судейства, но день, прожитый накануне, напоминал засвеченный в проявленной фотопленке. Помогла головная боль. Едва она, не торопясь, со знанием дела, взялась за него, как память сработала на опережение.

Телефон смолк, и Антон пошел в ванную. Принимая на тело упругие струи воды, он поймал себя на том, что думает о Земцове и вчерашнем мероприятии, задуманном недоумками от полиции и так позорно закончившемся.

Антон вышел из ванной комнаты и надел спортивный костюм. После морального самоистязания ему стало гораздо легче. За шесть лет пребывания в должности федерального судьи он научился обходиться без удовольствий, доступных многим, но непозволительных с точки зрения воспитанницы Смольного института благородных девиц. Теперь Антон не мог позволить себе совершать те поступки, на которые раньше был способен просто так, ради шутки. Он даже пиво под чемпионат мира по футболу покупал с вечера, когда на улице было темно и его никто не мог увидеть с пакетом, наполненным бутылками. Нисколько не важно, что Антон Павлович в отпуске. Он – судья, черт побери.

Опять звонок. На табло АОН высветились сплошные прочерки. Звонили с таксофона. Кто это может быть?

– Слушаю.

– Я знаю, кто ты и чем зарабатываешь на жизнь. Но и тебе уже наверняка известно, чьи у тебя деньги. Возьми себе десять штук за синяк и верни оставшееся. Предлагаю не усложнять друг другу жизнь. Я перезвоню через час.

Гудки.

Что происходит?

Его целенаправленно и весьма технично грузят. О сумме речи в разговоре не шло, но Костин и без подсказки догадался, что кто-то просит его вернуть восемьсот тысяч долларов. Тут не нужно быть провидцем. «Возьми десять штук за синяк». Антон получил его в тот момент, когда Пастор с подручным пытались скрыться со своим общаком. Пастор знает, что Антон – судья. Это тоже понятно из его слов. Совершенно ясно и то, что квартира сейчас под наблюдением, если не сказать проще – в осаде. Телефонная коробка находится в подъезде, этажом выше, поэтому вполне вероятно, что и телефон под контролем.

«Они вышли на меня через травмпункт», – размышлял Антон.

Пытаясь сосредоточиться, он понимал, что ситуация совершенно дикая. Его, федерального судью, конкретно грузили на бабки, заведомо зная, чем это может впоследствии икнуться.

«Черт!.. Все ясно и понятно, кроме самого главного – почему он решил, что общак у меня?!»

Антон, словно перематывая кинопленку в замедленном режиме, пытался воспроизвести события от того момента, как Пастор с подельником выбежали из банка, до той секунды, как он получил удар и потерял способность ориентироваться. Костин хорошо запомнил, как подсел под руку мужчины, бегущего впереди, и, пользуясь центробежной силой движения его тела, ударил бандита локтем в грудь. Даже не в грудь, а скорее, под ребра. Он хорошо помнил хрюкающий звук, который издал пораженный противник. Того, как он отлетел в сторону после удара, Антон видеть не мог, потому что разворачивался ко второму вору, но грохот металла говорил о том, что тело с силой отлетело от него и ударилось о машину.

А вот дальше…

Дальше – звон, малиновые шторы, постепенно меняющие цвет до бледно-бирюзового, шум и маленькие фонарики, отрывисто мерцающие в открытых глазах. Потеря ориентации.

– Черт!..

«Я был уверен, что они уехали с сумкой! А сейчас получается, что она осталась на месте, так? Тогда почему ее не нашли люди из СОБРа, которые перепахали каждый квадратный дюйм площади от забора до банка?»

Антон пока не знал, что надо делать, но не волновался. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему никто не поверит, начни он объяснять ситуацию так, как есть на самом деле. Слишком велика мотивация у того, кто звонил, желая вернуть общак.

Допустим, деньги потеряны при стычке. Их нет в полиции. Такие персоны, как Пастор, вряд ли будут страдать от недостатка информации о делах внутри УВД. Он наверняка уже прозондировал тему. Резонно предположить, что сумка не умеет сама по себе летать и выбирать место для посадки. Выходит, что Пастору может прийти в голову только одно – деньги у Костина. А у кого же еще? Если бы Антон не носил эту фамилию, то он тоже сказал бы: «Деньги у Костина». Может быть, именно поэтому он и не волновался, расчесываясь в ванной. Все для него было словно написано на листе бумаги.

Антон усмехнулся и стал ходить по квартире.

«Думай, думай… Размышляй хотя бы о том, как выйти из квартиры. Все остальное придет само собой, как по накатанной колее».

Глава 7

Первыми серьезными товарно-финансовыми отношениями, в которые вступил Востриков, стали покупка однокомнатной квартиры в центре Смоленска, приобретение хорошей одежды на ярмарке в ЦУМе и посещение общественной бани за семь рублей. Помывшись, он вышел в раздевалку и лицезрел себя, чистого. Из зеркала на него смотрела медицинская спринцовка, перевернутая вверх ногами: раздутый живот, тощая грудь, маленькая, как у дрозда, голова и тупая морда сайгака.

«Ничего, – успокоил себя Востриков. – Отъедимся и форсу наберем быстро».

Идти в баню с деньгами, которые он планировал потратить на жилье, было бы по крайней мере глупо. Поэтому Востриков вернулся за ними в лесополосу. Предварительно он провел разведку – не пытается ли кто обезжирить его, такого счастливого? Ни один человек даже предположить не мог, что в яме, в которую и глядеть-то нельзя, не зажав нос, находятся восемьсот тысяч долларов. Поэтому к ней никто и не подходил. Проверившись, как Мата Хари в концертном зале, – крутанувшись пару раз около ямы, Востриков вынул из сумки тридцать тысяч зеленых и направился в агентство недвижимости «Твой дом», которое присмотрел еще утром.

Удобный вариант подвернулся быстро, потому что Вострикову, ошалевшему от неожиданно привалившего фарта, все они казались подходящими. Однокомнатная квартира в центре города обошлась в двадцать три тысячи плюс расходы на уплату процентов чайкам-риэлторам.

Когда он остался один в своей квартире, к нему пришло чувство тихого помешательства. Он ходил по комнате, заглядывал в туалет, проверял рукой на прочность раковину в ванной. Востриков несколько раз спустил воду в унитазе, слушая шум как божественную музыку.

К вечеру в его квартире работали сразу несколько бригад – одни собирали стенку, другие устанавливали мягкую мебель, третьи возились на кухне, свинчивая уголок. Дохлый балдел на глазах. Уже под конец рабочего дня он заказал бронированную дверь, и ее устанавливали до поздней ночи. Востриков пообещал щедрые чаевые. Пришлось их отдать. От тридцати тысяч, извлеченных из ямы, еще оставалось столько, что бывший бомж, валявшийся в ботинках на велюровом диване, тихо застонал. Пролежав в истоме несколько минут, он подскочил и вынул из кармана пиджака блокнот. На следующий день намечалась покупка телевизора и…

Дохлый задумался. Он представления не имел, что еще должно быть в квартире. Востриков решил завтра поутру сходить к соседям познакомиться и высмотреть весь интерьер, закурил сигарету да так и уснул, в ботинках, костюме и с блокнотом в руке.

Утром он обнаружил, что тлеющая сигарета прожгла брюки, полу пиджака и, главное, – дыру в диване, в которую легко можно было засунуть его птичью голову. Но это уже не могло испортить настроения проснувшегося человека, теперь уже не бомжа, а жильца квартиры номер семьдесят четыре дома сто три по улице Маркса. Подумаешь, диван прожег. Отдадим в детский дом, себе новый купим.

Слухи о суперкраже Пастора, естественно, не могли миновать Тимура. Он узнал об этом поздно ночью от своего человека в команде Пастора. Данный факт подтвердил знакомый гаишник на дороге, когда Тимур утром в воскресенье ехал в бассейн.

Инспектор разговорился и поведал Тимуру, угостившему его банкой пива, что они – то есть менты – полночи гоняли какого-то бандюка с крутыми деньгами. Инспектор был свято уверен в том, что Тимур – крупный бизнесмен, занимающийся продажей кузбасского угля, поэтому и принимал от него пиво, иногда бутылку хорошей водки, а то и деньги. В сознании инспектора отложился тот факт, что раз ты богат, то обязательно незаслуженно – попал в струю. Значит, нет ничего страшного в том, что он примет от этого набоба презент.

Никто не смог бы выяснить, брал бы инспектор подаяния, узнав об истинном роде деятельности Тимура, или нет. Дело в том, что мент никогда не выяснит, что это за человек. Он называл его Тимуром, будучи уверенным в том, что таково имя богатея.

На самом деле это было прозвище, данное Владимиру Лякину еще пятнадцать лет назад, на зоне строгого режима. Свое погоняло он получил за коварство поступков, изощренный ум и умение в нужный момент продать ненужного человека. Все, чего он достиг, зарабатывалось им кровью, хитростью и умением перешагнуть даже через тело человека, считавшего его своим другом.

У Тимура не было друзей, лишь временные компаньоны, с которыми он общался до тех пор, пока видел в них необходимость. Поэтому многие сторонились его, справедливо полагая, что с Владимиром Лякиным лучше вообще не иметь никаких дел.

У каждого социального среза населения есть свои ментальные признаки, присущие только ему одному. Независимо от положения и отличия характеров, люди из какой-то конкретной группы все равно настроены на единую волну, имеют одинаковое мировосприятие и делают практически идентичные выводы из сложившихся жизненных ситуаций. Менталитет таксистов всегда будет отличаться от менталитета водителей автобусов, а полицейских – от воров.

Вот именно поэтому, когда из банка были похищены деньги, полиция тут же начала охоту за Пастором, а тот – за Костиным. По той же причине Тимур узнал о злоключениях неприятеля и пошел по его следу. Он совершал те же промахи, точно так же попадал в «яблочко», шел за ним, как гончая по следу волка. Тимур побывал в травмпункте и таким же образом оказался у дома номер пять по улице Гоголя. Ему оставалось лишь войти в подъезд, подняться по лестнице и постучать в тридцатую квартиру.

Тимур, в отличие от Пастора, не сделал только одного. Он не проверил, не узнал, к какому социальному срезу населения относится Антон Павлович Костин, обладатель ссадины на правой височной области. Этот факт был отмечен в записи дежурного врача, который в ночь с субботы на воскресенье после отъезда двух бандитов заработал еще пятьдесят долларов. Но как понять эти устремления Тимура, идущего по следам Пастора, не успевающим остывать? Может, он желал помочь пусть ненавистному, но – вору, человеку одной с ним крови? Тимур хотел вернуть общак, спасти честь всего своего мира от позора и трудностей, которые в связи с этим возникнут?

Отнюдь.

Тимур торопился, потому что боялся опоздать. Он должен был помешать вору с погонялом Пастор исполнить свой святой долг – вернуть братве утраченный общак. Тимур ожидал от противника конкретных действий, но о такой наглости и прыти не мог даже думать.

После событий, которые ему описал его человек в конторе Пастора, стало ясно одно – у ментов общака больше нет. Значит, Пастор выполнил задуманное? Но тогда его человек об этом прямо и сообщил бы. Мол, Пастор вернул деньги. Но он сказал, что тот забрал у ментов общак, но потом потерял его. Это что такое? Вполне возможно, что таковы идеи Пастора. Он разгадал политику Тимура, поэтому и мудрит. Тогда зачем вор охотится за этим Костиным?

Телефонный звонок ночью, сразу после сообщения стукача, тоже ничего не дал. Пастор послал всех подальше на целую неделю. Одним словом, полный дурдом. Общака нет ни у ментов, ни у Пастора. Тогда где он?

У Костина?

Тимур собрал свою братву. Повестка дня формулировалась так: «Кто есть Костин?»

– Так это Червонец, судья в райсуде! – воскликнул, сверкая верхней челюстью, которая состояла исключительно из золотых зубов, Мурена, боец Тимура.

– Нет! – отмахнулся тот. – Это не то… Может, законник или авторитетный какой? Вспоминайте, пацаны. В нашем районе живет, на Гоголя. Или лох обычный?

– Червонца знаю, – промолвил Лось, напарник Мурены, сидящий в углу комнаты. – Он мне пятерик за две дозы героина отписал. Судья это, Тимур.

– Да какой нахер судья! Он у Пастора общак подломил! Неужто это судья?! – рассердился Тимур. – Кто еще чего знает?

– Червонец это, – боясь довести вора до белого каления, тихо пробормотал бригадир Ясень, стоявший рядом с Муреной. Свое погоняло он получил за то, что вместо утвердительного «да» всегда произносил «ясен хер или, как вариант, «ясен перец». – Гадом буду, это судья. Этот Костин в прошлом году половину моей бригады лес валить отправил на Ангару. Помнишь, мы чурок в подвале неделю держали, пока нам задаток в пятьдесят тонн не принесли? А потом пожадничали и еще на полтинник зарядили? Оперативники шестерых наших сломали. Помнишь, Тимур? Ясен перец, это он.

– Сука!.. – прошипел Тимур. – Знаете, почему вы, дебилы, до сих пор еще не на лесоповале? Потому что я за вас думаю! Выпусти вас, долбдятлов, в свободное плавание – через неделю на шняге какой-нибудь запалитесь! Вы знаете такое слово – однофамилец?! Это когда фамилия одна, а хавальники – разные! Как еще объяснить?

Тут он, глядя в лица своих людей, с ужасом понял, что все они без исключения знают только одного Костина. Судью. Причем так хорошо, что не в силах забыть. Ни у одного из парней, стоящих и сидящих рядом с ним, даже не возникла мысль о том, что Костин – это кто-то другой. Ни один из них не задумался, напрягая память, не сталкивался ли с человеком под такой фамилией на зоне или по делам. Все были твердо уверены в том, что Костин – фамилия одного человека, эксклюзивная. Принадлежит она судье федерального районного суда. У этого человека тоже есть прозвище. Оно должно у него быть, потому что он так тесно, как никто другой, связан с их миром. Судья решает судьбу братков вопреки их желаниям. Его погоняло – Червонец. Именно Костин рассматривает дела, по которым редко кого приговаривает менее чем на десять лет.

Тимур задумался. Много он дал бы сейчас, чтобы заглянуть в уголовное дело по изъятию из преступного оборота воровского общака и огнестрельного оружия, в протокол обыска на даче у Сома. Сейчас в это дело добавились новые бумажки. Там наверняка красочным полицейским языком расписывается, как «неустановленными преступниками были похищены денежные средства в размере восьмисот тысяч долларов США». Вот на эти описи-протоколы-допросы и мечтал хоть одним глазком сейчас взглянуть Тимур. Тогда сразу стало бы ясно, где находится общак и кто такой этот Костин.

– Вот что, – молвил наконец вор, наливая себе виски из четырехгранной высокой бутылки. – Мурена, бери Филателиста и езжайте на Гоголя, дом пять. Аккуратно расспросите у соседей, последите за домом, за хатой. Одним словом, я все хочу знать о человеке, который проживает в тридцатой квартире.

– Он раньше прокурорским следаком был, – добавил Ясень, продолжающий быть уверенным в том, что Костин – судья. – Так что рыло свое куда попало не суйте. Расколет сразу, будто высморкается.

Те, к кому обратился Тимур, молча встали и вышли из помещения. Это были спецы по получению необходимой информации. Воровской мир не отставал от ментов. Если у тех есть служба наружного наблюдения, то почему ее не должно быть у воров? Чтобы бить врага, нужно знать его оружие и уметь им пользоваться.

Глава 8

– Нет, ты мне скажи, Антон, как могло получиться, что ты ввязался в эту бодягу?! – удивлялся Пащенко, кутаясь в тонкую куртку. – Ты же собирался прогуляться, зайти в магазин и вернуться домой, да?

– Вот и прогулялся. – Костин сидел на трибуне рядом с другом и рассеянно наблюдал за последним матчем второй лиги в этом сезоне.

– Я только одного понять не могу, – продолжал прокурор. – Если сумка, как ты говоришь, была за спиной у одного из жульманов, и ты ее потом в глаза не видел, то почему сейчас Пастор пытается тебя трясти?

– Не пытается, а трясет! – Костин усмехнулся.

– Ну, мы еще посмотрим, кто кого трясти будет, – без злобы пообещал Пащенко. – Так что насчет сумки?

Антон помолчал, глядя, как в ворота «рыбхоза», то есть «Океана», вкатывается второй мяч. Мужики, сидящие как кусты в поле, по два-три человека на всей трибуне, громко выругались в адрес тренера, защиты, вратаря и судьи, запутав таким вот образом весь ход разбора ситуации. После этого болельщики дружно полезли под скамейки за пивом и водкой. На улице было холодно – это раз, трибуна – тот же гараж – это два.

– Если избрать тот вариант, что я ее не брал, а это подтвердит любой человек, находившийся рядом со мной в тот момент и до моего отправления домой, то выходит, что сумку мог взять только кто-то из посторонних. Этот тип воспользовался сумятицей. Или – спецы Земцова, Вадим. В последнее я верю слабо, так как все были на виду друг у друга.

– Но сумку можно спрятать, а потом за ней вернуться, – возразил Пащенко.

– Так-то оно так, – поморщился судья. – Только где ты ее там спрячешь? Тем более что я еще не успел как следует очухаться, а Земцов и его бригада прочесали уже весь жилой массив. – Антон понял, что перебрал, и добавил: – Ладно, не массив, а гектар местности – точно. Знаешь, что самое хреновое? То, что я вырубился. Если бы Пастор не врезал мне с такой силой, то я задержал бы их до прибытия СОБРа. Тогда все было бы тик-так. И сумка не потерялась бы, и Пастор не стал бы мне звонить.

– Или тебя пристрелили бы. Прямо там, у машины. Пастору терять было нечего. Его за общак свои же за ноздри подвесят! Что на киче замочат, что на воле – какая ему разница? Если бы он пристрелил тебя, то у него появился бы шанс уйти. Так что радуйся, что все закончилось именно так. Это тебе не старые законники, которые на кражу ходили с одной отмычкой в кармане и оружие презирали. Сейчас у каждого вора с собой волына.

– Да знаю я! – прервал монолог Пащенко Костин. – Все мне известно. Только легче от этого не становится.

– Слушай!.. – Прокурор вдруг задумался. – У меня случай был. Парнишка квартиру одну обнес и леском, через железнодорожные пути шел на соседнюю улицу. Сумку нес, а там рыжья с полкило да денег – четыреста тысяч рублей. Знал, что и где лежит, поэтому быстро взял и ушел, несмотря на то, что хата на сигнализации стояла. Тут, естественно, шухер, патрули лесок обложили и давай его прочесывать. Парень смотрит – дальше идти некуда. Что он делает? Берет сумку и швыряет вверх. Та виснет над землей, метрах в трех, а его задерживают. Пытали ворюгу бесполезно. Весь лес прочесали – сумки нет. На всякий случай в райотдел парня привезли и приземлили до утра. А потом, когда рассвело, дед какой-то пошел с псиной гулять, смотрит – сумка на дереве висит. Дед – партиец старой закалки, сообщил куда следует. Приехали, сумку сняли, а в ней – предмет кражи. Парень и раскололся.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – равнодушно спросил Антон. – Что теперь гадать?

– А то, что место это ты не осматривал, поэтому и выводы никакие делать не можешь. А ну-ка, вставай! – Пащенко допил бутылку «футбольного» пива и поставил ее под скамейку, в качестве навара уборщице. – Поехали.

– Куда? – усмехнулся Антон. – Там уже тысячи людей прошли.

– Нам место нужно осмотреть, а не след взять. Пошли!

«Океан» как раз сократил разрыв в счете. Раздались крики радости, явно подогретые спиртным. В этот момент друзья покинули трибуну, вышли на остановку, простояли там около пяти минут, потом махнули рукой и двинулись пешком. Благо до муниципального банка было не более километра, а если дворами, то и того менее.

Когда Сома брали на даче, он с пеной у рта орал, обращаясь непосредственно к Земцову:

– У тебя, считай, кишки уже выпущены, понял?! Сука, ты куда рыло свое засунул?! Ты покойник, понял?!

– Да понял я, понял, – спокойно отвечал Земцов, глядя на пачки долларов на столе и автоматы, которые выносили из подвала и раскладывали рядами на полу люди в масках. – Откуда на вашей даче столько валюты, оружия и наркотиков?

– Понятия не имею. Наркотики мои. Себе купил, сам и мажусь, а оружие не мое! Вы подкинули!

– Мы что-нибудь подкидывали, товарищи понятые? – обратился Земцов к двум пожилым мужчинам.

– Нет, – ответили они почти в унисон, а один из них уточнил: – Это оружие было при нас обнаружено в подвале.

– Да какие они понятые?! – взвился Сом. – Это же мусора! Соседи по даче!

– Не мусора, а пенсионеры МВД, – поправил Земцов. – Вообще-то, тебя никто не заставлял дачу покупать в элитном месте, в вотчине бывшего обкома партии. Соседей можно было выбрать и попроще – заводских, например, за тридцать километров отсюда.

– Да плевал я на вашу партию! – продолжал пениться Сом, который даже под действием героина понимал весь ужас сложившейся ситуации. – Не знаю никаких автоматов!

– А валюта? – спросил Земцов. – Откуда у вас эти восемьсот тысяч долларов?

– Мои. Всю жизнь копил! Грабеж учиняете, гражданин начальник! Честные люди вам не нравятся, которые своим трудом и здоровьем деньги зарабатывают!

– Это ты-то труженик? – рассмеялся Земцов. – И где же ты пахал все это время?

– Все! Хрен в дышло! Без адвоката ко мне не суйся! – Сома колотила мелкая дрожь, с губы стекала неконтролируемая струйка слюны. Бандит еще не был законченным наркоманом, чтобы висеть – тупо смотреть перед собой из-под полуопущенных век, находиться в состоянии овоща. Героин пока еще активизировал его бешенство.

– Вот здесь и было дело. – Костин, как заправский агроном, показал рукой на участок земли перед собой. – Вон там, за забором, стоял джип. С этой стороны стены прятался я, а с другой – Пастор со своим балбесом-растеряхой. Как видишь, место открытое. Спрятать здесь что-то крупное, наподобие сумки, просто невозможно. Это когда рядом с банком стоишь – не видно, кто за стеной. А если находишься рядом, то обе стороны очень хорошо просматриваются.

– А стычка где была? – угрюмо спросил Пащенко.

– На том месте, где ты стоишь. Когда я рукой достал первого, он отлетел к машине и врезался в нее как таран. Сумка была у него под мышкой. После я получил удар в голову и рухнул на спину. Все. Прокурор цеплял носком ботинка веточки и откидывал их в сторону.

– Интересно. Я не понимаю – сумка улетела на юг, что ли?! – заявил он, прохаживаясь по кругу.

– Возможно. – Антон достал сигарету и на ветру сумел прикурить. – Если она повисла на дереве, по твоей версии, то сейчас кто-то уже укладывает вещи для поездки на Таити. Навсегда.

Он присел на корточки, поднял крышку от водочной бутылки, некоторое время рассматривал ее, словно не догадывался о предназначении этой штучки, потом отбросил в сторону и выпрямился. Она повертелась на ветру, упала и звякнула. Антон обернулся. Одна крышка лежала на другой, значительно большей, от канализационного люка. Скорее из интереса, чем по какой-то другой причине, Костин подошел к колодцу и снова присел.

– Что ты там рыщешь как следопыт? – бросил ему Пащенко.

– Тут колодец, Вадик. – Антон всматривался в пазы творила.

– Ну, колодец. И что?

– Его недавно открывали. Я и не догадывался, что он здесь есть.

– Еще бы! – усмехнулся прокурор. – Ты лица злодеев рассмотреть в темноте не смог, а колодец увидел бы!

Антон осмотрелся, нашел на земле большой ржавый гвоздь, повернулся к другу и попросил:

– Помоги.

– Да брось ты ерундой заниматься! – поморщился Вадим. – Поехали к Земцову! Еще не хватало, чтобы бандюки над судьей изгалялись! Сейчас весь город перетряхнем, чтобы неповадно было. Все законные основания для этого имеются.

– Помоги, говорю!

Вдвоем они оторвали тяжелую чугунную крышку, и Костин посмотрел вниз.

– Что-нибудь видишь? – раздался над ним голос Пащенко.

Вместо ответа Антон подтянул на коленях брюки и спустился вниз. На спаренных трубах лежали две пустые бутылки из-под пива. Подняв одну из них, он убедился в том, что срок годности содержимого истекает через три дня. Щелкнув зажигалкой, Костин всмотрелся вниз. На гнилом, покрывшемся склизким налетом выступе лежал клочок материи, насквозь пропитанный водой. Прихватив трофеи, Антон вылез наружу. После душного и влажного колодца ему сразу стало холодно.

– Что это? – спросил Пащенко.

– Пустая бутылка. Вторая – такая же.

– Я не дурак, вижу, что это пустая бутылка. «Толстяк». Вполне нормальное пиво. Спрашивая, что это, я имел в виду – на фига ты ее мне показываешь?

– Пиво пили недавно. Срок годности еще не истек. Сантехники такое покупать не станут. Не по карману. Они довольствуются в лучшем случае «Жигулевским». Значит, кто-то недавно сидел в колодце. А это что? – Костин разжал ладонь, и прокурор увидел обрывок ткани, похожий на кусок пояса.

– Ремень, – непонимающе ответил Пащенко. – Это не адрес того места, где находится сумка, и не пачка долларов из общака Пастора. Это кусок ремня, Костин.

– Это кусок ремня от сумки. – Антон улыбнулся, поднося обрывок к лицу друга, который старательно отворачивался. – Видишь, с одной стороны ремень оторван от кольца с карабином!.. А с другой он отрезан аккуратно, словно ножом. Так сделает всякий, кто захочет починить ремень на сумке. Любой человек обрежет место обрыва, чтобы присобачить конец петлей за карабин.

– И какой вывод из сказанного ты можешь сделать? – спросил Пащенко.

– Пока не знаю. Ладно, пойдем пройдемся. Что-то мне не хочется сегодня возвращаться на улицу Гоголя.

– Ночуй у меня, – обрадовался друг. – Сегодня «Локомотив» играет.

– Нет, Вадим, спасибо.

– Так что? Ей – налево, мне – направо?..

– Ну и – до свидания… – подыграл Антон и протянул другу руку.

Глава 9

Специальный корреспондент «Нью-Джерси таймс» в Смоленске Майкл Приттман был одним из тех журналистов, которые на завтрак, обед и ужин предпочитают подавать горячее. Такие, как он, любители «шока по-ихнему» делятся на две категории. Первые фотографируют из засад, сквозь зашторенные окна, оргазм суперзвезд. Впоследствии в передовицах своего издания они выдают его за половую несостоятельность. Вторые выступают в роли оракулов-гинекологов и частенько сообщают широкому кругу читателей о чьей-то беременности. Как правило, героини подобных статей именно из них узнают о том, что им следует ждать ребенка.

Майкл Приттман относился ко второй категории. Он и его коллеги вели беспощадную просветительную борьбу с безграмотностью граждан США и Смоленска относительно криминогенной обстановки в городе и России в целом. Умение в банальном бытовом убийстве видеть руку русской Никиты, а в краже бутылки кагора из супермаркета – «звено загадочной цепи хищений, прокатившейся по тихому, забытому богом городу Смоленску» часто оборачивалось для Майкла судебными заседаниями. Россия – это не Америка. В этой забытой богом стране шокировать можно только тинейджера новым сортом конопли. Весь остальной народ пребывает в этом состоянии уже последние двадцать лет как минимум. За фуфло здесь могут запросто морду набить и деньги отобрать. Так уже не раз случалось с Приттманом.

Он чуть не подпрыгнул от радости, когда услышал в выпуске местных новостей, что правоохранительные органы сумели задержать крупного преступного авторитета вместе с кассой. На следующий день Майкл встретился с одним из сотрудников полиции и выяснил, что в этом деле свидетелем проходит некто Костин.

Майкл Приттман каждой клеткой своего организма почувствовал, что вскоре редакция в Нью-Джерси получит сенсационный материал. Статья будет называться так: «Судейская джига вокруг воровского общака». Да, это будет в самый раз. Обещанный огромный гонорар от Мэла Боско, главного редактора, и, как следствие, поездка с Салли во Флориду ему уже обеспечены.

Что-то было не так.

Антон еще раз потянул носом воздух. Едва заметно, но все же чувствовался запах, который трудно спутать с чем-либо еще. В комнате витал аромат сигариллы. Антон знал его. Пащенко иногда любил побаловаться этими тоненькими штучками с пластмассовым мундштуком. Они продавались в узких жестяных портсигарах. Костин готов был поклясться, что в его квартире побывал прокурор, если бы не расстался с ним десять минут назад.

Дверь в комнату была прикрыта – так он ее оставил, уходя из дома. Антон напрягся. Присутствие чужих людей ощущалось настолько явственно, что казалось – толкни он дверь, и пред его взором предстанут все, кто здесь побывал.

Антон так и сделал. В квартире никого не было. Зато саму комнату невозможно было узнать. Такой порядок может навести только разрыв артиллерийского снаряда. Все вещи были выброшены из шкафа и стенки. Если судить по их внешнему виду, по ним довольно длительное время ходили в обуви. Диван был разрезан, из него торчали клочки поролона. Такие же валялись по всей комнате. Линолеум был оторван от уголка и задран. Поскольку в целом состоянии сделать такое было проблематично, его разрезали на полосы. От увиденного Антон оцепенел.

Кражу можно было смело исключать. Все ценные вещи валялись на виду. Среди них был и золотой перстень с черным камнем.

Антон не надевал его уже шесть лет. Кто-то искал тайник. Если отталкиваться от событий последних дней, незваные гости интересовались восемью сотнями тысяч американских долларов. Антон откинул ногой свой кожаный пиджак, валявшийся перед растерзанным диваном, сел, от чего заныли пружины, вывернутые из привычных мест, и закурил.

«Вот тебе и неприкосновенность, и независимость судьи, о которой так четко и ясно говорится в законе! – подумал он. – От кого неприкосновенность? От ментов? Может, надо попросить защиты у ФСБ? Но это не Голливуд. У дверей твоей квартиры, Антон, никто сидеть не будет. Сделать официальное заявление? А где у тебя доказательства причастности конкретных лиц? Кстати, о них… – Антон встал с дивана и направился к телевизионной тумбе. – Раскурочили или нет?»

Нет, маленький экран видеодомофона был цел, а значит, не пострадала и кассета с видеозаписью. Распахнув тумбу, визитеры увидели просто маленький телевизор, который не представлял для них никакого интереса. Если бы они знали, что это за вещица!..

Телевизор был соединен с глазком камеры, укрепленной над входной дверью, и с видеомагнитофоном, стоявшим на тумбе. Снаружи он был совсем обычным, изнутри – нет. Он срабатывал всякий раз, когда в дверь кто-то звонил. Запись шла десять секунд, после чего аппарат автоматически отключался. Подарок Пащенко в день утверждения Антона судьей на неограниченный срок.

На экране монитора, который квартирные изуверы приняли за сломанный, а потому и засунутый в тумбу телевизор, высветились три физиономии. Глаза этих деятелей тупо смотрели в обшивку двери. Мужчина, стоявший первым, еще раз нажал на звонок. Запись опять заработала. Те же взгляды людей, не подозревающих о наличии видеоглазка.

«Никого нет. Значит, он один был в квартире».

Антону оставалось только подивиться проницательности гостей.

«Открывай, Филателист».

Конец записи.

Выводы из увиденного и услышанного? Первый. Вандалов было как минимум трое. Их лица пригодны для последующего опознания и идентификации. Второй. Один из них имеет кличку Филателист. Она не так уж и часто встречается в преступной среде.

Антон дотянулся до телефона. Впервые за все время работы судьей он тревожил в выходной день и секретаря суда, и его председателя.

– Прошу прощения за звонок, Николай Сергеевич, – твердым голосом заявил начальнику Костин. – Но без нужды я вас бы не беспокоил. У меня внештатная ситуация. Если вы еще не в курсе…

– В курсе, в курсе, Антон Павлович, – мягко перебил его председатель. – Что же там такое произошло? Надеюсь, ничего серьезного?

