Виталий Гладкий

Посох царя Московии

«…Зверь, подобен есть коню, страшен и непобедим, промеж ушию имать рог велик, тело его медяно, в роге имать всю силу. И внегда гоним, возбегнет на высоту и ввержет себя долу, без накости пребывает. Подружия себе не имать, живет 532 лета. И егда скидает свой рог вскрай моря и от него возрастает червь; а от того бывает зверь единорог. А старый зверь без рога бывает не силен, сиротеет и умирает».

«Азбуковник», XVI век

Пролог

Казалось, что в этой части джунглей никогда не ступала нога человека. Но охотник Бходжи был чересчур опытен, чтобы поддаться самообману. Держа оружие наготове, он скользил, как тень, среди огромных деревьев, перевитых лианами. Бходжи знал, что в любой момент может столкнуться с охотниками племени кирата, которые страшнее тигра-людоеда и для которых его голова будет не менее ценным трофеем, нежели большая четырехрогая антилопа.

Вообще-то охотника звали не просто Бходжи, а Бходжи-Рожденный-Красной-Луной-Который-Всегда-Приносит-Добычу. Он был молод, и его полное имя считалось совсем коротким, в отличие, например, от имен старейшин племени или жрецов. Но имя каждого соплеменника содержало слово «бходжи», потому что так называлось племя, к которому принадлежал охотник.

Наконец звериная тропа, по которой пробирался Бходжи, начала подниматься вверх и джунгли как бы расступились. Здесь и деревья были пониже, и росли они не так густо, а лианы стали совсем тонкими и свисали с деревьев не прочными канатами, а нечастой бахромой. Когда появились заросли кимшука[1] обсыпанные большими красными цветами, охотник облегченно вздохнул — это было то место, куда он стремился. Бходжи знал, что зверь, за которым он охотится, обожает цветы этого дерева. Чтобы не уходить далеко от «пастбища», обычно очень осторожный зверь даже устраивает на время цветения кимшука свои лежки в его зарослях.

Теперь Бходжи стал похож на охотничьего пса. Он не только прислушивался к каждому подозрительному шороху, не только замечал своими острыми, глубоко посаженными глазами малейшие изменения в окружающей обстановке, но еще и начал принюхиваться, глубоко втягивая в легкие напоенный весенними ароматами воздух джунглей.

Обоняние Бходжи и впрямь мало отличалось от звериного. Все его предки из джати[2], к которой он относился, были нишада — охотниками, добытчиками. За долгие века жизни среди девственной природы все их органы чувств обострились до предела. Поэтому нос Бходжи был первоклассным газоанализатором, способным не только улавливать огромное количество даже самых слабых запахов, но и классифицировать их.

Терпковато-мускусный запах гаура[3] Джхаши он почуял сразу же. Но порадоваться не успел, потому что следующая волна запахов заставила охотника как можно быстрее искать спасения на ближайшем дереве. Гибкий и цепкий как сам предводитель обезьян Ришабха, он в мгновение ока вскарабкался повыше, уселся в удобной развилке и стал наблюдать за развитием захватывающих событий, которые происходили в зарослях тика.

Джхаши пасся в настоящем цветнике. На фоне красного цветочного ковра с зелеными лиственными узорами он казался огромным шмелем. Только гаур не пил нектар, а аккуратно обрывал соцветия и, прикрыв веки с длинными пушистыми ресницами, с видимым удовольствием жевал свое любимое лакомство.

С высоты своего насеста Бходжи восхищенно наблюдал за этим древним легендарным зверем. На горизонте синели крутые отроги Виндхья, или Виндийских гор; где-то там, в глубоких лесистых ущельях, практически недоступных человеку, скрывались реликтовые и малочисленные гауры Джхаши. Только весной, когда зацветал кимшука, они выходили из горных теснин в джунгли; и только в этот период у охотников была возможность добыть очень ценный трофей — завитый спиралью огромный прямой рог, торчавший посреди лба гаура Джхаши.

Будь на месте Бходжи ученый-натуралист, он признал бы в Джхаши животное, отдаленно похожее на ископаемого зубра Bos Primogentius, воспоминания о котором восходят к «Септуагинте», переводу Библии на греческий язык, сделанному в III веке до новой эры по указанию египетского царя Птолемея II. Но охотнику такие мудрствования были ни к чему. Он знал лишь то, что зверя, сильнее гаура Джхаши, в джунглях нет. Своим огромным и очень острым рогом длиной больше двух хаста[4], он мог убить даже слона.

Впрочем, гаур Джхаши и слон Хатхи были взаимовежливы и всегда уступали друг другу дорогу. Наверное, они понимали, что их схватка будет сродни самоубийству.

Предполагаемая добыча, за которой наблюдал охотник, оказалась молодым, но уже набравшим силу самцом. Его единственный, растущий посреди лба угольно-черный рог, острый конец которого был темно-красного цвета, казался тщательно отполированным. Бходжи на глаз определил, что длина гаура Джхаши была около четырнадцати хаста, а рост равнялся примерно шести хаста. Джхаши одновременно был похож на лошадь и быка — длинная, совсем не бычья шея, густая темная грива, аккуратные уши торчком и чересчур массивное, как для лошади, мускулистое туловище, а также короткий голый хвост с пышной кисточкой на конце. Его светло-серая, в едва заметных пятнышках, шерсть была короткой и лоснилась, словно гаура каждый день чистили скребком и щеткой.

Гаур казался неповоротливым, но охотник знал, что, когда нужно, зверь может бегать быстрее молодого жеребца. При этом Джхаши сметал все со своего пути. Однако длинные и мощные ноги гаура не имели копыт и были немного похожи на слоновьи.

Джхаши пасся и не подозревал, что к нему подкрадывается его злейший и, пожалуй, единственный враг (естественно, за исключением человека). Гаур настолько увлекся процессом поедания редкого цветочного лакомства, что совершенно забыл об осторожности, всегда присущей этому редкому зверю.

На Джхаши охотилась огромная кошка. Подбираясь к гауру, она передвигалась настолько медленно, что казалось стояла на одном месте. Кошка совершенно бесшумно скользила среди густых зарослей, просачиваясь между близко стоящими стволами словно большая водяная капля и неотвратимо приближаясь к ничего не подозревающему гауру Джхаши.

Это была странная помесь тигра и льва, каким-то чудом сохранившаяся с незапамятных времен в диких Виндийских горах, где никогда не ступала нога человека. Его почти черная грива была короче, чем у царя зверей, а на гибком теле, покрытом короткой шерстью песочного цвета, достаточно отчетливо просматривались светло-коричневые полосы (особенно на спине). Огромные клыки, выглядывающие из пасти тигрольва, могли в мгновение ока перегрызть ногу буйвола — как сухую ветку.

Зверь, который охотился на гаура Джхаши, скорее всего был дальним родственником пещерного льва. Это понятие не было известно Бходже, но он точно знал, что почуяв запах Пишача[5] — так называли тигрольва соплеменники охотника, — все звери джунглей (в том числе тигры и даже слоны) в ужасе бежали куда глаза глядят.

Наверное, имя зверя не совсем соответствовало действительности. Возможно, в голодные дни Пишача и питался падалью, но Бходжи точно знал, что тигролев предпочитает живых антилоп и буйволов-гайялов. Однако самой желанной добычей Пишача считал гаура Джхашу. Возможно, в древние времена он был обычной пищей тигрольвов, и большая приверженность к мясу гаура была у Пишача на подсознательном уровне.

Гаур Джхаши опоздал с защитой на долю секунды. Полосатая молния тигрольва ударила в его самое уязвимое место — горло. И все же гаур успел дернуться, и клыки Пишача вонзились не в глотку, а немного ниже. Джхаши издал пронзительный крик, в котором смешались ярость и боль, и началась захватывающая борьба не на жизнь, а на смерть.

Бходжи много чего повидал на своем, пока еще не очень длинном веку. Однажды он даже подсмотрел, как слоны расправляются с тигром, дерзнувшим напасть на слоненка. Когда буйство огромных животных закончилось, от полосатого хищника осталось лишь мокрое место. Но такой схватки диких зверей ему никогда не приходилось видеть.

Пишача держался из последних сил. Он висел на гауре, который метался среди деревьев как ураган, превращая в щепки тонкие стволы кимшука. Древесные сколы больно ранили тигрольва, но он не отпускал Джхашу, потому как знал, что тогда ему придет быстрый конец.

Спустя какое-то время гаур начал слабеть от потери крови. Его движения уже были не такими сильными и резкими; в какой-то момент он упал на колени, чем тут же не преминул воспользоваться Пишача. Он на мгновение разомкнул свои мощные челюсти с намерением добраться до горла гаура, которое находилось так близко, и это было его большой ошибкой.

Джхаши словно выстрелил вверх и встал на прямые ноги. Тигролев как-то неуклюже попытался отскочить в сторону, но уже было поздно — рог гаура проткнул его насквозь, как острога рыбака протыкает большую рыбину. Хриплый рев Пишача потряс джунгли, которые тут же пришли в движение. Звери бросились бежать, словно начался сухой сезон и в джунглях забушевал пожар…

Гаур бросил тигрольва на землю и начал на нем топтаться. Но это продолжалось недолго. Скоро силы совсем покинули лесного гиганта и он, зашатавшись, рухнул рядом с безжизненным телом своего врага. Бходжи не мог поверить своей удаче. Такая знатная добыча и так легко ему досталась! Если он принесет в селение племени не только рог Джхаши, но еще и шкуру, а также клыки Пишачи, его имя станет легендой!

Немного подождав — пока гаур не перестал биться в конвульсиях, — охотник быстро спустился на землю и, держа наготове лук, приблизился к поверженным зверям. Этот лук был особый. Бходжи изготовил его специально для охоты на Джхашу. Он знал, что для гаура отравленные стрелы не представляют никакой опасности. Поэтому зверя нужно было целить в сердце. А чтобы пробить толстую шкуру гаура, требовались очень сильный лук и большие стрелы, похожие на дротики.

Если поставить лук на землю, то он доставал Бходжи до подбородка; а охотник был ростом около четырех с половиной хаста. (В его племени все были высокими.) Бходжи изготовил лук из рогов дикого гайяла, а наконечники стрел, похожие на листья фикуса, ему ковал лучший кузнец джати. Примерно такая же стрела, выпущенная из подобного лука во время штурма индийской крепости, пробила доспех самого Александра Македонского.

Гаур Джхашу был еще жив, но уже на последнем издыхании. Он смотрел своими огромными фиолетовыми глазищами на охотника… и плакал! Наверное, от бессилья. А может от того, что знал — ему уже никогда не вернуться к родным лежкам в Виндийских горах.

Бходжи опустил лук и нахмурился. Его охотничий азарт куда-то пропал, а на душу словно лег тяжелый камень. Ему было очень жалко гаура. Если б не строгий наказ главного жреца племени и старейшин, он никогда не осмелился бы охотиться на Джхашу. Охотника утешало лишь одно — то, что он фактически не виновен в смерти зверя…

Бходжи сидел на помосте, застеленном циновками, и неотрывно наблюдал за высоким керамическим кувшином. На его голой мускулистой груди висело ожерелье из клыков тигрольва. Рядом с ним сидели старейшины племени и жрецы. Их глаза тоже были прикованы к невзрачному глиняному сосуду, словно он был изготовлен из драгоценнейшего китайского фарфора и в нем плескалось то дорогое и восхитительно вкусное вино, что пьет сам раджа.

Все ждали, когда закончится испытание добытого Бходжей рога гаура Джхаши. Рог поместили в кувшин, бросили туда с десяток живых скорпионов и плотно закрыли сосуд крышкой. Жрецы тихо бормотали заклинания, а глава старейшин ерзал от нетерпения, предвкушая, сколько золота отвалит ему за этот бесценный рог туранский купец, прибытие которого в селение ожидалось со дня на день.

Наконец главный жрец племени, высокий костистый старик с седой бородой до пояса, поднялся, в торжественной тишине снял с кувшина крышку, осторожно вынул из него рог (который младшие жрецы тут же бережно положили на сафьяновую подушечку) и вытряхнул из сосуда скорпионов. Все затаили дыхание и уставились на ядовитых насекомых. Они были неподвижны. Для верности жрец потрогал их палочкой, но скорпионы по-прежнему не подавали никаких признаков жизни.

И тогда раздался общий вздох облегчения. Все вдруг радостно заговорили, задвигались, затем встали и начали благожелательно похлопывать по плечу сияющего Бходжу-Рожденного-Красной-Луной-Который-Всегда-Приносит-Добычу.

Охотник был на седьмом небе от счастья. Испытания показало, что Джхаша уже вошел в пору зрелости и рог гаура обладает своим главным и самым ценным качеством — предохраняет его владельца от ядов. Испарения от рога не только нейтрализовали яд скорпионов, но и убили насекомых…

* * *

По Большому шелковому пути шел караван весьма предприимчивого туранского купца Афросиаба. Это был наиболее протяженный участок пути, который проходил через территории Центральной Азии. Караваны, груженные шелком и фарфором из Китая, пряностями и самоцветами из Индии, серебряными изделиями из Ирана, керамикой и многими другими товарами, шли по пустыням Каракумы и Кызылкум, через оазисы Мерва и Хорезма, по безбрежным степям Сары Арки, одолевали перевалы Памира, Тянь-Шаня, Алтая, переправлялись через реки Мургаб, Амударью и Сырдарью. Большой шелковый путь словно на длинную нить нанизывал города Мерв, Бухару, Самарканд, Ургенч, Хиву, Отрар, Джуль, Суяб, Новокент, Баласагун, Борскоон, Таш-Рабат, Ош, Узген…

Это был очень длинный путь, и редко какой купец мог пройти его туда и обратно без смертельного риска для своей жизни. Многим вообще хватало одного раза, за что они потом долго возносили благодарственные молитвы своим богам-покровителям. И только удачливый и смелый Афросиаб регулярно — раз в два года — водил караваны в Индию на протяжении шестнадцати лет.

Купцу уже перевалило за сорок, но в отличие от многих своих товарищей по ремеслу, фигуры которых напоминали курдюк с бараньим жиром, он был худощавый, живой и подвижный. Вместо того чтобы трястись на мягких подушках в паланкине, установленном на самом выносливом верблюде, Афросиаб предпочел доброго быстроногого жеребца, способного унести его от любой погони.

Эта предосторожность была далеко не лишней. Вдруг разбойники узнают, что он держит в тщательно притороченном к седлу пенале из бамбуковых дощечек… Афросиаб нервно вздрогнул и вознес молитвы всем богам, которых знал. А затем мечтательно сощурился: если он довезет рог гаура Джхаши (или аликорн, как его называют европейцы) в целости и сохранности домой, то получит от ганзейских купцов столько денег, что хватит и ему, и его многочисленному потомству до скончания века.

Тогда можно будет поручить водить караваны в Китай старшему сыну Джамшиду, а сам он займется розничной торговлей в лавке на базаре, чтобы в любой момент можно было предаться усладам в обществе прекрасных юных гурий. Представив этот момент, Афросиаб покраснел, словно его обдало жаром, и в очередной раз вздрогнул — но уже от вожделения.

Где-то впереди каравана загудел карнай[6]. Это караван-баши Бахрам подавал сигнал, что пора останавливаться на ночлег. Афросиаб посмотрел на пламенеющий закат и тяжело вздохнул: «О, боги! Вы так не постоянны в своих милостях к нам, смертным… Кто знает, что ждет меня впереди. Если доберусь домой в целости и сохранности, клянусь, что в вашу честь сделаю гекатомбу[7]».

На гористую местность, по которой шел караван, опускались сумерки…

Глава 1. Заговор

Сэр Уильям Сесил, государственный секретарь и основатель тайной службы королевы Англии Елизаветы I, был сильно озабочен. Его подняли с постели среди ночи, и теперь он, не выспавшийся, а от того злой, как тысяча чертей, трясся в скрипучей карете по скверным лондонским улицам, проклиная и паршивую сырую погоду, и свою служебную должность при дворе, и саму королеву-девственницу, которая, на удивление тех, кто привел Елизавету к власти, оказалась весьма деятельной и беспокойной.

То ли дело ее отец, король Генрих VIII… Сэр Уильям Сесил ностальгически вздохнул, вспомнив прежние времена. Король-сибарит и сам грешил напропалую, и на проделки своих придворных, в отличие от Елизаветы с ее пуританскими наклонностями, смотрел сквозь пальцы. А уж как обстоятельно он разбирался со своими недругами…

«К дьяволу воспоминания!» — мысленно воскликнул глава английской тайной службы. Действительно, предаваться воспоминаниям и впрямь было недосуг. Зачем он понадобился королеве в такое позднее время?! Сэр Сесил машинально погладил пухлую кожаную сумку, лежавшую на сиденье, — на всякий случай он захватил все самые важные и безотлагательные дела, которые могли интересовать королеву.

И тем не менее на душе у него было очень неспокойно. Похоже, случилось что-то из ряда вон выходящее. А он, глава королевской тайной службы, ничего об этом не знает!

Если это так, то ему ничего иного не останется, как немедленно уйти в отставку. Тем более что заменить его есть кем. Френсис Уолсингем — достойный кандидат. Несомненно, королева поддержит его кандидатуру, хотя бы потому, что Уолсингем — ее дальний родственник. Уолсингем находился в родстве (впрочем, весьма отдаленном) с Марией Болейн, старшей сестрой матери королевы, Анны Болейн. Королева благоволила к Уолсингему и даже прозвала его Мавром — талантливый юрист (он изучал право сначала в Кембридже, затем в Падуанском университете) был очень смуглым и черноволосым.

Елизавета прониклась к Уолсингему большим доверием после того, как он, став одним из помощников сэра Сесила, предотвратил покушение на королеву, подготавливаемое Гизами[8]. Уолсингему удалось завербовать некоего капитана Франсуа. Под этим псевдонимом скрывался Томазо Франсиотто, протестант из города Лукки, который сорок лет работал на французскую разведку. Он и передал Уолсингему список заговорщиков.

Карету сильно тряхнуло на очередном ухабе; глава тайной службы подпрыгнул на сиденье, больно ударился головой и в который раз выругался. После этого его мысли свернули в другое русло. А что, если ночной вызов к королеве связан с русским посланником Андреем Совиным? Он приехал в столицу Англии вместе с дьяком Семеном Савостьяновым и привез письмо от царя Московии[9] Иоанна Васильевича. Вчера вечером посланник московитов был удостоен королевской аудиенции.

Возможно, весьма возможно… Сэр Сесил озабоченно нахмурился. Этот московит, этот неотесанный мужлан, варвар, очень настойчив. Он имеет наглость просить руки самой королевы Англии! Иоанн ведет переписку с Елизаветой начиная с октября 1562 года. Совин приехал в Лондон по этому поводу уже третий раз. А она все водит царя Московии за нос с помощью отписок, тексты которых составляют самые опытные и ушлые королевские крючкотворы.

Глава тайной службы, наморщив лоб, вспомнил текст одного из писем Иоанна Васильевича (память у сэра Сесила, несмотря на годы, по-прежнему оставалась отменной):

«Ради милосердия Бога нашего мы, великий государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси королевне Елизавете Английской, Французской, Ирландской и иных.

Некоторое время тому назад брат твой, король Эдуард, послал своих людей под предводительством Ричарда для каких-то надобностей по всем странам мира и писал ко всем королям и князьям и властителям и управителям. А на наше имя ни одного слова послано не было. И те люди твоего брата, Ричард с людьми своими, неизвестно каким образом, вольно или невольно, пристали к морской пристани у нашей крепости на Двине. И тут мы, как подобает государям христианским, милостиво оказали им честь, приняли их за государевыми парадными столами, к брату твоему отпустили…»

Сэр Сесил с удовлетворением ухмыльнулся. Ричард был агентом тайной королевской службы и с этого путешествия привез отличную карту укреплений московитов.

«…И после того как к нам приехал от твоего брата Ричард Ричардов[10], мы послали к брату твоему своего посланника Осипа Григорьевича Непею. А купцам твоего брата и всем англичанам мы дали такую свободную жалованную грамоту, какую даже из наших купцов никто не получал, а надеялись за это на великую дружбу вашего брата и вас и на услуги от всех английских людей. В то время, когда мы послали своего посланника, брат твой Эдуард скончался и на престол вступила сестра твоя Мария, а потом она вышла замуж за испанского короля Филиппа. И испанский король Филипп и сестра твоя Мария приняли нашего посланника с. честью и к нам отпустили, а дела с ним никакого не передали.

А в то время ваши английские купцы начали творить нашим купцам многие обманы и свои товары начали продавать дороже тот чего они стоят. А после этого стало нам известно, что и сестра твоя, королевна Мария, скончалась, а испанского короля Филиппа англичане выслали из королевства, а на королевство посадили тебя. Но мы и тут не учинили твоим купцам никаких притеснений и велели им торговать по-прежнему.

А до сих пор, сколько ни приходило грамот, — хотя бы у одной была одинаковая печать! У всех грамот печати разные. Это не соответствует обычаю, принятому у государей, — таким грамотам ни в каких государствах не верят. У государей в государстве должна быть единая печать. Но мы и тут всем вашим грамотам доверяли и поступали в соответствии с этими грамотами».

Лорд Дадли нахмурился. С печатями получилась неувязка. Не стоит дразнить русского медведя без нужды подобными мелочами.

«…И после этого ты прислала к нам по торговым делам своего посланника Антона Янкина[11]. И мы, надеясь, что он у тебя в милости, привели его к присяге, да и другого твоего купца Ральфа Иванова[12] — как переводчика, потому что некому было быть переводчиком в таком великом деле, и передали с ним устно великие тайные дела, желая с тобой дружбы. Тебе же следовало к нам прислать своего ближнего человека. А от тебя никакой ни посланник, ни посол к нам не прибывал. Мы же ради этого дела дали твоим купцам другую свою жалованную грамоту; надеясь, что эти гости пользуются твоей милостью, мы даровали им свою милость свыше прежнего».

Уильям Сесил рассмеялся. Этот царь московитов так наивен… Это же надо — принять купца за официальное лицо, пусть и имеющее королевский торговый патент.

«…И после этого нам стало известно, что в Ругодив[13] приехал твой подданный, англичанин Эдуард Гудыван[14], с которым было много грамот, и мы велели спросить его об Антоне, но он ничего нам об Антоне не сообщил, а нашим посланникам, которые были к нему приставлены, говорил многие невежливые слова. Тогда мы велели расследовать, нет ли с ним грамот, и захватили у него многие грамоты, в которых о нашем государевом имени и нашем государстве говорится с презрением и написаны оскорбительные вести, будто в нашем царстве творятся недостойные дела. Но мы и тут отнеслись к нему милостиво — велели держать его с честью до тех пор, пока не станет известен ответ от тебя на те поручения, которые переданы с Антоном.

И после этого приехал от тебя к нам в Ругодив посланник Юрий Милдентов по торговым делам. И мы его велели спросить про Антона Янкина, был ли он у тебя и когда он должен прибыть от тебя к нам. Но посланник твой Юрий ничего нам об этом не сказал и наших посланников и Антона облаял. Тогда мы также велели его задержать, пока не получим от тебя вестей о делах, порученных Антону.

После этого нам стало известно, что к Двинской пристани прибыл от тебя посол Томас Рандольф, и мы милостиво послали к нему своего сына боярского и приказали ему быть приставом при после, а послу оказали великую честь. А приказали спросить его, нет ли с ним Антона; он же нашему сыну боярскому ничего не сказал и начал говорить о мужицких торговых делах; а Антон с ним не пришел.

Когда он приехал в наше государство, мы много раз ему указывали, чтобы он известил наших бояр о том, есть ли у него приказ от тебя о делах, о которых мы передали тебе с Антоном. Но посол твой Томас Рандольф все время говорил о торговом деле, и едва его убедили поговорить о тех делах. Наконец договорились, как следует эти дела устроить, написали грамоты и привесили к ним печати. Тебе же следовало таким же образом написать грамоты и прислать к нам послами достойных людей и с ними вместе прислать Антона Янкина. Прислать Антона мы просили потому, что хотели его расспросить, передал ли он тебе те слова, которые мы ему говорили, угодны ли тебе наши предложения и каковы твои о них намерения. И вместе с твоим послом послали своего посла Андрея Григорьевича Совина.

Ныне ты к нам отпустила нашего посла, а своего посла с ним ты к нам не послала. А наше дело ты сделала не таким образом, как договорился твой посол. Грамоту же ты послала обычную, вроде как проезжую. Но такие дела не делаются без присяги и без обмена послами. А ты-то дело отложила в сторону, а вели переговоры с нашим послом твои бояре только о торговых делах, управляли же всем делом твои купцы — сэр Ульян Гарит[15] да сэр Ульян Честер. Мы надеялись, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государской чести и выгодах для государства, поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. Ты же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая девица. А тому, кто хотя бы и участвовал в нашем деле, да нам изменил, верить не следовало.

И если уж так, то мы те дела отставим в сторону. Пусть те торговые мужики, которые пренебрегали нашими государскими головами и государской честью и выгодами для страны, а заботятся о торговых делах, посмотрят, как они будут торговать! А Московское государство пока и без английских товаров не скудно было. А торговую грамоту, которую мы к тебе послали, ты прислала бы к нам. Даже если ты и не пришлешь ту грамоту, мы все равно не велим по ней ничего делать. Да и все наши грамоты, которые до сего дня мы давали о торговых делах, мы отныне за грамоты не считаем».

Глава тайной королевской службы досадливо крякнул. Худо дело. Теперь английским торговым людям больше нет в Московии тех вольностей и привилегий, что были раньше. «Московская компания»[16] вот-вот может пойти ко дну. Сие есть большая, непростительная оплошность сэра Кристофера Хаттона, который занимается этой проблемой. За такие промахи следует наказывать! Увы и ах, сэр Хаттон нынче в фаворе у Елизаветы, и его положение при дворе как никогда прочно…

Задумавшись, сэр Сесил не заметил, как карета наконец остановилась. И только тогда, когда слуга отворил дверку экипажа и сноровисто разложил ступеньки, лорд встрепенулся и, несмотря на свой возраст (ему уже минуло пятьдесят лет), по-юношески быстро опустился на изрядно отполированную колесами карет и подошвами сапог и туфлей брусчатку.

Одна из фрейлин Елизаветы (сэр Сесил, весь в тревожном ожидании аудиенции, даже не заметил, кто это) впустила его в королевские покои и незаметно исчезла. Первый же взгляд, который глава тайной службы бросил на свою повелительницу, вынудил его принять смиренный вид. Елизавета Тюдор была взбешена. В таком состоянии сэр Сесил уже давно ее не видел — с той поры, как она узнала, что ее фаворит и друг детства Роберт Дадли, граф Лестер, сначала приударил, а затем и женился без королевского соизволения на фрейлине Летиции Ноллис.

Елизавета и в юности не блистала особой красотой (была хорошенькой, не более), а после того, как переболела оспой, и вовсе стала невзрачной на вид. С годами ее пышные ярко-рыжие волосы поблекли, стали редеть, и королеве приходилось носить парик. Но сейчас она встретила государственного секретаря в том виде, в котором собиралась отойти ко сну. То есть с растрепанной прической, без грима и в изрядно помятом белом атласном халате, расшитом золотыми нитями.

«Видели бы сейчас все эти наглые придворные парвеню[17] предмет своих желаний и воздыханий…» — едко подумал сэр Сесил. Елизавета Тюдор, считающая себя писаной красавицей, была падка на лесть и ее всегда и везде — даже на охоте — сопровождали толпы льстецов, нередко низкого звания и происхождения.

Не ответив на приветствие сэра Сесила, королева в гневе швырнула перед ним на стол бумажный свиток.

По оттиску восковой печати, на которой были начертаны всего лишь три цифры — «007», государственный секретарь понял, что причиной столь позднего вызова в Уайтхолл[18] было донесение доверенного лица Елизаветы, придворного астролога и секретного агента тайной службы Джона Ди[19]. Только он один из всех сотрудников сэра Уильяма Сесила имел право обращаться к королеве через голову своего начальника. В данный момент Джон Ди находился с тайной миссией в Италии.

Сэр Сесил, опытный придворный и дипломат, изобразил всем своим видом предельную степень почтения и внимания, но не проронил ни слова. Он понял, что сейчас разразиться буря, ураган, неистовый шторм, поэтому будет благоразумней опустить все свои паруса красноречия и рассудительности и спуститься в безопасный трюм терпеливого ожидания, чтобы подождать, пока королева не выдохнется.

Глава тайной службы не ошибся. Королева начала кричать и ругаться словно пьяный коучмен-хэкни[20]. Ее бледное лицо покрылось красными пятнами, а глаза сверкали как у разъяренной пантеры. Сэр Сесил терпеливо и безмолвно ждал.

— Тело Господне!.. — Елизавета наконец закончила свой длинный и весьма неприличный монолог. — Этот узколобый фанатик, папа Пий V, смеет мне угрожать! — Она артистично всплеснула руками и без сил упала в кресло с высокой прямой спинкой.

— Кгм!.. М-да… — подал голос и сэр Сесил; он покосился на свиток и опасливо отступил на шаг от стола, словно там лежало не донесение секретного агента, а ядовитая змея.

— Ознакомьтесь с донесением… — Голос королевы был слаб и бесцветен. — Это копия текста папской буллы.

Немного поколебавшись, государственный секретарь взял бумагу и, внимательно, обдумывая каждую фразу, начал читать:

«…Мы объявляем указанную Елизавету еретичкой и подстрекательницей еретиков, и те, кто является ее приверженцами, также осуждаются и отделяются от христианского мира… Мы лишаем указанную королеву ее мнимых прав на королевство и всех остальных прав… Мы запрещаем всем и каждому из ее дворян повиновение ее властям, ее приказам или ее законам».

— И все же, эту буллу никто так и не осмелился мне вручить, хотя издана она давно, в начале года. Никто! — В голосе королевы неожиданно прорезались торжествующие нотки. — А что вы на это скажете? — Елизавета, опершись на левую руку, смотрела на сэра Сесила исподлобья каким-то странным взглядом.

— Такие вещи нельзя оставлять без должного ответа! — жестко ответил глава тайной службы. — Очень жесткого ответа!

Иногда ему начинало казаться, что он может читать потаенные мысли Елизаветы. Со временем королева стала очень мстительной и ее враги долго на белом свете не заживались.

И тем не менее в этот момент сэр Сесил подумал, что борьба с папским престолом вряд ли закончится победой Елизаветы. Этот враг был чересчур силен и коварен, у него много союзников по всей Европе.

Что касается самого Пия V, бывшего доминиканского монаха, а затем инквизитора, то умом он точно не обижен. Чего стоит один его замысел создать Священную антитурецкую лигу, членами которой стали Испания и Венецианская республика. И, похоже, дело у старого аскета идет на лад — Армада Лиги, пожалуй, будет посильнее английского флота. А уж турецкого — тем более. Султану Селиму с Лигой точно не совладать. Но что будет, если под влиянием папы Лига из антитурецкой станет антианглийской?

Нет, с папой и впрямь нужно что-то решать! Вон недавно католики подняли восстание на севере Англии. Здесь явно не обошлось без подстрекательства со стороны папской агентуры. Пришлось для усмирения восставших посылать войска. Все обошлось как нельзя лучше, но кто знает, какие беды и потрясения откликнуться для Англии эхом от этой буллы.

— Вы угадали мою мысль, мой верный Уильям… — Королева резко встала; ее лицо в один миг превратилось в маску величия коронованной персоны. — Никто не может безнаказанно наносить оскорбления королеве Англии. Никто! Даже сам папа.

— Я понял, ваше величество. — Глава тайной службы поклонился. — Мы подумаем над этим вопросом… — добавил он осторожно. — Разрешите удалиться?

Сэр Сесил попросил разрешения удалиться лишь для проформы. Он понял, что Елизавету гложет еще что-то. На столе лежал клочок бумажки, испещренный мелким убористым почерком королевы. Такие пометки она делала для того, чтобы важные, безотлагательные дела всегда были у нее перед глазами, на контроле.

— Нет! — Королева уже совершенно успокоилась, и по ее остро блеснувшим глазам, превратившимся в щелки, сэр Сесил понял, что она вынашивает очередной коварный план, от которого ее врагам не поздоровится. — Мне нужно с вами посоветоваться.

Сэр Сэсил послушно кивнул и, повинуясь знаку королевы, сел.

— У меня из головы не выходит царь московитов Иоанн Васильевич, — ровным голосом сказала Елизавета. — Настырность этого грубого и неотесанного варвара, уже который год домогающегося моей руки, выходит за все разумные пределы. Я ни с кем не собираюсь делить трон!

В свое время Парламент и Тайный совет призывали — даже умоляли — Елизавету выйти замуж и произвести на свет наследника престола; сановники были согласны даже на ее союз с Робертом Дадли, которого презирали и считали безродным выскочкой. Но королева уже окончательно утвердилась в своем нежелании быть игрушкой в руках мужчины; она страстно любила Дадли платонической любовью, но не до такой степени, чтобы разделить с ним свою власть.

Об этом она официально не заявляла, но однажды в порыве откровенности Елизавета сказала сэру Сесилу: «Я бы предпочла быть одинокой нищенкой, чем замужней королевой». Ее любимой отговоркой была фраза: «Я замужем за Англией».

— Вчера я перечитала путевые записки покойного кормчего Ричарда Ченслера о государстве Российском, — между тем продолжала королева. — Называются они «Книга о великом и могущественном царе России и князе Московском». Вы знакомы с этим трудом?

— В общих чертах, — вынужден был признаться сэр Сесил. — Мне докладывали. Как-то не было свободного времени…

— Так прочитайте! — рассердилась Елизавета. — Весьма любопытное и познавательное чтение. Хочу привести вам одну выдержку из труда Ченслера… — Она взяла со стола невзрачную книжицу в матерчатом переплете и раскрыла ее на нужной странице. — «Я думаю, что нет под солнцем людей столь привычных к суровой жизни, как русские; никакой холод их не смущает, хотя им приходится проводить в поле по два месяца в такое время, когда стоят морозы и снега выпадает более, чем на ярд. Простой солдат не имеет ни палатки, ни чего-либо иного, чтобы защитить свою голову. Наибольшая их защита от непогоды — это войлок, который они выставляют против ветра и непогоды, а если пойдет снег, то воин отгребает его, разводит огонь и ложится около костра. Так поступает большинство воинов великого князя за исключением дворян, имеющих особые собственные запасы. Однако такая жизнь русского солдата в поле не столь удивительна, как его выносливость, ибо каждый должен добыть и нести провизию для себя и для своего коня на месяц или на два, что достойно изумления. Сам он живет овсяной мукой, смешанной с холодной водой, и пьет воду. Его конь ест зеленые ветки и тому подобное, стоит в открытом холодном поле без крова, и все-таки работает и служит ему хорошо. Я спрашиваю вас, много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли пробыть с ними в поле хотя бы только месяц? Я не знаю страны поблизости от нас, которая могла бы похвалиться такими людьми и животными. Что могло бы выйти из этих людей, если бы они упражнялись и были обучены строю и искусству цивилизованных войн. Если бы в землях русского государя нашлись люди, способные растолковать ему то, что сказано выше, я убежден, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям было бы не под силу бороться с ним, принимая во внимание степень его власти, выносливость его народа, скромный образ жизни как людей, так и коней и малые расходы, которые причиняют ему войны, ибо он не платит жалованья никому, кроме иностранцев». Что вы на это скажете?

— У кормчего Ченслера был несомненный талант к сочинительству… — осторожно ответил сэр Сесил.

— Тело Господне! Неужели вы так ничего и не поняли?!

— Понял лишь то, что русский солдат стоек и вынослив. Но это не новость. Варвары всегда отличались неприхотливостью в быту, одежде, еде и храбростью в бою. Однако надолго их не хватает. У британских солдат отменная выучка, они упорны, терпеливы, да и смелости им не занимать. Поэтому мы всегда побеждаем.

— Будем честны хотя бы друг с другом — побеждаем, но не всегда.

— Да, ваше величество, это так, — неохотно сознался сэр Сесил. — Но простите меня — причем тут Ченслер?

— Не заставляйте меня думать, сэр Сесил, что ваш ответственный пост стал вам в тягость! — сердито сказала королева. — При всей своей несомненной опытности в государственных делах и остроте ума вы никак не можете отыскать среди плевел зерно истины. Наверное, вы просто плохо отдохнули, не выспались как следует… по моей, кстати, вине. Ладно, тогда я расскажу вам свое видение отношений Англии с Московией. Не секрет, что мы заинтересованы исключительно в торговле между двумя странами. Не более того. Энтони Дженкинсон, агент Московской компании, совершил уже четыре поездки в Московию по торговым и дипломатическим делам. Иоанн Васильевич попросил у нас через Дженкинсона разрешение нанять в Англии архитекторов, чтобы они строили крепости, башни и дворцы, доктора, химика, аптекаря, мастеров золотых и серебряных дел и других ремесленников. Со своей стороны Иоанн Васильевич гарантировал английским мастерам соответствующее вознаграждение, свободный въезд и выезд из России по первому их желанию. Разрешение такое мы дали. Однако царь московитов видит и другие преимущества нашего сотрудничества, скорее политического плана. В частности, он хочет заключить стратегический союз против Дании и Швеции. Как вам это?

— Но, ваше величество, царя московитов в какой-то мере понять можно. Шведские и польские каперы постоянно грабят русские суда, покидающие Нарву. Думаю, что не без подсказки своих государей…

— А нам-то какое до этого дело? Английские торговые суда каперы не трогают. А если иногда и случаются потери, то через неопытность и нерасторопность наших капитанов и кормчих.

— Согласен, ваше величество. Действительно, мы не готовы заключить большой договор с Московией, — охотно согласился повеселевший сэр Сеситл, который понял, откуда дует ветер.

— Дело не в договоре. Дело в долгосрочной перспективе наших отношений с Руссией[21]…

Сэр Сесил посерьезнел. Он знал, что под рыжими кудряшками, скрывающими высокий лоб Елизаветы, таится недюжинный, почти мужской ум. Жестокий и коварный ум (хотя королева и не очень афишировала свои наклонности и многие считали ее слабовольной; но сэра Сесила трудно было провести). Она часто предлагала на суд Тайного совета весьма разумные вещи. Похоже, и сейчас королева решила озадачить своего личного секретаря и начальника тайной королевской службы очередной интригой.

— Хочу еще раз перечитать вам абзац из сочинения Ченслера, — продолжала королева. — «Если бы в землях русского государя нашлись люди, способные растолковать ему то, что сказано выше, я убежден, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям было бы не под силу бороться с ним, принимая во внимание степень его власти, выносливость его народа, скромный образ жизни как людей, так и коней, и малые расходы, которые причиняют ему войны…» В этих словах состоит вся соль сочинения. Мы не может оставаться в стороне и спокойно наблюдать за тем, как на морозных равнинах варварской Руссии вырастает погибель для Англии и всего цивилизованного мира.

— Не можем, — подтвердил сэр Сесил.

— В свете всего этого, нам стоит хорошо подумать, как сделать так, чтобы Руссия никогда не поднялась с колен. Подчеркиваю — НИКОГДА! Мы будем торговать с московитами — это нам очень выгодно, вовлекать в совместные действия против неприятелей Англии, посылать к ним наших мастеров, и даже вооружать, тем самым привязывая их прочным канатом взаимных связей к нашему большому государственному паруснику словно потерявшую управление лодку без весел и ветрил. Но если что-то будет выходить из-под контроля, что-то пойдет не так, как нам нужно, тогда мы просто обязаны иметь инструмент, готовый оперативно исправить ситуацию. Вам понятна моя мысль?

— Да, ваше королевское величество, — твердо ответил сэр Сесил.

— Тогда вы свободны, сэр Сесил. Идите. Через неделю я жду вас с докладом о принятых мерах.

— Спокойной ночи, моя королева…

Елизавета кивнула в ответ и обхватила свои узкие плечи худыми руками, словно ее зазнобило. Она все еще была по-девичьи хрупка и изящна, и даже ночной халат казался на ней парадным платьем. Сэр Сесил огорченно покривился — похоже, королеве будет не до сна. Какая уж там спокойная ночь…

Значит, завтра во дворце лучше не появляться. В не выспавшуюся королеву словно вселяется сам дьявол, способный на отвратительные поступки.

Домой сэр Уильям Сесил возвратился под утро. О сне уже не могло быть и речи. Быстро сполоснув лицо холодной водой, он послал слугу за Френсисом Уолсингемом.

Казалось, что Уолсингем даже не ложился спать. Он был свеж, чисто выбрит и излучал энергию молодости, хотя был моложе своего начальника всего на двенадцать лет (Уолсингем родился в 1532 году). Сэр Сесил невольно позавидовал своему подчиненному. Конечно же он немного ревновал Уолсингема к королеве, но в глубине души должен был признать, что его помощник весьма талантлив и подает большие надежды.

— Как обстоят дела с твоими иезуитами, Френсис? — спросил сэр Сесил.

В последнее время ему очень не нравилась возросшая политическая активность английских католиков, и государственный секретарь отдал это направление в работе тайной службы инициативному и решительному помощнику.

Уолсингем коварно ухмыльнулся и ответил:

— Глава британской провинции иезуитов Роберт Парсонс составляет план будущего государственного устройства Англии после победы над ересью.

— Даже так? — встревожился сэр Сесил. — Откуда тебе это известно?

— Ах, сэр, если бы ее величество выделяло чуть больше денег для нашей службы, то все тайны Европы давно лежали бы на вашем бюро. Мои люди подкупили одного из помощников Парсонса.

При слове «деньги» сэр Сэсил кисло скривился. Несмотря на искреннюю симпатию к своему главному помощнику, Елизавета платила ему унизительно мало. Нередко он жаловался, что государственного пособия ему едва хватает на содержание конюшен, и он вынужден проживать свои родовые поместья и залезать в долги. Щедрость, увы, не входила в список добродетелей королевы.

— И что там он задумал? — спросил сэр Сэсил.

— Ничего оригинального и нового. Как это ведется издавна, иезуиты продолжают считать Рим пупом земли. Парсонс мыслит, что Парламент должен сохраниться, но члены палаты общин должны назначаться католическими епископами. Те же, кому не по нраву подобные порядки, будут иметь дело с инквизицией. Что касается политической лояльности католиков, то она должна быть подчинена планам Рима и контролироваться через посредство ордена иезуитов.

— Королева Мария[22] была слишком милостива к католикам… — буркнул сэр Сесил.

Уолсингем с пониманием кивнул. Он сразу заметил, что его начальнику в данный момент нет никакого дела до разработки иезуитов. Они были упомянуты для завязки разговора. Сэра Сесила томило что-то иное, гораздо более срочное и серьезное, нежели постоянные и где-то даже рутинные происки адептов ордена Иисуса.

Уолсингем не ошибся. В задумчивости пожевав губами, сэр Сесил поднял на своего подчиненного умный, тяжелый взгляд (от чего душа Уолсингема ушла в пятки; он уважал своего начальника, но одновременно и побаивался, потому что от государственного секретаря ничего нельзя было утаить) и сказал:

— У тебя, Френсис, намечается новое, очень тяжелое и опасное задание…

— Я весь внимание, сэр! — бодро сказал Уолсингем, по-военному выправляясь в кресле.

Сэр Сесил с высоты прожитых лет и опыта работы в тайной королевской службы мысленно укорил своего помощника: «Ах, молодость… Ему кажется, что он может горы свернуть. Увы, Московия — это не Франция и не Италия. Судя по докладу Ченслера, царь московитов сначала отправляет на плаху, и только потом начинает допрашивать… если кто-то остался. Легче напроситься на прием к Вельзевулу, нежели приблизиться к этому северному варвару без риска для жизни. Но ничего не поделаешь, королева сказала свое слово…»

— Разговор пойдет о Московии…

Когда спустя час Френсис Уолсингем покидал жилище сэра Уильяма Сесила, казалось, что он состарился на добрый десяток лет. Его высокий чистый лоб пересекала вертикальная морщина, а в глазах горел мрачный огонь. Задание и впрямь было нелегким, если не сказать — невыполнимым.

Более-менее толковой английской агентуры в Московии практически не было. За исключением Альберта Шлихтинга, немецкого дворянина из Померании. Он поступил наемником на службу к великому князю Литовскому, но при взятии литовской крепости Озерище русскими войсками в 1564 году был пленен и уведен в Москву. Там Штихлинг, владевший славянскими языками, попал в качестве слуги и переводчика к личному врачу Ивана Грозного Арнульфу Линдсею.

Жадный до денег Шлихтинг был завербован тайной королевской службой два года назад и являлся единственным источником сведений из Руссии. Правда, надежность этих сведений нередко вызывала в Уолсингема большие сомнения…

Что касается доктора Арнульфа Линдсея, который пользовал самого Иоанна Васильевича, то он, к большому сожалению, не имел никакого отношения к тайной службе ее королевского величества, и Уолсингем очень сомневался, что доктор примет участие в заговоре против царя московитов, притом на первых ролях. Тем более что Иоанн Васильевич не скупился на оплату врачебных услуг.

Дальнейший путь Уолсингема лежал в Тауэр. Пока он внимал, что ему втолковывал сэр Сесил, в голове у него забрезжили очертания замысловатой интриги. А когда Уолсингем сел в свой экипаж, он уже составил план предстоящей тайной операции. Уолсингем тем и отличался от других помощников государственного секретаря, что у него никогда не было недостатков в оригинальных идеях и замыслах, которыми он буквально фонтанировал.

В Тауэр Френсис Уолсингем въехал через Ворота предателей, что находились в башне святого Фомы. Слушая скрип механизма подъемной решетки, Уолсингем мысленно прикидывал, как следует повести разговор с нужным ему узником королевской тюрьмы. Он был заключен в древнейшей части крепости — Белой башне, которая расположена в самом ее центре. Башню построил Вильгельм Завоеватель в 1078 году. Она представляла собой настоящий замок. Название башни напоминало о белом камне из Кана, послужившим для нее строительным материалом.

Хитроумный Уолсингем устроил из свидания с заключенным целый спектакль. Он решил сыграть на двух крайностях. В одном из углов пыточного подвала Уолсингем приказал накрыть шикарный стол, застеленный белоснежной скатертью, с изысканными кушаньями и вином, возле которого поставили два кресла, а в другом углу глухонемой палач раскочегарил горн, в котором докрасна нагревались пыточные инструменты.

Нужно сказать, что спонтанная идея с горном оказалась очень кстати, потому что в пыточном подвале было сыро и зябко.

— У стола добавьте света! — приказал Уолсингем, с удовлетворением окинув взглядом постановку «мизансцены». — Зажгите еще пару свечей. И приведите заключенного.

Немолодой тюремщик поспешил исполнить приказ. Он немного побаивался незнакомого господина, перед которым сам комендант королевской тюрьмы стоял едва не навытяжку.

Тюремный надзиратель много повидал на своем веку, поэтому сразу понял, что перед ним птица высокого полета, и лучше будет, если все приказы и пожелания незнакомца будут исполняться быстро, точно и в лучшем виде. Поэтому заключенный прилетел в пыточную как на крыльях — наверху лестницы, ведущей в подвальное помещение, тюремщик дал ему пинка под зад, и бедный малый влетел в помещение кувырком, стеная и охая от ушибов; так приказал Уолсингем.

— Ай-яй-яй! — с наигранной укоризной сказал Уолсингем, обращаясь к тюремному надзирателю. — Что ж вы так… неаккуратно. Это ведь не кто-нибудь, а ученый муж, лекарь Элизиус Бомелиус…

И мысленно добавил: «Шарлатан и пройдоха, каких свет не видывал».

— Простите, сэр, — осклабился тюремщик.

— Дайте заключенному скамейку, — строго приказал Уолсингем.

Бомелиуса усадили на колченогий табурет, сиденье которого для мягкости было обито облезлой медвежьей шкурой. Обычно на этом табурете сиживал палач, когда у него не было работы. В начале правления Елизаветы он совсем было заскучал от безделья и даже начал побаиваться, что его уволят за ненадобностью, но последние два-три года выдались очень урожайными на заговорщиков разных мастей и оттенков, и палач трудился не покладая рук.

Он подошел к Бомелиусу и ловким профессиональным движением сорвал с лекаря рубаху, оголив его до пояса. А затем начал раздувать меха, дожидаясь указаний Уолсингема.

Бомелиус, который не понимал, что происходит, едва не потерял сознание от ужаса перед предстоящей пыткой — ведь его посадили в Тауэр не как бунтовщика, а из-за того, что он не смог выплатить штраф в 20 фунтов стерлингов[23], наложенный на него Лондонской медицинской коллегией за нарушение закона о лицензировании врачебной деятельности и плюс 15 фунтов для возмещения расходов по рассмотрению его дела.

Тем временем Уолсингем просматривал бумаги — дело Бомелиуса. Он видел, что лекарь готов для вербовки, но не мог отказать себе в удовольствии немного помучить, потомить неизвестностью будущего своего подчиненного — чтобы этот допрос в мрачном пыточном подвале врезался Бомелиусу в память на всю его оставшуюся жизнь и чтобы в его голову никогда не приходила мысль о предательстве.

— Итак, «Элезиус Бомелиус… — начал читать Уолсингем. — Родился в городе Везеле[24], Вестфалия, в семье преподобного Генри Бомелиуса. Учился в Кембридже на отделении медицины…» но всего пять лет, вместо шести. Почему? Сие есть загадка. «В 1564 году открыл практику в Лондоне недалеко от собора Святого Микаэля ле Кверн на бойком месте в самом Центре торгового района Чипсайд. В этом же году женился. В декабре 1569 года арестован по обвинению в исполнении врачебной практики без лицензии… а также в использовании черной магии». Теперь понятно, почему вам не дали закончить обучение в Кембридже… Черная магия и точные науки не совместимы. Не так ли, Бомелиус? Я прав?

— Я ни в чем таком не виновен, ваша светлость… — проблеял Бомелиус.

— Сэр, — с видимым неудовольствием поправил его Уолсингем.

Лекарь нечаянно зацепил, пожалуй, самую больную струну в душе помощника сэра Сесила. Уолсингем родился в семье простого юриста, хоть и дворянина, поэтому втайне остро завидовал титулованным персонам. Он никак не мог претендовать на обращение «ваша светлость», потому что так именовались лишь бароны и графы.

— Сэр… — как попугай, повторил Бомелиус, полумертвый от страха.

Следующий документ заставил Френсиса Уолсингема мгновенно вспотеть. Перед ним лежало письмо, написанное его непосредственным начальником сэром Сесилом! Это было прошение от имени жены Бомелиуса, направленное в медицинскую Коллегию. Сэр Сесил просил освободить доктора из тюрьмы, мотивируя тем, что Бомелиус уже возместил ущерб королеве за нарушение закона. Однако Коллегия присудила Бомелиусу штраф и запретила дальнейшую медицинскую практику. Штраф не был выплачен, и Бомелиус остался за решеткой.

Что все это значит? Каким боком жена лекаря-шарлатана, недоучки, соотносится с королевским секретарем? Неужто родственница? Но тогда возникает вопрос, почему сэр Сесил не дал ей денег взаймы, чтобы заплатить штраф. Впрочем, 35 фунтов — это огромная сумма. А сэр Сесил почти всегда пребывает в стесненных обстоятельствах.

Интересно, чем это Бомелиус так досадил главе Коллегии, что тот наложил на него такие серьезные санкции? Чтобы долго не мудрствовать, Уолсингем так прямо и спросил Бомелиуса.

— Видите ли… э-э… сэр, я составил для главы Коллегии персональный гороскоп…

— Так вы еще и астролог?

— Да, сэр… балуюсь иногда.

— Ну и что там с этим гороскопом? Похоже, «факир был пьян и фокус не удался». Вам не удалось обмануть своего коллегу. Не так ли?

— Совершенно наоборот, сэр. Все вышло, как я и предсказывал. Это меня и сгубило.

— То есть?..

— Расположение звезд указывало на то, что у главы Коллегии будут какие-то неприятности в семье. Он не поверил мне… Увы, к несчастью, я оказался прав.

— По-моему, глава Лондонской медицинской коллегии до сих пор живет и здравствует…

— Да, сэр, все верно. Но проблема заключалась в том, что с некоторых пор у него выросли рога.

— Рога?.. — Уолсингем сначала с недоумением уставился на хитрую физиономию пройдохи Бомелиуса, который постепенно обретал душевное равновесие, а затем, запрокинув голову назад, громко и безудержно расхохотался.

Смеялись все: Уолсингем, надзиратель, Бомелиус (он лишь робко хихикал) и даже глухонемой палач — за компанию, чтобы потрафить начальству. Наконец Уолсингем сделал над собой усилие, достал кружевной платок, смахнул набежавшую слезу-смешинку и сразу сделался очень серьезным.

— Оставьте нас, — приказал он тюремному надзирателю; тот послушно вышел, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь пыточной. — А скажите, любезный, кем приходится вам или вашей жене сэр Уильям Сесил, государственный секретарь?

Этот вопрос для Уолсингема неожиданно стал самым главным. Если сэр Сесил и этот лекарь-шарлатан родственники, тогда весь его великолепный план по внедрению агента тайной королевской службы в ближайшее окружение царя московитов можно считать безвременно усопшим. Ведь Уолсингем не получил санкцию своего начальника на вовлечение в смертельно опасную интригу Бомелиуса. Но откуда он мог знать?!

«Дьявол!..» — Уолсингем выругался в мыслях длинно, виртуозно и грубо, как настоящий пират. Несмотря на всю свою ученость и приличное воспитание, помощник начальника тайной службы мог вращаться практически в любых слоях английского общества. Он с детства обладал даром мимикрии. Иногда Уолсингем, переодевшись моряком или кокни[25] прогуливался по Лондону, заходя в пабы[26], чтобы из первых уст узнать новости и тайны, от которых нередко зависели судьбы и даже жизни многих людей.

— Простите, сэр, но ни я, ни моя жена не имели чести…

— Тогда как объяснить, что сэр Сесил хлопочет за вас перед Коллегией? Или вы тоже составили ему гороскоп? — В последней фразе Уолсингема явственно прозвучала насмешка.

— Что вы, сэр! Как можно. Где я, а где секретарь ее королевского высочества… — Тут Бомелиус поднял свои бегающие глазки к закопченному потолку пыточной.

— И все-таки. Говорите правду, черт вас дери! — Слова Уолсингема прозвучали как удар хлыстом по обнаженной спине узника.

Палач был глухим и немым, но не слепым. Заметив, как грозно нахмурился Уолсингем, он начал деловито ворошить тлеющие угли, чем снова довел бедного лекаря до состояния панического ужаса.

— Да-да, конечно… только правду… и ничего более… — заторопился Бомелиус. — Я точно не знаю, — ведь мы с женой не виделись со дня моего ареста, — но мне кажется, что нам помогла госпожа Бертье, урожденная баронесса Виллоуби де Эресби. Это она находится в родстве с государственным секретарем.

— Что вас связывает с госпожой Бертье?

— Это старая история… Дело в том, что мой отец, преподобный Генри Бомелиус, крестил Перегрина, сына супружеской четы Бертье. Это когда мы жили в Вестфалии. Мальчик был очень слаб, и все думали, что он не выживет. Положение было безвыходным, безнадежным, и тогда я рискнул применить свои, тогда еще совсем скромные, познания в медицине… Наверное, Господь сжалился над Перегрином… Нынче он жив и вполне здоров.

«Оказывается, этот лекарь-недоучка не такой уж и шарлатан… — с удивлением подумал Уолсингем. — Судя по всему, он говорит правду насчет младенца Перегрина и четы Бертье. Что касается сэра Сесила, то с его стороны, похоже, никаких препятствий не предвидится. Он всего лишь оказал любезность баронессе. Выходит, не так уж я был и неправ в своих умозаключениях… Посол московитов должен вернуться домой с новым лейб-медикусом для царя Иоанна Васильевича! Дело остается за малым: сначала лишить Бомелиуса всех надежд на медицинскую практику в просвещенной Европе, а затем принудить его уехать в холодную варварскую Московию. Но и это еще полдела. Нужно каким-то образом представить Бомелиуса русскому посланнику, расписав его медицинские таланты в превосходных степенях. Думаю, что уговорить, а тем более обвести вокруг пальца подозрительного и недоверчивого московита будет непросто…»

Уолсингему было известно, что как раз в это время в Лондоне находится посольство московитов во главе с Андреем Совиным. Посланник имел поручение заключить русско-английский союзнический договор, одним из главных пунктов которого была гарантия убежища в случае необходимости для царя в Англии и для королевы в России.

Однако, судя по некоторым фразам, нечаянно (или как бы нечаянно) оброненным сэром Сесилом в разговорах с Уолсингемом, королева Елизавета не хотела связывать себя союзническими обязательствами, хотя и не прочь была подсобить Московии в некоторых вопросах военного характера. (Например, поставить огнестрельное оружие.) Это значило, что миссия Совина должна закончиться полным фиаско.

Выходит, что единственное поручение, с которым может справиться посланник московитов, — это доставка лейб-медика для своего царя. Уолсингем уже знал, что в Москве Андрею Совину была дана «Опасная грамота»[27] на доктора (поскольку послы не имели права проявлять инициативу в подобных вопросах или нарушать пункты, указанные в «Наказной памяти»[28]). Значит, Совин будет землю копытами рыть, а постарается исполнить хотя бы один наказ Иоанна Васильевича. Он не остановится ни перед какими расходами, лишь бы заполучить Бомелиуса.

— Что ж, — сказал Уолсингем, — теперь все понятно… — Он немного помедлил, остро вглядываясь в Бомелиуса (от этого всепроникающего взгляда душа лекаря снова ушла в пятки), а затем довольно сухо продолжил: — Благодарите сэра Сесила за его доброту и заботу. Ваше дело разрешилось наилучшим для вас образом… — Решение пришло спонтанно, и помощник начальника тайной службы начал свою игру. — Вас выпустят из Тауэра, штраф, наложенный Коллегией за нарушение закона о лицензии, будет оплачен… м-м… скажем так, вашими доброжелателями. — «Например, московитом Андреем Совиным…» — подумал не без самодовольства Бомелиус; он оживился, а в его тусклых, будто присыпанных серым пеплом темных глазах блеснул живой огонек. — Но! Вам запрещено практиковать в Англии. Если нарушите запрет, то в случае повторного ареста в Лондоне или где-либо еще на территории королевства вы будете оштрафованы на 100 фунтов стерлингов и вас будет ждать если и не плаха, то очень длительное тюремное заключение.

— Сэр! — в отчаянии воскликнул Бомелиус. — Но как же мне жить дальше?! Ведь практически меня лишают средств к существованию!

— Это ваши проблемы. А вообще-то… — Уолсингем надел на себя маску сочувствия. — Сэр Сесил советует вам покинуть пределы Англии и как можно скорее. Уезжайте подальше. Пройдет время, все забудется… а там видно будет.

— Но, чтобы уехать, нужны деньги! А в моих карманах нет ни единого пенни[29]!

— Это уже другой разговор. Садитесь за стол. Вы голодны, вам нужно подкрепиться. А потом мы побеседуем более обстоятельно…

Бомелиус робкими шажками приблизился к столу и сел. Уолсингем налил ему вина в простой, но вместительный оловянный кубок, и вскоре бедный лекарь уплетал за обе щеки удивительно вкусные (как ему показалось) яства, приготовленные тюремным поваром. Время от времени его взгляд невольно обращался на неподвижную, подсвеченную пылающими угольями фигуру палача, по-прежнему неподвижно торчавшего возле горна, и тогда по спине Бомелиуса в очередной раз начинали ползать мурашки.

Но два кубка отменного кларета[30], искусно запеченная на вертеле баранья нога, пирог с дичью, а главное, белоснежная скатерть, казалось бы, совсем неуместная в этом мрачном пыточном застенке, постепенно настроили узника на новую волну. Он расслабился и почувствовал, что к нему начало возвращаться человеческое достоинство, от которого в тюрьме с ее жестокими нравами обычно остаются лишь одни воспоминания.

Уолсингем тоже отдал дань угощению, предоставленному по милостивому распоряжению коменданта Тауэра. Он не успел позавтракать, поэтому ел почти так же жадно, как и лекарь. Однако помощник начальника тайной королевской службы работал не только зубами. В эти минуты в его голове разрозненные разноцветные стекляшки сложной интриги, которую он затевал против Московии, постепенно становились на свои места, превращаясь в законченное мозаичное панно коварного заговора.

Глава 2. Таинственная незнакомка

Глеб Тихомиров сидел в библиотеке с видом мученика. За большими высокими окнами ярко светило весеннее солнце, зеленела на деревьях молодая листва и щебетали птички, а ему приходилось перелистывать пыльные фолианты и копаться в старинных рукописях, где сам черт ногу сломит.

«Сейчас бы в самый раз готовиться к выходу в „поле“… — думал он с тоской. — Но, похоже, это лето мне придется убить в подвалах книгохранилища. А все батя… Моему Николаю Даниловичу, видите ли, мало, что его сын всего лишь кандидат наук от археологии! Так теперь подавай ему на блюдечке с голубой каемкой еще и докторскую диссертацию. Бред! На кой ляд она мне нужна?! Ну не буду я лекции читать в институте на кафедре, не хочу и не буду! Но попробуй с ним поспорить… Зануда!»

По жизни Глеб был «черным» археологом и кладоискателем. Притом очень удачливым. Редко когда он возвращался из поиска (или «поля» по терминологии подпольных археологов) без ценных находок. Этому всегда предшествовала кропотливая работа в архивах, которой Глеб обычно занимался зимой. У него уже было солидное имя в узком кругу специалистов по древностям; мало того, Глеба нередко привлекали в качестве эксперта-консультанта и оценщика предметов старины, и он был вполне доволен своим местом в научной иерархии и своими заработками.

Так нет же, Николаю Даниловичу, видному эксперту и специалисту по древней истории, захотелось подготовить себе смену. И он заставил сына корпеть над книгой, без которой защита докторской диссертации была невозможна.

«Пойти в кабак и напиться, что ли? — Глеб нервно облизал сухие губы. — А что, неплохая мысль. Имею я на это право? Несомненно! Я ведь должен расслабляться хоть иногда. Иначе крыша поедет от всего этого… — Он с отвращением отодвинул от себя толстый фолиант. — Царь-батюшка Иоанн Васильевич натворил черт те что, а мне разбирайся! Дебри, право слово…»

Тему научного труда ему подкинул отец. Глеб поначалу сопротивлялся, — мол, эпоха Ивана Грозного не его конек, — да разве Николая Даниловича можно переубедить?

«Пацан… — ворчал он, укладывая чемодан; Тихомиров-старший собирался в очередной заграничный вояж. — Я дал тебе наводку на золотые россыпи, а ты кирпу гнешь. Тема еще никем не раскрыта. По крайней мере в официальном плане. У тебя есть шанс стать первопроходцем. Выйдет твой реферат — считай, что ты на коне. Защита пройдет на „ура“. В общем, не перебирай харчами, трудись. Приеду — проверю».

«А ежели что, бить будешь?»

«Как же, тебя побьешь… Вон какой дылда вымахал. Лишу наследства. Все свои капиталы отпишу чужим людям».

«Что ж, придется пойти по миру…» — деланно пригорюнился Глеб.

«А ты не гоношись, не гоношись. Башка у тебя на месте, так что все у нас получится. Не век же тебе ходить в „черных“ археологах. Да-да, я понимаю, ты сейчас скажешь, что все Тихомировы кладоискатели с деда-прадеда, что это наш образ жизни… Но согласись, что докторское звание в твоей дальнейшей жизни ни в коей мере не будет помехой, а только подспорьем».

«Умеете вы, Николай Данилович, убеждать… Особенно в той части, которая касается наследства. Батя, ты изверг. Молодого орла сажаешь в клетку. Ладно, ладно, считай, что я сдался. Накропаю я книжонку. Вот только чего она будет стоить, не знаю. Тема настолько сложная и мутная, что я пока как в тумане. Даже с твоими подсказками».

«Все новое поначалу идет трудно. Держись, казак, на тебя смотрят наши пращуры. Нужно оправдать их доверие».

«По крайней мере, они не маялись разной фигней… — пробурчал Глеб. — Зарабатывали себе на хлеб насущный не бумагомаранием, а землицу ковыряли, добывая артефакты, чем и кормились…»

Клан Тихомировых занимался кладоискательством начиная со времен Петра Великого. Но из-за потрясений, пережитых Россией после того, как царь-реформатор прорубил на Балтике «окно» в Европу, через которое в империю заползла коварная иноземная шушера с бредовыми человеконенавистническими идеями, от клана остались одни ошметки. Кто погиб в многочисленных войнах, кто сгинул в сталинских лагерях, а кто просто умер от голода и безысходности. В конечном итоге на начало двадцать первого века из династии потомственных кладоискателей Тихомировых осталось только двое — Николай Данилович и Глеб.

— Не-ет, я так больше не могу-у! — вслух простонал Глеб. — Все, точка! К дьяволу архивную пыль и моль, хочу на волю, в пампасы!

Он не рассчитал, что в небольшом зальчике старинных рукописей его тихая речь прозвучит так громко. Сидевшие в нем научные работники и прочие умники с дружным осуждением посмотрели на Глеба, но его уже понесло.

— Миль пардон, мадам, экскузэ, мсье, — галантно и чересчур громко извинялся он, таща в охапке инкунабулы и фолианты. — Жё нё ле па фэ экспрэ[31]. Весна, понимаете ли…

И выскочил в коридор как ошпаренный…

На улице во всю разбойничал весенний ветер — предвестник грозы. Глеб не стал искать что-либо поприличней, а заскочил в первое попавшееся на пути кафе, чтобы переждать дождь. Собственно говоря, это заведение только так называлось, а на самом деле было баром, что вполне устраивало Тихомирова-младшего, потому что есть ему не хотелось.

Он заказал два коктейля покрепче, соленых орешков и с блаженным видом погрузился в мягкое кресло за столиком возле окна. Будучи закоренелым холостяком, он никогда не отказывал себе в удовольствии понаблюдать за представителями слабой половины человечества. Весна уже давно вступила в свои права, и одеяния девушек стали столь откровенно соблазнительными, что не могли не греть его мужскую душу фривольными мечтаниями; естественно, вкупе с коктейлем.

Глеб не был женоненавистником, отнюдь. Как практически любой нормальный мужчина его возраста (ему недавно минуло тридцать) Тихомиров-младший имел несколько пассий, которые скрашивали ему вечера, а иногда и ночи. К сожалению, их приходилось чересчур часто менять. И совсем не потому, что Глеб был ветреным малым или, тем более, искусителем типа Казановы.

Просто по истечении некоторого времени его подружкам вдруг становилось просто-таки невмоготу общаться с Глебом без соответствующего статуса, и они начинали настаивать на походе в ЗАГС, чтобы сделать отметку в паспорте. Вольнолюбивая натура Глеба начинала бунтовать, он быстренько придумывал какой-нибудь скандальчик, и обиженная в своих лучших чувствах девушка уходила, громко хлопнув дверью.

Конечно, на следующий день (или спустя неделю) она пыталась вернуться под крылышко весьма обаятельного (и вдобавок, не бедного) молодого мужчины, но поезд уже проехал нужную остановку, а кондуктор даже в мыслях не держал возможность нажать на стоп-кран.

Отец брюзжал: «Имей совесть, женись. Пожалей старика, дай понянчить внуков пока в состоянии. И потом, кто продолжит наше дело? Вымрем как два мамонта…»

На что Глеб отвечал: «И как ты представляешь мое сосуществование с молодой женой? Я ведь отсутствую дома по пять-шесть месяцев в году. А без „поля“, сам понимаешь, мне не жизнь. Какая женщина согласится быть при живом и здоровом муже едва не соломенной вдовой? Она или заведет себе любовника, или сбежит от меня при первой возможности… с твоими внуками».

«Но когда-то же все равно надо…»

«Кто спорит. Надо. Но это не к спеху. И потом, ты еще не настолько стар и немощен, чтобы плести себе лапти. Успеешь еще с внуками повозиться. Между прочим, как говорится, чья бы мычала. Сам ты вон сколько лет бобылем ходишь. И женщины хорошие у тебя есть на примете, я ведь знаю. Почему тогда не женишься? В доме нужна хозяйка, живем как в монастыре… Что молчишь, батя, сказать нечего? То-то…»

Дождь так и не начался. Гроза прошла стороной, лишь ветер немного накуролесил, обломав несколько веток и разбросав мусор по тротуару и мостовой Глеб уже допивал второй стакан, когда его внимание привлекла высокая стройная девушка, дожидавшаяся на остановке очередного троллейбуса.

Видимо, ветер где-то замкнул провода, потому что троллейбусы не ходили, и от этого она нервничала, что было понятно по ее мимике. Стоянка находилась как раз напротив кафе-бара, и Глеб мог рассмотреть понравившуюся ему девушку во всех подробностях. Она имела отменную спортивную фигуру, крепкие мускулистые ноги и загорелое (нет, скорее обветренное), весьма симпатичное лицо. Судя по нему, Глеб мог побиться об заклад, что девушка явно не принадлежит к офисному «планктону», просиживающему весь день в какой-нибудь конторе за компьютером.

Он не успел как следует разобраться в своих мыслях и предположениях, потому что события на остановке вдруг приобрели неожиданный поворот. Едва Глеб отметил, что за девушкой наблюдает не только он, но еще и шустрый малый явно подозрительной наружности, тоже дожидавшийся троллейбуса, как тот подскочил к девушке, вырвал из ее рук пластиковый пакет и бросился наутек.

Реакция Тихомирова-младшего была молниеносной. Опрокинув на бегу стул, он выскочил из кафе и помчался вдогонку за воришкой. Глеб даже не успел задаться вопросом, на кой ему это нужно; он действовал в большей мере инстинктивно, нежели осознанно.

Нужно сказать, что и девушка не растерялась. Она тоже начала преследовать вора. Но куда ей было до Глеба, который бегал как спринтер. Его не совсем законная профессия «черного» археолога предполагала не только умение находить различные тайники с артефактами, но и способность быстро бегать, чтобы скрыться, когда нужно, от правоохранительных органов или от бандитов, охочих на дармовщину.

Вора Глеб догнал уже в переулке. Тот попытался сопротивляться, но Тихомиров-младший сбил его на мостовую с разбега, как настоящий ниндзя — в прыжке, ногами. Вор покатился по земле и выронил пакет, который тут же разорвался. К глубокому разочарованию Глеба (стоило из-за этого жилы рвать!) оказалось, что в нем были какие-то бумаги, которые тут же подхватил ветер и разбросал по всему переулку.

Девушка тоже не задержалась. Услышав позади цокот ее каблучков, Глеб обернулся, чем не замедлил воспользоваться воришка. Он пробежал метра три на четвереньках, а затем поднялся во весь рост и быстро поковылял дальше, хромая на ушибленную при падении ногу.

Глеб даже не подумал его преследовать; таких любителей поживиться на «рывок», особенно среди наркоманов, в городе хватает, всех не пересажаешь. И потом, ему вовсе не улыбалась перспектива тратить свое время на общение с милицией. Документы спасены — это главное. Теперь неплохо бы получить и благодарность…

Увы, его ожидания оказались тщетными. Сумрачно глянув исподлобья на Тихомирова-младшего, девушка буркнула: «Спасибо» — и начала быстро собирать бумажные листки и тонкие картонные папки с ботиночными тесемками (это где же такое канцелярское «чудо» советских времен сейчас продается? — с удивлением подумал Глеб), которые покрыли асфальт словно палые листья в октябре.

Глеб, обиженный таким неприветливым и неблагодарным отношением к своей персоне, не стал ей помогать. Немного отдышавшись, он отошел в сторонку, закурил и принял позу незаинтересованного наблюдателя. Даже в не очень картинной позе колхозницы, которая выкапывает картошку, девушка выглядела превосходно, констатировал он не без сожаления.

И тем не менее сойтись с ней поближе ему явно не удастся. Глеб уже был достаточно опытным в таких делах и знал, что если первый контакт не получился, то добиваться взаимности — артель напрасный труд. Он вообще терпеть не мог тех мужчин, которые лезли без мыла в одно место, лишь бы завоевать расположение приглянувшейся дамы. Разжалобить или умаслить слабый пол без взаимной симпатии практически невозможно. Путаны не в счет — они на работе, им платят не за чувства.

Собрав свои «сокровища», девушка коротко кивнула на прощанье — и была такова. Немного растерянный Глеб, в душе которого все же теплилась надежда на некое продолжение интригующей истории с погоней, раздраженно сплюнул и подошел к урне, чтобы выбросить окурок.

Небольшой конверт из плотной светло-серой бумаги в углу за урной он увидел совершенно случайно. Похоже, девушка не заметила, куда его забросил порыв ветра. Обрадованный Глеб схватил конверт и поторопился вслед девушке — у него появился еще один шанс! Но теперь этой странной, чтобы не сказать больше, девице, подумал он не без ехидства, не удастся ограничиться одним «спасибо»…

Остановка была безлюдна. Троллейбусы шли один за другим, словно где-то прорвало плотину и водный поток вымыл на улицы города весь троллейбусный парк. Как некстати подсуетились электрики! — с досадой подумал Глеб. Нет бы попили пивка где, покалякали о жизни, как обычно… куда спешить? Сегодня все равно суббота, народ отдыхает, сидят по домам или на дачах.

Немного повздыхав, Глеб сунул конверт в карман (не выбрасывать же), поймал такси и поехал домой. Из головы у него никак не выходил образ чернавки — так мысленно прозвал он неблагодарную девицу. И только сидя в такси, Глеб наконец понял, что его поразило больше всего — девушка имела пышные волосы, вся она была в кудряшках (наверное, ухищрения парикмахера) и… с косой! Толстая, не очень длинная коса с вплетенной темно-красной лентой, что по нынешним временам казалось абсолютным анахронизмом, эдакой давно забытой патриархальщиной.

Дома, приняв душ и переодевшись, Глеб прошел в свой кабинет и сел за стол. Они с отцом жили в собственном двухэтажном доме. В свое время (когда чиновники брали взятки по мелочам и были бедны, как церковные мыши) Николай Данилович подсуетился и получил козырный участок для застройки почти бесплатно. Нынче сотка земли в этом, почти центральном, микрорайоне стоила бешеных денег.

Положив конверт перед собой и включив мощную настольную лампу, Глеб некоторое время смотрел на него с интересом естествоиспытателя, которому попалась в руки неведомая науке черепашка — а что там может быть внутри, под панцирем? Конверт был не заклеен, но врожденная порядочность все же какое-то время сдерживала намерение Глеба проверить его содержимое.

«Нехорошо это, некрасиво, мон ами[32]… — Глеб изображал перед самим собой повышенную степень благородства. — Ковыряться в чужом белье… фи! Но с другой стороны, может, там, внутри, есть ее адрес. Вдруг то, что хранится в конверте, ей очень дорого. Отошлю — и все дела. Или встречусь… Нет, надо посмотреть!» Глеб решительно поднял конверт и вытряхнул его содержимое на стол.

Наверное, окажись в конверте инструкция по изготовлению миниатюрной атомной бомбы, и то он удивился бы меньше. На стол выпал кусок старинного пергамента, который при ближайшем рассмотрении оказался картой! Глеб едва не заржал, как боевой конь, услышавший звук трубы, призывающей начать атаку.

Карта! Не было ни гроша, да вдруг алтын! Кому везет на такие находки? Верно — дуракам и пьяницам. На дурака он вроде бы не похож, а что касается спиртного, то здесь все в точку, вспомнил Глеб про два коктейля, выпитые в баре. Неужто награда нашла своего «героя»?

Чтобы немного успокоиться, Глеб налил рюмку коньяка, выпил и закурил сигарету. И все равно руки, когда он начал рассматривать изображение на пергаменте, предательски подрагивали. Тем не менее он быстро определил, что карту изготовили не позже шестнадцатого века. Она была очень похожа на карты Меркатора[33] — почти такая же четкая прорисовка мельчайших деталей и грамотная компоновка без фантазий, присущих другим картографам.

И тем не менее карта явно вышла не из мастерской знаменитого фламандца; скорее всего, ее рисовал какой-то русский умелец, хотя текст внизу был сделан латынью. Однако прочитать его Глеб не смог. Скорее всего, текст был зашифрован.

«Что-то знакомое… — думал Глеб, сосредоточенно разглядывая тонкие линии на карте, прорисованные водостойкой тушью с помощью каких-то неведомых инструментов; гусиные перья, даже очень тщательно очиненные, которыми пользовались писцы и художники в шестнадцатом веке, оставляли за собой гораздо более толстый и не такой „шероховатый“ след. — Речка, леса, какая-то горушка, сельцо… Нет, точно знакомая местность! Но где это? Увы и ах, никаких названий на карте нет и в помине. Тогда, друг ситный, это уже не карта, а тайный план… Неужто?!»

Чувствуя, как во всем теле проявился до боли знакомый кладоискательский зуд, Глеб отсканировал карту, немного поколдовал над изрядно поблекшим изображением, добавив резкости, и ввел данные в свой мощный компьютер. Там у него была база картографических данных России, начиная с «Чертежа земель московских» 1497 года. Спустя минуту компьютер бесстрастно сообщил, что ничем помочь не может. Графическое изображение этой местности в его электронной башке, увы, отсутствовало.

— Вот сволочь! — злобно окрысился Глеб на металлический ящик, напичканный суперсовременной электроникой. — На кой ляд я за тебя сколько денег отвалил?! Совсем мыслить не желаешь, железяка хренова. Но если ты надеешься, что я так просто от тебя отстану, то сильно заблуждаешься…

Он продолжал ругаться сквозь зубы в том же духе, когда в кабинет вошел отец. Он был в отменном расположении духа.

Две недели назад Николай Данилович возвратился из Лондона, где его услугами как эксперта пользовалась весьма известная фирма «Сотбис»[34], и теперь с головой окунулся в отдых. То есть, днем рылся, как крот, в запасниках местного археологического музея, по собственной инициативе классифицируя старые и новые находки, а по вечерам навещал старых друзей, большей частью таких же сдвинутых по фазе кладоискателей из рядов старой гвардии «черных» археологов, в которой Тихомиров-старший числился как минимум полковником, и спорил с ними почти до утра.

— Ты чего бурчишь? — спросил Николай Данилович и плеснул себе в рюмку немного коньяку. — А где лимон?

— Батя, из-за той дурацкой темы, что ты навязал своему бедному сыну, мне некогда не то что в магазин сбегать, чтобы прикупить продуктов, но даже в кабак сходить — дабы расслабиться как следует.

— Почему дурацкой?

— А потому, что не верю я в твою идею, что при Иване Грозном в России существовал какой-то орден, наподобие рыцарского. Не верю!

— Вот те раз… А как насчет кромешников?

— Батя, сие что в лоб, что по лбу. Кромешники — это те же самые опричники, что и подтвердил в свое время князь Курбский[35]. Слово «опричнина»[36] происходит от слова «опричь», т. е. «кроме». «Кромешная тьма» — потусторонняя тьма, загробный мир, а ее адепты — тогдашние братки, рэкетиры. Их отличие от современных заключается лишь в том, что они действовали по указке сверху. Впрочем, не исключено, что и нашим отморозкам была поставлена определенная цель (пусть и опосредовано) и явно людьми, облеченными властью… вот только неизвестно кем. Эта цель лежит буквально на виду — создание в кратчайшие сроки прослойки злостных частников с приличными капиталами для построения «светлого» будущего человечества — капитализма. Ты ведь не будешь возражать, что опричнина и перестройки — это два сапога на один нога, по-грузински выражаясь.

— В какой-то мере, да. Но я считаю, что опричнина, созданная Иваном Грозным, в конечном итоге превратилась в военно-монашескую организацию. Поначалу так назывались владения великих княгинь, а уже при Иване Грозном это были владения «опричь» от любой государственной юрисдикции. В эти владения входило более двадцати городов и отдельные улицы (слободы) в Москве. Ты правильно сказал, что понятие «опричнина» имеет значение «вне», «кроме». Отсюда и происходит другое название опричников — «Орден кромешников», то есть орден, который «кроме, как все государство».

— Хорош орден… — фыркнул Глеб. — Если в западноевропейских рыцарско-монашеских орденах превалировали титулованные персоны и нобили[37], то царь-батюшка Иоанн Васильевич набрал в свой «Орден кромешников» всякой шелупони, в том числе и иноземных авантюристов без роду-племени.

— Не в орден кромешников, а в опричнину. Как говорят в Одессе, это две большие разницы. Да, действительно, существовало такое мнение, что Иван Грозный набрал в опричнину всяких «безродных», чтобы бороться с боярской верхушкой, которую он хотел сломить и подчинить своей воле. Но это не очень соответствует действительности. Например, имя одного из главных руководителей опричнины Малюты Скуратова было монашеским. А его мирское имя — Григорий Лукьянович Бельский-Белозерский; он был из рода Гедиминовичей, правящей династии Великого княжества Литовского. Его предок приехал из Литвы в свите Елены Глинской, матери Ивана Грозного. Второй человек, возглавлявший опричнину, — князь Афанасий Вяземский. Он вел свой род от самого Мономаха! То есть, это природные Рюриковичи — не менее, чем сам Иван Грозный. Еще две личности, стоявшие во главе опричнины, — Федор и Алексей Басмановы. По роду Басмановы были бояре Плещеевы. Хочу напомнить тебе, что Суздальская Русь вышла из городка Клещеево, который стоял на Плещеевом озере. И князья Переяславль-Залесские, откуда был и Юрий Долгорукий, имели второе имя — князья Плещеевы. Так вот, Федор и Алексей Басмановы и были князьями Плещеевыми.

— И все равно твое утверждение, что кромешники — это рыцарский орден московитов, по меньшей мере безосновательно!

— Хочешь верь, хочешь нет, но я считаю, что это был орден, в который входили самые высокородные персоны на Руси. К примеру, возьмем Андрея Курбского, природного Рюриковича. И что он пишет в своих посланиях к Ивану Грозному? «Мы по роду с тобой одинаковы…» О чем это говорит? То-то… И потом, взять хотя бы Ваську Грязного. Уж его-то, казалось бы, Иван Васильевич нашел едва не на помойке, отмыл, приблизил и поставил опричным воеводой. Но вообще-то его имя было Василий Григорьевич Грязново. Его родственник приехал из Венеции и был правой рукой Великого магистра тевтонского Левантийского ордена. От них пошел знаменитый боярский род Ошаниных. По моему уразумению, опричнина делилась на три части. Первая — около трехсот человек, разделенных на сотни, которые жили в Александровской Слободе; как ты знаешь, Слобода длительное время была как бы запасной столицей Российского государства. Эти триста опричников, самых верных сподвижников Грозного, и принадлежали, судя по всему, к Ордену кромешников. Вторая часть (ближняя тысяча) сидела в Москве и близлежащих городах. И еще шесть тысяч опричников сидело по двадцати городам. Между прочим, промышленники Строгановы, владельцы соляных промыслов, — это опричники. И предки знаменитых Демидовых тоже были опричниками.

— Значит, ты утверждаешь, что кромешник — это звание…

— Да, кромешник — это как рыцарь-храмовник, вооруженный чиновник высшего разряда из ближайшего окружения магистра, в данном случае царя Иоанна Васильевича.

— Батя, но это же бред сивой кобылы! Не верю! Я не нашел ни в одной средневековой рукописи, ни в одной инкунабуле даже упоминания того факта, что на Руси были ордена наподобие рыцарско-монашеских, существовавших в Западной Европе.

— Плохо искал. Работай дальше, копай поглубже. И да обрящет ищущий. Действительно, такие организации на Руси никогда не называли орденами (тут ты прав — в книгах об этом нигде не написано), но есть все основания считать их структурами орденского типа. Однако в России все же были конкретные ордена, от которых нам достались нагрудные знаки. Орден — это название военизированной структуры и отличительный знак на груди кавалера ордена. Кавалер — это человек на коне, всадник; все ордена имели название «братство всадников». В России до 1917 года было 11 официальных орденов. Первый официальный орден, который был утвержден и имеет документальное основание, — это орден Андрея Первозванного. Его утвердил Петр I в 1698 году после своего посвящения в кавалеры шотландского ордена Андрея Первозванного. Вернувшись из Европы, он утвердил такой же орден на Руси. При Петре I в него входило всего 38 человек. Первым в ордене был знаменитый дипломат Федор Головин, вторым — Мазепа, который изменил Петру под Полтавой. Также в орден входили Шереметев, Меньшиков, Брюс, Лефорт, Гордон — практически все главные сподвижники Петра Великого.

