Александр Грязев

Рассказы и завязи

(Сборник рассказов)

Требуется банщица в мужское отделение

Когда Иван с морозной и ветряной улицы зашел в теплое здание бани, то сразу же почувствовал какое-то успокоение, а представив, что через несколько минут будет сидеть в парилке с её стоградусной жарой, он и вовсе отмяк душой.

Иван купил в кассе билет, полотенце и березовый веник, который хоть был неказист и тонок, но запах его сухих и шуршащих листьев напоминал июньскую пору деревенского лета.

Сдав полушубок в гардероб, Иван зашел в мужское отделение. Банщика на привычном месте за столом у двери не было, и, поискав его глазами, Иван наколол билет на тонкий металлический штырь, стоявший тут же на белой скатерти. В свободном закутке раздевалки он стал неспешно раздеваться, отмечая про себя, что в бане с той поры, когда был здесь в последний раз, очень многое изменилось и переделалось.

Народу в этот дневной час пришло немного, и оттого было тихо. Слышалось даже тиканье больших часов с маятником над столом банщика. Раньше, как хорошо помнил Иван, здесь бывало намного шумнее и как-то уютнее, что ли. И, глядя на новые кафельные стены, он подумал, что при любой переделке старого исчезнет нечто такое, отчего при воспоминании о прошлом набегает в душе какая-то волна нежной и светлой грусти.

Заняв в мойке мраморную скамью и замочив в горячей воде веник, Иван прошел в парилку. Там, на удивление, никого не оказалось и он, поднявшись на самый верх полка, сел на горячую лавку. Сухой жар был вполне терпим, да Иван и не относил себя к заядлым парильщикам, которым почему-то всегда не хватает жару. Эти «спецы» банного дела заходят в парилку в колпаках и брезентовых рукавицах, выливают на шипящую каменку целый ушат воды, а нагонив нестерпимый жар и похлеставшись на полке минуту-другую, первыми убегают в предбанник.

Все же остальные, без рукавиц и колпаков на головах, сидят, как ни в чем не бывало, и еще долго парятся, иронично посмеиваясь над «спецами».

Долго одному Ивану на полке посидеть не пришлось. Вскоре в парилку потянулись мужики. Шумно вздыхая и переговариваясь, они стали подниматься на усыпанный березовыми листьями полок, предвкушая наслаждение от парного действа. Позади всех зашел и небольшого роста пухленький мужичок в белой лыжной шапочке, натянутой на уши, и в таких же белых перчатках. Он не поднялся по ступеням вместе со всеми, а подставил ушат под кран, стал набирать горячую воду. Иван, зная, что будет дальше, спустился с полка вниз и вышел из парилки.

На лавках для отдыха сидели только два старичка и о чем-то вели негромкий разговор, очевидно вспоминая прошлые годы. А вообще-то это место в бане было всегда самым бойким, шумным и богатым на всякие разговоры. Здесь решались любые проблемы, вплоть до мировых, здесь рушились былые авторитеты и новые личности возводились на пьедестал, здесь сообща искали ответы на самые сложные вопросы и здесь рассказывали анекдоты на все случаи жизни и жизненные истории, похожие на анекдоты, ибо здесь не было ни чинов, ни званий, ни должностей и все в этом предбаннике были равны, хотя и разногласны. Так что Иван знал давно: если хочешь узнать о чем думает русский мужик, что его заботит и радует, то иди в парную. Правда, можно еще и в пивную.

Из парилки стали выходить раскрасневшиеся мужики, а Иван поспешил туда, и на этот раз с веником.

Выскочив вскоре оттуда, он чуть не столкнулся у дверей с женщиной в белом халате и белой же, повязанной по-девичьи косынке, убиравшей шваброй мокрый плиточный пол.

— Что с тобой? Не ошпарился ли? — спросила она и подняла голову. — Ой!.. Крутов, ты что ли?

— Я, вроде, — растерявшись от неожиданности сказал Иван.

— Ты как тут очутился-то?

— А ты?

— Я здесь работаю.

— А я только сегодня утром приехал и вот попариться решил.

— Давненько я тебя не видела, Крутов. Года три, поди… Да ты чего прикрываешься-то? Меня стесняешься, что ли? Так я, вроде как, твоя законная жена.

— Бывшая, Нин, бывшая.

— Ну, ладно, ладно… Давай тут не будем. Пойдем.

Они вышли в раздевалку и Нина, заглянув в кладовку, подала Ивану чистую простыню.

— На, прикройся, Иван-непорочный, — сказала она, усмехнувшись.

— Я за простыню не платил. У меня полотенце.

— Да ладно, сочтемся — свои люди. Как попарился-то?

— А все добро. Два захода сделал.

Нина явно была удивлена встречей.

— Чего я это не заметила, как ты зашел? Видно, у девок на женском отделении была, чай пили. Слушай, может тебе чаю принести? — предложила она и полезла в тумбочку.

— Нет, не надо, — замотал головой Иван, заворачиваясь в простыню. — Я потом в буфет зайду… А тут все по-другому стало.

— Так ведь капремонт был. Переделали все, обновили.

Иван сел на лавку у стола, по другую сторону от Нины. Он почему-то чувствовал себя неловко, еще утром обдумал, как скажет ей при встрече о самом главном, ради чего приехал, а сейчас совсем не знал, о чем говорить. Да и Нина была тоже заметно смущена.

— Здесь раньше в мужском отделении банщиком-то Володя Кабаков, кажется, работал. Уволился, что ли? — спросил Иван, чтобы не затягивать молчание.

— Уволили за пьянку.

— Ну, а ты как сюда попала?

— А чо я. После Володи и попала.

— Да я не об этом. Как вообще ты в бане оказалась?

— Ну как. Обыкновенно. Пришла и работаю.

— Я заходил сегодня в твою контору. Говорят — уволилась давно.

— Ой, давно, — махнула рукой Нина. — Года два как. Переманили меня в ресторан. А там… О, Господи, одни алкаши каждый день. Самой спиться можно. Пошла в магазин продовольственный, там не лучше. Одни скандалы. Покупатели — чистые волки, да и продавцы не овечки. Вот однажды какой-то мужик и послал меня в баню. А я взяла да и пошла. И, знаешь, до сих пор не жалею. Хорошо здесь: чисто, спокойно, уютно и никакой суеты. Никто не кричит и не хамит. А все потому, что люди приходят сюда отдохнуть и душой и телом. А я им в этом помогаю. Прихожу на смену, все уберу, вымою, протру и двери отворю — заходи, мужики…

— Снимай штаны, будем знакомиться, — вставил Иван с какой-то ехидцей.

— А ты не смейся. Это работа и дело серьезное.

— Странно все-таки видеть тебя здесь.

— Почему?

— Ну, ты еще молодая. Ведь немного за тридцать и одна тут весь день среди голых мужиков.

— А чо, мужики тоже люди. На работе напазгаются, в автобусе надавятся, с женами налаются, и вот идет такой мужичок к нам чуть тепленький. А мы его, родного, горячим парком с веничком, да лечебным массажиком. Скоро вот бассейн будет. Да у нас не баня, а целый медицинский институт! И идет от нас ваш брат и улыбается. С мужиками будешь по-хорошему, так и они к тебе хорошо. А что голые, так на то и баня. Сперва, правда, стеснялась, а теперь привыкла.

К столику подковылял седенький, маленький и голый старичок.

— Простынку бы мне, дочка.

Нина подала старичку простыню.

— Вот видишь, — довольно сказала она, когда старичок отошел. — Меня тут все так ласково зовут. То дочкой, то сестрицей, то девушкой. Мелочь, как говорится, а приятно.

— А сюда после Володи у вас, наверное, конкурс был «Мисс баня номер один». Или в газете объявили: требуется банщица в мужское отделение?

Иван опять спрашивал с ехидцей, но Нина будто и не заметила этого.

— До газеты не дошло. Просто директор вызвал и сказал почти так, как ты. Нужна, говорит, банщица в мужское отделение и решил тебя туда поставить. Ты, говорит, по всем статьям подойдешь: молода и хороша — мужчинам на радость. Даже старикам-пенсионерам здоровья прибавится. Я не отказалась и возражать не стала… Да что это ты все меня-то пытаешь? — вдруг спохватилась Нина. — А сам про себя не говоришь. Чего приехал-то?

Иван понял, что теперь наступил его черед рассказывать о чем спросят, но ему этого не очень хотелось.

— К тебе и приехал, — ответил он не сразу. — Тебя искал.

— Ну! — воскликнула Нина. — Долго больно искал. Четвертый год пошел, как от тебя ни слуху ни духу.

— А ты чего в прошлом году в суд не пришла? Там бы и встретились. Я два раза приезжал, а развода так и не оформил. И все потому, что ты в суд не явилась. Чего тянешь-то?

Нина на этот раз ответила тоже не сразу. Она встала, зачем-то заглянула в кладовку, и, вернувшись, опять села к столику по другую сторону от бывшего, но для нее пока еще настоящего мужа.

— Знаешь, — наконец заговорила она, — мужней женой все же лучше быть, чем разведенкой. Недавно паспорт раскрыла, на почту ходила, а там написано: зарегистрирован брак о гражданином Крутовым Иваном Сергеичем. И все об этом знают… Да, ладно, прими это за шутку. А если серьезно, то я не считала и не считаю себя виноватой.

Теперь Иван вскочил со стула и прошелся по раздевалке. Завернутый в белую простыню он походил на древнего грека с картинки из учебника по истории древнего мира. Это рассмешило Нину, и она едва не расхохоталась.

— Ну чего кругами-то заходил? — сказала она и, заметив, что Иван оглядывается по сторонам, добавила. — Не бойся, им не до нас.

Иван снова сел и, наклонясь через стол к Нине, заговорил негромко, но твердо.

— Значит, ты ни в чем не виновата? Значит, ты в тот день в ресторан не ходила?

— Меня Зинка затащила прямо с работы. У нее день рождения был.

— Мы с дочкой дома, а ты с подругой в ресторане. Ну, да ладно, это я тебе простить бы смог. Но ведь ты тогда домой ночевать не пришла. А когда узнал, что из ресторана вы с Зинкой с хахалями вышли, и к ней домой, то мне все стало ясно.

— Они нас только до подъезда проводили.

— Рассказывай… А чего ты домой не пошла?

— Так ведь поздно уже было. И ничего другого…

— Ладно, хватит. Неужели ты думаешь, что я выяснять буду. Уж если тогда не стал… Просто собрал чемодан и ушел.

— Мог бы и по-другому. Ну, избил бы в конце-концов, а ты сразу же все и порушил. Даже в другой город уехал.

— Избить, говоришь? Да как же я бы после этого с тобой жить-то стал?

Я должен был тебе верить. Как же без веры-то жить? Нет, не по мне так…

— Мужики вон и не такое своим бабам прощают.

— Это не мужики.

— Один раз оступилась, так можно было понять и простить.

— И одного раза хватит, чтобы всю жизнь испортить и себе и людям.

Нина вдруг глянула на Ивана глазами полными слез. Она хотела что-то сказать, но лицо ее как-то жалко сморщилось и, чувствуя, что вот-вот расплачется, она быстро и молча ушла в кладовку.

Париться Ивану больше не хотелось, и он направился в свой закуток одеваться, а когда вышел оттуда, то Нина уже сидела на своем месте за столом. Никаких следов слез на ее лице не было. Только исчезла с него недавняя веселость. Иван положил перед нею сложенную простыню.

— Ты, Нин… Это, — заговорил он первым. — Прости меня… Я не должен был тебе здесь всего этого говорить. Знаешь, я готов поверить, что вы тогда с мужиками не ночевали, да только поздно. Я почему развода-то добиваюсь?.. Женился ведь я, Нин…

— Женился? — не скрыла удивления Нина. — Полюбил кого или пожалел?

— Ну, это уж мое дело.

— Давно?

— Скоро год… У нас уже и ребенок родился. Сын… Так что ты, Нин, через месяц в суд приди, оформим все как положено.

— Ладно приду, что с тобой поделаешь.

— Дочка-то как?

— Вспомнил все-таки. А я думала, что забыл.

— Я о Наташке все время вспоминаю. Разве ты деньги не получала?

— Все получала. Дело не в деньгах. Пришел бы вечером, повидал ее. Она уже во второй класс ходит.

А я сейчас к ней зайду.

— Она в школе, на продленке. Я-то сегодня здесь.

— Ну так я в школу и пойду. Пока.

Иван толкнул плечом тонко скрипнувшую, будто всхлипнувшую дверь и вышел в коридор, а потом и на улицу. Чуть погодя следом за ним в коридор выбежала Нина. Она приоткрыла двери и, не замечая мороза, долго глядела на уходящего Ивана, пока тот не скрылся за спинами бредущих по улице людей.

Для полноты жизни

Из города Колюха Лобов вернулся на двухчасовом рейсовом автобусе, который остановился у самой чайной. Колюха вышел из машины, постоял, но в чайную заходить не стал, хотя и знал, что туда завезли бочковое пиво. Он торопливо направился к дому и когда отворил калитку крыльца, то вздохнул облегченно, как человек, который прошел долгий, опасный путь и благополучно прибыл в родные стены.

— А, явился, елкащ, — услышал он вдруг голос жены Марьи.

Колюха поднял голову и увидел супругу, стоявшую наверху в дверях.

— Ух, ты, елочки зеленые, — бодро и удивленно проговорил Колюха. — А чо ты дома-то? Чо не на работе-то?

— Елкаш, зараза, — ругалась Марья, — скоро весь ум пропьешь. Вот ведь до чего допился, что и все дни забыл… Ну, чего глаза-та на меня рачишь!? Воскресенье сегодня, елкаш!

— А-а, — протянул Колюха, — верно.

Он хотел было улыбнуться, но, представив, как будет выглядеть при этом его заросшее щетиной лицо, не стал.

Лобов поднялся по ступенькам крыльца и пошел в избу, с каждым шагом ощущая радость от того, что он наконец-то в родном доме и тут все хорошо. Довольный, Колюха даже постанывал немного.

— Вот я и дома, слава тебе Господи, — проговорил он, переступая через порог.

— Ну, елкаш, садись давай, да рассказывай, — подступала к мужу Марья, когда тот снял резиновики и помятый болоньевый плащ.

— Чо пристала-та? Елкаш-елкаш… Чо я тебе сделал-то? — вяло огрызнулся Колюха.

Ему никак не хотелось ругаться, особенно сегодня.

— Ты когда должен был приехать? — не отставала Марья.

— Вчерась… вечером… Ну и что? Значит, дела были. Тебе Лидка деньги отдала?

Марья промолчала.

— Ну вот. Значит отдала. Так что тебе еще от меня надо? Чо пристала-та к человеку, который и так устал.

— Я всю ночь не спала, — заплакала вдруг Марья. — Думала, случилось чего, а он пьет там и о доме родном забыл.

— Да чего со мной случится-то, Мань? — тепло проговорил Колюха. — Вот я перед тобой, как огурчик!

И Лобов хотел обнять жену, но та его оттолкнула.

— Уди, елкаш. Садись, тебе говорят, и рассказывай все.

— Я-та сажусь, а ты-то чего стоишь, как поллитровка? Да и о чем тебе рассказывать? Ну, выпивал, конечно, вчерась. Не откажусь. От этого и сегодня худо себя чувствую. У меня с утра во рту маковой росинки не было, а пили-то разное дерьмо. Начали с водочки, а…

— Ты зачем в город-то ездил? — перебила Марья.

— Так… это… мясо продавать.

— Вот с этого и начинай, охламон.

— Так бы сразу и сказала, — усмехнулся Колюха. — А с мясом у меня хорошо получилось. Мишка подвез к самому базару. Я сразу, значит, весы получил, потом мне мясо проштемпевали и все. Пошло, поехало.

— Все продал?

— Конечно все.

— Как брали-то?

— Да как… хорошо брали. Только успевай отвешивать.

— Еще бы не брать, — Марья явно была польщена. — Теленку-то, кроме молока, ничего не давала.

— Я и говорю. Мясо белое, прямо хоть так ешь.

— Ну? — подтолкнула Колюху Марья.

— Чо — ну?

— А дальше-то выкладывай. Чего дальше-то?

— Дальше-то? — переспросил Лобов. — А надо закурить. Иначе не получится рассказ.

Колюха достал беломорину, чиркнул спичкой и глянул на жену. Та сидела все еще сердитая.

— Ну, что ты на меня косым дождем смотришь? — сказал Лобов. — Если хочешь все узнать, так слушай по-людиньи и не косотырься. А то и рассказывать не буду.

— Я те не буду, — проговорила Марья.

— Ну, ладно, ладно, — ухмыльнулся Колюха и сделал глубокую затяжку. — Так вот, значит. Продаю я остатки, и вижу, что мужик ко мне походит. В шляпе. Здорово, говорит, дядя Коля. Смотрю я, а это Витюха Самылов, можно сказать, сосед.

— Этот сосед, поди, уже десять годов тут не живет, — вставила Марья.

— Ну и что? Земляк тогда. А земляки это все равно, что родня. Ну, ладно. Посудачили мы о том, о сем. Дядя Коля, говорит, я тебе, как родному рад. Может, возьмем пузыречик. Ты, говорит, тут подожди, а я в магазин сбегаю, пока на обед не закрыли. И побежал.

— А ты и рад-радехонек, — уколола опять мужа Марья.

— А чо такого-то? Человек земляка встретил. Может, мужик себя вспомнил. Вот ему выпить и захотелось. Так почему не поддержать? Неужели я скажу ему: мол, мне жена выпивать не велела. Да разве буду позориться… Ну, так вот. Приходит Витюха опять и приносит две четверки. Поллитрух, говорит, не было. Мы, стадо быть, этих двух мерзавчиков тут же у меня за прилавком и уговорили.

— Рукавом, поди, закусывали? — спросила Марья.

— Не-е… Пирожки были с ливером.

— С чём?

— С мясом. Только, похоже, что его кто-то уже ел.

— И милиция вас не застала?

— Да ты чо? — засмеялся Колюха, — милиционеры сейчас в городе по улицам не ходят. Разве только на работу. А так чо им зря воздух пинать. Не прежние года. Они теперь по-современному, все по кабинетам сидят, да на вызова ездят. Как пожарники: загорелось — туши… Ну, так вот, продал я мясо, а сам думаю: отнесу-ко я деньги Лидке Кузнецовой. Она с клюквой приезжала. Сколько Лидка тебе передала?

— Пятьдесят пять.

— Так и есть. Ну, вот, вышли мы с базару и я Витюхе трешник подаю. Возьми, говорю, еще пузырек. На дорожку вмажем, да я и поеду. А он говорит, да ты что, дядя Коля, у меня пока деньги есть. И не взял у меня, а за пузырьком сходил.

— Где он работает-то? — поинтересовалась Марья.

— На заводе в мастерах ходит. Сперва, говорит, был просто слесарем, потом вальцовщиком каким-то, потом вот в мастера выдвинули. Я и подумал: давно ли вот тут у нас сопли на кулак наматывал, а уже вроде как начальником стал. И получает хорошо: триста пятьдесят чистыми. Мне полгода пахать надо. Во!

— А чего домой-то к нему не пошли? — опять спросила Марья.

— Так с бабой своей поругался, говорит, и с утра из дому ушел. Змея видно она у него хорошая. Такие деньги мужик приносит и все недовольна… Ну, ладно, — Колюха прикурил потухшую папиросу и продолжал. — Взяли мы, значит, еще пузырек, а где выпивать, и не знаем. Дома нельзя, в столовой нельзя, на улице нельзя. Вообще насчет этого у городских мужиков худо дело обстоит… Нашли мы какой-то садик и на скамеечке тихо-мирно посидели. Витюха мне все про свою жизнь рассказывал. Какие они на заводе дела творят, да что из этого получается. А я смотрю на него и все думаю: вроде это Витька, а вроде и не Витька. Здесь-то ведь он совсем тихоней был, а сейчас так откуда чего и взялось. И планы-то его бригада все перевыполняет, и продукцию так даже в заграницу отправляют. В общем, парень боевой стал. Только вот я заметил, глаза-та у Витюхи тоскливые. Будто он все время о чем-то думает, думает. Спрашивать я уже не стал… Ну, значит, усидели мы и эту. Вижу, Витюха забалдел здорово, да и меня, чую, тоже вроде, забрасывать стало…

— Не забросило тебя, беса, прости Господи, на автобусную-то станцию, — проворчала Марья.

— Были и там, — кивнул Колюха, — Витька меня провожать пошел, а по пути мы у вокзала в магазин зашли. Водочки, правда, там не было. Продавали только красное вино на разлив. Прямо из тары черпаком, как молоко. Мужики это вино заячьей кровью зовут. Колька где-то банку раздобыл пол-литровую. Нам в нее на рубль и налили.

— Господи! — воскликнула Марья, — да как это так можно-то?!

— Говорю тебе — завелся человек. Я и сам его отговаривать стал, а он ни в какую. Вперед, говорит, дядя Коля, и только вперед. Ну, вперед, так вперед. Пришли мы на автобусную станцию, а Витька на месте не стоит. Все ему чего-то, гляжу, надо сделать. Уедешь, говорит, дядя Коля, ты с последним автобусом, а сейчас пойдем еще вмажем на дорожку. Я ему толкую, что у меня уже и так вмазано порядком, а он не отстает. Не бросать же человека в таком положении… Ну, значит, пошли мы сперва на вокзал. Там рядом совсем. Витька хотел было в ресторан прорваться, но нас оттудова турнули. Вышли мы на перрон, а Витька и говорит, что мол, я тут, дядя Коля, один магазин знаю недалеко. Всего метров триста по шпалам. Там, говорит, обязательно вина достанем. Это последняя наша возможность и я, говорит, решил идти ва-банк. Ты, спрашиваешь, как? А я что? Пойдем, говорю.

— Во! — прервала мужа Марья. — Елкаш несчастный. Как выпьет, так ему все куда-то идти надо. Дурак, ведь за банк-то пятнадцать лет дадут.

— О-ха-хай, — захохотал Колюха. — Дурочка ты моя хорошая. Так говорят, когда идут на риск. Ва-банк идут, когда другого выхода нет, понимаешь? Это когда…

Колюха хотел было еще потолковать с Марьей об этом, но не стал, а только махнул рукой.

— Ладно… — продолжал он прерванный рассказ, — Витька говорит: тогда за мной, дядя Коля, вперед. И зашагал по путям. Я за ним. А темно уже стало. Присмотрелся я. Еси на небеси, дело-то гляжу не ладно: идет Витька совсем в другую сторону. Кричу ему, мол, куда ты. Витька, не ходи. Нет там никакого магазина. Тупик ведь там, мать твою семь на восемь. А он одно долдонит: вперед, дядя Коля, вперед да и только. А я же это место хорошо знаю. Помнишь, когда меня в армию брали, так там наши теплушки стояли?

— У водокачки, что ли? — переспросила Марья.

— Вот-вот. Я ему опять кричу: остановись, мол, а он знай прет. Потом вдруг пропал куда-то. А там, где линия кончается, балочка полосатая положена и бугорок, а внизу обрыв. Ну, Витька туда и загрохотал. Я за ним, значит, тоже…

Колюха замолчал, раскуривая вторую папиросу.

— Ну? — нетерпеливо спросила Марья.

— Чего — ну?

— А дальше-то?

— А дальше-то, — тянул Колюха. — Оказалось, что дружинники нас на вокзале заприметили и шли по пятам. Витьку, это значит, в больницу, а меня, еси на небеси… в вытрезвитель.

У Марьи округлились глаза.

— В вытрезвитель! — всплеснула она руками, вскочив со стула. — Допился, елкаш! Дожился, зараза? На старости-то лет позоришь себя и меня! И не стыдно харе-то!

— А ну, хватит! — вдруг строго прикрикнул на жену Колюха и хлопнул ладонью по столешнице. — Ты чего это запрыгала-та передо мной, как Алёнка с худой дырёнкой?! Стоит на один день уехать и уж баба завыступала. Уже и голос прорезался. Сядь на место! Вот так. А то, как овца, блекочешь, не даешь мужику и слова сказать. Чего тебе надо, не понимаю. Деньги получила? Я сам приехал? Приехал. И притом жив-здоров. Ну и радуйся, что все хорошо.

— Да ведь ты не один был. Парня-то жалко. Мог ведь совсем Витька-та угробиться, — сказала присмиревшая Марья.

— Я его туда не толкал и в рот не наливал. Мне и самому его жалко. Заводной больно. Только ведь не я его таким сделал. Вот так. А что в вытрезвителе был, то это мое дело. Мне и отвечать. И ничего в этом такого нет. Может, мне даже интересно было там побывать. Для полноты жизни. А чо? Кровати там, простыни. Медицина! Одно только неудобство: голым на кровать кладут. Сроду голым не спал, а тут пришлось!

— Дожился, — сокрушенно проговорила Марья, — не стыдно.

— Было и стыдно, когда оттуда выпускали. Вот уж тут-то я тебя вспоминал. Тебе не икалось?

— Чего еще?

— А того. Все мужики, гляжу, кто плавки одевает, кто трусы, а я кальсоны с начесом. Нарядила. От стыда не знал, куда деваться.

— Во дает, это надо же. Стыдно ему стало. А когда пил, так не стыдно было?

— Я не пью, а употребляю. Ну, ладно, ладно, Мань. Чего ты завелась-то опять? Я вот со вчерашнего дня мечтал в баньке пополоскаться. У тебя там водички нет?

Марья молча встала, пошла в другую половину и принесла сверток с бельем.

— На, елкаш. Только не думай, что ради тебя топила. Бельё стирала.

— Ладно-ладно, понял, — заулыбался Колюха. — Ты бы… это самое… Мань. Пивка бы в чайную сходила. После баньки-то оно пользительно. Я сейчас-то и заходить не стал…

— Сколько? — не глядя на мужа, и не сразу спросила Марья.

— Кружечки четыре в самый раз, — совсем ласково проговорил Колюха и потопал в баню.

Неритмичная гимнастика

Леха Веселов заглушил двигатель своего трактора, вылез из жаркой кабины и только в наступившей внезапно тишине почувствовал прелесть сегодняшнего майского дня: еще теплое, хотя и идущее к закату солнце, легкий ветер, волнами набегавший на разгоряченное лицо, даже чириканье каких-то пташек — в перелеске, у кромки которого он сделал остановку.

Леха сел на землю, а потом повалился спиной на траву и стал смотреть в голубое небо с редкими белыми облаками. Усталость, словно тяжелая вода, растекалась по всему телу. Не хотелось не только шевелиться, но даже о чем-либо думать и, казалось, скажи ему сейчас, что надо проехать по полю еще один загон, то он не полезет в кабину ни за какие деньги.

К Лехе подбежал его помощник Витька Усов, с которым сегодня сеяли ячмень.

— Ты чего, Лех? — спросил он с беспокойством.

— Да ничего, — ответил тот. — Просто хорошо, что закончили.

— Да, сегодня добро сработали. Гектаров тридцать будет, не меньше.

— Устал здорово. Не могу даже руками шевелить.

— Еще бы не устать. Я сам чуть жив. Ты когда меня сегодня поднял-то? В три часа. А начали? Четырех еще не было. Раньше солнышка.

А все из-за вчерашней смены. Начали они ее как обычно около семи утра и все шло хорошо, да на одном из поворотов отлетел у сеялки кронштейн. Пришлось остановиться и Витьку на мотоцикле посылать за сварщиком. Пока тот ездил, да пока пришла ремонтная машина, потеряли целый час. Его, правда, за весь день наверстать еще можно было, но когда после обеда переехали на другое поле, то оказалось, что сюда не привезли еще минеральные удобрения. Поле не обработано, сеять было нельзя, и теперь они уже оба с Витькой поехали в контору. Пришлось поскандалить и с агрономом и с механиком, даже поговорить с председателем, пока не добились на поле тракторной тележки с минералкой. Исправили, короче говоря, чью-то глупость и разгильдяйство, но провозились почти до темноты. День кончился, и потерянное время уже не вернешь.

Вот почему Леха разбудил сегодня Витьку чуть свет, и они сеяли весь день без отдыха. Прервались только дважды, когда Светка Попова привозила на своём «Москвиче-каблучке» горячий завтрак и обед. Да и с теми они спра вились быстрее, чем обычно.

Не хотелось отставать от других и выбиваться из графика. На сев отведено было всего-то десять дней, а они уже неделю вкалывают, и было бы обидно отстать в самые последние дни. Но теперь все в порядке и упущенные вчера часы они наверстали.

— Ничего, Витюха, сегодня отдохнем и отоспимся, — сказал Леха, и, помолчав, добавил мечтательно. — Я вот сейчас домой приду, сапоги сниму, умоюсь, и к своей Валюхе под горячий бок завалюсь.

— А я так, пожалуй, и сапоги снимать не стану, — почти серьезно в ответ на это сказал Витька.

— Ну тогда поехали, — засмеялся Леха.

Витька выкатил из кустов свой мотоцикл, завел и они с громким стрекотом, выехав на проселочную дорогу, понеслись в сторону села.

Мимо колхозных мастерских с дымящей кочегаркой, мимо сельсовета и клуба они выехали на центральную улицу и у магазина свернули на свой порядок. Витька остановился у самой калитки лёхиного палисада, а сам проехал чуть дальше: они жили по соседству через два дома.

К двери в крыльцо был приставлен батожок. Стало быть, в избе никого не было, и Лёха, скинув резиновики, перво-наперво умылся. Есть не хотелось, но мучила жажда и он, открыв холодильник, достал банку с молоком. Решив дождаться жену, он налил молока в большую кружку, пошел в комнату, включил телевизор и сел в свое любимое кресло.

Что бы там ни говорили, а Леха любил смотреть телевизор. Экран для него был настоящим окном в другую жизнь и целый мир. Правда, смотреть телевизор удавалось редко. Особенно сейчас, в страдную пору, которая продлится до самой, считай, глубокой осени. И только зимой он отведет у телевизора свою душу. Но, однако, в редкие свободные минуты Леха не отказывая себе в удовольствии смотреть телевизор и всякий раз, с напряжением вглядывался в экран, будто надеялся увидеть что-то необыкновенное, часто получая насмешливые выговоры жены.