– А говорите, что в курсе! – Антон усмехнулся одними губами. – Ничего серьезного – в этом вы правы. Но неделю мне придется поболеть. Я сейчас собираюсь в поликлинику.

– Надеюсь, вы никуда не уедете? Если куда-то отправитесь, то я должен знать, где вас искать.

Острый слух Костина мгновенно уловил ложные нотки в голосе Заруцкого. Что-то неприятное, вязкое и потому пугающее перемешалось в этой простой на первый взгляд фразе: «Я должен знать, где вас искать».

«А зачем меня искать, если я не потерялся?»

Там, где чувства бессильны, вступает в действие логика. Костин был из тех, кто в минуты сомнений имеет привычку перепроверяться. Срабатывает автомат – чувство самосохранения.

– Если меня не будет дома, то я либо в больнице, либо у знакомого психотерапевта. Улица Волжская, дом семь, квартира двадцать четыре. Вы запишите, я сейчас повторю.

Антон произнес последнюю фразу, организовывая двойную проверку. Называя первый пришедший на ум адрес, он очень хорошо слышал в телефонной трубке шорох бумаги. А ответ Заруцкого затянулся на ту долю секунды, чтобы Антон понял – председатель стал писать адрес с того момента, как Костин его назвал.

Тем не менее Антон услышал:

– Зачем мне записывать? Будете уезжать – просто позвоните.

– Если я управлюсь со своим недугом быстро, то сразу выйду. В любом случае, я буду стремиться к этому.

Разговор был окончен. Вместе с ним куда-то ушло все, что шесть лет связывало его по рукам и ногам, раньше тяготило, а потом превратилось в устойчивую привычку.

Глава 10

Пастор был очень удивлен, когда подъехал с Сохой к дому судьи и увидел рядом с подъездом машину Мурены. Тот был человеком Тимура, поэтому такое совпадение случайным никак не являлось. Они свернули в закоулок, откуда было удобно наблюдать за подъездом, и простояли там около получаса.

За это время произошли не самые значительные события. Мурена, Филателист, знакомый Пастору и Сохе, и еще один боец, которого они прежде не видели, вошли в подъезд судьи, пробыли там около двадцати минут, вернулись, сели в машину и сразу уехали.

Пастор решил не испытывать судьбу. Он выждал еще некоторое время и был вознагражден за осторожность. В квартиру вернулся Костин.

– Сейчас судья, наверное, пытается подсчитать убытки от кражи, – высказал предположение Соха, молчавший до сих пор.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спокойно спросил Пастор, прикуривая сигарету.

Не дожидаясь ответа подчиненного, он сделал это за него:

– В том, что ты всех людей считаешь тупее себя. Я отвечаю, Мурена из хаты не взял и спичечного коробка. Они искали общак. Как видишь, не нашли. Он ведь судья, Соха, мать твою!.. Умнее тебя, бестолкового, в десять тысяч раз! Этот Костин и без подсказки поймет, что ничего ценного не взято. Кстати, позвонить ему не мешает. Наш с ним уговор в силе, а прихода Мурены никто не предполагал. Эта свинья наверняка всю квартиру на уши поставила!

Пастор набрал номер, но телефон молчал. Ситуация прояснилась через мгновение, когда из подъезда вышел Костин.

– Интересно, куда он сейчас двинет? – задумчиво произнес Соха.

– Не знаю, – пробормотал вор, набирая другой номер. – Алло! Мурена? Это Пастор. Давай без лишних базаров через пять минут у рынка пересечемся. Разговор есть. Тимура можешь не извещать – это в твоих интересах. – Некоторое время он слушал, что ему говорят, потом заявил, что согласен, и отключил телефон.

Пастор посмотрел на Соху, который ждал объяснений, усмехнулся и заявил:

– Что клюв повесил, орел ты мой? Все только начинается!

Подъезжая к рынку, Пастор заметил, что Мурена в машине один. Вряд ли он ставил в известность о встрече Тимура и Филателиста. Если такие рандеву и происходят, то только с ведома воров, иначе это может запросто назваться косяком. Скорее всего, Мурена высадил свою компанию где-нибудь за углом или у ближайшего кабака. Во время их разговора по телефону он ни разу не произнес имя Пастора вслух. Скорее всего, боялся, что подельники стуканут Тимуру. Мол, что это за общие дела могут быть у нашего Мурены с Пастором? Нет, об их встрече никто не знал. Пастор был уверен в этом.

Он поставил «Тойоту» бампер в бампер с тачкой Мурены.

– Открой-ка дверь, Соха.

Тот щелкнул ручкой, и в проеме появилась огромная голова бойца Тимура. Он с недоверием и известной долей опаски глядел внутрь, на Пастора и Соху.

– Садись! Что ты согнулся как лось на водопое?

Мурена послушно протиснулся в салон, кряхтя так, словно доживал мафусаилов век. При росте в сто девяносто сантиметров он имел вес сто пять килограммов и в недавнем прошлом был неплохим тайским боксером. За два года службы у Тимура Мурена подернулся жирком, но навыки вышибать коленями непослушные мозги сохранил даже в такой неспортивной форме.

– Что за базар, Пастор? – поинтересовался он, сгибая голову под крышей машины.

– Это кто тебя, бродягу, научил с воров спрашивать? – Пастор медленно развернулся к нему. – Тимур? Для тебя он единственный законник на территории всея Руси? Шконаря здесь нет, чтобы тебя под него загнать! Но у параши ты сегодня однозначно побываешь.

Когда Мурена услышал, как в машине сработал центральный замок, и все двери оказались заблокированными, у него похолодели ноги. Едва он шевельнулся, в его левый бок уперся ствол пистолета.

Соха, сидящий слева, посоветовал ему:

– Не дергайся.

Мурена молча сидел и наблюдал в окно, как одна за другой мелькают улицы и машина неумолимо приближается к выезду из города. Он понял, что совершил ошибку, забравшись на заднее сиденье автомобиля Пастора. Вопрос Мурена задал вовсе не из дерзости, а из желания подчеркнуть свое доброе расположение. Он ни разу не бывал в зоне, никогда не лежал на тюремных нарах, поэтому о блатной жизни знал лишь из нравоучений Тимура, который не всегда придерживался закона.

Тимур лепил из подчиненных нужных ему людей, а не верных сторонников воровских порядков. В отличие от Пастора, каждого из них Тимур мог растоптать тогда, когда ему было выгодно это сделать.

Поэтому и холодел сейчас душой Мурена, глядя, как машина заезжала в лесополосу. Он совершенно не знал, как нужно вести себя в таких ситуациях, и поэтому ему было страшно. Мурена сидел и икал, чувствуя, как все свободное пространство горла занял комок, похожий на шерстяной клубок. Он не был информирован о ситуации, сложившейся с общаком, знал лишь о задаче, которую ему предстояло выполнить: обыскать квартиру судьи на предмет наличия крупной суммы денег.

– Выведи этого чухана на свет божий, Соха, – приказал Пастор, выходя из машины, расправил на солнце плечи и добавил: – Вон к той яме его, быка!..

Мурена увидел обвалившийся погреб и почувствовал, как ноги его стали ватными. Опустив длинные обезьяньи руки, он на полусогнутых ногах добрел до ямы и умоляюще посмотрел на Пастора. После первого вопроса задавать второй было страшно и, как казалось Мурене, бесперспективно. Все равно произойдет неизбежное.

Мурене сейчас хотелось только одного – жить. Догадка о том, что он сделал что-то такое, что шло вразрез с планами вора, пришла к нему сразу. Сейчас оставалось лишь вымолить прощение любой ценой. Мурена был готов рассказать все, что угодно. Позади него зияла темнотой, пахла гнилью и нечистотами яма. Перед ним стоял человек, которого боялись и уважали все городские криминальные деятели. Он оказался между тем и другим, весь в косяках и… без понятий.

– Не нравишься ты мне, бродяга, – буркнул Пастор, взгромоздившись на капот «Тойоты» вместе с ногами. – Авторитетных людей не чтишь, не ведаешь, что творишь. Видно, отжил ты свое на этом свете.

– Пастор, гадом буду, если против твоей воли специально чего творил!.. – взмолился Мурена. – Сделаю все, что ты хочешь!

– Что же ты хозяина так быстро продал? – Пастор оскалился, и ситуация для Мурены стала выглядеть совсем ужасно. – Сука ты, а не товарищ. За хозяина подыхать нужно, в рожу врагу плевать, кровью захлебываться, но быть верным до конца. А ты что творишь? Сопли развесил. В них ли дело, фраер? Если я тебя решу кончить, то они здесь не помогут. Зачем же брюхом землю шлифовать?

Мурена замолчал, но его левая нога дрожала в колене. Он, как уж мог, старался совладать с этой собачьей дрожью, но ничего не мог поделать. От унижения и обиды за свою немощь Мурена залился краской и опустил глаза.

– Пастор, он сейчас боты закусит или в штаны напустит, – тихо заметил Соха, стараясь не нарушить жуткую атмосферу.

– А ничего страшного. Пусть обмочится, – разрешил Пастор. – Он же не боялся хату судьи подламывать. Ему тогда мочиться нужно было. Он настолько туп, что даже бровью не повел, когда судейское барахло перетряхивал, а сейчас трясется как паралитик. Фраерок, ты слышишь? – Пастор повысил голос. – Я к тебе обращаюсь! При слове «фраерок» ты, сука, должен уже хвостом пыль поднимать. Потренируемся. Ну-ка, встань на четыре кости!

Мурена посмотрел на вора в надежде на то, что ослышался.

– На колени, сука!

Подчиненный Тимура рухнул на четвереньки как подкошенный.

– Вот так и стой, пока я с тобой разговаривать буду. – При этих словах Соха вспомнил зону в Горном так ярко, словно и не выходил оттуда. – Так, я продолжаю. Бояться меня тебе нужно меньше, чем судью, у которого ты сегодня шухарил. Я тебя просто грохну, и все. Это быстро и не больно. А вот судья тебя, паря, в зону определит. С твоими понятиями по нынешней жизни тебе останется только место у параши на тюрьме да пидарской барак на зоне. Пользовать тебя там будут все, кому не западло. А это пострашнее смерти.

Мурена понял, что теперь ему уже не добиться того, к чему он стремился. Завтра каждый будет знать, что он как последний петух стоял на карачках и вилял задницей. Это известие как вода, оно проникнет всюду, даже в колонию, случись ему там побывать. Стоит только Пастору захотеть!..

– Двум царям служить нельзя, знаю, – проговорил вор, рассматривая свои ладони. – Но ты не служивый, а шестерка, потому и уважения к тебе никакого. Будешь жить, если скажешь, кто тебя направил в хату на улице Гоголя, что ты там искал, и выложишь остальные подробности. Только быстро. Капот холодный, а стоять мне лень.

Через минуту Пастор владел всей информацией. Первый вопрос, который пришел ему в голову, был о Тимуре. Зачем он, не ставя в известность его, Пастора, ищет общак? Ответ напрашивался сам собой. Тимур хочет найти его быстрее Пастора и воспользоваться им в игре с ним.

Недавние возмущения Тимура на стрелке у театра музкомедии теперь звучали как-то неубедительно. К месту приложилась и малява Сома из тюрьмы: «Сука рядом». Да и налет на дачу смотрящего выглядел уже по-другому.

Теперь для Пастора все встало на свои места. Но он не мог в это поверить. Некоторые вещи для него были святы и незыблемы. Он был воспитан старым законником Степным и поэтому смотрел на жизнь его глазами. Кому же тогда верить, если?..

Соха посмотрел на вора, и ему самому стало страшно. Тот был серее тучи. Сдвинув брови, он продолжал рассматривать свои руки. Глубокие морщины рассекли его лоб, сойдясь на переносице. Соха уже давно не видел Пастора в таком состоянии. Даже тогда, когда менты подломили общак, он выглядел куда более живым, нежели сейчас.

– Поехали, – жестко бросил Пастор в сторону Сохи и соскочил с капота.

– А с этим полупидором что делать?

Пастор подошел к Мурене, продолжающему стоять на четвереньках, и ногой столкнул его в яму. Он не сказал ему ни слова, прекрасно зная таких вот людей. Ему сейчас проще исчезнуть из города, нежели сообщить Тимуру обо всем, что с ним произошло. Такие будут жить не желанием отомстить, стереть с лица земли всех, кто при этом присутствовал, а надеждой на то, что ни Пастор, ни Соха никогда об этом не проговорятся.

Мурена сидел в зловонной яме. Он дождался, когда стихнет звук двигателя отъехавшей машины, и стал выбираться наружу, пачкая в дерьме и гнилой капусте одежду и руки. Это получилось у него только с третьей попытки. Если бы он знал, что в темноте этой ямы лежат семьсот семьдесят тысяч долларов, прикрытые куском рубероида и придавленные комом земли, то боготворил бы Пастора, столкнувшего его сюда, как бога.

За эту сумму Мурена готов был вытерпеть и не такое унижение. Он уехал бы отсюда далеко-далеко, где никто и никогда не предъявил бы ему за то, что Мурена стоял на четвереньках и махал хвостом. Но он брел прочь от этой ямы, отряхивая с одежды грязь и высматривая ближайшую лужу, чтобы отмыться. Он был в шаге от своего счастья, но искал совсем другое.

Антон зашел в здание оперативно-розыскной части и предъявил удостоверение. Охранник с «Кипарисом» на боку уважительно отшатнулся в сторону, и судья поднялся на третий этаж. Дом отстроили специально для антимафиозного ведомства в девяносто четвертом году, сразу после формирования структуры. Потом он ежегодно ремонтировался, обновлялся и оттого хорошел год от года. Это, пожалуй, было единственное ведомство в городе, на которое администрация не жалела денег и высококлассных специалистов по отделке и евроремонту.

Кабинет Земцова, заместителя начальника ОРЧ, находился в глубине коридора. Его дверь со скромной табличкой – листом формата А-4 с указанием данных хозяина кабинета – знали все криминальные авторитеты города, области и региона. Ибо именно Александр Земцов, пожалуй, самый скромный и спокойный человек во всем этом здании, блистающем великолепием, занимался лидерами организованных преступных группировок.

В отличие от некоторых своих коллег, он всегда носил костюмы спокойных тонов, галстуки повязывал по великой необходимости и никогда не повышал голос ни в своем кабинете, ни в здании. Зато когда дело доходило до решительных действий, все менялось. Земцов зажигался тем бесноватым огоньком, который свойственен сильным личностям. По его внешнему виду было трудно понять – потерпел он фиаско или выиграл. От него веяло уверенностью, мнимым безразличием. Любой, кто заговаривал с ним впервые, моментально чувствовал, что этот человек находится на своем месте.

Дверь была тяжелая деревянная. Стук в нее звучал как-то унизительно, со странным цоканьем. В кабинете шла работа. Александр Земцов сидел за столом и курил, а напротив него приткнулся добрый молодец ростом с Добрыню Никитича, с бессмысленным, ничего не выражающим взглядом Соловья-разбойника, которого пару минут назад несколько раз ударили палицей по голове. Такой же, очевидно, была и жизнь задержанного.

Увидев Костина, Земцов приветливо махнул рукой и заявил:

– Здравствуй, Антон. Показания хочешь дать? Надумал?

– Пока не готов, – сознался Антон. – Да и у вас не горит, как я понимаю. Там и без моей писанины мути хватает. Я к тебе вот по какому поводу. – Он вынул из-за пазухи видеокассету и протянул ее Земцову. – Здесь три рожи засветились. Хотелось бы знать, кто это такие. Может, твоя интуиция подскажет, что им нужно. Хотя я и так прекрасно это понимаю.

Антон рассказал Земцову все, что произошло с момента их прощания у муниципального банка. Тот вставил кассету в видеомагнитофон, но не стал включать воспроизведение до тех пор, пока Антон не закончил говорить. Он лишь посасывал свой седоватый ус и молча смотрел в глаза рассказчику.

– Вот это Мурена. – Земцов показал пальцем. – Муренков Павел. Это – Филателист. Матюшков Дмитрий. Их установочные данные тебе ничего не скажут. Третьего не знаю, нужно уточнить. О нем ничего наверняка сказать не могу, а первые двое входят в организованную преступную группировку вора в законе Тимура. Есть у нас такой отморозок. Такие же у него и служивые. – Земцов нажал на кнопку настольного переговорного устройства. – Макс, зайди.

Тот, кого Земцов назвал Максом, появился практически сразу после вызова, поэтому стал свидетелем разговора.

– Антон, я выставлю наружку у твоей квартиры. За тобой будут постоянно следовать двое моих ребят. – Он кивнул Максу. – Ты со своими спецами поставишь телефон этого человека на прослушку, понял? Каждый разговор через две минуты после его окончания в распечатанном виде должен ложиться на мой стол. И еще… Если этот человек хоть раз обнаружит ваше присутствие рядом – получишь выговор.

Макс помялся и промямлил:

– На прослушку решение судьи нужно.

– Он перед тобой, – отрезал Земцов, и глаза Макса чуть округлились. – Иди и готовься. Стартуешь за этим гражданином сразу, как только он выйдет из здания.

Антон задумался. Опер на хвосте не входил в его планы. Однако, поразмыслив, он понял, что так ему будет даже удобнее исполнить свой план. «Люди – они не боги. Им тоже свойственно ошибаться», – решил Костин. В этот момент он думал не о себе, а о тех спецах Земцова, которые будут следовать за ним.

– Мне только одно непонятно. – Земцов снова пососал ус. – Насколько я знаю, Пастор и Тимур ?? в штыках. Тимур никак не может помогать Пастору. Ведь утеря общака – это для него подарок судьбы.

– Почему? – спросил Антон.

– Как тебе объяснить… Тимур – беспредельщик, он самый отмороженный среди замороженных. Пастор, в отличие от себе подобных, умеет мыслить справедливо, конечно, по меркам блатного мира, и никогда не пойдет на перебор. Он главенствует в городе и области, имеет вес во всем регионе. Тимур никак не может смириться с этим. Его не устраивает сегодняшнее положение. Для него будет идеальным вариантом, если Пастор исчезнет.

– Для вас это, кажется, тоже идеальный вариант, да? – Антон улыбнулся.

– Отнюдь, – возразил Земцов. – Пойми, Антон, организованную преступность победить нельзя, с ней можно только бороться. – Он сам не сдержал улыбки, вспомнив о том, где именно работает. – Поэтому важно держать ситуацию под контролем, знать характер и политику нынешнего криминалитета. Каждое устранение их лидера для нас оборачивается проблемами – привыкание, работа по выявлению связей и направлений деятельности нового человека. Плюс к этому – раскрытие убийства. Поэтому каждая смерть преступного авторитета, как это ни парадоксально, радости у нас не вызывает. Чувство того, что одним подонком на земле стало меньше, – это ложный постулат. На этом месте, как у гидры, вырастает новая голова. Пока Пастор правит в городе, у нас относительно спокойно. Я, честно говоря, даже не знаю, в каком режиме мы здесь будем работать, если его место займет Тимур. Наверное, круглосуточно.

Антон посмотрел на часы.

– Спасибо, Саша, за консультацию! – Он рассмеялся. – Господа волки, нам пора! Короче говоря, от твоих псов войны мне теперь не отвязаться?

– Никак. Ты уж извини. – Он подозрительно окинул Костина взглядом. – Или это не входило в твои планы, Антон?

Костин мгновенно поймал этот взгляд. Земцов расслабил его разговором, а потом ввел зонд и мгновенно взял пункцию. Спец, ничего не скажешь.

Но вот кого Антон не ощущал ни душой, ни телом, так это Пастора и Тимура. Они так же, как и опера, следовали за Костиным, причем ни один из них не догадывался о присутствии другого. Антон даже не понимал, что это облегчает ему задачу.

Оторвавшись от людей Земцова, он ушел бы от всех. Киношные методы с пересадками в метро, быстрым выскакиванием из машины и исчезновением в толпе для Антона не подходили. Ему всем своим поведением нужно было показать оперативникам, что он добровольно признал слежку как факт. Попытка сбросить их с хвоста вызовет у Земцова по меньшей мере недоумение, а по большому счету – подозрение. Поэтому все обязано выглядеть естественно. Его исчезновение из поля зрения сотрудников антимафиозного ведомства должно вызвать у них чувство досады, а не удивления.

В кармане куртки Антона лежал кусочек ремня от той самой сумки, но он прекрасно понимал, что сам по себе обрывок не мог быть основой поиска. Неизвестно, кто именно обронил его и от какой сумки он оторвался. Ту вещицу, которая болталась на плече у беглеца, Антон не мог разглядеть как следует из-за кромешной темноты. Он находился лицом к банку, который был освещен, поэтому видел только тени и ничего больше. Он сейчас не смог бы сказать наверняка, из какого материала и какого цвета была та сумка.

Лавочка стояла неподалеку от того места, где произошла стычка. Между двумя этими объектами располагался канализационный люк. Чугунная крышка едва виднелась, припорошенная листвой. На Костина, сидящего с сигаретой в руке, никто не обращал никакого внимания. Антон провожал людей взглядом, пытаясь в каждом из них усмотреть решение своих проблем.

Кто может быть постоянно связан с канализацией? Этот вопрос возник в голове Костина на том глупом основании, что он предположил вероятность отрыва сумки от ремня и падение ее в люк. Ответ – работники «Горводоканала». Это раз. Сантехники – два. Любопытные дети – три.

Теперь еще одна загадка. В воде, на дне люка, плавали пустые бутылки из-под пива и рыбья чешуя. Вряд ли во всем городе найдется такой эстет, который, попив пивка с рыбкой, корячился бы, поднимая крышку, чтобы сбросить туда мусор, оставшийся после пиршества. Вместо этого он обязательно зашвырнет его под лавку, в лучшем случае – за тот самый забор, за которым прятался от воров Костин.

Сам собой напрашивается еще один вывод – рыбу ели в колодце. А раз так, то кто-то имел веские основания принимать пищу в зловонном тесном пространстве со спертым воздухом, где можно спрятаться от предосудительных глаз людских. А еще там… тепло.

– Бомж! – едва не вскрикнул Костин, пораженный догадкой.

Зная, что вся территория города разделена бродягами на зоны влияния, он от нетерпения заерзал на скамейке. Долго ждать не пришлось. Из-за спины Костина вышла сладкая парочка. Возраст этих персон не поддавался оценке. Пол одной особы Антон смог определить только по почти стеклянной от грязи юбке, которая свисала на засаленные трико. А так – близнецы. Две раздутые от перепоя физиономии землисто-бурого цвета, вывернутые сизые губы и глаза-щелочки. Пара характерных сумок-«побирушек», перекинутых через плечо, взгляд в землю, осторожная походка.

Костин свистнул и с ужасом подумал о том, что не делал этого уже несколько лет. Получилось даже без тренировки. Бомжи встали как вкопанные.

– Ну и чего замерли, уважаемые? – осведомился Костин. – Рысью ко мне – марш. Бомжи от остальных представителей рода человеческого отличаются тем, что беспрекословно подчиняются распоряжениям всех, кто разговаривает с ними в повелительном тоне. Они повинуются, так как понимают свой социальный статус, знают, что ниже их нет никого.

– Садитесь. – Костин кивнул на лавку.

Те сели. Обоих мучил такой абстинентный синдром, именуемый по-простому похмелюгой, что их коэффициент интеллекта на данный момент приравнивался к IQ березы, с которой они одновременно не сводили глаз. Она росла прямо перед ними.

– Тяжко? – ударил по ране Костин.

– Ага… – выдавил мужик, мотнув головой.

– Денег, конечно, нет? – Этот удар практически был смертельным. – Сколько нужно для счастья?

Мужик явно не носил фамилию Балаганов, потому что не принялся за расчеты, а ответил сразу и обреченно:

– Двадцатку.

– А что на двадцатку можно купить? – изумился Костин. – Два пива?

– Поллитру спирта! Как это – что? – Бомж посмотрел на Антона как на недоношенного.

Тот молча развернул бумажник и достал две десятки. Взоры бродяг устремились к этому источнику существования. Через минуту Костин знал, что данная территория принадлежит бомжу с совершенно идиотской кличкой Дохлый. У него на заднице два голубя, на пальцах пара перстней: один бакланский – судимость за хулиганство, второй – заподлянский.

Уже через минуту Макс докладывал Земцову, что визуальная связь с объектом восстановлена. Еще через две Ясень сообщал по мобильному телефону Тимуру, что судила нашелся. Соха ничего не говорил Пастору, потому что все это время они не сводили с Костина глаз.

– Бегом к этому рванью! – скомандовал вор Сохе, кивнув на парочку удаляющихся бродяг. – Узнай, о чем он с ними разговаривал. После этого брякнешь мне на сотовый – я тебя подберу.

Глава 11

Востриков проснулся в половине восьмого. Такая привычка у него выработалась за долгие годы чрезмерного употребления некачественного спиртного. Пора было осуществлять возлияние. Сначала Дохлый осмотрел обстановку и испугался, но потом вспомнил, кто он теперь и по какому поводу здесь находится, и захихикал как сказочный злодей, сотворивший пакость главному герою. Самую большую мерзость Востриков преподнес своей судьбе – он ее победил и сейчас над ней насмехался.

Самое интересное для Вострикова заключалось в том, что он совершенно не представлял, чем загрузит наступивший день. За долгие годы бродяжничества и всяческого отлынивая от работы Дохлый привык заниматься лишь постоянным поиском пищи и пустых бутылок. Сейчас же, когда необходимость в этом отпала, он попал в трудную ситуацию.

Востриков нацарапал в блокноте цифру «1» и приписал рядом с ней: «Проверить деньги». Калеча мозги, он думал еще около получаса. Под цифрой «2» появилась такая запись: «Купить бухла». Далее он впал в ступор. Бизнес-план на день исчерпал сам себя.

Сначала Дохлый занервничал. С появлением денег ему хотелось стать полноправным членом общества, быть похожим на всех. Средства он теперь имел, но снова оказался не у дел. Потом, поразмыслив здраво, Востриков пришел к мнению, что теперь он не просто влился в ряды нормального общества, но еще и поднялся над ним. Для счастливой жизни, где полон дом всякой всячины, ему вовсе не нужно горбатиться, рано вставать и торопиться куда-то на работу, боясь получить нагоняй за опоздание. Теперь он сам себе хозяин, который вправе распоряжаться собственной жизнью так, как ему заблагорассудится.

С этими мыслями он покинул квартиру и приступил к выполнению пункта плана под номером «2». Деньги можно было проверить в любой момент.

Бухло Востриков купил быстро и вернулся в новую квартиру. Он одолел бутылку «Финляндии» и настроился отправляться в поход. Пришла пора проверять деньги и отщипывать от клада еще маленький кусочек. Поскольку собраться ему, пьяному, было только подпоясаться, Дохлый так и сделал.

Открыв входную дверь, он получил такой удар между глаз, что мгновенно потерял сознание. После контакта затылка с косяком комнатной двери произошел обратный эффект – Востриков пришел в себя. Сквозь сноп искр, которые по кругу перемещались перед его взором, он смотрел, как в квартиру вошли трое мужчин.

Он знал их. Они промышляли у обменного пункта. Видимо, там Дохлый и засветился. Он принес туда сначала всего одну зеленую бумажку, а потом, отмывшись и приодевшись, – значительно больше.

Тут началось то, про что Востриков слышал только из уст бомжей, в их рассказах о бандитах, пытающих лохов. Кое-что он читал в криминальной хронике, когда подбирал газеты на сиденьях зала ожидания железнодорожного вокзала.

Его пристегнули наручниками к батарее центрального отопления и стали бить, пытаясь выведать номера счетов в банках и организацию, которую он представляет. Ему пообещали, что если он выложит пятьдесят тонн баксов, то с ним ничего не случится, а его фирма не обеднеет. Сначала было терпимо, но когда Дохлый заикнулся о том, что пропивает деньги, которые упали ему на голову в тот момент, когда он сидел в канализационном люке, за него принялись всерьез. Одно дело, когда мучители издеваются над жертвой, и совсем другое, если роли этих персонажей меняются.

Его оставили в покое только под вечер, убедившись в том, что он полный идиот. Востриков сидел у батареи, пристегнутый наручниками, и плакал. Он еще не знал, как сформулировать причину своих страданий, но суть ее сводилась к тому, что деньги просто так с неба не падают.

Пастор загнал машину в тупик за рестораном. Ему нужны были хотя бы пятнадцать минут для оценки ситуации и принятия решения. Соха, молчаливо покуривая, смотрел в окно и поворачивался к вору лишь в тот момент, когда тот производил какое-нибудь движение.

Пастор впал в состояние глубокой задумчивости после того, как Соха передал ему свой разговор с бомжами. Сразу после этого рассказа Пастору стало понятно лишь одно: события развивались параллельно, но он сам опаздывал с получением информации.

Зачем судья расспрашивал у первых попавшихся на глаза бродяг о таком же, как они, оборванце? Этот вопрос, точнее, незнание ответа на него, совершенно выбивал из колеи бывшего владельца общака. Что еще произошло тогда у банка? Мог судья разглядеть там что-то такое, чего не заметил Пастор? Вот вопросы, которые можно объединить, сформулировать как один, но самый трудный.

Зачем Костину понадобился бомж по кличке Дохлый? Пастор чувствовал, что судья шел на шаг впереди него. Общак у Костина. В этом сомнений нет. Но тогда на кой хрен ему сдался этот чертов бродяга?! Полный идиотизм. И он, Пастор, – его эпицентр.

Из одного кармана пиджака он вынул пачку сигарет, из второго – мобильный телефон. Соха сидел и терпеливо следил за этими движениями. Пыхнув дымком, Пастор набрал номер. Пауза длилась недолго.

– Как поживаете, Николай Сергеевич? Процесс идет?.. Ничего, он и потерпит. Да плевать мне, что у тебя тайна совещательной комнаты, понял? Я тебе тоже звоню не для того, чтобы о здоровье справиться, а потому как дело есть! Когда ты меня о чем-то просишь, я тебе разве отказываю?

Соха поразился неожиданной вспышке гнева вора, но еще более удивился, когда тот заговорил медовым голосом. Соха понял, кого побеспокоил Пастор. Догадался, потому что тот разговаривал так лишь с одним человеком.

– Меня беспокоит активная жизненная позиция вашего подчиненного, Николай Сергеевич, – продолжал тем временем Овчаров. – За ним просто невозможно угнаться. Человек с сотрясением головного мозга совершает такие марш-броски по городу, что я просто выбиваюсь из сил. Кажется, я просил, чтобы вы держали его на коротком поводке! Вы можете сказать, где он находится именно сейчас? Нет? А зачем я тогда трачу силы и средства на то, чтобы вы стали членом квалификационной коллегии? Зачем мне там нужен человек, который не умеет управлять ситуацией? Или вы думаете, что я это делаю по причине глубокого к вам уважения?

Соха сидел и размышлял, чем закончится разговор. Его мысли прервал толчок в плечо – Пастор требовал бумагу и ручку.

– Какой, вы говорите, номер дома?.. А квартира? Ладно, хорошо. Не ошибитесь с приговором. Лучше оправдать сотню виновных, чем осудить одного невинного. – Пастор отключил связь.

Продолжительность их вынужденной стоянки перевалила уже за полчаса, когда Сохе, которому опостылело смотреть на серую стену ресторана, пришла в голову дельная мысль. Тревожить Пастора ему не хотелось. Наконец Соха понял, что вор уже принял решение.

Он решил внести в него свою лепту и заявил:

– Пастор, если Тимур судилу не замочит, то общак у него вытрясет наверняка. В этом случае мы просто отдыхаем.

Пастор словно ждал этой мысли.

– Предложения? – мгновенно спросил он. Складывалось впечатление, что решение вор принял давно, но желал подтвердить его верность.

Соха понимал малую значимость своего мнения, однако чувствовал, что попадает в тему.

– Нужно… – Пауза затянулась настолько, что вор пыхнул дымком в последний раз, выкинул в окно сигарету и некоторое время сидел молча.