— Ты хочешь сказать, что орден Андрея Первозванного — это некая организация?

— Именно. Это была организация, в которую входило при Петре I только 38 человек.

— Администрация президента… — Глеб иронично покривился.

— Нет, это общественная, а не государственная структура. Самое интересное, что внутри ордена Андрея Первозванного был еще один, более закрытый орден, в который входило всего 9 человек. Он назывался «Нептунов круг», и «мастером стула», сиречь магистров, в нем был Яков Брюс[38]. А в ордене Андрея Первозванного «мастером стула» подвизался Шереметев. Собирались они в голубом зале, соблюдая шотландский обряд масонства.

— Везде одни масоны… — буркнул Глеб. — Плюнешь — и попадешь.

— А ты не плюй. Губы будут целей. Масоны к кромешникам никакого отношения не имеют. Между прочим, я забыл сказать тебе, что в Лондоне мне удалось снять копию с одного примечательного документа. Это донесение сотрудника тайной королевской службы Альберта Шлихтинга. Так вот, в донесении (прочтешь) Шлихтинг жалуется, что ему сильно мешает работать некая тайная организация, члены которой именуют себя кромешниками.

— Минуту! Но ведь опричнина закончилась, если мне не изменяет память, в 1572 году.

— Неверно. Опричнина действовала до самой смерти Ивана Грозного в 1584 году. Только она стала называться «Государев двор». Какой же правитель так легко и просто расстанется с четко и безотказно работающим органом подавления инакомыслия, который к тому же весьма эффективно исполняет разведывательные и контрразведывательные функции? Что касается ордена кромешников, то он, судя по косвенным признакам, просуществовал вплоть до начала правления Петра Алексеевича. Само понятие «опричник» очень быстро вышло из употребления и стало заменяться словом «двор», а «опричник» стал «дворовым». Вспомни — вместо «города и воеводы опричные и земские» начали говорить и писать «города и воеводы дворовые и земские».

— Это я помню.

— Ну вот. Так что дерзай, вьюнош. Ты ведь не новичок в таких делах. Упорство и труд в нашей профессии всегда находят достойное вознаграждение.

— Тебе легко говорить… Вон, лето на носу, а я должен загибаться в архивах, вместо того, чтобы насладиться вольной волей на раскопках. У тебя есть жалость к единственному сыну?! Ну буду я доктором наук — и что? Что от этого изменится?

— Не скажи, Глебушка, не скажи… Многое изменится. Молодой доктор наук, профессор, а в перспективе и академик (я верю в тебя) — завидная пара для любой женщины.

— Я так и понял. Задача женить меня превратилась для тебя в манию. Давай договоримся: я прекращаю работу над рефератом и немедленно женюсь (на ком? какая разница!), а ты прекратишь тащить меня в большую науку. Ну что я там буду делать?! Мне моих знаний вполне достаточно, чтобы я мог выступать в качестве эксперта… пусть и не в английской «Сотбис», а в какой-нибудь российской аукционной фирме. Как-нибудь прокормлюсь. И потом, не забывай, что я должен поддерживать семейные традиции, иначе о клане Тихомировых вскоре забудут не только серьезные люди, но даже «жучки», разная кладоискательская мелюзга.

— Хватит тебе плакаться в жилетку! И вообще, мне недосуг выслушивать разные бредни. Работай. Вот ты так говоришь, но я же по глазам вижу, что моя идея тебе начинает увлекать, что она уже высекла искру, из которой возгорится пламя.

— Хоть ты и не был коммунистом, но лозунги у тебя, батя, вполне большевистские.

— Все, все! Я ухожу. Мне пора.

— Опять идешь к своим городским сумасшедшим, подвинутым на почве археологических изысканий?

— Не такие уж они и сумасшедшие… Бывай… — Николай Данилович вдруг покраснел и быстро вышел из кабинета.

«Эге! — весело подумало Глеб. — Вон оно что! Похоже, у моего ученого папули завязался очередной роман. Интересно, с кем? А я думаю, чего это он так быстро обернулся в Лондоне. Потянуло его, видите ли, на кислые щи. Овсянка надоела. А что, неплохо бы хозяйку в дом… Пыли у нас больше, чем в архивах».

Допив коньяк, Глеб закурил и снова сел за компьютер. Тихомирову-младшему не терпелось продолжить исследование клочка карты, подаренного ему ветром. В гостиной ударили большие напольные часы: «Бом-м… бом-м… бом-м…», и мысли Глеба вдруг вернулись к кромешникам.

«А что, если батя прав? Что, если на Руси при Иване Грозном и впрямь существовал рыцарский орден? Отец мыслит верно — ежели я сумею доказать существование ордена кромешников, то это будет научная сенсация… Господи, о чем я мечтаю?! Что за бред?! Мне с моей „профессией“ только и не хватало покрасоваться на телевизионных экранах, чтобы меня знала в лицо каждая дворняжка во всех городах и весях России. Засвеченный „черный“ археолог — это живой труп. Тогда на выходах в „поле“ придется поставить большой жирный крест. А дальше… дальше пойдет не жизнь, а существование, как у персонального пенсионера. А мне, между прочим, до пенсии еще ой как далеко. Да-а, перспектива…»

В кабинет заглянул Николай Данилович. Он уже был чисто выбрит и одет как лондонский денди.

— Тут к тебе пришли, — сказал он буднично. — А я убегаю. К сожалению. Смотри мне, не шали, мальчик…

«Пришли… Кто бы это мог быть? Почему я не услышал звонка? Наверное, задумался… И потом, что это батя так резко повеселел, а его взгляд стал очень уж хитрым и многозначительным?» Глеб с удивлением уставился на входную дверь. А когда в дверном проеме показался посетитель, градус удивления в организме Тихомирова-младшего вообще зашкалил.

На пороге кабинета стояла давешняя девушка.

Глава 3. Генрих Штаден

Лекарь Бомелиус сидел в своей небольшой комнатушке, очень похожей на монашескую келью, и убористым почерком писал первое донесение сэру Уолсингему:

«…Руссия изобилует землей и людьми. Русские рыбаки большие мастера по ловле семги, трески и другой рыбы; у них много рыбьего масла, которое мы называем ворванью. Русские также ведут крупную торговлю вываренной из воды солью. В северной части Московии находятся места, где в изобилии водится пушнина — соболя, куницы, бобры, черные и рыжие лисицы, выдры, горностаи и олени. Там добывают рыбий зуб; рыба эта называется морж. Ловцы ее живут в месте, называемом Пуст-озеро. Они привозят рыбий зуб в место, называемое Холмогоры. Там в Николин день бывает большая ярмарка.

К западу от Холмогор есть город Новгород, где растет много хорошего льна и конопли, а также имеется очень много воска и меда. Голландские купцы держат там большие склады. В Новгороде очень много кож, равно как и в городе, называемом Псковом. Кроме того, в Пскове много льна, конопли, воска и меда; город этот находится от Холмогор в 120 милях.

А еще есть там город, называемый Вологда; тамошние товары — сало, воск и лен, но там их не так много, как в Новгороде. От Вологды в Холмогоры течет река, называемая Двиной, которая за Холмогорами впадает в море. Холмогоры снабжают Новгород, Вологду и Москву и все окрестные области солью и соленой рыбой. От Вологды до Ярославля — 200 миль, это очень большой город. Тамошние товары — кожа, сало и хлеб. Есть и воск, но его не так много, как в других местах.

Москва находится в 120 милях от Ярославля. Страна между ними изобилует маленькими деревушками, которые так полны народа, что удивительно смотреть на них. Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в таком громадном количестве, что это кажется удивительным. Сама Москва очень велика. Мне кажется, что город в целом больше, чем Лондон с предместьями. Но Москва построена очень грубо и стоит без всякого порядка. Все дома деревянные, что очень опасно в пожарном отношении. Есть в Москве прекрасный замок, высокие стены которого выстроены из кирпича. Говорят, что стены эти толщиною в 18 футов[39], но я не верю этому, они не кажутся такими. Впрочем, я не знаю этого наверно, так как ни один иностранец не допускается к их осмотру. По одну сторону замка проходит ров; по другую — река, называемая Москвой, текущая в Татарию и в море, называемое Каспийским. С северной стороны расположен нижний город; он также окружен кирпичными стенами и, таким образом, примыкает к стенам замка.

За рекой отец нынешнего государя Василий выстроил для своих телохранителей и для разных иностранцев, а именно, поляков, германцев и литовцев (которые от природы привержены Вакху), город Наливки, получивший название от налитых кубков. Там у всех иностранных солдат и пришельцев, а также у царских телохранителей имеется полная возможность всячески напиваться, что московитам запрещается под страхом тяжкого наказания, за исключением нескольких дней в году: в день Рождества и Воскресения Господня, в праздник Пятидесятницы и в некоторые торжественные праздники святых, особенно же Николы, которому воздают почти божеские почести, Пресвятой Девы Марии и в праздники Петра и Иоанна.

Московиты никогда не забывают перед монастырем, церковью или перед изображением креста, которое находится почти на каждом распутье, слезши с коня или вышедши из саней, стать на колена и трижды оградить себя крестным знамением, произнося: „Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй“. И вообще во всех делах своих московиты весьма религиозны. Они не выходят из дома, не сотворив трех поклонов, не оградив своего чела крестом и не произнеся трижды „Господи помилуй“ пред иконою.

Святых московиты почитают с величайшим благочестием. Святой Николай — главный их покровитель, и иконы его пользуются в Москве величайшим почитанием. Иоанн Васильевич утром каждого дня посылает в монастырь этого святого обильный запас пищи; она разделяется между причтом, который непрестанно поет псалмы и молит Бога, чтобы он хранил царя невредимым.

Царь Иоанн Васильевич живет в замке, в котором есть девять прекрасных церквей и при них духовенство. Там же живет митрополит с различными епископами. Замок, в котором находится царский дворец, отделен от прочих частей высокой и толстой кирпичной стеною, имеющей в окружности 2900 шагов. В нем находятся многие прекрасные дома дворян, различные торговые площади, много церквей, как-то: церковь Архангела Михаила, в которой погребают великих князей, церковь Благовещения с девятью башнями, коих крыши, равно как и всей церкви, покрыты вызолоченной медью, а крест на самой высокой башне сделан из чистого золота. Иван Великий — колокольня с позолоченною крышею, и со многими колоколами, из коих один весьма огромен, весом в 2200 пудов, что составляет 66 000 наших фунтов[40]…»

За стеной раздался шорох, и Бомелиус, нервы которого и так были напряжены до предела, вздрогнул. Он быстро прикрыл свою писанину куском холстины, не отрывая взгляд от двери, но вслед за шорохом послышался мышиный писк, и лекарь облегченно перевел дыхание. Чтобы совсем успокоиться, лекарь налил в бокал романеи[41] и выпил одним духом — как пьют московиты. Затем подошел к двери и проверил, хорошо ли он наложил засов. Бомелиусу все казалось, что вот-вот в комнату ворвутся одетые в грубое монашеское платье полицейские русского царя и потащат его в пыточную. За что? А мало ли…

Пожив немного в Москве, лекарь уже знал, что царские опричники могли арестовать любого — виновного или невинного — в любое время дня и ночи, невзирая на чины и звания, а государев суд был короток и обычно заканчивался смертным приговором. Но перед этим несчастных долго пытали. Бомелиусу еще не довелось видеть застенки московитов, но он совершенно не сомневался, что это сущий ад даже по сравнению с пыточным подвалом замка Тауэр.

Вино добавило бодрости, рассеяло страхи, и Бомелиус снова принялся за составление своего первого донесения:

«Военным людям представлено право владения крестьянами, поселянами и горожанами, которых они называют чернью. Мастеровые и ремесленники не получают значительной прибыли от трудов своих. Иногда, во времена дороговизны съестных припасов, они берут за работу свою столь малую плату, что едва могут прокормить себя, как бы умеренно ни жили. Горожане и купцы платят большие подати…

Состояние женщин нехорошо, ибо всякая, если не живет запершись дома, не почитается честною и добродетельною, и потому они почти никуда не выходят, прядут нитки, ткут холст. У женщин во всеобщем употреблении притиранья и румяна, дабы скрыть природные недостатки. На Руси не считается за бесчестие белиться и румяниться, напротив, мужья охотно делают издержки на сию прихоть жен своих. К одеянию мужчин принадлежат зипун, кафтан, ферязь, охабень, однорядка, а к одеянию женщин — сарафан, шапка земская, опашень, летник, ферязь земской.

…Монет в Руссии четыре рода: московки, новгородские, тверские и псковские. Московская монета не круглая, но продолговатая и почти овальной формы, называется „денга[42]“ и имеет различные изображения. На древнейшей с одной стороны изображена роза, а с другой — человек, сидящий на лошади; другие с обеих сторон имеют надписи. Шесть таковых монет составляют алтын, 20 — гривну, 100 — полтину, 200 — рубль, который на наши деньги равняется 6 флоринам[43].

Тверская монета имеет с обеих сторон надпись, а цена ее равна с московскою. На монете новгородской с одной стороны изображен князь, сидящий на престоле, и пред ним кланяющийся человек, а с другой стороны надпись. Монета сия вдвое дороже московской. Гривна новгородская содержит в себе 14, а рубль — 222 деньги. Псковская монета с одной стороны представляет воловью голову в короне, а с другой — надпись. Кроме того, у псковитян есть еще медная монета, называемая „полани“ (полушка); 60 таковых монет равняются ценою московской деньге.

Золотых монет русские сами не чеканят, но употребляют по большей части венгерские, а иногда и рейнские и часто переменяют им цену. По причине соседства употребляют также и рижские рубли, из коих каждый равняется ценою двум московским. Монета московская делается из чистого хорошего серебра, хотя иные бывают иногда с примесью.

Почти все московские золотых дел мастера чеканят монету. Кто принесет слиток чистого серебра и пожелает получить за него монет, тогда взвешивают монеты и серебро и таким образом платят ровное количество…»

Где-то ударили в колокола, и толстые стены здания завибрировали; Бомелиус болезненно поморщился. Привычка московитов и радости и беды сопровождать колокольным звоном выводила его из себя, заставляла сильно нервничать. Когда он сказал об этом своему коллеге доктору Арнульфу Линдсею, который недавно возвысился (черная болезнь ему в печень!), стал лейб-медикусом царя Иоанна Васильевича, тот усмехнулся и ответил: «Русские говорят, если на человека плохо действует звук колокола, значит, внутри его сидит бес».

На этом разговор и закончился. Но с той поры Бомелиус, засыпая, начал видеть разные непотребные картинки: зеленых карликов, которые плясали у него на животе, зазывно подмигивающих голых женщин в чешуе и с рыбьим хвостом, плескавшихся в кадках русской общественной бани, черных мавров с острыми белыми зубами, разжигавших костер под его пятками.

А однажды лекарю приснилось огромное чудище, одновременно похожее и на козла и на человека. Увидев Бомелиуса, рогатый монстр расхохотался и насадил его на золотые двузубые вилы — точно такие, какими пользовался Иоанн Васильевич во время застолий, только гораздо большего размера. Боль от уколов была настолько явственной, что лекарь, у которого напрочь пропал сон, даже смазал со стенаниями больные места специальной обезболивающей мазью собственного приготовления.

Колокол отзвучал, и в комнате-келье снова воцарилась почти могильная тишина. Над Москвой вставал ясный рассвет, но Бомелиусу в узкое оконце был виден лишь кусок серого неба.

Добавив в каламарь чернил и сняв со свечей нагар, лекарь снова взялся за свой нелегкий труд. Он не любил писанины и никогда не отличался успехами в эпистолярном жанре, поэтому даже рецептуру создаваемых им мазей и настоек Бомелиус записывал мало понятными закорючками, похожими на пиктограммы. Но донесение Уолсингему было гораздо важнее всех рецептов, вместе взятых, и лекарь, наступив на горло своей песне, усердствовал как монах-писец, копирующий старинные тексты, — тщательно выводил каждую букву и старался, чтобы рядки были как можно ровнее.

«…За речкой Неглинной на поле, называемом Нарбат[44], в расстоянии полета стрелы от крепости, Иоанн Васильевич выстроил в 1565 году обширнейшее подворье, которое называется Опричнина, — то есть, особое жилище, где сам государь пребывает с многочисленным отрядом своих приспешников, отобранных из самых сильных мужчин, которых он держит для своей охраны, как турок-янычар. Их у него почти двадцать тысяч, и из них большая часть стрелки с длинными пищалями; остальные наступают с копьями и луками, вооруженные пиками и кольчугами.

Какие бы товары ни привозились в Московию из-за границы, обо всех надо объявлять у начальника таможни и показывать; и они рассматриваются в установленный час и оцениваются, после же оценки никто не осмеливается ни купить, ни продать, если прежде они не будут показаны великому князю. Это ведет к тому, что купцы дольше, чем следует, задерживаются и терпят убытки. Когда же из Литвы в Московию отправляются послы от короля Польского, тогда все купцы разных наций, принятые послами под свое покровительство, могут идти в Московию без таможенников и имеют достаточное содержание из казны великого князя Московского.

В Московию ввозятся следующие товары: сукно всякого сорта и цвета, шелк и шелковые одежды, затканные золотом или серебром, драгоценные камни, золотые нитки, жемчуг и всякого рода драгоценные металлы. Кроме того, перец, шафран, имбирь и прочее.

Сама Московитская провинция не очень обширна и не слишком плодородна, так как почва повсюду песчаная. К этому добавляется неумеренная и часто суровая неустойчивость климата, ибо вследствие суровой зимы посевы не вызревают. Даже ветки фруктовых деревьев иногда совершенно погибают в суровые зимы. Да и людей, окоченевших от холода, часто находят мертвыми под открытым небом в телегах; мало того, лесные медведи, гонимые голодом, и то покидают леса, разбегаются по соседним деревням и врываются в деревенские дома. И такой чрезмерный холод сменяется в свое время засушливым летом, так что иногда пруды и реки совершенно пересыхают от чрезмерного зноя. Луга и хлеба иногда выжигает как огнем. Но такой страшный зной свирепствует обычно не более семи дней.

В этой провинции мало меда и диких зверей, за исключением зайцев, которых в ней водится неимоверное количество. Хлебом и местными овощами она изобилует, вишен же нигде нет во всей округе, а плоды других деревьев хотя и имеются, но невкусные…»

В животу вдруг заурчало, и увлекшийся литературными экзерсисами Бомелиус почувствовал, что сильно проголодался. Он взял с блюда большой медовый пряник и съел его, макая в вино. Сытость привела лекаря в благодушное настроение, и он начал описывать самый запомнившийся ему момент в его московской жизни:

«…Когда наступил час ехать мне ко двору, явился пристав. Я был проведен в палату, где обыкновенно сидит один из дьяков, в сопровождении двух дворян. Я прождал долгих три часа, прежде чем меня позвали к Иоанну Васильевичу. Я поднялся наверх по двум лестницам в обширную комнату, где находилось много людей в дорогих одеждах. В дверях меня встретили два царских советника. Они представили меня Иоанну Васильевичу и провели на середину палаты, где я должен был через посредство толмача рассказать о цели моего приезда и передать советникам свои документы.

Царский трон возвышается над полом на две ступеньки, и его убранство выделялось блеском и великолепием. Вотканные драгоценные камни с удивительным искусством украшали золотую одежду Иоанна Васильевича. С его плеч спускался плащ, сделанный таким же образом. Каждый палец украшали по два-три перстня с оправленными в них большими драгоценными камнями. Был у Иоанна Васильевича в руках и серебряный жезл, отделанный золотом и драгоценными камнями. Московиты называют его посох. Мягкие сапоги, загнутые наподобие клюва, также украшены драгоценными камнями (у них нет в употреблении сапог со шпорами). На великом князе были две цепи, состоящие из чередующихся золотых шариков и больших драгоценных камней. Одна спускалась на грудь, а на другой, более короткой, висел золотой крест длиной в ладонь и шириной в два пальца.

После моего доклада Иоанн Васильевич пригласил меня на пир. Это была большая честь для меня и знак доверия. Меня провели в огромную палату, где стояли длинные столы в три ряда. Для Иоанна Васильевича и его фаворитов были накрыты особые столы в конце палаты. Гости сидели на широких скамьях, покрытых бархатом и парчой, а царь — в высоком, убранном жемчужными и алмазными кистями резном кресле со спинкой в виде золоченого двуглавого орла с распростертыми крыльями, украшенного драгоценными каменьями.

Из посуды на столах, кроме золотых солонок, перечниц и уксусниц, серебряных ложек и ножей, ничего не было. Ножи московитов вовсе не напоминают наши. Это довольно большие и острые кинжалы с заостренными концами, которыми удобно было выковыривать мозг из костей. Из яств стояли только деревянные расписные тарелки с черной икрой, блюда с холодным мясом, соленая и заливная красная рыба, соленые огурцы и сливы, соленые грибы, а также кислое молоко в деревянных чашах. Каждому гостю подали расшитый плат для утирки, а кроме оного, на стол положили капустные листья, с помощью которых удобно снимать налипший на пальцы жир или соус.

Когда появился царь, все встали и низко поклонились ему. Царь прочитал вслух длинную молитву, перекрестился, благословил трапезу и сел. Все, кроме кравчего и шести стольников, последовали его примеру. Множество слуг в парчовых кафтанах с золотыми цепями на груди и в черных лисьих шапках поклонились царю в пояс и отправились за кушаньем. Вскоре они возвратились, неся больше сотни жареных лебедей на золотых блюдах. Этим начался обед.

Иоанн Васильевич, пока не было подано кушанье, пил вино с пряностями, затем слуги по существующему порядку подали ему все тарелки, и он начал распределять их среди гостей. Первое блюдо царь послал князю Ивану Федоровичу Мстиславскому, который принял его как величайшую честь; в это время все гости встали. А так как число блюд было бесконечным, то и вставаниям не было конца.

Пир обслуживали крайчий[45], чашник и чарошники. Они подавали за столами ковши или чаши, кому государь приказывал. Поднося знатному боярину ковш с вином, именовали его с прибавлением „ста“ или „су“, например, если имя вельможи Григорий, то говорили: „Григорий-ста! Великий государь жалует тебя чашею“. Тот, приняв ее, выпивал стоя и кланялся, а подносивший докладывал царю: „Григорий-ста выпил чашу, челом бьет“. Менее знатных именовали „Григорий-су“, остальных — просто Григорий.

Мне тоже поднесли чашу и назвали меня „Елисей-су“. Это были для меня большой честью.

Когда гости уже доедали лебедей, слуги вышли попарно из палаты и немного погодя внесли на носилках тушу оленя, зажаренного на вертеле. Затем, спустя какое-то время, снова удалились и возвратились с блюдами, на которых лежали жареные павлины, индейки, гуси, тетерева, подкрашенные сливой, жаркое из рябчиков, окрашенное под лимон, лоб свиной, плечо баранье, лососина с чесноком, зайцы в рассоле, буженина, гусиные потроха, куры на вертеле и бараньи головы.

(К моему огромному удивлению, бараньи головы были самым торжественным блюдом, предназначенным лишь именитым гостям. Как мне потом объяснили, голова, отваренная в воде с пряностями и поданная с хреном, смешанным со сметаной, считалась самым лакомым блюдом. Самому дорогому гостю предоставлялось право срезать кусочки мяса и раздавать их лишь тем, кто был мил его сердцу или же по дипломатической необходимости.)

Затем последовали расстегаи, кулебяки, курники[46], пироги с бараниною, блюдо пирогов кислых с сыром, блюдо блинов тонких, блюдо пирогов с яйцами, блюдо сырников, блюдо пирогов рассольных, блюдо пирогов подовых, каравай яицкий, кулич недомерок… (Название всех этих блюд я потом разузнал у крайчего.)

Пока гости ели, слуги разносили ковши и кубки с медами — смородиновым, вишневым, малиновым, черничным, ежевичным, княжим и боярским. Чашники и чарошники подавали разные иностранные вина: романею, немецкое ренское из мозельских виноградников, мальвазию[47], мушкатель[48] и хлебное вино, сиречь, водку — анисовую, настоянную на корице, и боярскую.

Блюда для государя расставлялись на особом столике. Он был серебряным с позолотой, покрытый скатертью, сотканной из тончайших золотых и серебряных нитей.

Касательно предосторожностей с едой для великого князя. Этот вопрос занимал меня больше всего. Как я узнал позже, в поварне еду пробовал на глазах стряпчего или дворецкого повар, готовивший это блюдо. Затем охрана блюда возлагалась на самого стряпчего, который надзирал за ключниками, несшими поднос к столу. Еда расставлялась на кормовом поставце, где каждое блюдо отведывал уже тот самый ключник, что принес его. Затем пробу снимал дворецкий и лично передавал миски и вазы стольникам. Стольники стояли с блюдами у входа в столовую, ожидая, когда их вызовут. Из их рук кушанья принимал крайчий — охранитель стола. Только ему доверялось подавать еду государю. Причем и он также на глазах у Иоанна Васильевича пробовал с каждого блюда и именно с того места, которое указывал государь.

Аналогичная ситуация происходила и с напитками. Прежде чем вина доходили до чашника и попадали на питейный поставец, их отливали и опробовали ровно столько раз, в скольких руках они побывали. Последним, на глазах царя, пробовал вино чашник, отливая себе из государева кубка в специальный ковш.

Однако самое большое удивление я испытал, когда на столах появились исполинские рыбы, пойманные в северном море. Мне растолковали, что их привозят живыми, в огромных бочках, выстланных водорослями. Рыбы эти едва умещались на серебряных и золотых тазах, которые внесли в палаты несколько человек разом. Хороши и вкусны были также зайцы в лапше, и гости, как уже ни нагрузились, но не пропустили ни перепелов с чесночною подливкой, ни жаворонков с луком и шафраном.

Потом на столы поставили разные студни, за ними журавлей с ароматными травами, петухов с инбирем, куриц и уток с огурцами, журавлей под взваром в шафране, зайцев в рассоле, лососину с чесноком, жареных карасей в сметане. За карасями принесли разные супы и похлебки — юрму[49], сдобренную черным перцем и шафраном, калью[50] с красной рыбой и икрой и уху курячью белую. Суп и уху подали в одной глубокой миске на двоих, и мне пришлось хлебать из одной посуды с соседом по столу, что было отвратительно.

В завершение пира слуги внесли в палату громадную сахарную голову, которая была значительно больше головы человеческой и весила несколько пудов, сладкие пирожки, медово-ягодные пряники, сладкие левишники[51], яблочную пастилу, цукаты, варенья, причем не только из ягод, но и из овощей — морковь с медом и имбирем и редьку в патоке. Между сладостями возвышались груды фруктов и ягод, а также волошских орехов…

Завершился пир раздачей пряников и венгерских слив. Иоанн Васильевич лично раздавал гостям сушеные сливы, одаривая кого парой, а кого и приличной горстью этого яства. А домой всем присутствующим на пире полагалось блюдо мяса или пирогов…»

У Бомелиуса пересохло во рту и лекарь потянулся за кувшином с романеей, но он оказался пустым. Лекарь в раздражении выругался, встал и пошел в угол своей «кельи». Там, вместо корчаги с водой, стоял небольшой бочонок с хорошо выдержанным медовым квасом. Зачерпнув жбаном пенистый напиток, Бомелиус сделал несколько глотков и сплюнул с отвращением.

«То ли дело добрый английский эль[52]!» — подумал с ностальгией, возвратился к столу и снова взялся за перо. Но не успел написать и строчки, как в дверь громко и требовательно постучали.

Бомелиус от неожиданности икнул и оцепенел. Святая пятница! За ним пришли!!!

— Элизиус, отворяй! Свои… — раздался за дверью веселый хмельной голос.

Лекарь с облегчением перевел дух и открыл дверь. В комнату не вошел, а ввалился коренастый малый в дорогом бархатном кафтане с золочеными пуговицами и красных сафьяновых сапожках. В одной руке он держал запечатанную воском большую пузатую бутылку темного стекла, а в другой — свиной окорок. Это был царский опричник из иноземцев, Генрих Штаден. Царь пожаловал ему село Тесмино, а еще он держал весьма доходную корчму.

С некоторых пор опричник сильно сдружился с лекарем и часто навещал его — чтобы поболтать о том о сем, не опасаясь доноса, удариться в ностальгические воспоминания о родных краях. Генрих Штаден родился в Алене, который находился в трех милях от столицы Вестфалии Мюнстера, так что они были земляками. Кроме него в опричнину были записаны еще три иноземца: лифляндские дворяне Иоганн Таубе и Эларт Крузе, а также бывший ланддрост[53] города Петерсгагена и доктор права Каспар Эльферфельд. Но с ними Генрих Штаден боялся откровенничать (особенно с Эльферфельдом) и почти не общался.

«…Каспар Эльферфельд еще до меня был при опричном дворе великого князя, — объяснил однажды Генрих Штаден причину своей нелюбви к доктору права. — Он видел, как я, живя в земщине, наживал большие деньги корчемством, а потому решил отнять их от меня и устроил следующее. Каспар взял сундук, положил туда несколько платьев и других вещей, взвалил все это на сани, запряг лошадей и послал с санями на мой двор двух своих слуг. Они остановились у меня и стали пить.

Тем временем Каспар Эльферфельд поехал на Судный двор и бил челом судье, будто бы люди его, выкравши у него несколько тысяч талеров[54], сбежали со двора. А теперь-де он узнал, где они укрылись. Пусть судьи дадут ему, как полагается, целовальников и приказных. Когда Каспар Эльферфельд пришел на мой двор, то целовальники и приказные конечно же нашли и слуг, и сани с лошадьми. Меня как раз не было дома, поэтому целовальники и приказные забрали моего слугу Альбрехта и поволокли его на Судный двор.

Там Каспар начал свою жалобу: „Государи мои! Слуги украли у меня 2000 рублей и с ними укрылись во дворе вот этого человека, где я и нашел их в присутствии целовальников. Давай мне назад мои деньги!“. Но Альбрехт отвечал: „Нет у меня твоих денег!“. „Твой господин, — продолжал Эльферфельд, — держит корчму и много там бывает убийств“. „Позвольте мне, — возразил мой дворецкий, обращаясь к судьям, — пройти на двор господина Эльферфельда. Я хочу доказать, что у него в подклетях под полом лежат мертвые тела“. Тогда Каспар струсил и пошел на попятную.

Узнав об этом, я нисколько не испугался, ибо знал, что Альбрехт действительно докажет сказанное. Я быстро собрался, поехал, сам стал на суд и обратился к боярам: „Вот здесь я сам! Отпустите моего дворецкого“. Бояре сказали нам обоим: „Договаривайтесь друг с другом“. Мой дворецкий был освобожден, оправдан и отпущен, а я поехал вместе с Эльферфельдом на его двор.

Я хорошо знал, что пока я в земщине, то проиграю всякое дело. Поэтому, обратившись к Эльферфельду, я сказал: „Любезный земляк! Я прошу вас дружески, возьмите у меня сколько вам угодно, и оставайтесь моим приятелем“. „А сколько же вы готовы дать?“ — спросил тот. „Двести рублей“, — ответил я. Этим он и удовлетворился. „Однако, — продолжал я, — у меня нет сейчас таких денег“. „Так напишите расписку — я готов подождать год“.

Я написал ему расписку и приветливо передал ее, хотя в душе у меня все кипело. Затем мы оба поехали на Судный двор, поблагодарили бояр, и Эльферфельд сказал им, что он удовлетворен. Я заплатил сколько нужно судебных издержек, после чего мы разъехались. Он радовался, но и я особо не печалился. Каспар мечтал о том, как получит мои кровные денежки, а я строил планы, как бы мне его задушить. После этой истории я и вступил в опричнину…»

— Почему такой хмурый? — спросил опричник, водружая кувшин и окорок на стол (Бомелиус успел спрятать и чернильницу, и бумаги).

— Есть причина… — немного поколебавшись, ответил лекарь.

— Расскажи.

— Как-нибудь после…

— Понял… — Штаден коротко хохотнул. — Что ж, приступим. Ты, чай, голоден?

— Так ведь это не у меня, а у тебя имеется корчма, где ни свет ни заря подают хлёбово, — козырнул Бомелиус своими познаниями в русском языке.

— И то верно. Тогда садись, выпьем и закусим, чем Бог послал.

— А это что? — показал Бомелиус на бутылку.

— О-о… — простонал Штаден от переизбытка чувств. — Это английский джин[55]!

— Откуда?! — удивился лекарь.

— Иоганн Таубе презентовал.

— А он где взял?

— Не слишком ли много вопросов прямо с утра, любезный Элизиус? — хитро прищурился Штаден. — Ладно, другому не сказал бы, а тебе скажу. Джин ему привезли польские послы. Но вообще-то, сдается мне, Таубе вскоре покинет Московию…

— Что так?

— Мой верный Альбрехт узнал от его слуг, к которым вошел в доверие, что у хитроумного Иоганна Таубе вроде есть какие-то связи с приближенными польского короля Сигизмунда. И будто бы они подбивают его сменить сюзерена. Естественно, не без солидной материальной выгоды.

Бомелиус невольно прикусил нижнюю губу. Таубе, идиот, сукин сын! Если этот лифляндский дворянчик, агент Уолсингема, сбежит в Польшу, под крыло Сигизмунда, то тогда он останется без связи. Это в лучшем случае. А в худшем… бр-р!.. У лекаря пошел мороз по коже.

Он вдруг вспомнил, что ему рассказывал про страшную кончину дьяка Висковатого[56] доктор Ричард Рейндольс, который работал в Руссии с 1567 года. Если Таубе поймают и начнут пытать в Разбойном приказе[57], он, чтобы спасти свою шкуру (или хотя бы избавиться от нечеловеческих мук), первым делом укажет на Бомелиуса, как на агента королевы Елизаветы. Ведь только ему одному известна связь лекаря с тайной королевской службой.

— Думаю, что все это пустая болтовня. Сплетни, — поморщившись, ответил Бомелиус. — Многим хочется навести навет на опричников, в особенности иноземных.

— Это да, — помрачнев, согласился Штаден. — Бояре почти все неровно на нас дышат.

— Вот и я об этом. Ну и чего мы ждем, дорогой Генрих? — При виде окорока у голодного лекаря начался желудочный спазм. — Откупоривай бутылку…

Джин и впрямь оказался превосходным. Бомелиусу даже на какой-то миг показалось, что он находится в любезной его сердцу Англии. Что касается Генриха Штадена, то он и вовсе расслабился и стал рассказывать такие вещи, о которых в трезвом виде поведал бы лишь под пыткой.

— …Когда великий князь Иоанн Васильевич отправился в Псков, я решил больше с ним не ездить и незаметно отстал от войска. Набрал я всякого рода слуг, особенно тех, которые были наги и босы, одел их, накормил, дал оружие. Им это пришлось по вкусу. А дальше я начал собственные походы и повел своих людей назад, внутрь страны, по другой дороге. За это мои люди оставались верны мне. Всякий раз, когда они забирали кого-нибудь в полон, то расспрашивали, где можно разжиться деньгами и добром, а в особенности хорошими конями. Если же взятый в плен не хотел отвечать, то они пытали его, пока он не признавался. Так мне добывали они деньги и добро.

Однажды мы подошли в одном месте к церкви. Люди мои устремились внутрь и начали грабить — забирали иконы и разную церковную утварь. А было это неподалеку от двора одного из князей, и земских собралось там около 300 человек. Они как раз гнались за шестерыми всадниками. Это были опричники. Они просили меня о помощи, и я пустился на земских.

Когда те увидели, что из церкви двинулось на них так много народа, они повернули обратно ко двору. Одного из них я тотчас уложил первым же выстрелом наповал; потом прорвался через их толпу и проскочил в ворота. Из окон женской половины на нас посыпались каменья. Кликнув с собой моего слугу Тешату, я быстро взбежал вверх по лестнице с топором в руке. Наверху меня встретила княгиня, которая хотела упасть мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей… хе-хе… М-да… — На обветренном раскрасневшемся от выпитого джина лице Генриха Штадена появилась сальная ухмылка. — После этого похода я возвратился к себе в село Новое, а все добро отослал в Москву. Когда я выехал с великим князем, у меня была лишь одна лошадь, вернулся же я с 49, из них 22 были запряжены в сани, полные всякого добра.

Генрих Штаден снова налил себе джина и выпил. Отрезав засапожным ножом добрый кус окорока, он проглотил его мигом, как голодный волк, и продолжил, вытирая сальные пальцы о полы кафтана:

— Когда великий князь прибыл в Старицу, был сделан смотр, чтобы ему знать, кто остается при нем и крепко его держится. Тогда-то Иоанн Васильевич и сказал мне: «Отныне ты будешь называться Андрей Володимирович». Частица «вич» означает у московитов благородный титул, если ты еще не знаешь. С тех пор я уравнен в правах с князьями и боярами. Этими словами государь дал мне понять, что я рыцарь. После этого великий князь поехал в Александрову Слободу и распорядился там постройкой церкви. Я же не последовал за ним, а вернулся в Москву.

— Я слышал, что Каспар Эльферфельд недавно помер…

— Сдох, скотина. Бог наслал на него чуму. Зарыли как падаль. Но перед этим ему пришлось посидеть в тюрьме… — Штаден злобно ухмыльнулся. — Понятно, попал он туда не без моей помощи… Я приходил к нему в острог, и он предложил мне все свое имущество, лишь бы выйти на свободу. Я пообещал. Тогда Каспар уполномочил меня, а также моего любезного друга, ныне уже почившего в бозе, Адриана Кальпа вытребовать все его лари из английского подворья в Холмогорах, которые он, боясь пожара, спрятал там в каменном подвале. Когда я туда пришел, мне не отказали в выдаче и привезли все имущество на двор Адриана. Но я, ученый горьким опытом, опасался докторских штучек Эльферфельда. Лари и ящики были опечатаны и снабжены документами, и, чтобы убедиться в их содержимом, мы с Адрианом Кальпом все их вскрыли и произвели опись в присутствии свидетелей. Часть имущества Эльферфельда я оставил себе, а часть передал в казну. Что касается самого Каспара, то он остался гнить в тюрьме. Так я расквитался с ним за все свои обиды.

«Однако… — подумал Бомелиус. — С этим фруктом нужно ухо держать востро. Но все равно кому-то нужно довериться… Уолсингем далеко, от него помощи в моих делах ждать не приходится. Таубе тоже должен быть в стороне, вне всяких подозрений, это и так понятно. Остается только Генрих. Судя по тому, что он тут порассказал, у него есть верные люди, которые за полушку человека удавят. Придется заплатить… много серебра отсыпать. Что ж, заплачу, ни одно доброе дело не должно остаться без должной благодарности. И потом, если все получится, как я задумал, Генрих Штаден будет служить мне, как верный пес».

— Да, у всех свои трудности… — Лекарь немного помялся, но все-таки решился: — У меня вот тоже есть свой Каспар. Ужо я и так и эдак, но через него все равно не перепрыгнешь.

— Это кто же такой?

Бомелиус понизил голос до шепота, перегнулся через стол поближе к уху Штадена и сказал:

— Арнульф Линдсей, лейб-медикус государев…

— Вот те раз! — Опричник хлопнул ладонями по своим коленям. — Выходит, и среди вашего брата идет борьба за место под солнцем. А я-то думал…

— Выходит! — огрызнулся Бомелиус. — Линдсей только на травах знается, а я кроме этого могу предсказывать судьбы, могу излечить почти любую болезнь наложением рук, — душевной силой, имею склонность к алхимии… Поэтому пользовать государя должен я, — я! — а не какой-то там Линдсей, от услуг которого отказалась королева Елизавета. К твоему сведению, чтобы он не путался у нее под ногами и не клянчил себе доходное место для практики, она приняла мудрое решение — отослала его подальше от Лондона, в Московию.

— Но ведь есть еще и другие врачи — Ричард Рейнольдс, Ричард Ригерт…

— А! — Бомелиус небрежно отмахнулся. — Они чересчур молоды и не пользуются у Иоанна Васильевича большим доверием. Главная препона — Арнульф Линдсей.

При этих словах он поднял глаза на опричника и встретил его почти трезвый, холодный — нет, скорее оценивающий — взгляд. Лекарь сделал невинное лицо и приятно улыбнулся. Но Генрих Штаден не повелся на его игру. Он уже понял, куда клонит его земляк.

— Сколько? — спросил он деловито и напрямую.

— Ты о чем? — Бомелиус с деланным удивлением округлил глаза и захлопал ресницами.

— Брось… — поморщился Штаден. — Мне ты можешь верить. Выручить земляка — святое дело.

«Еще бы… — мелькнула мысль в голове Бомелиуса. — Ведь не бесплатно. К тому же иметь в ближайшем окружении царя заступника — что может быть лучше и надежней для карьеры? Пройдоха…»

— Да, ты прав… твоя помощь мне и впрямь нужна.

— Сколько? — опять повторил свой вопрос Штаден. — Сколько ты заплатишь за то, чтобы освободилось место царского лейб-медикуса?

— Ну не знаю… Сам назови свою цену. Надеюсь, ты не будешь обдирать до нитки своего друга?

— Так ведь дело-то непростое и опасное…

— Кто бы спорил. Но все же, все же…

Бомелиус и Штаден торговались полчаса. При этом они ни разу не назвали имени доктора Линдсея; все и так было понятно. Ударив по рукам, заговорщики допили джин и покинули жилище лекаря. Бомелиус торопился к одному боярину, которого мучила язва желудка, а опричник направил стопы в свою корчму — посмотреть, как там идут дела. От лекаря он ушел не пустым — за пазухой у него лежала золотая чарка, царский подарок Бомелиусу.

Глава 4. Дарья

Картина получилась как в финале «Ревизора». Девушка тоже узнала Глеба; на какое-то время от неожиданности она потеряла дар речи и оцепенела. Девушка смотрела на Тихомирова-младшего словно кролик на удава и не могла сдвинуться с места.

Глеб быстрым движением вырубил компьютер, чтобы снять с экрана монитора изображение утерянной девушкой карты, и сказал:

— Милости прошу, мадемуазель! Что с вами? Э ву коман тале ву[58]?

Тихомиров-младший, благодаря неумолимой настойчивости отца, выучил несколько языков, в том числе латынь и древнегреческий, и иногда, чтобы блеснуть своей нестандартностью и эрудицией, чисто по-мальчишечьи вставлял в свою речь где надо и где не надо иностранные фразы. Нужно сказать, что это иногда помогало сделать клиентов из буйного племени «черных» археологов более сговорчивыми. Тихомировы не только оценивали древние раритеты, но и кое-что (особо ценное) покупали — для своей коллекции и для перепродажи, на чем имели неплохой гешефт.

Девушка глубоко вдохнула воздух и ответила:

— Сёля ва сан дир[59]. Все хорошо… Это вы?!

Теперь пришла очередь Глеба удивиться еще больше. Эта красотка знает французский язык! Вуаля! Интересно…

— Скорее да, чем нет, — сказал Глеб, приятно улыбаясь. — И потом, знаете ли, я не совсем понимаю, что значит «это вы»?

Он решил прикинуться валенком. Ничего не знаю, никакого конверта не видел, ничего не брал. Ему страсть как не хотелось отдавать этой странной девице древнюю карту. По крайней мере, до тех пор, пока он не исследует ее по всем правилам. Вдруг там есть какая-нибудь тайнопись, проявляющаяся, например, под воздействием тепла или химикатов. Такие вещи уже случались в его практике. И потом, зашифрованная надпись на карте…

Глеб был уверен, что девушка пришла за его находкой. Но как она так быстро смогла вычислить, кто взял карту, и узнать его домашний адрес?

— Не придуривайтесь! — сердито сказала девушка. — И, пожалуйста, не отрицайте, что это именно вы догнали вора, который украл у меня пакет.

Она уже успела взять себя в руки, и ее симпатичное загорелое лицо приобрело несколько надменное выражение. Судя по всему, девушка знала себе цену, но она была так высока, что не пришлась по карману ни одному молодому человеку — на руке гостьи не было обручального кольца.

Глеб про себя тяжело вздохнул — он терпеть не мог взбалмошных фифочек с их вечным недовольством и капризами. Увы, ради дела придется потерпеть…

— Да, это сделал я, — признался Глеб. — И должен вам доложить, раскаиваюсь в своем рыцарском поступке.

— Почему?!

— Я здорово рисковал (преступник мог иметь оружие), бил ноги, терял свое драгоценное время, а благодарности от вас так и не дождался.

Удивительное дело — девушка смутилась! Она вдруг залилась румянцем, что сделало ее еще привлекательней, покаянно опустила голову и ответила:

— Извините… Просто я была в шоке.

— Бросьте… Из-за каких-то бумажек… — забросил Глеб хитрую наживку.

— Для меня эти бумаги представляют огромную ценность. Так что большое вам спасибо.

«Лучше позже, чем никогда… А карта-то, оказывается, не простая. Бумаги представляют огромную ценность… Не исключено. Это обнадеживает. Теперь я не признаюсь, что карта у меня, и под пыткой. Но самое интересное — похоже, девушка еще не в курсе, что конверт с картой пропал. Иначе она говорила бы по-другому. Тогда что ее привело ко мне?» — Глеб терялся в догадках.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на кресло. — В ногах правды нет. Кстати, как вы насчет кофе?

— Вы подслушали мои мысли. С большим удовольствием.

— Отлично. Тогда передислоцируемся на кухню. Заодно и подкрепимся. Мне почему-то кажется, что вы еще не обедали.

— Да. И не завтракала, — призналась девушка. — Я к вам прямо с вокзала.

— Так уж и прямо?

— Ну… не совсем. Сначала я зашла в адресное бюро…

— Во как… Я так понимаю, вы хотели узнать мой адрес. Зачем?

— Мои знакомые рекомендовали вас как одного из самых толковых экспертов по древностям.

— Так вы на консультацию? — спросил Глеб и с облегчением вздохнул.

— Вроде того…

— Ладно, все дела потом. Сначала нужно ублажить мамону. Прошу… — Глеб галантно пропустил девушку вперед, и они зашли на кухню.

Кухня в доме Тихомировых была очень просторной, с высоким потолком и готическими витражными окнами. Она походила на поварню средневекового рыцарского замка, только была гораздо чище, уютней и светлей. Развешанные по стенам медные тазы, начищенные до блеска, старинная серебряная посуда в резном посудном шкафу, массивный дубовый стол и расписные изразцы невольно вызывали в памяти столь милое сердцу каждого русского патриота патриархальное прошлое.

В особенности хорошо и уютно было на кухне, когда приходили холода и разжигался камин.

— Как у вас тут здорово! — воскликнула восхищенная девушка.

— Правда?

— Честное слово! Это не кухня, это мечта каждой женщины. Я бы тут жила.

— Так в чем дело? Переезжайте к нам. Мы поставим вам диванчик возле камина — и живите на здоровье.

— Вы делаете мне предложение? — В черных глазах девушка заплясали лукавые чертики.

— Не смею даже мечтать об этом.

— Почему?

— Все очень просто. Мне кажется, что вы из той породы женщин, которые сами выбирают свою половину. Так что мое предложение будет лишь бесполезным сотрясением воздуха.

— Вы мне льстите… — девушка смутилась.

— Ни в коей мере. Кстати, — спохватился Тихомиров-младший, — мы ведь не познакомились. Меня зовут Глеб.

— Я знаю. Тихомиров Глеб Николаевич. А меня родители назвали Дариной. Я родилась, когда им было под сорок, поэтому они посчитали меня подарком свыше. Не люблю это дурацкое имя. Где они только его откопали. Поэтому почти все кличут меня Дарьей.

— Дарина. По-моему, это замечательное, красивое имя.

— Не издевайтесь над бедной девушкой.

«Да уж… — с иронией подумал Глеб. — Бедная и беззащитная… Как же. Такой палец в рот не клади, отхватит вместе с кистью».

— Даже в мыслях не было! — сказал он проникновенно. — Ну что же, Дарья так Дарья… Располагайтесь, а я пока переквалифицируюсь в буфетчика.

Булочка в хлебнице уже изрядно зачерствела, но Глеб быстро нашел выход. Он порезал ее на кусочки, положил сверху сырокопченую колбасу каменной твердости, присыпал ее таким же железобетонным сыром, потертым на терке, сложил бутерброды в посудину, подлил в нее немного воды и поставил в микроволновку.

Когда тренькнул звоночек электронной чудо-печки, Глеб с некоторым сомнением достал свои творения, и кухня наполнилась удивительно приятными запахами, которые стали еще более насыщенными и аппетитными, когда Тихомиров-младший разлил по чашкам сваренный по «фирменному» рецепту кофе.

— Супер! — восхитилась Дарина-Дарья и принялась жадно жевать бутерброд, нимало не заботясь о том, как она выглядит со стороны. — М-м… Только мужчины могут за считанные минуты приготовить такую вкуснятину. Мне для этого понадобился бы минимум час.

Глеб изобразил смущение, как того требовал момент, и последовал ее примеру. На удивление, бутерброды получились потрясающе вкусными, а булочка стала такой мягкой, словно ее только что испекли.

После весьма скудного импровизированного обеда, больше похожего на завтрак, они опять вернулись в кабинет Глеба, прихватив с собой кофейник с кофе и чашки. Девушка вдруг стала серьезной и начала вести себя как прилежная ученица — заглядывала ему в глаза с обожанием; скорее всего, наигранным.

— Мне сказали, что вы большой знаток эпохи Ивана Грозного… — начала она издалека.

— Вас неверно информировали. Просто однажды я имел неосторожность написать книжицу о пропавшей библиотеке Иоанна Васильевича, и с той поры меня начали считать большим спецом по XVI веку. Это не так. Есть люди гораздо более подкованные в этом вопросе. Так что вы пришли не по адресу. И тем не менее, я рад, что вы ошиблись. В кои-то веки мою холостяцкую обитель посетила фея.

Девушка зарделась, показав этим, как ей приятен комплимент «учителя», но упрямо продолжала гнуть свою линию:

— Пожалуйста, не прибедняйтесь. Меня проинформировали, что в данный момент вы работаете еще над одной книгой про Ивана Грозного. И заверили, что знаний о той эпохе у вас вполне достаточно, чтобы выступить в роли консультанта.

«Батя… — догадался Глеб. — Про новую книгу мог сказать только отец. Вот змей! Так и мылится, чтобы меня окольцевать. Внуки ему, видите ли, срочно понадобились… Похоже, эта Дарья здорово пришлась ему по душе, если он раскрылся перед ней как стручок перезревшего гороха».

— Ну что же, грузите… — с тяжелым вздохом ответил Глеб. — Если смогу ответить на ваши вопросы — отвечу. Ну а ежели нет — не обессудьте.

— Что вы думаете об аликорне? — осторожно спросила.

— Не понял… Причем здесь правление Ивана IV и рог единорога? Не вижу связи.

— Аликорн, или, как его еще называли, «копье», олицетворял силу, власть и торжество христианства. При Иване Грозном единорог стал личной эмблемой царя. В 1561 году его изображение появилось на малой государственной печати. А вы говорите «причем здесь рог».

— Ну, насчет эмблемы я могу поспорить. В 1561 году Константинопольский патриарх Иоасаф утвердил соборной грамотой Ивана IV в царском сане, благословив «быти и зватися царем законно и благочестиво». Регалии «вселенского государя» требовали «утяжеления». По традиции символом великокняжеской власти являлись жезл и посох. Среди царских регалий уже имелась одна, которая отражала воинствующий дух государя, — рогатина тверского князя Бориса Александровича. Скорее всего, эта рогатина стала подарком Ивану III к его свадьбе с Марией Тверской. Однако это великолепное оружие тонкой работы не привлекло внимания Ивана Грозного. Ему захотелось иметь еще и аликорн. Почему? Он решил не отставать от европейских монархов, которые всерьез опасались за свою жизнь, так как сведения о поразительных ядах, изготовленных в алхимических лабораториях Борджиа и Медичи, подтверждались. (Иоанн Васильевич тоже опасался за свою жизнь, и, как потом выяснилось, небезосновательно.) Изобретательность алхимиков не знала границ: смертоносное зелье могло таиться не только в напитках и еде, но и в духах, косметике, тканях, бумаге, ювелирных изделиях…

У Глеба пересохло во рту; он одним глотком допил свой кофе и продолжил:

— Утопающий хватается за соломинку, поэтому торговцы быстренько раздули миф об аликорне, который якобы является панацеей от отравлений, и коронованные особы встали в очередь, чтобы приобрести рог за любую цену. Рог единорога ценился в двадцать раз дороже золота. Каково? Конечно же на всех аликорнов не хватало, поэтому в средние века, кроме пробователей пищи, различных териаков[60] и безоаров[61], появились еще и так называемые креденцы[62]. Креденец входил в сервировку стола для приема пищи. Специальной крышкой покрывали пищу и питье, после чего повар снимал пробу с подаваемых блюд. Внутри этой дорогой крышки находился кусочек рога. В присутствии яда рог «потел». Чушь? Конечно же чушь. Реклама, батеньки, двигатель торговли; она и в средние века мозги людям пудрила. А еще я могу добавить, что в 1584 году царь Федор Иоаннович во время коронации держал посох, в который был вмонтирован почти метровой длины аликорн. Но я не понял, в чем смысл вашего вопроса. Если вы считаете, что рог в царском посохе принадлежал мифическому единорогу, то это заблуждение. Не было в средние века никакого сухопутного зверя с таким уникальным рогом. За исключением носорога. Но он не из этой пьесы.

— Зверя не было, а рог был, — фыркнула Дарья.

— Да, рог был. Прямой винтообразно закрученный рог, продававшийся в Средние века в Европе в качестве рога единорога (и явно послуживший моделью для этой детали на многих гравюрах), на самом деле чаще всего представлял собой бивень нарвала — зубатого кита, широко распространенного в полярных морях. Длиной он был до четырех метров. Большинство из дошедших до нас средневековых аликорнов, вне всякого сомнения, рога нарвала. Посохи с рогом нарвала до сих пор хранятся в сокровищницах европейских королевских домов, а также в соборах Милана, Венеции, Парижа, Мальты, Лондона. Всей Европе да и на Восток их поставляли скандинавские рыбаки, обнаружившие нарвала у берегов Гренландии. Им удалось сохранять свой прибыльный секрет на протяжении последующих 400 лет, потому что нарвалы редко мигрируют к югу. Остальные аликорны — это искусные подделки. Их часто изготовляли из слоновой кости; известны случаи, когда для этой цели выпрямляли клыки слонов и моржей. Знаменитый путешественник XVI века Андре Теве наблюдал этот процесс на острове в Красном море, откуда поддельные рога экспортировались во все концы света.

— Тут я с вами согласна. Подделок было много. В том числе и единороговый посох, купленный у немецкого купца Крамера в 1654 году. Мало того, что рог оказался фальшивым, так он еще был и отравленный.

— Возможно.

— Не возможно, а точно!

— Откуда у вас такая уверенность?

— Судите сами. Явные признаки болезни Ивана Грозного появились 2 февраля 1564 года, сразу после покупки рога. Это зафиксировано в летописях. В тот же день он объявил о введении в стране опричнины. С этого момента на Руси начинается эпоха кровавого террора. Царь лично принимал участие в пытках, вел себя несообразно царскому титулу, в том числе плясал со скоморохами на пирах. За годы опричнины Иван Грозный загубил около 4000 душ, их имена внесены в поминальный Синодик…

— На фоне кровавых дел, что творили английские монархи того времени, — перебил девушку Глеб, — наш Иоанн Васильевич просто душка. Сравним его, например, с современником, королем Англии Генрихом VIII. Генрих был женат шесть раз, Грозный — восемь, оба казнили некоторых из своих жен, оба превзошли предшественников в массовом терроре, оба расправлялись с высшими сановниками своих церквей (разница лишь в том, что Генриху удалось отобрать у церкви ее земли, — для этого он пошел на все, вплоть до учреждения собственной церкви, а Иван, добивавшийся того же, отступился). Но! — Глеб поднял указательный палец вверх. — За время своего правления Генрих истребил тысячи аристократов в целях получения пастбищ для овец, а значит, шерсти для мануфактур. Законом об огораживаниях лишил земли и средств к пропитанию сотни тысяч крестьян, а законом о бродяжничестве поставил их вне закона. В результате на ветках деревьев (не на виселицах, потому что решения принимали своеобразные полевые «тройки особого совещания») повесили, по разным оценкам, от 70 до 100 тысяч «бродяг». Испанский король Филипп II вырезал половину Нидерландов и Фландрию — малую родину своего папы Карла. Семейство Валуа-Медичи в одну Варфоломеевскую ночь пустило под нож 30 тысяч гугенотов; а это ведь французы — «культурные» люди. В Швеции такой же бардак — король-маньяк Эрик XIV официально носит прозвище Эрик-Сумасшедший. Он казнил в 1520 году в Стокгольме 94 сенаторов и епископа. У Стефана Батория сестра Алжбета — «кровавая графиня»; в крови девственниц купалась. 610 невинных девичьих душ на тот свет отправила. Католический кардинал Ипполит д’Эсте приказал в своем присутствии вырвать глаза родному брату Джулио. Герцог Альба уничтожил при взятии Антверпена 8 тысяч и в Гарлеме 20 тысяч человек. В Германии при подавлении крестьянского восстания 1525 года казнили более 100 тысяч человек. Хагенбах, правитель Эльзаса, устроил праздник, на котором приглашенные мужчины должны были узнать своих жен, раздетых донага и с лицами, закрытыми вуалью. Тех, кто ошибался, сбрасывали с высокой лестницы. Ну и кто они после всего этого, «великие демократы и цивилизаторы»? Русский царь считается извергом, так как загубил 4000 невинных душ (потом, кстати, покаялся), а английский король прославляется как благодетель Англии, потому что заложил основы промышленной революции. И никакого раскаяния о содеянном. Подумаешь, угробил 100 тысяч подданных ради великой цели…

Глеб достал сигареты и закурил.

— В средневековой «доброй» Англии людей вешали за самые мелкие кражи, причем в больших количествах… — Заметив, что девушка поморщилась от запаха сигаретного дыма, Глеб включил вытяжную вентиляцию. — Только в лондонском районе Тайберн (место казни для простолюдинов) в царствование Эдуарда VI (он правил с 1537 по 1543 год) ежегодно в среднем казнили 560 человек. И это был не самый кровожадный английский король! За дисциплинарные проступки в войсках и на флоте вешали на рее; за фальшивомонетничество варили в кипятке или в масле (вплоть до XVII века). Кроме того, применялись уродования вроде урезания носа, ушей, языка. В целом по приговору суда смертью карались 123 состава преступления. Например, вам известно, за что могли казнить в Англии XVIII века? Нет? Внимайте: за охоту на оленя, за кражу кроликов, за незаконную вырубку деревьев на улице или в саду, за поджог стогов сена, за стрельбу по людям, за вымогательство, за помощь при побеге заключенного, за ложную присягу для получения пенсии моряка, за повреждение мостов на Темзе, за подделку записей в приходских книгах, за использование маскировки при грабеже (а именно — за вымазывание лица сажей), за пребывание в течение месяца с цыганами… Как вам статьи? И это еще не все. (Кстати, уголовная ответственность наступала с 7 лет, чего в «варварской» Руси никогда не было.) В Лондоне в 1814 году в один день казнили 5 детей в возрасте от 7 до 14 лет. В 1833 году казнили девятилетнего мальчика за кражу краски стоимостью 2 пенса. И это XIX век! Что тогда говорить о временах Ивана Грозного. Между прочим, женщин в Англии казнили не путем четвертования, как мужчин, а сжигали по причине «деликатности пола, которая не позволяет публично терзать их тела». Какие милостивцы! И если при Генрихе VIII сжигали обязательно живьем, то при Марии I иногда не отказывали казнимым в просьбе повесить им на шею сумку с порохом — для ускорения смерти от взрыва. В более поздние, совсем уж «цивилизованные» времена перед сожжением казнимого душили.

— Извините, но я говорю о другом. Вы дослушайте. Имена поминаемых в Синодике расположены в хронологическом порядке. Количество жертв постепенно увеличивается с января 1564 года, достигая пика в августе 1570 года, а затем резко снижается и полностью прекращается в ноябре 1575 года. Сокращение вспышек жестокости, которые явно наблюдаются с сентября 1570 года, скорее всего связано с успешным лечением, которое провел прибывший из Англии в начале осени того же года доктор Бомелиус, бельгиец по происхождению. Но русские и иностранные источники называют Элезиуса Бомелиуса злым колдуном и шарлатаном, жалким неучем, который покинул Англию, чтобы избежать тюремного заключения и выплаты огромных долгов. Так что очень сомнительно, что излечение Ивана Грозного — это его заслуга.

— Здоровье царя — дело государственной важности, — парировал Глеб. — На должность царского лекаря мог претендовать только доктор с университетским образованием, подтвержденным соответствующими документами, а также рекомендациями правительства той державы, которая отпускала врача. Отбор кандидатур был строгим и придирчивым. Следовательно, Бомелиус предоставил выправленные по всем правилам документы и рекомендации. Судя по всему, Бомелиус оказался действительно прекрасным врачом. Да, царя пытались отравить, это несомненно. Однако лечение, которое проводил Бомелиус, не только помогло стабилизировать психическое состояние Ивана Грозного, но также вернуть волосяной покров, восстановить зубы и омолодить весь организм. Некоторые летописи свидетельствуют, что до сорока лет царь имел молочные зубы. А сорок лет ему исполнилось в 1570 году. Любопытно, что именно в 1570 году завершилось использование символа единорога на государственных печатях. Царские посохи утратили статус регалий первой степени, их заменил скипетр. Государь отныне выходил с единороговым посохом только в соборную церковь и на Иордань.

— Так ведь и я об этом! Но только я считаю, что здесь не в одном Бомелиусе дело. Видимо, к 1570 году царь решил, что аликорн не оправдывает возложенных на него надежд — предохранять его от яда.

— И тем не менее, продолжал выходить к народу с единороговым посохом.

— Но очень редко! Что и сказалось на улучшении его здоровья.

— Окончательное выздоровление Ивана Грозного произошло в начале ноября 1575 года, когда на великокняжеском престоле появляется загадочная фигура Симеона Бекбулатовича. Историки до сих пор пребывают в состоянии недоумения: зачем государь вместо себя посадил в Кремле крещеного татарского хана, одел его в царские одежды, дал в руки регалии, а сам поселился на Петровке с самыми близкими и верными ему слугами и смиренно именовал себя князем Московским? Одна из версий гласит, будто Иоанн Васильевич посадил его вместо себя, потому что волхвы предсказали ему смерть на троне. А по-моему, ответ простой: это был остроумный способ обезопасить царя от отравления и определить, каким образом он систематически получал дозу ядовитых веществ. И подсказал ему этот трюк, видимо, Бомелиус. Как бывший мусульманин, Симеон Бекбулатович по привычке не ел свинину, не пил спиртных напитков и пять раз в день омывал руки. Ровно через год, в ноябре 1576 года, Симеон сложил с себя царские полномочия и получил во владение земли Тверского удела. С тех пор Иван Грозный следовал привычкам крещеного татарина. Омывая ладони, царь смывал отраву. Наверное, вещи, к которым он прикасался, смазывали какой-то гадостью. С той поры вспышки неукротимой ярости и периоды неадекватного поведения почти прекратились, однако царь так и не догадался, что именно несло в себе опасность.

— Я думаю, что прозрение наступило 9 ноября 1581 года, когда государь нанес основанием единорогового посоха рану царевичу Ивану, — уверенно сказала девушка. — Прометавшись в горячке десять дней, царевич скончался. В ходе исследования его останков обнаружено, что содержание мышьяка в 32 раза превышает норму. Причиной смерти царевича, несомненно, стал яд, нанесенный на рукоятку посоха и проникший в организм через небольшую царапину на лице.

— Возможно, да, а возможно, нет. Все это гадание на жидком киселе. Есть косвенные сведения, что никакого удара посохом, тем более отравленным, не было. Царевича просто отравили. Кто? — это вопрос.

— Не буду спорить. Но Иоанн Васильевич решил, что спасти сына может только другой, настоящий аликорн. Тому есть подтверждения. Как писал сэр Джером Горсей[63], царский посох, сделанный из рога единорога с великолепными алмазами, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями, был приобретен Иваном Грозным у аугсбургских купцов именно в 1581-м, в год смерти царевича, за совершенно фантастическую сумму в 70 000 серебряных рублей. Однако даже волшебная сила аликорна уже не смогла вернуть к жизни сына Ивана Грозного.

— Чудес в этом мире не бывает… — буркнул немного раздосадованный Глеб, который никак не мог понять, куда клонит его гостья; создавалось впечатление, что она пришла к нему не на консультацию, а чтобы показать свою эрудицию. — Большие деньги царь заплатил за срочность, а не за качество. Он хотел любыми средствами вытащить больного сына с того света. Вспомните наших врачей-вымогателей. Последнюю шкуру с родных больного сдерут, даже если пациент безнадежен и лекарства уже нужны ему как мертвому припарки. А что поделаешь, приходится платить, сколько скажут. Здоровье родного человека дороже всего на свете. Что касается баек о чудесных свойствах мифического аликорна, то я им не верю. Это сказки.

— Да ну! Момент…

Девушка полезла в белую дамскую сумочку, с которой пришла (бумаги, лежавшие в пакете, она уже куда-то пристроила), и достала оттуда простую деревянную шкатулку. Однако внутри она была обита красным бархатом, на котором лежал срез изрядно пожелтевшего от времени рога. Пластина была толщиной не более пяти миллиметров.

Глеба удивил ее цвет: наружный слой костного вещества был черного цвета, а сердцевина — алого. Между ними шли кольца, как на срезе дерева — от угольно-черной до светло-серой окраски, которая ближе к центру постепенно приобретала розоватый оттенок.

— Что это? — спросил он.

— То, что, по вашему мнению, не существует в природе! — торжествующе изрекла Дарья. — Это кусочек аликорна.

Глеб весело рассмеялся.

— Надеюсь, вы не собираетесь толкнуть мне по сходной цене этот ваш «раритет», — сказал он, продолжая смеяться. — У меня нет такой суммы, чтобы расплатиться за столь «ценный» экземпляр.

— Ничего я не намерена продавать. Это во-первых. А во-вторых, зря вы смеетесь. Я могла бы побиться об заклад, что перед вами и впрямь аликорн. Но это будет нечестно. Ведь, как говорится, из двух спорщиков один — тот, кто не понимает, о чем идет речь, — дурак, а второй, хорошо ознакомленный с предметом спора, — подлец. Мне не хочется примерять на себя одежды подлеца.

— Понял. Спасибо, что пощадили мое самолюбие. Но я требую доказательств.

— Это не вопрос. У вас есть дома какой-нибудь яд в жидком виде?

— Кроме водки, ничего, — пошутил Глеб. — И потом, я не женат, тещи у меня нет, так что травить некого.

Девушка улыбнулась и сказала:

— И все же, подумайте.

— Ну разве что средство для чистки унитазов. Это, конечно, не смертельный яд, но пить его точно не рекомендуется.

— Налейте эту жидкость в два стакана. На треть.

— Бу сделано…

Спустя несколько минут Глеб принес стаканы с зеленоватой жидкостью.

— А зачем вам нужно два стакана? — спросил он с недоумением.

— Для чистоты эксперимента, — ответила Дарина-Дарья. — Это слоновая кость? — Она взяла со стола крохотную резную фигурку буддистского божка.

— Да. Конец девятнадцатого века.

— Вам сильно его жалко?

— Чтобы потрафить вам, я готов, как тот сказочный Иван-дурак, прыгнуть в котел с кипящим молоком.

— Вам это не требуется, — кокетливо ответила Дарья. — У вас и так все вэри гуд.

— Эх, жаль, что я не записываю наш разговор! Было бы что на пенсии слушать и вспоминать, пуская слезы умиления.

Дарина-Дарья рассмеялась зовущим грудным смехом, но тут же ее лицо приобрело серьезное выражение.

— Тогда смотрите, — сказала она.

И девушка бросила божка в один стакан, а срез рога — в другой.

Глеб глазам своим не поверил. Жидкость в стакане с кусочком рога вдруг забурлила, вспенилась, перехлестнула через край… Бурная реакция длилась минуты две. Затем все утихло, лишь стакан стал теплым. Что касается нетцке[64], то божок мирно блаженствовал на дне стакана — наверное, решил, что купается в озере с зеленой водой.

— Можете даже попробовать на вкус, — сказала Дарья. — Цвет жидкости, конечно, не изменился, но это уже не ядовитое средство для чистки унитазов, а подкрашенная вода, которую можно пить.

— Нет уж, спасибо, пробовать я не буду. Но вы почти убедили меня. Можно, я рассмотрю этот срез поближе?

— Пожалуйста.

Тихомиров-младший взял сильную лупу и какое-то время внимательно разглядывал кусочек рога с необычайными свойствами. Пока Глеб смотрел, в его душу начали вползать сомнения: а что, если это просто трюк, коих немало в репертуаре иллюзионистов, и не только профессиональных? Но зачем нужно этой девице вешать ему лапшу на уши?

Дарина-Дарья утверждает, что не собирается продавать срез. Так ли это? Трудно сказать… Возможно, она всего лишь набивает цену. Если это соответствует действительности, то свою партию девица ведет блистательно. Глеб и сам не раз устраивал подобные «спектакли». В мире так много легковерных богачей, любителей древностей, а раритетов так мало…

И все же Глеб очень сомневался, что у девушки возникла бредовая идея обвести вокруг пальца специалиста по древностям. Разве что… Да, это может быть. Некоторые товарищи-господа просто мечтают надурить эксперта. Глебу уже доводилось встречаться с такими экземплярами человеческой породы. Их хлебом не корми, а дай возможность прокричать на весь мир о своей «победе» над признанным авторитетом в мире древностей. Своего рода пиар-акция. Но часто и подстава со стороны коллег.

После такого облома кто обратится за консультацией к человеку, которого кинул, как младенца, какой-то примитивный шарлатан…

— Хорошо, — сказал Глеб, — допустим это и впрямь кусочек чудодейственного аликорна. (Что, впрочем, несколько отдает мистикой; а в мистику я не верю.) Тогда напрашивается вопрос: зачем вы устроили эту демонстрацию? Я не спец по магии и оккультным наукам, не алхимик, не врач и даже не уфолог, который мог бы предположить неземное происхождение вашего раритета, так что проконсультировать вас насчет аликорна не в состоянии. Да, это НЕЧТО, напоминающее срез толстого рога, имеет НЕОБЫЧНЫЕ свойства. Не спорю. Но при современном развитии науки и техники, с помощью современных синтетических материалов и нанотехнологий, можно добиться эффектов и покруче, нежели бурление воды в стакане.

— Фома неверующий! — разозлилась девушка. — Вы еще не знаете всех свойств этого кусочка рога, а пытаетесь строить какие-то домыслы!

— Конечно, конечно… — Глеб саркастически покривился. — Согласен. Действительно, чего это я? От вашего «раритета» куры два раза на день начали нестись, надои увеличиваются — молока в магазинах стало хоть залейся, саранча кордоны России обходит стороной, а тараканы в городах все передохли. Вон, в газетах уже задаются вопросом: куда подевались домашние прусаки? Теперь все ясно — этому причиной стал ваш «чудодейственный» рог.

— Да ну вас!.. — Девушка с обидой отвернулась.

— Все, все не буду… Мир. Извините. С годами становлюсь брюзгой. А может, просто заработался в библиотеке. Не люблю я кабинетной работы, хоть тресни. Ладно, вернемся к нашим баранам. Чем все-таки я могу быть вам полезен?

— Вы много работали с архивными материалами по эпохе Ивана Грозного…

— Верно. Но это еще не значит, что я кладезь премудрости и могу ответить вам на любой вопрос касательно перипетий правления Иоанна Васильевича. Там много чего напутано, исправлено, переделано. Иногда так, что за тыном леса не видно. Сделали с него какого-то упыря, что не совсем соответствует истине.

— Меня моральный облик Ивана Грозного интересует меньше всего.

— Тогда что?

— Вам известно, что у Иоанна Васильевича было четыре посоха: один простой, из карельской березы, другой из индийского черного дерева, и еще два — с аликорнами?

Глеб улыбнулся и ответил:

— Думаю, что у царя-батюшки этих украшенных драгоценностями палок было не меньше десятка. Европейские государи были еще теми жмотами. Что дешевле: послать в качестве подарка царю «варварской» Московии мешок золотых соверенов[65], серебряную посуду, которой просто цены нет, или деревянный посох, пусть и черного дерева, по поверхности которого кое-где разбросаны камешки? То-то. Посох ценен сам по себе. Это знак огромного уважения и подтверждение власти того государя, которому он вручается.

— Пусть так. Но я хочу акцентировать ваше внимание на двух посохах с аликорнами. Вам нигде в архивных документах не встречалось упоминание о них?

— Увы… — Глеб развел руками.

— Ну хоть что-то. Вспомните… — Дарья смотрела на Глеба с мольбой.

«Эк ее проняло… — подумал он с сарказмом. — Неужто она хочет отыскать посох Ивана Грозного? Ой, тетенька, не смешите меня, иначе родимчик приключится… — Тут он вспомнил о карте в конверте и его мысли потекли по иному руслу: — А что, если и впрямь?.. Начинающим и дилетантам в нашем деле иногда здорово везет. Стоп! Осади, паря. Тоже мне… кандидат околовсяческих наук. Уши развесил и слушает, что поет ему сирена. Искать аликорн Иоанна Васильевича, это все равно, что отправиться на поиски избушки на курьих ножках».

— Я могу вам рассказать лишь о тех фактах, которые мне известны. Все верно — у Ивана Грозного было два аликорна. Но уже его сменщик на российском троне царь Федор Иоаннович (между прочим, слабая, ничтожная личность) прикупил себе новый посох с аликорном. Спрашивается в задаче: а где наследство батюшки? Ответа нет. И в сохранившихся описях Казенного Приказа[66] того времени (правда, они недостаточно полные) упоминание о посохах Иоанна Васильевича отсутствует. Исчезли напрочь. Испарились.

— Ваша версия?

— Ну, тот, первый, что с поддельным рогом, могли и продать. Втюкали какому-нибудь олуху-купцу иноземного происхождения еще при жизни Ивана Грозного. Денежка счет любит. Не пропадать же добру. Конечно, камешки, что побольше и подороже, выковыряли и заменили на менее ценные. Это я могу дать рубль за сто. Иоанн Васильевич был прижимист, деньгу умел считать. А что касается посоха, приобретенного в 1581 году, то здесь у меня имеются большие сомнения…

— Какие именно?

— Вспомните, сколько отвалили за этот посох. 70 тыщ целковых! Дикая сумма по тем временам. Если перевести на современные зеленые фантики с изображением американских президентов, то это почти 10 миллионов долларов. Обалдеть! Поэтому есть два варианта. Первый — продажа. Исключается. Такую сумму из европейских государей тех времен мог заплатить разве что испанский король и Елизавета Тюдор. Но Филиппу II в то время было не до баснословно дорогих покупок, так как он оснащал свою Непобедимую Армаду для войны с Англией (а это стоило ох каких больших денежек!), а у Елизаветы I в списке сокровищ британской короны числился так называемый Виндзорский Рог. Он оценивался в 10 тысяч фунтов стерлингов; это около 10 миллионов английских фунтов по нынешним ценам. Так что ей еще один аликорн был без надобности. Кстати, и Франция имела свой рог единорога. В 1550 году папа Клемент заплатил за него 17 тысяч дукатов. Рог был искусно оправлен в золото и серебро и преподнесен в дар французскому королю Франциску. Касаемо второго варианта, наиболее достоверного, я предполагаю, что «целебный» аликорн Ивана Грозного растворился в горниле смут, нашествий, интервенций и революций, как и рог, принадлежавший церкви Сен-Дени, что близ Парижа, который исчез во время Французской революции. — Тут Глеб запнулся, нахмурился и обронил: — Хотя…

— Что — хотя?

— Нет, нет, это вряд ли… — пробормотал Глеб, которого в этот момент постигло что-то вроде озарения.

— Простите, я не поняла. О чем вы?

— Да так… Пришла в голову мысль, что и этот аликорн могли продать, — ловко выкрутился Глеб, старательно избегая подозрительного взгляда девушки. — Многие влиятельные бояре и князья неровно дышали на Иоанна Васильевича, но при его жизни боялись даже пикнуть. Лишь после смерти Грозного появилась возможность отомстить. Понятно, не ему лично, а через все то, что он любил. Ведь тогда верили, будто частичка души человеческой вселяется в окружающие его вещи. (Впрочем, в этом что-то есть, мне кажется.) Эх, голова садовая! — Глеб стукнул себя ладонью по лбу. — Как же это я так пролетел… как фанера над шифоньером.

— Вы о чем?

— Почему мне не пришла в голову эта лежавшая на поверхности идея, когда я писал свой научный опус по библиотеке Ивана Грозного?! Сколько веков умные люди ломают головы, где, в каких подвалах Иоанн Васильевич спрятал свою знаменитую библиотеку — либерею, и никто даже в мыслях не держал, что ее просто продали. Толкнули налево, как сейчас выражаются.

— Ну, это вы хватили через край!

— Хотите услышать доказательства? Пожалуйста. Предания гласят, что византийская принцесса Софья Палеолог, выходя замуж за московского великого князя Ивана III, привезла на Русь, как приданое, библиотеку, которую много веков собирали императоры Восточной Римской империи. Чтобы сохранить ее в деревянной Москве, где пожары были нередки, будущая бабка Ивана IV Грозного призвала итальянского архитектора Фиораванти, который построил под Кремлем подземный ход и каменное книгохранилище — либерею. Как пробраться в заветный тайник, знали только сами великие князья и особо приближенные слуги. Но Федор Иоаннович с детства отличался слабоумием и ему библиотека нужна была как зайцу стоп-сигнал. Обвести его вокруг пальца было раз плюнуть. К тому же после смерти Ивана Грозного началось Смутное время, голод, мор, гражданская война — и все посвященные в тайну либереи погибли. А тайник вроде бы остался. Это официальная история…

— Позвольте, — перебила девушка Глеба, — но есть мнение, что Софья Палеолог фактически была бесприданницей. Рим, где она жила в эмиграции после падения Константинополя в 1453 году, трижды пытался выдать ее замуж. Но алчные женихи отказывались. Прознай они, что Софья (кстати, получившая в Риме новое имя — Зоя) хранит библиотеку византийских императоров, от них отбоя бы не было. Ведь в «допечатные» времена книги были очень редки и дороги, а их переплеты и обложки инкрустировались драгоценными камнями и золотом. Так что никакой библиотеки в Москву она не привозила.

— Да, некоторые историки именно так и утверждают. Собственно говоря, и я, когда начал писать свой труд, тоже влез в эту колею. Но потом сам себя же и опроверг. Дело в том, что удалось разыскать в архивах Ватикана распоряжение папы о выдаче 700 дукатов на разгрузку кораблей Фомы Палеолога, отца Софьи. Правда, исследователи считают, что там была мебель и иная домашняя утварь, но не книги. Чушь! Когда горит дом, что в первую голову спасает человек? Верно, самое ценное. А разве могли тогда сравниться по цене какие-то деревяшки, пусть резные и позолоченные, с древними свитками и манускриптами? Тем более в глазах высокообразованной Софьи и ее отца. (Кстати, по легенде, в библиотеке Ивана Грозного насчитывалось около 800 рукописных книг. Не такой уж она большой объем занимала.) Скорее всего, вывезенную из Константинополя библиотеку Палеологи прятали даже от Ватикана. Потому что хорошо знали жлобскую натуру «святых» отцов. Уж папа точно не выпустил бы из рук такой куш. А библиотека для Фомы Палеолога была своего рода банковским вкладом на «черный» день.

— Но сохранились рассказы современников, что Фома постоянно жаловался на бедность! А продажа даже нескольких книг из библиотеки могла бы сделать семейство Палеологов обеспеченными людьми.

— Да хитрил он, денежки клянчил у Ватикана! А либерею, блюдя заветы предков, свято хранил.

— Путь принцессы по маршруту Рим — Нюрнберг — Любек — Псков — Москва описан в европейских летописях очень подробно. Но ни о каких подводах с сундуками или книгами там речи нет.

— Естественно. Кто бы выпустил ценнейшую либерею из Рима. Уверен, что Софья, большая умница, отправила книги с русским посольством, у которого обоз был не меньше, чем у принцессы-невесты. А послам, как вам известно, шмон не устраивают. Это древний закон.

— Ладно, насчет либереи почти убедили. Но в то, что библиотеку и вещи Ивана Грозного тайно распродали его враги, не могу поверить.

— Продали лишь те вещи, до которых могли дотянуться. И не факт, что только враги. Людишки у нас шустрые, вспомните недавние времена, когда в России, буквально на пустом месте, вдруг появились толпы олигархов-миллиардеров. Они теперь говорят, что всего лишь подобрали то, что плохо лежало. Так могло быть и в те далекие времена. В период Смуты много чего стало бесхозным. Что касается ценностей царской казны, то они остались. К золоту и серебру энергетическая грязь не липнет. В отличие, кстати, от драгоценных камней.

— А посох с аликорном?

— После смерти царевича посоха с аликорном больше никто не видел. Похоже, Иоанн Васильевич с горя зашвырнул бесценный посох куда подальше, как не оправдавшего его надежд на спасение сына. И если в 1573 году Грозный называет себя «как бы чернцом», носящим на себе благословение монашеского образа, то после смерти царевича Ивана он и вовсе начал вести аскетический образ жизни. Никаких драгоценных посохов и царских барм, только монашеское одеяние. А перед смертью Иоанн Васильевич вообще принял монашеский постриг под именем Ионы.

— Значит, вы считаете, что посох с НАСТОЯЩИМ рогом единорога тайно продали?

— Похоже, что так.

— Кому?

— А полегче вопросов у вас нет? Чтобы проследить его дальнейшую судьбу, нужно поднять многие архивы. Лично меня такая перспектива не прельщает. Ежели у вас есть такое желание — флаг вам в руки.

— Но я надеялась, что вы можете дать мне хоть какие-то материалы на сей счет…

— Позвольте полюбопытствовать: вы историк, археолог?

— Я закончила истфак университета.

— Тогда мы коллеги. Так вот, докладываю, — нет у меня ничего. Когда занимаешься узкой темой, не сильно обращаешь внимание на посторонние моменты. Иначе можно совсем запутаться. История — вещь необъятная.

— Ах, как жаль! Я так надеялась…

— Сочувствую. Но помочь — увы… — Глеб с сокрушенным видом развел руками. — Извините за нескромный вопрос — а зачем вам история царского посоха с аликорном? Вы что, книгу пишите? Или диссертацию клепаете?

— А разве женщинам заказано повышать свой общественный и научный статус?

— Понял вашу мысль. Миль пардон пур, нан парлён плю[67].

— Са нё фэ рьен[68]. Извинение принимается.

— Кстати, откуда вы так хорошо знаете французский язык?

— Я училась в Сорбонне, — ответила девушка не без гонора.

— Снимаю перед вами шляпу, мадемуазель. И завидую белой завистью.

— Ну что же, мне пора… — Девушка поднялась. — Спасибо за угощение… и за весьма познавательную беседу. Мне было с вами интересно.

— А мне как… — невольно вырвалось у Глеба, который тут же смутился и покраснел.

Девушка загадочно улыбнулась и пошла к двери.

— Простите! — Немного замешкавшийся Глеб догнал ее уже на лестнице, ведущей на первый этаж. — Вы не будете возражать, если я вам позвоню?

— Не буду. — Дарина-Дарья снова показала в улыбке свои безупречно ровные и белые зубы. — Вот моя визитка…

Когда за девушкой закрылась калитка, Глеб прочитал, что было написано на белом прямоугольном кусочке картона, и почувствовал, как от удивления у него отвисла челюсть. Дарина Клавдиевна Боровикова! Телефон московский!

Эта фамилия была более чем известной в кругах «черных» археологов. Клавдий Цезаревич Боровиков по прозвищу «Боров» с давних пор являлся конкурентом клана Тихомировых на поприще кладоискательства. Правда, он давно переехал в Москву, и тем не менее соперничество — чаще всего невидимое — продолжалось. Неужели Дарина-Дарья дочь Борова?!

«Ну и дела…» — прошептал ошеломленный Глеб и полез в карман за сигаретами. За воротами послышался шум мотора такси, на котором уехала девушка.

Глава 5. Атаман Кудеяр

Старый рязанский шлях был разбит тысячами конских копыт. На горизонте полнеба было черным от дыма; это догорала Москва, подожженная войсками крымского хана Девлет-Гирея, которому помогали орды ногайцев.