В телевизоре сперва появился звук. По бодрой танцевальной музыке и молодому женскому голосу Леха догадался, что идет передача ритмической гимнастики: «… Наклоны головы вперед, назад, влево, вправо, хорошо. А сейчас руками, быстрее, веселее, раз, два, три, четыре, хорошо… Руки над головой, а теперь корпусом, мягче это движение, еще мягче… Раз, два, три, четыре, хорошо, выворачиваем руки, так, хорошо, а теперь вот так, раз, два, три, четыре, хорошо», — весело подавала команды обладательница жизнерадостного голоса, а потом появилась и она сама, тонконогая, в купальнике, с широкой лентой на лбу девица. Ее окружали несколько таких же полураздетых спортсменок.

Лехе не раз приходилось видеть эту передачу и он ничего не имел против ее. Но вот никак не мог понять, почему ритмическую гимнастику передавали вечером. Сейчас ведь такое время, когда люди едут с работы, бегают по магазинам, забирают детей из детсадов, готовят ужин и им наверняка не до гимнастики. Он и представить себе не мог, что его Валька вот так бы вечером занялась гимнастикой.

— … А теперь упражнение лежа. Ноги наверх, прогнулись, хорошо, — бодро командовала девица с экрана. — Легли на бок. Махи ногой… раз, два, три, четыре, хорошо. Это движение делается легко и непринужденно, хорошо. Меняем положение — больше прогнулись, еще больше, хорошо. Делаем движение бодрей, резче движения, еще, хорошо. Ноги вверх, потом опускаем вниз, вверх-вниз, хорошо, а теперь вот так… хорошо.

Увлеченный телевизором Леха не услышал, как в комнату вошла Валентина.

— А-а, вот он где устроился, — заговорила она сразу от порога. — Будто и делать больше нечего, как телевизор смотреть. Ну-ка, выключай, хватит…

— Подожди, Валь, — остановил жену Леха. — Вон учись лучше, как надо ноги-то загибать.

— Научат тебя в этом телевизоре на собак лаять. Давай пошли работать.

— Да я только что с работы пришел, Валь. И так чуть жив. Куда еще…

— Как куда? В огород. На неритмичную гимнастику. Кто за тебя картошку-то сажать будет? Вот эти что ли безтитешные? — кивнула Валентина на телевизор.

— Ну, зачем ты так? Нормальные городские девки.

— Делать им больше нечего. И других с толку сбивают. Чего сидишь-то? Работы ведь полно.

— А картошку-то сажать не рано ли придумала? — тянул время Леха. — Еще, вроде, никто и не начинал.

— Во дает. Да на нашем порядке все уже, считай, посадили, Ершовы вон сажают, Смирновы посадили, Балашовы тоже. Одни только мы и остались.

— Не ври, Витька Усов еще и не начинал, — слабо сопротивлялся Леха.

— Как бы не так. Ты иди, посмотри — Витька давно уже в огороде копается. Он, видно, и сапоги не успел снять, как Тамарка его заарканила. Я и гляжу, чего это Витька в огороде, а моего нет. Вот и прибежала. Давай, давай, собирайся. Там тебе и будет гимнастика.

— Слушай, Валь. Ведь поздно уже.

— Ничего. Солнце еще высоко. На час-полтора хватит. Наташку я к маме увела… Пошли, говорю… — Валентина решительно направилась к телевизору.

— Ладно, сам выключу, — остановил её Леха. — Сейчас иду. Он нехотя встал с кресла и пошел выключать рассказ про ритмическую гимнастику. Но там, на экране, уже и сами заканчивали. Тихий женский голос томно советовал лежащим на ковриках девицам:

«— …А теперь постарайтесь полностью расслабиться. Легли на спину. Расслабьте мышцы лица, рук, ног. Вспомните о чем-нибудь хорошем и во всем теле вы ощутите приятную усталость. Дышите глубже, ровно, поменяли положение, потянулись, хорошо… Наши занятия окончены. Надеюсь, что заряд бодрости и хорошего настроения сохранится у вас до нашей следующей встречи…»

Леха нажал на выключатель, и в комнате сразу стало тихо. Окно в мир погасло и стало обыкновенным, холодно поблескивающим стеклом, вделанным в полированный ящик.

Так же нехотя Леха вышел на крыльцо и, натянув ставшие почему-то тяжелыми резиновые сапоги, направился на задворку в огород.

На вскопанной Валентиной грядке влажно темнела земля. Леха огляделся и за изгородями увидел работающего на своем огороде Витьку. Тот его тоже заметил и широко развел руками. Леха улыбнулся, махнул рукой и взялся за лопату.

У городских ворот

Поезд подходил к Шекснинску. Сергей уже оделся и, готовый к выходу, стоял у широкого окна на подрагивавшем полу вагона. Мелькавший за окном лес кончился, и поезд бежал по болотистой равнине с зарослями низкого кустарника, с высокими мачтами электролиний, похожими на людей-великанов, широко расставивших ноги. От самой дороги и почти до горизонта уходили ряды крохотных, как конуры, домиков дачного поселка. А там за ними виднелся и сам город, вернее та его часть, где был металлургический завод.

Из стоявших ровной шеренгой труб мартеновских печей валил густой рыжий дым. Он поднимался высоко в чистое небо, отчего город походил отсюда на огромный океанский корабль в безбрежном и ясном просторе. Казалось, что тут ничего не изменилось, но Сергей понимал, что это не так. Ведь с тех пор, как он поступил учиться на факультет журналистики и уехал отсюда, прошло целых семь лет. Такие годы в жизни одного человека меняют немало, а тут целый город. Да и он, когда уезжал, разве мог думать, что впервые после долгого отсутствия вернется сюда спецкором центральной газеты. А ехал Сергей в Шекснинск писать репортаж с торжества плавки дружбы. Сталевары многих заводов ехали с ним в одном вагоне.

Поезд прогромыхал по мосту и, замедлив ход, плавно подкатил к перрону. Как только отворилась дверь, в вагон ворвалась музыка с громким говором большой толпы, встречающей гостей. Ступив на перрон, Сергей попал вместе со всеми в окружение улыбающихся незнакомых людей. Ему жали руку, что-то говорили, спрашивали. Кто-то сунул Сергею букет белых гладиолусов, отчего он почувствовал себя совсем уж неловко и стал пробираться сквозь толпу к зданию вокзала, где заводские оркестранты с серьезными лицами наяривали веселый марш. Глядя на все это, Сергей вспомнил, как когда-то, в местной газете, он напечатал один из первых своих репортажей о подобной встрече, где этот вокзал он назвал «воротами города». С этого и началась его судьба газетчика.

Закурив, Сергей стал всматриваться в лица, надеясь увидеть кого-нибудь из прежних друзей или знакомых, но никого не замечал.

— Здорово, Серега, — вдруг услышал он позади себя чей-то голос и обернулся.

Перед ним стоял Женька Соловьев или Соловей, как звали его в заводском общежитии. Тот самый Женька, с которым они жили когда-то в одной комнате.

— Женька, — обрадовался Сергей, — черт, здравствуй.

Они обнялись и долго тискали друг друга. Потом Сергей отступил на шаг. Женька был почти такой же. Те же серые глаза под белесыми бровями, та же челка, зачесанная на бок. Только в этой челке волос поубавилось, а на висках появилась седина. «Постарел Женька», — подумал Сергей, но не сказал этого.

— А ты похудел, Женя.

— На нашей работе маргарином не обрастешь. Ты же знаешь.

— Знаю, знаю. — Сергей подхватил под руку, — пойдем поговорим, а то здесь шумно.

— А ты с этим поездом приехал?

— С этим. Писать буду о плавке.

— А, слышал. Давно у нас о ней звонят.

— Ну, Женя, давай рассказывай, как тут живешь? Как там у нас в первом прокатном? Ты все еще вальцовщиком работаешь? — Засыпал Сергей Женьку вопросами, когда они устроились на деревянном диване в малолюдном зале ожидания.

— Не знаю, Сережа, что тебе и сказать. Я ведь не работаю там.

— Как это не работаешь? Давно?

— Вчера уволился вчистую. Ты думаешь, я тут зря на вокзале-то.

— Как же ты так. Из-за чего?

— Из-за многого, разве обо всем расскажешь, — не торопясь начал Женька. — Вот когда мы тебя на учебу проводили, я вскоре той же осенью женился на Галке Черняевой. Ты должен ее помнить.

— Помню. Она крановщицей в скрапном пролете работала.

— Да. Когда я в общежитии жил, то вроде бы и хорошо все было. Переспать есть где и ладно, а тут женился и начались заботы. Оказалось, что жить-то нам с Галкой негде. Обегал я весь город, но ничего не нашел. Так мы с ней и жили целый год в разных общежитиях. Потом подошло время и отвез я ее в родильный дом. В этот же день вечером родила она сына. Славку.

И вот, понимаешь, вроде бы радость великая; сын родился, а не чувствую я полной радости. Хожу, как чумной. Мне ее с ребенком из родильного дома везти некуда. В наше общежитие нельзя. К ним тоже не пускают с ребенком. Приду к ней в роддом, бывало, она мне сына в окно показывает, а сама плачет. Ну, я ее в записках успокаиваю, мол ты не расстраивайся, все обойдется, квартиру я ищу и вроде бы уже где-то наклевывается. В общем, обманывал ее, короче-то говоря. А сам почти каждый день разные пороги обивал в учкоме, завкоме, парткоме, да все без толку. Оно и понятно: таких, как мы с Галкой до Москвы столбами не переставишь. Но все-таки нашелся человек, который помог, и выделили мне комнату в доме молодоженов, десять квадратов. Там раньше семья нашего электрика жила, пять человек. А Галка в родильном заболела и месяц этот там пробыла. Как говорят — несчастье помогло.

Ну комнату я прибрал, клопов вытравил и Галку с сыном привез в наши хоромы. Стали мы тут жить. Что за жизнь была, сам суди.

По обеим сторонам коридора шесть комнат, как камеры на гауптвахте, только глазков в дверях нет. И в каждой по три-четыре человека. В общем, всего больше двадцати душ. И на всех один толчок и умывальник. Да я к тому же в техникуме учился. Особенно тяжело было в ночные смены работать. Утром после смены иду на занятия, а вечером спать. Галка сына в коляску, да на улицу или к знакомым, а я одну подушку под голову кладу, а другую сверху на ухо: в нашем коридоре вечерами бывало, как в детском саду. Может не поверишь, но иной раз зареветь хотелось. Выпивать было стал, да вовремя спохватился. Знаешь, когда выпьешь, то вроде и получка большая и начальник хороший и жизнь распрекрасна. Единственно, за что благодарю судьбу, так это за жену мою. Хорошая у меня Галка. Ей тоже здорово досталось. Иногда было стыдно ей в глаза смотреть, хоть вины за мной никакой не было. Но Галка ни разу меня не попрекнула, и все вынесла. Она ведь у меня детдомовская, родителей в войну потеряла.

Вот так и жили мы до этого года. Без всякого просвета. В июне я поехал в отпуск к матери в деревню. Мамаша и раньше звала обратно приезжать и тут опять разговор завела об этом. Потом председатель нашего колхоза меня однажды встретил… Хватит, говорит, тебе там мучиться. Приезжай, работы хватит. Нам как раз техник-механик нужен. А то ты, говорит, от села отстал, и к городу не пристал. Здесь и воздух чище, и вода, и лес.

Что верно, то верно. Да и люди там чище. Долго раздумывать я не стал. Сам посуди: в очередь на квартиру я еще при тебе встал четыреста девяносто седьмым. Десять лет прошло, а я все еще двести третий. В год же меньше десяти квартир в цех выделяют. Вот я и подсчитал, что получу свое жилье через двадцать лет. К тому времени я уже пенсионером буду. Словом, терять не жалко того, чего нет.

Галка сейчас в деревне со Славкой, вещи багажом отправили, а сам вот поезда жду. Вот так.

— А в цехе тебя не уговаривали остаться? — спросил Сергей.

— Говорили. Когда к начальнику цеха с «бегунком» пришел, он мне и начал мозги просветлять. Мол, зря уходишь, не одному тебе трудно, а трудности преодолевать надо. Как он стал про это говорить, меня зло и взяло. Я, говорю ему, согласен любые трудности перенести, только бы знать, ради чего. У меня батю на фронте убили, а нас у матери четверо осталось. Так что трудности я с молоком сосал. А сейчас они мне надоели, конца им не видно. А он мне: мол, ты уволишься, другой уволится, а кто материальные блага производить будет. Задеритесь, говорю, вы со своими благами в доску и в полоску. Сыт я ими выше горла. На всю жизнь хватит, по самую завязку.

Только зря все это ему говорил. Разве поймет. У него трехкомнатная квартира, дача, машина. Такие не понимают, хотя вроде из одного теста сделаны. Подмахнул он мне «бегунок» и пошел я в бухгалтерию. Считала мне там девушка, считала, а потом и говорит: «С вас, Соловьев, восемь пятьдесят». Вот так ничего, думаю. Десять лет пахал и еще должен остался. Но спорить не стал, бесполезно. На дорогу у ребят занял.

Женька вдруг порывисто встал.

— Ну, ладно. Я, вроде, расплакался тут и тебя задержал. Пойдем, провожу, да и сам поеду.

Они вышли на перрон. У дверей вокзала Сергей попрощался с Женькой и пошел на привокзальную площадь, где виновники торжественной встречи усаживались в автобусы, и так же бодро оркестр играл «Марш энтузиастов». Сергей заметил, что ветер потянул с северо-запада и небо начало заволакивать низкими облаками. Ржавый дым мартеновских печей теперь не поднимался ввысь, а стлался над городом, спускаясь на его прямые улицы, на дома, на людей.

Сергей взял такси и поехал в гостиницу.

В кузнице

В распахнутые настежь двери старой кузни тянет прохладным утренним ветерком с ароматом свежескошенной, начавшей вянуть травы. В кузне полумрак. Сквозь щель в тесовой крыше пробирается тонкий солнечный лучик, застывая на земляном полу ослепительно-белым пятном. В углу тяжело, с надрывом дышит большой кожаный мех и с каждым его вздохом тугие беловатые струйки пламени, шипя, рвутся из-под углей горна, освещая дрожащим светом закопченные стены кузницы.

Семён, в длинном, почти до земли брезентовое фартуке, медленно поворачивая клещами заготовки, задумчиво смотрит на паляшущее пламя.

Вчера под вечер отвез Семен на председательском газике свою жену в городскую «родилку». Давно, с самых первых лет их совместной жизни, мечтает он о сыне, а растут у них с Софьей четыре дочки.

«Не семья, а бабком», — часто ворчит кузнец. Сейчас Семен опять думает о том же. Эх, если бы все знали, как ему нужен сын. Помощник. Наследник. Тогда и мужики при встрече перестали бы зубоскалить и называть его «дамским мастером». Рано утром Семен дважды звонил в город и справлялся о Софье, но она еще не родила. Нет ничего хуже томительного ожидания. И тоскливо и грустно.

— Поехали, — бросает Семен молотобойцу Леньке, стоящему у меха. Тот подходит и, поплевав на ладони, берет в руки кувалду. Кузнец выхватывает из огня раскаленную добела заготовку и кладет ее на наковальню. Кивком головы подает команду Леньке. Громкие звенящие удары заполняют кузницу.

— Сын, сын, сын, — гулко ухает лёнькина кувалда.

— Так-так, так-так, — вторит ей звонкой дробью Семёнов ручник, выбивая замысловатые плясовые коленца.

Этот разговор идет до тех пор, покуда все заготовки не ложатся у ног Семена аккуратной стопкой сероватых подобий болтов.

— Шабаш, — Семён кидает на землю последнюю поковку и вытирает со лба пот.

Ленька, у которого стала мокрой рубаха, идет передохнуть к дверям, на свежий воздух. Семён смахивает фартуком окалину с наковальни, садится и, достав из кармана жестяную баночку с махоркой, сворачивает «козью ножку». Он всегда курит только махорку и только в «козьей ножке».

Назовет он сына, конечно, Иваном. В честь деда, от которого принял Семён, как эстафету, ремесло кузнеца. Сыну его и передаст. Иван… Ваня… Ванечка… Ванюша… Иван Семенович…

«Ну, а если опять дочь», — гложет сомнение Семена. Об этом не хочется думать…

В проем дверей ему видно, как от колхозной конторы к кузне по тропинке, заросшей зеленым подорожником, бежит Галинка, колхозный счетовод.

— Дядя Сёма, — еще издали кричит Галка. — Вас к телефону. Из города.

Семен бросает недокуренную цигарку. Та рассыпается по полу веером желтых брызг. Сначала широким размашистом шагом, а потом бегом, кузнец мчится в контору. На столе среди бумаг чернеет телефонная трубка. Семён хватает ее.

— Але, слушаю.

— Это вы, Семен Иваныч, — слышится в трубке женский голос.

— Я, я… Да ты не тяни, говори. Ну!

— С дочками вас, Семён Ива…

— Что?! — перебивая кричит кузнец, — с какими дочками?

В трубке засмеялись.

— Жена ваша родила двух девочек. Двойняшки. Поздравляем вас.

У Семёна запершило в горле.

— Спасибо, — не сразу и тихим голосом отвечает он и, стоя у переборки, долго с тоской глядит в окно.

Черная телефонная трубка тоненько пищит у него в руке.

Попутчик

Его я увидел сразу за поворотом дороги. Старик сидел на большом плоском валуне у обочины. Короткая седая бородка дугой окидывала от виска до виска его загорелое широкоскулое лицо. Суковатый, до блеска вытертый руками батог и кепка, с выгоревшей на солнце пуговкой, лежали рядом на сером камне.

Лицо его показалось мне знакомым.

— Здравствуйте, — приветствовал я старика.

— Здорово, как не шутишь, — громко и весело ответил тот. — Куда путь держишь?

Я остановился.

— В Кузьминки.

Из-под срослых бровей пристально глянули на меня небольшие с прищуром глаза.

— Уж не Митрия ли Боброва сынок будешь?

— Да, его.

— Стало быть, Натолей Митрич. Ну-ну, здорово, — он протянул мне крепкую, в узловатых венах шершавую руку. — По природе тебя узнал. Вашу бобровскую природу издалека заметно. А я Иван Харитонович буду, Кудрявцев. Может, помнишь?

Я сказал, что узнал его, что помню, как проходил он к нам, когда еще был жив мой отец.

— Вот-вот. Садись, — Харитонович подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Покурим, если не к спеху, да уж и потрясемся дальше.

Видно было, что он рад случайному попутчику на этой длинной и безлюдной сейчас дороге.

Присев рядом, я предложил Харитоновичу сигарету с фильтром. Он отказался.

— Я паря, это курево не уважаю. Не табак, один кашель. К папиросам вот привык, — он достал из кармана пачку «Севера».

— А я давно, это тебя поджидаю, понимаешь. Авось, думаю, попутчик мне до повертки будет. На побывку, али как? — спросил Харитоныч.

— Да вот еду к маме в отпуск.

— Это дело… А вот наш Генашка нынче не сулится. Пишет, что на юг с женой поедут.

Старик вдавил каблуком окурок в землю.

— Тебя Захаровна-то поди ждет? Скушно ей одной-то.

— Ждет. Я ей телеграмму дал.

— Ну, тогда потопали.

Харитоныч встал, надел кепку и, опираясь на свою самодельную клюшку, прихрамывая, пошел по дороге.

В этот осенний серый день было как-то непривычно тихо и неуютно и на этом проселке, размокшем от дождя, и в безлистом лесу вдоль дороги и на давно уже прибранных полях. Я сказал об этом Харитонычу.

— Пустота, — ответил он. — Ни зверя, ни птицы. Пора такая, да и повывелось много.

— Браконьеры?

— Какое. Привыкли сейчас все на браконьеров валить. У нас охотников-то здесь на всю округу шиш да маленько. Тут другое браконьерство. Вон, смотри.

Харитоныч показал на край поля, мимо которого мы проходили. Там у зеленой озими желтела большая куча удобрения.

— Наверняка с весны лежит. А сколько куч таких по всем-то полям нашим. Тут не только заяц или другая мелкота, а и слон подохнет. Да это еще что. Какой-то дурак придумал удобрения с самолетов распылять. Это на наши-то поля! Вот и летит отрава облаком на лес и на реку. И нет тебе ни птиц, ни зверей, ни рыбы.

— Так ведь надо говорить об этом. В газете написать бы.

Харитоныч усмехнулся.

— И говорят и пишут, да что толку-то. Это все равно, что в лесу кричать: одного себя услышишь. Не говорить надо, а бить.

Харитоныч шел медленно, волоча правую ногу и я спросил, что заставило его идти в город по такой дороге, да еще с больной ногой.

— Ходил в собес насчет пенсии хлопотать.

— Ну и как?

— А никак. Ничего не вышло.

— Почему?

— Документы требуются, а у меня их нет.

— Утеряны?

— Да нет, Видишь ли какое дело. В самом конце войны, когда мы уже по Германии шли, контузило меня, да вдобавок в ногу осколком садануло. Сначала я в медсанбате лежал, а потом в полевом госпитале. Как полегче-то стало, я оттуда и сбежал в свой минометный батальон. От ребят не хотелось отставать: всю войну вместе прошли. Сбежал я из госпиталя, конечно, без всяких там документов. Тогда это было обычным делом. Разве думал, что потом придется по собесам ходить. До бумаг ли было. Но я и сейчас не жалею о том. Берлина, правда, мы не брали, но по его улицам прошлись… Ну и вот, пока сила была — работал. Молоко на сырзавод возил, а теперь несмогать стал. Года не те, да и нога не дает. Сперва она уставала, а потом в подъеме перестала слушаться и я опять раненый стал. А в райсобесе документ о ранении нужен. Там говорят, мол, если бы у вас ступня оторвана была, тогда бы другое дело. Будто я виноват, что ее тогда не оторвало. В общем, как говорится, кому шиш, а мне всегда два.

Харитоныч горько усмехнулся, помолчал, обходя лужицу, и заговорил снова, но уже о другом.

— А батька твоего Митрия Ивановича я хорошо знал. Одногодки мы с ним. Гуляли в парнях-то вместе. Веселый был мужик, да… Гармонист. Они к нам в Романцево все на беседы ходили. Соберет Митрий, бывало, ватагу молодцов, а сам впереди с гармонью. Так издали слышим, что кузьминские ребята к нам на вечерину идут. Раньше клуба ведь не было. Соберемся в какой-нибудь избе, лампу к потолку подвесим и гуляем до утра. Песни поем да пляшем. Он, Митрий, и Захаровну-то от нас взял. Тоже в девках-то красавица была, востроглазая. Тихие ей не по нраву были. Вот Митрий и увез ее из Романцева. Только, помню, за здорово живешь мы ее не отдали. Опосля венчания повез он Захаровну в Кузьминки, а мы двои саней поперек дороги и поставили: откупайся и проезжай. Таков уж обычай. Две четверти тогда он нам поставил… Да, так все оно и было… Ну, вот я и притопал, — неожиданно закончил Харитоныч и показал на узкую дорожку, уходящую в глубину леса. — Наша повертка.

— Ну и как же вы теперь? — спросил я.

— Что как? Это ты насчет пенсии что ли?

— Да.

— Так уж боле не пойду. Хватит. По комиссиям таскаться буду, так и вторую ногу доведу. Теперь уж своих годов ждать надо. Через два года я на пенсию по старости пойду, если доживу. Глафира моя пенсию получает. Ничего, выдюжим как-нибудь. Сын поможет. На него у нас с маткой вся надежа. Ну, прощевай, — Харитоныч подал мне руку. — Покудова. Будь здоров.

Он пошел по тропинке, потом обернулся.

— Слышь-ко, Натолей. Захаровне-то поклон передай. Скажи, мол, Харитоныч кланяться велел.

— Спасибо, обязательно передам.

— Вот-вот.

Старик повернулся, неторопливо зашагал, опираясь на суковатый батог и вскоре скрылся в молодом густом ельнике.

До моих Кузьминок осталось километра два.

Авдотья

Авдотья доживала последние дни. Это знали все, только не говорили ей. Но и сама догадывалась — трудно думать иначе на девятом десятке лет, да при таком плохом здоровье, как в это лето.

Старуха почти не вставала с постели, а если и случалось такое, то передвигалась с помощью дочки Катерины или шла сама медленно, осторожно, держась руками за переборки. Сильно болело в груди, и каждый день фельдшер из медпункта Галина Сергеевна, приходя к бабке, делала ей обезбаливающие уколы.

В хорошую погоду Авдотью выносили на улицу и укладывали на раскладушке под старой черемухой, посаженной в тот далекий, но памятный год, когда ее, молодую Дуняшу, вводил хозяйкой в новую избу красивый и сильный Степан-кузнец.

Дом стоял на невысоком берегу Кокшеньги у старой мельницы, которая давно не работала и тоже доживала свой век. Жила Авдотья с Екатериной вдвоем. Но каждое лето к ним приезжал в отпуск из Москвы младший сын Катерины Михаил с женой и маленьким Бориской. Нынче они опять гостили здесь.

Был нежаркий день начала июня, когда старая Авдотья заняла свое место под черемухой. Михаил еще рано утром ушел с удочкой вниз по Кокшеньге. Катерина со снохой Людмилой хлопотала в огороде. Только трехлетний Бориска, вообразив себя шофером, играл с игрушечным самосвалом. О многом за эти дни передумала Авдотья, многое вспомнила. Рада была она, что ее долгая жизнь прожита не зря. Все дети давным-давно выросли, и не ее вина, что не все они сейчас рядом с ней. Счастлива и от того, что дожила до правнуков — третьего их со Степаном колена: Шурка… Танюшка… Бориска…

«Бориска?…» Авдотья повернула голову и посмотрела туда, где играл маленький правнук. Но там его не было. На песке только самосвал лежал вверх колесами. Авдотья посмотрела в другую сторону, но и там не увидела Бориски. Она забеспокоилась, приподнялась с подушек и ужаснулась: малыш играл в воде.

Она знала: у самого берега мелко, но в десяти шагах был глубокий обрыв — «илькина ямка» как исстари называли это место.

— Катерина, Людмила. Бориска-то в воде. Не утонул бы…

Никто не ответил.

— Люди… — изо всех сил закричала Авдотья. Но это ей только казалось, что она кричала. Сдавленный хриплый голос не слышал никто.

А Бориска, брызгаясь водой, уходил все дальше и дальше в реку.

С большим трудом Авдотья встала с постели и схватилась за ствол черемухи. Рядом с деревом — палисад. Держась за колья, старуха добралась до его края. Больше опоры не было.

Тогда Авдотья опустилась на землю и поползла.

— Бориско… Боренька… Дитятко, родной мой, иди ко мне, внучек. Ой, Господи, — кричала, плача, Авдотья.

Малыш ее не слышал. Он шлепал по воде ручёнками, поднимал веер брызг, в которых радугой отражалось солнце, и это его забавляло. Бориска смеялся, что-то радостно кричал, совсем не подозревая об опасности. И все дальше уходил от берега. Еще шаг, еще… И вдруг громкий протяжный крик резанул над рекой воздух. Это из груди Авдотьи вырвался отчаянный вопль. Она рывком вскочила на ноги и бросилась в реку. Авдотья бежала по мелководью, спотыкалась и падала, но каждый раз она снова поднималась и устремлялась к Бориске.

А тот, услышав крик, обернулся, да так и застыл, испуганно глядя на бежавшую к нему бабушку с искаженным болью лицом, покрытым мокрыми прядями.

Авдотья схватила Бориску. С ребенком на руках старуха кинулась обратно, но до берега не дошла. Она упала, успев только выбросить на мокрый песок правнука.

На крики и плач Бориски сбежались люди. Бездыханное тело старой Авдотьи лежало в воде. На песке возле седой головы старухи плакал спасенный Бориска. Его все еще крепко держали пальцы прабабки Авдотьи.

На станции

Темно-лиловая грозовая туча с лохматыми нижним краем, сделав свое дело, уползала в сторону, глухо ворча и скалясь отблесками молний. В лесу сразу стало тихо. Только с листьев ивовых кустов у обочины проселочной дороги, как с мокрых маленьких ладоней, падали крупинные капли, звонко шлепаясь в мутные лужицы.

Тетка Наталья, маленькая сухонькая женщина, в больших не по росту резиновых сапогах, с дерматиновой сумкой через плечо, из угла которой торчало горлышко бутылки, заткнутое пробкой из газеты, вышла из под большой старой ели, где пережидала грозу и снова зашагала по размякшему от дождя песчаному проселку в сторону станции, до которой оставалось идти уже немного.

Скоро за поворотом, там, где начинаются искусственные лесные посадки, рядами идущие к самым рельсам, покажется зеленая будка переезда с полосатыми «журавлями» шлагбаумов. А там по шпалам до самой станции рукой подать.

Попутных машин по случаю выходного дня не было и тетка Наталья все шестнадцать верст от самых Новоселок отмахала пешком. Она давно уже не ходила по этой с детства знакомой дороге в город, да и сегодня не решилась бы на такое путешествие, если бы не письмо от сына Сережи, который вот уже почти год служит в далеком сибирском городе. Сын писал в коротеньком письме, что служба у него «идет нормально», что служить осталось «всего четыреста сорок дней, или шестьдесят четыре раза сходить в баню». В конце письма Сережка просил о нем не беспокоиться и после приветов родным и знакомым приписал, что отпуск ему пока не предвидится и что об этом он сообщит отдельно.