Выждав какое-то время, он почти через силу выдавил:

– Начал хорошо. А что нужно-то?

– Не мне тебе советовать, – осторожно бросил Соха.

– Да ладно. – Пастор отмахнул в сторону сигаретный дым. – Ты мне уже один раз посоветовал. Сейчас даже не знаю, что делать после твоего совета. Может, еще чего умного выдашь? Судью в подвал посадить? Или Тимура замочить? Давай, Соха, у тебя обширное поле мозговой деятельности!..

– Пастор! – Соха обиделся, но вида не подавал. – Мочить, конечно, никого не нужно, но Тимуру стоит дать понять, кто ты такой. Если его бакланов стегануть как следует, то ему самому неприятно станет. Он не по чину берет на себя.

– А ты по чину, если собираешься вора судить? – Пастор прекрасно знал, что Соха прав и его собственная пресловутая воровская натура как раз в этом месте проигрывает.

Соха говорил верно. Тимуровские отморозки лезли не в свое дело, и с этим нужно было закончить раз и навсегда. О самом Тимуре вор пока не думал, хотя в подкорке мозга уже шевелилось решение.

– Он с тобой не считается, – пробубнил Соха. – Его парни нагло переходят тебе дорогу в том месте, где решается вопрос о жизни и смерти. Так ты со своими понятиями далеко не уедешь. Да и я вместе с тобой. Говорю тебе – стегануть надо!.. Если ты с Тимуром по-хорошему договариваться не желаешь, тогда нужно бить. Он почему-то не слишком церемонится с воровскими законами.

Соха был прав, причем настолько, что у Пастора исчезли последние сомнения.

Тут Соха высказал мысль, которая заставила вора включить двигатель и тронуться с места:

– Кстати, а где сейчас судья? Нам надо бы не тут стоять, а Костина из вида не выпускать.

– Давай-ка на улицу Волжскую проскочим, – скомандовал сам себе Пастор. – К седьмому дому.

Смоленск – не настолько большой город, чтобы в нем можно было затеряться. Антона они нашли уже через сорок минут около прокуратуры. Тот вышел из здания, надел темные очки и зашагал в сторону автобусной остановки.

За полчаса до описанных событий, когда Пастор только заезжал на стоянку, чтобы предаться размышлениям, Антон входил в знакомые ворота транспортной прокуратуры.

– Проходи, Антон, садись! – Хозяин кабинета нажал на кнопку и распорядился: – Мила, чай и печенье!

– Вадим, кажется, впервые в жизни я не знаю, что делать. А если точнее, то мне это отлично известно. Но я никак не могу преступить черту между пониманием ситуации и реальным действием.

Прокурор, как оказалось, и спал сегодня лучше, и ел с большим аппетитом, поэтому голова у него была светлее, и мысли носили направленный характер. Он прекрасно соображал, о чем ведет речь Костин, знал его характер, принципы и понимал, что сейчас творится в его душе.

– Антон, если хочешь, я прямо сейчас переоденусь и пойду с тобой. – Глядя в удивленное лицо судьи, он продолжил: – Захватим пару ребят в погонах, которых именуем своими друзьями, и отправимся на войну. Хочешь? Только стоит ли ее начинать? Или, может, заявление в полицию напишем? Я, кстати, понял, почему ты был прав тогда. Знаю, что это будет бесполезно. Кому понадобятся эта война и твое заявление? Кому? Через пару дней тебе и нам насверлят в головах дыры. На этом все и закончится!

– Вот именно поэтому я и пришел к тебе! – рявкнул Антон. – Но мне не нужна помощь в том смысле, в котором ты ее предлагаешь. Вадим, я очень хорошо знаю, что нужно предпринять, но мне трудно сделать первый шаг. Костин вздохнул, и это заставило Пащенко рассвирепеть.

– Знаешь, что надо делать? Очень хорошо!.. – Вынув из своей пачки сигарету, он прикурил. Его руки едва заметно дрожали.

– Знаешь, тогда что же ты мнешься? Честь свою боишься замарать? А помереть средь бела дня не угодно?! Тебя закон много раз защищал, а, судья? Ты, человек, который трясется над каждым решением, стремясь правильно озвучить букву закона, чем защищен от подонков, которые напрямую тебе заявляют, что ты станешь трупом?! Законом, да? Антон, в Штатах у каждого судьи свой кабинет для отдыха, для работы, спальная и даже бассейн! Это на рабочем месте! Попробуй-ка там испугать судью! ФБР яйца вырвет любому страшилке! Если уж мы родились в этом дерьме и приняли его, то, дорогой Антон, нужно выживать. Потому что здесь мы при любом раскладе делаем именно это и, уж поверь, в большинстве случаев не пользуемся законом. Потому что он в нашей стране носит карательный характер для граждан! Это мы придумали девиз о том, что уровень преступности в стране определяется не количеством правонарушений, а умением властей их раскрывать! Мы, чтобы оправдать свою беспомощность перед своим же законом! Кто тебя защитит от Пастора? Закон? Я посмотрю… Ты имеешь бассейн? А на курорте когда отдыхал? А машина какой марки у тебя стоит в гараже? Фигню говорю, потому что у тебя и гаража-то нет! А вот просто жить, наверное, хочется? Даже без гаража и Крыма, да? Что, разговор не нравится?!

– Не нравится!

– Тогда иди, Антон, на улицу и получи пулю в голову. – Пащенко откинулся на спинку стула. – Это не то, случайно, что ты придумал, но не решаешься осуществить? Если нет, то я надеваю пиджак, и пойдем на улицу вдвоем. Это то, что могу предложить я. А если, Антон, ты задумал на самом деле что-то настоящее, что может сделать грамотный мужик, то все, о чем ты меня попросишь, будет сделано так быстро, как только я смогу с этим справиться.

Костин получил все, за чем приходил. Сейчас он сидел на стуле, разглядывал в окно ребятишек, копающихся в песочнице, и говорил непонятно кому спасибо за то, что у него есть Пащенко.

– Будь на связи. – Антон встал из-за стола, взглянул на секретаршу Милу, заходящую в кабинет с подносом, как с караваем, и задвинул стул на место. – Просто будь на связи.

Пройдя метров триста, Антон спиной почувствовал опасность. Они бывают нескольких видов – неприятность, угроза и опасность смертельная. Он выбросил в урну докуренную сигарету и сначала ощутил в себе некую нервозность. Это была неприятность, происхождения которой он не понимал. Вскоре Костин подошел к магазину, торгующему дамской бижутерией. Вместо того чтобы разглядывать стеклянные безделушки, он посмотрел в витрину, используя ее как зеркало, ощутил тревогу и воспринял ее как угрозу.

В двадцати метрах сзади него плавно притормозила белая иномарка с затемненными стеклами. Проверяясь, Костин развернулся и быстрым шагом двинулся дальше. Человеку, даже спешащему, все равно остановиться легче, чем машине. Он пересек улицу, дошел до витрины магазина по продаже детских игрушек и снова вгляделся в стекло. Белая иномарка останавливалась у него на глазах, выдерживая те же двадцать метров. Несмотря на ситуацию, ему вдруг стало смешно. Над ним же издеваются – почему бы и ему не ответить тем же?

Антон надел черные очки. Допустим, он останется жив. Не дай бог, если его кто-нибудь сейчас узнает и изумится, увидев, чем занимается в свободное от службы время федеральный судья. Костин развернулся и стал обшаривать взглядом тротуар под собой. Обнаружив обломок асфальта размером со столовскую котлету, он поднял его, приблизился к иномарке и изо всех сил запустил им в лобовое стекло.

Оно хрястнуло как полено под топором. Толпа в оцепенении остановилась. Люди с ужасом думали о том, что произойдет сейчас с придурком, бросающим такие штуковины в дорогостоящие тачки.

Но вместо того чтобы выскочить из машины, водитель заставил двигатель взреветь. Белая иномарка дала задний ход и скрылась за ближайшим поворотом.

Только сейчас Антон с ужасом подумал о серьезности того, что могло произойти в случае его ошибки, если это не был бы хвост. Но рассуждать на вольные темы уже не было времени. Раз его вычислили братки, значит, это легко могут сделать и посланцы Земцова. Макс, наверное, уже получил свой строгач и сейчас пытается избежать служебного несоответствия. Ему это так же важно, как Пастору – вернуть общак. Налицо сходство интересов.

Антона словно силой невидимого магнита снова потянуло в сторону банка. Иногда с ним по службе происходили вещи необъяснимые. Например, подкорка давала импульсы вопреки логике. Тогда он пытался выяснить причину этого явления, не борясь с его сутью. Сейчас что-то неудержимо влекло Костина к колодцу. Он был почти уверен в том, что в нем находится разгадка его сегодняшнего глупейшего положения. Кто такой Востриков?

Разместившись в глухом дворе, он достал мобильник и долго говорил с целым десятком разных людей. Но дело того стоило. Он звонил и в информационный центр УВД, и в адресное бюро, представляясь прокурором Пащенко. Пароль, так называемую дорожку, по которой в известных структурах выдают конфиденциальные данные, он узнал у дежурного по РУВД, представившись прокурором района Смирновым. Система работала как часы. Любой, кто знал фамилию хоть одного сотрудника силовых структур и пароль, мог получить по телефону всю информацию о нужном человеке. Интересно, а бандитам это известно? Глупый вопрос!..

Информация на самом деле стоила таких хлопот. Из всех Востриковых, обитающих в Смоленске, только один представлял для Антона оперативный интерес. Не потому, что он проживал в элитном доме, а потому, что приобрел он эту квартиру вчера. Совпадение? Глупое, но интересное. Следующим был звонок в ИЦ. Так кто же такой Востриков?..

У него вспотели ладони, когда женщина-оператор приятным голосом изложила ему всю информацию. Антон сообщил ей данные того, «элитного» Вострикова, и ему передали сведения об этом человеке! Совпадал возраст и судимости, о которых ему рассказали бомжи у банка!..

По Вострикову оставалось сделать один звонок, чтобы прояснить картину, но, не желая спугнуть удачу, он отложил его на потом. В том же центре УВД он получил исчерпывающую информацию по Лякину – Тимуру, Муренкову – Мурене и Матюшкову – Филателисту.

А вот теперь – этот самый звонок.

– Здравствуйте, это УИН?.. Скажите, Буров у вас еще работает? Уже начальник отдела? А сейчас он на службе?.. Ну, бывают ведь выходные, больничные, отпуска?.. Не болеет никогда? Молодец-то какой! Всего хорошего.

Когда Антон шесть лет назад служил в прокуратуре, Алексей Буров работал опером в СИЗО. Познакомились они просто. Именно так всегда и сходятся следователи с оперативниками. Антону нужна была информация по темным делишкам одного арестованного им парня, который шел в полный отказ. А кто может помочь раскрутить такого твердолобого типа, как не опер из СИЗО?

Антону было неизвестно, какие копперфильдовские фокусы выделывал в тюрьме Буров. Это дела оперативные, его, следователя, не касающиеся. Только уже через двое суток у Костина на столе лежала необходимая информация. Вот так и знакомятся люди в погонах. Благодаря ошибкам в жизни других.

Они подружились, но общались от случая к случаю, опять же, как и большинство людей в погонах. Когда что-то необходимо одному или другому по работе. Мол, одно дело делаем, тут уж не до претензий, не спросишь, почему звонишь только тогда, когда тебе что-то нужно. В этой среде несколько иной уклад общения.

Тогда Буров был простым опером, но, как видно, с тех пор успел сделать несколько карьерных рывков и стал начальником отдела. Интересно – какого именно? Лучше бы статистического, связанного со всевозможными архивами. Это было бы именно то, что так нужно сейчас Костину.

Но, войдя в здание управления и предъявив удостоверение, он убедился в том, что должность у Бурова не та, которой можно было бы обрадоваться. «Отдел собственной безопасности» – гласила надпись на табличке, естественно, зоновской работы. «Бей своих, чтобы чужие боялись!» Вот вам еще один неувядаемый лепесток на пышной розе, символизирующей все аспекты деятельности людей в погонах. Вот, на судьях нет погон, поэтому и ОСБ никакого быть не может! Шутка. Конституция гарантирует судьям неприкосновенность! Только непонятно, почему исключительно от людей в погонах.

«Ничего, – с усмешкой подумал Антон. – Скоро и от них спрятаться будет негде. Государственная дума над этим уже работает. Из льгот скоро останется только проезд на общественном транспорте».

За этими мыслями его застал спокойный голос за спиной:

– Привет работникам прокуратуры.

Начальник ОСБ оказался не в кабинете, а подходил к нему.

– Неужели не забыл? – удивился Костин. – Шесть лет прошло. А я вот стою и вспоминаю твое лицо.

Антон слукавил. Он прекрасно помнил, как выглядит бывший опер СИЗО. Фотографическая память на лица – удел всех грамотных работников прокуратуры и сыскарей.

– Заходи, дорогой, заходи. – Буров радушно распахнул перед судьей дверь. – Рассказывай.

Пока хозяин кабинета расправлялся со стульями, Костин с секунду подумал, называть свою новую должность или остаться для него тем, кем был. Так будет меньше ненужных для Антона вопросов. Но, здраво поразмыслив, он решил сказать правду. Буров, конечно, хороший знакомый, только поди угадай, что на уме у начальника ОСБ. Привычки приобретаются быстро. Неизвестно, каковы они у начальника отдела «зачистки». Вот тут-то и возникнут основные подозрения. А таких бизонов, как Буров, не остановить.

– Судья я, Алексей, – весело признался Антон.

Тот некоторое время неподвижно смотрел на него. Очевидно, Буров просчитывал в голове все плюсы и минусы дальнейшего общения.

Но думал он тоже быстро, решил проблему и протянул:

– Да ты что?! Вот это да! Ну, с судьями дружить нужно! Присаживайся, Антон. Или надо величать вас по батюшке?

– Да брось ты, Алексей!

Через десять минут они уже шли в архив. Еще в начале разговора Антон понял, что, зайдя к Бурову, он решил бы любой вопрос, независимо от принадлежности людей и проблем к тому или иному отделу. Майор службы был вхож в какие угодно кабинеты, как брандмейстер – в любые комнаты квартиры во время пожара. Ему были везде рады и лишних вопросов не задавали. Но больше всего Антон удивился тому, что и сам Буров не стал его пытать, спрашивать, зачем да почему. Может, он и вправду решил дружить?

– Анна Петровна!.. – обратился начальник ОСБ к женщине в возрасте, плечи которой украшали капитанские погоны. – Как бы нам архивное дело поднять? – При этом он сделал такое лицо, словно на самом деле не знал, как управиться с этой проблемой.

Женщина-капитан уточнила год рождения и установочные данные искомого персонажа и на некоторое время исчезла из поля зрения за высокими, под потолок, металлическими стендами. Судя по звукам и пыли, струящейся в полоске света, пробивающейся под стендом, она искала дело многолетней давности. Этого времени приятелям хватило на то, чтобы переброситься дежурными фразами и наметить встречу на конец месяца. Такие мероприятия обычно определяются как «посидим, поговорим». Бабы, водка, баня и похвальба подвигами за время вынужденной разлуки в этом случае опускаются как сами собой разумеющиеся.

– Задали вы мне дел, Алексей Алексеевич. – Женщина вынесла и хлопнула на стойку не особенно толстую серую папку, из-под которой тут же выпорхнули клубы пыли. – Востриков Степан Филиппович. Шестьдесят девятого года рождения. Это?

Буров вопросительно посмотрел на Костина. Тот молча, но удовлетворенно кивнул.

– Пошли ко мне. Там будет удобней изучать, – предложил начальник отдела собственной безопасности.

Сидя в кабинете Бурова, Костин вглядывался в пожелтевшую фотографию Вострикова и жалел о том, что время так меняет лица людей. Если бы кто-то предложил ему сейчас по этой фотокарточке выбрать из десяти пятидесятилетних мужиков одного, нужного, то вряд ли Антон смог бы это сделать. В деле было все: характеристики, связи на воле, наблюдения за воспитанником во время двухлетнего срока отбытия наказания, проступки и поощрения. Самое интересное состояло в том, что там имелись даже его сообщения администрации о поведении товарищей.

«А наш Дохлый-то, оказывается, стукачок!» – усмехнулся Антон.

Да, бумаги сохранили все, не считая того, на чем можно было остановиться и зацепиться за сегодняшний день. Вдруг его снова, как тогда, на погребе, словно ударило током!

Дохлый! Это же кличка! Она обязательно есть в деле подсудимого!

Антону сразу вспомнились и сизари на филейной части Вострикова, и перстни, что он колол на малолетке. Теперь Костин уже точно знал, что именно нужно искать, и почувствовал ломоту в затылке, когда нашел.

Вот оно!..

«Кличка – Дохлый. Татуировки – два голубя, развернутых клювами друг к другу на ягодицах, «перстень хулигана» – на среднем пальце левой руки…»

Сотрудники воспитательно-трудовой колонии – настоящие молодцы! Костин внезапно почувствовал усталость. У него такое бывало, когда к нему приходил момент истины. Темно – и вдруг полоска яркого света. Как знакомо и приятно это чувство, которое он так и не смог позабыть. Нашел!..

– Спасибо, Алексей, – поблагодарил судья Бурова, возвращая дело. – А посидим мы, я думаю, гораздо раньше, чем запланировали. Я, во всяком случае, на это надеюсь.

Он вышел из здания УИН, и первая сигарета показалась ему глотком свежего воздуха после наглухо забетонированного погреба. Антон курил, беспрестанно затягиваясь, и не чувствовал запаха табака. Мозг работал как руки библиотекаря, расставляющего книги по своим местам.

«Приметы совпадают. Такое просто исключено. Все данные идентичны.

Что получается? Бомж Востриков по кличке Дохлый, живущий в колодцах и на чердаках, ни с того ни с сего, очевидно, выручив за сданные пустые бутылки несколько десятков тысяч долларов, приобретает квартиру в престижном районе Смоленска. Как четко это характеризует все реалии современной жизни! Какой пример для подражания остальной нищенствующей братии!..»

Чтобы не маячить на улице, Костин зашел во двор управления и присел на металлическую изгородь, над которой красовался «кирпич» с небольшим послаблением: «Только для машин УИН».

«Вот это да!

А если этого бомжа просто подставили как пешку, зарегистрировав на него неплохую квартиру, с последующим оформлением завещания? Чтобы не светить свою фамилию. Но, во-первых, какой от этого прок? Во-вторых, почему из десятков тысяч бомжей, тусующихся по всему городу, я вышел исключительно на того, которого стал сознательно искать от колодца, рядом с которым пропали деньги Пастора?!»

Логично решив, что ответ на этот вопрос он получит, лишь побывав в квартире Вострикова, Костин оторвался от ограждения и направился к остановке. Улица выглядела уже как-то по-новому. Люди были веселее, и солнце светило несколько ярче, чем час назад. Даже, кажется, листвы на деревьях прибавилось.

Но уже через минуту Антон вспомнил о том, что является объектом наблюдения, к счастью, пока еще пассивного. Теперь он старался держаться там, где поменьше улыбчивых людей, да и солнце светит приглушенней.

За синим «Фордом», в котором на привычных местах расположились Пастор и Соха, двигалась «девятка» Макса из ОРЧ. Те и другие редко ошибались дважды, поэтому чуть позади ехал еще и Соня за рулем черной «Волги». За ним держалась пара оперов, страхующая Макса. Они двигались, подскакивали на одних и тех же рытвинах и не понимали, что преследуют одну цель.

Если бы Костин сейчас об этом узнал, то удивился бы не браткам, а тому, какие силы выделил Земцов ради него. Он очень поразился бы такому к себе вниманию.

Судья не знал еще и о том, что у подъезда его дома снова стоит зеленый автомобиль. Только ребята, сидящие внутри, теперь уже не миролюбиво наблюдают за подъездом, а держат под куртками пистолеты. Известие об этом привело бы его в полное замешательство.

Глава 12

С бутылки слетела пробка, отщелкнутая донцем зажигалки. Два парня на соседней лавочке баловались пивом. Судя по обилию сумок и обрывкам фраз, долетавших до Костина, это были уличные торговцы всякой всячиной, решившие чуть расслабиться.

Антон сидел в глубине сквера, в тени огромного дуба, и с сожалением думал о том, что не мог чувствовать себя в безопасности даже здесь, вдалеке от тех личностей, из поля зрения которых он пытался выскользнуть. Он сразу принял решение – не заходить без разведки в дом Вострикова.

Судья едва заметно вздрогнул, когда в кармане куртки раздалась телефонная трель. Даже не думая о том, кто его мог побеспокоить, он вынул аппарат.

– Слушаю.

– Здравствуйте, Антон Павлович. Вы меня абсолютно не знать, но я думаю, вам будет интересно со мной встретиться. Я кое-что знать о вашей проблема. Я бы мог…

– Остановитесь! – заявил Костин, удивленный английским акцентом. – Кто вы?

– Я есть ваш друг. Я хотеть…

– Назовите себя.

– Я боюсь, что мое имя вам ничего не скажет. Все потом. Не перебивайте меня, Антон Павлович! Вам угрожает опасность. Не перебивайте! Вы сейчас сидите в сквер на лавочка, и я вас видеть. Но вас видеть еще несколько человек кроме меня. Думаю, что они вам не звонить. Думаю, они ваш неприятель. Я немного в курсе ваших проблем и хочу вам помочь. Я преследовать свой интерес, поэтому совершенно безопасен для вас. Постарайтесь незаметно уйти из сквер и к девятнадцати часам быть в кафе-бар «Ландыш». Вы знать, где это?

Пока неизвестный чужеземец наговаривал ему информацию, Антон быстро соображал. Подставой это быть не могло по ряду причин. Можно было найти для этого кого-нибудь, говорящего без подозрительного, внушающего недоверие акцента. К тому же иностранец сообщил о том, что за судьей следят. Главное в том, что неизвестный тип даже не пытался внушить Антону хоть каплю доверия. Человек, вырабатывающий у другого доверительное к себе отношение, подсознательно или намеренно пытается найти близость интересов, общих знакомых, напоминания о прошедших событиях, которые могли бы их объединять. Но незнакомец бросил несколько фраз, которые могли лишь ускорить процесс вбрасывания адреналина в кровь, обострить чувство опасности. Парадоксально, но именно поэтому Костин успокоился.

– Да, я знаю, – ответил Антон, оставаясь неподвижным.

Где-то рядом таилась опасность. Любой его поступок мог спровоцировать наблюдателей на действие.

– Ждите. Черт возьми… – едва слышно продолжил он, уже выключив телефон и глядя куда-то перед собой.

До семи часов оставалось двадцать минут. До кафе «Ландыш» – десять минут быстрой ходьбы. Если учесть, что его путь при сложившихся обстоятельствах будет напоминать синусоиду, то стартовать нужно уже сейчас. О машине не могло быть и речи.

«Думай, думай!»

На лавочке неподалеку молодежь продолжала пить пиво. Пробка соскочила еще с одной бутылки.

– Эй, братва! – окликнул он торговцев воздухом. – Ну-ка, идите сюда.

Антон рассадил бизнесменов справа и слева от себя и, пропуская мимо ушей болтовню про день рождения крупнейшей в Европе корпорации, наклонился над пакетами молодых людей. Его, понятно, интересовали не вечные стельки и не пламегаситель для зажигалки, а обстановка вокруг. Глядя поверх темных очков, он обнаружил несколько личностей, не вписывающихся в общую панораму.

– Он, блин, у них наркотики ищет? – глупо пялясь в ветровое стекло, спросил Соха.

Пастор наградил подельника быстрым презрительным взглядом и вновь уставился на лавочку, на которой разместилась довольно странная компания. Больше всех качеств в человеке вор ценил ум. У Сохи он если и был, то спал летаргическим сном. По мнению Пастора, парень слегка расслабился на воле, позволил себе заменить постоянную тренировку разума неоправданной гульбой и бездельем. Если раньше Сохе не нужно было ничего говорить, тот понимал все и без слов, то теперь порой приходилось одно и то же повторять дважды.

Что касается судьи, то после разбитого стекла «Тойоты» Овчаров стал уважать его и уже не позволял себе совершать грубые ошибки. Они допустимы только при работе с дилетантом.

Через секунду после того, как камень влетел в стекло, Соха орал и клялся замочить судилу. Пастор же уводил машину подальше от зевак и, покусывая губу, тихо посмеивался. Ему приходилось видеть самые разные способы ухода от наблюдателей, но с таким он столкнулся впервые. Судья не стал убегать, садиться в машину. Он просто тупо поднял с земли камень и запустил в стекло «Тойоты»! Пастору пришлось уехать. А что было делать?! Стоять и смотреть сквозь дыру в стекле, как толпа зевак стоит и не понимает, почему двое амбалов не выходят и не начинают за такую выходку убивать хулигана?! Молодец, судья Костин!

После этого случая вор понял, что время расслаблений миновало. Противник – не лох из мусарни, а профи. Поэтому, видя, как сразу после телефонного разговора его визави подозвал к себе с соседней лавочки пару лохов, Пастор вновь улыбнулся.

– Ай, молодца!..

– Ты о ком? – Соха оторвался от панорамы «Сорочинская ярмарка в Смоленске».

Вор скривил губу, смачно плюнул в окно и заявил:

– Не о тебе.

Понятно, что эта хитрая рысь Костин интересуется не содержимым пакетов. Сейчас что-то должно произойти. От непонимания сути того, что крылось за этим, Пастор слегка заволновался…

– Седьмой, Седьмой, объект разговаривает по телефону.

– Понял тебя, Третий. Ты где стоишь?

– У западной стороны парка. Рядом с лавочками. Как понял?

– Седьмой принял. Я в арке, объект не контролирую. Как закончит связь – сразу докладывай.

– Понял. Все. Пошел контакт!

– С кем?!

– К нему с соседней лавки подсели двое малолеток-торгашей.

– Кто? Черт!.. Держи его, я выйду и посмотрю.

– Понял.

С лавочки Костина снялись двое молодых людей и направились в разные стороны. Один из них твердой поступью шел к машине Пастора.

– Ты что-нибудь понимаешь? – Соха не сводил взгляд с этого парня.

– Я все понимаю, – побледнев, произнес вор. – Звони Соне. Мы сейчас будем рвать отсюда когти. Если он упустит судью, то я ему потом голову оторву. – Пастор завел двигатель, увидел, что молодой человек был уже в двух шагах от машины, и рявкнул: – Звони!..

В тот момент, когда Соха набирал номер, паренек сунул голову в салон и произнес:

– Человек с лавочки велел передать – вон в той «девятке» сидят менты, которые сейчас собираются вас задерживать. Это все.

Пастор круто развернул машину на тесном пятачке.

В это время второй «бизнесмен», вытянув тощую шею, сообщал Максу, сидящему в «девятке» с обалделым видом, примерно следующее:

– На лавочке сидит человек. Он просил меня передать вам, что в том синем «Форде», что припаркован у ограды, находится человек, которого вы давно ищете. То ли Епископ, то ли Монах… забыл я.

Молодой человек в ужасе едва успел выдернуть голову из окна, когда водитель резко рванул «девятку» вперед.

Антон, перепрыгивая через песочницы, лавки и невысокие кусты, стоящие на пути, бежал в тупик, где расположены гаражи. Четверть века назад мальчишки собирались здесь, чтобы поиграть в карты, выкурить одну на всех сигарету, украденную у отца. Он знал тут каждый уголок и мог бы спрятаться в любой момент. Но не это было сейчас его целью. Костин должен был встретиться с человеком, который так настойчиво предлагал ему прийти в кафе «Ландыш». Если еще недавно до семи часов вечера, контрольного времени, оставалось десять минут быстрой ходьбы, то теперь – пять, зато бегом.

Пастор был похож на пилота конюшни «Феррари» на Гран-при Италии. Он яростно вертел рулем, петляя на коротких отрезках асфальтированных дорожек во дворах. Визжали, распугивая детей и старушек, колеса, ревел двигатель новенького «Форда». Он словно сдавал экзамен на вождение самому Господу Богу. Точнее – апостолу Петру, который работает привратником у входа в Вечность. Если бы у него была хотя бы секунда свободного времени, то вор обязательно помолился бы. Он почувствовал необходимость в этом сразу, как только услышал слова парня с лавочки, но этой секунды не имелось.

Машина полиции следовала за ним, словно сцепленная с «Фордом» аварийным тросом. Внутри салона «девятки» чьей-то свободной рукой уже была включена мигалка. Едва Пастор уходил за поворот, как через мгновение в зеркале заднего вида снова появлялся этот с детства ненавистный маячок. Мощность «Форда» была явно на порядок выше, чем у «Жигулей», но в погоне во дворах это преимущество терялось.

В том, что водители ОРЧ не зря расписываются в ведомостях на получение зарплаты, Пастору приходилось убеждаться уже не раз, поэтому он сейчас искал единственный правильный выход из сложившейся ситуации. Он состоял в том, чтобы поскорее выбраться из этих дворов.

– Расхерачат они нас, Пастор, – обреченно проговорил Соха, повернувшийся к преследователям.

Предупредительного выстрела не последовало. Пальба-то была, но предупреждением она ни в коей мере не являлась. Очередь из укороченного «калашникова» прошила заднее и лобовое стекло. Одна пуля раскрошила зеркало заднего вида, вторая разорвала рукав куртки Пастора. Очевидно, в связи с особой опасностью бандитов у преследователей был приказ живыми их не брать.

– Вот суки! – захрипел Соха, вынимая из-под куртки эсэсовский «вальтер». – А где ваше «стой, стрелять буду»?!

– Убери пушку! – захрипел Пастор, в очередной раз выкручивая руль.

– Они завалят нас! – попытался криком повлиять на решение вора бандит.

– Я сказал – убери!

Дернув машину влево, Пастор увел ее от следующей очереди. Пули, свистящие как обезумевшие осы, глухо ударили в слегка проржавевший гараж, стоявший рядом. Они прошили его, как картон. Внутри раздался какой-то треск, потом – грохот. Пастор уже проехал мимо и почувствовал, как машину бросило в сторону.

Страшный взрыв внутри гаража разметал его остатки так запросто, словно это были листы протокола допроса.

Ударная волна выбила остатки заднего стекла «Форда». Соха матерился, пытаясь извлечь из-за воротника прозрачные кубики.

После того как машину отбросило в сторону и ударило о контейнеры с мусором, Пастор выровнял «Форд» и посмотрел назад. Некоторое время был виден только столб огня. Но еще через секунду из оранжевого пламени и черной копоти, перемешанных, как узоры на платье цыганки, вылетела все та же «девятка». Человек, сидевший рядом с водителем, как ни в чем не бывало снова стал высовываться из окна.

Простучала еще одна очередь. Соха согнулся и яростно выругался. Пуля рассекла ему скулу и ударилась в переднюю панель. Стрелка спидометра последний раз дернулась и упала на «ноль».

Стрелок в «Жигулях» вновь приложился щекой к металлическому прикладу. Пастор понял, что третьего шанса судьба им не даст. Это было бы слишком шикарно для тех, кто над ней постоянно издевается. Нет, такой удачи не будет.

Вор увидел два гаража, которые стояли на расстоянии двух с половиной метров друг от друга. Дороги между ними не было, но оно и не важно. Вот тот самый, последний шанс. Судьба все-таки смилостивилась над ними.

Прикинув расстояние между машинами, Пастор до упора нажал педаль подачи топлива. От такого хамского отношения к своей персоне «Форд», прыгая словно мустанг, помчался в просвет между гаражами.

Антилопа, убегая от гепарда, петляет по саванне. Она понимает, что единственная возможность спастись заключается в том, чтобы на очередном крутом вираже заставить хищника сбить дыхание и совершить ошибку. Если она это сделает, то гепард ее не догонит. Так и поступил вор, навыки которого уходить от преследования вырабатывались годами. Он до отказа заполнил вены оперов адреналином и заставил их ошибиться.

Когда Макс, сидящий за рулем «девятки», ринулся за «Фордом» в просвет между гаражами, было еще не поздно. Он понял, что ошибся, когда их проезжал. В этот миг вместе со стеклами и резиновыми прокладками окон в салон вломилось тело товарища, того самого, с позывным Седьмой, который собирался выйти и посмотреть.