«…А на завтре на Вознесеньев день, — писал летописец, — татарове посады пожгли. И от посадов в городе в Китае и в Кремле загорелося. И за умножение грех ради наших и праведным Божиим гневом град Москва весь выгорел, в три часа не осталося в обоих городах и на посадех ни одного двора; зажгли посады в шестом часу, а в девятом часу по пожару и люди пошли. А боярина князя Ивана Дмитриевича Бельского в городе от ран и от жару не стало. И многих князей, и дворян, и княгинь, и боярынь, и всяких людей безчисленно погорело и от духа померло. А царь крымской со всеми людьми пошел от Москвы тово же дни в самой пожар с великим страхованием…».

В своем «Послание к Готхарду Кеттлеру, герцогу Курляндскому и Семигальскому» лифляндские дворяне Иоганн Таубе и Эларт Крузе, тайные агенты сэра Сесила и бывшие опричники, а затем перебежчики, писали:

«…Остановился крымский хан в селе великого князя Коломенском под Москвою, а его три сына в Воробьеве, очень близко от Москвы, и послал в Москву в первый день несколько тысяч людей душить, грабить и жечь. Татары сперва ограбили все дома, убили людей и проникли в замок, расположенный на противоположной стороне; они должны были вернуться обратно только по причине большого огня и дыма. И произошел такой пожар, и Богом были посланы такая гроза и ветер и молнии без дождя, что все люди думали, земля и небо должны разверзнуться. Татарский хан сам был так сильно поражен, что отступил немного со всем своим лагерем и должен был снова устраивать лагерь.

И в три дня Москва так выгорела, что не осталось ничего деревянного, даже шеста или столба, к которому можно было бы привязать коня. Огонь охватил также пороховой склад, стены которого были больше 50 сажен, и сожрал все, что еще оставалось; все двери в замке и городе, наполненном мертвыми телами, выгорели. И в том же сильном огне сгорело больше ста двадцати тысяч людей, считая одних только именитых, без простых мужчин, женщин и детей, без бедных крестьян и сельского населения, которое выбежало из всех концов, сгорело, задохнулось и погибло.

В общем, невозможно описать это со всеми горестными подробностями, еще невозможнее для того, кто сам этого не видел, поверить, что за бедственное зрелище это было. Московский ручей, который течет почти посредине города, от огня превратился в кроваво-красный. Люди большею частью задохнулись, а не сгорели, так что и за удесятеренную сумму нельзя было найти людей для погребения… Крымский хан не только уничтожил и разорил во время похода несколько тысяч людей в 36 областях или княжествах, не только захватил сто тысяч пленных, кроме лошадей, скота и других драгоценных сокровищ, но намеревался преследовать великого князя и дальше, если бы не получил от пленных известие, что герцог Магнус выступил в поход с пятнадцатью тысячами воинов. Татарин обдумал еще раз все свои действия и решил, что он зашел слишком далеко в Московию и мог быть захвачен при отступлении, и так как он поверил полученным известиям, то не захотел дальше доверяться счастью и повернул назад…».

* * *

Отягощенные добычей и пленниками, татары и ногайцы возвращались в начале июня 1571 года в свои улусы[69]. Нескончаемый поток воинов, повозок, лошадиных табунов месил грязь рязанского шляха, который тянулся по холмистой равнине и дремучим лесам. Иногда по пути встречались и деревеньки, но все они были разграблены и сожжены ордой дотла. Тучи черного, разжиревшего от мертвечины воронья кружили в вышине, криками приветствуя своих «благодетелей», которые предоставили крылатому племени столько дармового корма.

В набег на Москву вместе с крымчаками пошел и ногайский мурза Ибреим с сыном, бежавшие из русской службы. Теперь он был доволен. Из отряда в сто тридцать человек, с которым Ибреим-мурза переметнулся к Девлет-Гирею, осталась половина. Но что такое гибель несколько десятков никчемных людишек по сравнению с полусотней повозок, нагруженных ценным оружием и защитным облачением, снятым с убитых русских воинов, дорогой посудой, тканями и мехами?

Девлет-Гирей щедр, да хранит его Аллах; он дал Ибреиму возможность не только собрать большой ясыр[70], но еще и обещал походатайствовать перед правителем Ногайской Орды[71] князем Тин-Ахмедом, которому мурза приходился племянником, о предоставлении ему богатого улуса.

Обоз Ибреим-мурзы постепенно вползал в лес — словно толстая длинная змея после удачной ночной охоты. Рядом с мурзой ехал его сын. В отличие от благодушествующего отца, предававшегося лазурным мечтаниям, юный батыр чувствовал себя неуютно. Его пугали огромные деревья, высящиеся по обочинам, и густые, темные заросли, где могли укрываться остатки русских отрядов, разбитых войском Девлет-Гирея. Молодой ногаец, отменный охотник и, несмотря на юные годы, хороший следопыт, интуитивно чувствовал надвигающуюся опасность. Но признаться отцу в своих опасениях не решался, чтобы не быть обвиненным в трусости.

Не зря беспокоился сын Ибреим-мурзы. В лесу притаились разбойники Кудеяра. Атаман в полном воинском облачении сидел под высоченным дубом вместе со своей боевой подругой Анной и полдничал. Он был темен лицом, кряжист, с короткой черной бородой, в которой уже начала пробиваться седина.

Вооружение Кудеяра было не хуже, чем у какого-нибудь князя: бехтерец[72] с золотой насечкой, бармица[73], наручи, бутурлыки[74], сабля с елманью[75] в дорогих ножнах, украшенных драгоценными каменьями, поясной нож, которым он в данный момент резал холодное мясо.

Рядом с атаманом, на траве, лежал булатный шелом с железной личиной-маской, закрывавшей лицо. Спереди шелома была прикреплена серебряная золоченая бляха с изображением святого Георгия. К соседнему дереву стояла прислоненная рогатина, древко которой, чтобы сподручней держать, было обмотано серебряным галуном; там же, на суку, висел и боевой топор-балта, украшенный золотой насечкой.

Что касается Анны, то ее облачение было поплоше. На ней была надета байдана[76], стянутая в талии широким кожаным поясом, голову защищала стальная мисюрка-прилбица[77], а на поясе висел меч-кончар[78]. Возле нее на траве лежал налуч — чехол с луком и тул — колчан со стрелами. Наряд Анны дополняли узкие замшевые шаровары и высокие сапоги. В этом одеянии разбойница была похожа на отрока-рынду[79], тем более что ее длинные волосы, собранные в пучок, прикрывала мисюрка.

Неожиданно откуда-то сверху раздался свист. Кудеяр поднял голову и спросил:

— Ты чего, Болдырь?

— Стоян знак подает! — ответил ему молодой крепкий голос.

— И што там?

— Знатная добыча, атаман. Обоз нехристей. И позади него шлях чистый. Никого.

— Откуда знашь, что добыча знатная?

— Так ведь я ужо и сам с верхотуры все вижу. Много телег и полон ведут. А комонных с полсотни, не боле. Надо брать.

— Ой, смотри, не обшибись…

— Иде такое было?

— Ладно, слазь долу. Будем брать.

Вверху раздался шорох, треск ветвей, посыпались желуди и дубовые листья, и спустя минуту на землю спрыгнул Болдырь, первый помощник атамана. Он был совсем молод, но в его высокой статной фигуре чувствовалась большая сила, а на курносом лице, как пером, была нарисована молодецкая удаль. Болдырь был в дозоре, поэтому его тяжелое военное снаряжение лежало внизу, завернутое в попону — от росы.

Быстро облачаясь, он сказал:

— В голове едет баскак[80] в плаще-багрянице[81] — чай, какого-нибудь болярина раздел, а рядом с ним молодой мурза. Кони у них… — Болдырь от восхищения зацокал языком.

— Баскака с мурзой брать на аркан. Остальных вырезать под корень, — приказал Кудеяр. — Да мотри, штоб полон не зацепили! Собирай людишек…

Болдырь засвистел как-то по-особому, и вскоре на поляну возле дуба высыпали разбойники. Люд, прибившийся к Кудеяру, был самым разным. У кого ноздри рваные, кто без уха, а кто и без обеих, — опричники баловались; были и калеки однорукие, и одноглазые, и косые, и хромые. В общей массе разбойников таких несчастных насчитывалось около двух десятков. Кудеяр держал их при себе лишь по той причине, что увечные отличались немыслимой храбростью и особой жестокостью; даже по-трезвому они творили такие страшные вещи, от которых у нормального человека могло случиться помутнение разума.

Что касается социального состава Кудеяровой шайки, то он был пестрым, как домотканый татарский коврик. Разорившиеся черносошные[82] крестьяне, несколько стрельцов, обиженных тем, что за их тяжкую службу государь выделил им худые земли, почти в полном составе артель мрачных немногословных кожемяков, сбежавших от княжеских «милостей», кузнец, который молотом убил троих опричников, пытавшихся изнасиловать его дочь, и наконец монах-расстрига, детина ростом чуть меньше трех аршин[83]. Любое оружие в его ручищах казалось детской игрушкой, поэтому расстрига, которого звали Тишило, держал в руках огромную дубину, усаженную железными шипами.

Кроме людей, обиженных судьбой и властью, в шайке Кудеяра были и такие, кого хлебом не корми, и дай поозоровать. Верх над этими разбойниками держал смуглый, как цыган, Ворон, еще тот выжига. Он не боялся никого, даже самого атамана.

Кудеяр видел Ворона насквозь и даже намеревался по случаю привязать его в лесной чаще к дереву за разные хитрые проделки, чтобы его сожрали дикие звери. И всякий раз атаман сдерживал свое ретивое. Потому что не было в шайке лучше и удачливей лазутчика, чем Ворон, который разумел грамоте, имел хорошо подвешенный язык, обладал даром перевоплощения и мог притвориться кем угодно — и опричником, и купцом, и слугой боярина, и блаженным нищим в рубище, из-под которого выглядывали страшные язвы.

Свои язвы Ворон изготавливал так: убивал зайца, осмаливал шерсть на костре, срезал с него несколько кусочков шкуры с мясом и приклеивал прочным рыбьим клеем на тело. В летнее время за два-три дня мясо начинало гнить, и Ворону не оставалось ничего иного, как изображать нечеловеческие страдания.

— Невзор и Заяц валят одно дерево, ты, Мелентий, вместе с Сомом — другое, — раздавал наказы Кудеяр. — Ярилка! Твои люди с самопалами[84] должны хорошо целиться, штоб по возможности лошадей и полон не ранить. Ну а там как получится… Блуд и Василько! Приготовьте арканы. Ваше дело — снять с седел баскака и молодого мурзу. Вы вступаете в дело первыми…

Еще несколько распоряжений — и поляна опустела. Разбойников будто земля проглотила — так тихо они ступали по лесу; ни одна ветка не шевельнулась, ни один сухой сучок под ногами не треснул.

Молодой мурза совсем измаялся. Он не праздновал труса на поле боя, но сейчас что-то темное и страшное всплыло из глубины его души и вцепилось в горло с такой силой, что дышать стало тяжело. И когда аркан Блуда сдернул его с лошади, он в полной безнадежности успел подумать: «Я так и знал!» А дальше наступила темнота, потому что кто-то из разбойников оглушил его дубиной.

Едва Ибраим-мурза и его сын оказались на земле, как раздался свист такой силы, что лошади некоторых ногайцев встали на дыбы. И сразу же после этого впереди отряда мурзы и позади послышался сильный треск, и две вековые сосны упали на шлях, тем самым соорудив для ногайцев смертельную ловушку.

Громыхнул залп самопалов, засвистели стрелы, над лесом к ясному небу взметнулся леденящий душу боевой клич разбойников, похожий на волчий вой. В ответ раздался и клич ногайцев «Хур-р-ран!», но он был нестройным и слишком слабым, чтобы воодушевить их на отчаянный бой. Большая часть отряда Ибраима-мурзы была деморализована, не слыша его распоряжений, а тех, кто пытался сопротивляться, смела волна разбойников, хлынувшая из зарослей.

Впереди бежал монах-расстрига Тишило со своей страшной дубиной. Он валил богатырскими ударами наземь коней, крушил черепа ногайцев, раскалывая шлемы как ореховую скорлупу, и при этом приговаривал:

— Прими, Господи, душу сего нехристя… И прости, мя, грешнаго…

Бой длился недолго. Ногайцы, совсем потерявшие способность здраво рассуждать, попытались скрыться в лесу, но смерть подстерегала их и там. Это вступили в бой калеки, засевшие на деревьях. С диким воем и гиканьем они прыгали на спины ногайцев и резали их острыми ножами как баранов.

Те из разбойников, которые по причине своей увечности не могли забраться на дерево, действовали по иному. В руках у одних были крюки, которыми они стаскивали всадников на землю, а другие, вооруженные совнями[85] и серпами на длинной рукояти, если не получалось достать ногайца, валили наземь его лошадь, подсекая бедному животному сухожилия.

Наконец все стихло. Только время от времени слышались тихие предсмертные стоны и вскрики ногайцев, которых со сладострастным упоением добивали калеки. Что касается пленников, то они сгрудились в кучу и не знали радоваться им освобождению или горевать, потому что сразу поняли, кто их спасители.

Среди ясыра находился и Элизиус Бомелиус. Трудно было узнать в закопченном оборванце, одетом в одно изгвазданное исподнее, щеголеватого лекаря-иностранца. Его дорогую одежду и обувь сняли ногайцы, и бедный Бомелиус едва ковылял на своих израненных, сбитых в кровь босых ногах. Он никак не мог понять, почему его товарищи по несчастью такие молчаливые и не выражают радость по случаю освобождения от плена.

Но несколько фраз, подслушанных лекарем (он уже хорошо понимал язык московитов и говорил по-русски вполне сносно), внесли определенную ясность в ситуацию.

— Это разбойник Кудеяр… — шепотом сказал стоявший рядом с лекарем мужчина с пышной бородой; в его голосе слышалось отчаяние.

Он попал в полон вместе с сыном, молодым человеком приятной наружности, который старался не отходить от отца ни на шаг. Лекарь знал бородача, это был купец из посадских. Бомелиус видел его в лавке на рыночной площади. А зрительная память у лекаря была отменной.

— Не говори, кто ты, даже если будут пытать, — шептал купец сыну. — Спаси нас Господь…

Бомелиус уже был наслышан о Кудеяре. Атаман разбойников не миловал ни богатых, ни иностранцев. На снисхождение могли рассчитывать лишь люди подлого происхождения и низкого званья. Поэтому лекарь счел благоразумным помалкивать, хотя поначалу хотел назваться своим именем, чтобы произвести впечатление на освободителей и получить какие-нибудь преференции. И первым делом Бомелиус намеревался просить, чтобы ему дали приличествующую его положению одежду и обувь.

— Пошто умолкли, братове? — громыхнул густым басом Кудеяр, обращаясь к пленникам. — Пошто не вижу радости на ваших лицах? Али вам худо, што полон миновали?

— Как же не рады — рады… Ох, как рады… — раздался нестройный хор голосов в ответ. — Благодарствуем тебя, отец родной, за вызволение. Это мы от изумленья… Прости нас, глупых…

— Ну а коли рады, то садитесь на телеги и с нами в лес. Надобно уходить подальше от шляха, пока не нагрянули басурмане.

Заметив, что такая перспектива не очень пришлась пленникам по вкусу, Кудеяр хмуро, не без горечи, ухмыльнулся и закончил свое повеление такими словами:

— Погостите у нас денек-другой, пока крымчаки не уйдут в свои степи. Иначе снова попадете в полон. Потом можете отправляться на все четыре стороны, никто вас силой держать не будет.

Приободренные словами атамана, пленники загомонили, заулыбались с облегчением и начали заворачивать телеги с награбленным ногайцами добром на едва приметную среди зарослей лесную дорогу. Тем временем разбойники Кудеяра закончили собирать оружие убитых ногайцев, и вскоре шлях опустел. Только поваленные деревья, сломанные стрелы и гора трупов на шляху указывали на то, что совсем недавно здесь бушевала кровавая сеча.

Нападение на ногайцев обошлось для разбойников малой кровью. Было убито всего два человека, да раненых оказалось шестеро.

Кудеяр ходил по поляне, где расположились на отдых разбойники, и довольно посмеивался. Добыча, захваченная у ногайцев, была знатной — персидское булатное оружие, золотая и серебряная посуда, меха, иностранные ткани — аксамит, атлас, бархат, камка[86], дорогая княжеская одежда…

Одежды было даже чересчур много. Поэтому Кудеяр распорядился:

— Раздайте полону порты[87]… те, что поплоше. Негоже русскому люду щеголять в таком виде на пиру по случаю знатной победы. Пир у нас или не пир?!

— Пир, отец родной, пир, атаман! — дружно вскричали разбойники.

Странное и дикое зрелище довелось наблюдать Элизиусу Бомелиусу. Большая, почти круглая поляна напоминала ему сцену из вакхической пьесы в лондонском королевском театре. Пьяные разбойники перемешались с освобожденными пленниками ногайцев, и в неверном колеблющемся свете костров уже трудно было понять кто есть кто.

В больших котлах варилась мясная похлебка, приправленная ароматными травами, над двумя кострами вращались на вертелах две оленьи туши, а из бочек в чаши беспрерывно лилось доброе вино. Вскоре начались хмельные варварские пляски под рожки и дудочки, и насытившийся Бомелиус, которого уже не несли израненные ноги, отошел немного в сторонку и присел на пенек.

Судя по тому, что разбойники шли по лесу до этой поляны добрых три часа, здесь было их главное пристанище. Жили они в землянках, только для Кудеяра был сооружен небольшой бревенчатый домик с узкими окнами-бойницами. Но Бомелиуса не интересовал быт разбойников. Его одолевали нерадостные мысли.

Когда загорелись посады вокруг Москвы, Бомелиус решил бежать, куда глаза глядят. Он не очень надеялся, что удастся отсидеться за стенами Кремля. Но прежде лекарь закопал свои ценности (они весили чересчур много), оставив себе лишь немного денег. Он уже садился на коня, когда во двор на взмыленном жеребце влетел Генрих Штаден.

— Дело сделано! — радостно крикнул он Бомелиусу. — Доктор Линдсей уже на небесах. Так что гони денежку, как договаривались.

— Нет у меня денег, — буркнул Бомелиус. — Я спрятал их, закопал. Видишь, что творится. Позже…

— Э-э, нет, любезный. Так не пойдет. Нет денег — пиши расписку.

— Ты в своем уме?! Вон, уже палаты горят! Огонь кругом, тут бы выбраться отсюда успеть. И потом, где я сейчас найду чернила и бумагу?

— Ладно, за тобой долг. Не забудь! — в голосе Штадена прозвучала угроза.

— Не забуду. Кстати, мне еще нужно убедиться, что Линдсей и впрямь в том месте, о котором ты говоришь.

Генрих Штаден хрипло рассмеялся.

— Улетел он… вместе с дымом. Я раскроил ему башку, бросил в подвал, закрыл на засов и поджег дом. Если доктор не помер от удара, то сгорел или задохнулся в дыму. Так что на этот счет можешь быть спокоен. Все, бывай. Мне пора… — И опричник начал разворачивать коня.

— Ты куда?! — всполошился Бомелиус. — А как же я? Я поеду с тобой!

— Не смеши меня. Мне нужно к моему отряду. Или ты хочешь поучаствовать в битве с татарами?

— Упаси Господь! Я человек мирный, обращению с оружием не обучен…

— Вот и я об этом.

— А все-таки?.. — жалобно сморщился лекарь.

— Нет! — отрезал Штаден. — Ты будешь нам обузой. Однако побереги себя. Я очень надеюсь, что мы еще встретимся… — Опричник прищурился, хищно осклабился, ударил коня плеткой и вскричал: — Э-хей!

Жеребец встал на дыбы и взял с места в галоп. Бомелиус злобно выругался, дернул за повод, с силой ударил пятками под лошадиные бока, и его удивленная кляча, не привыкшая к такому грубому обращению, потрусила вслед за Штаденом.

Лекарь прекрасно понимал, почему опричник не захотел взять его с собой. Он был уверен, что Штаден и в мыслях не держал сразиться с отрядами Девлет-Гирея. Судя по туго набитым саквам, перекинутым через круп его коня, опричник думал лишь о том, как бы самому ноги унести из Москвы по добру по здорову, да как спаси свое самое ценное барахлишко.

В таком случае лекарь и впрямь был для Штадена как цепь с гирей, прикованная к ноге. Опричник даже готов был пожертвовать немалыми деньгами за убийство Арнульфа Линдсея, которые должен ему Бомелиус. Жизнь дороже серебра и злата…

Бомелиуса схватили, когда он уже думал, что спасся. Ибреим-мурза, раздосадованный тем, что самое ценное досталось крымчакам Девлет-Гирея, отправился со своими ногайцами в самостоятельный поиск добычи. Кошелек с монетами, найденный за пазухой лекаря, и старая кляча не показались разозленному мурзе знатной добычей, поэтому он приказал снять с пленника еще и верхнюю одежду. Она была дорогой и добротной — Бомелиус просто не нашел в своем гардеробе чего-нибудь поплоше.

Ковыляя среди ясыра, лекарь честил себя на все заставки. Если бы он не пожалел в свое время денег и купил себе резвого скакуна, ногайцы не догнали бы его вовек. На коня Бомелиуса не позарились даже повара отряда Ибреим-мурзы, отпустили бедное животное на луг пастись и нагуливать жирок…

Задумавшись, лекарь не услышал, как к нему бесшумной кошачьей ходой подошел Ворон. В отличие от других разбойников, он почти не пил, только ел. Какие-то думы избороздили его чело.

Причина столь странной задумчивости обычно несдержанного в застолье Ворона лежала на одной из повозок, захваченных у ногайцев. Добычи было так много, что разбойники не успели всю ее осмотреть. На этой телеге было совсем немного груза, и на нее никто не обратил должного внимания. Никто, кроме Ворона.

Его словно что-то потянуло к повозке. Когда стемнело, Ворон выбрал момент и поднял кошму, укрывавшую лежащий на телеге скарб, пошарил, и едва не вскричал от удивления и восторга: среди какого-то барахла лежали саквы, в которых приятно зазвенели деньга. А когда он достал несколько монет и попробовал их на зуб, то его радость и вовсе перешла все границы — в саквах находились полновесные золотые дукаты!

Стараясь не выдать ликования, Ворон упал под повозку, зажал рот руками, чтобы не закричать на весь лес, и радостно заскулил — словно щенок при виде наполненных молоком тугих материнских сосков. Неужто начала сбываться его давняя мечта — заполучить много денег, уехать куда подальше от мест, где его чересчур хорошо знают, и завести какое-нибудь свое дело?

В последнее время Ворон начал тяготиться своим разбойным промыслом. У него было поистине звериное чутье на разного рода неприятности. Шайку Кудеяра, которая сначала разбойничала вольно и с большой прибылью, постепенно начали прижимать.

Несколько раз разбойникам удавалось избежать засады лишь благодаря соглядатаям Кудеяра, среди которых главным был Ворон. Но удача не может быть постоянной, об этом Ворону было хорошо известно. Не случись похода на Москву орд Девлет-Гирея, кто знает, как все обернулось бы. Нынче государевому сыску не до разбойников.

А кончать свой век на дыбе у Ворона не было никакого желания. Он считал себя гораздо выше своих товарищей. Хотя бы потому, что разумел грамоте и знал счет. Ворон давно бы ушел из шайки, да боялся Кудеяра. От него нигде не спрячешься. Вот если бы ему далось заполучить сильного покровителя…

— Пошто приуныл, твое степенство? — с насмешкой спросил Ворон и устроился на соседнем пеньке. — Аль наш корм не по нраву?

Бомелиус от неожиданности вздрогнул и промямлил, стараясь чтобы его не выдал акцент:

— Все хорошо…

— Ой ли? А речь повести со мной не хошь?

Лекарь изобразил жалкую подобострастную улыбку и промычал в ответ что-то невразумительное. Ворон рассмеялся.

— А ты хитрец… — сказал он насмешливо. — Забился как заяц под корягу и думаешь, што рыжая кума тя не найдет. Так как насчет поговорить… по душам?

Бомелиус снова промолчал.

— Ну ладно, хватит корчить из себя глухого и косноязычного! — рассердился Ворон. — Я узнал тебя. Ты царский дохтур Елисей Бомелий. Известная в Москве личность. Я видел тебя несколько раз… — Он вдруг скрючился, скривил отвратную рожу, протянул к Бомелиусу руку и загнусавил: — Подайте-е, болярин, Христа ради-и, копеечку-у бедному человеку-у… Спаси Господь…

Нищий с паперти Воскресенской церкви «на Грязех» в Кадашево! Теперь и Бомелиус узнал Ворона. Как лекарь, Бомелиус диву давался, как можно с такими язвами, как у нищего, не сгнить заживо месяца за два. Ан, нет, урод, одетый в невообразимые лохмотья, совсем не напоминал смертельно больного человека.

Конечно же Бомелиусу было известно, что среди московских нищих много проходимцев разного рода; их и в Лондоне хватало. Но одно дело показывать миру культяпку или свою «честную» физиономию, изрытую мыслимыми и немыслимыми пороками, а совсем другое изо дня в день демонстрировать гноящиеся раны, полные червей.

— Пошто молчишь? Аль не рад старому знакомому? Между прочим, твою аглицкую монетку я ношу как оберег. Вот, мотри…

Ворон сунул руку за пазуху и достал оттуда свой талисман на кожаном гайтане. Это была монета Елизаветы I достоинством в три фартинга[88] с пробитым отверстием для подвески. Бомелиус вспомнил, что он пожалел положить в грязную руку нищего русские деньги (самому нужны), поэтому избавился от фартинга, который не имел хождения в Москве. О том, чтобы пройти мимо нищего и не дать ему подаяние, не могло быть и речи. Московиты отличаются большим состраданием к нищим, калекам и убогим, а прижимистому лекарю не хотелось выделяться из толпы.

— Помогает, что самое странное… — Ворон вернул свой оберег обратно. — Прицепил монету на гайтан ради баловства, а поди ж ты… Так что будем делать, господин хороший? Можа объявить всему нашему честному люду, какая знатная птица залетела к нам в силки? Да ты не боись, убивать тя не будут. Нашей ватаге лекарь нужон позарез. Пойдешь с нами… гы-гы… на вольные хлеба. А что, денежек подкопишь поболе, чем в Москве. Вон какой богатый обоз взяли. А он не первый и не последний. Все будет путем… ежели, конешно, опричники не словят. Тады хана. За ребро подвесят и кожу на мелкие полоски изрежут. Видал я однажды… Кровищи!

От перспективы «вольных хлебов» в разбойничьей шайке у Бомелиуса едва не приключился родимчик. Он затрепетал, словно пожелтевший лист под холодным осенним ветром, и молвил, заикаясь:

— Н-не надо… умоляю… Н-не говори н-никому. Я т-тебе много д-денег дам…

— Деньги это хорошо… Но на кой они мне? Висеть на виселице что с кошельком, что без него — не велика разница. Деньги на тот свет с собой не заберешь. Да и не бедный я.

— Не выдавай, во имя Христа! Скажи, что т-тебе нужно? Все исполню.

— Ой ли?

— Клянусь Девой Марией!

— Дык и я на твоем месте сулил бы золотые горы и чем хошь клялся. Вообще-то, ты хороший человек, Елисей. Это сразу видно. Тока беда над тобой летает, черными крыльями машет. Я обязан доложит атаману, кто ты. Потому что за лжу и утайку меня не помилуют, пристрелят как шелудивого пса. Такие у нас порядки… Что касается тебя, то скажу правду — загнешься ты в наших лесах с непривычки. Я бы, конешно, мог тебе помочь…

— Скажи свои условия! — воскликнул в полном отчаянии Бомелиус.

— Тихо, ты!.. — цыкнул на него разбойник. — А не отступишь?

— Никогда!

— Ну что же, придется рискнуть… — Ворон подошел к Бомелиусу, нагнулся к его уху и прошептал: — Как все уснут, мы сбежим. Не испугаешься?

— Нет!

— Хорошо. Но это еще не все… — Ворон помедлил, словно собирался с мыслями. — Я знаю в лесу все дороги и тропы. И выведу тебя, куда скажешь. Но ты должон взять меня в услужение… скажем, в качестве ученика. Это и будет платой за твое вызволение. Ты не думай, что я совсем темный, я грамоте разумею! И потом, тебе ведь нужны верные люди. Я за тебя любому глотку перегрызу! Ну как, договорились?

«А он действительно мог бы мне здорово пригодиться… — подумал Бомелиус. — Надежный слуга, готовый на все ради хозяина, — это большая редкость. С его биографией ему ничего другого не останется, как служить мне верой и правдой. Но с другой стороны, пригреть змею на груди может только глупец. Кто даст гарантию, что в один прекрасный день ему не попадет вожжа под хвост? Улучит удобный момент, ограбит меня — и поминай, как звали. С него станется… И хорошо, если горло не перережет. Святая пятница, о чем я думаю?! — рассердился лекарь. — Сейчас главное сбежать от разбойников. Ради этого я готов заключить сделку с самим дьяволом. А там видно будет… К примеру, шепну пару слов Штадену — и отправят разбойника туда, где его уже давно заждались — в ад…»

— Договорились, — решительно ответил осмелевший Бомелиус.

Ворон внимательно посмотрел на лицо лекаря, освещенное пламенем костра, ехидно ухмыльнулся и сказал:

— Тока хочу твое степенство сразу предупредить. Ежели сдашь меня властям, я под пыткой сделаю признание, што ты связан с Кудеяром. А государь наш, Иоанн Васильевич, долго разбираться не будет. Он быстр на расправу. Меня четвертуют, а тебя поджарят на костре, как нечестивца и изменника. Так што сто раз подумай, прежде чем писать на меня донос.

«Ах, какой негодяй! — гневно подумал Бомелиус. — Как он смеет?! — И тут же остыл. — Умен, стервец… И предусмотрителен. Это хорошо. Может, и впрямь будет мне верным помощником. Что ж, деваться некуда…»

— У меня и в мыслях такого не было, — твердо ответил Бомелиус.

— Тогда клянись на кресте своим Богом…

Они ушли заполночь, когда перепившиеся разбойники уснули мертвым сном. Ворон увел двух захваченных в бою коней — мурзы Ибраима и его сына. Это были великолепные скакуны арабских кровей. На своего жеребца Ворон приспособил саквы с дукатами, а на коня Бомелиуса погрузил сумку с харчами, которая лежала на той же телеге, что и золотые.

Сначала вели коней в поводу, чтобы не шуметь, а когда выбрались на лесную дорогу, забрались в седла и пустили лошадей в галоп, благо уже начало светать. Бомелиус, дрожа от страха и огромного внутреннего напряжения, время от времени оглядывался назад, опасаясь погони.

А Ворон уже и думать забыл о Кудеяре и разбойничьей шайке. Он был весь в розовых мечтаниях. Одетый в черный плащ, который Ворон когда-то снял с убитого им опричника, разбойник летел по дороге как демон ночи.

Глава 6. Отец и сын

Николай Данилович возвратился домой в начале первого ночи и слегка подшофе.

— Что загрустил, курилка? — спросил он весело и взъерошил волосы на голове сына.

— Зато ты в полном ажуре, — сердито ответил Глеб и посмотрел на часы. — Батя, уже полночь. Разным штатским, а в особенности творческой интеллигенции, шастать по городу в такое время не рекомендуется. Если не подрежут, то физиономию точно начистят. Я тут совсем извелся, дожидаясь своего блудного отца. Мало ли чего…

— Так позвонил бы.

— Я звонил. Только твоя мобилка почему-то лежала в ванной.

— Ах, голова садовая! — Николай Данилович хлопнул себя ладонью по лбу. — Склероз. Переодевался, мобилу из кармана куртки выложил, а взять забыл. Наверное, старость близится.

— «Уж полночь близится, а Германа все нет…» Это близится весна, уважаемый Николай Данилович. У тебя весной вечно какие-то амурные приключения. Никак в ресторане с дамой сердца отметился?

— С чего ты взял?

— Элементарно, дорогой Ватсон. У вас из кармана ресторанный счет торчит. Я уже не говорю о том, что от тебя шампанским — притом хорошим шампанским — несет за версту. Небось «Мадам Клико» пили? Признавайся, на кого наш семейный бюджет потратил?

— Сам заработал, сам и пропью!

— А как же мое приданое?

— Пока ты надумаешь жениться, я еще успею накосить «капусты» целый стог. Кстати, как прошло твое «деловое» свидание?

— Оно и впрямь было деловым.

— Да ну! А я уже размечтался… Девушка мне очень понравилась. Симпатичная. Весьма симпатичная. И шустрая, как огонь. Такие мне всегда нравились. Я встретил ее уже на улице. Пришлось выступить в качестве мажордома.

— Знаешь, чья она дочь?

— Откуда?

— Сядь, иначе упадешь от удивления. Еще сломаешь чего-нибудь, возись потом с тобой по больницам.

— Не дождешься. Тихомировская кость хоть и не дворянская, белая, но крепка, как сталь. Что ж, сяду, раз ты так желаешь.

— Девушку зовут Дарина, и ее папика кличут… Боровом!

— Ух ты! — У Николая Даниловича глаза полезли на лоб. — Не может быть!

— Точно. Вот ее визитка. Двух Клавдиев Боровиковых в России, пожалуй, не сыскать. Похоже, его отец был сдвинут на римских императорах.

— Копай глубже. Не отец, а дед. Илья Герасимович Боровиков в свое время считался специалистом по древнеримской истории не хуже Моммзена[89].

— Даже так…

— Между прочим, в институте ты учился по книге Боровикова-деда. Я лично видел ее на твоем письменном столе. Интересно, как ты сдавал экзамены по истории Древнего мира?

— Признаюсь честно — по шпаргалкам. Которые были написаны моими друзьями.

— Эх, зря я тебя ремнем не охаживал… Лентяй! А все твой дед. Он стоял за тебя горой. Ладно, оставим древнюю историю и вернемся к твоей гостье. Что она хотела?

— У меня такое впечатление, что Боров надыбал местечко, где может находиться клад времен Ивана Грозного.

— Ты еще скажи, что это утерянная библиотека Софьи Палеолог.

— Нет, не скажу.

— Тогда почему так думаешь?

— Я тут долго сидел — размышлял, анализировал… Думаю, что Боров прислал свою дочь на разведку.

— И что она должна была разведать? — На лице Николая Даниловича проступило скептическое выражение.

— Не мы ли являемся их конкурентами.

— Конкурентами?..

— Именно так. Дело в том, что на моих глазах кто-то пытался похитить у Дарины (или Дарьи, как она себя называет) пакет с некими документами и материалами. Я выступил в роли благородного идальго и догнал негодяя.

— Но это мог быть просто уличный воришка…

— Я мало знаком с типажами преступного мира, но он не очень похож на мазурика. И потом, на кой ляд ему нужен был пластиковый пакет, в котором лежали папки с бумагами? Он что, сборщик макулатуры? У девушки ведь была еще и сумка. Это более достойный объект для вора, работающего на «хапок».

— Нет, я не верю в твои домыслы. Не верю!

— А в это ты поверишь? — Глеб положил на стол перед отцом карту, утерянную девушкой. — Возьми лупу.

Куда и хмель делся, когда Николай Данилович начал разглядывать находку сына. Спустя какое-то время он отложил лупу и спросил Глеба изменившимся голосом:

— Где взял?

— Подарок его величества Случая… — И Глеб рассказал, как к нему попал конверт с картой. — Думаю, что именно за этой картой и шла охота, — закончил он свое повествование.

— Ты знаешь, ЧТО попало тебе в руки?

— Откуда?

— Эх, историк… Учу тебя, учу уму-разуму, а как был ты примитивным гробокопателем, так им и остался, — сердито сказал отец. — В общем, ты прав — на кой ляд тебе докторская диссертация с таким знанием предмета?

— Батя, по-моему, тебя заносит… — Глеб обиженно надулся.

— Возможно. Но не в этом случае. Похоже, тебе в руки попал первоисточник карты литовского географа Антония Видо! Большую часть материалов для нее ему предоставил окольничий[90] Иван Васильевич Ляцкий[91]. Перед нами своего рода черновик, часть «Чертежа Русского государства», опубликованного в 1544 году картографом Себастьяном Мюнстером и в 1555-м — Антонием Видо на русском и латинском языках. Этому кусочку пергамента цены нет!

— Почему ты думаешь, что это черновик-первоисточник?

— Да потому, что вот здесь, в углу, находится автограф Ляцкого! Если, конечно, я не ошибаюсь… Представляешь — первый и единственный в мире! Значит, эту карту рисовал сам Ляцкий. Ты что, ничего не заметил?

— Я как-то не придал значения этой надписи. И потом, она чересчур неразборчива…

— Потому что это подпись.

— И что тогда получается?

— А то, что Боров напал на золотую жилу! Вот только что она собой представляет и где находится?

— Где находится — и ежу понятно, — снисходительно сказал Глеб. — Не зря ведь Дарина-Дарья так всполошилась, когда вор выхватил у нее из рук пакет с папками. На карте что-то помечено. Однако точные координаты местности не указаны. Слева, внизу, — описание. На латыни. Но оно зашифровано. Я почему-то подумал, что и подпись картографа — тоже шифр. Да, тут я не въехал в тему…

— Ну, у Борова конечно же осталась копия карты. Наверное, ни Дарья, ни ее отец даже не представляют, какая ценность попала им в руки. Иначе карту не держали бы в пластиковом пакете. Думаю, что в папках были документы и поценнее — естественно, на взгляд Борова. Потому Дарья и не хватилась конверта с картой. Она была на седьмом небе от счастья, что попытка вора украсть бумаги не увенчалась успехом.

— «Что-то я этого не заметил…» — подумал Глеб.

— Вот только непонятно, зачем она все это притащила в наш город?

— А ты не догадываешься?

— Увы… — Отец развел руками.

— Что ж, придется кое-кому доказать, что и мы не лыком шиты… — в голосе Тихомирова-младшего прозвучали торжествующие нотки. — А не знаком ли тебе некий Никита Анисимович Тверской? Он уже восьмой год живет на покое в нашем городе, розы выращивает на своей даче. У него там целая оранжерея.

— М-да… уел ты меня… — Николай Данилович смутился. — Все верно, лучшего эксперта-картографа в России не сыскать. И Боров это знает. Теперь понятно, почему Дарья привезла сюда подлинник карты. У Борова умишка не хватило определить ее подлинность и датировку.

— А главное, опознать местность, изображенную на карте. Значит, Боров не совсем уверен, что стоит на правильном пути… — сказал Глеб с невинным выражением на лице.

Николай Данилович остро посмотрел на сына и спросил:

— На что ты намекаешь?

— Так ведь для нашего брата нет лучше способа доказать свое превосходство в профессии, как обойти соперника на повороте и прийти к финишу первым.

— Это что же, докторскую псу под хвост?!

— Па, ну не сердись… Не убежит от меня диссертация. Даю слово. Как только — так и сразу…

— Ну ты хитрец… — Николай Данилович тяжело вздохнул. — Не моя, а твоя диссертация. Это во-первых. А во-вторых… Дам я тебе свое благословение на поиск, не дам, все равно ты сделаешь по-своему. Ох уж эта современная молодежь… Но с другой стороны… м-да… Конечно, все это весьма заманчиво. Однако пока ничего непонятно. Вот что, непутевый сын, как насчет того, чтобы сварить отцу кофе? У тебя получается гораздо вкуснее, чем у меня.

— Чего не сделаешь для отца родного…

Разговор продолжился на кухне.

— Так говоришь, дочь Борова интересовалась посохом с аликорном? — спросил Николай Данилович, с удовольствием прихлебывая густой ароматный кофе.

Глеб и впрямь был большим докой по кофейной части. Он даже не варил кофе, а священнодействовал над ним. Глеб добавлял в кофе и мускатный орех, и ваниль, и соль, и коньяк для усиления аромата, и еще пять или шесть ингредиентов. Напиток у него получался густым, как сметана, с белой пенкой и гаммой невероятно аппетитных запахов. Что касается вкуса, то он был неповторим.

Глеб даже немного обиделся на Дарину-Дарья, что девушка не обратила должного внимания на кофе, а сразу набросилась на бутерброды.

— Именно так, — подтвердил Глеб. — Когда убедилась, что я ни сном ни духом не знаю, чем занимается ее батюшка… и она сама.

— Значит, решила заодно и проконсультироваться…

— Точно. Кстати, ты зачем ей рассказал, что я пишу книгу о кромешниках?

— Я ничего ей не говорил, лишь любезно раскланялся. Ну ладно, каюсь, сказал ей несколько комплиментов. И не более того. Но я думал, что она твоя девушка…

— Бонвиван… — буркнул Глеб.

— Меня так воспитали, сынок. Для слабого пола добрые слова как допинг. Женщины любят мужчин ушами, запомни.

— В настоящее время, папа, они любят не красивые слова, а толстый бумажник. Впору сказать словами древних римлян «О, времена, о, нравы…».

— Не утрируй. Все не так плохо, как тебе думается. Между прочим, ты становишься брюзгой. Это все твой холостяцкий образ жизни.

— Батя!

— Все-все, не буду… Вернемся к теме нашего разговора. Насколько я понимаю, она взяла сразу с места в карьер…

— То есть?..

— А то и есть, что ты ошибаешься. Ей не нужна была разведка боем. Судя по всему, она уже навела о тебе справки в библиотеке, и, убедившись, что Тихомирова-младшего интересует не аликорн, а опричнина, успокоилась. Да, да, согласен! По ходу разговора она закидывала крючки, чтобы полностью исключить ошибку. Вспомни.

— Верно… — Глеб покачал головой и смущенно улыбнулся. — Устроила мне проверку на знание истории для старших классов.

— Вот и я об этом.

— Я рассказал ей все, что знал. У Грозного было два посоха с аликорном. Второй куплен в 1581 году за 70 тысяч целковых. Царь хотел спасти своего сына Ивана, которого нечаянно поразил отравленной рукояткой посоха. Оба посоха куда-то пропали. Я высказал ей свою версию, но это было гадание на кофейной гуще.

— Чушь!

— Не понял…

— А что тут понимать? Ты плохо работаешь с материалами. Не читаешь сноски. А в них часто можно найти рациональное зерно. Никакого «спасительного» посоха, тем более за 70 тысяч рублей, Иван Грозный не покупал. 70 тысяч целковых! Чушь! Иван Грозный был скопидомом, он собирал, копил ценности. И потратить такие деньги на бесполезную во всех отношениях палку просто не мог.

— А как же воспоминания Джерома Горсея?

— Доверяй, но проверяй — вот девиз настоящего ученого. Иностранцы много чего наплели о Руси. И чаще всего рассказывали сказки-страшилки и лили грязь. В своем глазу и бревна не видать… К тому же о своих правителях в те времена можно было писать или хорошо или ничего. Впрочем, как и сейчас… Но тогда с вольнодумцем долго не разбирались. Петля или топор — выбор был небольшим.

— Возможно, ты прав… — Глеб в раздумье потер виски. — Тогда понятно, почему для коронации Федора Иоанновича купили посох с аликорном у аугсбургских купцов… кажись, за семь тысяч серебряных рублей. Первый посох Ивана Грозного куда-то пропал, второго не было и в помине…

— Федор Иоаннович во время коронации держал не посох, а жезл, — поправил сына Николай Данилович. — И потом, семь тысяч — это не семьдесят. Хотя сумма тоже не маленькая. В те времена за полкопейки можно было сутки кутить в кабаке. Что касается аликорнов, хранившихся в царской казне… Ты читал дневники Самуила Маскевича[92]?

— Ну… так, в общем… проходили в институте.

— Понятно. Пробежались галопом по Европам. Найди-ка мне сей опус. Второй шкаф слева от окна, нижняя полка. Книга называется «Сказание современников о Димитрии Самозванце».

Глеб сходил в библиотеку, которая находилась в кабинете отца, и принес оттуда старинную книгу в коричневом переплете. Отец полистал ее, нашел нужную страницу и зачитал:

— «…Вещи, данные нам в Москве залогом за стенную службу, мы сохранили в целости. Наскучив с ними возиться и желая лучше иметь наличные деньги, мы продавали их королю, но он не хотел покупать. Продавали императору христианскому, герцогам Бранденбургским, империи Немецкой, Гданьску, везде; думали найти покупателей — и все напрасно. Наконец стали торговаться на них паны комиссары; они давали 100 000, а 80 000 просили уступить. Мы согласились бы и на эту цену, если бы могли получить наличные деньги; но как нам хотели заплатить фантами, за которыми надобно было еще послать в Люблин, то мы и не решились, опасаясь обмана, ибо с уплатою денег рушилась бы конфедерация и войску оставалось разойтись.

Между тем не все имели право на получение части из залога; следовательно, нас, слабых, только покропили бы уссопом, а вещи взяли бы даром. И так мы решились разделить их между собою: разломали две короны Феодорову и Димитриеву, седло гусарское, оправленное золотом, с драгоценными каменьями, и три единорога. Посох остался цел; его отдали вместе с яхонтом из короны величиною в два пальца Гонсевскому и Дунковскому за стенную службу в 28 000 злотых. Яхонт оценили у нас в 4000 злотых, а в Москве мы получили его за 10 000 рублей, ибо там яхонты дороже самых алмазов. Посох же единороговый оценили в 24 000 злотых.

В дележе мы все участвовали, и если не все, то по крайней мере что-нибудь получили; иным пришлось взять едва ли не десятую часть того, что следовало. Мне досталось: три алмаза острых, четыре рубина, золота на 100 злотых, единорога два лота. Я получил так много по особенной милости; другим же платили только единорогом, оценивая лот в 300 злотых». — Николай Данилович отложил книгу и сказал: — Вот куда девались все аликорны и посох. Рога распилили, а что касается посоха, то и его судьба, думаю, была незавидна. Аликорн, скорее всего, продали, возможно, по частям, камушки выковыряли, а палку выбросили.

— Может, стоит предъявить полякам иск за ущерб, который они нанесли Российскому государству во время интервенции 1609 года? — мрачно пошутил Глеб.

— Следовало бы. К слову, у России почти все страны Западной Европы в должниках ходят. Хорошо они пограбили в свое время наше государство… Им у нас словно медом намазано. До сих пор слетаются со всех сторон и на наши кладовые клювами щелкают. Ну да ладно, не про них речь.

— Значит, ты считаешь, что поиски посоха с аликорном — артель напрасный труд?

— Скорее всего, так оно и есть… — Тут Николай Данилович выдержал эффектную паузу и продолжил: — За исключением того посоха, который купили у немецкого купца Крамера за 30 тысяч целковых и который был у Иоанна Васильевича до 1579 года.

— Отец, ты меня интригуешь…

— Вовсе нет. Просто ты должен об этом знать. Правда, перед народом Грозный с этим посохом появлялся редко, предпочитая индийский, из черного дерева. Он был тяжел, хорошо сбалансирован, с острым металлическим концом. Отличное оружие, если уметь с ним управляться. А царь в детстве и отрочестве весьма прилежно постигал воинские науки. С его ростом и силушкой он мог одолеть врукопашную любого удальца. Это потом, к старости, Иоанн Васильевич стал больным и немощным. В последние шесть лет жизни у него развились солевые отложения на позвоночнике, причем до такой степени, что временами, в период обострения болезни, он не мог ходить и его носили на носилках. Вынужденная неподвижность, соединившись с нервными потрясениями, привела к тому, что в свои пятьдесят с небольшим царь выглядел уже дряхлым стариком.

— Это мне известно… — Глеб заерзал от нетерпения. — Так что там с посохом?

— Во-первых, я думаю, что аликорн именно этого посоха являлся настоящим, а не подделкой…

— Но он не предохранил Грозного от яда!

— Процедура царских пиров тебе хорошо известна. Прежде чем подать что-нибудь Иоанну Васильевичу на стол, еду пробовали несколько раз — и на поварне, и на специальном сервировочном столе, и уже в присутствии самого государя. Это издавна заведенный ритуал. Так что отравить царя пищей и питьем было сложно, если не сказать невозможно. И потом, представь себе картину: царь макает посох в суп или вино, чтобы определить, есть там яд или нет. Да над ним смеялась бы вся Москва! Трус на царском троне — это нечто. Кто бы его потом уважал и боялся? Посох с аликорном — это в большей мере символ царской власти, нежели анализатор ядов.

— Значит, ты все-таки не отвергаешь с порога, что единорог мог быть в природе?

— «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» Я не могу сказать с полной уверенностью ни «да», ни «нет». Кстати, тебе ведь демонстрировали, на что способен кусочек аликорна. Ты сам сказал, что был впечатлен.

— Я уверен, что это ловкий фокус!

— Зачем? Ну разве для того, чтобы обратить на себя внимание, а затем завлечь тебя в сети Гименея. Но когда девушке стало ясно, что ты из породы неподдающихся, она решила не тратить на тебя попусту ни силы, ни время.

— Ты опять за свое?!

— Извини, это к слову. А теперь слушай главное. Тебе что-нибудь говорить имя Иван Рыков?

— Где-то что-то слышал… или читал. Опять скажешь, что я неуч?

— Нет, не скажу. Оккультные науки не входили в перечень институтских дисциплин. Впервые это имя было обнаружено в рукописи, содержащей гадательную книгу «Рафли», подвергавшуюся в конце XVI века наиболее суровым запретам. Гадание носит математический характер, оно находится в теснейшей связи с основными понятиями астрологии. Иван Рыков не был изобретателем данного гадания. Он лишь составил очередную редакцию текста, имевшего сложное происхождение (в основе текста — перевод на славянский язык с арабского). Есть предположение, что Иван Рыков мог быть составителем не только наиболее запретной гадательной книги, но и крупнейшего календарно-астрономического трактата, написанного к тому же по заказу библиотекаря самого Иоанна Васильевича, некоего Кир-Софрония. Кроме того, обнаружены еще два календарноастрономических текста, но уже не анонимные, а содержащие имя Ивана Рыкова, а также (в одном случае) точную дату создания текста — 1579 год.

— И какое отношение имеет сей ученый муж к посоху Ивана Грозного?

— Ты сначала дослушай, а потом задавай вопросы! — сердито сказал Николай Данилович.

— Виноват, исправлюсь. — Глеб изобразил покаянный вид.

— То-то… Так вот, поскольку календарно-астрономический трактат Ивана Рыкова составлен по заказу из самых высоких сфер, очевидно, что он имел репутацию одного из наиболее квалифицированных русских специалистов того времени. Историческое вступление к гадательной книге «Рафли» сообщает о псковском происхождении Ивана Рыкова и о том, что он покинул этот город в составе свиты царя Ивана Грозного. Это ставит вопрос о его статусе при дворе. Можно предполагать, что какое-то время он был придворным медиком и астрологом. Но в настоящее время бесспорных данных о занятии Ивана Рыкова медициной пока не найдено. Возможно, он был просто знахарем. Вместе с тем имеются материалы, указывающие на вероятность этого. В рукописи конца XVI века, непосредственно перед принадлежащим Рыкову календарно-астрономическим текстом, помещен медико-астрологический текст, являющийся оригинальным авторским сочинением. К сожалению, там указано только имя Иван. Однако факт совпадения имен, а также структурное сходство текстов может быть серьезным основанием для отождествления авторов указанных сочинений. Можно предполагать, что Иван Рыков был учеником и преемником знаменитого Елисея Бомелия — медика, прибывшего в Россию из Англии.

— Батя, у меня начинает заходить ум за разум. Так и хочется спросить — ну и что?

— А то, что имя Ивана Рыкова исчезает как раз в 1581 году — тогда, когда умер царевич Иван и Иоанн Васильевич прекратил появляться на людях с посохом, в который был вмонтирован аликорн.

— Отличный аргумент! — Глеб саркастически ухмыльнулся. — Как говорят украинцы: «В огороде — бузина, а в Киеве — дядька». Я понимаю твою мысль. Рыкову плохо платили за его труды, и он в качестве компенсации слямзил дорогущий посох и слинял. Возможно, у него даже был заказчик из иноземцев (свои на такое никогда не решились бы), готовый отвалить приличную сумму за столь ценный, но ворованный раритет.

— А если даже так?

— Доказательства! Где они? Нет их у тебя, нет!

— Как сказать… Отсутствие упоминаний Ивана Рыкова в письменных источниках может быть связано или с его невысоким рангом, или с кратковременностью пребывания при дворе. В условиях XVI века он легко мог пасть жертвой неудачных предсказаний или неудачи в медицинской практике. А поскольку Рыков явно был человеком неглупым и оборотистым — астрологи и алхимики почти сплошь и рядом были жуликами и проходимцами и всегда держали ухо востро, то его побег не выглядит таким уж невероятным.

— Хорошо, допустим он бежал, как князь Курбский. И даже посох прихватил… на память о царе Московии. Но где он, этот посох?

— Есть одно обнадеживающее известие. По словам писателя Манягина, после революции 1917 года какой-то посох хранился долгое время в семье одного московского священника, и в настоящее время находится, по некоторым данным, в городе Суздале. Надеюсь, Манягин тебе известен?

— Наслышан… — буркнул Глеб. — Монархист. В его идеях и выводах полно нестыковок. Впрочем, не мне об этом судить. Каждый мыслит по своему уразумению. Манягин автор книги «Правда грозного царя». Но насколько мне помнится, речь в его книге идет не о посохе с аликорном.

— Верно. В книге говорится о посохе преподобного Аврамия Ростовского, который жил при князе Владимире. Прибывший в августе 1581 года в Россию секретарь генерала ордена иезуитов и папский легат Антонио Поссевино, рассказывая о приеме у Ивана Грозного, пишет: «Был у него и серебряный посох, похожий на епископский жезл, отделанный золотом и драгоценными камнями…» Тебе этот факт, надеюсь, известен.

— Да. От посоха Аврамия сохранилась лишь копия шестиконечного креста-навершия, которая находится в Ростовском музее. Датировка креста, насколько я знаю, затруднительна, так как шестиконечная форма на Руси никогда не была господствующей и встречается в основном в домонгольский период. Такого типа крест был запечатлен на монетах византийского императора Константина II Августа, затем он появился при Комнинах в 12 веке. Это крест-навершие золотого церемониального скипетра ромейских басилевсов.

— Вот теперь ты мне нравишься. Все верно. Так вот, в свое время мне попались, наверное, те же материалы, что и Манягину. Плюс еще некоторые. Что касается посоха Аврама, то здесь спорить с Манягиным трудно. Все может быть. Святые вещи имеют особенность появляться как бы ниоткуда. Но я наткнулся еще и на дневник белогвардейского офицера. Увы, его имя и фамилия почему-то были вымараны. Это был изрядно потрепанный блокнот в кожаном переплете, написанный химическим карандашом… можешь представить, в каком состоянии находился текст. Этот блокнот мне хотели втюкать как раритет. Я отказался покупать, но продавец был настолько любезен, что дал прочитать несколько страниц. Так сказать, для заманухи. Вдруг я передумаю. В принципе, просил он немного, но ты же знаешь, что мой конек археологические раритеты, вещи более древние, нежели записные книжки белогвардейцев. В дневнике были некоторые интересные подробности из жизни кавалерийского корпуса, в котором воевал офицер, его амурные похождении и прочая белиберда. Возможно, для писателя этот блокнот был бы настоящим кладом. Но только не для меня…

Николай Данилович вылил из кофейника в чашку остатки кофе, сделал несколько глотков и продолжил:

— И все же одно место в тексте меня заинтересовало. Офицер писал, что его непосредственный начальник, полковник, всегда возил с собой тубус, наподобие тех, в которых держат чертежи. Полковник сильно им дорожил, словно тубус был доверху набит драгоценностями. Естественно, народ у нас любознательный, и однажды, улучив момент, наш офицер и еще двое его приятелей заглянули в тубус. И какое же с ними приключилось разочарование, когда вместо бриллиантов и рубинов они увидели… рог какого-то животного! Насмеявшись вдоволь над странностями полковника, — они сразу же выдвинули предположение, что их командир возит рог как память о неверной жене, — офицеры положили тубус на место и забыли о его существовании.

— Ты думаешь…

— Именно! Рог был… черного цвета! А его верхушка — красного. И сам витой, как бурав. По этому поводу офицер много чего написал… так сказать, гусарские шуточки в стиле поручика Ржевского. Вот и смекай.

— Невероятно… И что, это все?

— Почти все. В самом конце дневника (я прочел пять или шесть страниц — наобум) офицер написал, что полковник был ранен в бою и его отвезли на лечение домой. А дом полковника знаешь где находился?

— Где?

— В Суздале! Между прочим, река, изображенная на карте Ляцкого, очень похожа на Каменку, которая течет через Суздаль. Я только сейчас это понял. Только теперь она изрядно обмелела… но мне кажется, это Каменка и есть. Смотри, как она петляет. Очень характерная излучина. Однако в этой излучине, по идее, должен бы находиться суздальский Кремль, но его почему-то нет. А ведь кремль начали строить в XI веке. И потом, где собор Рождества Богородицы, построенный в XIII веке, архиерейские палаты с Благовещенской домовой церковью? Даже валы не обозначены. Ничего нет. Пусто. И все-таки это Каменка! В свое время я занимался в тех краях раскопками, — нет, нет, вполне официальными! от Академии наук — поэтому в памяти кое-что осталось. На карте изображены многочисленные речушки, нынче их нет и в помине… Очень, очень похоже на Каменку. Полагаю, что Ляцкой сознательно притемнил — ни обозначений на карте, ни самого Суздаля. Значит, на то была веская причина.

— Выходит, что все пути ведут в Рим. То бишь, в Суздаль… — Глеб возбудился до крайности. — Батя, теперь-то ты понимаешь, что не время мне торчать в архивах, когда такой козырный поиск намечается?!

— Не мели чушь!

— Почему?!

— А потому, что эта карта не имеет никакого отношения к белогвардейскому полковнику.

— Не понял… Что значит — не имеет?

— А то, что отметка на карте сделана в XVI веке. Так же, как и объяснения к ней. Вот и смекай. Причем тут полковник с его раритетом?

— Батя, в одну воронку второй снаряд обычно не падает. И когда все же случается такое, то это называется перстом судьбы. Сам смотри, какая цепочка образовалась: сначала я подобрал утерянную карту, потом пришла дочь Борова с расспросами насчет аликорна, потом ты вспомнил о записной книжке белогвардейского полковника, которая СЛУЧАЙНО попала тебе в руки (по-моему, случаем здесь и не пахнет; случайность, это непознанная необходимость), а затем нарисовался Суздаль — туда уехал раненый полковник, и, похоже, на карте изображена излучина реки Каменки, внутри которой построен суздальский кремль. Все, цепь случайностей замкнулась. Дело остается за малым — поехать в Суздаль и отыскать место, обозначенное на карте.

— Эх… зря я тебе все это рассказал. Зря.

— Почему?

— Нутром чую, бесперспективное это дело и очень опасное. Во-первых, Боров. Этот сукин сын ни перед чем не остановится, лишь бы заполучить рог себе. (Если, конечно, аликорн и впрямь существует.) Уж я-то его знаю… Но и это еще не все. Мне не нравится ситуация с вором, который хотел украсть пакет у девушки. Если за аликорном охотятся люди, связанные с преступным миром, то это вдвойне опасно.

— Мы тоже не лыком шиты, — не без бахвальства возразил Глеб. — Бывали в переделках…

— Бывали. И, слава богу, живы остались. Но раз на раз не приходится.

— Ничего не попишешь. Так уж «повезло» нам, что мы родились в семье потомственных кладоискателей. Риск — наше обычное состояние. Мне ли тебе об этом говорить. Примем надлежащие меры.

— Поедешь в «поле» на танке?

— Этот как придется. Но сначала нужно узнать, куда именно ехать. Завтра пойду к Тверскому. Пусть просветит меня насчет моей находки.

— Послезавтра, — сказал отец.

— Не понял… Время ведь поджимает.

— Спешка, это свойство нечистого. Ты ведь не хочешь столкнуться у Никиты Анисимовича с дочерью Борова?

— Ты думаешь?..

— Ясное дело. Если она еще не нанесла визит Тверскому, то сегодня вряд ли к нему пойдет. У нее ведь нет карты. Значит, этой милой девице нужно связаться с папулей, чтобы тот по электронной почте или по факсу выслал ей копию. Но аппаратуру еще нужно найти. Все это незапланированная трата времени. А вот завтра Дарья-Дарина точно к Тверскому заявится.

— Верно. Скорее всего, так оно и будет.

Николай Данилович тяжело вздохнул и поднялся.

— Может, лучше нам вместе в Лондон съездить? — спросил он без особой надежды.

— Что я там не видел? Вавилонское столпотворение твой Лондон. Музеи я уже смотрел, Англию проехал вдоль и поперек, а по магазинам бегать для меня, что серпом по одному месту. Я вполне прилично одет, обут и хорошо кормлен. Хочу на волю, в пампасы! — Глеб потянулся и зевнул. — Давай лучше вместе махнем! Как в старые добрые времена. Там свобода, «там русский дух, там Русью пахнет…». А не лондонскими помойками.

— Рада бы душа в рай… Увы. У меня контракт.

— Ну как знаешь. Все, пора на боковую. Что-то сегодня я сильно устал. Мало того, что в библиотеке загрузил башку разной хренью по самый венчик, так еще ты и дочь Борова добавили мне в голову половы…

Засыпая, Глеб думал о Дарье.

Глава 7. Царь Иоанн Васильевич

Утренняя заря окрасила горизонт в пурпур. Сонная земля начала просыпаться, и ранние пташки уже сушили в небе крылья, влажные от утренней росы. Зеркальная гладь Сиверского озера пошла кругами — это гуляла крупная рыба. То там, то там взлетали над водой слитки живого серебра, и многочисленные всплески разрушили покойную тишину побережья.

На монастырском подворье дружно запели петухи, и сразу же ударили колокола — к заутренней. Часовой, вооруженный секирой и луком инок в черном подряснике[93], прохаживающийся по толстой крепостной стене Кирилло-Белозерского монастыря, истово перекрестился, пробормотал слова молитвы и полез за пазуху, где у него лежал завернутый в холстину кусок хлеба и мешочек с крупной каменной солью. Достав свой «завтрак», он посолил горбушку и начал неторопливо жевать, мечтательно глядя на вологодскую дорогу. Монастырь был построен на холме, и со стены открывался великолепный вид.

Неожиданно инок насторожился. Два всадника выросли будто из-под земли, и теперь приближались по дороге к башне, в которой находились главные ворота монастыря-крепости и которые как раз и охранял инок. Всадников словно родил туман, который стелился по лугу. Судя по тому, что их добрые кони едва плелись, они прибыли издалека.

— Брат Макарий, а, брат Макарий! — позвал встревоженный инок.

— Чавой тебе, брат Агафенел? — откликнулся хрипловатый голос.

— Ходь сюды! Кто-то едить.

— Много?

— Двое.

— Вижу. Ну и пущай себе едут. Нам-то што? Ворота велено держать под замком. И весь сказ.

— А вдруг енто к царю-батюшке гонцы?

— Вчерась ужо были. И не похожи они на гонцов. Вовсе не похожи.

К Агафенелу присоединился инок постарше; он был вооружен пищалью-самопалом и саблей. Вдвоем они начали пристально вглядываться в приближающихся к стенам монастыря всадников. В худой одежонке явно с чужого плеча они выглядели как оборванцы-попрошайки.

Дорога привела их в посад, разбросавший в полном беспорядке свои деревянные домишки у стен монастыря. Здесь жили люди работные, обслуживающие монастырские надобности: столяры, плотники, резчики по дереву, иконописцы… Посадские псы словно взбесились, бросались под копыта коней и злобно лаяли взахлеб.

— Нехорошие люди… — в раздумье сказал старший из иноков, брат Макарий.

— Пошто так думаешь?

— Вон как псы разоряются.

— Так они на всех лают.

— Не скажи… Вишь как их злоба душит, до пены. Знать, узрели скверну. Человецем ентого видеть не дано.

— Люди как люди… — не сдавался Агафенел.

Пока они вяло спорили, всадники наконец оторвались от собачьей своры и стали подниматься к воротам. Иноки враз посуровели; Агафенел достал лук и наложил на тетиву стрелу, а Макарий прицелился из пищали в человека, который ехал впереди.

— Кто такие? — грозно спросил Агафенел, выглядывая из бойницы, образованной зубцами стены и навесом, оберегающим часовых от дождя и снега.

— По здорову будете! — поприветствовал монахов-воинов один из всадников, которого инок Макарий мысленно окрестил Волхвом.

Он был черным, как галка, а его глубоко посаженные глаза смотрели злобно и недоверчиво, хотя на лице расплылась елейная подобострастная улыбка.

— Спаси Христос, — дружно ответили иноки.

— Нам бы в монастырь… — продолжил Волхв. — Хотим помолиться в Успенском соборе. Много о нем слыхивали…

Второй путник не говорил ничего, лишь согласно кивал лохматой головой. Он выглядел каким-то испуганным и сильно изможденным, а соломинки и другой мусор в его нечесаной шевелюре ясно говорили о том, что путникам приходилось ночевать в основном под открытым небом.

— Низзя, — строго ответил инок Макарий. — Никого пущать не велено.

— Вот те раз! — возмутился Волхв. — С каких это пор запрещается возносить молитвы Господу нашему в монастырских храмах?!

— С тех самых! — отрезал Макарий, которому Волхв нравился все меньше и меньше. — Как на землю русскую пришел ентот нечестивец, хан Девлет-Гирей. Говорим, низзя, значит так оно и есть. Уезжайте отсель по добру по здорову.

— Но как же?.. — снова начал возмущаться Волхв, но его остановил Агафенел.

Инок молниеносно натянул лук, и стрела вонзилась в землю прямо перед конем Волхва. Боевой жеребец, еще совсем недавно ходивший под седлом Ибреим-мурзы, даже не дернулся, лишь всхрапнул и покосился фиолетовым глазом на гладко оструганное древко с оперением из перьев кукушки[94].

— Следующая будет твоей, — строго сказал Агафенел. — Мы и так с вами заболтались. Нам не положено.

И тогда неожиданно заговорил второй путник. Он выпрямился и с надменным выражением на длинном исхудалом лице резко сказал с иностранным акцентом:

— Государево дело! Мы приехали к великому князю! Я есть лекарь Елисей Бомель. Доложите, кому следует. И поспешите! Иначе вам не миновать царского гнева.

Сильно смущенные часовые переглянулись и полезли в затылки. Немного подумав, Макарий сказал Агафенелу:

— Куды денешьси… Зови начальника стражи. Иначе, неровен час, будет нам геенна огненная…

Монахам был хорошо известен жесткий нрав Иоанна Васильевича. Поэтому они решили не рисковать.

Начальник стражи сразу узнал Бомелиуса. Им оказался молодой рында царя Богдан Бельский. Он был в большом фаворе у Иоанна Васильевича. Об этом лекарю было хорошо известно. Благодаря родству с Малютой Скуратовым, Бельский попал во «двор» Грозного в 1570 году и не только приобрел расположение царя, но и стал ближайшим к нему лицом; рында нередко даже спал в одной комнате с царем.

— Бомелий! — радостно воскликнул Бельский. — Как ты вовремя… Господь услышал наши молитвы. Отворяй ворота! — приказал он инокам.

Те быстро повиновались. Всадники въехали на монастырский двор, где их уже ждал Бельский, спустившийся со стены по широкой и пологой деревянной лестнице.

— Вид у тебя… — рассмеялся рында, критично осмотрев Бомелиуса с головы до ног. — Как у юродивого на паперти. Небось от татар бежали?

Бельский был одет в польский кафтан — редкую по тем временам одежду на Руси, и узкие бархатные шаровары. На ногах у него красовались поистине царские сапожки из сафьяна с золотым шитьем. «Он прекрасен, как греческий бог…» — невольно подумал восхищенный Бомелиус. И тут же мысленно сплюнул через левое плечо: тьху, тьху, изыди, искуситель! Бомелиус был ревнителем только женской красоты.

— Угадал. От них, нехристей, — ответил лекарь.

Они были знакомы накоротке. Бомелиуса с Бельским свел Иоганн Таубе. Исполняя указания Уолсингема, он старался как можно быстрее ввести лекаря в круг приближенных царя Иоанна Васильевича.

Что касается самого Богдана Бельского, то он не упускал случая пображничать с опричниками-иноземцами. Рында владел несколькими иностранными языками и старался усовершенствовать свои познания по этой части. Кроме того, умный и честолюбивый юноша мечтал раскрыть какой-нибудь заговор, чтобы угодить государю. Бельский был не по годам мудр и предусмотрителен.

Он не верил иностранным наемникам и специалистам. Возможно, потому, что их мог купить (и подкупить) любой; загвоздка заключалась лишь в весе кошелька с дукатами. Из иноземцев, приближенных ко двору, Бельский доверял лишь доктору Арнульфу Линдсею.

По личности Элизиуса Бомелиуса рында еще не составил полного представления. Лекарь был весьма осторожен и предупредителен. И совсем не интересовался государственными делами. Все его разговоры вертелись вокруг лечения разными травами и настоями. А в этом деле Бомелию практически не было равных (если не считать доктора Линдсея); многие считали его колдуном.

— Я доложу государю о твоем прибытии, — сказал рында. — А пока сходите в мыльню. От вас воняет дохлятиной. Я распоряжусь, чтобы вам дали новую одежду. Эту нужно сжечь; у нас тут и так хватает вшей. Кто это с тобой, Елисей? — спросил государев слуга, остро, с подозрением взглянув на спутника лекаря.

Бомелиус запнулся лишь на секунду. А затем быстро ответил:

— Мой помощник и слуга. Ивашкой кличут.

Почти всю дорогу к монастырю лекарь был в полуобморочном состоянии от страха. Ворон наводил на него ужас. Укладываясь на ночь спать, Бомелиус не знал, проснется ли. Поэтому его сон был похож на полубредовое состояние больного лихорадкой. Лекарь так и не смог выспаться как следует, потому что за ночь сто раз просыпался от малейшего шороха.

Однако, чем ближе они подъезжали к Сиверскому озеру, чем дольше времени проводили в беседах, коротавших путь, тем больший интерес вызывал у лекаря этот странный разбойник. Ворон не только разумел грамоте и умел писать, он знал еще и латынь, что было и вовсе удивительно для человека, посвятившего жизнь разбою. Откуда у него такие знания?

На этот робкий вопрос лекаря Ворон ответил:

— Отец мой Василий служит в Пскове приходским священником. Он грамотный, образованный человек. Книгочей. Отец сызмальства обучал меня не только молитвам, но и другим вещам, в том числе и некоторым наукам. В коих я, признаюсь, мало что понимал. Конечно, многое забылось, но кое-что все же помню… — Тут Ворон хрипло рассмеялся. — Наверное, он хотел, чтобы я стал протоиереем[95]. В глазах моего батюшки это была самая непыльная и доходная должность.

— А как ты попал… кгм!.. к разбойникам?

— Хороший вопрос. И главное, вовремя заданный. Коль мы теперь будем всегда вместе, ты имеешь право это знать. Бес меня попутал. Когда мне исполнилось двадцать лет, в храм, где служил отец, заехал какой-то купчишка. Он хотел пожертвовать церкви небольшую сумму. Пока купец замаливал свои грехи, меня как что-то потащило к его возку. И надо же такому случиться, что в возке оказался кошель с деньгами, который словно сам прыгнул мне в руки, а неподалеку слонялся бдительный слуга купчишки, который оглоушил меня дубиной. Понятное дело, взяли раба Божьего Ивашку под микитки — и в острог. Как вору, пойманному в первый раз, мне должны были отсечь мизинец и безымянный палец. Но такое увечье — это клеймо на всю жизнь. В общем, мне помогли бежать. Не без помощи отца, который передал кошель с деньгами кому следует. Мы решили, что я отсижусь где-нибудь год-два — пока все уляжется и обо мне забудут, потом отец определит меня в монастырь, где я буду рукоположен в священники. А в успешности моей церковной карьеры мой батюшка абсолютно не сомневался…

Ворон пожевал сладкий корешок лилии и со злостью сплюнул. От растительной пищи у него приключилось расстройство желудка, и если бы не врачебное искусство Бомелиуса, который быстро нашел в лесу крепительную травку, Ворон, вместо того, чтобы улепетывать подальше от следопытов Кудеяра, маялся бы где-нибудь в кустах животом, беспрестанно справляя большую нужду.

С запасом харчей у них получился казус. Оказалось, что в сумке, которую прихватил Ворон, еды было всего ничего — коврига хлеба и кусок вареного мяса. Харчи лежали в самом верху, а под ними находились какие-то пузырьки, склянки, мешочки с порошками и травами, разные ножички, щипчики, крючки… Когда Бомелиус посмотрел на сумку, то едва не сошел с ума от радости. Это был его лекарский саквояж!

Когда лекарь в большой спешке собирался, то о еде не думал. Главным для него было спрятать свои сокровища и сохранить лекарскую сумку и инструменты. Ковригу и мясо он прихватил уже на бегу — что под руку попалось.

Ногайцы забрали у него все — и верхнюю одежду, и сумку с лекарствами и инструментами. Поскольку ничего ценного на взгляд грабителей в сумке не было, они бросили ее на телегу вместе с другим барахлом, решив, что дома разберутся в истинной ценности добычи. Не исключено, что возница все же имел виды на ковригу и мясо, но потом или забыл о харчах, или ему перепало что-нибудь повкусней.

— А потом случилось все не так, как думалось… — Ворон сокрушенно покачал головой. — Год, а тем более два года, для юнца целая вечность. Мой живой неусидчивый нрав так и толкал меня на приключения. Просидев полгода в ските, я чуть с ума не сошел от безделья и тоски по общению с людьми. И тут на мое убежище наткнулись разбойники Кудеяра… Долго уговаривать меня, чтобы я примкнул к шайке, разбойникам не пришлось. Сознаюсь честно. Никакого нажима не было, никто меня не тащил на поводу, никто не угрожал смертью. Ну а затем пошло, поехало… Вот и весь мой сказ.

На второй день после побега их едва не взял в полон татарский чамбул[96]. Здорово потрепанные в схватке с русскими, татары отстали от орды и, добравшись до Москвы окольными путями, подоспели в аккурат к шапошному разбору. Добыча у них была скудной, а потому, заметив двух русских на великолепных жеребцах, обозленные неудачей в своих грабительских устремлениях татары немедленно пустились в погоню.

Кони Ибраима-мурзы и его сына не подвели беглецов. Казалось, что они мчались быстрее ветра. Их даже стрелы не догоняли. Погоня вскоре отстала, и Ворон торжествующе рассмеялся.

— Заметь, Елисей, — сказал он, расслабленно покачиваясь в седле, — что я теперь вроде твоего оберега. Выбери я других коней, нас бы сейчас волокли на аркане.

Едва живой от страха Бомелиус в ответ лишь кивнул головой…

За Бомелиусом пришли, когда они заканчивали полдничать. Еда была простой и грубой — рассыпчатая каша, сваренная на воде и без соли, ржаной хлеб, испеченный на капустном листе, и ядреный монастырский квас. Но беглецы так изголодались, что уплели все за милую душу.

Время пролетело быстро: пока искупались в мыльне, пока ими занимался брадобрей, пока примеряли новую одежонку, колокольный звон возвестил, что уже обедня. Напротив поварни, близ монастырской стены, притулилось небольшое двухэтажное строение — поваренные кельи. Здесь беглецов и потчевали, потому как в большой трапезной накрывали стол для государя и его свиты.

Обширная трапезная палата с храмом Введения стояла на склоне холма, к западу от колокольни. Мощный куб церкви в виде своеобразной башни завершался тремя ярусами кокошников с водруженной над ними главой. Вход в трапезную палату был через открытую лестницу с северной стороны. Возле входа стояли стрельцы — неподвижные, словно окаменевшие. Ворону, когда он проходил мимо царской стражи, показалось, что стрельцы и вовсе бездыханны. Они даже не мигали остекленевшими глазами.

Что касается Бомелиуса, то он лишь злобно ухмыльнулся. Ему было известно, почему стрельцы нечувствительны к внешним воздействиям и стоят как столбы. Все дело в некоем питье, которое готовил для царской стражи доктор Арнульф Линдсей. Его состав не был для Бомелиуса тайной.

Элизиус Бомелиус шел к царю с душевным трепетом. Но без боязни. Свое чудесное спасение от плена он посчитал знамением свыше. А значит, невидимый ангел-хранитель все еще держит над ним свои распростертые крылья. Чего боятся?

Царь принял лекаря в трапезной. Огромный, почти квадратный трапезный зал занимал почти весь верхний этаж. Многочисленные оконные проемы на двух противоположных сторонах обеспечивали отличное освещение. Своды поддерживал мощный четырехгранный столб в центре, а на потолке были нарисованы изображения на библейские сюжеты. На первом этаже находилась пекарня, и воздух в трапезной был напоен удивительно ароматным запахом свежеиспеченного хлеба.

В трапезной, кроме Иоанна Васильевича, никого не было. Длинный стол, во главе которого в кресле с высокой спинкой сидел царь, уже убрали, только возле Иоанна Васильевича стояли серебряный кувшин с вином и кубок.

Взглянув на царя, Бомелиус ужаснулся. Лицо Иоанна Васильевича, обычно живое и постоянно меняющее выражение, было бледно-серого цвета и напоминало венецианскую баутту[97]. Казалось, что потухшие глаза царя московитов смотрят внутрь себя, а длинный хищный нос как у горного орла превратился в утиный клюв, уныло нависающий над верхней губой. Длинные свалявшиеся волосы сильно поредели и кое-где взялись сединой.

Из одежды на государе была лишь грубая власяница[98]. Он сидел вполоборота к столу, опираясь одной рукой на посох из карельской березы, а в другой держа янтарные четки с подвешенным к ним золотым крестиком. Его поза выражала смирение и глубокую задумчивость.

Бомелиусу долго пришлось стоять, низко склонив голову, пока царь наконец не обратил на него внимание.

— А, это ты, Елисейка… — Голос Иоанна Васильевича был глух и невыразителен. — Совсем мне худо. Ох, худо. Тело изнемогло… болезнует дух… раны душевные и телесные умножились, и нет врача… Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого. Отплатили мне злом за добро и ненавистью за любовь… Все предали. Девлет-Гирей Москву порушил и сжег… где были мои верные опричники?! Не остановили, разбежались аки мыши перед котом. А тут еще одно горе. Вчерась гонцы прибыли, доложились, что лекарь мой Лензей[99] помре. Задохнулся от дыма в подвале. Кто теперь будет меня лечить?!

— Пресветлый государь! — осмелел Бомелиус. — Позволь мне, в меру моих знаний и опыта, заняться врачеванием твоих телесных и душевных недугов.

— А не отравишь?

Царь вдруг преобразился; в его тусклых глазах полыхнул огонь, и пронзительный взгляд Иоанна Васильевича достал до самого сердца лекаря. У Бомелиуса даже дыхание перехватило.

— Как можно, ваше величество?! — От волнения Бомелиус перешел на английский язык, да вовремя опомнился. — Никогда, государь! Вы мой повелитель, и вам я вручаю свою жизнь и судьбу. Обещаю применить все мои познания только вам во благо.

— Обещаний недостаточно… — Царь немного расслабился; удивительно, но звуки иноземной речи подействовали на него как успокоительное. — Поклянись на кресте.

С этими словами Иоанн Васильевич поднял руку и четки с золотым крестиком очутились прямо перед носом лекаря. Немного смущенный, Бомелиус на ходу сочинил слова клятвы и произнес их с выражением, проникновенно, хотя и немного коверкая русские слова.

— Целуй крест, — грозно приказал царь.

Дрожа, как в лихорадке, Бомелиус поцеловал.

— Смотри, Елисейка, буде твое лечение худым, строго накажу. А ежели изменишь — шкуру спущу.

Лекарь словно раздвоился на две личности. Одна разговаривала с царем и произносила клятвы, а другая ставила ему диагноз. Он был малоутешительным. Иоанн Васильевич был в глубокой депрессии, которая могла закончиться чем угодно — и тяжкой нервной болезнью вплоть до паралича, и взрывом неконтролируемой ярости (как уже бывало не раз), способной принести много бед окружающим, и даже смертью царя.

«Нужно применить ведьмино зелье[100], — решил Бомелиус. — Только оно может быстро вернуть царю московитов жажду к жизни. Нет-нет, это, пожалуй, будет слишком сильное средство! Возможно привыкание. Конечно, раз можно дать ему ведьмино зелье… но для длительного лечения я лучше приготовлю лауданум. И для души приятно, и здоровью польза».

В свое время ему попался на глаза рецепт лекарства, секрет которого великий врач, алхимик и философ Парацельс[101] продиктовал только на смертном одре. Это лечебное питье он назвал лауданумом. В него входили алкоголь и растворенный в нем опиум, настоянные на можжевельнике и других целебных растениях. Напиток считался колдовским, а что его создатель был связан с дьяволом, ни у кого не вызвало никаких сомнений. Считалось, что тот, кто обращался за помощью к лаудануму, тоже вступал в связь с нечистой силой.

Но Бомелиус был не из робкого десятка. Мало того, он знал гораздо больше разных колдовских штучек, нежели изготовление лауданума. Занятия алхимией приучили его верить только очевидному и не поддаваться предрассудкам. Как и почти любой врач, Элизиус был циником до мозга костей, который смотрел на человека не как на существо высшего порядка, обладающее бессмертной душой, а как на объект для исследований и экспериментов.

Собственно говоря, в Тауэр он попал не только по этой причине, а даже не потому, что составил для главы Лондонской медицинской Коллегии неверный гороскоп. Его посадили в тюрьму в первую голову как колдуна и шарлатана, что очень злило и угнетало Бомелиуса. По крайней мере, до той поры, пока его не вызволил из Тауэра посланник царя Андрей Совин, заплатив немалый штраф, и не предложил отправиться в далекую Московию, где, как рассказывали бывалые люди, по улицам городов бродят медведи.

Теперь-то он знал, что все эти россказни — чистый вымысел. Детская сказка. Опричники в черных одеяниях куда страшней и опасней кровожадного лесного зверя, который боится даже нос сунуть в посады, а тем более — в Москву.

— Назначаю тебя своим придворным медикусом, — торжественно сказал царь.

Пытаясь скрыть радостное возбуждение — наконец-то! — Бомелиус склонился в низком поклоне. Теперь все будет зависеть только от его искусства врачевателя…

— Государь, я бы хотел заняться твоим врачеванием прямо сейчас… — Лекарь выпрямился и придал своему лицу приличествующее моменту выражение ума и строгости, для чего наморщил лоб и нахмурился.

— Дозволяю.

— Пусть слуги принесут мою сумку с лекарствами. Она находится у келаря[102].

— Эй, кто там! — позвал Иоанн Васильевич.

На зов явился Бельский. Теперь он был в одеянии рынды: белом «камчатом»[103] платье с горностаевой опушкой, высоких белых сапогах и рысьей шапке. В руках Бельский держал топорик с серебряной инкрустацией. Он был красив как античный бог.

— Пошли, Богданушко, кого-нибудь за сумкой дохтура, — приказал Иоанн Васильевич. — Она в келарне.

Пока ходили за сумкой, лекарь по требованию царя рассказал о своих злоключениях. Иоанн Васильевич сидел в прежней задумчивой позе, глядя куда-то в сторону, и было непонятно, слушает он Бомелиуса, или его мысли улетели далеко от монастырской трапезной, и витают над необъятными просторами Руси.

Когда принесли сумку, Бомелиус быстро нашел нужный пузырек, отмерил необходимую дозу опиума, ссыпал порошок в чеканный позолоченный кубок и налил туда вина.

— Испей! — грозно сдвинул брови царь.

Лекарь отлил немного вина в чашу, которую тут же ловко подставил Бельский, отхлебнул несколько глотков и с поклоном передал кубок царю. Иоанн Васильевич немного поколебался, — его смутил резкий, незнакомый запах, — но затем решительно крякнул и выпил вместительный кубок до дна. Бомелиус смотрел на государя Московии с тревогой, стараясь не подать виду, что сильно трусит. А ну как опий великому князю противопоказан?! Такие случаи в его практике бывали.

Лекарь даже поежился, словно почуял на своей шее прикосновение острой, как бритва, секиры палача. Иоанн Васильевич скор на расправу… Было бы глупо так бездарно упустить свой шанс. Обычно первоначальная доза опия вполовину меньше той, которую Бомелиус отсыпал в царский кубок.