Но главное, что заставило Наталью не знать с этой минуты покоя и повело в дальнюю дорогу, было в этом письме с треугольной печатью другое. Сережка писал, что на днях он, оказывается, будет проезжать через их станцию в воинском эшелоне. По его подсчетам выходило, что это случится в воскресенье вечером. Зачем они едут и куда сын, конечно, не сообщал и не просил ее выйти к поезду, но Наталья и представить себе не могла, что Сережка будет ехать мимо, совсем рядом с родным домом, а она его не увидит. На их большой, по представлению Натальи, станции Буяновке останавливались все поезда. Наталья знала это, и едва дочитав письмо, стала собираться в дорогу.

Она быстро затворила и поставила на печь опару, а утром испекла для Сережки его любимых сдобных подорожников с румяной хрустящей корочкой. Потом она сварила мяса, и налила в бутылку топленого молока. Все это тетка Наталья положила в старую, вытертую на сгибах дерматиновую сумку, которую закинула через плечо и ранним воскресным утром отправилась в путь, наказав приглядеть за домом, огородом, курицами и козой соседке Катерине Веселовой. Она и в колхозную контору сходит.

Жила Наталья в доме теперь совсем одна. С мужем разошлись, когда Сережке не было отроду и года…

… Большие электрические часы с прыгающей по кругу черной стрелой показывали десять часов утра, когда тетка Наталья с трудом отворила тяжелую дверь здания станции и сразу же очутилась в беспокойной, шумной атмосфере зала ожидания. Полная женщина в сбитом не плечи цветастом платке, с растрепанными волосами и красным лицом, крепко сжимая в руках какие-то бумажки и деньги, у самых дверей чуть было не сбила тетку Наталью с ног и, не оглядываясь, помчалась дальше. «Ошалела что ли, — подумала про себя Наталья, оглядывая помещение вокзала. И куда их всех несет».

Людей на вокзале, как всегда в эту летнюю пору было много. Все куда-то торопились, громко разговаривали, шумели. Только милиционер, молодой высокий парень, как скала в бушующем море, с равнодушным и спокойным лицом снисходительно смотрел на всю эту людскую суету. К нему изредка обращались с вопросами. Тогда он заметно оживлялся, лицо его менялось, становилось участливым и добрым, а, ответив, он распрямлялся и выражение его лица опять становилось равнодушным и, сцепив руки за спиной, размеренными неторопливыми шагами шествовал по залу ожидания между чемоданов и узлов, скользя бесстрастным взглядом по деревянным диванам, на которых сидела, разговаривала, пила и ела вся эта братия «граждан отъезжающих и провожающих».

Тетка Наталья, шаркая по полу резиновиками, несмело подошла к справочному бюро и тихонько постучала в полукруг оконца. Створка, щелкнув, откинулась и она увидела перед собой сидящую за столом молоденькую девчушку в форменном кителе с; серебряными крылышками на отвороте. Ее высокая прическа, как сноп спелой ржи, была перевязана синей атласной лентой.

— Милая, — прильнула Наталья к самому стеклу, — дело-то у меня вот какое. Сын у меня в армии служит. На побывке не был, а вот письмо на днях получила. Пишет, что проедет мимо нашей станции. Так мне бы вот и узнать когда ждать-то.

И тетка Наталья с надеждой протянула в оконце письмо. Девушка быстро пробежала его глазами, чему-то усмехнулась и протянула листок обратно.

— Ничем вам помочь не могу. Мы таких справок не даем. Ваш сын следует воинским эшелоном, а когда он пройдет, мы не знаем, да если бы и знали, так говорить об этом не положено.

— Ну-ну, ладно, — согласно кивнула Наталья, пряча письмо в потайной карман синей куртки и опять спросила: — А, может, он сегодня, эшалон-то, прошел уже? Так мне, может, и ждать нечего?

— А вы спросите об этом лучше у дежурного по вокзалу, — посоветовала девушка и захлопнула дверцу.

Дежурным оказалась пожилая женщина в ярко-красной фуражке на голове и такими же яркими накрашенными губами.

— Пока не проходил при мне, не знаю. Ждите, может и дождтесь. Только долго ждать придется, — ответила она Наталье, когда та обратилась к ней все с тем же вопросом.

— Это ничего, лишь бы только приехал, — успокоенно сказала Наталья и направилась к стоящему у окна дивану с вырезанными на спинке буквами «МПС».

Весь остаток дня и всю ночь провела тетка Наталья в ожидании и беспокойстве. Она выбегала на перрон к каждому поезду, подолгу смотрела в ту сторону, откуда должен придти сережкин эшелон, но там только светофоры мигали ей разноцветными холодными зрачками своих стеклянных глаз.

Длинно потянулся в ожидании и следующий день. Наталью знали уже все работники вокзала, которые давно советовали ей идти обратно домой: никому неизвестно когда проследует эшелон, да и будет ли он на самом деле. Но Наталья ждала. О доме и о хозяйстве она не беспокоилась: Катерина управится. Им не впервой помогать друг дружке. Поэтому советы Наталья выслушивала, но продолжала выходить к каждому поезду, и всякий раз это был не ее поезд. Иные же проходили, не задерживаясь, мимо. И только далеко за поддень, когда утомившаяся Наталья ненадолго прикорнула в уголке дивана, ее тронула за плечо дежурная по вокзалу.

— Идет… — только и сказала она тетке Наталье, сочувственно поглядев на нее.

Наталья тихонько ойкнула, лицо ее оживилось и она торопливо поправила на голове платок. Также торопливо она схватила сумку и побежала на перрон. Здесь пришлось ждать недолго.

Скоро со стороны переезда, откуда пришла на станцию Наталья и куда уходили, будто по широкому лесному коридору рельсы, показался поезд. Он остановился все ближе и ближе, на глазах увеличиваясь и оглашая окрестность веселым шумом. Перед самой станцией поезд низко, протяжно гуднул и вот уже, обдав Наталью и всех, кто стоял на перроне, порывом ветра, почти не сбавляя скорости, понесся вдоль станции. Наталья растерянно смотрела на мелькавшие перед ней вагоны, платформы и ее неожиданно обожгла мысль, что поезд и не думает останавливаться.

— Мама-а-а!.. — скорее почувствовала, чем услышала она вдруг сквозь грохот и лязг поезда голос сына и, повернув голову в сторону последних вагонов, увидела в дверях теплушки своего Сережку, совсем рядом, в двух метрах от себя.

Он стоял среди таких же, одинаково одетых ребят, но Наталья сразу узнала сына по лицу.

— Сынок! — закричала Наталья и вдруг побежала по перрону за поездом, не отрывая взгляда от сына.

— А тот, улыбаясь, что-то кричал матери и махал ей зажатой в руке пилоткой.

— Батюшки, да что это… Батюшки, да что это… Господи… — причитала Наталья, маленькими шажками в больших резиновиках семеня по перрону и, видно, все еще не веря в происходящее.

Добежав до края платформы, она бессильно опустилась на землю и заплакала…

Вчерашний милиционер подошел к тетке Наталье, взял ее сумку, заботливо помог ей подняться и, как мог, стал успокаивать ее.

— Господи, — твердила Наталья, — да как же это… Ведь все поезда раньше тут останавливались. Что же теперь-то?

— Эх, мать, — объяснял ей милиционер, ведя Наталью под руку по перрону. — Раньше здесь паровозы ходили да тепловозы, а теперь поезда идут на электротяге. Не каждый здесь теперь и стоит. Поняла?

Наталья согласно кивнула головой и остановилась против дверей вокзала, но в здание не пошла.

— А все-таки я не зря сходила-то. Не зря ждала, — неожиданно и как-то довольно вдруг заговорила тетка Наталья. — Я ведь Сережку сейчас видела. Я ведь сына встретила… Нет, не зря…

Она облегченно вздохнула, улыбнулась, поблагодарила милиционера, дежурную по вокзалу, оказавшуюся тут же и пошла по шпалам в сторону переезда. В такт ее шагам покачивалась за спиной тетки Натальи старенькая, потертая дерматиновая сумка, из которой одиноко торчало горлышко бутылки, заткнутое пробкой из газеты.

Расскажи мне про Париж

— Здорово, господа!

— А у нас не все господа, есть и хорошие люди.

(Русская народная поговорка)

Вернувшись из командировки в дальний район области, журналист Александр Иваныч Сушилов утром по привычке пришел в редакцию отчитаться за поездку, хотя его никто и не торопил.

Старый газетный волк, Александр Иваныч года полтора назад ушел на пенсию, но продержался на ней неделю. Его службу длиною в сорок лет государство оценило в двести восемьдесят семь рублей в месяц. Правда, была в семейном бюджете еще и меньшая пенсия жены, бывшего библиотекаря, но ее хватало только на оплату квартиры с телефоном, и Сушилов, чтобы не сесть на хлеб и воду, решил еще поработать.

Но идти опять в штат редакции ему не хотелось. В газету пришли новые люди — господа, и в основном молодые «с улицы», мало что слышавшие о журналистском образовании, ну, а о журналистской этике и понятия многие не имели.

Редактор газеты Володя Паншев, давний знакомец Александра Иваныча, взял его работать по договору, и это устраивало обоих. Редактора, что в газете будет трудиться честный и надежный журналист, а Сушилова то, что он становился вольной птицей и сам решал, о чем писать и куда лететь.

С тех самых пор и колесит, как в прежние молодые годы, Александр Иваныч по районам необъятной области, в том числе и в свои родные места заглядывает. А там, в деревне, в шестнадцати километрах от райцентра, живет его восьмидесятилетняя мать.

Раньше Сушилов ездил к матери едва ли не каждую неделю. Три-четыре часа на поезде, а потом на автобусе, немного пешком — и он в родном доме на берегу речки Пашмы. Но с недавних пор цены на поезда и автобусы так подскочили, что на одни билеты уходила треть его пенсии. Ездить к матери Александр Иваныч стал намного реже, а потом и вовсе перевез мать к себе, но та, пожив неделю в четырех стенах его квартиры на седьмом этаже многоэтажки с лифтом, вдруг заскучала и заявила сыну: «Вези меня обратно».

Обратно — это значит к соседке Шуре, к подруге Вале, к сестре своей Надежде, а еще к речке, к лесу, к родной избе и печке. В деревне много одиноких старух мужья их поумирали или еще в войну погибли, а детей разбросало время по свету.

У Сушилова была еще сестра Ольга, но та жила с мужем в Хабаровском крае, редко сюда приезжала, а теперь и вовсе стала как отрезанный ломоть.

Александр Иваныч отвез мать в деревню еще зимой, а в первые майские дни посадили они с женой там картошку, лук, свеклу и прочие овощи, и вот только сейчас, уже в самом конце лета Сушилову опять удалось навестить мать… Но об этом в отчетном материале он сегодня писать, конечно, не будет.

…В коридоре редакции было непривычно тихо. Только из-за неплотно прикрытых дверей какого-то кабинета доносился стрекот пишущей машинки.

Сушилов прошел в дальний конец коридора и отворил двери кабинета корреспондентов отдела информации, где он всегда работал, приходя в редакцию.

Из двух столов, что стояли в комнате, один был занят. За ним сидел Паша Зайков из того самого информационного отдела. Едва поздоровавшись с Сушиловым, Паша весело спросил:

— Александр Иваныч, хочешь анекдот? Самый свежий, читатель прислал.

— Давай, — согласился Сушилов, усаживаясь за свой стол.

Зайков взял бумажный лист:

— Значит, так… «Старый чеченец говорит молодому:

— Сынок, нам нельзя воевать с Россией.

— Это почему?

— А вдруг победим?»

Ну, как? Хорошо?

— Хорошо, — согласился Сушилов. — Главное, современно.

— Тогда ставлю в подборку, — зашелестел бумагами Зайков.

Он был как раз из тех, кто раньше отношения к журналистике не имел. Ныне в газете Паша вел субботнюю полосу, где печатались анекдоты, разные байки и прочая пошлость, собранная Пашей из разных журналов, газет и разговоров. Коллег, пытающихся критиковать, Паша сражал неотразимым аргументом: «Это нужно читателю». Какому читателю и зачем нужны были пошлости, Зайков не объяснял и продолжал выпускать свою полосу субботнего дня, на которой иногда, правда, попадались чистые и славные юморные вещи. Но это были, как говорят, «алмазы в навозе».

— Паша, не знаешь, редактор у себя? — спросил Александр Иваныч.

— Не знаю, — ответил Паша, не отрываясь от своих бумаг. — Я его не видел.

Сушилов встал из-за стола и пошел в редакторский кабинет, но секретарша Нина сказала, что Паншев уехал на пресс-конференцию губернатора области и будет только к обеду.

Возвращаясь обратно, Александр Иваныч у дверей отдела культуры столкнулся с выходящей из кабинета Наташей Серебровой.

— Ой, Саша, привет! Ты откуда?

— Из командировки. Ездил к нам в район. А ты как?

— А я в Париже была. Только вчера приехала.

— Как в Париже? — не понял Сушилов. — Шутишь, Натали?

— Какие шутки, Саша! Да и чего в этом удивительного в наше-то время?

— Я не об этом. Ты ничего не говорила, что поедешь.

— Боялась сглазить.

Наташа Сереброва тоже вот-вот должна была уйти на пенсию, а Александр Иваныч помнил еще то время, когда она, выпускница факультета журналистики МГУ, стажировалась у него в отделе информации «Северного края» и Сушилов даже был в нее тайно влюблен в те далекие годы. И с той же самой поры звал ее Натали.

— И как ты надумала?

— Да очень просто. Еще в прошлом году прочитала рекламу туристской фирмы, обо всем там расспросила и стала копить деньги. Вот и все.

— В Лувре была? Мону Лизу видела?

— Была, видела.

— На Эйфелеву башню поднималась?

— Поднималась, Саша. Все видела… Да ты сейчас приходи к нам. Я вот за водой пошла, чай сделаю. Все и расскажу. А из Парижа я бутылочку бургундского привезла, приходи.

— Хорошо, Натали, — кивнул Сушилов, — вот только за сигаретами до киоска сбегаю.

И Сушилов, не заходя к себе, побежал вниз по лестнице на улицу, где за углом здания редакции, как раз напротив рынка, стоял целый ряд киосков. Он купил пачку «Явы» и тут же вернулся обратно.

Зайкова в кабинете не было. Александр Иваныч бросил свои бумаги в ящик стола и направился к Наташе, оставив ключ в двери.

Первым, кого увидел Сушилов в кабинете Наташи, был Паша Зайков. Он о чем-то говорил, жестикулируя. Видно, что успевал Паша везде. Кроме него, там сидел ответсекретарь Коля Мишин. Сама Наташа со своей помощницей Светой хлопотала у маленького чайного столика в уголке у окна.

— Проходи, Саша, присаживайся, — пригласила Наташа.

Сушилов поздоровался и сел в кресло.

— А что за приятель-то? — спросил Коля Мишин Пашу, продолжая прерванный разговор.

— Да мой… Познакомился с бабой недавно, адрес взял, телефон, а звонить стесняется. Я и говорю ему, чем страдать-то, заглянул бы к ней. Да я, говорит, уже заглядывал. Ну и че там, спрашиваю. А там, говорит, прокладки с крылышками, — досказал Паша свою историю и первый громко захохотал.

— Паша! — прикрикнула на него Наташа. — Оставь свои пошлости!

— Если я пошляк, то что же такое телевизор? Там эти пошлости через каждые пять минут показывают, — защищался Паша.

— Телевизор выключить можно, — съязвила Наташа.

— Принимается, — не обижаясь, поднял руки Зайков. — Умолкаю.

— На-ка лучше вино открой, — предложила ему Наташа и подала Паше пузатую, темного стекла, бутылку.

— О, никак Франция! — воскликнул Паша, всматриваясь и читая надпись на белой, во весь широкий бок этикетке. — Бургунд… Так это же бургундское, знаменитое бургундское. О, как давно я не пил французского вина!

— А ты вообще-то его пил? — спросила Света.

— Ну как же… Коньяк, шампань… А вот бургундского еще не пробовал.

Женщины выдвинули на середину комнаты столик с бутербродами, Паша, открыв бутылку, разлил по стаканам тёмно-красное бургундское.

— За что пьем-то? — спохватился Паша.

— За Наташу, конечно, — сказал Сушилов. — За ее воспоминания о Париже.

— Спасибо, Саша. А я за всех вас, — ответила Наташа. — В Париже хорошо, а дома среди своих все равно лучше. Убедилась!.. Будьте здоровы, дорогие мои.

— А ты сама-то там винца попила? — спросил Паша.

— А мне зачем? Хотя первый раз поднесли еще в самолете, когда в Париж летели.

— Подожди, Паша, не перебивай, — вступил в разговор Коля Мишин. — Наташа, ты давай по порядку.

— Хорошо, — согласилась Наташа. — Вообще Париж, ребята, это сказка! А я давно мечтала побывать в этой сказке. И в прошлом году решила. Целый год деньги копила.

— А дорого? — спросил Паша.

— Да нет, дешевле, чем путевка в наш местный санаторий «Старый источник»… Ну вот… Потом пришла здесь в эту самую фирму, заплатила и поехала в Москву.

— Одна? — подал голос и Сушилов.

— Нет, Саша. Я же еще свою внучку Катьку в Париж возила. Она нынче у меня в седьмой класс пойдет… В Москве билеты на самолет получили — и в Шереметьево.

— Сколько летели до Парижа? — спросил Паша…

— Часа три с половиной. В общем, приземлились в аэропорту Шарля де Голля в тринадцать часов по парижскому времени. Это я точно помню. Встретили нас представители фирмы и повезли в гостиницу… И очутились мы с Катькой сразу в другом мире…

— Ну, а потом? — опять не стерпел Паша.

Вопросы задавал почему-то один Зайков, но его никто не одергивал. Наверно, каждый спрашивал бы о том же.

— Потом пообедали в гостинице. Кстати, кормили один раз в день шведский стол в обед.

— А причем тут шведы? — не понял Паша.

— А это когда вся еда на большом столе, — пояснила Наташа, — и первое, и второе, и прочее. И ты сам в свою тарелку кладешь все, что твоей душе угодно.

— Здорово. А вино?

— За вино надо платить отдельно.

— Ясно. Дешевле с собой взять, — по-своему рассудил Зайков. — Поехали дальше.

— Дальше — в автобус и на первую экскурсию по Парижу, — продолжала Наташа. — Поехали сразу на Монмартр. Об этом месте Парижа, думаю, слышал каждый из вас.

— А что там? — спросил Паша.

— Ну, во-первых, мы осмотрели там на горе огромный собор. Сердце Христа называется. Я о нем раньше и не слыхивала. Про собор Парижской Богоматери знала, а про этот нет… Потом там же на Монмартре — царство художников, поэтов. Художники работают прямо на улице, хватают туристов за руку и предлагают написать портрет. Многие позируют, но мы с Катькой отказались: денег-то нет… Еще там много магазинов, кафе, а народу всякого — толпы… Итальянцы, испанцы, американцы, японцы, индийцы, короче — люди со всего света. Иной раз думаешь: а где французы-то настоящие? Но особенно много в Париже лиц африканской национальности. Они на мою белоголовую Катьку так глаза пялили, что та их даже бояться стала…

Наташа еще долго и почти взахлеб рассказывала о Париже. Об Елисейских полях и Эйфелевой башне, о музее Эдит Пиаф и Версале, о прогулке на катере по ночной Сене и о маленьких улочках в центре Парижа, о Лувре, Моне Лизе, музее Родена и центре Помпиду, о шарманщике и бродячих артистах, о шансонье в подземных переходах… И видно было, что Наташа все еще жила этим и была счастлива…

— А ты, Натали, случаем, во французской деревне не была? — неожиданно спросил Сушилов.

— Нет, не была. Возила внучку только в Диснейленд под Париж, но это за отдельную плату. И я не пожалела, это еще одна сказка. Обидно, что наши ребятишки даже обычного парка не имеют.

Бургундское давно кончилось и Паша сбегал за каким-то то ли молдавским, то ли грузинским сухим вином. Сушилов пытался было идти к себе, но его уговорили остаться. Тем более, что на завтра Паша брал себе отгул и кабинет будет свободным. Александр Иваныч согласился продолжать чаепитие, втайне надеясь еще сегодня посидеть за столом.

Но перед самым обедом в редакции появился сам Володя Паншев и Зайков побежал уже за коньяком. Так что ни о какой работе нечего было и думать, и Александр Иваныч смирился…

На другое утро Сушилов пришел в редакцию раньше вчерашнего. Во рту было сухо и побаливала голова, но он, запершись в кабинете и заварив крепкого чаю, сел за стол, положил перед собой чистые листы бумаги и стал листать записную книжку…

…В райцентре в первый день командировки Александр Иваныч не стал задерживаться и сразу же с вокзала на утреннем автобусе поспешил к матери.

Как всегда, он не поехал до конечной остановки в селе, а вышел раньше на отворотке и направился к дому по старой тропинке вдоль берега речки Пашмы.

Александр Иваныч любил эту тропинку. По ней в детстве бегал он в лес по ягоды и на покосы, по ней провожал до большой дороги родных и друзей, по ней уходил и возвращался сам. Именно ступая на эту тропку, он всякий раз начинал ощущать себя деревенским человеком, временно живущим в городе…

…Мать не знала, что сегодня у нее будет гость, и не вышла встречать сына, а, увидав его переступившим порог, ойкнула, молча подошла, обняла и заплакала.

Прижимая к себе исхудавшее и вздрагивающее тело матери, Александр Иваныч едва не зарыдал сам, но сдержался. Он долго стоял и успокаивал мать, а потом посадил ее на стул у окна и сам сел напротив.

— Я так тебя ждала, так ждала, — заговорила она первой. — А ты все не едешь и не едешь!

В словах матери была не обида, а лишь какая-то детская беззащитность.

— Прости, мама… Не мог я раньше приехать. Мотался по другим районам. И вот только сейчас удалось сюда. Прости…

— Да я ничего, сын… Только вот недавно подзаболела чего-то и думала, что уж больше тебя не увижу.

— Ну что ты, мама. А телеграмму чего не дала, как договорились?

— Да не хотела беспокоить. Ведь твоя Лида недавно была. Фельдшерица Света мне уколы поделала, которые ты привозил. Шура-соседка в магазин ходила. Сейчас-то все хорошо. Слава Богу.

— Лекарства я тебе привез, — спохватился Александр Иваныч.

Он распахнул большую сумку, достал оттуда коробочки с лекарством и нехитрые гостинцы.

— Спасибо, сынок. Еда у меня есть, а за лекарство спасибо. А то в нашем медпункте только добрым словом и лечат. Лекарства надо с собой приносить.

— Ну и как же вы тут живете?

— Да как, сынок… Вымираем потихоньку. Пока вот тебя лето не было, так четверо убрались: Николай Иваныч с нашего порядка, Глафира, Манефа да Анна Сергеевна. Кто от старости, а кто от болезней. Да и как не умирать-то, если без лекарства от болезни спасения нет, а купить не на что. Вон Федька Хомутов поехал в райбольницу, когда его клещ укусил, так за два укола, говорит, пришлось сто рублей выложить, а лекарства, чтобы дальше лечиться, и выкупать не стал — не на что.

Александру Иванычу все это было известно. Таких же случаев и даже пострашнее он и сам знал великое множество по всей области. Радио в здешних деревнях давно уже было отключено, газет никто не выписывал, хлеб привозила из райцентра автолавка, клуб в селе был закрыт, библиотека не работала. В такой разрухе деревня не жила даже после войны, когда полстраны лежало в развалинах…

— У тебя телевизор-то все не работает? Давай свезу в мастерскую, — сказал Александр Иваныч.

— А зачем он мне? Только глаза от него слезятся. Вот радио отключили, так жалко. Все как-то чувствуешь, что не одна в доме, да и последние известия на дню не один раз услышишь.

— Вот картошку копать приедем, и я привезу тебе приемник, — пообещал Александр Иваныч. — А на зиму я тебя увезу к нам. Хорошо?

— Не знаю, сын, не знаю. Теперь ведь у нас в селе в церкви служба идет. Пока отец Лаврентий по воскресеньям да по праздникам служит, а потом и совсем сюда переедет. Теперь-то у нас и на душе светло.

— А как тетя Надя живет? Не болеет?

— Пока слава Богу. Ей что, рядом сын Анатолий. Все не одна.

— Толя-то не на пенсии еще?

— Собирается, ждет… Да вон он и сам… Легок на помине.

Александр Иваныч глянул в окно и увидел идущего по пешеходным лавам через реку к их дому двоюродного брата Анатолия, а скоро он и сам показался в дверях избы.

— Здорово, хозяева, — проговорил Анатолий, переступая через порог.

Александр Иваныч встал ему навстречу и они обнялись.

— Я давно к тетушке собирался, а сейчас сказали, что ты приехал, — говорил Анатолий, не ожидая вопросов. — Тонька Иванова с питерского поезда вместе с тобой в автобусе ехала. Ну, я и потопал.

— Вот и хорошо, что пришел. Раздевайся, сейчас обедать будем, — сказал Сушилов.

— Ой, — поднялась мать, — а что это я и вправду тебя разговорами-то кормлю. Ведь у меня и щи, и картошка в печке. Сейчас чайник поставлю.

Скоро на столе парила картошка и простая деревенская закуска, а посреди всего стояла бутылка водки со странным названием «Господа офицеры», которую Александр Иваныч прихватил из города.

— А ты все еще работаешь? — спросил Сушилов Анатолия.

— А зачем? Работы нет, а кто работает, тот второй год живых денег не получает. Так зачем на работу ходить, если денег за нее не дают? Вот я и не хожу. Мне до пенсии три месяца осталось. Как-нибудь дотяну.

— А что с колхозом бывшим?

— Все давно развалилось, Саня. Вот говорят, что раньше, мол, было колхозное рабство, а нынче демократы создали новую общность людей.

— Какую же?

— Свободные рабы. Те, кто гуляет без работы, и те, кто работает, а денег не получает.

— Неужели так все развалилось? Ведь крепкое хозяйство было.

— Еще этой весной кое-какая надежда была, а теперь… Никому ничего не надо. На ферме почти всех коров прирезали на мясо. Отсеялись весной хорошо, а убирать некому и нечем. Сто гектаров ржи, овса, да около того ячменя и рапса еще не убрано. Все, как в прошлом году, под снег уйдет… Вот такие дела.

— А что же ваше начальство?

— А что начальство? Оно в городе живет. Уж третий председатель себе дачу кирпичную строит.

— А вы? Вы-то чего молчите?

— А что тут сделаешь?

— Вот ты говоришь: никому ничего не надо. Но вам-то, сельским жителям, нужна достойная жизнь?

— Ясно, что нужна.

— Так зачем же выбираете таких председателей, которые разваливают хозяйство? Ведь их никто не назначает. Не молчать надо, а выступать.

— Эх, Саня, — вздохнул Анатолий и глянул на брата, как на малыша. — Кому выступать-то… В хозяйстве одни старухи, молодежь вся ушла работать, где деньги платят, или вон в палатках торговать. А те, кто остался… Говорю тебе — свободные рабы.

После разговора с Анатолием на душе у Александра Иваныча было горько и тревожно. Погостив у матери еще два дня, Сушилов поехал в райцентр…

Там Александр Иваныч прямиком направился к своему давнему приятелю, редактору районки Сереже Покатилову. Так делал он всегда, ибо знал, что вся нужная ему информация находилась в газете.

Напитавшись ею, можно было идти и к районному начальству…

Покатилов сидел за столом и Сушилов сразу же, как только вошел в его кабинет, почувствовал, что тот сильно чем-то озабочен.

Сергей не выбежал из-за стола, как бывало раньше, и не распростер руки для объятий.

— О чем задумался, детина? — спросил Александр Иваныч, здороваясь с Сергеем.

— Задумаешься, Саня, — мрачно произнес Покатилов. — Выпуск газеты остановлен, понимаешь! Впервые за шестьдесят лет существования. Уже неделю стоим.

— Что так?

— Типография отказалась печатать газету. Мы им должны на сегодня уже больше миллиона. И там людям нечем платить зарплату. Короче говоря — приехали…

…Конечно, Сушилов знал, что трудности в районных газетах начались не сегодня и не вчера, а гораздо раньше. И не один Покатилов со своим «Восходом» нынче сел на мель. Сперва в газете не стали платить авторский гонорар, да и авторы перестали писать — на конверты не было денег. У редакции тоже. Потом сократили число выпусков в неделю и правдами и неправдами уговаривали печатников поработать в долг под обещания областного и местного начальства.

— Ты ведь приезжал в область со своими проблемами? — спросил Сушилов.

— Да… И не один раз. И не я один. Всех нас там успокаивали, выдавали бумажные обещания о выделении денег и… тишина. Кстати, Саня, у тебя будет встреча с нашим начальством?

— Да, сейчас от тебя позвоню и договорюсь на сегодня или на завтра.

— Тогда у меня к тебе просьба: поговори о нас… Понимаешь, у меня подозрение, что деньга для нас из области пришли, но местная власть употребила их на другие цели. Нужда в деньгах у всех.

Александр Иваныч пообещал другу похлопотать и в свою очередь спросил:

— А как у вас вообще положение в районе?

— Положение лежачее, Саша. Мы не только не стоим на ногах, но даже и на четвереньках.

— Неужели все так безнадежно?

— Ну, как тебе сказать… — Покатилов взял со стола какую-то бумагу. — Вот послушай… За прошедшие семь месяцев в районе родились семьдесят три младенца и за это же время ушли из жизни двести с лишним человек. Страшные цифры, Саша. И они повторяются каждые полгода. Участились случаи самоубийства. Люди лишают себя жизни из-за безнадежности: то работы нет и не предвидится, то работа есть, но деньги годами не платят. Мужики пьют беспробудно, убивая себя алкоголем. Деревня вымирает, просто вымирает, Саша.

— Но это не является тайной, — сказал Сушилов.

— В том-то и дело, — согласился Сергей. — Никуда не денешься от мысли, что все это задумано кем-то. Ведь такое положение не только у нас, но и во всех районах, и в соседних областях. А если учесть, что сельское население сплошь русское, то можно говорить о вымирании русских вообще. Как это называется?