«Девятка» стояла в двадцати метрах от гаражей, с заглушенным и парившим двигателем. Боясь обернуться назад, Макс чувствовал, как по голове и шее медленно стекали кровь и ошметки мозгового вещества его товарища. Он совершил ошибку.

Будь проклят этот Пастор!

Глава 13

Антон зашел в кафе «Ландыш». Что может быть самое плохое? Его убьют. Но сделать это можно в не столь людном месте и при более удобных обстоятельствах, так что нечего строить из себя шпиона Олега Гордиевского. Антон подошел к свободному столику, махнул официанту и, когда тот подошел, заказал бокал пива. Он ни разу в жизни не пил «Гиннес». Может быть, это единственный случай в жизни, когда его удастся попробовать.

Кому нужно, тот сам к нему подойдет. Он пил маленькими глотками, распробовал и сделал для себя вывод, что «Гиннес» – это то же самое «Бадаевское», только в пять раз дороже.

Слева раздался какой-то шум. Костин повернулся и увидел маленького, толстенького и лысоватого человечка лет сорока. Он был одет в джинсы, джинсы и еще раз в джинсы. Рубашка, куртка, брюки и даже, наверное, майка с трусами у этого человечка были из джинсовой ткани. Он до умиления был похож на Денни де Вито. Лысая голова, а сзади длинный хвостик. Из какого же это фильма?..

– Добрый день. Позвольте, я сесть?

– В нашей стране не говорят «сесть». Это нехорошее предзнаменование. У нас говорят «присесть».

Человечек захихикал. Нет, определенно – де Вито.

«Может, он и есть? – подумал Антон. – Сейчас улыбнется и скажет: “О’кей, смайл, плиз, вас снимает скрытая камера”».

Костин почувствовал, что если тот сейчас это произнесет, то он тут же встанет и, вместо того чтобы смущенно рассмеяться, сломает сначала верхнюю, потом нижнюю челюсть комика.

Но тот лишь тихо проговорил:

– Господин Костин, вам угрожает опасность.

– Кто вы, наконец?

– Я корреспондент американской газеты «Нью-Джерси таймс» Майкл Приттман.

«Тебя еще здесь не хватало», – подумал Костин.

– Вас прислали из Нью-Джерси, чтобы уберечь меня от беды?

– Нет-нет, я здесь в командировке независимо от ваших обстоятельств! – засуетился Приттман. – В силу своей профессии я наткнулся на случай с вами, и это заставило меня решиться оказать вам посильную помощь.

– Вы решили скандал на мне сделать, а не помочь. Убирайтесь. – Антон приложился к пиву.

Человечек заволновался, отчего его речь стала искажаться жутким акцентом:

– Вы неправильно меня понял. Я есть френд, я есть возмущен беспорядок в Россия! Я есть сторона честных людей!

– Что вам нужно?

– Я навел о вас справки и понял, что вы – честный человек, попавший в беду. Я американский гражданин! Я воспитан на справедливости, поэтому не могу оставаться в стороне. Мы можем обсудить все, в чем вы нуждаетесь, – информация, деньги, транспорт. Я помочь.

– Кто дал вам право наводить в отношении меня справки?

– Я журналист. – Человечек вяло улыбнулся.

– Вы, наверное, даже не представляете, скольких журналистов в России заставило присесть на нары любопытство, не предусмотренное законом.

– Представляю, – парировал Приттман. – Их очень много. Но это не значит, что они сидят, как вы выразились, в соответствии с нормами международного права.

– Я, кажется, догадался. Вы – сумасшедший?

– Давайте заключим сделку.

– Какую? – удивился Антон.

– Я вас поддержу, как сумею, а вы мне поможете написать материал о русской преступности для «Нью-Джерси». Мне кажется, позиции равны.

Антон положил на стол деньги, поднялся и заявил:

– Ты хреновый журналист, Майкл. От тебя пахнет печатной машинкой и мелкими гадостями. Не очень приятно было с тобой познакомиться.

Антон отодвинул стул и вышел из кафе. Потеряно время. Он мог увидеть Вострикова еще час назад. Чтобы не рисковать, Костин решил повторить путь, которым прибыл сюда. Было уже достаточно темно для того, чтобы оставаться незамеченным и все видеть.

Он зашел во дворы в тот момент, когда там, словно гончие в поисках палки, брошенной хозяйкой, только что закончили метаться «Волга» Сони и «шестерка» людей Земцова. Опера снялись с поисков чуть раньше, как только погиб один из них.

Машина вспыхнула как факел. Десять минут назад Пастор с подельником въехали в лесополосу у города и облили «Форд» бензином. Действовали они торопливо. Если бы их кто-нибудь обнаружил за этим занятием, то расплаты за кровь полицейского им было бы не миновать. «Форд» пылал как юная девственница на иезуитском костре. Директор банка на некоторое время остался без личного автотранспорта. Пастор обещал вернуть его в целости и сохранности, а брал якобы для того, чтобы съездить по босяцким делам в Оленеостровск.

Они шли молча, спотыкаясь о кочки, незаметные в темноте. Идти по дороге – все равно, что подписывать себе приговор без права на досрочное освобождение.

Зацепив ногой очередной холмик, Пастор прошептал:

– Не виновен я, парень. Ты сам этого добивался. Я не хотел тебя убивать, просто старался уцелеть.

– Что ты там бормочешь? – спросил Соха. – Поговорили бы хоть чуток. В темноте как в могиле. После костра тебя не видно даже. Как будто один иду.

Вор сделал еще несколько шагов и спросил:

– Слышь, Соха, а тебе жаль того парня?

– Какого? – не понял тот.

– Которого гаражом по машине размазало.

– А что его жалеть?! – возмутился Соха. – Я бы его сам, гада, пристрелил, да ты не дал! Падла, еще бы минута, и мы бы на небесах были! Вот сука мусорская!.. Поделом ему.

Некоторое время они шли молча.

Как только из-за пригорка вынырнула придорожная автозаправочная станция, Пастор устало махнул подельнику рукой и распорядился:

– Иди и попроси кого-нибудь подвезти. Жрать хочется и спать. Как ты насчет шашлыков, Соха?

Костин вошел в квартиру, дверь которой почему-то была не заперта, заглянул в туалет и ванную, что были на его пути, потом шагнул на кухню, явно только что обставленную. Впрочем, удивляться этому не приходилось. Антон точно знал, что эта квартира совсем недавно была куплена Востриковым. Оставалась комната, куда не без доли опаски зашел Костин.

Перед ним предстала картина, выдержанная в лучших традициях дешевых телевизионных боевиков, где повествуется о захвате заложников и требовании выкупа. У батареи центрального отопления сидел мужик и тихонько скулил. Так стонет щенок, которого хозяева надолго оставили одного, предварительно привязав к батарее, чтобы он не наделал им лишних хлопот. Те добрые люди, которые оставили тут Вострикова, очевидно, имели ту же мысль, так как прикрепили его правую руку к трубе.

Увидев перед собой коротко стриженного мужика с недобрым взглядом, бедолага заскулил чуть громче и поджал под себя ноги. Костину достаточно было лишь раз глянуть на лицо человека, сидящего у стены, чтобы понять такую реакцию на свое появление. Под обоими его глазами красовались синяки, верхняя губа была рассечена, под носом засохла кровь, которую арестант даже не удосужился стереть. В недавнем прошлом он был сильно бит.

С подходом Костина скулеж постепенно переходил в квалифицированный волчий вой.

– Хватит орать, – устало сказал Антон, присел в двух шагах от мученика и осведомился: – Ты Востриков?

У того забрезжила мысль о спасении.

Она настолько очевидно высветилась на его лице, что Костин сразу поспешил разочаровать данного субъекта, сообщить ему о возможном исходе разговора:

– Если будешь юлить – оставлю здесь одного и дверь закрою.

– Я – Востриков! Я – Востриков!

– Где деньги?

– Я спрятал! Я их спрятал!

Костин понял, что не уточнил, о каких именно деньгах говорил, и ему стало неловко перед самим собой. Естественно, он-то сейчас думал только о восьмистах тысячах долларов, являющихся воровским общаком. А о каких деньгах вел речь Востриков?

– Не нужно все повторять по два раза. Я не идиот. Востриков, ты сейчас говоришь о сумке с восемьюстами тысячами долларов?

– Да, да! Я все отдам, только отпусти меня отсюда.

После короткого рассказа Дохлого все стало на свои места. Судья заставил экс-бомжа в точности описать местонахождение присвоенного капитала. Убедившись в том, что он сам понял это, Костин принялся ковырять стержнем от авторучки в замке наручников.

– Те, кто тебя здесь прессовал, они точно не приняли к сведению твой рассказ о деньгах? Эти типы не пойдут за ними в лесополосу?

– Я им рассказал, как ко мне попали деньги, и сразу получил по голове. Дальше они меня слушать не стали. Кто поверит, что почти лимон баксов упал бродяге на голову, когда тот сидел в канализации?..

Востриков и его квартира сейчас были для Антона самым дорогим сокровищем в жизни. Это козырь, который перебьет все остальные. Джокер на подхвате.

– Ну-ка, подпоясывайся, миллионер без гроша. Пойдешь со мной.

– Зачем? – опешил Дохлый.

– Сдам тебя в камеру хранения. – Костин подошел к батарее, отстегнул второй браслет и сунул наручники в карман.

Востриков понял, что у него появился компаньон и, возможно даже, защитник, семенящими шагами прошел в угол комнаты, отогнул линолеум и вытащил несколько стодолларовых купюр.

– Пригодятся, – сказал он и показал Костину деньги.

Как и в случае с открытой дверью, в другой ситуации Антон не обратил бы никакого внимания на шум двигателя машины, подъехавшей к дому. Но сейчас его слух услышал мерное гудение иномарки и хлопки дверей, последовавшие за этим. Костин сразу почувствовал, что его пульс участился на добрый десяток ударов в минуту.

– А ну-ка, валим отсюда! И побыстрее.

Путь вниз был отрезан. Громыхнули тросы лифтовой кабины. Послышались шаги по лестнице. Профессиональная работа преследователей, заставляющая жертву бежать вверх, откуда, как известно, не свалишь, если нет крыльев или мини-парашюта.

Поднимаясь по лестнице и волоча за собой задыхающегося Дохлого, Антон размышлял, что лучше, увидеть сейчас перед собой Пастора, Тимура или орлов Земцова? Последние события заставляли судью сделать однозначный вывод. Самое лучшее – это не встречаться сейчас ни с кем из перечисленных персонажей.

Все, конец пути. Выше только чердачная лестничная клетка, замкнутая на амбарный навесной замок.

Антон спустился к квартирам, продолжая тянуть за собой Вострикова, задыхающегося от нервного и физического потрясения. Он позвонил в первую попавшуюся дверь. Человеку, поднимавшемуся по лестнице, оставалось преодолеть не более двух пролетов.

Щелкнули замки на внутренней двери. Антон уже слышал, как на этаже Вострикова раздвинулись створки кабины лифта. На самой лестнице уже явственно звучало чье-то свистящее дыхание.

Открылась наружная дверь, на пороге появился некто в халате а-ля Обломов. Антон, не разглядывая лица этого человека, втолкнул в квартиру Вострикова, ввалился сам и прикрыл обе двери. Лишь защелкнув все замки, Костин повернулся и посмотрел на хозяина квартиры.

Перед ним стоял мужик лет сорока пяти с золотой цепью на шее. Своей толщиной она напоминала тот самый собачий ошейник, который называется строгим. Но, несмотря на массивность, цепь просто провисала под тяжестью огромного, словно у батюшки, креста. На нем располагалась фигура Христа, напоминающая гимнаста, распявшего себя на кольцах.

Мужик держал на вилке кусок котлеты, как слон шевелил ушами и явно пытался понять суть движений, происходящих рядом с ним. Первая мысль, родившаяся в его голове, сводилась к тому, что надо бы вытолкать вилкой обоих оборзевших лохов обратно на лестницу. Но когда перед ним нарисовалось удостоверение судьи, он поблагодарил себя за природную медлительность.

Вилка по-прежнему находилась в правой руке с оттопыренным мизинцем.

Судя по всему, мужик ждал если не объяснений, то хотя бы просьб. Через полгода после отсидки тыкать вилкой в судью, который пять лет назад упрятал тебя на общий режим за вымогательство, было бы неразумно.

Зэки никогда не забывают «своих» судей, поэтому мужик, узнав Костина, перевел взгляд на Вострикова.

Он внимательно рассмотрел его руки, исколотые зоновскими мастерами, сунул в рот котлету, прожевал ее, проглотил и миролюбиво произнес:

– Добрый вечер, ваша честь. Чего это вы с пидором по лестницам бегаете?

Глава 14

Майкл Приттман был не из тех, кто сдается без боя. За это ценное журналистское качество он уже не раз испытывал на себе побои кинозвезд и известных спортсменов. На него давили американские власти, которые заставляли не в меру любопытного и надоедливого журналиста наступать на горло собственной песне.

Как работник он был, безусловно, ценен. Но в пределах штата Нью-Джерси, где Майкл занимался выковыриванием грязи из-под чужих ногтей и давал свою трактовку каким угодно событиям, он всем уже порядком поднадоел. Скандалы газете, конечно, необходимы, но они должны приносить славу, а не многотысячные иски в суд штата.

После недолгих раздумий главный редактор ежедневного издания «Нью-Джерси таймс» отправил Приттмана туда, где скандалы происходят каждый день, но никому за это ничего не бывает, – в Россию. Экзотика тамошней криминальной жизни для американцев была нова. По мнению босса, она должна была принести немалые барыши и известность газете, которая за недостатком сенсаций начинала понемногу хиреть.

Слава русских бандюков, действовавших на территории Соединенных Штатов, американцам была известна не понаслышке. Русские по мелочам не работали. Если это кидняк, то такой, что от напряжения при подсчете убытков дымилась память компьютеров. Если похищение заложника, то не пошлый торг с полицейскими в фургоне, торчащем посреди дороги, а выматывание нервов у всего штата ФБР.

Но американцам, которые не понимали возможностей русской мафии там, за океаном, хотелось знать не о последствиях ее деятельности – она была налицо, а об истоках ее возникновения и принципах существования. Именно для этого и был аккредитован в Смоленске собственный корреспондент «Нью-Джерси таймс» Майкл Приттман.

Поэтому, когда Костин отмахнулся от него как от мухи, он проследил весь путь судьи до дома Вострикова и сел в засаду. Рано или поздно, как полагал журналист, Костин должен появиться на улице. Вот тогда можно будет сразить его еще какой-нибудь неожиданностью. Если долго и старательно бить в одну точку, то дыра все равно образуется. Это было кредо Приттмана.

Купив за сто баксов информацию о происшествии с Пастором и пропавшем общаке братвы, Приттман легко вышел на Костина. Он заплатил еще сотню, но разве это деньги? Майкл понимал, что проявил чрезмерную щедрость. Именно столько платят осведомителю дома, за океаном. Даже меньше. Здешнего стукача из правоохранительных органов можно было заинтересовать даже десяткой.

Проследив весь путь Костина от кафе к неизвестному ему дому, Майкл уселся на лавку в темном углу двора и стал ждать. Понятно, что о Вострикове он и слыхом не слыхивал. Но журналист точно знал, что судья пришел не домой и не в гости, а по делам. Проблемы у Костина сейчас могли быть исключительно однозначной направленности. Приттман знал об этом, курил сигарету за сигаретой и терпеливо ждал.

Он заволновался тогда, когда к подъезду, в котором исчез Костин, подрулил огромный, похожий на металлический гараж, джип «Навигатор», из которого вывалились три богатыря. Русских сказок Приттман не читал, но, глядя на решительные фигуры громил, был убежден в том, что они приехали сюда не на чашку чая, а отсекать кому-то голову.

В кармане следопыта находился портативный диктофон с выводом микрофона в рукав и священный НЗ – тысяча настоящих, зеленых американских долларов в мелких купюрах. Эти деньги предназначались для подкупа резидентов. В том, что в России за бабки стучит если не первый встречный, то каждый третий – точно, Приттман был абсолютно уверен. Значит, деньги не будут выброшены на ветер.

Он был предупрежден Костиным, следовательно, вооружен. Ситуация усугублялась лишь тем, что прямо из-под его носа эти три мутанта могли увезти объект журналистского расследования в неизвестном направлении. Майкл был хорошо осведомлен о беспардонности русских мафиози, поэтому уже не сомневался и в том, что эти ребята сейчас могут просто-напросто прихлопнуть Костина и уехать так же спокойно, не торопясь.

Нужно было действовать.

Мужик покосился на Вострикова, отступил в сторону и хозяйским жестом показал на комнату. Мол, проходите, люди добрые.

После того как Антон узнал в спасителе гражданина Шкаликова, осужденного пять лет назад за не совсем законный отбор денег у частного предпринимателя, занимающегося сбором и отправкой цветных металлов в страны Прибалтики, атмосфера разрядилась.

– Куда?! – рявкнул владелец атласного халата, глядя, как Востриков вслед за Костиным пытался усесться рядом на роскошный диван. – Кыш отсюда!

С блатным зоновским акцентом у Шкаликова было все в порядке, поэтому Дохлый подскочил так, словно получил удар током.

– Иди на кухню, фантик, возьми табурет и зачалься где-нибудь у порога, чтобы духа твоего здесь не было.

Вот такая несправедливость. Востриков исполнил пожелание хозяина дома и скромно присел в коридоре, метрах в трех от стола, ломящегося под тяжестью снеди. Покушать Шкаликов уважал, а еще больше любил пофилософствовать.

– Странный вечер сегодня, однако. Вы не замечаете, Антон Павлович? Ко мне в гости пришли двое: судья, который приземлил меня на пятерик, да зоновский педераст. Хорошая получилась компания. Нас очень многое связывает. Образ мышления, например, да и работа… Вы присаживайтесь, Антон Павлович. Мой стол – ваш стол.

Хозяин наложил в тарелку заморских кушаний, поставил ее на пол рядом с собой и позвал:

– Фантик, иди возьми.

Глядя, как вечно голодный Дохлый вернулся с тарелкой на табурет и принялся за еду, Шкаликов подумал о том, что в его доме харчуется самый настоящий чухан, и не удержался от реплики:

– Фантик, это тебе на малолетке надолбили такой гнусный партак?

Востриков обреченно мотнул головой. Его рот был набит курицей с сыром.

– А сейчас под хвост не зашпиливаешь?..

В ответ последовало лихорадочное мотание головой. Мол, нет.

– Хоть это радует. Антон Павлович, чем обязан визиту столь высокого гостя?

– Меня и упомянутого вами господина Вострикова в данный момент преследует небольшая банда. Не думаю, что это коллектив присяжных заседателей. Скорее всего, там люди, желающие моей смерти. Все бы ничего, но мне очень не хочется, чтобы и этот товарищ попал к ним в руки. – Антон показал на Вострикова. – Судя по всему, сейчас в подъезде осуществляется поквартирный обход на предмет нашего обнаружения. Если позвонят в дверь, не открывайте. Хорошо?

– А знаете, как хочется открыть? – Шкаликов улыбнулся во весь рот, обнажая около десятка золотых зубов.

В его левый клык был вставлен маленький бриллиант, отчего улыбка данного субъекта всегда приобретала какой-то мистический характер. Бриллиант хотели конфисковать вместе с квартирой, но адвокат Шкаликова сумел убедить суд в том, что алмаз в клыке его подзащитного носит не материальную, а моральную подоплеку. Шкаликов, мол, рожден в мае. Алмаз – это камень его души. Он поддерживает в покое ауру данного весьма достойного человека.

– Фантик, – шепотом позвал Вострикова Шкаликов. – Сними со стены ятаган, открой дверь и изруби сук в клочья. – Увидев глаза Дохлого, до краев залитые жидким ужасом, он так же шепотом добавил: – Шутка.

На этаже открылась кабина лифта. Шум на площадке стих.

Лежа на спине и глядя в темный потолок, Антон чувствовал, что, разыскав пропавший общак, он обрел не облегчение, а непонимание того, что ему делать дальше. Ну, проберется он через все блокпосты пасторовской и тимуровской братвы в лесополосу, заберет эти проклятые деньги, а дальше-то что? Судья позвонит Пастору и скажет: «Овчаров, я нашел твой общак, давай встретимся», не так ли? Под смех и унизительное покашливание отморозков он передаст вору доллары? Самая приятная фраза, брошенная в его адрес, будет звучать приблизительно следующим образом: «Что, судья, очко сжалось? Не умеешь – не воруй». После этого Костин наденет мантию и войдет в зал судебных заседаний под строгий голос секретаря «Встать, суд идет!», да?

Антон сел на диване, упер ноги в прохладный пол.

Еще три часа назад он всем своим существом рвался к этому обвалившемуся погребу в пригородной лесополосе, а сейчас…

Теперь было о чем подумать.

Возбуждение Приттмана, и так возросшее едва ли не до критической точки, усилилось еще больше, едва он увидел трех пассажиров «Навигатора», выходивших из подъезда. Костина с ними не было, а это могло означать только одно из двух: судья убит, либо они его не нашли. Журналисту хотелось верить именно во второе, так как в противном случае ему сейчас совершенно незачем было бы находиться в багажном отделении огромного джипа.

Он сделал это неосознанно, толком не разобравшись, зачем оно нужно и что ему грозит в случае обнаружения. После исчезновения громил в темноте подъезда мысли журналиста приняли такой хаотичный характер, что логика ушла на второй план. Майклу Приттману почему-то казалось, что ему нужно во что бы то ни стало запрыгнуть в просторный багажник джипа, успеть сделать это до того, как верзилы выведут и посадят в машину судью.

Мысль о Майами-Бич и цветастой рубашке прежде стегала его как плеткой. Зато сейчас, покачиваясь рядом с запасным колесом, Приттман думал уже не об отпуске, а о возможности поскорее покинуть эту адскую машину. Сленг пассажиров джипа он понимал плохо, но проскальзывающие в их речи нормальные русские слова давали возможность связать текст воедино. Чем дольше ехали и говорили те, к кому подсел Майкл, тем более безрассудным казался ему его собственный поступок.

Джип ехал «блин, на базу», где Тимур «нам бебики погасит и яйца на кулак намотает». Приттман сглотнул слюну и ужаснулся при мысли о том, что этот икающий звук могли услышать бандиты, сидящие впереди. Он стал рукой нащупывать ручку двери. Но, как известно, багажники джипов ничуть не приспособлены для того, чтобы из них можно было выходить.

До конца осознав сей факт, Приттман устроился поудобнее и с известной долей фатализма решил, что если ему суждено расстаться с жизнью, то пусть он умрет информированным. Разговор в салоне представлял собой сборно-разборный вариант эсперанто, в котором, в зависимости от перестановки одних и тех же слов, смысл сказанного менялся.

Если как следует напрячь мозги, то беседу уголовников мог понять житель любого материка. Еще через несколько минут Приттман понял, что исконно русское слово «блин» в данном случае означает вовсе не тонюсенькую пшеничную лепешку, а нечто вроде «черт побери». Слово «херня» в зависимости от тональности может обозначать любой предмет и действие в неограниченном пространстве.

Майкл вынул из кармана дежурный блокнот с пришпиленной к нему авторучкой и, побеждая тряску, стал записывать.

– А откуда Тимур узнал об этом хрене?

– Ему знакомый вертухай из управы цинканул. Он при Тимуре харчуется.

– Кто? Хрен?

– Нет, вертухай. Он отзвонился шефу и сказал, что Костин интересовался этим Востриковым.

– А зачем он ему отзванивался?

– Вертухай при делах. Ему Тимур задание дал после херни с Пастором. Видишь, выстрелило. Тимур мужик башковитый, знает, где концы искать.

Приттман почесал ручкой переносицу. Благодаря неторопливому разговору и своим профессиональным навыкам он успевал записывать все дословно, но без переводчика эта работа превращалась в банальное стенографирование.

– Ну и что теперь Тимуру будем говорить? Он, в натуре, нам головы открутит.

– Так и скажем, хату нашли, а Костина с Востриковым в ней не было. Про то, что он ушел из-под носа, молчок. Как хаты обзванивали – тоже. Не нашли, и все. Мы, блин, виноваты, что ли?!

– А зачем Тимуру этот судья? Пристукнул бы его, и точка.

– Ты, Фора, делай, что тебе велят, а не рассуждай. Если бы твои мозги чего-нибудь стоили, то ты не зубы бы барыгам вырывал по распоряжению Тимура, а при нем консильере бы трудился.

– Кем?

– Консильере. Советником. Как в «Крестном отце». Слушай, Мурена, чего это от тебя несет как от параши?!

– В темноте, должно быть, в дерьмо собачье наступил.

По движению своего тела в просторном багажнике и по тому, что автомобиль выполнил несколько поворотов и после этого сбросил скорость, Приттман догадался, что поездка окончена.

Подтверждением этому стала фраза, в которой журналист понял только первое слово:

– Приехали. Снимаем портки и шуруем к Тимуру задницей наперед. Он будет иметь нас одновременно.

«Господи!.. – пронеслось в похолодевшей голове журналиста. – Куда меня привезли?»

Глава 15

Прежде чем действовать, нужно было первым делом убрать Вострикова подальше от посторонних взглядов. Туда, где его никто не сможет найти, лишить возможности передвигаться и передавать какую-либо информацию. Из всех вариантов, которые Антон перебрал, стоя у окна, оставался один – кладовая в подвале дома Шкаликова. Уже утром, заранее продумав ход не самого приятного разговора со своим спасителем, Антон убеждал его в необходимости того, чтобы Востриков некоторое время посидел, пристегнутый наручниками, в кладовке.

– Ты уже спас мне жизнь. – Костин как лиса вкрадывался в душу Шкаликова. – Поэтому теперь отвечаешь за нее до конца своей собственной. Так принято.

– Скажите, кем принято? – вопрошал его возмущенный Шкаликов. – Вы хоть знаете, Антон Павлович, что со мной случится, если кто-то из блатных прознает, что я тут с судьей якшаюсь? Они же не станут разбираться, кто за кого до какой поры отвечает! Сукой объявят – и все дела!

– Никто не узнает, если сам не проболтаешься, – настаивал Антон. – И потом, это всего на несколько дней. А продукты ему я куплю.

– Ой, только не надо из меня страдальца делать, я вас умоляю! – Шкаликов брезгливо поморщился. – Продукты вы купите!.. Это я вам могу покушать подать. Хрен с ним, пусть сидит. Буду считать, что собаку завел. Фантик, иди за мной.

Через пять минут хозяин роскошной квартиры поднялся из подвала и сообщил служителю Фемиды:

– Там свет у меня есть, диванчик. Переморщится. А жратвы я ему вечером снесу.

– А не убежит? – поинтересовался Костин.

– Ну, если трубу или наручники перекусит, тогда, конечно, убежит. – Шкаликов прикурил сигарету и подошел к окну.

«Незаконное лишение свободы. Похищение человека, – констатировал Антон, спускаясь по лестнице. – Смягчающее обстоятельство – похититель действовал, желая спасти жизнь этому человеку. Разошлись по нулям».

До лесополосы он добрался достаточно быстро даже по меркам военного времени, заплатив частнику вдвое больше положенного. Испачкав в лужах, не высохших с позавчерашнего дождя, брюки и ботинки, Антон выбрался на небольшую поляну.

В другой ситуации вид собственной одежды просто взбесил бы чистоплотного педанта Костина, но сейчас, казалось, он даже не замечал грязи. После разгромленной квартиры и ночевок в малопригодных для представителя закона местах это выглядело безобидной мелочью. Гораздо серьезнее дело обстояло с погребами, обваленными стихией и временем. Вострикову, привыкшему к данному месту, было сущим пустяком объяснить, где находятся деньги. Ведь любой дурак запросто сориентируется среди сотни-другой таких вот ям!

На третьем часу поисков Антон спрыгнул в очередной погреб и сразу почувствовал, как замерло сердце. Только пульс в висках напоминал о том, что, кажется, он нашел то, что искал, – кусок рубероида, придавленный камнем.

Антон сжал угол покрытия, отдернул его в сторону, увидел сумку и улыбнулся. Один конец ремня был обрезан ножом и завязан узлом на металлическом кольце. Костин вынул из кармана кусочек материи. Он полностью совпадал с местом обрыва.

Сумку открывать ему не хотелось. Он даже не знал, что воспримет с большей радостью – наличие денег или их отсутствие. Ведь если они здесь, то и Пастор, и Тимур будут правы. Земцов тоже. Сомневаться в этом уже, к сожалению, не приходилось. Воровской общак теперь и на самом деле находился у судьи.

Вид банковских упаковок не поразил его воображения. В руках Костина оказалась сумка, содержимое которой ему не принадлежало. Из-за этой вещицы он теперь и в последующем будет находиться под стволами тех, кто жаждет этих денег и его смерти.

«Что, Костин, нашел сокровища?.. – С этой мыслью Антон выбросил сумку из ямы, легко подпрыгнул и оперся на край обвала. – Если бы кто-нибудь еще несколько дней назад сказал мне, что я буду шагать по грязи в никуда, по размытой проселочной дороге. На моем плече будет висеть сумка с целой кучей долларов, а я при этом стану клясть свою судьбу. Да уж, тогда я только посмеялся бы над таким предсказанием!»

Сейчас, с сумкой на плече, ему было не смешно. Если он через несколько минут попадет, как было все эти дни, под наблюдение, то не найдется повода не только для смеха, но и для кривой улыбки. Антон уже не обходил участки дороги, явно непригодные для движения. Он шел прямо, как по тротуару, полностью утапливая ботинки в густой желтоватой глинистой жиже. Она отвратительно хлюпала, с чмокающим звуком отсасываясь от подошв.

Уже почти выйдя на более-менее сухое место, Костин почувствовал, как ему в лицо попали бисеринки грязи. У него не было сил даже ругаться. Антон опустил сумку на землю и полез в карман за платком. Он совсем позабыл о том, что тот сейчас находится в урне у кафе «Ландыш».

Взрыв разорвал тишину ночного города, согнал с крыш соседних домов стаи голубей. Они разбились на десятки мелких групп и стали безумно метаться в поисках безопасного места. Вразнобой запищали, завыли сигнализации иномарок, припаркованных неподалеку. Как по команде в окнах стал зажигаться свет. К стеклам прижимались и лица людей, пытавшихся если не понять причину взрыва, то хотя бы определить марку машины, лежащей вверх колесами.

Ее разорвало словно жестяную консервную банку, доверху наполненную порохом и брошенную в костер. Даже стоя рядом, уже невозможно было определить ни цвета машины, ни ее номерных знаков. Огонь и взрывная волна превратили красавец «Мерседес» в груду искореженного металла.

Уже выли, подъезжая, пожарные машины. Этот звук резал слух всех проснувшихся жителей микрорайона. Его слышали все, за исключением двух пассажиров «Мерседеса». Собственно, они не успели услышать и сам взрыв. Ударная волна, опережая звук, разметала их в клочья внутри салона.

«Не навоюются никак», – единодушно решили мужики в окнах. Они поглазели на то, как пожарище окружали машины полиции, а брандмейстеры заваливали густой пеной пылающий остов, и разошлись по спальным комнатам.

Единственным, кто не торопился в эту ночь домой, был Земцов. Информацию о том, что два авторитетных вора прибыли в область, соседнюю со Смоленской, он получил еще три дня назад. Мальчики ездили на встречу с думским законодателем. За день до пропажи пасторовского общака они были и в самом Смоленске. И вот сейчас ребятки засветились в третий раз, да еще как лихо!

Земцов знал о гастролях Салеха и Горца в соседней области, а также о том, что они появлялись в Смоленске. Обходя машину, он желал лишь удостовериться в своей правоте, и даже не стал присаживаться над останками, когда увидел на шее жертвы огромный шрам, не тронутый огнем. Горцу в юном возрасте делали операцию на гортани. С годами аккуратный послеоперационный шрам растягивался, придавая угрожающий вид особе Горца, и без того не утомленной интеллигентностью.