Но иного выхода у лекаря не было — или пан или пропал. Или он прямо сейчас докажет царю свое искусство врачевателя, или… Бомелиус вздрогнул и до крови прикусил нижнюю губу.

И случилось чудо. Для Иоанна Васильевича. (Но не для лекаря.) Лицо царя порозовело, глаза приобрели прежний ястребиный блеск, а в теле забурлила энергия, которая до этого будто по капле уходила в пол трапезной. Царь встал и потянулся, словно на дворе было раннее утро и он только что проснулся в полном здравии и в отменном настроении.

Как доносили агенты тайной королевской службы, Иоанн Васильевич был «велик ростом, строен, имел высокие плечи, крепкие мышцы, широкую грудь, прекрасные волосы, длинный ус, нос римский, глаза небольшие, серые, но светлые, проницательные, исполненные огня, и лицо приятное». Перед Бомелиусом пока стояла не очень удачная, изрядно постаревшая копия прежнего царя, но лекарь мысленно поклялся вернуть государю прежний облик. Ибо только в этом случае ему стоило рассчитывать на большие милости, а значит, и на щедрую оплату своих услуг.

Конечно, Бомелиус имел некоторые сомнения на сей счет. Лейб-медикус царя Арнульф Линдсей был весьма грамотным, даже талантливым врачевателем. Но и он не мог предотвратить быстрое разрушение организма царя московитов. Однако у «доктора Лензея» не было таких учителей, как у Бомелиуса…

Тот день запомнился ему на всю жизнь. Это случилось на третьем году его учебы в Кембридже. В свободное от занятий время, особенно после практики в анатомическом кабинете, он любил посещать Хеймаркет — Сенной рынок. Его привлекал аромат свежего сена и спокойная деловая атмосфера торговли, совсем не похожая на ту бешенная круговерть, что царила на других рынках. Здесь практически не было воров и попрошаек, сюда не заглядывали ищейки королевской тайной службы, а торговые сделки совершались на открытом воздухе, в пабе под навесом.

Взяв кружку эля, юный Элизиус садился за крепкий дубовый стол и погружался в мечтательное состояние. Фантазии Бомелиуса были поистине планетарными. И всегда он представлял себя очень богатым и знатным человеком. Его убаюкивал неспешный говор торговцев и покупателей, навевая все новые и новые образы, а воркованье диких голубей и чириканье воробьев, клевавших лошадиный помет, звучали в его ушах божественной музыкой.

— Уснул, соколик?

Насмешливый женский голос вырвал Элизиуса из мягких объятий Фантасоса — брата бога сновидений Морфея. Он встрепенулся, провел рукой по глазам, снимая полупрозрачную пелену мечтаний, и увидел, что напротив него сидит немолодая цыганка. Как все люди ее племени, она одевалась ярко и пестро, на шее у нее висело монисто, а в ушах были большие серебряные серьги с подвесками из разноцветных полудрагоценных камешков. Но ее наряд, на удивление, был опрятен и чист, руки были хоть и смуглые, но ухоженные, а в огромных черных глазах светился ясный ум.

— Нет… это я так… размышляю, — смутился Бомелиус.

Неизвестно почему, но он с детства боялся цыган. Однако приятное во всех отношениях лицо женщины имело располагающее выражение. Элизиуса смущал лишь ее острый пронзительный взгляд, достающий до самого сердца.

— Хочешь, погадаю? — спросила цыганка.

— Да… — невольно вырвалось у Бомелиуса. — То есть, нет!

— Почему? Я недорого возьму.

— Нет! — снова отрезал Элизиус.

Он уже был наслышан, как цыгане умеют выманивать деньги. А у него их было не так много. В кошельке лежало всего два шиллинга и восемь пенсов и ему предстояло жить на них почти месяц.

— Ладно, — с коротким вздохом сожаления согласилась цыганка. — Тогда я погадаю тебе бесплатно. Согласен?

— Ну в общем… не знаю…

— Вижу, вижу, что согласен. Только угости меня кружкой эля.

Ругая себя за мягкосердечие — все-таки надурила плутовка! — Элизиус заказал ей эль, получив несколько фартингов сдачи. Цыганка жадно припала к кружке и выпила ее до дна. Бомелиус уже начал опасаться, а не попросит ли она еще одну кружку, и даже начал придумывать разные отговорки, лишь бы от нее отвязаться, но тут гадалка веско сказала:

— Опасайся влиятельного человека с разноцветными глазами и черных псов. Если не убережешься, они принесут тебе мучительную смерть.

— И это… все?!

— Вполне достаточно, чтобы дожить до конца своих дней безбедно и в полном здравии, — улыбнувшись, ответила цыганка. — Однако если не поостережешься, то кончина твоя будет безвременной и страшной.

Бомелиус невольно затрепетал. В юности он был довольно впечатлительной натурой, и слова цыганки подействовали на него угнетающе.

— Но как, как мне узнать своего врага?! — спросил он дрожащим голосом. — Ведь людей с разноцветными глазами не так уж и мало.

Будущий лекарь знал, о чем говорил. Даже среди преподавателей Кембриджа были такие люди.

— Тут я тебе ничем помочь не в состоянии… — Цыганка на какое-то мгновение заколебалась, словно в чем-то сомневаясь, но потом все же продолжила: — Могу дать лишь совет. В Лондоне есть человек, которому открыто и прошлое и будущее. Если ты понравишься ему, то он поможет тебе стать тем, кто ты есть на самом деле. И тогда любые опасности ты будешь сам в состоянии отвести от себя.

— Прости, но я не понимаю…

— Познакомишься с ним — поймешь. Так что, пойдешь к Райяну? Его так зовут.

— Пойду, — обречено согласился Элизиус.

— Скажешь Райяну, что тебя направила Рума.

Гадание цыганки вызвали в его живом воображении едва не картины Страшного суда, где он был на главных ролях. Элизиусу даже показалось, что языки адского пламени уже лижут его тело и ему стало так больно, что он невольно прикусил нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть.

Пристально наблюдавшая за ним цыганка с удовлетворением улыбнулась. Все-таки она нашла Райяну помощника…

Райян жил в Сохо. Это веком позже здесь начнут строить дома самые богатые люди Лондона. А пока в Сохо ютились в основном бедные неудачники из дворянского сословия и мастеровые, которые вели торговлю своими товарами.

Кроме того, здесь было очень много весьма сомнительных питейных заведений, назвать которых пабами не поворачивался язык. В них разливали такое отвратительное пойло, что даже самые непритязательные кокни морщились и плевались. Но пили…

Райан представился Элизиусу астрологом. Но спустя какое-то время Бомелиус понял, что на самом деле ирландец (Райян родился в Ирландии, но потом по какой-то причине ему пришлось оттуда бежать) занимается не только составлением модных гороскопов, но еще и алхимией, а также различными колдовскими делами.

Но все равно такое неожиданное открытие не заставило Элизиуса бежать из Сохо, сломя голову. Он вдруг увлекся оккультными науками и вскоре сумел перещеголять даже самого Райана. От него Элизиус научился искусству составлять яды, которые спустя полторы сотни лет назовут «аква тофана».

Яд имел вид обыкновенной воды, без запаха, вкуса и цвета. Пяти-шести капель этого яда было достаточно для причинения смерти, наступающей медленно, без боли, воспаления или горячки, но с постепенной утратой сил и аппетита и при постоянной жажде. Кроме того, Элизиус, уже самостоятельно, усовершенствовал применение «шпанской мушки»[104], за препаратом из которой лондонские ловеласы становились едва не в очередь. Райан не мог нарадоваться, видя успехи ученика.

Он был уже очень стар, и в его жилище, которое служило ему и лабораторией, и столовой, и спальней, всегда пахло прокисшей овсянкой, мышиным пометом, немытым телом и мочой. Это уже потом, спустя годы, Бомелиус понял, зачем Рума послала его к Райяну. Колдуну (а Райян как раз им и был; астрология являлась всего лишь официальным прикрытием) срочно понадобился не только толковый ученик, но и слуга. Немногие согласились бы бесплатно вытаскивать из-под Райяна ночные горшки и стирать его вечно засаленную одежду.

Но цыганка Рума, которой самой колдовство было не чуждо, не ошиблась в Элизиусе. У него был ДАР. Поэтому он очень быстро постиг тайну чтения астрологических таблиц и научился составлять гороскопы. Что касается алхимии, то учеба в Кембридже как раз и предусматривала знание химических процессов при составлении лекарств.

Что касается оккультных наук, то Элизиус в них не преуспел. Не хватило времени. На Райяна кто-то донес, его заключили под стражу, обвинили в колдовстве, судили и повесили.

Но надо отдать должное старому ирландцу — он и под пытками не выдал имя своего ученика. И все равно университетские ищейки заподозрили Бомелиуса в чтении запрещенных книг по оккультизму, и хотя что-либо доказать они так и не смогли, с Кембриджем ему пришлось распрощаться…

— Богданушко! — зычный голос царя заставил Бомелиуса вздрогнуть. — Выдать лекарю Елисею шубу с моего плеча. Понял?

— Понял, государь, понял… — Бельский изобразил легкий поклон. — Будет исполнено.

На его смуглом красивом лице промелькнула загадочная улыбка. Чего это он? — мелькнуло в голове Бомелиуса. Но додумать внезапную мысль не успел.

— Эх, хорошо! — Иоанн Васильевич с силой стукнул посохом о пол. — Словно живой воды напился. Твое лекарство позабористей доброго вина. Все верно — быть тебе моим личным медикусом. Жалованье тебе положу знатное, будешь сыт и пьян. Только в меру! — Царь шутливо погрозил длинным пальцем. — А то знаю я вас, аглицких штукарей. Пьете, собачьи дети, похлеще моих московитов. Что ж, пока иди, тебя пристроят. Нас ждут дела государственные.

— У меня есть еще и слуга… — наконец вспомнил Бомелиус про Ворона.

— И его поставим на довольствие, — великодушно пообещал царь. — Богданушко, зови ближний круг!

Бомелиус окончательно пришел в себя лишь на монастырском подворье. Его мечты сбылись! Лекарю вдруг захотелось, как в юные годы, станцевать ирландскую джигу. Ноги сами начали выделывать коленца, и Бомелиус усмирил их лишь большим усилием воли. Внутри у него все пело. Ему казалось, что он стоит у подножья высокой лестнице, а наверху виднеется сундук с золотом и драгоценностями. Его сундук!

«Берегись черных псов…» — ледяным отрезвляющим ветром загуляли у него в голове слова цыганки Румы. Но Бомелиус небрежно отмахнулся от воспоминаний и поспешил в келарню, где его ждало поистине царское угощение, как обещал ему рында.

Глава 8. Убийство

Глеб не находил себе места. Отец на следующий день с утра пораньше опять куда-то завеялся, а Тихомиров-младший, плюнув на свои архивные изыскания, остался дома — чтобы хорошенько поразмыслить и все же попробовать без помощи Тверского разобраться со старинной картой.

Но дело не ладилось, хотя Глеб и пробродил по Интернету битых три часа. Предположение, что на клочке пергамента изображены окрестности Суздаля, не подтверждались. По крайней мере, ничего подобного, похожего на рисунок Ляцкого, он не нашел, как ни старался.

Злой Глеб пошел на кухню, сварил кофе и, когда допивал вторую чашку, решил: «Не буду дожидаться завтрашнего дня! Поеду к Тверскому прямо сейчас. Что будет, если встречусь у него с Дарьей-Дариной? Да мало ли какие обстоятельства могли привести меня к старику! Но я все же постараюсь избежать прямого контакта. Как? На месте видно будет…»

Приняв решение, Глеб не стал мешкать. Он спустился в гараж и вывел на улицу новенькую отцовскую «тойоту». Обычно в библиотеку и архивы — туда и обратно — он добирался на своих двоих, чтобы размяться после многочасовых бдений над рукописями и книгами, но Тверской жил на окраине города и ехать к нему на перекладных или на такси у Глеба не было никакого желания. Ему вдруг захотелось проветриться — прокатиться с ветерком.

Что касается личной машины Тихомирова-младшего, изрядно подержанной «ауди», то ее оседлал отец. Ему не очень импонировала автоматическая коробка передач, стоявшая на «тойоте».

Немного поездив на новой машине, Николай Данилович начал бурчать: «Технический прогресс нас скоро доконает! Едешь как на электрокаре. Никакого кайфу. Я не чувствую машину. Она существует отдельно от меня. То ли дело наша добрая старушка-„ауди“. Она как верный конь — положил руку на рычаг, и нас уже не двое, а единое целое. Попробуй на „тойоте“ поездить зимой в гололед или по грязи. Рычит, буксует, а с места никак. А тут легонечко вторую скорость воткнул — и покатила, милая, покатила…»

Окраина, где стоял дом Тверского, считалась дачным местом. Такой поворот в ее скучной и скудной жизни случился после того, как все престижные места в центре города прибрали к рукам «новые» русские первой «капиталистической» волны и чиновники. В какой-то момент все они вдруг смекнули, что жить подальше от городского шума и смога от выхлопных газов гораздо приятней и безопасней для здоровья.

Тут-то и вспомнили, что в городе есть микрорайон, отвечающий всем требованиям дачной местности. Мало того, от него до центра было рукой подать.

Микрорайон назывался Отрада. Когда-то — в начале двадцатого века — здесь находилось богатое поместье крупного лесопромышленника. Говорили, что он был родом из Одессы, поэтому и назвал свои владения Отрадой в честь местности, где родился. Действительно, пляжи вдоль берега реки, где в беспорядке рассыпались домишки тогда еще безымянного микрорайона, и впрямь были похожи на приморскую Отраду — издали песок на них казался чистым золотом.

С высоты птичьего полета Отрада напоминала масляный светильник, в узкое горло которого был вставлен фитиль — лента шоссейной дороги. В этом месте река делала большую петлю, огибая возвышенность, поросшую реликтовым сосновым лесом, на который не поднялась рука ни большевиков, ни коммунистов-перерожденцев брежневской поры.

Жилье в Отраде было в основном самостроем, без надлежащего разрешения и документации, поэтому городскому мэру достаточно легко и безболезненно удалось изгнать из практически заповедной местности всякую голь перекатную. Правда, какие-никакие квартиры некоторым отрадненцам для отмазки все-таки дали, но разве можно было сравнить их с дачным привольем, где они жили до переселения. Тем более что вскоре сотка земли в Отраде стала стоить почти как в предолимпийском Сочи.

Дача Тверского несколько выпадала из общего помпезного вида Отрады. Ее соорудили в те времена, когда надстроить второй этаж было большой проблемой. Деревянная, покрашенная в защитный зеленый цвет дача Тверского рядом с трех- и пятиэтажными виллами-монстрами казалась бедной приживалкой, нищенкой. И только шикарный розарий с мраморным портиком, сооруженный несколько лет назад по плану какого-то известного архитектора и остекленный стеклами-«хамелеонами», подсказывал наблюдателю, что владелец убогой дачки состоятельный человек.

При подъезде к «владениям» Тверского Глеб едва не столкнулся на узкой улочке с внедорожником. Машина так быстро пролетела мимо, что Тихомиров-младший даже не успел заметить, какой она марки. В салоне внедорожника находились двое, но затемненные стекла не позволили Глебу разглядеть их в подробностях. Ему показалось, что рядом с водителем сидела женщина. «Неужто Дарья-Дарина?! — подумал он с неприятным удивлением. — Обскакала… Ну лиса!»

Действительно, внедорожник мог отъехать только от дачи Тверского, потому что дальше улицу пересекала глубокая канава — там прокладывали канализацию.

Калитка в воротах была не заперта, и Глеб беспрепятственно прошел к даче и поднялся на высокое крыльцо. Дверного звонка он не заметил, поэтому с силой постучал и громко крикнул:

— Никита Анисимович, ау!

В ответ ни звука. Глеб снова забарабанил по двери, уже кулаком… и она медленно отворилась. Глеб просунул голову внутрь и сказал:

— Никита Анисимович, принимайте гостей! Где вы там?

И опять ответом ему была полная — мертвая — тишина. Даже тихо бормочущий холодильник (в крохотном тамбуре было две двери; одна из них вела на кухню) издал всхлип и захлебнулся, умолк на глухой ноте.

— Я вхожу, — неизвестно кого предупредил Глеб и отворил дверь гостиной.

В отличие от тамбура, гостиная была весьма обширной. Наверное, Тверской любил пространство и не стал разгораживать ее перегородками. Комната служила ему и кабинетом, и гостиной, и спальней. В ней была еще одна неприметная дверь, которая вела, скорее всего, в санузел, совмещенный с ванной.

Интерьер гостиной был выполнен в стиле буржуазных излишеств начала двадцатого века. Резная дубовая мебель (явно антикварная) была выполнена в стиле «Буль»[105], мраморный камин поражал изысканностью классических форм, а почти все картины, развешанные по стенам, были работы известных мастеров кисти, как определил навскидку Глеб. Французский гобелен над кожаным диваном, персидский ковер на полу и темно-вишневые бархатные портьеры довершали старинно-патриархальный облик гостиной.

Наверное, решил Глеб, старик, которому уже стукнуло девяносто, обставил свое жилище не без помощи ностальгических воспоминаний о своем далеком детстве.

— Никита Анисимович!.. — несколько растерянно повторил Глеб — гостиная была пуста.

«Может, он на кухне?» — подумал Глеб.

Кухонная дверь была приоткрыта. На пороге сидел здоровенный рыжий кот и подозрительно смотрел на Тихомирова-младшего изумрудными глазами. Раньше его не было. Когда Глеб попытался зайти на кухню, котище выгнул спину и злобно зашипел. Наверное, Тверской держал его в качестве сторожевого пса.

— Тихо, тихо, зверюга, — примирительно сказал Глеб. — Я пришел с добрыми намерениями. Будь добр, пропусти.

Кот словно понял, что сказал гость, и нехотя освободил дорогу. Глеб отворил дверь пошире — и застыл, будто наткнулся на непреодолимую преграду.

Кухня-столовая была светлой и просторной. В отличие от гостиной, Тверской обставил ее современной, весьма добротной мебелью. Импортный кухонный гарнитур (кажись, итальянский, машинально отметил Глеб) стоил немалых денег. Собственно, как и вся техническая начинка кухни. На стене висел огромный плазменный телевизор новой модели, а в углу стоял электронный пульт на высокой подставке. Он подмигивал Глебу разноцветными огоньками.

Тихомирову-младшему было известно это устройство. Оно управляло всем кухонным хозяйством. Человек задавал программу, и утром, к его пробуждению, уже были готовы, к примеру, гренки и кофе. Различные кухонные машины были способны и на большее: варили супы, делала пасту, выпекала хлебцы и даже делала барбекю. И все это практически без вмешательства человека. Только заправляй ее боксы нужными продуктами.

Но Глеба поразило не техническое совершенство суперсовременной кухни, а нечто иное. Возле стола, уронив седую голову на столешницу, сидел сам хозяин дачи Тверской. Казалось, что он спит. Но темное пятнышко на виске и лужица еще не свернувшейся крови возле его головы указывали на то, что его сон уже вечный.

Первым порывом Глеба было немедленно сделать звонок в милицию. Он даже достал свою мобилку. Но затем его мысли хлынули в другое русло.

«Деду уже ничем не поможешь… — подумал Глеб. — Царствие ему небесное. Какая же сволочь его застрелила?! Но про то ладно… не мне искать его убийцу. А вот выяснить мотивы убийства мне вполне по силам. Тем более что у меня уже есть некоторые подозрения на сей счет…»

Глеб осмотрелся. На кухне царила идеальный порядок. Было чисто, как в музее. «Наверное, Тверской нанял уборщицу», — подумал Глеб. Будучи холостяком, он знал, как трудно мужчине поддерживать в доме чистоту без женского участия.

Его заинтересовала сервировка стола. Похоже, Тверской кого-то принимал. Притом вполне по-дружески. И его визави была женщина, потому что на столе стояли недопитая бутылка шампанского, два бокала (один со следами губной помады) и вазочка с шоколадными конфетами.

Глеб вспомнил женский силуэт, который он увидел в кабине «джипа». И ему стало немного не по себе. Неужели Тверского убила Дарья-Дарина? А в том, что именно она посетила старика, у Тихомирова-младшего практически не оставалось сомнений — цвет помады на бокале в точности соответствовал тому, что был нанесен на довольно соблазнительные пухлые губки девушки.

Но зачем?! Почему нужно было убивать безобидного старика, который никогда и никому не отказывал в помощи по части картографических изысканий? К нему иногда приходили «черные» археологи для консультаций, и дед, потомственный дворянин, принимал этих искателей приключений как дорогих гостей, несмотря на то что некоторым из них в прежние времена он даже руки не подал бы.

Одинокому старику было скучно, поэтому он пользовался любой возможностью для общения, пусть и не с лучшей частью человечества.

Быстро осмотрев кухню и не найдя там ничего, достойного внимания, Глеб возвратился в гостиную. И первым делом присел к компьютеру; он был включен.

Как это не удивительно в его годы, но Тверской очень быстро освоился с электроникой и был от нее в восхищении. А компьютер, насколько знал Глеб, стал для него чем-то вроде храма, который старик с рвением неофита посещал каждый день, нередко с утра до вечера.

Конечно же, как и предполагал Глеб, последняя информация была стерта. Он скептически хмыкнул — убийца не догадался изъять жесткий диск; наверное, его что-то вспугнуло или он сильно торопился.

«Его…» — прозвучало в голове как эхо. А почему не «ее»? Нет, не могла Дарина убить человека. Не могла!

Но скептик, засевший в мозгах, лишь цинично рассмеялся. Очень даже могла, мысленно парировал он вывод прекраснодушного интеллигента. Пусть и не своей рукой она отправила старика в мир иной, а с помощью напарника, который сидел за рулем внедорожника, но от этого вина Дарьи-Дарины не становилась менее очевидной.

«Стерва!..» — гневно буркнул скептик, и пальцы Глеба запорхали над клавиатурой.

Долго упираться ему не пришлось, несмотря на то что вся информация за последнюю неделю была стерта. На жестком диске всегда остаются «следы», и Глеб достаточно профессионально мог их находить благодаря своим добрым приятелям-хакерам, которые познакомили его с некоторыми хитрыми приемами считывания «инфы с дохлого компа», как они выражались.

Вскоре на экране монитора появилось довольно качественное изображение карты. Надписи на ней были сделаны на английском, но Глеб знал язык туманного Альбиона не хуже, чем русский.

Тверской где-то умудрился добыть военную карту, скорее всего американскую, потому как на ней было обозначено практически все, что только можно было обозначить. В отличие от советских карт, на которых деревню Зюзюкино запросто могли передвинуть поближе к деревне Пузюкино, а последнюю вообще не обозначить, потому что там в послевоенные годы какое-то время стояли зенитные комплексы.

Глеб не стал разбираться, что за местность изображена на карте. Он нашел чистый диск, скачал информацию и покинул дачу Тверского, предварительно протерев носовым платком ручки дверей и все части компьютера, к которым он прикасался. Решение, как действовать дальше, Глеб уже принял…

Ему повезло. Пока он добирался до трассы, Тихомирову-младшему не встретилась ни одна машина. Но Глеб не заметил, что за ним следует малоприметная «шестерка», старенькая и ржавая. Несмотря на непрезентабельный внешний вид, «жигуль»-ветеран бежал бойко, а мотор под его капотом не чихал и не кашлял, как можно было предположить, но гудел ровно и тихо, словно у лучших зарубежных моделей.

Глеб не мог видеть, что, когда он отъезжал от дачи Тверского, из кустов в глубине тупичка выглянул неопрятно одетый парень с острыми рысьими глазами рыжего цвета. Забравшись в «жигули», спрятанные между деревьев, он с кем-то быстро переговорил по сотовому телефону, а затем двинулся вслед Тихомирову-младшему.

До города Глеб ехал очень осторожно, не превышая, по своему обыкновению, скорость. Встреча с инспектором ГИБДД не входила в его планы. Добравшись до центра, Глеб оставил машину на стоянке, а сам, прежде чем позвонить в милицию по телефону-автомату, прошел целый квартал. «Жигули» не отставали, тянулись в отдалении.

Набрав «02», он измененным голосом сообщил про убийство и назвал адрес дачи Тверского. А затем, снова повторив номер с носовым платком, уничтожил отпечатки своих пальцев на кнопках набора и телефонной трубке. Глеб так и не решился высказать дежурному по управлению внутренних дел свои подозрения по поводу Дарьи-Дарины. Что его удержало, он так и не понял…

Загнав «тойоту» в гараж, Глеб едва не бегом поднялся на второй этаж в свой кабинет. Медленно проехав мимо дома Тихомировых, водитель «жигулей» снова вышел с кем-то на связь. Получив новые указания, он дал газу, и старенький ветеран с места развил такую приличную скорость, что покрышки задымились.

У Глеба даже руки дрожали, когда он включал компьютер. На этот раз картографический идентификатор не подвел. Глеб подпрыгнул на стуле от радостного возбуждения, а затем вскричал: «Есть!» Примитивный рисунок, начертанный на пергаменте, совместился с изображением местности на карте Тверского почти идеально!

— Ты чего это скачешь верхом на стуле? — раздался позади удивленный голос отца.

От неожиданности Глеб едва не свалился на пол.

— Батя, так может и родимчик приключиться… — сказал он не без раздражения. — Ты перед дверью хотя бы покашлял.

— Напугал? Извини. Я не хотел.

— Ладно, проехали… — буркнул Глеб, стараясь взять себя в руки.

— Так что там у тебя? — спросил Николай Данилович. — Похоже, ты наткнулся на золотую жилу, коль так бурно радуешься.

— Радоваться нечему. Тверского убили, — хмуро заявил Глеб.

Отец отшатнулся назад и побледнел.

— Как, когда?! — спросил он каким-то деревянным голосом.

— Сегодня. Как раз перед моим приездом к нему на дачу…

И Глеб рассказал Николаю Даниловичу о своей поездке в Отраду.

Какое-то время Тихомиров-старший напряженно размышлял. Он был мрачен, как грозовая туча. Глеб помалкивал.

— Вот что, сын, — наконец сказал Тихомиров-старший. — Дело пахнет керосином. Это уже ясно как в светлый день. Убить безобидного старика… На такое способны только очень жестокие и беспринципные ублюдки. Они ни перед чем не остановятся. Если ты ввяжешься в эту историю совершенно конкретно, за твою жизнь никто не даст и копейки. Тебе нужно дать задний ход. Если с тобой что-нибудь случится… Ну, ты понимаешь…

— Понимаю, папа, понимаю… — Глеб сокрушенно вздохнул. — Жизнь дороже любых сокровищ. И все же, я считаю…

— Нет! Я запрещаю тебе даже думать об этой проклятой карте! Все это проделки нечистого.

— Или судьбы, — подхватил Глеб. — А от нее, как тебе хорошо известно, не спрячешься даже в монашеской келье.

— О Господи! — Отец в отчаянии всплеснул руками. — Вразуми этого упрямца!

— Я не упрямый, а логичный. Уверен, что в молодые годы ты никогда не отказался бы от такой феноменальной возможности найти артефакт. А то, что ищут нечто очень ценное, сомнений нет. Возможно, и впрямь целью поисков является аликорн Ивана Грозного. Представляешь, что это будет за находка? Мировая слава нам обеспечена!

— Славу с собой в могилу не заберешь, — пробурчал Николай Данилович. — Мы с тобой и так не последние люди в международной археологической иерархии. Еще раз прошу тебя — никуда не ходи. Оставь все, как есть.

— Я подумаю, — упрямо ответил Глеб.

Николай Данилович тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— Думай… — сказал он обреченно.

Тихомиров-старший слишком хорошо знал своего сына, чтобы поверить в его благоразумие, когда дело касалось подобных моментов.

Глава 9. Кромешники

Криштоф Граевский, обедневший польский шляхтич, принимал в своем доме виленского мещанина, купца Антония Смита, который два дня назад приехал из Данцига. Он был женат на дочери Осипа Гатского, соседа Граевского. На столе стояли тарелки с немудреной закуской и штоф белого вина.

— Доброе у тебя вино, кум, — пил да нахваливал Смит.

Был он кряжист, краснолиц и не в меру говорлив. Граевский в основном слушал и поддакивал.

— А королек-то наш, Хенрик Валезы[106], в свою Францию сбежал, — поделился Антоний последней новостью с Граевским.

— Да ну! — воскликнул удивленный шляхтич. — Не может быть!

— Еще как может, кум. Да что толку по нему сокрушаться-то? Дрянной был королек. Всю польскую казну растратил со своей французской свитой, пропил, прогулял. И вообще, что это за король Речи Посполитой, который не знает ни польского, ни латинского языков? Смех один. Это же надо — не нашли в польских и литовских землях князя, достойного занять королевский трон.

— И как теперь быть?

— Свято место пусто не бывает. Стоит ли об этом кручиниться. Поговаривают, что литовцы предлагают посадить на трон великого князя Московии Иоанна Васильевича.

— Но он ведь православной веры!

— Эх, кум, если б меня на трон сватали, то я бы и магометанскую веру принял.

— Что ты такое говоришь?! Это великий грех!

— Самый великий грех, кум, остаться без денег. Как ты сейчас, — безжалостно сказал Смит. — Почему сидишь на месте и ничего не предпринимаешь? Деньги к тебе сами не прибегут.

— А что я могу сделать?

— Как что? Заняться торговлей.

— Я шляхтич, нам по статусу не положено. Ты же знаешь.

— Брось… — поморщился Антоний. — Сейчас все торгуют. Даже сам подскарбий[107] надворный Лаврин Война. Я видел его обоз в Данциге. А в этом обозе был мой добрый знакомый. Вот он и сказал мне по секрету, кто хозяин возов с рухлядью.

— Но подскарбий для сопровождения своих обозов нанимает людей из купеческой гильдии, а мне это не по карману.

— Так сам стань членом купеческой гильдии.

— Это невозможно!

— Все возможно… если на плечах у тебя голова, а не пустая макитра.

— Но как?

— Просто. Переоденься в купеческую одежду, спрячь свою саблю подальше и поезжай в Московию. С московитами выгодно торговать.

— Денег у меня маловато…

— Не кручинься. Я дам взаймы. Сведу тебя с одним краковским евреем, он как-то предлагал мне рубин за тысячу злотых[108]. В Московии такой камень можно обменять на товары, которые стоят больше десяти тысяч злотых. Вот и смекай.

— Я подумаю…

— Думай, кум, думай. В Москве у меня есть свои люди, они помогут тебе и советом, и делом. Однако забористое у тебя вино… Подставляй свою чарку и выбрось из головы все заботы. Истина в вине, говорили древние римляне. Клянусь святым Непомуком, который не чуждался мирских радостей, они-таки были правы…

Криштоф Граевский пребывал в размышлениях и сомнениях до самой осени. Затем все же приобрел рубин и отправился в Вильну, где намеревался прикупить еще несколько драгоценных камней. Совет Антония Смита и впрямь дорогого стоил: камни легко было спрятать на теле, а скромная одежда обедневшего шляхтича ограждала его от пристального внимания и мытников, и лихих людей.

К сожалению, Смита в Вильне не оказалось. За день до приезда Граевского он ушел с обозом в Данциг. Неприкаянно помыкавшись несколько дней по городу, Граевский решил ехать в Торне[109]. Со слов Антония он знал, что там можно сторговать все что угодно и по вполне приемлемым ценам.

Расположенный на правом берегу Вислы, Торн был окружен крепостной стеной с башнями, среди которых была и знаменитая Кшива Вежа — наклонная, «падающая» башня, с валом, рвами с водой и бастионами. На левом берегу находился замок с толстыми стенами. Замок соединялся мостом с крепостью Торна.

В самом городе Граевскому места не нашлось — жители Торна, преимущественно немцы, недолюбливали поляков — поэтому, получив в городских гостиных дворах несколько отказов, шляхтич остановился в предместье у соотечественника, которого звали Михал Огарек.

Утро выдалось туманным, сырым. Подперев правой рукой подбородок, Граевский сидел за столом и с тоской глядел на запотевшее оконце. Все его попытки докупить в Торне драгоценных камней по сходной цене не увенчались успехом. Без связей в торговом мире эта задача была практически невыполнима.

За неимением более подходящего помещения Граевского поселили в просторной людской. В большом очаге горели березовые дрова, разбрасывая по земляному полу золотые россыпи искр, а на столе перед шляхтичем едва теплилась свеча, которую он, задумавшись, забыл погасить.

Пламя очага освещало стены, сложенные из темных бревен, и низкий потолок, перекрытый массивными балками. С балок свисали мотки чесаного льна, связки лука, красного перца и чеснока. У входной двери высилась горка тыкв, рядом стояли ручные жернова, ступа и несколько мешков с зерном. Длинные дубовые полки вдоль стен были уставлены оловянной посудой разных форм, размеров и предназначений. Неширокие полати, прикрытые медвежьей шкурой, — постель Граевского, — стояли в «красном» углу под старинными образами. Шляхтич так и не разобрал, кто на них изображен, потому что краски от времени сильно потемнели.

Темная человеческая фигура нарисовалась перед Граевским словно по мановению волшебной палочки. От неожиданности он вздрогнул, левая рука, лежавшая на столе, дернулась, зацепила подсвечник с огарком свечи, и он упал.

— Пся крев! — воскликнул разгневанный шляхтич. — На Бога! Ты кто?! Как здесь оказался?!

— Вошел через дверь, вашмосць, — начал кланяться незваный гость. — А зовут меня Ицко. Я нахожусь в услужении у пана воеводы Сандомирского.

Последняя фраза немного успокоила Граевского.

— Что тебе нужно? — спросил он раздраженно.

Теперь он наконец рассмотрел, что перед ним стоит рано состарившийся еврей. Ицко был очень худ, сильно сутулился и подобострастно улыбался, но его большие черные глаза смотрели остро и серьезно. Казалось, что взгляд Ицка проникает до самых потаенных глубин души шляхтича, и Граевский невольно поежился.

— Мне сказали, что это пану нужно… — Ицко отвел взгляд в сторону, чтобы не смущать шляхтича.

— Ты о чем?

— Хе-хе… О камушках, ясновельможный пан. Я могу предложить вам хороший гешефт.

Назвав шляхтича «ясновельможным» паном, Ицко сильно погрешил против истины. Потрепанная одежда Граевского и людская небогатого мещанина, в которой квартировал новоявленный купец вместо гостиного двора, никак не соответствовали этому титулу. Но удивительное дело — обращение «ясновельможный» подействовало на Граевского как бальзам на открытую рану. Он приосанился, выпрямил спину и придал лицу соответствующее выражение, вспомнив про свою шляхетскую гордость.

— Садись… туда, — милостиво разрешил Граевский, указав еврею место напротив. — Я слушаю.

— Пан едет в Московию… — осторожно начал Ицко.

— Откуда знаешь? — встревожился и насторожился Граевский.

О его замыслах было известно только Антонию Смиту. Он даже жене не сказал, куда держит путь, зная ее длинный язык.

Ицко мрачно улыбнулся. При этом все его морщины на лице пришли в движение и он стал похож на сатира.

— Я мог бы тебе соврать, ясновельможный пан, — ответил Ицко, глядя прямо в глаза шляхтича. — Но в деловых вопросах ложь не лучший помощник. Мои торговые партнеры из Вильно рассказали, что вашу мосць интересуют яхонты[110]. А где они в цене? Тут и думать долго не нужно. Московиты готовы платить за них большие деньги. Да вот беда — путь в Московию трудный и опасный. Его может осилить только такой смельчак, как вы, ваша мосць, — мимоходом польстил он шляхтичу.

— Допустим, это так. Предположим, что я и впрямь держу путь в Московию. Что с того?

— О, это многое меняет… — Ицко быстро потер ладонями, словно его зазнобило. — Во-первых, я помогу вам купить хороший товар и задешево. И не только камни, но и сукно, например. В Москве сукно тоже ходовой товар…

— Зачем мне сукно? — недовольно поморщился Граевский.

— Ясновельможный пан, прошу меня простить, кое-чего не понимает. Купец, путешествующий без обоза, налегке, вызывает подозрение. И не только у мытников. Разбойники везде имеют своих осведомителей. И они могут проверить, что зашито у пана в поясе.

«Матка боска! — мысленно выругался шляхтич. — Он что, ясновидящий?!» Граевский и впрямь зашил крупный рубин и еще несколько камней помельче в матерчатый пояс, приспособил его на голое тело и никогда не снимал.

— Пусть ясновельможного пана не волнует денежный вопрос, — быстро продолжил Ицко, по-своему истолковал выражение злобной недоверчивости, появившееся на лице шляхтича. — Чтобы купить товар, я дам вам взаймы… под небольшой процент.

Граевский совладал со своими эмоциями и успокоился. «Что ж, — подумал он не без воодушевления, — предложение этого гешефтмахера[111] и впрямь может принести мне большую выгоду. Только нужно держать с этим Ицком ухо востро. Не прост он, совсем не прост… Думаю, что у него в рукаве, как у фокусника, есть еще кое-что для меня».

Шляхтич не ошибся. Выдержав необходимую паузу, Ицко вкрадчиво сказал:

— А еще, ясновельможный пан, я бы советовал вам выкупить у пана воеводы Сандомирского русского пленника. Его зовут Даниил Левшин. За него просят всего-то двести рублей. Нужно только съездить в Мальборг[112]. Пан воевода сейчас находится там.

— Зачем он мне?! — возмутился Граевский. — И потом, двести рублей — это большие деньги.

— Пан не понимает своей выгоды. Выкупленный из плена московит будет служить вам в русских землях самой надежной охранной грамотой, И даже если по прибытию домой Левшин просто вернет затраченные на свой выкуп деньги, то в Москве вы сможете купить на них шесть сороков[113] соболей, которые стоят у нас уже четыреста рублей. Отличный гешефт! Но скажу вам по секрету, что за московита русский царь может заплатить и больше.

— Сколько? — живо спросил Граевский.

Еврей мысленно рассмеялся — миром правят деньги, а деньгами руководит жадность человеческая — и ответил:

— До пятисот рублей.

На некоторое время шляхтич лишился дара речи. Пятьсот полновесных рублей! Он быстро подсчитал в уме: рубль равен 100 копейкам-новгородкам, а значит, в нем 68 грамм серебра. 500 рублей — это 34 килограмма драгоценного металла! Граевский едва не задохнулся от внезапно обуявшей его жадности.

— Ну что ж… это дельный совет, — сказал он, с трудом сдерживая ликование.

— Еще какой дельный, ваша мосць, — весело подтвердил Ицко. — После поездки в Московию вы будете кататься как сыр в масле.

— Но есть в этом деле одна загвоздка…

— Какая загвоздка?

— Мой обоз пойдет через Дисну[114], а там у меня могут возникнуть проблемы с пропуском в Полоцк.

— Ой, пан, о чем речь?! В Дисне вы найдете корчму Нахима Длугача, он поможет вам во всех трудных вопросах. Я дам к нему письмо.

— Не знаю как и благодарить тебя… — пробормотал Граевский, весьма смущенный странной расположенностью к своей персоне еврея Ицка.

У него появились смутные подозрения, что дело здесь нечисто.

Шляхтич угадал. Когда они обговорили остальные детали путешествия и Граевский уже нетерпеливо ерзал на скамье, желая, чтобы Ицко покинул людскую как можно быстрей, еврей вкрадчивым голосом сказал:

— У меня к ясновельможному пану есть одна маленькая просьба…

Граевский насторожился.

— Говори, я слушаю, — сказал он не без внутренней дрожи.

Больше всего шляхтич боялся, что его могут втянуть в какие-нибудь межгосударственные распри. Отношения между Руссией и Литвой всегда были натянутыми, поэтому Граевский и не стал просить паспорт для поездки в Москву, так как шанс получить его был мизерный. Поэтому и решил ехать с обозом через Дисну, где, как ему подсказал Антоний Смит, за умеренную мзду можно решить любой вопрос с мытниками.

— Возьмите в ваш обоз немецкого купца из Торна. Зовут его Ян Гануш. Это достойный человек, верьте мне! И потом, путь до Москвы таит много опасностей, а наемная стража Гануша будет вам отличной защитницей.

Душа Граевского яростно противилась предложению Ицка, но он вынужден был согласиться. Шляхтич уже понял, что еврей принял самое деятельное участие в его предприятии только ради того, чтобы навязать ему этого немца Яна Гануша. Зачем?

Этот вопрос мучил Граевского до самой Вильны.

В Вильне он наконец встретился с Антонием Смитом. Его друг и кум был радостно возбужден. Он провернул удачную сделку и пребывал в состоянии эйфории.

— Ты-таки решился, — сказал он, разливая по чаркам дорогое французское вино, которое принес с собой. — Ну и правильно. Моя помощь нужна?

— Да. Но я не знаю, как ты на это посмотришь…

— Для тебя я готов на любой подвиг, — ухмыляясь во всю свою простецкую физиономию, ответил Антоний.

— Я хочу, чтобы ты съездил к Сандомирскому воеводе и выкупил у него пленного московита.

Смит с удивлением воззрился на Граевского.

— Зачем он тебе? — спросил Антоний.

— Так нужно, — уклонился от прямого ответа шляхтич.

— Ну если нужно… — нахмурился было Антоний, которому не понравилась скрытность кума; однако отличное настроение снова взяло верх и он весело продолжил: — Куда тебя денешь — съезжу. Завтра, с утра пораньше. А пока гуляем, кум!

Даниил Левшин оказался молодым симпатичным мужчиной. По его осанке и манерам было видно, что это прирожденный воин. Левшин знал немецкий и польский языки, поэтому общаться с ним было легко и приятно.

Что касается немецкого купца Гануша, то он преподнес Граевскому сюрприз. Его обоз был небольшим — всего шесть пошевней[115], однако охраняли его два десятка стражей, в которых шляхтич без особого труда распознал хорошо вышколенных наемников. Среди них были и поляки, и литвины, но ядро отряда составляли немецкие кнехты.

Они были одеты в обычное дорожное платье, правда, добротное. Что слуги Яна Гануша именно наемные солдаты, можно было определить по одной существенной детали их одежды — вместительному кошелю, прикрепленному к поясу, и ножу, заткнутому за поясом сзади. Обычно в таких кожаных поясных сумках, украшенных заклепками и незамысловатым металлическим орнаментом, насколько Граевскому было известно, наемники хранили необходимые в походах предметы: ложку, расческу, наперсток, иглы, нитки, шило, дратву для ремонта обуви, кошелек с деньгами, запасные перчатки, носовой платок и прочие житейские мелочи. Кроме того, разумеющие грамоте (таких было немного) держали в кошеле еще и перья, бумагу, чернила, пергамент, сургуч для писем, маленький острый нож для заточки перьев и пемзу для очистки пергамента.

Как позже оказалось, свои доспехи и мечи, завернутые в шерстяную материю, наемники хранили в корзинах, наполненных соломой. Под соломой на санях лежали и легкие аркебузы[116]; они тоже были в чехлах. Столь бережное отношению к оружию было характерной чертой «солдат удачи».

Обоз немецкого купца в Дисну привел некий господин весьма неприятной наружности. Звали его Стрет. Он остался в Дисне. Пан Стрет объяснил шляхтичу, что Ян Гануш присоединится к обозу позже, уже на русской земле. Почему немецкий купец решил ехать через кордон в одиночку, пан Стрет не знал. А может, не хотел говорить.

Он настоятельно советовал Граевскому ехать через Витебск и даже нарисовал в аспидной[117] книжке шляхтича другой, более безопасный путь — на Лепель. Но осторожный Граевский, которому за каждым поворотом мерещились разбойники, поступил по-своему. Он повернул на Полоцк. Уж очень шляхтичу не понравились бегающие глазки пана Стрета и его заговорщицкий вид.

Граевского не убедил даже старший мытник, ротмистр Гурский. Он сказал: «Я бы не советовал пану ехать в Московию в это время и по этой дороге. Наши казаки недавно сделали набег на русские земли, и теперь нужно ждать возмездия московитов. А они скоры на ответ». После того как с ним пошептался Нахим Длугач, проверка обоза мытниками стала чистой формальностью…

Зимний лес напоминал мертвое царство. Даже ветер не мог проникнуть в густые дубравы, где, казалось, не ступала нога человека. Высокие заснеженные ели вдоль шляха были похожи на оплывающие свечи, а старая ворона на одной из них словно примерзла к верхушке и не подавала признаков жизни.

И тем не менее черная птица была жива и зорко следила за дорогой, по которой шел небольшой обоз. Особенно ворону привлекал говяжий мосол, который грыз один из наемников. Мудрая птица не без основания предполагала, что вскоре и ее ждет обед, потому что мяса на кости оставалось всего-ничего и мосол вот-вот должны выбросить.

Охрана из наемников Яна Гануша и впрямь оказалась кстати. Обозу уже несколько раз встречались небольшие вооруженные отряды каких-то подозрительных людишек, но при виде воинов, вооруженных до зубов, они тут же исчезали, и только снежная пыль, взвихренная копытами коней, какое-то время тревожила живое воображение Граевского.

Едва обоз пересек границу, наемники надели свое воинское облачение. Нужно сказать, что выглядело оно достаточно внушительно: несколько устаревшие немецкие салады[118] (они были дешевле других разновидностей шлемов, что особенно привлекало небогатых наемников), видавшие виды кирасы[119] со следами от ударов разнообразным холодным оружием, длинные мечи-скьявоны[120] с ажурной гардой, аркебузы. Командовал ими угрюмый немец, капитан, лицо которого было обезображено шрамами. Он пользовался среди наемников большим уважением, судя по тому, что эта буйная вольница исполняла его команды беспрекословно. Звали капитана Конрад.

Неожиданно ворона встрепенулась и склонила голову набок. Ее внимание привлекло какое-то движение среди зарослей. Острый взор птицы моментально различил темные человеческие фигуры, которые пробирались к дороге. Люди шли настолько осторожно, что даже снег под их ногами не скрипел, а лишь тихо шуршал.

Это были разбойники Кудеяра. Зима выдалась снежная, лютая, обозы ходили редко, и долгое сидение на тайной лесной заимке вконец испортило и так скверные характеры разбойного люда. Дошло до того, что Меншик и Нагай схватились за ножи и быть бы большой крови, да вмешался богатырь Тишило, который разбросал драчунов по углам заимки как нашкодивших котов.

Вот тогда Кудеяр и принял решение вывести шайку на шлях, хотя и побаивался царских стрельцов и доезжих с собаками. Ведь следы на снегу не скроешь, даже если заметать их метлами, сделанными из лапника. Поэтому все упование было на метели, которые шли регулярно — почти каждый день.

Про обоз Граевского атаману разбойников донесли еще второго дня. В заимку прискакал на неоседланном одре Офоня, дозорный разбойников из небольшой деревушки, расположенной возле шляха. Он и рассказал, что в избе Юшки Онтипина остановился богатый польский купец с. охраной.

Кудеяра немного смутило небольшое количество пошевней в обозе, но по здравому размышлению он решил, что большая, хорошо вооруженная охрана предполагает наличие какого-то ценного груза. Что он собой представляет, Офоне разведать не удалось — уж больно чуткими оказались дозорные.

Граевский уже с самого утра почувствовал какое-то беспокойство. И чем дальше втягивался обоз в лесные дебри, тем это тревожное, неприятное чувство становилось сильнее.

Деревушка, где он остановился на постой, была бедной и грязной. Сложенная из бревен, на удивление просторная курная изба[121], в которой ночевал шляхтич, больше напоминала хлев, нежели жилище. Вместе с людьми в ней находились куры, гуси и овцы, а за тонкой щелястой перегородкой похрюкивал кабанчик, добавляя к общей некомфортной атмосфере еще и свои миазмы. Поэтому Граевский не спал, а мучился, и к утру его настроение вконец испортилось.

Лес, по которому шел обоз, почему-то пугал шляхтича. Он был не первым на пути, но в этом лесу Граевский вдруг остро ощутил свое ничтожество и беззащитность перед суровой и величественной русской природой. Особенно поляка подавляли деревья-гиганты по обочинам шляха. Временами шляхтичу казалось, что они медленно смыкаются и вот-вот раздавят и сани с товаром, и его самого.

Похоже, тревога Граевского передалась и командиру наемников Конраду. Возвысив голос, он приказал:

— Achtung! Ruhe![122]

Наемники подтянулись и перестали переговариваться; те, у кого погасли фитили аркебуз, принялись раздувать их. Наемник-литвин, который упражнялся с мослом, торопливо бросил его в кусты, но ворона, которая все это видела, даже не шелохнулась, чтобы наконец завладеть столь желанной добычей. Все ее внимание было приковано к разбойникам, уже занявшим удобные для нападения на обоз позиции.

Ворона предвкушала, что вскоре ей перепадет более знатное угощение, нежели обглоданный мосол…

Неожиданно впереди послышался топот многочисленных копыт, и вскоре отряд всадников, одетых во все черное, преградил дорогу саням Граевского, который ехал впереди. Наемники поторопились во главу обоза и совершенно бестрепетно взяли грозных всадников на прицел своих аркебуз.

— Кто такие? — зычно спросил рыцарь, облаченный в черную броню. — Куда путь держим? — Он словно и не видел, что аркебуза Конрада нацелена ему прямо в грудь.

— Мы польские купцы, проше пана, — заискивающе ответил Граевский; шляхтич знал русский язык достаточно сносно.

Он был сильно напуган. Шляхтич уже понял, что это не разбойники, но нередко вооруженные отряды князей и баронов были хуже грабителей с большой дороги. Если разбойничающие простолюдины обычно отпускали купцов живыми и невредимыми, лишь ограбив до нитки, то бандерии[123] сжигали подводы, коней уводили с собой, а купцов со слугами убивали, чтобы потом никто не мог пожаловаться на их хозяина верховному правителю.

— Что везете?

— Сукно.

— Где ваша подорожная? — Черный рыцарь откровенно издевался. Он точно знал, что никакой подорожной у польского купца быть не может, потому что из-за многочисленных войн, сотрясающих Московию и Литву, торговля между странами практически прекратилась. Обычно купцы — и русские, и польские, и литовские — действовали на свой страх и риск. Максимум, что могло у них быть, так это квитанции мытников.

И тут Граевский неожиданно осмелел. Указав на Даниила Левшина, который сидел в возке[124] рядом с ним тихо, как мышь в подполе, он сказал:

— Вот моя подорожная. Я выкупил из плена сына русского боярина.

— Это же надо… — удивился черный рыцарь. — Ты кто таков? — спросил он Даниила.

— Левшин Даниил, — ответил бывший пленник и, спрыгнув с воза, гордо выпрямился во весь свой немалый рост.

— А-тю-тю… Не тот ли ты Левшин, который в 1573 году был в отряде Малюты Скуратова при взятии замка Вейсенштейн?

— Тот самый. Григорий Лукьянович умер на моих руках…

— Беда… Славный был рыцарь, наш Малюта. Может, ты не знаешь, его схоронили в Иосифо-Волоколамском монастыре. Большая честь…

Левшин сумрачно склонил голову. Какое-то время все молчали. Затем черный рыцарь наконец обратил свой взор на Конрада, который все так же держал его под прицелом.

— Опусти пищаль, Конрад, — сказал он, мрачно ухмыляясь. — Али не узнал?

— Как не узнать… — Капитан наемников, немного поколебавшись, положил аркебузу на плечо и знаком приказал своим людям последовать его примеру. — Грегор Елчанинов…

— А славно мы с тобой схватились в последнем бою… где это было?

— Под Ревелем, четыре с половиной года назад. В декабре 1570-го.

— Знатная была баталия… Но хотелось бы о ней забыть. Мы тогда проиграли. Жаль, што Магнус Датский[125] оказался слабаком и не оказал нам существенной поддержки. Но отметину я все-таки тебе оставил… — В глазах черного рыцаря заплясали смешинки.

Конрад невольно прикоснулся к левой щеке, располосованной длинным шрамом на две половинки.

— Я помню, Грегор… — угрюмо ответил капитан наемников и по-волчьи оскалился. — Тебе повезло, что была гололедица и я поскользнулся.

— Может быть, может быть… Но про то ладно. — Черный рыцарь вновь посуровел и обратился к Граевскому: — Обоз и товары мы конфискуем. А ты, пан, поедешь в Александровскую Слободу к великому князю. Пусть он рассудит, што с тобой делать. Тебя будут сопровождать и охранять мои люди. Касаемо твоих парней и тебя, Конрад, то ваша служба на этом месте заканчивается. Идите с Богом обратно, домой.

— Григорий, надо бы их разоружить… — подал голос один из воинов Елчанинова.

При этих словах напряженно застывшие наемники вмиг приложились к прикладам аркебуз и начали раздувать фитили. Многие из них знали русский язык, поэтому поняли, что сказал черноризец. Разоружение для наемников означало почти верную голодную смерть, так как оружие и доспехи были очень дороги, не по карману солдатам удачи, поэтому купить воинское облачение не представлялось возможным, а без меча и аркебузы их услуги никому не были нужны. По этой причине они предпочитали умереть сразу, в скоротечном бою, нежели долгие годы влачить жалкое нищенское существование.

По отряду Елчанинова словно пронесся порыв ветра; это с шипением и тихим свистом вылетели из ножен сабли.

— Отставить! — резко скомандовал Елчанинов. — Ты плохо знаешь Конрада, Ждан. Живым ни он, ни его люди не сдадутся. А нам сейчас рубка как-то ни к чему. Тем более что Конрад и его люди пришли на нашу землю с миром. Они всего лишь наемная стража. Купец! Ты заплатил Конраду за его службу?

— Только часть… — ответил Граевский, совсем упавший духом.

Похоже, с сукном можно было проститься. Он уже понял, с кем довелось ему встретиться. Елчанинов возглавлял отряд опричников. О том, какие это страшные люди, шляхтич был наслышан.

Но в душе шляхтича теплился и огонек радости. Как здорово, что он послушался еврея Ицка и большую часть денег обратил в рубины и сапфиры, которые хранил на теле! Граевский уже понял, что личного обыска не будет.

— Отдай остальное, — приказным тоном сказал Елчанинов. — В том, што Конрад не доставил тебя к месту, нет его вины. Да пошевеливайся! Мороз уже пошел на убыль, и скоро, похоже, вьюга разыграется. Вишь, небо затуманилось.

Мысленно стеная от неожиданно обуявшей его жадности, Граевский отсчитал в мозолистую ладонь Конрада несколько золотых монет, — отдал почти все, что у него было — и буркнул:

— Премного благодарен…

Ему пришлось заплатить не только за себя, но и за немецкого купца Яна Гануша. Однако шляхтич решил благоразумно промолчать, что в обозе не только его товар, дабы избежать расспросов.

Повеселевший Конрад ответил:

— Если еще когда надумаешь сходить в чужие земли, хозяин, мы всегда к твоим услугам. Где нас найти, знаешь.

— Что ж, Конрад, прощевай, — сказал черный рыцарь. — Хорошо бы нам как-то свидеться и посидеть по-дружески в трактире за чаркой доброго вина, но это вряд ли. Мы с тобой солдаты, и стоим не рядом, в одном строю, а друг против друга.

Наемники так и не показали свои спины. Они дожидались, пока обоз и отряд Елчанинова исчезнет за поворотом дороги, стоя на месте. А затем, построившись в колонну по двое, в приподнятом настроении пошагали вслед за Конрадом обратно. Однако, несмотря на то что их служба закончилась и что им повезло избежать верной гибели, они сдерживали в себе радостную эйфорию — по-прежнему держались настороже и не тушили фитили аркебуз.

Наблюдавший за ними Кудеяр зло сплюнул и сказал:

— Проклятая немчура! Болдырь, труби общий сбор. Возвращаемся…

В лесу раздался звонкий голос пастушьего рожка. До прозрачности чистые звуки взметнулись к седому небу и, рассыпавшись на множество тихих ноток, начали медленно падать на землю в виде крохотных снежинок, первых предвестников метели.

Унылый Граевский совершенно не обращал внимания на порывы ветра, который время от времени забрасывал под тент возка немалые порции снега. Снежинки таяли и холодными струйками стекали по спине и груди, но Граевский не замечал этих неудобств. Шляхтич с ужасом ждал встречи с кровожадным царем московитов, который, как болтали на городских рынках, пьет кровь младенцев, чтобы омолодиться.

А Даниил Левшин радовался. Скоро он приедет домой, где его ждут родные и товарищи по оружию.

Наконец Граевский не выдержал долгого молчания и спросил, указывая на конников Елчанинова:

— Это опричники?

— Опричнины уже нет, — тихо ответил Левшин. — Она упразднена. Любые упоминания о ней запрещены под страхом смертной казни. Это кромешники.

— Что такое кромешники?

Даниил пугливо оглянулся, словно у него за плечами мог стоять соглядатай, и громким шепотом сказал:

— Лучше тебе, пан Криштоф, этого не знать.

— И все-таки?..

— Кромешники — самые доверенные слуги Иоанна Васильевича. Никто не ведает, сколько их и кто они поименно. Кромешники — это рыцари русского монашеского ордена. Глава его — великий князь Иоанн Васильевич, который носит сан игумена. Только смотри, пан Криштоф, я тебе этого не говорил! И не болтай о том, что теперь знаешь, на всех углах. Иначе не успеешь и охнуть, как тебе язык отрежут. У кромешников везде есть глаза и уши.

Граевский тут же мысленно дал себе зарок забыть то, что говорил ему Левшин. Дела русских его не касались. Вот вернуть бы обоз с сукном… Шляхтич горестно вздохнул и поплотнее закутался в попону.

Метель усилилась. Кромешники и сани утонули в седой мгле, и казалось, что возок, в котором сидели Граевский с Левшиным, плывет по бескрайнему северному морю, покрытому шугой.

Глава 10. Напарники

На следующий день Глеб отправился по магазинам. Для выхода в «поле» требовалось прикупить продукты и разную мелочевку. У Тихомирова-младшего это мероприятие обычно занимало полдня — нужно было, по возможности, учесть все, что могло случиться во время работы в «поле», даже совсем уж непредвиденные обстоятельства.

Остаться без харчей в какой-нибудь глухомани — перспектива безрадостная. Глеб терпеть не мог подобные ситуации, хотя и попадал в них не раз. Даже обычная иголка — бывало и так — иногда ценилась на вес золота; не будешь ведь щеголять в рваных штанах; работа в «поле» — это не прогулка по бульвару, всякое случается.

Список у Тихомирова-младшего был размером с пергаментный свиток старинного манускрипта; чтобы не потерять листы, а значит, не упустить ничего важного, Глеб составил его на плотной рулонной бумаге, которая применяется в различных регистрирующих и записывающих устройствах.

Последним пунктом его закупочной «эпопеи» был центральный рынок. Там Глеб обычно приобретал сало — продукт, ценность которого в путешествиях просто не сравнима ни с чем. Съел грамм пятьдесят с куском хлеба, запил горячим сладким чаем, — и энергии хватает на целый день.

Сало Тихомиров-младший покупал только у одной торговки. Это была плотно сбитая тетка с украинскими корнями. Звали ее Прися Прокоповна. Для хороших знакомых она была просто Прокоповна. К ним относился и Глеб. К нему Прися Прокоповна почему-то была особенно благосклонна.

Однажды она раскрыла свой «секрет»: «Ото був у меня когдась давно хлопец, такой як ты… От точно, як ты! И очи такие, аж горять, и брови. А я, дура, його любила, ох, любила… И шо ты думаешь — Маруся увела! Лучшая подруга. Потом, конечно, он покаялся, хотел вернуться, да уже поздно. Во я дужэ горда була. Ума ж не хватало… А теперь каюсь, одна вот живу, кручусь, як та белка в отом колесе».

— Глебушка, хлопчику, чого давно не заходил? — вскричала радостно Прися Прокоповна.

— Да как-то не было времени. Работа…

— Нэхай работает трактор, он железный. Работа — работой, а сало завсегда требуется… — Она наклонилась через прилавок к Глебу и заговорщицким шепотом сказала: — Для тебя у меня есть шось особенное. Полтавское сальцо. Только учера привезли. Держу его для добрых людей. Я як съела кусочек, то будто дома побывала. Во рту тает. Во кабанчик был кормлен не якой-нибудь гадостью, а бурячком и половой. И смалили его соломкой. А запах! — у-у…

— Спасибо, Прокоповна, — улыбаясь, поблагодарил Глеб.

Он взял сало с запасом — чтобы и дома оставить. От розоватого на срезе сала с мясными прослойками и впрямь исходил потрясающий аромат. У Глеба даже рот наполнился слюной.

Когда он расплачивался, Прися Прокоповна неожиданно снова перешла на шепот и тихо молвила:

— Ты тилько не верти головой… Ото я смотрю, шо якыйсь волоцюга за тобой все зырит и зырит. Вон он, стоит возле Кириенчихи, якобы огурчики на вкус пробует. Уже у всех перепробовал, а купувать и не думает. Цэ я тебе точно кажу. Я таких наскрозь вижу. Во не первый раз замужем и не сегодня родилась.

Глеб поверил словам Приси Прокоповны сразу. У рыночных торговок был глаз-алмаз. Различных проверяющих, милиционеров, воров и бандитов они видели за версту. Даже в толпе торговки вычленяли их практически мгновенно. Сказывался большой опыт, приобретенный в «боевые» девяностые…

Он еще минут десять послонялся по рынку, и в конечно итоге убедился, что Прися Прокоповна была права — за ним тянулся «хвост», парень в потертой кожаной куртке и джинсах. Он ничем не выделялся среди покупателей, толпящихся возле прилавков, и если б не наметанный глаз торговки, Глебу и в голову не пришло бы, что за ним следят, и именно этот невзрачный хмырек с равнодушными серыми глазами.

Глеб специально круто развернулся и пошел ему навстречу. Они едва не столкнулись. Парень вежливо уступил Глебу дорогу, посмотрел на него ничего не выражающим взглядом и затерялся в торговых рядах. Но теперь Тихомиров-младший уже ощущал его постоянное присутствие где-то поблизости затылком.

Немного нервничая, Глеб прошел на стоянку, сел в свою машину — на этот раз он взял из гаража «ауди» — и вырулил на проезжую часть. Вскоре сзади показался старенький «жигуль», водитель которого достаточно ловко и профессионально пытался остаться незамеченным.

«Кто этот человек? — встревоженно думал Глеб. — Может, милицейская „наружка“? С какой стати? Или меня каким-то образом вычислили, кто сообщил в дежурную часть о смерти Тверского? Нет-нет, это бред! Менты не могли так быстро взять мой след. Хотя… Не исключен вариант, что кто-то мог заметить номер моей машины, когда я отъезжал от дачи Никиты Анисимовича. Заметил и „стукнул“ куда следует.

Но тогда меня просто взяли бы под микитки и привели в отделение для допроса. Я ведь не какой-нибудь рецидивист, бежать не буду. Или менты сомневаются и хотят приловить меня с надежными уликами? Но в доме Тверского ведь ничего не пропало. А кому это известно? Верно — никому.

Блин!.. — Глеб выругался. — В голове каша! Успокойся, дружище, успокойся… Ларчик, по идее, открывается просто. Дружки вора — скорее, заказчики ограбления — проследили за девушкой и таким образом вышли на меня. А узнать, чем я занимаюсь, несложно. Так? Похоже, что так. Вроде концы сходятся… Но мне-то от этого не легче. Что на уме у этих бандарлогов? Поди знай…»

Тут Глеб на время выбросил все толковые мысли из головы, потому что попал в пробку. Взвинченные и злые водители тут же устроили перебранку, и уже кое-кто полез под сиденье за монтировкой.

«Ну народ! — возмущался Глеб. — Что ж за времена такие… Чуть что — сразу в драку. И повода-то особого нет. Будто стоящий впереди водила виноват, что движение застопорилось, и при этом обязательно нужно его облаять и назвать козлом. Кому понравится такое „милое“ прозвище. А если еще и жена ему наставляет рога…»

М-да, похоже, сейчас начнется… Двое шоферюг уже схватились за грудки.

В этот момент Глеб бросил взгляд на зеркало заднего вида — и похолодел. В потоке машин «жигуленок» изрядно отстал и его затерли где-то позади. Но, похоже, парню, который сидел за рулем «раритета» советской поры, эта ситуация не понравилась и он решил добраться до Глеба пешком.

Все происходило как в дурном сне. А точнее, в каком-нибудь голливудском блокбастере. Парень, не спуская глаз с «ауди» Глеба, лавировал среди машин, придерживая левой рукой полу куртки. Что он прятал под курткой, Глеб догадывался. Неужели этот хмырь решил застрелить его прямо в этом автомобильном месиве?!

А что, вполне возможно. Даже если кто и заметит убийство, то вряд ли поторопится позвонить в милицию. Быть в таком деле свидетелем — себе дороже. И уж тем более не найдется ни одного смельчака, который сунулся бы под пули бандита, чтобы задержать его с огромным риском для собственной жизни.

Глеб беспомощно оглянулся по сторонам, затем пошарил под сиденьем и в бардачке, но ничего, кроме отвертки, в нем не нашел. Ни он, ни отец не беспокоились за свои жизни, так как никому не перешли дорогу, поэтому и не возили в машине хоть что-то, напоминающее оружие.

«Бежать, нужно бежать! Бросить машину — и ходу. Не будет же он палить вслед. Тем более что можно прикрыться для начала вон тем КАМАЗом, дальше стоит автобус… А бегать я, вроде, не разучился.

А как же знаменитое полтавское сало? — мелькнула в голове совершенно дурацкая мысль. — Сопрут ведь…»

И тут случилось почти чудо: поток машин пришел в движение, притом с приличной скоростью, разъяренные драчуны, так и не выяснив до конца напряженных отношений, попрыгали в салоны своих тачек, а Глеб немедленно нажал на газ, не отрывая взгляд от зеркала заднего вида с надеждой, что парень — скорее всего, киллер, наемный убийца, — настоящий автомобилист.

Глебу повезло и в этом. Рев набирающих обороты моторов подействовал на киллера как звук сигнальной трубы на кавалериста-ветерана. Он резко остановился, поколебался секунду-две (догонять, не догонять…), а затем развернулся и бегом припустил обратно.

Тихомиров-младший почувствовал огромное облегчение, будто у него с плеч свалился стокилограммовый груз. Уф-ф… Глеб достал из кармана носовой платок и вытер вспотевший лоб.

«Если выкручусь, куплю Прокоповне коробку конфет и бутылку французского шампанского. Это благодаря ее бдительности я до сих пор жив. То есть, получается, что меня спасло… полтавское сало! Так воскурим же ему фимиам и воспоем в одах!»

Неожиданный порыв эйфории исчез так же быстро, как и появился. Глеб выехал на более-менее свободный от машин участок дороги, и «ауди» понеслась вперед с весьма приличной скоростью. В этот момент он страстно желал, чтобы его остановил патруль ГИБДД, потому что позади опять показался сволочной «жигуль» с киллером в своей ржавой утробе.

Как Глеб не добавлял газу, а дряхлая развалина все равно не отставала, летела, как на крыльях. Что там у него, реактивный движок?! — недоумевал Тихомиров-младший, чувствуя, как его охватывает отчаяние.

Увы, когда это нужно водителям, автоинспекторы исчезают как ночные призраки средь бела дня. Глеб хотел, чтобы сотрудники ГИБДД проверили документы у парня, а заодно и обыскали «жигули», но его надеждам не суждено было осуществиться. По-прежнему «ауди» Глеба шла с приличной скоростью (насколько это возможно в городских условиях), а «жигуль» (чтоб он развалился!) висел у него на хвосте, прицепившись как клещ к собачьей шерсти.

Ехать домой? Нельзя. Пока откроются ворота, пока он будет загонять машину в гараж, его можно будет застрелить десять раз. Если уж у киллера такие намерения, он не отступит. Ему заплачено, и этим все сказано. Работа должна быть выполнена.

Но почему киллер начал за ним охоту лишь после посещения рынка? Ведь он, скорее всего, вел Глеба от самого дома по всем магазинам, выбирая наиболее удачное для убийства место и время.

Наверное, сообразил, что Глеб вычислил его. И теперь решил играть в открытую. Насколько Глебу было известно, так профессиональные киллеры не поступают. Значит, за ним шел обычный бандит, имеющий за плечами минимальную в этом деле подготовку, скорее всего, в частях военного спецназа.

Однако от осознания этого факта Тихомирову-младшему легче не стало. Он был под прицелом, и как с него спрыгнуть, один аллах знает.

Отчаявшись придумать что-либо путное, Глеб неожиданно разозлился. Скрипнув от злости зубами, он решительно повернул налево и выехал на кольцевую дорогу.

«Вот теперь и посмотрим, — думал он, — чего стоят наши движки. Устроим гонки. Кто кого. Не думаю, что „жигуль“, пусть даже с форсированным двигателем, способен тягаться с „ауди“. Налетай, подешевело!» — и Глеб прижал педаль газа до упора.

Машина рванула вперед с бешеной скоростью. Какое-то время «жигуленок» не отставал, но затем его очертания в зеркале заднего вида начали уменьшаться, и Глеб сбавил скорость; в его мыслях, уже приобретших необходимую стройность и упорядоченность, было нечто иное, нежели просто уйти в отрыв.

«Нужно что-то предпринять, — думал Глеб. — Все равно от меня он не отстанет. Найдет момент, когда я буду мух ловить, и шлепнет, как младенца. Вот сволочь! Неужели весь этот сыр-бор разгорелся из-за карты? Что же в ней такого ценного? Или все-таки на кону стоит аликорн? Поди знай… Нет-нет, это уже слишком! Верить в мифы можно, но не до такой же степени… Значит, заказчик рубит концы. То есть, мочит всех, кто имеет хоть какое-то отношение к карте. Убрал Тверского, теперь моя очередь. Это чтобы никто ему не мешал разобраться с Дарьей; то есть, отобрать у нее драгоценный раритет. Для него драгоценный — мне он до лампады. Но, в общем-то, интересно… Ладно, вернемся к нашим баранам. С клиентом нужно кончать. Потолковать с ним по-человечески, что-то объяснить, невозможно, договориться — тем более, а перекупить — денег не хватит. Да и веры таким подонкам нет. Все равно обманет. Ну что же, не я первым начал…»

Наконец Глеб добрался до нужного ему пункта. В этом месте кольцевую дорогу пересекала обычная грунтовая, которая уводила в лес. Кольцевая шла по крутой дуге, и Глеб, как только скрылся от взора водителя «Жигулей» за деревьями, тут же съехал на проселок.

Быстро развернув машину, он притаился за кустами с таким расчетом, чтобы видеть кусок дороги, по которой ему вдогонку летели «Жигули». При этом нога Глеба нервно подрагивала на педали газа, время от времени добавляя двигателю обороты.

Наконец машина киллера вписалась в поворот и, практически не сбавляя скорости, понеслась к перекрестку. Глеб только и ждал этого момента. Едва «жигуль» миновал намеченную Тихомировым-младшим точку на дороге, Глеб с силой нажал на газ, и «ауди» буквально выпрыгнула на шоссе.

Они даже не столкнулись, хотя Глеб и был к этому готов — он пристегнулся ремнями безопасности и сжался в комок. Заметив, что ему в правый бок должна въехать машина (наверное, он так и не успел понять, чья именно), киллер слишком резко переложил руль влево… а дальше все получилось как в кино.

Будь на месте «жигуленка» его младшая сестра «Лада» с передним приводом, машина киллера удержалась бы на шоссе. Но заднеприводной «жигуль» плохо приспособлен к разным трюкам с крутыми поворотами и заносами. Его крутануло на месте, затем он встал на дыбы и полетел под откос, кувыркаясь, словно спичечный коробок, при этом теряя разные детали, которые и так держались на честном слове.

Глеб затормозил «ауди» у самого края насыпи. Иначе он последовал бы за машиной киллера — правда, на колесах.

Некоторое время (минуту, не больше) Глеб наблюдал за грудой искореженного металла, дожидаясь, что вот-вот «жигуль» вспыхнет и взорвется, но, как и стоило предполагать, голливудские штучки в России не работали, и машина киллера даже не задымила. Однако и его самого не было видно. Наверное, этому гаду пришел конец, решил Глеб, и, заметив приближающийся к месту аварии грузовик, быстро развернулся, выехал на свою полосу и помчался обратно.

Несмотря на удачное исполнение акции, задуманной Глебом, на душе у него было совсем скверно. Нет, он не жалел киллера. Еще чего. Собаке собачья смерть. В жизни Тихомирова-младшего уже были подобные моменты. Кладоискательство — это не игра в детские бирюльки. Глебу приходилось бороться за свою жизнь даже с оружием в руках.

Но Глеб не знал, даже не мог предположить, откуда ветер дует. И это было очень опасно. Кто предупрежден, тот вооружен. Но против кого Глеб должен направить свое оружие? Кто устроил за ним охоту и что ему нужно? Кто этот «заказчик», для которого человеческая жизнь ничего не стоит?

Вопросы, вопросы… Голова отказывалась работать, и Глеб, приехав домой, выпил две рюмки коньяка, принял горячий душ и лег в постель, чтобы немного поспать, рассудив, что на свежую голову думается легче. А еще ему хотелось успокоить взвинченные нервы, которые Глеб обычно лечил глубоким здоровым сном…

Глеба разбудил звонок от калитки, выведенный на пульт системы видеонаблюдения. Тихомиров-младший, которому снился сладкий, даже где-то немного эротический сон, вяло отбрыкнулся от неприятного звука ногой, натянул одеяло на голову и попытался вернуться в мир приятных сновидений.

Но не тут-то было. Звонок верещал не переставая. «Пожар у соседей случился, что ли?» — вяло удивился Глеб и громко позвал отца:

— Батя! Ну посмотри, что там. Ты что, не слышишь?

Отец не откликался. Посмотрев на часы, Глеб чертыхнулся; ну конечно же, как отец может быть дома, если стрелки стояли на половине четвертого. Тихомиров-младший со сна забыл, что уже далеко не утро.

Сунув ноги в стоптанные тапочки и все еще в полусонном состоянии, Глеб пошлепал к монитору, который показывал, что творится возле ворот. Он щелкнул клавишей, и экран монитора осветился.

Возле калитки стояла молодая женщина в джинсах, кроссовках, элегантной куртке-ветровке и с небольшим — «модным» — рюкзачком за плечами и нервно давила на кнопку звонка. Создавалось впечатление, что она чем-то напугана, потому что часто оглядывалась и крепко прижимала к телу дамскую сумочку, словно опасаясь грабителя.

Присмотревшись к женщине, Глеб от неожиданности ахнул — это была Дарья-Дарина! Вот так номер…

«Сон в руку», — подумал он с нервным смешком и включил переговорное устройство:

— Открываю. Входите…

На ходу натягивая спортивные шаровары, Глеб быстро спустился на первый этаж и распахнул входную дверь. Дарья-Дарина хоть и старалась держать себя в руках, но все равно шмыгнула внутрь с поспешностью, которая выдавала большое волнение.

— Вам понравился мой кофе? — насмешливо спросил Глеб.

— Не отказалась бы… — Девушка не оценила тонкий юмор Глеба.

Дарья зябко повела плечами, и они прошли на кухню. Глеб плеснул себе в лицо холодной водой, чтобы немного освежиться (душ и прочие процедуры он отложил на потом), и занялся приготовлением еды.

— Как насчет яичницы?.. — спросил он Дарину.

— Годится. Мне все равно, — ответила девушка.

Она села возле окна и время от времени бросала украдкой тревожные взгляды на пустынный двор, словно опасаясь, что вот-вот туда ворвется банда головорезов.

Глеб мысленно рассмеялся. Он знал, что это совсем непросто. Они с отцом оборудовали сигнализацию по высшему разряду — так, что и мышь не проскочит не замеченной. А в дом можно было проникнуть, лишь взорвав бронированную входную дверь. Но на такой случай у Тихомировых имелся целый арсенал оружия, с которым Глеб умел обращаться вполне профессионально.

«Неужели это Дарина завалила старика Тверского? — думал Глеб. — Нет, не могу поверить! Ну никак она не тянет на бандершу. Вполне приличная, милая девушка с ясным взглядом. Хотя… Кто знает, на что способна женщина при достижении своей цели. А вдруг и она киллер? У одного не получилось, прислали другого… Ну нет, это чересчур! — рассердился Глеб. — Тебя, дружище, уже начала бить шиза. Возьми себя в руки. А что, если она из команды конкурентов „заказчика“? Обскакали вместе с Боровом соперника на повороте, и теперь он от злости мочит всех направо и налево. И зачем только я помешал вору… Идиот! Тоже мне, джентльмен нашелся… Лучше бы еще один коктейль заказал и от окна вовремя отвернулся. В общем, как бы там ни было, а ухо с этой красоткой нужно держать востро…»

В яичнице Дарина лишь поковырялась. Видно было, что ей не до еды. А вот кофе она выпила две большие чашки. Странная манера успокаивать себя, подумал удивленный Глеб. Вообще-то, кофе — тонизирующий напиток. Кто поймет этих женщин…

Лишь допивая вторую чашку, Дарья-Дарина наконец обратила внимание на Глеба. Похоже, девушка оценила мускулистый торс Тихомирова-младшего, потому что в ее испуганных глазах неожиданно появилось другое выражение — можно сказать, мечтательное.

Но только на миг. В следующий момент ее взор снова затуманился какими-то неприятными воспоминаниями. Что с ней? — встревожено думал Глеб. Но помалкивал. Скажет сама. Не зря же она так рвалась спрятаться за высоким забором.

— Вы извините, но я пойду в душ, — сказал Глеб. — Вы застали меня врасплох, и я не успел привести себя в порядок.

Он решил оставить Дарину на время в полном одиночестве, чтобы она собралась с мыслями и наконец рассказала о причине, которая привела ее в дом Тихомировых.

Девушка молча кивнула, и Глеб вышел из кухни. Но прежде чем направиться в ванную, он заблокировал вход на второй этаж. Мало ли что может взбрести в голову этой искательнице приключений. А на втором этаже хранилось много ценных артефактов и разной документации, не предназначенной для чужого взгляда.

Когда он, чисто выбритый и посвежевший, возвратился на кухню, Дарья-Дарина нервно прохаживалась туда-сюда. Ей явно не сиделось на месте. Сильно волнуется, понял Тихомиров-младший. Но вида не подал.

— Может, еще кофе?.. — спросил он с невинным видом.

— Да… пожалуй, — ответила девушка.

— Момент…

На этот раз Глеб сварил кофе по особому, дедовскому рецепту. Он был таким крепким, что после небольшой чашки непривычного человека начинало качать, будто он выпил грамм двести водки. Когда Глеб поставил на стол перед Дарьей-Дариной крохотную чашечку и мензурку с холодной ключевой водой, она удивленно подняла брови и спросила:

— А это зачем?

— Надо. Иначе вы тут же выпадете в осадок.

— Поняла. Кофе по-турецки…

— Не совсем. Но где-то близко около этого. Некоторые считают, что это не кофе, а напиток богов.

— Даже так… Что ж, попробуем.

Похоже, «напиток богов» придал девушке смелости. Допив чашку, она решительно тряхнула своими кудряшками и попросила:

— Дайте закурить.

— Пардон, мадемуазель, но вы же не курите! — удивился Глеб.

— Бросила. В Сорбонне я знаете как шмалила. Пачки на день не хватало.

— Наверное, и «травкой» баловались…

— Случалось, — не стала отпираться девушка. — Но с этим делом я быстро завязала. Уж лучше бокал-другой доброго французского вина.

Они дружно задымили. Глеб испытующе смотрел на девушку. Его взгляд совершенно откровенно вопрошал: «Ну давай, колись, подруга. Что тебя привело ко мне столь неожиданно?»

И девушка наконец решилась.

— Меня хотели убить, — сказала она глухо и нервно вздрогнула.

Удивительно, но и Глебу стало не по себе — от ее слов.

— Это новость… — Он постарался взять себя в руки как можно быстрее. — С чего вы взяли?

— Да, хотели убить! На меня едва не наехала машина.

— Ну, в городе это не редкость. У нас тут такие лихачи, что за ними нужен глаз да глаз. Даже на переходе при зеленом свете. Понакупили юные придурки импортных тачек и мотаются как угорелые.

— Я уверена в этом!

— Тогда расскажите, как все было.

— Я шла… неважно где… по совершенно пустынной улице. Откуда выехала машина, я даже не заметила. Меня спасла только отменная реакция. В свое время я занималась фехтованием… Мне пришлось не просто выскочить на тротуар, но еще и «ласточкой» нырнуть в палисадник, потому что «джип» пер на меня как танк.

— «Джип»? То есть, внедорожник…

— Именно так. С затемненными стеклами.

— Ну а дальше?

— Машина остановилась уже на тротуаре, но тут же набрала скорость и исчезла за поворотом. Я думаю, водителя напугала проезжавшая по улице машина ДПС. Мне просто повезло.

— Вообще-то, у страха глаза велики…

Глеб лихорадочно соображал. Два покушения за один день… Его и девушку хотят убрать. Это и ежу понятно. Противник чрезвычайно жестокий и опасный. Но кто же он, черт его дери?!

И потом, не тот ли это внедорожник, с которым он едва не столкнулся возле дачи Тверского? Но с другой стороны, не отводит ли Дарья-Дарина таким образом подозрение от своей персоны? Мол, я не я и хата не моя. Может, высказать ей свои соображения на сей счет? Нет, нельзя!

— Я в этом уверена!

— Тогда выходит, что вас «заказали». Но кто и по какой причине? — спросил Глеб не без задней мысли; вдруг Дарья-Дарина хоть намеком даст ниточку, которая может привести к змеиному клубку.

— Не знаю!

— Ой ли… — Глеб ухмыльнулся. — Я так понимаю, вы прибежали ко мне в поисках защиты. В принципе я не очень возражаю против роли защитника такой симпатичной девушки, как вы. Хоть я и библиотечный затворник на данный момент, но ничто человеческое мне не чуждо. Но тогда давайте играть в открытую. Почему на вас идет охота? Только не нужно мне ля-ля! Если все, что вы говорите, правда, то я здорово подставляюсь. А зачем это мне, книжному червю? Я, знаете ли, не авантюрист, — соврал он, не моргнув глазом.

— Все мужики такие… — с горечью сказала девушка. — Как до дела, так сразу в кусты.

— А в кустах спокойней, — парировал ее выпад Глеб. — В особенности если тебе пытаются навесить лапшу на уши.

— Ничего я не навешиваю!

— Тогда вперед. Я хочу услышать правдивую историю, а не фэнтези. Лишь тогда, когда мы найдем общий язык, я смогу вам помочь. Я должен точно знать, в какую бяку влипаю по вашей милости. Кстати, как все-таки вас называть — Дарьей или Дариной? А то при первой нашей встрече я не очень въехал в эту тему.

— Называйте меня Дашей, — обиженно буркнула девушка. — Так зовут меня друзья.

— Ага, значит, вы хотите со мной подружиться…

— Ну не замуж же я за вас собралась!

— А что, интересная идея… — Глеб рассмеялся. — Батя вон проходу мне не дает. Ему, видите ли, срочно приспичило внуков понянчить.

— Я еще не готова к такому «подвигу». Бр-р! Сопливые дети, пеленки-распашонки, вечный недосып, манная каша среди ночи… Нет уж, увольте.

— Идея умерла, даже не родившись… — Глеб обреченно вздохнул. — Что ж, тогда переведем наши отношения на деловые рельсы. Я так понял, вам нужен напарник. Это упрощает ситуацию. Выкладывайте, что там у вас за тайны мадридского двора. Только, чур, не врать!

— Не буду. Да, я хочу, чтобы мы стали напарниками в одном серьезном предприятии. Все дело в некоем плане, который достался мне совершенно случайно…

«Скорее, не тебе, а твоему ушлому папаше, Борову, — подумал Глеб. — У самого силенок уже маловато, так он послал в поиск дочь. Не подумав о том, что это может быть очень опасно».

— Он указывает на место, где… — Тут девушка сделала паузу, чтобы усилить эффект от следующих слов: — Где спрятан аликорн Ивана Грозного!

— Старо предание… — Глеб сделал вид, что относится к словам девушки скептически; у а самого даже руки затряслись.