— Геноцид…

— Вот именно. Или война против нас, русских… Холодная… Вот послушай, если не читал, — и Покатилов взял в руки газету. — В «Труде» один деятель, называющий себя демократом, вполне серьезно пишет: «Наверно, молодое поколение вполне освоится в ужасной правде капитализма, только придется потерпеть, пока вымрет поколение тех, кто помнит прекрасную ложь социализма». Так-то вот. Разрушители России даже не стесняются в открытой печати говорить о своих планах… Ты знаешь, Саня, мне часто бывает стыдно за свою профессию… Боже мой!.. Сколько в газетах вранья, злобной иронии, пошлятины и прочей всякой грязи. А тележурналисты умудряются врать даже в программах новостей. И все это подается на уголовном жаргоне: приколы, наезды, прикиды, фени, тусовки, разборки, халява…

— А ты вот это читал? — спросил Сушилов и достал из сумки взятую в дорогу газету, а, развернув, стал читать: «Молодой парень желает познакомиться с мужчиной до тридцати лет для интимных встреч».

— Ну, это значит, что в редакции работают педерасты или, во всяком случае, им сочувствующие.

— Нет, Сережа, — не согласился с другом Александр Иваныч. — Все это и есть демократия. Педерастия — болезнь демократическая.

Ну, а насчет нашего брата-журналиста ты, конечно, прав. Много среди них людей с психологией «интердевочек». Что, однако, им не мешает считать себя четвертой властью.

— Те, кто так считает, выдают желаемое за действительное… Ты помнишь давнюю статью в «Журналисте», где тогдашний американский президентназывает своих журналистов «сукиными детьми»?

— Как же, помню.

— Господи, неужели наш народ достоин власти еще и «сукиных детей»? Это куда же мы идем, Саня?

— Мы не идем, Сережа… Нас ведут.

— Пусть так. Но куда?

— Назад к обезьяне.

Покатилов закурил и несколько успокоился.

— Да, пожалуй, — согласился он. — Как прав, пророчески прав был Николай Рубцов в «Видениях на холме». Ты ведь, Саша, лично знал его?

— Да, я Колю хорошо знал. А ты о каких строчках говоришь?

— А вот об этих: «И не леса мне видятся окрест, а лес крестов в окрестностях России».

— Но, в этом же стихе есть у Рубцова и другие строчки: «Россия, Русь! Храни себя, храни! Смотри, опять в леса твои и долы со всех сторон нагрянули они, иных времен татары и монголы».

— Да, согласен. Это завет и предупреждение всем нам. Но кому хранить-то, Саша! — воскликнул Сергей. — Погляди — и телевидение, и газеты постоянно вдалбливают в сознание молодых мысль: родина там, где хорошо.

— А ты на своем месте вдалбливай другое. Не надо опускать руки, Сережа. Ты не прав, когда говоришь, что хранить Русь некому. Есть люди, для которых Отечество — не пустой звук. А пока они есть — будет жить и наша матушка Русь.

— Но как я сегодня буду проводить эту мысль? — спросил Покатилов.

— Словом, Сережа, словом. Через свою газету, которая начнет выходить все равно. Это и будет твое дело. Пойми: наше настоящее завтра будет прошлым, и что тогда скажут о нас еще не родившиеся правнуки, для которых мы храним завещанное?

— Ты видишь выход из этого демократического бардака?

— Я старый монархист, Сережа, и спасение наше вижу в православной монархии, которой нас лишили насильно.

— Поясни.

— Я глубоко убежден, что России не нужен президент. Эта должность для нас чужеродна. России нужен Государь. Ибо только Государь может быть отцом нации. Государство — это, как семья. Так как же в ней без отца?

— А президент?

— Президент не может быть отцом нации. Он — приходящий папа на четыре-пять лет. Потом снова выборы, снова словесными боями взбудоражено общество, а Государь — это стабильность. Это то, чего нам и не хватает. Согласен?

Покатилов ответил не сразу.

— Для меня это несколько неожиданно. Надо подумать, чтобы согласиться.

— Вот ты и думай, Сережа, думай…

— У меня от дум, Саня, голова пухнет…

…Сушилов захлопнул блокнот, отбросил ручку и, закурив, подошел к окну. Оно выходило на базарную площадь, сплошь уставленную рядами разноцветных торговых палаток. Здесь, пожалуй, было самое бойкое место в городе и, глядя сейчас на суетящихся за окном людей, Александр Иваныч подумал о том, что, «может, им, вот этим людям, совсем и не нужно все то, о чем он хотел сказать».

Ему впервые вдруг расхотелось писать.

«И зачем мне все это надо? — думал Сушилов. — Ну, напишу, а что изменится? Писал и до сего дня сотни раз… Ну и что? Лучше стало? А может, надо писать? Для тех, кому это надо… Для себя…»

…Сушилов вдруг затушил сигарету, взял свою сумку и быстро вышел из редакции. Минуя палатки с заморскими товарами и галдящей толпой покупателей, Александр Иваныч свернул на проспект и там на его углу в магазине купил на оставшиеся от командировки деньги бутылку коньяка и плитку шоколада.

Возвращаясь обратно и задержавшись у табачной лавки, Сушилов вдруг почувствовал, что кто-то дергает его за полу пиджака. Он оглянулся и увидел мальчишку лет семи. Рядом с ним стояла совсем маленькая девочка. Александр Иваныч вопросительно глянул на малыша.

— Дяденька, — заговорил тот. — Дай нам, пожалуйста, денежек на хлеб. Мы есть хотим… Папа наш в тюрьме, а мама все пьет и пьет и нас не кормит…

«Господи, что с нами сделали, — подумал Сушилов, глядя на грязных и неухоженных ребятишек».

Он отдал им шоколад, вытряс из кошелька все остатки денег и почти побежал в редакцию.

В коридоре Сушилов остановился у двери напротив своего кабинета, постучался и тут же распахнул ее.

— Можно? — громко сказал Сушилов.

Наташа Сереброва сидела за столом и писала. Она коротко глянула на него и опять начала писать.

— А, Саша, заходи… Садись… Я сейчас, подожди, — как-то рассеянно проговорила Наташа.

Александр Иваныч сел в кресло напротив, но ждать не стал.

— Слушай, Наташа…

Заметив его настойчивость, она отложила ручку.

— Ну, слушаю, Саша.

— Расскажи мне про Париж.

У Наташи недоуменно изогнулись брови, а нижняя губа ее все еще красивого рта смешно вытянулась.

— Ты че, Саня?! — удивленно сказала она. — Я же вчера вам всем полдня рассказывала про Париж! Ты че, не слушал, что ли?

Александр Иваныч достал из сумки бутылку коньяка и поставил ее перед Наташей.

— А ты сейчас мне одному расскажи, — попросил Сушилов.

Он говорил таким голосом, каким ребенок просит бабушку или маму рассказать ему сказку, а глаза смотрели на Наташу с такой тоской, будто в этом самом Париже Александр Иваныч родился и жил долгое время, а потом насильно был изгнан оттуда, и теперь истосковавшейся душе его была приятна любая весточка с его далекой и милой родины, куда путь ему заказан из-за того, что там нынче хозяйничали недруги и оккупанты.

— Ничего я тебе рассказывать не буду, Саша. Пишу материал срочно в номер. Извини…

— Ну и ладно, и добро… Я, ведь, чего зашел-то… Вот скажи: долго мы еще так позорно жить будем?

— Как это — так?

Ну….безумно, бездомно, бездуховно, безденежно, безработно, беспризорно.

— До тех пор, Саша, пока люди хотят этого.

— А причем тут люди?

— А как же! За такую жизнь многие сами же добровольно и голосовали, так что винить некого: что хотели, то и получили, а получили то, что заслужили.

— Да, да, конечно. Я с тобой согласен. Но не все так безнадежно, хотя это тебе не Париж.

— Что о Париже говорить? Его надо видеть. Вот поедешь и сам все увидишь.

— Никуда я не поеду… Лучше я пойду и с кем-нибудь сейчас выпью… За… как это у Коли Рубцова, помнишь? За недолгую нежность в груди. Поняла? Вот так, — Александр Иваныч встал с кресла и, немного помолчав, добавил: — И что бы с нами ни делали, Натали, мы будем жить! Жить и работать! Будем!

Сушилов взял со стола коньяк и под недоуменный взгляд Наташи вышел из кабинета.

Опасный поворот

Солнечным майским утром в субботу Серёга Положенцев привез в город на своем «бортовом» КамАзе продавщиц сельповского магазина с товаром на рынок.

Он помог женщинам разгрузить машину и затащить за прилавок тюки и сумки с трикотажем, ящики с банками консервов, множество каких-то коробок и целлофановых пакетов: всё, чем богата была нынче сельская кооперация.

— Спасибо, Серёжа, — поблагодарила его старшая из продавщиц, Тамара Павловна. — Теперь мы с Наташей сами управимся. А ты отдыхай, погуляй по городу. Да обедать-то к нам приходи. Ладно?

— Ладно, — согласно кивнул Серёга.

Женщины стали разбирать товар и выкладывать его на прилавок, а он отогнал на стоянку рядом с базаром свою машину и стал на весь день до вечера и впрямь свободным.

Он мог даже поехать обратно в свое село Сосновку, но хоть и не велика дорога в двадцать верст, да бензина было жалко. Дорог нынче бензин для Сереги. Не прежние времена.

Серёга запер дверцы кабины на ключ и пошел побродить по базару, где несмотря на ранний час уже шастал городской народ.

От самого входа на рынок выстроились в два ряда десятки полосатых палаток-домиков местных торговцев, в которых лежало и висело множество всякого заграничного товара. И Серёга, переходя от палатки к палатке, любовался красивыми и разноцветными вещами, давно забытыми на магазинных прилавках.

Пройдя из конца в конец этой торговой улочки, Серёга в крайней палатке среди развешенных кожаных курток, джинсовых костюмов и вязаных кофточек, среди разложенных на столе носков, перчаток, коробок с помадой и обувью, увидел вдруг знакомое лицо продавца.

Тот доставал из огромной клетчатой сумки какие-то свертки и разговаривал с сидевшей на стуле женщиной.

— Саня? — негромко и не совсем уверенно спросил Серёга.

Парень обернулся и Серёга убедился, что это был действительно Саня Громов, с которым они вместе служили в армии под Архангельском.

— Серёга! — Удивленно и весело воскликнул Саня.

Он выскочил из палатки и друзья обнялись. Потом сели на какие-то пластмассовые ящики позади палатки.

— Ты как тут оказался? — Спросил Саня.

— Да вот привез на базар своих сельповских.

— Все еще возишь?

— А куда денешься. А ты — нет? Не возишь?

— Нет, Серёга. Я теперь вожусь. Видишь — в палатке с женой сидим. Торговлей занялись.

— Ты ведь шоферил, кажется, в пригородном совхозе?

— Да, я шоферил, а жена торговлей увлеклась с подругами. Ездила то в Польшу, то в Турцию за товаром. Теперь в Москву ездим и я ей помогаю с недавних пор.

— Нравится?

— Нет… За баранкой лучше. Я ведь как из совхоза-то ушел… Работали мы работали, а живых денег почти год не получали и вот недавно начальство придумало выдать нам зарплату, ты не поверишь, Серёга… навозом.

— Да, — смеясь согласился Серёга. — Поверить трудно, чтобы зарплату давали навозом. И начальнику тоже?

— Ну, что ты… Нет, конечно. Он у нас на «мерседесе» ездит.

— Сам на «мерседесе», а вам зарплату дерьмом. Да, от трудов праведных не построить палат каменных.

— Честное слово, так и было. Недаром говорят, что при дерьмократии живем. Точнее не скажешь. Ну, а я после того случая с этими придурками решил больше не связываться. До лучших, так сказать, времен. Вот и пошел жене помогать. Не скажу, что легко, но зато свободно. Сам за себя отвечая, да и деньги появились.

— Дети-то есть? — спросил Серега.

— А как же… Дочка… С ней теща водится. Нам пока некогда. А у тебя как на семейном фронте?

— Я только прошлым летом женился. Скоро год будет.

— Свою взял-то?

— Наша… Ольга… Она у меня на следующей неделе родить должна.

— Ну, поздравляю, Серега, — пожал руку друга Саня. — Кстати, давай-ка сейчас со встречей тяпнем по маленькой, деньги у меня есть… Я угощаю.

— Не-е, — замотал головой Серега. — Я за рулем.

— Ах, да, я и забыл. Приезжай когда-нибудь без машины. Меня тут всегда найдешь.

— Ладно, — согласно кивнул Серега. — Я вот жену скоро сюда рожать привезу, тогда мы с тобой и вздрогнем, как бывало.

Они еще немного посидели. Вспомнили Архангельск, аэродром Талаги, где оба служили в батальоне техобеспечения, командира взвода Кузякина, старшину Нечипоренко, уже тогда внедрявшего рыночные отношения, любившего спирто-водяную смесь, слитую из системы охлаждения самолетов и пахнущую почему-то резиной, прозванную солдатами «Массандрой». Но зато крепкой, а, главное, дешевой для старшины, но не для окрестного населения. Вспомнили, конечно, и ребят-сослуживцев, только обо всем не переговоришь… И друзья распрощались.

Серега вышел через ворота базара на городскую улицу. Там тоже стояли рядами и отдельно торговые палатки и казалось, что в этом небольшом районном городишке половина жителей стоит за прилавками с товаром, а другая эти товары покупает. Ходить здесь Сереге стало неинтересно. Были бы деньги, тогда другое дело.

Подумав о деньгах, Серега на мгновение даже остановился, потом быстро зашагал к своей матине, а вскоре он уже рулил к центру городка и остановился возле мебельного магазина.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать к машине подошел высокий мужчина в длинном светлом плаще и при галстуке.

— Послушай, шеф, — обратился он к Сереге, сидевшему со скучающим лицом в кабине. — Ты свободен?

Серега медленно, будто нехотя, глянул на часы.

— Пока свободен, — сказал он равнодушно.

— Может, подвезешь мне диван и пару кресел? Доставки ждать долго, а мне на службу скоро.

— Далеко везти-то?

— Да нет. Всего два квартала, на Путейскую.

— Поехали, — согласился Серега.

— Помоги мне погрузить, шеф. Я заплачу, ты не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, — сказал Серега.

Он вылез из кабины, открыл задний борт и они с мужчиной, погрузив мебель, поехали на Путейскую улицу.

Диван и кресла оказались на удивление легкими, да и заносили их всего лишь на третий этаж. Хозяин мебели был доволен и когда дело были сделано, достал бумажник.

— Сколько, шеф? — спросил он.

— А сколько не жалко, — ответил Серега.

Хозяин протянул Сереге деньги.

— Добро? — вопросительно произнес он.

— Добро, — согласился Серега.

— Ну, тогда спасибо, шеф, — довольно поблагодарил мужик, — жена с работы придет, а ей подарок.

Серега кивнул и побежал вниз к машине.

…Своих продавщиц Серега застал скучающими за прилавком. Видно сельповские товары были не так привлекательны, как заморские.

— Ну, как, бабоньки, дела? — спросил Серега, садясь на какой-то ящик. — Много наторговали?

— Немного, — ответила Тамара Павловна. — Да и откуда многому быть. Денег-то нет у народа.

— Как это нет, — согласился Серега. — Вон, все палатки люди облепили. И там, на улицах так же.

— Так ведь больше смотрят на вещи-то. Как в музее. Да и сегодня многие на огородах. Вот к вечеру больше покупателей будет… А как ты-то погулял? Чего выглядел?

— А я друга армейского случайно встретил. Поговорили. Потом по городу ходил.

— Чего выходил?

— Ничего особенного. Вопрос один себе задаю, а ответить не могу. Может, вы мне поможете?

— Ну, давай, — согласилась Тамара Павловна;

— Вот скажите мне… Почему банан дешевле нашего огурца?

— Так огурец-то сейчас тепличный, — вставила свою реплику младшая из продавщиц Наташа.

— А банан африканский. Его же привезти сюда надо. Это же больших денег стоит?

— Ой, не знаю, что тебе и сказать, Сережа, — заговорила Тамара Павловна. — У меня у самой этих вопросов полным-полна коробушка, а ответов нет. Вот получала я раньше пенсию сто двадцать рублей. Это на нынешние деньги примерно две тысячи пятьсот. Так… Сейчас моя пенсия две тысячи рублей. А где же мои еще-то пятьсот?

— Ну, это просто, Павловна, — сказал Серега. — Вас, пенсионеров, просто грабят. Начальству и чиновникам жить-то надо. Они за счет вас и живут.

— Да и мы проживем. Отцам нашим еще труднее было, да жили.

— Конечно, проживем, Павловна, — подтвердил Серега. — Вот, только, сколько нас после такой жизни останется… А сегодня так точно проживем. Лишь бы вечера дождаться.

— А ты, Сережа, можешь и не ждать, — неожиданно сказала Тамара Павловна. — Мы тут с Наташей решили до вечера сидеть. Потом товар, что останется, в кладовку под охрану сдадим. Я договорилась уже… Все равно ведь завтра надо приезжать торговать.

— А на ночь вы куда? — спросил Серега.

— Ночевать мы к моей сестре пойдем. А ты поезжай домой и завтра к обеду, как штык, будь здесь.

— Буду, Павловна, буду, — обрадовался Серега и вскочил с ящика.

— Да ты не беги, Сережа. Давай сперва пообедаем. У нас даже щи в термосе есть, — попыталась остановить Серегу Павловна.

— Что ты, Павловна! Какие щи? Я же скоро дома буду. Ольга мне своих наварила… Ну, так я поехал.

— Поезжай, да завтра не забывай. И нашим там скажи, что мы остались.

— Добро, Павловна. Все сделаю.

…От базара по узкому переулку Серега выехал на главную улицу городка, и в конце её свернул к железнодорожному переезду, за которым начиналась дорога к родному селу.

За переездом городской асфальт кончился, и дорога становилась обычной проселочной. Когда-то и её хотели асфальтировать, но, как обычно, не хватило денег и строители успехи только прорыть по обеим сторонам проселка глубокие канавы для стока дождевой воды.

Серега прибавил скорость. Дорога в этот час была пустынна, да и знал он вдоль её каждый кустик и каждую на ней ухабинку. К тому же пребывал он сейчас в хорошем настроении: день сложился удачно и домой возвращается раньше времени, да еще и с деньгами. Но главное, Сереге было к кому возвращаться, ради чего прибавлять скорость.

…Что и говорить, с женой Сереге повезло. С Ольгой они учились в одном классе, и она ничем особенным не выделялась тогда среди своих сверстниц. Но когда Серега вернулся из армии и на танцах в клубе увидел студентку медучилища и свою бывшую одноклассницу, то он её сразу даже и не узнал, а когда узнал, то глазам своим не поверил и удивился тому, как из неприметной девочки вдруг выросла такая красавица. Серега с тех пор больше ни на кого и не глядел, а прошлым летом, как поётся в старой песне, сделал в своей жизни «поворот крутой» и женился на Ольге.

После медучилища она работала в сельском медпункте фельдшером. В селе ее сразу приветили за добрый характер и за то, что она хорошо делала уколы. Старики и старушки, больше других ходившие в медпункт, отмечали «легкую руку» его Ольги.

Сейчас, перед родами, Серега был спокоен за жену. Дома всегда была его мать, теща жила на другом конце села, да и девчонки из медпункта помогут всегда, ежели будет в том нужда. Но рожать, как договорились, он повезет Ольгу в райцентр и они заранее вызовут машину скорой помощи. Так что Серегу ждал на днях ещё один крутой поворот в жизни. Но он его не боялся, а, наоборот, ждал с нетерпением.

Эх, да и вся-то жизнь как вот эта дорога: то прямая и гладкая, то с поворотами вправо и влево, то идет на подъем, то на спуск с ухабами и заносами на обочину и многими прочими неожиданностями.

Вот и сейчас Серега вдруг заметил, что дорога стала мокрой от прошедшего, видно, недавно дождя, а, вернее, судя по лужам, налетевшего внезапно ливня.

А вон вдали на обочине уже показался давно знакомый ему столб, с прибитым к нему жестяным треугольником предупреждающего дорожного знака «опасный поворот» с изогнутой влево черной линией. От этого столба до Сосновки всего каких-то четыре километра.

Сам поворот дороги в этом месте не был так опасен. Опасны были выросшие на повороте деревья и кусты ивняка, закрывающие обзор поворота, откуда бы ты ни ехал. Поэтому Серега, как всегда, чуть снизил скорость, подъезжая к столбу с треугольником.

Но, начав поворот, он вдруг увидел на той стороне съехавшую с обочины легковую машину и рядом с ней машущего рукой мужика в кожаной короткой куртке. По трехлучевой звезде на капоте машины Серега понял, что в придорожной канаве застрял «Мерседес». Задние колеса его занесло в канаву и ясно было, что без помощи оттуда ему не выбраться.

Машина была незнакома Сереге. Ни в селе, ни в округе иномарок он вообще не встречал, да и мужик ему никого не напоминал.

«Ну и пусть сидит», — решил вдруг Серега и нажал на педаль газа. Он пролетел мимо застрявшей машины даже не повернув годовы и не глянув в боковое зеркало.

Серега, как и многие его друзья-шоферы, недолюбливал «Мерседесы», «Форды» и прочие иномарки. То ли был наслышан о высокомерии их владельцев к своим коллегам на «жигулях» и «москвичах», то ли сам сталкивался с ними на городских перекрестках и спроси сейчас его об этом, он бы не смог объяснить свою нелюбовь.

Поэтому Серега и не думал больше о «Мерседесе», а мчался, как на крыльях к родному дому. И вскоре еще за одним поворотом он увидел высокую башни водокачки, сложенную из серого кирпича, черную трубу котельной, мимо которых Серега и выехал на главную улицу села. Возле сельмага он свернул на свою улицу и остановился в широким переулке напротив родного дома.

Серега заглушил мотор, выскочил из кабины и увидел стоявшую на крыльце мать.

— Оля дома? Как там она? — спросил Серега, подходя к крыльцу.

— А её нет, — ответила мать.

— Как нет? — остановился Серега. — А где она?

— Увезли её в роддом, Сережа. Ты разве их не встретил на большой дороге?

— На чем увезли? На скорой помощи?

— Да нет. Ольге что-то занемоглось, и я побежала к Светке-фельдшерице, чтобы та вызвала скорую, а она вдруг приезжает сама на легковой.

— Не на «мерседесе» ли?

— Откуда я знаю. Такая, вроде «Волги», со звездой на моторе-то. Ну, Оля со Светкой на заднее сидение сели, да и поехали.

— Откуда тут машина такая взялась? — почти крикнул Серега.

— Светка сказала, что к Ветровым зять из города приезжал. Он там какого-то начальника возит. Так что все слава Богу, сынок, ты не волнуйся…

Но Серега уже больше не слушал мать. Он бегом бросился к своей машине и вскочил в кабину, резко хлопнув дверцей.

Мотор взвыл, будто раненый зверь от боли, потом мощно и грозно взревел и машина, круто развернувшись, понеслась, набирая скорость по деревенской улочке, гремя бортами и подпрыгивая на пыльных ухабах.

Инспектор Мегрин

Районный автоинспектор Леонид Матвеевич Мегрин третью ночь плохо спал. Во сне он часто вздрагивал, будто по его телу пропускали электрический ток, подергивался и тихонько постанывал, а под самое утро с громким криком вскочил и сел в постели и, зябко поеживаясь, натянул на себя одеяло.

Жена Марья тоже пробудилась и сперва с испугом на него поглядела, а потом обняла за плечи.

— Что с тобой, радость моя? — спросила она, прижавшись к мужу.

— Ничего… Погоди. Ух ты, елки зеленые… Вот это да… Надо же такому приснится. Страшно даже.

— А-а… — зевнула Марья. — Спишь раскутанный, вот и снятся от холода кошмары всякие. Ложись-ка радость моя, поближе. Я тебя согрею.

Но Мегрин не спешил под бок жены. Он слышал где-то, что если про навязчивый сон кому-нибудь рассказать, то он перестает сниться.

— Третью ночь, понимаешь… — Мегрин полез под одеяло. — Все одно и то же. Покою нет… Будто бы сижу я в засаде, но почему-то в кустах в городе где-то и нарушителей жду. Потом кусты зашевелились… темные такие и из них что-то тоже темное на меня надвигается… Фу… Потом пропало и вдруг «Волга» не туда поворот сделала… серая. Я за ней, она — от меня. Я в трамвай вскочил и к водителю. Показываю и кричу, чтобы догонял машину-то. Едем, едем, а «Волга» за угол свернула и мы за ней тут же. Там поле чистое и нет никого. Пропала «Волга»-то… А тут перед нами котлован глубокий и рельсы на краю его обрываются: вот-вот свалимся. Но сперва отъехали, а потом трамвай сам вдруг вперед пошел и с обрыва прямо в котлован…. Тут и проснулся. Б-р-р…

— Говорю тебе — спишь голый. Еще бы не присниться. Давай согрею, радость моя. Вот так, спи…!

Марья еще плотнее прижалась к мужу, согревая и успокаивая его. Она боготворила супруга и не раз ему говаривала: «Да я за тебя, радость моя, любому глаза выцарапаю».

Имя свое, данное родителями лет тридцать назад, она произносила несколько иначе и при знакомстве представлялась Маринеллой. Особенно с тех пор, как муж стал автоинспектором, хозяином дороги и перед ним робели храбрые шоферы. Но знакомства бывали редко и имя, которое она себе придумала, не привилось.

Соседи же, да и знакомые называли ее по прозвищу «Радость моя». Так сама Марья звала везде своего мужа. За глаза и ее все так величали.

Утром она поднялась, как всегда раньше всех. Приготовила завтрак, разбудила и собрала в школу дочку-третьеклассницу Наташку. И только потом пошла будить супруга.

Мегрин подниматься не торопился. В те дни, когда накануне домой он возвращался со службы поздно, ему разрешалось не приходить на работу к звонку. Этим он хоть и не часто, но пользовался, отчего в глазах жены вырастал еще больше. Недавно же ему присвоили очередное звание старшины и Мегрин подал документы в заочную милицейскую школу.

Марья по поселку ходила с гордо поднятой головой и в магазинных очередях стояла с независимым видом: после окончания школы муж получал офицерские погоны, а с ними должность старшего инспектора и возможность служить в областном центре. А что? Вполне реальная мечта.

К тому же Мегрин был на хорошем счету у начальства. Да и как не быть, если для него служба и жизнь — одно и то же. Законы, которые он охранял, Мегрин считал святыми и нерушимыми. Тех же, кто их нарушал, должно постигать неотвратимое наказание. Эту очевидную истину он проповедовал и словом и делом каждый день и другого не мог себе представить.

Мысль эта пришла к нему не сегодня, еще с детства носил он ее в душе своей, в армии так даже пострадал за правду. В сержантской школе рассказал как-то старшине о ребятах, ходивших в самоволку. Те догадались и однажды ночью устроили ему «темную». Он все вытерпел и не поколебался в правоте своей: законы нарушать никому не позволено.

После армии, когда Мегрин поступил на работу в милицию и стал участковым в родном селе, он всей своей службой и жизнью доказывал людям именно это, зарабатывая себе неприятности, но не отступая.

Всем и до сих пор памятен случай, когда в какой-то майский праздник Мегрин вызвал из города спецмашину к чайной, где продавали пиво и погрузил в неё четверых пьяных и шумных мужиков. Все бы ничего, да среди них был его родной отец. Но Мегрин никому скидки не делал.

Правда, отец говорил, что теперь из-за такого сынка ему стыдно людям в глаза глядеть. Он, и так редко бывавший у сына, во все эти годы совсем перестал к нему ходить…

За столом, подкладывая мужу в тарелку любимые им котлеты, Марья влюбленно на него глядела и, казалось, порывалась что-то сказать, но не могла решиться почему-то. Мегрин заметил и начал разговор сам.

— Ну чего ты мнешься-то? Говори.

— Да я ничего, радость моя. Просто Нинка Куликова вчера приходила, а тебя не было…

— Ясно. За мужа просила?

— Ага… Это ведь ты у него права-то отобрал.

— Отобрал. Нарушителям от меня пощады не будет. Поняла? Заруби это себе на носу.

— Ладно, ладно, радость моя…

— А моя радость — служба. Поставили на дело и я его делаю. Исполняю служебный долг. Думаю, что честно…

Марья уже и не рада была, что завела весь этот разговор, но все же решила его довести до конца.

— Нинка говорит, что и нарушение-то плевое было. Не так Витька повернул, что ли.

— Маленькое, большое ли — значения для меня не имеет. Если говорить точно, то там разворот вообще запрещен. Нарушен закон дороги, создалась аварийная ситуация. За это должны отвечать все, кто виноват. Все! Таков закон и я его слуга и охранник. И потому ты больше ко мне так не подъезжай. Поняла? Не зли меня.

— Так ведь Нинка-то моя школьная подруга, — попыталась оправдаться Марья.

— Для меня без разницы. Я еже никому спуску не давал и не дам. Поняла? Не зли, говорю.

— Поняла, радость моя… Ты сегодня опять долго не придешь?

— Не знаю. На обед не жди. Поеду в колхоз «Передовик» нарушения разбирать. К ужину тоже, видно, не приеду…

Начальник районной автоинспекции капитан Огурцов был доволен Мегриным, хотя и знал, что многие водители инспектора не любили и часто на него жаловались. Бывали звонки даже от областного начальства, когда Мегрин прихватывал наглых обкомовских шоферов. Но капитан Огурцов относился ко всем таким жалобам спокойно, а иногда и с улыбкой. Он был уверен, что Мегрин свою власть не превысит и закон исполнит правильно, до самой последней буковки, пунктуально и точно.

Правда, как-то раз пробовал с Мегриным поговорить по одному мелкому делу, но тот обиделся, заявив, что в его службе мелочей нет. И Огурцов махнул рукой: как исполнитель Мегрин был надежен.

Тем более, что и работы было много. Особенно сейчас, летом, когда свои застоявшиеся лошадиные силы вывела на дорогу орда частников. Зимой они почти не ездят, а весной садятся за руль, как медведи после зимней спячки и до самой глубокой осени нет от хлопот с ними никакого покоя.

С продажей водки стали большие строгости, а пьяных шоферов за рулем меньше не стало. Нет, что ни говори, с его дотошностью и непримиримостью к нарушителям Мегрин был на своем месте. Ну, а наглых обкомовских «кучеров», как их называл Огурцов, он и сам не любил…

… Старший инспектор Павлов был в отпуске и Мегрин зашел в кабинет начальника.

— Ну, а какие у тебя на сегодня планы? — спросил Огурцов Мегрина, когда тот доложил о вчерашнем дне.

— Собираюсь в «Передовик». Оттуда ни письма — ни грамотки о водителе Иванихине, которого я задержал у винного магазина.

— У них же зона трезвости, вот и ездят к нам.

— Да у них же, — продолжал Мегрин, — нарушения с медконтролем. По-моему, его вообще нет.

— Это не только у них. Сегодня или завтра побывай в автохозяйстве мелиораторов. Там тоже такая история. Штампы медконтроля ставят накануне. Потом обязательно загляни к дорожникам. Опять вчера на сороковом километре по Московскому тракту машины столкнулись. Там рытвины большие и обочины после дождя размывает. Вот эту бумагу им передашь.

— Да что с ними разговаривать-то, Николай Иваныч! — воскликнул вдруг Мегрин. — Судить их надо! Дорожники ведь на этом участке не один год мочалку жуют. А сколько техники угроблено? А сколькими жизнями заплачено, здоровьем? Мы же с дорожниками разговоры ведем, бумаги пишем, в газете их стыдим. Судить их надо. Наказывать!

— Ты прав, старшина, да не в нашей это власти, пойми. Если бы… Эх, да что тут говорить… Да, звонили вчера из соседней области наши коллеги. Это ты на днях права отобрал у их шофера с автобазы агростроя?

— Я отобрал и доложил лейтенанту Павлову.

— А что там случилось?

— Водитель отказался взять попутный груз в райпотребсоюзе.

— Значит был загружен, наверное.

— Нет, у него я недогруз обнаружил.

— Все равно, старшина, тут у тебя, вроде, перебор вышел. Может, спешил парень домой, может, еще что. Права, Леонид Матвеевич, не всегда надо отбирать, если подойти по-человечески, просто.

Мегрин при этих словах начальника даже встал и лицом построжел.

— Я, товарищ капитан, на службе не человек, а инспектор. И если к нарушителю подходить по-человечески, то и на линию выходить не стоит… Разрешите идти?

Огурцов улыбнулся и махнул рукой.

— Ладно, иди, Мегрин, служи. Да не забудь по этим адресам сходить сегодня же.

— Есть!

Мегрин козырнул, повернулся, щелкнув каблуками, и быстро вышел.

Пока возился с разными бумагами, куда-то звонил, пока ходил по организациям, подоспел обед и Мегрин выехал в «Передовик» только во второй половине дня.

Путь по асфальтовому шоссе верст в тридцать он преодолел на своем сине-оранжевом мотоцикле довольно быстро. Но стоило отъехать с асфальта на проселочную дорогу, как на первых же метрах начались мучения: лужи, разбитая колея, рытвины. Будто ехал он по ничейной, чужой земле.

Всякий раз, когда приходилось вот так же пробираться по проселочным дорогам, Мегрин злился и выходил из себя. Он знал, что есть виновные в этом деле. Они ведь тоже ездят по этим же дорогам. Чего же у них не хватает? Совести? Денег? Ума на дело? Наверное, всего понемногу. Но Мегрин всегда приходил к одному: мало наказывают тех, кто отвечает за дороги. Ему казалось, что будь у него в руках власть, то он нашел бы виновных. А найдя, заставил бы все дороги привести в порядок. Не находятся же виновные в Америке? Они живут среди нас. Только никто ни за что не отвечает и никто с виновных не спрашивает.

«Вся беда в том, — думал Мегрин, подъезжая к Дубровкам. — Наказывать надо больше. Тогда и порядок будет».

На колхозный машинный двор Мегрин едва успел к концу рабочего дня. В этом единственном на весь район колхозе среди шоферов и трактористов нарушителей было больше, чем в любом другом хозяйстве района. Беспорядок бросался в глаза сразу.

На дворе как попало стояли комбайны, сеялки, культиваторы и другое великое множество разноцветной техники. Точно так же все эти машины стоят здесь и под осенним дождем и зимой под снегом. Даже навеса из обыкновенного теса на дворе не было, хотя колхозная пилорама — вот она, всего в двух шагах от машинного двора.

Мегрин стал искать главного механика Ненашева, но в кабинете того не оказалось и инспектор заглянул в гараж. Многие машины уже стояли на своих местах в боксах, но ни на одной двери Мегрин не увидел замка. Это был тоже непорядок. Но с кого спросить за это?

Рядом с гаражом мастерские и инспектор зашел в слесарную. Стоящие кучкой и курившие слесаря, заметив его, разошлись и стали привычно, как показалось Мегрину, обозначать работу. На верстаке он увидел разостланную газету, а на ней куски хлеба, огурцы, селедку.

«Пьют прямо на рабочем месте, негодяи!» — возмутился про себя инспектор.

— Где механик? — громко спросил Мегрин.

Ему ответил парень в засаленной ситцевой кепчонке.

— У себя, наверное. Недавно сюда заглядывал.

Механика на этот раз Мегрин и вправду застал в кабинете — полутемной комнатушке с белым полированным столом и серыми, давно не стиранными шторами на единственном окне. Тот сидел спиной к двери и смотрел телевизор, где на экране резвились спортсменки ритмической гимнастикой.

— Хороши заразы, а! — сказал Ненашев, когда Мегрин, войдя, поздоровался с ним. — Вот бы с ними повыгибаться где-нибудь на необитаемом острове… Ножку влево, а потом вправо, ножку вперед и наоборот, — пропел механик и выключил телевизор. — Здорово, инспектор. Чем могу служить? Опять по наши души приехал?

— По ваши грешные души, товарищ Ненашев, — уточнил Мегрин. — По ваши.

Они были мало знакомы, да и те короткие встречи, которые между ними случались, касались только лишь служебных дел.

— Ну и чего же мы еще нагрешили? Да ты садись, Леонид Матвеич, — предложил Ненашев.

Он снял пиджак с авторучкой в нагрудном кармане, повесил на спинку стула и сел за стол с редкими бумагами, предполагая, видно, долгий разговор.

— Бардак в твоем хозяйстве, товарищ Ненашев.

— Ну сразу же и бардак? — деланно-невинно возразил механик. — У нас все в порядке.

Его круглое лицо и короткая шея лоснились от пота в этой душной комнате и Ненашев часто вытирался носовым платком. Маленькие, будто намасленные глазки механика с невинным же выражением глядели на Мегрина.

«А ведь выпивал сейчас со слесарями. Это точно» — подумал инспектор.

— Да? В порядке, говоришь? А машины в гараже стоят не запертые. Садись на любую и поезжай куда глаза глядят. Сторожка тоже на замке. Слесаря пьют на рабочем месте.

— Не может быть. У нас тут и вина-то взять негде. Сухой закон с посевной до октября.

— Я видел закуску на верстаке в мастерской.

— А может это с обеда осталось не убрано. Я проверю, — пообещал Ненашев.

— Вас, как механика, не настораживает, что мы в этом году, — продолжал Мегрин, — задержали за управление транспортом в нетрезвом состоянии уже троих человек с вашего хозяйства — тракториста и двух водителей? Да еще двух шоферов задержали у винного магазинов райцентре.

— Ну почему же. Я с ними работу проводил. Обещали больше не делать.

— А Васька слушает да ест… А последний случай с Иванихиным. Почему до сих пор от вас нет ответа о принятых мерах? Почему ваши водители ездят куда хотят? И это в разгар полевых работ.

— Почему же? Мы отсеялись нормально, а до уборки еще далеко.

— А заготовка кормов разве не работа.

— Кто говорит. Да разве за каждым усмотришь, Матвеич.

— На то вы и поставлены, чтобы усматривать. Иначе все преступления водителей с вас начинаются.

— Ну, ты даешь, товарищ инспектор, — Ненашев опять отер лицо платком. Объясни, не понял.

— Чего тут понимать, — Мегрин показал на стопку путевок, лежащих слева перед механиком. — Завтрашние?

— Ну?

— А штамп о медосмотре уже стоит. Завтра водители придут с похмелья, а вы им путевки эти вручите. А может уже кому-то вручили?

— Нет. Мы предрейсовые осмотры делаем.

— А шофера пьяные по дорогам ездят, себя губят, других, технику в металлолом превращают. Пьяный за рулем — преступник. Неужели вам на лбу эту истину выжигать надо. Эх, была бы моя воля, то каленым бы железом, честное слово, выжег…

Мегрин махнул рукой на молчавшего механика, встал и пошел к двери. — С вами говорить, что по болоту ходить. Одно запомните, товарищ Ненашев. Обо всех ваших нарушениях мы пишем докладную в райисполком. Хватит разговоров. Пора и власть употребить. Где председатель? Терпеть безобразие такое больше нельзя.

— Как где? Или в конторе или по бригадам мотается.

— За правами Иванихина приглашаю приехать вместе с ним.

— С кем? — не понял Ненашев.

— С Иванихиным. Будет у нас экзамен сдавать. А здесь у вас аттестацию проведем через месяц. Так что готовьтесь и пощады не ждите от меня. Выла бы моя воля…

Не договорив и не попрощавшись Мегрин вышел из мастерской, и поехал искать председателя. Но найти его не смог, хотя до самого позднего вечера мотался в дальние бригады.

Потом оказалось, что тот уехал в райцентр и будет только завтра утром. И когда Мегрин по проселочной дороге выезжал к шоссе, было уже заметно темно.

На повороте луч фары неожиданно высветил стоящую на обочине машину. Это была серая «Волга».

Подле ее инспектор заметил людей. Подъехав к «Волге», привычно глянул сзади на номер, но тот из-за грязи и пыли даже не просматривался. Мегрин отметил, что такой машины в райцентре нет. Видно едут издалека. Он заглушил двигатель своего «Урала», но фару не выключил и подошел к стоявшим у «Волги» людям. Их было трое.

— Инспектор дорожно-патрульной службы старшина Мегрин, — представился Леонид Матвеич. — Что случилось? Кто хозяин машины?

— Ничего не случилось, — ответил кто-то из троих. — А хозяева все мы. У нас кооператив.

Мегрину ответ не понравился.

— Шутить будем потом? Чья машина, я спрашиваю? — повторил вопрос инспектор.

— Мы и не шутим. А ты, видно, и есть тот самый инспектор Мегре? — раздался за спиной старшины чей-то грубоватый голос.

Мегрин знал, что его так за глаза называла вся окрестная шоферня. Он повернулся на голос, но ответить ничего не успел. Его неожиданно крепко схватили сзади за руки.

— В чем дело?! — строго спросил инспектор и попытался вырваться. — А ну, отпусти! Что вы делаете? Я при исполнении!

— Тихо, Мегре. Все одно никто не услышит, — произнес обладатель грубого голоса и быстро обшарил карманы инспектора.

— Мы тоже при исполнении… От имени всех шоферов невинных, но тобой наказанных… За не принесенные домой получки и премии, за неполученные квартиры и путевки, за слезы жен и детей шоферских мы тебя наказываем.

Говоривший мужик был высокого роста и почему-то в темных очках. В сумеречном свете ночи Мегрин разглядел на лице его только это, да еще вислые усы по краям толстогубого рта.

Говорил мужик немного заикаясь. Скорее запинаясь и будто проталкивая языком меж зубов отдельные буквы и целые слова. По всему заметно, что он был старшим среди всей этой компании. И Мегрин его нигде не встречал. Это точно.

— Опомнитесь! Ведь вас упрячут, куда Макар телят не гонял! — крикнул инспектор.

— Не плачь, Макар, телята дома. А мы сегодня здесь, а завтра там. То есть там, где нас нет. Понял, Мегре?

— Ага, лови бабу во ржи, а то убежит, — добавил один из державших его парней и захохотал.

Мегрин вдруг стал вырываться, что-то кричать и пинаться, но тут же подучил сильный удар в лицо.

— Заткни ему глотку! Гаси свет! Волоки к столбу! — как сквозь сон услышал инспектор приказ вислоусого.

Раздался звон стекла мотоциклетной фары. Мегрину заткнули рот какой-то тряпкой, подхватили и потащили по обочине к стоящему неподалеку телеграфному столбу. Стащив с инспектора кожаную куртку, китель и рубаху с майкой, сняв сапоги и форменные брюки, мужики завели его руки за столб и накрепко их связали.

— Трусы-то снимать, али нет? — спросил старшего один из парней.

— Стащи, — ответил тот. — Комары тоже есть хотят… А ты, Мегре, будь здрав и не кашляй! И думай, думай, думай. Да помни: это тебе наше первое серьезное предупреждение. Парень сдернул с Мегрина цветастые трусы, вытащил изо рта кляп и побежал к машине. Хлопнули дверцы, уркнул мотор и «Волга», развернувшись, укатила по шоссе совсем в другую сторону от райцентра.

Мегрин остался один. Все происшедшее с ним было похоже на сон. Еще несколько минут назад он ехал с мыслью о сытном домашнем ужине и теплой постели и вот стоит среди полей и лесов, привязанный к столбу, да еще и совсем голый. Он представил сейчас себя со стороны и даже заскрипел зубами.

Чьи были мужики, так жестоко с ним поступившие, Мегрин не знал. И даже не особо пытался вспомнить. За все эти годы инспектор имел дело с сотнями нарушителей. Разве запомнишь каждого.

Скоро Мегрин почувствовал ночную прохладу, которую поначалу не заметил и стал бегать на месте, радуясь, что ему не связали ноги. Он пробовал даже кричать, но сразу понял, что в такую ночную пору людей тут быть не может. Надежда была только на мимоидущую машину, а она может появиться и через пять минут и через пять часов.

Скоро Мегрин перестал соображать и помнить сколько времени прошло с начала этой пытки. Ему казалось, что время остановилось, ибо инспектора начали донимать комары. Он и небольшого-то их числа не любил и боялся, а тут на него налетела целая туча и Мегрин беспрестанно дрыгал ногами, но это мало помогало.

Так танцевал Мегрин у столба почти до рассвета. Только когда посерело небо и на кустах у обочины стал заметен каждый листочек, инспектор увидел идущую по шоссе в сторону города машину. Собрав все силы, Мегрин стал кричать и отчаянно махать ногами, но проехать его и так было нельзя. Слишком необычная картина с голым человеком в поле открывалась на дороге перед любым взором.

Синие «Жигули» подъезжали все ближе и Мегрину показалось даже, что эту машину он знает. Точно такой «жигуленок» в райцентре был только у шофера льнозавода Смирнова. И Мегрин не ошибся. Как только машина остановилась у столба, из нее выскочил с изумленным лицом хорошо знакомый Мегрину Колька Смирнов.

— Ёлки зелёные! — изумленно воскликнул Калька. — Ты что ли, Матвеич?

— Я… — прохрипел Мегрин. — Давай скорее.

Колька подбежал и стал развязывать инспектору руки.

— Сейчас… Кто тебя так?

— Нашлись… гады, — опять прохрипел Мегрин.

Он дрожал и еле держался на ногах, а у Кольки, как назло, что-то не получалось.

— Погоди, старшина, потерпи еще немного. Крепко завязано. Видно, ты кому-то здорово насолил.

Колька сбегал к машине, вернулся с ножом и освободил, наконец, Мегрина. Тот быстро оделся и подошел к мотоциклу, но сразу увидел, что ехать на нем было нельзя: проткнутые колеса стояли на ободах. Инспектор взял только каску и, все еще дрожа, сел в машину рядом с Колькой. Тот запустил мотор, и они двинулись к дому.

— Ничего, Матвеич, — успокаивал Колька старшину, — потерпи. Скоро домой приедем. А я тебе на — печку включу, грейся.

Мегрин сидел, прижавшись затылком к мягкому подголовнику и, закрыв глаза, наслаждался теплом и покоем. Он все еще, видно, не отошел от кошмара этой ночи и был молчалив.

— Когда случилось-то? — нарушил молчание Колька.

— Часов в одиннадцать… — тихо и не открывая глаз проговорил Мегрин. — А сейчас сколько?

— Так скоро три… Долго тебе пришлось… А что за мужики-то были?

— Не знаю, не наши.

— А ты что пистолет не достал?

— Я без него сегодня в «Передовик» ездил. Слушай, ты «Волги» светлой нигде не встречал?

— Ну что ты, Матвеич, какая «Волга»? Я же тут недалеко в деревню ездил, жену возил. Я ведь, не поверишь, Матвеич, тещу замуж выдаю… Хо-хо-хо… Да, да, сам лично и сосватал… за этого… Ивана Иванына Дубова? Знаешь ведь?

— Нет, — покачал головой Мегрин.

— Да он у нас на заводе сторожем служит… На пенсии, конечно, но мужик еще ядреный… Ну, да ладно… Теща моя так вся и расцвела, как молодая стада. А я у нее теперь, хо-хо, знаешь кто? — спросил Колька и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Раньше-то я у тещи был сукин сын, а теперь Коля-батюшко… Хо-хо-хо… Вчера и сговорились окончательно. Жена в отгуле, а мне на работу сегодня. Не везет, как видишь. Но я завтра опять туда махану на выходной и еще свое возьму, — сказал Колька и неожиданно пропел:

Летят утки, летят утки,

А вослед два гуся.

Я сегодня как-нибудь,

А завтра надеруся.

«Кто о чем, а вшивый о бане», — подумал инспектор и вдруг насторожился. Ему показалось, что в машине пахнет спиртным.

Мегрин потянул носом и понял, что он не ошибся: в салоне был запах алкоголя. Выходит, что Колька или везет его с собой, или сам едет выпивши.

Мегрин открыл глаза и спросил, будто продолжал разговор:

— А зачем тебе это?

— Это ты о чем? А… насчет надраться-то. Так как же. Хоть и плохо мы живем, а чего-то хочется.

Колька захохотал и повернулся к инспектору, на которого опять пахнуло спиртным. Сомнений у Мегрина не осталось.

— Останови-ка машину, — сказал он Кольке.

— Да ты чего, Матвеич, — не понял тот. — Потерпи маленько. Скоро приедем. Вон уже дома городские видать.

— Останови.

Колька притормозил. Мегрин, чувствуя, что может упасть от усталости, все же собрался и медленно вылез из салона.

Пошатываясь, он обошел малину и остановился напротив Кольки.

— Инспектор дорожно-патрульной службы старшина Мегрин, — твердо и строго представился он Кольке, будто видел того в первый раз. — Прошу предъявить документы.

Колька обалдело смотрел на инспектора и от изумления казалось, лишился речи.

— Ты чего, Матвеич, чокнулся? — наконец вымолвил он.

— Прошу предъявить документы, — повторил свое требование Мегрин.

— Ну ты даешь, Мегре… Как живой.

Колька протянул старшине водительские права. Мегрин достал талон предупреждений и, прищуря один глаз, сделал компостером просечку.

— Вы, Смирнов, грубо нарушили правила дорожного движения, а, короче, совершили преступление, сев за руль в нетрезвом состоянии. Надеялись ночью проскочить, пока никого нет. Не выйдет! Ловил я вас и буду ловить! На другое не надейтесь! За правами придешь, а талон возьми.

— Да пошел ты! — тоже громко сказал Колька и, плюнув в окно, зло выругался. Затем нажал на газ и быстро помчался по дороге к городу.

Мегрин, прищурив один глаз, глядел вслед удалявшейся машине и нажимал на кнопку компостера, так и не вытащив талона. Легкие щелчки от разрываемой картонки казались ему сейчас в этой утренней тишине сухими и громкими выстрелами.

Грешен, батюшка

Свой полувековой юбилей Алексей Павлыч Печекладов встретил, как он считал, вполне достойно.

Сперва в бывшем «красном уголке» автоколонны, где он слесарил, эту его дату отметили на общем собрании. Сам начальник колонны Березин вручил юбиляру почетную грамоту и подарок — чайный сервиз в белой картонной упаковке, перевязанной ярко-красной лентой. Женщины из конторы преподнесли цвети и даже читали стихи, ими же, похоже, и написанные. А хороших слов о нем было сказано сразу столько, сколько Алексей Павлыч за свою жизнь не слышал. И добрый-то он, и отзывчивый, и бескорыстный, да к тому же и семьянин, каких ещё поискать. Вроде бы и слова говорились правильные, хорошие, но Павлыч смущался от таких похвал и всё думал, что это толкуют не о нём, а о каком-то совсем другом человеке.

Потом в той же комнате, пока мужики курили, женщины накрыли скорый стол с бутербродами, газированной водой и легкими закусками. Правда, сам Павлыч тоже участвовал в этом, ещё накануне выложив деньги на водку для мужиков и вино для женщин.

За стол не садились. Пили и ели стоя. По-нынешнему и новомодному это называлось иноземным и вполне гастрономическим словом «фуршет» и походило на перекус в какой-нибудь забегаловке и, конечно, отличалось от привычного застолья. Но люди вокруг стола были все свои и опять в адрес юбиляра говорили слова добрых пожеланий во всех его делах. И Павлычу снова было приятно на душе.

Однако «фуршет» длился недолго. В этом, видно, и было его преимущество перед застольем, и вскоре все засобирались домой, благо рабочий день давно кончился.

Прихватив коробку с чайным сервизом и цветы в хрустящей бумажной обёртке, поехал домой, в своё Заречье, и Алексей Павлыч. Там ждала его жена Валентина, тоже готовившая сегодня праздничный стол.

А вечером к этому столу пришли самые близкие Павлычу люди: младший брат Валера с женой Тамарой, дочка Лена с зятем Николаем и трехлетней внучкой Ксюшкой. Не было сегодня только старшей дочери Нади. Увез ее муж-офицер на новое место службы далеко от дома, куда-то аж под Владивосток. Теперь только в отпуск их и ждать можно.

За семейным столом опять были поздравления, цветы, поцелуи, пожелания доброго здоровья, многолетья жизни и, конечно, воспоминания о былом и по-всякому пережитом.

Гости разошлись поздно и Алексей Павлыч с Валентиной легли спать далеко за полночь.

Наутро Павлыч проснулся в совершенном одиночестве. Валентина ушла на свою работу в бухгалтерию железнодорожной станции, а у него самого был взят двухнедельный отпуск по случаю юбилея. Благо работы на всех не хватало и начальство было щедро на отпуска. После вчерашнего дня и вечера побаливала голова, жгло в груди, и Павлыч решил дома не отлеживаться.

Сначала он пошел в соседний рыбный магазин, где почему-то торговали бочковым пивом. Павлыч, если случалось, никогда не опохмелялся вином или водкой, но, чувствуя жажду и какое-то горение внутри, заливал этот пожар души только пивом.

Поправившись, он поехал к концу смены на свою работу и угостил тех ребят, которые вчера не были на его празднике. Возвернулся Павлыч домой поздновато и изрядно навеселе. Валентина не сказала ему ни слова и он, тоже ничего не говоря, сразу же рухнул на кровать.

Третий день Павлыч опять начал с пива в кафетерии рыбного магазина, где неожиданно встретил уже полузабытого им армейского сослуживца, потом ещё одного старого знакомца, и домой опять явился под большим «градусом». Правда, на этот раз ещё до прихода Валентины с работы и лег спать, так и не увидев её.

Четвертым днём была суббота. Проснувшись и ополоснувшись холодной водой, Павлыч снова было засобирался на выход из дома, но тут слово взяла Валентина.

— Всё, — решительно сказала она, отбирая у него одежду. — Больше никуда не пойдешь! Хватит!

— Ты чего это, Валь? — слабо возразил супруге Алексей Павлыч.

— А того, что хватит тебе пить. Ты чего это разгулялся-то вдруг?

— Не вдруг, сама знаешь. Полста лет один раз бывает.

— Подумаешь, какое событие. Отметили ведь и так хорошо. Чего на всю-то вселенную орать?

— Ладно, ладно, Валь, не ругайся, — примирительно произнес Павлыч.

Он понимал, конечно, что жена была права. Никогда не бывало прежде, чтобы он гулял по три-четыре дня. Всё это и впрямь походило уже на запой, и хотя Павлыч оправдывался перед самим собой круглой датой со дня рождения, где-то в уголке души он чувствовал свою вину.

— Я только пивка выпью, Валь, и сразу домой приду, — добавил Павлыч.

— Я сказала — никуда не пойдешь, — твердо стояла на своём Валентина. — Я знаю — ты в пивной сразу алкашами обрастешь.

— Так ведь горит нутро-то. И голова трещит. Неужели позволишь страдать? — не сдавался Павлыч.

— Я такого не испытывала, не знаю. Но пострадать тебе не худо будет… За пивом я сама схожу, а ты сейчас же в постель под одеяло. Жди, страдай, думай.

— О чем думать-то такой головой?

— А о том, например, что чем по пивным-то да друзьям шататься, ты лучше бы в эти дни в церковь сходил. Родителей помянул, исповедовался, причастился. А ты даже и не подумал об этом.

— Почему это? Я в прошлом году на пасху причащался.

— В прошлом году — да, а в этом Великом посту нет. А причащаться надо в каждом.

Павлыч промолчал. Да и говорить было нечего. Забираясь молча под одеяло, он лишь подумал, что жена опять оказывалась права. А не выпустила из дома, значит, берегла, да и про церковь тоже правильно сказала.

Сама Валентина была человеком верующим. Да не из тех, кто приходят в храм только по большим праздникам или заходят только для того, чтобы поставить свечку перед иконой и, наскоро перекрестившись, опять спешат в суету городских улиц. Таких сами священники называют не прихожанами, а «прохожанами».

Валентина давно жила по церковному календарю, соблюдала большие и малые церковные православные праздники, однодневные посты по средам и пятницам, не говоря уж о постах многодневных. Она не ложилась спать без молитвы, без неё не начинала свой новый день и не садилась за стол без «Отче наш». В церковь Валентина ходила часто, особенно в ту, что находилась рядом с её работой, за вокзалом.

Павлыч тоже считал себя человеком верующим, хотя в церковь ходил, в отличие от жены, редко. Даже когда рядом с их домом возобновилась служба в старинном храме Спаса на Песках. Так что встать рано в выходной и к семи часам утра прийти в церковь на раннюю службу было для него великим подвигом, на который не считал себя способным. Что же касается причастия, то Павлыч, если говорить честно, давно забыл, как это делается.

А что, если завтра попробовать встать пораньше и сходить в церковь на исповедание, очистить от грехов свою душу, да и жене сделать приятное? Решение пришло мгновенно и он с удивлением почувствовал, что всё то, что недавно казалось неодолимым, вдруг отошло, исчезло, и он спокойно дождался той минуты, когда Валентина пришла из магазина с трехлитровой банкой светлого и даже ещё пенистого пива. И Павлыч порадовался, что остался сегодня дома.

Он быстро оделся, сел за кухонный стол и сразу припал губами к банке с пивом.

— Спасибо, мать, — шумно выдохнул Павлыч после нескольких затяжных глотков. — И прости меня за вчерашнее и позавчерашнее.

— Господь простит, — ответила Валентина своим обычным мягким и добрым голосом.

— А ты завтра в церковь пойдешь? — спросил Павлыч.

— И сегодня, и завтра.

— Знаешь, Валь, я тоже решил утром завтра с тобой пойти. Вот сегодня отлежусь, а завтра и исповедаюсь.

— Ага, разбежался. Только тебя там такого и ждут, — с некоторой иронией сказала Валентина.

— А чего? — не понял Павлыч её иронии.

— А того, что ты больно быстрый. В церковь-то, конечно, идти можешь, а исповедоваться и причащаться нет.

— Почему?

— Потому, что перед исповедью надо самое малое три дня говеть: поститься, молиться, в церковь ходить. Да не просто так, а со смирением.

— Это как?

— К исповеди надо готовиться. Думать о своих грехах, помириться, с кем ругался, не веселиться и читать духовные книги… Много чего надо.

Духовные книги у жены имелись. Целая полка под божницей в спальне уставлена этими книгами, календарями, журналами, житиями святых.

— Ну, что ж, — согласно кивнул Павлыч. — Надо так надо. Все так и сделаю, как ты говоришь. А на исповеди меня священник сам о грехах спрашивать будет, а мне только отвечать?

— Нет, милый, ты сам выкладывай батюшке свои грехи. Для того ты к нему и идешь. А он тебе поможет.

Раньше, хоть и редко, но каждый раз, идя на исповедь, Павлыч тяготился именно тем, что надо было самому говорить о своих грехах. И он вспоминал свои детские годы, когда в церковь на исповедь его водила мать, наставляя на все вопросы батюшки отвечать: «Грешен, батюшка». Даже если и вины за собой не чувствуешь.

— А чего я ему говорить-то буду?

— Про грехи свои от последнего причастия и до сего дня. Ну, вот ты прошлым Великим постом причащался, а в этот не соизволил. Вот и первый твой грех.

— Я тогда работал и не смог.

— Не вздумай так батюшке сказать. Оправдание греха — это новый грех. Никогда не оправдывайся. Говори только: «Грешен, батюшка». Да с раскаянием, а не просто так. Понял?

— понял, что скоро ты меня всему научишь.

— Это не я, а святые отцы учат нас, грешных.

Павлыч не стал возражать, да и сказать было нечего. Валентина и тут была права.

На другой день утром он пошёл с женой в церковь и честно отстоял раннюю службу. Вечером читал Евангелие и слова святых отцов об исповеди и причастии, которые нашла для него жена. Три дня Павлыч постился, молился на сон грядущий и ото сна восстав, а накануне дня причастия сходил в церковь на вечернюю службу и перед сном прочитал положенные к этому случаю каноны и молитвы. Словом, исполнил все, что сказала ему Валентина.

Утром в день причастия Алексей Павлыч пришел в храм рано. Служба ещё не началась. Лишь тихо сновали по церкви служители, возжигая лампады, протирая высокие подсвечники, в позолоте которых празднично мерцали огоньки первых зажженных свечей.

Церковь Спаса на Песках хоть и была довольно старая, но заново освящалась всего лишь год назад и сейчас возобновлялась. Два её храма, служившие в безбожное время складом для книг, сейчас преображались на глазах. Уже сияли позолотой царские врата нового иконостаса в переднем храме, светились белизной пока ещё не расписанные стены и ярко горели лампы огромного и тоже сияющего паникадила, подвешенного на длинной цепи к высокому потолку.

От этой всегдашней праздничности и благоговейной тишины, от запаха ладана и горящих свечей Алексей Павлыч, переступая порог церкви, всякий раз ощущал в себе покой и какое-то умиротворение. Ему всегда казалось, что и лица людей, приходящих в храм, становились совсем другими, нежели на улице. Они были светлее, что ли, и по-братски ближе и роднее. Не это ли и есть та самая благодать, которую ощутить душою можно лишь в Божьем храме.

Павлыч и сейчас чувствовал успокоение, но и некоторое волнение тоже. Ведь ему предстояло скоро открыто говорить о своих грехах. Все же была правда в тех словах из духовной книги о причастии, что исповедь есть подвиг самопринуждения.

…Церковь понемногу заполнялась верующим народом. Большинство прихожан на короткое время задерживались у свечного ящика и проходили в летнюю половину, где уже чтением «Часов» начиналось утреннее богослужение. Остальные ожидали священника, который сегодня должен был принимать исповедь.

Исповедников скопилось довольно много и все сгрудились у правого клироса зимней половины, где обычно батюшка за невысокой загородкой выслушивал кающихся и отпускал им грехи.

Но священников появилось двое и люди тихо засуетились, выбирая, к кому из них встать в очередь на покаяние: к молодому с маленькой бородкой и по-юношески чистым ликом батюшке или к седобородому, с круглым лицом и уже довольно пожилому отцу Серафиму. Павлычу захотелось встать именно к нему. Видно потому ещё, что в прошлый раз он исповедовался тоже этому батюшке. Молодого же звали отцом Николаем, как узнал Павлыч от шептавшихся меж собой женщин, которых среди исповедников было явное большинство.

Павлыч попытался встать в начало очереди, как пришедший одним из первых, но его оттеснили две средних лет женщины, а, вернее сказать, дамы, с явно большим опытом стояния в магазинных очередях. Павлыч хотел им что-то сказать, возмутиться, но вовремя остановился: нельзя, подобно этим дамам, грешить в храме, да ещё перед самой исповедью.

Отец Серафим вышел к исповедникам и, дождавшись, когда стало совсем тихо, заговорил. Он произносил слова негромко и обращался к тем, кто стоял ближе к нему, но слышали батюшку все.

— Дорогие мои братья и сестры! Вы пришли сегодня в Божий храм, чтобы покаяться в грехах своих вольных и невольных. Покаяние есть таинство, когда верующий человек исповедует свои грехи самому Господу. От него же через священника получает и прощение грехов. Так покаянием очищаются и врачуются души наши, ибо только Господь — врач всех душевных недугов. Верю, что каждый из вас дома подготовился к исповеди: постился, молился, примирился с близкими, испросив у них прощения и сам их простил. Ибо сказал Господь апостолам: «Кому простите грехи, тому простятся, кому оставите, на том останутся…» Святые отцы учат, что Господь спасает нас не без нас. Да он и не наказывает, а говорит: идите за мной и спасетесь. Но человек иной не идет, отступает от Господа и тем сам себя и наказывает… Покаяние должно быть искренним, с твёрдым намерением не повторять более грехов своих, ибо каждый миг своей жизни мы должны помнить, что за грехи человеческие принял мученическую смерть Господь наш, а мы грехами своими вновь пригвождаем его ко кресту… Помолимся, православные…

Отец Серафим повернулся к иконе Спасителя и стал читать покаянную молитву. Потом прошёл на клирос и, встав к аналою, пригласил первого исповедника.

Павлыч стоял в самой середине столпившихся у клиросной загородки людей и терпеливо ждал своей очереди. Он попытался было перебрать в памяти все, что наметил ещё вчера сказать на исповеди, но мысль его путалась, перескакивая с одного воспоминания на другое, и Павлыч решил больше в уме не суетиться, и пусть будет так, как будет.

Когда подошла его очередь, Павлыч повернулся к стоящим за ним людям.

— Простите меня, грешного, — проговорил он и поклонился.

— Господь простит. И ты нас прости, — ответила ему какая-то старушка.

Павлыч подошел к отцу Серафиму и остановился, не зная, чего сразу и говорить.

— Это хорошо, что ты пришёл, — неожиданно сказал отец Серафим. — Мужчины все чаще стали появляться в храме, и это меня радует. У нас же всё больше женщины.

Глаза отца Серафима и вправду радостно светились. Павлыч был даже немного удивлен тем, что батюшка заговорил с ним, как с хорошо знакомым человеком. После такого начала Павлыч сразу стало как-то спокойнее.

— А женщина что, — продолжал отец Серафим. — Я ей слово, а она мне десять поперек. Я говорю: замкни уста, женщина, а у неё как из фонтана. Вот на днях была одна дамочка. А я, говорит, не грешна, батюшка. Живу, как все, не знаю, в чем и покаяться, и грехов своих не могу вспомнить. А дело, говорю, в том, что ты своих грехов не замечаешь и не считаешь их за грехи. Вот, спрашиваю, ты в комсомоле была? Была, отвечает. А в партии? Была. Говорит. И на демонстрации ходила, и «ура» кричала? Кричала. А говоришь, что не грешна. Потом выясняется, что и аборт делала. Вот и до убийства дошла, а всё не грешна… А ты-то на демонстрации ходил?

— Грешен, батюшка, ходил. И в комсомоле тоже был. Грешен, батюшка, и в этом.

— Ну, слушаю тебя, говори дальше.

— Грешен, батюшка, что в церковь редко хожу. А еще грешен, что исповедовался и причащался я больше года назад.

— Так, так… В церковь надо чаще ходить, а исповедоваться хотя бы в каждый пост, да в день своего ангела. Ну, а если какой грех случится, то надо сразу на исповедь бежать… Это все во спасение. Раскаявшийся грешник Господу угоден. Ну, что ещё?

Павлыч ненадолго задумался, вспоминая.

— Грешен, батюшка, что редко родителей поминаю.

— Так… — кивнул батюшка.

Павлыч опять задумался.

— Выпиваешь ли вино? — спросил отец Серафим, желая, видно, помочь исповеднику.

— Грешен, батюшка, бывает.

— Как раньше отцы наши говорили: «Вгрустнешь в похмельной думочке, помолишься творцу, и снова тянет к рюмочке и снова к огурцу». Не так ли?

— Грешен, батюшка… Все так и есть.

— Выпить можно, но не допьяна. Кто же допьяна упивается, тот общается с дьяволом, а, значит, предает Христа. На пьянице иудин грех. Помни это.

— Ещё грешен, батюшка, что телевизор много смотрю. Приду, бывает, с работы и почти весь вечер сижу у телевизора.

— Человеческий разум — дар Божий, — заговорил отец Серафим. — Этим разумом, а, стало быть, Божьим промыслом сделаны все изобретения. В их числе и телевизор. Другое дело, что плодами разума человек часто пользуется во зло, а не в добро себе и людям. Можно и из телевизора сделать чудище диавольское, если показывать по нему пороки человеческие, насилие, кровь и обман — всё, что разрушает душу. И всё это выдавать за добродетель. Сейчас у многих и телевизор-то стоит в красном углу вместо икон. А перед телекамерами часто сидят телебесы. Они входят в каждый дом и сеют в души людей тревогу. Он лгут с утра до вечера, а ложь — оружие диавола. Вот почему спасение в молитве, в храме Божием. Так что пореже включай свой телеящик и не поддавайся телебесам… Не ходишь ли к колдунам? — неожиданно спросил отец Серафим.

— Грешен, батюшка. Опять же по телевизору видел, сидел и слушал каких-то экстрасенсов.

— Да, опять же задолго до нас великие умы говорили: таков наш век — слепцов ведут безумцы. Не участвуй больше в этих делах тьмы. Что и говорить, тяжело нынче русскому человеку. Со всех сторон ползут диавольские силы на Русь. Одна американизация умов чего стоит. А проповедники разных еретических сект из той же Америки — этой империи зла. Настоящая духовная агрессия против нас и душ наших. И не Россию саму по себе диавольские силы считают врагом своим, а церковь нашу Христову — веру православную. Мешает она им жить вольно и творить грехи. Верой православной построена Россия. Не будет её — погибнет и Отечество наше. Вот тут и надо быть твердым, укрепляться в вере и саму веру православную крепить. Только в ней и спасение. Торжество же зла временное. Надо только верить… Понимаешь ли меня?

— Очень даже понимаю вас, батюшка, и согласен с вами.

— А вот на «Вы» меня звать не следует.

— Как так? — не понял Павлыч.

— Ты «Отче наш» прочитай-ка, — предложил отец Серафим.

Чего-чего, а молитву эту Алексей Павлыч знал хорошо и прочитал без запинки.

— «Да святится имя твоё, да приидет царствие Твоё да будет воля Твоя», — повторил за Павлычем батюшка. — Так мы обращаемся ко Господу, а ты меня, выходит, выше его ставишь, когда на «Вы» называешь. А ведь это обращение пришло к нам с запада при царе Петре. Иноземное оно, холодное и какое-то не братское, в общем, не русское. На Руси же люди всегда обращались, даже к царям, на «ты», но с отчеством… Ну, что ещё припомнишь?

— Грешен, батюшка, что обижался иногда на сослуживцев своих, гневался, чертыхался. Одного своего товарища напрасно подозревал в нечестности, ленился на работе, а особенно дома. Жене вот слово не раз давал, прихожую обоями оклеить и потолок побелить, да всё ленюсь. Бывало что и сквернословил, — перечислил Павлыч вспомнившиеся ему грехи свои и остановился.

— Сквернословием душа смердит… Не завидовал ли кому? — опять спросил отец Серафим.

— Грешен, батюшка, было… Вот недавно шел по улице, вижу — дом двухэтажный кирпичный кто-то себе построил. Вот, думаю, мне бы такой, да где денег взять… Позавидовал богатому.

— Зависть отравляет душу. А богатым не завидуй. Часто там, где богатство, живет духовная пустота. В Евангелии сказано: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит». Богатые благотворители Господу угодны, а богатые ради самого богатства ничтожны и их надо пожалеть. И молиться о них… Читаешь ли святых отцов?

— Грешен, батюшка…

— Читай и там узришь душой всё, что тебе надобно… Помни: то, что было — никогда не будет, то, что будет — знает один Господь. Старайся жить праведно сегодня. Возьми за правило каждым вечером прочитывать одну-две главы Евангелия. Молись ежедневно и старайся не грешить… Как имя твоё?

— Алексей, — наклонив голову, сказал Павлыч.

Отец Серафим накрыл голову Алексея Павлыча епитрахилью, перекрестил и зачитал разрешительную молитву:

— Господь и Бог наш Иисус Христос благодатиею своею, человеколюбием, — услышал Павлыч, — да простит тебе, чадо Алексей, согрешения твоя и аз недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тебя от всех согрешений твоих. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Отец Серафим снял епитрахиль с головы Павлыча. Тот, перекрестившись, приложился к Евангелию и кресту на аналое и, сложив для благословения руки, повернулся к батюшке. Отец Серафим благословил и отпустил его.

Павлыч присоединился к верующим в летней половине храма, когда на возвышении против царских врат появился дьякон и, взмахнув рукой, запел «Верую». Все молящиеся подхватили и громким хором продолжили её. А Павлыч ощутил вдруг в себе чувство какого-то единения с теми, кто сейчас стоял рядом. Ему было лишь неловко сознавать, что он плохо знает слова этой древнеправославной молитвы. Прошедшая через века, она и сегодня звучала как клятва на верность — торжественно и утверждающе.

Так Павлыч стоял и молился до тех пор, пока дьякон снова не вышел на амвон и по его знаку верующие стали читать «Отче наш». И Павлыч вместе со всеми громко проговорил слова молитвы.

Потом из алтаря через широко распахнутые царские врата с чашей-потиром в руках и праздничном облачении вышел на амвон отец Серафим. Два алтарника встали по бокам батюшки, держа под чашей широкий плат.

Сразу же к амвону поспешили исповедники для причастия. Павлыч тоже, скрестив руки на груди, подошел к чаше. Он опять назвал своё имя. Отец Серафим ложечкой достал из потира частицу Святых даров и положил Павлычу в открытый рот, громко проговорив при этом:

— Причащается раб Божий Алексей в отпущении грехов своих и в жизнь вечную.

Павлыч проглотил Святые дары, что означало вкушение Тела и Крови Христа и через это стал причастником вечной жизни. Он поцеловал край чаши, повернулся от отца Серафима, который причащал уже другого исповедника и, подойдя к стоящему среди храма столику, запил теплой водой причастие.

После причащения служба длилась недолго. Закончив литургию, отец Серафим вышел на амвон с большим серебряным крестом в руках и произнес небольшую проповедь. Он говорил о всеобщей любви христианской, о любви к ближнему, к церкви православной и Отечеству. Вроде бы все слова, которые произносил отец Серафим, были давно знакомы Павлычу, но под сводами храма они звучали по особенному и западали в душу.

— Легко любить тех, кто тебя любит, а вот любить и молиться за врага своего — подвиг есть христианский, — громко вещал отец Серафим. — Напомню вам, православные, слова апостола Павла: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая, кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества, знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру так, что могу и горы переставлять, а любви не имею, то я ничто. И если я раздам имение моё, и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет в том никакой пользы… А любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…»

После проповеди к отцу Серафиму потянулись верующие, чтобы приложиться ко кресту. Это знаменовало конец службы. Алексей Павлыч тоже поцеловал крест и вышел из храма.

Перекрестясь и поклонившись образу Спаса над входом церкви, Павлыч неторопко зашагал к дому.

Майский солнечный день был в самом разгаре и на улице всё казалось праздничным. На душе Алексея Павлыча было также светло и умиротворённо. Он шёл, никого не замечая, и на перекрестке у комиссионного магазина, уже поворачивая на свою улицу услышал вдруг громкий возглас:

— Лёха!.. Печекладов!..

Павлыч оглянулся на крик, и на той стороне перекрестка увидел двоих, машущих ему руками, мужиков. Он сразу узнал их, друзей своего детства Алика Новоселова и Вовку Фунтикова. Они дождались, когда по перекрестку прошли машины и подбежали к Павлычу.

— Лёха!.. — опять закричал Алик. — А мы с Фунтом думаем — ты или не ты! Здорово, дружбан!

— Здорово, ребята, — пожал Павлыч руку каждого из друзей.

— Давно что-то тебя не видать, Лёха. Как живешь-то хоть? — спросил Вовка.

— Да ничего, вроде, пока… Работаю. Нормально всё, вроде бы.

— Слушай, Лёх. Мы тут с Аликом как-то вспоминали тебя. Алик вот зимой полста лет разменял, у меня скоро будет, а у тебя где-то рядом, кажется, было. А?

— Было… неделю назад.

— Во! Слышь! — опять вскричал Алик. — И он об этом так спокойно говорит! И кому? Друзьям своего детства. Ты забыл нас, что ли?

— Как это забыл? Обижаешь, Алик, — ответил Павлыч.

…Он, конечно, ничего не забыл. Да и как забыть её, теперь уже так далёкую зареченскую жизнь. Как забыть детские игры, велосипедные гонки на городской окраине и до самых подгородных деревень, переплывание реки, разделявшей город, что вообще считалось тогда мальчишеской доблестью, как и попадание «зайцами» в кинотеатр «Заречье», что стоял да и теперь стоит на улице Пугачева, отчего всех их, тогдашних сорванцов, звали «пугачевцами». Они и в школе учились вместе, а развела их только армия. Возвратившись домой, каждый начал свою жизнь, и виделись они довольно редко…

Встреть Алексей Павлыч Алика и Вовку ещё неделю назад, то пошёл бы с ними куда угодно. Но сейчас он вдруг почувствовал, что ему не хочется никуда идти, а тем более выпивать, если предложат. Он, конечно, был рад встрече с товарищами школьных лет, но как объяснить им все события недавних дней или о том, откуда он идёт сейчас. Ребята, наверное, его просто не поймут. Павлыч был в какой-то растерянности.

— Да я ведь, ребята… — попытался что-то сказать Павлыч.

— Да мы и так знаем, что это ты — Лёха Печекладов. А мы твои школьные друзья и хотим выпить за твои пятьдесят.

— За наши пятьдесят, — поправил друга Вовка Фунтиков.

— Ну и за наши тоже, конечно, — согласился Алик. — Так чего ты молчишь-то, Лёха? Ты, гляжу, сегодня какой-то не такой. А?

Павлыч понял, что ему не отказаться.

— Да я ничего… А где?

— Да хоть где. Теперь с этим делом красота, — обрадованно сказал Алик. — Да вон, хотя бы в том подвальчике. И искать долго не надо. Вперёд, пугачёвцы!

— Вперёд! — подтвердил Вовка Фунтиков.

Павлыч последовал за ними на другую сторону улицы, где на углу, в подвале одного из домов, находился пивной бар, давно ему знакомый. Это была обыкновенная пивнушка: табачнодымная, тесная и грязная, за что и прозванная окрестными жителями «В мире животных».

С улицы вела в подвал крытая и мрачная лестница, которая там внизу подходила к дверям подвального коридора и где было темно во всякое время дня.

Алик и Вовка стали спускаться вниз, а Павлыч остановился на верхней ступеньке и обернулся.

Над крышами домов возвышался купол церкви Спаса на Песках, где он только что был и молился. В майской синеве неба сиял, да не просто сиял, а горел позолотой крест и казалось, что лучи этого золотого сияния озаряли все окружающие дома и закоулки.

— Лёха! — крикнул снизу Алик. — Давай, спускайся! Чего ты?

— Господи, прости меня и помилуй, — прошептал Алексей Павлыч. Он перекрестился и шагнул в темноту подвала, как в преисподнюю.

Пора, Ваше Величество

Кинорежиссер Вадим Репнин, ранним утром появившийся на съемочной площадке, был в плохом настроении. Да и откуда быть хорошему, коли опять возникли проблемы с финансированием его многострадального фильма о последнем императоре России Николае Втором, причисленном недавно к лику святых отцов православных.

Всего лишь в мае, в первый день начала съемок, Репнин по традиции разбил о ножку штатива кинокамеры на счастье и удачу белую тарелку с голубым ободком, а из-за нехватки денег работа над фильмом останавливалась за лето дважды. И вот сейчас, в самом конце августа, над съемками опять нависла угроза безденежья: на банковском счете было пустынно тихо.

О прежних, и не таких уж далеких временах, когда о подобных задержках даже подумать было нельзя, приходилось лишь с грустью вспоминать, и вот сегодня, если директор картины со своими помощниками не договорится с благотворителями, то съемочный график опять нарушится.

Впрочем, Репнин старался не подавать вида, что его плохое настроение зависит от финансовых проблем, что все это из-за дел творческих. К тому же Вадим был верующим человеком и знал, что никогда не надо отчаиваться. А сегодня есть работа и ее нужно делать, несмотря ни на что, а там как Бог даст.

С этой мыслью Репнин, поговорив с актерами, занятыми в очередном эпизоде, и заглянув в глазок кинокамеры, сел в кресло, рядом с ней поставленное, и сразу же ощутил на душе какое-то облегчение. Он окинул взглядом съемочную площадку, представляющую собой рабочий императорский кабинет, арендованный для съемок у музея, глянул на верного единомышленника и друга оператора Толю Заболотнова, который ответил ему кивком головы, спросил о готовности осветителей, звуковиков, актеров, а когда все её подтвердили, перекрестившись, громко произнес в наступившей тишине:

— С Богом! Начали… Мотор!

Ровно застрекотала кинокамера, и тут же перед нею появилась ассистентка с деревянной дощечкой-хлопушкой в руках, на которой были записаны название фильма, номер кадра и дубля. Проговорив все это еще и словами, ассистентка хлопнула дощечкой и быстро удалилась, дав дорогу основному действу.

Репнин очень любил этот момент киносъемки, когда, повинуясь его воле, зажигался яркий свет, работала кинокамера, перед которой разворачивалось действо, придуманное им же. Это были благостные для его души минуты, в которые он чувствовал себя творцом и верил в то, что происходило перед ним.

Вот и сейчас, глядя на начавшуюся съемку, он думал и свято верил, что в той далекой реальной жизни все было именно так…

…Государь император Николай Александрович Романов сидел за письменным столом в своем Царскосельском кабинете и писал, склонившись над белым листом бумаги. Иногда он поднимал голову и подолгу глядел в большое окно, за которым стоял серый августовский день, и порывы ветра шевелили листву деревьев дворцового парка.

Видно было, что многие мысли одолевали этого человека в походной офицерской гимнастерке с погонами полковника русской армии.

А думать и в самом деле было о чем…

…С прошлого лета по западным землям Российской империи тяжелыми и кровавыми шагами под музыку артиллерийских залпов идет великая война. Под ружье поставлено почти пятнадцать миллионов мужчин — молодость и цвет подданного ему народа. Всего лишь год минул, а ему кажется, что прошло многолетие жизни с той поры, как подписал он манифест о войне между Россией и Германией. Может быть, вспоминал он сейчас слова того манифеста, им же самим и написанные:

«…С спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка-Русь известие об объявлении нам войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца»…

Да, видит Бог, Россия не хотела войны. Она выступила на защиту своих славянских братьев-сербов, когда Австрия отвергла мирное решение сараевской трагедии и первой стала бомбить Белград.

А как не задуматься было ему, государю земли русской, о вероломстве германского императора Вильгельма, кузена Вилли, у которого он был в гостях всего за год до войны на свадьбе императорской дочки. И через год Вилли объявляет войну России, а, стало быть, и ему — Никки!

Какою же черною злобой затмило разум говоруна Вильгельма, что он пошел войной на страну своего брата? Долго, видно, та злоба копилась. Уж не с того ли их свидания в пятом году на яхте «Полярная звезда» в балтийских водах у Бьерке, когда Николай, делая вид, что поддался уговорам Вилли, подписал договор о русско-германском союзе, подсунутый ему германским императором? Но тот договор был явно направлен против Франции — союзницы России и, прибыв в Петербург, Николай отказался от такого союза, отправив Вильгельму ноту. Говорят, что, прочитав её, Вилли взбесился и затаил с той поры на Никки обиду, хотя внешне её никогда не проявлял.

А, может быть, вспомнилось ему, как, получив паническое послание о помощи французского президента Пуанкаре, где тот писал, что немцы вот-вот займут Париж, двинул он сразу две армии в Восточную Пруссию, которые отвлекли дивизии немцев от Парижа, заплачено было за это спасение очень дорогой ценой — жизнями многих тысяч русских солдат и офицеров. Как можно такое забыть?

После первых побед в Галиции к лету нынешнего пятнадцатого года из-за нехватки резервов, особенно снарядов, да и, что греха таить, из-за бездарного командования, начался отход русских армий от занятых кровавыми боями рубежей. И вот в июне враг захватил Львов, затем и всю Галицию, пал Перемышль, а за ним Варшава, Ковно, Брест-Литовск… Катастрофа была неминуемой.

Вот почему он, государь император Николай Второй, на днях сместил Верховного главнокомандующего русскими войсками и своего двоюродного дядюшку великого князя Николая Николаевича и взял груз тяжких забот об армии и России на себя…

…Николай даже не заметил, как в кабинете появился дежурный генерал-адъютант Бенкендорф.

— Позвольте, Ваше императорское величество? — негромко произнес он, деликатно кашлянув.

Государь повернул голову от окна и посмотрел на вошедшего обер-гофмаршала каким-то рассеянным взглядом.

— Ах, это Вы, Павел Константинович? Да, да… Что там у Вас?

— Пора, Ваше величество, — опять негромко сказал Бенкендорф.

— Что — пора? — не понял Николай.

— Ваше императорское величество, Вы изволили приказать подготовить два мотора, чтобы ехать на станцию. Моторы готовы, Ваше величество.

— Чтобы ехать на станцию, — задумчиво повторил Николай слова Бенкендорфа. — А оттуда в Ставку, и там взять бразды правления армией в свои руки. Так?

— Так точно! Согласно принятому Вами решению. Судьба России в Ваших руках. Так что пора, Ваше величество.

— Ну, что ж… Пора так пора.

Государь вышел из-за стола, поправил гимнастерку под широким кожаным ремнем и, взяв портсигар, достал оттуда папиросу своих любимых «Сальве» и вставил ее в пенковый[1] мундштук.

Зная, что царь никогда не спешит, равно как никогда и не опаздывает, генерал Бенкендорф терпеливо ждал, пока Николай закурит и сам продолжит разговор.

Так и случилось.

Государь встал спереди своего письменного стола, прикурил от спички папиросу, пригладил рыжеватую бородку и, внятно выговаривая по обыкновению каждое слово, вдруг спросил:

— А как Вы сами, Павел Константинович, оцениваете мое решение стать Верховным главнокомандующим?

— Самым положительным образом, Ваше величество. В сей трудный для родины час Вы вершите подвиг, беря на себя всю ответственность за судьбу Отечества. В этом суть самодержавия. Мы же, Бенкендорфы, всегда верно служили престолу и России. Могу ли я думать иначе?

— Знаю, Павел Константинович, — с еле заметной улыбкой произнес Николай. — Потому и говорю с Вами об этом… А как Вы думаете — мой отец поступил бы так же?

— Без всякого сомнения, Ваше величество. Ведь и сейчас при дворе вспоминают его, как человека решительного. Особенно тот случай, когда австрийский посол однажды за обедом и разговором по тому же балканскому вопросу пытался убедить императора Александра не вставать на защиту Сербии и даже стал угрожать мобилизацией двух или трех армейских корпусов. Ваш батюшка спокойно согнул из серебряной вилки петлю и положил её перед австрийским послом, сказав при этом: «Вот что я сделаю с вашими армейскими корпусами».

— Да, да, Вы правы. Спасибо, что напомнили тот случай… Ну, а что думают нынче в нашем правительстве, к примеру?

Бенкендорф сделал несколько шагов к столу и раскрыл принесенную с собой кожаную папку.

— В правительстве сие известие воспринято по-разному. Большинство министров паникуют и не одобряют решения Вашего величества. Такое же положение и в Думе.

— Я знаю, — кивнул Николай. — Третьего дня приезжал сюда из Думы Родзянко и пытался меня отговорить. Я, конечно, сказал ему, что мое решение бесповоротно… Но меня поразил сам факт его приезда сюда!.. Что же еще, любопытно знать, говорят наши государственные мужи?

— Министр иностранных дел Сазонов называет Ваше решение «ужасным» и «опасным».

— Так… Так…

— Министр Кривошеин на заседании говорил, что «ставится ребром судьба России и всего мира. Надо протестовать, умолять, чтобы удержать его величество от бесповоротного шага. Ставится вопрос о судьбе династии, о самом троне, наносится удар по монархической идее».

— Эка испугал, коли на карту поставлена судьба Отечества. Я спасаю не самодержавие, а Россию.

— И это еще не все, — продолжал генерал. — Только что получено письмо, подписанное министрами и адресованное Вашему императорскому величеству.

Бенкендорф подошел к Николаю и протянул сложенный вдвое бумажный лист. Государь развернул его, но читать не стал, а лишь пробежал глазами, остановившись на самом окончании письма и произнеся его вслух:

— «…Находясь в таких условиях, мы теряем веру и возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине»… Каково?.. Это позор, а не правительство… Все бумаги возьмите с собой в поезд, Павел Константинович. Сегодня же будем думать — кого оставить в правительстве, а с кем расстаться без сожаления.

— Слушаюсь, Ваше императорское величество!

— Но почему под письмом нет подписи премьер-министра? — удивился Николай Александрович.

— Премьер Горемыкин и министр финансов Хвостов письмо не подписали, — ответил Бенкендорф и опять заглянул в папку. — Вот слова Горемыкина, сказанные им на заседании правительства: «…Я его не осуждаю. На фронте почти катастрофа. Он считает своей священной обязанностью царя быть среди войск и с ними или победить или погибнуть. Он царствует и распоряжается судьбами русского народа не со вчерашнего дня. Нам остается склониться перед его волей и помогать ему, каковы бы ни были последствия. А там дальше — Божья воля».

— Похвально, похвально, — оживился Николай. — Хоть у одного нашлись слова, не лишенные державной мысли. Слава Богу… И я рад, что не ошибся в Горемыкине… Ну что же, будем с ним вдвоем горе мыкать, — усмехнулся император и опять спросил: — А как там в Ставке?

— Сообщают, что согласно приказу Вашего императорского величества Ставка переехала в Могилев. Ждут Вашего прибытия. Великий князь Николай Николаевич отбыл на Кавказ. Начальник штаба Ставки генерал Алексеев и генерал-квартирмейстер Лукомский приступили к делам на своих местах.

— Хорошо, Павел Константинович, — сказал довольный государь император и взял со стола бумагу, над которой недавно работал. — Вот тут я набросал несколько слов моего приказа, какой оглашу, когда прибудем в Ставку. Послушайте… «Сего числа я принял на себя предводительство всеми сухопутными и морскими силами, находящимися на театре военных действий. С твердой верой в помощь Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской»… Как Вы сие находите, Павел Константинович?

— Я нахожу сии слова Вашего императорского величества достойными защитника своего Отечества.

— Хорошо — кивнул император и тихая, «таинственная», как называли ее приближенные, улыбка появилась на его лице и тут же исчезла в аккуратной светло-рыжей бороде и усах государя.

Он подошел к окну и долго молча стоял и глядел сквозь огромные стекла, будто прощаясь с аллеями дворцового парка. Потом государь повернулся к собеседнику.

— Идемте, генерал. Чему уж быть — того не миновать, — решительно сказал Николай и добавил скорее для себя, чем для Бенкендорфа: — От судьбы не уйдешь…

…— Стоп!.. Стоп!.. Снято!.. — вскинул руки режиссер Репнин и хлопнул в ладоши.

Софиты погасли и в «царском кабинете» стало внезапно тихо и как-то непривычно серо. Только через высокие окна пробивался сюда дневной свет и совсем буднично освещал кинотехнику и людей, которые сейчас казались пришельцами из другого мира.

— Прекрасно! Всем спасибо! Перерыв! — громко продолжал выкрикивать режиссер. — Юра! Юра! Где Юра? Позовите помрежа!

— Я здесь, Вадим Андреич, — отозвался молодой человек в кожаном пиджаке и подошел к Репнину.

— Юра, дорогой. Сейчас перекур. Можно отдохнуть и перекусить. Потом здесь, в кабинете, мы снимем еще один дубль и выйдем на натуру. У тебя там все готово?

— Все, Вадим Андреич.

— Позаботься о массовке, пройди с ними весь эпизод. Проверь все детали. Помни: деталь — великая штука в нашем деле.

— Все понял, шеф.

Режиссер отпустил помрежа, а сам подошел к актеру Романкову, игравшему роль императора Николая и рядом с ним стоявшему Смирнову-Бенкендорфу.

— Все идет нормально, друзья мои. И у вас, Николай Александрович, по-моему, получается убедительно сегодня, — сказал Репнин.

— Спасибо, Вадим Андреич. Мы стараемся, — с улыбкой поблагодарил режиссера Романков.

— А больше и некому, Николай Александрович. Вы — народный артист России, да к тому же почти полный тезка последнего государя земли русской. Внешне вы с ним тоже очень схожи. Что же касается всего образа, то будем искать вместе и копать глубже… Вот в начале этого эпизода вам надо не просто сыграть, а, скорее, прожить мгновения жизни человека, который слов не произносит, но все мысли и чувства у него в глазах, во взгляде, все написано на его лице, или, как раньше говорили: на челе написано… Вы понимаете меня?

— Конечно. Я, по правде говоря, совсем не ожидал, что образ Николая Второго будет так сложен. Да и к стыду своему мало знал о нем… Очень поверхностно и искаженно.

— Не вы один. Вот мы и постараемся развеять мифы вокруг имени царя. Главное, что вам надо уяснить себе не только умом, но и всем существом своим, что Николай — личность глубоко трагичная.

— Я это давно понял, Вадим Андреич. Отсюда и хочу танцевать.

— Да, в этом ключе и будем работать, — согласился Репнин. — Ведь Николай стал императором неожиданно для самого себя, после столь же неожиданной кончины своего отца. И весь этот тяжкий самодержавный груз свалился внезапно на его плечи.

— Но ведь Александр Третий, наверное, готовил сына к наследованию престола?

— Конечно, готовил, но многого просто не успел: умер сорока девяти лет от роду. За два дня до кончины он имел разговор с сыном. Устно завещал тому Россию и сделал несколько наказов. Знаменитые слова Александра Третьего: «Помни — у России нет друзей» — как раз из того разговора. А еще он наказывал не позволять Европе вмешиваться в дела России и не пускать не её порог западный либерализм.

— Почему?

— Потому что либерализм — основа всех смут и революций. Его корни в масонстве — яром враге самодержавия и России.

— Либералов много и в наши дни, — сказал Смирнов-Бенкендорф.

— Совершенно верно, — согласился Репнин. — Потому и много перекинуто мостиков из прошлого в наше время.

— Либералы постоянно говорят о свободе, — заметил Романков.

— А им больше не о чем говорить. Но их свобода — для избранных. Потому-то Россия сегодня ослаблена либерализмом и мнимой демократией. Правят же нами внуки тех самых кухарок, отравленных еще сто лет назад идеями западного либерализма, так чуждого русскому характеру. Все эти нынешние бездарные западники — ельцины, гайдары, бурбулисы, чубайсы, черномырдины, явлинские, немцовы, кириенки, хакамады и прочие и прочие — отзвуки того гнева Божия, который обрушился на Россию за предательство своего государя — помазанника Господня. За тот давний грех мы до сих пор и страдаем. Вы согласны?

— Еще бы, — подтверждающее кивнул Романков. — Мне и самому противно бывает, когда наши люди прогибаются до американских каблуков. Я недавно нашел у Федора Тютчева строчки, как раз к нашему разговору о западниках:

Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы.

В её глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

— Очень современно! — воскликнул Репнин. — Вот это и есть мостик в сегодняшний день. Я бы эти слова выбил на стенах Государственной Думы.

— Но мне еще кажется, Вадим Андреич, что нынешние демократы-западники тоже ведь своего рода революционеры.

— В том-то и дело. А революционеры — дети сатаны. И эти, нынешние, кто бы они ни были — прямые наследники того плешивого и картавого карлика, который забрался на место убиенного по его приказу русского царя.

— Но почему Николай не объявил войну этим своим внутренним врагам? — спросил Романков.

— Он с ними боролся. Но, как православный человек, не хотел крови. Враги же сочли это за слабость и продолжали разрушать российские устои. Царь не был слабым и безвольным человеком. Это — миф… В его царствование перед германской войной Россия производила зерна больше, чем Канада, Аргентина и Штаты вместе взятые. Половина экспорта яиц — русская. Льна, конопли мы поставляли на мировой рынок больше всех других стран, а за сливочное масло Россия выручала за границей в два раза больше золота, чем добывала его вся Сибирь… А знаменитая денежная реформа девяносто седьмого года, когда русский золотой рубль зауважали во всем мире. А обращение русского императора ко всем странам с предложением о разоружении и вселенском мире в девяносто восьмом году. Никто тогда его не поддержал. И кто сейчас об этом знает и помнит? Императору всероссийскому было тогда всего тридцать лет от роду… И, наконец, попытка царя искоренить пьянство на Руси и введение им сухого закона во время войны… Так разве можно после всего этого называть Николая слабым и безвольным человеком? Взяв на себя Верховное командование в пятнадцатом году, он выстоял и победил. Положение в войсках при нем выправилось и он привел русскую армию к порогу победы. Он даже получил в феврале шестнадцатого года знаки отличия фельдмаршала британской армии. Но всему помешала революция — внутренний враг оказался сильнее.

— Но государь знал, что идет на свою Голгофу, — сказал Романков.

— Да… К сожалению.

— Почему — к сожалению? Николай мог изменить свою жизнь.

— Да, мог. Но он мистически был покорен судьбе. Дело в том, что еще Павлу первому прозорливый монах Авель предсказал судьбу его далекого праправнука, сказав, что на «венок терновый сменит он венец царский, предан будет народом своим, как некогда Сын Божий». Павел это предсказание записал и положил в ларец, завещав вскрыть его через сто лет, что и было сделано самим Николаем Вторым. Известны ему были и слова преподобного Серафима Саровского: «Будет царь, который меня прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечет за то, что восстанут против этого царя и его самодержавия. Все восставшие погибнут, а Бог царя возвеличит»… Через своих духовных чад преподобный Серафим передал для будущего царя и письмо, написанное за шестьдесят лет до царствования Николая. Что там было написано — не знает никто. Известно лишь, что, прочитав его, Николай заплакал… Так что он все знал о судьбе своей и России.

— Об этом я читал и у современника царя Иоанна Кронштадтского, — сказал Романков. — Он писал, что все смуты в России начались задолго до Николая по грехам самого народа.

— Ну, конечно. Еще с декабристов и Герцена, а, может, и еще раньше. Вспомните императрицу Екатерину, боровшуюся с масонами. При Николае же Втором сеть масонских лож буквально опутала Россию.

— Потому и говорил праведный Иоанн Кронштадтский, что «конец мира близок. Бог отнимет благочестивого царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестких, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами».

— Да… Что, собственно, и случилось. А прибавьте к этим пророчествам неизлечимую болезнь сына-наследника, масонский заговор, оболваненный революционерами и так называемой интеллигенцией народ, войну и все, что с ней связано, и прочее, и прочее, и прочее… Не слишком ли много для одного человека? Язык не поворачивается назвать его слабым. Николай Романов — человек судьбы трагической. И как тут не вспомнить пушкинского Бориса Годунова: «Так решено: не окажу я страха, но презирать не должно ничего… Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!»… Впрочем, что это мы обо всем сразу. Пойдемте лучше отдохнем немного и подышим кислородом…

…Они вышли на улицу, где увидели стоявшие напротив подъезда два старинных автомобиля с открытыми верхами и помощника режиссера, что-то объясняющего столпившейся вокруг него «массовке».

Съемочная площадка была ограждена белым тесемочным канатом, за которым стояла, как всегда бывает на киносъемках, большая толпа любопытных: прохожих, туристов и просто праздных зевак.

Актеры уже обошли автомобили и направились по тротуару вдоль здания, как вдруг из толпы любопытствующих зрителей, стоящих на другой стороне площадки у аллеи, выбежала невысокая и худенькая старушка в серой вязаной кофте, с белым платочком на голове и засеменила к идущим актерам, помогая себе небольшим батожком. Актеры, увидев ее, остановились, а старушка, приблизившись к ним, упала вдруг перед Романковым на колени.

— Государь-батюшка! Явился! Слава тебе, Господи! Явился! — крестясь прерывисто дыша, говорила он и кланялась до земли.

Смирнов-Бенкендорф бросился было поднимать старушку, но Романков сразу все понял и, отстранив товарища, сам помог ей подняться.

— Иди, — сказал он приятелю. — Я разберусь. Да посмотри, чтобы сюда никто не подходил.

Романкову приходилось сталкиваться с тем, что его принимали за другого человека, но чтобы за царя… Впрочем, ведь он внешне был очень похож на Николая Второго. Даже без грима. Все так, если бы не нынешнее время, слишком далекое от царского.

Николай Александрович подвел старушку к стоявшей под кустом акации скамье и, усадив ее, сам присел рядом.

— Ой, Господи, — продолжала причитать старушка. — Услышал молитвы наши… А мы тебя так ждали, государь-батюшка, так ждали. Измучились все без тебя. Совсем уж было отчаялись, а ты вот взял и явился.

— Да, вот, как видишь, матушка, — решил не разочаровывать старушку Романков.

— Ну и слава Богу. Радость-то какая!

— Но что же в этом радостного, матушка?

— Как же! Мы ведь никогда и не верили, что тебя, царя нашего, и всю семью твою царскую большаки сгубили. И все ждали твоего явления.

— Не верили? Это как же?

— А вот так. Не верили и все тут.

— И что же тогда говорили о государе и его семье? — заинтересованно спросил Романков.

— А говорили, что царская семья не погибла. Господь всех чудесным образом спас и они жили по разным местам. Вместе-то нельзя было — боязно. Из-за страха даже имена пришлось поменять… Сказывали, что ты с супругой своей Александрой Федоровной под Костромой где-то обитал. Ты, говорили, в каком-то учреждении работал, а она в больнице медсестрой была… У нас недалеко в одной деревне монашка Ольга жила. Я её тоже знавала. Так вот, когда она умирала, то призналась, что она царская дочь Анастасия. Мы с подругой моей Полюшкой потом на могиле её многие годы лампадку возжигали в день ангела, — закончила старушка свой рассказ и перекрестилась.

— Сколько тебе самой-то годков, матушка?

— А с Рождества, батюшка, девяносто второй идет.

— Из каких же ты мест будешь, матушка, и как мне тебя звать-величать?

— Анна Васильевна Шачина я, батюшка. А оттуда буду, откуда все цари Романовы пошли. Костромские мы. Я и родилась недалеко от Домнина, где Иван Сусанин старостой был.

— Понятно, — кивнул Романков. — А как ты здесь-то оказалась, Анна Васильевна?

— Так ведь меня сын каждый год к себе на зиму привозит. А на лето я опять в деревню уезжаю. Без дома родного жить не могу. Тянет туда все время… — старушка ненадолго задумалась, будто чего вспоминая, а потом вновь оживилась. — Я вот сыну своему про тебя, государь-батюшка, давно говорю, а он все смеется и не верит. Зато внук мой Сережка меня понимает и поддерживает. Газету мне читал недавно, где прописано, что ты жив. А сегодня утром говорит: поедем, я тебе царя покажу. Вот и приехали, вот и увидела я тебя. Слава Богу! — опять обрадовано воскликнула старушка.

Николай Александрович смотрел на светлое морщинистое её лицо с бывшими когда-то голубыми, а теперь поблекшими глазами, точно такими же, как и у его недавно умершей матери, и вдруг чувство какой-то вины перед этими вот старушками, перед собственной матерью внезапно охватило его. Он вдруг ясно представил свою мать, которую навещал редко и которая, он знал это, постоянно ждала его. «Как же мы виноваты перед ними, столько ради нас пережившими… Прости меня, Господи!» — мысленно произнес Романков, а вслух спросил:

— Ну и какова же нынче жизнь, матушка?

— А худая, батюшка, жизнь. Ничего хорошего.

— Что так?

— Ой, государь-батюшка, если всё рассказывать… — вздохнула Анна Васильевна.

— А ты, матушка, хотя бы не всё, — настаивал Романков.

— Мрет народ русский, батюшка. Убывает народом Россия, — сокрушенно произнесла старушка.

— Отчего же, Анна Васильевна?

— Стариков лечить нечем. Лекарства дорогие и за всё из своего кармана плати… Мужики пьют горькую, будто с ума посходили и много их гибнет от водки. Теперь вот и бабы не отстают. Тоже попивать стали. Подумать только — рожать не хотят! Что ещё… — призадумалась старушка. — Вот поля в деревне лесом зарастают. Такого даже при большаках не было, а уж про твое царское время и говорить нечего… Много детей-сирот при живых родителях, беспризорных и безграмотных. На большие миллионы счёт идёт. А бандитов и воров столько развелось, что и не высказать. Люди стали злее, одичали совсем. Каждый по-своему жить хочет. За деньги готовы и мать родную продать… А пенсионеры, батюшка, так те просто голодают. У них, государь, круглый год пост… Разве это жизнь?

— Но ведь изменить жизнь народ наш сам захотел.

— Сам, сам, батюшка. Тут и говорить нечего. Сами головой в омут бросились. Думали, что лучше жить начнут, когда большаков скинут… А после тех явились какие-то демократы, и нам ещё хуже, чем при большаках, стало. Мы и оглянуться не успели, как они всё разворовали, что другие строили. И на земле, и под землёй. Все под себя загребли, а о нас как не думали, так и не думают.

— Ну и отчего же такое случилось, матушка? Как вот ты обо всем этом думаешь?

— А всё оттого, государь-батюшка, что правят Россией не наши, не православные.

— Не наши? А чьи же?

— Не знаю, государь, — почти шепотом сказала старуха и наклонилась к Романкову. — Вроде и Кремль-то московский бесы захватили. Говорят, что какая-то мафия правит на всех этажах и, будто бы, от самой Москвы и до самых до окраин. Куда ни глянешь — везде одни нехристи, батюшка. Все говорят и говорят. Уже много лет наговориться не могут. Как глухари на току. Все знают, что надо делать, а дела нет. И вот все эти говоруны да нехристи хотят и дальше править Россией и народом русским. Не допусти, государь.

— Да я, матушка, и сам всё вижу. Россия сопротивляется нашествию бесовскому, но из последних сил. Вижу и как растаскивают Россию.

— Вот-вот… А теперь спят и видят, как бы всю землю распродать, твари продажные, прости, Господи… Хорошо, что ты пришёл, государь-батюшка. Когда власть-то в свои державные руки возьмешь? — неожиданно спросила старушка.

— Не знаю, матушка. Пока не зовут, да и время, видно, ещё не пришло.

— Нет, батюшка, в самый раз. Пора, государь, пора. Устали мы от бестолковщиков, а с тобой будет лад и согласие… Наш сельский батюшка отец Василий недавно сказывал нам на проповеди, что только Богом и царем православным стояла и стоять будет русская земля наша. А внук мой Сережка в старой книге вычитал, что земля у нас богатая, да порядка в ней нет. Будто про сегодня писано… А ещё сказал что, дескать, не знаю, куда наша тройка русская и несется, куда скачет — неведомо… Вот и приходи, государь-батюшка, садись на престол свой, бери в руки вожжи и правь с Богом, со Христом, да порядок-то и наведи. Боле некому, кроме тебя…

— Так-то оно так, Анна Васильевна, — начал было Романков, но тут к ним подошёл Смирнов-Бенкендорф.

— Пора, Ваше величество, — обратился он к Романкову.

— Да, да, Павел Константинович, — привычно по роли ответил ему Романков. — Сейчас иду.

Он поднялся со скамьи и протянул руку старушке, которая тоже встала, опираясь на гладкий и тонкий батожок.

— Ну, спасибо тебе, матушка Анна Васильевна, за беседу. Очень был рад познакомиться.

Анна Васильевна поклонилась в пояс.

— А уж я-то как рада, государь ты наш батюшка, так и не высказать. Дай Бог тебе здоровья. Больно дел у тебя много.

— Ничего, матушка, справимся с Божьей помощью.

— Храни тебя Господь, государь. А я, если доживу, так весной опять в деревню поеду и там всем нашим скажу, что тебя видела и что ты жив и здоров.

— Передай, что я тоже думаю, как и они. И что мне тоже больно за Россию нашу.

Старушка опять поклонилась, а потом повернулась и быстро засеменила через дорогу к веревочному заграждению, за которым стояла толпа любопытствующего народа. Лицо её светилось почти детской радостью и счастьем. Так бывает, когда ребенку скажет доброе слово родной отец.

Николай Александрович долго смотрел вслед Анне Васильевне Шачиной, и ему казалось, что вот сейчас, в эти самые мгновения, что-то уходит из его жизни и больше уже никогда не вернется.

Огненная леди

Хозяин новой, рубленой из гладких сосновых бревен, бани был очень доволен: бригада нанятых им плотников-шабашников подвела сегодня стены под стропила.

Могли бы и раньше это сделать, да приехал хозяин недавно принимать работу, и с бригадиром Стасом Брагиным забрались они на самую верхотуру, откуда хорошо были видны ряды новеньких разноэтажных коттеджей, высоких и разномастных заборов, цветников, огородов и бань, разбросанных по пологому берегу протекающей тут речушки.

Хозяин долго и молча оглядывал открывшийся перед ним вид и вдруг дернул бригадира за рукав его рабочей куртки.

— Послушай, Станислав Николаевич, — произнес он, показывая рукой на соседскую баню и будто делая какое-то открытие. — А ведь у соседа моего банька-то повыше будет. Или мне так показалось?

Станислав тоже глянул на покрытую уже листовым железом соседскую баню.

— Да, — ответил он чуть погодя. — На два венца.

— Ну, я и говорю… Так ты мою-то еще на три рядка подними, — хлопнул по плечу бригадира хозяин. — Можно?

— Можно-то можно. Только это уже дороже будет, Игорь Олегович.

— Об этом не беспокойся. Не обижу. Отдельно каждого премирую.

Сказал и сделал. Прикатив сегодня на своей иномарке с темными стеклами, Игорь Олегович даже и на баню подниматься не стал, а, поговорив с бригадиром и выдав ему на каждого по конверту с деньгами, отбыл в город.

— Ну что, орлы! — сказал бригадир стоявшей перед ним троице плотников, раздав деньги. — Отдыхаем до понедельника.

— Давно пора, — обрадовался ровесник бригадира Толя Забродин.

— Я уже забыл, как это и делается, — согласно вторил ему Виктор Басов.

— С чего начнем? — с готовностью глянул на бригадира самый молодой из плотников Генка Щукин. — В смысле отдыха. И когда?

— А прямо сейчас и начнем. Так что кладите деньги на книжку, на мою записную, по соточке для начала, — сказал Станислав и бросил на самодельный обеденный стол свой блокнот в синих корочках. — Потом ты, Гена, идешь в поселковую лавку… Вместе с Витей. А мы с Тохой будем вас тут ждать. Ведь сегодня еще и не обедали.

— Да и последний венец обмыть надо. По закону, по обычаю, — поддержал бригадира Тоха.

— Мы разве против, — сказал Виктор, собирая деньги. — Законы соблюдать надо, я человек законопослушный.

…Ходили гонцы недолго, благо магазин был рядом. И бригадир их похвалил, но Генка, однако, был недоволен.

— Могли бы и быстрее, — сказал он, доставая из сумки бутылку «Забористой» и пакеты с закуской.

— А что случилось?

— Да в очереди впереди нас баба стояла. Долго выбирала того да этого. Потом долго искала в сумке кошелек, а потом стала еще и в нем копаться. Так и хотелось её из магазина выкинуть.

— Бесполезно… Тогда надо каждую вторую выбрасывать. Да и чего с бабами спорить — пусть живут, как хотят, — философски заметил бригадир.

— Это точно, — подтвердил Тоха, расстилая на столешнице старые газетные листы. — Мы лучше за их здоровье сейчас выпьем.

Когда скорая трапеза была готова, бригадир первым поднял свой пластмассовый стаканчик.

— Ну, братцы, за окончание очередного сруба и укладку последнего венца.

— Да чтобы стоял долго, — добавил Толик.

Все согласно кивнули и выпили. Потом пили за будущие стропила, за бригадира и новую работу, которую скоро ему предстоит для них искать.

— Слушай, Стас, — вдруг сказал бригадиру Тоха Забродин и ткнул пальцем в газету на столешнице. — А ведь тут про тебя анекдот напечатан.

— Чего еще придумал?

— А вот послушай… Кричит на стройке одна баба другой: «Нинка, слышала — нашего-то бригадира триппером наградили!». А та ей отвечает: «Ну и дураки! Зачем дают — ведь все равно пропьет!»

— А почему это про меня? Меня ничем таким и другим прочим никогда не награждали… Хотя у нас Нинка-крановщица работала. Веселая такая баба была. Помнишь, как она однажды пришла на работу и говорит: «Ой, меня вчера под мостом изнасиловали, завтра опять пойду».

— Да ты чего, Стас? Это же анекдот.

— Так ведь и я про то же. А наша жизнь — что?

— Это правда, — вмешался в разговор Виктор. — Жизнь и есть первый анекдот… Вот однажды с моим знакомым пенсионером случай был… Да… Так вот, попал он в больницу с желудком и пошел я его, значит, навестить. Прихожу, а мне говорят, что Володю ночью увезли в дурдом. А что, спрашиваю, случилось? И мне рассказывают… Снится Володе ночью сон и чудится ему, что его, Володю Кабакова, вызывают срочно в Кремль, к самому президенту…

— К нынешнему?

— Нет… К тому, первому. Президенту алкашей всея Руси.

— Ну, а дальше-то?

— А дальше было так… Зашел Володя будто бы в какую-то светлую комнату, президент его встретил, в кресло усадил и говорит: «Уважаемый товарищ Кабаков. Я пригласил тебя как старого и верного члена нашего демократического движения». — «Так точно, — отвечает Володя. — Уже много лет я верой и правдой служу этому великому делу». — «Готов ли ты еще послужить на благо народа?» — «Готов, товарищ президент, — отвечает Володя. — А в чем дело-то состоит?» — «А в том, — говорит президент, — что наша страна находится сейчас в очень трудном положении. У нас очень много проблем… Демократию-то нам установили, а что с ней делать — не сказали… Люди побежали за границу, сотни тысяч людей. Женщины стали меньше рожать, число разводов превысило число браков. Смертность народа превышает рождаемость и численность населения стремительно падает. Такого бардака у нас никогда не было. На карту, говорит, поставлено само существование нашего государства. Отечество в опасности. Надо поднимать рождаемость, и в связи с этим мы тут, в Кремле, посоветовались, и я решил… Короче говоря, назначаю тебя, товарищ Кабаков, главным осеменителем нашей демократической страны». Володя с кресла вскочил, руки по швам сделал: «Спасибо, говорит, за доверие. Только почему меня-то выбрали?» — «А потому, что из всех честных членов движения остался один ты, товарищ Кабаков. Остальные Западу продались. На тебя только и надежда. А то придет еще какой-нибудь Раздолбайс со своим рубильником, да и повернет его не туда. И будут у нас рождаться дети-недоумки. А этого мы допустить не можем. Повторяю: надежда только на тебя». — «Доверие постараюсь оправдать, — сказал Володя. — Когда прикажете начинать?» — «Приступай немедленно, товарищ Кабаков. Это будет твоим вкладом в нашу демократию».

Володя думал недолго. Снял штаны и в соседней женской палате полез на первую попавшуюся кровать. Поднялся крик. Володю связали и милицию вызвали. А те ребята, как только с ним заговорили, то сразу поняли, что это не их клиент и увезли его в психушку. Такой вот анекдот из самой жизни.

— Да, — смеясь, изрек Тоха Забродин. — Бывают в жизни шутки, сказал индюк, слезая с утки.

Он взял со стола газетный лист с рекламой и предложил:

— А что, мужики, не сходить ли и нам на ледоход?

— Это еще куда? — Не понял бригадир.

— А вот тут адресов много, телефонов, то есть. Любой выбирай и бери девочку на свой вкус. Хоть Анжелику, хоть Клеопатру, или Веронику в сауне. Можно залезть даже на «Седьмое небо», а вот: «Жена на час» или «Огненная леди» на «Острове любви». Даже «Снегурочка» есть.

— Дай-ка я гляну, — заинтересовался бригадир.

Газетная страница была сплошь усеяна фотографиями девушек по вызову с номерами их телефонов и с именами-псевдонимами.

— О, да тут одни молодые леди.

— Все эти леди с приставкой буквы «бэ», — сказал Витя Басов.

— Ты, конечно, прав, Витя, но согласись, что они настоящие красотки. А?

— Не нами сказано: «Сквозь призму водки — все красотки».

— Ну, ты это уж очень грубо, Витя. Нельзя так о девушках, да к тому же о тех, с кем желание есть познакомиться поближе… А вот тебе, Гена, какие девочки больше нравятся? Толстые или тонкие?

— Такие… Полненькие.

— Почему?

— Так подержаться есть за что.

— Ну вот, еще один извращенец… Эх, была — не была. Я выбираю… Грацию… Хотя нет — Клеопатру. Ух ты, глаза разбегаются. А ты, Тоха?

— Моя — Огненная леди.

— Решено! — хлопнул в ладоши бригадир.

— Да вы чо, мужики! Серьезно, что ли? — удивился Виктор.

— Серьезней не бывает, — бригадир вновь стал разглядывать газету. — Не все ведь черный хлеб жевать — и пирога охота. А тут, посмотри, сколько пирожков, сдобных булочек да пышек. Ешь — не хочу.

— Я и так не хочу.

— Дело добровольное… А ты, Гена, чего молчишь?

— Ага, разбежались, — отозвался Гена. — Одному эту, другому — ту. Во-первых, все эти снимки взяты из иностранных журналов. Девчонки в жизни совсем другие, обыкновенные. Во-вторых, где вы их принимать собираетесь? Здесь, или к ним поедете?

— Откуда я знаю, как это делается, — искренне ответствовал Стас. — А ты что, уже знаком с этим делом?

— После армии работал в одной конторе… И мы однажды так же вот с мужиками вызвали девочек стриптиз танцевать.

— Танцевали?

— Танцевали, конечно. На столе.

— А что потом было?

— Что было потом — не помню. Я проснулся под столом.

— Да, дело это новое в области услуг. А все новое привлекательно. Как же нам начинать? Подскажи, Гена.

— Один ты можешь звонить по любому телефону и договориться сам. Если же мы берем четверых, то надо звонить вот сюда, в досуговый центр, — ткнул пальцем в газету Генка. — Тебе ответят, и ты сделаешь заказ. И привезут тебе девочек, куда укажешь.

— Так ко мне на квартиру. У меня жена в отпуске аж в другой области. И стол для стриптиза есть.

— У меня жена тоже в деревне, — сказал Тоха Забродин. — Завтра сам туда поеду.

— И сколько же все это удовольствие стоить будет? — снова спросил бригадир Генку.

— Рублей по триста с носа за час.

— А что в этих объявлениях обозначает «плюс 20 минут»?

— А поговорить, — вставил Тоха.

— Откуда я знаю, — сказал Генка. — Будешь звонить и спросишь.

— Лады, — довольно потирая руки, заключил бригадир. — Тогда, братцы, деньги на книжку! Как всегда, на мою. Ты тоже, Витя, давай. Уж грешить, так все вместе. Или тебе денег жалко?

— Денег мне не жалко… Да и посмотрю, что у вас получится.

— Чего ты, Витя, так агрессивно настроен? Это ведь нам с Тохой надо будет потом каяться. Ты же разведен, а Генка вообще холостой.

— Я почти холостой. Живу с одной гражданским браком.

— Каким гражданским браком?

— Ну, не расписаны мы с ней, — уточнил Генка.

— А я расписан со своей в загсе. Тоха тоже. Это мы и живем гражданским браком. Или каким?

— Не знаю, так говорят.

— Да придумали все, — вновь заворчал Виктор, — ради оправдания греха. Есть два вида брака. Церковный, когда в церкви венчаются, и гражданский, когда в загсе расписываются. Все остальное называется сожительством или брак языческий, скотский, как у обезьян или дикарей первобытных.

— Фу, как ты опять грубо, Витя, — засмеялся Стас. — Нет, брат, тебе определенно надо женщину, чтобы помягчел. И чем скорее, тем лучше.

— А чего тогда сидим, языки чешем, — подал голос Толик Забродин. — Потопали, что ли, на дело.

— Потопали, — согласился бригадир. — Значит, делаем так… Сейчас на автобусе доезжаем до вокзала. Там пешком идем до моего дома. Оттуда звоним в досуговый центр. Лады?

— В лавку бы надо зайти, — напомнил Генка.

— Это само собой, — успокоил его бригадир. — Там все рядом есть…

…Дорогу от коттеджей до автобусного кольца на окраине города одолели быстро. Только было нестерпимо жарко от горящего на синем небе солнца, а на городском асфальте стало еще горячее. Солнце, хоть и клонилось к закату, но еще калило и землю, и воздух.

— Стас, — взмолился Толик, — невмоготу… Давай зайдем в пивнуху. Вон там, в подвале. Охолонимся пивком.

Видно было, что все подумали о том же и, молча согласившись с Толиком, побрели к бару.

Там особой прохлады не было, но холодное пиво с вяленой чехонью всех оживило.

— Я предлагаю сделать опрокидончик, — сказал бригадир после первой кружки. — Всего один, по соточке.

Возражений не последовало и из бара на жаркую улицу все вышли в добром настрое, в котором пребывали до самого вокзала.

— Ну так что, братья, — заговорил Стас, когда все вышли из автобуса на привокзальной площади. — Моя сберкасса похудела ровно на триста рэ. Стало быть, одну леди мы уже пропили… Чью? Может, твою, Витя? Ты не возражаешь? Извини, и не обижайся.

— Не больно и хотелось, — ответил Виктор. — Только я вот что посоветую.

— Давай… Имеешь право совещательного голоса.

— Идите-ка вы лучше к памятнику трактору на проспекте Труда.

— Это еще зачем? — не понял бригадир.

— Там такие же леди с буквой бэ каждый день толкутся. Их еще «трактористками» зовут. Берите и идите, куда хотите. Дешевле и проще, чем на дом вызывать.

— Спасибо, Витя, за дельный совет. Может быть, и воспользуемся. Но ведь у этих «трактористок» на лбу ничего не написано. Что, подойти и спросить? Так и по роже можно получить.

— Ничего и никого не надо спрашивать. К вам сами подойдут, спросят: мужчины девушек не желаете? Вот и все.

— Кроме слов благодарности ничего тебе, Витя, сказать не могу. Пошли, братцы! — позвал Стас Генку с Толиком и первым зашагал на другую сторону площади, откуда начинался проспект Труда…

У колесного трактора, стоявшего на высоком постаменте — памятника далеким дням коллективизации сельской жизни, народу было немного. Лишь на одной из скамеек сидели и тихо разговаривали две старушки. Да на другой, от них в стороне, весело щебетали трое совсем молоденьких девиц. Можно было и не обращать на них внимания, но все трое курили сигареты и пили пиво из бутылок.

— Может, к ним подойти? — спросил Стас ребят, когда они сели рядом с ним на скамейку. — Как раз три.

— Тебе же сказано — сами подойдут, — ответил Толик.

— Что-то не подходят… А ведь пьют и курят.

— Эка невидаль. Да сейчас даже первоклассника этим не удивишь. Это мы в детстве на курящую женщину смотреть бегали, как на чудо.

— Курилку целовать все равно, что пепельницу, — почему-то вставил свое слово в разговор Генка. — Да, если они не те, то и отоварить бутылкой в лоб могут.

— Так-то оно так, — согласился с друзьями бригадир, но все же встал и прошелся вдоль скамьи с девчонками.

Но те даже и внимания на него не обратили, а вскоре и совсем ушли, оставив на лавочке пустые бутылки.

— Тихо тут почему-то и никаких трактористок нет, — разочарованно произнес Стас.

— А я, кажется, догадываюсь, почему их нет, — вымолвил Генка.

— Ну и говори.

— Дураки мы… Ведь их, девок-то, называют еще ночными бабочками. Значит, выходят они на работу в ночь поздним вечером. Так что сейчас мы их не дождемся.

— Гена, у тебя не голова, а Совет федерации.

— А что дальше? — спросил друзей Толик.

— Пойдем еще раз по пиву ударим, — предложил Генка. — Время-то и скоротаем.

— Хоть куда. Мне все равно, — согласно кивнул Тоха.

— А пошли-ка мы в баню, — решительно сказал Стас. — Бар там хороший, я бывал…

…Бар при старой городской бане был действительно хорош. Совсем не то, что банный буфет в прежние, хотя и не очень далекие времена, когда и бутылка пива была редкостью. Теперь же тут всегда лилось свежее бочковое пиво, подавались разные напитки на любой вкус и такие же разные закуски.

А посему, после долгого сиденья, мужики вышли из бани опять в благостном расположении духа.

— Хорошо, — произнес бригадир, поглаживая грудь.

— Ага, — подтвердил Генка. — При хорошей закуси да безвозмездно, пить можно до бесконечности.

— Почему безвозмездно? Мы на свои кровные пили-ели. И оставили в баре еще триста рэ. И, кажется, что это мы твою бабочку пропили, ночную. Ты уж, Гена, извини.

— А я чо? Я не против. Все равно никаких девок нет. Поеду домой. А вы?

— Деньги будут — девки будут. Мы с Тохой еще подождем.

— Ну, тогда счастливо, мужики, — сказал Генка и пошел к автобусной остановке.

На улице уже было по-вечернему прохладно, но светло, и у «Трактора» народу все еще не наблюдалось, кроме все тех же, сидевших на лавочке старушек, да лазающих по памятнику ребятишек.

— Ну что, так и стоять будем? — подал голос Толик.

— Да нет, пойдем ко мне. Подождем еще, а потемнее станет и сходим сюда. Не может быть, чтобы их вообще не было. В случае чего по телефону вызовем: те работают круглосуточно.

Дом Стаса находился совсем недалеко от бани, в глубине квартала, и они скоро уже заходили в его трехкомнатную квартиру, выходящую всеми окнами в тихий городской дворик.

— Иди, освежись, — предложил Стас и пригласил друга в ванную.

Толик ополоснул лицо и подставил голову под упругую и прохладную водяную струю.

— Здорово-то как! — восхищенно сказал он, выходя из ванной и устраиваясь на диване перед телевизором. — Слушай, Стас, а, может, и не надо никуда ходить? Вечер уже.

— Ну и что, — утираясь полотенцем, ответил Стас. — Я все равно пойду. А ты сиди, включи телевизор и отдыхай. Я по пути в лавку зайду.

И, взяв пакет под продукты, Стас хлопнул дверью.

Обратно он пришел быстрее, чем ожидал Толик.

— А где леди? — спросил он друга и выключил громко говорящий «ящик».

— Ты знаешь, Толик, опять у трактора никого нет. Или всех уже разобрали, или у них сегодня выходная ночь. Подумал я, подумал, да и взял вот эту.

Стас достал из пакета и поставил на стол бутылку водки, на которой, к удивлению Толика, красовалась яркая цветная этикетка. Точно такая же, как в газетной рекламе, и с таким же названием — «Огненная леди».

— Верится с трудом, — только и сказал Тоха.

— Вот я и подумал… Мы сейчас эту леди вдвоем как-нибудь уговорим. А потом и по телефону девок вызовем. В любой момент. Вся ночь впереди. Лады!

— Лады, лады… Делай, как хочешь. Мне все равно, — ответил Тоха и вновь включил телевизор.

— Тогда я пойду, для нас и нашей леди приготовлю что-нибудь закусить… А ты отдыхай пока, — сказал Стас и пошел на кухню.

…Вернувшись в комнату с тарелками и вилками в руках, он увидел, что Толик тихо спал в уголке дивана, чуть склонив голову на левое плечо. На самом краешке стола, как раз напротив него стояла высокая и тонкая бутылка, с этикетки которой смотрела на Толика и белозубо улыбалась «Огненная леди».

Яша-антисемит, или давай поговорим

«Обыкновенный русский человек,

Каких у нас в России миллионы.

Обыкновенный русский человек,

В свою страну по-рыцарски влюбленный!»

Из песни 50-х годов XX века.

В этот пивной бар на нашей городской окраине я заглядывал редко: находился он на первом этаже большого многоэтажного дома у самого автобусного «кольца», до которого, добираясь из центра домой, я почти никогда не доезжал, выходя на две остановки раньше. Но сегодня я решил проехать именно до «кольца», погулять там по окрестностям, а заодно и пивка пропустить кружечку-другую в том самом баре.

Выйдя из автобуса, я огляделся. Метрах в ста от асфальтового пятачка разворота начинались деревенские огороды и дома пригородного села. А там, где ещё в прошлом году было хлебное поле, стояли рядами новенькие кирпичные гаражи, недалеко от которых возвышались такие же новые пятиэтажки.

«Ах, город село таранит!» — пришли на ум давние рубцовские строчки. Наверное, потому, что я очутился на той самой грани «меж городом и селом»…

Гулять расхотелось, и я направился к пивному бару.

Была середина дня и пивом наслаждались немногие посетители. Это вечером после рабочего дня здесь будет шумно и дымно: мужики по пути с работы домой обязательно завернут сюда охладить горячие души, а уж поговорить при этом — нет ничего важнее.

Впрочем, я посетителей особо и не рассматривал, а, подойдя к стойке бара, взял кружку пенистого янтарного напитка, которую мне наполнила молоденькая ясноглазая девица, и сел за свободный стол у самого окна, за которым суетилась городская улица с небольшим рынком как раз напротив бара. Пиво всегда располагало к неспешному размышлению, но не успел я сделать и первые прохладные глотки, как к моему столу подошел с кружкой же пива небольшого росточка пожилой мужичок в легкой светлой куртке.

— У тебя свободно? — спросил он и неожиданно добавил. — Давай поговорим.

— Свободно, — кивнул я. — Садись, поговорим.

Мне показалось, что я где-то уже видел этого человека, но сразу никак не мог вспомнить.

— Яша, — протянул руку мужичок и сел за стол напротив меня.

Я назвал себя и тут же, услыхав имя, вспомнил, где его видел. Передо мной сидел Яша Антисемит…

…Было такое время, хотя и в прошлом уже веке, но не столь от нас далёкое, когда водку в магазинах нашего города вдруг стали продавать только до семи часов вечера, объясняя это борьбой с пьянством и алкоголизмом. И вот с таким решением городских властей этот Яша никак не мог смириться. Он выступал перед очередями мужиков у винных лавок и магазинов, призывая идти с протестом к городскому комитету властвующей тогда партии, собирал подписи под сочиненным им же письмом в редакции местных и центральных газет.

Все, помнится, с ним на словах соглашались, но никто делом Яшу не поддерживал и никуда с ним не ходил. А он все равно не успокаивался и продолжал выступать против продажи водки до семи часов, вечера, за что и был прозван «Антисемитом».

Яша еще долго бегал по этажам власти и даже, говорят, попал на приём к какому-то, приехавшему в город, высокому московскому чину. Но все было напрасно. Правда, власти какое-то время меняли правила продажи водки: жаждущим её стали «отпускать» до десяти часов вечера, а потом ввели даже талоны на спиртное. А про Яшу говорили ещё, что он когда-то преподавал в местном «политехе», но по какой-то причине из института ушел.

Лично я его не знал, и говорить нам сейчас, казалось, вроде бы не о чём. Хотя Яша, очевидно, был из тех мужиков, которые быстро сходятся с людьми и для которых каждый встречный человек товарищ и брат. И я не ошибся.

— Давно тут у нас живёшь? — спросил Яша.

— Да нет. Недавно переехал из центра.

— А что так? Квартиру получил?

— Нет… Разъехались с дочкой. Мы с женой сюда, а они в центре остались.

— Надо же — удивленно воскликнул Яша. — И у меня почти такая же история. Только мы с младшим сыном разделились. Никак жена моя с молодой сношкой на кухне ужиться не смогли. Вот и пришлось разбежаться… На пенсии?

— Да, недавно вышел.

— Я тоже на пенсии. Уже третий год. Ну и как тебе живётся теперь?

— Да как и всем обманутым трудовым пенсионерам. Я ведь чиновником не был.

— Да, у чиновных пенсия достойная, — согласился Яша. — А нашего брата власти стригут от хвоста до гривы.

— Это я уже почувствовал. Не успеваем шерстью обрасти.

— Так ведь шерсти не будет — брить начнут. Господам во власти и депутатам всякой масти, особенно тем, кто из грязи вышел в князи, по-господски и жить охота. Они говорят, что если мы с тобой хорошо жить будем, то страна наша бедной станет… Перед мировым сообществом им за это неудобно, видите ли. Вот и обдирают рядового человека, тупоголовые.

— Но мы, рядовые, и сами виноваты, что нас так стригут, да по три шкуры дерут.

— Почему?

— Молчим потому что.

— Так-то оно так. Но что толку в разговорах?

— Я имею в виду не только разговоры.

— Понимаю… Я всё это уж давно прошел. И говорил и выступал, демонстрации устраивал, письма в Москву писал. Одно даже в мавзолей Ленину. Только по другому поводу.

— Помню… Я тогда тоже в центре жил.

— Помнишь? Ну вот. А что толку? Только кличку «Яшка Антисемит» и заработал.

— Как что толку, — не согласился я. — Зато теперь и пива, и вина, и водки много, пей хоть в три горла. Причём — круглосуточно.

— Ну это уже не моя заслуга, а людей, как говорится, власть держащих. Они и спаивают народ православный. Я хоть и поздно, но понял, что водка тоже наркотик. А власти наши этого до сих пор не признают. Отсюда и все беды наши… А ты на выборы-то ходишь? — неожиданно спросил Яша.

— Хожу.

— А я давно туда дорогу забыл.

— Что так? Ведь это как раз и есть дело, а не разговоры.

— Я в этом деле разочаровался. Сперва было так: за кого я голосовал, тот никогда не побеждал. Потом в газетах прочитал как-то о доходах кандидатов в верховную власть, где почти у всех по миллиону на сберкнижках? Вот тогда я впервые и голосовать не пошел.

— А почему? Ты против миллионов на сберкнижках? А если они честно заработаны?

— Честно заработанные миллионы — это такая редкость… Не нами ведь сказано, что от трудов праведных не построить палат каменных… Я не против миллионов на банковских счетах, но никогда не поверю, что, придя во власть, миллионер будет заботиться о нас, рядовых грешных.

— А если миллионер — благотворитель? Если он своими миллионами людям добро делает? Есть ведь и такие.

— Ну тогда и разговор другой… Да, есть такие ребята. Но их во власть не больно-то и пускают, а другие и сами туда на идут.

— Капитализм и демократия несовместимы?

— Да какая может быть демократия на рынке?! Когда человек человеку — волк. Даже брат брату, а сын отцу. Где царствует дух наживы, там нету места духу братства. Какая уж тут демократия! И все, кто говорит о ней — лицемеры.

— Так что же делать? Как-то ведь надо возрождать Россию.

— Возрождать?!.. Конечно, надо. Только вот с кем сейчас ты будешь это делать?

— Как с кем? Весте со всем народом.

— А кто сейчас народ?

— Как это кто? Ты, я, все мы….

— А ты погляди вокруг и подумай… воры, бандиты, мошенники — это народ? А проститутки, бомжи, алкаши и наркоманы — народ? А бесноватая молодежь на рок-концертах, или футбольные фанаты на стадионах — тоже народ? А продажные чиновники и разного рода начальники, депутаты опять же — те и вовсе живут на верхних этажах. Они что — тоже народ? Нет, нет и нет! Они все уже давно вышли из народа и стали просто населением. Остались только работяги, сельские жители, пенсионеры, да те, кто в церковь ходит… Вот возьми хотя бы этих мужиков, — кивнул Яша на посетителей бара. — Выведи их на улицу, построй и объяви, что сейчас пойдем возрождать Россию. Они согласятся и пойдут… Даже побегут… Но только опять сюда, в пивную.

Возразить Яше мне было нечего да и не понадобилось. К нашему столу подошел мужичок в засаленной, неопределенного цвета куртке, держа в руках недопитую кружку пива. Лицо его, заросшее недельной щетиной с проседью, счастливо улыбалось, и глаза радостно светились.

— Привет антисемитам! — весело произнёс мужичок, обращаясь к Яше.

— От антисемита слышим, — также весело ответствовал тот. — Здорово, Саня! Как жизнь?

— А как в Польше: у кого денег больше, тот и пан.

— Это Саня Смирнов, — представил мне мужичка Яша. — Старожил сего заведения.

Мы поздоровались.

— Точно так. Первооткрыватель, — подтвердил Саня. — А я сижу вон там с мужиками, потом думаю: дай подойду.

— Ну и правильно сделал. О чём там ребята шумят?

— Да как всегда. О том, что такое демократия и как с ней бороться… Я вам не помешал?

— Ну что ты, Саня. Садись, да заодно и соври чего-нибудь.

— Обижаешь, Яша. Когда я тебе врал?

— Ладно, ладно. Не будем уточнять… Что-то я тебя, брат, давно здесь не видел. Где пропадал?

— Так отдыхать ездил.

— На Канарские острова?

— Шутишь? Я чего тебе — муж Елизаветы Егоровны?

— Кто такая?

— Как это кто? Английская королева.

— А, ну да, — смеясь согласился Яша. — А ты похудел, однако, на отдыхе-то.

— После санатория я на диету пенсионера сел, а на ней маргарином не обрастешь.

— Что за диета?

— Записывай: суп «Светлана» — это кода почти одна вода, чай в приглядку и пироги ни с чем.

— Знакомое меню. Добавь сюда еще кильку в собственном поту…. Демократия, однако. Новый образ жизни… Что и говорить, в странное время живём: одной ногой всё ещё, якобы, в социализме стоим, а другой в капитализм вляпались. Вопрос только в том, как долго мы вот так в раскорячку стоять будем? А, Саня?

— Ну, наше дело не рожать. Наше дело только ждать.

— А чего ждать? Как всегда лучшей жизни, которую нам принесут на блюде с гарниром?

— Не-не знаю, Я-я-Яша. Но хо-хо-телось бы и х-х-хо-хорошо по-пожить, — неожиданно заикаясь, заговорил Саня.

— А чего это ты вдруг зазаикался-то? — удивленно произнес Яша. — Случилось что, или выпивал вчера без пищевой добавки?

— Не-н-нет, я за-закусывал, вроде… Про-просто ка-ак вспомню один с-с-случай, рас-строюсь и с-с-сразу за-за-заикаться на-на-начинаю.

— Что за случай? Давай рассказывай.

— Я ведь тебе говорил, что о-о-отдыхать е-е-ездил?

— Ну.

— Так вот, пу-путёвку мне, это з-значит, се-се-сестра ку-купила в санаторий «Ста-старый источник». Здесь не-недалеко под городом…

— Знаю, бывал. Хороший санаторий, — кивнул Яша.

— Н-ну да… По-поехали мы, это зна — значит, отдыхать. Я, моя се-сестра и её…, ка-как это, друг…

— Бойфрэнд по-нынешнему.

— Н-ну да, д-друг по постели… При-приехали в са-са-наторий. День о-отдыхаем, два о-отдыхаем, три о-отдыхаем… Я ху-худею, се-сестра ху-худеет, д-друг по-постели се-сестры то-тоже худеет. По-ошли к до-октору. Доктор по-осмотрел, говорит: надо пить козье мо-молоко… Ну мы в со-седней де-деревне у ка-каких-то му-мужиков ку-купили козу. Я до-доить не у-умею, се-сестра до-доить не-не умеет, друг по постели се-сестры тоже не умеет. Стали со-сосать… День со-сосём, два со-сём, три со-сём. Я ху-дею, се-сестра ху-худеет, друг по постели се-сестры тоже ху-худеет. Повели ко-козу к до-доктору. Доктор по-осмотрел, говорит: это козёл…

— Ну и каков финал? — смеясь, спросил Яша.

Я тоже не выдержал и расхохотался.

— А что финал, — вполне серьёзно ответил Саня. — Се-сестра за-забеременела, друг по-по постели се-сестры в больнице, а я вот за-заикаться стал.

— Хорошо врёшь, Саня. Я давно говорю, что в тебе пропадает артист разговорного жанра.

— А когда я тебе врал? — не заикаясь сказал Саня.

— Ладно, ладно. Скажи лучше: а себе там в санатории ты подругу не завёл? Сейчас ведь все просто. Познакомился и сразу в постель. Так?

— Да все было, Яша. Там этого добра… — Саня махнул рукой. — И ты знаешь, чего я заметил?

— Ну?

— Сейчас постель даже не повод для знакомства.

— Ну, знамо дело, не наши времена. Вот, помню, когда я со своей благоверной гулял, то и мне однажды сладкого захотелось. Я где-то в уголке её и прижал. А она: ничего, говорит, у тебя не получиться, не лезь и даже не мысли. Вот, говорит, замуж возьмёшь, так хоть ложкой хлебай.

Яша опять расхохотался, а Саня вдруг засобирался от нашего стола.

— Пойду я, мужики. Спасибо за компанию. Мне ещё кое с кем поговорить надо.

— Давай, Саня, будь здоров, — подал Яша руку приятелю, а когда тот отошел, обернулся ко мне. — Хороший мужик, веселый. Только у него бывает недержание речи. Каждый день новая история. Где их только и берёт?… Ну, что, может быть еще по кружечке?

Я согласился, протянул Яше деньги, и он направился к стойке бара, а когда с полными кружками возвращался обратно, то у самого стола с ним едва не столкнулись два шустрых мальчугана, ворвавшиеся в бар и подбежавшие к витрине со сладостями.

— Эй, орлы!.. Чуть с ног не сбили… Игоряха?! — узнал Яша одного из мальчишек. — Ну-ка иди сюда…

— Чево? — спросил мальчик в кепке с длинным козырьком, надвинутым на левое ухо, и подошел к Яше.

— Это ты меня спрашиваешь? А я у тебя хотел узнать про то‚ что ты тут делаешь? Ты ведь в школе должен быть.

— А мы с Димкой с последних уроков сбежали.

— С каких?

— С литературы, да истории.

— Учебный год только начался, а вы уже с уроков бегаете. С уроков вообще уходить нельзя. Особенно с этих. Иначе митрофанушками вырастите.

— Какими?

— А это ты у своей учительницы по литературе спроси… Неучами, значит… Сей отрок — мой сосед Игоряха из нашего подъезда, — пояснил мне Яша и продолжил свой разговор. — Козырёк-то зачем на самое ухо повернул?

— Не знаю. Сейчас все так делают.

— Помню, в мои детские годы таких ребят с козырьком на одно ухо у нас в деревне дурачками звали.

— Сейчас время другое, — молвил Игоряха.

— Да-да…. дурацкое… Я слышал, что мамашу твою опять в школу вызывали.

— Ага, вызывали.

— А что случилось? Чего на этот раз отмочил?

— Да я по физике отвечал…

— Ну?

— Ну, училка меня и спросила: как по-другому можно назвать ёмкость для воды?

— А ты?

— Я говорю — презервуар.

— А она?

— Она говорит, что не «пре», а «ре»…

— А ты?

— А я говорю: ну тогда резерватив… Она меня из класса и выгнала.

— Правильно сделала. И кто тебя так отвечать научил?

— Папка.

— Где он сейчас?

— Наверно пьяный дома лежит.

— А чего он не работает?

— Говорит, что у них завод остановился. Работы нет.

— А вы куда направляетесь?

— Мы жвачки купим и пойдем к Димке мультики по телевизору смотреть.

— Хорошие или американские?

— Не знаю. Какие покажут, такие и будем.

— Ладно, бегите. А жвачки тут не берите. Вот вам лучше по конфете. — Яша полез в широкий карман своей летней куртки. — Где-то были… У дядюшки Якова много товару всякого — каждого жита по лопате… Ага, вот, нашел. Держите, да сюда больше не ходите.

Яша подал конфеты-карамельки ребятам, и они побежали из бара.

— Тупой мальчик, но академиком будет, — сказал Яша, глядя на убегающего юного соседа.

— Академиком? — настала очередь удивиться и мне словам собеседника. — И какой же академии?

— Так ведь их много сейчас развелось. Ну, например, одна из самых смешных — академия телевидения. Там очень много тупоголовых.

— Не скажи, — возразил я. — Там умно научились оболванивать людей разными шоу, пошлой эстрадой и враньём.

— Что и говорить, вранья там предостаточно. Но в этом-то и есть их тупоголовость. Ведь за все свое враньё им когда-то придется отвечать. Тем более, что они ведают, что творят. А входят в каждый дом. Поэтому…

Договорить Яше не удалось: у нашего стола, как из-под земли явился еще один посетитель бара. Он был заметно навеселе, да к тому же еще и пел:

— Я был в прошедшую войну убит прямой наводкой. С тех пор всё время от меня немножко пахнет водкой, — закончил куплет своей песни мужик и протянул руку Яше. — Здорово, Яша! Давай поговорим! Можно?

— Нет, Юра, сейчас не могу, — пожал Яша протянутую руку и кивнул в мою сторону. — Видишь, уже разговариваем.

— Молчу, характер мягкий, — кивнул Юра.

— Ты извини, Юрок. В другой раз поговорим. Лады?

— Понял, Яша, понял… Я ведь не дурак — у меня справка есть… Ухожу, ухожу, ухожу.

Небритое, с опухшими подглазьями лицо мужика не выражало никакой обиды, и он, напевая, направился к другому столу.

— Жалко мужика, — вздохнул Яша. — А я ведь ещё деда его помню. Фронтовика, танкиста… Мы жили рядом. Тот, бывало, когда выпьет, тоже запоёт свою любимую: «Я из боя вышел, командир пропел: почему ты, Ваня в танке не сгорел? Очень извиняюсь, я им говорю, в следующей атаке обязательно сгорю»… Споёт и заплачет… Сын его, Юркин отец, в Венгрии в пятьдесят шестом лиха хватил, сам Юрка в Афгане чуть не сгинул, а сын его из Чечни пришел без ног… Теперь Юрка и поёт свою песню. Такая вот преемственность поколений. Жуть!

— Сегодня так же или иначе многие страдают. И что же делать?

— Жить, конечно. Как жили наши предки и до нас. И тоже страдали.

— Но сейчас рядовому человеку с каждым, считай, днем, жить всё труднее становится. Если так и дальше будет, то…

— Если так будет продолжаться и дальше, — подхватил мои слова Яша, — то в один из осенних дней в реку Москву войдёт и станет против Кремля какая-нибудь баржа под названием «Утренняя Заря»… Хрястнет из палубной пушки по Большому кремлёвскому дворцу. И по этому сигналу с Красной площади через Спасские ворота ворвутся в Кремль толпы обездоленных, униженных и оскорбленных нынешней властью людей, всё и всех сметая на своем пути. Они установят свою власть. И будет это, как и положено, власть народа — подлинная демократия… Шутка, конечно.

— Но об этом совсем не шуточно сейчас говорят и пишут открыто.

— Верно. Потому что не все на Руси караси — есть и ерши… Только не приведи, Господи, дойти нам до бунта. Кровавого и жестокого… Такого выхода не надо.

— А что же надо?

— Ты верующий? — спросил вдруг Яша. — В церковь ходишь?

— Хожу… По воскресениям, да по большим праздникам.

— Вот и я недавно вспомнил, что крещёный… Стал в храм ходить. С батюшкой нашим беседовать.

— О чем?

— О разном. О чем и мы с тобой говорим… О том, что делать и с чего начать.

— А он что?

— Он говорит: начинать надо о себя. Сперва надо себя в порядок привести. Вот, говорит, ты в храм пришел, то и первый шаг к спасению души своей сделал. Ведь многие из нас продают веру своих отцов и дедов. Берут на себя иудин грех. А спасешься ты — спасутся и рядом с тобой. — Яша окинул взглядом небольшой зал пивного бара. — Я вот и здесь, может быть, выпиваю в последний раз.

— Что так?

— А завязываю с этим делом. Как-то на исповеди покаялся батюшке в своем грехе пьянства, а он мне сказал, что тот, кто пьёт, продаёт Россию. Я и задумался… Эх, голова моя не кочка, все о чём-то думает, да знать хочет.

— Говорят, что знания увеличивают грусть.

— Грусть — это неплохо. Лишь бы она не перешла в уныние. Уныние же — великий грех.

— Но как же не впасть в уныние, когда видишь, что творится вокруг?

— А ты веру имей. Да не будь одинок. Ищи единомысленников, которые борются с теми, кто тайно и явно ведет войну против нас, русских, и нашего Отечества… И ещё вот что тебе скажу… Я когда-то преподавал русскую историю в здешнем политехе. Так с той поры запомнил слова историка Ключевского о нашем народе русском: «Как бы ни было тяжко его унижение, но пробьет урочный час, он соберёт свои растерянные силы и воплотит их в одном человеке или в нескольких великих людях, которые и выведут его на покинутую им временно историческую дорогу…» Так что отчаиваться не стоит. Вот я с тобой поговорил, и мне легче стало. А дома меня жена ждёт. Я обещал ей сегодня на ночь сказку почитать.

— Что, она у тебя в детство впала?

— Да нет. Просто в газете напечатано о том, что мы, пенсионеры, в будущем году станем жить лучше. Она у меня всему верит и с улыбкой счастливой уснёт. А я еще долго не усну, всё думать буду.

Яша встал из-за стола и протянул мне руку.

— Ну будь здоров. Спасибо за разговор-беседу. Даст Бог — ещё встретимся, поговорим.

Я пожелал ему того же, и он пошел к выходу.

Мне никуда идти не хотелось, и я направился к стойке бара, за которой уже улыбалась мне ясноглазая продавщица.

Примечания

1

Пенка — ископаемое, из которого делают трубки (В. Даль)

Content

Александр Грязев
Рассказы и завязи
(Сборник рассказов)

Требуется банщица в мужское отделение

Для полноты жизни

Неритмичная гимнастика

У городских ворот

В кузнице

Попутчик

Авдотья

На станции

Расскажи мне про Париж

Опасный поворот

Инспектор Мегрин

Грешен, батюшка

Пора, Ваше Величество

Огненная леди

Яша-антисемит, или давай поговорим

Примечания