Сейчас, глядя на остов «Мерседеса», пахнущий погребальным костром, опер не сомневался в том, что это дело рук Тимура. Пастор не мог выступить организатором этого двойного убийства, так как имел авторитет преступника умного, презирающего радикализм в действиях. Это во-первых. Во-вторых, и это главное, зачем ему убивать людей, поддерживающих его корону и одобряющих каждый шаг? Нонсенс. Ерунда. Пусть о причастности Пастора к гибели Горца и Салеха думает этот полковник из ГУВД. Умертвить приезжих авторитетов, перевести стрелки в сторону Пастора мог лишь Тимур. Ему как никому другому было выгодно это событие, вполне обыкновенное для российского криминала. У Пастора все плохо, и пусть братва это видит. Сначала пропадает общак, потом в его городе погибают уважаемые люди. Смотрите, братва!

Земцов читал такие мысли врага Пастора так же четко, как с листа бумаги. Однако доказать это официально будет очень сложно. Помочь тут, как ни странно, мог Пастор. Но тот скорее сам себя взорвет, нежели предаст другого вора. Пусть даже своего врага.

Земцов приехал в отдел, дождался прихода Макса и справился, сколько пунктов обмена валюты существует в городе. Тому понадобилось четверть часа, чтобы выяснить – девятнадцать. Еще через два часа он уже развозил по ним дискеты с восемью тысячами номеров стодолларовых купюр из общака. К обеду компьютеры всех обменных пунктов хранили в себе важную полицейскую информацию. Как только в один из них прибудет живое существо с такой вот зеленой бумажкой, кассир тут же сообщит охраннику-сержанту, а тот быстро задержит фигурантов. Так была поставлена задача.

Надежда слабая. Но восемьдесят процентов преступлений раскрываются благодаря той самой случайности, помноженной на глупость или еще на одну случайность.

Глава 16

Телефонный звонок застал судью в тот момент, когда он размышлял о наступающем вечере. Реагировать или нет? После семи дребезжащих сигналов он понял, что этот тип не уймется до тех пор, пока он не ответит. Звонил какой-то ненормальный либо тот, кто хорошо осведомлен о его местонахождении.

«Пастор? Пащенко? Заруцкий?..»

Нет. Это был тот самый надоедливый янки, с которым Костин познакомился в кафе «Ландыш». Приттман, кажется?..

– Да-да, это Приттман! – услышал Антон торопливый речитатив. – Ради бога, не прерывайте разговор! Мне есть вам что-то сообщить очень важное! Только я прошу, не по телефону!

– На прежнем месте через полчаса, – сказал Костин и прекратил разговор. Последнее предупреждение американца спасло Антону жизнь. Тогда, на лавочке. Голос журналиста в то время был не таким взволнованным, как сейчас. Пусть Антон и испытывал антипатию к этому янки, но все равно оставался ему должен.

Выбравшись из джипа на улицу, Приттман быстро огляделся. Если его сейчас заметит вон тот ротвейлер, который лениво гложет кость перед будкой, то быть беде. Выручало журналиста лишь то обстоятельство, что перед огромной конурой был включен свет, а он находился в полной темноте. Поблагодарив здешнюю охрану за глупость, Приттман стал пробираться к дому. Несмотря на весь кошмар ситуации, любопытство папарацци взяло верх.

Он остановился и осмотрел здание. Вид снаружи оказался просто великолепным. Колоссальный трехэтажный особняк был исполнен в готическом стиле. Не будучи уверенным в эстетизме хозяина этого дома, Приттман не сомневался в мастерстве архитектора.

«Интересно было бы взглянуть на интерьер», – подумал журналист. – В Джерси этот домишко стоил бы около двух миллионов».

Непонятно почему вздохнув, он продолжил движение. Едва его нога зависла над первой ступенькой, как послышался скрип открываемой двери. Мгновенно сориентировавшись, журналист ловко, словно крыса, нырнул под крыльцо. Он лежал и слышал над головой переминающуюся поступь.

Человек не сходил с крыльца, а Приттман молил Господа лишь об одном: «Только бы он не подозвал собаку!»

Майклу повезло. Тот тип, который топтался над ним, неизвестно почему вновь зашел в дом. Придерживая одежду, чтобы она не цеплялась за выступы, невидимые в темноте, Приттман выбрался из-под крыльца. Ведомый не разумом и не стремлением взглянуть на интерьер, а исключительно желанием выпить коктейль на Майами-Бич, Майкл Приттман приоткрыл тяжелую дверь. Если бы он знал, кто такой Тимур, то никогда в жизни не отважился бы на подобные действия.

Журналист не просто проник в дом. Он прошел сквозь темную прихожую и скрылся за массивной витой лестницей. Она вела наверх, но Майкла не интересовало, что там находится. Все его внимание было сконцентрировано на разговоре русских здесь, в большой зале.

Он не видел интерьера и не мог им полюбоваться. Однако по краешку белой медвежьей шкуры и миллионам искорок, играющих на ней, журналист догадывался, что хозяин этого дома налоги не платит. Треск поленьев, искрящаяся шкура, тень от пальмы… В США так живут кинозвезды. В России такой дом принадлежал Тимуру.

С первых минут разговора Приттман понял, что эта «звезда» вполне может претендовать на «Оскар» в номинации «Самый большой подонок года». Чиркать пером в этой ситуации Майкл счел безумием, поэтому каждое слово, произносимое в комнате, фиксировал чувствительный микрофон его «Перкордера».

В разговоре участвовали несколько человек, но Тимура журналист угадал очень быстро. Он был здесь первой скрипкой. Остальные лишь составляли необходимую композицию. Чем дольше Приттман слушал, тем сильнее ему хотелось поскорее выбраться из дома.

«Вам можно что-нибудь доверить? – услышал Антон через крохотный наушник. – Я имею в виду, что-нибудь, не связанное с механической работой. Чтобы мозги крутились не ради поиска розетки для утюга. Я поставил вам до безумия простую задачу – взять из квартиры людей и привезти сюда. Где они?»

Последовали молчание и шорох, напоминающий трение седалищ по коже, обтягивающей мягкую мебель.

«Я что, блин, спросил, чему равен квадрат гипотенузы? Что вы замолчали, дефективные?»

После затяжной паузы в ухо Костину, вооруженное микрофоном, ворвался свистящий крик – аппаратура не справлялась с частотой:

«Где люди, мать вашу?!»

После короткого ответа кого-то из присутствующих, мол, нету, Антон уже потянулся рукой к регулятору звука, чтобы не быть оглушенным во второй раз. Однако это оказалось излишним.

Тимур сказал совершенно спокойно:

«Хорошо. Давайте по порядку. Возможно, я чего-то не понимаю. Днем я даю команду проверить адрес, где живет некто Востриков, и поставить около дома тычку. В половине восьмого вечера мне звонит Мурена и сообщает, что судья в адресе. Эти слова я понимаю так: он вошел в квартиру. Я правильно рассуждаю? После этого я даю команду забрать обоих и везти сюда. Было такое?.. Правильно, значит, я не запамятовал. Мурена, продолжай. На логичное объяснение дальнейших событий у меня не хватает интеллекта».

Антон вновь услышал шуршание. Теперь оно было куда более энергичным. Костину очень хотелось послушать, как сейчас Муренков будет объяснять провал. Говорить правду – убедить всех в своей тупости. Солгать – в такой ситуации это нужно суметь.

«Тимур, мы проверили квартиру, – начал тот. – Но в ней никого не оказалось. Тогда мы оглядели чердак и все лестничные клетки».

«Но там тоже никого не оказалось, – закончил за него Тимур, начавший терять терпение. – Как же вы тогда решили действовать?»

«В натуре, чисто как менты сделали поквартирный обход».

«Что вы сделали?..» – Голос Тимура был тих, но напоминал море, откатывающееся от берега перед цунами.

«Квартиры обошли», – обреченно промямлил Мурена.

Костину все-таки пришлось вынуть наушник. Посмотрев по сторонам – не слышит ли кто-нибудь из посетителей кафе трехэтажный мат, доносящийся из устройства, он взглянул на Приттмана. Тот пил пиво и не сводил с судьи глаз. Наконец наступила тишина, и Антон вновь прислушался к записи.

Говорил Тимур:

«Все мои начинания вы засираете с поразительной быстротой. Из-за ваших стараний ко мне подваливают Салех с Горцем, так и не уехавшие домой, и предъявляют вполне естественные требования. Они спрашивают меня, дескать, Тимур, зачем ты лезешь в дела Пастора? Чего ради рамсишь с властями? Они мне, вору, говорят, мол, окстись! Оставь в покое судью! Откуда им все это известно?! Почему они не уехали домой, как предполагалось, а остались и еще ведут воровское дознание?! Кто из вас сука?!»

Антон вслушивался в гробовую тишину и никак не мог уловить ни звука.

«Что мне остается после этого делать?! Отправлять обоих дознавателей коптить небо! Потому что еще двое-трое суток – и мне, как когда-то Пастору, придется вставать на колени и получать по роже! Но я стерплю. Для вора это позор, но не смертельный. Через такое многие прошли. Но вы-то, говнюки?! Что с вами-то станет?! Вас без меня в мусарню загребут как алкашей последних».

А потом Тимур сказал то, от чего Костин почувствовал пот на ладонях. Он велел в течение суток найти и убить судью Костина. Его, Антона. Тимура уже не занимали многоходовые комбинации. Их просто некому было выполнять. Смерть Костина означала для Пастора невозможность вернуть утерянный общак. Но в данной ситуации из двух зайцев нужно было ловить лишь одного – Пастора. А Костин пусть уносит свою тайну под землю, в эту совещательную комнату, и хранит ее там вечно, без оглашения приговора.

Антон сидел за столиком и смотрел в переполненную пепельницу. Приттман втискивал в нее окурок очередной сигареты и ждал ответной реакции Костина. Ее не было, и такое развитие событий стало заметно волновать журналиста. Ему казалось, что после рассказа о намерениях Тимура судья станет сговорчивым и проникнется доверием к нему, Майклу.

Это стало бы залогом успеха в подготовке материала для газеты. Как следствие, Приттман получил бы все земные блага, обещанные Мэлом Боско. Следовало торопиться, так как Флорида могла и подождать, а вот Салли – неизвестно. Еще до его отъезда к ней стал захаживать какой-то крепыш из дублеров «Дэвилз». Для Майкла оставалось загадкой, что же именно сейчас происходило на широком диване в квартире Салли.

Судья молчал, и это пугало журналиста. Его не взволновали даже истинные причины смерти Салеха и Горца. Приттмана это неприятно удивило, так как он рисковал жизнью, чтобы получить эту информацию. Майкл целых три часа сидел под стойкой бара в особняке Тимура, боясь пошевелиться или чихнуть. Еще час понадобился ему для того, чтобы выбраться из дома. А теперь этот судья сидит и делает вид, что ничего интересного он не услышал! Приттмана раздражало то, что вместо того чтобы пользоваться положением Костина, он словно состоял у него на службе.

Но если бы Майкл мог догадываться об истинных мыслях судьи!..

Теперь, после убийства приезжих авторитетов, Антон уже не мог оставаться в стороне. Непосвященным людям только кажется, что война идет совсем рядом с их границами, но между чужими интересами. В городе через несколько дней начнется самая настоящая разборка в стиле а-ля рюсс. Пастор сможет доказать свою непричастность к взрыву лишь одним способом – показать найденный общак так называемым коллегам, слетевшимся на шум взрыва, и тем объяснить позицию Тимура. Для Земцова общак – принцип поиска. Только при его наличии он сможет завершить начатое дело. Понятно, что проблемы Костина – это не его рук дело. Земцов исповедует древний принцип «Цель оправдывает средства», но он никогда не был сволочью. Поэтому гон Заруцкого – дело рук Пастора или Тимура.

– Каша, мед, дерьмо и пчелы, – проронил Костин.

– Что? – не понял Приттман.

«И не поймешь никогда, – подумал Антон. – Ментальность у тебя иная. Ты уже давно оттарабанил бы свой паскудный материал, если бы понимал, что происходит».

– Майкл Приттман, каков для вас самый благоприятный исход дела, которым вы занялись? – спросил Антон. – Я имею в виду самый конечный результат.

– Мне нужен сенсационный материал…

– Вы не поняли, – перебил Антон. – Я сказал «конечный».

– Салли…

– Понял. Баба, деньги, Пулитцеровская премия.

«Еще бы!» – подумал Приттман.

– Миша! – продолжал Костин на русский лад. – Ты хоть понимаешь, что тебе ее вручат посмертно?

– Я пока вижу только одного человека, кому посмертно могут вручить награду. Значок «Заслуженный юрист России».

– Вы не в год Свиньи родились, Приттман?..

Нет, по восточному календарю Майкл Приттман родился в год Лошади. Это самый терпеливый и работоспособный знак.

Глава 17

Через три часа, когда день начал скучнеть, устало привалившись к горизонту, на стол Земцова лег тонкий конверт.

– Что это? – спросил он у Макса.

– Передали в дежурке. Принес некто, говоривший с английским акцентом.

– Прямо-таки с английским? – засомневался Александр, вспоминая, какой именно полиглот сегодня дежурит на входе. Но обязанность подчиненных – предвосхищать мысли начальника.

– Дежурный – Серегин.

Тогда понятно. У этого малого за плечами факультет иностранных языков университета.

Показав Максу глазами на стул, Земцов вскрыл конверт.

«21.00. Ресторан “Глобус”. Общее собрание руководителей общественных организаций Смоленской области.

Повестка дня:

1. Куда уходят деньги? В какие города? И где найти нам средства, чтоб их вернуть сюда?

2. Кому Горец и Салех сделали плохо?

3. О привлечении гражданина Овчарова к ответственности за халатное отношение к своим должностным обязанностям. Доклад, прения, приговор.

Коллективу ОРЧ просьба не опаздывать».

– Готовь-ка группу, Максим! – Земцов бросил конверт на стол и устало потер лицо ладонями.

Ему не нужно было даже раздумывать над тем, кому принадлежит авторское право на это произведение. Пропустить такое собрание он не имел права. Земцов не был приглашен на данное мероприятие, но собирался внести кое-какие коррективы в повестку дня. Сколько он уже вынес подобных протестов? Десятки. Разница заключалась лишь в том, что важную информацию ему принес не член одной из группировок, состоящий на оперативной связи, а…

– Что ты делаешь, Костин?.. – прошептал Александр Владимирович Земцов, глядя в черный монитор компьютера.

Фермер умирал страшной смертью. В тот момент, когда Тимур и его команда распластались на полу ресторана «Глобус», он отчаянно цеплялся за жизнь. Речи о том, чтобы спасать свободу, уже не было. После того как в зал ворвался СОБР, Фермер выдернул из-за пояса пистолет и нажал на спусковой крючок. Один из полицейских, пойманный пулей на противоходе, опрокинулся на спину, и из раны на его шее забила струя крови.

Если у кого-то из присутствующих и было хоть какое-то желание сопротивляться, то оно потонуло в грохоте выстрелов полицейского оружия. Малейшее движение расценивалось как попытка убить еще одного стража порядка. Зал был откуплен под воровскую сходку, поэтому в нем не было ни одного человека, который не имел бы к ней самого непосредственного отношения.

Приносить на сходняк оружие – дурной тон. Но правила приличия и Фермер? Есть ли что-либо еще, столь же несовместимое? Именно из-за него в первые же секунды этой встречи с полицией, неожиданной для авторитетов, ворочались в лужах крови уже человек пять.

Земцов узнавал их лица. Он уже давно подписал Фермеру отходную. Его можно было сейчас даже не задерживать. За этот единственный выстрел из «беретты» братва его порвет и без участия ОРЧ. Но Фермер решил поступить по-своему.

Он скользнул по мраморному полу в сторону кухни и исчез в ее глубине. Все выходы из ресторана были перекрыты. Не понимать этого не мог даже Фермер. Однако, обезумев от крови, он метался в здании, как крыса в клетке. Заняв позицию между огромной нагретой плитой и дверью, ведущей в комнату поваров, он в одной руке сжимал «беретту», а в другой – три запасных магазина. Сдаться ему не позволяло странное качество. Трусость. Именно потому, что он боялся попасть в руки закона или же ответить за свое скотство перед братвой, Фермер бился до последнего.

Он умирал страшной смертью. Его брали Земцов с Максом. Выстрелы кололи в щепки двери и превращали мрамор в пыль. От разогретой докрасна плиты в кухне было нечем дышать. Пули рикошетили от блестящего пола и стен. Любая из них могла подвести черту под жизнью кого угодно из них. Но они стреляли и стреляли.

Рукав куртки Макса окрасился в красный цвет, крошки мрамора давно посекли в кровь щеку Земцова. Было очевидно, что досталось и Фермеру. Но они, сжав зубы, молча и остервенело стреляли друг в друга. Каждый из них верил, что занимается настоящей мужской работой. Он убивает врага. Когда наступило затишье, Земцов и Макс осторожно встали с пола. Держа перед собой раскаленные, еще дымящиеся после недавних выстрелов «макаровы», они прошли в угол комнаты.

Лужа крови, растекающаяся под Фермером, занимала площадь около двух квадратных метров. В ней лежали «беретта», четыре пустых магазина и сам Фермер. Осторожно ступая по десяткам стреляных гильз и пачкая туфли в густой крови, полицейские вплотную подошли к бандиту. Тот полулежал, опершись на стену. По мертвенно бледному лбу стекали крупные капли пота.

Фермер улыбался. Рядом с ним лежал огромный кухонный нож, а вены, вспоротые на левой руке, уже не выталкивали кровь. Она теперь сочилась медленно, и сердце бандита работало уже почти вхолостую. Он так боялся закона!..

Если бы Фермер умер в тюрьме, то его похоронили бы на кладбище, хоть и тамошнем. Убив себя, он потерял возможность быть погребенным среди людей. Самоубийц на погостах не хоронят. Фермер так боялся закона, что готов был откреститься от всего человеческого рода.

Тимур не сопротивлялся. Он все понял, едва затрещали закрытые на замок двери ресторанного зала. Тимур с кривой усмешкой покачал головой, положил на стол недочищенный апельсин, окинул взглядом сходку, с сожалением покосился на свой тысячедолларовый костюм от Кардена.

В тот момент, когда СОБР ворвался в зал, а Фермер истерично вскинул пистолет, Тимур, как и многие братки, сидящие рядом с ним, стал укладываться на пол лицом вниз. Правила этой игры он знал наизусть. Поэтому лежал и терпел, когда его били ботинки спецов. Тимур не шевелился, когда чувствовал, как кровь полицейского насквозь пропитывает дорогую ткань его костюма.

Сегодня был его день. Не он являлся инициатором сходки, но именно ему пришлось бы держать ответ за смерть авторитетов. Владимир Лякин не верил в своих людей, а потому не сомневался в другом. Его предал кто-то из братков. Значит, правда о гибели Салеха и Горца перестала носить характер смутных сомнений. Разговор еще не начался, когда СОБР ворвался в зал. А потому и ответ держать невозможно. Ну и слава богу. Потом он что-нибудь обязательно придумает, а сейчас ему судьба подарила шанс не остаться на задворках ресторана с резаной раной у сердца. Закон воров суров, но он закон. Никто не имеет права его нарушать.

Хотя теперь, когда у его лица топали ботинки, пахнущие армейской ваксой, он думал почему-то не о тех, кто его предал. Закрыв глаза, Тимур вспоминал о человеке, который вопреки всему остался для него недосягаемым. Он размышлял о судье по фамилии Костин.

Странно, но именно об этом думал и Пастор. Соха, лихорадочно крутя руль, уводил машину от проклятого ресторана. Их спасло лишь то, что в критический момент оба находились в туалете у входа. Поняв, что происходит, Пастор молча кивнул подельнику. Они вышли в холл, со спокойными лицами добрались до дверей и под взглядами двух полицейских не торопясь сели в машину.

Вор еще прикурил сигарету, после чего вяло махнул рукой Сохе, обливающемуся потом, и распорядился:

– Поехали, а то опоздаем на конференцию.

Наглость победила здравый смысл, и менты отвернулись. «Мерседес», именуемый в народе очкастым, лениво блеснул лакированным кузовом во дворе ресторана и исчез за его пределами. Лишь после этого автомобиль, едва удерживаясь на поворотах, понесся в ночь.

– Да не гони ты, – едва слышно попросил Пастор, чувствуя пот на лице и сухость на губах.

Через мгновение он почувствовал колющую боль слева и полез в карман за валидолом. В этот момент, одновременно с Тимуром, Пастор подумал о Костине.

– Молодец!.. – прошептал он, ворочая языком таблетку, холодящую небо. – Но я все отдал бы за то, чтобы посмотреть, как ты, судья, теперь будешь уходить от самого себя.

Глава 18

Уже две недели Антон жил за городом.

«Вот ты и отослал себя за сто первый километр! – Судья невесело усмехнулся, увидев из окна «Икаруса» мощеные улочки городка. – На какой срок?»

Ответ на этот вопрос мог дать лишь Пащенко. Только Вадим и никто другой. Все зависело от того, насколько быстро он решит проблемы, существование которых Костина ранее не тревожило.

Но проворство должен был проявить и журналист, специалист по российскому криминалу. Когда Приттман так назвал себя, провожая Костина на автовокзале, тот едва не расхохотался. Специалист!..

Ответ насчет срока он получил ровно через две недели. Вадим позвонил в гостиничный номер и сказал, чтобы Антон встречал Приттмана, прибывающего вечерним рейсом. Этот иноземный путешественник уже зарекомендовал себя в поединках с российской преступностью.

– Он все передаст тебе на словах. – Это означало, что пора паковать дорожную сумку и настраиваться на поездку в обратном направлении.

– Прокурор уже распустил слух о твоей смерти, – сказал Майкл, шагая к гостинице рядом с судьей.

От этих слов у Костина похолодела душа. Судя по всему, Пащенко старался не на шутку.

– Он уже второй день в своем кабинете пьет водку и страдает от потери близкого друга.

Брови Костина изумленно взметнулись вверх. Приттман же поморщился, словно ему наступили на мозоль. Причина его запоздалого недовольства заключалась в отсутствии кондиционера в салоне «Икаруса».

– Все верят, что ты умер, Энтони. Не знаю, господа, что у вас из всего из этого выйдет, только у нас в Джерси за подобные мероприятия можно сесть в тюрьму.

Приттман сделал все, о чем просил Антон. Долларовый общак, который передал ему судья, хранился все это время рядом с фешенебельной гостиницей «Спутник» в Смоленске. Майкл не понимал, почему судья не хочет положить его на счет в банке. Так, как делает этот русский, не поступит ни один американец! Какой идиот будет хранить сумку с палеными баксами? Даже если они и не такие, то ни один американец все равно не станет таскать их с собой! Может, все-таки положить их в банк?..

– Мне нужны эти доллары, – твердо сказал перед отъездом Костин. – Если положишь деньги в банк, то я позвоню в Джерси и скажу Салли, что ты трахал в Смоленске проституток.

Господи Иисусе! Приттман ночью закопал сумку за гостиницей, под кривой яблоней, рядом с мусорными баками. Он утоптал землю и положил сверху дохлого голубя.

– Теперь ты богатый человек. – Приттман с уважением, как настоящий янки, покачал головой и произнес исконно американскую фразу: – Ты стоишь семьсот пятьдесят тысяч без малого.

Вот так. Русский всегда скажет: «Ты стоящий парень». По мнению американца, цена Костина составляет семьсот пятьдесят тысяч долларов. И то без малого. Зато с каким уважением Приттман произнес эти слова!

Антону очень захотелось плюнуть и закурить. Пять минут назад он купил пачку «Кэмела» и сейчас непослушными пальцами пытался ее распечатать. Он все делал правильно до этого момента. Судья вывез Вострикова из Смоленска и поручил Шкаликову устроить бродягу в соседнем городе, где его не сумеют найти ни Тимур, ни Пастор. Там разруливают жизнь по понятиям другие братки. После убийства Салеха и Горца вожаки преступного мира Смоленска стали их откровенными врагами. Город Барнаул, столица Алтайского края, был вотчиной одного из бандитов, убитых в «Мерседесе». Братву просто так, без объяснений причин, на тот свет не отправляют. Если верить Шкаликову, алтайцам до сих пор никто ничего не растолковал.

Дома его ждет Вадик. Он знает все, и это хорошо. Ведь именно под его руководством следователи районной прокуратуры роют землю под Пастором и Тимуром. В этом деле слово, невольно брошенное на ветер, может стоить жизни. Его жизни, Антона Костина.

До чего же тяжело!..

Что делать дальше? Антон знал, что найдет ответ на этот вопрос сразу, как только междугородный автобус въедет на автовокзал в Смоленске.

– Наш материал произвел фурор в Джерси, – вдруг сказал Приттман. – Мэл Боско едва не кончил от радости. Только он сказал, что я в статье очень много выдумал. Босс ведь не знает, что это твой материал. Но я не счел нужным его переубеждать.

Антон, несмотря на усталость, сумел подавить улыбку. Но даже едва заметное движение бровей Костина заставило Приттмана насторожиться.

– Но ты ведь не выдумал, Энтони?! Если мой материал после сенсационного назовут липой – моей карьере конец!..

– Майкл, все, что вы пишете, всегда и везде будет восприниматься как шняга. – Антон с сигаретой в зубах и уже не скрываемой усмешкой в глазах повернулся к журналисту.

– Что есть шняга? – уточнил Приттман.

– То же самое, что фуфло. – Смеяться сил не было, поэтому Костин привалился спиной к перилам и вздохнул. – Вы верите в собственное величие, а когда на ваших глазах рушатся небоскребы – бежите в магазины за противогазами. Страхуетесь от инопланетян, веруете в сторонний разум и презираете земной, если он не ваш. Ваша логика беспардонна и прямолинейна, а потому – беззащитна. Вам никогда не понять мысль русского преступника. Потому что вы ни за что не предположите, например, что вегетарианец – это вовсе не тот, кто любит животных, а тот, кто ненавидит растения. Нужно жить в России по ее законам, чтобы понять ее. Но сделать это невозможно даже нам. Вам – тем более. Если ты не хочешь остаток жизни провести в русской зоне, то мотай отсюда поскорее, Майкл.

И вот пришла минута расставания.

Подняв с пола легкую сумку, Антон пожал руку журналисту и пошел к автобусу. Рейс объявлен, значит, не отменен. Приттман решил провожать его взглядом до того момента, пока тот не скроется в салоне.

Вдруг Костин остановился и, к удивлению американца, направился к телефонным аппаратам. Журналист стоял и смотрел, как судья набирал номер. Цифры издалека нельзя было разобрать, но, судя по их количеству, Костин делал междугородный звонок. Спокойно, словно на Бродвее со старым знакомым, он около минуты с кем-то поболтал и повесил трубку. По его слегка порозовевшему лицу Приттман сделал вывод, что разговор носил позитивный характер.

Закончив разговор, Антон вернулся к журналисту и сказал:

– Майкл, я не хочу тебя расстраивать, но лучше ты это услышишь от меня, чем от кого-либо другого. Клянусь тюрьмой Алькатрас и статуей Свободы, тебе сейчас лучше уехать и не появляться в Смоленске. Думаю, ты так и сделаешь. Возможно, ты мне очень понадобишься в скором времени. Только сейчас я не могу сказать, зачем именно. Потому что сам не знаю. А может, и вовсе не потребуешься. На всякий случай – прощай…

С минуту журналист стоял как громом пораженный. Он понял, в чем неповторимость российских судей. Во всяком случае, таких, как Костин. В беспардонной жестокости, основанной на точном исполнении закона. В их откровенной прямоте и справедливости. Они наверняка знают, что именно будет лучше. Но только такие русские судьи, как этот.

Антон, закрыв глаза, сидел у окна автобуса. Полтора часа в уши ему давил приглушенный рокот двигателя «Икаруса». Он не видел, что происходит за задернутой шторой, но знал, что через пять-десять минут водитель сбросит скорость и зарулит за автовокзал Смоленска, на стоянку. Вместо ухоженных улочек Лубянска его взору предстанут облезлые клены родного города да рваные газеты, которые ветер носит по мостовой. Еще Антон знал, что его ждет верный друг Вадик Пащенко. Они приедут в его квартиру, Вадим выберет из арсенала, хранящегося у него, бутылку «Смирновки», накроет стол, и они будут пить. Молча и помногу. Чтобы забрало, помогло забыть все, что произошло за последние две недели. А что будет потом?

Глава 19

Земцов едва не ошалел, когда услышал о том, что судья Костин скончался где-то на периферии от сердечного приступа. Он искал его две недели по всему городу, а нашел лишь тогда, когда стало поздно. Надежда разобраться с утерянным общаком рухнула, как карточный домик.

Первое время он не понимал, что нужно делать. Надежда на раскрутку Тимура и его вандалов в СИЗО была настолько же призрачной, как и на воскрешение судьи Костина. Все, чего смог добиться оперативник, это доказать причастность Тимура и его команды к убийству Салеха и Горца. На этом фронте успех был полный.

Вор, очевидно, не успел как следует проинструктировать своих людей, и они рассказывали Земцову все, что нужно и не нужно. Да, Тимур оплошал. Времени на толковый инструктаж не было. Оно уходило на поиск все того же Костина.

Теперь Тимур и восемь его отморозков сидели в СИЗО. Однако все допросы и следственные эксперименты позволили добиться от них лишь признания в мокрухе. В другой ситуации такая фраза звучала бы по меньшей мере странно. Но сейчас, когда общак так и не обнаружен, ситуация выглядела как стакан, наполненный наполовину. Но это для следственных органов. Для Земцова же он был наполовину пуст.

Оружие, изъятое на даче Сома? Это хорошо, конечно. Сколько жизней спасено! Но где общак? Раскрытие одного преступления породило другой висяк. Причем на этот раз по вине самих сотрудников полиции.

В голову Земцова закрадывалось подозрение насчет того, что как раз этот вопрос так и останется темным. От этого ему становилось не по себе. Он не был сторонником половинчатых мер. Смерть Костина вышибла почву из-под его ног. Он почувствовал, что находится в невесомости.

Земцов зашел в кабинет, вынул из сейфа оперативное дело под условным наименованием «Рефери» и вынес постановление о его прекращении. Судья неприкосновенен. В отношении него нельзя проводить оперативно-розыскные мероприятия без соответствующей санкции. Но закон что дышло. Исполняя его, что-нибудь да нарушишь. Впрочем, судья Костин в этом деле фигурировал совсем под другой фамилией. Но оно прекращено. Да и с надеждой разыскать Костина можно попрощаться.

А теперь – Пастор. Законника и Соху взяли дома, никакого сопротивления при задержании оказано не было. Как ни старались опера, но ни вора, ни его прихлебателя завязать в узел не удалось. Эти двое напоминали баранов, принявших человеческий облик. Они настырно твердили одно и то же: «Я вор, но делов за мной сейчас нет. Неповинного мучаете, гражданин начальник».

Самым страшным было то, что доказать их причастность к гибели полицейского, напарника Макса, было невозможно. Ну и что с того, что эту парочку видели на том самом месте? Пусть за ними гнались, но в чем вина-то? Давайте теперь повесим на Пастора гибель всех ментов города. Он находился там, где погиб полицейский. А умысел и состав преступления есть? Ну и пошли все подальше!

Услышав вопрос о причинах, которые толкали Пастора на поиск судьи, тот некоторое время сидел неподвижно. Тут Земцов понял – есть!..

Но через минуту Пастор добродушно взглянул на опера и сказал:

– Костин?.. Что-то не припомню. А где он сидел, Александр Владимирович?

Земцов понял. Точка. Пастору и Сохе изрядно измотали нервы, но выпустили из ИВС уже через трое суток. У ворот изолятора вора встречала кавалькада из двух десятков машин. Не было только транспарантов. Земцов долго ждал, пока оформят документы на освобождение, и в ярости, незаметной для окружающих, кусал свои седые усы. Ворота распахнулись, из них вышли бандиты, похудевшие и побледневшие за трое суток. Он выбрался из машины и зашагал навстречу. Толпа отморозков бесила его.