Есть! Значит, предположения отца и его собственные умозаключения верны, как теорема Пифагора. Неужели аликорн существует?! И у него на руках карта Ляцкого с указанием места, где он спрятан… Нет, невозможно, это бред. Точно бред! Фантастика. И потом, мало ли тебе встречалось идиотов, как эта девица, зацикленных на безумной идее отыскать что-то такое, эдакое? Может, послать ее подальше — и дело с концом? Отдать карту — на кой мне чужое? — объяснить Дарье-Дарине, что ее поиски — артель напрасный труд… Стоп! Спокойно, дружище, спокойно… Нельзя открывать свои козыри перед этой шустрой девицей. А вдруг? Чем черт не шутит. Но если это правда, то тогда мне понятен весь этот смертельно опасный ажиотаж…

— Я в этом уверена на все сто процентов!

— Такая уверенность — это уже полдела. Но неплохо бы и мне взглянуть на эту карту. Я не покупаю кота в мешке.

— Так сразу показать вам карту я не могу, — решительно заявила Дарья. — Еще чего… Для начала нам нужно договориться.

— О чем?

— О разделе возможной прибыли от нашего сотрудничества.

— Сразу вижу опытного «черного» археолога… — Глеб саркастически ухмыльнулся. — Что ж, давайте поторгуемся. Мое предложение — пятьдесят на пятьдесят. И заметьте, я даже не настаиваю, чтобы вы все-таки показали мне карту. Может, она подделка. Этого добра хватает. Мне ли это не знать. Но побыть какое-то время в обществе столь очаровательной девушки для меня лучше всякого отдыха; даже если у нас ничего не получиться. Я имею в виду, что ваше предположение насчет аликорна окажется, скажем так, несостоятельным. А то я немного устал от своих архивных изысканий.

— Пятьдесят на пятьдесят?! Да в своем ли вы уме?!

— Никогда не жаловался на голову. Пока там все в норме.

— Десять процентов. И ни копейки больше!

— Вы еще хотите кофе?

— Нет!

— Напрасно. А может, коньячку? Так сказать, на коня. Потому что у меня сегодня дел невпроворот, да и вам нужно спешить…

— Я никуда не спешу! Ладно, я согласна дать вам пятнадцать процентов. Согласитесь, это по-честному. Карта моя, идея моя, вы тут, в принципе, сбоку припека.

— Вот спасибо вам за вашу доброту! Это ежели посчитать, сколько может стоить аликорн на «черном» рынке, да затем вычленить мои пятнадцать процентов… получается офигенная сумма. Тогда я точно женюсь, даже если возьму себе в жены восточную женщину, за которую придется заплатить большой калым.

— Оставьте свои шуточки! Да или нет?

— Конечно да. Но я хочу сорок процентов. И только из-за большого к вам пиетета. Где мое не пропадало…

— Тогда я пошла! — Девушка вскочила на ноги.

— Не торопитесь, — остановил ее Глеб. — А вдруг вас уже поджидают возле ворот? «Заказ» нужно выполнять, если он получен и оплачен. Тех, кто за вами охотится, ничто не остановит. Поэтому, прежде чем мы расстанемся, вы хорошенько подумайте. Никакие деньги не могут заменить человеческую жизнь.

— Вы — жадный сукин сын! — выпалила взбешенная Дарья.

— Вот те раз… — Глеб развел руками. — Я к вам с дорогой душой, а вы мне — пошел на фиг. Ладно, не буду на вас обижаться, а приведу вам свои соображения. Во-первых, дело может быть очень серьезным. И вам обязательно нужен партнер-мужчина, умеющий обращаться с оружием. Во-вторых, абы кто вам не подойдет. Нужен надежный человек. В-третьих, я ведь еще и признанный специалист по части «черной» археологии. К тому же у меня есть самое современное оборудование для выхода в «поле». Надеюсь, вы не предполагаете, что аликорн лежит где-то в кустах, на видном месте?

— Нет, не предполагаю… — буркнула девушка.

— Вот и я об этом. Поэтому шутки в сторону. Я хочу получить свои тридцать процентов. И на этом закончим торг.

— Свои тридцать сребреников… — Девушка смотрела на Глеба таким взглядом, словно хотела съесть его с потрохами.

— Пусть так… — Глеб пожал плечами. — Но риск стоит того. Честно признаюсь, я все же хотел настоять на пятидесяти процентах. Однако, по здравому размышлению, решил умерить свой аппетит. (Это я вам как на духу говорю.) Хотя бы потому, что не хочу вспугнуть удачу. А что касается тридцати сребреников… Подозреваю, что вам не раз придется извиняться передо мной за эти слова. Уж поверьте моему чутью.

— Я так не думаю, — дерзко ответила Дарья. — Ладно, ваша взяла. Я согласна.

— Вот и ладушки. А теперь давайте обговорим детали нашего предприятия. Потому что оно никак не тянет на прогулку для отдыха на пленэре. Как и вообще почти все выходы в «поле»…

Спустя два часа план действий был готов. На удивление, Дарья оказалась весьма толковой девушкой. И все-таки она немного схитрила. Глеб едва не расхохотался вслух, когда Дарья наконец развернула на столе ксерокопию карты Ляцкого. Пометка, указывающая на тайник, исчезла. Осталась лишь шифрованная надпись на латыни. Видимо, и Дарья не смогла в ней разобраться, поэтому решила, что Глебу это тоже не по силам.

Впрочем, так оно и было. Глеб бился над расшифровкой полдня — и впустую. То ли шифр был чересчур сложный, то ли его познания в латыни оказались не на должной высоте. Скорее всего, Ляцкой (если это и впрямь его рука водила пером по пергаменту) применил обычную по тем времена уловку — писал латынью на каком-то другом, мало употребляемом на Руси языке; но уж точно не на английском, французском или немецком. Возможно, это был язык, например, мордвы или татарский, но Глеб не знал их.

— Где это? — с наивным видом спросил Глеб, указывая на карту.

— Окрестности Суздаля, — туманно ответила девушка.

— А точнее?

— Точнее определимся на месте.

— Не доверяем, значит…

— А почему я должна вам доверять?! — окрысилась девушка.

Ее по-прежнему терзали сомнения — верить Глебу или нет? А если верить, то в какой степени? Ведь она точно знала со слов отца, что собой представляет семья Тихомировых. Во всем, что касалось работы в «поле», «черным» археологам палец в рот не клади — отхватят вместе с рукой. Совершенно милые, сердечные люди в обычной жизни, кладоискатели превращались в настоящих злобных монстров, когда дело доходило до схватки за приоритет на раскопки в каком-нибудь «фартовом» месте.

— Согласен, — легко сдался Глеб; чересчур легко, чем вызвал в душе девушки целый ураган сомнений.

Поняв по внезапно потемневшим глазам Дарьи, какие мысли бродят в ее прелестной головке, Глеб рассмеялся и сказал:

— Да перестаньте себя драконить! Если так боитесь меня, то оставьте где-нибудь письмо, в котором опишите ситуацию и укажите мое имя. Ежели что с вами случится, меня сразу же возьмут под микитки и в каталажку.

— Слабое утешение… — буркнула девушка.

— Ну, полную гарантию дает сами знаете какая организация… Застраховался — и никаких проблем. По идее. Но еще неизвестно, кто из нас двоих больше рискует.

— Это чем же вы рискуете? Тем, что вам не хватит для выплаты калыма тридцати процентов, которые вы буквально выгрызли у меня? — ехидно поинтересовалась Дарья.

— Бог с ним, с этим калымом. Я намереваюсь получить себе жену бесплатно.

— Ну да, вы ведь такой расчетливый…

— Экономный, если точнее. Прагматик.

— Значит, любовь для вас — пустой звук…

— Почему? Отнюдь. Любите книгу — источник знаний. Вот мой девиз. Книга, по крайней мере, всегда отвечает взаимностью. Она не клянчит подарки, ей безразличны букеты дорогих цветов, ее не нужно водить по ресторанам и она не болтает разные благоглупости, от которых уши вянут. Прочитал от корки до корки, и со спокойной душой положил на полку. И заметьте, ни одного бранного слова за такое небрежение. Лежит себе спокойно и не требует денег за развод.

— Да вы… вы просто домостроевец какой-то!

— Не совсем верное определение. Скорее, пуританин. Но только в вопросах, касающихся женского пола. Так что можете быть абсолютно спокойной на предмет наших отношений. Они будут исключительно деловыми.

Глеб завелся неизвестно отчего. «Наверное, устал… — подумал он раздраженно. — Слишком много информации — в том числе и неприятной — пришлось переварить за два дня». А еще его злила отчужденность Дарьи, которая ни разу даже не соизволила улыбнуться, пока они обсуждали план действий. «Тоже мне, цаца!» — бушевал он в душе.

Мысленно приказав себе успокоиться, Глеб посмотрел на часы и поторопился включить телевизор. Там как раз шли городские новости.

— … А теперь переходим к новостям криминальным. — Молодая неопытная дикторша с каменным лицом судорожно сглотнула. — Вчера в своем доме был убит выстрелом в голову почетный гражданин города Тверской Никита Анисимович. Как полагает следствие…

Глеб не спускал с девушки глаз, но старался делать это незаметно. Он весь напрягся и даже затаил дыхание, словно был на охоте и взял на прицел крупного зверя.

Едва дикторша назвала фамилию Тверского, лицо Дарьи стало белее мела.

Глава 11. Немецкий купец

Постоялый двор, куда определили Граевского, был совсем захудалым. В предназначенной для него комнатушке по стенкам ползали полчища клопов, и шляхтич проклял все на свете, пытаясь уснуть. Утром, весь искусанный насекомыми-кровопивцами, он вышел на довольно просторный двор, где первым делом разделся до пояса и натер тело снегом. Только так можно было избавиться от зуда после укусов клопов.

Удивительно, но после такой процедуры Граевский вовсе не замерз, а даже согрелся. Кровь по жилам побежала с немыслимой скоростью, и когда шляхтич натянул рубаху и накинул на плечи меховой кунтуш[126], ему даже стало жарко. Впрочем, на улице было не морозно, так как зима уже начала поворачивать на весну. Даже солнце, которое уже оседлало крыши изб, светило по-весеннему ярко, и казалось, что сугробы обсыпаны бриллиантовой пылью.

Граевский осмотрелся. Под тесовым навесом на толстых столбах находилась коновязь, где с десяток лошадей уныло жевали сенную труху вперемешку с соломой. Там же стояли сани, возле которых с неприкаянным видом слонялся мужичок в рваном кафтане и войлочном колпаке. Чем он занимался, было непонятно; возможно, сторожил хозяйское добро, а может, просто вышел опохмелиться свежим утренним воздухом, потому что от него несло перегаром за версту.

Немного поодаль стояла небольшая кузница с продавленной снегом крышей. Угрюмый кузнец, косая сажень в плечах, ковал строптивую лошадь, время от времени покрикивая на своего помощника-подростка, чтобы тот держал ее как следует.

Посреди двора был вырыт колодец с водопоем, и малец-замухрышка наполнял длинные глубокие корыта водой. Колесо, которое он вертел, скрипело так, что Граевский даже поморщился будто от зубной боли. Железная бадья на цепи была тяжеловата для мальца; он кряхтел от натуги, как старец, и ругался нехорошими словами.

По двору ходили куры, деловито ковыряясь в лошадином помете, черный котище пытался поймать шустрых воробьев, которые выискивали в снежном крошеве зернышки овса, а старый сторожевой пес неизвестной породы, высунув лохматую голову из будки, с подозрением посматривал на Граевского, словно уличил шляхтича в недобрых намерениях.

Почувствовав, что холод постепенно начинает заползать под кунтуш, Граевский зашел в избу. Она была достаточно большой, чтобы вместить человек двадцать. Но комнаток — таких, как досталась Граевскому, — было всего две.

Они предназначались не для людей подлого звания. Обычно в них селили иностранцев или богатых русских купцов. Но состоятельные московиты предпочитали останавливаться на постой у знакомых или родственников, так что комнатки чаще всего пустовали. Поэтому они плохо отапливались, и Граевский, которого одолевали клопы, еще и мерз, хотя спал не раздеваясь.

Что касается голи перекатной на худых лошаденках, то такие мужички обычно проезжали мимо постоялого двора, держа курс на лежавшие возле большака выселки, где можно было переночевать у такого же бедолаги, как сам. Конечно, там, кроме куска черствого хлеба и охапки сена для лошади, ничего найти нельзя было, но и копейку лишнюю с постояльца не сдерут.

Поэтому на постоялый двор обычно заворачивали люди среднего достатка, которым потраченный на такие нужды алтын-другой не мог пробить большую брешь в их финансовом состоянии.

Большую часть избы занимало просторное помещение с огромной русской печью. Здесь было тепло и уютно. На полатях вдоль стен еще почивали постояльцы и двое слуг Граевского, и замерзший шляхтич уселся на скамью возле самой печи, которую уже растопили. Глядя на языки пламени, шляхтич погрузился в безрадостные думы.

Не доезжая Александровской Слободы кромешники Елчанинова передали шляхтича под опеку стрельцов, а сами вместе с обозом и Даниилом Левшиным исчезли в неизвестном направлении. Определив поляка на постой, стрелецкий старшина наказал ему под страхом казни никуда с постоялого двора не отлучаться.

Это было совсем скверно, потому что на постоялом дворе не кормили, а ближайший кабак находился в полуверсте. И теперь Граевский не знал, что ему делать и как долго придется ждать аудиенции у великого князя Московии.

Неожиданно во дворе послышались громкие начальственные голоса, дверь избы отворилась, и в помещение вошли двое мужчин. Первый из них — по виду главный — был одет в шубу, второй, ростом пониже и с узким лицом прожженного пройдохи, кутался в худой кафтан, но на пальцах у него были перстни немалой цены.

— Это ты, что ли, польский купец? — грубо спросил тот, что был в шубе.

Граевский мигом подхватился на ноги, низко поклонился и ответил:

— Да, ваша мосць. Я есть поляк и зовут меня Криштоф Граевский.

— Афанасий Нагой, — буркнул московит. — А это, — указал он на своего тщедушного спутника, — дьяк Ерш. По каким делам приехал?

— По торговым, ваша милость.

— Ой ли? — Нагой впился в лицо Граевского острым взглядом. — А не литовский ли ты лазутчик?

— Что вы, как можно?! — всполошился Граевский. — Я есть польский купец и приехал торговать.

— И где твои товары?

— У меня их, прошу пана, отобрал пан Елчанинов. Вместе с обозом. — И поторопился добавить: — До выяснения…

— Елчанинов? — Нагой смешался. — Ну это… м-да… Ежели так…

— Он сказал, что доложит обо мне великому князю, — немного осмелел шляхтич. — Я дожидаюсь здесь высочайшей аудиенции.

— Долго ждать придется, — хмуро осклабился Нагой. — Царь-батюшка занят. Ему ли дело до каких-то купчишек. Однако же наш разговор не закончился. Ну-ка, Ерш, скажи ему.

Дьяк прокашлялся, достал из-за пазухи свернутую в трубочку бумагу и начал читать:

— «А еще хотим доложить вашей милости, что мы узнали в господине, который был одет в польский кунтуш и который ехал под конвоем стрельцов в Александровскую Слободу, шляхтича. Проведав, что он выдает себя за купца, мы очень удивились и обеспокоились. Мы ведем честную торговлю и не хотим быть замешанными в разные нехорошие дела. По своему статусу шляхтич не может быть купцом и принадлежать к купеческой гильдии…»

— Вот так-то, полячек… — Нагой недобро рассмеялся. — Это пишут виленские купцы, которые намедни приехали в Москву. Глаз у них — алмаз. Сдали тебя, пан, свои же, с потрохами.

— Я и не отрицаю, что принадлежу к шляхетному сословию, — гордо выпрямился Граевский. — И тем не менее я занимаюсь торговлей. Кроме того, я выкупил у воеводы Сандомирского русского, его зовут Даниил Левшин, и привез его в Московию.

— Выкупил Левшина? — удивился Нагой. — Данилку? Впервые слышу… И где же он?

— Не знаю. Левшин уехал вместе с Елчаниновым.

— Тэ-эк-с… — озадаченно протянул Нагой. — Надо разобраться… — Тут он обратил свой взор на Ерша: — Что ж ты, бумажная твоя душа, меня в оману ввел?!

— Не гневись, Афанасий, — боязливо подогнул плечи Ерш, словно ожидал оплеухи. — Как мне донесли, так я тебе и доложил. Ты же знаешь, что великий князь наш, храни его Господь, велел зорко присматривать за иностранцами.

— Знаю… — буркнул Нагой. — Но здесь вишь какой случай.

— Надыть с болярами посоветоваться…

— И то… Что ж, прощевай, шляхтич… купец липовый. Сиди здеси, пока тебя не позовут.

— Ваша мосць! — вскинулся Граевский. — Как же мне сидеть без харчей?! Стрелецкий начальник приказал за пределы постоялого двора не выходить. А до кабака вон сколько.

— Это да… Ерш, запиши. Пусть доставят шляхтичу провиант.

— Что ж писать? Так запомню… — Ерш криво ухмыльнулся и бросил на Граевского злобный взгляд.

Шляхтич скромно отвел глаза, а сам не без злорадства подумал: «Пся крев! Теперь мне понятен этот визит. Дьяк на пару с Нагим (интересно, кто он такой?) решили подоить мою мошну. На кося, выкуси! Не вышел номер. Мзду вы не получите. — Но тут же его мыли снова перестроились на минорный лад: — А что, если и впрямь царь московитов посчитает, что польский купец не достоин его внимания? Тогда худо будет. Ох, худо! Можно и в острог загреметь. Мало мне потери обоза с товаром… Придется платить. Только боюсь, всех моих денег не хватит, чтобы откупиться и убраться отсюда по добру по здорову. Ах, кум, в недобрый час ты предложил мне заняться торговлей с Московией. Матка Боска, что ж мне делать?!»

Московиты ушли. Чувствуя на себе взгляды проснувшихся постояльцев, в которых не было ни капли сочувствия, Граевский поторопился в свою комнатку…

Еду доставили к обеду. Едва посыльный ушел, шляхтич, судорожно сглатывая голодную слюну, поторопился заглянуть в корзину с провиантом — и злобно выругался. Там лежали несколько зачерствевших хлебцов и кусок мерзлого мяса, которое еще нужно было сварить. Похоже, это была мелкая месть дьяка Ерша.

На другой день, ближе к вечеру, на постоялый двор заявился Даниил Левшин. Он был на изрядном подпитии и держал в руках бутыль с белым вином.

— А вот и я, Криштоф! — воскликнул он весело, тяжело плюхнувшись на скамью. — Что ж ты молчишь? Али не рад? Доставай чарки, выпьем за мое освобождение.

Граевский молча поставил чарки на стол и положил перед Левшиным хлебец, который не то что поломать на кусочки, но даже разгрызть было невозможно. Сам он размачивал хлеб в воде.

— Не понял… — Левшин с удивлением воззрился на поляка. — Что ж это, у тебя нету для меня чего-нибудь посущественней?

— Как видишь… Получил от щедрот государственной казны. А в кабак меня не пускают.

— Вот те раз… Ну-ка, погодь… — Левшин встал, отворил дверь и крикнул: — Потапко! Ходь сюда!

На зов Даниила прибежал разбитной малый с копной русых волос и в тулупчике явно с чужих плеч — на его крепком торсе он разлезся по швам.

— Вот те полтина, — сказал Левшин, — сбегай в кабак и купи там еды побольше и получше. Да смотри у меня, стервец, не пропей ни копейки! А то знаю я тебя. Все, беги, беги! Одна нога здесь, другая там.

Потапко исчез. Даниил налил чарки, они выпили и занюхали рукавом: ни у одного, ни у другого не было желания сломать о хлебец зубы.

— Знаю, знаю, что тя мучает, — весело скалясь, сказал Левшин. — С возвратом денег за выкуп пока дело идет туго. Дают только триста целковых, хотя я обещал тебе пятьсот. Бояре уперлись. И триста, говорят, много. И потом, кто даст гарантию, что я не выпущен даром и, сговорившись с тобою, не приехал сюда что-нибудь выманить?

— Да как же!.. Это ведь неправда! У меня есть документ от воеводы Сандомирского с его личной печатью и подписью!

— Знаю, знаю. А поди, докажи им, что мои слова не лжа. И потом, документ можно и подделать.

— Пся крев! — Злобно оскалившись, Граевский налил полную чарку и выпил ее одним духом.

— Вот это по-нашему, — одобрительно сказал Левшин и последовал его примеру. — Но ты не горюй, все сладится. Наш великий князь справедлив к честным людям. А вот врагам от него пощады нет.

— Но когда, когда он назначит мне аудиенцию?! Пока я тут сижу, эти… как их… кромешники все мое добро спустят.

— Тихо, ты!.. — зашипел на него Левшин. — Здесь и стены имеют уши, — молвил он, понизив голос. — Поостерегись болтать чего не нужно. Забудь про кромешников. Не было их, тебе почудилось.

— А как же Елчанинов?

— Он всего лишь есаул и сторож третьей статьи. Командир пограничного сторожевого отряда, не более того. И ходит Елчанинов под начальством Никиты Романовича Юрьева. Это все, что ты должен знать. Понял?

— Как не понять…

— То-то… Плесни еще в чарку. А с добром твоим ничего не случится. Иначе наш великий князь шкуру спустит с Елчанинова. Без княжеского соизволения даже клок сена из саней не возьмут.

Когда в дверях появился слуга Левшина, вместительная бутыль опустела до половины.

— А вот и Потапко! — воскликнул Даниил. — Молодца! Быстро смотался. Вот тебе денга, и ты свободен до вечера. Только рукам волю не давай! Мне твои кулаки чересчур дорого обходятся. — Потапко, независимо тряхнув кудрями, поторопился исчезнуть, а Левшин, понизив голос, продолжил: — Этот собачий сын четыре года назад избил до крови трех опричников. Девку его, видите ли, обидели. Будто их мало… Хорошо, что мой братка Микита был в опричнине и за меня заступился, иначе Потапку на кол посадили бы, а меня — в острог. Я ведь из земщины, служил в земском полку. В общем, заплатил я немалую сумму всем троим, на том и разошлись.

Левшин задержался в гостях у Граевского недолго. Когда четверть показала дно, он засобирался по каким-то своим делам. Шляхтич невольно подивился — московит держался так, словно выпили они всего ничего. А если учесть, что пришел он навеселе, то и вовсе можно было позавидовать его умению пить и не пьянеть.

После ухода Левшина, захмелевший Граевский прилег на постель и задремал. Теперь ему было плевать на клопов. Впрочем, похоже, насекомые уже достаточно попили его кровушки и теперь переваривали сытный ужин, потому что они перестали беспокоить шляхтича. А может, им пришелся не по вкусу хмель, бродивший по жилам Граевского.

Проснулся шляхтич внезапно, словно его кто-то пнул. Он открыл глаза — и резко вскочил на ноги. Возле крохотного столика, на котором стоял кувшин с водой и лежали остатки недавнего пиршества, сидел человек. Он смотрел на Граевского с каким-то странным выражением — словно приценивался к залежалому товару.

— Вы… вы кто такой?! — запинаясь, воскликнул шляхтич.

— Ваш компаньон, пан Граевский, — ответил по-немецки незнакомец, тщательно выговаривая слова, и приятно улыбнулся.

— Извините, не понял… — ответил Граевский тоже на немецком языке.

— Меня зовут Ян Гануш.

Граевский перевел дух и расслабился.

— Дзень добры, — сказал он и тоже попытался улыбнуться, но его улыбка вышла немного кривоватой. — Как вы меня нашли?

— О, в Московии это несложно. Не так уж много сюда приезжает иноземных купцов. Целовальники, торгующие в кабаках, что возле шляха, отменные информаторы. У них наметанный зоркий глаз и великолепная память.

— Понятно… — Граевский сокрушенно вздохнул. — Должен вас огорчить, пан Гануш — наш обоз конфисковали.

— Ну, это не беда. Надеюсь, все обойдется и товар нам вернут. В противном случае иноземные купцы перестанут торговать с Московией. А царь Иоанн Васильевич, насколько мне известно, старается нашего брата не обижать и ратует за расширение торговли с другими странами.

— Дай Бог…

— Кстати, вот моя часть денег, потраченных вами на охрану… — Гануш небрежно бросил на стол небольшой кожаный мешочек, в котором зазвенели монеты.

Малиновый звон золотых прозвучал в ушах шляхтича божественной музыкой.

— Дзенькуе, — сказал Граевский с невольной дрожью в голосе.

Теперь он мог быть спокоен за свое ближайшее будущее. Гануш спас его от полуголодного существования, потому что мясо, присланное московитами, было несвежим и пованивало, и брезгливый шляхтич весь кусок отдал своим слугам. Сегодня же он пошлет в кабак кого-нибудь из московитов, которые были в услужении у хозяина постоялого двора, и ему принесут большую корзину — да, да, самую большую, которая только найдется! — сытной еды и штоф доброго вина.

— А теперь, пан Граевский, позвольте откланяться, — сказал Ян Гануш, поднимаясь. — Мне пора.

— Куда же вы?! — всполошился шляхтич.

Он думал, что немец составит ему компанию на постоялом дворе. Все веселее будет дожидаться, пока решится вопрос с аудиенцией у царя Московии.

— В Москву. Попытаюсь договориться с оптовыми торговцами. И за вас замолвлю словечко. Надеюсь, вы не хотите остаток зимы проторчать на морозе в московской лавке, торгуя сукном?

— Что вы, пан Гануш! — ужаснулся Граевский. — Упаси Господь! Ни в коем случае!

— Вот-вот. Так что ауфвидерзэен, ждите, мы скоро опять свидимся.

С этими словами Гануш изобразил легкий поклон и удалился, оставив шляхтича в полном недоумении. Какой-то странный немец… Граевский, который свободно владел немецким, мог бы поклясться, что Ян Гануш плохо знает свой родной язык. Может, он литвин?

Тем временем немецкий купец, под личиной которого скрывался глава тайной королевской службы Френсис Уолсингем, в легком возке мчался по направлению к Москве. Его лицо было хмурым и сосредоточенным. Но глаза смотрели по сторонам пытливо и остро, а когда ему на пути попадались стрельцы, он подбирался, словно перед прыжком, и поднимал меховой воротник.

Слуга Уолсингема, исполняющий обязанности кучера, — рыжий коренастый малый в армяке[127], с лицом, сильно изуродованным оспой, — наверное, спиной чувствуя опасения своего господина, больно стегал кнутом норовистую гнедую лошадку, понукая ее бежать побыстрее.

Это был личный секретарь Френсиса Уолсингема и звали его Томас Фелиппес. Он знал множество иностранных языков и считался непревзойденным специалистом в чтении зашифрованных текстов, а также в подделке чужих почерков и вскрытии писем без ломки печатей.

* * *

Елисей Бомелий (так теперь звали царского лекаря Элизиуса Бомелиуса) трудился в своей лаборатории над составлением какого-то сложного снадобья, когда тихо скрипнула дверь и в помещение вошел Ворон. Впрочем, со своим разбойничьим прошлым он уже дано покончил и теперь его величали Ивашкой Рыковым.

Бомелиус не мог нахвалиться своим новым слугой, а с некоторых пор и верным помощником. Ивашка был весьма способен к разным наукам и все схватывал на лету. Особенно большие успехи он делал в гадании и составлении гороскопов. Лекарь даже начал испытывать ревнивые чувства, когда гороскопы Ивашки Рыкова оказались гораздо точнее гороскопов самого Элизиуса Бомелиуса.

Но Ивашка был скромен и прилежен, а своего учителя едва не боготворил. По крайней мере, на людях. Однако Бомелиус никогда не забывал, кто такой Ворон. Временами лекаря пугал лихой блеск в глазах помощника, и тогда ему хотелось сдать его в Разбойный приказ. Конечно, не лично, а с помощью подметного письма.

И каждый раз Бомелиуса останавливали слова бывшего разбойника, сказанные им, когда они сбежали от Кудеяра: «Ежели сдашь меня властям, я под пыткой сделаю признание, што ты связан с Кудеяром. А государь наш, Иоанн Васильевич, долго разбираться не будет. Он быстр на расправу…»

Что да, то да, великий князь московский и впрямь долго не разбирался с изменниками и прочими лиходеями. Это Элизиус уже точно знал. Не помогут ему и личные заслуги перед царем, коих уже накопилось немало.

Однажды в доверительной беседе с глазу на глаз Иоанн Васильевич почти слово в слово повторил то, что молвил в Кирилло-Белозерском монастыре: «Изменишь мне, Елисейка, или худо сделаешь по своей лекарской части, сдеру с тебя кожу и поджарю, аки свинью. Как Бог свят, поджарю…».

— Что там? — недовольно спросил Бомелиус и чертыхнулся, потому что отсыпал на аптекарские весы порошка больше, чем следовало.

Старинные весы, сработанные безвестным мастером, были очень точны и красивы. Сработанный из латуни корпус опирался на стол литыми львиными лапами, а гравированное серебряное коромысло и позолоченные чашки с фигурными ободками вообще были произведением ювелирного искусства. Этим подарком Иоанна Васильевича Бомелиус очень дорожил и гордился.

— К вам какой-то господин, — доложил Ворон. — Иностранец. Кажись, немец. По-русски разумеет плохо. Сурьезный мужчина.

— А имя свое он назвал?

— Нет. Но ваше отбарабанил без запинки. Похоже, какой-то ваш знакомый.

— Дьявол! — Бомелиус раздраженно отставил в сторону склянку с порошком и потушил жировой светильник, который подогревал в колбе жидкость синего цвета. — Наверное, очередной болван, которому не терпится узнать свою судьбу. Мне к завтрашнему дню по заказу одного боярина нужно приготовить афродизиак[128], работы непочатый край, и когда теперь прикажете доводить дело до конца? Ладно, зови…

Зайдя в лабораторию, иностранец тут же отступил в тень; подождав, пока закроется дверь за Вороном, он сказал на чистейшем английском языке:

— Здравствуйте, дорогой Бомелиус! Чертовски рад вас видеть.

Разверзнись сейчас перед лекарем пол, то и тогда Элизиус испугался бы гораздо меньше, чем после слов своего незваного гостя. Ему вдруг почудился призрак Тауэра, и в лаборатории словно повеяло запахом сырой тюремной камеры.

— Ваша светлость?! — воскликнул он.

— Тише! — зашипел на него гость. — С вашего позволения, к вам явился с визитом немецкий купец Ян Гануш. Прошу любить и жаловать.

— Немецкий купец… Да-да, конечно…

На Бомелиуса жалко было смотреть. Он едва держался на ногах. В Московию собственной персоной, притом инкогнито, пожаловал начальник тайной королевской службы сэр Френсис Уолсингем!

В длинном плаще, подбитом мехом, из-под которого виднелся кафтан немецкого покроя, чисто выбритый — до синевы на щеках, Уолсингем был похож на кого угодно, только не на члена Тайного совета королевы Елизаветы I. Куда и девалась его слегка рыжеватая холеная бородка клинышком и аккуратно завитые усы.

Заметив состояние своего агента, Уолсингем милостиво разрешил:

— Садитесь, Бомелиус. Как это говорят русские — в ногах правды нет. — Эту фразу он произнес на языке московитов, сильно коверкая слова. — Да, да, я знаю, мой русский оставляет желать лучшего. Что ж, нужно учить. Руссия входит в силу и вскоре станет на европейской арене весьма заметным игроком. Не так ли, Бомелиус?

— Царь Иоанн Васильевич — сильная личность, — охотно и с облегчением согласился лекарь. — Три года назад он разгромил очень большое войско крымского хана Девлет-Гирея, который годом ранее сжег Москву.

— Это нам известно… благодаря вашим донесениям. Кажется, хан вел на Московию 120 тысяч своих воинов?

— Да, сэр. 80 тысяч крымчаков и ногайцев, больше 30 тысяч турок и около 10 тысяч турецких янычар. А под рукой воеводы московитов князя Михаила Ивановича Воротынского[129] было всего 60 тысяч войска. И при этом крымчаки были разбиты наголову. Спаслись очень немногие.

— Удивительно! Девлет-Гирею не помогли даже хорошо обученные — не то что варварские орды ногайцев — войска Османской империи. А ведь и Речь Посполита была на стороне крымского хана…

— Все верно, сэр. Поляки прислали несколько отрядов запорожских казаков, своих подданных… их численность мне неизвестна.

— Иоанн Васильевич обратил на это внимание?

— Обратил. Но промолчал, что удивительно.

Френсис Уолсингем скептически хмыкнул и сказал:

— Насколько мне известно, у него есть веская причина не замечать враждебных действий Речи Посполитой против Московии…

— Да, сэр, в какой-то мере так оно и есть. Трон Речи Посполитой пуст, так как Генрих Анжуйский сбежал обратно в свою Францию, — согласно кивнул Бомелиус; но тут же вкрадчиво продолжил: — Однако создается такое впечатление, что Иоанн Васильевич, который соперничал с Генрихом Валуа за престол Ягеллонов[130], не горит большим желанием занять место беглеца. Не знаю, получили ли вы мое донесение о том, что в феврале 1573 года в Новгород тайно приезжал литовский посол Михаил Гарабурда…

— Получил. Но оно было чересчур кратким, а мне нужно знать детали.

— Извините, сэр, но я не мог писать пространно. Уж больно человек, с которым я послал свою цидулку, был ненадежен. Мне так показалось…

— Оказывается, вы очень проницательный человек, Бомелиус, — улыбнулся Уолсингем. — Этот мерзавец уже сидит в Тауэре. Курьер был слугой двух господ — работал и на французов. К счастью, скопировать ваше донесение для французского посла Монлюка, агентом которого он являлся, курьер не успел. Так что там с Гарабурдой?

— Литва хочет отделиться от Польши. И просит на престол царя Московии. Гарабурда сказал, что шляхетство белорусское склонно к тому, чтобы Иоанн Васильевич, как православный государь, единоверец, возглавил Великое княжество Литовское. Это вы знаете и это все, что мне удалось выведать, когда я писал вам свое срочное донесение. Но позже мне стало известно условие, при котором Иоанн Васильевич может стать королем Литвы. А оно было таким: царь Московии должен отдать Литве несколько волостей, в том числе Смоленск, Полоцк, Усвяты и Озерище. Иоанн Васильевич с этим не согласился. Он ответил: «Я не девица, чтоб давать за мной приданое». Гарабурда уехал из Новгорода ни с чем.

— И тем не менее, после бегства Генриха Анжуйского московит вполне способен занять престол Речи Посполитой, — хмуро сказал Уолсингем. — Сейчас уже не идет речь об отделении Литвы от Польши. Значит, царь Московии может объединить под своим крылом три сильных государства. Что для Англии не просто нежелательно, а очень опасно.

— Истинно так, — подтвердил Бомелиус.

— Открою вам небольшой секрет. Мы перехватили донесение в Рим папского нунция[131] в Польше. Он пишет, что только польские вельможи не хотят московского царя. Народ же показывает к нему расположение. Московского государя желает все мелкое дворянство, как польское, так и литовское, в надежде через избрание Иоанна Васильевича высвободиться из-под власти вельмож.

— Но я слышал от бояр, что Иоанн Васильевич охладел к замыслу занять польский трон. И потом, к престолу Ягеллонов уже выстроилась целая очередь…

— Насчет очереди все верно. Да вот только соискатели не выдерживают никакой критики. Они будут еще хуже, чем Генрих Валуа. Шведы предлагают избрать на польский престол королевну Анну, сестру умершего Сигизмунда II Августа. Вы можете себе представить, чтобы буйная польская шляхта подчинилась женщине?

— Что вы, сэр! Конечно нет.

— И я не могу. Далее — австрийцы сватают на престол Эрнста, сына императора Максимилиана. Не знаю, каким он может быть государем, но этой идее воспротивился турецкий султан Мурад III. А он, как никак, союзник Польши. То есть, и Эрнст отпадает. И кто тогда? Как не крути, а царь Московии самая достойная кандидатура на трон Ягеллонов. Тем более что Иоанн Васильевич — литовский дворянин.

— Да, сэр, — невпопад брякнул Бомелиус, но Уолсингем словно не услышал его реплики, задумчиво глядел поверх его головы куда-то в пространство.

Лекарь понял, что начальник тайной службы скорее размышляет вслух, нежели делится с ним информацией.

— Есть только один человек, который может в наибольшей мере устроить Англию… — Уолсингем остро взглянул на Бомелиуса; у лекаря по спине пробежал холодок. — Это седмиградский воевода Стефан Баторий, князь Трансильвании. Его поддерживает и султан Мурад III. А если выдать за Батория замуж королевну Анну (договориться со шведами будет несложно; тем более, если мы пообещаем им финансовую помощь), то против Московии может образоваться очень даже интересный союз Швеции и Турции. Именно к такому повороту событий мы и должны стремиться и работать в этом направлении. Вам понятно ваше новое задание?

— В какой-то мере, да… — Бомелиус замялся. — Но не совсем.

Френсис Уолсингем благожелательно улыбнулся.

— От имени ее королевского величества, — сказал он выспренно, — я хочу выразить вам признательность за то, что вы так ловко устранили с политической арены Московии победителя хана Девлет-Гирея князя Михаила Воротынского. Это вам… — С этими словами Уолсингем передал Бомелиусу увесистый кожаный мешочек с золотыми монетами.

Ему было хорошо известно, что ради золота лекарь пойдет на любое преступление. Патологическая жадность Бомелиуса к деньгам вызывала у начальника тайной королевской службы отвращение, но тайным агентом лекарь оказался отменным.

Бомелиус рассыпался в благодарностях. Действительно, с Воротынским он ловко управился. Для этого ему пришлось опоить Иоанна Васильевича зельем, туманящим ум, а также найти холопа, который под пыткой «сознался», что князь Михаил Воротынский хотел околдовать царя. Совсем потерявший голову Иоанн Васильевич лично рвал Воротынскому бороду, обзывая его разными нехорошими словами, и подсыпал горящие угли под бока князя во время пытки.

Бедный князюшка, который так и не сознался в ворожбе, по дороге в ссылку умер, испив кубок с целебным настоем трав. Бомелиус невольно ухмыльнулся. Знал бы Воротынский, кто готовил ему этот напиток…

Конечно, с холопом пришлось повозиться. Проспиртованного насквозь мужичка долго не брали ни наркотики, ни гипнотическое воздействие. Но в конце концов, превратившись в бесчувственного чурбана, болтающего как попугай, он сделал свое черное дело.

— Вы должны через бояр и лично внушать Иоанну Васильевичу мысль, что его восшествие на престол Речи Посполитой принесут ему и Московии неисчислимые беды, — продолжал Уолсингем. — Составьте новый, самый «верный» гороскоп, опоите его какой-нибудь гадостью, наконец подскажите царю мысль жениться в очередной раз… в общем, вам виднее, как действовать… но чтобы Иоанн Васильевич выбросил из головы предложение поучаствовать в конкурсе претендентов на трон Ягеллонов. Теперь понятно?

— Да, сэр, — уверенно ответил Бомелиус.

— Если ваша миссия увенчается успехом, вы получите награду. А чтобы вам было легче справиться с заданием, я оставляю вам верного человека. Какое-то время он будет у вас в услужении. Зовут его Томас. У Томаса много разных специфических талантов… — Уолсингем скупо улыбнулся. — Вы скоро в этом убедитесь…

Когда начальник тайной королевской службы попрощался и ушел, Бомелиус смахнул пот со лба и облегченно вздохнул. А затем, взвесив в руках кошелек с золотыми, победоносно рассмеялся — все идет отлично! Его ценят и Уолсингем, и царь Московии. Еще три-четыре года службы при дворе Иоанна Васильевича, и он наконец исполнит свою мечту — станет очень богатым человеком.

Ворон, который подслушивал разговор Уолсингема и Бомелиуса, сидя на чердаке возле вьюшки[132], озадаченно почесал в затылке. Странно, думал он, купец вроде немец, а разговаривает на совсем незнакомом Ивану языке.

«Чтой-то темнит мой хозяин, — размышлял он озабоченно. — Мне, конечно, нет никакого дела до его забот, но ухо нужно держать востро. Неровен час окажется, что Бомелий замешан в каком-нибудь заговоре, тогда и мне несдобровать. Сначала меня замесят, как тесто, затем поджарят на угольях или сварят в кипятке, а потом повесят сушиться. Думай, Иван, соображай! И бди…»

Глава 12. Дорожное приключение

Глеб снял брезентовый чехол, похлопал по капоту машину, окрашенную в защитный цвет, и сказал:

— А вот и наш старичок Росинант мощностью в девяносто две лошадки. Несмотря на свой солидный возраст, довезет куда хочешь. Давайте сюда ваши вещички.

— Это что за уродец?! — удивилась Дарья.

— Не обижайте благородный механизм. Я купил его не очень давно, подержанным, тогда он назывался УАЗ-469 багги, и внес в него некоторые технические усовершенствования. Например, поставил лебедку, чтобы машина могла вытащить саму себя, случись ей где-нибудь застрять. Приварил более мощные дуги; это ежели придется кувыркаться — чтобы прическу не шибко испортить. Усилил бампер — теперь мой «бычок» может без особых последствий для себя бодаться с любой легковушкой, встроил дополнительный бак для бензина… Ну и, естественно, капитально отремонтировал движок.

— И все равно, вид у вашего «бычка» не ахти какой. Я бы сказала — убогий.

— Так ведь не в Москву на выставку достижений автопрома едем. В Тмутаракань, судя по вашей карте. А там и болота, и лесные участки, и колдобины, и овраги с ярами. И потом, бегает он вполне прилично. Скоро убедитесь. А что касается дизайна… ну, извините, как получилось. Зато машину можно оставлять где угодно, никто на нее не позарится.

— Кто бы спорил… — иронично ухмыльнулась девушка и уселась на свое место.

— Ну что, помолились — и в путь?

— Я не верующая… — буркнула девушка.

— Это я к слову. А насчет веры… м-да… оставим этот диспут на потом.

Глеб выехал из гаража, закрыл ворота, и «уазик» бодро покатил по утреннему городу. Настроение у Глеба было отменным, но какая-то мелкая заноза, засевшая в подсознании, все время мешала сосредоточиться. И это уже был тревожный симптом.

Тихомиров-младший обладал одним странным качеством, как говорил отец, доставшимся ему в наследство от предков — даром предвидения. Иногда оно даже пугало Глеба.

Некоторые события, происходившие с ним, напоминали дежавю. Часто он заранее знал, что случится с ним, но очень редко прислушивался к этому внутреннему голосу. Наверное, из-за авантюрного характера, подталкивающего Глеба на безрассудства.

Вот и сейчас он знал практически наверняка, что впереди их ждут большие неприятности, притом очень скоро, и тем не менее рулил с бесшабашным видом и даже что-то тихо напевал себе под нос, так как Дарья замкнулась и не поддерживала разговор.

Прежде чем выехать из гаража, Глеб долго наблюдал за улицей перед домом. Но ничего подозрительного не заметил. Это, конечно, не говорило ни о чем — наблюдатель мог затаиться где угодно; да хоть в пустом киоске неподалеку от дома. «А, была не была! Чему быть, того не миновать», — решил Глеб; подобные ситуации случались и раньше, правда, до киллеров дело не доходило.

Обычно конкуренты устраивали за ним слежку, чтобы узнать местонахождение прибыльных раскопок. (Такие вещи утаить очень сложно.) В городе его никто не тронул бы и пальцем, чего нельзя было сказать о «поле». Там все выглядело иначе. Среди «черных» археологов случались даже очень серьезные стычки, иногда доходившие до смертоубийства. В особенности, если в дело вмешивались бандиты.

Ночь выдалась беспокойной. Отец пришел поздно, когда девушка уже спала, и они долго беседовали о предстоящей Глебу поездке в Суздаль. Николай Данилович тревожился, но, зная упрямый характер сына, оставил попытки переубедить Глеба. Он лишь просил постоянно поддержать с ним связь.

«Я задержусь дома… на пару недель, — сказал Тихомиров-старший. — У меня тут… кое-какие дела намечаются. Так что на связи буду постоянно».

«Батя, зачем такие жертвы? Тебя ведь ждут в Лондоне. И потом, ты ведь можешь потерять контракт».

«А в нем оговорено, что я имею право немного поболеть. Тебе ведь известно, что для меня достать больничный — раз плюнуть».

«Обманывать работодателей не есть вэри гуд…»

«Учусь у западных товарищей. Для них ложь — естественная среда обитания. Только ее всегда преподносят как конфетку — в красочной обертке, с извинениями. По-джентельменски. Я уже попадался на их „честность“».

«Ну, как знаешь…»

На том они и расстались. Когда Глеб выезжал из гаража, Николай Данилович делал вид, что спит. А на самом деле наблюдал за ним из окна, спрятавшись за занавеску. Он не любил проводов с лобызаниями и прочими телячьими нежностями.

Но Глеб знал, что при любом его выходе в «поле» отец всегда сильно волнуется. С малых лет будучи «черным» археологом, Николай Данилович не понаслышке знал, сколько опасностей подстерегает сына в его не совсем законных предприятиях…

За городом Глеб прибавил газу, и машина рванула вперед, как борзая. По Дарье было видно, что она приятно удивлена. Однако такой скоростной режим Глеб выбрал не для того, чтобы козырнуть возможностями своего «бычка» перед девушкой. Ему не давала покоя машина, идущая позади на приличном удалении. Она прилепилась к «уазику» еще в городе и с тех пор не отставала и не обгоняла, хотя могла, так как трасса не была сильно загружена.

Наверное, в другое время и при иных обстоятельствах Глеб не придал бы этому факту никакого значения. Но сейчас все его чувства непонятно по какой причине были обострены до предела, и он замечал малейшие детали обстановки на шоссе, которые раньше просто проигнорировал бы.

Видимо, его беспокойство передалось и Дарье-Дарине. Она несколько раз бросила пытливый взгляд на Глеба, а затем с наигранной беззаботностью спросила:

— Куда мы так торопимся?

— Чтобы нас не опередили конкуренты, — отшутился Глеб.

Однако такой ответ девушку не удовлетворил. Она нахмурилась.

— Вы думаете?..

— Именно, — ответил Глеб, мгновенно став серьезным. — Или вы считаете, что ваши недоброжелатели от вас так просто отстанут? Конечно, если они не плод вашего разыгравшегося воображения.

— Ну… не знаю.

— А я просто уверен, что они уже сидят у нас на хвосте.

— Что?!

Дарья резко обернулась. Позади как раз шла фура, скрывавшая машину преследователей, которая тоже увеличила скорость.

— Изволите шутить… — Девушка обиженно надулась.

— Отнюдь. И вот еще что — пристегните ремень безопасности.

— Но почему?..

— Так надо! — резко сказал Глеб, увидев, что машина — это был «джип» — обгоняет фуру.

Девушка больше не стала препираться и сделала то, что он просил. «Джип» с затемненными стеклами на большой скорости пролетел мимо и исчез за поворотом дороги. Глебу показалось, что это именно тот внедорожник, с которым он встретился у дачи Тверского, хотя полной уверенности в этом у него не было.

Зато девушка машину узнала.

— Это они! — вскричала Дарья и побледнела.

— Кто — они? — прикинулся непонятливым Глеб.

— Те, которые хотели меня сбить!

— Мало ли «джипов» сейчас бегает по дорогам… — пробурчал с деланной беззаботностью Глеб.

— А я говорю, это та самая машина! У нее стекло левой фары разбито. Я это запомнила на всю жизнь, когда лежала в палисаднике.

— Ну что ж, они так они… Значит, нам нужно приготовиться.

— К чему?

— К худшему, — отрезал Глеб. — Вы стрелять умеете?

— То есть как?.. — Голос девушки дрогнул. — Как это — стрелять?!

— Молча. Прицелился, нажал на спусковой крючок — и все дела. Винтовка на заднем сиденье, под пледом. Заряженная. Магазин на восемь патронов. Хорошая машинка, с оптикой. Сделанная по спецзаказу. Точность потрясающая. Куда навел, туда и попал. Да вы сами в этом скоро убедитесь.

— Что вы такое говорите?! Мы ведь не бандиты какие-нибудь! Мы законопослушные граждане…

— Которые занимаются не очень законными делишками, — подхватил Глеб. — Бросьте… В нашей, с позволения сказать, профессии действуют волчьи законы. Не ты, так тебя. Вот и весь сказ. А вы этого не знали?

— С ума сойти… — Дарью затрясло. — С винтовкой обращаться я, к-конечно, умею, но н-никогда не стреляла п-по людям… — Она даже начала заикаться.

— Не переживайте вы так, что-то всегда бывает в первый раз. Первый раз в первый класс, первая двойка, первый аттестат, первая любовь, первое замужество…

Глеб балагурил, пытаясь успокоить девушку, потому что в таком состоянии из нее помощник был никакой. У него еще теплилась надежда, что они оба ошиблись, но внутренний голос разрушал эту хрупкую иллюзию.

Глеба беспокоило исчезновение «джипа». Лучше бы он тянулся позади. А так вырисовывалась весьма неприятная возможность попасть в засаду, тем более что дорога стала холмистой и по обочинам начала появляться молодая древесная поросль, местами очень густая.

Мысль свернуть на временную объездную дорогу появилась у него, когда они доехали до перекрестка. На трассе стало совсем мало машин — уж неизвестно почему — и Глеб интуитивно почувствовал, что развязка погони, устроенной «джипом», близка. Вот только где поджидают их машину? Хорошо бы, они не сразу сообразили, куда девался их «объект»…

И Тихомиров-младший, не колеблясь ни секунды, решительно повернул на проселок, проложенный по причине капитального ремонта дорожного покрытия автотрассы. Он был в достаточно приличном состоянии, а толстый слой пыли амортизировал мелкие колдобины, поэтому «уазик» шел ровно и достаточно быстро. Глеб не имел понятия, куда ведет эта дорога, но он точно знал, что его «уазик»-багги даст по бездорожью фору любому навороченному «иностранцу».

— Нам не сюда! — сказала Дарья, которая уже немного пришла в себя.

— Мы немного полюбуемся красотами природы, — ответил Глеб, не отрывая взгляд от зеркала заднего вида. — И заодно перекусим. А то утренний кофе уже давно переварил тот крохотный бутерброд, что все это время неприкаянно болтался в моем желудке, и только раздразнил аппетит.

— Вот за что я мужиков терпеть не могу, так это за их обжорство! — сердито сказала девушка. — Вы что, до обеда потерпеть не можете?

«Судит по своему папочке, — ехидно подумал Глеб. — Батя рассказывал, что Боров и впрямь силен поесть. Притом хавает все подряд. Ведь кликуху „черные“ археологи прилепили ему в большей мере не из-за его фамилии, а потому, что он жрал как свинья».

— Не могу. Не хочу насиловать свою свободолюбивую натуру. Она у меня очень ранима.

— Это видно… — фыркнула девушка.

— Зри в корень, как говорил Козьма Прутков. Я действительно люблю свободу во всем. Мне претит распорядок дня, потому что я не педант. Когда тянет на сон — сплю, где и когда бы это ни было, хоть под дождем среди поля, без крыши над головой; выспался — работаю (а могу и не работать; все по желанию, по зову, так сказать, сердца); если захочу есть — сяду за стол даже в три часа ночи.

— Это называется безалаберность.

— Пусть так. Мне от этого ни холодно ни жарко. Однако, — тут Глеб повернул голову к Дарье и широко улыбнулся, — я был бы не против избавиться от этих мелких недостатков. Но мне нужен толковый воспитатель, наставник. Как вы думаете, у меня получится?

— С искоренением недостатков?

— Нет, с воспитателем.

Девушка невольно улыбнулась. «Слава богу! — подумал Глеб. — Первый мандраж у нее прошел, дальше будет легче. Ишь, даже порозовела…»

— Все зависит от вас, — ответила Дарья.

— Возможно. Но не факт… Как вам вон та полянка? — спросил Глеб, указывая на травяной лоскут, поросший спорышом. — Рядом ручей, над ним ивы… Красота!

«А еще там можно спрятать и замаскировать машину, оттуда хорошо просматривается проселок и с дороги нас не будет видно», — добавил он мысленно.

«Пикник» удался на славу. Несмотря на неприятие мужского обжорства, девушка уписывала бутерброды за обе щеки. Глядя на нее, Глеб лишь посмеивался втихомолку. Папина дочка, какие могут быть сомнения, думал он не без ехидства. Несмотря на великолепную спортивную фигуру и осиную талию, Дарья была девушкой крепко сбитой и румяной, как наливное яблоко.

«Похоже, придется пополнить наш НЗ еще и в Суздале, — подумал он озабоченно. — Не рассчитал… Если эта подруга и впредь будет так метать, нам того, что имеется в наличии, надолго не хватит». К тем продуктам, что у него уже были, Глеб прикупил съестных припасов еще и в оптовом магазине — ради экономии; там у него были знакомые. На Недоуменный вопрос Дарьи: «Зачем нам столько еды?», Глеб лишь хмыкнул в ответ.

«Зеленка… — подумал он снисходительно. — Видать, Боров никогда не брал ее в „поле“. Или очень редко и недалеко. Харч всегда пригодится. Судя по карте, там, куда мы едем, не найдешь не то что приличный продмаг, но даже продуктовой лавки на колесах».

Машины объездной путь не жаловали. Видимо, его использовали лишь местные. Пока они полдничали, проехали всего два автомобиля — старый «жигуль» и бортовой ЗИЛ. Глеб уже совершенно успокоился, как неожиданно услышал бархатистый звук мощного импортного двигателя. Он даже голову в плечи втянул, словно его могли увидеть с дороги.

«Джип» пролетел мимо места, выбранного Глебом для привала, с такой бешеной скоростью, словно за ним гнались. Вскоре он исчез с поля зрения, оставив за собой пыльное облако. Глеб покосился на Дарью. Она застыла с куском булки во рту, словно закаменела. Лишь ее большие глаза стали совсем круглыми, как у совы. Дарья смотрела вслед машине как завороженная.

«Нет, не похоже, что она могла завалить Тверского, — с невольным облегчением подумал Глеб. — Не тот кадр. Ее страх не наигран. Она действительно напугана. И все же, все же… Я мог бы побиться об заклад, что видел тогда в кабине „джипа“ женский силуэт. Или все-таки это мне показалось?»

— Все, сворачиваем наш дастархан! — Глеб вскочил на ноги. — Быстрее!

— Это… это опять они!

— Знаю. Вот поэтому рвем когти.

— Но куда?!

— Возвращаемся на трассу. Ехать вслед за «джипом» опасно. Могут заблокировать нас в какой-нибудь балке. Дорога узкая…

Глеб давил на педаль газа до упора. Теперь их дальнейшая судьба зависела от того, кто быстрее придет к промежуточному финишу — тому месту, где объездная дорога выходила на трассу. Когда они наконец миновали этот опасный участок, Глеб облегченно вздохнул — впереди, сколько видел глаз, не было видно ни одной машины, похожей на «джип».

«Надеюсь, что они начнут расспрашивать у встреченных по пути местных жителей, не проезжал ли по объездной наш УАЗ, — думал Глеб. — Это даст нам небольшой выигрыш во времени. Как некстати, что некуда свернуть! Судя по карте автомобильных дорог, нам пилить по прямой километров сорок. Это плохо…»

— Оторвались?.. — с надеждой спросила девушка.

— Это вряд ли, — хмуро ответил Глеб. — Цепкие, гады… Не догонят здесь, могут достать в другом месте. Я долго колебался (из деликатности) — спрашивать или нет — но все-таки спрошу: чем вы так крупно насолили этим фраерам?

— Не знаю!

— Ой ли. Такое впечатление, что они объявили вам вендетту. Может, это кавказцы? Там кровная месть в большом фаворе. Однако же вы девушка… Мстят только мужчинам. Странно…

— Я правду говорю — не имею понятия. Честное слово!

— Ну если девушка говорит «честное слово», то это как золотая фишка; очень веский довод, — насмешливо сказал Глеб.

— Почему вы мне не верите?!

— Потому что факты — упрямая вещь. Да вы не злитесь. Есть смысл разобраться в ситуации без эмоций. Я ведь теперь ваш партнер. И мне просто необходимо знать, откуда ноги растут во всей этой истории.

Дарья-Дарина надолго умолкла. По ее лицу было видно, что в ее голове идет интенсивный процесс осмысления того, что сказал Глеб. Тихомиров-младший не торопил девушку. Его внимание по-прежнему было приковано к зеркалу заднего вида.

Наконец Дарья решилась.

— Дело в том, — начала она медленно, — что, как вам, надеюсь, уже понятно, моя карта — это копия некоего подлинника…

«Еще как понятно…» — мысленно расхохотался Глеб.

— Он очень ценен как исторический раритет, — между тем продолжала девушка. — И нам… и мне пришлось немало посражаться за него на аукционе.

— С кем? — быстро спросил Глеб.

— Там было много соискателей… но дольше всех торговался некий иностранный господин.

— Ну и что с того? На то и аукцион, чтобы торговаться.

— Да, это так. Но этот господин через несколько дней весьма настойчиво предлагал мне за карту сумму почти в два раза большую, чем та, которая была уплачена на аукционе.

— И вы, понятно дело, отказали ему…

Дарья независимо фыркнула.

— Еще бы! — ответила она. — К тому времени я уже поняла, какую ценность представляет собой эта карта.

«А Боров, оказывается, не так уж плохо разбирается в оценке подобных раритетов, — подумал Глеб. — Батя был неправ, когда усомнился в его способностях. Впрочем, не исключено, что карту идентифицировала его доченька. Все-таки учеба в Сорбонне дает неплохие знания».

— А вы не запомнили его фамилию?

Девушка наморщила лоб.

— Дайте подумать… — сказала она. — По-моему, он немец. Фамилия… Он всучил мне свою визитку. — Дарья закрыла глаза, и ее губы зашевелились; она говорила так тихо, что Глеб едва расслышал ее слова: — Кажись, Штунде… Нет, не так — Штанде. Опять не то… А, вспомнила! — воскликнула она уже в полный голос. — Карл Штаден, доктор чего-то там. По-моему, археологии.

«Штаден, Штаден… — Глеб наморщил лоб. — Где-то мне эта фамилия попадалась… Но где? И в связи с чем?»

— В том, что этот херр Штаден после аукциона захотел выкупить у вас карту, ничего необычного нет, — молвил Глеб. — Так иногда бывает. Возможно, он не хозяин, а всего лишь агент. Сей господин не мог по своему усмотрению вздувать цену до потолка, так как его финансы были ограничены. Но потом хозяин намылил ему холку и он начал рвать подметки. В общем, картина немного проясняется.

— И в чем же она прояснилась?

— А вы еще не поняли?

— Увы, нет.

— Объясняю. Я предполагаю, что агент для экспроприации вашего раритета нанял российских «братков» и, судя по их рвению, заплатил им большие деньги. Понятное дело, в одиночку за вами он не может гоняться; все-таки иностранец. И даже не Джеймс Бонд, который запросто мог лихачить по всему миру.

— Это хорошо или плохо?

— Хреново. Даже очень хреново. Нашим отморозкам нет преград. Их уже и за бугром боятся. Так что готовьтесь.

— К чему?

— Вам сказать сразу или потом?

— Лучше сразу.

— А вы, однако, смелая. По крайней мере, держитесь достойно, — польстил девушке Глеб, чтобы ее подбодрить. — Если они найдут нас, то схватки не миновать. Эти бандюги не будут разводить базар-вокзал. Это уже видно по тому, что вас хотели размазать по асфальту…

Тут Глеб запнулся, потому что едва не проговорился насчет Тверского. Пока ей об этом не нужно знать, подумал он, и продолжил:

— Хорошо, если мы уйдем в леса, а они не смогут точно определить наш маршрут. Но если этот иностранец сумел сфотографировать карту, тогда совсем худо, — добавил он для затравки — чтобы девушка не сильно успокаивалась и держалась настороже.

Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что собранность и осторожность при выходе в «поле» — залог успеха и небезосновательная надежда на благополучное возвращение в родные пенаты.

— Она не выставлялась перед торгами на всеобщее обозрение и присутствовала лишь в каталоге, — быстро парировала Дарья. — Устроители аукциона все хорошо рассчитали. Такая таинственность принесла им дополнительные дивиденды.

— Умно, — сказал Глеб.

А сам скептически подумал: «Милочка, не нужно недооценивать противника. Похоже, ты все-таки опередила меня и приехала к Тверскому с утра пораньше, а они тебя выследили. И выжали из старика все, что им было нужно. Поэтому тебя и не грохнули, решили, что это сделать никогда не поздно. А занялись этим вопросом вплотную лишь тогда, когда в дело вступил я. Наверное, наслышаны, мерзавцы, о Тихомировых… Похоже, кто-то их проконсультировал на сей счет, какой-то наш „доброжелатель“. Не исключено, что теперь браткам старая карта до лампочки. У них есть английский вариант и объяснения Тверского, с которым они „побеседовали“ перед тем, как его застрелить. А „заказчик“ просто рубит концы. Вот гады! Такого человека убили!»

— А что будет, если и впрямь нас догонят? — дрожащим голосом спросила Дарья.

— Не нужно об этом думать. Так спокойней. Когда это случится, тогда и начнем соображать, что да почем. Будем действовать по ситуации. Многое зависит от расклада.

— Это как?

— Кто кого первым заметит. Если они — тогда молитесь. (Впрочем, я забыл, что вы безбожница; но я вас научу.) Ну а ежели мы — тогда у нас есть хороший шанс остаться в живых.

— Вы меня пугаете…

— Отнюдь. Это всего лишь трезвая оценка ситуации.

— Но мы не можем все время убегать!

— А мы и не будем это делать.

— Извините, но я не совсем понимаю…

— Даша, давайте лучше поговорим о превратностях любви и семейных ценностях. Эта вечная тема для дальней дороги лучше всего. Не стоит сейчас гадать на кофейной гуще. Canis mortuus non mordet. Вот и весь сказ.

— Что вы сказали?

— Мертвая собака не кусается. Это латынь. Или мы их, или они. Но лучше мы. И никаких колебаний. Они объявили вам (а значит, и мне) войну, так что общечеловеческие моральные принципы меня сдерживать не будут. Вам понятно?

— Неужели вы?..

— Ага. Вот такой я нехороший человек. Надеюсь, вы впоследствии не побежите в ближайшее отделение милиции, чтобы сдать меня с потрохами? Если это так, если вы хотите выйти из этой истории белой и пушистой, то тогда возвращаемся назад и наш контракт утрачивает силу. Не слышу ответа!

— Да!

— Что значит — да?

— Я с вами. До конца. И будь что будет!

— Золотые слова. Вы начинаете мне нравиться все больше и больше.

— Только не сочтите это авансом на близкие отношения, — сухо сказала Дарья.

— Что вы! И не подумаю. Вы не способны на настоящую любовь.

— С чего вы взяли?! — возмутилась девушка.

Глеб рассмеялся и ответил:

— Я же говорил, что диспут на тему любви самое то для путешествия. Об отношениях мужчины и женщины можно спорить до бесконечности.

— Да ну вас!.. — Дарья обиженно отвернулась.

Дорога неустанно разматывала свой серый холст и укладывала под колеса «уазика». Приближался вечер.

Глава 13. Московский торг

Ворон в новом кафтане важно вышагивал по московским улицам, направляясь в сторону Подола, который имел и второе название — Поречье. Там находилось Старый торг — Зарядье, получивший свое название после постройки торговых рядов на Красной площади.

Вся площадь перед Кремлем была занята легкими палатками торговцев, которые сидели и у храма Василия Блаженного, и на Лобном месте, и на мосту через реку Неглинку, или Самотёку, как ее называли старожилы.

Новый торг не был так притягателен для купцов, как Старый. Наверное, сказывалась многолетняя привычка. Еще сто лет назад в Зарядье жили главным образом ремесленники, но при Иоанне Васильевиче там начали строиться бояре и иностранцы на русской службе.

Ворон хотел купить отрез китайки[133] на рубаху. Эта ткань продавалась только в Сурожских[134] рядах.

Китайка была не дешева, но у бывшего разбойника деньги водились, и немалые. За годы, проведенные в услужении у Бомелиуса, он стал признанным авторитетом по части составления гороскопов и гадания. В этом деле ему здорово помог один случай. И он как раз был связан с сурожанами, которые после поражения Девлет-Гирея начали с еще большим рвением, чем прежде, осваивать московский торг.

Однажды внимание Ворона привлекла толстая книга в обтрепанном переплете. Смуглый генуэзец, житель Сурожа, трещал, как сорока, расхваливая свой товар — заморские пряности и ароматические масла, но Иван так и прикипел взглядом к этой книге. У него даже дыхание сперло: бывший разбойник всегда обладал потрясающим нюхом на прибыльные дела.

А книга буквально излучала золотую ауру, которая была видна только Ворону, обладающему редким даром внутреннего зрения.

Книги вообще были очень дороги, книжную продукцию покупали в основном бояре, князья и купцы, владеющие иностранными языками, поэтому на них не существовало массового спроса, и сурожские торговцы исключили книги из перечня товаров, поставлявшихся в Московию. Тем более было странно видеть на прилавке генуэзца старинный фолиант. Скорее всего, книга попала к сурожанину случайно.

Пока Ворон торговался, Бомелиус послал своего помощника купить несколько флакончиков очень дорогих ароматических масел для каких-то целей — все мысли бывшего разбойника были сосредоточены на книге, поэтому генуэзец был очень доволен и даже счастлив, когда московит оказался простаком и, вопреки ожиданиям торговца, дал ему за товар почти вдвое больше его стоимости.

И когда Иван как бы невзначай поинтересовался, сколько стоит книга, радостный сурожанин брякнул ему цену, за которую торговали козу на Коровьей площади, где располагался Живо-тинный двор и где продавали крупный и мелкий рогатый скот.

Ворон заплатил сразу, не торгуясь, поймав купца на слове. Ошеломленный генуэзец, который и в мыслях не держал, что простоватого с виду московита может заинтересовать старинный фолиант, глядя вслед покупателю в полной прострации, лишь беззвучно зевал широко открытым ртом, как выброшенная на берег рыбина.

Увы, в купеческом деле Московии придерживались строгого правила: «Слово не воробей, вылетит — не вернешь». Уговор был дороже денег.

К большой досаде сурожанина московит оказался далеко не простаком…

Книга была бесценной. Написанная латынью, она содержала ценнейшие сведения о составлении гороскопов и предсказании человеческих судеб. Судя по некоторым словам и терминам, это был перевод с арабского языка.

Ворон знал латынь. Его отец Василий, в отличие от многих других священников, был грамотеем и книжником. Он собрал солидную по тем времена библиотеку, в которой были даже такие редкие книги, как новозаветные «Паралипоменон» и «Палея», «Родословие», а также инкунабулы[135] на латинском языке.

Будущий разбойник учился из-под палки, его больше интересовали ребячьи игры, а когда стал постарше — упражнения с оружием, но отец был строг и спуску ему не давал. Поэтому к двадцати годам строптивый Ивашка Рыков, обладавший при всем том, отменной памятью, мог довольно прилично изъясняться на латыни и читал церковные книги, хотя его и воротило от них.

А еще у него была одна тайная особенность, особенно неприятная отцу-священнику, — Иван не переносил церковной службы. Его буквально корежило, когда он заходил в церковь. Наверное, в будущем разбойнике сидел злой дух.

Тогда отец решился на экзорцизм. Чин экзорцизма не был известен в древнем православии, но приходской грамотей-священник знал, к кому нужно обратиться. Он не пожалел расходов и пригласил из Вильны знакомого прелата-католика, прославившегося успехами в изгнании бесов из человека.

Но Ивашка не стал дожидаться неприятной процедуры, даже упоминание которой приводило его в страшный трепет и приносило ему почти физическую боль. Он на время сбежал из дому, оставив отцу записку следующего содержания: «Славный подвиг заклинания есть дело добровольного благорасположения и благодати Божией через Христа». Эту фразу он в свое время вычитал в старинных «Постановлениях апостольских».

Уже будучи в шайке Кудеяра, Ивашка-Ворон сторонился храмов, как нечистый ладана. А когда ему приходилось ради пользы дела нищенствовать на паперти, то его актерские способности увеличивались многократно, и он становился сущим юродивым, вытворяя такие мерзкие штуки, на которые в другом месте был не способен; что-то темное, нехорошее внутри его заставляло Ворона кривляться, гримасничать и говорить непристойности.

Впрочем, среди нищих трудно было найти по-настоящему богобоязненного человека. Этих отверженных, многие из которых были калеками, уже ничто не страшило в этой жизни.

Общаясь с Бомелиусом, Иван понял, что без латыни ему наверх не пробиться. И он припал к книгам, как умирающий от жажды путник, бредущий по пустыне к источнику среди оазиса.

Память по-прежнему его не подводила, а неожиданно возродившаяся страсть к познанию всего сущего заставляла бывшего разбойника корпеть за учебой денно и нощно. Он даже сам удивлялся своей работоспособности, не говоря уже о Бомелиусе.

Иван перевел купленную у генуэзца книгу на русский язык за четыре месяца неустанных трудов. И с той поры его успехи в составлении гороскопов очень быстро пошли в гору. Бомелиус даже начал недовольно ворчать, потому что Ворон стал отбирать у лекаря его хлеб. Ворчал и удивлялся — откуда у бывшего разбойника такие потрясающие способности в астрологии?

Иван благоразумно утаил книгу от своего хозяина. Чем больше он с нею знакомился, тем сильнее росла его убежденность, что этой книге просто нет цены…

Наконец Ворон вышел на Варьскую улицу. Она была главной артерией Великого посада. Одним концом улица выходила к торговым рядам и Кремлю, другим — к городскому рву. Варьская улица продолжалась и за рвом, отделявшим укрепленную часть города от его слобод, дальше шла к Яузе, а за Яузой мимо слобод, сел и деревень уходила на восток.

Варьской улицу называли старожилы, но гости уже знали ее как Варварку, или Варварскую улицу. Свое новое название улица получила после того, как московский гость Юрий Урвихвостов построил здесь в 1514 году церковь Святой Варвары Великомученицы.

Район Варварки и Подола, примыкавший к городскому торгу, был очень оживленным. Там стояли гостиные дворы и дома крупных московских купцов.

На Варварской улице находился старый Денежный двор, а возле каменной церкви Святой Варвары, в бывших палатах Урвихвостова, разместился Английский двор.

На Варварке с повеления Иоанна Васильевича был построен и Устюженский гостиный двор, позади которого обычно останавливались армянские и греческие купцы. Кроме того, на Подоле находился еще и Купеческий двор, или Купетцкая палата.

Варьская улица издавна была застроена церквями. Церковь Святой Варвары находилась почти рядом с церковью Максима Исповедника, за которым, рядом с тюрьмой, помещался Георгий Страстотерпец. На другой стороне улицы была церковь Воскресения Христова, с той же стороны располагалась церковь Рождества Предтечи.

Местность около церкви Георгия носила характерное прозвище «что на Псковской горе». Обычно в этом районе селились псковичи.

Едва оказавшись на Варварке, Ворон попал в окружение сбитенщиков, саечников, пирожников, гречевников, блинников, квасников и харчевников.

— А кому блины с пилу с жару! — верещала дорожная тетка в цветастом платке.

— Сбитень[136] пей на посошок и откушай пирожок! — вторил ей разбитной малый в заячьем треухе. — Пироги с рыбой, зайчатиной и требухой! Навались, народ честной, пирожок купи мясной!

— Саечку, саечку купи! — уговаривала старушка, словно просила милостыню. — Скусная-я…

— В Москве колачи, как огонь, горячи! — надрывался бойкий малец.

— Где кисель, там и сел, где пирог, тут и лег! — хвалил свой товар солидный дядька с бородой до пояса.

— Живем не мотаем, а пустых щей не хлебаем! Хоть сверчок в горшок, а все с наваром бываем! — пытался перекричать всех тощий, как пономарь, сиделец. — Заходи, не пожалеешь!

— Курочка ряжена, требуха перепарена, кобылка гусятинки да стегно поросятинки! — завлекала проголодавшихся быстроглазая дебелая молодица с румянцем на всю щеку.

Харчевники уговаривали посетить их «заведение» солидно, с подходом, намекая, что с морозцу неплохо бы выпить сбитня и откушать горячих щей:

— Щец с мясом, ушица рыбная, царская, ложку проглотишь… — заговорщицки подмигивал Ворону дородный харчевник. — Колачи простыя и сдобные… Сбитень горячий и хмельной, как зеленое вино. Испей — не пожалеешь…

Иван не удержался и выпил кружку горячего сбитня — для сугреву. (Сбитень и впрямь был крепче, чем обычно.) Дело шло к весне, солнце стояло уже высоко, но легкий морозец все еще пощипывал щеки и забирался за ворот кафтана.

Закусив калачом, Ворон бодро пошагал дальше, к Сурожским рядам. Там он долго не задержался. Прикупив китайки, бывший разбойник направился в портновскую мастерскую, где ему пообещали выполнить заказ к Сретенью Господнему.

Покинув портновскую мастерскую, Ворон направился к Варварским крестцам. Крестцами в Китай-городе назывались те места, где находились часовни, в которых приводили к крестному целованию народ в особенно важных случаях, а также объявлялись царские и патриаршие указы. Сюда же привозили трупы безродных тюремных узников, умерших в тюрьме или под пытками, для сбора денег на их погребение.

Перед Семиком на эти же крестцы вывозили из убогих домов содержавшихся там подкидышей и там их брали на воспитание бездетные супруги. Таких крестцов в Китай-городе было три: Никольский, Ильинский и Варварский.

Варварский крестец получил свое название от церкви Святой Варвары. Тут продавались знахарями целительные травы и заговаривались разные болезни. Бомелиус дал задание Ивану купить какие-то корешки для своих лекарских целей.

Ворон побаивался знахарей, которых многие считали колдунами. И в то же самое время его тянуло к ним. Обладая великолепной памятью, которую он еще больше развил под началом Бомелиуса, Иван, толкаясь на Варварских крестцах в основном среди бедноты (впрочем, сюда хаживали и люди с достатком), ловил на слух знахарские заговоры и запоминал их. Зачем? Этого он и сам объяснить не мог.

Просто он ЗНАЛ, что за простыми с виду словами (а иногда и вовсе тарабарщиной) скрывается какая-то неведомая сила. Откуда это знание приходило к Ворону, он понятия не имел. Но когда, слушая торопливый шепот знахарки, Иван закрывал глаза, то перед его внутренним взором начинали появляться странные видения — иногда разноцветные, приятные, а временами зловещие, серые и черные.

Это всегда было ново и необычно. Ворон чувствовал, как в жилах начинала быстрее бежать кровь, мысли обострялись и воспаряли на огромную высоту, а тайны мироздания, заключенные в астрологические таблицы, становились ему гораздо понятнее.

После посещения Варварских крестцов гороскопы Ивана становились необычайно точными. А уж гадание получалось выше всяких похвал. Ему будто кто со стороны подсказывал нужные слова.

— …Господи, благослови! У рабы божьей в белом теле есть белый черноголовый червяк-змеевик. У этого червяка есть 12 жен. Как в поле трава-болтанка, я ее с полем выполю, у белого червяка змеевика жен повыберу. Бел червяк-змеевик, но не ешь белого тела, горячую кровь, жилы-поджилы, а ешь горькую осину от корня до самой вершины…

Старая Благуша, одна из самых сведущих в знахарском деле, шепталась с молодицей, явно купеческой женой или дочерью, судя по одежде. Молодка была в беличьей шубе, крытой цветной тафтой[137] и модных сапожках, расшитых жемчугом. Намазанное белилом лицо, нарумяненные щеки и подведенные сурьмой глаза и брови подчеркивали статус молодой женщины. Но даже этот варварский макияж не мог скрыть ее болезненный вид.

Наконец Благуша, делавшая заговор на воде, которая была налита в глиняную чашку, разбила яйцо, добавила в воду белок и каплю крови из пальца молодухи и заставила ее выпить эту смесь.

Ворон поторопился пройти дальше, потому что Благуша бросила на него острый подозрительный взгляд. У него даже мороз пошел по коже, когда он заглянул в ее бездонные черные глаза. Люди говорили, что мать Благуши была из черкес; в свое время ее захватили в полон и она прижила девочку с казацким атаманом, который потом погиб на поле брани.

— …Прошу я, Офанасей, Господа Бога, прошу сына его Иисуса Христа и мать его Пречистую Марию. Снимите с меня проклятие раба Микифорки, со всего рода моего снимите, явите милость, щедрость и не имеющие границ всепрощение и доброту свою небесную! — громко шептал мужик в тулупе, повторяя слова заклинания вслед за знахарем Юшкой.

Он держал в руках оловянный кубок, на дне которого находился расплавленный воск.

— …Как весной вливается в воду вода, поднимает со дна грязь и мусор и уносит все наносное с. собой, очищая реку, так очищалась бы от черных пятен оболочка моя. С Богом, не сатаной, я, Офанасей, выливаю и надеюсь. Аминь.

С этими словами безутешный Офанасей, руки которого дрожали как у старца, вылил воск в стоящую перед знахарем кандейку[138] с водой.

Офанасей ушел, обнадеженный напутственными словами Юшки. Знахарь, не поднимая глаз, буркнул Ивану:

— Садись, раб Божий… вот те чурбан.

Толстый липовый чурбан служил у Юшки в качестве табурета. Ухмыльнувшись, Ворон сел и спросил:

— Ты чего такой неприветливый? По здорову будешь ли?

Юшко поднял голову и, узнав Ивана, хмуро осклабился.

— Здоров… твоими молитвами, — ответил он, поплотнее запахивая ворот суконного кафтана. — Вона весна скоро, а мороз не унимается, — пожаловался Юшко на погоду. — Тебе чаво? Ужель болезню какую подхватил?

Ворон познакомился с Юшкой на почве целебных трав и кореньев, которые закупал по заказам Бомелиуса. Кроме того, что Юшко занимался знахарством, он был еще и травником.

На всем Варварском крестце не было более сведущего в этом деле, чем Юшко. Он был жилист и костист, как старый плохо кормленный одр, но каждый год, с весны до поздней осени, неутомимо бегал по полям и лесам, заготавливая цветы, листья и корешки целебных растений.

По этой части познания у Юшки были просто потрясающими. Все знали, что у него можно прикупить самые редкие виды целебного зелья.

Некоторые поговаривали, что он может добыть даже цвет папоротника, который цветет только раз в году, в ночь на Ивана Купала, но за очень большую цену и не каждому. Поэтому Юшко, торгуя высушенными травами, ягодой и кореньями, жил безбедно, в полном достатке.

Заговорами болезней он занимался не ради заработка, а в большей мере для того, чтобы быть среди людей. Юшко был очень общительным человеком и мог часами трепать языком. Но сегодня он не имел настроя на длинную беседу. С чего бы? — удивленно подумал Ворон.

Юшко не стал дожидаться, когда его потянут за язык.

— Слыхал, что попы удумали? — спросил он громко, не опасаясь быть услышанным соседями-знахарями. — Увещевают царя-батюшку кликать по торгам, чтобы к волхвам, чародеям и звездочетцам не ходили под опасением опалы и духовного запрещения.

— Иди ты!

— Вот те крест! — перекрестился Юшко.

— Вот те раз… — Иван растерянно оглянулся, словно ища подмоги. — Это что, Варварскому крестцу придет конец?

— Кто знает? Хотя великий князь и благоволит к нам, но ежели вода долго каплет на темечко, то человек может сойти с ума и наделать много бед. А митрополит Антоний уже голову ему прогрыз, стараясь убедить, что от нас все зло происходит. Попы хотят истребить обычай лечиться у знахарей. Они убеждают, что тот, кто ждет исцеления от колдуна, губит не только тело, но и душу, потому что колдуны служат сатане и врачуют его силой. Но это же неправда! Мы не колдуны и лечим словом Божьим и его именем.

— Да-а, дела…

— Это все твой дохтур Бомелий, — с ненавистью сказал Юшко. — Он тоже к Антонию подпрягается, хочет все деньги себе забрать. Дак к нему ходят лечиться все больше боляре да князья, а куды бедному человеку податься? Хоть ложись и помирай. Неправильно это.

— Кто спорит, — согласился Иван. — Знамо дело, неправильно. Только на Бомелия ты не напирай. Он тут ни при чем.

— Все равно Елисейка твой черный колдун, это все знают. Потому и хочет нашу светлую способность к врачеванию, доставшуюся нам от дедов-прадедов, погубить. Немчура, этим все сказано. Ты вон тоже… душу ему продал.

— Дурак ты, Юшко! — рассвирепел Ворон. — Язык-то прикуси. Моя душа при мне, до нее Бомелию не добраться. А полезет, руки обкорнаю.

— Пусть дурак, да тока, думаю, что царю-батюшке нужно бы поостеречься этого Бомелия. Отравит он когда-нибудь его или заклинаниями сведет в могилу. Ты там смотри…

— Смотрю… — остывая, буркнул Иван.

Он уже много чего знал. Дела Бомелия и впрямь нельзя было назвать богоугодными. Отравы, которые он готовил в своей лаборатории, уже многих отправили на тот свет по велению Иоанна Васильевича.

Конечно, перед Вороном лекарь не раскрывался, но Ивашка следил за ним как кот за мышью и пользовался любой возможностью, чтобы подсмотреть или переписать рецепты тайных снадобий. Потом он пытался по этим рецептам составить зелье, оно получалось не всегда, а часто выходило и вовсе не то, что было нужно, однако Ворон все же убедился, какая это страшная отрава.

С некоторых пор Иван избегал принимать из рук Бомелиуса напитки и еду, не без основания предполагая, что и ему может быть уготована судьба тех несчастных, которые испробовали зелье царского лекаря. Ворон понимал, что он жив только потому, что пока нужен Бомелиусу. Но с тех пор, как в доме лекаря появился новый слуга, которого звали Томас, Иван начал ощущать смутное беспокойство.

Этот англичанин был еще тем пронырой. Он везде совал свой длинный нос. И никогда не ходил безоружным. Да и оружие у него было диковинное. Чего стоил лишь один широкий пояс, который Томас прятал под кафтаном. В поясе были сделаны ячейки, из которых торчали остро заточенные металлические пластинки, похожие на наконечники стрел.

Однажды Иван подсмотрел, как ловко управляется Томас с этими железками. Англичанин, уединившись на заднем дворе усадьбы Бомелиуса, молниеносно, одну за другой, бросал их в цель — маленький кружочек, нарисованный мелом на столбе. И что самое удивительное, Томас ни разу не промахнулся.

Ворон намотал это на ус, и с тех пор без своего верного ножа, спрятанного в поддевке, и навязного кистеня[139] никуда не выходил. А с Томасом общался лишь по мере крайней необходимости.

Набив поясную сумку нужными Бомелиусу корешками и травами, Ворон попрощался с Юшко и потопал обратно. Завидев его, нищие попрошайки на паперти церкви Святой Варвары завопили на все голоса:

— Подай полушку али четвертцу, милостивец! Подай, Христа ради!.. Подай!.. Во имя Господа нашего!..

Нищим Иван никогда не отказывал. Слишком хорошо он знал это народец. Ворону не хотелось, чтобы вслед ему летели втихомолку сказанные проклятия. Жадность считалась среди этих отверженных самым большим грехом, требующим немедленного наказания из самых высоких — божественных — инстанций.

Поэтому у Ворона в кошельке всегда бренчала презренная мелочь, которую он раздавал щедрой рукой.

— Спаси тебя Господь… Спаси Господь… — благодарили его нищие и торопились спрятать деньги в своих лохмотьях.

— Ворон?! — вдруг раздался знакомый голос. — Ты ли это?!

Иван резко обернулся и увидел посиневшего от холода малого в донельзя рваном тулупчике с чужого плеча и в войлочном колпаке, натянутом на глаза. Этому нищему досталась целая денга, поэтому он и обратил на Ворона от большой радости более пристальное внимание. Обычно для христарадников почти все податели милостыни были на одно лицо; это Иван знал из своего опыта, когда «смотрел» по наказу Кудеяра.

— Ондрюшка?.. — неуверенно произнес Ворон.

— Он самый. Ох ты, какая встреча…

Ондрюшка появился в шайке Кудеяра раньше, чем Ворон. Он не отличался крутым бойцовским характером, поэтому в основном был мальчиком на побегушках. Иногда его отправляли в разведку, но он так неестественно держался на людях, что окружающие вскоре начинали считать его татем. Хорошо, что у Ондрюшки были быстрые ноги…

— Ты как здесь оказался? — строго спросил Ворон. — Небось смотришь?..

— Што ты, што ты! — воскликнул Ондрюшка; а затем зашептал: — Сбежал я… как и ты. Невмоготу стало…

— Почему?

— Голодно и холодно. Навару никакого, стрельцы все деревни окрестные перекрыли, носа из лесу не дают высунуть. Боялись даже в печи огонь разжигать, штоб не выдать себя. Наш-то все твердил: «Братцы, потерпите, скоро все изменится к лучшему. Придет весна, а там…» Ну и што там? Смертушка наша. Воевода приказ издал — всех, кого словят в лесу, на кол. Сурьезно за нас взялись. Оно понятно — крымчаков побили, с ливонцами замирение, вот штоб войска не застаивались, их и спустили на нас, как кобелей с цепи. Худо…

— И ты перебрался в Москву…

— А куда ишшо? Нету у меня ни кола ни двора. А свою заначку пришлось оставить в общем котле, когда бежал. Вот и сижу здесь… иногда подают… С голоду не помираю, но и жысти никакой нет.

Ворон какое-то время размышлял, глядя на несчастное лицо замерзшего Ондрюшки, а потом решительно сказал:

— Ну-ка, вставай. Хватит греть мерзлую землю. Пойдем со мной.

— Куды? — всполошился Ондрюшка.

— На кудыкины горы, — строго ответил Иван. — Сначала тебя нужно приодеть. А то вид у тебя… вон, даже бродячие псы шарахаются.

Ондрюшка в полном недоумении безропотно поплелся за Иваном. Ворон и в шайке был для него большим авторитетом. А сейчас, будучи одетым словно какой-нибудь знатный гость, Ворон и вовсе показался Ондрюшке важным господином, которому лучше не перечить.

Ворон привел Ондрюшку в лавку старьевщика или тряпичника, как он именовался среди простого люда. Старьевщика в годах звали Ишук, был он русоволос, но и из его раскосых глаз выглядывало, кроме русского, еще и татарское происхождение.

— Найди ему, — указал Ворон на Ондрюшку, — приличную одежонку. И обувку.

— Понял, понял, хе-хе-хе… — дробно рассмеялся Ишук и полез в свои «закрома».

Лавчонка у него была худая, стояла в конце торгового ряда, но оборот у Ишука был вполне приличный, и Ворон это знал. Было ему известно и то, что на Ишука работает много тряпичников, за бесценок скупавшие разное старье, которое потом приводили в божеский вид портнихи-штуковальщицы высокой квалификации. «Заштуковать» — это значит так зашить прореху, что хоть в лупу гляди, не увидишь швов.

Починенное и постиранное или почищенное платье шло за милую душу, и каждая денга, потраченная на скупку старья, приносила Ишуку алтын.

— Это гнилье отдашь кому-нибудь другому, — с презрительной ухмылкой Ворон швырнул старьевщику битый молью и плохо заштопанный армяк. — Найди добротный кафтан и портки штоб не рваные…

Ишук повздыхал, но в спор не вступил; уж больно не понравился ему лихой взгляд покупателя. Потому и не стал завышать цену, а тем более — торговаться. Ему почему-то очень сильно захотелось, чтобы эти двое ушли из лавки как можно быстрее.

— Выпить для бодрости и сугреву хошь? — спросил Иван на ходу переодетого в обновки Ондрюшку, совсем обалдевшего от такой невиданной щедрости своего бывшего товарища по разбойному промыслу.

— Так ведь я завсегда…

— Тогда пойдем, сведу тебя в одно знатное место, — решительно сказал Иван. — Да рожу-то свою умой! Чумазый как… — Он не нашел приличного сравнения, запнулся и продолжил уже матерно.

Ондрюшка согласно кивнул и, зачерпнув горсть талого снега, протер им лицо, которое на поверку оказалось совсем молодым, только сильно исхудавшим.

Ворон направился в сторону Балчуга[140]. Когда они проходили мимо царского кабака, просторной срубной избы, возле ворот которой стояли елки, служившие отличительным признаком всех питейных заведений, Ондрюшка вопросительно посмотрел на Ивана, но тот отрицательно покрутил головой и сказал:

— Тебе пить без закуски никак низзя. Опьянеешь быстро и возись потом с тобой…

Вернувшись после похода на Казань, Иоанн Васильевич в 1552 году запретил торговать водкой в Москве, позволив пить ее одним опричникам. По его высочайшему повелению на Балчуге был выстроен особый дом, названный на татарский манер кабаком.

Большой Царев кабак[141] стал местом увеселений великого князя и его приближенных, и очень ему полюбился. Государственная водка стоила недешево, но опричникам наливали бесплатно.

Что касается простого люда, то ему позволялось варить пиво и мед лишь в двух случаях — на свадьбу и на поминки. И только при одном условии — сообщи, сколько и чего собираешься гнать, да заплати пошлину.

Пировать полагалось не более трех дней, однако для молодоженов царь сделал поблажку — разрешил им пить мед и медовуху в течение целых четырех недель. Этот сбор так и назывался — «на медовый месяц». Подпольных самогонщиков ждала лютая кара; им отрубали руку и ссылали в Сибирь.

После отмены опричнины в Царев кабак позволили заходить не только гостям Москвы, но и посадским, а также крестьянам. В кабаке можно было лишь пить, не закусывая. Приносить свою закуску строго воспрещалось.

В кабаке на Балчуге обычно играли в «зернь»[142] на деньги и часто дрались, чего Ворону очень не хотелось. Однажды он уже «отметился» здесь, — сразу по приезду в Москву — свернув двум молодцам челюсти по пьяному делу, и с той поры Царев кабак обходил стороной.

Неровен час, заберут в Разбойный приказ, раскроют его личность и тогда пиши пропало…

Тайная корчма, куда Ворон привел Ондрюшку, находилась в Кожевенной слободе. Здесь жили и работали преимущественно кожевники.

Сложный процесс выделки шкур, включавший такие операции, как снятие мездры, сгонка волоса, золение, квашение и солевание, сушка, мятье, дубление и крашение, предполагал большое количество воды, загрязненной известью, селитрой, перебродившим квасом, березовым дегтем, протухшим свиным салом, применявшимся при жировании кож, и прочими веществами. Вода скапливалась в лужах и колдобинах, распространяя по округе сильную вонь, особенно летом. Поэтому в Кожевенную слободу государевы слуги заглядывали редко и тайная корчма, которую держал отставной стрелец, безногий Куземка, приносила немалый доход.

Корчму огораживал высокий тын с деревянными воротами. В калитке было проделано зарешеченное окошко, а возле него на цепочке висел деревянный молоток с длинной ручкой. Ворон взял его и с силой постучал в ворота.

Едва раздался стук, как во дворе бешено, взахлеб, залаяли сторожевые псы. Обычно Куземка лично выходил во двор и внимательно рассматривал через окошко будущего клиента своего тайного заведения. Если гость вызывал подозрение, он спускал на него собак, для чего между воротами и землей был оставлен небольшой зазор.

— Кто таков? — раздался знакомый Ивану басовитый голос.

В окошке появилось угрюмое бородатое лицо, исполосованное шрамами. Куземка был храбрым воином и дослужился до стрелецкого десятника. Быть бы ему сотником, которому полагался большой надел земли, да вражеская пуля лишила его ноги, оставив храброго стрельца на бобах. Но деньги у него водились, и обозленный на власть Куземка, который уже не боялся никого и ничего, не долго думая, открыл тайную корчму, оказавшуюся весьма доходным местом.

— Свои, — весело ответил Ворон.

— Свои у нас за возом бегают, — недружелюбно ответил Куземка. — Ты кажись или проваливай подобру-поздорову.

— Али не узнал? Ивашка я, Рыков. Дохтура Бомелия помощник. Со мной старый приятель, надежный человек.

— А… Ну тады заходи…

К Ивану содержатель корчмы относился с уважением и даже угодливо. В сырую погода его культя начинала ныть и болеть, и Куземка готов был из-за этого на стенку лезть. Даже хлебное вино не помогало, хоть целую корчагу выпей. Снадобья Ивана, составленные по рецептам Бомелиуса, облегчали Куземке жизнь, поэтому имя царского лекаря не вызывало в нем неприятия, присущего простому люду, который считал «дохтура» Елисейку колдуном и злодеем.

Впрочем, Ворон не особо разглашал, что является помощником Бомелия. Об этом знали немногие, в том числе и Куземка. Народ московский шебутной, по пьяной лавочке могут и пришибить где-нибудь в темном углу. Объясняй потом, что ты всего лишь слуга и к темным делишкам «дохтура» не имеешь никакого отношения…

Народ в корчме собирался самый разный, большей частью работный люд. Среди постоянных клиентов Куземки были и портные, и сапожники, и даже оружейных дел мастера, ремесленная элита.

В углу, подальше от света, гужевали бездельники-ярыжки. От них нигде не было спасу. Где и как они добывали деньги, никто не знал, но каждый день у них начинался с посещения харчевника и непременной кружки хмельного сбитня, а с обеда до самого вечера ярыги обретались в корчме — и тепло, и сытно, и зеленое вино не дорого, и никто взашей не гонит.

Ворон заказал мясные щи, полную миску отварного мяса, стопку блинов с медом количеством двадцать штук, ковригу хлеба, корчагу кваса и четверть хлебного вина. Он никуда не торопился, потому что Бомелиус куда-то уехал вместе с Томасом и наказал ждать его только к завтрашнему дню. Иван подглядел, что они полночи кропали в кабинете лекаря какую-то бумажку, но что в ней было написано, он не знал.

Бомелиус заставил его до утра просидеть возле своих колб и реторт. Ворон должен был следить, чтобы не погасли каганцы, на которых грелись растворы. Но Иван смекнул, что его заперли в лаборатории на ключ из-за предосторожности — чтобы он случаем не выведал какую-то опасную тайну.

«Очень мне хотелось! — думал возмущенный Ивашка. — И хорошо, что я тут сижу. Мне ваши тайны могут стоить головы… А все же, что это там Томас так тщательно выписывал, даже язык высунул от напряжения?»

Он все-таки ухитрился открыть врезной аглицкий замок на двери лаборатории с помощью подручных средств; что-что, а это Ворон умел делать не хуже какого-нибудь ночного татя. Однако дальше гляделок через щель дело не пошло — стол Бомелиуса находился возле книжного шкафа, в дальнем конце кабинета.

Иван лишь отметил, что Томас писал не на бумаге, а на пергаменте. И не только писал, но и что-то рисовал.

Ондрюшка ел так, будто опасался, что у него отнимут миску со щами.

— Да ты, парень, не гони… — рассмеялся Иван и с удовольствием выпил врастяжку чарку водки. — Нам спешить некуда. Посидим, поговорим… Четыре года не виделись.

— М-м… — лишь промычал в ответ Ондрюшка и еще усердней заработал большой деревянной ложкой.

— Изголодал… — Ворон взял из миски говяжий мосол и начал неторопливо обгрызать мясо. — Так ты сейчас, значит, трава перекати-поле…

— Угу…

— Худо, брат, худо. Оно, конешно, дело к весне идет, за весной — лето, теплынь, ну а что потом?

— Не знаю, — честно признался Ондрюшка. — Но только к Кудеяру не вернусь. Он теперь никого не милует.

— Эт точно. Суров стал дюже.

— Ишшо как суров. После того, как ты убег, совсем с цепи сорвался. Пеной брызгал, грозился с тебя кожу содрать. С живого. Непонятно… И до тебя народ уходил из шайки, так ведь промысел-то разбойный добровольный, никто не принуждает. Как пришел, так и ушел. Чем ты так сильно ему насолил?

Ворон криво ухмыльнулся и ответил:

— А он завсегда был ко мне неравнодушен. Считал, что я подсиживаю его.

Но подумал другое: «Заметил, все-таки, Кудеяр пропажу золота… Али ему подсказали? Кто бы это мог быть? Болдырь, точно он. Молод, но хитер, сукин сын. Проныра. В каждую щель готов залезть. Похоже, сакву с дукатами он для себя приберег. А то чего бы ей валяться на возу, в куче барахла…»

— Нет, брат, не потому… — Ондрюшка заулыбался. — Анна на тебя глаз положила, вот он и бесился.

— Брось… — невольно смутился Ворон. — Анна, конешно, видная женщина, но мне чужого не нужно.

— Так ведь бабы всегда до скоромного падки. Поди, приелся ей Кудеяр…

— Ты лучше пей, ешь и поменьше болтай! — рассердился Иван. — Молод ишшо о таких вещах рассуждать.

Ондрюшка покорно кивнул, налил в чарку водки и опрокинул ее в рот одним махом. Крепкая водка вышибла слезу, и Ондрюшка, смахнув ее рукавом, жадно принялся за блины. Он любил сладкое.

А Ворон тем временем думал про Анну. Она и впрямь начала к нему ластиться, но Иван, зная бешеный нрав Кудеяра, не рискнул ответить взаимностью. Отмахнувшись от приятных воспоминаний, он сказал:

— Вот что, Ондрюшка, ходи ко мне в услужение. И сыт будешь, и одет, и крышу над головой заимеешь. Как ты?

Ондрюшка даже поперхнулся от неожиданного предложения. Когда он поднял голову и посмотрел на Ворона, в его глазах вместе со слезой светилась собачья преданность.

— По гроб жизни буду благодарен! — проникновенно ответил бывший разбойник. — Не подведу, клянусь святым крестом!

Ворон сумрачно улыбнулся, наполнил чарки, и они выпили, скрепив тем самым уговор.

Глава 14. След

Пена выплеснулась из котелка и зашипела на горящих поленьях.

— А, чтоб тебя! — воскликнул сухонький дедок, которого звали Никифор Матвеевич.

Он снял пену деревянной ложкой на длинной ручке, отодвинул в сторону несколько жарко пылающих поленьев, и янтарная уха в котелке успокоилась, стала кипеть тихо.

Глеб и Дарья сидели рядышком на бревне и завороженно смотрели на огонь. Рядом неспешно текла Нерль, в реке плескалась рыба, а над лугом на противоположном берегу беззвучно пролетали припозднившиеся утки, торопясь на ночлег. Удивительно тихий и теплый вечер уже набросил свою серебристо-серую вуаль на речной плес, и он отсвечивал булатной сталью.

С Никифором Матвеевичем их свел случай.

— Хочу посмотреть церковь Покрова на Нерли в Боголюбово! — решительно заявила Дарья-Дарина. — Все равно мимо едем.

— Ага, почти мимо… — Глеб скептически покривился. — Есть предложение сделать это в другой раз. Мы должны спешить, чтобы нас не опередили.

— Нет, я хочу сейчас! — Дарья надулась и надолго замолчала.

— Блин! — в конце концов выругался Глеб. — Но это очень опасно! Наши преследователи запросто могут вычислить наш маршрут. Мой «уазик» при всем том чересчур приметен. Сейчас на наших дорогах российские машины в меньшинстве, поэтому их легче запомнить… — Увы, на Дарью разумные доводы не подействовали; она по-прежнему молча глядела в окно с каменным выражением лица, изображая крайнюю степень обиды; и Глеб сдался: — Ладно, чего не сделаешь ради… женщины.

Он едва не сказал «любимой женщины», да вовремя сдержался. Вдруг Дарья поймет его не так, как должно.

Пока они ехали, Глеб придумал ей прозвище — «Штучка». Дарья, по его мнению, была весьма взбалмошной девицей, у которой семь пятниц на неделе. Она словно испытывала его терпение. Даже незлобивый и бесконфликтный характер Тихомирова-младшего уже начал бунтовать. Дочь Борова могла завести любого с полуоборота.

Она то дулась целый час, то щебетала без остановки, да так, что уши закладывало. Несколько раз им приходилось менять маршрут, делать крюки — Дарье обязательно нужно было посмотреть на какой-нибудь архитектурный памятник, которые, благодаря мастеровитым предкам, вырастали в этой местности буквально на каждой горушке как грибы в лесу в урожайный год.

В принципе, Глеб не очень сопротивлялся ее желаниям. Это было даже лучше, что они, пусть и непреднамеренно, путали следы.

Поразмыслив, Тихомиров-младший сообразил, что тем, кто идет по их следу, нужно не только убрать конкурентов. Скорее всего, браткам было дано задание немного «порасспрашивать» Дарью. Видимо, «заказчик» не сумел самостоятельно разобраться в карте (впрочем, и Глебу это до конца не удалось), поэтому он хочет докопаться до истины с помощью самого эффективного способа — въехать, образно говоря, в рай на чужом горбу.

Церковь впечатляла, признался сам себе Глеб. Конечно же он знал историю архитектурного шедевра, видел его на снимках, но бывать в этих местах не доводилось. Ослепительно сверкающий под ярким солнцем белизной стен легкий одноглавый храм вырастал, словно свеча, над просторами заливных лугов во всей своей гениальной красоте и гармоничности. В русской архитектуре, создавшей много непревзойденных шедевров, думал восхищенный Глеб, вероятно, нет памятника более лирического, чем эта церковь.

— …Церковь Покрова на Нерли — памятник становления и расцвета Владимирского княжества при Андрее Боголюбском, — рассказывала группе экскурсантов, к которым примкнули и Глеб с Дарьей, гид, женщин лет пятидесяти в больших роговых очках. — Этот удивительный человек задался целью создать новую столицу Руси, подобную Киеву, и не только Киеву, но и Константинополю и Иерусалиму. Всего за семь лет было выстроено множество прекрасных храмов во Владимире, построено Боголюбово и, как венец всему, храм Покрова на Нерли. Его построили на расстоянии версты от Боголюбовского замка, при слиянии двух рек — Нерли и Клязьмы. Что, собственно, известно об этом знаменитом памятнике зодчества? Скупые летописные сведения о храме не сообщают ни даты, ни даже названия церкви. Некоторые сведения о ней есть в «Житии Андрея Боголюбского». Из него следует, что храм связан с победоносным походом Владимирцев на болгар и с гибелью от ран княжича Изяслава Андреевича, сына Андрея Боголюбского в 1165 году. Удивительны и сроки строительства храма. Обычно храм строили за три-четыре сезона, но церковь Покрова была возведена всего за один год. Само посвящение храма Покрову Пресвятой Богородицы очень необычно. Ведь праздник этот зародился именно на Руси, в Византии его не было. Но наиболее ранние из дошедших до нас икон Покрова относятся к XIV–XVI векам. Да и Покровских церквей, построенных на Руси ранее этого времени, не известно. Непосредственно с именем князя Андрея Боголюбского связывается установление праздника Покрова; считается, что он был учрежден на Руси в 60-е годы XII века. Праздник был установлен владимирским духовенством и князем без согласия киевского митрополита и константинопольского патриарха и призван был свидетельствовать об особом покровительстве Богородицы Владимирской земле…

Глеб посмотрел на Дарью. Она слушала с большим вниманием, приоткрыв рот. А девочка серьезно увлечена историей, подумал он с одобрением. В отличие от ее папаши Борова, который видел в истории лишь средство для наживы.

— Археологические раскопки, — между тем продолжала гид, — позволили установить, что первоначально храм с трех сторон опоясывала открытая белокаменная галерея, вымощенная яркими майоликовыми плитками. В юго-западном углу галереи находилась лестница, ведущая на хоры. Галерея опиралась на резные белокаменные столбы, а ее парапет украшали многочисленные резные камни, изображавшие грифонов и других мифических животных. Среди них выделялись изображения поднявшихся в прыжке барсов — эмблема владимирской княжеской династии…

Покинув церковь вместе с экскурсантами, Глеб спросил:

— Ну как, вы довольны?

— Не то слово… Это не церковь, это… поэма в камне! Какая красота, какая гармония!

— Есть предложение оставить эйфорию на потом. Нужно побыстрее сматывать удочки, а до монастыря нам еще топать и топать. Пойдем к машине…

Они оставили УАЗ в Боголюбово, неподалеку от Свято-Боголюбова мужского монастыря, потому что до церкви Покрова можно было дойти лишь пешком. Чтобы «бычок» не был заметен с дороги, осторожный Глеб загнал его в узкий переулок и припарковал за кустами вплотную к забору возле старенького домика, который показался ему нежилым.

«Гляди в оба!» — вдруг прозвенело в голове Глеба колокольным звоном. Он даже вздрогнул от неожиданности и остановился на пороге церкви, тем самым придержав и Дарью.

Они покидали церковь одними из последних, поэтому спины экскурсантов закрывали им вид на небольшую площадь, огороженную штакетником. Но взор Глеба, получившего интуитивное предупреждение, мгновенно стал острым как у ястреба. Он увидел, что среди новой порции ценителей старинной архитектуры прохаживаются два человека вполне определенной наружности. Их можно было принять за охранников храма, но по тому, как они с наглым видом рассматривали экскурсантов, Глеб сразу определил, что эти два здоровенных быка кого-то ищут.

Кого? А тут и думать нечего… Но как преследователи вышли на след? Да, от человеческих глаз сложно укрыться, а уж язык, как говорится, и до Киева доведет. Кто же там у них такой сообразительный?

«Я так и знал! Все-таки попали…» — Глеб беспомощно оглянулся. Позади лишь опустевшее помещение церкви, которое покидали самые увлеченные любители старины, а впереди… Об этом думать не хотелось.

— За мной! — Глеб схватил девушку за рукав и потащил обратно.

— Куда, зачем?!

— Потом! Молчи!

Похоже, Дарья-Дарина поняла Глеба без лишних объяснений, потому что ее лицо начало быстро терять румянец. Они быстро пересекли церковь по диагонали, и Глеб толкнул неприметную дверь, надеясь, что она не заперта.

Им повезло — дверь отворилась, и они очутились в малой ризнице, или диаконнике. В ней никого не было.

В помещении стояло несколько запертых ризничных шкафов — понятное дело, с церковным облачением и молитвенниками, а в углу была прибита обыкновенная вешалка. На ней висела одежда, как мирская — плащ-дождевик, пиджак и куртка, так и старенькая рабочая ряса с подрясником, немного забрызганная мелом. Похоже, батюшка помогал строителям, которые ремонтировали фасад храма — Глеб еще на подходе заметил строительные леса с тыльной стороны церкви. На полочке над вешалкой Глеб разглядел скуфью — маленькое оконце почти под потолком ризницы давало мало света.

Решение пришло, наверное, от отчаяния. Отсидеться в ризнице вряд ли удастся, подумал Глеб. Эти двое расспросят гида и экскурсантов, не видели ли они молодого мужчину и девушку (опишут наружность), и кто-нибудь выложит им нужные сведения словно на тарелочке. А дальше — дело техники. Обыщут храм и поволокут их на цугундер. Блин! Глеб вздрогнул. Ну нет уж! Мы тоже не лыком шиты.

— Надевай! — бросил он девушке подрясник; в этот опасный момент было не до этикета, и Глеб совершенно естественно перешел на «ты», но Дарья этого даже не заметила.

Ряса была большего размера, пошире, как раз для него, в отличие от приталенного подрясника.

— Зачем?!

— Сыграешь роль инока. Другого выхода нет.

Девушка как-то беспомощно кивнула и стала одеваться. Глеб последовал ее примеру.

— Возьми, — сказал он, подавая Дарье скуфью. — Спрячь свою косу. И смотри, чтобы не вывалилась!

Нужно сказать, монашек из девушки получился на загляденье. Хоть картину с него рисуй. Только выглядел он больно юным, как безусый студент первого курса семинарии. Глеб лишь вздохнул — что поделаешь. А может, слегка вымазать ее личико сажей и растереть тонким слоем? Так сказать, затонировать…

Но заглянув в испуганные глаза девушки, Глеб отказался от своего замысла. Свершить такое «кощунство» над ее свежим личиком — это уже было бы для Дарьи чересчур.

— Слушай меня внимательно, — сказал Глеб. — Как только в церкви появятся экскурсанты, выходим и смешиваемся с толпой. А затем покидаем храм. Ты идешь вслед за мной. Голову опусти пониже. Вид у нас должен быть скромным и богобоязненным. Иди не торопясь. И ни на кого не смотри! Только под ноги. Чтобы случайно не привлечь чье-нибудь ненужное внимание. Смотреть будет моей задачей. И не дрейфь! Прорвемся. Все понятно?

— Понятно…

— Ну тогда Бог нам в помощь…

Все получилось как нельзя лучше. Если не считать впавшую на некоторое время в ступор женщину-гида, которая проводила обалделыми от удивления глазами двух неизвестных ей священников, которые появились, как ей показалось, из ниоткуда. Глеб ощущал ее взгляд на своем затылке до самого выхода, но не оглянулся. Покинув храм, они с Дарьей вышли за калитку, и неторопливо (что удавалось им с большим трудом; и Глебу, и девушке очень хотелось сорваться на бег) пошли по широкой стежке.

Заметив краем глаза двух «быков», которые по-прежнему слонялись по площади, Глеб напрягся. «Я-то убегу, ежели что, — подумал он. — Но вот как Дарья… Лишь бы она ничем себя не выдала!»

Парни тоже увидели двух «батюшек», но лишь скользнули по ним безразличным взглядом. Эка невидаль — два черноризца возле церкви…

Оказавшись в зарослях, девушка без сил упала на землю. А Глеб расхохотался, чувствуя, как огромное напряжение уходит из его организма, как вода в песок.

— Да-а… — сказал он весело. — Отмочили мы номер. Если ведете девичий дневник, запишите этот день в свои анналы… — По привычке Глеб снова начал величать девушку на «вы». — И не забудьте отметить, каким умным оказался ваш партнер. — Глеб хохотнул, но тут серьезным голосом сказал: — А теперь поднялись, скинули свои «маскхалаты» — и ходу. Пока эти бугаи не доперли, что их обвели вокруг пальца, как детей малых…

У машины стоял дедок и костерил неизвестного водителя почем свет стоит. УАЗ загородил калитку, и теперь дед не мог пробраться на собственное (судя по всему) подворье.

— …Придет этот негодник, ужо я ему накостыляю! — закончил свою проникновенную речь старик и присел на скамью у ворот, чтобы отдышаться.

— А вот он и пришел, — сказал Глеб, широко улыбаясь. — Чем будете меня стегать — крапивой али кнутом?

— Вишь, какой красавец… — с осуждением пробурчал дедок и зацепился взглядом за Дарью-Дарину. — Знамо, городские… — Видно было, что он мгновенно оттаял.

— Готов искупить свою вину, — бодро сказал Глеб. — Вы уж нас простите. Я думал, тут никто не живет…

— И правильно думал. А кому тут жить? Моя Афанасьевна померла пятнадцать лет назад, дети, внуки и правнуки давно в город перебрались, и что мне прикажете тут одному делать?

— А вы где живете?

— Вот и искупишь свою вину, будешь мне извозчиком, — ответил дедок, уклонившись от прямого ответа. — Тут… недалече. Или свое слово назад возьмешь?

— Я что, похож на балаболку?

— А кто вас знает, нонешних молодых?

— Все нормально, дедушка, довезу, куда скажете.

— Ну а ежели так, то отгони свою коломбину, чтобы я мог отворить калитку.

Глеб послушно повиновался. Старик в дом даже не зашел. Поковырявшись в сарайчике, он вышел оттуда с почти новым котелком и саперной лопатой.

— Вот… из-за этого пришлось топать столько, — сказал дедок с осуждением. — А что было делать? Мой-то казанок совсем прохудился… хорошая была вещь, добротная, с империалистической служил.

— Кому, вам?! — удивился Глеб.

Дедок рассмеялся дребезжащим смешком. А затем спросил:

— Угадай, сколько мне лет?

— Ну… где-то под восемьдесят, — неуверенно ответил Глеб.

Вообще-то, на вид дедку было не больше семидесяти пяти. Он был коротко острижен, чисто выбрит, одет в куртку-ветровку защитного цвета с капюшоном и имел лихие казацкие усы, закрученные кверху как у командарма Красной рабоче-крестьянской армии Буденного.

Несмотря на годы, старик был подвижный как ртуть. Однако запала надолго ему не хватало, и тогда он на какое-то время сникал, опуская натруженные руки, и сутулился. Моменты бодрости духа и старческого упадка чередовались в нем как в калейдоскопе.

— Не угадал, — снова заулыбался дедок. — А стукнуло мне намедни девяносто четыре.

— Да ну! — дружно воскликнули Глеб с Дарьей.

— Точно. Могу показать пачпорт.

— Нет-нет, не надо, — поторопился Глеб. — Мы вам верим.

— В моем роду все долгожители. Дед, так тот вообще прожил сто пятнадцать годков. Сам царь приезжал, чтобы посмотреть на такую диковинку. До последнего дня дед Матвей ходил без посторонней помощи и водку пил. Немного — по рюмочке в день. Вот так-то. Царь даже дал ему какую-то медаль, да в революцию она потерялась.

— Что ж, вам можно только позавидовать белой завистью, — сказал Глеб. — Нынче сколько не живут.

— Вы меньше в телевизор пяльтесь, сидя на пуховых подушках, а больше работайте на земле, да на свежем воздухе почаще бывайте, — почему-то рассердившись, ответил дедок-патриарх. — Поехали или как?

— Указывайте дорогу…

Старик жил отшельником. Они колесили практически по бездорожью около двух часов, намотав на спидометр двадцать километров, пока не очутились на берегу Нерли в такой глухомани, что, казалось, здесь еще не ступала нога человека. Но старик знал дорогу превосходно, и безотказный неприхотливый «уазик» по каким-то хитрым, петляющим по лесу дорогам и просекам подъехал прямо к его жилищу.

— И вы топали отсюда до самого Боголюбово пешком?! — спросил пораженный Глеб.

— Эх, мил человек… Да разве это расстояние? Вот помню в тридцать третьем году, когда голод был, по сто верст отматывали, чтобы харчей раздобыть. Все — от мала до велика. Сходили, принесли, накормили голодные рты, и опять в путь. Волка ноги кормят, а человека — и подавно.

Сложенная из бревен хатка старика оказалась крохотной, но на удивление чистой и уютной. Она была пропитана невероятно приятными ароматами высушенного разнотравья, и Дарья, которой, судя по всему, еще не доводилось бывать в таких жилищах, с наслаждением задышала полной грудью.

Трава была везде: и на полках, и под потолком — сушилась в связках, прикрепленных к балкам, и в больших аптекарских склянках в самодельном шкафчике. Трава лежала даже на плотно утрамбованном глиняном полу. Это были молодые зеленые листья рогоза, служившие дедку своеобразным «ковровым» покрытием. Они тоже вносили свою лепту в разнообразную гамму запахов.

— Никак вы знахарь? — полюбопытствовал Глеб.

— Нет, милок, нет. Собираю для души. И для здоровья. А на продажу — ни-ни. Ежели кому из знакомых какая травка понадобится, то пожалуйста.

— А на что тогда вы живете?

— Пенсион у меня вполне приличный. Мне хватает. Дети иногда деньжат подбрасывают, внуки… А зачем мне много денег? Ну разве что муку купить (хлеб я сам пеку), сахар, соль, мыло, керосин для лампы и спички. И еще кое-что — по мелочам. У меня тут огород есть, сад небольшой посадил, первые яблоки в прошлом году собрал. Грибы опять-таки, их в лесу полно, ягода разная. Рыбку ловлю… не хотите ли ушицы откушать?

— Да! — вырвалось у Дарьи, совершенно очарованной и дедком, и его жилищем, и окрестной природой.

Глеб лишь тяжело вздохнул — ох, уж мне эти городские романтики… Он посмотрел на небо и согласился — солнце уже висело над горизонтом. Приближался вечер. А колесить в сумерках по этому заповедному лесу — увольте, несмотря на то что Глеб крепко приметил дорогу. Придется ставить бивак возле дедовой халупы. Внутри им места точно не найдется, потому что там находилась только одна широкая лавка, исполняющая, судя по всему, роль кровати.

Впрочем, такая перспектива Глеба не волновала. Он был привычен к кочевой жизни. А вот Дарья-Дарина… Глеб покосился на девушку и скептически хмыкнул. Что ж, пришла пора ей от гламура избавляться. Здесь вам не тут, вспомнил он военный каламбур.

А дед хитрец… Заманил их в эту глухомань и теперь радуется компании как ребенок, не хочет отпускать. Ладно, потешим старика. Он заслужил толику внимания — хотя бы потому, что дожил до таких преклонных лет.

С рыбой для ухи вопрос решился быстро. На вопрос Глеба, чем им придется ловить ее, дед ничего не ответил, лишь загадочно усмехнулся в свои пышные усы. Он пошел к воде, немного поковырялся там и возвратился с садком, в котором билось десятка полтора больших и малых рыбин.

— Я как чувствовал, что сегодня у меня будут гости, — сказал дедок. — С вечера верши[143] поставил, а утром проверил — и вот она, рыбка…

Ушица получилась знатная. Никифор Матвеевич сначала сварил мелкую рыбешку, а затем, убрав ее, положил в казанок крупную рыбу, порезанную на куски. Пока уха варилась, он все время колдовал над ней — то добавлял какие-то корешки, то сыпал соль, то бросал в кипящую жидкость ароматные травки.

Когда уха была разлита по мискам, Дарья зажмурилась, втянула аппетитные запахи и блаженно улыбнулась.

— А не принять ли нам на грудь? — спросил Глеб. — Как по мне, так грех под такую ушицу посуху катить.

— Я — за. Обеими руками, — поспешно ответила девушка.

Глеб сходил к «уазику» и принес бутылку виски, а вместе с ней походный набор стопок из полированной нержавейки. Они были сделаны по заказу Николая Даниловича. Неизвестный народный умелец ухитрился вставить стопки одна в другую с минимальным зазором, а в завинчивающуюся крышку вмонтировал хорошо закаленный консервный нож и открывалку для пивных бутылок.

— Ну ладно, плесните и мне, — согласился Никифор Матвеевич. — Я давно этим делом не балуюсь. Вылечили. Но по такому случаю…

— Каким образом вылечили? — полюбопытствовал Глеб.

— Нет, не думайте, я не был запойным пьяницей, — улыбнулся старик. — Пошел сдуру… за компанию. Но давайте сначала выпьем, отведаем ушицы, а потом я расскажу вам свою историю.

Глеб и Дарья-Дарина с таким азартом налегли на уху, что вскоре казанок показал дно.

— Господи… — простонала девушка. — Стоило сюда заехать только ради этой ухи. Какая прелесть…

Никифор Матвеевич только посмеивался. Когда Глеб, насытившись, закурил, он нахмурился и сказал:

— А вот это уже ни к чему. Нет-нет, ты кури, кури! — поспешил он, заметив, что смутившийся Глеб хочет потушить сигарету. — Я так гутарю потому, что курение вредно. По молодости и я немного баловался, потом перестал. А там война… тоже смолил. Но после победы — как обрезало. Я загадал, ежели фрица победим — брошу. И бросил. С тех пор ни-ни. Чего и вам советую.

— Вы обещали рассказать, как вылечились от этого дела, — показал Глеб на бутылку виски, чтобы сменить тему.

— А… Да-да-да… — Никифор Матвеевич заулыбался. — Есть в наших местах одна горушка. В лесу, в глухомани… Редко кто про нее знает. Только местные. Из горы бьет ключ, а вода в нем необыкновенная, хоть и немного горьковатая. Кто животом мается или чем отравился — сразу к роднику. Испил водицы — и все как рукой снимает…

— Минел… минелральный источник, — пояснила Дарья-Дарина слегка заплетающимся языком.

Глеб лишь рассмеялся про себя. Он подливал в ее рюмку, не скупясь, чтобы хоть первую ночь на природе девушка спала как убитая. А то начнет ныть и пугаться даже шороха травы.

— Ну, наверное, минеральный… — не стал спорить старик. — Но у той воды есть еще одна особенность. Только, чур, никому! Вы, я вижу, ребятки порядочные. Не нужно об этом кричать на весь белый свет. Иначе понаедет сюда народ, все поистопчет. Да ладно б только хорошие люди, а то, не приведи Господь, какие-нибудь городские бандиты.

— Не скажем, — хором ответили Глеб и Дарья.

— Верю. Потому и открываюсь вам. Так вот, от той воды сразу трезвеешь. И это еще не все. Ежели выпить пару кружек, никогда больше к рюмке не потянешься. Напрочь отрезает. Человек становится трезвенником. Наши окрестные бабы прознали про это дело и ну мужиков туда водить. Сначала хитрили: приведут к горушке, сядут полдничать, напоят своего благоверного — вроде как обычной водой — и домой. Он потом с мужиками за стол — а водка в горло не идет, сразу обратно возвращается. Хоть ты ее силком заливай…

В костре затрещало и рой мелких угольков-светлячков брызнул во все стороны, будто фейерверк. Никифор Матвеевич поворошил веткой поленья — затухающее пламя ожило, взметнув вверх огненные языки, — и продолжил:

— Спустя какое-то время, конечно, секрет открылся. Да уже было поздно. Почти все мужики окрестных деревень прошли «исцеление». А тех любителей выпить, кто сопротивлялся, потом силком поили. Так вот, я тоже однажды попался на эту удочку. Хотя и не особо баловался хмельным зельем. Повели меня и еще двух великовозрастных оболтусов к ключу и напоили той самой водицей. Ну я-то ничего, а вот мой дружок Микита страдал… да-а. Дюже он любил в компании посидеть.

— Ну и как вы теперь?..

— С вами вот выпил. И ничего. С годами, конечно, тормоз этот проходит. Да только человек уже сам не хочет к водке тянуться. Нынче в наших деревнях пьяницу днем с огнем не найдешь. А ежели свадьба… или поминки… то тогда пьют почти все. Обычай. Но очень понемногу, и больше всякие легкие настойки.

— Хорошая водица. Я бы сказал, живая… — Глеб потянулся до хруста в костях.

И чудом успел подхватить Дарью-Дарину, которая с закрытыми глазами начала клониться вперед и едва не упала в костер.

— Ой! — воскликнула девушка, очутившись в руках Глеба. — Что это вы?..

— Пора на боковую, — сказал Глеб, отпуская девушку. — Вы уже спите на лету.

— Глаза слипаются…

— А пойдем, пойдем, деточка… — засуетился старик. — Я тебе постелю в избе. А мы с Глебом в стожке переночуем.

Дарья безропотно поднялась и проследовала за Никифором Матвеевичем в его жилище. Старик возвратился спустя несколько минут и сел на свое место.

— Добрая девочка, — сказал он проникновенно. — Как моя правнучка Марыська. Твоя невеста?

— Мы с ней… м-м… компаньоны.

— Вишь как… — Старик удивленно покачал головой. — А я думаю, чего это у вас такое вежливое обращенье. Будто у старых дворян — на «вы».

Глеб промолчал, хотя по виду старика понял, что тот ждет объяснений. А что скажешь? Не дождавшись от него ответа, Никифор Матвеевич продолжил:

— Оно, конечно, по-разному жизнь оборачивается. Вот, к примеру, раньше, в двадцатые годы, сразу после революции, на этом месте стояла изба не чета моей. Когда я тут поселился, от нее осталась только часть дубового венца. Я потом его приспособил под свое зимовье вроде фундамента. Дубовые бревна были как новые. Жили здесь двое — немолодой мужчина, дворянин, и девушка, дочь нашего помещика Каргина. Его самого пустили большевики в расход, а дочку пожалели… ну, может, ей просто повезло.

— Да уж, везение… — буркнул Глеб, вспомнив, сколько человек из клана Тихомировых сгинуло в огне революции и Гражданской войны.

— Жила она одна, а потом, когда приехал этот офицер, — в больших чинах, полковник — они ушли в леса. И правильно сделали, иначе им все равно житья бы не дали. Тогда разные люди были… Кто молча тянул лямку, а кто раскулачивал своих же односельчан и контру расстреливал по ночам в ярах. Был и у нас один такой… зверюга. По соседству с нами жил. Вор и пьяница. А поди ж ты, в комиссары выбился. Он и накинул глазом на помещичью дочь. Силком хотел ее взять, да этот офицер отбил. Вот они — полковник и дочка Каргина — и сбежали вместе в глухомань. Жили как муж и жена, но без Божьего благословения и даже без гражданской записи.

— Бывает…

— Ну да, бывает. Полковник тот дюже умный мужик был. И простой. Наши пацаны в нем души не чаяли. Знал он много и разные интересные истории рассказывал. Про старые времена. А мы слушали, затаив дух. Он не из местных. До революции жил в Суздале, а когда брат пошел на брата, воевал на стороне белых…

— Что, так вам и сказал? — недоверчиво спросил Глеб.

Никифор Матвеевич улыбнулся.

— Что ты, мил человек. Тогда за это сразу в расход. Но мы-то тоже не лыком были шиты. Он прятал свой мундир с орденами и оружие — саблю и винтовку — на чердаке, вот пацаны и подсмотрели. Квартировал полковник у старой Агнешки (ее отца-поляка еще царь сослал в наши края за какую-то провинность) и часто ходил на охоту. Вот мы улучили момент, когда он отсутствовал, и слегка пошебаршили у пани Агнессы. Ну, оружия мы навидались за войну вдоволь; правда, сабля дюже понравилась. Наградная, с позолоченной рукоятью и маленьким Георгиевским крестом на эфесе. Это значит, что полковник был храбрым воином. Но про то ладно…

Старик поерзал от внезапно нахлынувших волнительных воспоминаний на своем твердом сиденье, представлявшем собой низенький чурбан, прокашлялся и продолжил:

— Самое интересное мы нашли в боровке. Был среди нас один глазастый… Тимоха Кошкин… в войну с немцами погиб. Вот он и заметил, что в боровке оборудован тайник. Мы верхние кирпичи сняли и вытащили из дыры круглый футляр. А в том футляре диковинный рог лежал… отродясь такого не видывал…

У Глеба перехватило дыхание. Полковник! Из Суздаля! Футляр с рогом! Неужели?..

— К-какой рог?! — заикаясь выдавил из себя Глеб.

— Большой. Прямой, длиной аршина полтора, и похож на штопор. Сам черный, а острие — красное. Чудеса… Что за зверь такой носил этот рог? Я потом, когда стал постарше, все книжки перерыл, нигде не нашел.

— И… к-куда вы его п-потом дели? — Глеб все еще никак не мог прийти в себя от изумления.

Вот и опровергни после этого мнение, что вся человеческая жизнь — это цепочка случайностей…

— Что значит — куда? Оставили в тайнике. Чужое, брать не моги. Нас так сызмальства учили.

— Может, этот рог до сих пор там лежит? — робко высказал совершенно уж фантастическое предположение Глеб.

Никифор Матвеевич смущенно прокашлялся и ответил:

— Вишь какое дело… Как полковник с помещичьей дочкой ушел в леса, у старой Агнешки комиссары устроили обыск… но ничего такого не нашли. Саму ее забрали в округ и отпустили только через полгода. Она потом вскоре и умерла… — Старик поколебался немного, но затем все-таки продолжил: — Каюсь, бес любопытства так и толкал меня под ребро. Забрался я однажды на чердак, пошуровал в боровке, а там ничего.

— Наверное, комиссары нашли…

— Нет. Я ухитрился до обыска там побывать. Но тайник был пуст.

— Выходит, полковник унес с собой футляр…

— Выходит так.

— Тогда, может, он здесь где-нибудь спрятал свое сокровище?

— Не думаю. Очень уж он дорожил этим рогом. Мне так кажется.

— И куда потом этот полковник со своей невенчанной женой девался?

— Разное говорят… Здесь он прожил недолго. Прежняя изба принадлежала отцу девушки, у него тут были охотничьи угодья. К нему на охоту приезжали большие люди даже из Суздаля. И в избе закатывали гулянки. Так что кое-кто из местных знал о ее существовании. Поэтому секрет недолго хранился. Большевики послали сюда отряд, но полковник не дался, ушел. Положил пятерых — и ушел. Шуму было… И все, с концами. Правда, перед самой войной его будто бы видели… но не здесь, а возле Мирславля. Но сдается мне, что полковник нашел убежище неподалеку от той самой горушки с живительным ключом. Там есть такие места, куда и медведь не пролезет. Да и в те времена никто понятия не имел, что вода там такая целебная. Туда даже охотники не ходили, побаивались.

— Почему?

— Слава нехорошая про ту местность бытовала. В древности будто бы там был храм какого-то славянского бога, которому приносили кровавые жертвы. Люди там часто пропадали. Пошел — и как в воду канул. Вот и обходили урочище десятой дорогой. Ну а теперь почти все безбожники, ни во что не верят. Вот и идут туда без боязни. Но опять-таки, не в одиночку. И дальше горушки с ключом ни-ни.

— Вот бы и мне испить той водицы…

— Что, хочешь трезвенником стать?

— Ради интереса. А вообще-то, я и так пью немного. Подскажете, как туда добраться?

— Ох, не прост ты, мил человек, не прост… Выпытал все у старика — и радуешься. А теперь хочешь, чтобы я прямо до места тебя довел.

— Никифор Матвеевич, зачем так говорите?! Я ведь за язык вас не тянул.

— Вот… Язык мой — враг мой. Разоткровенничался я… Вроде как завещание надиктовал. А что, может, уже пора?..

— Ну вы скажете… Вы еще нас, молодых, переживете. Старая сухая ольха скрипит долго, но не падает.

— И то верно. Ладно, подскажу, куда идти. Только на машине вы туда не доберетесь. Пешком надо. Это отсюда верст тридцать. По бурелому, болотам и бездорожью. Не слабо?

— Нет. Я опытный путешественник. И потом, у меня есть карта, компас. Вы в картах разбираетесь?

— Так ведь пришлось мне повоевать, еще как пришлось. Войну я закончил в чине пехотного капитана. Поэтому не боись, с картами я на «ты»…

На ночлег они устроились в стогу неподалеку от избы. На вопрос Глеба, зачем ему сено, старик ответил: «Зверушек лесных зимой подкармливать. Тут у меня и зайцы пасутся, и лоси заходят…»

Ночь выдалась теплой, почти безветренной, а высокое небо, усыпанное звездами, было чистое как стекло. Закутавшись в одеяло, Глеб долго лежал без сна, пытаясь анализировать недавний разговор. И все больше утверждался в мысли, что они с Дарьей-Дариной на верном пути. Похоже, в их странной одиссеи появился верный след, пользуясь охотничьей терминологией.

Последнее, что ему запомнилось, перед тем как сон смежил веки, был крик выпи, нарушивший благостную музыкальную идиллию, которую творили соловьи. Их трели, вплетаясь в неумолчный шепот древесных крон, казались неземной космической симфонией.

Глава 15. Начальник тайной службы

Криштоф Граевский был на седьмом небе от счастья. Все вышло наилучшим образом. Великий князь московский Иоанн Васильевич, убедившись, что товары — собственность шляхтича, дал указание немедленно вернуть обоз Граевскому. Товар у него купили сразу же, с большой прибылью. Вернули деньги и за выкуп Даниила Левшина.

Правда, навар вышел совсем мизерный: он потратил на выкуп двести рублей, а получил от казны всего триста. Но Граевский и этому был рад без памяти.

Что касается драгоценных камней, то тут и впрямь кум Антоний как в воду глядел. Они ушли по баснословной цене.

Загрузив обоз московским товаром, особо ценившимся на рынках Польши и Литвы, — мехами, холстами, седлами, вычиненной кожей красного цвета и рыбьей икрой, которая в Московии называлась кавиаром, шляхтич ждал лишь подорожную, которую обещал выправить ему без задержек Афанасий Нагой.

Они почти подружились. Видя благосклонность государя к шляхтичу, Нагой стал любезен и предупредителен. А когда Граевский отсыпал ему от своих щедрот пятьдесят целковых, Афанасий и вовсе стал душкой и защитником шляхтича. Только дьяк Ерш, которому Граевский так и не дал мзду, обидевшись на пренебрежительное отношение московита к своей персоне, по-прежнему злобился, но Нагой быстро сделал ему укорот.

В Москве Граевского уважительно определили на Панский двор, один из самых богатых и благоустроенных. Он стоял напротив церкви Святой Варвары. Когда-то здесь находилось урочище Старые Паны. Лучше Панского были лишь дворы Большой Гостиный и Английский. В Панском дворе обычно останавливались польские и литовские купцы.

Комната, в которой жил шляхтич, была просторной и светлой. На Панском дворе даже клопы, что удивительно, не водились.

Рассказывали, будто перед приездом в Москву в 1572 году литовского посла Федора Воропая на Панский двор пригласили какого-то знахаря или колдуна. Он что-то пошептал, поколдовал над горшком, в котором тлели пахучие травки, походил по комнатам и подворью, побрызгал по всем углам какой-то жидкостью с едким запахом и ушел. А вслед за ним ушли и разные насекомые, вплоть до вшей, которых вообще ничем нельзя было извести.

Как бы там ни было, но спал теперь Граевский, как убитый, без дурных мыслей и сновидений.

Прислонившись спиной к едва теплой печке (в комнате было прохладно, хотя по календарю уже заканчивались последние дни апреля), шляхтич неторопливо прихлебывал из кубка подогретый хмельной мёд и в который раз мысленно перебирал подробности своей аудиенции у царя московитов Иоанна Васильевича. Тогда при виде грозного царя он испытывал жуть, смешанную с благоговением, но сейчас у него в груди теснились приятное томление и благодушие.

Иоанн Васильевич был в бархатной малиновой одежде, усыпанной драгоценными каменьями и жемчугом, и остроконечной шапке, на которой сиял необыкновенной величины яхонт. На шее царя висела массивная золотая цепь, а в руках он держал длинный посох. Разговаривая с Граевским, царь не сидел на троне, а от волнения встал и прохаживался туда-сюда. Его речь была обращена не столько к шляхтичу, сколько к литовским и польским князьям:

— …Сбежал Генрик французский, я ж им говорил… да кто тогда меня послушал? Беда, что Сигизмунд не оставил ни брата, ни сына, который мог бы радеть о душе его и доброй памяти. Оставил только двух сестер: одну замужем (но какова жизнь ее в Швеции, к несчастию, всем известно); а другую в девицах, без заступника, без покровителя — но Бог ее покровитель! Вельможные паны теперь без главы. Хотя в государстве вашем и много голов, но нет ни единой превосходной, в коей соединялись бы все думы, все мысли государственные, как потоки в море. Не малое время были мы в раздоре с братом Сигизмундом; вражда утихла: любовь начинала водворяться между нами, но еще не утвердилась — и Сигизмунда не стало! Злочестие высится, христианство никнет. Если бы меня выбрали государем, то увидели бы, умею ли я быть государем-защитником. Престало бы веселиться злочестие; не унизил бы нас ни Царьград, ни сам Рим величавый!

Царь гневно ударил тяжелым посохом о каменный пол, да так, что железный наконечник высек искры. Граевский вздрогнул, отвел взгляд от посоха, на который шляхтич смотрел как завороженный.

Посох был увенчан великолепным рогом инрога[144]. Шляхтич знал, что собой представляет черный витой рог и какова его цена. Мысленно представив себе гору денег, которую князь московский отсыпал купцам за этот рог, Граевский даже коротко застонал от вожделения («Мне бы столько!..»), тем самым вызвав подозрительный взгляд одного из рынд, стоявшего ближе к шляхтичу.

— В отечестве вашем ославили меня злобным, гневливым, — продолжил свою речь Иоанн Васильевич. — Не отрицаю того; но да спросят у меня, на кого злобствую? Скажу в ответ — на злобных. А доброму не пожалею отдать и сию златую цепь, и сию одежду, мною носимую. В Вильне, в Варшаве знают о богатстве моего отца и деда. А я вдвое богаче и сильнее. И потом, кто меня злословит в вашем отечестве? Мои ненавистники, предатели — Курбский и подобные ему. Если угодно Всевышнему, чтобы я властвовал над поляками, то буду ненарушимо блюсти все уставы, права, вольности, и еще распространять их, ежели надобно. Если паны вздумают избрать в короли моего царевича, то они должны знать, что у меня два сына, как два ока; не расстанусь ни с единым. Если же не захотят признать меня своим государем, то чрез великих послов можно условиться со мною о мире. Не стою я за Полоцк; соглашусь придать к нему и некоторые из моих наследственных владений, буде уступят паны мне всю Ливонию по Двину. Тогда обяжемся клятвою, что я и дети мои не будем воевать Литвы, доколе царствует дом наш в России православной. Так и передай им мои слова! А чтобы все было по чину, получишь от нас нужные бумаги. Вручишь их вельможам коронным. На то тебе мое благословение и сей перстень…

Граевский перевел взгляд на свою правую руку и заурчал как сытый кот. Перстень с большим четырехугольным изумрудом в окружении мелких бриллиантов был великолепен. Шляхтич даже боялся предполагать, сколько он может стоить. Теперь он готов был выполнить поручение великого князя московского любой ценой. Ведь в случае удачного исхода его миссии двери в торговую Москву ему будут распахнуты настежь…

Стук в дверь прервал лазурные размышления Граевского. Он недовольно поморщился и пошел открывать засов.

С некоторых пор (когда в его поясе забренчали выменянные на серебро золотые венецианские цехины[145] — это было очень непросто — и он стал тяжелым, как рыцарская кираса) шляхтич начал принимать повышенные меры предосторожности. Теперь слуга Граевского по имени Михал не отходил от него ни на шаг, а ночью спал у порога на войлочной подстилке, вооруженный до зубов.

— Это ты, Михал? — спросил Граевский.

Слугу он послал к харчевнику, чтобы тот прикупил баклагу хмельного мёда и калачей. Зная способность Михала глазеть часами, разинув рот, на разные московские диковинки, он был сильно удивлен, что слуга так быстро обернулся.

— Нет, уважаемый пан Граевский, это не Михал, — раздался за дверью до боли знакомый и чертовски неприятный голос, в котором явственно звучала насмешка. — Это ваш добрый компаньон…

Ян Гануш! Дьявол! Шляхтич метнул быстрый взгляд на лавку, где лежала его сабля, прикрытая кунтушем. Этот немецкий купец вызывал в душе Граевского чувства, схожие с теми, что бывают, когда человек наступает на ползучего гада, — страх и отвращение.

Он как исчез после первой их встречи на постоялом дворе в Александровской Слободе, так больше и не появлялся. Его обещание «скоро увидеться» растворилось в воздухе. Мало того, никакие оптовые торговцы от Гануша так к Граевскому и не подошли. Хорошо Афанасий Нагой подсуетился и помог обратиться к нужным людям, которые дали за товар достойную цену.

Граевский, грешным делом, уже думал, не попал ли Гануш под горячую руку царя Московии и его кромешников. От этой мысли шляхтичу становилось легче на душе, и он уже смаковал, что вырученные за товар немецкого купца деньги (Граевский рискнул его продать; не везти же обратно?) достанутся ему.

На крайний случай у него была отговорка — товар пропал, забрала пограничная стража… или разбойники, что все едино. Такие ситуации случались с купцами, поэтому врать можно было безбоязненно — смельчаки, готовые рискнуть, чтобы проверить правдивость слов Граевского, вряд ли найдутся.

А под ж ты, жив оказался… Пся крев!

Граевский отворил дверь, и Ян Гануш, облаченный в шубу-литовку[146] и меховую польскую шапку, нарисовался в дверном проеме. Он сильно исхудал, а его черные глаза казались бездонными и таили в своих мрачных глубинах угрозу.

— Рад вас снова видеть, — суховато сказал шляхтич. — Я уже начал беспокоиться. Вы как в воду канули. А у кого тут спросишь?

— Не обижайтесь, пан Граевский. — Ян Гануш подошел к печке и приложил к ней ладони. — Однако к вечеру будет мороз… Так получилось, — не стал он вдаваться в подробности своего длительного отсутствия. — И хорошо, что вы ни у кого не спрашивали обо мне. Надеюсь, с товаром все в порядке?

— И да и нет.

— То есть?.. — встревожился немецкий купец.

— Товара уже нет, но деньги за него у меня. Я вынужден был продать ваш товар, уж извините. Чтобы не разворовали, — соврал шляхтич. — С деньгами спокойней.

— Вы правильно сделали, — облегченно вздохнул Януш. — Я вам очень признателен.

Граевский немного поколебался, но затем махнул рукой на свои опасения, разделся, снял пояс с деньгами и отдал Ганушу требуемую сумму. Когда пояс очутился на прежнем месте, под рубахой, шляхтич скривился и тяжело вздохнул — его мошна сильно полетала.

Ян Гануш, пытливо глядя на Граевского, задумчиво взвесил в руках тяжелый кошель, а затем, распустив завязки, отсчитал шляхтичу двести цехинов.

— Это вам за ваши труды, пан Криштоф, — сказал он мягким, проникновенным тоном.

Граевский не поверил ни своим глазам, которые созерцали золотые на столе, ни ушам.

— Вы шутите, пан… — ответил он каким-то деревянным голосом.

— Я похож на шутника?

— М-м… Не очень, — признался шляхтич.

— Деловые отношения предполагают благодарность подобного рода. Вы не были обязаны заботиться о моем товаре. У нас нет такого уговора. Но вы поступили честно и благородно, а значит, ваш поступок достоин вознаграждения.

— Возможно… — колеблясь, не очень уверенно согласился Граевский.

Внутренний голос шляхтича подсказывал ему, что нужно отказаться от этих денег, но жадность победила здравый смысл.

— Берите, берите! — подбодрил его Гануш.

Граевский сгреб монеты в свой кошелек, подвешенный к поясу; в нем он хранил деньги на бытовые и дорожные расходы.

— Бардзо дзенькуе, — поблагодарил он, выдавив из себя улыбку.

Ян Гануш с видимым облегчением улыбнулся в ответ и сказал:

— Я сегодня уезжаю в Вильну. Мне пора. Меня ждут неотложные дела, требующие моего присутствия.

— А как быть с вашими лошадьми и санями?! — встревожился Граевский.

— Можете оставить их себе… или продайте. Невелика потеря. Собирать обоз на обратный путь и закупать русские товары мне недосуг. Я очень тороплюсь. Сколько стоит лошадь?

— Примерно… м-м… — Шляхтич быстро посчитал в уме. — В Польше примерно 40 литовских грошей[147]. Боевой конь в Москве стоит раза в два, а то и в три дороже. Насчет возов не знаю. Но не думаю, что дорого.

— Я же говорил… Не к лицу нам, солидным людям, даже поднимать вопрос об этих смешных деньгах.

Немец задумчиво потеребил свою короткую бородку. А затем продолжил, обжигая Граевского своими черными зенками:

— Пан Криштоф, у вас есть возможность и вовсе эти деньги оставить себе… — С этими словами Гануш слегка подвинул в сторону шляхтича кошель с цехинами.

— Простите — не понял…

— Я знаю, — сказал Ян Гануш с нажимом, — что великий князь московский должен вам дать некую бумагу, чтобы вы вручили ее коронным властям. Так вот, это послание не должно попасть им в руки.

Граевский побледнел. Откуда немецкому купцу известны детали аудиенции у Иоанна Васильевича?!

— Не ведаю, о чем вы говорите… — ответил он не очень уверенно.

— Полноте, пан Криштоф… — с укоризной молвил Гануш. — В какой-то мере мы с вами в одной упряжке. Какое вам дело до политики? Тем более политики московского государя. Вы ведь не посол. Вы стали на купеческое поприще, и политические интриги для вас просто опасны. Это я говорю вам по доброте душевной, чтобы вы не совершили трагической ошибки.

Для купца этот странный немец чересчур много знает, в большой тревоге подумал шляхтич. Похоже, среди приближенных Иоанна Васильевича у него есть тайный осведомитель. И Граевский сдался, не стал отрицать очевидное.

— Но позвольте, — сказал он, — разве это преступление — передать бумаги вполне официально?! Это ведь не подметные письма.

— Вас никто не уполномочивал свершать такие деяния, — строго ответил Гануш. — Сие есть дело официальных ведомств. То, о чем говорил государь Московии, вам лучше забыть. Есть такие межгосударственные тайны, которые могут стоить головы. А вы ведь не хотите ради принципа взойти на плаху?

— Нет!

— Вот видите… Торговать можно не только с Москвой. Есть и другие страны (вполне, кстати, цивилизованные, в отличие от Руссии), где прибыль от торговых сделок ничуть не меньше, чем здесь. Я могу составить вам серьезную протекцию… только послушайтесь моего совета. Настоятельного совета, — подчеркнул Гануш с угрозой.

— Я подумаю…

— Думайте, — сухо сказал немец и спрятал кошель в своей необъятной шубе. — Если надумаете и сделаете так, как я сказал — просто порвите письмо и сожгите его, — то эти деньги вам передаст ваш знакомый еврей Ицко. Разрешите откланяться…

С этими словами Ян Гануш изобразил легкий поклон и вышел, столкнувшись в дверях с Михалом. Слуга подозрительно посмотрел вслед немцу и сказал с неодобрением:

— Пан зря водится с этой немчурой. Нехороший он человек…

— Откуда знаешь? Ты с ним знаком? — встревожился шляхтич.

— Куда нам… до такой важной птицы. Видал я его несколько раз на торге. Все ходит и высматривает, высматривает, а торгуется только для вида. Цену сбивает наполовину, кто ж за такие деньги отдаст товар? Я уже думал, что он наемник, в услужении у князя московского. Ан, нет. Он с купцами аглицкими больше якшается, нередко гостит у них, но живет неведомо где. Мутный человек, не купеческого сословия…

— Ты выдумывай больше. Несешь чушь… Он точно купец, — сказал Граевский с сомнением в голосе.

— Пан Криштоф, на Бога, мне ли тяжело отличить настоящего купца от того, кто никогда не был в этой шкуре? Вот вы, по правде говоря, еще мало смыслите в торговых делах. Но это поправимо. До того, как я к вам попал, мне довелось быть в услужении у одного еврея-караима из Тракая целых пять лет. Вот у него дело было поставлено — на загляденье. Я много чему научился. В том числе и осторожности в торговых делах. Эх, мне бы заработать на собственное дело… Я бы тогда показал…

Граевский мысленно согласился с Михалом. Тот был грамотен, знал счет и впрямь хорошо разбирался в ценах и качестве товара, умел торговаться, и только благодаря ему шляхтич распродал свое сукно с большим прибытком.

Действительно, Ян Гануш вряд ли принадлежал к купеческой гильдии, хотя лицензия на торговлю у него была, это шляхтич видел собственными глазами. Тогда кто он?

— А откуда тебе известно, что пан Гануш много якшается с англичанами? — спросил он слугу.

Михал ухмыльнулся.

— Вы нанимали меня с условием, что я буду заботиться о вашей шкуре, как о своей собственной. Очень странно было, что купец оставил дорогой товар чужому человеку, не появляется ему на глаза, а сам ходит по торгу будто делать нечего. Вот я и попросил местных ярыжек присмотреть за немцем… Это мне недорого обошлось, зато представление о нем у меня сложилось вполне определенное.

— И какое же?

Слуга немного поколебался, но все же осторожно ответил:

— Он похож на ливонского лазутчика.

— Езус Мария! Чур тебя! — испугался Граевский. — Тише! Запомни, ты ничего не видел и не знаешь. Нам до этого нет никаких дел. Не приведи Господь такие подозрения появятся у кромешников… — Шляхтич покрылся холодным потом.

— Да, точно. Тогда нам будет не сладко… — угрюмо кивнул Михал. — Нужно уматывать отсюда побыстрее.

— Нужно, — согласился Граевский. — Найди мне, где хочешь, Нагого! Он должен выправить нам подорожную и доставить… — Тут он прикусил язык, который уже готов был произнести слова «пакет от великого князя московского» и, не говоря больше ни слова, кивком головы указал Михалу на дверь.

Когда за слугой закрылась дверь, он скривился и коротко застонал, словно от сильной зубной боли, и с ужасом подумал: «Я едва не проболтался о послании Иоанна Васильевича! А мне было приказано хранить это в тайне. На Бога! Идиот!» Он, конечно, доверял Михалу, но всему есть предел…

Покинув Панский двор, Френсис Уолсингем, скрывавшийся под личиной немецкого купца Яна Гануша, направил свои стопы к Бомелиусу. Маска приветливости, которую он обычно надевал, встречаясь со своими агентами, сползла с его худощавого лица, как змеиная кожа во время линьки ползучих гадов, и миру явилось выражение хмурой озабоченности вперемешку с жестокостью.

Он уже обвык в Москве и не боялся, что за ним будут следить. Иноземные купцы в Руссии пользовались особым статусом, им покровительствовал сам великий князь, поэтому даже личные гвардейцы царя Московии — кромешники, страшные своей вездесущностью и неподкупностью, старались с ними не связываться. Не говоря уже о стрельцах.

Оставались только воры и грабители, которых следовало опасаться, но в Москве их было немного, потому что с ними расправлялись беспощадно. Разбойники совершали набеги на торговый люд в основном на подъезде к столице Руссии и в лесах вдоль торгового шляха.

От сытной обеспеченной жизни Бомелиус располнел и стал вальяжным. Он до того осмелел, что даже выписал из Англии свою жену Джеки Рикэрдс. Но деньги и ценности, полученные на службе у царя Иоанна Васильевича, лекарь тайно переправлял в Везель — от греха подальше. Там же находилось и остальное его весьма ценное имущество, приобретенное еще в Лондоне. Элизиус успел вывезти из Англии свои богатства до того, как его заключили в Тауэр.

Повинуясь указаниям Уолсингема, он постоянно поддерживал в царе болезненную подозрительность, чернил бояр и народ и своею угодливостью так полюбился Иоанну Васильевичу, что тот безотлучно держал его при себе и в Москве, и в Александровской Слободе, и даже брал с собою в Вологду. Бомелий принимал постоянное участие в казнях, при этом сам предложил великому князю московскому расправляться с его лиходеями ядом и готовил зелья с таким искусством, что намеченные царем жертвы умирали в назначенный день и час.

Уже спустя год по приезду в Москву приближенные великого князя стали бояться царского «дохтура» Елисейку Бомелия как чумы. И, естественно, со временем у Бомелиуса появилось много недоброжелателей и врагов, правда, большей частью тайных. С теми, кто выступал против него открыто, лекарь расправлялся руками кромешников по приказу царя.

В этом деле ему сильно помог прибывший вместе с Уолсингемом Томас Фелиппес. Он очень искусно подделывал почерки и составлял подметные письма, которые потом попадали в руки Иоанна Васильевича.

А дальше все шло по накатанной дорожке: несчастного ломали на дыбе, секли кнутом, жгли каленым железом, и он признавался не только в своих грехах, но выдумывал невесть что, лишь бы его не мучили.

— Будем прощаться, — сказал Уолсингем лекарю. — Я уезжаю в Лондон.

Бомелиус скорбно потупился, словно это известие его сильно расстроило. Но на самом деле в душе у него расцвели раньше времени яблони. Он боялся Уолсингема до колик в животе, хотя и выполнял все его распоряжения прилежно и с большой выдумкой.

Но следующие слова начальника тайной королевской службы и впрямь огорчили Элизиуса:

— Я забираю Томаса. Все, что мог, он уже сделал. Разных документов и подметных писем, которые Томас накропал, вам больше чем достаточно. Задерживаться ему в Московии чересчур опасно.

— Да, да… я понимаю.

— Я уезжаю, долг призывает меня вернуться к своим непосредственным обязанностям, но здесь остаются важные проблемы, которые нужно решить во что бы то ни стало ради процветания Англии. Она обязана властвовать не только над морями, но и над всем миром! И на сегодняшний день главная из этих проблем — борьба за престол Ягеллонов, в которой участвует царь Московии. Он ни в коем случае не должен получить корону Речи Посполитой!

— Простите, ваша милость… царь в последнее время закусил удила. Теперь он уже возжелал принять Литву под свою руку. Мне трудно его переубедить… и очень опасно.

— Вы составили ему НУЖНЫЙ гороскоп? — с нажимом спросил Уолсингем.

Бомелиус смущенно улыбнулся и ответил:

— Да, сэр. Но Иоанн Васильевич следует указаниям звезд по настроению…

— То есть?.. — удивился Уолсингем.

— Если расположение планет грозит ему какими-либо бедами, он идет в церковь, начинает замаливать свои грехи и щедро раздает милостыню. А потом говорит: «Азм есть раб Божий. Все в его руцех. Его же послушают и звезды», и делает так, как ему выгодно.

— Гад дэм! — выругался Уолсингем. — Тогда нужно придумать что-нибудь посущественней.

— Есть одна мысль…

— Ну-ну! — поторопил лекаря раздраженный Уолсингем.

— Иоанн Васильевич накинул глазом на девицу из худородных. Зовут ее Анна Васильчикова. Весьма привлекательная особа… — Глаза Бомелиуса сально заблестели.

— Вы считаете, что в этом случае царь послушается веления звезд? — догадался Уолсингем.

— Да, сэр. Великий князь московский зело падок на юных прелестниц, — щегольнул своим знанием русского языка Бомелиус. — Очередная женитьба может отвлечь его — пусть и не надолго — от дел государственных.

— Так в чем вопрос! За работу. Вам и карты в руки.

— Да, это так… Однако есть одно «но», сэр.

— Вы о чем?

— В прошлом году архиепископ гнезненский Якуб Уханьский, кастеллан минский Ян Глебович и другие польские вельможи обратились к Иоанну Васильевичу, чтобы он немедленно прислал умных бояр в Варшаву с такими же условиями, на каких был избран Генрих Валуа. Они просили его отнестись письменно к духовенству, к рыцарству и к каждому вельможе в особенности и просить их об избрании его королем. Иоанн Васильевич должен был сказать в грамоте, что он не еретик, а христианин и действительно крещен во имя Троицы; что поляки и россияне, будучи единого племени, славянского или сарматского, должны как братья иметь единого отца-государя…

— Это мне известно! — нервно перебил Уолсингем лекаря. — У нас в Польше есть свои люди.

— Простите, сэр, но вы не знаете всей этой истории. Я сам лишь недавно об этом проведал. Увы, Иоанн Васильевич очень скрытен, и, как мне кажется, в последнее время перестал мне доверять так, как доверял раньше.

— Да? — нахмурился Уолсингем. — Это печальная новость…

— Я списываю сей момент в наших отношениях на происки своих врагов. Не волнуйтесь, сэр, Иоанн Васильевич без меня никуда, — самоуверенно заявил Бомелиус. — Он многим мне обязан, в том числе и своим крепким здоровьем. Когда я приехал в Московию, он был полной развалиной. А нынче великий князь ездит на охоту и меняет жен и девиц как мужик прохудившиеся лапти — без сожалений и почти каждый год.

— На вашем месте, — предостерег Уолсингем лекаря, — я бы не впадал в эйфорию. Будьте бдительны и осторожны.

— Несомненно, сэр. О бдительности я не забываю никогда. Так вот, царь отписал им весьма дружелюбно, благодарил за доброе намерение, обещал выслать бояр своих к Сейму, но ясности никакой не внес, потому что ждал послов австрийского цесаря Максимилиана, которые уже ехали в Москву. Гонец царский, Скобельцын, в августе прошлого года возвратился из Вены безо всякого ответа. Он сказывал, что император хочет прислать письмо к царю со своим человеком. Сия странность объяснилась, когда новый гонец Максимилианов привез к Иоанну Васильевичу жалобу, что Скобельцын не взял ответной грамоты, будто бы написанной без полного царского имени, и самовольно уехал. Сверх того вел себя непристойно и злословил императору. Максимилиан уверял царя в искренней дружбе и благодарности, а Иоанн Васильевич известил его, что он возложил на Скобельцына опалу. После того были в Москве и другие чиновники австрийские — с извинением, что Максимилиан за большими недосугами медлит условиться с Иоанном Васильевичем о делах польских. Царь очень разочарован этими отговорками, и я боюсь, что он взъярится, как это с ним часто бывает, и все-таки выставит свою кандидатуру. Он лишь ждет новых послов от польских вельмож.

— Понятно… Похоже, цесарь Священной Римской империи Максимилиан II Габсбург повел свою игру. Значит, сын императора Эрнст, как претендент, отпадает… Максимилиан сам возжелал стать королем Речи Посполитой. Но для Англии это совершенно неприемлемо! Это даже хуже, если бы трон Ягеллонов получил царь Московии.

— Точно так, сэр.

— Ну и что тогда у нас получается? Пять претендентов: Иоанн Васильевич, Максимилиан, семиградский воевода Стефан Баторий, затем добавились еще чешский магнат Виллем из Рожмберка и феррарский герцог Альфонсо д’Эсте. Милая компания… — Уолсингем мрачено покривился. — Не много ли?

— Как есть перебор…

— Я считаю, нам нужно в первую очередь избавиться от притязаний царя Московии. Он наиболее серьезная фигура. Что касается Максимилиана, то, как человек достаточно разумный, в большую драку за престол он не полезет. К тому же в его характере явственно ощущается недостаток твердости и решительности. А если еще учесть и большую приверженность Максимилиана к протестантству, за что католики терпеть его не могут, то трон Речи Посполитой ему не светит. На худой конец в Польше есть добрый друг Англии староста белзский Ян Замойский… — Тут начальник тайной службы резко умолк, словно споткнулся.

Сын холмского каштеляна Ян Замойский в 1560 году обучался в Падуе латинскому языку и юриспруденции, где и познакомился с Уолсингемом. Результатом его занятий было сочинение «De Senatu Romano», тему которого подсказал «милый друг» Френсис.

Конечно, Уолсингем не поддерживал устремлений молодого Замойского, крещеного в православии, сменить религиозные убеждения, но и не отговаривал (в конечном итоге горячий Янек, драчун и выпивоха, перешел в католицизм); этот вопрос будущего начальника тайной службы королевы Елизаветы I мало волновал. Но в результате Ян Замойский, сам того не осознавая, стал секретным агентом британской короны — хотя бы потому, что был очень болтлив и падок на деньги. За золото он готов был пойти на что угодно. Его долг Уолсингему исчислялся круглой суммой. Хорошо тогда сэр Сесил не поскупился, выделил деньги из тайного фонда…

— Ладно, идем дальше. Виллем из Рожмберка… — Уолсингем презрительно фыркнул. — Думаю, что идею побороться за престол Ягеллонов ему подкинул наш незабвенный Джон Ди. Он как раз гостит у него в Тршебоне…

Френсис Уолсингем недолюбливал Джона Ди. Хотя и отдавал ему должное, как ценнейшему агенту британской короны. Как и при Уильяме Сесиле, своенравный Джон Ди продолжал общаться с королевой в обход начальника тайной службы. Лекарю Джон Ди был известен как придворный астролог, поэтому Уолсингем мог говорить о нем без опасений, что Бомелиус заподозрит в столь уважаемом и высокообразованном человеке своего коллегу по тайному ремеслу.

— Надеюсь, Джон Ди по нашей настоятельной просьбе исправит свою ошибку, — продолжал Уолсингем, — и Виллем из Рожмберка вернется к своим торговым делам. Остается Альфонсо д’Эсте, герцог Феррары. Состоит в браке с внучкой короля Арагонского и Неаполитанского Альфонсо V, Элеонорой Арагонской, большой любительницей изящных искусств. Да и сам он знаток античной архитектуры и популяризатор рыцарских добродетелей. — Последнюю фразу начальник королевской тайной службы произнес с нескрываемой иронией. — Не думаю, что столь блистательной и высоконравственной паре придутся по нутру буйные шляхтичи с их дурацкими вольностями и привилегиями. Но герцогу нужно открыть глаза на его будущих подданных, склонных к варварству и неуправляемости. И даже не так ему, как его жене. Уверен, что Элеоноре Арагонской совсем не понравится холодная северная дыра под названием Речь Посполита. Трон для таких людей, как она и ее муж, не самоцель. Что ж, мы найдем человека, вхожего во дворец Альфонсо д’Эсте…

Он умолк и погрузился в размышления. Пауза получилась тягостной, и в конечном итоге Бомелиус рискнул разрушить мрачную тишину, воцарившуюся в его кабинете:

— Так как нам быть… с Иоанном Васильевичем? — спросил он робко, при этом втянув голову в плечи и немного подавшись назад, словно ожидал от Уолсингема звонкой оплеухи.

— Задача сложная… — Уолсингем сокрушенно покачал головой. — Главное, чтобы к нему опять не приехали послы литовских или польских вельмож. Этого нельзя допустить ни в коей мере!

— Но это не в моих силах…

— Знаю… — Начальник тайной службы досадливо поморщился. — Между прочим, как вы и докладывали, он все-таки намеревается связаться с ними при помощи частного лица. Это шляхтич Криштоф Граевский, который приехал вместе со мной в Москву. Царь Руссии шлет с ним письмо, которое должно попасть в руки кому-то из трех литовских вельмож, главных действующих лиц в предстоящей схватке в Сейме. Это староста жмудский Ян Хоткевич, князь Михаил Радзивилл и Остафий Волович. Эта грамотка ни в коем случае не должна попасть по назначению!

— Чего проще… — Бомелиус коварно ухмыльнулся. — У меня есть надежные люди…

— Ни в коем случае! — перебил его Уолсингем. — Письмо должно покинуть пределы Руссии. Уверен, Граевского до границы будут сопровождать стрельцы. И потом, что мы от этого выиграем? Царь найдет возможность послать новое письмо. А так он будет ждать… долго ждать… — Начальник тайной службы хищно покривился. — Долго и безрезультатно. Пока не состоится элекция[148].

— Но ведь тогда этот Граевский передаст царское послание! Он не сможет ослушаться…

— В отличие от вас, любезный Элизиус, шляхтич не состоит на службе у царя московитов. Но это уже моя забота…

«На такой случай у меня есть свой человек в Вильно — наместник виленского воеводы Баркулаб, — самодовольно подумал Уолсингем. — Думаю, что Граевского ожидают большие неприятности, если он вздумает ослушаться моего дружеского совета…»

— Дьяк Ерш рассказал мне по секрету, что от имени архиепископа гнезненского Якуба Уханьского Иоанну Васильевичу передали образцы грамот, которые царь должен прислать в Литву в качестве элекционной декларации, — молвил Бомелиус. — Воеводам он должен обещать великое жалование, а также дать гарантию, что будет рядить и судить с ними о всех делах…

Уолсингем скептически улыбнулся и ответил:

— Боюсь, что польские вольности входят в сильное противоречие с истинными намерениями царя Московии. Думаю, что Иоанн Васильевич вряд ли найдет общий язык с потенциальными подданными. Царь Московии человек далеко не глупый, и чувствует серьезную разницу между тем, как он мыслит себя королем Речи Посполитой, и кем его хочет видеть население Литвы и Польши. Великий князь московский, по моему мнению, рассматривает службу панов как одолжение, которое он делает им; их главной привилегией будет обязанность всецело повиноваться ему и беспрекословно исполнять его приказы, что с буйной шляхтой вряд ли возможно. Но про то ладно. Время пока терпит…

Начальник тайной королевской службы испытующе, словно оценивая, посмотрел на Бомелиуса, который под его змеиным немигающим взглядом почувствовал себя очень неуютно.

— Нам нужно думать о более отдаленной перспективе… — медленно сказал Уолсингем. — Руссия укрепляется, захватывает новые территории. В скором времени она может составить большую конкуренцию Британии. Что ни в коей мере не должно случиться. Вам понятна моя мысль?

— В какой-то степени, да, понятна…

— До этого времени вы верно и с большой пользой служили интересам ее королевского величества. Однако этого мало. Нужно хорошо подумать, КТО сменит Иоанна Васильевича на московском престоле? Здоровье у него слабое, все может случиться…

Острый взгляд Уолсингема вонзился прямо в сердце Бомелиуса; лекарю даже дух перехватило. Он хотел было сказать, что здоровью царя Московии можно позавидовать — благодаря его таланту врачевателя, но благоразумно придержал язык, сообразив, на что намекает Уолсингем. И от этого понимания ему вдруг захотелось срочно собрать свои пожитки и ценности, усадить жену Джеки в возок и постараться побыстрее пересечь границу государства Российского, пока не наступила весенняя распутица.

Вместо этого Бомелиус выдавил из себя:

— У великого князя московского есть два сына…

— Знаю. Но мне известно и то, что Иоанн Васильевич недолюбливает своего старшего сына Ивана и полагает, что тот годится только интриговать с поляками против отца. (Да, да, знаю, что это не так, что на царевича кто-то возводит напраслину.) А младшего — Федора — великий князь откровенно считает слабым, негодным к управлению государством.

— Но все равно, если случится непоправимое, трон достанется кому-то из двух…

— Нужно, чтобы шла борьба за трон! Жестокая борьба! Это и будет вашей главной задачей, — жестко отчеканил Уолсингем. — Надо постараться найти на трон Руссии еще хотя бы одного претендента. Искать не торопясь, исподволь, — но найти обязательно. Нам нужна смута в Московии, разруха, наконец голод! Если удастся отдать трон Ягеллонов князю Трансильвании Стефану Баторию, то мы подтолкнем его к войне с Московией. Мы поможем шведам в ливонской войне. Наконец турецкий султан спит и видит, как бы урвать себе кусок русской земли. Руссия должна погрязнуть в междоусобицах, чтобы московитам было не до мыслей о процветании и усилении государства. У вас нет, случаем, на примете какой-нибудь сильной личности, которая могла бы побороться за трон с наследниками Иоанна Васильевича?

— Трудно сказать… — Бомелиус с сомнением покривился. — Если только царские сыновья прикажут долго жить… Да и сам царь…

— Ну уж, сие ваши заботы, — грубо сказал Уолсингем. — С вашими-то талантами… Это само собой понятно. Речь идет не о том.

— Есть у меня на примете один человек…

— Ну-ну! — поторопил своего агента Уолсингем.

— Бориска Годунов. Он из худородных, его отец, Федор Иванович, был помещиком средней руки. Но власть он любит, хоть и скрывает это. Честолюбив не в меру. Умен, хитер, оборотист, зело грамотен. Бориска — племянник Дмитрия Годунова, главы Постельного приказа. В свое время его женили на дочери Малюты Скуратова, а тот всегда был в чести у Иоанна Васильевича. Поэтому Бориска и поднялся высоко. К тому же он породнился с самим царем. Дмитрий Годунов сумел выдать замуж свою племянницу Евдокию Сабурову за царского сына Ивана. А Годуновы и Сабуровы принадлежат к одному роду. Сейчас Бориска, как и его дядя Дмитрий, в большом фаворе у государя. Он доверяет им, как самому себе.

— Отлично! Измена всегда таится вблизи трона.

— В годы опричнины Иоанн Васильевич объявил наследником старшего сына Ивана и отказал ему по завещанию большую часть государства. Но он не желал обделить младшего сына Федора и распорядился дать ему удельное княжество, включавшее города Суздаль, Ярославль и Кострому со многими волостями и селами. Но вся беда в том, что история Московии (настолько меня просветили по этому вопросу) почти не знала случаев ненасильственной смерти удельных князей, особенно при смене властителя на троне. Иоанна Васильевича тревожит мысль о возможном соперничестве сыновей, но он надеется, что благоразумие и ловкость Годуновых помогут предотвратить распри в царской семье после образования удельного княжества Федора. Так что, сами посудите, насколько далеко зашло доверие государя к Дмитрию и Бориске Годуновым. Но Дмитрий уже не молод, а вот Борис при удачном стечении обстоятельств вполне может вступить в спор за трон Руссии.

— Нужно посодействовать этому разумному устремлению, — с отменным лицемерием молвил Уолсингем. — Вы должны втереться в доверие к Годуновым. Возможно, в чем-то им помочь…

— Как раз подворачивается удобный случай, — живо подхватил мысль начальника тайной службы царский лекарь. — В данный момент Дворовую думу возглавляют боярин Василий Умной-Колычев и окольничий князь Борис Тулупов. (Кстати, в связи с переходом на «дворовую» службу Дмитрий Годунов получил повышение — царь пожаловал ему думный чин окольничего.) Мне известно, что Дмитрий Годунов затеял какую-то серьезную тяжбу с Василием Умным-Колычевым, а Богдан Сабуров добивается, чтобы боярин Федор Умной-Колычев был выдан ему головой. Нужно сказать, что бояре Колычевы — первые мои враги при дворе великого князя московского…

— Вот! Не упустите этот шанс. Делайте все, что угодно, но Годуновы должны видеть в вас доброго друга и верного помощника. Помогите Бориске осознать свою исключительность. Льстите ему, лгите, угодничайте, обещайте золотые горы, но дело должно быть сделано. Главное для вас в данный момент посеять в душу Бориски Годунова зерно чрезмерного властолюбия, часто поливать его сладкими речами и розовыми мечтаниями, а взрастет оно и без вашей помощи.

— Да, сэр, я все понял…

Когда Уолсингем попрощался и ушел, Элизиус Бомелиус почувствовал большую слабость, будто из него выпили все жизненные соки. Еще недавно его лазурное будущее при дворе царя Московии вдруг покрылось хмурыми тучами, и дурные предчувствия заполонили его черствую и жестокую душу.

Ивашка Рыков, который по своему обыкновению сидел возле вьюшки и не пропускал мимо ушей речей, которые произносились в жилище царского лекаря, задумчиво покачал головой. Английский язык по-прежнему был для него китайской грамотой, но фамилии бояр он расслышал и понял, что к чему. Ему вдруг стало жалко Колычевых и Сабурова. Из предыдущего опыта работы на Бомелиуса Ворон знал, что теперь они вряд ли долго заживутся на белом свете.

Глава 16. Родноверы

Глеб уселся на камень и сказал:

— Перекур.

Дарья, тяжело дыша, примостилась рядышком. Глеб закурил, затянулся пару раз и сказал немного усталым обыденным голосом:

— Мы ходим по кругу…

— Не поняла… Как это?

— Очень просто. Нас водят.

— Кто?!

— Дед Пихто. Откуда я знаю? Мы понадеялись на тропу, а она облыжная.

Поначалу тропа, протоптанная невесть кем среди лесных зарослей, не вызвала у Глеба никаких подозрений; а что касается Дарьи, то эта стежка вообще показалась ей манной небесной. Она сильно устала, топая по сильно пересеченной местности, и только насмешливые взгляды Глеба, которые Дарья-Дарина иногда ловила на себе, заставляли ее крепче сжать зубы и не хныкать.

Глеб испытывал девушку специально. Тихомиров-младший был отменным ходоком, хотя за те полгода, что он просидел в библиотеке и архивах, Глеб слегка пополнел и иногда даже начинал пыхтеть, особенно на подъеме.

Правда, такое состояние длилось недолго. Спустя три-четыре часа он поймал нужный ритм, и дальше его ноги работали как бы отдельно от всего организма — механически и почти без устали, словно Глеб превратился в робота. Все-таки занятия на тренажерах дали о себе знать.

Глеб время от времени улыбался, вспоминая, как он заставлял себя заняться тренировками. Ему приходилось тащить себя в домашний спортзал, расположенный на первом этаже дома, через силу, буквально за волосы, уподобляясь барону Мюнхгаузену, который вытянул таким образом и себя, и лошадь из болота. При этом Глеб ругал нехорошими словами и свою лень, и идею отца, который настоял на оборудовании домашнего спортзала.

Это не такое уж и приятное занятие — часа полтора двигать разными рычагами тренажеров и потеть на механической беговой дорожке…

— Но ведь у вас есть и карта и компас! — взвилась девушка. — И потом, я, например, не замечала, что мы идем по кругу.

— Я тоже не замечал, повелся на обманку. Ведь тропа поначалу шла в нужном нам направлении. Это меня и приспало. Виноват, каюсь.

— Нет, я этому не верю! Докажите.

— Чего проще… Видите, вон стоит старая береза. Поднимите глаза и присмотритесь к ее стволу. Примерно на высоте трех метров вырезан знак. Он плохо просматривается, потому что изрядно зарос и превратился в шрам.

— Кажется… вижу, — не очень уверенно ответила девушка. — Но, по-моему, это всего лишь природный рисунок на коре.

— Ну да, природный… — Глеб саркастически ухмыльнулся. — Природа взяла и вырезала четкий полукруг, перечеркнутый посредине спускающейся чертой. Это половинка солнца с лучом, знак древнего бога славян Ярило.

— Откуда он здесь взялся?

— Почем я знаю. Но мы уже один раз миновали это место. Я тогда еще подивился — что за чудеса? И подумал так же, как и вы сейчас, — почудилось, природное явление. Но вот камень, на котором мы сидим, уже не спутаешь с каким-либо другим. Он плоский, как стол, а посредине выемка. Такое впечатление, что это древний жертвенник. Тут наши очень дальние предки — возможно, скифы или сарматы, предшественники славян, — когда-то резали глотки своим пленным врагам, и их кровь стекала в это углубление.

Девушка вскочила на ноги как ошпаренная.

— Вы шутите?! — воскликнула она.

— Отнюдь. Место очень даже подходящее для капища. Каменистая возвышенность, внизу ручей, который когда-то был речушкой, места глухие, дикие. А позади нас — просторная поляна, где почему-то растет только чахлая трава. А на поляне — видите? — камни разбросаны, вроде в беспорядке. Но я думаю, что это не так. Самые большие глыбы образовали круг. Очень похоже на останки языческого храма.

— Ну не знаю… — В глазах девушки светилось сомнение.

— Впрочем, нам это до лампочки. Наша цель далеко отсюда. А с капищем пусть разбираются другие. В этой ситуации меня интересует только один вопрос: ЗАЧЕМ кто-то протоптал тропу-обманку? Что хотят скрыть?

— Вас, я вижу, все время мучают теории заговоров, — насмешливо сказала Дарья. — Просто мы не заметили ответвления тропы.

— Как же, как же… — Глеб скептически хмыкнул. — Я внимательно смотрел и под ноги, и по сторонам.

— Может, дед специально нас сюда направил? Чтобы мы походили, походили и повернули оглобли обратно.

— Зачем это ему? Он не в том возрасте, чтобы так глупо врать. И потом — он сам говорил — что в этих местах ему не доводилось бывать лет двадцать. Действительно, что ему здесь делать? Он хоть и чересчур шустрый для своих лет, но совершать такие дальние прогулки по бездорожью вряд ли способен. Наконец, здесь топтались многие люди. Тут словно стадо слонов прошло. А перед этим специально расчистили тропу от кустарника, деревьев и травы. Вон, смотрите, из земли торчит пенечек. Деревцо было срублено. Нет, это тропа-лабиринт. Она так хитро петляла, что даже я, в общем-то, стреляный волк в подобных вопросах, и то потерял направление. А что тогда говорить о тех, кто сюда забредет нечаянно…

— И что нам теперь делать?

— Для начала перекусим. Но, — тут Глеб бросил взгляд на небо, — будем это делать на ходу. Бутерброд в зубы — и вперед, потому что скоро вечер. Мы маленько подзадержались и не дошли до того места, где я намечал остановиться на ночлег.

— Ну а идти-то нам куда?

— Думаю, что дорогу укажет знак Ярилы, — уверенно сказал Глеб. — Не зря же его тут присобачили. А ежели нет, пойдем по азимуту.

— Не вижу связи этого знака с поиском новой тропы. Если, конечно, она здесь есть.

— Посмотрим. Но мне что-то подсказывает, тайная тропка где-то рядом.

— Вашими бы устами да мёд пить…

Глеб понимающе улыбнулся. Девушке страсть как не хотелось сойти с удобной тропы и снова бить ноги по бездорожью или шлепать по болотцам, где грязи выше щиколоток.

Тайную стежку он нашел именно там, где и предполагал. Знак Ярилы был расположен под углом к земле и указывал на поляну. Когда Глеб обследовал дальний ее край, то сначала заметил несколько недавно сломанных веточек, а затем, немного углубившись в лес, наконец наткнулся и на саму тропу. Просматривалась она не столь явственно, как обманная, но идти по ней было легко и удобно.

Чем дальше они продвигались по этой тропе, тем тревожней становилось у Глеба на душе. Он сверился по компасу и убедился, что стежка ведет в том направлении, которое им и нужно. Но от этого приятного открытия (в особенности для Дарьи-Дарины) радости Глебу не прибавилось.

Временами стежка растворялась в лесных зарослях, словно ее кто-то ножом обрезал. Но Глеб быстро смекнул, в чем тут дело. На некоторых деревьях кто-то поставил зарубки-указатели; и опять-таки в виде знака Ярилы. Правда, они были гораздо свежее, нежели та, что на старой березе возле обманной тропы.

Руководствуясь указаниями этих знаков, они вскоре находили продолжение стежки и шли дальше, все больше и больше углубляясь в почти непроходимые дебри. Казалось, здесь еще не ступала нога человека, что время тут застыло, остановилось на рубеже первого тысячелетия новой эры, когда в этих лесах еще жили волхвы-отшельники.

Иногда Глебу чудилось, что он спит и ему снится сон. Ну не может быть такой глухомани недалеко от Москвы, где сплошь царит цивилизация! И тем не менее, места и впрямь были дикими.

В одном месте Глеб наткнулся на дерево с поцарапанной на уровне человека баскетбольного роста корой. Он лишь хмыкнул, но Дарье ничего не сказал, только поправил винтовку, висевшую на плече, — чтобы удобней было воспользоваться ею как можно быстрей.

Тихомиров-младший точно знал, что эти царапины — следы когтей медведя, который точил их о древесный ствол, стараясь достать повыше, тем самым показывая возможным конкурентам на окрестные охотничьи угодья свои немалые размеры, а значит, и мощь.

Встречались и следы лосей, а однажды тайная тропа пересеклась со звериной, по которой совсем недавно прошло стадо диких свиней. Значит, где-то неподалеку есть большая дубовая роща, подумал Глеб. Свиньи большие любители желудей.

Стежка оборвалась так резко, что Глеб едва не покатился с косогора вниз. Она закончилась высоким глинистым обрывом, под которым находилось ровное пространство размером с футбольное поле, только не прямоугольное, а в виде полукруга, одна сторона которого примыкала к обрыву. В обрыве были вырублены широкие ступеньки, но Глеб и Дарья не спешили воспользоваться такой любезностью неизвестных доброжелателей. А все потому, что картина, которая открылась перед ними, была просто фантасмагорической.

Они попали в славянское городище! Оно было небольшим, но тем не менее имело все признаки древнего поселения. Глеб тряхнул головой и даже протер глаза — уж не наваждение ли?!

Нет, все осталось на месте: высокий забор из заостренных вверху толстых кольев, огораживающий поселение, хозяйственные постройки-землянки, до половины углубленные в глинистую почву, несколько деревянных изб (правда, построенных по более современным технологиям, нежели те, которыми пользовались древние славяне), колодец с журавлем, и, наконец, самый настоящий языческий храм с резными столбами у входа.

Изображения на столбах рассмотреть с того места, где они стояли, было невозможно, однако Глеб не сомневался, что Даждьбог[149] и Макошь[150] точно там присутствуют.

Но самым удивительным было то, что в городище жили люди! Они сновали туда-сюда по своим хозяйским делам, у колодца играли дети, над небольшой кузницей вился дымок горна и слышался перестук молотков, несколько коз в загородке обстоятельно и аккуратно ощипывали листочки из свежесрезанных древесных веток, а возле храма на скамье сидел старый дед с длинной седой бородой, грелся на солнце.

— Вы тоже это видите? — как-то беспомощно спросила Дарья.

— На галлюцинацию не похоже, — ответил Глеб. — Думаю, нам повезло. Мы наткнулись на новых язычников. Они называют себя родноверами. Это религиозное движение, возрождающее дохристианские — они называют их «родными» — верования славянских народов. Насколько мне известно, родноверы признают священными знания древних славян и соблюдают языческие обряды, восходящие, по их мнению, к дохристианским временам. В частности, они проходят обряд посвящения, в результате которого получают новое языческое имя.

— Чем только люди не занимаются, когда им делать нечего! — почему-то возмутилась Дарья-Дарина.

— Ну да, — весело согласился Глеб. — Каждый сходит с ума по-своему. Кто ударяется в язычество, а кто ищет клады. Только у меня к вам просьба — не называйте их язычниками, когда мы зайдем в городище. Они этого не любят. По крайней мере, так мне говорил один ученый товарищ, занимающийся этой проблемой.

— Не буду… — буркнула Дарья. — Так мы идем или нет?

— Идем. Нам все равно их не обойти. Да и вечер уже близок. Гляди, пустят переночевать…

Они спустились по ступенькам к небольшой, но прочной калитке в заборе, которая оказалась заперта.

— Народ бдит, — ухмыльнувшись, сказал Глеб.

С этими словами он взял в руки колотушку из прочного дубового корневища и ударил три раза по металлическому билу, куску толстого металла, подвешенному на цепи. Раздался басовитый, почти колокольный гул, затем почти сразу же послышался звук отодвигаемого засова, калитка отворилась, и перед искателями приключений появился широкоплечий сероглазый отрок. В руках он держал лук, а на поясе у него висел широкий охотничий нож в простых кожаных ножнах.

— Кто такие и что вам нужно? — спросил юнец, стараясь выглядеть солидно.

— Путники мы, паря, — ответил Глеб. — На ночлег хотим попроситься.

Парнишка бросил подозрительный взгляд на винтовку, висевшую на плече Глеба, и ответил:

— Подождите. Спрошу у старших…

С этими словами он закрыл калитку, оставив Глеба и Дарью томиться в полной неизвестности.

Ждать пришлось минут десять. Наконец снова громыхнул засов и теперь уже перед Глебом и Дарьей предстал крепенький невысокий мужичок лет сорока с лишним, позади которого переминался с ноги на ногу давешний отрок.

— Далеко вы забрались, — сказал мужичок с некоторым беспокойством в голосе, когда свершился обмен приветствиями. — Дела какие здесь али как? — Он остро прищурился.

Глеб спокойно выдержал его подозрительный взгляд и соврал, не моргнув глазом:

— Болезнь привела в ваши места. Хочу вылечиться…

— Это от чего же?

— Узнал я, что водица в ваших краях есть знатная. Пьяниц лечит. А я, видите ли, иногда срываюсь в запой. Редко, правда, но бывает. Но все равно на работе мои загулы здорово сказываются. Вот хочу избавиться от этой пагубной страсти. А это моя жена, — соврал Глеб, не моргнув глазом, и нахально улыбнулся Дарье, которая смотрела на него изумленными глазами.

Она хотела что-то сказать, когда Глеб назвал ее своей женой, но лишь выдавила из горла какой-то неопределенный звук и тут же захлопнула рот, при этом щелкнув зубами.

— А, так вы держите путь на Горький Холм… А почему с этой стороны? Обычно все идут с севера.

— Так получилось, — ответил Глеб. — Мы ведь знали только направление. Притом весьма приблизительно. Пытались выведать дорогу к Горькому Холму у местных жителей, но никто ничего толком не объяснил. Сначала мы шли по бездорожью, потом наткнулись на тропу, которая и привела к вам.

— Понятно… — Видно было, что мужичка не оставляют смутные подозрения. — Ну, коль вы уж добрались сюда, то куда вас денешь. Заходите. Только винтовку отдайте. Потом мы вам ее вернем. С оружием к нам нельзя…

— Не проблема, — сказал Глеб, и снял винтовку с плеч.

Наконец они очутились внутри изгороди. Кроме мужичка и отрока, там их ожидали еще два парня лет двадцати пяти. У одного на поясе висел самый настоящий меч, а другой поигрывал кистенем.

«Крепко у них поставлена охрана, — подумал Глеб. — Ежели что, замочат как пить дать. Наверное, даже в этой глухомани жить не менее опасно, чем в городе».

Их определили в одну из изб; видимо, она была предназначена для гостей, потому что выглядела необжитой. Печка с трубой была поставлена посредине жилища, а под одной из стен находились полати. Квадратное оконце давало мало света, и Глеб поначалу не заметил, что в «красном» углу стоит небольшое деревянное изображение какого-то идола, а перед ним — неглубокая керамическая миска с жертвоприношением: зерна пшеницы, бобовых, горсть лесных орехов и сушеная гроздь калины.

— Что ж, на ночь крышей мы обеспечены, — весело сказал Глеб, усаживаясь на полати. — Хороша кроватка, прочная, даже не скрипит… — Он коварно ухмыльнулся.

— А вы где будете спать? — спросила Дарья.

— Здесь. — Глеб похлопал ладонью по сеннику, исполняющему роль матраца, который был прикрыт домотканым рядном.

— Не поняла… Это что, нам придется?..

— Вы удивительно догадливы. Конечно, полати для двоих узковаты, но ничего страшного. Прижмемся поближе друг к дружке и как-нибудь скоротаем ночку. Все теплее…

— Никогда! — взвилась Дарья-Дарина. — Еще чего!

— Ну как хотите. Если вам больше по душе спать на жестком глинобитном полу, то пожалуйста. Впрочем, возможно в этом и есть какая-то прелесть. Романтика кочевой жизни. Потом, лежа в своей пуховой кроватке, будете ностальгически вспоминать об этом удивительном приключении.

— Вы это серьезно?

— Вполне. Я, конечно, джентльмен, но не настолько, чтобы тарахтеть костями на голом полу и зарабатывать себе радикулит. Завтра нам предстоит тяжелый путь, и нужно хорошо выспаться. И потом, вы, надеюсь, не забыли, что я назвал вас своей женой? Так что нам никак нельзя спать порознь. Это вызовет ненужные подозрения. На нас и так смотрят косо.

— Я не согласна! — упрямилась Дарья.

— Вольному — воля. Но в этом вопросе я на поводу у вас не пойду. И еще одно — при этих людях называйте меня на «ты». Мы, чай, не дворяне, которые и в минуты близости соблюдали этикет и обращались друг к другу на «вы».

Дарья хотела продолжить дискуссию, но тут в дверь постучали и в избу вошел уже знакомый мужичок, которого звали Добрило.

— У нас сегодня праздник, — сказал он и учтиво поклонился. — Мы приглашаем вас принять в нем участие.

— Какой именно? — поинтересовался Глеб.

— День бога Ярилы. Сегодня мы его встречаем.

— Понятно. Спасибо. Когда он начнется?

— Где-то через час.

С этими словами Добрило удалился. Глеб посмотрел на Дарью-Дарину. Она продолжала что-то бурчать себе под нос, но, похоже, приглашение на праздник ее сильно заинтересовало и притушило накал страстей, бушевавших в девичьей груди.

— Что такое Ярилин день? — наконец спросила она достаточно холодно.

— Это день весны, а точнее, день выгона скота на пастбища. Празднуется в конце мая, иногда в начале июня…

Когда они появились на небольшой площади посреди городища, где начинались гуляния, уже стемнело. Там уже разожгли костер и прямо на земле расстелили беленые холсты, на которых выставили разнообразную снедь — яйца, мед, куличи, мясо, жареную рыбу, соленые грибы… Насколько Глебу был известен этот обряд (по книгам), вся еда была освящена в храме-капище.

Там же, на помосте, стояли и напитки в небольших дубовых бочонках. Что они собой представляют, Глеб пока не знал, но это его мало интересовало.

А вот к посуде, которая полагалась к пиршественному столу, его глаза так и прикипели. Он едва не задохнулся от волнения — перед ним стояли чаши и братины, сработанные никак не позже XVI века!

— Умереть — не встать, — сказал он тихо Дарье. — Этот столовый «приборчик» тянет минимум на два «лимона» зеленых американских бумажек. Такой красоты я не видел даже в Эрмитаже.

И добавил мысленно, немного перефразировав слова одного известного киношного персонажа: «Знаешь, дорогуша, меня терзают смутные сомнения…»

Дарья тоже обратила внимание на раритетную посуду. Она во все глаза смотрела на старинное серебро, которое ну никак нельзя было представить в этом диком захолустье даже при чересчур развитом воображении.

— А вы присаживайтесь, присаживайтесь, не стесняйтесь, — пригласил их Добрило к «столу».

Он был одет по-праздничному — в льняную вышитую рубаху навыпуск, подпоясанную казацким кожаным ремешком с серебряным набором.

Людей было немного. Глеб насчитал полсотни душ, в том числе и с десяток детишек разных возрастов. Все были на удивление приветливы и предупредительны с незваными гостями. Им налили из большой чеканной братины напиток, в котором Глеб распознал хорошо выдержанный мёд, и вскоре он уже отдавал должное удивительно вкусной и свежей снеди, которая лежала на скатертях-холстинах.

Спустя какое-то время Глеб неожиданно почувствовал, что изрядно захмелел. Мёд оказался забористей, чем он думал. Покосившись на Дарью, сидевшую по левую руку, он невольно рассмеялся — она совсем поплыла и смотрела на разворачивающееся перед ее глазами действо с удивлением и восторгом ребенка.

А смотреть и впрямь было на что. Сначала парни дрались на мечах, показывая свою молодецкую удаль. И нужно сказать, делали это вполне профессионально и без дураков. Двое даже получили легкие ранения, но это обстоятельство не остудило их пыл.

Пока шел бой на мечах, пацаны поменьше развлекались схваткой иного рода. Они дрались мешками с сеном, и когда поверженный противник летел на землю, все дружно, но беззлобно хохотали.

Затем женщины, одетые в русские национальные одежды, начали водить хоровод, в который затащили и Дарью. Впрочем, она и не сопротивлялась. Вскоре пляски стали совсем уж вакхическими, когда к женщинам присоединились и мужчины. Все начали целоваться, и тут уж Глеб не вытерпел и сам вступил в круг. Улучив момент, он подскочил к Дарье, которая уже мало что соображала, заключил ее в объятия и поцеловал девушку с такой страстью, которую никак от себя не ожидал.

Выпустив ее из рук, он быстро отодвинулся на безопасное расстояние, рассчитывая немедленно получить по мордам, но Дарья лишь бессмысленно улыбнулась ему в ответ и снова начала выделывать немыслимые антраша.

«Ни хрена себе медок! — подумал ошарашенный Глеб. — Заборист, туды его в качель. Надо бы попридержать свое ретивое… А ведь она ответила мне на поцелуй! Никогда бы не подумал. Славно, славно…»

Главным на празднике (а возможно, и во всей общине) был седобородый старец, которого называли Огневед. Скорее всего, он исполнял роль жреца. Перед тем как приступить к трапезе, старец прочел что-то наподобие молитвы Роду[151]:

Благодарю тебя,

Всевышний Род-Творец!

За то, что провел меня

И тело мое — храм духа моего,

И сподобился ограждению меня

От немощи и порушения.

Укрепив члены мои дневными заботами.

Дух мой укрепив

Правотой справедливой, сподобил

В ясности и тверди пребывать.

Благодарю, что дом мой —

Пристанище тела моего

В чистоте соблюлся…

— Кто вы и как тут оказались? — осторожно спросил Глеб у Добрилы, который после изрядной дозы мёда и впрямь сильно подобрел к незваным гостям и отвязал язык.

— А… — махнул тот рукой. — Самые обычные люди. Я вот, к примеру, институт закончил и полжизни проработал главным механиком на автобазе. Старовойт, — указал он на изрядно поседевшего мужика богатырского вида, — бывший борец вольного стиля, чемпион, пацанов тренировал в спортинтернате. Мой друг Дедослав — вон он, напротив Старовойта, — был большим начальником (пока его не подставили и едва не посадили). А жена его Прекраса — рядом сидит — заведовала швейной мастерской… Ну и так далее.

— Ну а кем тогда был в прошлой жизни Огнеслав? — не унимался Глеб. — Серьезный мужик. Он что тут у вас, начальник?

— Вроде того… Огнеслав в городе был большим человеком. Доктор наук. Книги разные писал. Умный очень. Многое имел — шикарную квартиру в центре, дачу, «мерседес», работу, приличный оклад, по заграницам ездил, но все оставил и ушел в леса. Так-то.

— И чего вам в городе не живется, чего вам не хватает? Извини за такой… м-м… наивный вопрос.

— Не ты один его задаешь… Многие не понимают. До всего нужно сердцем, душой дойти. А вот скажи мне, нравится тебе дышать смрадным дымом от выхлопных газов или пить воду, которая аж белая от хлорки? Любо ли тебе смотреть в телевизор, где с утра до вечера и ночью показывают всякие непотребные кривляние и где голые женские задницы мелькают чаще, чем хлебы пышные? А вкусна ли та пища в пакетиках и вакуумных упаковках, которую ты подогреваешь в микроволновке? Я уже не говорю о ее полезности.

— М-да… В твоих словах много правды. Конечно, хочется, чтобы и воздух был чистым, и еда свежая, и чтобы в зомбоящике людей показывали, а не пародии на них. С этим я согласен. Но ведь можно тогда жить в какой-нибудь деревушке, их сейчас много, выморочных. Я знаю такие места. Дома стоят в целости и сохранности, заходи и живы. Они ничейные.

— Опять ты не то говоришь. По нашим понятиям, человек должен вернутся к своей исконной сущности. Очиститься от всего наносного, что дает цивилизация. Трудиться во благо семьи и общества, вести трезвый образ жизни… медовуху мы не каждый день пьем. Мы не молимся доллару или рублю, а уважаем силу молодецкую и мудрость предков. Мы поклоняемся только природным стихиям. Наши боги — это силы природы: Перун-громовержец, который покровительствует воинам и поддерживает в человеке мужество, Велес — символ мудрости, Лада — богиня любви и богиня весны, Макошь — богиня судьбы и домашнего очага… Мы почитаем каждый камешек и каждое деревце. Наш единоверец никогда не позволит себе сломать ветку без нужды или оставить после себя кучу мусора на поляне. Разве это плохо?

— Нормально. Кто спорит… — Глебу очень хотелось закурить, но никто из пирующих и веселящихся не баловался табаком, поэтому он сдерживал свои порывы.

— Вот, к примеру, что такое водные процедуры? Наши предки вкладывали в умывание священный смысл, а современные люди делают это из чисто гигиенических соображений. В каждой избе возле умывальника — в старину это были ковш и бадейка — висел расшитый рушник, в вышивке которого присутствовало множество священных символов. Умывшись, человек прикладывал к ним лицо, чтобы они его поддержали и наставили на путь истинный. Смывая грязь и пыль, мы очищаемся от наносного, чтобы стать самим собой и восстановить поврежденную городским ритмом жизни энергетику. А еще — скажу тебе по секрету — наши волхвы умеют творить наговоренную воду. Умываясь такой водой, человек получает защиту посредством усиления некоторых свойств его характера…

Благостная картина, скептически думал Глеб. Живи в лесу и радуйся солнечным зайчикам. Супер! «Там чудеса, там леший бродит…»

Что ж, мечтать не вредно и никому не запрещено. Только горькая правда жизнь, а главное, свойства человеческой психики рано или поздно нарушат эту идиллию. На что уж Адам и Ева, первые люди на земле, были идеальными созданиями, но и они согрешили, съели червивое запретное яблочко. За что Бог им дал пинка под зад и выпер из рая.

— Слушай, Добрила, а откуда у вас такая прелесть? — показав на уже пустую братину, наконец задал Глеб вопрос, который мучил его уже два часа и который он боялся задать, предполагая услышать печальный для себя ответ.

— Сами медовуху делаем… ик! — икнул Добрила. — Мед у нас свой, пасеку держим. Чтой-то тара опустела… Цветава! — позвал он свою жену (он уже познакомил ее с Глебом). — Плесни нам чего-нибудь…

Раскрасневшаяся от танцулек и хмельного зелья Цветава, крепкая быстроглазая чернавка в красном сарафане и вышитой сорочке, задорно подмигнула Глебу и пошла исполнять просьбу мужа.

— Я не об этом, — сказал Глеб. — Откуда у вас такая красивая старинная посуда?

— А… Ты вон про что. Это все Огнеслав. Он ведь еще и в археологии кумекает, хоть сам и технарь. Да-а, ума у него — палата… Нашли как-то наши пацаны старинные развалины… здесь, недалече. Скотина разбежалась, так они ее искали и набрели на урочище. А там что-то вроде храма. Но не славянской постройки, как нам объяснил Огнеслав. Будто бы варяги его сложили.

— Откуда это было видно? — быстро спросил Глеб.

— На камнях высечены эти… как их?..

— Руны?

— Точно… — Добрила разлил мёд, который принесла Цветава, выпил и начал грызть орехи.

— Ну и что дальше? — от нетерпения Глеб начал ерзать по земле, пытаясь принять более удобную позу.

— Дальше? А все просто. Пошли, поковырялись немножко, откопали дубовый сундук, окованный медью. Дерево-то почти все в труху превратилось, ткнешь пальцем — и доска насквозь, а медь только зеленью покрылась. Сундук в сухом месте стоял. Там было что-то наподобие подвала. Только камнями завалено. Открыли сундук — мамочки! А там посуда всякая. И все серебро. Вот мы ее и приспособили… Но только по большим праздникам! Огнеслав сказал, что это Род нам добрый знак подает, свою личную посуду подарил… — Совсем захмелевший Добрила вдруг тряхнул головой, словно освобождаясь от наваждения, и произнес каким-то чужим голосом: — Стоп! Чего это я тут наболтал?

— Все нормально, — поспешил успокоить своего собеседника Глеб. — Ты рассказывал о ваших обрядах.

— О! — Добрила указал на угасающий костер. — Тебе и твоей жене нужно очиститься огнем. Вставай, пошли… — Он потянул Глеба за собой; похоже, Добрила уже забыл, о чем только что шла речь.

— Постой! — запротестовал Глеб. — Мы ведь с нею уже прыгали через огонь.

— Эт не то. Нужно босиком походить по горящим угольям.

— Что-о?! — Глеб уперся. — Добрила, это только болгарские нестинары[152] по огню ходят. А я всего лишь простой обыватель, к тому же у меня масса пороков. Я пьяница, люблю баб и хорошо поесть… И потом, мне кажется, что перед этим делом нужно постится, а я вчера колбасу свиную трескал. Не-ет, брат, уволь. Поджарить пятки за здорово живешь у меня нет никакого желания.

— Да ты не боись. Никто тебя силком в круг не потащит. Если твоя душа пожелает, если ты Яриле люб, сам пойдешь. И ничего тебе не будет.

«Надо было еще выпить полбратины… — со страхом думал Глеб, увлекаемый Добрилой к костру. — Тогда мне было бы все равно. Точно в костер бросят, идолища поганые… Господи, спаси! Прости мне мое невольное язычество, не по своей воле я сюда пришел — нечистый попутал…»

Костер разбросали по площадке ровным слоем, и подушка из угольев засверкала в темноте звездной россыпью. Огнеслав и еще двое молодых людей ударили в бубны и запели:

Волочился Ярило по всему свету,

Полю жито родил,

Людям детей плодил.

Где он ступит,

Там жито стеной,

Где он взглянет,

Там колос зацветает…

Мотив подхватил небольшой женский хор, и древняя ритмичная песнь вдруг ударила по мозгам и заставила кровь бежать быстрее, а мысли очистились до полной прозрачности. Ритм постепенно ускорялся, и вот одна из женщин, босая и простоволосая, ступила на горящие уголья и поплыла по огненному кругу как пава. За ней последовала вторая, третья… Вскоре к танцующим присоединились и некоторые мужчины — постарше.

Глеб глядел и глазам своим не верил. Ему доводилось когда-то быть в Болгарии и присутствовать на танцах нестинаров, но чтобы здесь, в русской глубинке, — и такое диво…

Лица танцующих были совершенно отрешенные. Казалось, что вошедшие в огненный круг не осознают, что делают.

Неожиданно Дарья, стоявшая неподалеку от Глеба, издала какой-то пронзительный птичий крик, быстро сняла кроссовки и носки и как сомнамбула двинулась по направлению круга. Он хотел перехватить ее, но не успел — она уже стала на уголья.

«Чтоб я сдох! — Глеб от удивления и ужаса покрылся холодным потом. — Что она делает?! Хана подруге… Пожжет свои копытца и придется мне нести ее обратно на руках».

А Дарья-Дарина танцевала так, будто ее ноги ступали по холодному паркетному полу, а не по раскаленным угольям. Правда, недолго. Видимо, за ней наблюдали, потому что в круг вошел мужчина, наряженный Ярилой; его лицо было густо набелено, яркая одежда украшена цветами, а подвешенные к рукавам крохотные колокольчики издавали мелодичный серебряный звон. Ряженый взял Дарью под руку и быстро вывел ее из огненного хоровода.

Добрила посмотрел на потерявшего дар речи Глеба, коротко хохотнул и куда-то отвалил. Тихомиров-младший подошел к Дарье, которая слегка покачивалась, словно на палубе теплохода, взял ее за плечи, заглянул в глаза — и отшатнулся.

На него глядела абсолютная космическая пустота.

Глава 17. Беглецы

Ивашка Рыков сидел у себя дома и переводил из латыни на русский язык римский медицинский трактат. Старые пергаментные листы, изрядно потертые и заплесневелые, дал ему Бомелиус (интересно, где он взял их?), наказав разобраться с текстом как можно быстрее. «Зачем лекарю эта чепуха?» — в полном недоумении размышлял Ворон, старательно выводя на плотной желтоватой бумаге гусиным пером советы Плиния Старшего[153] и Авиценны[154].

Советы и рецепты лекарств, приведенные в трактате, больше напоминали досужие рассуждения бабок-ведуний или деревенских знахарей, нежели серьезный научный труд:

«Зола, полученная от сжигания морских коньков, — хорошее средство от облысения. Если сжечь хвост морского кота и пепел настоять на уксусе, то сия настойка лечит головные боли… Мурена, угорь, акула и икра повышают половую силу. Порошок косточек головы рыб (окуня, карпа) применяют при камнях в почках. Бодяга — лечит зоб… Порошок из раковин жемчужниц применяют при лихорадке. Мясо моллюсков… Эка беда — латинские названия… — Иван сокрушенно вздохнул, мысленно посетовав на свою малограмотность в этом вопросе, и написал как в оригинале; пусть разбирается Бомелиус, что это такое, — способствует выведению из организма разных ядов. Кораллы применяются при боли в сердце… Амбра[155] возбуждает мужское естество и лечит эпилепсию…»

Ворон мог бы уже и не служить Бомелиусу. Он имел свой дом — новый, недавно сложенный из дубовых бревен, — и свой двор с прислугой: девкой Федосьей и бывшим собратом по разбойному ремеслу Ондрюшкой. Мало того, у Ивана имелся даже личный выезд — одноконный возок.

Ивашка Рыков теперь был в чести у самого Иоанна Васильевича. Царь заметил его и приблизил к себе. Предсказания Ворона сбывались с поразительной точностью. Элизиус, когда наконец понял, что в этом вопросе ему с бывшим разбойником тягаться невозможно, скромно отошел в сторонку и занялся чисто врачебной практикой.

Он продолжал изобретать яды, создавал новые лекарства и лечил приближенных царя и их семейства, потому что с некоторых пор Бомелиусу отказали в праве пользовать государя. Почему так случилось, он и сам не знал. А спросить боялся.

Тем не менее Иоанн Васильевич относился к нему неизменно ласково, по-прежнему хорошо вознаграждал за труды и часто испрашивал совета по разным мудреным делам.

Теперь лечением великого князя занимался новый царский медикус, фламандец Иоганн Эйлоф. А также целая толпа волхвов и знахарей, свезенных с необъятных просторов Руссии.

Элизиус лишь зубами скрипел, глядя на все это безобразие. Конечно, Эйлоф был хорошим доктором, но он не понимал истинной причины болезненного состояния царя Московии и лечил его по-книжному. А все настойки Бомелиуса, содержащие стимулирующие и подкрепляющие организм вещества, он отвергал с порога, не столько ревнуя Элизиуса к царю, сколько не доверяя.

У Бомелиуса не было ни капли сомнения в том, что его недруги уже донесли Эйлофу, какими занимается делишками, помимо своих основных обязанностей, «дохтур» Елисейка Бомель.

Что касается знахарей, волхвов, шаманов и прочих представителей «народной» медицины, то все их ухищрения и камлания приводили лишь к тому, что государь сильно возбуждался, иногда даже впадая в эпилепсию, — с беспамятством, судорогами и пеной на губах. В такие моменты Иоанн Васильевич буйствовал в приступе неконтролируемой ярости и был способен, не моргнув глазом, убить человека — даже ни в чем неповинного.

После того как Элизиуса перестали пускать в опочивальню великого князя, где свершались почти все медицинские процедуры, не связанные с водой (те обычно происходили в царской мыльне), Иоанн Васильевич сильно изменился. На лице царя почти все время присутствовала мрачная свирепость, черты исказились, взор угас и в бороде не осталось практически ни одного волоса.

Во время приступов к Иоанну Васильевичу стали бояться входить. Даже сам Бомелиус, на которого царь и голос-то никогда не повышал. Это было все равно, что сунутся в клетку с разъяренным тигром. И только когда Иоанн Васильевич падал на пол и у него начинались конвульсии, тогда нужно было спешить.

Элизиус быстро вливал ему в рот свои настои (перед этим Богдан Бельский разжимал намертво сцепленные зубы царя специально изготовленной для таких случаев плоской, гладко остроганной деревяшкой — словно какой-нибудь больной скотинке) и в страшной тревоге ждал — умрет Иоанн Васильевич или выживет. Смерть царя неминуемо привела бы Бомелиуса на дыбу; ему никто даже не намекал на такой поворот в его судьбе, но он это знал точно. Слишком много грехов числилось за ним и царем.

Но если с мертвого Иоанна Васильевича какой спрос, то с «дохтура», который не сумел сберечь государя, живьем сдерут кожу, посолят и подвесят его вялиться над горящими угольями. Для такого дела много охотников найдется…

Закончив перевод, Ивашка Рыков с удовлетворением ухмыльнулся. Теперь по части знания латыни он может переплюнуть даже самого Бомелиуса.

Отложив пергамент и перевод в сторону, Иван дрожащими от нетерпения руками схватил кипу бумаг, поверх которой лежал лист с крупной каллиграфической надписью, украшенной завитушками: «ОТРЕЧЕННАЯ КНИГА РАФЛИ». А ниже, буквами помельче, было написано: «Творение раба грешнаго Иоанна Рыкова».

Это был его главный, как он считал, труд — гадательная книга на все времена. В нее он вложил всю свою душу, весь свой талант, даденный ему то ли Богом, то ли дьяволом, все свои познания в гадательном деле, а также практические советы, почерпнутые из фолианта, который был куплен на торге у генуэзца, купца из Сурожа.

Ворон бережно отложил первый лист и начал в который раз перечитывать вступление: «Тебе же, возлюбленне брате кур Иоанне, пишу сие списание ради твоего словесе. Егда со царем Иоанном Васильевичем изыдох от нас и от наших Псковских предел в царствующий град Москву, перевод сий понудихся написати о сих потребных ко твоему христолюбию. Написахом же моею грешною рукою, трость в деснице своей, злоукорным своим языком слагая, и послах к твоему равноаггельному лицу. Любовию же сия божественная артикулы слагах, сии миротворный круг сводя и располагая…»

Книгу «Рафли» он дописал в Пскове, куда его отпустил ненадолго Бомелиус, когда самому лекарю пришлось ехать в свите царя в Полоцк. Отец-священник Василий просто обомлел, когда узнал, что блудный сын исправился, вернулся к нормальным людям и что он в такой большой чести у самого государя.

Ивашка почти две недели наслаждался изрядно подзабытым домашним покоем, и все это время, как одержимый, работал над книгой. Он почти не спал, совсем выбился из сна, но когда уезжал обратно в Москву, то почувствовал, что у него за спиной словно прорезались крылья. Он смог! Он теперь не только книгочей, но и творец книг.

Сидя в кибитке, которая тряслась по скверной дороге, он мысленно намечал, что еще сделает, какую еще книгу напишет по приезду в столицу. Лихорадочное возбуждение вперемешку с творческим азартом не покидало его до самой Москвы.

Ворон все время учился. Его тяга к знаниям со стороны могла показаться сумасшествием. Он впитывал все, как губка. Ему даже во сне (а спал он очень мало, урывками) снилось, что он читает книги, притом неизвестные, на каких-то чужих языках, которые он понимал не хуже родного. Проснувшись, Ивашка торопился записать то, что подсмотрел в этих книгах, и потом в полном изумлении пытался разобраться в своей писанине.

Иногда это удавалось, и тогда Ворон садился за стол и продолжал трудиться над своим любимым детищем, календарно-астрономическим трактатом, внося в него поправки, почерпнутые во сне из таинственных книг.

А еще он начал изучать немецкий и английский языки. Без них ему было никак. Когда Бомелиус разговаривал со своими соотечественниками, Ивашка чувствовал себя абсолютным дураком, так как не понимал ни слова из этих бесед. В конечном итоге у Ворона взыграло ретивое и он приналег на языки.

Правда, о своих занятиях Бомелиусу он не докладывал, благоразумно рассудив, что царский «дохтур» и так слишком много о нем знает. Иван понимал, что знание английского и немецкого языков — это его тайное оружие, которое может выручить в трудную минуту.

«Если припрет, — думал он, — сбегу к чертовой матери! Но уже не в леса, к разбойникам, а в Литву. Или куда-нибудь дальше. Хорошо бы мир повидать, у просвещенных людей уму-разуму поучиться. Что ж я, хуже Бомелиуса? Он в латыни как конь в капусте, на каждом кочне спотыкается. А я и читаю складно и пишу гладко…»

К побегу из Москвы он был готов в любую минуту. При всей своей книжной занятости и многочисленных поручениях царского лекаря, Ворон ни на миг не забывал о бдительности. Он был готов в любой момент нанести удар ножом или кистенем кому угодно — Бомелиусу, царскому рынде, стрельцу… — и исчезнуть, раствориться среди московского люда.

Для этого у Ивана всегда была наготове машкара старца, другая одежда и место, где он мог отсидеться, пока его будут искать по дорогам, — у одной разбитной вдовушки, которая жила в Кожевенной слободе. Она уже много лет помогала разбойникам, получая плату за свои услуги.

Это тайное пристанище в свое время нашел сам Ворон, но так и не рассказал о его существовании Кудеяру. Поэтому когда он стал служить Бомелиусу, то первым делом подбросил женщине немного деньжат, а затем стал платить регулярно, чтобы не лишиться своей «норы», которая в перспективе могла спасти ему жизнь.

Но был еще один человек, посвященный в эту тайну, — Ондрюшка. Ворон все равно должен был кому-то довериться, а лучше кандидатуры на роль верного друга и сподвижника нельзя было и придумать. Освоившись в обстановке, Ондрюшка осмелел и стал для Ивана незаменимым человеком. Именно Ондрюшка относил деньги вдове, потому что Ворон не хотел там светиться.

Ондрюшка поправился, приоделся и со стороны казался купеческим отроком. Он был легким на подъем и быстрым как белка. Глядя на его кудри и румяное лицо, трудно было поверить, что совсем недавно он сидел на паперти, посиневший от холода и тощий, как подзаборный пес.

В дела Ворона и Бомелиуса он не совался. Ондрюшка был малограмотен; он знал лишь счет и с трудом читал по складам. Но его пытливый, не отягощенный книжными знаниями ум запоминал столько всяких подробностей из окружающего мира, что он служил Ворону ходячей энциклопедией московской жизни. У Ондрюшки на все был ответ, у него везде были глазастые друзья-приятели, рассказывающие ему в дружеских беседах о всех московских новостях и сплетнях.

Иван так увлекся чтением собственного опуса, что не услышал, как отворилась входная дверь и в комнату влетел запыхавшийся Ондрюшка.

— Тебе чего?! — рявкнул на него Ворон. — Ходишь, как тать — на кошачьих лапах.

Ондрюшка и впрямь передвигался с кошачьей грацией — мягко, пружинисто и очень тихо. Когда он шел в лесу, ни одна сухая ветка не трещала под его ногами, даже опавшие листья не шелестели.

Обычно Кудеяр посылал его в разведку, зная умение Ондрюшки проникать незамеченным даже в хорошо охраняемый купеческий стан. Это свойство Ондрюшка получил в наследство от родителей, издревле промышлявших охотой.

— Василич, беда! — воскликнул Ондрюшка.

Ворон мгновенно побледнел — неужто его раскрыли?! Ах ты, мать честная…

— Говори толком — что случилось?! — спросил он изменившимся голосом.

— Кромешники поймали Михалона! — выпалил Ондрюшка.

— Это кто? — с недоумением спросил Ворон, который от дурных предчувствий вдруг потерял способность здраво мыслить.

— Ты што, забыл?! Слуга дохтура. Литвин.

— А… И что там с ним?

— Я ж те говорю — беда. Большая беда. Как бы и нам не попасть под нож. У него нашли тайные письма дохтура. Грят, прямо самому королю польскому Баторию писал. Али шведам… пока выясняют. Прочитать не могут. А Михалон не колется, грит, ничего не ведаю, хозяин послал. Да и што там он могеть знать…

Свои послания Бомелиус всегда шифровал. Это Ворону было хорошо известно. Его не раз подмывало перехватить кого-нибудь из гонцов Элизиуса, чтобы узнать, кому он пишет и что.

Но вся загвоздка заключалась в шифре. Без знания шифра подметные письма Бомелиуса не представляли для Ивашки никакой ценности.

Он давно подозревал, что «дохтур» Елисейка исполняет в Москве ту же роль, что исполнял когда-то сам Ворон в шайке Кудеяра — высматривает и вынюхивает, что творится в царских палатах, а потом докладывает своим хозяевам. Но поделать ничего не мог. Сдать Бомелиуса кромешникам означало выдать самого себя.

И Ворон благоразумно помалкивал. Однако он был уверен, что Элизиус выдает секреты государя англичанам, которых, насколько знал Рыков, больше всего беспокоили их торговые дела и прибыль «Московской компании», а тут под ж ты, соседи, — поляки, шведы… Злейшие враги России!

«Убить Елисейку мало! — забушевал внутри Иван. — Возьмут его в пытку и меня сдаст. Эх, надо было его кончать… Надо было! Поздно… И что теперь делать?!»

— Откуда знашь? — спросил он у Ондрюшки, который дышал, как загнанная лошадь.

— От Тренки Гаврилова. Он у них заплечных дел мастер.

— Это мне известно… — сумрачно сказал Ворон.

Гаврилов Тренка, верзила почти в сажень ростом, был большим любителем хлебного зелья, чем и пользовался Ондрюшка, выпытывая у него по пьяному делу интересующие Ворона тайны пыточных застенков Кремля.

— Вот что, Ондрюха, оставайся на хозяйстве, а я убег. И мотри в оба! Ежели что — уматывай. Держи деньги, — Ворон передал Ондрюшке увесистый кошелек, — этого надолго хватит. Встречаемся — знаешь где. Скажешь вдове, штоб языком не трепалась и баб соседских в гости не приглашала. Но это на крайний случай! Дождись меня…

С этими словами Ворон выскочил из своего теремка, который он построил в Зарядье, и поспешил к Бомелиусу.

В этот самый час лекарь, запершись в своей личной тайной комнате, переписывал убористым почерком грамоту Иоанна Васильевича новому польскому королю Стефану Баторию, чтобы отправить очередное донесение Френсису Уолсингему. Копию грамоты принес дьяк Ерш, который уже давно был прикормлен Элизиусом и служил лекарю как комнатная собачка — беззаветно и преданно.

Дьяк нацарапал черновик текста впопыхах, и Бомелиус недовольно морщился, разбирая каракули Ерша:

«Мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси самодержец, Стефану, Божиею милостью великому государю, королю Польскому и великому князю Литовскому, Русскому, Прусскому, Жмудскому, Мазовецкому, князю Семиградскому.

Мы твою грамоту прочли и хорошо поняли — ты широко разверз свои высокомерные уста для оскорбления христианства. А таких укоров и хвастовства мы не слыхали ни от турецкого султана, ни от императора, ни от иных государей. А в той земле, в которой ты был, и в тех землях, тебе самому лучше известно, нигде не бывало, чтобы государь государю писал так, как ты к нам писал. А жил ты в державе басурманской, а вера латинская — полухристианство, а паны твои держатся иконоборческой лютеранской ереси. А ныне мы слышим, что в твоей земле явно устанавливается вера арианская, а где арианская вера, там имени Христа быть не может, потому что Арий имени Христову истовый враг, а где ариева вера, тут уже Христос не нужен, и не подобает эту веру звать христианством и людей этих называть христианами, и о христианской крови тем людям нечего беспокоиться…»

Бомелиус самодовольно ухмыльнулся — он все же выполнил наказ Уолсингема, и царь Московии вместо трона Ягеллонов получил от поляков кукиш. В октябре 1575 года королем Речи Посполитой был провозглашен император Священной Римской империи Максимилиан II Габсбург. В ответ вспыхнул бунт шляхты во главе с краковским епископом и Яном Замойским (как и пророчил Уолсингем), который к тому времени уже стал коронным гетманом. Они возвели на престол престарелую Анну Ягеллонку — сестру Сигизмунда II. Вельможи обязали жениться на ней семиградского воеводу Стефана Батория, который был моложе Анны на десять лет, чтобы он породнился с Ягеллонами. После этого 1 мая 1576 года его провозгласили королем.

А в марте следующего года начались переговоры с прибывшими в Москву литовскими посланниками Мартыном Страдомским и Матушем Нарбутом. Они вручили Иоанну Васильевичу грамоту от вельможных панов с нелицеприятным для государя российского содержанием. В ней царь обвинялся в нерешительности и недостаточной активности во время элекции, несмотря на оказанную ему поддержку.

Шляхта упоминала выборы Генриха Анжуйского и Стефана Батория, в которых они участвовали лично, а Иоанн Васильевич лишь являл свою милость через послов. Поэтому пусть русский царь не удивляется, что, несмотря на поддержку его кандидатуры, паны предпочли видеть королем Стефана Батория.

«Твое высокое высокомерие с чем можно сравнить, сам можешь понять, — продолжил свои труды Бомелиус. — И Александр, царь македонский, Дарию-царю с таким высокомерием не писал. И помяни пророческое слово: „Если ты, как орел, подымешься высоко и совьешь гнездо свое среди звезд небесных, то и оттуда…“ — говорит пророк; а что в конце, прочти сам. И даже если иная ханаанская печь будет угрожать сжечь нас, мы же ответим против нее трезвучной цевницею тричисленного божества.

Есть Бог сильный на небесах, который может взять под защиту против всякой гордыни, хвалящейся предать нас разорению. Поэтому подумай обо всех возносившихся — Сенахириме и Хозрое и в недавнее время Темир-Аксаке и Витовте. Или так скажешь: „Не это ли град мой великий Вавилон, не моя ли рука сотворила все это?“ Или всю Русскую землю, как птицу, рукой своей возьмешь? Или раздавишь нас, как мошку, по совету Курбского, который нам изменил, потому что хотел нашей смерти, а мы, раскрыв его измену, хотели его казнить?

А он составил заговор и хотел нас извести и возвести на престол другого государя, и нас Бог сохранил, и он, бежав от нас и будучи там, подымал против нас крымского хана, но и от этого Бог нас сохранил, и ныне он подбивает тебя.

И ты называешь себя благочестивым и набожным, так ты не слушай суждения злочестивых и прославь себя благочестием и набожностью, а понапрасну христианской крови не проливай…»

Громкий стук в дверь заставил Бомелиуса подскочить на стуле. От неловкого движения чернильница опрокинулась и исписанные листки оказались залиты чернилами.

— Гад дэм! — возопил он в бешенстве по-английски и ринулся открывать дверь с намерением вышибить мозги тому, кто потревожил его в этот урочный час; Элизиус думал, что это кто-либо из слуг.

Но на пороге встал Ворон. Не говоря ни слова, он резко оттолкнул Бомелиуса с дороги, подошел к креслу, сел и вперил в лекаря тяжелый недобрый взгляд. От такого нахальства Элизиус потерял дар речи. Он не узнавал обычно вежливого и предупредительного Ивашку. Что с ним стряслось?!

— Что ж ты, сучий потрох, делаешь?! — гневно спросил Ворон. — Ты погубил и себя и меня!

— Ты… ты что?! — опешил Бомелиус. — Как смеешь?..

Таким он Ворона никогда не видел.

— Я ничего, а вот твой верный пес Михалон попался с подметными письмами и сейчас его ломают на дыбе в подвалах Тайного приказа.

Элизиус обмер. Перед его мысленным взором предстал разгневанный царь Московии, и лекарь почувствовал как в низу живота разлилось тепло и струйки мочи потекли по ногам. Он едва доковылял до стула и рухнул на него уже полумертвым от ужаса.

Ворон брезгливо покривился, заметив лужу у ног своего бывшего хозяина, и сказал — уже деловито:

— Возьми себя в руки. Тебе нужно бежать. Немедленно! Я помогу тебе уйти из Москвы. А дальше действуй по своему уразумению. Постарайся как можно быстрее перейти литовскую границу. Да бороду сбрей и смени одежду, чтобы тебя не узнали.

— Да-да… я так и сделаю… — Бомелиус беспомощно осмотрелся по сторонам, словно не узнавал свою тайную комнату.

— И смотри, ежели попадешься, про меня молчок. А я, — безжалостно продолжал Ворон, — даже под пыткой не скажу, что ты якшался с англичанами и шпионил за Иоанном Васильевичем.

«Он все знает… Откуда?!» — подумал совсем потерявший голову Бомелиус.

— Знаю, знаю, — подтвердил Иван, будто подслушав мысли Элизиуса. — Я ж не дурак… Но меня дела твои не касаются. Ты многое для меня сделал, я за это тебе премного благодарен. И буде так, что тебя возьмут, постараюсь устроить побег. Только не сдай меня! Я твоя последняя надежда.

— А как же моя жена? Что с ней будет?

— Не боись. Мы, чай, не варвары. В отличие от вашей «просвещенной» Англии, русские бабам головы не отрубают. Поживет тут немного, а там, гляди, домой ее отправят. Тут главное тебе уберечься от лютой расправы. Собирайся…

Бомелиуса схватили в Пскове. У лекаря была фальшивая подорожная на имя одного из его слуг, которую предусмотрительно изготовил для Элизиуса мастер на все руки Томас Фелиппес. По ней лекарь без особых приключений приехал на псковский ям[156], где собирался прикупить на торге соленой рыбы, чтобы уйти за рубеж под видом иноземного купца — так было проще и безопасней. Он имел соответствующие бумаги и на такой случай.

Лекарь не сомневался, что его уже ищут по всем дорогам. И мысленно благодарил Ворона за подсказку — безбородый, как многие иноземные купцы, он сам на себя не был похож.

В свое время первые англичане, которые начинали вести дела с Московией, быстро разобрались в особенностях русского менталитета. Они сообразили, что русские с недоверием и насмешкой относятся к бритым иностранцам.

Поэтому второе представительство англичан в 1555 году возглавлял сэр Киллингворт, у которого борода была длиной 5 футов 2 дюйма. Это примерно в человеческий рост; его борода волочилась по полу. Киллингворт произвел на Иоанна Васильевича неизгладимое впечатление. Бомелиус завел себе роскошную бороду по наказу ушлого Френсиса Уолсингема, тем самым обеспечив себе полное доверие государя российского.

Псков поразил воображение Бомелиуса. Он показался ему больше не только Лондона, но даже Парижа. Картина, которая открылась перед ним, когда ямщицкая кибитка подъехала к реке Великой, завораживала: низкий плавучий мост с толпой горожан на нем, противоположный берег — местами скалистый и высокий, местами низкий, с рассыпанными по нему башнями, варницами, избушками и пристанями; высокие белые стены города с зубцами и бойницами, покрытые тесовыми крышами; башни, сверкающие своей побелкой; деревянные зубчатые остроги и иконы над воротами, закрытые навесами от дождя. А над всем этим господствовали Кремль и Троицкий собор, построенные на самом высоком холме Пскова.

С севера и востока от города к крепостным рвам подходили леса, местами простирались топи, а кое-где простирались высокие холмы. С востока, у грозной Гремячей башни, в город втекала сквозь пять пролетов с решетками извилистая, усыпанная валунами река Пскова, на которой шумели колеса и запруды многочисленных мельниц.

Высокий и широкий собор делил пространство Кремля на две части; в северной его части находились амбары, погреба и житницы. В житницах и погребах хранились запасы: хлеб и другое продовольствие, оружие, порох, одежда. Это место охраняли свирепые сторожевые псы. Как рассказал Бомелиусу словоохотливый ямщик, за воровство, совершенное в Кремле, псковские законы карали смертной казнью.

Передняя часть Кремля, перед собором, была занята вторым собором — Благовещенским — и Митрополичьим двором. Высоко поднималась стоявшая на Кремлевской стене колокольня Троицкого собора, на ней висел вечевой колокол, сзывавший псковичей на вече. Двое ворот — Темные и Смердьи — с мостами у них, перекинутыми через поток, соединяли Кремль с Довмонтовым городом.

Целый лес храмов и звонниц заполнял Довмонтов город. На небольшом пространстве стояло около двадцати храмов, древних и более новых, больших и маленьких, с приделами и без приделов, с главами различной формы, покрытыми блестящей цветной черепицей, и белым луженым железом, и деревянной чешуей, и штампованным узорчатым железом, и свинцом.

Стена, построенная, по преданию, князем Довмонтом, отделяла Довмонтов город от Среднего города. Просторная, замощенная громадными плахами площадь Старого торга сменяла тесно застроенное пространство Довмонтова города. Отсюда через Васильевские ворота в городской стене был выход на реку Великую и Завеличье, через Рыбницкие ворота — выход на Пскову и Запсковье.

Старый торг был перенесен в 1510 году в Окольный город, рассказывал ямщик, сам родом из Пскова. А нынче посреди площади стояли два каменных шатра, под которыми укрывали от дождя несколько больших и много мелких пушек и пищалей.

Вокруг площади возвышались храмы, у самой городской стены — казенный Государев двор, бывший Княжий двор с церковью, каменными палатами, караульнями и другими постройками. Караульни, съезжие избы, палаты для писцов окружали площадь, а за ними виднелись улицы и перекрестки, дворы, сады, горки, площади, хоромы и палаты, стены и башни Среднего города.

За Средним городом располагался Большой Окольный город. То была самая большая и наиболее оживленная его часть. Сады и огороды сменялись улицами и переулками, иногда сплошь деревянной, чаще смешанной застройки, иногда одними каменными. Часто встречались монастыри, окруженные оградами с воротами. С монастырями соревновались наиболее богатые дворы псковских купцов.

Обширный Большой торг, окруженный оградой и множеством амбаров и складов, пестрел синеющими, серебристыми и темными тесовыми и драночными кровлями сотен лавок, амбаров и других построек. Тут же были расположены гостиные дворы: Льняной, Немецкий, Московский, Тверской. Тысячи лавок, амбаров, важни[157], избы, палаты, дома, заезжие дворы, казенные дворы: пушечный, где лили пушки, денежный, таможенный, тюремный, кружечный, где продавалось всякое питье, — великое множество всяких построек заполняло Окольный город. Более сорока шести рядов Большого торга были заполнены лавками, в которых купить можно было все, что душа пожелает, начиная от золота, драгоценных тканей и камней, кончая селедками, рогожами и сеном.

Немногим меньше, чем Окольный город, было Запсковье. Здесь не было такого множества казенных дворов и построек, не было торга, было больше простых жилых дворов, садов, огородов, но и здесь все было украшено красивыми строениями, богатыми каменными палатами и дворами. Посреди Псковы, на льду, располагался рыбный торг, где так же, как и на берегу, можно было купить свежую, соленую и вареную рыбу, а также хлеб, калачи и квас.

Рядом с рыбным торгом, по другую сторону Запсковского моста, блистали каменными строениями, палатами и оградами Снетогорское подворье и Наместничий двор. За широкою рекой раскинулось Завеличье с его древними богатыми монастырями, гостиными заезжими дворами — Люберским и Шведским, где жили иноземные купцы и хранились их товары.

Завеличье не было окружено стенами, и его улицы переходили в дороги, идущие через дремучие леса, доходившие отсюда до самого Изборска. На Завиличье, на высоком берегу реки Мирожки, располагалась Стрелецкая слобода. В стороне стояли печи, где обжигали известь и гончарные изделия, а на железной горке — плавильные «печищи», в которых переплавлялась железная руда.

Чтобы попасть на рыбный торг, нужно было пройти через строй лоточников и харчевников. В Пскове они были более голосистые и нахрапистые, нежели в Москве. У Бомелиуса даже уши заложило от зазывных криков торговцев разнообразной снедью.

— Колачи, колачи! Покупайте колачи! — орали на все голоса лоточники, как мужчины, так и женщины. — С колача лицо белеет, а с сыты краснеет! С колачика личико, хоть дрябло, да бело, а со ржанухи — словно дублено!

— А кому бражки для сугреву! Без чашки бражки — гость гложи кость!

— Щука вареная на добрый скус заговоренная!

— Язи жареные, язи пареные! Язя едают и князья! В щучьей голове, што в холопской клети; в язевой, что в барской! — пританцовывал на месте от избытка чувств мужичок с ноготок в расстегнутом на груди армяке. — Щерба да уха на языке верещит, а мужик домой язя ташшит! Рака со звоном встречают, а язя провожают!

Он так и сыпал направо и налево шутками и прибаутками, и возле него собралась изрядная толпа зевак.

— А кому ушицы! Поешь рыбки — будут ноги прытки!

— Пироги, пироги! Пышные, душистыя! Колчан пригож стрелами, а обед — пирогами! Кто сыт, тот у Бога не забыт!

Солидные харчевники, выглядывая из своих палаток словно сычи, зазывали и приговаривали более степенно, но не менее напористо:

— Обогреем и накормим! Юрма с шафраном, расстегаи… Сдобныя курники… По сытому брюху хоть обухом. Ешь, пока рот свеж, а завянет — никто в него не заглянет!

Отмахиваясь от рук лоточников, которые хватали его за одежду, чтобы перетянуть на свою сторону, Элизиус наконец вышел к рыбным рядам. Он хотел купить три-четыре воза сельди сухого посола. В Пскове она была жирная, очень хорошего качества, стоила дешево, а прибыль давала большую. Все иноземные купцы это знали, поэтому возле ряда, где продавали сельдь, представлявшего собой длинную шеренгу повозок, иностранцев было много. Кто торговался, кто сопровождал приятеля, а кто просто гляделки пялил от нечего делать, болтаясь по псковскому торгу в ожидании подорожной.

Стараясь не выделяться из толпы, Бомелиус начал прицениваться. Деньги у него были, и немалые. Перед побегом Элизиус успел зашить в одежду около сотни золотых дукатов, а в кошельки у него звенели серебряные талеры, так что на торге он чувствовал себя вполне уверенно.

За время, проведенное в пути от Москвы до Пскова, он немного успокоился, подзабыл свои страхи, и настолько осмелел, что утратил бдительность; большое скопище людей показалось ему куда более безопасным местом, нежели столбовая дорога, по которой его вез ямщик. Потому беглый лекарь и не обратил внимания на двух русских купцов, которые уставились на него как на привидение.

— Олеша, а, Олеша! Али я сплю и мне сон видится? — немного растерянно говорил один купец другому. — Никак сам царский дохтур на торг пожаловал.

— Однако похож… — Дородный Олеша в богатом кафтане пытался заглянуть в лицо Бомелиуса, которому как раз открывали большой куль из рогожи, чтобы показать товар лицом; в кулях, горой высившихся на повозках, была упакована сельдь. — Неужто Елисейка Бомель? Дак его ведь стрельцы ишшут… Али я не прав, Истома?

— Точно, в розыске он… — вполголоса подтвердил худосочный Истома, кутаясь в шубу — подмораживало. — Вишь, куды его занесло…

— А могеть, мы и ошибаимси… — сомневался Олеша. — Энти немцы все на одну личину. И бороды нетути…

— А слабо спросить?

— Ты говори, да не заговаривайся! Чур меня! Штоб я с колдуном связался… У меня и так торговлишка худо идет.

— Нет, это точно Елисейка Бомель, — совсем громко сказал Истома. — Слышь-ко, как по-нашему шпарит. Немецкие купцы двух слов связать не могут. Грят через пень-колоду.

— Кто тут болтает про Бомеля? — неожиданно раздался чей-то строгий голос.

Купцы обернулись — и в невольном испуге отступили назад. Перед ними стоял статный молодец в черном. Он был вооружен саблей. Но не оружие устрашило купцов. На груди у него на крепкой цепочке висело серебряное изображение собачье головы с оскаленной пастью. Это был кромешник, один из тех, кому государь российский доверил надзор за своими подданными.

— Ну?! — Глаза кромешника грозно сверкнули.

— Мы, мы говорили! — наперебой поторопились ответить ему купцы. — Вон, тама, — указали они на Бомелиуса, увлеченно спорившего с торговцем о цене на сельдь. — Мы, конешно, сомневаемся, но уж больно похож…

— Проверим… Стойте здесь.

С этими словами кромешник ввинтился в толпу и исчез. Купцы перевели дух и переглянулись.

— Вишь, оно как… — с осуждением молвил Олеша. — Глупый язык голову не бережет. И угораздила нас нелегкая забрести сюда!

Кромешник отсутствовал недолго. Вскоре он возвратился — уже верхом. Рядом с ним гарцевал на вороном жеребце Григорий Елчанинов. Он подъехал к возу, возле которого стоял Бомелиус и где все еще шел ожесточенный торг, присмотрелся к лекарю и радостно воскликнул:

— Ца-ца-ца! Кого я вижу! Елисейка, ты ли это, друг сердешный?!

Наверное, и порция кипятка за шиворот не подействовала бы на Элизиуса так, как веселый голос Елчанинова. Он шарахнулся в сторону, затем резко обернулся — и помертвел.

— А бороду-то, бороду, сбрил зачем? — продолжал куражиться Елчанинов. — Думал не спознаю? Ха-ха… Э-эй, ты чего?!

Подкатив глаза под лоб, Элизиус Бомелиус потерял сознание и, как подкошенный, рухнул на землю. Перед тем как его душа временно отправилась блуждать к давно уготованному ему преддверию ада, лекарь с пронзительной ясностью понял потаенный смысл гадания цыганки Румы. Ее предсказание сбылось: у Френсиса Уолсингема, пославшего его в Руссию, были разноцветные глаза: левый — синий, почти черный, а правый — темно-фиолетовый; но это можно было заметить лишь вблизи. С расстояния в два-три метра глаза начальника тайной королевской службы казались карими.

Что касается черных псов, то кромешники носили почти монашеские одежды, считались, как и опричники, государевыми псами, и наконец на груди у каждого, как знак большой власти над людьми, висело серебряное изображение собачьей головы.

— Вот те раз… — Елчанинов озадаченно поскреб пятерней в затылке. — Он што, испустил дух?

— Живой… — Второй кромешник соскочил с коня и припал ухом к груди Бомелиуса.

— Добро… Эй, вы! — обратился Елчанинов к двум приятелям-купцам, которые дрожали от страха. — Берите этот мешок с дерьмом и ташшите на телегу… вон туда, — указал. — А ты, Лешук, — сказал он товарищу, — запишешь их имена. Им полагается благодарность от государя нашего.

Кромешники уехали. Мертвая тишина, воцарившаяся в рыбных рядах при их появлении, снова сменилась сдержанным говором. Над Псковом торжественно поплыли звуки колокольного звона.

Звонили к обедне…

* * *

Ивашка Рыков со страхом прислушивался к громким стенаниям Иоанна Васильевича, которые, казалось, слышала вся Александровская Слобода:

— Проклят я, проклят! Нет мне прощения! Уйду… уйду в монастырь! Сын мой, сын… Горе, мне горе… Никто не спас. Все, все против меня! Измена, воры!.. Каленым железом!.. — Что-то тяжелое упало за стеной, и Ворон услышал рыдания, которые вскоре переросли почти в нечеловеческий вой.

Он спрятался в каморке возле опочивальни царевича, где лежала всякая всячина. Слуги и бояре, за исключением новоиспеченного оружничего[158] Богдана Бельского и думного кравчего[159] Бориса Годунова, тоже предпочли скрыться долой с глаз государя; даже верные кромешники пребывали в большом смятении и черными тенями маячили в темных углах и переходах Александровского Кремля.

Царь был в большом горе — умер сын Иван, его надежа и опора. Он уже давно болел какой-то странной болезнью, которая отнимала у него все силы. Не помогали никакие лекарства. Иван стал нервным, легко возбуждался, а десять дней назад из-за кого-то пустяка дошло до крупной ссоры с самим Иоанном Васильевичем.

Великий князь, нервы которого и так были на пределе по причине неудачной войны с Речью Посполитой, вспылил, наговорил ему грубостей и несколько раз ударил сына ладонью по лицу. При этом присутствовал и младший Годунов. С какой стати он оказался в царских покоях, никто не знал, но Ворон подозревал, что Бориска заготовил на царевича очередной навет. Потрясенный таким обхождением, обиженный и опозоренный Иван, который и до этого был слаб, как ребенок, слег окончательно.

Царь немедленно вызвал из Москвы лекарей (личных лейб-медикусов Иоганна Эйлофа и Роберта Якоби, а также врача-итальянца Паоло из Милана) и самых близких к наследнику людей — дядю царевича Никиту Романовича Захарьина и думского дьяка Андрея Щелкалова. С ними приехал в Слободу и Ивашка Рыков, которого почитали с легкой руки великого князя как толкового знахаря и человека весьма сведущего в прорицании судеб. Но помощи от Ворона конечно же не было никакой, и он лишь путался у всех под ногами и маялся неизвестностью.

Дворцовые врачи и знахари, сменяя друг друга, безуспешно пытались исцелить царевича: поили овечьим молоком и медвежьей желчью, окуривали дымом, клали на грудь мешочек с тертым хреном и чесноком, натирали тело теплым тестом. Иван болел полторы недели, последние три дня и три ночи он вообще прометался в беспамятстве, а когда в Слободу примчался Иоанн Васильевич, извещенный гонцами о неминуемой кончине сына, Иван уже был на последнем издыхании.

«Что будет-то? — думал Ивашка Рыков, дрожа как в лихорадке. — Что будет? Не пощадит меня царь, нет, не пощадит… Получается, что это именно я напророчил царевичу верную смерть. Выступил гонцом Азраила… А гонцу, принесшему черную весть, долго не жить».

Рыков ругал себя последними словами за тот гороскоп, который он составил для царевича Ивана. Звезды предвещали сыну великого князя большую беду в скором времени, и Ворон — «Дурья моя башка!» — не осмелился соврать, а изложил все, что вычислил по астрологическим таблицам.

«Кому нужна была моя правда?! — горько размышлял Ивашка. — И кто теперь поручится, что меня не обвинят в смерти царевича? Мол, напророчил дурное, вот оно и сбылось. Кто за меня заступится? Бориска обещал свою опеку, он теперь в большой чести у государя… только нет ему веры. Слишком многое мне известно про его интриги. С такими знаниями долго не живут. Царь, может, и помилует, забудет мое невольное прегрешение с гороскопом, но Бориска — никогда. Это ведь он надоумил выложить все, как есть, когда я пришел к нему за советом. Злопамятен, хитер аки змий новоиспеченный боярин Бориска Годунов. Бросит в подземелье, а там его люди запытают меня до смерти… как Бомелиуса».

Тут его лицо покривилось в мрачной усмешке. Умен был «дохтур» Елисейка, но он, Ворон, все равно оказался умнее и предусмотрительнее.

Когда Элизиуса Бомелиуса привезли из Пскова, первым в его узилище оказался не царский палач, а Ворон, предупрежденный вездесущим Ондрюшкой. Это обошлось ему не дешево, Тренка Гаврилов, приставленный к «дохтуру», оказался еще тем хватом, но Ивашка не жалел о выброшенных на ветер деньгах — жизнь дороже.

«Держись изо всех сил, не выдай меня! — повторял, как заклинание, Ивашка закованному в цепи Бомелиусу. — Я — твое спасение. Через два-три дня тебе помогут бежать, — врал он с вдохновением. — Я уже договорился…»

«Спасай меня, Иван, спасай! — блеял Элизиус. — Худо дело, поставят меня на дыбу, чует мое сердце… Не выдержу мук, ей-ей, не выдержу».

«Я же тебе говорил — беги без оглядки и нигде не останавливайся! — злобно отвечал Иван. — На кой ляд ты поперся на Псковский торг?!»

«Бес попутал… Думал, так будет лучше. Хотел представиться иноземным купцом. К ним не так присматриваются».

«Ладно, что теперь… Угодил в силки — не трепыхайся, иначе запутаешься еще больше. Вот, держи, это твой порошок… — Иван всучил Бомелиусу крохотный узелок. — Он поддержит силы и избавит от боли, ежели начнут пытать».

Даже в таком незавидном состоянии, в котором находился измученный дорогой и страхами Элизиус, его не покинула осторожность, присущая всем аптекарям и врачам, когда дело касалось незнакомых лекарств. Он верил Ворону, но все равно понюхал коричневый порошок, лизнул, попробовав на вкус, сплюнул и облегченно вздохнул.

Рецепт этого средства Бомелиус получил от своего учителя Райана. Это было поистине колдовское зелье. Щепотки порошка хватало, чтобы человек мог выдержать любую боль даже не покривившись. Тело становилось словно деревянным, почти бесчувственным. А если дозу увеличить, то сила человека становилась поистине богатырской.

Правда, потом, через определенный промежуток времени, наступал спад, — какое-то сонное и нередко болезненное состояние при полном безразличии к окружающему миру, — но Элизиуса этот момент волновал меньше всего. Он безмерно обрадовался столь полезному для него препарату и воспрянул духом.

«Может, тебя и пытать не будут, — утешил его Ворон. — Ты только не молчи. Побольше болтай, изображай полную откровенность. Возводи напраслину на своих врагов, пусть и им воздастся. Но про меня — молчок!»

«Я постараюсь…»

«Старайся. Терпи. Повторяю — я твоя последняя надежда. На бояр, которые тебе обязаны, не полагайся. Сегодня продадут, а завтра забудут…»

Пыток Бомелиусу избежать не удалось. Вопреки советам Ворона, он начал отрицать все обвинения и его взяли на дыбу. Лекарь все же надеялся на то, что его друзья, которые были среди любимцев царя, замолвят за него словечко и он получит свободу. Но эти надежды не оправдались. За пыткой Бомелиуса лично наблюдал царевич Иван, который терпеть не мог «дохтура», относился к его врачебному искусству с подозрением и никогда не пользовался услугами Элизиуса.

Только тогда, когда руки и ноги лекаря были вывернуты из суставов, а спина и все тело изрезаны проволочным кнутом, он наконец заговорил по существу. Бомелиус признался не только в том, в чем его обвиняли, но и в том, что опасно было записывать и о чем не должен был знать даже царь.

Во время пыток царский медикус, кроме многих приближенных Иоанна Васильевича, оговорил еще и новгородского архиепископа Леонида, который год назад предал Бомелиуса анафеме. Элизиус признавался во всем, что от него требовали, — в связях со Швецией и Польшей, чего на самом деле не было. Уолсингем запретил Бомелиусу общаться даже с польскими купцами, чтобы не вызвать подозрение у кромешников.

Но в конце концов лекарь сознался и в главном — что он все эти годы был секретным агентом английской короны. Однако про Ивашку Рыкова, который едва с ума не сошел от неопределенности, с минуты на минуту ожидая в гости кромешников, он не сказал ни слова. На этом имени его будто переклинило. Впрочем, никто и не интересовался царским астрологом и книжником; Ворон был чересчур мелкой пешкой в большой игре возле московского трона.

После признаний в измене, Бомелиуса, по приказанию Иоанна Васильевича, сняли с дыбы, привязали к деревянному шесту, подвесили над костром, как свинью (что и было ему обещано царем в случае измены), и зажгли под ним огонь. Его поджаривали до тех пор, пока он не потерял сознание; даже колдовское снадобье оказалось бессильным перед таким наказанием. Сняв с шеста, черного от копоти Элизиуса бросили в сани и отвезли в темницу.

На удивление тюремщиков, к обеду следующего дня Бомелиус пришел в себя, попросил воды и чего-нибудь поесть — принесенное Вороном зелье продолжало действовать, добавляя сил и способствуя быстрому заживлению ран. Ему не осмелились отказать; страх перед страшным «дохтуром»-колдуном все еще терзал души темных мужиков.

Испив, не отрываясь, жбан воды — жажда была нестерпимой, — Элизиус принялся за рыбную похлебку. Но не успел он проглотить и несколько ложек, как дикая боль изнутри взорвала все его внутренности. Лекарь упал на грязный пол подземелья и забился в конвульсиях. Когда прибежали тюремщики, Бомелиус уже был мертв. Его лицо было перекошено, а на губах пузырилась зеленая пена…

Узнав о смерти лекаря, Ивашка на радостях пошел в корчму Куземки и напился до положения риз. Он в который раз похвалил себя за то, что не ленился, а подсматривал за Бомелиусом и подворовывал у него пузырьки с ядами. Из одного такого пузырька он и добавил в зелье, которое передал царскому медикусу, малую толику зеленоватого порошка.

Ворон знал, как действует этот яд. Он переписал его рецептуру, а также скопировал записи Бомелиуса, в которых тот указывал необходимые дозы. Яд действовал постепенно, и человек обычно умирал в точно рассчитанный день и час. Выпив большое количество воды, Элизиус ускорил его действие…

«А может, рассказать все государю? — переключился Иван на события в Александровской Слободе. — Нет, нельзя, не ко времени… Попаду под горячую руку, посадят на кол. И потом, кто мне поверит? Кто я, а кто Бориска Годунов…»

Годунов пришел к нему внезапно. Это случилось спустя год после смерти лекаря. Ондрюшка за спиной боярина сделал страшные глаза и ретировался.

— По здорову будешь, Иван, — бросил небрежно Годунов и сел без приглашения на лавку.

— Здравствуй, боярин, — поклонился Ворон.

Бориска был один, поэтому Иван не испугался. Он уже не раз общался с Годуновым, который был частым гостем у Бомелиуса, поэтому не чувствовал перед ним никакой робости.

— Живешь ты ничего… — Годунов окинул взглядом жилище Рыкова. — Я бы даже сказал, зажиточно. И дело свое знаешь…

Ворон промолчал. Ему очень не понравился тон, который взял Бориска.

— А ведь все могло сложиться иначе, — тем временем продолжал Годунов, испытующе глядя на Ивана. — Благодари Елисейку… царствие ему небесное… всю оставшуюся жизнь благодари, не забывай его доброту. Спас он тебя от виселицы… Ворон.

Иван остолбенел от неожиданности. Знает, все знает! «Бомелий, пес паршивый, чтоб тебе на том свете черти молотили, все-таки продал меня! — Черные мысли едва не взорвали черепную коробку, даже голова разболелась. — А ведь обещал, клялся… Надо было, надо было придушить Елисейку сразу, как намеревался! Поверил… Предателю поверил! И что теперь?»

— Да ты не переживай, — ухмыльнулся Годунов. — Мне нужны верные люди. Будешь служить мне верой и правдой, озолочу.

Ворон немного успокоился. В голове мелькнуло: «А может, Бориску того?.. Прямо здесь. Он, конечно, воин справный, но это ничего, вместе с Ондрюшкой завалим его как дикого кабана. А там ноги в руки — и поминай, как звали… Нет, не получится. Опасно… Бориска не дурак, подстраховался, можно не сомневаться. Похоже, он высоко метит. Наверное, хочет быть первым среди бояр. Что не так просто — он ведь из худородных. Ему и впрямь нужны верные люди. Может, стоит рискнуть?»

Иван давно подозревал, что Годуновы с помощью Бомелиуса хотят устроить заговор. Только не понимал, в чем он состоит. Они все шушукались в лаборатории Элизиуса, да так тихо, что Иван, сидя возле вьюшки, не мог разобрать ни слова. С чего бы такая таинственность?

— Вот что, Иван свет Василич, — сказал Годунов в полной уверенности, что Ворон принял его предложение. — Ты тут намедни советовался со мной насчет дурных предзнаменований в гороскопе царевича. Еще раз говорю — отдай ему, что там у тебя получилось, расскажи все, как есть, не криви душой, — сказал он с нажимом. — Это будет справедливо… — Бориска вдруг нервно хохотнул. — Против высших сил не попрешь. Не так ли?

Ворон вдруг понял замысел Годунова и ужаснулся; прозрение снизошло на него, как озарение свыше. Бориска метит на трон! Государь уже который год сильно болеет, едва ходит, считай, не жилец на этом свете. Средний сын Федор слабоумный, младший — Дмитрий, и вовсе малолетка, оставался лишь один, способный стать наследником, — старший сын Иван.

Устранив Ивана, Годунов вполне может претендовать на российский престол. Естественно, после Федора, с которым он в родстве — сестра Бориски Ирина замужем за Федором. Но ведь и Федор не вечен…

Теперь Ворону стало ясно, почему следствие по делу Бомелиуса возглавил дядя Бориски, Дмитрий Годунов, — чтобы в нужный момент заткнуть «дохтуру» рот. А посодействовал этому назначению Богдан Бельский, который приходился двоюродным братом жены Бориски Годунова и который заведовал охраной государя, а значит, и Пыточным приказом.

Потому, наверное, Элизиус и не рискнул выдать младшего Годунова как заговорщика. Надеялся, что Годуновы похлопочут за него перед царем. Дурак… Ничто лучше не хранит тайны, как сыра земля.

— Так… боярин, — выдавил из себя Иван.

— Вот и ладно. А это тебе… на мелкие расходы.

С этими словами Годунов небрежно бросил на лавку кошель, в котором малиновым звоном запело серебро…

«Глупая твоя голова, Ивашка, — думал Ворон, прислушиваясь к плачу за стеной; царь уже рыдал битый час, прерывая стенания молитвами. — После этой смерти Годунов точно не оставит тебя в своих „милостях“. Он уже выдавил из придворного астролога все, что ему нужно, а бывший разбойник, живущий под личиной, будет для него лишь опасной помехой. А я-то думаю, чего это Жак Маржерет третьего дня в Слободу заявился? Да не сам, а с новым аптекарем… как его?.. вспомнил — Джеймсом Френчем. Убили они царевича, отравили, это точно! Похоже, и Бельский с ними заодно. И потом, этот дохтур Паоло из Милана… Они ведь с Жаком Маржеретом друзья — не разлей вода. Совсем меня окружили!»

Наемник Жак Маржерет появился в Москве недавно. Он поступил на службу к Бориске Годунову телохранителем. Ондрюшка, которому до всего было дело, выведал, что Маржерет раньше служил у князя трансильванского, затем переметнулся к венгерскому королю и воевал с турками, а после записался на польскую службу капитаном пехотинцев.

Что его подвигло перебежать в Россию, никто не знал. Даже слуга Жака Маржерета, словоохотливый литвин по имени Па-скал, который сразу почувствовал в Ондрюшке родственную душу, в чем они оба и убедились в корчме Куземки.

Насколько Ворону было известно, Маржерет выполнял самые опасные поручения Бориски Годунова. За деньги он готов был зарезать родного человека, а за большие деньги — вообще кого угодно. С некоторых пор Иван заметил, что Жак присматривает за ним. Но не придал этому особого значения. Он списал это на подозрительность Бориски, которому везде мнились враги и предатели.

А вон оно, оказывается, что…

Ерзая в большом волнении на ворохе как попало сваленных в углу каморы одежд, служивших ему сиденьем, Ворон недовольно поморщился. Какая-то палка мешала ему, давила на копчик, и он, нашарив ее в полумраке (уже был вечер и забранное решеткой узкое окошко почти под самым потолком едва пропускало серый свет), с раздражением отшвырнул в сторону.

И застыл, оцепенел на какое-то время как истукан — почти бездыханный, будто его поразила молния. Ему показалось, что рука, в которой он держал палку, нагрелась докрасна, как железная подковка в горне кузнеца. Не может быть!!!

Все еще не веря ощущениям, Ворон встал на четвереньки, отыскал палку среди всякой всячины, поднялся на ноги, поднес ее к скудному свету — и почувствовал, как в голову ударила хмельная волна, а сердце застучало с такой силой, словно готовилось проломить ребра и выскочить из груди. Ворон держал в руках… посох Иоанна Васильевича! Тот самый, который он не раз окидывал жадным взглядом! Посох с рогом инрога, со многими драгоценными каменьями.

«Что это, провидение? — тонкой змейкой билась на виске жилка, питающая мысль, до смерти испуганную нежданной удачей. — Очередной зигзаг судьбы-насмешницы? Как бы сей посох не был ее предсмертным подарком… И как теперь мне поступить?»

Каким образом посох мог оказаться в этой каморе? Ворон напряг зрение, осмотрелся. И наконец понял, где его угораздило спрятаться, чтобы не попадаться на глаза думным боярам, слетевшимся в Александровскую слободу, как зеленые мухи на падаль. Это была камора, в которой хранилась мягкая рухлядь[160]. Ее не запирали на замок, потому что она находилась в палатах царевича, которые всегда были под охраной. Только сегодня стрельцы оставили свой пост, уступив его кромешникам. А те, в свою очередь, небезосновательно опасаясь гнева государя, совсем потерявшего рассудок от горя, держались (вместе с рындами) подальше от места, где предавался скорби Иоанн Васильевич.

Ворон все понял. Великий князь хотел спасти сына с помощью инрогового посоха. Утопающий хватается за соломинку… А когда это не удалось, он в ярости выбросил его вон. Это Ивашка Рыков слышал. Иоанн Васильевич то рыдал, то рычал, как тигр, и поносил последними словами купцов-обманщиков, всучивших ему подделку, притом за огромные деньги. Наверное, кто-то из рынд подобрал посох и спрятал в камору, чтобы потом переправить в царскую сокровищницу.