– Ну-ка, устройте здесь проверку паспортного режима, – процедил он сквозь сжатые зубы своим людям.

Уже через мгновение группа встречающих стояла в неестественных позах, опершись на кузова машин.

Земцов подошел к Пастору так близко, что почувствовал едва уловимый запах камеры. Воры в зонах и тюрьмах блюдут себя, но этот душок не выветривается из них всю жизнь.

– Ты все равно будешь в зоне, – твердо, но тихо произнес опер. Он смотрел прямо в глаза вору, а тот даже не делал попыток их отвести.

– Ты будешь гнить там столько, сколько я пожелаю.

– Законы нужно соблюдать, начальник, – так же тихо прошептал Пастор. – Спроси своего Костина. Он тебе это подтвердит.

Вор обошел полицейского и направился к встречающим. Находиться здесь закон им не запрещал.

Земцов подошел к своей машине и еще долго смотрел на Пастора, обнимающегося со своими бандитами. Он стоял и изо всех сил сдерживал себя, чтобы не выдернуть из салона автомат и не открыть огонь.

«Ты стар, Земцов, и немощен, как ребенок».

Теперь все превратилось в пыль. И обещание, и надежда на удачу. Но был еще некто Востриков. Тимур не выдавил о нем ни слова, но подопечные пели хором, как ансамбль имени Александрова на официозном концерте. Еще они упоминали какого-то мента по фамилии Буров.

– Это он слил Тимуру информацию о Вострикове, – сказал Мурена. Земцов диву давался, как порой переплетаются судьбы людей. Это происходит независимо от их социального положения, финансовой состоятельности и внутренних качеств. Сейчас Земцов со своей группой мчался в управление исполнения наказаний. Туда, где работал и предавал свое дело начальник отдела собственной безопасности майор Буров.

Через двадцать минут Земцов выплеснет всю скопившуюся душевную энергию на предателя, носящего погоны. На мерзавца, который отвечает за чистоту кадров внутри системы. На негодяя, из-за подлости которого совершено не одно убийство. Может быть, из-за него погиб подчиненный Земцова. Будь ты проклят, гад, продающий чужую кровь за свою сытость!

Глава 20

Известие о кончине Антона Павловича Костина сильно подействовало на весь судейский корпус Смоленской области. Служители Фемиды, как и все прочие социальные слои населения, делятся на подлецов и порядочных людей. Поэтому такую новость они переживали по-разному.

Для одних это было настоящим ударом. Они по-человечьи скупо, чтобы не показывать горя, сжимали свою изношенную душу в кулак. Другая половина затихарилась и вынесла из случившегося урок – не стоит гладить волка против шерсти. Перед глазами был итог того, что при этом случается.

Земцова это известие застало в кабинете, через час после утреннего совещания. Все было просто и обыденно, без предварительной подготовки. Как во сне.

Зашел Макс и сказал:

– А Костин-то умер.

События во сне всегда происходят неожиданно, необъяснимо, но ты даже не удивляешься. Сплевывать через плечо начинаешь уже утром, опомнившись. На то, чтобы прийти в себя, сейчас ему хватило минуты. Не желая терять следующую, Земцов поехал к Пащенко. Тот сидел в кабинете перед рюмкой водки и пузырьком валокордина.

– Не верю, – с порога бросил Земцов.

– А кто в это поверит? – Пащенко поднял красные глаза.

Опер очень хорошо понимал состояние прокурора. С Костиным они были лучшими друзьями. Таких легко терять в юности или в старости. Но оставаться без них на исходе четвертого десятка – самое страшное. Это тот случай, когда новых друзей завести уже практически невозможно.

Прокурор молча достал откуда-то из-под стола початую бутылку «Абсолюта» и второй стакан, не говоря ни слова, налил и поставил рядом. Мол, хочешь – пей. Не хочешь – твое дело.

Земцов выпил.

– Что произошло?

– Инсульт. Больше ничего не знаю. – Пряча под стол бутылку, прокурор добавил: – А какая теперь разница, что именно случилось? Костин умер, вот и все.

«Ирония судьбы, – подумал Земцов. – Костин тут начинал работать. Здесь же его и отпевают. В суде не до этого. У них президиум на носу».

– Где тело?

– В морге. Только не тело, а урна с прахом.

– Он тебе ничего о Пасторе не говорил? В смысле – перед смертью? – Угасала последняя надежда.

– Слушай, Саша, иди на хер, пожалуйста.

Земцов и сам уже понял, что прокурору сейчас не до расспросов и ответов. Он встал и попрощался. Все рушилось на глазах. Нет Костина – нет общака. Он медленно вышел из прокуратуры и направился к себе. Надо было прекращать оперативное дело, заодно попытаться чем-нибудь отвлечься.

А что тут еще может помочь кроме работы?

– В управление, Макс.

До здания ОРЧ они не доехали около сотни метров. Земцов вдруг резко хлопнул себя по колену и хмыкнул. Макс нисколько не сомневался в непредсказуемости характера своего шефа, сбросил скорость до минимума и подумал: «Кажется, придется разворачиваться».

– В городской морг.

Да, придется. На сто восемьдесят градусов. Макс привычно вывернул руль до отказа и бросил его, когда машина встала в нужном направлении. Баранка крутнулась обратно, он поймал ее и продолжил движение.

– Я тебе сколько раз говорил – не бросай руль?! – рявкнул недовольный Земцов. – Руками его выворачивать нужно, а не бросать! Вы и в работе все точно так же через известно что кидаете!

Ого!.. Макс незаметно вздохнул. Если у шефа такое настроение, то работать придется до упора. Может, и на ночь доведется остаться. Лишь бы пообедать время дал. В такие минуты Земцов забывал и о еде, и о сне.

А вот и морг.

– Сиди, я скоро, – остановил движение Макса Земцов. – Я на пару минут.

С налета ничего выяснить не удалось.

– Если вас интересует урна, то она в крематорской, – сказал санитар. – Только не пойму, она-то вам зачем?

Между тем подробности выяснить было необходимо, и Земцов задержался, чтобы задать этому всезнайке еще несколько вопросов. Тот стоял над телом какого-то мужчины и равнодушно ел беляш.

Сглатывая слюну, Земцов глядел на труп, вместо лица у которого зияла кровавая яма.

– Несчастный случай на охоте, – пояснил молодой санитар.

– Опознание тела Костина было проведено?

– Да, – ответил санитар. – Приезжала бывшая жена покойного со следователем. Пришлось ее полчаса откачивать.

Он жевал беляш, старательно поглядывая на то место, где под тестом должно быть мясо. Другой рукой парень опирался на каталку.

– Что, она бывшего мужа так сильно любила? – поинтересовался опер, чувствуя отвращение к санитару.

Как можно жрать, когда перед тобой труп?

– Нет… – Парень в синем халате помялся. – Но все-таки они жили вместе. Вы же понимаете?

– Сразу опознала? – Земцов понимал, что задает бестолковые вопросы, но остановиться не мог.

Санитар усмехнулся.

– Все очень просто. Она так и сказала. Мол, это тело моего бывшего мужа, Костина… Как его дальше?.. Забыл. Простите. – Он смущенно взял труп за запястье и поправил кисть.

После этого парень той же рукой уцепил беляш и продолжил трапезу.

Земцова передернуло. Он попрощался и вышел из этого заведения, не самого приятного в городе.

Опер сам не знал, чего хочет. Очевидно, по своей привычке все и всегда доводить до конца он и сейчас пытался сделать то, что, по его мнению, нужно было. Какой-то червячок точил его изнутри. Как Александр Владимирович ни старался, но раздавить его не мог. Что-то не сливалось в его понимании в единую картину. Это как если бы в полотно «Похищение сабинянок» кто-то вписал бы фрагмент из «Похищения Европы». Ему очень хотелось плюнуть на все и забыть. Но не получалось.

В подобных случаях всегда доставалось Максу. Земцов потом извинялся, но тот никогда и не обижался на него. Они вдвоем, начальник и подчиненный, представляли некий симбиоз, и работу один без другого уже не мыслили. Земцов возвращался в ОРЧ.

Едва за окном заколосились солнечные лучи, Пащенко вошел в кабинет. Милы, секретаря, еще не было. Молодой девичий организм, не отягощенный проблемами завтрашнего дня, не привык начинать работу в семь утра. А по лицу ее начальника было очень хорошо видно, какой ценой ему досталась бессонная ночь.

Когда человеку между тридцатью и сороковником, он начинает всерьез задумываться о том, что будет дальше. С высоты мудрости и опыта достаточно хорошо различимы все плюсы и минусы запланированных дел. Он реже ошибается, рассуждает куда более резонно. Если ему совершенно очевидно, что никаких перспектив, обещающих удачу, утро не намечает, то такой человек уже воспринимает это не как фиаско, а как логичное подтверждение рассуждений сегодняшней ночи.

Вадим был вял в движениях, но его блестящий взгляд под едва припухшими веками говорил: «Я готов. Ввяжемся в драку, а там посмотрим. Поглядим, черт побери!»

Он не сомневался в том, что Земцов в отделе. Более того, зная опера, Вадим готов был поклясться, что тот даже не уезжал домой. В этой схватке со смертью, затеянной ради спасения, Земцов играл роль не защитника, а нападающего. Было бы слишком нелепо полагать, что оперативник просто так, с ходу, забудет о печалях вчерашнего дня и оставит все так, как оно есть сейчас.

Вадим вполне мог допустить какой-то промах. В игре с Земцовым нельзя позволять себе не только незначительных ошибок, но и даже косого взгляда в сторону той части поля, где сейчас находится мяч. Хватка Александра Земцова и понимание им сути дела развиты в нем на уровне подсознания.

Вадим чуть-чуть недотянул с объяснениями, и лисий нюх уже повел Земцова в морг. Если бы не Витька Девятьяров, следак из прокуратуры соседней области, то быть бы беде. Но парень отыграл роль санитара морга как по нотам. Немного туповат, в меру забывчив и угодлив. Молодчина. Маленький волчонок обхитрил старого лиса.

Но это лишь короткий вздох облегчения, возможность проветрить легкие перед очередной волнительной задержкой. Попробуй переступи с ноги на ногу – Земцов тут же услышит шорох.

Вадим снял трубку и твердой рукой набрал номер. Он был прав. Начальник отдела ОРЧ оказался на месте. Вадим ошибся в другом. Звонить нужно было не сейчас, а после начала рабочего дня. Еще лучше – в обед. Он почувствовал, как оперативник нутром уцепился в этот факт, и понял свою ошибку. Однако отступать было поздно.

Их разговор длился пятнадцать минут. Вадим совершенно четко дал понять Земцову, что ровно через сутки в квартире начальника судебного департамента при Верховном суде РФ по Смоленской области появится то, что может заинтересовать сыск. А у Заруцкого… В общем, то же самое.

– Что именно? – последовал незамедлительный вопрос.

А пусть он, Земцов, поищет! Найдет очень быстро. Когда поймет, что это именно то, что ему нужно, с него мгновенно слетит этот пренебрежительный тон с нотками недоверия.

– Прости, Вадим, – извинился Земцов. – Зашился я уже совсем. Всю ночь не спал, не обращай внимания.

Да ладно. Оперское дело, оно такое. Вот он, прокурор, спит спокойно. Потому что не мучают его коллизии дня наступающего и не бередят память воспоминания дней минувших. Не терзают вопросы борьбы с организованной преступностью и поиска потерянного общака.

– Слушай, прокурор, но перед тем как поставить на прослушку Заруцкого, мне нужно взять разрешение у председателя областного суда! А это значит, что даже дворник дядя Петя будет знать, кто именно у нас под колпаком. Потом, если что выгорит, придется возбуждать уголовное дело. А на это, извини, нужно разрешение квалификационной коллегии судей. Тут до генпрокурора дойдет! Ты что, не в курсе отношений Заруцкого с коллегией судей? Он ведь ее член!

– Ты не пыли, – посоветовал Пащенко. – Делай свое дело. А генпрокурора я возьму на себя. Сделаю тебе санкцию на арест. Кстати, если ты не будешь отдыхать, то скоро совсем постареешь. Кто тебя просит ставить прослушку на Заруцкого, а? Я тебе назвал две фамилии. Второй товарищ не отягощен статусом неприкосновенности и уж совсем никак не попадает под закон о статусе судей. Послушаешь его, заодно и того, в чей кабинет и квартиру тебе доступ воспрещен. Саша, не тупи, ради бога.

– А где доказательства, Вадим? Ты рассказал очень занимательную историю. Но если я ввяжусь в нее и на старости лет попаду в жир ногами, то мне… Вадим, мне просто стыдно будет. Скажут, старый дурень решил порядок во власти навести. Заломать их всех, аки медведь странников, я смогу. Но как доказать? И потом, Вадим, я почему-то тебе не верю.

Пащенко наклонился и сплюнул в урну. Это очень хорошо слышал в трубке Земцов.

– Саша, дело Артемова, о котором я тебе только что говорил, в данный момент находится в производстве судьи Шмидт. Послезавтра утром его заберет себе Заруцкий. Откуда я, прокурор, могу об этом знать? Данный факт будет доказательством?

– Посмотрим…

– Посмотри. Но после того, как возьмешь Вихорева в контроль. Иначе опоздаешь, парень. Да и я вместе с тобой.

Вечером следующего дня кабинет начальника судебного департамента Вихорева был уже на контроле оператора ОРЧ. Все разговоры в распечатанном виде ложились на стол Земцова через пять минут после их окончания.

– Вихорев, слушаю!

– Анатолий Кузьмич, это Заруцкий! Доброе утро!

– Доброе. Говори, Николай Сергеевич.

– Тут такое дело… Вчера вечером мне позвонил от вас человек и…

– А! Да-да!

– Он сказал, чтобы я принял от него несколько комплектов оргтехники и это…

– Все правильно, Николай Сергеевич, – перебил Заруцкого Вихорев. – Половину забираешь себе, а другую, будь добр, подвези к моему дому. Я сам там распределю, кому что. В каждом суде требуется то одно, то другое.

Заруцкий замялся.

– Там все в двойном количестве…

– Ты не русский, что ли, Николай Сергеевич? – удивился Анатолий Кузьмич. – Я же сказал, подели все на два и одну половину подвези к моему дому! Там два компьютера, два монитора, два… как его?

– Сканера.

– Да, сканера!

Заруцкий просто не знал, как сказать о главном. А вдруг о долларах тот ничего не знает?

– И два…

– Да, два! Два валета и вот это! Николай Сергеевич, ты стаканчик принял с утра, что ли? – высказал догадку Вихорев. – Его уже начал доставать этот полудебильный разговор по служебному телефону. – Ты четное количество на два сможешь поделить, или тебе трезвого помощника прислать?

Заруцкий решил, что Вихорев специально рихтует разговор по телефону, чтобы он не болтал лишнего. Вихорев в курсе, значит, все правильно.

– Все понял, Анатолий Кузьмич. Я вторую половину положу в пакет с документацией на оргтехнику.

– О, господи… – услышал он в ответ, после чего раздались короткие гудки.

Глава 21

Черный «Мерседес» въехал на стоянку и остановился у самых ворот кладбища. Двигатель затих сразу, но люди показались из салона лишь спустя несколько минут. Понедельник на кладбище, да не в церковный праздник, обычно бывает очень немноголюдным. Люди, которые медленно и обреченно вырывали траву на могилах, приводя их в порядок, или просто сидели и молча глядели на памятники, были исключением. Их привел сюда лишь этот день. Он и объединял всех живых, находящихся здесь.

Но пассажиры «Мерседеса» не входили в это число. Нынешний день ровным счетом ничем не связывал их с кладбищем. Двух мужчин в темных костюмах, медленно бредущих параллельными рядами вдоль могил, интересовало другое число. Двадцать четвертое. Именно в этот день был похоронен судья Костин.

– Я нашел, Пастор, – негромко произнес один из них.

Он стоял лицом к скромному памятнику. Земля успела засохнуть, а мрамор еще не потемнел. Живые цветы завяли, но синтетические венки не покрылись пылью. Скромная фотография. Короткие данные, обозначающие начало жизни и ее конец. Мизерный отрезок, почти точка на прямой линии, обозначающей существование человечества.

Пастор аккуратно обошел свежие могилы и приблизился к неокрашенной оградке. Некоторое время, пачкая рукава дорогих костюмов о ржавчину, он созерцал последнее пристанище человека, который в недавнее время являлся смыслом его жизни.

Едва выйдя на свободу вместе с Сохой, вор незамедлительно продолжил дело, которым занимался вплоть до погрома в «Глобусе». Он знал, что взять его не на чем, поэтому держался в изоляторе дерзко и развязно. То же самое делал и Соха. Ни к одному, ни ко второму Земцову не удалось привязать оружие, обнаруженное на даче у Сома. А общак – единственная улика – исчез.

Два дня Пастор отмывался под душем и приводил себя в порядок. Столько же времени у него ушло на разведку ситуации. Земцов не зря пообещал сгноить вора. Овчаров слишком хорошо знал Земцова и вынужден был ему верить. Он всем телом ощущал присутствие рядом людей из ОРЧ. Однако посещение кладбища само по себе ничего не значило. Более того, это место, наверное, было единственным, где опера не могли вести скрытое наблюдение за своими жертвами.

Поэтому сейчас Пастор был спокоен и даже раскрепощен. Он смотрел на могилу Костина и молчал. Соха, напротив, был взвинчен до предела и курил одну сигарету за другой. Соха переносил скрытое наблюдение оперативников так же плохо, как австралийский абориген выдерживает русские крещенские морозы.

Но Овчарова пугала не тюрьма. Держать ответ за утерянный общак перед братвой ему рано или поздно придется. Этот момент истины оттягивали лишь очень важные события, произошедшие за последние дни.

Смерть алтайских авторитетов сильно покачнула воровскую общину, правящую городом Смоленском. Этим деятелям сейчас было не до разборок насчет восьмисот тысяч долларов. Бабки – плюнуть и растереть! Ушли из жизни уважаемые люди. Это уже не шутка. Кровь смоется только кровью. Об этом знали все, поэтому до выяснения обстоятельств гибели Горца и Салеха Пастора никто не беспокоил. Нужно будет – он за все заплатит. Если оправдается, то все равно кто-то должен будет ответить.

Но тут вам не ментовка. В этом мире глухари душу не тяготят. Два месяца, выделяемые следователю для доказательства вины подозреваемого, – слишком большой срок. Убийства в блатном мире расследуются очень быстро. Еще не было случая, чтобы воры казнили невинного.

– Ну-ка, разверни ленты на венках, – попросил Пастор.

«От коллектива суда Центрального района», «От сотрудников прокуратуры», «От друзей».

– Скромненько, но со вкусом, – заметил Пастор. – «От родных и близких». Ты знаешь родных и близких Костина, Соха?

– У него же не было родных… – Соха, скосив взгляд, посмотрел на вора. Он забыл, что ли? Но вместо прежнего спокойного выражения Соха увидел на лице Пастора блуждающую улыбку.

– Приведи сюда смотрящего за этим погостом.

Повторять дважды Сохе не было необходимости. Момент расслабления после зоны прошел сразу же, как его водворили в ИВС. Сейчас это был все тот же Витя Сохин. Домик руководства он не искал, знал наверняка, где тот находится.

Если ты решил приобщиться к бурной жизненной деятельности, полной опасностей, то первое, что нужно сделать, это застолбить себе участок на кладбище. Для Пастора, Сохи и всего блатного мира Смоленска кладбище было местом постоянных собраний. То одного братка развели за жизнь, то другого. Так, между делами и погостом, и проходит вся жизнь.

Смотрящий за кладбищем хорошо знал гостей, поэтому моментально вытащил свой огромный живот из-за стола и, колыхая им как арбузом непомерной тяжести, поспешил за Сохой. За способность мигать сто раз в минуту братва прозвала его Мигой. Он сопел, вытирал лоб платком, но старался не отставать. Не ровен час, Пастор еще подумает, что тот не торопится.

Коротко поздоровавшись, Овчаров спросил:

– Мига, ты помнишь день, когда этого парня хоронили?

– Конечно. – Смотрящий даже не использовал секунду, отведенную для раздумий. – Это судила. С Центрального района.

– Пламенные речи? Слова о том, какую утрату понесло общество в связи с трагической смертью этого человека?

– Да не было ничего! Похоронили по-человечьи да разошлись. В тот день народу было очень мало, но вот сейчас приходят, то поодиночке, то группами.

– А где такие памятники долбят? – Пастор кивнул на могильный камень.

– У нас их делают. Есть такой Михей Дятел. Полгода назад взяли, нормальный парень. Не пьет, с заказами проколов не бывает. Он раньше на зоне где-то под Красноярском чалился. Там и научился.

– На зоне? – оживился Овчаров. – Ну-ка, кликни его.

Ждать долго опять не пришлось. Мига проявил чудеса спринтерского искусства. Он исчез в тени надмогильных березок и через пять минут уже бежал обратно. За ним вразвалку следовал мужчина лет сорока в пестрой бандане. Он вытирал руки, по локоть украшенные татуировками, о короткий брезентовый фартук и равнодушно разглядывал гостей.

Когда он приблизился, Пастор всмотрелся в его руки и наметанным глазом за мгновение прочитал всю биографию мастера.

– Что-то ты не больно торопишься, мужик.

– А здесь спешить некуда, – резонно заметил тот, но так же моментально почувствовал авторитет незнакомца.

– Правильно. Но это когда тебя не зовут. Ты плиту делал?

– Моя работа.

– Кто заказывал?

– Уточнить надо. – Мужик стоял и смотрел на Пастора немигающим взглядом.

Овчаров молча выдерживал паузу. Соха незаметно бегал глазами, посматривая то на одного, то на другого. Зная Пастора, он понимал, что еще секунда такого игнорирования ситуации со стороны бывшего зэка, и вор выволочет его за ограду и заставит до вечера отжиматься от земли. Солнце будет закатываться, плача от сострадания, а этот придурок в бандане будет кряхтеть, хрипеть, но все равно отжиматься.

Но Овчаров спокойно произнес:

– Так ты уточни. Мужик полез в карман передника и вынул – вот сука! – маленький блокнот. Пастор даже бровью не повел.

Полистав замусоленную книжицу, монументальных дел мастер выдал информацию:

– Вот, короче. Двадцать первого числа это было. Памятник заказал Хряпов Иван Сергеевич. Все.

– Молодец, – похвалил Пастор. – Теперь слушай. В другой раз, когда меня сюда не привезут, а я сам приеду, будешь сразу выходить ко мне навстречу и первым здороваться. Если я еще раз увижу цвет твоих бебиков, когда ты будешь отвечать на мои вопросы, то накажу тебя. Станешь их поднимать на меня только тогда, когда я прикажу тебе это сделать. Ты все понял, мужик?

Мастер мгновенно потупил взгляд, остановил его на уровне колен вора и кивнул. Он уже давно понял, кто перед ним. Надежда на ошибку рассеялась с последними словами приезжего авторитета.

На воле очень хочется забыть обо всем том, что приходилось терпеть последние двенадцать лет. Но люди и события из прошлой жизни находили его и здесь, на кладбище. Даже тут ему объясняли, что он как был работягой-сучкорубом, так им и останется. Ему до конца дней придется склонять голову перед теми, кто именуется законниками.

Они ехали с кладбища. Пастор по обыкновению молчал и о чем-то думал. Соха по привычке свесил руку из окна, лежал на спинке сиденья и слушал по радио приглушенный фокстрот. У самого въезда в город Пастор неожиданно сбросил скорость и остановился, почти съехав в кювет. Его подельник, привыкший к этому, сдвинул к кончику носа темные очки и посмотрел на вора поверх оправы.

– Соха!.. – как-то страшно и глухо произнес вор. – Как он сказал? Какого числа сделал памятник?

– Двадцать первого, – ожидая подвоха, ответил тот.

– Кто-то перестарался. – Овчаров нажал на кнопку, и механизм, подвывая, стал опускать стекло.

Пока он прикуривал, Соха соображал, к чему это сказано.

Пастор уже выкурил половину сигареты, а ничего путного на ум его подручному так и не пришло. Он чесал голову, снимал и снова надевал очки. Мысль не выстреливала.

– Знаешь, Витя, иногда мне хочется остановить машину и высадить тебя на хрен, – сказал Пастор. – Какой от тебя толк? У тебя на уме только бабы-негритянки в белых чулках. Где ты их здесь находишь? В Университете путей сообщения? Или сам саламандрой красишь?

– К чему ты это, Пастор?! – взвился Соха. – Чего ты опять начал?! Разок с африканкой побаловался под настроение, так ты до конца жизни вспоминать будешь!..

– Мне, Витя, твои международные отношения по барабану. Я говорю, что голова у тебя не работает. – Пастор выкинул окурок в окно и снова нажал кнопку. – Еще раз спрашиваю, когда мужик сделал памятник?

– Двадцать первого!

– А Костин когда умер?

– Двадцать второго…

– Вот я и говорю. Кто-то поторопился…

Соха будто получил удар током и поднял глаза на вора. Но тот был уже далеко. Он уверенно вел машину, снова о чем-то думал, и с его губ не сходила улыбка.

Глава 22

Любой посторонний человек, перечитав ворох распечаток телефонных переговоров Вихорева, отложил бы их в сторону и вяло пожал плечами. Мол, в чем же тут криминал? Деловые разговоры, работа по снабжению судов оргтехникой. Человек крутится, как уж может, помогает районным судам лучше работать. Таковы должностные обязанности начальника судебного департамента. Служить, помогать и обеспечивать.

Последний разговор был с председателем суда Центрального района, которого звали Николаем Сергеевичем. Все ясно и понятно. Просьба привезти технику к нему домой, чтобы ее не растащили до момента распределения. Человек даже тут думал о благополучии судебного департамента области.

Только Земцову, изощренному в подобных делах, стало ясно, что началась игра, не видимая обывательскому глазу. Вихорева и Заруцкого загрузили. Причем профессионально, намертво.

На языке коммерческих служб безопасности игра с оргтехникой неизвестного спонсора называется плановым перегрузом. Это когда экспедитора, проверяя на вшивость, отправляют в рейс с лишним весом. Это делается как бы случайно, по ошибке. На самом же деле все происходит под жестким контролем. Заявит экспедитор об излишке – молодец. Свой парень. В последующем ему можно доверять и куда более сложные дела. Присвоит – прерывается трудовой стаж. Возможно, надолго.

На менее понятном языке закона об оперативно-розыскной деятельности подобное мероприятие именуется не иначе как экспериментом. Вы скажете, что в отношении судей запрещено проводить оперативно-розыскные мероприятия без соответствующей санкции? А что, собственно, делалось-то? Отдали человеку в качестве спонсорской помощи технику и деньги. Никто не заставлял его все это брать. Другое дело, какую оперативную выгоду можно из этого извлечь.

Пащенко ничего не сказал Земцову о долларах. Он не назвал ему имя своего человека, доставившего Заруцкому груз. Но опер и без этого понял, что нужно искать не технику, а среди нее. Что? Найдет – узнает. Впрочем, об этом и прокурор говорил.

Оставалось последнее…

Земцов пододвинул к себе аппарат и включил громкую связь, чтобы Макс мог хорошо слышать весь разговор. Потом не нужно будет ему ничего объяснять. Сам поймет, что делать.

– Центральный суд, – сказал кто-то после нескольких гудков.

– Адвокат Шнягин вас беспокоит. Подскажите, пожалуйста, у кого на рассмотрении находится уголовное дело Артемова?

– У судьи Шмидт. Хотя нет, подождите минутку.

Земцов с Максом посмотрели друг на друга.

– У председателя суда Заруцкого Николая Сергеевича. Заседание назначено на послезавтра.

– Благодарю. – Земцов отключил связь.

Не успели они встать со стульев, как телефон запиликал.

– Надеюсь, это не адвоката Шнягина ищут! – Земцов усмехнулся и снял трубку.

Первые же слова поразили его как громом. Сержант полиции, дежуривший на одном из обменных пунктов, сообщил, что им задержана женщина со стодолларовой купюрой, номер которой указан в программе кассира-оператора.

– Будь здесь!.. – приказал Земцов Максу, сорвал со спинки стула легкую куртку и молодцевато проскочил в дверь.

Ирина Анатольевна Заруцкая была из тех женщин, которые нравятся сами себе постоянно, а окружающим – лишь первое время. Пока не заговорят. Всевышний одарил ее дивной внешностью, но, как следствие, кое-чего недодал.

Когда жена после приезда мужа увидела в его руках банковскую упаковку стодолларовых купюр, она сразу поняла, что ко всем благам дома добавилось еще одно – десять тысяч зеленых.

Доллары Ирина Анатольевна считала быстрее, нежели рубли. Ей всегда приходилось некоторое время подумать, прежде чем решить, сколько денег в запечатанной пачке, если там находятся купюры по пятьдесят рублей или же по пятьсот. С этим у нее всегда была проблема. Но благодаря какому-то психологическому излому она молниеносно могла сказать, какая сумма находится в упаковке, если в ней двадцатки или сотни долларов.

В этот вечер в дом привалило ровно десять тысяч. Ирина Анатольевна не удивилась, откуда деньги. Это как раз в порядке вещей! Она просто поинтересовалась, деньги можно тратить или же их придется передать нужным людям? Муж успокоил ее, сказав, что зеленые бумажки в ее распоряжении. Ирина Анатольевна с приятным чувством в груди взяла упаковку и понесла в спальню. До утра она будет точно знать, в какую область жизнеобеспечения их вложить.

Когда на следующий день Николай Сергеевич нагрузился коробками и поехал к Вихореву, она позвонила Марине Поборниковой и предложила выпить кофе с коньяком. Та не была обременена практической деятельностью и приехала сразу. Удивительно, но некоторым дамам, мужья которых получают десять тысяч рублей, необходимо трудиться. Для других такая сумма – сумасшедшие деньги.

Пока Марина добиралась до квартиры Заруцких, Ирина Анатольевна решила сходить в магазин и сделать пару покупок. Пирожные, «Хеннесси». С этой целью дама и зашла в обменный пункт. Рублей у нее не было, поэтому она прихватила соточку из мужниной пачки.

Если свои обязанности перед обществом Ирина Анатольевна Заруцкая представляла весьма смутно, то права супруги судьи знала наизусть. Поэтому, когда сержант полиции за локоток ввел взволнованную женщину в комнату, она возмущалась и сообщила ему, что он здесь больше не работает. Ирина Анатольевна доказывала ему, что, как и муж, обладает статусом неприкосновенности и не подлежит ни задержанию, ни досмотру.

Но сержант был из тех, кого сейчас в органы внутренних дел набирают по объявлению. Ростом не ниже ста семидесяти, отслуживший в рядах российской армии, не судим, образование среднее. Именно оно не позволяло ему как следует оценить значимость закона о статусе судей как в целом, так и в части их неприкосновенности. Но он был уверен в том, что если сейчас эту бабу упустит, то приедут люди из оперативно-розыскной части и оторвут ему голову по самый пояс. Что такое ОРЧ, сержант знал очень хорошо и без дополнительного образования.

Увидев Земцова, Ирина Анатольевна в первый момент решила, что пришло ее спасение. Мужчина в возрасте, в меру галантен, воспитан и образован. Своими манерами он даже превосходил тех, с кем ей часто приходилось встречаться на раутах в администрации.

Ему-то она сдуру и поведала свою печальную историю от начала до конца. Ирина Александровна ошиблась. Она была уверена в том, что как только представится и прозвучит фамилия судьи Заруцкого, все проблемы будут решены.

Бывалый опер качал головой и соглашался. Он пожурил сержанта за отсутствие обходительности и предложил Ирине Анатольевне проехать к мужу, с его помощью решить все формальности и остановить процесс, едва не начавшийся по глупой ошибке. Земцов усадил Заруцкую в машину и, явно извиняясь, помахал ей рукой. Частник, сидящий за рулем, повез даму, растрепанную от нервных потрясений, в суд Центрального района, к мужу.

Ирина Анатольевна попросила водителя подождать, выпорхнула из машины и взошла на крыльцо суда. Через три минуты частник – он же Макс, оперуполномоченный ОРЧ – увидел супругов Заруцких. Они быстро сели в его машину и велели гнать к своему дому. Весь разговор мужа с женой помимо Макса слушал Земцов, сидя в своем кабинете.

Рядом с ним стояли заместитель начальника ОРЧ, оператор технической связи и огромный стационарный магнитофон. Этот агрегат медленно проворачивал пленку и записывал каждое слово, звучащее в салоне автомобиля.

Макс старался, как только мог. Он вез чету Заруцких такой дорогой, какой те никогда в жизни не ездили. Это как лететь из Ташкента в Находку через Калининград.

Но взволнованные Заруцкие этого не замечали. Они говорили без остановки. Николай Сергеевич материл жену, объяснял, откуда взялись бабки, учил, что нужно делать, чтобы менты не докопались, и как общаться с ними в дальнейшем. Когда Макс понял, что тема исчерпана, он подвез их к дому.

Глава 23

– Кажется, теперь тебе есть с чем идти на квалификационную коллегию судей. Так, Александр Владимирович? – Заместитель качнул головой и вышел из кабинета Земцова.

Да, ему теперь есть с чем идти и к председателю областного суда, и на коллегию. Только долларов у Заруцкого уже не будет. Тех самых, что из общака Пастора.

Земцова успокаивало одно. Заруцкий скорее застрелится, нежели утопит десять тонн баксов в реке. Он их спрячет. А раз так, значит, деньги вернутся. Александр Владимирович уж расстарается ради такого случая.

Но другое обстоятельство сильно волновало его. Исчез общак, пропал и Костин. Пастор как ворон кружил вокруг кладбища и своих насиженных мест. Он не останавливался ни на минуту. Вор искал… Что? Общак?

Сколько Макс ни долбил того мастера с кладбища, с которым контактировал Пастор, все бесполезно. Коэффициент получения полезной информации – ноль. Бывший каторжанин твердил одно и то же: «Был какой-то мужик». Что еще? «А ничего больше. Постоял, покурил да ушел». А о чем спрашивал? «Да ни о чем». Вот и все!

– Макс! Собирай группу!

Председатель областного суда отложил в сторону наушники и еще раз взял в руки протокол допроса жены Заруцкого. Земцову показалось, что за двадцать минут, в течение которых он находился в кабинете председателя, тот постарел лет на десять. Некоторое время глава областного суда сидел молча, глядя куда-то в сторону. Перед ним сейчас стояла задача, которую можно было решить только с большими жертвами.

Этот человек слишком много говорил на конференциях о коррупции в российских судах, но даже не пытался разглядеть ее в своем собственном. Конечно, он созовет сейчас коллегию и, разумеется, выступит инициатором возбуждения уголовного дела в отношении председателя суда Центрального района. Иначе и быть не может.

О Вихореве председатель старался не думать. Пусть проблемы этого типа останутся с ним. Больше всего его сейчас волновал еще и тот факт, что Земцов просил разрешения на установление в машине судьи областного уровня прослушивающего устройства.

Александр Владимирович пояснил, что одно преступление связано с другим, а началось все очень давно. В тот день, когда его сотрудники задержали на даче преступного авторитета Сомова и изъяли у него воровской общак. Сейчас эти деньги используются по назначению. По одному из пунктов, для чего общак и формируется. Они идут на подкуп судей и должностных лиц из властных структур. Именно это и именуется организованной преступностью.

А этот поганец Заруцкий, словно исполняя волю волшебной феи, взял себе на рассмотрение дело Артемова! Какое он имел право забирать его из производства судьи Шмидт?!

Председатель потер виски. Он понял, что думал сейчас не о том. Слишком силен оказался удар опера, чтобы после мыслить конструктивно. Не дать разрешения на прослушку он не может, а дав его, разрушит свою карьеру, создававшуюся годами. Других вариантов у него не имелось. Его никто не пощадит. Лелеять рассадник преступности не где-то, а в областном суде?!

– Я сейчас дам официальное разрешение. Сегодня после обеда в срочном порядке будет созвана квалификационная коллегия. Я полагаю, что ее состав осудит поступки своих коллег. Такое поведение недостойно звания судьи.

– Это точно, – согласился Земцов, двинулся к выходу из приемной, на секунду задержался и сказал: – Знаете, я, честно говоря, не сомневался в том, что вы поступите как настоящий мужик.

– Как судья, Земцов. Закон превыше всего.

Александр Владимирович постоял еще мгновение, потом решительно потянул на себя ручку двери и вышел.

Солнце свалилось с зенита и стало неумолимо скатываться к западу. Оно играло своими лучами на верхушках сосен и обещало тепло на следующий день.

Именно в таком лирическом настроении и открывал ворота своего загородного дома председатель судебного департамента при Верховном суде по Смоленской области Вихорев. К ним подкатили черная «Волга» и микроавтобус «Форд».

Настроение Вихорева переменилось в худшую сторону сразу же, как только он увидел, кто именно его навестил. Из «Волги» показались начальник отдела ОРЧ Земцов и еще какие-то офицеры полиции. Из микроавтобуса высыпали вооруженные люди в масках числом около десятка.

Такого поворота событий Вихорев никак не ожидал. Совершенно очевидно, что эти люди приехали не для того, чтобы попить коньячку под барбекю.

Но Вихорев сориентировался быстро. Он сопоставил появление сотрудников оперативно-розыскной части с дарами неизвестного спонсора и успокоился. Деньги, которые председатель департамента обнаружил в пакете вместе с документацией на оргтехнику, лежали в сейфе, наверху. Хранить доллары закон, слава богу, разрешает. Не брежневские времена. А насчет оргтехники подтвердит Заруцкий.

– Гражданин Вихорев? – Земцов вплотную приблизился к начальнику департамента.

Вихорев почувствовал, как его почти наизнанку вывернуло от этой казенщины.

– «Гражданин Вихорев»… Дятел, ты знаешь, с кем разговариваешь, у чьих дверей сейчас устраиваешь костюмированный бал-маскарад?! Да, я – Вихорев! Начальник судебного департамента…

– Я знаю, кто вы. – Земцов распахнул папку. – Вот постановление на обыск, подписанное прокурором района. Ознакомьтесь и распишитесь. Понятых мы привезли с собой, так что не утруждайтесь звонками по соседям. Я хорошо знаю, кто они. Справа от вас проживает угольный магнат Ярцев. Бывший уголовник. Он понятым не пойдет. Ему западло. Сосед слева – председатель ЖКХ мэрии. Ему тоже не по чину здесь стоять. Пройдемте в дом.

Обыск занял почти три часа.

– Сейф, – приказал Земцов. Вихорев повел его наверх.

– Хорошие картины, – заметил безграмотный мент. – Одна, кажется, Шагала. Получили тринадцатую зарплату и зашли на рынок? Вихорев промолчал, лишь распахнул дверцу сейфа и отошел в сторону.

– Ты смотри! – почти естественно удивился Земцов, показывая внутренности сейфа понятым. – Доллары. Чьи это?..

– Американские, – глупо проронил Вихорев.

– Вы не ошибаетесь? Это точно американские доллары? Не ваши? – Видеокамера бесстрастно фиксировала настойчивое выражение лица Земцова.

– Мои это доллары, раз в моем сейфе лежат! В этом есть состав преступления?! – С сигареты начальника судебного департамента упал пепел.

– Пока не знаю, – заявил опер. – Сейчас будем посмотреть.

Разместив на коленях ноутбук, он вывел на экран номер одной купюры. Через мгновение тот окрасился в красный цвет, что означало совпадение информации. Дальше проверять необходимости не было. Это оказались доллары из общака Пастора.

– Да, это состав. Гражданин Вихорев, вы задержаны по подозрению в совершении преступления.

Вечером Земцов приехал к Пащенко. В деле пора было расставлять точки. Вадим налил в чашку кофе, придвинул ее оперу и проговорил:

– Завтра в восемнадцать часов у областного суда мой человек передаст судье Поборникову двести тысяч долларов за освобождение из-под стражи Тимура. Возьми разрешение на прослушку и наружное наблюдение. После Вихорева и Заруцкого председатель областного суда тебе его даст. Будешь мяться – уйдут твои доллары.

– Поборников освободит Тимура?! – Земцов не поверил своим ушам, шумно выдохнул через нос, пришел в себя, отвернулся от Пащенко и заявил: – Вадим, за кого ты меня держишь? Я ведь почти двадцать годков в сыске отбарабанил. Мне сейчас стыдно. Не я вышел на этот общак, а ты. Но это чувство перехлестывается обидой за то, что ты манежишь меня как мелкого фраера. Поди туда, сделай то-то…

– Не обижайся, Саша. Все это будет твое. Только не мешай мне мое дело делать. Ради Антона. Хорошо? – Немного помолчав, словно решая, говорить или нет, Пащенко через силу выдавил: – Саша, ты классный сыщик. Это я тебе без подлости говорю. Но ты – их номенклатура, Саша. Ты сделаешь все правильно, но так, как нужно им. Они же наплевали на Костина да растерли. Нужен он был, его терпели. А когда ему стало тяжело и нужно было протянуть руку, они по просьбе таких же подонков помогли его утопить. Это сложная система. Сломать я ее не смогу. Но начинать кому-то нужно. В любом случае за судью Костина они ответят. По закону. Если у тебя все, то не теряй времени. Завтра в восемнадцать ноль-ноль!..

Судья Поборников собирался домой.

Его темно-синий «Фольксваген» отдыхал на стоянке. За день он подернулся легким покрывалом пыли, но даже это не портило его изумительный вид. Машину ему подарил тесть. Поборников, шаря в кармане, уже подошел было к ней, как вдруг распахнулась дверца красного «Форда», стоявшего неподалеку, и показался молодой человек в темных очках.

– Ваша честь, можно вас на минутку?

Здраво рассудив, что валить его пока не за что, Поборников успокоился и рассмотрел мужчину, идущего к нему. Он его никогда не видел. Если судить по машине и одежде, парень не принадлежал к числу обычных налогоплательщиков. Такого костюма от Понти нет даже у самого губернатора.

– Простите, что вот так, налетом, – извинился незнакомец. – Иначе с вами увидеться просто невозможно. Слишком многие хотят попасть к вам на прием.

Прозвучавшая глупость весьма польстила Поборникову. Он даже сразу отогнал от себя осознание того, что увидеться с ним не составляет никакого труда. Для этого достаточно прийти в день приема и постучать в дверь. Допустим, завтра, но Поборников не хотел об этом напоминать.

– Мы могли бы с вами где-нибудь поговорить?

– Пожалуйста, – степенно разрешил судья. – Прошу в мою машину. Что он, дурак – в чужую садиться?

Когда незнакомец устраивался на переднем сиденье «Фольксвагена», судья увидел в его руках кейс.

«Адвокат», – сразу решил Поборников.

Только вот у кого из его подсудимых может быть дорогой защитник? Он быстро провертел в голове списки дел, рассматриваемых им. На фоне последних звонков это мог быть лишь юрист, работающий на Тимура.

– Я не адвокат, – сразу перечеркнул логику судьи незнакомец. – Не общественный защитник и не проситель. Я представляю определенные круги, в планы которых не входит дальнейшее содержание под стражей одного очень влиятельного и известного вам фигуранта. Речь идет, разумеется, о человеке, который носит кличку Тимур. Лякин, да-да… Совершенно верно. Сразу хочу объяснить, что не имею никакого отношения ни к нему, ни к его делам. Я посредник.

– Чего же вы хотите? – Поборников насторожился.

Он еще не понимал сути разговора, поэтому боялся неизвестно чего.

– Я ничего не хочу. Я исполняю просьбы людей. Так же, как и вы, в какой-то степени. Вопрос в том, чего хотят люди, которые меня прислали. Они вам хорошо известны. Благодаря некоторым из них вы сейчас – перспективный судья. Не перебивайте! – Незнакомец легким движением руки остановил лаву благородного возмущения, готовую вырваться из уст судьи. – Я не хотел вас обидеть. Я говорю словами, известными нам обоим, и называю вещи своими именами. Так вам легче будет меня понять.

Мужчина щелкнул замками кейса и откинул крышку. До этого момента Поборников был твердо уверен в том, что в чемодане находится записывающее устройство. Но он ошибался. Из чрева чемодана на него смотрели и подмигивали портреты президента США Джорджа Вашингтона. Пачки долларов были аккуратно размещены по всему днищу кейса.

– Здесь двести тысяч долларов. Через неделю первый процесс по делу Лякина. Влиятельные люди хотят, чтобы послезавтра он был до суда отпущен под подписку о невыезде.

Поборников почувствовал, как по его спине скатывались большие капли пота. Через мгновение они сформировались в ручьи. Взмок и лоб. Никаких записывающих устройств, разговор происходил в его машине. Сзади, перемещенный туда уверенной рукой незнакомца, лежал кейс с двумястами тысячами долларов. Греция, роскошь, свобода желаний и их исполнений!..

Мужчина ждал ответа.

– Вы понимаете, что это невозможно… – начал было Поборников, но не договорил.

– Возможно все. Особенно вам, сотруднику областного суда. Используя прошлый опыт, который у вас есть…

При этих словах Поборников напрягся. Черт побери! Этот мужик знает все!..

– Да-да. Не забывайте о нем, а также о поддержке, которая у вас была тогда. Я вам обещаю ее и сейчас. Вас никто даже не пожурит. Кому нужен этот жулик? От того, что вы отправите его есть бесплатный хлеб, не станет легче ни вам, ни ему, ни обществу. Сзади вас – двести тысяч, – напомнил человек в дорогом костюме.

– Нужно подумать…

– Никаких размышлений! Разве что о своем будущем. Я ведь не раздумывал, когда положил чемодан на заднее сиденье вашей машины.

Нет никаких сомнений в том, что Тимур сбежит. Он обязательно скроется. Может быть, в адрес судьи добрые люди еще прокатят ком грязи. Но что он теряет? Место – ни в коем случае. Есть очень много людей, которые этого не позволят. А тут пять минут позора, а потом полная свобода фантазии.

– Мы нигде раньше не встречались? – Судья сквозь темные очки пытался рассмотреть глаза тридцатилетнего мужчины.

– Возможно. – Тот по-дружески улыбнулся. – Я часто бываю в мэрии. Иногда захожу к Иннокентию Михайловичу.

Услышав имя своего тестя, Поборников слегка успокоился. Может, этот парень конкретно от него? Просто старик не хочет оскорблять достоинство судьи, предлагать деньги в открытую?

И Поборников сказал:

– Хорошо. Я сделаю все, что смогу.

– Все делать не нужно. Требуется лишь изменить меру пресечения для гражданина Лякина.

Поборников согласно качнул головой и услышал:

– Вот и хорошо. Мы с вами больше никогда не увидимся. А если это произойдет, постарайтесь не вспоминать о том, что мы с вами когда-то о чем-то говорили.

С этими словами, окончательно успокоившими судью, молодой человек вышел из машины. Поборников посмотрел в зеркало заднего вида. Сзади, сверкая никелированными замками, лежал дорогой кейс. Очень ценный.

– Да-а-а, дела! – Земцов снял наушники и хищно улыбнулся. – Пащенко, сукин сын!.. Но где он берет эти общаковские доллары?!

Глава 24

Микроавтобус ОРЧ с рекламой какой-то фирмы на бортах следовал за Поборниковым как на буксире. Едва судья остановился у банка и вышел из машины, следом за ним тут же двинулись два оперативника из группы Земцова. Их задача была проста. Если судья попробует положить доллары на текущий валютный счет – задерживать его без промедления вместе с кейсом.

За оперативниками следовали Земцов и две девушки, специально взятые на улице в качестве понятых. Допустить, чтобы переписанные доллары из общака Пастора растворились в денежной массе банка, Земцов не мог, но Поборников поступил по-другому.

Очевидно, сыграл свою роль страх. Судья испугался, что кассир может легко запомнить его в лицо. Двести тысяч наличными в банк кладут не каждый день. Поэтому судья снял в аренду ячейку в хранилище.

Лучшего расклада для Земцова и быть не могло. Оставалось лишь предупредить директора банка. Все как обычно – мгновенно сообщать о попытке данного гражданина войти в хранилище в последующие дни.

Поборников остановил машину на середине моста, выбрался из нее и подошел к самым перилам. В руке он держал все тот же чемодан. Опершись на перила, словно о чем-то раздумывая, судья разжал руку, и пустой кейс полетел в воду.

– Он думает, что там радиомаяк, – заключил Макс, наблюдая за ним из окна. – Фильмов, бедолага, насмотрелся. Откуда у нас бабки на радиомаяки?

Теперь надо было ждать у входа в СИЗО. Земцову очень хотелось посмотреть на рожи тех персон, которые будут свидетелями освобождения Тимура.

Тимур появился из ворот СИЗО с улыбкой нападающего, только что забившего победный гол. Как и принято, его встречала многочисленная толпа фанатов, состоящая в основном из законченных отморозков, проживающих в городе и области. Лякин шел к ней в предвкушении шумного ресторанного вечера, девок на коленях и заснеженного отеля в предместьях Лозанны.

Все эти мечты превратились в мираж сразу же, как только Тимур увидел Земцова в сопровождении двух десятков молодых людей в масках. Эти ребята, не объясняя причин, сразу стали вычленять из толпы конкретных людей. При этом они пользовались логикой, понятной только им и никому более. Крики радости переросли в возмущенные и испуганные вопли. Задержание проводилось быстро и очень жестко. Коротко стриженные владельцы «Мерседесов» и «Ауди» словно подкошенные падали после мощных ударов. В подобных ситуациях бойцы СОБРа никогда не занимаются единоборствами. У них несколько иная задача. Нет времени выяснять, кто сильней и ловчей. Короткий удар в пах – и вот уже приверженец школы киокушинкай воет на асфальте от нестерпимой боли и беспомощности.

Когда Земцов подошел к Лякину, на нем сидел Макс и застегивал наручники.

– Сука! – орал Тимур. – Не тронь! Судья меня под подписку отпустил!

– Он ошибся. – Земцов стоял и прикуривал сигаретку, уклоняясь от ветра.

– Александр Владимирович, это беспредел! Ты ведешь себя как участковый!

– Сперва «сука», потом по батюшке, дальше на «ты». Научись по-человечьи разговаривать, Лякин. Ты задержан по подозрению в совершении преступления. Можешь хранить молчание или трепаться. Но каждое поганое слово, произнесенное тобой сейчас, будет повернуто против тебя. Нет, не в суде, а в моей машине. Задницу разорву на британский флаг.

На Губах Тимура появилась пена. Он пробыл на свободе ровно тридцать секунд. Что ему сейчас будет вменять самый мерзкий из оперов?

– Какого преступления?! – не унимался Тимур.

– Я еще не вспомнил, – издевался Земцов. – Приедем в управление, я ежедневник полистаю. – Он кивнул в сторону без малого двух десятков ребят с толстыми золотыми цепями на шеях, грузившихся в полицейский автобус. – Вон, у добрых людей поспрошаю. Не может быть, чтобы никто из них хоть одной истории про тебя не знал. К нам в машину его, – добавил он, обращаясь к Максу.

Зато задержание Поборникова прошло безболезненно для него. Есть люди, которые чересчур уверовали в собственную безнаказанность и абсолютную защищенность. Когда вокруг них начинает вертеться смерч, им кажется, что это сон. Так же думал и Поборников, когда в зале родного областного суда Земцов надевал на него наручники.

Служитель Фемиды водил взглядом от полицейского к председателю, присутствовавшему при этом. Но тот лишь пожимал плечами и смотрел на постановление о заключении под стражу, лежащее на столе. На нем очень четко различалась смачная подпись генерального прокурора.

Сейф Земцова пополнился еще двумястами тысячами долларов из общака Пастора.

Пащенко вернулся домой уже под вечер, расстегнул галстук, душивший его, и бросил на кресло. Следом полетел и пиджак. Антон разглядел на спине прокурора сплошное темное пятно. Его рубашка насквозь пропиталась потом. Костин знал, что Вадим часто отпускал водителя домой, а сам добирался общественным транспортом. У парня постоянно болела жена – белокровие. Ее состояние становилось все хуже. Пащенко давно предлагали взять на работу нового водителя, но он, даже став начальником, никогда и никого не разменивал.

– Если завтра начну загибаться я, то вы оставите меня подыхать там, где лягу, – со злостью говорил он подчиненным. – Уверен на все сто.

Вадим относился к числу тех немногих людей, которые всем остальным кажутся странными. С дуринкой. Большинство всегда так считает: если человек не видит очевидной выгоды – он дурак. Да, Пащенко был таким. Может быть, именно потому, что, как и Костин, с детства узнал, что такое одиночество. Наверное, он поэтому и дорожил дружбой и людьми.

– Что нового на полях сражений? – Этой фразой Костин встречал Вадима все последние дни.

– Заруцкий и Поборников в СИЗО. Тимур с новой партией братвы тоже сели. Земцов с ними работает как отбойным молотком. Если судить по его голосу, у него очень довольная рожа. Парень, как я понял, ждет очередного кредита. Кстати, ты в окно выглядываешь?

– Ну?

– У дома напротив второй день стоит черный «мерсачок». Я вчера номера пробил по картотеке ГИБДД. Автомобиль числится за неким Хоркиным. Не слышал такого?

– Нет, – сказал Антон и насторожился.

– А вот Земцов слышал. – Пащенко улыбнулся, падая в кресло. – Хоркин Павел Андреевич сейчас отбывает наказание в колонии строгого режима. Доверенность на право управления выписана на Сохина Виктора Игоревича.

– Это же братишка из свиты Пастора! – воскликнул Костин.

Вадим закрыл глаза. Ему хотелось пива, принять душ и посмотреть матч Лиги чемпионов «Бавария» – «Реал».

– Кто-то не верит в твою смерть, Костин. – Неожиданно он подскочил и с откровенной авантюрой во взгляде посмотрел на судью. – Пошли в какой-нибудь кабак, а?! У тебя взгляд уже точно такой, как у вареного окуня! На людей хоть посмотришь.

Костин словно ждал этого. За дни вынужденного затворничества у него на лице выросло нечто среднее между очень короткой бородой и чересчур длинной щетиной. Темные очки завершили его новый, до неузнаваемости измененный образ. Прокурор накинул пиджак, не забыв засунуть в подмышечную кобуру старый добрый «ПМ». Он не расставался с ним ни на час. Исключение составляли ванная и спальня.

– Вон стоит. – Вадим взглядом из-под очков показал на черную иномарку.

Они применили старый, испытанный метод – забрели за угол дома, десять секунд постояли и вышли. «Мерседес» отъезжал от места стоянки. Дальше можно было не рассуждать. Костин вздохнул. Да, все возвращается на круги своя.

До бара они доехали на частнике.

Антон с Вадимом сидели в полумраке зала, тянули из высоких стаканов пиво и слушали медленную музыку. Им не хотелось ни о чем думать. В баре кроме них находились всего несколько человек. В том числе две молодые пары, не нашедшие лучшего развлечения, кроме как сидеть в искусственных сумерках и пить «Хайнекен». Впрочем, Антон справедливо решил, что каждый отдыхает так, как того достоин.

– Я до комнаты, что напротив дамской, и обратно, – сообщил другу Костин и поднялся из-за стола.

Пащенко проводил его взглядом до самых дверей указанного помещения. Расположение комнат Костин и Вадим знали хорошо. Здесь они частенько проводили время, скрывая свою дружбу от всевидящего ока начальства.

Застенчивую Милен Фармер сменил в динамиках Александр Маршал. Если раньше был слышен перезвон пивных стаканов, то теперь до ушей Вадима не доносилось ничего подобного. В каждом уголке уютного бара царил Маршал.

Вадим почувствовал, что происходит что-то нехорошее, когда прошло семь минут, а Костин не появился. Он отодвинул в сторону стул и решительным шагом прошел мимо стойки бара туда, где красовалась резная дверь из темного дерева. Та самая, в которую семь минут назад зашел Антон Костин.

Первым, что увидел прокурор, были капли крови на белом, до блеска натертом каменном полу. Подняв глаза, Вадим на черном мраморе стены рассмотрел большое темное пятно. Он провел по нему пальцем и убедился в том, что это тоже была кровь.

Пащенко бросился в туалет, распахнул одну за другой все кабинки. Они были пусты. Вадим быстро вернулся в коридор и попытался успокоиться…

Здесь Антон ударился головой об стену. Ясное дело, не сам. Отсюда и кровь. Некоторое время Костин сопротивлялся. Поэтому капли летели в разные стороны. Он продержался недолго. С разбитой головы всегда течет много крови. Такая рана долго не заживает. А капель тут мало. Значит, его увели либо унесли.

Все это пролетало в голове Вадима уже тогда, когда он бежал к черному входу. В данном случае – выходу.

Пащенко пинком распахнул дверь и увидел охранника, курившего на крыльце.

– Сейчас отсюда мужика вывели! – прокричал прокурор ему в лицо. – Куда его дели?!

Охранник стоял и пренебрежительно смотрел на Пащенко. Тому стало понятно, с чьей подачи из этого бара свободно выводят избитых людей.

У Вадима упала планка. Он понял, что из-за этого молодого, коротко стриженного ублюдка теряет друга, и без размаха, мощным хуком сбросил его с крыльца. Тот, едва успевая перебирать ногами, зацепился за металлический штырь, торчащий из ступеньки, и рухнул на асфальт перед крыльцом. Еще даже не придя в себя, он уже потащил откуда-то из-за ремня спецсредство «Удар», гордо именуемое в народе плевалкой и предназначенное для защиты от инвалидов детства. Оно выбрасывает газовую соплю на пять метров и приносит такой же вред здоровью, как мяуканье злобной кошки.

Вадим, уже не владея собой, с правой пробил стражу порядка в печень, а с левой – в челюсть. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы охранник прекратил потуги застрелить прокурора газовой соплей и настроился на разговорный лад.

– Последний раз спрашиваю – куда?!

– Они на «мершедеше» подъехали и укатили! На черном «мершедеше»!

Два хука, нанесенных слева и справа, коренным образом изменили дикцию охранника и его отношение к жизни.

Держась рукой за перила крыльца, Вадим сполз на ступеньку. Он достал мобильный телефон и вяло, без желания, понимая всю бесполезность такого поступка, позвонил в управление и попросил организовать операцию «Перехват». Прокурор назвал номер, марку машины, сообщил, что преступники вооружены, и медленно спрятал телефон в карман.

Невидимая рука нажала кнопку «стоп» на секундомере.

«Это я сказал!.. Мол, пойдем, Антон, проветримся, пивка попьем. На людей посмотришь… Это я виноват».

Глава 25

Антон вышел из туалета, вытирая вымытые руки клочком бумажного полотенца. Он даже успел обернуться и броском послать скомканную салфетку в урну. Костин направился к выходу, уже взялся за ручку двери и вдруг затылком почувствовал холодный металл.

– Не дергайся, – послышался совет. – Здоровее будешь. Логика проста. Если не убили сразу, значит, он нужен для разговора. Послали шестерок, стало быть, те просто обязаны предоставить его нужному человеку живым. Соответственно, стрелять не станут ни в коем случае. Это давало Антону некоторую свободу действий. Дергаться он, конечно, не стал, просто повернулся на сто восемьдесят градусов и сразу увидел два взволнованных лица.

Нервничают. Понимают, что выполняют важное задание. Если не сделают – пострадают.

Перед глазами Антона продолжал дрожать дульный срез пистолета. Он мешал как следует разглядеть людей, стоящих перед ним, но вполне позволял сопоставить силы и возможности. Вот этого, который помельче, Костин уберет одним ударом. Но вот второй!.. Тот весил около ста килограммов. Сцепиться с ним означало бы потерю времени и, как следствие, инициативы. Теперь их нужно немного расслабить.

– Что за шутки, братва?

Вот и расслабились. Это сразу видно. Антон прикидывал, через сколько минут Пащенко забьет тревогу.

– С тобой никто не шутит. – Владелец «вальтера» аккуратно взял Костина за рукав рубашки и потянул к выходу. – Двигайся на улицу. Только плавненько. Тогда все будет в порядке.

Увидев, как к нему стал приближаться великан, Антон понял, что пора действовать. Если они сейчас завладеют обеими его руками, то рассчитывать будет уже не на что.

Последовал короткий удар с выдохом через нос!

«Вальтер» полетел в одну сторону, салага – в другую. Великан полез правой рукой за пазуху. Молодец, спасибо!..

Костин молниеносным ударом раскроил обе губы амбала. Удар был настолько силен, что кровь брызнула еще тогда, когда кулак Антона не успел отлететь от головы жертвы. Но для стокилограммового братка этого было мало. Тот лишь на мгновение потерял ориентацию, получил короткий нокдаун вместо предполагаемого нокаута.

Малолетка, собрав в кучу растрясенные мозги, волю и желание выполнить поставленную задачу, уже поднимался с пола. Его рука, как в фильме ужасов, медленно ползла по мрамору к пистолету.

Костин с размаху опустил на нее каблук и тут же уклонился от летящего кулака амбала. Малолетний отморозок коротко взвыл. Пытаясь продраться сквозь заслон, выставленный ему громилой, Антон откачнулся и головой ударил его в лицо. Раздался короткий сырой треск. За пять секунд настоящей мужской драки великан потерял два зуба. Его нос теперь был свернут набок.

Вырываясь из упрямых рук, Костин оказался спиной к дверям, ведущим на улицу. Казалось, еще одно мгновение, всего пара мощных ударов… Не важно, куда именно, главное – в цель. На поражение! Удар, еще удар!..

Громила стал обмякать, но продолжал держать Антона мертвой хваткой. Его маленький, похожий на гоминдановца напарник уже не входил в боевой расчет. Фаланги пальцев малолетки были сломаны. Сейчас он находился в состоянии болевого шока, сидел на полу, рассматривал казанки, вывернутые в неположенных местах, и становился все белее и белее.

Костин скорее почувствовал, нежели услышал, как сзади распахнулась дверь. Он даже успел обернуться, но увидел лишь белый свет, ударивший его по глазам.

– Где общак, судья? Я буду задавать этот вопрос до бесконечности, пока ты не сойдешь с ума. До этого тебе недолго осталось.

– Я не знаю, где твой общак, Овчаров, – упрямо повторил Костин, который сидел на полу в какой-то квартире и чувствовал, как боль разваливала его затылок. – Твое упрямство просто поражает. Уже давно пора понять, что у меня его нет и никогда не было.

– Соха!.. – Вор вздохнул и качнул головой в сторону соседней комнаты.

Тот подошел к двери и толкнул ее ногой.

– Узнаешь?

Антон с ужасом глядел в застывшие голубые глаза Вострикова и не мог поверить в то, что это и есть тот самый бродяга, бомж, которого он спасал от банд Пастора и Тимура. Пастор нашел его. Теперь нет никаких сомнений в том, что ему известно все. Угрызений совести Антон не чувствовал. Их и не могло быть. Он все сделал для того, чтобы спасти бродягу, приложил максимум усилий. Но, как видно, человек предполагает, а Пастор располагает.

Костин вообще был вправе бросить Вострикова на произвол судьбы. Именно из-за открытого люка, в котором бомжу вздумалось попить пивка с рыбкой, и заварилась вся эта каша! Но Антон укрыл его. Откуда ему было знать, что так случится?.. Он помнил его, вечно голодного и страждущего. Теперь же, глядя на окоченевший труп и переломы в районе кистей рук, Костин понял, что Востриков умер не самой легкой смертью.

– Что скажешь? – спросил Пастор, жадно глядя в лицо Костина.

– А что ты хочешь от меня услышать? – Антон покрепче обхватил себя руками, и озноб понемногу стал отступать. – Убийца ты, Овчаров. Это я тебе как судья говорю.

– А это не я его убил, – не моргнув глазом, заявил Пастор. ?? Это Соха.

Тот едва не задохнулся от возмущения! А кто ему приказал заморозить этого петуха?!

– Я вор, – прошептал Пастор, глядя в глаза Костина. – У тебя мой общак.