Иван бросил взгляд на окно. Скоро совсем стемнеет… Надо что-то делать…

Решение пришло легко, словно кто-то нашептал на ухо. Будь что будет! Иного выхода нет. Нужно вспомнить давно забытое ремесло. И Ворон начал с лихорадочной быстротой выковыривать из посоха драгоценные камни…

Ночь застала его на пути в Москву. Стража у ворот Александровского кремля выпустила Ворона беспрепятственно. Испуганные стрельцы боялись даже собственной тени, а тут какой-то важный господин на гнедом жеребце утверждает, что послан Иоанном Васильевичем с важным поручением. Никаких бумаг у него нет, но поди знай, что это за птица… Царь мог и устный отдать наказ. А спросить не у кого — отворять ворота или держать взаперти; все начальство куда-то подевалось.

Иван летел в Москву как на крыльях — будто и впрямь превратился в черную птицу, от которой получил свое прозвище. В мешке, притороченном к седлу и прикрытом попоной, лежал рог инрога, выломанный из посоха. Все страхи вдруг исчезли в один миг, и Ивашка Рыков, словно по мановению волшебной палочки, снова стал бесшабашным лесным разбойником…

Утром следующего дня московскую заставу миновали сани старьевщика, нагруженные разной рваниной. Лошадьми управлял кудрявый малый в поношенном армяке, а на задке сидел старый заскорузлый дед, который все время кашлял и плевался. Стрельцы к саням даже не подошли.

— Проезжай… да побыстрей, — буркнул стрелецкий десятник. — Ездют тут всякие… чаво дома не сидится?

Он совсем не удивился, что из Москвы вывозят такое непотребное старье. Стрелец знал, что за поношенную одежду, если ее хорошо починить, в российской глубинке можно было выручить вдвое по сравнению со столицей. Тем более, что старьевщики обычно торговали свой «товар» за натуру; они брали разную живность, чтобы потом продать ее в Москве с большой прибылью, даже сдав оптом.

Ворон с облегчением перевел дух лишь тогда, когда сани свернули на дорогу, ведущую в Боголюбово.

— Домой тебе никак низзя, — сказал Ондрюшка. — Сразу словят… — Иван лишь согласно кивнул. — А близ Боголюбова есть такие места, куды царские стрельцы даже носа не сунут. Знаю я… В лесу есть горушка, а в ней пещеры… когда-то отшельник жил. Скрытное место. О нем мало кто знает. Перебьемся как-нибудь, пока все затихнет, а там видно будет…

Копни стрелецкий десятник барахло на возе, его удивлению не было бы предела. Под тряпьем покоились два сундука с добром. Один из них принадлежал самому Ивашке Рыкову; в нем, кроме большой суммы денег, в основном лежали его рукописи, книги и рог инрога. А второй сундук был собственностью Бомелиуса. Убегая в спешке, он спрятал большие ценности — серебряные чаши, кубки, братины, даренные ему царем и боярами. Ворон нашел этот тайник…

Дорога постепенно втягивалась в лесные заросли. Ворон мрачно улыбнулся — где теперь Кудеяр? Одни болтают, что помер он, даже могила знают, где находится, другие рассказывают, что помиловал его царь и стал служить ему Кудеяр верой и правдой в кромешной сотне…

Исчез Кудеяр. Только слава и осталась, да сказки разные. Будто бы все добро, нажитое в разбоях, попрятал он в разных местах. В Брянских лесах даже называли местность, где скрыты клады, закопанные Кудеяром. Говорят, что над камнями, прикрывающими эти сокровища, вспыхивают огоньки, а два раза в неделю в двенадцать часов слышен жалобный плач ребенка.

«Брехня все это, — скептически думал Иван. — Не так уж и много было этих богатств. Что-то продавалось и проедалось, что-то так раздавали бедноте, а остальное обычно дуванилось[161] между разбойниками. Касаемо доли самого Кудеяра… что ж, возможно он что-то и припрятал. Да вот только кто этим кладом воспользуется…»

Ворон, сидевший на верхушке ели, тяжело взмахнул крыльями и взлетел к серому небу. Низкие тучи уже начали ронять первые снежинки, и вскоре сизая пелена скрыла от его острых глаз и дорогу, и сани, увозившие талантливого астролога-самоучку Ивана Рыкова и бывшего разбойника Ондрюшку в неизвестность.

Глава 18. Горький холм

Тяжелый удар в челюсть швырнул Глеба на землю и грубый голос рявкнул:

— Где карта, козел?!

Тихомиров-младший помотал головой, чтобы собрать в единое целое расплескавшиеся в голове мозги, сплюнул кровь из разбитых губ, и ответил:

— О чем вы, мужики?! Какая карта? Все, что у нас есть — перед вами.

— Товарищ не понимает… Счас дойдет…

Здоровенный бык одним рывком поднял Глеба за шиворот с земли и примерился снова влепить ему увесистую затрещину, но его остановил вкрадчивый бархатный баритон:

— Владьимир, погодите… Ви можете его… как это у вас говорьят?.. замочить. А мне он нужен живым.

Обладатель баритона, судя по речи, был иностранцем. К тому же он резко выделялся своим элегантным дорожным костюмом и манерами на фоне трех бандитов-братков, главным из которых был Вован. По ошеломленному выражению на лице Дарьи, с которым она глядела на этого господина, Глеб сообразил, что перед ними, скорее всего, таинственный Карл Штаден, «заказчик».

«Облысевший пудель…» — злобно подумал Глеб. В облике иностранца и впрямь было что-то собачье; а длинные кудрявые волосы соломенного цвета — как у известного французского актера Пьера Ришара — венчала немалая плешь.

Их схватили, когда они отдыхали у подножья Горького холма, возле знаменитого ключа, излечивающего от пьянства. Горушка вполне оправдывала свое название, потому что вода в роднике была немного горьковата, будто ее настаивали на полыни. Но горечь едва чувствовалась, и пить воду вполне можно было.

Однако Глеб лишь попробовал ее на вкус и сразу же выплюнул.

— Боитесь, что больше не сможете… как это у вас, мужиков, называется… а, вспомнила — квасить? — с ехидством полюбопытствовала Дарья-Дарина.

— Вы удивительно догадливы, милая. Все верно — квасить. А еще кирять, бухать, гужевать, калдырить… и так далее. Не хочу терять последнюю радость в жизни. Курить все равно когда-то придется бросить, сейчас это модно и везде приветствуется, да и здоровье все же нужно поберечь, а с женщинами у меня как-то не очень… — Глеб бросил на нее многозначительный взгляд.

Дарья фыркнула и покраснела. Видимо, вспомнила утро…

Глебу приснился эротико-мистический сон, наверное, навеянный ночным пиршеством, — голые русалки прыгали через костер. Он проснулся в томлении и в первый момент не понял, где находится и кто лежит рядом с ним.

Дарья, тесно прильнув к нему и обняв за шею, спала как младенец, причмокивая во сне пухлыми розовыми губками. Они легли спать далеко заполночь, притом безо всяких церемоний; просто пришли в избу, упали, не раздеваясь, на полати как подрубленные и уснули мгновенно, что называется, на лету.

Сообразив наконец что и к чему, Глеб почувствовал жар, который поднимался откуда-то изнутри и всколыхнул все его мужское естество. Ему стало немного не по себе, но он, чтобы не разбудить ее, пролежал рядом с девушкой в полной неподвижности еще добрых полчаса, пока она не проснулась.

Открыв глаза, Дарья некоторое время с удивлением созерцала его профиль и свою руку, так удобно лежавшую на груди Глеба, а затем подхватилась, как ошпаренная.

— Совратитель! — бросила она сердито и спрыгнула на пол. — Как не стыдно?!

— Это еще нужно определить, кто кого совращал, — ответил Глеб, следуя ее примеру; он встал и потянулся до хруста в костях. — Вы едва не задавили меня в своих объятьях.

— Врете!

— Ни в коем случае. С женщинами я всегда честен. Однако, сознаюсь — мне было чертовски приятно.

— Да ну вас!..

С этим словами рассерженная Дарья пошла наводить марафет. Вернулась она в избу озадаченная и удивленная.

— Что-то случилось? — спросил Глеб.

— Случилось… — буркнула девушка. — Почему у меня пятки черные? Не могу отмыть.

Глеб рассмеялся.

— А не нужно было на горящих угольях танцы устраивать, изображая из себя нестинарку.

— Не поняла… Какие уголья, какие танцы?

— Вы что, ничего не помните?

— А что я должна помнить? — Дарья с подозрением уставилась на Глеба; наверное, она подумала о чем-то другом, потому что на ее лице начал появляться румянец. — Вы хотите сказать?..

— Что вы, дорогуша. Успокойтесь. Это не то, о чем вы подумали. Как я мог? Мы ведь с вами всего лишь партнеры. Бесполые существа. Бизнес есть бизнес, ничего личного. И потом, нельзя использовать временные женские слабости, особенно когда она на изрядном подпитии. Это не по-мужски. Просто вчера вечером вы перебрали лишку (коль ничего не помните) и лихо отплясывали вместе с родноверами ритуальные танцы посреди кострища.

— Я… танцевала… на угольях?! — раздельно выговаривая слова, сказала ошеломленная Дарья.

— Еще как танцевали. Одно загляденье. Вы, случаем, в школе народного танца не занимались? Больно ловко у вас все получалось.

— С ума сойти… — прошептала пораженная девушка. — Нет, я не верю! Вы шутите.

— Хотите, верьте, хотите, нет — это ваше право. Но почему тогда у вас пятки закопчены?

Девушка не ответила. Она села на скамью и тупо уставилась на Глеба, не в силах разобраться в своих ощущениях и эмоциях.

— Но про то ладно, — сказал Глеб. — Это всего лишь эпизод. Было очень интересно и познавательно. По крайней мере, для меня. Я хоть и заторчал изрядно, но все помню. Главное в другом — нам нужно поворачивать оглобли. Делать здесь больше нечего. Наш клад уплыл, как бумажный кораблик в половодье.

— То есть, как это — делать нечего? Что вы такое говорите?

— Вы заметили кубки и чаши, из которых мы пили мёд?

— Ну заметила. Еще бы не заметить такую красоту…

— Да уж… И стоят они просто огромных денег. И что, никакие мысли по этому поводу не пришли в вашу светлую головку?

Тут девушка смутилась, опустила глаза и ответила:

— Наверное, я вчера и впрямь… того. Больно уж хмельным оказался этот чертов мёд. Так что, пардон, вчера я была… м-м… немного не в себе.

— Это понятно. И ничего в этом зазорного нет. Гулять так гулять. Согласно конституции, мы имеем право на труд и на отдых… Что ж, объясню. Все эти раритетные чаши, тарелки, кубки и братины из серебра, относящиеся, по моему мнению, к XV–XVI векам, были найдены родноверами как раз в том месте, на которое мы нацелились. Такие дела, милочка. Мы пролетели как фанера над Парижем. Что ж, зато хорошо провели время на природе, что для людей городских весьма ценно, более-менее узнали друг друга, и возможно, продолжим наше знакомство, пообщались с родноверами… а это для России вообще экзотика. Можете статейку в газету или журнал о них накропать. Известность будет вам обеспечена.

— Пошли вы… со своей статейкой! — Дарья подхватилась на ноги и пулей вылетела наружу.

— О, женщины… «Дана вам роковая власть. Довольно вам одной улыбки, чтоб вознестись или упасть», — с выражением процитировал Глеб чьи-то стихи и пошел бриться.

Родноверы помогли им найти тропу, которая и привела Глеба и Дарью к Горькому холму. Совсем упавшая духом девушка позволила вести себя, куда угодно. За все время, пока они шли к Горькому холму, она проронила всего несколько слов, как Глеб ни изощрялся, чтобы растормошить Дарью-Дарину. Наверное, удар был чересчур силен для ее неокрепшей психики истинного кладоискателя.

— Да не переживайте вы так, — болтал Глеб. — Какие у вас годы? Все впереди, дорогуша.

— Я вам не дорогуша… — хмуро огрызнулась девушка.

— Извините. Это я… к слову.

И только когда они расположились на привал у целебного источника, Дарья вдруг сказала вполне твердым голосом:

— Я думаю, нам нужно покопаться в том месте, где родноверами был найден клад.

— Зачем? Вас прельщают горшки-черепки? А больше там мы вряд ли что найдем.

Дарья умолкла, покусывая нижнюю губу; наконец решилась и объяснила, что она имеет ввиду:

— По моим данным, в том месте должен быть спрятан посох Ивана Грозного. Тот самый, с аликорном.

Глеб воззрился на нее как на ожившую статую девушки с веслом — насмешливо, но с диким удивлением.

— Вы что, милочка, никак не отойдете от вчерашнего?! Какой посох, о чем вы гутарите?!

— Ладно, расскажу… Куда денешься. — Дарья сокрушенно покривилась. — Хоть вы и не заслуживаете полного доверия.

— Это почему?

— Потому, — коротко ответила девушка.

Чисто женский «довод» Дарьи показался Глебу более чем убедительным, и он промолчал — так сказать, во избежание.

— Карта, копию которой я вам показала, попала нам… мне в руки вместе с запиской. — «Нам», отметил про себя Глеб; понятно, что без Борова здесь не обошлось; уж кто-кто, а Дарьин папашка имеет нюх на такие вещи почище собачьего. — Хотя, нет, не так! Хронология была иной: сначала записка, потом аукцион и покупка карты. Записка — можно сказать, письмо — была датирована 1670 годом. В этом письме некий Васюк Ртищев сообщал неизвестному адресату по имени Нечайко, что у него есть карта местности, где закопан клад. И будто бы эта карта досталась ему в наследство от деда, которого звали Ондрей. Концовка письма была оторвана, поэтому историю клада до конца узнать не удалось. Васюк писал, что его дед и еще кто-то умыкнули у самого Ивана Грозного рог инрога и другие ценности. И потом где-то спрятали. Напарник деда Ондрея, грамотный человек, указал на карте место захоронения клада… и на этом запись обрывается.

Глеб слушал, затаив дыхание. Вон оно что, оказывается! Наконец-то пляска пошла от печки.

— А как вы нашли карту? — спросил он.

— Тут, можно сказать, мне повезло. Записка лежала в старинной книге, приобретенной мною на аукционе. Она была спрятана в переплет. При ремонте переплета ее и нашли. И я решила, что и карта может быть у аукционистов. Так оно и оказалось.

— Занятная история… — Глеб в раздумье потер переносицу. — Сколько в ней правды, трудно сказать. А я думал, с чего это вы, когда пришли ко мне, — так сказать, на консультацию — все про аликорн да про аликорн… И потом, мы, вроде, поехали искать просто клад. Да-а, притемнили вы, мадемуазель, не хило притемнили… Полным дураком меня выставили.

— Я не хотела, честное слово! Ну не могла, не могла я вам тогда все рассказать.

— Спасибо, хоть сейчас открыли мне глаза. Ладно, я не в обиде. Вы поступили правильно. Лишние знания очень обременяют человека, не твердого в своих убеждениях. Другой на моем месте запросто мог бы воспользоваться вашей доверчивостью. — Сказав это, Глеб даже возгордился своей честностью.

Но потом, опомнившись и немного устыдившись (вспомнил про карту), он смущенно прокашлялся и продолжил:

— Не найдем мы на этих развалинах никакого инрога. Дела давно минувших дней… Если он и лежал в тайнике, то скорее всего разрушился от времени. Это ведь не серебро и не злато. В общем, наши надежды разлетелись вдребезги, как брошенная на пол фарфоровая тарелка. Но даже если рог сейчас и находится у родноверов, до него мы все равно не дотянемся. А если будем настаивать или сделаем попытку умыкнуть его, то тогда придет нам карачун. Утопят нас новые язычники в болоте и потом скажут, что так и было. Между прочим, им нужно сказать большое спасибо — за доброе к нам отношение. Они редко кого привечают…

На этом их весьма познавательная беседа и закончилась. Братки появились неожиданно — свалились, как снег на голову, — и сразу же стали требовать карту; те копии, что они нашли в рюкзаках Глеба и Дарьи, их категорически не устраивали. Тем более, что и на карте дочери Борова место захоронения клада было стерто. Похоже, Дарья держала его координаты в голове. «Ай да умница!» — успел восхититься Глеб; а потом его начали бить.

Тихомиров-младший понял сразу, какая КАРТА нужна бандитам, да помалкивал. Он никак не мог сообразить: иностранцу старинная карта нужна как самый желанный раритет или он тоже охотится за кладом?

— Молодой человьек, — обратился иностранец к Глебу. — Вы напрасно упираетесь. Карта у кого-то из вас. И вы скажете, где она. Мы будем вас… э-э… пытать. Это зэр шлехт… очьен пльохо. Но вы не оставляете нам выбор.

— Да пошел ты!.. — вдруг вспыхнул Глеб, нервы которого были на пределе. — Мало мы вас, суки, в сорок пятом били, — сказал он по-немецки, поняв, что перед ним «истинный ариец». — Так тебе еще захотелось? Зря ты на нашу землю снова приперся, ох, зря…

— Ну ты, считай, договорился… — Вован сильно пнул лежавшего Глеба ногой. — Счас замешу, повидло из тебя сделаю!

— Владьимир, не надо, — примиряющим тоном сказал немец; но Глеб заметил, что глаза его при этом зловеще блеснули. — Он вряд ли что нам скажет. Вы, русские, стойкий народ. Но у вас есть ахиллесова пята… — Его мрачный взгляд остановился на Дарье, которая от ужаса потеряла дар речи. — Займись этой юной фрау.

— Понял… — Вован гнусно осклабился. — Хороший товар. Сначала пустим ее на круг… ну, а потом слегка поджарим. Понял, козел? Посмотрим, где будет твоя крутизна. А если и тогда будешь упираться, отправим вас в расход. Усек?

Он подошел вразвалку к Дарье, которая сидела на камне, и схватил ее за плечо. Девушка слабо пискнула и затрепыхалась в его сильных руках как подранок.

— Оставь ее, ты, недоделанный! — крикнул Глеб. — Будет вам карта. Только она не здесь, а у меня дома. Карту я положил в ячейку банка, — соврал он не без задней мысли.

— Брешет, собака… — Вован никак не хотел выпускать Дарью из рук.

Он уже возбудился, и его глаза сально заблестели.

Но немец был иного мнения. Он сразу поверил Глебу. Видимо, и впрямь эта карта представляла для него большую ценность, и сам он точно не взял бы ее с собой в путешествие.

— Хорошо, — коротко сказал немец. — Оставь дьевушку, Владьимир. Мы вам поверим. Но не вздумайте нас обмануть!

— Что вы, ни в коем разе. Моя жизнь гораздо дороже куска грязного пергамента.

— Все, собираемся, — приказным тоном сказал немец. — Путь не близок.

— Нам бы похавать… — грубым басом сказал один из бандитов, обе руки которого были в наколках. — С утра не жрамши…

— Это точно, — подтвердил Вован, с сожалением поглядывая на Дарью. — Коль уж сладкое нам не перепало, так хоть колбасы пожуем.

— Вам бы все время кушаль! — было взорвался немец; но тут же и остыл. — Только недолго.

— Мы мигом, гражданин начальник! — повеселел обладатель баса. — Нам набить брюхо до отказа, что два пальца об асфальт…

Бандиты и немец расположились неподалеку, на крохотном пятачке, очищенном от высокой травы и сухостоя. Судя по темному кругу от костра, присыпанному пеплом, здесь обычно полдничали те, кто приходил испить целебной водицы.

— Так это вы… так это ты украл у меня карту?! — злобно прошипела Дарья, которая наконец пришла в себя.

— Ну наконец-то мы перешли на «ты». С чем нас и поздравляю. Давно пора.

— Не заговаривай мне зубы! Подлец, мерзавец! А я верила ему… Гнусный обманщик! Все мужики — сволочи!

— Ну, во-первых, карту я не украл, она сама ко мне прилетела…

— Как это прилетела?

— Очень просто. Когда тебя пытались ограбить, документы рассыпались, и карта, подхваченная ветром, залетела за мусорный ящик. Я нашел ее.

— Пусть так. А почему не отдал?

— А ты бы отдала?

— Да!

— Врешь! Ты дочь своего отца. А Клавдий свет Цезаревич никогда своего из рук не выпускал. Что с воза упало, то пропало. Тебе эта поговорка хорошо известна, милая.

— Ты… ты знаешь моего отца?!

— А кто ж его не знает… Известная личность в нашем тесном археологическом мирке. Я даже готов с ним породниться… несмотря на мелкие разногласия между мной и его дочерью.

— Мелкие разногласия! Нахальная твоя морда!

— Тихо! Не пыли, пехота. Выберемся отсюда — верну я тебе твою карту… — Глеб перешел на шепот: — Соберись с мужеством и силами, сейчас будем когти рвать. Иначе они могут передумать, и, вместо возвращения в родные пенаты, нас здесь и прикопают.

— Мы не сможем от них убежать!

— Еще как сможем. Хорошо, что они не додумались нас связать. Надеются на стволы.

— Правильно надеются. Мы не успеем пробежать и двадцать метров. Нас перестреляют как куропаток.

— Женщина, не перечь мужчине, — строго сказал Глеб. — Знай свое место. Нам нужно пробежать всего ничего… метров тридцать. Я буду держаться позади тебя, прикрою твою за… м-м… спину. Если даже меня ранят, это не беда. Боль я хорошо переношу. Видишь, вон там ярок, — показал Глеб взглядом. — Он глубокий. Это я успел заметить. Подбежала к краю — и сигай вниз. Не побоишься?

— Нет… Наверное, нет… — Голос девушки дрогнул.

— Вот и ладушки. В яру много деревьев, они остановят пули, если бандиты начнут стрелять. Не знаю, куда ведет яр, но нам главное оторваться от этих псов. А потом мы вернемся к родноверам, они нас спрячут. Или — что еще лучше — доберемся до моего УАЗа и смотаем отсюда удочки. Здесь нам больше делать нечего.

— Я не уверена, что у нас получится…

— А я уверен! Все, хватит болтать. Возьми себя в руки. Готова? Побежали!

Девушка сорвалась с места как вихрь. Оказывается, она хорошо бегает, не без удивления отметил про себя Глеб. Наверное, в детстве занималась в спортивной секции…

Пока в голове роились эти мысли, Глеб успел подхватить свой рюкзак, лежавший неподалеку. Он сделал это совершенно инстинктивно, повинуясь частнособственническому инстинкту. Мигом закинув его за плечи, Тихомиров-младший помчался вдогонку Дарье крупными скачками, — как кенгуру, потому что местность изобиловала неровностями и кочками.

— Стой, стой, козел! — раздались позади крики. — Куда?..

— Урою, паскуда! — рявкнул Вован; а затем через некоторое время раздались выстрелы. — Стоять!!!

Пули засвистели над головой Глеба тогда, когда он уже подбегал к девушке. Дарья резко остановилась на краю оврага, заглянула вниз и в испуге попятилась — его глубина и впрямь была немалой.

— Вместе! — крикнул Глеб, схватил девушку за талию и рывком послал ее и свое тело вперед.

Они шлепнули в неглубокий бочажок, наполненный стоялой дождевой водой. Дно бочажка было илистым и они застряли в нем по щиколотки.

— Цела? — спросил девушку Глеб, когда они выбрались на сухое место.

— В-вроде… — Дарью трясло.

— Тогда ходу!

Они побежали по глинистому дну яра, представлявшему собой похожую на желоб широкую и глубокую промоину. Позади по-прежнему раздавались крики бандитов, но выстрелы затихли. Наверное, даже эти твердолобые отморозки сообразили, что палят в белый свет как в копеечку, потому что беглецы из-за деревьев почти не просматривались.

Но подручные немца сдаваться не собирались. Вскоре они спустились вниз и спустя какое-то время Глеб услышал позади топот ног. «Догонят, уроды… — мелькнула в голове неприятная мысль. — Надо выбираться из яра. А то здесь беговая дорожка как на стадионе. А эти мохноногие — здоровые лбы. Да еще со стволами. Загонят нас, как легавые боровую дичь».

Высмотрев более-менее удобный подъем, Глеб скомандовал Дарье:

— Сворачивай направо и вверх!

Девушка беспрекословно начала карабкаться по склону. Глеб последовал за ней. Он догнал ее в неглубокой лощинке у подножья скального выступа. Девушка лежала на земле и тяжело дышала. Ее лицо было серо-землистого цвета.

— Не могу… — простонала она. — Бок…

— Ах ты, господи! — Глеб беспомощно посмотрел вверх. — Осталось совсем немного… Там дальше лес, где можно скрыться. Не дотащу я тебя до верху. Чересчур крутой подъем… Соберись, боль пройдет. Вставай…

— О-ох!.. — Дарья попыталась встать, но тут же и упала; Глеб едва успел подхватить ее на руки. — Нет… От боли в глазах темнеет. Не знаю, что со мной…

— Селезенка подвела, — сказал Глеб. — Бывает… Нужно отдохнуть — и все пройдет. Но нет у нас времени на отдых… Что ж, попробуем спрятаться здесь. Авось не заметят, куда мы свернули.

И он потащил девушку в густые, почти непроходимые заросли под скалами.

Вход в пещеру попался на глаза Глеба совершенно случайно. Сначала он споткнулся, провалился в неглубокую выемку, присыпанную палыми листьями, и упал. А когда поднимался, скосил глаза влево, и увидел черный провал, темневший на светлом фоне песчаника словно большое родимое пятно.

Оставив девушку отдыхать, он порылся в рюкзаке, нашел фонарик и посветил внутрь пещеры. Она была очень глубокой. Тогда Глеб, отодвинув в сторону несколько камней, пролез через вход, прошел, согнувшись в три погибели, метров десять и вернулся. Оказалось, что кто-то очень давно вырыл подземный ход высотой около полутора метров, который тянулся невесть куда. Немного поразмыслив, Глеб решительно кивнул, соглашаясь с собственными доводами, и возвратился обратно.

— Ну как ты? — спросил он Дарью, с тревогой прислушиваясь к голосам бандитов.

— Плохо…

— Не было печали… — Глеб прислушался.

Голоса бандитов раздавались уже совсем близко. Среди них Глеб различил и бархатный голос немца, в котором значительно прибавилось неприятных — «наждачных» — ноток. Он был сильно раздражен побегом Глеба и Дарьи и выговаривал за это Вовану. Тот лишь бухтел что-то невразумительное в ответ. Яр в поперечном разрезе напоминал колокол, поэтому акустика в нем была превосходной, и Тихомиров-младший хорошо слышал речь преследователей.

Погоня уже не мчалась вдогонку под всеми парами. Бандиты шли быстро, но не бежали. И Глеб понял почему. Кто-то из них сообразил, что беглецы могут выкинуть финт — поднимутся по удобному склону наверх; ближе к низу яра склоны стали уже, не обрывистыми, а более пологими. И теперь братки внимательно осматривали кусты, растущие по краям «желоба».

— Есть! — радостно вскричал один из них; судя по визгливому голосу, третий. — Вот, видите, ветка сломана. Здеси они, наверх поперли. А вон и трава примята…

Похоже, он был в этой бригаде «шестеркой». И выглядел третий как хорек — такой же шустрый, пронырливый и востроглазый.

«Вот сволочь! — с отчаянием подумал Глеб. — Все-таки высмотрел. Теперь нам хана…» Он беспомощно посмотрел на Дарью, которая уже села, но все равно продолжала держаться рукой за больной бок, а ее лицо по-прежнему кривилось от боли.

Решение вызрело окончательно. «Была не была! — подумал Глеб. — Нужно лезть в пещеру. Куда она ведет, бог его знает, но это единственный выход. Или вход — на тот свет…»

— Пойдем… — Глеб помог девушке встать.

— Куда?

— А вон в ту дыру. Там есть ход. Может, наше везение еще не закончилось… Наверх нам уже не забраться. Мы теперь будем как мишени, на виду.

Дарья покорно кивнула и они нырнули в черный зев пещеры…

Прошли они недалеко, от силы метров тридцать. Ход круто забирал вверх, стал значительно шире, но по-прежнему был невысоким. Однако воздух в нем был свеж. Наверное, где-то впереди были отдушины, и у Глеба, поднаторевшего в своей археологической практике в лазаниях по разным подземельям, появилась надежда, что они могут найти другой выход.

— Я сейчас… — Девушка села, не выпуская руки Глеба. — Отдышусь…

— Худо?

— Не так, чтобы очень, но боль все равно не затихает.

— Ладно, передохнем…

Бандиты уже нашли вход в пещеру, судя по их радостным восклицаниям. Спустя какое-то время Глеб начал ясно различать не только отдельные слова, но и фразы. Больше говорил Вован, а немец лишь ругался на своем языке. Похоже, он был взбешен. Еще бы — «дичь» ускользнула буквально на глазах, и как выковырять беглецов из подземелья, никто не знал. А соваться в лаз бандиты опасались.

— Хрен с ними, — гудел бас. — Начальник, не бей понты. Захотят жрать и пить, сами вылезут как миленькие. А мы их подождем.

— Он прав, — вторил ему Вован. — Тут такая маленькая дырка, что я могу в ней застрять.

— Я вам платиль за дело! — гневно вскричал немец. — Много платиль! Я не могу ждать здесь… как это у вас говорится?.. с моря погода! Ви хотите получить остальный деньги?

— А кто ж не хочет… — буркнул Вован. — Ладно, начальник, твоя взяла. Щур, ты лезешь первым. Мы за тобой. Вот тебе фонарь. Только слабоват он, падла… А другого все равно нет. Ну ладно, как-нибудь. Только смотри, не вали их наповал! Боссу они нужны живыми.

«Значит, кличка третьего бандита была Шур», — мельком подумал Глеб. Он сильно встревожился. Шур был тощим, юрким, он догонит их в два счета. Если, конечно, поторопится и если он достаточно смел. Однако, тут же выяснилось, что храбростью Щур не страдает.

— Как что, так сразу Щур… — начал было отнекиваться бандит. — Хрен его знает, что в той дыре.

— Ты поговори у меня, поговори! — рявкнул Вован. — В торец хошь?

— Да идите вы!.. — огрызнулся Щур. — Все, все, пацаны, я пошел…

Положение становилось угрожающим. Глеб уже понял, что ход представлял собой щель в холме, по которой когда-то текла вода; ее лишь подработали, где углубив, а где подчистив свод. Поэтому ход шел не прямо, а извивался словно речное русло. Но все равно на прямом участке фонарь Щура высветит их, а там… Там все понятно. Промахнуться по ним невозможно.

— Вперед! — скомандовал Глеб, и они снова начали пробираться в неизвестность…

Девушка — наверное, от страха — забыла про боль, и передвигалась довольно шустро, хотя это было и нелегко — ближе к верху уклон стал не менее тридцати градусов. Иногда Глеб помогал ей, тянул на «прицепе».

Наконец они преодолели небольшой завал, и оказались в просторной и сухой пещере. Глеб посветил фонариком, но противоположный конец пещеры так и не увидел — он терялся в темноте.

— Уф-ф! Добрались… — сказал Глеб. — Конечно, мы еще не спасены, но надежда появилась.

— Где мы? — дрожащим голосом спросила Дарья.

Она доверчиво, как котенок, прижалась к плечу Глеба и, судя по всему, с трудом сдерживала слезы. «Не хватало только слякоти! — рассердился Глеб. — Тоже мне… авантюристка, искательница приключений. Вот они, приключения, ешь — не хочу…»

Он терпеть не мог женских слез. Когда представительница слабого пола начинала плакать, ему хотелось или немедленно ее приласкать, или бежать без оглядки.

— Не знаю, — ответил Глеб. — Но это не главное. Теперь нам нужно искать выход отсюда.

— А если не найдем?

— Найдем! Пещера должна иметь выход. Я в этом уверен.

— Откуда такая уверенность? — не отставала Дарья.

— Воздух. Он здесь свеж и чист. Это первое. Второе: мы забрались достаточно высоко, значит, эта пещера — не замкнутая полость, образованная подземными водами. Да, здесь была вода, пока не нашла выход — этот самый лаз. Видишь, здесь уклон. Похоже, вода тут накапливалась во время дождей и таяния снега. Но потом «крышу» пещеры — свод — законопатили. Кто? Это другой разговор.

Глеб встал и пошел по пещере, освещая ее фонариком.

— Здесь жили люди, — сказал он уверенно. — Видишь, вон там кучка рыбьих костей, а это кости какого-то животного… А вот и очаг!

Очаг, похожий на грубо сработанную деревенскую печь, был без трубы. Дым уходил в узкое отверстие в потолке пещеры. Глеб заглянул в него и сокрушенно покачал головой — туда пролезть может разве что кошка.

— Это и есть вентиляция, — сказал он потухшим голосом. — Дьявол! Где же тут выход? Он должен быть! Пойдем вдоль стены. Пещера большая, а батарейки уже садятся и луч далеко не достает.

Удивительно, но выход они нашли быстро (на что Глеб, честно говоря, не очень надеялся, хотя и бодрился перед Дарьей). Его закрывала дверь из толстых дубовых плах. Дверь так заклинило, что Глеб уже начал сомневаться, смогут ли они ее открыть.

Не выдержали металлические петли. Они до такой степени заржавели, что рассыпались, когда Глеб с размаху сильно ударил по ним камнем.

За дверью находился недлинный тоннель, и Глеб только крякнул, увидев, что его конец завален камнями.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… — пробормотал он сокрушенно. — Дверь в никуда. Тупик.

Глеб беспомощно оглянулся. Все, похоже, им амба. Скоро бандиты выберутся из подземного хода, и тогда… Глеб лишь зубами заскрипел. Что он может им противопоставить, когда у них стволы?!

Глеб быстро возвратился к лазу и осмотрел свод пещеры. Над лазом висела большая глыба, но как ее обрушить без шанцевых инструментов? Глеб прислушался. Из черной дыры слышались приглушенные голоса бандитов. Похоже, они не очень торопились догнать беглецов, осторожничали, продвигаясь вперед со скоростью улиток. Скорее всего, преследователи осматривали еще и «карманы» — ответвления подземного хода.

Их было много, и некоторые имели вполне приличные размеры по высоте и ширине. Куда они вели, можно было лишь догадываться. Но некоторые носили следы обработки. Похоже, весь холм был в норах. Однако Глеб не обращал внимания на ответвления и упрямо лез по центральному ходу вверх. Ему казалось, что именно там должен быть выход из подземелья.

И вот он его нашел. А толку? Глеб посветил фонариком на стены пещеры — и радостно вскрикнул. Справа от лаза стоял колченогий деревянный «козлик», а на нем лежала винтовка. Он схватил ее — и выругался.

Это была знаменитая трехлинейка Мосина, но не революционного времени, а выпущенная перед Великой Отечественной войной. Она имела некоторые отличия от образца 1891 года. Глеб в свое время интересовался огнестрельным оружием, поэтому сразу определил примерный год выпуска найденной трехлинейки.

Как она попала в пещеру, кто ее сюда принес, эти вопросы Глеба не волновали. Главным было то, что винтовка проржавела насквозь и ее нельзя было использовать в качестве лома. Хорошо сохранился лишь самодельный приклад, что удивительно. Наверное, он был пропитан какими-то смолами.

Глеб посветил на пол, в надежде отыскать хоть какую-нибудь железяку, и увидел небольшой деревянный ящик. Он был наполнен, как сначала показалось Глебу, брусками мыла. Но присмотревшись, Тихомиров-младший узнал динамит. Он умел обращаться со взрывчаткой, так как им с отцом не раз приходилось применять ее во время раскопок.

Динамит, это, конечно, хорошо, подумал он, но как им воспользоваться? Ведь для инициации взрыва нужен детонатор.

Идея появилась в голове мгновенно, будто ее кто-то высветил изнутри мощным прожектором. Есть! Шанс, конечно, слабый, но все же… Глеб передал фонарик Дарье и сказал:

— Свети…

А сам взял на руки ящик с динамитом и понес его к лазу.

— Что это? — спросила Дарья.

— Динамит… — буркнул Глеб, потея от натуги — ящик был нелегким, нести его было неудобно и немного страшновато.

— Что ты будешь с ним делать?

— Взорву ход.

— А это не опасно?

— Опасно. Но будет еще опасней, если мой номер со взрывом не получится.

Дарья хотела еще что-то спросить, но Глеб лишь отмахнулся от нее. Опустившись на корточки, он начал продвигаться по лазу, толкая впереди себя, как жук-скарабей, ящик с динамитом; хорошо хоть лаз был с уклоном. Вскоре, прикинув расстояние до выхода в пещеру, он нашел нужное место, поставил ящик в центре лаза — для этого Глеб нашел несколько камней и подложил их под дно ящика, чтобы приподнять его немного выше, — и поторопился обратно.

— А теперь дуй вон туда, — Глеб забрал у девушки прожектор и лучом указал направление, — поближе к выходу. Ляг на пол и закрой голову руками.

— Зачем?!

— А затем, что после взрыва пещеру может завалить. Это в крайнем случае, — поторопился он успокоить Дарью. — Но камешки вполне могут на голову посыпаться. А еще лучше будет, если ты залезешь под дверь. Она одним концом лежит на камне, так что ты со своей французской фигурой вполне в состоянии забраться в щель между дверью и полом. Иди, иди… Быстрее!

Голоса бандитов послышались совсем близко. Не оглядываясь на девушку, Глеб принялся собирать камни и складывать их возле отверстия лаза. Но вот наконец в черной дыре блеснул луч фонарика Щура. Он по-прежнему карабкался впереди своих дружков. Глеб взял в руки камень, взвесил его, примерился, и метнул, целясь в мерзкую рожу Щура, которая желтым пятном торчала над рефлектором фонарика. А затем отбежал подальше от лаза.

Все получилось, как нельзя лучше. Глеб, если честно, не ожидал от себя такой меткости. Наверное, из-за большого внутреннего напряжения он попал точно в цель — камень ударил в лоб бандита. Сначала послышался болезненный вскрик, затем брань, а после этого взбешенный Щур нажал на спусковой крючок пистолета…

В ящик с динамитом попала вторая пуля. От взрыва холм затрясся, как в лихорадке, а из отверстия лаза, словно из жерла средневековой бомбарды, полетели крупные и мелкие камни вперемешку с пылью.

«Слава тебе, Господи!» — мысленно перекрестился Глеб, когда включил фонарик и направил его на свод пещеры — он выдержал удар, хотя на нем и появились новые трещины. Что касается лаза, то он, как и следовало ожидать, был завален. О том, какая участь постигла бандитов, Глеб старался не думать… Прочихавшись от едкой пыли, наполнившей пещеру до самого верха, он окликнул девушку:

— Дарья, ты жива?

— Н-не з-знаю… — ответил дрожащий голосок.

Глеб посветил в ее сторону и заржал во весь голос: девушка смогла засунуть под дверь только голову, а ее весьма аппетитная филейная часть осталась торчать снаружи.

— Почему смеешься?! — сердито спросила Дарья, поднимаясь на ноги.

— Радуюсь, — уклонился от честного ответа Глеб.

Женщинам не очень нравится, когда им говорят правду, особенно в таких нестандартных ситуациях; к тому же, извалявшись в пыли, Дарья стала похожа на хрестоматийного оборванца Гавроша.

— Бандитам кранты, — сказал Глеб. — А мы пока живы. Нам здорово повезло… Так что, подружка, давай отсюда выбираться. Как-нибудь прорвемся…

Глеб решительно подошел к заваленному выходу и начал с остервенением отбрасывать камни в сторону. Он понимал, что эта работа может оказаться мартышкиным трудом и продлится неизвестно как долго, но что оставалось делать? Дарья помогала ему, но толку от нее было мало. И все равно она старалась, чем вызвала в душе Глеба теплое чувство.

Солнечный луч ворвался в темень тоннеля так неожиданно, что Глеб даже отскочил в сторону, словно его обожгло.

— Мы спасены… — не веря своим глазам, прошептала Дарья.

— Почти… — Освоившись с мощным освещением, Глеб продолжил свое занятие.

Вскоре Глеб и Дарья выбрались из тоннеля. Они стояли почти на самой вершине горы. Перед ними зеленели леса, которые тянулись до самого горизонта, и сверкала дуга узкой речушки — словно утерянная среди лесного раздолья казацкая сабля.

— Господи, как хорошо… — Дарья упала в траву и раскинула руки. — Чтобы я когда-нибудь полезла в подземелье… Бр-р!

«Блажен кто верует… — посмеивался про себя Глеб. — Я тоже так думал в свое время. Охота пуще неволи. А ты, подруга, похоже, уже заболела кладоискательством. Считай, конченый для мира человек. Если не выйдешь замуж в ближайшие два-три года — все, на этом ты, как полезный член общества, закончишься. Останешься в девках до самого смертного одра…»

— Между прочим, — казал Глеб, — мы находимся на Горьком холме. Вон, видишь, источник. Там уже кто-то «лечится». Две женщины и мужик. Наверное, привели под конвоем. Ладно, пусть их… Я хочу вернуться и исследовать пещеру. Больно уж она заинтересовала меня. Нутром чую, в ней мы можем кое-что найти.

— В пещеру? — Дарья вздрогнула. — Не-ет, никогда! Только под пистолетом!

— Ну как знаешь… А я пошел.

В пещере и впрямь жили. Причем разные люди и в разные эпохи. Глеб нашел старые офицерские сапоги с высокими голенищами и прохудившимися подошвами — им минуло никак не меньше восьмидесяти лет (Глеб знал этот фасон; такие сапоги тачали для офицеров в 1914 году), солдатский котелок, алюминиевые ложки, несколько щербатых керамических мисок, туесок для ягод, и, наконец, полати, на которых лежал полностью истлевший тюфяк, прикрытый солдатской шинелью. Вернее, тем, что от нее осталось.

Над полатями висело деревянное резное распятие, а у изголовья лежала старая потрепанная Библия. Когда Глеб открыл ее, листья Библии начали рассыпаться.

«Тлен и прах… — подумал он. — Интересно, кто здесь поначалу жил? Навскидку — какой-то офицер. Прятался. Наверное, от красных. Вот только вещичек маловато. Забрал с собой? Вряд ли. Скорее всего, кто-то потом „подчистил“ пещеру. Видимо, после Отечественной войны, если судить по винтовке. И законсервировал. До худших времен? А может, до лучших. Неизвестно… Возможно, тот человек что-то здесь припрятал. Денежки, клад? Не исключено. Поищем…»

Кроме вещей двадцатого века, Глебу попалась на глаза кучка монет совсем из другого времени. В одном из концов пещеры в полу зияла расщелина — наверное, образовавшаяся после взрыва, и не посвети в нее Глеб фонариком, так бы и лежали в ней серебряные кружочки до скончания века. Их было немного, всего семнадцать монет — серебряные иоахимсталеры чеканки 1570 года, которые на Руси назывались «ефимками». Вместилищем монет был кожаный мешочек, от которого остались лишь полуистлевшие лоскуты.

«Хоть что-то… — обрадовался Глеб; такие ефимки среди нумизматов ценились очень высоко. — Но придется поделиться с Дарьей… по-братски. Пусть и у нее память останется о наших приключениях».

Затем его внимание привлекла забитая камнями ниша. Не долго думая, повинуясь в основном азарту кладоискателя, а не здравому смыслу, Тихомиров-младший разрушил каменную перегородку и перед ним открылся лаз еще в одну пещеру.

— Что там? — раздалось позади; Глеб даже вздрогнул от неожиданности.

Он обернулся, посветил, и увидел блестящие от возбуждения глаза Дарьи. Не удержалась-таки… Глеб ехидно ухмыльнулся.

— Узнаем, — ответил он коротко и протиснулся в неширокое отверстие. Дарья последовала за ним.

Пещерка была совсем небольшой. Но то, что они там увидели, сразило обоих наповал.

У дальнего конца находился деревянный помост. А на нем лежали два естественным образом мумифицированных тела — воздух в пещерке был сухим и не способствовал гниению.

Первое тело принадлежало женщине, а второе… Глеб глазам своим не поверил. Рядом с женщиной лежал мужчина в парадной форме царского полковника при всех регалиях. Его левая рука находилась под головой женщины, и казалось, что они просто спят.

Дарья ахнула и прижала кулачки к подбородку.

— Кто это? — спросила она дрожащим голосом.

Глеб лишь скупо улыбнулся. Он уже понял, КТО перед ними. Похоже, это был тот самый полковник-отшельник, владелец раритетного аликорна. А вместе с ним лежала его невенчанная жена, дочь помещика Каргина. Наверное, она умерла раньше от какой-то болезни, и полковник просто не пережил такую утрату, лег рядом и скончался. Видимо, к тому времени жизнь ему уже изрядно надоела…

Допустим, это тот самый полковник. Тогда где-то неподалеку может быть и аликорн… Но где же он? Не отвечая на вопрос девушки, Глеб тщательно осмотрел траурное ложе, однако рога там не обнаружил.

Тогда он прошелся по пещерке — и наткнулся на горку камней, увенчанную почерневшим от времени крестом. Присев на корточки, он начал читать корявую надпись на кресте, вырезанную ножом: «Раб Божий Ивашка Рыков».

Рыков?! Тот самый?! Неужели? Мать честная… Глеб от неожиданности не удержал равновесия и плюхнулся на пол пещерки.

— Это открытие… — прошептал он непослушным языком.

— Ты о чем?

— Потом…

— Нет сейчас!

— Ладно… скажу. Перед тобой находится могила того человека, который нарисовал твою карту. Такие дела, подруга…

Кряхтя, как столетний старец, Глеб встал. Рог должен находиться где-то здесь! Глеб ощутил испепеляющий жар в груди. Так всегда бывало, когда он подходил близко к разрешению какой-нибудь археологической загадки. Предчувствие еще никогда его не подводило.

Но поиски Глеба оказались напрасными. Кроме могилки и погребального ложа, в пещерке больше ничего не было. Они возвратились в большую пещеру, и Глеб тщательно законопатил лаз в последнее пристанище Ивана Рыкова и безвестного полковника с супругой. «Пусть покоятся с миром, — подумал Глеб. — Такое открытие мне не нужно».

Неожиданно ему показалось, что где-то журчит вода. Глеб пошел на звук и наткнулся в дальнем конце пещеры на неглубокий колодец, которым пользовались обитатели этого убежища. От нечего делать он посветил вниз — и едва не выронил фонарик от дикого удивления.

Все еще не веря своим глазам, он подозвал Дарью и сказал:

— Посмотри…

Девушка заглянула в колодец и ахнула. Кристально-чистая вода в колодце была проточной. А на самом его донышке лежат… аликорн! Дно колодца было светлым, и черная спираль рога выделялась на нем словно нарисованная.

— Э-э… — Дарью переклинило.

— Ага, — подтвердил Глеб, поняв, что она хочет спросить. — Он самый. Твоя мечта.

— Достанем! — вскричала девушка.

— Ты полезешь? — скептически покривился Глеб. — Колодец очень узкий, размером с маленькую бадейку, туда и ребенок не протиснется.

— Зацепим чем-нибудь!

— Чем? Впрочем, можно, конечно, сюда вернуться с соответствующим оборудованием… Но, думаю, этого делать не стоит.

— Почему?!

— Здесь вода, похоже, сильно минерализованная, и она законсервировала аликорн. Его нельзя на воздух, он сразу же разрушится.

— Господи! Он так близко…

— Близок локоть… Теперь мне понятно, почему источник у подножья Горького холма лечит горьких пьяниц — аликорн избавляет организм от интоксикации. Ключ берет начало в этом колодце или близко от него.

— Значит, ты теперь веришь, что единорог существовал и что его рог обладает целебными свойствами? — В голосе девушки прозвучали торжествующие нотки.

— Утешься — уже верю. Твоя взяла. Хоть это, по идее, и фантастика, но получается, что факт. Ладно, с меня причитается. За излечение от безверия. Вернемся, сходим в ресторан и отметим это дело…

Завалив вход в пещеру камнями и замаскировав сухой травой и ветками, чтобы никто больше не потревожил вечный сон усопших, Глеб и Дарья пошли к лесной дороге, которую заметили с вершины холма. Наверное, по ней и добирались к целебному источнику жаждущие избавления от «зеленого змия».

Выйдя на дорогу, они наткнулись на уже знакомый им внедорожник бандитов. Глеб коварно ухмыльнулся, выбил стекло и залез в кабину.

— Ты что делаешь?! — всполошилась Дарья. — Нельзя!

— Очень даже можно. Должны же мы получить хоть какую-то компенсацию за моральный ущерб? — ответил Глеб, роясь в проводках, вырванных из приборной панели. — Не на своих же двоих топать нам до нашего боевого коня…

К уазику, спрятанному в зарослях, они добрались без приключений. Мстительный Глеб, достав отвертку, проколол все шины джипа вместе с запасным колесом.

— Пусть этот херр Штаден насладится пешим туром по земле русской, — сказал он зло, усаживаясь за руль УАЗа. — Если он, конечно, не полез в подземелье вместе с братками; тогда ему хана. У немцев прозрение — обычно запоздалое — происходит через ноги. Гляди, его больше не потянет в «романтическое» путешествие по стопам предков, которых наши деды гнали пинками до самого Берлина. Вообще-то, не грех было бы с ним потолковать. Припомнить ему Никиту Анисимовича. Но боюсь, что не сдержусь и закопаю этого гада прямо здесь…

И опять дорога стелилась под колеса машины домотканым холстом, и снова мотор тихо пел свою металлическую песню, а рядом сидела Дарья-Дарина, но что-то в мире изменилось. Это Глеб ощущал всеми фибрами своей души. Но что именно?

Этого он не знал.

Примечания

1

Кимшука — ложный тик.

2

Джати — каста (инд.).

3

Гаур — крупнейший представитель рода настоящих быков; достигает длины более 3 м, высота в плечах составляет около 2,2 м, а его вес может доходить до 1500 кг.

4

Хаста (локоть) — 45,7 см (инд.).

5

Пишачи — демоны — пожиратели трупов (инд.).

6

Карнай — духовой музыкальный инструмент; труба из латуни с прямым, реже с коленчатым стволом и большим колоколообразным раструбом. Общая длина около 3 м. Звук мощный, низкий. В прошлом К. был распространен в Средней Азии и Иране как военный (сигнальный) инструмент. Применялся также во время парадных выездов ханов и военачальников. Входил в ансамбли бродячих музыкантов.

7

Гекатомба — в Древней Греции жертвоприношение из 100 быков; впоследствии Г. называлось всякое значительное общественное жертвоприношение.

8

Гизы — французский аристократический род, являвшийся боковой ветвью Лотарингского герцогского дома; в период Религиозных войн XVI в. Г. возглавляли католиков. Генрих Гиз (1550–1588) один из организаторов Варфоломеевской ночи (1572), глава Католической лиги (1576). Претендовал на королевский престол. Был убит по приказу Генриха III. С окончанием религиозных войн могущество дома Г. пало.

9

Московия — название Русского государства в иностранных источниках XVI–XVII вв.

10

Ричард Ричардов — Ричард Ченслор (Ченслер), английский мореплаватель, положивший начало торговым сношениям России с Англией. В 1553 г. английский король Эдуард VI отправил три корабля в Северный океан, под начальством Хуго Уиллоби и капитана Ченслора; разлученные бурей, два из них погибли у берегов Русской Лапландии, а Ченслор благополучно доплыл до Белого моря. 24 августа 1553 г. он вошёл в Двинский залив и пристал к берегу в бухте Св. Николая, где был тогда Николо-Корельский монастырь, а впоследствии основан город Северодвинск.

11

Антон Янкин — Энтони Дженкинсон, первый официальный посол Англии в Москве (1566 г.). Кроме дипломатических, он обладал и прочими талантами. Так, в частности, Энтони Дженкинсон составил карту России, которая при его жизни была издана в Лондоне и называлась: «Russiae, Moscoviae et Tartariae Descriptio».

12

Ральф Иванов — Ральф Рюттер.

13

Ругодив — Нарва.

14

Гудыван — Гудмен.

15

Ульян Гарит — Уильям Гаррард.

16

«Московская компания» (Muscovy Trading Company) — основана в 1555 г.; до 1698 г. обладала монополией на торговлю с Россией, действовала до революции 1917 г. Начиная с 1567 г. через одного из руководителей компании (Энтони Дженкинсона) Иван Грозный вел переговоры о браке с английской королевой Елизаветой I. Брак обеспечивал царю возможность убежища в Англии в случае катастрофических последствий Ливонской войны. В 1646 г. купцы «Московской компании» были изгнаны из России; ее деятельность была восстановлена после реставрации на троне Карла II в 1660 г. Офис компании в Москве находился неподалеку от Кремля, на улице Варварка.

17

Парвеню — человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду или быстро достигший высокого служебного положения, подражающий аристократам в своем поведении, манерах; выскочка (фр.).

18

Уайтхолл, Уайтхолльский дворец (Palace of Whitehall) — был основной резиденцией английских королей в Лондоне с 1530 по 1698 г., когда он сгорел. На момент пожара во дворце насчитывалось свыше полутора тысяч помещений, что делало его самым большим во всей Европе, если не в мире. В состав дворца входили дворы для игры в мяч и теннис, для петушиных боев и рыцарских турниров.

19

Джон Ди (1527–1609) — придворный астролог Елизаветы I, владелец самой большой библиотеки в Британской империи XVI в., математик, переводчик трудов Евклида, картограф, астроном, каббалист, архитектор, навигатор и, наконец, секретный агент Британской короны. Свои донесения королеве Джон Ди подписывал «007», и создатель Джеймса Бонда писатель Иэн Флеминг, похоже, был о том хорошо осведомлен.

20

Коучмен-хэкни — извозчик (англ.); поначалу частный извоз в Англии осуществлялся на четырехколесных экипажах, которые назывались X. (hackney — «разъездная лошадь», англ.). Более маневренная двухколесная повозка, получившая название кабриолет (сокращенно кэб), появилась в конце XVI1II — начале XIX вв. Во времена Елизаветы I частный извоз только зарождался и нравы коучменов, выходцев из низов, не отличались мягкостью.

21

Руссия — так в XVI–XVII веках в Западной Европе называли Россию, а в просторечье — Московией.

22

Королева Мария — Мария I Тюдор (1516–1558), королева Англии с 1553 г., старшая дочь Генриха VIII от брака с Екатериной Арагонской; также известная как Мария Кровавая (или Кровавая Мэри), Мария Католичка. Этой королеве не поставили ни одного памятника на родине, ее имя ассоциируется с кровавыми расправами, день ее смерти (и одновременно день восшествия на престол Елизаветы I) отмечали в стране как национальный праздник.

23

Фунт стерлингов — денежная единица Великобритании. В XVI в. Ф. с. = 20 шиллингам = 240 пенсам. Как денежно-счетная единица в 240 пенсов английский фунт употреблялся в X в. Когда со второй половины XII в. началась чеканка монет типа пенсов, известных под названием «стерлингов» (больших пенсов), он стал называться Ф. с.

24

Везель — город и крепость в Пруссии, при впадении реки Липпе в Рейн. История Везеля начинается с 1125 г., когда был основан монастырь Авендорп, срытый гражданами в XVI в. для того, чтобы испанцы не воспользовались им, как укреплением. Принадлежал к Ганзейскому союзу.

25

Кокни — пренебрежительно-насмешливое прозвище уроженца Лондона из средних и низших слоев населения (англ.).

26

Паб — заведение для распития алкогольных напитков; многие пабы предполагают наличие небольшого пивоваренного завода, который находится непосредственно в пабах или вблизи от них. Пиво, сваренное там, является основным брендом паба (англ.).

27

Опасная грамота — охранная грамота.

28

Наказная память — инструкция для посольства.

29

Пенни — британская разменная монета; во времена королевы Елизаветы I монета весила около 0,58 г серебра. Долгое время П. оставался единственной монетой Англии. К XIV в. в Англии была создана стройная монетная система: 1 фунт стерлингов = 20 шиллингов = 60 гроутов (120 полгроутов) = 240 пенсов (480 полпенни) = 960 фартингов.

30

Кларет — легкое сухое красное вино; в Англии так называют красное вино Бордо.

31

Жё нё ле па фэ экспрэ — я не нарочно (фр.).

32

Мон ами — мой друг (фр.).

33

Меркатор, Герхард (1512–1594) — латинизированное имя Герарда Кремера (и латинская, и германская фамилии означают «купец»), фламандского картографа и географа.

34

«Сотбис» — старейший в мире аукционный дом. Совместно с аукционным домом «Кристис» занимает около 90 % мирового рынка аукционных продаж антиквариата, предметов искусств и т. д. Основан 11 марта 1744 г. в Лондоне книготорговцем Самюэлем Бейкером.

35

Курбский Андрей Михайлович (1528–1583) — князь, боярин, писатель. В течение долгого времени был личным другом Ивана Грозного. Принимал участие в Казанских походах. В Ливонской войне (1558–1583) был назначен командующим русской армией. Когда в ходе войны Россия стала терпеть поражения, бежал в Литву, опасаясь репрессий. Польским королем Сигизмундом II был назначен членом Королевского совета, воевал против России на стороне поляков. После побега написал Ивану Грозному три послания, в которых осуждал репрессии против боярства и отстаивал древние боярские права. Иван Грозный в своих ответах отстаивал необходимость для России самодержавной власти.

36

Опричнина — 1) В XIV–XV вв. О. называли особое владение, выделенное членам великокняжеской семьи. 2) Название государева удела в 1565–1572 гг. (его территорий, войска, учреждений). 3) Внутренняя политика Иоанна IV Васильевича Грозного в те же годы.

37

Нобили — средневековые дворяне, а также часть городского патрициата, которую составляли выходцы из крупных феодальных семей.

38

Брюс Яков Вилимович (1670–1735) — граф, российский государственный и военный деятель, ученый. Происходил из древнего шотландского рода, среди его предков были короли (Роберт I Брюс и Давид II Брюс). Уже при жизни Якова Брюса в Москве сложились о нем легенды, в которых его называли алхимиком, предсказателем и колдуном. Интересно, что такую же репутацию имели в Шотландии и Англии все короли из рода Брюсов.

39

Фут — британская, американская и старорусская единица измерения расстояния равная 30,5 см. 1 фут = 12 дюймов = 1/7 сажени = 1/660 фурлонга = 30,5 см. В Древнем Риме фут равнялся 29,6 см.

40

Фунт — в английской системе мер стандартный американский и английский фунт равен 16 унциям, или 453,6 гр.

41

Романея — сладкая настойка на фряжском (красном бургундском) вине; в допетровской Руси — привозившееся из-за границы виноградное вино высокого качества.

42

Денга — с конца XVIII в. слово «денга» стали писать как «деньга». Д. — серебряная русская монета XIV–XVIII вв., чеканка которой начата в Москве в конце XIV в., а с начала XV в. — и в других русских княжествах. Кроме Д., чеканилась полуденга (полушка), а в Новгороде и Пскове — четвертца, равнявшаяся 1/4 веса местной Д. С 1534 г. начали чеканить серебряную монету вдвое тяжелее Д. — «новгородку», которая позднее получила название копейки (по изображению на ней всадника с копьем). Из гривенки серебра чеканилось 300 копеек весом около 0,68 г и 600 Д. весом около 0,34 г каждая. Таким образом, с 1534 г. 100 «новгородок» составляли московский счетный рубль. Позднее копейка вытеснила из обращения Д., но народ еще и в XVII в. называл копейку «двумя денгами».

43

Флорин — высокопробная золотая монета сначала Флоренции, затем ряда европейских стран; золотые Ф., чеканенные Венецией с 1284 г., получили название дукатов. В нашем случае Ф. — это английская золотая монета, введенная в 1343 г. Эдуардом III (1327–1377) по французскому образцу. Вес монеты — 6,998 г (6,963 г золота).

44

Нарбат — Арбат.

45

Крайчий — название придворного кравчего (должностного лица, ведающего царским столом) или форшнейдера (в старой Польше); встречается с 1423 г. Кроме К. придворных был еще государственный К.

46

Курники — закрытый, куполообразный пирог; обычно ему придавали форму «шапки Мономаха». Для царского стола К. готовили из двух видов теста — сдобного и слоеного. Начинку в К. принято делать в несколько слоев: из припущенного риса, заправленного маслом с добавлением рубленых яиц, отварной курицы, порезанной мелкими кусочками с густым молочным соусом, жареных грибов, опять курицы и снова риса. Каждый слой перекладывали блинчиками. К. украшали орнаментом из теста.

47

Мальвазия — натуральное вино с островов Эгейского моря; русские летописи отмечают М. как первое заморское вино. Привезена в XI в. и до XIII в. оставалась на Руси единственным виноградным вином. Лучшую мальвазию изготовляли на острове Крит, и она была, по-видимому, одним из самых древних вин в мире.

48

Мушкатель — киликийское мускатное вино.

49

Юрма — суп, уха; в Ю. рыба (стерлядь, осетрина, лосось) отваривалась в курином (индюшачьем, куропаточьем, рябчиковом) бульоне, или оба бульона — рыбный и куриный — смешивались, и в этой смеси вторично отваривались куски и рыбы, и птицы (в основном чистое филе птицы или кнели из ее мяса). Наряду с рыбой и птицей в Ю. варились и дикие растения — дикий лук (колба), черемша, сарана, листья крапивы, кислицы, петрушки, кервеля, укропа.

50

Калья — распространенное в XVI–XVII вв. рыбное первое блюдо, похожее на рассольник. Готовят его в основном так же, как и уху, но в бульон для К. добавляют соленые огурцы, огуречный рассол, лимоны и лимонный сок, либо каждый в отдельности, либо вместе взятые.

51

Левишники — русская национальная сдоба, которую изготавливали из тщательно протертых ягод брусники, черники, вишни или земляники, высушенных тонким слоем на солнце.

52

Эль — крепкое горькое пиво, производимое быстрым верховым брожением при относительно высокой температуре.

53

Ланддрост — судья.

54

Талер — большая серебряная монета, эквивалент золотого гульдена. Т. начал чеканить в 1484 г. эрцгерцог Тироля Сигизмунд из серебра 937,5-й пробы весом в 29,232 г. С 1518 г. граф Шлик в Иоахимстале в Богемии начал систематически выпускать серебряные гульдены (гульденгроши). С 1525 г. их стали называть иоахимсталерами.

55

Джин — можжевеловая водка; изготавливается путем перегонки пшеничного спирта и ягод можжевельника. Изобретение джина приписывается жившему в XVI в. голландцу Францискусу Сильвиусу — профессору медицины Лейденского университета.

56

Висковатый Иван Михайлович (ум. в 1570 г.) — московский дипломат XVI в., русский государственный деятель, посол, думный дьяк, хранитель государственной печати. Висковатого обвинили в том, что он будто бы сносился с польским королем Сигизмундом, хотел предать ему Новгород, писал султану, чтобы он взял Казань и Астрахань, и звал крымского хана опустошать Россию.

57

Разбойный приказ — в состав приказа входили боярин или окольничий, дворянин и два дьяка. Приказ заведовал делами о разбоях, грабежах и убийствах, палачами, тюрьмами; ему были подчинены губные старосты; он заботился о поимке убийц, воров и разбойников. Ведомство разбойного приказа простиралось на всю Россию, кроме Москвы.

58

Э ву коман тале ву — у вас все в порядке (фр.).

59

Сёля ва сан дир — само собой (фр.).

60

Териак — древнее мнимое противоядие и исцеляющее снадобье; состав из множества ядовитых средств.

61

Безоар — камни, образующиеся в желудке человека или животного вследствие попадания в него с пищей компонентов, которые не перевариваются, а накапливаются. Древние приписывали Б. чудесные целебные свойства. Существует мнение, что это слово происходит от арабского badzar (предохраняющий против яда) или от халдейского «бел» (владыка) и «заар» (яд). Камень обладает способностью интенсивно поглощать соединения мышьяка, а потому считался сильным противоядием и высоко ценился князьями.

62

Креденец — происходит от латинского «credere» (доверять).

63

Джером Горсей (1550–1626) — английский дворянин, дипломат XVI–XVII вв. В 1573–1591 гг. жил в России (с перерывами), управлял конторой Московской компании. В 1580 г. доставил в Россию порох, медь и другие припасы, необходимые для ведения Ливонской войны. В 1603-м получил рыцарское звание. Между 1592 и 1620 гг. был членом парламента. Автор трех сочинений мемуарного характера, содержащих ценные сведения по истории России.

64

Нетцке — японская миниатюрная скульптура.

65

Соверен — английская золотая монета; впервые выпущена в 1489 г. во времена короля Генриха VII (1485–1509) достоинством 1 фунт стерлингов (20 шиллингов). Содержание золота — 15,47 г, диаметр — 39,5 мм. Золотой С. чеканился до 1553 г. Позже, во времена королевы Елизаветы (1558–1603), монета в 20 шиллингов называлась фунт, а название С. получила крупная золотая монета достоинством 30 шиллингов.

66

Казенный Приказ, Казенный Двор — дворцовое учреждение в 1512–1700 гг. Ведал хранением ценностей царской вещевой казны, а также ремесленниками, которые ее изготовляли, вел торговые операции для царских нужд. Соединен с приказом Большого дворца.

67

Миль пардон пур, нан парлён плю — тысяча извинений, не будем об этом больше (фр.).

68

Са нё фэ рьен — ничего (фр.).

69

Улус — народ (тюрк.); племенное объединение, поселение, административная единица у тюркских народов.

70

Ясыр — пленник в виде военной добычи; Я. считались рабами, невольниками.

71

Ногайская Орда — тюркское кочевое государство, образовавшееся в результате ослабления Золотой Орды в междуречье Волги и Иртыша. Конец Н. О. как самостоятельному образованию положило нашествие западных монголов (калмыков) в XVII в. Остатки ногайского населения бежали на запад под покровительство крымских ханов, оставшиеся были ассимилированы казахами.

72

Бехтерец — панцирь или кольчуга, на груди и спине которых, а иногда и боках, было по несколько рядов мелких пластин или досок из железа, меди, часто с серебряной или золотой насечкой.

73

Бармица — оплечье, походившее на отложное ожерелье, оно делалось или из сплошного железа, или из нескольких скрепленных между собою кольцами частей.

74

Бутурлыки — поножи.

75

Елмань — расширение в боевой части клинка с двусторонней заточкой, переходящее в острие; предназначено для утяжеления клинка и увеличения силы удара. Холодное оружие с Е. способно рассечь цель на всю свою длину, свободно выходя из раны.

76

Байдана — короткий кольчатый доспех, подобный кольчуге, но кольца плоские. Если этот доспех был длиною до колен и ниже и притом с длинными рукавами, то собственно и назывался байданой, если же он был короче, то полубайданой.

77

Мисюрка-прилбица — железная шапка с бармицей (кольчужной сеткой, защищающей затылок, щеки, уши и плечи), имевшая тулью, закрывающую лоб.

78

Кончар — длинный прямой меч с очень узким, трех- или четырехгранным клинком или полосой; назначение К. — колоть противника сквозь кольчатый доспех.

79

Рында — оруженосец-телохранитель при великих князьях и царях России XVI–XVII вв.

80

Баскак — татарский сборщик дани; здесь — воевода.

81

Багряница — драгоценная ткань багряного цвета.

82

Черносошный крестьянин — государственный крестьянин, живущий на казенной земле и платящий тягло (налог) только государю, в казну.

83

Аршин — старорусская единица измерения длины. 1 аршин = 1/3 сажени = 4 пяди = 16 вершков = 28 дюймов = 71,12 см (тюрк.).

84

Самопал — пищаль; существовали как ручные пищали (ручница, самопал, недомерок), так и крепостные (пищали-орудия), предназначенные для стрельбы из укрытия каменной картечью, рублеными кусками железа и ядрами.

85

Совня — оружие с очень острым и кривым, как у косы, лезвием, которое насажено на длинное (выше человеческого роста) деревянное древко. Изначально совня была переделкой обычной крестьянской косы.

86

Камка — тонкая ткань с разнообразным по композиции цветочным рисунком, как правило, шелковая, одноцветная. Отличительной особенностью ее является сочетание блестящего узора и матового фона. Игра света на шелковых нитях создавала впечатление переливчатости и делала ткань похожей на парчу.

87

Порты, портки — слова употреблялись как в значении «одежда вообще», так и в значении «отрез, кусок ткани». С течением времени П. начали называть штаны. А древнее значение «одежды вообще» сохранилось в слове «портной».

88

Фартинг — название английской серебряной монеты достоинством в 1/4 пенни; при Елизавете I (1558–1603) трехфартинговые монеты весили 0,39 г.

89

Моммзен Кристиан Матиас Теодор (1817–1903) — автор «Истории Рима»; лауреат Нобелевской премии 1902 г. по литературе.

90

Окольничий — придворный чин и должность в Русском государстве XIII — нач. XVIII вв. Первоначально функциями О. были, по-видимому, устройство путешествий князя и участие в приеме и переговорах с иностранными послами. В XIV–XV вв. О. входил в состав Думы великих князей, был вторым по значению (после боярина) думным чином. О. назначались руководителями приказов, полковыми воеводами, участвовали в организации придворных церемоний.

91

Ляцкий (Лятской) Иван Васильевич — происходил из рода Андрея Кобылы в пятом колене. Его отец, Василий Захарьевич, был братом боярина Юрия Захарьевича — родоначальника дома царствовавшей династии Романовых.

92

Маскевич Самуил Иванович (ок. 1580–1642) — белорусский шляхтич, по происхождению литвин; участник польской интервенции в России 1609–1612 гг.

93

Подрясник — длинная, до пят, одежда с длинными узкими (в отличие от рясы) рукавами. Подрясник — нижнее облачение православного духовенства. Инокам-воинам сражаться в подрясниках было гораздо удобней, нежели в рясах.

94

Количество перьев на стрелах было от двух до шести. Большинство древнерусских стрел имело два-три пера, симметрично расположенных по окружности древка. Перья на оперение годятся далеко не всякие. Они должны быть ровными, упругими, прямыми и не слишком жесткими. На Руси, особенно во Владимирско-Суздальском княжестве, наилучшими считались перья кукушки.

95

Протоиерей — титул, даваемый лицу белого духовенства как награда в православной Церкви; обычно П. бывает настоятелем храма.

96

Чамбул — отряд (тат.).

97

Баутта — атласная карнавальная маска, чаще всего белого цвета, с резким треугольным профилем и глубокими впадинами для глаз; итальянское слово «bautta» от слова «ваu», что означает «пугало» — маска, которой пугают детей.

98

Власяница — 1) Длинная грубая рубашка из волос или козьей шерсти; аскеты носили ее на голом теле для умерщвления плоти. 2) То же, что и вретище — темного цвета грубая ткань из козьей шерсти в виде мешка, надевавшегося в знак печали.

99

Лензей — так прозвали на Руси доктора Арнульфа Линдсея.

100

Ведьмино зелье — опиум; в Средние века в Европе опиум применялся крайне редко, так как использование знаний античной и восточной медицины считалось колдовством и чертовщиной, мак считался «нечестивым» растением, а настойка из него — «ведьминым зельем».

101

Парацельс (1493–1541) — настоящее имя Филип Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм; знаменитый алхимик, врач и оккультист.

102

Келарь — кладовщик, эконом; в православных и католических монастырях монах, ведающий монастырским хозяйством (греч.).

103

Камчатый — с узором, похожим на камку (см.).

104

Шпанская мушка — изумрудно-зеленый жучок, который распространен в некоторых южных областях Европы. Высушенная и истолченная в порошок шпанская мушка использовалась со времен Гиппократа в медицинских целях как нарывное и мочегонное средство. Сексуальное же воздействие этого препарата заключается в том, что содержащееся в крови и половых железах насекомого активное вещество кантаридин вызывает раздражение мочеполовой системы и прилив крови к половым органам человека. Благодаря своей известности и достаточно высокой эффективности в прошлом этот препарат использовался не только как медицинское средство, но и как орудие политических интриг.

105

Буль (Boulle) — стиль появился во Франции в XVIII в. Отличается сложностью техники исполнения. Особенностью стиля Б. является широкое применение инкрустации в декорировании мебели. В инкрустации, помимо шпона ценных пород дерева, мастера применяли слоновую кость, панцирь черепахи, перламутр, бронзу, олово, латунь, медь. Кроме мозаики, мебель Б. украшена багетами из литой бронзы, обработанной огненным золочением и гравировкой.

106

Хенрик Валезы — Генрих III Валуа (1551–1589); четвертый сын Генриха II, короля Франции и Екатерины Медичи, герцог Ангулемский, Орлеанский, Анжуйский, король Польши (1573–1574), а затем последний король Франции (1574–1589) из династии Валуа.

107

Подскарбий — казначей; чин в древней Польше и Литве. Были П. великие, распоряжавшиеся финансами и государственным имуществом и носившие звание сенаторов; П. коронные, заведующие королевскими сокровищами и чеканкой монет; П. надворные — заместители и помощники П. коронных.

108

Злотый — золотая, затем серебряная польская монета; в XVI в. 3. = 5 шостакам = 10 троякам = 30 грошам; грош = 2 полу грошам = 3 шелягам = 18 денарам. Как счетная единица, 3. был распространен на украинских и белорусских землях, где его называли «золотым».

109

Торн, Торунь — город на севере Польши, на реке Висла.

110

Яхонты — старинное название рубина, сапфира и некоторых других драгоценных камней.

111

Гешефтмахер — ловкий, изворотливый делец (нем.).

112

Мальборг, Мариенбург — город на правом берегу р. Ногаты, рукава Вислы. Старинный замок магистров Тевтонского ордена, сделавших М. сильной крепостью, особенно в XIV в. В XV в. М. перешел к Польше, в XVIII в. — к Пруссии.

113

Сорок — древнерусская единица счета. С. — мешок с сорока собольими (беличьими) шкурками, из которых можно было сшить одну шубу. Сорок сороков (устар. разг.) — очень большое количество чего-нибудь.

114

Дисна — уездный город Виленской губернии на левом берегу Западной Двины при впадении в нее Десны.

115

Пошевни — широкие грузовые сани, обшитые лубом или тесом.

116

Аркебуза — фитильное дульнозарядное ружье, появившееся в Европе в первой трети XV в.; на Руси А. называли пищалью.

117

Аспидный камень, шунгит — легко колющаяся на тонкие пластины разновидность черного глинистого сланца; из него делали грифельные доски для школ и дорожные записные книжки для кратковременных записей.

118

Салад — итальянский и немецкий тип шлема XV–XVI вв. с подъемным забралом со смотровой щелью и широкими боковыми полями. Кроме того, дополнением к С. был подбородник, крепившийся на груди кирасы.

119

Кираса — вид пластинчатого доспеха, состоящего из двух металлических пластин для груди и спины, соединенных шнуровкой из ремня, покрытого металлическими накладками в виде чешуек. Реже К. имела только грудную пластину.

120

Скьявона — меч долматских славян, бытовавший среди наемников в венецианской пехоте и других европейских армиях.

121

Курная изба, черная изба — помещение, топившееся печью без дымохода, у русских и других народов Восточной Европы. Дым выходил через дверь и специальные отверстия в стене или крыше — волоковые окна.

122

Achtung! Ruhe! — Внимание! Соблюдать тишину! (нем.).

123

Бандерии — банды; членами Б. чаще всего были обнищавшие дворяне, которые становились наемниками, жившими войной и грабежами; иногда они объединялись в большие отряды — «бандерии» во главе с «капитанами удачи». Во время войны Б. нанимались к какому-нибудь магнату или городу, а во время мира грабили всех подряд.

124

Возок — крытая зимняя повозка.

125

Магнус Датский (1540–83), сын Христиана III, датский принц, рыцарь Ливонского ордена, участник Ливонской войны 1558–1583 гг. В 1570 г. в Москве провозглашен королем Ливонии под верховной властью русского царя. В 1578 г. перешел на службу к Стефану Баторию.

126

Кунтуш — польский верхний кафтан; род верхней мужской одежды, иногда на меху, со шнурами и откидными рукавами.

127

Армяк — в старину на Руси крестьянский кафтан — верхняя долгополая распашная одежда в виде халата из толстой грубой шерстяной ткани или сукна, преимущественно кучерская одежда зимой. А. надевали на тулуп, поддевку или полушубок.

128

Афродизиаки — вещества, стимулирующие половое влечение, вызывающие половое возбуждение.

129

Воротынский Михаил Иванович (ок. 1510–1573) — полководец, один из последних удельных князей. В 40-е гг. охранял южные города от татарских набегов. В 1552 г. был воеводой Большого полка при взятии Казани. В 1562 г. подвергся опале, возможно, как сторонник A. Ф. Адашева и сослан на Белоозеро, где находился до 1566 г. Был помилован, и после службы в Серпухове Иван IV в 1571 г. назначил B. «ведать станицы и сторожи». Сторожевая и станичная служба при В. получила точную регламентацию в виде «Устава». В 1572 г. В. нанес хану Девлет-Гирею тяжелое поражение. В 1572 г. В. участвовал в Ливонском походе, а в 1573 г. по доносу вызвал гнев Ивана Грозного. Замечательный полководец после 30 лет непрерывной и блестящей службы умер после пыток по дороге в ссылку.

130

Ягеллоны — династия польских королей (1386–1572) и великих князей литовских (1377–1572); правили также в Чехии (1471–1526) и Венгрии (1440–1444, 1490–1526).

131

Нунций — папский посланник, дипломат; так назывались прелаты, посланные в определенное место для охранения епископских прав папы.

132

Вьюшка — задвижка в печной трубе.

133

Китайка — в допетровские времена и первое десятилетие XVIII в. — шелковая гладкокрашеная ткань полотняного переплетения, ввозившаяся из Китая.

134

Сурож — в настоящее время поселок городского типа Судак на юго-восточном берегу Крыма; славяне называли его Сурожь, жителей Сурожа называли сурожанами, а Азовское море — Сурожским морем (арабы Азовское море называли Бахр-Судак). После того как в XIII веке Судак был разрушен монголо-татарами, городом завладели генуэзцы, которые называли его Солдая, а греки — Сугдея.

135

Инкунабула — книга, напечатанная на начальном этапе книгопечатания (1450–1500), после изобретения Иоганном Гутенбергом (ок. 1400–1468) подвижных металлических литер. Всего было выпущено порядка 40 тыс. И. (из них ок. 30 тыс. составляют книги).

136

Сбитень, збитень — старинный русский горячий напиток (иногда алкогольный) из воды, меда и пряностей, в состав которых нередко входили лечебные травяные сборы. Впервые упомянут в славянских летописях в 1128 г. Горячий сбитень обладал согревающим и противовоспалительным действием, поэтому его преимущественно пили в зимний период. Обычно сбитень был не крепче 4–7°, но иностранцам и состоятельным людям могли подавать и более крепкий напиток.

137

Тафта — гладкая тонкая ткань полотняного переплетения с характерным переливчатым блеском; родиной Т. считается Персия. Первоначально эта ткань изготавливалась исключительно из шелкового волокна.

138

Кандейка, ендова, коновка — деревянная чаша.

139

Кистень — холодное оружие ударного действия, в котором железная гиря крепилась цепочкой к деревянной рукоятке или крепкой веревкой к руке (т. н. «навязной» кистень).

140

Балчуг — одна из старинных московских улиц, возникшая в XVI веке в местности Балчуг; происходит от татарского слова «бал-чех» (грязь, топь). До проведения Водоотводного канала в этой части Москвы после наводнения почва долго не просыхала.

141

Кабак — «кабаком» у татар называлось сначала село, имение, а потом постоялый двор, где, кроме съестных припасов, продавались и напитки, употребляемые татарами до 1389 г., когда, приняв магометанскую веру, они должны были отказаться от вина.

142

Зернь — кости.

143

Верша — рыболовная снасть-ловушка, сплетенная обычно из ивовых прутьев (иногда с проволоки) в виде узкой круглой корзины с воронкообразным отверстием.

144

Инрог — единорог.

145

Цехин — золотая монета, чеканившаяся в Венеции с 1284 г. до упразднения Венецианской республики в 1797 г. Поначалу монета называлась дукатом (см.). После того как в 1543 г. в Венеции стали чеканить серебряную монету, также называемую дукат, золотая монета стала называться Ц. Вес (3,494–3,559 г) и качество монеты, чеканившейся почти из чистого золота (997-й пробы), оставались неизменными на протяжении около 500 лет, что способствовало широкому распространению Ц.

146

Шуба-литовка, польская шуба — не имела ни отложного воротника, ни петлиц, ни пуговиц, а застегивалась только у шеи запоной (металлической пряжкой; часто золотой или серебряной, с драгоценными камнями) и делались с просторными рукавами, имевшими меховые обшлага.

147

Грош литовский — серебряная (375-й пробы) монета весом примерно 2,8 г. Г. л. в середине XVI в. равнялся 6,5 русским серебряным копейкам. Бочка ржи в Литве конца XVI в. стоила 10 грошей, овса — 5,10 яиц и курица — 1 грош, воз сена — 3, корова — 30, боров — 20, баран — 4 гроша. (Бочка — старинная мера сыпучих тел в Белоруссии и Литве; она вмещала примерно 19 пудов пшеницы, 18 пудов ржи, 15 пудов ячменя или 10 пудов овса.)

148

Элекция — выборы короля в польском Сейме.

149

Даждьбог — бог плодородия, олицетворяет силу и яркость светила, его тепловые характеристики, животворящее тепло и даже правила мироздания. От Даждьбога (дающего бога) ожидали исполнения желаний, здоровья и прочих благ.

150

Макошь — богиня, прядущая нити судеб на небе, а также покровительница женских рукоделий на земле, попечительствует женскому плодородию и урожайности, хозяйственности и достатку в доме. Прочно связана с судьбой всего рода и заветами предков, олицетворяет собой землю-мать, родину.

151

Род — общеславянский бог, прародитель богов и творец мира. Отец Сварога и Лады. Символ Рода — круг. Цвет — красный.

152

Нестинары — так называют в Болгарии людей, которые входят в состояние транса и танцуют на углях. Считается, что нестинары своего рода избранные, способные не только к танцу на углях, но и к пророчествам, целительству и ясновидению. Нестинарство — это смешение древних языческих и православных традиций.

153

Плиний Старший, Гай Плиний Секунд — римский писатель, ученый и государственный деятель, родился ок. 24 г. Единственный сохранившийся труд Плиния — «Естественная история» (в 37 книгах) — подлинная энциклопедия естественнонаучных знаний античности. Погиб при извержении Везувия в 79 г.

154

Авиценна, Абу Али Хусейн ибн Абдаллах ибн Сина — знаменитый персидский философ и врач. Родился в 980 г. Изучал в Бухаре математику, астрономию, философию и медицину, был придворным врачом саманидских и даилемитских султанов, некоторое время служил визирем в Хамадане. Умер в 1037 г.

155

Амбра — твердое, горючее вещество, образующееся в пищеварительном тракте кашалотов; встречается также плавающей в морской воде или выброшенной на берег. Используется в парфюмерии, как закрепитель запахов. Куски А. могут быть весом от 10 г до 200 кг. Афродизиак (см.) А. женщины использовали еще в Древнем Риме.

156

Ям — в XIII–XIX вв. почтовая станция, на которой меняли лошадей; с XVI в. Я. находился в ведении Ямского приказа. С учреждением Почтового департамента (1728) Я. стали называться почтами.

157

Важня — строение на торгах и базарах, в котором помещаются весы с принадлежностями, иногда хлебные и другие меры.

158

Оружничий — боярин, ведавший царской оружейной казной в Русском государстве XVI–XVII вв.

159

Кравчий — в русском государстве с конца XV до начала XVIII в. должностное лицо, ведающее царским столом, подающее царю яства, распоряжающееся стольниками; придворный чин. На должность кравчего назначались представители наиболее знатных фамилий. Срок службы не превышал пяти лет. Кравчество считалось высшей степенью для стольника, но не соединялось с высшими служебными должностями — дворецкого, окольничего, боярина.

160

Мягкая рухлядь — название пушнины и меховых изделий в XV — нач. XVIII вв. в России. М. р. выступала не только как товар, но и как денежный эквивалент. Использовалась царским правительством в виде пожалований и наград служилым людям и иноземцам.

161

Дуванить — делить добычу.

Content

Виталий Гладкий
Посох царя Московии

Пролог

Глава 1. Заговор

Глава 2. Таинственная незнакомка

Глава 3. Генрих Штаден

Глава 4. Дарья

Глава 5. Атаман Кудеяр

Глава 6. Отец и сын

Глава 7. Царь Иоанн Васильевич

Глава 8. Убийство

Глава 9. Кромешники

Глава 10. Напарники

Глава 11. Немецкий купец

Глава 12. Дорожное приключение

Глава 13. Московский торг

Глава 14. След

Глава 15. Начальник тайной службы

Глава 16. Родноверы

Глава 17. Беглецы

Глава 18. Горький холм

Примечания