– Какой ты вор?! Ты мокрушник! А про общак забудь. Нет у меня твоего общака и никогда не было. Ты Вострикову все пальцы сломал, прежде чем он тебе правду рассказал, а я ничего подобного не делал. Неужели он мне общак сдал, а тебе – нет? Сам подумай.

Пастор откинулся на спинку стула. Он уже начал понимать, что толку от всех этих мероприятий, включая разговор по душам, не будет. Вор с разочарованным видом прикурил сигарету и бросил пачку на стол, поближе к Костину.

– Что ты за человек такой, судья? По-хорошему ты не понимаешь, по-плохому – тоже. Что с тобой делать? Я из-за тебя как Ленин. В постоянных бегах и разливе. Я ведь не прошу тебя родину продавать. Просто отдай то, что принадлежит мне. Я даже готов с тобой поделиться.

Сигарету Костин прикурил, но делиться не пожелал.

– Даже если бы общак был у меня, я бы тебе все равно его не отдал. Он принадлежит не тебе, а госбанку.

– Ты дурак! – взревел вор. – Идиот! Сейчас мои люди переворачивают квартиру твоего прокурора! Если они найдут деньги, ты мне будешь уже не нужен! Пойдешь на сделку сейчас, до их звонка – останешься жив! Я свои обещания сдерживаю, Костин.

Антон оторвал от губ сигарету, улыбнулся и спросил:

– Твои люди находятся в квартире Пащенко?

Бедуин и Крол чувствовали себя в относительной безопасности ровно три минуты. После того как они поковырялись отмычками в незамысловатых замках прокурорской квартиры и вошли внутрь, электрическая цепь на сигнальном рубеже дверей разомкнулась. На пульте оператора вневедомственной охраны запищал зуммер.

– Сработка на Пархоменко десять, квартира четырнадцать, – отчеканила женщина в микрофон.

– Двадцать восьмой принял, – донесся из динамика голос командира экипажа.

«Шестерка» с синей полосой и проблесковыми маячками развернулась посреди дороги на сто восемьдесят градусов и, набирая скорость, помчалась к указанному дому. Официальный норматив обязывал экипажи прибывать к месту срабатывания сигнализации никак не позже, чем через три минуты.

Если бы Бедуин, прикрывая за собой дверь, посмотрел наверх, то первое, что он сделал бы, это умчался прочь, унося на руках Крола. Под потолком очень хорошо просматривались датчики сигнализации. Но на него давило понимание того, что на этот раз он залез в квартиру не какого-то лоха, а транспортного прокурора. Поэтому вместе с ужасом перед Пастором в его душу замешался еще и страх от собственной наглости. Он повел за собой Крола внутрь квартиры.

Задача была поставлена четко и ясно. Разыскать крупную сумму денег в валюте и убраться с нею прочь. После этого позвонить Пастору на завод и доложить об успешно проведенной операции. Бедуин переворачивал вещи Вадима и шептал себе под нос:

– Бабки, завод… Бабки, завод…

Их не совсем законные действия прервал чей-то голос. Сначала Бедуин подумал, что он донесся с небес. Но там, как известно, ментов нет.

А такая фраза могла принадлежать только стражу порядка:

– Копыта веером, и замерли!..

Это значит руки вверх, чтобы их было хорошо видно, и не шевелиться.

Бедуин и Крол помертвели от ужаса, медленно подняли руки и повернулись. Перед ними, как в ужасном сне, стояли два сержанта в бронежилетах. Об их намерениях догадаться было нетрудно, посмотрев на стволы их автоматов.

Бедуин, человек сдержанный и рассудительный, замер как «морская фигура» из детской игры. Крол, психика которого была подорвана постоянными задержаниями по подозрению в совершении тех или иных преступлений, накала момента не выдержал. Он подумал о том, что его опять сейчас закроют, теперь уже не по подозрению, а по факту, и снова будут бить.

– Хрен вам всем! – дико завопил Крол, ястребом подлетел к окну и бросил свое тело в переплет рамы.

Раздался треск дерева и хруст стекла. Крик, стихая, уходил куда-то вниз. Бедуин стоял и округлившимися от ужаса глазами смотрел на изувеченное окно.

– Саня, ты не помнишь, какой это этаж? – спросил один сержант другого, не отводя ствол автомата от окаменевшего злоумышленника.

– По-моему, четвертый.

Через десять минут Бедуин был в райотделе, а Крол – в реанимации. Ему очень повезло. Вылетев из окна, он упал на крону клена. О том, как Крол летел сквозь нее, цепляясь за ветки и переворачиваясь, могли рассказать только старушки, сидевшие в тот момент у подъезда. Весь вид Крола, лежащего на каталке в палате, напоминал тело Маугли, закончившего сражение со стаей красных волков.

Еще через двадцать минут в райотдел прибыл Пащенко.

Когда ему позвонили на мобильный телефон и сообщили, что в его квартиру совершено проникновение, он первым делом спросил:

– Где задержанные?!

Ему стали что-то говорить по поводу того, что вещи не похищены, дверь не взломана, а открыта, но он, вводя оператора в растерянность, интересовался не кражей:

– Мне плевать на квартиру! Где люди, которых задержали?!

Узнав об этом, Пащенко бросился за руль своей служебной «Волги» и на глазах удивленных подчиненных отъехал от прокуратуры.

– Браток, дорогой мой!.. – говорил он чуть позже Бедуину, сидящему напротив него. – Скажи мне только одно – где сейчас Пастор? И не будет никаких заявлений о покушении на кражу! Я знаю, что вы там искали. Скажи мне, где Пастор! Тогда ты через три часа выйдешь из отдела. Это я тебе обещаю. Я, прокурор Пащенко.

– Какой Пастор? – Бедуин изо всех сил играл роль партизана, угодившего в застенки гестапо. – Я не знаю никакого Пастора. Мы с приятелем первый раз в жизни хотели украсть что-нибудь, да не получилось. По неопытности…

Вадим понимал, что время уходит, знал, как тяжело сейчас приходится его другу, и решил активизировать процесс.

– Где у вас спортзал? – спросил он у оперов, сидящих рядом.

– Ну вот!.. – огорчился Бедуин. – Сейчас наденете перчатки и начнете из меня грушу делать.

Он угадал лишь наполовину. По просьбе Вадима опера подвесили Бедуина к гимнастической перекладине вниз головой. Им уже давно хотелось так сделать, но они до смерти боялись прокуратуры. Последние события, по их мнению, открывали для них некоторые перспективы. Отойдя в стороны, ребята с удовольствием наблюдали, как Пащенко раскачал бандюка и тот болтался на манер здоровенного маятника.

– Прости меня, Господи, за неподобающие дела, – пробормотал прокурор, продолжая увеличивать амплитуду качания маятника.

Бедуин, впервые оказавшийся в роли будущего космонавта, проходящего подготовку к полету в Звездном городке, верещал как резаный. Через две минуты ему стало плохо.

– Сними!.. – кричал начинающий Бетмэн. – Ты же прокурор! Ты что делаешь?!

– Если не хочешь, чтобы на твоем пути сейчас появился гимнастический «козел», говори, где Пастор.

– На заводе он! На заводе механических изделий!..

Было потеряно полчаса. Вадим попросил оперов снять Бедуина и бросился к машине. В этот момент ему и в голову не приходило взять кого-нибудь в помощь. В нем горело лишь одно желание – как можно быстрее оказаться там, где сейчас находился Антон. В том, что судья обязательно пребывает рядом с Пастором, Пащенко нисколько не сомневался.

Глава 26

– А как красиво ты с похоронами замутил! – Пастор прищурился. – Я чуть было не купился. Но нет. Понимаешь, стою над могилой и не верю. Не могу! Бывает же такое. У Сохи вон сразу скупая слеза по щетине скользнула.

– Не было никакой слезы! – возмутился тот, затаскивая труп Вострикова туда, где тот находился прежде.

– Но вот с памятником у вас недоразумение вышло. Могильные камни заранее заказывать – дурная примета. Вот и расплачиваешься ты сейчас за это, Антон Павлович.

Костин, который уже отогрелся после недолгого пребывания в морозильной камере и снова почувствовал жизнь во всех органах, скользящими взглядами оценивал свое положение относительно двери. Что за ней – неизвестно, но если вырваться отсюда, то появится шанс на спасение. Сидеть аморфным телом у морозильника и хлопать глазами как овца, которую собрались резать, Антон не собирался.

Пленнику приходилось гадать, какую еще пакость приготовил для него бандит. Костин понял это, едва в комнату вошли те двое, что мило общались с ним у его туалета. Малолетка вместо «вальтера» был вооружен гипсом на правой руке. По лицу верзилы Антон догадался, что хирург в больнице только что вправил ему орган обоняния. Нос был развернут в прежнем положении, но напоминал мичуринскую сливу в период сбора урожая.

– Обидел ты моих ребят, Антон Павлович. Жестоко с ними обошелся. А они ведь говорили тебе: не дергайся, и все будет в порядке.

Костин сориентировался мгновенно.

Амбал, приближаясь к нему, закрыл собой Пастора. Малолетка, подходя справа, заслонил Соху. Между ними был свободный проход до двери. Второго такого случая уже не представится!..

Продолжая держать в зубах сигарету, Антон вскочил со стула и профессионально, вложив в удар весь вес тела, вбил кулак в нос здоровяка. Испытывая ужасную боль, амбал заорал и повалился на Пастора. Удержать их обоих хлипкий стул не смог. Хрястнув во всех соединениях, он сложился, как карточный домик. На полу, пытаясь подняться, возились вор и амбал.

Не теряя позиционного преимущества, Антон с разворота пробил в лоб юнцу. По хрусту костяшек и немоте в кисти Антон понял, что пальцы на левой руке выбиты из суставов. Удар был рассчитан на челюсть, но маленький негодяй увидел предыдущий эпизод и от страха слегка подсел. Это спасло его челюсть от перелома, но не уберегло от более тяжких последствий. После того как он перевернул столик и упал в угол комнаты, его сознание более не включалось.

Антон рванулся к спасительной двери.

– Взять его!.. – захрипел Пастор, пытаясь выбраться из-под тела весом в центнер.

– Взять!..

Рванув дверь на себя, Костин почувствовал за спиной тяжелое дыхание. Помня о том, чем закончилась борцовская схватка в партере два часа назад, Антон решил более в контакт не вступать. Резко подсев, он опять с разворота пробил правой в пространство позади себя. Расчет был верен.

Соха, уже приблизившийся к нему почти вплотную, получил сокрушительный удар в живот. Как тогда, у банка, он издал какой-то хрюкающий звук и всем весом повалился на Антона. Добавив два раза ему по загривку, уже не по-боксерски, а как в уличной драке, сверху – чтобы просто было больно, Костин побежал по коридору.

С начала боевых действий до того момента, как Соха буквально переломился пополам, прошло не более пяти секунд. Антон понимал, что сейчас все зависит лишь от правильности выбранного им направления и от скорости перемещения. С тоской глядя в конец длинного коридора, он подумал о том, что в его распоряжении не более трех-четырех секунд. Именно столько времени ворью понадобится для того, чтобы достать оружие и передернуть затворы. Плюс секунда на прицеливание. Далеко ли он убежит за это время? До конца коридора оставалось двадцать метров.

Все получилось, потому что никто не ожидал от Антона такой прыти. Он долго сидел почти неподвижно и старательно играл роль отмороженного. В полном смысле этого слова. Сейчас Антон хотел только одного – успеть добежать до конца этого коридора, длинного, как жизнь. Поэтому он сжался и наклонился, когда услышал первые выстрелы.

Одна пуля продырявила жестяную трубу в полуметре у его головы. Вторая отрикошетила от металлических перил и со стоном ушла под свод цеха. Антон заскочил за угол, остановился, прижался спиной к холодной стене и осмотрел панораму, открывающуюся перед ним.

Прямо под его ногами располагался цех со станками непонятного предназначения. Повсюду торчали концы обрубленных проводов и оболочки кабелей. Уходя с завода, разграбленного администрацией, рабочие полностью разукомплектовали оборудование. Другими словами, пролетарии украли все, что могло иметь хоть какую-то материальную ценность. Инструменты, цветной металл, медные и алюминиевые провода.

Антон находился в подвесном коридоре, который на высоте примерно трех метров тянулся по периметру всего цеха. Более дурацкого положения придумать было нельзя. Прыжок на куски металла и части станков, валяющиеся в полном беспорядке, означал бы в лучшем случае инвалидность первой группы. Впрочем, ненадолго. Через тридцать секунд бандиты добьют его сверху из пистолетов.

Бег по кругу сам по себе был глупостью. Братва разделится на две неравные по численности команды и спокойно начнет движение с обеих сторон. В этом случае все закончится не через тридцать секунд, а через минуту.

Антон ринулся к двери. Уже вбежав в темный коридор, он почувствовал боль в левой руке. Но болели не пальцы, покалеченные о лоб бандита.

Костин посмотрел на плечо.

Кто-то из братвы оказался точнее других, но рана на плече была не опасна. Пуля лишь скользнула, разорвала рукав рубашки и прошлась по мягким тканям. Кровотечение было не больше, чем от пореза пальца ножом. Ерунда.

«Мерседес» стоял у самого входа в один из цехов и очень плохо гармонировал с перекошенными, насквозь проржавевшими воротами. Завод будто подвергся массированной бомбардировке. Этот цех исключением не был.

За рулем сидел и откровенно скучал браток. Глядя в его широкую, сытую пасть, Вадим понял, что упускать такой момент – непростительная глупость.

Беззащитная челюсть водителя «Мерседеса» хрустнула, как пасхальное яйцо. Он рухнул всем корпусом на пассажирское сиденье и более не подавал никаких признаков жизни. Вадим вернулся к своей «Волге», просунул руку в открытое окно и вытянул сумку. Подойдя к «Мерседесу», он открыл багажник, бросил ее внутрь и захлопнул крышку.

После этих странных манипуляций Пащенко вынул из кармана телефон и быстро набрал номер дежурного по ОРЧ.

Погоня в цехе продолжалась. Пастор понял, что не успевает отрезать дорогу Костину к выходу, и решился на то, что не осмелился сделать Антон несколько минут назад. Единственное различие заключалось в том, что у вора была возможность выбрать площадку для приземления. Повиснув на руках, он прицелился взглядом на чистый участок местности под собой и разжал пальцы.

Пастор лишь слегка подвернул ногу. Боль исчезла сразу же, как только он побежал. Вор и Костин двигались к выходу параллельными коридорами. Пастор знал, что Антона там встретят. Метрах в двадцати позади него тяжело топали амбал и Соха. Деваться судье было просто некуда.

В два прыжка преодолев последние метры, Костин выскочил на улицу и… нос к носу столкнулся с Пащенко.

– Ты как здесь оказался?! – выдохнул он.

– Стреляли!.. Антон, минут через десять-двадцать здесь будет Земцов со своей бригадой! Надо их как-то притормозить!

– Хорошо сказал – «минут десять-двадцать»! – Костин усмехнулся, забегая за «Волгу». – Я тут секунды считаю, а он… Кстати, пистолетика лишнего не найдется?

Вадим чертыхнулся. У братка в «Мерседесе» наверняка было что-нибудь за поясом, а он его даже не осмотрел!

– Вон у того придурка поищи. – Он показал Антону на иномарку. – Я прикрою, если не успеешь!

– У какого придурка?! – изумился Костин, глядя в пустой салон машины.

– Да он на полу там валяется! Давай быстрее, черт тебя побери!

Антону хватило времени лишь на то, чтобы добежать до «Мерседеса» и обыскать его водителя. Обратной дороги не было. Под выстрелами Пастора и его бандитов он сполз к колесу чуда немецкой автомобильной промышленности. В руке судья держал «парабеллум» времен Второй мировой войны.

Пащенко коротко огрызался из «макарова», стараясь понять, как обстоят дела у Костина.

– Все путем! – словно догадавшись, крикнул ему Антон. – Вадик, у меня в руках тот самый пистолет, из которого Онегин Ленского убил!

– Так стреляй!..

Когда затихли звуки пальбы, Соха крикнул Пастору:

– Вот сука какая! Первый раз волыну в руках держит, а уже какому-то пацану, Онегину этому, мокруху пришил!.. Вот так они и судят!

За «Волгой» раздался хохот.

Вскоре перестрелка приняла упорядоченный характер. Бандиты поняли, что выбить Костина из-под «Мерседеса», а прокурора – из-под «Волги» с налету не получилось, и приняли боевой порядок, укрывшись за складками местности. Однако и Костин никак не мог объединиться с Вадимом. Ситуация была тупиковая.

– Эй! – крикнул Пастор. – Может, прямо здесь и процесс проведем? Судья есть, государственный обвинитель – на месте. Вон он, под «Волгой» окоп роет! Адвокат мне и на хрен не нужен! Соха и Карлсон за присяжных покатят. Третьего заседателя вы, ваша честь, урыли. Боюсь, парня в розетку никогда уже не включить. Ну и как?

– А по какому случаю заседание-то? – осведомился Костин, пытаясь разобраться в системе гитлеровского оружия.

– По факту хищения общака у вора в законе, ваша честь! – отозвался Пастор.

По его голосу было понятно, что он улыбался.

– Это какого вора? – подал голос Пащенко. – Того засранца, который под фрезерным станком сидит?

Выстрел. Пуля раскрошила зеркало «Волги», прогудела и ушла в небо.

– Хамите, господин прокурор! Кстати, как у вас с патронами?

В ответ коротко огрызнулся «макаров» Вадима. Пуля ударила в покореженную металлическую дверь.

Дождавшись, когда затихнет гул, Пастор отрапортовал:

– Понял, спасибо. С патронами у вас все в норме.

Антон наконец-то разобрался с пистолетом.

– У меня предложение есть! – опять раздался голос вора. – Как насчет того, чтобы разойтись, не проливая крови?

– Хорошее предложение! – заметил Антон. – Выходите с поднятыми руками! Все и образуется. В ответ раздался дружный залп. В кузовах обеих машин появилось еще несколько дырок.

– Ты не понял, судья! Я предлагаю следующее: вы отходите назад, мы с пацанами садимся в «Мерседес» и уезжаем. Если есть желание – продолжим в городе! – С этими словами Пастор повернулся к Сохе и велел: – Звони братве! Пусть Соня со своей бригадой подъедет. Иначе мы здесь до следующего утра базарить будем!

К заводу механических изделий параллельными курсами приближались две колонны. Первая, состоящая из пяти иномарок, торопилась выручать своего босса. Около двадцати бойцов Пастора, оставшихся на воле после недавней чистки, горели желанием наконец-то отмстить за ментовский беспредел. Вторую колонну возглавлял Земцов. Народу с ним было чуть меньше. Между тем перебранка около цеха продолжалась.

– Судья, не дури! – угрожающе просипел Пастор. – Сейчас здесь будет два десятка моих людей!

– Антон! – Пащенко не было видно, но он принимал самое активное участие в разговоре. – Чем больше сдадим, тем лучше!

До Костина очень плохо доходил юмор прокурора. О телефонном звонке Пащенко в ОРЧ он знать не мог, а у Вадима, в отличие от Пастора, хватало благоразумия не заявлять об этом вслух.

Через три минуты в тылу поборников закона послышался шум автомобильных двигателей.

– Ну, вот и все! – раздался громкий, с хрипотцой, бас Пастора. – Заседание объявляю закрытым!

Его последние слова перебил страшный по силе грохот. Это слетели с петель ворота завода механических изделий. Шум прозвучал вдали от братков, которые уже спешились. Они рассредоточились по территории, прилегающей к цеху, и, судя по всему, действовали самостоятельно, в силу складывающихся обстоятельств.

Бандюки не удивились тому, что Костин и Пащенко встретили их выстрелами. Зато появление дюжины спецов из ОРЧ с автоматами привело их в изумление. Если верить Сохе, который позвонил и вызвал подмогу, то они должны были столкнуться лишь с судьей и прокурором.

Исход дела был уже ясен. Боевики Пастора разделились на две группы. Члены первой, проявляя благоразумие, перемешанное с малодушием, бросали оружие на пыльную землю и послушно падали под ударами собровцев. Вторая, не столь многочисленная, решила принять бой. Очевидно, это были те, кому нечего терять, находящиеся в федеральном розыске или посчитавшие зазорным складывать оружие перед ментами.

Через двадцать минут все было кончено. Три трупа, семь раненых. Можно подвести черту и написать: «Потери со стороны группировки Пастора». Среди невредимых и задержанных оказался и Соха. Разочарование ждало всех потом, когда ребята из СОБРа прочесали весь завод. Не было главного. Пастора. Вор исчез.

К Костину, сидящему на капоте, подошел Земцов.

Он долго смотрел на него, потом прикурил сигарету и спросил после третьей затяжки:

– Прости за идиотский вопрос, но все-таки – ты откуда?

– Оттуда!.. – Антон сполз с капота и протянул Земцову «парабеллум». – Устал я сегодня.

– Александр Владимирович! – раздался голос бойца. – Подойдите сюда!

Земцов приблизился к «Мерседесу», заглянул в багажник, резко наклонился и вытащил на свет божий сумку. Узнав ее, Костин незаметно покосился на Пащенко. Оперативник же быстро свел дебет с кредитом.

– Черт!.. – вырвалось у Земцова. – Четыреста тонн баксов!.. Костин еще раз покосился на Пащенко.

– Похоже, это общак Пастора?.. – Земцов с растерянным видом посмотрел на судью и прокурора. – Здесь четыреста, у меня в сейфе – двести двадцать. А где еще сто восемьдесят?..

– В соседнем доме квартира. Труп ее хозяина здесь. Общак был у него. За эти сто восемьдесят тысяч он, наверное, и окоченел.

– Ты почем знаешь? – спросил, теряя терпение, Земцов. – Ты вообще откуда здесь взялся?

– Тот мужик мне сам сказал перед смертью. – Костин пожал плечами и не стал отвечать на второй вопрос. – Ладно, пора идти разорять свою могилу. Все объяснения потом, Саша.

Продырявленная «Волга» выехала с территории завода и, ведомая рукой Пащенко, направилась в сторону его дома.

Антон вышел у подъезда, подождал, пока Пащенко закроет машину, и только после этого спросил:

– Ты куда дел сто тысяч долларов, прокурор?

Приближалось лето 2013 года.

Глава 27

Тимур был осужден областным судом за организацию убийства и ряд других тяжких преступлений и приговорен к одиннадцати годам лишения свободы. После суда он был этапирован для отбывания наказания в колонию строгого режима в… поселок Горный. Да, в ту самую зону, обитатели которой до сих пор помнили Пастора и уважали его авторитет.

Антону не хотелось выяснять, как ему там живется. Он, напротив, желал поскорее все позабыть и вернуться к самому себе. Следствие по группировке Пастора затянулось на долгие месяцы. Никто не мог сказать, когда оно окончится и тома уголовного дела будут переданы в суд. Сам Пастор был объявлен в федеральный розыск. Через два месяца после перестрелки на заводе до Костина долетели слухи, что его видели где-то в Праге.

Расследование уголовных дела Вихорева и Заруцкого, наоборот, закончилось очень быстро, как и судебные процессы. Учитывая прошлые заслуги, они были отпущены под подписку о невыезде уже через два дня после ареста. Немалую роль в этом сыграли руководители города и области, пытавшиеся пустить разбирательство под откос. Но подпись генерального прокурора на постановлении убеждала следователей и суд в том, что оба дела находятся под личным контролем главного надзирателя страны.

Этот человек своими подписями направо и налево никогда не разбрасывался. Если уж он считал нужным заверить какую-то бумагу, то тому, что в ней было написано, подчинялись все. Именно по этой причине начальнику судебного департамента по Смоленской области и председателю суда Центрального района не удалось выйти из ситуации так, как очень хотелось и ожидалось. Суд был. Наказание тоже. Другое дело, что два года лишения свободы с таким же испытательным сроком – это конфетка.

Судимость никак не помешала Николаю Сергеевичу стать начальником юридического отдела мэрии города, а Вихореву – адвокатом. Не пропадать же юридическому образованию! Уже через месяц адвокат Вихорев стал славен тем, что принимал дела и защищал на процессах тех, кому выносили приговоры судьи его бывшего департамента. Если раньше люди приходили на прием к Вихореву, то теперь он частенько стоял у дверей суда. Авось удастся договориться с кем-то из судей по тому или иному уголовному делу. Сила адвоката не только в процессе, но и в умении защищать клиента вне судебного заседания.

Земцов уже три месяца продолжал искать недостающие сто восемьдесят тысяч долларов из общака Пастора. За активность, проявляемую в этом, ему уже не раз объявляли благодарность и намекали, что делать этого не нужно по причине отсутствия этой суммы. Но он продолжал свое дело, иногда набирал номер Пащенко и спрашивал, нет ли чего для него нового.

Антон выступил в качестве свидетеля по уголовному делу Пастора и его людей. Появление Костина вызвало куда больший шок, нежели известие о его смерти.

Шло лето, жаркое и беспощадное. Такого в Смоленске давно не видели. Своими обжигающими ветрами оно словно компенсировало то спокойствие, которое воцарилось в душе Антона. Он стал мировым судьей. Бесконечные процессы, сражения, происходящие в них, вопреки здравому смыслу не изводили Костина, а с каждым днем вселяли в него уверенность.

Он вернулся к тому, от чего волею судьбы и злого рока был оторван. Разводы, мелкие хищения, восстановления на работе и жалобы на действия судебных приставов-исполнителей – вот тот мир, в котором сейчас правил бывший федеральный судья.

Многие горожане, удаленность которых от криминальных проблем была делом естественным, не могли взять в толк, что заставило судью, грозу преступного мира, перейти на разборы семейных склок. Те, кто наблюдал за этими переменами, не удивлялись. Но жители знали главное: судья Костин вернулся. Отныне все будет по-прежнему. Независимо от чьего-то желания или, наоборот, отсутствия такового.

Антон не раз готов был поклясться, что никакое событие, вторгающееся в жизнь, уже не застанет его врасплох, но постоянно убеждался в том, что предугадать такое невозможно. Никто не в силах предсказать свой путь и заранее найти последнее убежище.

Пастор едва не задохнулся, когда судья огласил приговор. После вердикта присяжных: «Виновен» он был уверен в том, что судья Буффон, с которым удалось договориться, даст ему четыре года. В этом уверял вора его адвокат.

Но толстомордый, сытый ублюдок заявил:

– Я могу понять и простить ваш поступок, мистер Овчаров. Но в этом случае меня никогда не поймет и не простит Господь. Властью, данной мне штатом Огайо, я приговариваю вас к двенадцати годам заключения.

Помутненный рассудок Пастора едва не заставил его обессиленно опуститься на лакированный паркет зала суда.

«Что?!» – кричали в нем остатки сознания.

После бегства из Чехии, где его почти достало местное отделение Интерпола, Пастор пересек океан и осел в отеле близ Кливленда. Вид озера Эри недолго успокаивал мысли авторитета. Желание находиться в зоне повышенного риска и, даже имея все, продолжать действовать привело его к неудачной попытке вымогательства у эмигрантов из России.

Неумение адаптироваться в новой среде привело к тому, что он в очередной раз угодил за решетку. В России всего десять процентов жертв вымогательства обращаются в правоохранительные органы. В Америке же десять процентов составляют те, кто в полицию не заявляет. Пастор решил перенести тяжесть своего авторитета через океан, но не рассчитал своих сил. Закон суров, но это закон. Пастора брали на его небольшой загородной вилле около двух десятков агентов ФБР. Похищение людей – один из самых тяжких грехов, упомянутых в уголовном законодательстве Соединенных Штатов.

Адвокат, понимающий, с кем имеет дело, твердил:

– Мистер Овчаров, пользуйтесь на допросах пятой поправкой Конституции Соединенных Штатов. Отказывайтесь говорить в зале суда, если не уверены в том, что ответы на вопросы принесут вам пользу. Вы не гражданин США, но находитесь на нашей территории. Закон превыше всего.

Пастор очень быстро понял, что пятая поправка Конституции США – это то же самое, что пятьдесят первая статья Конституции Российской Федерации. Мол, я имею право молчать, а вы, если желаете, можете доказывать мне мою вину.

Еще адвокат говорил, что мистеру Овчарову очень повезло. Судья Буффон, рассматривающий его дело, любит золотые часы, дорогие автомобили и коллекционирует маленькие домики на побережье озер Эри и Мичиган. Пятьдесят тысяч долларов сумеют убедить судью Буффона в том, что деяния господина Овчарова не являются такими уж опасными. Четыре года превратятся в три при достойном поведении.

При наличии на счетах господина Овчарова значительных сумм можно не волноваться за будущее. Вряд ли он будет экстрадирован в Россию как преступник, разыскиваемый Интерполом. Дело в том, что господин Овчаров совершил преступление на территории США, и судим он будет по законам штата Огайо.

Овчаров смирился, но пришел в ярость, когда услышал приговор.

– Ты, дятел штатовский!.. – орал он в лицо адвокату, сидящему перед ним. – Ты трахнул меня, поимел как сявку! Ты что обещал, гнида, мать твою?!

Адвокат, который на суде перенес не меньшее потрясение, успокоил Пастора и спросил, пытаясь разъяснить ситуацию:

– Мистер Овчаров, у вас есть в России враги?

Пастор уставился на адвоката как на недоделанного.

– У меня? В России? Ты что, волк помойный, издеваешься?! У меня пол-России – враги!.. Что происходит, крючкотвор?!

Адвокат помялся, словно думая, оглашать или нет недавно полученную информацию.

– Помните, я вам говорил, что судья Буффон склонен к красивой жизни? Он вернул ваши пятьдесят тысяч. На тот же счет.

– Этот тип, что, внезапно стал неподкупным?! – не понял Пастор, продолжая бесноваться.

– Понимаете ли, мистер Овчаров, он получил из России чек на сумму в сто тысяч долларов. Ему передал его какой-то американский журналист. Но это все, что я знаю. Я поэтому и спросил вас о врагах на родине.

Пастор остекленевшими от изумления глазами смотрел на адвоката.

– Ты хочешь мне сказать, что кто-то заплатил судье, чтобы тот вынес законный приговор?.. – Его шепот перешел в оглушительный крик. – Не за то, чтобы судья преступил закон, а за то, чтобы он его исполнил?! Да кто на такое способен, придурок?! Ты что, спятил, стряпчий?!

Адвокат судорожно сглотнул слюну. В его голове эта ситуация тоже не укладывалась.

– Заплати Буффону миллион!.. – взревел вор. – Дай два! Если у вас тут, блин, как на аукционе!..

– Поздно, мистер Овчаров. Вряд ли кто мог предугадать, что в последний перед судом день так получится. Мы уже не в силах что-либо исправить.

Вот тогда и раздался этот крик, разрывающий тишину словно простыню:

– Костин, будь ты проклят!..

Он понял все.

Эпилог

Антон оторвался от компьютера и посмотрел на Сашу. Она лежала на диване лицом к нему и читала книгу. Ее стройные ноги, на всю длину которых не хватало короткого шелкового халатика, заставили Антона понять, что к домашней судейской работе – отписанию решений, вынесенных за день – он уже не вернется.

Антон встал, подошел к Саше и опустился перед диваном на колени. А она подарила ему ту улыбку, которая последние несколько месяцев буквально сводила его с ума. Когда он работал, Саша ему не мешала. Она готовила, убирала, мурлыча под нос какие-то песенки, пришедшие в голову, и ей казалось, что она самый счастливый на свете человек. Глупо скрывать свое счастье в любви, когда оно приходит.

– Что читаешь? – спросил Костин, не сводя с нее глаз.

– Цветаеву. – Она вновь открыла книгу, отложенную было в сторону. – Тут есть и о тебе.

– На самом деле?.. – удивился он. – Вот уж не думал, что Марина Цветаева упомянет и меня.

– Она никого не забыла. Хочешь послушать о себе?

Антон улыбнулся и добродушно кивнул.

Хочу у зеркала, где муть

И сон туманящий,

Я выпытать – куда Вам путь

И где пристанище…

Content

Вернуть общак
Сергей Иванович Зверев

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог