Дичь для товарищей по охоте

Наталия Вико

Предисловие автора

Савва Морозов ворвался в мою жизнь стремительно, как и полагается человеку с его характером…

— Темой вашей диссертации, Натали, будет… — мой научный руководитель, проректор по науке Московского государственного историко-архивного института, харизматичный профессор Николай Петрович Ерошкин задумчиво обвел взглядом висевшие на стенах кабинета портреты классиков марксизма-ленинизма…

Стараясь скрыть волнение — выбор научного пути, как минимум, на ближайшие три года — дело нешуточное, я посмотрела вслед за ним, но, натолкнувшись на безразличный ко всему, кроме экономической теории коммунизма, взгляд Карла Маркса, отвела глаза.

— Давайте-ка возьмем московское городское самоуправление, — продолжил профессор, хитро улыбнувшись сначала Марксу, а потом мне. — Знаете ли, Москва купеческая… Такая тема! Вы же у нас дореволюционник. Вот вам и карты в руки. Три года аспирантуры… — по его лицу скользнула улыбка, — еще будете вспоминать это время, как самое счастливое…

«Что ж, — усмехнулась я, уже выходя из кабинета, — Карл Маркс подсказал неплохой выбор».

— Кстати, Натали, — услышала я вслед и обернулась, — среди гласных городской Думы был один человек… Хотел бы, чтобы вы с ним познакомились поближе. Кажется мне, из вашей встречи может получиться отличный… роман…

Важно поправив очки с простыми стеклами — необходимый атрибут аспирантки в двадцать один год — я попыталась уточнить фамилию будущего героя своего романа.

— А вот этого я вам не скажу, — расплылся в улыбке Николай Петрович. — История, голубушка, — штука тонкая. Надо, чтобы он сам вас заметил. Только тогда и сложится…

Три последующих, и вправду, счастливых года я прожила в Москве начала двадцатого века, куда была перенесена машиной времени под названием историческое исследование.

Исторические источники и литература… За этими словами скрывались не только сухие отчеты и протоколы заседаний городской Думы, газетные статьи и мемуары, но письма и дневники, с пожелтевших страниц которых выплескивались чувства, мысли, переживания и страсти, бушевавшие в сердцах людей, имена которых мы помним до сих пор: А. Бахрушин, С. Мамонтов, В. Пржевальский, Н. Гучков, С. Морозов, В.Голицын. Изучая их непростые судьбы, я всякий раз буквально спотыкалась о нестыковки и разночтения, связанные с жизнью одного из них — Саввы Тимофеевича Морозова, который с хитрым прищуром смотрел на меня с фотографии…

Через три года диссертация была защищена, но тема Саввы Морозова не отпускала. Осталось много вопросов, ответы на которые тогда так и не были найдены. Они касались не только самого С.Морозова, но и многих окружавших его людей.

Например, как могла мать Саввы — Мария Федоровна, давшая прекрасное образование детям, по утверждению одного из советских писателей, не интересоваться печатным словом, не посещать театры и музеи, не пользоваться электричеством, из боязни простуды не мыться, предпочитая обтираться одеколоном? А как же найденные в архиве фотографии погруженной в чтение Марии Федоровны и электрический светильник рядом? И как же письмо гувернера младших Морозовых, в котором тот упоминал, что во время поездки в Берлин Мария Федоровна настояла на посещении Дрездена, чтобы показать детям знаменитую галерею? Да и сам Савва Морозов рассказывал Исааку Левитану, кстати, несколько лет с разрешения Марии Федоровны прожившему во флигеле ее дома, что именно она привила детям любовь к прекрасному, регулярно посещая с ними Императорский Большой и Малый театры и симфонические концерты в Москве и Петербурге. Возможно, именно тогда в душе Саввы поселилась любовь к театру, благодаря которой Россия имеет ныне жемчужину культуры — Московский художественный театр.

Чем больше я занималась темой, тем больше понимала — история Саввы Морозова — очередная фальсификация советской историографии. Но зачем? Почему даже его внук, в книге «Дед умер молодым» представил Савву как безвольного, мечущегося человека, но в то же время почти революционером и другом Баумана? Зачем вслед за Горьким утверждал, что Савва лично брил бороду попу Гапону 9 января 1905 года, чтобы помочь тому скрыться от царских ищеек? А как же телеграмма Горького от 9 января 1905 года, адресованная Екатерине Пешковой: «Послезавтра, т. е. 11-го, я должен буду съездить в Ригу — опасно больна мой друг Мария Федоровна — перитонит. Это грозит смертью, как телеграфируют доктор и Савва»? Значит, 9 января С.Морозов был в Риге? Об этом же свидетельствует и сама Андреева, утверждая, что в эти январские дни Морозов неотлучно находился у ее постели.

Но самая большая тайна — обстоятельства смерти Саввы Морозова в мае 1905 года в Каннах…

Помню теплый майский день, когда у входа в Историко-архивный институт ждала… Савву Тимофеевича Морозова. Нет, не того Савву, а его внука — писателя, автора книги «Дед умер молодым». О встрече, по моей просьбе, договорился Николай Петрович Ерошкин. Уже около тридцати минут я стояла у входа в институт на Никольской улице, с волнением вглядываясь в лица проходящих мужчин и пытаясь угадать, кто же из них внук Саввы. Наконец, увидела… Широкое лицо с узкими губами, жесткий взгляд удлиненных глаз… Похож… Я смотрела и чувствовала, как негодование, охватившее меня после чтения некоторых страниц его книги, уходит, и на его место приходит радость от присутствия рядом ЕГО внука.

Савва Тимофеевич-младший выглядел усталым и оказался замкнутым и настороженным.

«Наверное, таким и должен быть — наследник экспроприированного многомиллионного состояния, которому позволили выжить», — подумала я тогда.

Мы проговорили менее часа в кабинете Николая Петровича.

«Поймите, — задумчиво глядя куда-то поверх наших голов, сказал гость. — Правда — не всегда привилегия потомков известных людей. Смею ли я, внук Саввы Тимофеевича и Зинаиды Григорьевны, описывать страсть деда к этой актрисе… Андреевой? Могли ли мы, Морозовы, в наше время, говорить о том, что Савва Тимофеевич отказал в помощи большевикам, оставив незадолго до этого Марии Андреевой страховой полис на предъявителя? В 1921 году они расстреляли моего отца, сына Саввы Тимофеевича… Вряд ли после этого кто-то из нас испытывал желание разбираться в причинах смерти деда. Да и вам не советую. Темное дело…» — Он провел ладонью по седым волосам и, поднявшись с места, торжественно закончил:

— А о себе могу сказать коротко. Я — советский писатель! Советский! И в этом — моя правда.

После его ухода я молча достала из портфеля рукопись статьи о Савве Морозове и положила перед Ерошкиным.

— Умница! — прочитав статью, сказал он и откинулся на спинку кресла. — Будете публиковать?

— Конечно! — уверенно заявила я. — Как вы думаете, куда лучше предложить?

— Попробуйте в «Вопросы истории». И не раздумывайте. Несите прямо сегодня…

…Статью в журнале приняли прекрасно. Читали и перечитывали, говорили хорошие слова и, наконец,…

— Вы проделали огромную работу, Наталия Юрьевна, — уважительное обращение по имени и отчеству было приятно, но насторожило. — Но, поймите, невозможно публиковать материал, в котором вы прямо или косвенно обвиняете Красина, Андрееву и Горького в убийстве Морозова. Это же люди из касты неприкасаемых! — редактор одобрительно усмехнулся, заметив, удивление на моем лице, говорившее о том, что я поняла… значение слов.

— Но вы-то хоть понимаете, что все это правда? — именно сейчас нуждаясь в поддержке, спросила я и прищурилась от внезапной рези в глазах.

— Я? — редактор сочувственно посмотрел на меня. — Да… — Он покачал головой. — Впрочем, не грустите. У вас еще вся жизнь впереди. Может, когда-нибудь у вас появится возможность рассказать обо всем. Всем…

…Смеркалось. Я «голосовала» у дороги. Зеленый огонек такси вывел меня из оцепенения.

— Куда едем, девушка? — приоткрыв окно, поинтересовался пожилой водитель.

— На кладбище! — буркнула я и, не дожидаясь согласия, уселась на заднее сиденье.

— Не рановато ли? — посмотрел он в зеркало заднего вида.

— В самый раз, — решительно ответила я…

Когда мы подъехали, Рогожское старообрядческое кладбище уже закрывалось.

— Опоздала, — сообщил сторож у входа.

— Пустите меня… пожалуйста… очень надо… сегодня… — голосом бедной родственницы попросила я. Жалобный голос и изможденный вид сработали.

— К кому идешь?

— К Морозову.

— Савве Тимофеевичу?

— Савве Тимофеевичу.

— Он в это время, — сторож посмотрел на часы, — посетителей не ждет.

— Меня — ждет! — выпалила я. — Точно ждет!

— Хм… — сторож покачал головой и открыл калитку. — Проходи. Только ненадолго. И смотри, коли не ждет! — услышала я уже вслед. — Он мужчина суровый…

Я почти бежала. Справа каркнула ворона. За ней — другая. Недовольно и зловеще.

«Все как и должно быть вечером на кладбище», — почти удовлетворенно отметила я.

Слева, наконец, появился большой крест белого мрамора.

«Успела!» — Прислонившись к ограде и прикрыв глаза, я замерла…

…Перед уходом, тихо сказала вслух:

— Сколько бы лет ни прошло, я расскажу о тебе правду. Всем. Обещаю.

И в этот момент услышала хлопанье крыльев. Белоснежный голубь опустился на могильный крест и, наклоняя головку то вправо, то влево, внимательно разглядывал меня черными глазами-бусинками…

…Поздно вечером в квартире раздался телефонный звонок. Голос Ерошкина был едва слышен сквозь шум помех.

— Что в редакции? Отказали?

— Отказали.

— Я так и думал.

— Вы знали?!

— Конечно, знал.

— Почему не остановили меня?

— Проверка на прочность необходима. Особенно историкам. Рукопись в мусорном ведре?

— Что-о-о?!

— Понял. Так что дальше? Что вы решили?

— Была на могиле Саввы…И поклялась, что напишу о нем правду. Напишу. А вы меня знаете. Я свое слово держу.

— Что ж… — голос Учителя дрогнул. — Я рад, девочка, что в тебе не ошибся, — перешел он на «ты». — И верю — у тебя все получится. А в тот день, когда будешь держать в руках написанную тобой книгу о Савве, — помолчал, — вспомни обо мне. Ведь это благодаря мне он стал… героем твоего романа.

…Шли годы. Застой, пятилетка пышных похорон, перестройка и гласность, путч, победа над коммунизмом, ваучерная приватизация, снова путч и снова победа… над самими собой, дефолт и снова медленное возрождение страны, измученной социальными экспериментами. И все это время — медленная, кропотливая работа по сбору материалов для книги, проверка версий и разочарование от тупиков. Персонажи книги уже говорили и действовали, порой, стыдливо замолкали и прятались, иногда пытались оправдаться и объясниться… но, главное, они ожили:

«Зеркало разбилось…» — испуганный голос Тимофея Саввича.

«Теперь это аллея будет носить ваше имя…» — голос Саввы и неторопливое цоканье копыт двух лошадей, идущих бок о бок.

«Вовремя человека пожалеть — хорошо бывает…» — слезливый басок Горького.

«Чертов поганец Парвус прогулял в Италии мои гонорары» — тоже Горький, но уже недовольный.

«Купчишка!..» — это Книппер.

«Актерка? Я вам покажу актерка!» — истерика у Марии Федоровны.

«Очень прошу, не пиши ничего плохого про Машу», — слова, сказанные хрипловатым голосом Саввы… Уже — мне…

В бывшее имение Саввы Морозова в Архангельском по Каширскому шоссе я попала почти случайно. Отдыхала неподалеку в санатории «Бор». Прогуливалась по аллее, которую, как мне сообщили старожилы «почему-то называют аллеей Марии Андреевой», подошла к особняку, в котором начинали вести ремонтные работы, восстанавливая для нужд правительства. Села на скамейку и вдруг… рядом опустился белый голубь. Заворковав, он начал внимательно рассматривать меня черными бусинками глаз…

Вернувшись домой, я снова засела за работу, описывая последний месяц жизни Саввы…

Итак, семья Морозовых в мае 1905 года переехала из Виши в Канны и остановилась в гостинице «Ройял», которая находилась на улице… И снова вопрос… В каком месте в Каннах находится или находился отель, в котором был убит Морозов? В мемуарной литературе точной информации не было. Ведущий телеканала «Культура» привычно сообщая обкатанную версию биографии Морозова, сообщил в одной из передач: «Морозов, будучи человеком с больной психикой, застрелился в городе Канны в „Ройял-отеле“ на улице Рю де Миди».

Запрашиваю своих французских коллег и друзей. Проверяют. Нет и никогда не было в Каннах такой улицы. А вот «Ройал-отелей» в прошлом веке в Каннах было несколько. Найти тот самый не удалось. Лечу в Канны сама. Посадка в Ницце. Недолгая поездка на машине и вот — Канны. Самый известный курортный городок на французской Ривьере. Впрочем, если убрать международный Каннский кинофестиваль, останутся только море, пляж, пальмы, туристы и яхты.

Начинаю по списку составленному французскими коллегами искать ту самую гостиницу. Вот — бывший «Ройял-отель», но построен в 1910. Это — нынешний «Ройял-отель», однако построен еще позже. Пытаюсь договориться с муниципальным архивом. Телефонные переговоры не дают результата. Русского исследователя допускать в городской архив не хотят. Помог, как всегда, случай. А вернее — Моцарт. На концерте знакомлюсь с неким Томасом Грэхэмом, который вызвался мне помочь, узнав, что я не просто родилась в Лондоне, но даже в том же родильном доме, что и он — в Кенсингтоне. Брат по родильному дому. А в муниципальном архиве у него знакомая… И вот уже через пару дней у меня в руках небольшая пожелтевшая фотография-открытка, на которой «Ройял-отель», существовавший в Каннах в 1905 году! На всякий случай переснимаю и увеличиваю изображение на компьютере. Между третьим и четвертым этажами ясно видна вывеска — название отеля! Теперь я знала точно — отель находился на пересечении бульвара Круазет и улицы Коммандантэ Андрэ. Еду туда. И получаю еще одно доказательство: в реконструированном здании сейчас находятся апартаменты под названием «Вилла Ройял»!

Итак, отель найден. Теперь — почти невыполнимая задача — попытаться разыскать родственников тех, кто работал в гостинице почти сто лет тому назад. Воспоминание о таком событии, как убийство русского миллионера могло передаваться из уст в уста. День сменяет день… И вот листаю с трудом обнаруженные списки лиц, работавших тогда в гостинице. Жак Ориоль. Консьерж. Работал в в 1905 году. Всю жизнь прожил в Каннах. А родственники?

«Мадам Натали, это очень сложно, впрочем, обратитесь к мсье… возможно он…».

…Мсье не вполне соответствовал образу французского мужчины — героя-любовника, стереотипом забитого в голову французскими кинофильмами. На встрече, окутывая себя сигаретным дымом, очевидно, чтобы скрыть одутловатость лица, хрипло спросил: «А он кто вам, этот мсье Мо-ро-зов?» Я немного растерялась. Как объяснить, кто мне «этот Мо-ро-зов»? Ответ пришлось начать с вопроса о вечном и непостижимом: «Мсье… Позвольте спросить, знаете ли вы, что такое — любовь?»

Тело мсье дрогнуло и с любезными словами про мои невероятные зеленые глаза предприняло попытку освободиться из плена плотно обнимавшего его кресла, вероятно, чтобы сделать изящный французский поклон и страстно припасть к моей руке. Пришлось разъяснять, что я имела в виду «любовь с большой буквы», ради которой люди готовы на подвиг, отчаянный поступок, в том числе, даже самопожертвование… Показалось, что мсье немного расстроился, но, выслушав рассказ о любви Морозова, в конце повествования настолько проникся сочувствием, что даже прослезился. Через три дня внучка Жака Ориоля, госпожа Луиза Ориоль сидела передо мной в холле отеля и рассказывала со слов покойного деда об убийстве русского миллионера в далеком 1905 году.

— Убит? Почему ваш дед считал, что Морозов убит? — на всякий случай уточняю я.

— В тот день, а может, за день до случившегося, в отеле к дедушке подошел мужчина. Дедушка хорошо его запомнил. Элегантный, ухоженный, рыжеволосый, с аккуратной бородкой. Оставил для этого русского конверт. Дед передал конверт постояльцу и обратил внимание — тот вскрыл конверт при нем — на записку. В ней был только знак вопроса. И все. А гость, теперь я понимаю, что это был мсье Морозов, ее разорвал, взял на стойке лист бумаги, нарисовал жирный восклицательный знак и отдал дедушке, чтобы тот передал ответ тому, кто будет спрашивать… Тот человек пришел, посмотрел на восклицательный знак и попросил передать русскому на словах, что ему очень жаль… Дед всем говорил, что постояльца убили. Но хозяевам не была нужна широкая огласка, а полиции расследование. Поэтому версия самоубийства устроила всех. Вспоминая об этой истории, дед все время повторял одну фразу: «Они такие странные, эти русские…»

Что было потом я уже знала. Тело перевезли в Москву и похоронили на Рогожском кладбище. Самоубийц на кладбище не хоронят. Тем более на старообрядческом. Даже очень богатых… Гроб с телом несли от вокзала на руках. На похороны пришло более пятнадцати тысяч человек, в том числе, вся труппа МХТ. Не было только Марии Андреевой… В этот день ей нездоровилось…

Работа над книгой была закончена и рукопись передана в издательство. Приближался юбилей Саввы Морозова. 140-лет со дня рождения. А я все никак не могла успокоиться и стала снимать документальный фильм о нем. В ходе съемок очутилась под Орехово-Зуево, в храме Рождества Богородицы. Почти девяносто лет в нем хранилась икона Саввы Стратилата, написанная на деньги, собранные рабочими и служащими Никольской мануфактуры г. Орехово-Зуево в память о своем «незабвенном директоре». Икону украли из храма в середине 90-х годов после того, как показали в одной из телепередач.

Получив на то благословение Епископа Филлипольского Владыки Нифона, заказала список иконы по имевшейся у меня фотографии из архива и уже через несколько месяцев счастливая стояла перед настоятелем храма…

Высокий худой священник, выслушав меня, вдруг вскинул руку, направив указательный палец на меня: «Это ты украла икону! Такие как ты! Ненавижу! Журналюги проклятые! Украла икону, а теперь грехи замолить хочешь?!»…

Палец вонзился мне прямо в сердце…

А прекрасная икона в резном деревянном кивоте осталась у меня в доме…

Спустя пару лет, я снова оказалась в Каннах, где рассказала историю про икону настоятелю русского православного храма, что на улице Александра III, Архиепископу Каннскому и Западно-Европейскому Варнаве.

«Сочту за огромное счастье принять сию святую икону в дар от вас нашему храму. Морозова люди помнят, да и убили его вот, буквально в пяти минутах ходьбы отсюда, — без тени сомнения сказал он. — Сделайте только латунную табличку с пояснением на двух языках — русском и французском».

И вот в июле 2005 года к 100-летию со дня смерти Саввы Тимофеевича Морозова список иконы Саввы Стратилата был перевезен в Канны (при содействии и участии вице-президента Российского фонда культуры Т. Шумовой, администрации компании «Аэрофлот» в лице В. Авилова и И. Чунихина, сотрудницы Федерального Агентства по культуре и кинематографии М. Блатовой, оказавших помощь в перевозке более чем тридцатикилограммовой иконы в окладе) и передан Архиепископу Каннскому и Западно-Европейскому Варнаве на вечное хранение в православном храме г. Канны на улице Александра III. Икона обрела свой храм.

А до этого был февральский вечер 2002 года, когда Московский художественный театр отмечал 140-ю годовщину со дня рождения Саввы Тимофеевича Морозова.

В фойе гостям дарили книги «Дичь для товарищей по охоте». Еще теплые. Только что из типографии…

Уютный зал малой сцены был полон людьми, взволнованные лица которых говорили о том, что все происходящее им не безразлично и что память о человеке, без которого не было бы Московского Художественного Театра, все еще жива.

Я почти не смотрела на экран, где показывали снятый при моем участии документальный фильм «Савва Морозов: смертельная игра», а вглядывалась в лица зрителей — взволнованные, светлые. У многих на глазах были слезы… И вдруг вспомнила: «Бог мой, ведь ровно двадцать лет назад, в феврале, да-да, именно в феврале 1982 года я ездила на Рогожское кладбище… „Сколько бы лет ни прошло, я расскажу…“»

Зажегся свет. Аплодисменты взорвали тишину. Ведущий, заведующий литературной частью МХТ милейший Николай Шейко поцеловал мне руку и предоставил слово…

На торжественном вечере не было лишь главного режиссера МХТ… Был занят…

Поздно вечером мы вышли из театра. Вспомнился один из наших последних разговоров с Олегом Николаевичем Ефремовым:

— Мы еще поставим в Камергерском памятник… Поставим! Представьте, Наташенька, скамейка напротив театра, а на ней сидят трое — Морозов, Станиславский и Немирович. Говорят, вроде, о своем, а сами внима-ательно наблюдают за нами…

— А вы не боитесь, Олег Николаевич, что им не понравится те, кого они увидят?

— Боюсь. Но мы — исправимся, — грустно улыбнулся он. — И непременно станем лучше. Непременно! Иначе и быть не может…

«…мануфактур-советник с бритым черепом…»

«…экзальтированная особа по имени Наталья Вико…» «…экстаз самообожания…» «…образчик дилетантской манерной женской прозы…» «…Название книги, как вы понимаете, родилось именно отсюда. Оказывается, где-то что-то на эту тему написал Горький. Типа: „Я заказал Сене дичь…“» «…фильм с безыскусным заголовком „Савва Морозов“…» и т. д.

Это о Савве Морозове, обо мне, книге, документальном фильме… и о себе… — корреспондент(ка) газеты «Новые Известия» в отчете о юбилейном вечере…

Через несколько дней после выхода книги, приехав на дачу, я открыла окно, чтобы проветрить кабинет. В гостиной зазвонил телефон. Положив книгу о С. Морозове на подоконник, я вышла. А когда вернулась — увидела белого голубя, который, наклонив головку, сидел на книге, будто пытался заглянуть внутрь черными бусинками глаз…

В течение трех дней голубь то улетал, то снова возвращался на отлив у окна кабинета. И даже позволил себя сфотографировать…

Скажете мистика? Возможно. Но ведь мистика — всего лишь то, что неподвластно рациональному человеческому разуму…

А одной тайной в истории, все-таки, стало меньше! Во всяком случае, для меня самой…

— Как мне надоел дождь, Савва, кабы ты знал! Поливает, будто осень на дворе. Тоску навевает!

— Зинаида, голубушка моя, такой дом тебе построил, вся Москва только о нем и говорит, а ты еще смеешь о тоске рассуждать? — коренастый мужчина средних лет смотрел смеющимися глазами.[1]

— А тебе не приходило в голову, Саввушка, что я могу просто по тебе тосковать? Ты вечно пропадаешь по своим делам, а мы с детьми только то и делаем, что вспоминаем, когда видели тебя в последний раз. Вскорости забудешь, как выгляжу! — повернувшись к зеркалу, Зинаида привычным движением заколола шпилькой темные волосы и довольно глянула на свое отражение.

— Да уж, забудешь, как же! — Савва порывисто обнял жену. — Не для того, наверное, тебя у племянника увел![2]

— Пусти! Все кости переломаешь! — шутливо хлопнула она мужа по спине. — Силища-то какая! Пусти, говорю!

Савва нехотя разжал руки и, уже отходя в сторону, подхватил со столика, инкрустированного светлым деревом, томик в кожаном переплете.

— Никак Пушкина читаешь? — поинтересовался он, перелистывая страницы.

— Перечитываю. Ты-то всего Пушкина наизусть знаешь, а у меня в голове свободного места уж не осталось. Все, куда ни глянь, хлопоты да дела. Суета одна, ей Богу!

Заметив, как Савва, захлопнув книгу, прикоснулся к серебряной цепочке, явно намереваясь вытянуть часы из кармана жилетки, Зинаида замолчала.

— Так что ты говорила? — Савва отпустил цепочку и, неловко повернувшись, едва не опрокинул с подставки вазу с фарфоровыми цветами. Заметив укоризненный взгляд жены, недовольно поморщился. Россыпь фарфоровых безделушек, заполнивших дом, была предметом его раздражения. У Зинаиды, определенно, отсутствовало чувство меры. Спальня из карельской березы с бронзой, мебель, покрытая голубым штофом — куда ни шло, но обилие фарфора, из которого были сделаны стоящие на столиках вазы, бесчисленные крохотные статуэтки и даже рамы зеркал — очевидный признак тщеславия и дань показной роскоши — пошлой и чрезмерной. Сам он, напротив, предпочитал строгий английский стиль во всем — и в одежде и манере поведения. Любовь ко всему английскому появилась еще в молодости, когда, закончив физико-математический факультет Московского университета, уехал изучать химию в Кембридж, где стал специалистом по красителям, и получил даже несколько патентов за изобретение. Ему нравилась английская обязательность, деловая хватка, неспешность в поведении и сдержанность в проявлении чувств. Глядя, как ревниво охраняют англичане все, связанное с традициями и собственным внутренним миром, он невольно сравнивал их с русскими, которые являли собой нечто противоположное. Распахнутая незащищенность расточительной русской души, право же, не лучшее свойство ее владельца.

— Зинаида, начала, так договаривай. А то мне уже ехать пора, — он аккуратно положил книгу на столик рядом с вазой.

— Да ты смеяться будешь, коли скажу, — с сомнением глянув на Савву, она машинально поправила вазу и взяла томик Пушкина, ласково проведя по обложке пальцами, украшенными массивными золотыми кольцами и перстнями.

— Я, знаешь ли, — смущенно склонив голову, она опустилась в кресло у окна, — только не смейся, пожалуйста! Я … гадаю по нему.

— Что? Как это — гадаешь? Как рыцари-крестоносцы по Евангелию, что ли? — усмехнулся Савва, опять нащупывая в кармашке жилетки часы.

— А просто! — Зинаида оживилась. — Открываю томик и говорю себе — на такой-то странице столько-то строк сверху или снизу надо отсчитать и прочесть, что написано. Глупо, конечно, понимаю, — заметив удивленный взгляд Саввы, попыталась оправдаться она, — но вот такая у меня появилась причуда! И надо сказать, Александр Сергеевич меня еще ни разу не подводил. Не хочешь попробовать? — протянула книгу мужу.

— Пора мне. К ужину не жди. — Савва направился было к двери но, почувствовав за спиной напряженную тишину, которая ясно свидетельствовала — в комнату вошла обида — остановился. — Ну, хорошо! — Он развернулся, прислонился плечом к дверному косяку и даже попытался улыбнуться, но улыбка не получилась, скорее — гримаса нетерпеливого раздражения. — Попробуй сама. За меня.

Зинаида, торопливо открыв книгу наугад, торжественно огласила: «Страница пятьдесят шесть!» — подняв глаза, добавила: «Шестая строка сверху», затем отсчитала строки и начала читать:

«Да кто ж, скажи, разлучница моя?» — ее голос дрогнул. Бросив удивленный взгляд на Савву, продолжила:

«…Я доберусь. Я ей скажу, злодейке:

Отстань от князя, — видишь, две волчихи

не водятся в одном овраге» —

совсем тихо закончила она чтение и, опустив книгу на колени, растерянно посмотрела на нахмурившегося мужа.

— А! — Савва махнул рукой. — Глупости все это, видишь же сама! Странная ты, право, Зина! То вроде умница-разумница, а то… Ехать мне надо, не обессудь! — бросил он через плечо, покидая комнату.

Растерянная Зинаида, проводив взглядом мужа, снова открыла томик, и прошептав: «Шестая снизу», прочитала:

«На тихий праздник погребенья

Я вас обязан пригласить;

Веселость, друг уединенья,

Билеты будет разносить».

— Очень мило! — сердито захлопнув книгу, отбросила ее на диван. Потом подошла к окну, покрытому похожими на обильные слезы каплями дождя, провела пальцем по стеклу, и едва слышно повторила недоуменно, пытаясь разгадать скрытый смысл:

— Две волчихи не водятся в одном овраге? Что это с вами сегодня, господин поэт? То вроде умница-разумница, а то…

* * *

Выйдя из автомобиля у особняка матери в Трехсвятительском переулке, Савва потушил папиросу и неторопливо вошел внутрь. В последнее время он не часто посещал матушкин дом. Из года в год здесь ничего не менялось, будто и не было прожитых лет за спиной.

— Здравствуй, Никодим. Все толстеешь? Как поживаешь-то? — проходя в прихожую, бросил он пожилому мужчине с окладистой черной бородой.

— Благодарствую-с, Ваше степенство, — проводил его дворецкий низким поклоном.

В гостиной, ожидая матушку, к которой отправился с докладом слуга, Савва принялся расхаживать из угла в угол. Встречи с матерью — женщиной умной и властной, были для него не только сыновьим долгом, но и отчетом. Матушка — главная пайщица товарищества. Даже отец ее побаивался, по любому поводу советовался и советы исполнял беспрекословно.[3] Савва был пятым ребенком в семье. До него четыре девчонки народились, а мать с отцом все ждали сына — наследника, продолжателя рода. И вот, наконец, сын! Правда, в момент рождения в доме зеркало разбилось. Савва от отца потом узнал. Плохая примета. Тимофей Саввич жене про то ничего не сказал, только помолился за здравие супруги, да сына, коим наградил его Бог. Через год родился брат, Сергей, ставший матушкиным любимцем, потому как в отличие от своенравного упрямца Саввы, которого отец даже прозвал «бизоном», научился тонко играть на струнах материнской души.

Семья относила себя к старой вере, потому и Савва воспитание получил по уставу древнего благочиния. За плохие успехи в учебе драли его нещадно старообрядческой лестовкою. А она — штука жестокая, с рубчиком. После порки любимая няня Федосья, утирая слезы, мазала Саввушке больное место елеем и заставляла молиться святому Пантелеймону-целителю, чтобы зажило скорее…

Морозов достал папиросу, закурил, сделал несколько быстрых затяжек, но, услышав приближающиеся шаги, торопливо затушил, раскрошив пальцами табак, который просыпался на пол темного дерева. Несколько раз шаркнул ногой, разметая табачные крошки.

— Сам явился? — в комнату медленно, чуть раскачиваясь, вплыла Мария Федоровна, невысокая пожилая женщина в широком черном платье и чепце, с аккуратно заправленными волосами. Маленькие глазки скользнули по фигуре Саввы, узкие губы скривились в гримасе. Видно, все же учуяла запах табака.

— Чего вдруг? Доклад о делах фабрики мог и с посыльным передать, — сказала она строго и замолчала, всматриваясь в лицо сына. Савва сразу набычился, глядя исподлобья. Помнил, что последняя встреча с матерью закончилась ссорой.

— Экой ты сегодня! Случилось что? Или твоя «разведенка» чего выкинула? — чуть смягчила тон Мария Федоровна.

— Матушка, столько лет прошло, а вы все за свое, — поцеловал Савва руку матери и, дождавшись пока та усядется, почти утонув в огромном кресле, опустился на диван напротив.

— Что мне года? Разве что сердце пошаливать стало. Иногда, кажись, оторвется и рухнет в недра самые. А «разведенка» твоя, она была и есть «разведенка». Слыханное ли дело — наперекор законам веры святой, в дом разведенную привести! Знаю, что говорю! — повысила она голос, заметив, что Савва собирается возразить. — Знаю! Во всяком житейском деле, слава Богу, изнанку вижу.

— Матушка, столько прожито с Зиной вместе, детей народили, а вы все никак не смиритесь. Сами же согласие дали на наш брак. Значит — сумели простить.

— Материнское сердце простить может, а забыть — никогда. Не люблю ее и все тут! — Мария Федоровна хлопнула ладонью по поручню кресла. — И хватит о том. Так с чем пожаловал?

Савва вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул матери.

— Прочтите. Из Китая письмо от господина Лоскутова. Похоже, на китайском поле мы англичан на обе лопатки положили, — довольно усмехнулся он.

Мария Федоровна взяла бумагу, расправила на коленях и, надев очки, принялась читать, сохраняя строгое выражение лица.

В комнату внесли тяжелые бронзовые подсвечники с горящими свечами и поставили на низкий дубовый столик около кресла.

— Что ж, матушка свет-то электрический не включаете? — спрятав улыбку, поинтересовался Савва.

— Будто сам не знаешь? — ворчливо сказала она, не поднимая головы. — От свечей дух медовый идет и тепло живое.

— Марья Федоровна, что еще изволите? — прощебетала молоденькая прислуга, слегка наклонив голову.

— Ступай! — махнула рукой Мария Федоровна, продолжая читать.

Савва, откинувшись на спинку дивана, сидел с полуприкрытыми глазами и размышлял. Всякий раз, приезжая к матери, он подсознательно ждал доброго слова, похвалы, поддержки. И, наверное, нежности и материнской ласки. Нет, он, конечно, знал — мать любит его, но не считает нужным проявлять любовь к тому, кто уже давно перестал быть смешным маленьким упрямцем, а стал взрослым и сильным мужчиной.

Иногда, во сне, к нему приходила мать. Другая, из какой-то иной жизни. Протягивала руки навстречу, и он, мальчишка, сбегая вниз по ступенькам, нырял в ее объятья, в нежную, теплую, сумасшедшую любовь. А она целовала его лицо, пальчики, и шептала: «Милый мой, милый, мальчик мой…»

— …спрашиваю? — вернул его к действительности голос Марии Федоровны, протянувшей к нему руку с письмом. — Где витаешь? Как дети, здоровы, спрашиваю?

Савва убрал письмо в карман. Вот опять — будто и не читала, слова не скажет в одобрение, хотя по глазам видно — довольна.

— Здоровы, матушка. Сейчас с Зинаидой в Покровское собираются, — Савва потеребил цепочку часов.

— Торопишься куда? — мать неодобрительно приподняла бровь.

— На мануфактуру, а потом в театр. Путь не близкий, но обещал, — стряхнул он с колена несуществующие пылинки.

— Слышала я, зачастил ты туда? — Мария Федоровна испытующе взглянула на сына. — Не нравится мне это!

Савва поднялся с места, машинально достал портсигар, раскрыл его, но, поймав неодобрительный взгляд матери, громко защелкнул и снова убрал в карман.

— Интересное дело получается, матушка! Никак вам Савва не угодит! Что-то я уставать стал от поучений.

Под недовольным взглядом Марии Федоровны сбавил тон.

— Вот вы, матушка, на Зину мою все обиду держите, а ведь вы ее любить должны: она точь-в-точь ваши речи повторяет.

Изнутри набегала горячая волна раздражения. Пора было уходить. Не хотелось вновь закончить разговор ссорой.

— Матушка, право же, я уж не дитя. Вырос давно. И жизнь строю по своему разумению и… полученному воспитанию. А воспитание вы мне дали отменное. Надеюсь, оспаривать не станете? — с добродушной улыбкой он посмотрел на мать.

Та погрозила пальцем.

— Хитер ты, Савва. Ой, хитер! — ее глаза потеплели. — Ладно, ступай. Вижу я — тебе уж не сидится!

Савва поцеловал протянутую руку и, не оглядываясь, будто сбросив груз с плеч, вышел из комнаты.

На душе Марии Федоровна было тревожно. «Не дитя… Вырос давно… И жизнь строит по своему разумению… Храни его Господь», — перекрестила она сына вслед.

* * *

— И вот та-ак, вот та-ак присучиваешь нитку, понял? — объяснял Савва, стараясь перекричать шум станков, и строго глядя на стоящего перед ним подростка.

Тот закивал, с нескрываемым интересом разглядывая хозяина.

— Савва Тимофеевич Вот вы где! — к Морозову почти бегом приблизился невысокий мужчина с болезненным лицом.

— А, господин инженер Рад приветствовать! — Савва направился к следующему станку. Инженер поспешил следом.

— Подожди-ка, милый — прокричал Савва молодому рабочему и наклонился, что-то регулируя в механизме. — Так, теперь порядок.

— Савва Тимофеевич Вы меня обижаете, честное слово — наклонился к его уху инженер. — Бегаете с этажа на этаж, пряжу на прочность пробуете, подростков учите, станки настраиваете, виданное ли это дело? А мы-то на что?

— На то я и хозяин, чтобы во все вникать, каждый винтик знать и каждое движение рычагов! — Савва вынул из кармана часы. «Пора в театр. Не опоздать бы.»

* * *

Савва вошел в театр перед началом репетиции и, решив не беспокоить Станиславского с Немировичем, увлечённых беседой у сцены, опустился в кресло в последнем ряду, с наслаждением вдыхая воздух пустого зрительного зала, словно находящегося в предощущении праздника.

Театральные представления Савва любил с детства. Матушка часто возила их с братом Сергеем[4] в Императорские Большой и Малый театры, и, наверное, именно тогда театр стал частью его души. С годами детские ощущения, понятно, притупились, растворившись в ежедневном круговороте, в осознанной необходимости достойного продолжения ДЕЛА, унаследованного от деда и отца, но забыты не были. Строительство летнего театра в Орехово-Зуево, где находилась Никольская мануфактура — ядро богатства клана Морозовых, стало не только составной частью ДЕЛА — звеном в цепочке шагов по улучшению быта и просвещению рабочих и служащих, но и отголоском давнего увлечения.[5]

Идея создания нового театра в Москве, принесенная Станиславским, показалась заманчивой и грандиозной. Частный театр с общедоступными ценами, смелыми экспериментами и новой драматургией тоже стал для него частью ДЕЛА, но уже в другом масштабе. Ведь, чем больше богатство, тем больше ответственность.

На премьеру спектакля нового Московского Художественного Театра «Царь Федор Иоаннович», проходившую в арендованном здании театра «Эрмитаж» в Каретном ряду Савва не попал — забот на мануфактуре было невпроворот. Смог заехать в театр лишь через несколько дней, да и то, в середине пьесы и… был поражен. Все было из детства — сказочные декорации, старинные наряды и головные уборы, которые, он знал, собирались для спектакля по самым глухим деревням. Потеряв счет времени, Савва заворожено наблюдал, как на сцене разворачивается историческая национальная трагедия. Пожалуй, именно в тот день из главного пайщика товарищества Художественного театра, Савва превратился в страстного и преданного поклонника молодого театра, который был нужен и ему самому, как отдушина, как спасение от пожиравшей жизнь рутинной череды событий.

Размышления Саввы прервал мелодичный женский голос:

— Не верите? Так я вам докажу!

В зал стремительно вошла молодая женщина в длинной шуршащей юбке и белой кружевной блузке с маленьким воротничком. Было в ее облике что-то необычайно милое, воздушное, весеннее. За ней едва поспевал мужчина с тростью в руке.

— Константин Сергеевич, — веселым голосом обратилась она к Станиславскому, — представьте, господин Гречанинов не верит, что я могу свободно взять от нижнего «соль» до верхнего «ля»! Будьте же свидетелем в нашем споре!

На мгновение она остановилась, чтобы отдышаться, потом глубоко вдохнула и запела…

Голос необыкновенной силы и красоты заставил Савву прикрыть глаза…

— Ну, что? — закончив пение, с победной улыбкой спросила она у Гречанинова, скользнув взглядом по сидящему в отдалении Савве. — Все композиторы такие недоверчивые?

Гречанинов только развел руками, признавая поражение.

— Марья Федоровна, что это вы расшумелись? Вон, Савву Тимофеевича разбудили, он тут вздремнул было, — колко пошутил Немирович, поправляя манжет рубашки.

Савва, смутившись, поспешно поднялся и направился к сцене. Ему было определенно знакомо лицо женщины. Конечно же, — Мария Желябужская, на сцене — Андреева, которую он, несомненно, видел и раньше. Но сейчас Савве, еще находившемуся во власти волшебных звуков голоса, казалось, что он увидел ее впервые. Красивые руки, мягкие волнистые волосы, изящная шея, темные манящие глаза…

— Вы дивно поете! Просто чудо! — сказал он чуть хрипловатым голосом.

— Спасибо, — Андреева пристально взглянула, точно пытаясь приникнуть вглубь мыслей.

«Глаза у нее удивительные, большие, темные и печальные. Как у итальянской мадонны…» — подумал Савва.

— Савва Тимофеевич, что это вы смотрите на меня, будто в первый раз увидели? — по лицу Андреевой скользнула улыбка.

«Улыбается, а глаза все одно — печальные» — промелькнула мысль.

— Или что не так во мне? — Она запустила длинные пальцы в копну вьющихся волос.

Савва опустил глаза и, не зная куда деть руки, достал портсигар.

— Здесь нельзя курить, Савва Тимофеевич. Знаете ведь наши порядки, не мне вам говорить, — сказала она насмешливо-укоризненно, дерзко глядя ему в глаза.

— Да-да. Конечно… конечно… — Савва, наконец, выйдя из оцепенения, повернулся и, не оглядываясь, быстрыми шагами покинул зал.

Андреева проводила его задумчивым взглядом…

— Что это вы замерли, Марья Федоровна? Я вас второй раз на сцену приглашаю! — услышала она за спиной голос Станиславского и поспешно обернулась с улыбкой на лице.

— Да так, Константин Сергеевич… Чепуха в голове завелась…

* * *

Переступив порог дома, Савва прислушался к оживленным голосам и взрывам смеха, доносившимся из гостиной.

— Что, у Зинаиды Григорьевны опять гости? — устало спросил он у дворецкого, который лишь растерянно развел руками.

Купив на тихой аристократической Спиридоновке дом с садом на имя Зинаиды Григорьевны и отстроив на его месте новый особняк, Савва даже предположить не мог, что жена так полюбит устраивать роскошные приемы.

Первый же званый обед по случаю новоселья был организован и обставлен Зинаидой со всей помпезностью с участием всего именитого купечества. Решив угостить гостей «чем-нибудь вкусненьким на десерт», она не поленилась самолично отправиться в частную оперу Саввы Ивановича Мамонтова и пригласить на новоселье блиставшего там Федора Шаляпина. А потом непрерывной чередой пошли вечера и балы, на которых Зинаида непременно хотела видеть аристократическую элиту.

Савва миновал холл и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Взгляд скользнул по огромному витражу «Рыцарь», выполненному по эскизу Врубеля. Он невольно улыбнулся, вспомнив, как потрясен был Шаляпин внутренним убранством дома. Исполнив по просьбе Зинаиды Григорьевны для гостей песню «Ай, Матрена, ты подай мне сапоги», Шаляпин вышел из гостиной. Савва последовал за ним и нашел, стоящим перед витражом.

— Что, Савва Тимофеевич, любите воинственность? — спросил тогда Шаляпин, рассматривая фигуру рыцаря.

— Люблю победу! — серьезно ответил Савва.

«Да-а, вроде бы только вчера все было», — подумал он и отворил дверь кабинета — места, где мог отдохнуть душой. Стены здесь были выложены дубовыми панелями, вокруг стояла солидная мебель. У огромного, стилизованного под средневековье окна — массивный письменный стол, заставленный семейными фотографиями. Единственным украшением кабинета была бронзовая голова Иоанна Грозного работы Антокольского на книжном шкафу.

— Савва Тимофеевич, ужинать изволите? — в комнату заглянула прислуга, невысокая рыженькая стеснительная девушка.

— Нет, Лиза, ступай. Впрочем, — он снял сюртук и повесил на спинку стула, — пожалуй, чаю принеси. И погорячее. Прозяб что-то. И еще — не говори Зинаиде Григорьевне, что я вернулся. Мне не до ее гостей. Устал сегодня. Хочу один побыть.

Девушка вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Савва отворил окно и глубоко вдохнул прохладный, наполненный весенними ароматами ночной воздух. Деревья, в лунном свете похожие на таинственных великанов, отбрасывали на землю замысловатые тени. Где-то залаяла собака, эхом отозвалась другая. Савва сел на подоконник, привалился спиной к оконному проему, прикрыл глаза и… тут же, словно получив, наконец, разрешение, в голову ворвался и мгновенно заполнил женский голос — нежный и страстный. В воображении возникла фигура женщины с поднятыми вверх руками, запущенными в пышные вьющиеся волосы, женщины с темными глазами итальянской мадонны. «Мария Федоровна… И матушка — Мария Федоровна. Какое удивительное совпадение».

Савва с силой потер виски, пытаясь избавиться от наваждения. Но видение не исчезало. «Ну, что ж. Пусть остается. Значит, так тому и быть».

* * *

— Договорились, Савва Тимофеевич. Вы, как всегда, нас выручаете! — Станиславский крепко пожал ему руку. — А сейчас мне идти надо, не обижайтесь. Вот Марию Федоровну вам оставляю.

Морозов проводил Станиславского теплым взглядом. С Костей они были знакомы так давно, что и не вспомнишь первой встречи. Познакомились еще подростками в гимназии. Костя Алексеев — сын владельца золотоканительного производства не захотел продолжать дело отца и принялся актерствовать, взяв сценический псевдоним — Станиславский, что было по тем временам неписанным законом. На людях Савва держался с Константином, как, впрочем, и со многими знакомыми и близкими людьми, официально, соблюдая дистанцию. Савва считал, что дистанция необходима между людьми для свободы общения, и, тем более, нельзя без нее обойтись в деловом мире. Дело, основанное на дружбе, редко когда успешным бывает. А то ведь друг, ежели он с тобой в одном деле, иногда может так задушить дружескими объятиями, что ни дохнуть, ни двинуться или того хуже — поблажек ожидает и снисхождений, к делу неприменимых. Дружба та крепка, которая из дела произрастает.

— Сильный человек Константин Сергеевич, такое дело поднимает, — уважительно сказал он.

— И сильные люди слабыми бывают, — заметила Мария Федоровна, испытующе глядя на Морозова. — Знаете ли, Савва Тимофеевич, был как-то печальный случай личной ссоры между двумя актрисами, не имевший никакого отношения к театру, но очень мешающий ходу работы. И тут мне, — обхватив себя руками за плечи, Андреева прислонилась спиной к стене, — мне впервые пришлось видеть, как Константин Сергеевич плакал.

Морозов недоверчиво вскинул глаза.

— Да, да, Савва Тимофеевич, представьте, он всхлипывал, как ребенок, сидя на пустыре, где мы тогда репетировали, на пне большой срубленной сосны, сжимал в руке носовой платок, забывая вытирать слезы, катившиеся по лицу. И все повторял: «Из-за мелких, личных бабьих дел губить настоящее, общее, хорошее дело», — горячо воскликнула она, копируя интонации Станиславского. — Вот так. Такой он человек. Уважения только достоин.

Мария Федоровна потерла ладонями плечи и пристально взглянула на Савву.

«Знает ведь свою силу. Небось, видит, что со мной, — растерянно подумал тот, чувствуя непреодолимую притягательность этого взгляда, который и выдержать нельзя, и оторваться невозможно. — А что со мной и вправду?»

— Уважение — дело хоро-о-шее, — протянул он только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Хорошее… — повторила Андреева, по-прежнему, не отводя глаз.

В последнее время Савва испытывал неодолимую потребность хоть иногда окунаться в этот удивительный, печальный взгляд. Даже когда дела не позволяли бывать в театре, чувствовал его на себе, будто она — необыкновенная актриса, сводившая игрой публику с ума, неотрывно наблюдает за ним.

А сейчас Мария Федоровна стоит рядом. Совсем близко. Кажется, протяни руку и — вот она. Но этого нельзя. Никак нельзя…

— Хорошее… — снова задумчиво повторила Андреева и зябко поежилась.

— Холодно? — хрипловатым голосом спросил Савва.

— Нет. Это так… — провела она пальцами по волосам, — …от мыслей. — И, словно отгоняя их, махнула ладошкой у лица.

«От своих или от моих?» — лихорадочно подумал Савва и вдруг, решившись, схватил Андрееву за руку. Рука оказалась неожиданно мягкой и горячей.

— Вот что, Марья Федоровна! Едемте-ка со мной!

— Куда? — слабо улыбнулась та, и Савва почувствовал, как на лбу у него выступила испарина.

— Куда? Неважно. Едем!

— А и впрямь — неважно! — засмеялась она, высвобождая руку. Просто, чтобы поправить прическу…

* * *

— Милая, хорошая моя, красавица, знаешь ведь, как люблю тебя, девочка моя, и пользуешься моей слабостью.

Голос Саввы был непривычно ласков.

— Ну-ну, вижу, рада мне, моя милая, и я тоже… — поцеловал он лошадь в морду и скормил еще кусочек хлеба. — Ешь-ешь. Больше не дам, — потрепал любимицу за холку.

— Что? Чудо? — с улыбкой повернулся к Марии Федоровне.

— Чудо! — весело согласилась та.

— Покататься желаете?

Андреева неопределенно повела плечом.

— Не бойтесь, Марья Федоровна! Она кроткая. Никогда не видел белой лошади, чтобы не была кроткой! Или гнедой — без норова! Ну, а вороная — всегда упряма, как осел.

— Да, я и не боюсь, — лениво — грациозно изогнув спину, Андреева с вызовом посмотрела на Савву.

— Тихон! Неси седла! — распорядился он и, взяв под уздцы двух лошадей, белую и вороную, вывел из конюшни.

— Вороную желаете, конечно, мне предложить? — засмеялась Андреева мелодичным, грудным смехом, наблюдая, как конюх седлает лошадей.

— Нет уж, Марья Федоровна. Не обессудьте, на вороном жеребце сам поеду. А ваша вот — белая. Прошу любить и жаловать, — радушно улыбнулся Савва, но вдруг замер.

— Тс-с. Не шевелитесь! — прижал он палец к губам.

Андреева замерла. Бабочка темно-синего цвета с зеленым обрамлением по краям крыльев опустилась ей на плечо.

— Какая же красавица! — с восхищением выдохнул Савва. — Дух захватывает, как хороша!

Андреева смущенно опустила глаза, будто вовсе и не поняла ничего.

— Савва Тимофеевич! Готово! — голос конюха — конопатого парня лет восемнадцати, заставил его обернуться. Бабочка вспорхнула и улетела, обиженно взмахивая крыльями. Мария Федоровна, пряча улыбку, решительно направилась к лошади.

— Помочь? — Савва подставил руку.

— Отвернитесь-ка лучше! — приподняв край широкой юбки, она ловко, по-мужски, запрыгнула в седло и расправила складки ткани. — Теперь можно!

Савва повернулся. Мария Федоровна сидела в седле уверенно и красиво, ничуть не смущаясь того, что ноги открыты до колен, и смотрела с вызовом.

— Марья Федоровна, — сорвавшимся голосом сказал он, — я-то, по-правде, думал, что вы откажетесь. Иначе бы дамское седло приказал принести. Может…

— Поехали же, Савва Тимофеевич! Сколько вас ждать! — Андреева нетерпеливо шлепнула лошадь по крупу и поскакала по широкой пихтовой аллее к распахнутым воротам усадьбы.

Савва вскочил в седло, пришпорил жеребца и, с места перейдя в галоп, бросился вслед по аллее, а потом — вниз к зеленому полю, покрытому розовой дымкой клевера. Перехватило дыхание. Казалось, летит он за своим счастьем. Или несчастьем? А впрочем, сейчас ему было все равно…

Они остановились только на берегу реки. Солнце клонилось к закату, разлив по небу оранжевую краску. Становилось прохладно. Растрепавшимися от быстрой езды волосами Андреевой играл вечерний ветерок, щеки раскраснелись, глаза возбужденно блестели.

— Через реку не поедем, — сказал Савва, похлопывая по шее разгоряченного коня. — Рожай хоть и не глубокая речушка, но платье точно замочите. Обратно нам пора. Стемнеет скоро. А нам еще в Архангельское возвращаться, и домой я вас должен доставить в целости и сохранности.

— Да… домой… — вздохнула она.

— Что вздыхаете? Мужа вспомнили? — испытующе взглянул Савва на гостью.

Для него уже не было тайной, что личная жизнь Андреевой не сложилась. Рано вышла замуж за крупного чиновника Андрея Андреевича Желябужского, родила двоих детей, но жизнь не заладилась. Уж больно охоч был Андрей Андреевич до женского пола. Ради детей они все еще продолжали жить в одном доме, сохраняя видимость супружеских отношений. Да разве это жизнь!

Мария Федоровна ничего не ответила. Только хлопнула лошадь ладошкой по крупу, поворачивая в сторону усадьбы.

Обратно по аллее лошади шли неторопливо, почти прижавшись боками друг к другу, и оттого нога Саввы в такт движению прикасалась к ноге Марии Федоровны. Это неизбежное прикосновение сводило с ума. Андреева задумчиво молчала, не делая, однако попытки отстраниться.

— С сегодняшнего дня сия аллея будет называться в вашу честь — «аллеей Марии Андреевой», — торжественно объявил Савва, склонившись к Марии Федоровне.

Та засмеялась и, поднеся указательный палец к губам, заговорщицки прошептала: «Но пусть это будет нашей тайной».

Подъехали к конюшне. Спешившись, Савва отдал жеребца подбежавшему конюху и подошел к наезднице, продолжавшей сидеть в седле.

— Помочь? — Он встал перед лошадью. — Или отвернуться?

— Помочь. — Андреева протянула руки и оперлась на Саввины ладони всей тяжестью тела.

Тот подхватил Марию Федоровну и бережно опустил на землю. Рук не разжал и оттого оба застыли лицом к лицу, почти прижавшись друг к другу… Их разделяло только дыхание. Его ли? Ее ли? Аромат цветущей сирени дурманил голову…

— Приходите к нам домой. Запросто. Я буду рада, — прошептала она.

Савва молчал, ошеломленный неожиданной близостью ее тела.

— Так придете? — еще тише спросила Мария Федоровна, легонько касаясь его груди пальцами.

— Приду. Непременно, — выдохнул Савва и накрыл ее ладонь своей. — Мне теперь без вас — никак нельзя…

* * *

После приглашения Марии Федоровны, Савва не сразу решился заехать к ней в приемные дни — смущало двусмысленное присутствие мужа, пусть даже бывшего. Однако, в первый раз переступив порог дома в Георгиевском переулке, в котором находилась девятикомнатная квартира главного контролера Московского железнодорожного узла Желябужского, он испытал своего рода облегчение. Шаг сделан! А дальше? Дальше будет видно…

Тогда он попал на один из вечеров, которые время от времени устраивала у себя Мария Федоровна. Неистощимые на выдумки Москвин и Качалов разыгрывали шуточные сценки, заставляя всех присутствующих смеяться до слез. Мария Федоровна была весела и обворожительна, смеялась так искренне и так заразительно, что гости вдохновлялись еще больше. Савва нашел себе интересных собеседников — Куприна и Бунина, но, разговаривая с ними, то и дело поглядывал на хозяйку. Да и сам все время ловил на себе ее быстрые взгляды, будто Мария Федоровна украдкой проверяла, смотрит ли он на нее и, убедившись в том, что смотрит, продолжала веселиться с новой силой, словно упиваясь его вниманием. К концу вечера даже согласилась спеть, шепнув ему перед этим: «Только для вас». Савва чувствовал себя счастливым. Разошлись все в начале четвертого утра…

* * *

Савва, стараясь не шуметь, тихонько вошел в зрительный зал с бокового входа.

— «Ну, может ли быть что-нибудь противнее, когда человек так терпелив, когда лицо у него вечно мадоннистое!» — обращаясь к партнерше, воскликнул актер с худым, вытянутым лицом.

Савва поморщился.

«Мейерхольд. Как же его зовут? А, не важно!» — Савве не нравилось, как тот играет Иоганнеса в пьесе Гауптмана. Слишком резкие краски, да и слишком раздраженно он говорит со своей женой Кетэ.

— «Ну, Ганн, только не раздражайся напрасно. Стоит ли говорить об этом?» — мягким голосом постаралась успокоить его Кетэ.

«А вот Маша в роли Кетэ хороша! Играет талантливо и с достоинством. И вовсе у нее не „мадоннистое“ лицо, а лицо настоящей мадонны», — любуясь на актрису, думал Савва. Уж он-то знал, как трудно Марии Федоровне играть больную, слабую женщину на протяжении всего спектакля. Она все время боялась «затишить» текст и потому бледно сыграть роль. Но техника у нее великолепная и голос особенный! Удивительный голос! Как бы тихо она ни говорила, слова были слышны, звук доходил до последнего ряда так же, как бывает слышен самый слабый звук музыкального инструмента, когда его касаются пальцы виртуоза.

Дождавшись антракта, Савва заглянул в гримерную.

— Вы? — Андреева слабо улыбнулась.

— Тс-с! — поднес он палец к губам. — Ничего не говорите, Мария Федоровна! Я зашел только глянуть на вас.

— Что скажете? — тихо спросила Андреева, вглядываясь в собеседника.

— Дивно, как всегда — дивно! — искренне восхитился Савва.

— Ох, как же тяжело! — покачала она головой. — Кабы вы знали, Савва Тимофеевич! То мне кажется, что я нашла что-то новое, сильное, красивое, и что это действительно талантливо, то — что все никуда не годится, а я — самая заурядная актриса, и лучше бы мне заняться фельдшерскими или еще какими — то прозаическими науками. Злюсь на себя, подчас до того, что так бы, кажется, и разбила себя на куски!

— Дивно, право же, дивно! Не сомневайтесь, — подбодрил актрису Морозов и, поцеловав ее расслабленную руку, поспешил в коридор, чтобы не мешать, а заодно и успеть перекурить. Однако побыть в одиночестве ему не удалось.

— Савва Тимофеевич, рад вас приветствовать! — приветливо улыбаясь, к нему подошел высокий статный мужчина с усами вразлет — князь Голицын, один из самых уважаемых в Москве людей, бывший московский губернатор, совсем не случайно избранный Городским головой. Умный, тонкий, приветливый, к тому же обладавший деловой хваткой, он, как писали газеты «соединял в своем лице много условий, благоприятных для влиятельной роли, которую взял на себя»[6] и был близок Савве по духу и политическим взглядам.

— Мое почтение, светлейший князь! — приветливо поздоровался Савва. — Как поживаете?

— Вот, пришел в театр на Марию Федоровну полюбоваться. Играет чудно, великолепно, а минутами — просто изумительно! Она — велика! Хотел бы засвидетельствовать свое восхищение лично. — Голицын бросил взгляд на закрытую дверь гримерной.

— Ну, уж коли сам Городской голова Первопрестольной такое говорить изволит, значит, и впрямь Марья Федоровна — велика! — пряча довольную улыбку за дымом папиросы, согласился Савва.

— Кстати, Савва Тимофеевич, раз уж мы встретились, помните наш давнишний разговор? Даете свою кандидатуру на следующие выборы? Нам нужны такие деятельные люди, как вы.

— Гласным Городской Думы быть — дело не простое, — покачал головой Савва. — Перед горожанами ответ держать надобно по совести. А, впрочем, — он широко улыбнулся, — с таким Городским головой как вы, Владимир Михайлович, работать любо-дорого. Почту за честь послужить Первопрестольной. В общем, считайте, дело решенное! — Савва затушил папиросу о край пепельницы, стоящей на низком столике.

— Ну, вот и славно, Савва Тимофеевич! — явно обрадовался князь такому завершению разговора и сделал шаг по направлению к двери гримерной. Прозвучавший звонок на спектакль позволил Савве удержать его. Марии Федоровне сейчас визитеры ни к чему.

— Пойдемте-ка в зал, — заторопился Савва, увлекая за собой Голицына. — Спектакль-то уже начинается, а мы тут с вами разговоры разговариваем…

…На сцене дело шло к развязке. Иоганнес, расставшись с возлюбленной Анной, собирался покончить с собой, оставив записку…

«Иоганн! Бегите, ради Бога, скорее! Да-да, я чувствую, что это так… он не может больше жить, — с отчаянием в голосе закричала Кетэ. — Я все сделаю, все! Только не надо этого, не надо!» — на ее лице было написано страдание. — «О, Боже милостивый! Только бы он был жив! Только бы он мог еще услышать меня!» — с молитвенным отчаянием прошептала она.

У Саввы перехватило дыхание. Умница, какая умница! Зал, замерев, наблюдал как Кетэ, заметив письмо, подходит к столу, выпрямившись, с лицом, скованным ужасом догадки. Казалось, что ноги ее двигаются помимо воли. Она берет записку и, поднеся свечу к самому лицу, закаменевшему и как бы покорившемуся неизбежному, читает. И, тут же, как подкошенная, падает вместе с горящей свечой вперед.

Савва невольно сжал кулаки. Глаза защипало от стоящей в зале тишины. Было слышно, как кто-то всхлипнул. И, через мгновение, взрыв апплодисментов: «Браво, Андреева! Браво!» — на сцену полетели цветы…

Савва вышел в фойе.

«Она — богиня! Бесспорно — богиня», — думал он, в волнении направляясь к гримерным, куда пока еще не пропускали рядовых поклонников, но перед дверью Марии Федоровны в нерешительности остановился, пытаясь взять себя в руки.

«Богиня! Несомненно — богиня!» — билась в голове пьянящая, восторженная мысль.

— Са-авва Тимофеевич! — послышался из гримерной голос актрисы. — Не стойте в коридоре, входите. Я же знаю, что вы здесь! Я уже переоделась!

Морозов толкнул дверь и увидел улыбающуюся Андрееву, которая радостно протягивала ему руки.

— Спасибо за цветы. Прелесть какая! Таку-у-ю корзину роз в первый раз видела. Спасибо, милый, милый Са-авва Тимофеевич! — напевно поблагодарила она, глядя увлажнившимися темными глазами.

Савва смущенно заулыбался, удерживая ее руки. Чуть дольше, чем позволяли приличия. И вдруг заметил на столике у зеркала записку.

— Это вам? Кто написал? — строго поинтересовался он, отпуская руки Марии Федоровны.

— Любопытство, знаете ли, признак дурного тона, — кокетливо рассмеялась та, — но от вас, друг мой, у меня секретов нет.

Взяв листок в руки, Андреева с видимым удовольствием прочитала вслух:

«Когда кругом пестрят безвкусные наряды,

Твоя одежда нежной белизны.

Когда глаза других горят греховным блеском,

В твоих — лазурь морской волны».

— Как вам? — живо поинтересовалась она, прикусив нижнюю губку, чтобы спрятать улыбку.

— Что за пиит? — хмуро уставился на нее Савва.

— А-а, ревнуете? — рассмеялась Андреева. — Вижу, вижу, ревнуете! Ах, вы ревнивец этакий! Это Мейерхольд. Сева, — небрежно сообщила она и отвернулась к зеркалу, чтобы припудрить скулы.

«Значит, его зовут Сева. Имя, пожалуй, не лучше фамилии», — раздраженно подумал Савва.

Андреева, заметив в зеркальном отражении хмурое лицо поклонника, снова рассмеялась.

— Савва Тимофеич! Полно вам! — повернулась она к Морозову. — Мне нет до Мейерхольда никакого дела. Ну, посудите сами. У Севы лицо топором, голос скрипучий. Да и ему, говоря честно, до меня тоже дела никакого.[7] А записка со стишком — для него просто, как сорванный цветок для проходившей мимо женщины. Не более. Ну же, Савва Тимофеевич! Хватит дуться! — провела она пальцами по лацкану его пиджака. — Кстати, — услышала возбужденные голоса поклонников за дверью гримерной, — завтра у меня нет спектакля. Приходите вечером, как обычно. Непременно приходите!

Савва благодарно поцеловал ей руку, и Андреева с царственным видом опустилась в кресло лицом к двери.

В гримерную постучали и через мгновение комната заполнилась гурьбой восторженных почитателей. Морозов отошел к стене.

Мария Федоровна вскинула руку в знак прощания и растворилась среди цветов и восторгов.

Домой Савва пошел пешком. Чувствовал себя счастливым. «Богиня! Просто богиня!» — повторял он мысленно вновь и вновь, все еще не веря, что такая женщина — красивая, утонченная, талантливая, окруженная толпой восторженных поклонников, любого из которых могла поманить одним движением изящного пальчика, выбрала именно его. Понимал, что с каждым днем, с каждой новой встречей все более попадает под ее колдовское, манящее обаяние, растворяется в темных глазах, сходит с ума от случайного легкого соприкосновения, но ничего с собой поделать не мог, да и не хотел. Рядом с Марией Федоровной он вновь открыл в себе способность любить.

«Коготок увяз — всей птичке пропасть!» — выскочила из подсознания несвоевременная мыслишка.

«Ради такой женщины и птички не жаль! — отмахнулся Савва. — А истинная любовь — всегда жертва».

— Савва Тимофеевич! Приветствую вас! — из поравнявшегося с ним экипажа выглянула развеселая кудрявая голова.

«Федька Данилин, — узнал Савва. — С большим азартом проматывает свалившееся на него наследство».

— Чегой-то вы пешком разгуливаете, Савва Тимофеевич? — Гуляка вылез на подножку экипажа. — А где же ваш знаменитый автомобиль? Неужто сломался? — заливисто расхохотался он. — И то — лучше лошадок ничего нет! Может подвезти? Еду, гляжу, бредете, голову повесили, будто потеряли чего…

— Езжай, езжай! — отмахнулся Савва.

«Нет. Не потерял. Скорее — нашел. Конечно — нашел!» — улыбнулся он собственным мыслям.

* * *

Зима на переломе веков выдалась снежная, вьюжная. Сугробы, обрамлявшие московские тротуары, с каждым днем поднимались все выше. Дворники до изнеможения расчищали дороги, будто соревнуясь с ней — кто кого. Вскоре на помощь дворникам пришло весеннее солнышко, прогревшее промерзшую Москву и оживившее веселые ручьи, которые наперегонки побежали вдоль домов и улиц, вызывая бурный восторг детворы.

Зимы в этом году Савва почти не заметил…

* * *

Вернувшийся из Берлина Морозов сидел в кресле в уютном кабинете Марии Федоровны и с удовольствием слушал рассказ о поездке театра в Ялту, чтобы показать Чехову «Чайку» и «Дядю Ваню». Радостно-возбужденная Мария Федоровна расхаживала из угла в угол, и оттого Савве то и дело приходилось поворачивать голову вслед. Делал он это с удовольствием. Андреева была хороша — в светло-бежевом, домашнем платье из мягкой шерсти, со слегка растрепавшимися волосами и румянцем на лице, выглядела как молоденькая девушка.

— Вышло так, что в Ялте сейчас Бунин, Куприн, Скиталец, Мамин-Сибиряк, — старательно перечислила она известные Савве имена. — Мы все собирались вечерами у Антона Павловича, который оказывал нам самый радушный прием и, кажется, был очень доволен. А уж эти писатели, Савва, такой необычный народ! Каждый из них считает, что именно он велик, а остальные — так… — небрежно махнула она рукой. — Кстати, познакомились с Максимом Горьким, — Мария Федоровна загадочно улыбнулась. — Знаешь, Савва, так интересно, когда вначале знакомишься с произведениями, а потом с их автором. — Она снова улыбнулась своим мыслям. — Право же, очень интересно! Ведь страшно разочароваться, каждый из нас рисует свой образ писателя. Но здесь — никакого разочарования! Горький сразу приковал к себе всеобщее внимание. Представь, Савва, — высокие сапоги, разлетайка, длинные прямые волосы, грубые черты лица, рыжие усы. И, ужас-то какой! — все время чертыхается. Но все это так мило! Нет, Савва, ты только представь.

Морозов слушал с полуулыбкой, не перебивая. Давно ее не слышал…

— Двигается он легко и плавно, — продолжила Андреева, — несмотря на рост, но все время руками размахивает, — перейдя на широкий шаг, забавно изобразила, как размахивает руками Горький.

Савва одобрительно рассмеялся и полез в карман за портсигаром.

— И вот об одном вечере хочу тебе сказать, когда все писатели у Антона Павловича собрались, — Мария Федоровна приостановилась. — Да интересно ли тебе?

— И то, разве не заметно? Продолжай, продолжай, Маша, — улыбнулся Морозов, любуясь хозяйкой.

— Чехов на диване сидел, поджав ноги, и с улыбкой внимательно слушал. — Она протянула Савве пепельницу. — Прямо как ты сейчас. Горький всех убеждал, что, нет, ты только послушай! — потребовала она, заметив, что Савва опустил глаза, прикуривая. — Что «Толстой и Достоевский принесли великий вред русскому народу, стараясь пресечь, остановить и удержать историю его развития». Каково? Все его, конечно, слушали и молчали, а когда он ушел, стали возмущаться и кричать: «Какое нахальство Как он смеет! Самоучка!» Но, это, Савва, только, когда он ушел. Даже Чехов нахмурился: «Что же вы это все ему самому не сказали?» Вот такой народ писатели.

Андреева накрутила на палец локон, мимоходом скользнула взглядом по своему отражению в зеркале, и вдруг весело спросила:

— А не хотите ли, Савва Тимофеевич, пельменей отведать?

— Не откажусь. При условии, что вы, Мария Федоровна, мне компанию составите.

— Составлю, Савва Тимофеевич, составлю Пойдемте же! — Андреева распахнула дверь в столовую и направилась туда легкой, пружинистой походкой.

«Разве что не подпрыгивает Маша, как девчонка!» — отметил про себя Морозов.

Устроились за круглым столом, уже накрытым к обеду, на котором стараниями прислуги появилось глубокое блюдо с дымящимися пельменями, посыпанными мелко нарубленной зеленью и чесноком.

Андреева наклонилась к блюду и, прикрыв глаза от удовольствия, втянула аромат.

— Голодная, похоже? — Савва застелил колени салфеткой.

— Страсть как голодна! — весело кивнула Мария Федоровна, подставляя тарелку прислуге.

— То-то я гляжу, как про пельмени заговорила, так глаза заблестели ярче, чем когда про Горького рассказывала, — с усмешкой заметил он и проткнул вилкой пельмень. Тонкое тесто растаяло во рту, уступив место сочному комочку мяса.

— Отменно — похвалил Савва и принялся неспешно опустошать тарелку. — Очень у вас, Мария Федоровна, повар хорош. Мясо какое сочное! Телятинка?

— Телятинка. А к ней вдобавок — свинина, курятина, да булка елисеевская, — пояснила Андреева, демонстрируя неожиданную осведомленность в делах повара. — А повар действительно отменный! Умный, красивый, талантливый, — задумалась, какие бы еще достоинства назвать, но решила подвести итог. — Страсть как мне нравится! — хитро взглянула на Савву, который недоуменно поднял брови и замер с вилкой в руке. — Марией Федоровной зовут — небрежно сказала она и звонко рассмеялась.

— Неужто сама делала? — изумился Морозов. — Ну, мастерица Вот уж удивила!

— Да я-то что, — промокнула она губы салфеткой, бросила на стол и перешла на диван, указав Савве рукой на зеленое бархатное кресло напротив. Это ты, Савва, мастер на всяческие неожиданности.

Савва благодарно улыбнулся и бросил взгляд на каминные часы.

— Торопишься куда? — перехватила Мария Федоровна его взгляд.

— Маша, голубушка, как ни прискорбно, но мне идти пора. Встреча важная с князем Голицыным. Необычный, кстати, он человек. Пятнадцать лет изо дня в день запирается вечерами в кабинете и ведет дневник, пишет о делах общественных и семейных. Для потомков, коим наше беспокойное время может показаться интересным. И жена у него — чудесной души женщина. — Морозов снова покосился на часы. — Ну, все, не обессудь, идти мне надобно!

— Иди, иди, Савва, не переживай. У меня тоже кое-какие дела имеются.

Морозов, поцеловал Марии Федоровне руку, но, пройдя через комнату, остановился в дверях.

— Хотя, знаешь, уходить мне прямо скажем, не хочется. Уж больно повар у тебя хорош.

— А плохого повара какой резон держать! — рассмеялась Андреева.

Как только за гостем закрылась дверь, Мария Федоровна, мгновенно став серьезной, поднялась с дивана, подошла к телефону и назвала телефонистке номер.

— Дядя Миша? Я через час буду. Задержалась немного. Сами знаете — дела…

* * *

Солнечные лучи заливали столовую мягким золотистым светом. Савва, сидя напротив Зинаиды за столом, отрешенно размешивал ложкой сахар в тонкой фарфоровой чашечке, не замечая озабоченного взгляда жены.

— Отдохнуть тебе, Саввушка, надо! Посмотри, на кого похож стал. Почернел весь, глаза покраснели. Подумать только, фабрика столько сил отнимает, а ты еще химическое акционерное общество основал зачем-то. И к чему только ты его в Германии зарегистрировал? Теперь еще и туда ездить придется.

— Это не должно тебя заботить, Зина, — нахмурился Савва. Не любил говорить с женой на такие темы. Не женского ума это дело.

— У меня ж за тебя сердце болит, неужели не понятно?! — Зинаида обиженно надула губки, отчего стала похожа на свою любимую фарфоровую куклу. Савва с трудом сдержал улыбку, которая была бы сейчас не к месту.

— Ты, Зинаида, забыла еще сказать, что я, кроме того, являюсь директором Трехгорного пивоваренного товарищества, управляю своей городской недвижимостью и земельными владениями вне черты города, а еще…[8]

— Хватит, ты нарочно что ли? — рассердилась она и в сердцах бросила нож на стол. — Себя не бережешь, обо мне с детьми не думаешь…

Савва не любил такие разговоры — бесконечные и бессмысленные. Начиная раздражаться, даже стукнул ложечкой по краю блюдца, отчего оно подскочило и опрокинуло чашку.

— … и поведение у тебя дурацкое! — закончила Зинаида гневную тираду и подала знак прислуге, чтобы поменяла приборы.

День, едва начавшись, грозил закончиться ссорой, а Савве этого вовсе не хотелось. Он сделал глоток чая и откинулся на спинку стула.

— Дело, Зина, сама понимаешь, как езда на велосипеде: коли остановишься, так сразу и упадешь. А деньги, которые имеются, надобно в дело пускать. Около дела народ кормится, а ты надо всем тем народом хозяин. А раз хозяин, то и заботу проявляй. У кого еще кроме меня при фабрике школы, ясли, больница, училище, библиотеки, столовые, лавки, аптеки, жилые дома и общежития, а? Вскорости и специальный фонд учредим для ежемесячной выдачи денежных пособий семьям умерших рабочих и служащих. Люди это ценят.

Зинаида скептически усмехнулась.

— Потому и дела у меня на фабрике славно идут. Наши, морозовские изделия, вытеснили английские ткани даже в Персии и Китае! А вспомни, как отец противился, когда я первым делом выписал из Англии новейшее оборудование, отменил штрафы, изменил расценки, построил новые бараки?

Зинаида молча надкусила конфету. Воспоминание было не из приятных: тогда поссорился Савва с отцом влютую, насмерть, и ей, беременной, пришлось на коленях умолять мужа поехать к отцу мириться. Слезами заливалась, да так все скверно кончилось, начались схватки, первого ребенка на два месяца раньше положенного срока родила.

— Ну, ладно, — примирительно сказала она. — Хватит об этом. — Но ответь, при всех твоих делах да заботах — к чему тебе еще этот театр? — пристально взглянула на мужа.

— А что театр? — напрягся Савва.

— Как что? — Зинаида отодвинула чашечку с недопитым чаем. — Ты же там теперь днюешь и ночуешь! Сколько денег на него тратишь! То одно, то другое… — Она запнулась. Видно было, что еще что-то хотела сказать, но сдержалась.

Савва поднялся из-за стола и махнул рукой прислуге, чтобы оставила их одних. Совсем уж не в свое дело полезла Зинаида.

— Я гляжу, ты деньги считать научилась? — губы его подрагивали, глаза сузились от злости. — Может это я трачу тысячи на приемы для родовой знати, светской молодежи, офицеров всяких? А наряды твои бесконечные? То для благотворительного базара, то на вернисаж, то… Театром меня попрекать вздумала![9]

— Савва! — Зинаида тоже встала. — Я завтра с детьми в Покровское уезжаю. А ты поживи здесь, подумай.

Натолкнувшись на тяжелый взгляд мужа, попыталась улыбнуться.

— Это я давно решила, просто сказать тебе все забывала. А сейчас вспомнила. Тебя к ужину ждать?

— Там видно будет! — Савва вышел из комнаты.

Зинаида, проводив мужа взглядом, вдруг со всей силы ударила по столу ладошкой.

— Вот так! — вскинула она голову. Никто не смеет повышать на нее голос. Никто! И потом, что она такого сказала-то? Да она еще ничего и не сказала…

* * *

Выйдя из дома на Спиридоновке, Савва молча кивнул шоферу, молодому зеленоглазому Гавриилу, которого все в семье за улыбчивость и добрый нрав ласково называли Ганечкой, сел в автомобиль, поджидавший у входа, и откинулся на спинку сиденья. Разговор с женой отвлек от мыслей о деле, которому он собирался посвятить сегодняшнее утро. Когда год назад Станиславский и Немирович-Данченко решили учредить общедоступный театр, они, походив по известным московским благотворителям и не получив поддержки, обратились к нему за помощью. Хотя в тот момент мало кто верил в возможность создания такого театра, Морозов сам не поскупился, да и других в товарищество привлек. И поначалу дела пошли хорошо. Однако не все в жизни складывается так, как хочется — много препятствий у хорошего дела в России. К сегодняшнему дню финансовое положение Московского Художественного Театра стало совсем плачевным — весь капитал истрачен. Решено было созвать сосьетеров — участников товарищества театра, чтобы найти выход из создавшегося положения.

— Савва Тимофеевич, ехать-то куда прикажете?

Голос Ганечки, которому не терпелось поскорее поехать хоть куда-нибудь на новом, являвшемся предметом его гордости автомобиле, вернул Савву к действительности. Он снова взглянул на часы. Собрание уже началось, а он не любил опаздывать, считая, что этим отнимает чужое время.

— Давай, Ганя, в театр, к Станиславскому! И поторапливайся, голубчик, опаздываем.

Гавриил радостно кивнул головой и нажал педаль газа…

— Савва Тимофеевич, не извольте гневаться, я чуть подальше от входа встану, гляньте, там лужа-то какая! — извиняющимся тоном пояснил Ганечка, спиной почувствовав недоуменный взгляд хозяина.

Савва глянул из автомобиля на грязную брусчатую мостовую, залитую огромной лужей. В мутной воде плавали обрывки бумаг, старый башмак без шнурков, а ближе к краю валялась большущая кость, непонятно почему оставленная без внимания здешними бродячими собаками.

— Э-э, да тут, похоже, съели кого-то, — пробормотал он и аккуратно ступил на мостовую, стараясь не запачкать до блеска начищенных черных английских ботинок.

Поднялся по ступенькам серого двухэтажного дома и стремительно вошел в комнату, где уже шло собрание пайщиков. При виде Морозова все сидящие за столом замолкли, хотя по разгоряченным лицам было видно, что обсуждение идет тяжело.

— А-аа, Савва Тимофеевич, рад вас приветствовать, мы уж и не ждали, — быстрым движением отбросив назад прядь волос, упавших на лоб, поднялся ему навстречу Станиславский.

— Прошу прощения, Константин Сергеевич, задержался! — Савва энергично пожал ему руку и сел на стул рядом с насупившимся Немировичем, лишь слегка кивнувшим в знак приветствия.

Савва Немировича не понимал. Чувствовал, что тот относится к нему настороженно, словно ожидая подвоха. А какой подвох может быть в совместном деле, когда и прибыли- то нет, а большую часть расходов Савва сам покрывает? Ну, да Бог ему судья!

— Что тут? Коротко! — наклонился он к сидящему с другой стороны стола младшему брату Сергею.

— Понимаешь, Савва, Константин Сергеевич считает, что убытки… — начал тот.

— Коротко! — жестко повторил Савва, пробарабанив по столу веснушчатыми пальцами.

— Сам знаешь — капитал истрачен. Станиславский предложил повторить взносы, — шепотом резюмировал Сергей.

— Твоя позиция?.

— Воздержался.

— Остальные?

— Отказываются.

— Понятно, — нахмурился Савва и, резко отодвинув стул, поднялся. Присутствующие, замолкнув, повернули головы в его сторону. Немирович поморщился и потер виски.

— Господа! — голос Морозова был сух. — Буду краток. Предлагаю погасить долг и дублировать паевой взнос.

Откинувшись на спинку стула, Станиславский с облегчением и любовью взглянул на Савву.

— Но! — сделав внушительную паузу и обведя всех участников собрания твердым взглядом, продолжил Морозов. — Хоть мой пай и самый крупный, я считаю делом чести всех вас внести и свои деньги, — выделил он слово «свои», — пусть хоть и по тысяче, но мы все должны знать, что это — дело компанейское. Что скажете?

Все присутствующие оживленно загомонили.

— Типичная купеческая черта! Что ему десять-пятнадцать тысяч всех остальных пайщиков? — услышал он голос Немировича, наклонившегося к Станиславскому.

— Все верно он сказал. Молодец. Должно быть единодушие! — поддержал Савву Станиславский, поднялся и, подойдя к окну, распахнул, впустив в комнату вместе с прохладным воздухом шум улицы.

— Так что? Да? Нет? — спросил Морозов.

— «Да-а…» — нехотя и вразнобой прокатилось над столом.

— Вот и славно! Вот и решили! — Савва окинул всех потеплевшим взглядом. — А сейчас, господа, предлагаю закрепить все на бумаге.

Повернулся к стоящему у окна Станиславскому.

— Идите к нам, Константин Сергеевич, а то продует, не ровен час, а вам себя поберечь надобно.

Станиславский благодарно улыбнулся и, подойдя к Морозову, оперся на спинку его стула.

— Завтра будете на репетиции? — поинтересовался он. — Обещали.

— Буду, раз обещал, — кивнул Морозов. — Я своему слову хозяин.

* * *

— Поймите, я начинал с вами наше дело не для того, чтобы потом пришел капиталист, который вздумает из меня сделать… как бы сказать? — секретаря, что ли? Или официанта — «Чего изволите-с?», — раздраженно говорил Немирович, отрезая кусочек за кусочком от нежной телятины в сухарях и, время от времени, поглядывая в сторону входа в зал ресторана.[10]

Станиславский, сидевший напротив, слушал молча, видимо, давая партнеру выговориться. Стол был накрыт на троих, однако третий стул пустовал.

— Я все время должен вступать с ним в «особые соглашения». Он настолько богат, что постоянно хочет на все влиять! — Немирович, наконец, положил в рот один из отрезанных кусочков мяса и замолчал, пережевывая. — С ним согласовываются все вопросы, связанные с пополнением труппы, репертуарные проблемы, распределение ролей. А это обсуждение достоинств и недостатков спектаклей?! Черт знает что! — раздраженно бросил он нож с вилкой на стол.

Стоящий поодаль официант услужливо подскочил и заискивающе склонился:

— Поменять прикажете?

Немирович отмахнулся от него как от назойливой мухи.

Станиславский аккуратно промокнул губы салфеткой:

— А помните, мой дорогой, Владимир Иванович, как у нас не ладились декорации к вашей пьесе? И он, солидный человек, вместе со всеми лазил по лестнице, вешал драпировки, картины, носил мебель, вещи, расстилал ковры? Он наше дело в сердце впустил, вы же видите. Дело даже не в том, что без него и театра бы не было. Директор Никольской Мануфактуры и — ни на день не забывает о Художественном театре, хоть ненадолго, приезжает на каждый спектакль, а когда не может, звонит по телефону, выспрашивает, как идет представление, все ли в порядке по постановочной части. Вы только вдумайтесь!

Немирович снова взял в руки приборы и, насупившись, принялся гонять по тарелке блестящую маслину.

— Он же энергичный человек, — продолжил Станиславский, — потому не может просто дать деньги и остаться пассивным наблюдателем живого творческого процесса. Вдумайтесь только — мануфактур-советник, один из крупнейших капиталистов страны, просит доверить ему заведование электрическим освещением сцены! И, вот вам, пожалуйста, какие чудеса наворотил! — в голосе прозвучал искренний восторг.

Маслина, соскользнув с тарелки, упала на белую скатерть и покатилась, оставляя желтый след. Немирович раздраженно бросил ее обратно.

— Вон, актеры говорят, — продолжил Станиславский, — расходятся после спектакля и сталкиваются с ним у входа в «Эрмитаж»; он, видите ли, торопится на спешные ночные монтировки декораций и освещения! Я вам, Владимир Иванович, прямо скажу, Савва Тимофеевич в театр наш принес не только деньги, но и труд, бодрость и доверие! Давайте же не… — заметив появившегося в зале ресторана Морозова, Станиславский прервался и с улыбкой поднялся навстречу. Немирович неохотно последовал его примеру.

— Прошу прощения, господа! — Савва уселся за стол. — Я прямо с поезда. В Питере был. Заседал. Ох, я вам доложу, и забавный народишко наши чиновники! Так, кажется, и дал бы иногда по голове чем-нибудь тяжелым. Для оживления черт лица.

— Савва Тимофеевич, какая честь! — к столику подбежал хозяин ресторана, невысокий толстяк с вытаращенными от желания угодить глазами, в сопровождении двух официантов. — Какая честь! Что подать прикажете?

Немирович поморщился и, взяв маслину пальцами, демонстративно бросил в рот.

— Голубчик, — Морозов откинулся на спинку кресла, — голоден я, как волк! Кажется, ел в прошлом веке!

— Что прикажете? Икорка, грибочки. Перепелки с брусничкой… — услужливо согнулся стоящий рядом официант с напомаженными волосами.

— Да ладно уж с ними, перепелками, — усмехнулся Савва, — их еще ловить надо…

Хозяин ресторана снова округлил глаза, выказывая преданность и готовность немедленно лично заняться отловом деликатесных птиц.

— … а я — жуть, как голоден! — продолжил Морозов. — Вот что…

Официанты встали в стойку, показывая высочайшую степень готовности к исполнению любых прихотей столь уважаемого гостя.

— …несите макароны с икоркой. И соуса, соуса не забудьте! — Савва положил салфетку на колени, сложив треугольником. — А гастрономический разврат в другой раз организуем! — громко сказал вслед уже удаляющимся официантам и, бросив веселый взгляд на хмурого Немировича, понимающе улыбнулся Станиславскому.

— Значит так, господа хорошие, пока суть да дело, — Савва провел рукой по уже начинающей седеть голове, — давайте о нашей «Снегурочке». Репетиции идут?

Станиславский кивнул.

— Отлично. Фонари и стекла для изображения облаков и восходящей луны я выписал из-за границы. Обувь для действующих лиц вначале хотел привезти из Пермской губернии, где мое имение, но теперь поручил купить ее в Архангельске. Я еще раз перечитал пьесу и кажется мне, что стиль русского севера более подходит для задуманного вами сказочного действия.

Немирович вздохнул и красноречиво посмотрел на Станиславского.

— Что еще? — Морозов будто и не заметил взгляда. — Перед отъездом в Санкт-Петербург я осмотрел состояние помещения «Эрмитажа». Что я вам могу сказать, Владимир Иванович? — обратился он к Немировичу, сидевшему как нахохлившаяся птица.

— Надо перед премьерой обновить покраску стен, опустить пол сцены, переделать рампы, изменить размещение стульев, — Морозов отпил глоток воды из бокала, — ну, кажется мне, это основное.

Немирович закашлялся, торопливо прикрыв рот салфеткой. В глазах Станиславского промелькнула усмешка.

Перед Саввой поставили тарелку дымящихся макарон с горкой черной икры в середине. Он с наслаждением принюхался, перемешал макароны с икрой, полил сверху розовым соусом и бросил веселый взгляд на Станиславского.

— Да вы не беспокойтесь, Константин Сергеевич. Успеем. Всех на ноги поставим, ночами работать станем, а к премьере все будет, лучше быть не может! — С удовольствием принялся за еду.

— Ну и аппети-иты у вас, Савва Тимофеевич! Пугающие, прямо скажем… Во всем! — покачивая головой, нараспев сказал Немирович.

— А вы не пугайтесь, любезный Владимир Иванович! — Савва оторвался от еды. — Когда одно общее блюдо готовится, без аппетита никак нельзя, иначе все пресным получится да невкусным. Чувство голода, оно ведь у каждого свое, — подлил в блюдо еще соуса, — у кого до куска хлеба, у кого до перепелочки, а у кого — до дела, до творческой его сердцевинки!

— Не зна-а-ю… — протянул Немирович, откинувшись на спинку кресла. — Мне одно известно: сытый никогда голодного не уразумеет!

— Верно. А голодный — сытого! — весело парировал Морозов. — А посему, позвольте, Владимир Иванович, еще маслинок вам заказать? Вы ведь большой их любитель, как я успел заметить…

Станиславский опустил глаза. Уголки его рта подрагивали от едва сдерживаемого смеха.

— А-а! — махнул рукой Немирович. — Заказывайте. Заказывайте, что хотите! Что с вами сделаешь? С вами, не захочешь, а съешь.

— Ну, вот и пришли, наконец, к согласию! — обезоруживающе улыбнулся Станиславский и, наклонившись к Морозову, шепнул:

— Жизнь-то как хороша, Савва!

— Хороша, Костя! Немыслимо хороша! — ответил тот, глядя на Станиславского счастливыми глазами…

* * *

— Ехать тебе, Зина, надобно, он совсем голову потерял!

Зинаида, занятая вязанием ажурного полотна, казалось, и не слушала вовсе сидящего напротив нее на веранде в плетеном кресле-качалке Сергея. Только после последних слов крючок в руках замелькал быстрее.

— Он, представь, превратил сад и весь дом в мастерскую для экспериментов. В зале не пройти — кругом одни приборы. У него, видите ли, световые пробы.

Крючок в руках Зинаиды вновь начал двигаться неторопливо.

— Зинаида Григорьевна! — к ней мелкими шажками подошла невысокая женщина с фруктовой вазой в руках.

Крючок в руках Зинаиды замер. Она подняла голову, вопросительно глядя на Варвару Михайловну — всеобщую любимицу, главную над всевозможными гувернерами, нянями и боннами, которым было доверено растить младших Морозовых.

— Прощения прошу. Вы желали с Тимошей поговорить перед тем, как он заниматься начнет.[11]

— Позже, Варвара Михайловна. Я помню. Сейчас, видите, гость у меня.

— Как скажете. — Женщина поставила на столик вазу с фруктами и вышла с террасы.

Из открытых окон особняка доносилась музыка. Тимоша старательно разучивал утомительные гаммы.

— Продолжай, Сергей, я слушаю, — Зинаида снова принялась за вязание.

— Я в сад вышел, чуть не упал, потому как споткнулся о толстенный кабель, который Савва протянул от будки электрической. Представь, Зина, кругом софиты, прожектора. Люди какие-то копошатся. А в ванную вообще не войти — вонь страшная! — наморщил он нос. — У него там химическая лаборатория. Говорит, вспомнил свои патенты, теперь лаки разных цветов делаю, покроем ими лампы и стекла, такое освещение на сцене будет, нигде такого нет! — И это — наш- то Савва! Мануфактур-советник! А вся труппа тем делом в отпуске пребывает! Отдыхать изволят! — возмущенно добавил он.

Зинаида аккуратно разгладила на коленях полотно, внимательно разбирая рисунок.

— И людей там превеликое множество, рабочие всякие… Жужжат, как комары, — никак не мог успокоиться Сергей.

Зинаида, оторвавшись от рукоделия, хлопнула себя по руке. «Прав Пушкин, прав! Воистину прекрасно лето, когда б не зной, не комары, да мошки. Впрочем, он — всегда прав», — нахмурилась она.

— Что молчишь, Зина? Скажи что-нибудь! — нетерпеливо воскликнул гость.

— Скажу. Жужжат, Сережа, не комары, а пчелы. А комары — пищат.

— Ну, и сиди тут! — недовольным голосом воскликнул Сергей, пораженный ее спокойствием. — А знаешь ли, почему он так театром-то увлекся?

Зинаида замерла.

— Просто голову потерял наш Савва, вот, что я скажу! И не только я! — разгорячено воскликнул гость. — Вся Москва об этом говорит! И, знаешь кто…

— Знаю, Сергей, — оборвала гостя Зинаида, резко поднимаясь из кресла, отчего вязание упало к ногам. — Все я знаю. Все. Мир не без добрых людей! — горько усмехнулась она. — Один добрее другого! Только тебе-то что? А? Ты-то какой интерес в этом деле имеешь?

Подхватив белый ажурный зонтик, и прямо держа спину, она направилась по ступенькам в сад.

Сергей торопливо поднялся вслед за ней.

— Что тебе до Саввы? Оставь меня. Надоел, — бросила Зинаида и, раскрыв зонтик, не оглядываясь, пошла по дорожке.

— Брат он мне! Брат! — крикнул ей вслед Сергей и, махнув рукой, вернулся в дом.

А Зинаида, войдя в садовую беседку, закрытую со всех сторон густой листвой дикого винограда, с тихим стоном опустилась на деревянный пол. Слез не было, просто нечем стало дышать…

«Счастье… Ведь было… И куда ушло? Как вода сквозь пальцы. Была разведенкой, а теперь, считай, брошенка! Уж все знают про Савву и эту… Как унизительно! Надо мной, Зинаидой Морозовой смеются! Надо мной!» — Она рванула ворот блузки и засмеялась. Нелепо и надрывно. Громче и громче. А потом, обхватив голову руками, завыла… как раненая волчица…

Над кустами желтых роз, увивших террасу, деловито жужжали извечные трудяги-пчелы. Из открытых окон дома доносилась музыка. Тимоша старательно разучивал утомительные гаммы…

* * *

Массивный дубовый стол был завален бумагами. Савва быстрым почерком дописал последнюю фразу отчета Правления: «Итого за год было произведено четыреста сорок тысяч пудов пряжи, двадцать шесть тысяч пудов ваты и до одного миллиона восьмисот тысяч кусков ткани» и поставил точку.

В комнате было душно. Он поднялся и отворил окно, однако, легче не стало — тягучий летний воздух был полон предощущением грозы.

«Хорошо сейчас в Покровском. С детьми. Окунуться в речку, полежать на берегу, глядя в летнее небо, — мечтательно подумал он. — Хоть и не хотелось бы пока с Зиной встречаться. Впрочем, ехать все равно придется — завтра день рождения Машеньки.[12] Надо бы еще подарки прикупить, — Савва улыбнулся, представив, как обрадуется ему черноглазая певунья. — Что ж. Надо собираться. Но, пожалуй, поедет он туда не один. При посторонних им с Зиной будет легче».

* * *

За окном вагона неторопливо сменялись однообразные картинки. Низкое закатное солнце слепило глаза.

— Люблю я, Василий Осипович, российские пейзажи, — Савва, прищурив глаза, смотрел в окно. — Хоть с виду унылы и дики, зато раздольны. Как русская душа. Без конца и без края.

Его спутник — мужчина лет шестидесяти с небольшой бородкой, всю дорогу занимавший Савву увлекательной беседой, согласно кивнул:

— И впрямь, Савва Тимофеевич, широта русской души — от простора земли русской. В какую сторону не пойдешь, везде волю найти можно, — сделал паузу, задумчиво взглянув на Савву, — коли ищешь.

Поезд, издав хриплый гудок, замедлил ход.

— Подъезжаем, Василий Осипович, — сообщил Морозов. — Нас должны встречать.

Поезд заскрежетал тормозами, дернулся несколько раз и остановился у платформы.

— А вот и братец! — улыбнулся Савва, заметив человека, заспешившего навстречу.

— Савва! С приездом! — к нему подбежал, радостно взмахнув руками, Сергей. — А я тебя с утра ждал. Бог мой! Да ты не один?! — увидел он спускающегося следом мужчину.

— Василий Осипович! Радость-то какая! Вот уж не чаял вас сегодня увидеть! — Он порывисто обнял гостя — знаменитого Ключевского, перед которым они с Саввой преклонялись. Ключевский был не просто человеком-легендой, он был тем, кто первым открыл для них с братом тайны истории. Учитель. Какое звание может быть выше?

Савва передал небольшой кожаный баул подбежавшему к ним кучеру, и они двинулись к стоящему неподалеку экипажу.

— Вот, Василий Осипович, прошлый раз мы с вами сюда намного дольше добирались, а сейчас, как нарочно для нас, станцию открыли — Ново-Иерусалимскую, — сообщил Савва.

— Не иначе, знали, что вы сюда снова пожаловать изволите! — радостно добавил Сергей.

Экипаж тронулся с места. Дорога уходила налево, поднимаясь в гору, затем пряталась в еловую аллею.

— Счастливый вы человек, Савва Тимофеевич! — воскликнул Ключевский, взглянув на погрузившегося в раздумья Морозова.

— Да-да… — рассеянно ответил тот.

— Именно счастливый, — продолжил Ключевский, — хотя вполне допускаю, что этого и не осознаете.

Морозов удивленно поднял брови.

— А не осознаете просто в силу недостатка времени.

Савва неуверенно кивнул.

— А знаете, какой самый верный и едва ли не единственный способ стать счастливым? — хитро взглянул на него Ключевский.

Савва с нескрываемым интересом посмотрел на собеседника, знавшего тайну, недоступную большинству.

— Чтобы стать счастливым, надобно… вообразить себя таковым! — радостно сообщил Василий Осипович. — Счастлив, кто может жену любить как любовницу, а несчастлив, кто любовнице позволяет любить себя как мужа! — сказал он и заливисто рассмеялся.[13]

Савва нахмурился. Зачем Василий Осипович об этом?

Экипаж проехал мимо нескольких с поклоном снявших шапки крестьян.

— Любят тебя здесь, Савва! — проговорил Сергей, встревожено взглянув на брата.

— Отнюдь, — Савва с сомнением покачал головой. — Все это видимость одна. Все чаще думаю, сколько не делай, сколько средств не вкладывай, не любят у нас богатых. Деньги берут, кланяются, а сами фигу в кармане держат. А то и дубину за спиной, чтобы хребет переломить, когда отвернешься.

— Ох, Савва Тимофеевич! — снова вступил в разговор Ключевский. — Я так вам скажу. Богатые вредны не тем, что они богаты, а тем, что заставляют бедных чувствовать свою бедность. И хоть от уничтожения богатых бедные не сделаются богаче, но станут чувствовать себя менее бедными. И это — вопрос не политической экономии, а народной психологии.

— Ну, да. Для всеобщего равенства легче добротный соседский дом спалить, чем себе такой же отстроить, — хмуро пробурчал Савва.

— Я прошу прощения за свою болтовню, — сказал Ключевский, устраиваясь поудобнее. — Все, знаете ли, в городе сижу, а как на природу выезжаю — сразу хмелею! У меня, господа, знаете ли, два личных врага, близких моему лицу и не дающих мне покоя: это мой нос, который постоянно болеет, и мой язык, который постоянно говорит, — снова залился он заразительным детским смехом, вытирая кулаком враз выступившие слезы.

Морозов неуверенно улыбнулся, но потом, глядя на развеселившегося Василия Осиповича, тоже рассмеялся. Вслед за братом начал подхихикивать и Сергей.

Переехали Малую Истру, преодолели крутой подъем, свернули перед церковью направо и остановились у крыльца дома с колоннами.

— Я смотрю, у вас обновление? — повернулся Ключевский к Савве.

— Да вот, соединили главный дом с флигелем, мебель обновили. Хорошо получилось, Зина довольна, — пояснил Морозов, недоуменно оглядываясь по сторонам и высматривая встречающих.

— С самого утра ждали, — смущенно попытался объяснить Сергей, первым выходя из экипажа.

Они поднялись на просторную высокую террасу, с круглым столом посередине, украшенным вазой с цветами, и накрытым к приему гостей. Ключевский подошел к чугунным витым перилам.

— Красота тут у вас! Простор какой! Так бы сидел на терраске, да смотрел, смотрел…

— А вот, если выше подняться, — показал Савва на второй этаж, — вид еще чудеснее!

— Папочка приехал! Папочка приехал! — в распахнутую двустворчатую дверь выскочили дети, облепив отца. Нарядная Маша, первой добежавшая до Саввы, была подхвачена на руки.

— А я уж думала ты совсем не приедешь, — девочка крепко обняла отца за шею.

Следом на террасе появилась Зинаида Григорьевна в белом кружевном наряде, подошла к Савве и сдержанно прикоснулась губами к его щеке.

— Прошу к столу! Мы уж заждались! — обратилась она к гостям, бросив укоризненный взгляд на Савву, который не предупредил о приезде Василия Осиповича.

Гости, оживленно переговариваясь, устроились за столом. Детишки с двух сторон рядом с Саввой, Зинаида — между Василием Осиповичем и Сергеем. Савва придвинул к себе увитую фарфоровыми розами белую чашу-холодильницу, приподнял крышку за искусно сделанную фарфоровую клубничку, взял несколько прохладных ягод и, бросив хитрый взгляд на детей, быстро положил ягоды в рот.

— Пап, и нам дай! — громко шепнул Тимофей, с восторгом наблюдавший за шалостями отца.

Савва приподнял было крышку, но Зинаида неодобрительно кашлянула и дети замерли.

— Так вот, Василий Осипович, — будто продолжая начатый разговор, весело пояснил Савва, продолжая держать снятую крышку. — Обратите внимание на это чудо мейсеновского фарфора. Вот сюда, на дно, помещаются кусочки льда, затем они прикрываются вот такой то-онкой крышкой в мелкую дырочку, как решето, а сверху кладутся фрукты, которые… — извлек несколько покрытых влажной испариной ягод, — так приятно есть прохладными, — протянул ягоды детям, — в жаркий летний день.

— Как ребенок, право! — Зинаида неодобрительно покачала головой.

Прислуга внесла блюда с румяными, ароматными пирогами и сластями, и проголодавшиеся в дороге гости с удовольствием приступили к еде.

«Счастливый отец, — размышлял Ключевский, украдкой наблюдая за Саввой, который с заговорщицким видом о чем-то перешептывался с детьми. У Маши на коленях уже лежал пушистый белый котенок, преподнесенный отцом в корзинке с розовым атласным бантом. — Наверное, Савва прав, детей надо баловать, когда есть возможность. Ведь никто не знает, что их ждет в будущем».

— Хорошая у вас работа, Василий Осипович! — прервал его размышления Сергей, бросив взгляд на молчаливую Зинаиду, грустно наблюдавшую за Саввой. — Преподавать историю, быть знаменитым профессором Московского Университета. История ведь как учительница, которая…

— История, любезнейший Сергей Тимофеевич, — прервал его Ключевский, отложив в сторону пирожок с капустой, — скорее не учительница, а надзирательница, наставница жизни, по-латыни. История ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков. Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий.

— А мы, пожалуй, пойдем купаться! — Савва под восторженные крики детей поднялся из-за стола и вопросительно взглянул на Ключевского. Тот едва заметно кивнул головой.

— Конечно, Савва Тимофеевич. Только уж меня увольте. Если я на берегу вашей речки разденусь — вся рыба непременно передохнет. Не эстетическое, прямо скажем, это зрелище. Так что вы вот сами — с молодежью.

Все рассмеялись. Даже Зинаида улыбнулась.

Мудрый старик все прекрасно понимал. Потому и каламбурил, пытаясь отвлечь Савву и Зинаиду от их мыслей.

Савва зашел в дом и через минуту вернулся с полотенцами в руках. С криками «Ура!» дети вприпрыжку побежали вслед за ним вниз к реке. Сергей, в огромной белой шляпе, смешно размахивая руками, едва поспевал за ними.

— Какое уж там купание, — пожала плечами Зинаида Григорьевна, обращаясь к Ключевскому, — воды по колено и то не будет. Баловство одно.

— Так и пусть балуются, Зинаида Григорьевна! — улыбнулся Ключевский и потянулся за куском яблочного пирога. — Прекрасно у вас здесь! А храм рядом с домом, что-то я запамятовал?

— Покрова Богородицы называется. А со второго этажа купола Нового Иерусалима видны. Да-а…святое место!

— Коли мне память не изменяет, — Ключевский смахнул крошки с лацкана пиджака, — Новый Иерусалим патриарх Никон в семнадцатом веке строил не как земной Третий Рим или Византийскую Софию, а как место пришествия «паки грядущего со Славой Судьи живым и мертвым», ожидая «схождения небес на землю», — процитировал он. — Потому и иконы Страшного Суда в храме писаны были.

— У меня там, по-правде сказать, есть любимая икона — «Троеручница», — оживилась Зинаида, — в том же семнадцатом веке из Афонского монастыря присланная. Правда, Савве, — вздохнула, — другая по душе — «Христос в темнице». Там Христос изображен в цепях, с огромной гирей на ногах… Впрочем, Савва не часто туда ходит. Василий Осипович, вот вы умный человек, скажите, как вы к актерам относитесь? — неожиданно с плохо скрытой болью в голосе спросила она, пристально глядя на собеседника.

— К актерам? — Ключевский сосредоточенно нахмурился. — Что ж… По-моему, несчастные они люди…

Зинаида встрепенулась.

— Ведь по сути как получается, голубушка: люди играют в реальность, а актеры играют в жизнь. — Он задумчиво помолчал. — И проживают на сцене чужие жизни. Однако же, играя других, они отвыкают быть самими собой.

— И порой уж и не поймешь, где у них правда, а где чью-то роль играют, — оживившись, согласно закивала Зинаида.

— Я так полагаю, что искусство — это суррогат жизни, — задумчиво сказал Ключевский. — Вроде и похоже на жизнь, а реального вкуса нет. Только привкус.

— Как вы сказали? — Зинаида с изумлением посмотрела на гостя. — Суррогат? А книги? Как же книги? Иной раз читаешь какого-нибудь романиста, и думаешь, экий тонкий психолог!

— Ну, да, — Ключевский приподнял крышку холодильницы и подхватил клубничку, — романистов часто называют психологами. Только у них разные дела. Романист, изображая чужие души, часто рисует свою, а психолог, наблюдая свою душу, думает, что видит чужие. — Он положил ягоду в рот. — Один похож на человека, который видит во сне самого себя, другой — на человека, который подслушивает шум в чужих ушах, — заулыбался он, похоже, довольный собственным высказыванием.

Со стороны реки донесся смех Саввы и восторженный визг детей. Зинаида поморщилась.

Ключевский участливо посмотрел на хозяйку.

— Да вы не переживайте, голубушка. Все у вас образуется…

Зинаида, вскинула на него увлажнившиеся глаза и, поспешно поднявшись из-за стола, вошла в дом. Василий Осипович, проводив ее взглядом, встал и подошел к перилам.

«Странно, что я никогда не задумывался, во что превращается любовь, когда она умирает? Может быть, в обледеневший огонь…»

* * *

Савва в раздумье сидел в кресле, наблюдая, как языки пламени, словно нехотя, облизывают толстые березовые поленья в огромном камине из родомского песчаника. Взяв кочергу, он поворошил дрова. Пламя, словно обрадовавшись нежданной помощи, с сухим треском жадно вцепилось огненными зубами в бересту.

«Неужели любовь, как огонь, горит только тогда, когда ей приносятся новые жертвы? — размышлял Савва. — А если все, что было, уже брошено в ее пламя? Что тогда? Любовь превращается в тлеющие угли, а потом в пепел? Уходит? Куда? Обращается в облако, чтобы воскреснуть где-то живительным дождем, или проваливается в неведомую бездну, из которой уж и выхода нет? — Он снова поворошил дрова, наблюдая за радостным фейерверком искр. — А, может, нужно просто найти в себе силы и дунуть на пока еще тлеющие угли, чтобы дать ей возможность снова вспыхнуть? Но для этого нужна жертва…»

— Может быть, ты, наконец, объяснишь, что происходит? — Савва поморщился от резкого голоса жены, решительно вошедшей в комнату, и нехотя повернул голову в ее сторону. Зинаида с вызовом смотрела на мужа покрасневшими то ли от бессонной ночи, то ли от слез глазами, под одним из которых подрагивала тонкая жилка.

— Ты правды ждешь, Зина? — поднимаясь с кресла, спросил Савва с удивившим его самого спокойствием. — Что ж… — помедлил он, подбирая слова. — Я, Зина, другую женщину полюбил… Так- то вот… — повернулся к камину и снова принялся ворошить кочергой угли.

— Актриску эту? — также неожиданно спокойно спросила Зинаида. — Андрееву?

— Да. Ее, — тихо ответил Савва и повернулся к жене. — И поделать с этим ничего не могу. Прости.

— Но, Савва — лицо Зинаиды побледнело. — А наше положение? Репутация? Дети? Что скажут люди?

— Я не червонец, чтобы всем нравиться. Какой есть! — оборвал он жену.

— Интересная поговорка, сам придумал или научил кто? — дрогнувшим голосом спросила Зинаида.

— Мысль не моя. Бунина. А по мне — чисто про меня сказано.

— Так что ж, — Зинаида обернулась уже в дверях, — теперь… по ночам… не ждать тебя?

— Не жди! — жестко проговорил Савва и аккуратно положил кочергу на место. — Детям только ничего не говори, ладно?

— Что ж. Как знаешь. Только… — задрожавшие губы Зинаиды скривились в попытке улыбнуться, — не думай, что мне это все так уж больно. Переживу. Как-нибудь… — Она вышла, гордо подняв голову, и тихо прикрыла за собой дверь.

* * *

Савва вышел из конторы Правления Никольской мануфактуры. Тяжелые тучи нависли над серыми домами, но дождя еще не было. Сел в автомобиль, ожидавший у подъезда.

— Давай-ка, Ганя, к Андреевой.

— В театр? — уточнил водитель.

— Домой, Ганя, домой. Сегодня спектакля нет.

Издалека докатились раскаты грома, и первые крупные капли дождя застучали по тенту автомобиля…

В этот день у Марии Федоровны приема не было. Савва был приглашен на встречу «в узком кругу близких друзей». Переодеться после работы он не успел и потому ехал при параде — в роскошной пиджачной тройке.

Савва вошел в прихожую и поправил узел галстука. Красивые галстуки были его слабостью. Собираясь куда-либо, выводил из себя даже терпеливого камердинера Ферапонта. И то — выбери-ка один нужный галстук, когда их в гардеробе более сотни.

— Савва Тимофеевич, милый, наконец-то! — Мария Федоровна, в длинной юбке и блузе с множеством мелких пуговичек на груди, вышла навстречу.

— Жарко-то как сегодня, душно! — сказала она, обмахиваясь рукой. — Экий вы сегодня… официальный! — не преминула отметить, оглядев костюм.

Савва последовал за ней, ругая себя за то, что не заехал домой переодеться. Одежда от «Жуля Мейстера», купленная в Леонтьевском переулке, была, без сомнения, слишком официальной для встречи «в узком кругу». Они прошли сквозь анфиладу комнат в дальний конец квартиры, где Савва еще не бывал. За круглым столом под зеленым уютным абажуром сидели трое незнакомых мужчин, поднявшихся ему навстречу.

Савва остановился и слегка наклонил голову, с любопытством оглядывая присутствующих. Один из них — крепко сбитый, сутуловатый, с крупной курчавой головой и глубоко посаженными карими глазами с нескрываемым интересом смотрел на гостя.

— Знакомьтесь. Мой большой друг — Савва Тимофеевич Морозов. Я вам о нем много рассказывала. А это, — первым Андреева указала рукой на кудрявого, бросив в его сторону ласковый взгляд, — Дмитрий Иванович Лукьянов, бывший репетитор моего сына Юрия.

— Это, — Андреева улыбнулась мужчине в широкой рубахе, стоявшему так, что лицо оставалось в тени, — Михаил Александрович Михайлов, а проще — дядя Миша, его так все зовут.

Савва кивнул и перевел взгляд на третьего, расположившегося ближе всех к нему человека с прямым и открытым взглядом.

— Александр Николаевич Тихонов, — мужчина представился сам. — Студент Петербургского горного института.

«Странная, однако, публика, очень странная, — отметил Савва, усаживаясь на свободный стул. — Такие люди — и друзья светской женщины, знаменитой актрисы, желанной гостьи на приемах у Великого князя Сергея Александровича!? Той, чей портрет пишет маслом супруга Великого князя, Елизавета Федоровна, сестра царицы!» — Савва усмехнулся, неспешно достал папиросу и закурил, разглядывая присутствующих. Ему нравилось коллекционировать человеческие типы.

Окно в комнате было приоткрыто, и оттого занавеска колебалась под порывами ветра. Капли дождя колотили по подоконнику.

Мария Федоровна накинула на плечи шаль и устроилась рядом с ним на стуле с высокой резной спинкой. Савва настороженно молчал, попыхивая папироской. Не любил торопить события. Ждал.

— Вот, друзья мои, все в сборе, — прервала затянувшуюся паузу Андреева. — Сейчас чай принесут.

В комнату вошла девушка в белом фартучке. На подносе принесла изящные чашки с чаем и широкую вазу с печеньем и сушками.

Савва с удовольствием отпил глоток, только сейчас вспомнив, что, заработавшись, забыл пообедать.

— А что, Савва Тимофеевич, каково миллионером-то быть? — наконец, нарушил тишину «дядя Миша», умудрившийся сесть таким образом, что лицо его снова оказалось в тени.

Андреева улыбнулась, бросив ободряющий взгляд на Савву.

— А вы попробуйте! — усмехнулся Морозов.

— Небось, не жизнь, а игра сплошная, — хмыкнул кудрявый.

— Так точно-с! — Савва всегда начинал говорить словоерсами, когда злился. — Игра-с. Только я так всю жизнь играю что, либо — башка вдребезги, либо — спина пополам.

Мария Федоровна, взглянув на Савву, взяла печенье и, надкусив, положила на блюдце.

— А как вы относитесь к тому, что каждый человек должен быть свободен? — хриплым голосом поинтересовался кудрявый.

— Хорошо отношусь. Только в большинстве своем люди сейчас понимают свободу лишь как свободу от обязанностей к ближнему.

— А вы, Савва Тимофеевич, конечно, считаете, что ближних нужно любить, что, так сказать, все люди — братья? — с усмешкой спросил дядя Миша.

— Эка вы, в вопросы гуманизма залезли, — Савва поставил чашку. — Может и братья. Но как полюбить этих братьев? Как полюбить людей? Посмотрите на них. Душа-то хочет любить одно прекрасное, а люди большей частью несовершенны. Иначе говоря, — Савва провел рукой по коротко стриженому затылку, — в большинстве своем душа человеческая вовсе не способна, в нынешнем ее состоянии, к подлинно моральному действию, то есть к любви. Человек нашего века отталкивает от себя брата. Готов обнять все человечество, а брата не обнимет. Моральный идеал, — продолжил Морозов, — есть потому просто риторика. Между тем, — снова достал папиросу, отметив про себя любопытный взгляд, брошенный бывшим репетитором на серебряный портсигар, — все люди связаны между собой такой глубокой связью, что, поистине, «все виноваты за всех».

Андреева слушала с интересом, обхватив себя руками за плечи.

— Я думаю, что мы все связаны друг с другом косвенно, незаметными нитями. И все наши действия, даже мысли влияют на других людей. Простите, господа, не могу сидеть, — Савва поднялся из-за стола и принялся ходить по комнате маленькими шажками, продолжая курить, — весь день сегодня за столом провел. А я — движение люблю. Порча крови россейская отчего? — осмотрел он присутствующих. — От медлительности движения.

— Еще чаю? — вмешалась Мария Федоровна, оглядев гостей.

— Спасибо. Напились уж, — ответил молчавший все это время студент. — А как вы, Савва Тимофеевич, думаете, что же делать, чтобы эту кровь заставить по всему организму россейскому быстрее циркулировать?

— Для того в старину цирюльники были, которые людям кровь пускали! — хихикнул кудрявый репетитор.

— Что делать? — Савва нахмурился. — Понять сначала причину. Отчего? А уж потом — как с этим бороться. То ли кровь пускать, то ли какими другими средствами лечить. Без кровопускания, — бросил он неодобрительный взгляд в сторону кудрявого. — По мне, все проблемы из-за отсутствия в стране прочного закона и опеки бюрократии, распространенной на все области русской жизни, да еще невежества народа… Впрочем, — махнул он рукой, — это долгий разговор.

— Вот давайте в следующий раз и поговорим. — Кудрявый достал из сумки пачку гектографированных бумаг и положил их на стол перед Морозовым. — А мы вам тут кое-что почитать дадим, если хотите. Прочтите, как соберетесь. Тем более, — усмехнулся он, заметив настороженный взгляд Саввы, — вам интересно будет. Ведь эти главы Мария Федоровна перевела. Она у нас с детства немецкий знает.

Андреева смущенно кивнула.

— У кого это «у нас»? — нахмурился Морозов.

Мария Федоровна поднялась и, подойдя, легонько прикоснулась пальцами к плечу Саввы.

— У нас, Савва Тимофеевич. У марксистов, — низким грудным голосом пояснила она. — И это — уже три года как моя главная и основная жизнь.

Савва поморщился.

— Видите, как я вам доверяю, — продолжила Андреева, ласково заглядывая ему в глаза. — Потому как вы — близкий и родной мне человек, — сказала она многозначительно и, взяв со стола бумаги, протянула их Савве.

«Близкий и родной мне человек…» — эхом отозвалось в его сердце.

«Карл Маркс. Капитал», — прочитал он название, молча взял стопку и, кивнув гостям, вышел из комнаты.

Мария Федоровна, бросив на гостей встревоженный взгляд, поспешила следом за ним.

В коридоре было темно. Морозов споткнулся о край ковра и чуть не упал.

— Савва Тимофеевич! Миленький! — Андреева обогнала его и преградила путь. — Что это вы? Обиделись на что?

— Я на себя обиделся, — проговорил он сердито, стараясь не смотреть на Марию Федоровну.

— Савва… Тимофеевич, может, останетесь? Гости ушли уже.

— Как ушли? — удивленно оглянулся он.

— А там хитрая комната! — доверительным тоном сообщила Мария Федоровна. — Она через небольшой коридорчик сообщается с помещением Контроля Московского узла железных дорог, а там — лабиринт комнат и два выхода на улицу.

— Ушли, так ушли. И мне — пора, — Савва поднял на нее глаза и замолчал, натолкнувшись на пристальный, манящий взгляд, оторваться от которого было невозможно. В квартире было тихо. Только где-то размерено тикали часы.

— Зачем вы глядите так долго? — тихо спросила она, не отводя от Саввы глаз.

— Мария Федоровна… — Он вдруг почувствовал себя, как перед прыжком в холодную воду. — …Машенька… Вы же знаете, не можете не знать, что я мучаюсь, оттого, что… люблю вас, — выдохнул он. — Я ощущаю себя, как человек, который, увидев отражение звезды в воде, зачерпнул ее и держит в ладонях, а вода уходит между пальцами… а без этой звезды — мне уже не жизнь…

Мария Федоровна молча обвила руками его шею и прижалась горячим влажным ртом к его губам.

Карл Маркс вместе со своим «Капиталом» белыми листками осыпался на мягкий ковер…

* * *

Андреева поднялась из-за письменного стола и подошла к окну. Луч солнца, отвоевав кусочек свободного пространства, пробился сквозь ватные облака и солнечным зайчиком отскочил от окна дома напротив, заставив Марию Федоровну прикрыть глаза ладонью.

«Что ж. Пора звонить». — Она сняла телефонную трубку.

— Савва Тимофеевич Тут письмо пришло от Горького из Нижнего Новгорода. Мне право неловко просить, но это не для меня. Он ведь знает, что вы … ну, что ты есть в моей жизни.

— Ну-с, и о чем письмо? — Савва покашлял.

— Понимаешь… Помочь он просит. Хочет для детей из трущоб новогоднюю елку организовать. Нельзя ли туда им ситца вашего прислать, да побольше, чтоб их приодеть?

— Чего ж нельзя? Поможем. Дети есть дети. Им праздник нужен. Распоряжусь. Я- то, грешным делом подумал, серьезное чего случилось.

— Вот и отлично! Завтра вечером тебя ждать? У меня опять друзья будут. Тебе знакомые — многозначительно пояснила Андреева.

— Приду, коли зовешь. Только по мне, лучше бы их вовсе не было…

* * *

Савва почти вбежал в гримерную Андреевой, растолкав несколько человек, стоявших у двери.

— Плохо… Плохо… — повторяла Мария Федоровна, как заведенная, бегая из угла в угол. Волосы ее были растрепаны, на лице — остатки грима, глаза покраснели от слез. — Не знаю, как вообще играла … Нет сил… Нет сил…

Савва крепко обхватил ее за плечи.

— Что за истерика? Опять к Книппер ревнуете?

Андреева посмотрела на него невидящим взглядом.

— Ма… Мария Федоровна Да что с вами? — Савва потряс ее за плечи. Такой Андрееву он видел впервые. Несколько раз она срывалась дома — то, жалуясь на Немировича, который всячески старался подвинуть ее на вторые роли, то на свою соперницу по сцене Ольгу Леонардовну Книппер, но такой Савва ее еще не видел.

— Савва Ты? — Андреева словно очнулась. — Помоги мне… Пожалуйста — Она уткнулась головой ему в грудь и зарыдала.

Морозов покосился на закрытую дверь гримерной. В театре им почти никогда не удавалось оставаться вдвоем. Мария Федоровна всегда была окружена актерами, друзьями, восторженными поклонниками. На людях, во избежание разговоров, они, по-прежнему, называли друг друга на «вы». Хотя, что проку? Сплетни и слухи хороводом кружили вокруг.

— Машенька — шепнул Савва, гладя ее по голове. — Да что с тобой?

— Ты слышал? — Андреева всхлипнула, хватая ртом воздух. — Арестовали… всю массовую сходку… в здании университета Там были все… мои друзья, и Дима… Лукьянов… — Она снова зарыдала.

Савва нахмурился. Лукьянов был ему неприятен. Он него всегда исходил странный запах… плесени, что ли, и Савва старался, встречаясь с «бывшим репетитором» у Марии Федоровны, садиться от него подальше. Брезгливость, да-да, именно брезгливость вызывал у Саввы вид этого человека. Но Маша почему-то так дорожила отношениями с ним. А, может этот сутулый все-таки… Савва втянул аромат Машиных волос, будто принюхиваясь и выискивая чужой запах. Нет… Не может быть…

Андреева высвободилась из его рук, с трудом передвигая ноги, отошла к гримерному столику, налила трясущимися руками стакан воды и принялась жадно пить, расплескивая воду себе на подбородок и грудь.[14]

— Что нужно, Маша? Я постараюсь помочь. Успокойся только — проговорил Савва хмуро, подходя к ней сзади и придерживая за плечи.

— Савва… — жалобно начала было говорить Мария Федоровна, глядя на его отражение в зеркале, но, услышав как скрипнула, а затем и приоткрылась дверь гримерной, отстранилась и, быстро подойдя к двери, выглянула наружу.

— Сквозняк, — ответила она на молчаливый вопрос Морозова. — Понимаешь, Савва, им грозят репрессии, тюрьма, ссылка в Сибирь, отдание в солдаты, — взяв себя в руки, тихо продолжила она. — Ты можешь пойти к Трепову? Желябужский мне уже обещал, но, боюсь, его авторитета будет недостаточно.

Она приблизилась к Морозову и, положив руки ему на плечи, просительно заглянула в глаза. — Савва, миленький, сделай что-нибудь Иначе… Я вот играть сегодня вообще не могла. Весь спектакль скомкала. Станиславский мимо меня прошел, даже говорить не стал, отвернулся. Еще несколько дней и… Все полетит к черту Как жить, Савва? Как?!

Морозов осторожно снял руки Марии Федоровны со своих плеч. Она удивленно вскинула глаза, но ничего не сказала. Только взгляд умолял об одном — чтобы Савва действовал.

* * *

Маскарад был в самом разгаре. Зинаида Григорьевна, обмахиваясь веером из страусиных перьев, сидела на высоком кресле, похожем на трон, около колонны белого мрамора и наблюдала за парами, танцующими мазурку. Платье алого бархата, расшитое белым жемчугом и белая бархатная полумаска с красными блестками приковывали внимание.

— Зинаида Григорьевна — из-за колонны вынырнул человек в маске шута. — Вы такая чудесница Мало в Москве женщин, столь красивых и умных, как вы А какой вкус Какая изысканность во всем — Он склонил голову, пытаясь поцеловать ее руку. Пряный, терпкий аромат, исходивший от шута, показался Зинаиде неприятным, отчего веер в ее руках начал двигаться быстрее.

— Как же вы меня узнали? Может, я — вовсе не я? — игриво спросила она, закинув ножку на ножку, и слегка покачивала алой туфелькой, выглядывавшей из-под платья.

— Зинаида Григорьевна, вы сегодня просто царица бала — протянул ей бокал шампанского Отелло, появившийся с другой стороны.

— Бог мой, — приняла она бокал, — как же вы все меня узнаете? А вы, — сложила веер и легонько ударила им по руке мужчины, — даже не заглядывайтесь на меня, господин Отелло Вы — человек опасный Всем известно, как вы с женщинами обращаетесь.

— А что, Зинаида Григорьевна, Савву Тимофеевича не видно? Опять дела? — ехидно спросил шут, выглянув из-за спинки кресла.

— Дела — улыбка еще не сошла с ее уст. — Работа…

— …теа-атр, — подсказал шут.

— Да, и театр, — сердито повторила Зинаида Григорьевна, раскрывая веер. — Я, знаете ли, — глотнула шампанского, — тоже театром занимаюсь, когда время есть. Да-да Высказываю господину Алексееву свои мысли по репертуару, даже пару — тройку раз людей к нему посылала с хорошими пьесками.

— Приняли? — участливо поинтересовался Отелло.

— Размышляют… — важно ответила Зинаида Григорьевна, и все трое дружно рассмеялись.

— Прекрасная незнакомка, кажется мне, я вас узнаю — к ней приблизился высокий мужчина в военном мундире.

— А вовсе это и не я — кокетливо отмахнулась Зинаида Григорьевна. — Вы тоже ошиблись, друг мой.

Мужчина наклонился к ее ушку так близко, что Зинаида почувствовала легкое прикосновение усов:

— Вы, Зинаида Григорьевна, давеча на вернисаже блистали Я вчера заезжал к вам, розы передал, но мне сказали, что вас будто нет дома. Это правда была или — вежливый отказ?

— Правда, правда, любезнейший Алексей Алексеевич — повернула она голову, взглянув офицеру прямо в глаза. — А вежливый отказ еще впереди — залились озорным смехом.

— Я надеюсь, что хотя бы вальс вы не откажетесь станцевать со мной? — офицер щелкнул каблуками и кивком головы пригласил Зинаиду. Та протянула руку.

Головокружительная музыка накрыла их праздничным плащом…

* * *

Савва в раздумье стоял возле инкрустированного перламутром столика, на котором были расставлены шахматные фигуры. В редкие свободные часы он любил поиграть с хорошим, непременно сильным противником. У достойного — интереснее выигрывать, хоть в шахматы, хоть в деле. В доме было тихо, дети спали, Зина уехала куда-то и еще не вернулась. Савва сделал ход и перешел на другую сторону. Сегодня он играл один. Сам с собой. Савва — белый, Савва — черный. Делая ход белыми фигурами и, переходя к черным, он уже знал планы «противника» и старался сломать их. Потом — наоборот. «Так-так-так…» — приговаривал он, глядя на доску и обдумывая неожиданный ответ на уже известные замыслы.

— Сам с собой борешься? — неожиданно услышал он голос жены, которая тихо вошла в столовую и встала за спиной.

— Приехала? — Савва сделал очередной ход.

— Нет, я еще на маскераде. — Зинаида прошла к камину и села в кресло.

— Весело было? — равнодушно спросил Савва, не отрывая взгляд от доски.

— Весело Очень! — с вызовом ответила она. — Представь, меня все узнавали. Говорили, что не узнать невозможно, даже под маской.

— Это они точно подметили, — Савва покосился на красное платье.

Зинаида расстегнула верхнюю пуговицу и откинулась в кресле.

— Забыла сказать. Давеча Чехов звонил. Он в Москве. Завтра обещал заехать.

— Завтра? — нахмурившись, переспросил Савва.

— У вас иные планы, Савва Тимофеевич? — ехидно поинтересовалась она.

Савва отошел от шахматного столика и, взяв кочергу, принялся ворошить тлеющие угли в камине.

— Может, дров подбросишь? — спросила Зинаида.

— Пусть эти догорят, — равнодушно ответил он.

— Так что, не хочешь видеть Чехова, что ли?

— Почему не хочу? Хочу — Он положил кочергу и подошел к окну. Снегопад занавесил окна белой вуалью, сквозь которую в мутной дымке проглядывали контуры деревьев в парке.

— Самые тяжелые люди для меня те, которые не знают, чего хотят.

— Это Чехов-то не знает? — удивленно подняла брови Зинаида. — Ты, часом, не болен, друг мой?

— Не знает, — упрямо повторил Савва, — и все потому, что устал от жизни. Посмотри на его героев. Не всякому под силу, как они — жить так, будто и не живешь вовсе. Я, Зина, к Чехову с нежностью отношусь, ты знаешь, но уж — что не нравится, то не нравится. Лукавить не намерен. С одной стороны — приятный собеседник, милый человек. С другой — этакий эстетический страдалец. Хотя, по-своему, мне его очень жаль. Старый, уставший, больной. Вон, на ту же Ольгу Леонардовну глянь. Так и пышет молодостью и здоровьем, а это еще более подчеркивает его состояние. Помнишь, когда они к нам втроем приезжали с Немировичем? Она с Владимиром Ивановичем кокетничала что было сил, а Чехов наблюдал. Словно и не муж ей, а так, зритель потусторонний. Будто он здесь и будто уже не здесь. Тяжело ей с ним.

— Что же поделаешь? Супружество — редко когда порхание от цветка к цветку. Нам, женам, порой так тяжко, что в страшном сне не приснится — вздохнула Зинаида. — Да еще если всякая…

Савва молча направился к двери и, взявшись за ручку, обернулся.

— Не надоело тебе?

Зинаида пожала плечами, поднялась с кресла и подошла к шахматному столику, делая вид, что заинтересовалась диспозицией.

— Кстати — продолжил Морозов. — Ты чего народ веселишь? Присылаешь всяких бездельников в театр с глупыми пьесками, требуешь включить в репертуар. По какому такому праву?

— Уходишь уже? — поинтересовалась Зинаида, не глядя на мужа.

— Спать пойду, — Савва подправил картину, висящую у двери. — Ночь уж на дворе.

— А как же это? — Зинаида указала взглядом на шахматы. — Ты ж не закончил.

— Уже закончил, — буркнул Савва.

— И как? — Зинаида неопределенно повела рукой, показывая на фигуры.

— Выиграл. В моей игре всегда я выигрываю! — Морозов стремительно вышел, не закрыв за собой дверь.

— Кабы и в жизни так — только самому с собой играть — тихо сказала Зинаида и со злостью смахнула шахматы на пол.

Черная королева подкатилась к ее ноге…

* * *

«Ах, Константин Сергеевич, неужели Вы не поняли, что я в отчаянии, что не могу помочь очень близкому и дорогому мне человеку».

Савва отложил в сторону исписанный лист бумаги и обернулся к Андреевой.

— Не буду я читать, Мария Федоровна. Не настаивайте!

— Читайте! Вы мне друг или нет? Читайте! Мне это надо.

Савва, недовольно покачав головой, снова принялся за чтение.

«Представьте себе, что у Вас погибал бы такой человек, и Вы не могли бы ничего сделать для него, — могли бы Вы в это время, даже Вы, думать о чем-нибудь кроме этого одного».

Савва поморщился и бросил взгляд на Марию Федоровну, бледную, с темными кругами под глазами, которая полулежала на кровати, укрывшись пледом, привалившись к большим подушкам с кружевной оторочкой.

«Вы представить себе не можете, чего мне стоило играть. Не знаю, знаете ли Вы, что всем высланным по тюрьмам объявлено официально, что они будут после отбытия наказания считаться политически неблагонадежными, им будет воспрещен въезд в Москву, и предстоит, поэтому, двухлетнее отбывание воинской повинности по медвежьим углам провинции Что вряд ли даже разрешат приехать сдать государственный экзамен. Я пишу Вам, как не написала бы никому, и очень прошу даже уничтожить это письмо».

Савва положил бумагу стол.

— Ты, Маша, хочешь, чтобы я передал это Станиславскому? Зачем? Почему никак не успокоишься? Мы же вытащили твоего Лукьянова под мое личное поручительство. Что теперь?

— Савва, неужели не понятно? — слабым голосом сказала она. — Это я, чтоб оправдаться как-то свела всё к боли за одного человека. Но я же за дело свое болею. Как мне без него, когда все под корень рубят? А как же я? Но перед тобой-то мне играть не надо.

— Надеюсь — буркнул Савва и, вынув из портсигара папиросу, отошел к окну. — Я окно приоткрою, дыма тебе не будет.

— Савва Из тысячи с лишним арестованных девяносто пять сослали в Восточную Сибирь, остальных мальчиков или в тюрьму посадили от трех до шести лет или исключили из университета. Лукьянова мы вытащили, и за это я молюсь за тебя, но… — Она обессилено прикрыла глаза.

Савва выдохнул дым в приоткрытое окно.

— Я в театре сказал, что у тебя плеврит. Так что отлежись. Все одно там от тебя толку сейчас нет.

В прихожей стукнула дверь. Андреева поднесла палец к губам.

— Тс-с. Катя пришла, сестра. И к мужу сегодня его пассия приедет. Полный дом народу. А я видеть никого не хочу, — слабо улыбнулась она, — кроме вас, Савва Тимофеевич.

— Да что вы, право, Мария Федоровна Будто никто ничего не понимает. Как дите малое, — Савва закашлялся дымом.

— Как супруга поживает? — неожиданно спросила Андреева. — По-прежнему, ревнует?

Савва нахмурился.

— По-моему, Мария Федоровна, мы только что о другом говорили, — недовольно сказал он. — Так значит, я передаю Косте письмо, говорю, что вам все еще плохо, и вы в театре быть пока не можете. Так?

— Так, — покорно кивнула Андреева.

— Но сдается мне, что это еще не все. А? Уж больно у Марии Федоровны вид несчастный — Савва затушил окурок о край пепельницы, которую держал в руке, и, прикрыв окно, подошел к ней. — Я не прав?

Андреева страдальчески улыбнулась.

— Прав, как всегда. Дело в том… — чуть подтянула на себя плед, затем прижала его руками к бедрам.

— Ну, ну… — Савва взял стул и сел рядом с ней. — Говори. Я жду.

— Савва… Нужно как-то облегчить участь мальчиков, которых сослали в Сибирь. Там же так холодно — Она натянула плед до шеи.

— Ты, Маша, предлагаешь мне растопить снега? — усмехнулся Морозов и провел пальцами по ее бледной щеке.

— Нет, Савва. Я предлагаю тебе закупить им теплую одежду.

— На сотню взрослых мужчин?

— Но не виновата же я, что их столько туда сослали?

— А как же с размерами быть? На тебя мерить прикажешь? Или может, на себя?

— Нет — Андреева откинула плед и спустила ноги с кровати. — Возьмешь с собой Андрея — моего племянника по мужу. На него и будешь мерить. И — что-то на себя.

«Актриса, — добродушно подумал Савва, с интересом наблюдая за превращением умирающей больной в энергичную женщину. — До мозга костей актриса».

Лицо Марии Федоровны покрылось легким румянцем и, махнув Савве рукой, чтобы подождал, она выскочила из комнаты.

Савва с умилением проводил ее взглядом: «Как о других-то печется, себя забывая».

Андреева вернулась через несколько минут в сопровождении высокого молодого мужчина, выглядевшего немного растерянным.

— Андрюша, миленький, езжай немедля с Саввой Тимофеевичем на Петровку. Поможешь ему с закупками.

Повернулась к Савве.

— Савва Тимофеевич, что же вы сидите? Там люди мерзнут — потянула Морозова за руки со стула и слегка подтолкнула по направлению к двери.

— Мария Федоровна, я вот думаю, почему именно на Петровку-то ехать? — остановившись у двери, с хитрым недоумением на лице поинтересовался Савва.

— Как почему? — всплеснула она руками. — Вы же сами мне говорили давеча, что считаете магазин «Пихлау и Брант» на Петровке одним из лучших!

— Так вы, голубушка, предлагаете мне куртки эти в одном из лучших московских магазинов покупать?

— Неужели в худшем, Савва Тимофеевич?! Ну, — указала она на часы, — поторопитесь же! Время идет!

— Время идет. Студенты мерзнут… — пряча улыбку, пробурчал Савва и вышел за молодым человеком в коридор.

— Савва Тимофеевич — догнала его в коридоре Мария Федоровна и протянула конверт. — А после, письмо мое — Станиславскому. Забыли?

Морозов, неодобрительно покачав головой, положил письмо в карман и поспешил к выходу.

На улице ослепительно ярко светило солнце. Савва зажмурился. Племянник Марии Федоровны приостановился и поднял лицо к небу.

— Ох, сейчас бы в Ниццу, к морю! — мечтательно воскликнул он.

— Пойдем, мил человек До Ниццы ли теперь? Тем более, что там сейчас тоже не жарко. Забыл, что ли? Студенты мерзнут, — насмешливо сказал Савва, быстрым шагом направляясь к пролетке.

— Савва Тимофеевич! Савва Тимофеевич! — вдруг услышал он знакомый голос и, развернувшись, посмотрел наверх. На подоконнике у открытой форточки, энергично жестикулируя, стояла Мария Федоровна.

К его ногам на снег упала сложенная в несколько раз записка. Сердце Саввы радостно забилось. Неужто вспомнила Маша, что не попрощалась, что кроме студентов и он, Савва, в ее жизни есть, и написала ему слова, которые никак нельзя сказать при посторонних? Нетерпеливо развернул листок бумаги.

«Если купите еще что-то, кроме курток, а также подумаете о продовольствии, буду признательна. М.Ф.»

* * *

— Мария Федоровна — в дверях спальни появилась растерянная гувернантка. — Куда нести-то прикажете?

— Что там? — встрепенулась задремавшая было в кресле-качалке Андреева и, поправив волосы, вышла из комнаты.

Вся прихожая и даже часть коридора были заставлены свертками, коробками и мешками, а по лестнице все поднимали новые и новые покупки.

— Батюшки, — схватилась она за голову. — Несите вот сюда, в столовую.

Когда и столовая была наполнена привезенными вещами, туда бочком втиснулся Андрей и поставил на стол последнюю коробку.

— Все! — выдохнул он, и обессилено опустился на единственный свободный стул.

— Что это, Андрюшенька? — удивленно спросила Мария Федоровна. — Почему так много?

— Здесь… — обвел он рукой покупки, — все, что просили: куртки на теплой подкладке, другая одежда, продовольствие длительного хранения. На всех, — с блаженным выражением на лице вытянул ноги.

— А Морозов где? — поинтересовалась Мария Федоровна.

— Савва Тимофеевич уехал в Правление своей мануфактуры, а к ночи, уже после спектакля, обещал заехать к Станиславскому, завезти письмо. Все, — поднялся он со стула. — Я пошел в ванную и — спать. С ног валюсь.

Едва Андрей вышел из комнаты, как в заваленную вещами столовую заглянул Желябужский:

— Что это?!

— Это-о, — Мария Федоровна небрежно повела рукой вокруг, — для студентов. От Саввы Тимофеевича.

— Выцыганила все-таки? — с упреком взглянул он. — Ох, Маша, Маша А что говорить- то будешь? И как полиция расценит твою горячность?

— Как доброту и отзывчивость светской благотворительницы, — небрежно проговорила Андреева, приняв горделивую позу.

— Бог тебе судья, Маша, — обреченно вздохнул Желябужский, покидая столовую.

— Чуть не забыл — в комнате снова появился Андрей с конвертом в руках. — Савва Тимофеевич просил передать лично в руки.

Она вскрыла конверт, на котором аккуратным почерком Саввы были написаны ее инициалы.

«На ваших замерзающих студентов. И — перестаньте метаться. Будьте собой. Морозов».

Мария Федоровна с полуулыбкой запустила пальчики в конверт и извлекла банковский чек на десять тысяч рублей.

* * *

— Да что опять случилось, Мария Федоровна? Вы заболели? — встревоженный Савва зашел сбоку и наклонился, пытаясь заглянуть в лицо Андреевой, сидящей в кресле, повернутом к окну. — Уехали из театра… я спрашиваю, куда исчезли, говорят, домой уехала. Все — в тревоге. Я — к вам. Что случилось-то? Отвечайте.

— Савва Тимофеевич, миленький, что ж с людьми такое делается? — Она подняла заплаканные, несчастные глаза. — Сегодня смотрю расписание генеральной репетиции, и что же я вижу? Опять записана Книппер. Я — к Санину, прошу его помочь… я же волнуюсь, у меня было так мало репетиций… как играть? Санин привел Немировича и… — Андреева опустила голову и всхлипнула.

— Та-ак… — нахмурился Савва, — Немирович значит…

— Он мне… он… — Мария Федоровна, давясь словами, быстрым движением смахнула слезы, — … заявил, причем неожиданно резко, что это — дело решенное, что и разговаривать нечего, мол, со мной было более ста репетиций и целых семь генеральных. Я ему возразила, что у меня было всего две генеральных. Каково?

— А он? — Савва, привалившись к подоконнику, запыхтел папиросой.

— Он? — сорвавшимся голосом переспросила Мария Федоровна. — Он говорит: «Я не понимаю, откуда ваши претензии, вы играете Леля вполне уверенно, все по обыкновению будут говорить, что это — один из ваших шедевров», — попыталась она повторить интонации Немировича, — а после почти крикнул: «А не хотите играть — не играйте! Обойдемся, будет играть Ольга Леонардовна!»[15]

— Та-ак. Обойдется, значит, — Савва раздавил папиросу о дно пепельницы. — Ну-ну…

— У меня, Савва Тимофеевич, — вскинула голову Мария Федоровна, покорно глядя на Савву, — претензий нет, мне просто больно, что я становлюсь в нашем общем деле чем-то мешающим, раздражающим, ненужным, — лицо ее покрылось красными пятнами. — Только откуда такая грубость? Как это можно себе позволять? Неужели непонятно, что так вести можно, только если не имеешь уважения, прежде всего, к себе.

— Ненужной в общем деле, говоришь? — Савва снова достал папиросу и закурил. — Есть у меня Маша мысли по этому поводу. Думаю, порадуешься и успокоишься. Не хотел раньше времени говорить, да что уж теперь, — с хитринкой взглянул он на Андрееву.

— С театром что опять надумал? Признавайся — немного оживилась Мария Федоровна.

Савва, будто не заметив ее нетерпение, продолжал молча курить.

— Куришь ты много, Савва Здоровье не бережешь — Андреева укоризненно покачала головой. — Ну, так что надумал, говори же!

Морозов положил недокуренную папиросу в пепельницу и взял Марию Федоровну за руку:

— Картина в театре у нас такая. Долги опять растут. Думаю я дефицит погасить. А потом, чтобы у всех не только к творчеству, но и к делу интерес больший появился, хочу передать театр, со всем имуществом и поставленным на сцене репертуаром, группе лиц, творческому ядру.

Мария Федоровна, уселась поудобнее, слушая внимательно и заинтересованно. Даже слезы высохли.

— Я сейчас начал разрабатывать новый проект устава паевого товарищества с капиталом в пятьдесят тысяч рублей. Пайщиками, кроме тебя и себя, — по лицу Андреевой скользнула благодарная улыбка, — мыслю Станиславского, Немировича, — Мария Федоровна нахмурилась, — наших ведущих артистов, Чехова, понятно. Всего человек десять-пятнадцать. Что еще? Сам внесу в кассу товарищества пятнадцать тысяч рублей, чтобы контроль иметь по важнейшим вопросам.

Андреева удовлетворенно кивнула.

— А тем, кто сразу не сможет внести свою долю, кредит открою под векселя в счет будущих прибылей. — Он посмотрел на Марию Федоровну, на лице которой был написан вопрос о том, распространяется ли кредитование под векселя и на нее тоже?

— Да тебе все это интересно ли, Маша?

— Савва, продолжай, не серди меня — погладила она Морозова по руке.

— От возмещения всех моих затрат на поддержку театра я откажусь, это понятно. Закончу проект устава, покажу, почитаешь, коли интересно. Он, правда, много времени требует…

— Читать не стану, скучно это, — чуть поморщилась она. — Да и что толку читать? Знаю, что ты все правильно сделаешь, как надо, а я тебе доверяю. А я вон даже от отчаяния Константину Сергеевичу письмо сочинила, как только вернулась, — указала она на листок бумаги, лежащий на столике около дивана. — Посмотри, прошу тебя! Вдруг сгоряча не то написала?

— Нет уж. Уволь, — Савва отрицательно покачал головой. — Говорил уже и не раз — не приучен чужие письма читать.

— Савва, что вечно за церемонии такие? Я прошу тебя это сделать — неужели этого не достаточно? Ты, право, обижаешь меня… — в ее голосе появилась настойчивость. — Ну же!

— Ох, Маша, Маша… — Морозов нехотя взял письмо и быстро пробежал глазами.

Андреева с заметным волнением наблюдала.

— Что ж… — сложил он письмо пополам. — Все складно. По делу. Пожалуй, я теперь — в театр. Письмо отвезу и сам с Костей переговорю. А ты, Маша, не реви. Знаешь ведь, что все равно лучше всех сыграешь.

— Ты вернешься? — жалобно протянула она, подняв голову, но через мгновение поспешно прикрыла лицо ладонями. — Не надо, не смотри на меня… я — дурная сейчас, некрасивая…

— Ты сейчас, Маша, на ребенка похожа, — погладил он Марию Федоровну по голове. — На маленькую девочку, у которой отняли любимую игрушку.

Она всхлипнула.

— Не волнуйся. Не дам я тебя в обиду. И игрушки у тебя будут. Самые что ни на есть лучшие! — Он наклонился и, отняв руки Марии Федоровны от лица, несколько раз поцеловал.

Мария Федоровна слабо улыбнулась.

— А теперь скажи мне, наконец: «Уходите, Савва Тимофеевич…» Иначе — не уйду и никаких дел не решу. Вот так.

— Ухо-о-одите, милый Савва Тимофеевич… — прерывисто вздохнув, тоненьким, почти детским голоском проговорила она, глядя на Морозова все еще полными слез темными глазами.

Морозов слегка поклонился и быстро вышел из комнаты.

Дождавшись, когда стукнет входная дверь квартиры, Андреева, отбросив плед, поднялась с кресла, и, довольно улыбнувшись, потянулась…

* * *

Станиславский сидел в первом ряду пустого зрительного зала. Немирович возбужденно бегал по сцене.

— Он сталкивает нас, неужели вы не понимаете? Да когда же это прекратится, в конце концов? Нет, вот что я вам скажу Мы с вами — люди творческие, у нас души другие, умение, талант. А он? Мешок с деньгами Не пара он нам Обойдемся Другие дураки найдутся, чтоб около нашей славы погреться, да денежки дать.

— Без Морозова я в этом деле оставаться не могу, — закашлявшись, возразил Станиславский. — Ни в коем случае. Не сомневаюсь в том, что такого помощника и деятеля баловница судьба посылает раз в жизни. Наконец… — устало вытянул он ноги и потер колено, — наконец, потому, что такого именно человека я ждал с самого начала моей театральной деятельности! — снова потер колено и поморщился, — как ждал, впрочем, и вас.

В зал заглянул кто-то из артистов, но, увидев возбужденное, покрасневшее лицо Немировича, тут же поспешно прикрыл дверь. Владимир Иванович достал из кармана платок и промокнул лоб.

— Я требую, — убрал он платок в карман, — чтобы мы заключили с ним письменный договор, обговорив участие в деле всех нас — троих директоров. Я любой подлости от него ожидать могу Обманет, вокруг пальца обведет, мы и не сразу заметим. Купчишка — презрительно воскликнул он и, помолчав, добавил недовольно:

— И потом этот его роман с Андреевой… — в голосе зазвучали нотки нарочитой озабоченности. — Он ради нее что угодно выкинет.

Станиславский встал и, слегка прихрамывая, поднялся на сцену. Немирович шагнул навстречу. Они остановились друг напротив друга на расстоянии нескольких шагов. «Как на дуэли», — промелькнуло в голове Станиславского.

— Не советую вам делать этого, — жестко сказал он. — Знаю на практике, что такие условия ведут только к ссоре. Если два лица, движимые одной общей целью, не могут столковаться на словах, то чему же может помочь тут бумага? И предупреждаю, — повысил он голос, — я не буду также, на будущее время, играть двойную игру, мирить Морозова с Немировичем и наоборот. А позиция ваша — есть не что иное, как проявление личного и мелкого самолюбия, которое разрушает всякие благие начинания.

Немирович выслушал молча. На лице его было написано искреннее страдание из-за необходимости прямо сейчас сделать выбор, способный решительно повернуть всю его жизнь, которую без театра и представить невозможно.

Станиславский снова спустился в зрительный зал и направился к выходу.

— Кстати, Владимир Иванович, уж не ревнуете ли вы часом Марию Федоровну, а? — с лукавой улыбкой обернулся Станиславский к Немировичу и даже рассмеялся, увидев его растерянное лицо.

* * *

«Отношения Саввы Тимофеевича к Вам — исключительные Это те отношения, ради которых ломают жизнь, приносят себя в жертву. Но знаете ли, до какого святотатства Вы доходите? Вы хвастаетесь публично перед посторонними тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна ищет вашего влияния над мужем. Вы ради актерского тщеславия рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал ради спасения кого-то. Я люблю Ваш ум и взгляды и совсем не люблю Вас актеркой в жизни. Эта актерка — Ваш главный враг…»

Андреева вспыхнула и перечитала:

«…Эта актерка — ваш главный враг».

С трудом дочитала до конца.

«…Она убивает в Вас все лучшее. Вы начинаете говорить неправду, перестаете быть доброй и умной, становитесь резкой, бестактной на сцене и в жизни».[16]

В бешенстве скомкала письмо и швырнула на пол.

«Да как Станиславский смеет? Что он себе позволяет?» — заметалась она из угла в угол, прижимая ладони к вспыхнувшему лицу, затем подняла письмо, расправила дрожащими пальцами и, до крови прикусив нижнюю губу, перечитала еще раз: «Я люблю Ваш ум и взгляды и совсем не люблю Вас актеркой в жизни. Эта актерка — Ваш главный враг. Она убивает в Вас все лучшее».

— Актерка! Актерка! Я вам покажу — актерка! — Скомканное письмо полетело в угол кабинета. Дыхание перехватило. Закружилась голова. Стены поплыли в чудовищном хороводе, ноги подкосились. Андреева упала навзничь на ковер и ударилась затылком, даже не почувствовав боли. «Актерка!» — билось в ее мозгу обжигающее слово, обидное и несправедливое, перечеркивающее все лучшее, чего она добилась за последние годы. «Актерка!» — простонала она и начала кататься по полу, а потом, уткнувшись лицом в ковер, колотить по нему что есть сил сжатыми кулачками. «Актерка!» — прохрипела она, задыхаясь, перевернулась на спину и рванула ворот платья под сухой треск разлетевшихся пуговиц. Еще и еще раз…

В комнату заглянула перепуганная Катя, из-за спины которой выглядывал Желябужский. Катя бросилась к сестре, упав на колени, попыталась схватить за руки, желая остановить, но не смогла и отчаянными жестами показала Желябужскому, чтобы принес воды. Тот поморщился, но, выглянув в коридор, крикнул прислугу.

— Оставьте меня все! — отчаянно кричала Мария Федоровна, вырываясь из Катиных рук.

— Может доктора позвать? — устало спросил Желябужский, принимая из рук горничной стакан воды. Передал Кате и возвратился к двери.

Андреева пила воду, клацая зубами по краю стакана, и сверля Желябужского ненавидящим взглядом. Потом, как-то сразу успокоившись, обессилено откинула голову на колени сестре.

— Откройте окно! — глухим голосом распорядилась она. — Скорее! Нечем дышать. И уходите все. Слышите? Все… Мне одной побыть надо…

* * *

Ночь. Время страхов и откровений, когда можно, скинув дневную маску, говорить правду. Потому что никто не услышит…

В эту ночь Андреева не спала. Надев шубу и накинув шаль, она выскользнула из дома. Бродила по заснеженным улицам, превращенным ночной темнотой и снегопадом в царство теней. Редкие прохожие в тусклом свете фонарей казались лишь силуэтами с размытыми очертаниями. Ей хотелось слиться с ночью, в которой никто никому не нужен, никто никого ни в чем не упрекает, где можно оставаться невидимой и неслышимой для всех, кроме себя самой.

Как бусинки на ожерелье перебирала свою жизнь. Более всего она боялась времени, неотвратимо пожирающего молодость, красоту и силы, боялась перед неминуемой смертью, которая неизвестно когда, но все же придет, признаться себе, что прожила жизнь так, будто и не жила вовсе. Так и не смогла простить Желябужскому проведенные вместе годы — тусклые и одноцветные с кислым привкусом обыденности. Еще девчонкой вышла замуж. А потом — двое детей и быт, пропитанный ядом нестерпимой скуки, адской бесплодности и безнадежности. Муж, которому не нужна… Точнее, нужна как домашняя вещь, привычная как тапочки и ночной колпак, как собственность, когда-то приобретенная по случаю, а потом смертельно надоевшая, но избавиться от которой невозможно, как от давней привычки. Не смогла простить мужу — да и как простишь? — что привел в дом другую — глупую, некрасивую, безвкусную, молчаливую как рыба женщину и сказал, что любит ее, и что она теперь будет жить в их доме. Не дай Бог кому пережить такое! И пусть они с Желябужским ради детей сохранили видимость семьи, но каждый с того дня стал свободен. В выборе пути и друг от друга… Хватит быта, решила она тогда. Теперь все — сцене! Жизнь, чувства, страсть — все туда. Она станет великой актрисой Первой, единственной и… незаменимой… И у нее началась другая жизнь — яркая, праздничная, которую выбрала сама и в которой сцена должна была стать пьедесталом. И что ж теперь? Конфликт с Немировичем, который без ума от игры Книппер. А второй режиссер Санин? Придравшись к чепухе, посмел ее выгнать с репетиции Тогда все уладил Станиславский, а теперь? Савва говорит, что тот не доволен ее работой, считает, что она стала банальной актрисой.

— «Актерка!» — скривив губы, повторила она. Было уже не так больно.

Из темноты вынырнули санки с загулявшими развеселыми седоками. Мария Федоровна прижалась к стене дома, а потом перебежала на другую сторону улицы.

«Такое унизительное письмо от Станиславского. Лезет не в свое дело! В мою личную жизнь… А Савву мне послал Бог или…? Ведь я для Саввы искушение. А он для меня что?»

Ночь заставляла быть честной.

«Волнующая и, кажется, очень полезная… игра. Савва не ярче, но намного преданнее других. И богаче. И, похоже, действительно любит… Пусть любит. А когда надоест, можно будет… — большой и указательный пальцы непроизвольно сжались, кисть руки дернулась вперед, будто головка ядовитой змеи, кусающей жертву, — …приколоть его булавочкой… в коллекцию… Савва для меня… испытание. А Зинаиду не жаль. Она ведь тоже ушла от прежнего мужа. Такова вечная цепочка жизни, в которой есть охотники и добыча, победители и проигравшие. Но я больше никогда не буду добычей и жертвой. Никогда! А театр — тоже игра, в которой все понарошку, все по воле автора и режиссера. Игра в чужие судьбы. Меня же влечет реальная жизнь и настоящая игра, в которой я смогу быть и автором, и режиссером, и великой актрисой. Похоже, именно для этого судьба свела меня с социалистами, и, кажется, в моей жизни все яснее вырисовывается новая сцена… и игра, несравнимая с театральной по красоте и грандиозности замысла, сложности интриги, по щекочущему нервы упоительному ощущению опасности. Что ж, на сцене политического театра — булавочка тоже может пригодиться. Впрочем, уже пригодилась. Для покупки билета — сразу в партер. Но у Саввы достаточно денег, чтобы купить мне место в ложе… А Станиславский пытается отнять у меня Савву… Никогда!»

Она повернула к дому.

«Сейчас я ему отвечу!.. А из театра не уйду. Пока. Савва точно расстроится, да и не позволит. Мужчинам нужны женщины на пьедестале. А мой нынешний пьедестал — театральная сцена, на котором я — богиня. Нет! Из театра я не уйду. Не время. А дальше — видно будет…»

Ночь. Время страхов и откровений, когда можно, скинув дневную маску, говорить правду. Потому что никто не услышит. Кроме тебя самой…

* * *

«С тяжелым чувством пишу я Вам это письмо, Константин Сергеевич! Мне очень хотелось поговорить с Вами, просто и мирно обсудить то странное положение, в котором я сейчас нахожусь по отношению к Вам и к театру. Последним толчком для меня был разговор с Саввой Тимофеевичем, который говорил, что Вы находите, что я стала небрежно относиться к театру, не занимаюсь ролями, и вообще играю на общих тонах. Савва Тимофеевич предупредил меня, что такое Ваше мнение может испортить наши с Вами отношения, а он меня знает, как для меня было бы тяжело, если бы Вы стали относиться ко мне дурно. Решите что-нибудь одно, что мне делать, а так, то падать, то подниматься в Ваших глазах, я, право, не могу и не хочу Это слишком тяжело, обидно так, что и сейчас пишу Вам — и плачу. Я убедительно прошу, умоляю Вас сказать мне правду, без страха оскорбить меня, без страха за мое здоровье, нервы — уйти мне из Вашего театра или остаться? Поймите, что каждое слово этого письма стоит мне очень дорого Сколько струн и нитей связывает меня с Вами, что не только рвать их, но даже трогать — больно. И пусть мое письмо и Ваш ответ будут известны только нам с Вами, что бы Вы ни ответили».

— Хорошо получилось! Искренне, — похвалила себя Андреева, перечитав письмо, подписала и запечатала в конверт.

«Актерка» — опять пронеслось в голове. На этот раз совсем тихо.

— Не актерка, а актриса, — удовлетворенно сказала она и, достав из буфета графин с красным вином, налила полный бокал и с удовольствием выпила. Подняла с пола скомканное письмо Станиславского и, разгладив, убрала в ящик стола. Пусть лежит. Может, когда пригодится…

* * *

Протяжный хрипловатый гудок паровоза разбудил Савву. Колеса все еще пытались убаюкивать мерным перестуком: «Поспи еще… поспи еще… поспи еще…», но солнечный луч, прорвавшись через узкую щель между занавесками вагонного окна, ласково щекотал веки.

«Утро…» — блаженно улыбнулся он и, приподнявшись, отодвинул занавеску. Проснувшееся солнце перекатывалось вслед за поездом по кружевной кромке леса, заливая деревья розовым светом. Проталины на снегу сонно зевали черными ртами, как птенцы, навстречу теплу солнечных лучей. Кусты вдоль дороги, присыпанные белой пыльцой раннего утра, бежали навстречу поезду. Нахохлившиеся вороны, зябко поеживаясь от утреннего ветерка, хмуро сидели на голых ветках деревьев.

Сколько раз за последний год он по делам ездил в северную столицу? Не счесть. Но ему нравились эти поездки. Санкт-Петербург и Москва. Две столицы. Такие разные, как «да» и «нет». Которую из них он любил больше? Трудно ответить. Это — как с женщинами. Нравится одна, а женишься на другой…

Всякий раз, приезжая в Санкт-Петербург, Савва оставлял себе время в одиночестве побродить по улицам и набережным северной столицы. И в этот раз, выйдя с затянувшегося заседания Промышленного комитета, решил не изменять привычкам и, подняв меховой воротник пальто, чтобы защититься от порывов пронизывающего ветра, с разбойничьим посвистом налетавшего со стороны Финского залива, направился по набережной Фонтанки в сторону Михайловского замка. Проходя по Горбатому мостику, вдруг ощутил пристальный взгляд в спину и обернулся. Сзади никого не было. Справа возвышалась темная громада замка. Сквозь дымку рваных облаков просвечивал тонкий как лезвие серп растущей луны. «Мрачное место, — думал Савва, вспомнив тот давний, потрясший рассказ Ключевского об убийстве Павла I. — Кажется, все произошло как раз в марте. Сто лет назад. Неспроста ноги сами привели его сюда. Поговаривают, что доныне по замку бродит тень убитого. Печально, что об убийстве мы зачастую узнаем по версии самих убийц, — мрачно усмехнулся он, — потому, что жертвы всегда молчат. Что было бы, если бы они могли рассказать правду? А история, служанка властей, неохотно открывает секреты».

Савва облокотился на перила моста, достал папироску и закурил.

«А сам Павел? Чувствовал ли, что на него объявлена охота, что все охотники уже собрались и только ждут сигнала? Наверное, ощущение опасности у него все-таки было. Кажется, Голенищев-Кутузов вспоминал, как Павел в тот роковой вечер потребовал, чтобы сыновья, Александр, Николай и Константин вновь присягнули ему. И приказ был исполнен. А потом на праздничном ужине Павел вдруг принялся рассказывать о страшном сне, который ему приснился накануне. Будто надевает он новый мундир, а тот вдруг столь сильно сжал его тело, что трудно стало дышать. И уже отправляясь спать, остановился у кривого зеркала и усмехнулся, ткнув пальцем в собственное отражение „А шея-то — свернута“. А уже в дверном проеме обернулся и печально посмотрел на любимого сына Александра „Ну, чему быть, того не миновать, не так ли?“ — и исчез, не дождавшись ответа. Спустя несколько часов был задушен в спальне особами высшего, образованного круга, воспитанными по всем правилам просвещенной философии и религии, хоть для многих из них был не только царем, но и благодетелем. А человеческая жизнь? — Савва бросил окурок, наблюдая, как тот, подхваченный ветром, рассыпался напоследок дорожкой искр и исчез под пролетом моста. — Коли ее здесь, на земле, вот так резко и больно останавливают на лету? Как же мается душа от недосказанности! И в силах ли кто-нибудь ей помочь?»

Он перешел на другую сторону Фонтанки.

«Кар-рр», — встревожено прокричала ворона над головой.

— И правда, невеселое место, — усмехнулся Савва и, надвинув шапку, медленно побрел по набережной реки, еще спящей в сером плену льда.

За темным занавесом на втором этаже Михайловского замка в неярком лунном свете мелькнула призрачная тень…

* * *

— И что, Немирович так и сказал? Быть того не может! — Савва неторопливо расхаживал перед дверью, ведущей в спальню Марии Федоровны, окутывая себя неизменным дымом папиросы. Мимо прошмыгнула прислуга, держа в руках темно-синее платье на вешалке, и исчезла в комнате.[17]

— Так и сказал! — раздался через приоткрытую дверь веселый голос Андреевой. — Я, говорит, только теперь понял, как Савва Тимофеевич облегчает мне жизнь. Ведь, если бы не он, я бы должен был сойти с ума.

Савва недоверчиво покачал головой и остановился у окна, выходившего в переулок. Утреннее небо было покрыто серой дымкой. Солнце еще раздумывало, стоит ли тратить силы и пробиваться сквозь густой слой облаков. Внизу около булочной грузчики в длинных серых фартуках разгружали ящики со свежим хлебом, аромат которого проникал даже через закрытое окно второго этажа. Где-то слышался зазывный мужской голос: «Точу-у-у ножи-ножницы, точу-у-у ножи-ножницы. А ну, выходи-подходи…»

— Да, Мария Федоровна, как мало времени надо человеку, чтобы изменить свое мнение! — задумчиво сказал Морозов.

— Так вот и я говорю то же! — аккуратно причесанная Андреева со слегка припухшими со сна глазами вышла из спальни.

— Поздно легла? — озабоченно спросил Савва, поворачиваясь и целуя протянутую руку.

— Спала плохо! — пожаловалась Мария Федоровна, усаживаясь за небольшой стол с накрытыми для завтрака приборами. — Располагайтесь, Савва Тимофеевич.

— По какой причине бессонница? — Савва затушил папиросу и устроился напротив.

Мария Федоровна принялась разливать чай.

— По причине нестерпимой головной боли. Потому и на собрание сосьетеров вчера не пришла.

— Плохо, голубушка, плохо. Отдыхать надобно больше. Я тебя, пожалуй, к Федору Николаевичу отведу, — Савва отпил глоток чая. — Чудеснейший доктор! Так я говорю, что мало времени надо человеку, чтобы мнение свое изменить! — вернулся Морозов к теме разговора. — Вот еще вчера утром Немирович вам одно сказал, а вечером на общем собрании пайщиков, мне, кстати, это слово, по правде, больше, чем «сосьетеры» нравится, когда параграф семнадцатый устава обсуждать стали, Владимир Иванович не то чтобы говорить — дышал, по-моему, с трудом, этак его скрутило! — отставив чашку, заливисто расхохотался Савва.

— Чем это вы его так поразили, экое вы, право, чудовище! — улыбнулась Андреева, размешивая ложечкой сахар.

Савва достал бумагу из кармана пиджака и, пробежав глазами, нашел нужное место:

— «Порядок и распределение занятий среди членов правления и равно управление хозяйственной частью могут быть изменены только по постановлению собрания большинством голосов, но с непременного согласия на сей предмет С. Т. Морозова. Если же Морозов не найдет возможным изменить существующего порядка, то таковой должен оставаться в силе даже вопреки постановлению собрания», — с победным видом посмотрел он на Марию Федоровну.

— Савва Тимофеевич, голубчик, так это, право, диктатура какая-то! — одобрительно рассмеялась та.

— Это было мое условие создания товарищества. Я намерен сохранить за собой решающий голос в делах правления и хозяйственную самостоятельность. У меня планы большие. Театр более не должен убыточным быть. Потому, здесь все должно быть в одних руках. А Стахович Алексей Александрович, у которого пай второй после моего, умница, со мной заодно. Так что, Мария Федоровна, Немирович на меня осерчал, и поначалу даже отказался входить в состав нового товарищества, а я… — Морозов выдержал паузу, — взял и отказался без его участия дело делать.

Андреева восхищенно хлопнула несколько раз в ладоши.

— В общем, он подумал немного и согласился, — усмехнулся Савва, снова поднял чашку и сделал глоток. — Я от своего отступать не приучен.

— Председателем правления товарищества ты стал, это понятно, — подлила она Морозову чая, — а обязанности других членов правления как распределились?

— Станиславский — главный режиссер, Лужский — заведующий труппой и текущим репертуаром, ну, а Немирович, — Савва сделал паузу, отметив про себя нескрываемое любопытство в глазах Марии Федоровны, — стал художественным директором и председателем репертуарного совета. За мной осталось заведование хозяйственной частью. Ну, и еще там кое-какие мыслишки были… — отхлебнул он чай. — Я хотел, чтобы товарищество обязалось передо мной не повышать платы за места выше тысячи семисот рублей полного сбора, чтобы театр сохранил характер общедоступности. И — о репертуаре. В него не должны входить пьесы, не имеющие общественного интереса, даже если они обещают большой материальный успех. Деньги — это хорошо, но в этом деле не главное.

Андреева задумчиво посмотрела на него.

— И что решили?

— Решать по репертуару будем все вместе. Всем составом товарищества. И — с вами, Маша, — накрыл он рукой ладонь Марии Федоровны, но тут же убрал, заметив входящую в столовую прислугу. — Вы же сами понимаете, как для меня важно, чтобы дело, наше с вами дело, развитие имело.

— Сказанное вами, Савва Тимофеевич, замечательно… Может, все и исполнится… — задумчиво сказала она, снова помешивая серебряной ложечкой сахар в уже остывшем чае.

— Легче… — начал фразу Савва, но замолчал, снова потянувшись к руке Андреевой.

— Что легче? — протянула она руку навстречу.

— Легче вам дышать будет в театре. Я все, что могу — делаю, и сделаю!

Мария Федоровна опустила глаза…

* * *

Зинаида Григорьевна, в платье из темно-вишневого бархата с высоким, простеганным золотыми нитями воротником, вошла в театр «Эрмитаж», еще сохранивший едва уловимый запах краски, и обвела надменным взглядом публику, толпившуюся в фойе. Ее появление было замечено сразу. Женщины, поглядывая на нее, начали перешептываться. Зинаида, высматривая знакомых, теребила длинную нить розоватого персидского жемчуга на шее.

— Здравствуйте, любезнейшая Зинаида Григорьевна! — услышала она за спиной знакомый голос и обернулась.

— Франц Осипович, милый, как я рада вас видеть — протянула руку щеголевато одетому темноглазому мужчине.

— А я уж было подумал, что после строительства вы меня позабыли как страшный сон — рассмеялся Шехтель.

— Забудешь вас, проживая в чудесном доме, который вы построили!

— А как мой любимый камин из песчаника? Надеюсь, семейный очаг радует теплом?

В углу фойе раздался взрыв смеха. Зинаида вздрогнула.

— Радует… — выдохнула она, грустно улыбнувшись. — Вы бы знали, как радует!

— А что Савва Тимофеевич? Будет на спектакле?

Зинаида Григорьевна отвела глаза, придумывая, что ответить.

Спасительный звонок позвал их в зал.

Зинаида заняла свое место и, сложив руки на коленях, устремила взгляд на сцену. Заметив, что руки непроизвольно сжались в кулаки, заставила себя их расслабить. Нельзя, никак нельзя никому показывать, что на душе скверно…

* * *

— Папочка, папочка пришел! — с радостным криком бросилась к Савве темноволосая Люлюта. — Папочка, смотри, мне дядя Сережа какую куклу подарил, — похвалилась она, показывая присевшему на корточки отцу куклу в белоснежном платье, с ярко-голубыми глазами и алым ртом на фарфоровом личике.[18]

— Да уж, — улыбнулся Савва, — и впрямь красавица — Он поднял дочурку вместе с куклой на руки и подошел к огромному окну, выходящему в сад, где деревья, усыпанные молодой листвой, светились под лучами солнца.

— Наконец то весна пришла…

— Пап, а почему осенью листья желтеют? — Люлюта уже находилась в возрасте вопросов «почему и зачем?»

— Они, детка, осенью умирают, а весной рождаются снова.

— Пап, а рождаются снова те же листья, что осенью умерли?

— Нет, Люлюта, другие.

— Люди тоже сначала рождаются, потом умирают, потом снова рождаются… — наморщив носик, сказала девочка. — Те же рождаются, что умерли? — спросила она с тревогой в голосе.

— Нет, маленькая, другие, — Савва поцеловал девочку в щечку. — Совсем другие…

— Но ты и мама ведь никогда не умрете… — тоненьким голоском сообщила Люлюта то, что ей было совершенно очевидно.

— Философ ты мой ненаглядный. Зачем нам с мамой умирать, когда у нас детишки такие чудесные? — засмеялся Савва, целуя дочку в ушко. — А где все?

— Тимоша на дне рождения у своего друга по гимназии, Маша с няней поехали краски для рисования выбирать… — Люлюта заботливо поправила кружевной чепчик на голове куклы. — А мамочка в театр поехала. Быстро так собралась и вот уехала… — расстроено протянула девочка. — А обещала книжку мне почитать…

— Как в театр? — вскрикнул Савва и, опустив дочку на пол, выскочил из комнаты.

— Ферапонт Ферапонт — крикнул он камергеру, уже взбегая по лестнице. — Скорее, костюм готовь, что давеча из «А ля туалет» привезли и галстук серый, ты знаешь. Ганю зови в машину. И быстрее Быстрее.

Уже застегивая пуговицы предательски подрагивающими пальцами, Савва бросил взгляд на стоявшие у стены напольные часы.

«Первое действие „Снегурочки“ заканчивается через полчаса. Надо успеть. Надо непременно успеть. Кто знает, что Зина задумала»

* * *

Первое отделение окончилось. Зрители, переговариваясь вполголоса, стали подниматься с мест. Зинаида, немного выждав, последовала за ними в фойе, невольно прислушиваясь к разговорам вокруг.

— …По мне, так Весну-Красну лучше Савицкой сыграла бы Андреева. У нее такой удивительный тембр голоса, женственность…

— …Андреева очень хороша и в роли Леля, я бы сказал, даже, что на сцене она — олицетворение славянского Эрота…

— …Да-да, я видела в этой роли госпожу Книппер, там совсем другое — не то цыганенок, не то молодой итальянец, такое все горячее, бойкое. А у Андреевой — нечто манящее, поэтическое…

— …Вот именно, господа, в Андреевой есть что-то колдовское, манящее — услышала она возбужденный мужской голос за спиной.

Зинаида заставила себя разжать снова сцепившиеся пальцы рук. Нельзя, никак нельзя никому показывать, что…

— Зинаида Григорьевна, голубушка — из толпы выплыла светловолосая женщина в ярко-розовом платье с цветком на пышной груди.

Зинаида не смогла вспомнить, где они прежде встречались и надела на лицо вежливую улыбку.

Странным образом вокруг них образовалась пустота. Многие остановились, словно ожидая чего-то интересного. Зинаида напряглась. Интуиция ее никогда не подводила.

— Зинаида Григорьевна, вы все цветете? — прощебетала дама, подойдя к ней почти вплотную и обдав жарким дыханием. — А что же Савва Тимофеевич не с вами? Неужто вы одна?!

Вокруг повисла заинтересованная тишина.

— Савва Тимофеевич? — переспросила Зинаида, смерив даму с цветком надменным взглядом и тщательно подбирая слова, достаточные для того, чтобы публично поставить эту дрянь на место…

— Зинаида!

Услышав голос, она обернулась и увидела Савву, который пробирался к ней, не замечая никого вокруг. Судя по виду, был очень возбужден. Ей даже показалось, что он может ее ударить.

— Зина — подойдя ближе, громко сказал он, нарочно для того, чтобы услышали. — Извини. Опоздал. Дела. Не скучала? — взял ее за локоть и, больно сжав, шепнул:

— Немедленно едем домой!

Она хотела было возразить, но, почувствовав, что нет больше сил оставаться сильной, кивнула.

Раздался звонок. Зрители потянулись в зал. Дождавшись, когда фойе опустеет, они вышли на улицу.

Моросил мелкий дождь, но Ганечка уже успел натянуть брезентовый тент на автомобиль. Всю дорогу молчали. Молча вошли в дом. Поднявшись на второй этаж, остановились. В воздухе висела недоговоренность.

— Я иду к себе! — не глядя на жену, буркнул Савва, и вдруг почти закричал:

— Ты что делаешь? Зачем тебя туда понесло? Что ты хотела? Увидеть ее хотела?! Увидела? — его глаза сузились от злости. — И что теперь? Легче?

— Легче, — печально улыбнулась Зинаида. — Легче… У тебя, Савва, хороший вкус…

Морозов с изумлением посмотрел на бледное и спокойное лицо жены.

— Она, Савва, красивая. Очень… — Зинаида схватила мужа за плечи и резко развернула лицом к зеркалу. — А теперь — посмотри на себя.

Савва посмотрел. В зеркале отразился немолодой уже мужчина небольшого роста, с узкими глазами, щетинистой бородкой, коротко подстриженными усами и усталым лицом…

— Она же тебя не любит И не полюбит Попользуется, выжмет, как лимон, и бросит. Да ей только деньги твои нужны… — Зинаида, безнадежно махнув рукой, направилась в свою комнату.

— Лжешь Лжешь!! — в отчаянном бешенстве крикнул Савва жене. Или зеркалу? С размаха ударил кулаком по отражению. Зеркало треснуло. Несколько блестящих кусочков упали на пол. На костяшках кулака выступила кровь. Провел тыльной стороной ладони по лицу, чтобы вытереть проступившие бусинки пота. Лицо перечеркнули кровавые полосы …

* * *

Ночь. Время потаенных мыслей, загнанных в дальние уголки сознания дневной суетой. Время, когда с тобой разговаривает Бог. Или ты с ним. В эту ночь Зинаида Григорьевна не спала. Как бусинки на ожерелье перебирала годы, прожитые с Саввой, наполненные ежедневными домашними хлопотами, которые и не в тягость вовсе, потому что для Саввы. И дети для него. Чтобы знал, будет кому подхватить дело, будет где отогреться душой в старости, которая неизбежно придет. Потому что старость — всего лишь часть жизни. Неизбежная, как и сама смерть. Только гораздо длиннее. Она не боялась времени, неотвратимо пожирающего молодость, красоту и силы. Всему свой срок. Цветению и увяданию. Главное, не умирать в одиночестве…

Когда много лет назад поняла, что Савва всерьез увлекся ею, поначалу все показалось забавной и немного волнующей игрой. Ведь она замужем была. Но оказалось, что это и не игра вовсе. Савва — упрямый. Бизон. Коли чего решил, нипочем не отступится. Тогда он принес в ее жизнь любовь и… саму жизнь. А теперь, околдован актриской и будто ослеп. Ну, да Бог ему судья. А она уже простила. И сможет принять. Когда б ни пришел. Пусть живет так, как считает нужным. Чай не дитя уже…

В середине ночи, накинув шаль, она выскользнула в парк у дома, превращенный ночной темнотой в царство теней, и долго сидела на скамейке под дубом, спокойным и могучим как былинный богатырь, не знающий ни страха, ни упрека. Потому что знает, нельзя упрекать жизнь и природу, которая есть видимое воплощение жизни. А весна снова уже пришла…

Видела, что в окне кабинета Саввы долго горел свет, и сам он несколько раз подходил с папироской, распахивал окно, садился на подоконник и задумчиво курил, напряженно думая о чем-то. Но ее не заметил… Потому что она слилась с темнотой, в которой никто никому не нужен и никто никого ни в чем не упрекает…

* * *

Зеленое сукно бильярдного стола, испещренное меловыми точками, в мягком свете ламп ласкало и успокаивало взор.

— Ты, молодец, Тимоша, уже лучше стал играть — довольно улыбнулся Савва, обнимая за плечи сына, метким ударом закатившего шар в лузу. — Как в гимназии? Все в порядке? — поинтересовался он, наблюдая, как мальчик, собранно и неторопливо примеривается для очередного удара.

— Да, не волнуйся, пап! — улыбнулся тот, мягко ударяя по битку, лишь слегка подтолкнувшему другой шар, который остановился у самого входа в лузу.

— Из такой позиции, Тимоша, по моему разумению, сильнее надобно было бить, что б уж наверняка противнику не подставляться, — потрепал Савва сына по волосам.

— Спать пора, Тимоша — в бильярдную вошла Зинаида Григорьевна.

— Мама, так рано же еще? — мальчик бросил взгляд на часы. — Только девять — жалобно посмотрел на отца, ища поддержки.

— Режим дня, Тимофей, штука важная, — Савва развел руками. — Привычка к дисциплине для жизни нужна. — А партию завтра доиграем. Я прикажу, чтоб ничего не трогали.

Савва поцеловал сына в макушку и поставил кий на место. Уже у выхода из бильярдной Тимофей, которому очень хотелось еще хоть немного побыть с отцом, остановился:

— Пап Не успел тебе сказать. Маша сегодня меня так насмешила, — торопливо принялся говорить он. — Я шучу над ней, что она все поет да танцует, танцует, да поет А она мне: «Радуйся, Тима, что пока смотришь на меня бесплатно. Вырасту — стану знаменитой актрисой, тебе придется билеты за деньги покупать, чтоб на меня посмотреть. Так, что поди пока, поучись аплодировать».

Савва, бросив взгляд на жену, сдержанно улыбнулся. Уж больно опасная тема.

— Только этого мне еще не хватало Дочери актрисы! — воскликнула Зинаида Григорьевна. — И сколько тебе говорить, Тимофей, не тараторь, говори по-человечески! — легонько подталкивая мальчика в спину, она вышла из бильярдной и направилась вниз по лестнице, крепко хватаясь рукой за перила…

Савва прикрыл дверь, опустился в кресло возле камина и закурил. Он любил здесь сидеть. Камин, сделанный по эскизу Шехтеля, помещался под сводами арки, внутри которой, в образовавшихся уютных уголках, можно было укрыться от посторонних взглядов и спокойно поразмышлять. Вчера он снова не поехал к Маше, а вечер, похоже, удался на славу. «Савва Тимофеевич, — щебетала она по телефону, — жаль, вы не видели. Были литераторы, в том числе — Горький. Прекрасно читал вслух, особенно — Леонида Андреева. Все так просто, но с таким мастерством Так передает в лицах диалоги, иногда каким-либо жестом рисует в воздухе то человека, то дерево, сук, извилину реки Перед нами как живое проходило все, о чем он говорил. Обещайте в другой раз быть».

«Маша что-то слишком часто стала говорить о Горьком. Впрочем, лучше об этом не думать. И так тошно. Зинаида, похоже, права. Надо только самого себя еще убедить. Переломить и отойти. А лучше — новым делом заняться. Новое помещение для театра подобрано — в Камергерском, где сейчас — „Кабаре — Буфф“ Шарля Омона, отделанное, прямо сказать, с безвкусной роскошью. Арендный договор на двенадцать лет с владельцем — нефтепромышленником Лианозовым я уже заключил. Можно начинать перестройку здания. Кого же из архитекторов взять? А что, если Шехтеля? Франц Осипович ведь тоже поклонник молодого театра. Кто как не он сможет сделать оригинальный проект! — Савва поднялся из кресла, отошел в сторону и окинул взглядом камин. — Точно сможет! И Маше понравится…»

* * *

— Са-авва Тимофеевич Я вас совсем не ви-ижу, куда вы запропастились? — услышал Морозов в телефонной трубке мелодичный голос. — Вы совсем меня забыли! Совсе-ем.

— Дела. Все дела! — отрывисто ответил он, почувствовав, как дернулось веко.

— Вы будете сегодня у меня?

— Не знаю. Нет. Не получится.

— Вы чем сейчас занимаетесь? С детьми?

— Нет. Дети с Зиной. В Покровском на даче… Я — один… Один…

— Тем более, Савва Тимофеевич, что вы там один скучаете? Приходите! Ну же, соглашайтесь, жестокий вы человек!

— Благодарствую, Мария Федоровна. В другой раз. Всего вам хорошего! — Савва поспешно повесил трубку, подрагивающими пальцами попытался извлечь папиросу из портсигара, сломал, отбросил, полез за новой, но закурить не успел — снова раздался телефонный звонок. Он подождал, не решаясь снять трубку, но после нескольких звонков — не выдержал, позволил телефонистке соединить.

— Савва Тимофеевич — голос Марии Федоровны звучал встревожено. — Что случилось?

— Ничего, собственно, — пробормотал он, не решаясь сказать правду.

— Савва Тимофеевич, не пугайте меня, говорите же! — жалобно попросила Андреева. — Мы же друзья, даже больше, чем друзья, а между друзьями принято говорить со всей откровенностью! Ну, же, Савва Тимофеевич!

Морозов прислонился спиной к стене. Так стоять было легче.

— Посмотрел на себя в зеркало, — глухим голосом, неохотно начал он. — А остальное дело ума. Хоть им-то меня Бог не обделил.

— Не понимаю… — еле слышно проговорила Андреева.

— Не понимаете? Тогда сами к зеркалу подойдите и на себя посмотрите. Не подхожу я вам… И не нужен… И все тут…

— Что вы такое говорите, Савва Тимофеевич? — с отчаянием в голосе воскликнула Мария Федоровна. — Как же не нужны? Да я… — сбилась она и замолчала, будто перехватило дыхание.

Савва ждал. Нелегкий разговор получился.

— Вот что, Савва… Тимофеевич! — наконец, услышал он голос с другого конца провода. — Разрешите, я скоро буду у вас?

Савва зажмурил глаза, словно от яркого света.

— Вы?! У меня? Да этого не может быть… — замолчал, чувствуя, как лоб покрывается испариной.

— Да, я у вас, — медленно повторила Мария Федоровна.

— Я об этом и мечтать не мог, — дрогнувшим голосом согласился он…

…Стрелки часов двигались мучительно неспешно, словно невидимая рука придерживала маятник, заставляя замедлять ход. Наконец, голос внизу… Савва почти сбежал по лестнице.

— Это прескверно, дорогой Савва Тимофеевич, заставлять друзей так волноваться. — Андреева сбросила дворецкому накидку и протянула Савве руки, беспокойно вглядываясь в лицо. — Что за хандра?

Савва не нашелся, что ответить, только поцеловал Марии Федоровне руку и, не выпуская из своей, повел по ступеням наверх, как маленького ребенка, который может сбиться с пути или споткнуться.

— Как же у вас красиво Просто сказочно красиво, — Андреева с любопытством оглядывалась по сторонам. Остановившись перед огромным витражом, восхищенно воскликнула:

— Господи, чудо-то какое! Это и есть ваш знаменитый «Рыцарь»?

— Работа Врубеля, — с трудом выговорил Савва, находившийся в непривычном состоянии полуяви-полусна, когда боязнь проснуться не позволяет не то что говорить — дышать.

— Да рады ли вы мне, Савва Тимофеевич!? — воскликнула Мария Федоровна, беспокойно всматриваясь в его лицо.

Савва молча кивнул, приглашая гостью повернуть налево к кабинету.

— Проходите, Мария Федоровна — не узнал он собственного голоса и распахнул дверь. — Мой кабинет. — Включил свет.

— Не надо… Савва Тимофеевич… Подождите… — Она погасила свет и подошла к огромному стрельчатому окну. — Взгляните, какая луна Розовая, тревожная, но такая необычайно красивая — взяла Савву за руку. — И свет от нее сегодня, смотрите — все залито не серебряным, а каким-то жемчужным светом. Я такой луны отродясь не видела… — повернулась, заглядывая Савве в глаза. — Вы так растревожили мне душу, хоть криком кричи, — жалобно улыбнулась. В уголках глаз проступили слезы. — Вы что ж, совсем меня забыть вздумали? А если я этого вам не позволю? Да я просто не хочу вам этого позволить! — сжала руку Саввы.

— Мария Федоровна… Машенька… — у Саввы перехватило дыхание. — Я решил… понял… я… недостоин вас. А вы… в силу природной щедрости души, терпите меня рядом, принимая мое участие к вам, как необходимую неизбежность. И я решил…

Андреева поднесла его руку к губам, поцеловала, неотрывно глядя в глаза, потом еще раз — снизу ладони, будто наполняя своим дыханием.

По телу Саввы пробежала неудержимая, крупная дрожь. В голове зашумело. Рассудок уходил, оставляя вместо себя страсть…

— Ты мой, только мой… не отдам, никому не отдам… — шептала Мария Федоровна, отвечая на поцелуи и медленно пятясь в сторону дивана. Савва не слышал слов, будто потерял слух. От ее кожи исходил сладковатый аромат жасмина…

* * *

Полдня на мануфактуре пролетели незаметно. А надо еще к матушке обязательно заехать и в Камергерский на стройку, где он лично руководил ходом работ по перестройке здания. Здание для нового театра по проекту, выполненному Шехтелем бесплатно, преображалось на глазах, хотя реконструкция шла такими темпами, что Францу Иосифовичу зачастую приходилось дополнять проект прямо на стройке и чертить эскизы углем на стене.

* * *

Савва подъехал к дому матери в Трехсвятительском переулке уже затемно. Силуэт колокольни за стенами Ивановского монастыря казался призрачной тенью, упирающейся в небо.

Он вышел из экипажа, потянулся и потер поясницу. Ныла спина. Не иначе, как вчера потянул мышцы на стройке.

На крыльцо дома выбежала молоденькая девушка в белом платке.

— Ваше степенство, Савва Тимофеевич Наконец-то! Барыня уж заждались!

— Прасковья, что случилось? Что с матушкой? — Он прошел в прихожую и принюхался. В доме появился новый запах.

— Барыня сердцем занемогли, капли доктор прописал. Очень душные капли, в носу от них свербит, — негромко пояснила прислуга.

Мать полулежала на диване в кабинете. На столике рядом тускло горела лампа на высокой ножке, освещая мензурку из мутного стекла с остатками недопитого лекарства. В комнате было душно. Савва, оставив дверь приоткрытой, неслышно ступая, подошел и поцеловал мать.

— Приехал все-таки? Небось думал, я померла? — проворчала та. — Дверь- то прикрой от сквозняка!

Савва закрыл дверь и присел рядом с матерью на край дивана, над которым висел портрет отца.

— Вот, смотрю иногда, — перехватила Мария Федоровна его взгляд, — жизнь свою вспоминаю. Много есть чего вспомнить.

— А жизнь прошлую чего вспоминать, о нынешней надобно думать, — указал Савва взглядом на собственную фотографию с маленьким Тимошей на руках, рядом с портретом Тимофея Саввича. Матушка, что это вы себе позволять вздумали? Не время сейчас болеть! — Савва поправил край покрывала.

— Не болею я. Сердце устало. Вчера хоронили хорошего человека у нас, на Рогожском. Старый был, вроде и пора ему отмучиться, а все одно — жаль, — вздохнула она. — Вот ты, Савва, хоть и безбожником вырос, — не смогла удержаться Мария Федоровна от упрека, — а все равно, думаю, согласишься, какой правильный обычай был раньше на Руси, тот, что мы, старообрядцы, сохранили: когда хоронят человека, над гробом его никаких речей не говорят. В тишине хоронят. Разве ж можно мешать, когда душа покойного с Богом разговаривает? А молчать-то, Саввушка, на-амного труднее, чем в голос рыдать, да криком кричать. Вот слабинка в меня и вошла, — снова вздохнула она. — Сердце-то у меня чтой-то биться не так стало — будто раздумывает, а надо ли? — испытующе взглянула на сына. — Потому и попросила тебя приехать.

Савва укоризненно покачал головой и погладил мать по руке. Что-то в разговоре смущало. Ведь обычно, когда матушке нездоровилось, замыкалась она в себе и порою по несколько дней рта не раскрывала. Силы берегла. А сейчас? Не слишком ли говорлива?

— Сережа утром приезжал, — продолжила Мария Федоровна. — Никак не остепенится. Все к своей плясунье, венгерке, ездит. Деньги только тратит. Что за любовь может быть к чужеродной? Не верю я. Блажь одна, да повод для пересудов.

— Ну, матушка, позвольте вам возразить, — Савва пересел в кресло ближе к двери. Ныла спина, да и духота нестерпимая. — Вспомните дядюшку вашего — Кузьму Солдатенкова. О чем разговоры вокруг него были? Вовсе не о том, что он знаменитый книгоиздатель и благотворитель, собиратель икон, живописи, редких книг, дарованных Румянцевскому музею. Более всего о том, что он, не зная ни одного иностранного языка, много лет прожил не венчаясь с Клеманс Дюпон, которая ни слова по-русски не говорила. И счастливо ведь прожил, даже сына народил. Любовь, матушка, она границ не знает.

— Вот, вот, Савва, тебе б только спорить. Все поперек говоришь. А немка, она все одно немка! — махнула Мария Федоровна рукой. — Не зря в старину всех инородцев немцами называли. Коли по-русски не говорит, значит — немой. А какая любовь без слов? — бросила она взгляд на портрет Тимофея Саввича, словно ища одобрения. — Слышала, ты в Московскую Думу снова избираться решил? — сменила она тему.

— Решил, матушка, вы же знаете, что с князем Голицыным уговор есть. Ох, выборы эти — и смех и грех! Одно дело, род Бахрушиных, Вишняковых или там, Бурышкиных в Думе постоянно своих представителей имеет, а другое… — Савва с усмешкой покачал головой. — Городской секретарь Астров мне рассказывал, как банщик Малышев с сизым носом, с Мещанской, на предвыборном собрании в трактире Бубнова, кланяясь составителям кандидатских списков, просил оказать ему милость, записать в списки и избрать в гласные на новый срок: «Прошу вас, господа почтенные, изберите меня в городскую Думу гласным, чтобы при отлучке из дому мог сказать жене, что уезжаю, мол, в Думу, дела опчественные решать», — усмехнулся Савва. — И что ж вы думаете? Внесли! Для успокоения жены.

Он поднялся и заходил из угла в угол.

— Ну, да ладно! Я в Думу работать пойду, у меня планов не сосчитать! Дайте мне пять-десять лет, я московские улицы золотом замощу! Главное ведь в общественном деле что? О собственных интересах забыть! А это ой как непросто! Потребности собственного «я» — немереные, и со своей душонкой не всякий сможет совладать. Сила для этого нужна и чистота.

— А ты чистым себя считаешь? — спросила мать, не поднимая глаз.

— Да пока душу ничем не запоганил, хотя многие пытались помочь. Не вышло, — резко ответил Савва.

— Как съездил в столицу? Что там? — поинтересовалась Мария Федоровна, поправляя чепчик.

— Все то же. Нева течет, Петр на месте. — Савва откинулся на спинку кресла и вытянул ноги, пытаясь найти удобное положение, при котором спина не будет болеть.

— Не смей при мне имя антихриста этого упоминать! — мать перекрестилась двумя перстами.

— Почему антихриста?

— Будто сам не знаешь! Еще в начале царствования старообрядцы увидели в нем антихриста по делам его, а позже еще более утвердились в этом. В Святом Писании как сказано? «…Даст им начертание на десней руце их или на челех их». Сие означает, что все слуги антихристовы отмечены будут знаком на руке или на лбу. А он приказал солдат клеймить на руках особым знаком, собственноручно им нарисованным, который сверху еще и порохом натирали, чтобы лучше въелось. Разве ж не антихристова печать? И то правда говорят — доброе дело на костях и крови людской не делается. Антихрист, он и есть антихрист. Сохрани Господь! — снова перекрестилась Мария Федоровна.

Савва, наконец, нашел удобную позу и застыл, наслаждаясь отсутствием боли.

— Ты мне скажи лучше, что это ты надумал — опять летом не отдыхаешь, по слухам, что мне донесли, поселился на стройке в театре своем, живешь в комнатушке, среди грязи, сора, пыли. Виданное ли дело? — пробуравила она сына взглядом.

«Вот оно что — понял Савва. — Вот для чего сюда зван. Про театр главный разговор. Что ж. Все — правда. Действительно ночевал почти все лето в комнатушке рядом с конторой театра, чтобы на дорогу время не тратить и за работой прямо с утра присмотреть. К тому же осветительной системой сцены лично занимался. Выписанные из-за границы приборы для замысленных усовершенствований сам в работе пробовал. А еще вместе с Шехтелем для удобства актеров задумали уютные грим-уборные с кушеткой для отдыха, письменным столом, гримировальным столиком с зеркалом, гардеробом и мраморным умывальником… Маше понравится…», — улыбнулся он своим мыслям.

— Что улыбаешься? Правду люди говорят? — сердито спросила мать.

— Правду, правду, матушка, — весело ответил он и вдруг почувствовал безудержное желание, откинув условности, годами соблюдаемые обычаи и привычки, броситься, как в детстве, к матушке и рассказать, как ему хорошо и счастливо. Но вместо этого поднялся с кресла и, забыв о боли в спине, подхватил мать вместе с одеялом на руки, как ребенка. [19]

— Что? Что ты? — испуганно вцепилась она сыну в плечо.

— На воздух вас, матушка, отнести хочу. В такой духоте истинно помереть можно. Я вот уже и сам своего сердца не чую! — смеясь, вынес матушку в залу.

— Прасковья! Отворяй окна!

В комнату вбежала перепуганная прислуга.

— Осторожно, барин, не уроните, — бормотала она, растерянно глядя на хозяйку, правда ли надо открывать окна.

— Сердца, говоришь, не чуешь? — мать сильными пальцами сжала его плечо. — А сердце то у тебя при себе, Саввушка? Иль отдал кому?

Савва, перестав улыбаться, осторожно поставил мать на пол.

— Коль, матушка, решу, что отдать надо — отдам. Ни у кого не спрошу, — глухо сказал он.

— Смотри, Савва. Тебе жить, — Мария Федоровна опустилась в кресло. — Только не думал ли ты, что человек свою смерть своей жизнью заслуживает? А кому много дано — с того много и спросится. А коли не справишься? На чепуху жизнь потратишь? Как пред Господом предстанешь? Чем оправдаешься? Любил, мол, и жизнь свою любви посвятил? А коли не любовь это вовсе, а баловство окажется? Что тогда? Чем заплатишь за ошибку? Жизнь-то одна, не перепишешь!

Савва отошел в сторону и, привалившись к краю комода, знакомо пахнущему кислинкой, вдруг вспомнил, как в детстве любил прятаться в укромном уголке между открытой дверью и комодом и сидеть там на полу, прижавшись щекой к шершавой деревянной поверхности, пока брат искал его по всему дому.

В детстве все было понятно. Обиды, сомнения, горечи растворялись во сне, и каждый следующий день был как новая жизнь, начатая с перевернутой страницы. Каждый день был длиною в жизнь. А теперь дни превратились в часы, расписанные по минутам, и жизнь несется как поезд, не давая разглядеть то, что пробегает за окном. Каждый день — длиною в час…

«Вернуть бы детство, начать бы все сначала… И — что тогда? Не-ет. Жизнь свою раскручивать назад нельзя. Что сделал, то сделал. Все мое. И синяки, и победы…»

Перед мысленным взором вдруг возник зрительный зал нового театра.

«Много мест, значит — много зрителей будет. Надо все-таки с Шехтелем поговорить и вентиляцию зрительного зала усовершенствовать. К Марье Федоровне обещал заехать, сказала, ждать будет».

Савва поднял глаза и столкнулся с внимательным взглядом матери.

— Любовь-то, человеку дается не для того, чтобы он с ней носился, как с писаной торбой, забыв обо всем, — продолжила она, — а для того, чтобы крылья у человека вырастали, силы прибавлялись для добра и дела полезного… О чем задумался, сын? О моих словах или о своих мыслях?

— Конечно, матушка, о ваших словах. Истинная правда — любовь силы дает для дел полезных и добрых. И посему — позвольте откланяться. Дела-то, матушка, они ждать не любят. Обидеться могут от невнимания.

Поцеловав матери руку, он с шутливой почтительностью спросил:

— На прежнее место вернуть вас прикажете или…?

— Ступай уж! — отмахнулась Мария Федоровна и легко поднялась с кресла. — Сама дойду. Надоело уж лежать-то. А ты — иди. К делам своим.

Улыбнулась, глядя вслед Савве: «Славный, однако, сын получился. Во всем — талантлив. И самый главный талант имеет — к жизни. А это — не всякому дается…»

* * *

— Что ж такое?! У тебя откуда руки растут? — одетый в перемазанную мелом куртку, Савва отчитывал растерянного столяра. — Не потерплю! Еще раз такую работу увижу — уволю в минуту! Или дело делай, или — с глаз долой! А ты чего стоишь? — обернулся он к высокому длинноволосому мужчине с рыжими усами, в длинной подпоясанной шнурком рубахе и сапогах, стоящему в дверном проеме. — Вон, краску бери и кисть! Коли не знаешь, что делать, так я тебе расскажу! И быстрее, шевелись, шевелись! — прикрикнул он и начал отряхиваться.[20]

— Познакомились, я вижу? — из-за спины длинноволосого вынырнул Немирович. — Савва Тимофеевич, позвольте представить. Алексей Максимович Пешков. Он же — Максим Горький — наш автор. Вы, так сказать, заочно знакомы, — проговорил, с трудом сдерживая смех.

Савва вытер руку о край куртки и, приветливо улыбнувшись, протянул Горькому.

— Очень рад, Алексей Максимович. Наслышан. Жалею, что «Мещан» в Петербурге посмотреть не смог. А то бы еще тогда познакомились. Уж не обижайтесь — не терплю лентяев. Гляжу — без дела стоите. Вот и хотел вас в дело впрячь.

Горький крепко пожал Савве руку и отбросил волосы назад.

— Я тоже рад. А насчет лени — согласен. Лень — дурная вещь. Хотя, скажу по секрету, иногда мне это дело очень даже нравится! — признался он, смущенно улыбнувшись.

Савва с интересом посмотрел на писателя. Хоть и не любил ленивых, но искренность привлекала.

Они не спеша прошли по стройке, разговаривая непринужденно, как давние знакомые: то о качестве кирпича, то о московской погоде, то о будущих пьесах.

— Завтра у Марьи Федоровны будете? — пробасил Горький, наклоняясь, чтобы не стукнуться головой о деревянную балку. — Я Леонида Андреева почитать обещал. Придете? — Савва не успел ответить — Горький задел ногой и опрокинул ведро с мутной жидкостью, похожей на разведенное молоко, едва успев отскочить в сторону.

— Вот уж, кого не люблю, так это Андреева, — сказал Савва, будто и не заметив его неловкость, и направился к оконному проему подышать свежим воздухом. — Да и он меня, знаю, не жалует. Слыхал, «Ермаком Тимофеевичем» прозвал. Я бы лучше вашу новую пьесу послушал. Я уж от Марьи Федоровны и название знаю — «На дне». Интересное, прямо скажу, название, непривычное. Может, ее почитаете? — с любопытством оглядел нового знакомца при ярком дневном свете. — «Интересное лицо. С загадкой. Значит, не так прост, как одевается».

— Да, собственно, — Горький покраснел, — я и собирался сегодня вечером в помещении для репетиций это сделать. Правда хотите послушать? Будут еще, кроме труппы, Шаляпин и Пятницкий. А вот вы, как мне Владимир Иванович сказал, — Горький повернул голову к Немировичу, — не сможете, заняты очень. Значит, ошибся? Сможете?

— Я? Не смогу? — Савва удивленно посмотрел на слегка смутившегося Немировича. — Ну, конечно, Владимир Иванович не ошибся. Все верно. Только он не успел узнать, что я освободился и быть смогу. Так во сколько говорите, Владимир Иванович, собираемся?

— Через два часа, — буркнул Немирович, отведя глаза.

— Вот и славно. Я за это время еще кое-что успею проверить и приду, — кивнул Савва.

— Савва Тимофеевич! — раздался из соседнего помещения мужской голос. — Подойдите, гляньте-ка! Чтой-то краска плохо ложится! Похоже, сквасилась уже!

— Извините, господа хорошие, — Савва развел руками. — Пойду, проверю, что там у него «сквасилось» — краска или не дай бог, мозги.

Горький проводил Морозова взглядом и обернулся к Немировичу:

— Не типичный, скажу я вам, миллионер.

Владимир Иванович обреченно махнул рукой:

— Во все дыры сам хочет залезть, все проверить, все своими руками пощупать. Думает, без него мир остановится.

Осторожно ступая, спустился из оконного проема по мосткам прямо на улицу. Горький последовал за ним.

— Неужели стройка закончится к сроку? — уже на улице недоверчиво поинтересовался у Немировича.

— Закончится, Алексей Максимович. Ой, закончится, — в голосе Владимира Ивановича послышались обреченно-уважительные нотки. — Морозов всех в бараний рог свернет, а сроки соблюсти заставит. Да еще и качество обеспечит.

Савва, стоящий у оконного проема на втором этаже здания и слышавший разговор, улыбнулся. В сущности, Немирович добрый и толковый человек. Только чрезмерно самолюбивый. Впрочем, кто без недостатков? А театр у них будет — лучше и быть не может! Первый — на весь мир!

* * *

Прежде чем войти в репетиционный зал на Божедомке, Савва, прихваченной из машины тряпочкой, смахнул строительную пыль с высоких сапог, скинул куртку и поправил перепоясанную ремнем темную блузу.

— А вот и Савва Тимофеевич А мы уж начали думать, что вы забыли о нас — кокетливо склонив голову набок, громким шепотом приветствовала его сидящая прямо у двери Мария Федоровна.

— Забудешь вас, как же! — довольно пробормотал Савва, устраиваясь на свободном стуле рядом.

Горький, стоявший перед огромным столом, за которым расположились Станиславский, Немирович, Шаляпин, Пятницкий и актеры театра, отрешенно скользнул взглядом по Морозову и перевернул страницу рукописи. Лица присутствующих были взволнованы. Горький откашлялся и продолжил чтение:

«Добрый, говоришь? Ну… и ладно, коли так… да Надо, девушка, кому-нибудь и добрым быть… жалеть людей надо Христос-то всех жалел и нам так велел… Я те скажу — вовремя человека пожалеть… хорошо бывает»…

Савва, откинувшись на спинку стула, слушал писателя, время от времени краем глаза поглядывая на Марию Федоровну, которая неотрывно смотрела на Горького. Ее губы порой шевелились, будто она проговаривала вслед за чтецом понравившиеся фразы и примеряла на себя. Горький же, казалось, не замечал никого вокруг. Иногда прерывался, начинал вдруг бормотать что-то под нос, делая пометки карандашом, который, в конце концов, выпал у него из рук и закатился под стол, но никто не сделал попытки достать, словно боясь неосторожным движением прервать таинство и чарующую магию звучащих слов.

«Я, брат, угощать люблю. Кабы я был богатый… я бы… бесплатный трактир устроил. Приходи, пей, ешь, слушай песни… Сатин… Я бы … тебя бы … бери половину моих капиталов. Вот так», — Горький машинально откинул волосы.

Немирович, наклонившись к Станиславскому, начал что-то шептать ему на ухо. Тот, слегка поморщившись, приложил палец к губам.

«Бери половину моих капиталов…» — с усмешкой подумал Савва. — Легко на словах отдавать то, чего у тебя нет… или — шальные деньги. А коль неустанным трудом не одного поколения нажито?… Не-ет, деньги к себе уважения требуют и только на дело хотят быть траченными…»

Горький со странным, отсутствующим взглядом вдруг заметался по комнате, потом медленно опустился на ящик в углу.

«Люди добрые… — читал он, прижав ладонь к щеке и морщась, будто от внезапной нестерпимой зубной боли, — …Полиция — слушай… они убили… Берите их …судите … Возьмите и меня … в тюрьму меня…»

Слезы полились по его лицу.

— Наташа… Роль… Хороша вышла… Жалко ее… Сейчас… — смахнул слезы ладонью и, шмыгнув носом, как ребенок, продолжил чтение.[21]

Мария Федоровна достала кружевной платок и украдкой вытерла глаза.

«Талантлив, ничего не скажешь, — думал Савва. — Для театра просто находка. А так, как человек… — покосился он на Марию Федоровну, не сводящую глаз с писателя, — Бог его знает. С надрывом каким-то. Высокий, здоровый, а читает — краснеет, бледнеет, как девица, да и слезу пускает».

Горький закончил чтение и положил рукопись на стол:

— Что? Ей-богу, хорошо написал… — вопрошающе обвел глазами присутствующих. — Черт знает, а? Правда хорошо?

Все поднялись с мест, начали взволнованно и восторженно говорить. Шаляпин же крепко обнял писателя:

— Ты молодец, старик. Такого еще не было, — пробасил он.

Савва, закурив папиросу, повернулся к Андреевой, оставшейся сидеть на месте.

— Ну, чего скажете, Мария Федоровна?

Та подняла покрасневшие глаза и тихо сказала:

— Я хочу Наташу играть. Это моя роль. Поможете?

Савва удивленно посмотрел на актрису.

— Не кажется мне, что это — ваша роль. Вы — и женщина со «дна»!? Глупости! Чистой воды — глупости!

— Я же сказала, Савва Тимофеевич, это — моя роль! — настойчиво повторила Мария Федоровна, слегка повысив голос.

— После об этом поговорим Не согласен я, хотя роль хороша, — свернул разговор Савва, заметив приближающихся Станиславского и Немировича.

— Что, Савва Тимофеевич? Каково? — поинтересовался Владимир Иванович, одобрительно улыбаясь.

— Значительная вещица, надо ставить, — согласился Морозов. — Вот, Мария Федоровна изъявила желание Наташу играть.

— Марья Федоровна слишком красива и интеллигентна для этой роли, — сухо возразил Немирович.

«Вот, это ж надо уметь так говорить женщине приятное, что будто пощечину ей даешь», — подумал Савва, заметив, как вспыхнуло лицо Андреевой.

— Что ж, по-вашему, артистов для этой пьесы надо на Хитровом рынке искать? — Савва хитро прищурился.

— Нет. Артисты — они и есть артисты, — бросил Немирович. — А на Хитров поехать — это мысль, надо среди тамошних людей потолкаться, поднабраться…

— А, ну-ну… Вы там поднаберетесь… — усмехнулся Савва, провожая обеспокоенным взглядом Андрееву, которая молча поднялась и направилась к Горькому, стоявшему спиной и оживленно беседовавшему с Шаляпиным…

— Алексей Максимович — голос Андреевой прозвучал взволнованно.

Горький обернулся. Из-под длинных ресниц на Марию Федоровну глянули голубые глаза, губы расползлись в неуверенной улыбке:

— Мария Федоровна Что скажете?

— Алексей Максимович! Это чудо как хорошо! — Взгляд Андреевой был прикован к писателю, будто увидела его впервые.

Горький смущенно потупился.

Губы Шаляпина дрогнули в усмешке.

Савва достал новую папиросу.

— Алексей Максимович, — Андреева прикоснулась к руке писателя, — можно, я почитаю здесь, в уголочке? Всего несколько минут? — попросила знакомым низким грудным голосом, все так же пристально глядя на Горького.

Савва чиркнул спичкой и прикурил.

— Конечно, конечно! — Горький торопливо протянул рукопись, которую Мария Федоровна взяла бережно — как хрупкую и очень ценную вещицу, само прикосновение к которой желанно и дорого, тихонько отошла в сторону, опустилась на ящик, на котором недавно сидел Горький и, склонив голову, начала перелистывать страницы, вспомнив вдруг как в Крыму после спектакля вот этот самый Алексей Максимович пришел к ней вместе с Чеховым и взволнованно тряс ей руку со словами: «Черт знает… Черт знает, как вы великолепно играете» Тогда она не придала значения его восторгам. Горький показался неуклюжим странным человеком с «чудачинкой». Сегодня же она открыла в нем что-то новое, еще не совсем ясное, но волнующее и притягивающее. По лицу Андреевой скользнула улыбка…

Савва посмотрел на часы. Надо съездить и проверить, привезли ли ящики с оборудованием, выписанным для театра из-за границы…

…Когда спустя час он вернулся, в зале за столом сидели только Горький и Станиславский. Марии Федоровны не было. Ушла, значит… Не осталась… Или не стала ждать?

* * *

Войдя в кабинет Марии Федоровны, Савва опустился на диван. Еще один день позади. Почти позади. Груз дел, которые он взваливал на себя в последние месяцы, становился все тяжелее, но Савва как будто подчинил себе время, растягивая его и умещая все новые и новые заботы, и время, как податливая глина, охотно принимало размеры и формы, которые он задавал. Только сегодня вдруг почувствовал накопившуюся усталость.

— Наконец-то, Савва Тимофеевич! — В кабинет, кутаясь в длинную черную шаль, вошла Андреева. — Я уж и не ждала вас. Все разошлись уже.

«Хороша она в черном цвете — отметил Савва. — И духи новые…»

— Что это вы принюхиваетесь, словно след берете? — Мария Федоровна опустилась рядом на диван.

Горничная внесла в кабинет поднос, на котором стояли две чашки чая.

— Духи у вас новые? Или показалось?

— Новые. Ландыш.

Андреева, подождав пока прислуга выйдет из комнаты, слегка наклонила голову к Савве:

— Хороши?

— Хороши, — согласился он, еще раз вдохнув аромат. Взял чашку, сделал глоток чая, поставил чашку на стол:

— Помнится, давеча Алексей Максимович говорил, что дюже ландыши любит?

Андреева недоуменно вскинула глаза, но ничего не ответила.

— А вы чего не пьете? — прервал Савва затянувшуюся паузу и внимательно посмотрел на хозяйку.

— Не хочу, — нахмурилась та. — Разве он так говорил? Я не слыхала. Странное совпадение, право, — не глядя, потянулась к чашке и неосторожным движением опрокинула ее. Желтое пятно медленно расплылось по белой скатерти.

— Экая я неловкая — смутилась она и поднялась с дивана. — Сейчас вернусь, — бросила на ходу, покидая кабинет.

Савва встал и подошел к книжному шкафу. «Книги на русском, французском, итальянском, немецком. Ученая женщина. Красавица. Одно слово — талант… Не потерять бы», — проскочила тревожная мысль.

После знакомства с Марией Федоровной в нем — человеке решительном, сильном, а порою жестком, не привыкшем к лукавству и недоговоренности ни в жизни, ни в делах, стало происходить что-то доселе неведомое: родилась непривычная сентиментальность и незнакомое прежде предощущение неминуемой потери. Особенно после того разговора с Зиной у зеркала… Маша не была такой как другие известные ему женщины: порою была похожа на ребенка, ожидающего покровительства и защиты, но, одновременно, в ней жила притягательная и непредсказуемая женщина, с какой-то едва ощутимой червоточинкой, добавлявшей ей тайны, а ему — особого вкуса к нынешней жизни…

Андреева с салфеткой в руке тихо вернулась в комнату. Глаза опущены, походка осторожна. Аккуратно промокнула пролитый чай.

— Что случилось, Марья Федоровна?

Не поднимая глаз, она помедлила мгновение, а затем вдохнула прерывисто:

— Я… Подолгу жду… всегда жду… А так… на самом деле — чего можно ждать? — проговорила совсем тихо.

Савва замер. В ее интонации было что-то доселе незнакомое и настораживающее.

— Мария Федоровна, вы же знаете… Я… Только прикажите… — сбивчиво пробормотал он.

С тоскливой полуулыбкой она покачала головой и опустилась на диван. Савва сел рядом, растерянно наблюдая, как ее подрагивающие пальцы перебирают бахрому шали. Такой он Машу еще не видел.

А она повернулась вполоборота и скорбно глянула на Савву увлажнившимися глазами:

— И чего же я с тобой пойду? Ведь… любить тебя… не очень я люблю… — сказала тоскливо и надрывно.

Савва сжал колени мгновенно взмокшими пальцами и почувствовал ноющую боль в груди в том месте, где должно быть сердце, которого там уже и нет. Потому что вот она, его хозяйка, сидит, и играет им, перебрасывая с одной руки на другую…

Андреева коснулась кончиками пальцев его щеки и, приблизив губы к его губам, выдохнула страстно:

— Иной раз нравишься ты мне… — Савва прикрыл глаза, но Мария Федоровна вдруг, оттолкнула его, вскочила и крикнула:

— А когда — глядеть на тебя тошно!

Савва побагровел. Тяжесть налила тело. Хотел подняться, уйти, убежать прочь, все равно куда, но не смог пошевелиться. Жизнь остановилась…

— Ну, как? — спросила Андреева, весело глядя на помертвевшего Савву. — Как? Ну же! Да что с вами, несносный вы человек? — принялась со смехом тормошить его. — А-а, проняло? Я так и хотела Мне так и мечталось все сделать! Это же роль Наташи, Савва Тимофеевич! Не признали? Я говорила с вами словами Го-орького. Каково? Понравилось? Так могу я в этой пьесе играть? А? Что теперь скажете? Похлопочете за меня?

Савва с трудом поднялся, подошел к окну, попытался открыть. Рама не поддавалась. С силой рванул, впустив в комнату вечернюю прохладу. Дышать стало немного легче. «И что это он, право? В самом деле, это просто шутку с ним пошутили… странную… право, странную… очень жестокую». Медленно, боясь оступиться, повернулся на одеревеневших ногах и посмотрел на улыбающуюся Марию Федоровну. «Право, будто на сцене аплодисментов ждет», — подумал он, прижимая руку к левой половине груди и, наконец, смог вдохнуть. — «А ведь женщины — более жестоки, чем мужчины. И удары, которые они наносят, изощренны, обдуманны и потому так болезненны. У мужчин — проще. В морду или еще в какое место…»

Андреева, в глазах которой появилась беспокойство, подошла и положила руки ему на плечи:

— А ты что же, Савва, впрямь подумал, что это я все тебе говорю? — поинтересовалась она невинным голосом.

Морозов не ответил.

— Но все ж проняло тебя! Проняло? — все еще ждала она одобрения и восторга.

— Проняло… — глухо выговорил Савва. — Поговорю со Станиславским. Играй свою Наташу. Только… — сжал он ладонями лицо Андреевой и заглянул в глаза, — никогда больше не говори со мной… словами Горького. Ни-ког-да.

Мария Федоровна отвела взгляд…

— Идти мне пора, — опустил Савва руки. — Поздно уже. — Слегка поклонился и направился к выходу.

— Савва Тимофеевич — обеспокоенная Андреева нагнала его в прихожей. — Я забыла сказать…

Морозов остановился и медленно обернулся.

— Мам, у меня голова болит — Из детской появилась сонная девочка в длинной белой ночной рубашке, из под которой выглядывали босые ноги.

— Ступай в кровать — приказала Мария Федоровна. — Я велю принести лекарств. Да ступай же, что ты бегаешь раздетая при людях! — сказала она рассерженно, легонько подталкивая дочь к двери комнаты.

Савва, почти пришедший в себя, проводил глазами девчушку и укоризненно покачал головой:

— Марья Федоровна! Голубушка! Иной раз нежное слово почище лекарств будет. «Вовремя человека пожалеть — хорошо бывает».

— Что это вы меня учить вздумали, Савва Тимофеевич?

— Да это ж не я, Мария Федоровна Это ж Горький… Ваш… Его слова… — Он снова слегка поклонился и быстро вышел за дверь.

«Мой… — пожав плечами, подумала Андреева. — Что это вдруг — мой?»

По ее лицу пробежала улыбка. Подошла к зеркалу в прихожей. Просто для того, чтобы поправить волосы. Из зеркала глянуло спокойное лицо красивой женщины с выразительными темными глазами.

«И вовсе он не мой…» — подумала она, проводя рукой по волосам.

Отражение обнадеживающе улыбнулось…

* * *

Зинаида подошла к окну спальни.

«Опять осень. Грустно. Годы облетают, как листья. Уже тридцать пять. Впрочем, грех жаловаться. Жизнь наполнена событиями. Вернисажи, благотворительные вечера, балы, катания на лошадях. За ней ухаживают. Да и дети любят. А троих растить — не шутка».

Она опустилась на стул у трюмо и придирчиво осмотрела себя в зеркале. Провела расческой по вьющимся темным волосам.

— Зинаида Григорьевна, нужна я вам еще? — в дверь заглянула русоволосая женщина в белом фартуке, отороченном кружевом.

— Ступай к себе. Я спать буду.

Встала. Подошла к кровати и, вдруг раскинув руки, упала навзничь.

«О, Господи! Как унизительно, стыдно и больно! Может, валерьяновых капель выпить?»

Прикрыла глаза, вспоминая сегодняшний вечер…

Поначалу на балу, устроенном великим князем Сергеем Александровичем и его супругой, Елизаветой Федоровной — сестрой царицы, ничто не предвещало неприятностей. Все были, как обычно, веселы, красивы и любезны.

«Как же все произошло? — Зинаида болезненно поморщилась, восстанавливая в памяти цепочку событий. — Танцевала с бароном Корном, затем направилась в его сопровождении к столику с шампанским и икрой. По дороге ее окликнула давняя знакомая, рядом с которой… — Зинаида невольно сжала ладони в кулачки, — …рядом с которой в белом платье и тонкой ниткой жемчуга на шее стояла…»

«Позвольте представить вам, Зинаида Григорьевна, нашу приму — Марию Федоровну Андрееву. Очень ей хотелось с вами лично познакомиться!» — многозначительно произнесла дама.

Увидела улыбающееся лицо Андреевой, сказала «Очень приятно», надменно глядя в спокойное, красивое лицо, в которое так хотелось вцепиться и расцарапать в кровь!

«Как вам вечер, Зинаида Григорьевна?»

«Как всегда у Великой Княгини — прелестный…»

«Совершенно с вами согласна. Прекрасно выглядит сегодня хозяйка бала, не правда ли? Надо же, сестра царицы, а настолько мягче и приятнее в общении, чем даже сама Государыня…»

«А вы, дорогая, столь часто общаетесь с княгиней, что имели возможность ее так хорошо узнать?»

«О, да… Конечно. Великая княгиня пишет мой портрет…»

«Ваш портрет?& С супругом, конечно?»

«Ну, зачем же? Без супруга… Меня одну…»

«А я, вчера так занята была! Получила из Парижа брошь редкой работы. Изумруды, рубины, жемчуг. Так весь день любовалась. Такая красота! Хоть и стоит денег немереных. Вы, я смотрю, жемчуг любите?»

«Люблю. Здесь у нас с вами вкусы совпадают…»

«Да-да… пожалуй, здесь только и совпадают…»

«Думается мне, не только здесь…»

— Актриска! Мерзость! — Зинаида ударила кулаком по подушке.

«Что же было потом? Я сказала, что Савва Тимофеевич в Берлин уехал, а она: „Он же вернулся, дорогая моя Еще днем. Сейчас ужинать отправился с Горьким. Вы разве не знали?“ А я посетовала, что она у нас в гостях не бывает, а потом сказала… как же я сказала?» — задумалась Зинаида, вспоминая::

«А приходите-ка вы к нам, милочка! Что это вас у нас в гостях не видно? Вот Горький — тот просто днюет и ночует… А я спрашиваю всякий раз: „Что ж это наша дражайшая Мария Федоровна глаз сюда не кажет? Или — боится чего? Может, меня?“ И то, зашли бы, поделились, рассказали, каково это… когда муж-то бросает? Вы ведь в этом деле женщина с опытом?»

«А вы, Зинаида Григорьевна, перенять желаете…?»

— О, Господи — застонала Зинаида. «Да… Вот так все и было. Ну, зачем, зачем себя не сдержала? Как, право, стыдно, как стыдно А Савва — то хорош! Не сказал, что вернулся…»

* * *

Сводчатый потолок трактира, расписанный крупным цветным узором, дарил ощущение разудалого народного гулянья, когда уже все равно, сколько выпито и съедено, когда от слезной любви до мордобоя — один шаг. Свободных мест не было. В воздухе стоял тяжелый дух разгоряченных тел и глухой гул застольных разговоров, перекрываемый возгласами подвыпивших гостей, требующих от шустрых официантов еще еды и питья.

— Ну, Савва Тимофеевич, накормили меня так, что теперь впору неделю поститься — Горький, откинулся на спинку тяжелого дубового стула, промокнул тыльной стороной ладони рыжие усы и расстегнул ворот рубахи. — Черт знает, как вкусно, ей-Богу.

— А вы передохните, Алексей Максимович, — хитро улыбнулся Савва. — Заметить не успеете, как рука-то к грибочкам солененьким сама снова потянется.

— Не думал я, Савва Тимофеевич, что вы в такие места кушать ходите.

— Место, конечно, шумное, но люблю здешнюю кухню. Уха отменная, да расстегаи. Да и к народу поближе надобно быть, что б понимать. — Сказав это, Савва с удовольствием закурил. — Да мне ли вам говорить? Вы же сами в наш театр дух народный и боль людскую принесли.

Горький налил водки из запотевшего графинчика, чокнулся с Морозовым, одним глотком опустошил стопку, поморщился и закусил соленым грибом.

— Черт знает, как вкусно, ей-богу.

— Выражаетесь вы, Алексей Максимович, очень колоритно, — Савва залился смехом. — Матушка моя не слышит. Она бы вас клюкой, клюкой.

— Строгая мамаша-то?

— Строгая. В детские годы меня за любую мою проказу лестовкою били. Да-а… Так- то вот…

— Лестовка? Что за зверь такой?

— А вы не знаете? — удивился Савва. — Четки такие у старообрядцев, еще с древней Руси распространенные. Этакая плетеная кожаная лента, сшитая в виде петли. Знаменует одновременно и лестницу духовного восхождения с земли на небо, и замкнутый круг, образ вечной, непрестанной молитвы. — Он помолчал, затянувшись папиросой. — Вот в ту пору охоту к непрестанной молитве мне и отбили, хотя принципы старообрядческие в голове крепко сидят.

— Нигде человека не бьют так часто, с таким усердием, как у нас, на Руси, — Горький снова подцепил коричневую шляпку соленого гриба из тарелки.

— Иной раз по-другому и нельзя, ежели человек не понимает, — усмехнулся Савва. — А то от свободы одного — другим житья не будет. Волнуетесь, Алексей Максимович? — неожиданно сменил он тему. — Как-никак, несколько дней до премьеры осталось.

— Черт знает, как волнуюсь! — Горький откинул волосы со лба. — Места не нахожу. На репетициях — то кажется, все идет, как надо, а то — руки опускаются, все не так. Одно дело написать пьесу… здесь ты один на один с героями: куда хочешь, туда и поведешь, а другое — в театр отдать. Будто ребенка в люди пустить.

— Ничего, Алексей Максимович, все склеится. Вы же видите — все мы сейчас болеем вашей пьесой. И лечение от болезни только одно — премьера и суд зрительский.

— Не засудили бы…

— Не переживайте, у вас в адвокатах вся труппа, — рассмеялся Морозов. — Ну, что домой собираться будем или грибочки доедите?

Горький помотал головой.

Савва отсчитал деньги, положил на стол, поставил сверху графин с недопитой водкой и поднялся.

— Я, Савва Тимофеевич, поговорить с вами об одном деле важном хотел! — смущенно сказал Горький, поднимаясь следом. — Только, — огляделся он, — народу здесь многовато. Давайте завтра встретимся в тихом местечке, и побеседуем. Как?

— Завтра, так завтра, — Савва потушил папиросу. — А сейчас — домой. Что-то я устал сегодня. А, может, — кивнул на стол, — водка сморила.

Вышли из трактира. Пронизывающий ветер гнал листву по мостовой. Полумертвые листья не сопротивлялись, только недовольно шуршали, будто жалуясь на быстротечную жизнь. Мимо прокатилась шляпа, сорванная порывом ветра с чьей-то головы. За ней, неуклюже нагибаясь в тщетных попытках поймать беглянку, семенил тучный человек в застегнутом наглухо пальто. Ветер не отдавал отнятую игрушку, подгоняя все быстрее и быстрее.

— Да-а, — протянул Морозов, поднимая меховой воротник. — Вот-вот декабрь, а снега нет. Что-то в природном механизме сломалось. Придерживайте шляпу, Алексей Максимович! А то после еды бегом заниматься — совсем несподручно. Не пришлось бы в трактир возвращаться силы восстанавливать, — засмеялся он, усаживаясь в подъехавшую пролетку. — А хотите — подвезу, хотя знаю, гостиница ваша — за углом.

— Благодарствую, Савва Тимофеевич, — приложил руку Горький к груди, — мне, и вправду, до места рукой подать. Что ж завтра увидимся?

— Так договорились уже, Алексей Максимович! Мне по два раза повторять не надо.

* * *

— Так что, Максимы Горькие к вам — поглаживая седые бакенбарды, громко известил лакей, подойдя к двери кабинета Андреевой.

— В гостиную его проводи, Захар, — распорядилась та, отодвинула исписанные листки бумаги с переводом, отложила перо, прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла, чтобы унять волнение.

Лакей впустил гостя в переднюю, принял пальто и встал в ожидании, пока тот старательно вытирал при входе сапоги о коврик и поправлял перед зеркалом ворот черной суконной рубахи, облегавшей худую, немного сутулую фигуру.

— Алексей Максимович Как я рада — Андреева почти вбежала в гостиную, протягивая гостю обе руки.

— Добрый вечер, Мария Федоровна! — Горький крепко сжал ее пальцы холодными ладонями и, не выпуская, молча глядел пронзительно-голубыми глазами.

— Садитесь, — наконец, сказала она, высвободив руки.

Горький опустился на диван, показавшийся слишком маленьким для его высокой и нескладной фигуры.

— С Морозовым переговорили? — сразу спросила Андреева, усаживаясь рядом.

— Не вышло, — огорченно ответил он. — Не к месту разговор был бы. Завтра поговорю.

Они взглянули друг на друга и, почему-то смутившись, замолчали, будто решая, о чем говорить дальше.

Внезапный порыв ветра распахнул окно и рванул легкую занавеску, которая взметнулась и затрепыхалась в воздухе. Они разом вскочили с места и, столкнувшись плечами, рассмеялись собственной неловкости. Мария Федоровна, усадив гостя обратно, направилась к окну:

— Что у вас нового? Подпольную библиотеку для сормовских рабочих устроили? — закрывая створки, спросила она. — Ветер какой сегодня…

— Да, все сладилось, — оживившись, ответил Горький, радуясь найденной теме для разговора. — На днях встречался с представителями «Искры». — Он покашлял в кулак. — Подтвердил, что поддержу газету. Обещал от себя ежегодный бессрочный взнос в сумме пяти тысяч рублей. Хотя… — на его лице отразилось сомнение.

— Что такое, Алексей Максимович? — озабоченно спросила Андреева, продолжая стоять у окна, боком привалившись к подоконнику.

— Для «Искры», оказалось, нужно только в месяц три тысячи. Черт знает что Как я достану тридцать шесть тысяч в год? — Он потер шею. — Что делать, ума не приложу. Но раз уж обещал помочь — теперь это дело чести, вы ж понимаете.

Андреева задумчиво посмотрела в окно. По небу медленно проплывали грузные серые облака, похожие на невиданных животных. Одно из них, растянувшееся вдоль неба и подсвеченное розовым светом закатного солнца, напоминало крокодила с раскрытой пастью.

— Алексей Максимович, подите-ка сюда! — поманила она рукой гостя. — Гляньте, кого вам напоминает вот это облако. Ну же? — весело глянула на немного растерянное лицо подошедшего Горького.

— Спящего кузнечика, — не задумываясь, ответил тот.

— Откуда же вы знаете, что он спит? — спросила она, развеселившись.

— Так ведь не стрекочет же, — хмыкнув, пояснил Горький.

— Так и не лето уже, чтобы стрекотать, — рассмеялась Мария Федоровна.

Горький тоже заулыбался и согласно кивнул.

— Вот что я думаю, — вмиг посерьезнев, вернулась она к началу разговора. — Нам поможет Савва Тимофеевич. Независимо от того, согласен или не согласен он с идеями Карла Маркса.

Заметив сомнение на лице Горького, добавила:

— Ведь мы же с ним друзья.

— Ну, Марья Федоровна, у вас и переходы, — покачал головой Горький. — То — небесные пейзажи, то — экономическое учение Маркса, то — дружеские отношения с крупнейшим российским капиталистом. А, в общем, все как в природе: то солнце, то дождь, то ветер, — заметил он, услышав, как по отливу окна застучали капли дождя.

— А то и все сразу, — кивнула Андреева. — В природе, дорогой Алексей Максимович, всякое бывает. Потому что природа — женского рода, — срифмовала она. — Видите — хоть и солнце, а дождь пошел. А в дождь мне всегда грустно, ну, если даже и не грустно, то грустить хочется. У меня в последнее время нервы что-то болят при малейшем волнении, — добавила она жалобным тоном.

Сейчас, рядом с Горьким, ей захотелось выглядеть слабой, прильнуть к нему, чтобы избавиться от внезапно нахлынувшего чувства одиночества и пустоты.

«Какой он все-таки милый… — бросила она взгляд на гостя, смущенно теребившего ворот рубахи. — Такой большой, нескладный, немного мужиковатый, и в тоже время талантливый и с нежной душой. Как плакал, когда пьесу свою читал. И так хорошо, чудесно, что он разделяет мои взгляды, думает, как я, и сердце у него за наше дело болит, как у меня».

— Так что про Савву? — прервал Горький ее мысли. — Думаете, можно с ним в открытую говорить? Кому же, все-таки? Мне или вам?

— Да не беспокойтесь вы, Алексей Максимович. Решу я вопрос сама. Мне с Саввой Тимофеевичем сподручнее говорить.

— Как скажете, Мария Федоровна, — охотно согласился Горький.

— А вы с Саввой Тимофеевичем завтра, если встретитесь — о театре поговорите. Немировичу, кажется мне, не очень-то нравится ваша пьеса.

По лицу Горького пробежала тень.

А пойдемте-ка погуляем — неожиданно предложил он.

— Так ведь дождь же какой, Алексей Максимович.

— И что дождь? Черт с ним, с дождем Знаете, что нужно, чтобы дождя не бояться?

— И что же?

— Надо под него пойти. Так и в любом деле, которого боишься. Да я чувствую, кончится он скоро.

— С вами, Алексей Максимович, хоть куда! Даже под дождь! — рассмеялась она, почувствовав необыкновенную, пьянящую легкость…

* * *

Зинаида, тихо ступая, вышла из спальни, прошла через аванзал, поднялась на второй этаж и осторожно приоткрыла дверь кабинета. Внутри горел свет. Савва спал, не раздевшись, на кожаном диване. Она взяла с кресла плед и укрыла мужа.

— Машенька… — блаженно улыбнулся тот во сне.

«Машенька, так Машенька…» — почти равнодушно подумала она, погасила свет и выскользнула из кабинета…

* * *

Горький в неизменной косоворотке и сапогах, сидел на ступеньках за сценой, обхватив голову руками. Морозов, попыхивая папиросой, опустился рядом.

— Живы? — сочувственно потрепал он писателя по плечу.

— Кажется, что нет. Как зрители?

— Молчат пока.

— Вот и я об этом. Что до моей пьесы этим снобам, да скучающим разодетым в пух и прах барыням? — обреченно пробасил он.

— Не скажите. А Морозов на что? — Савва протянул ему раскрытый портсигар. — Я, Алексей Максимович, признаюсь, похлопотал вовсю, всех контролеров науськал. У нас молодежь да студенты на галерке и в ложах на дешевых местах. Потом еще стулья велел принести и расставить в проходах театра. Театр-то у нас какой?

Горький повернул голову к Морозову, пытаясь понять заданный вопрос.

— Общедоступный, Алексей Максимович! — заулыбался тот. — Никак запамятовали?

«Эй…Вы Иди…идите сюда» — послышался возглас со сцены, заставивший Горького побледнеть. — «На пустыре… там… Актер… удавился».

Савва поднялся.

«Эх, испортил песню… дур-рак» — донеслось до них.

— Кончено, — пробормотал Горький, продолжая сидеть, и жадно затянулся папиросой. — Теперь — занавес.

Морозов всем телом подался в сторону сцены. В зрительном зале стояла тишина.

— Что? — тихо спросил Горький. — Шлепнулась пьеса, а, Савва Тимофеевич? Провал?

— Быть не может, — покачал головой Савва.

Первый возглас «Браво!» прозвучал как выстрел, как сигнал, взорвавший зал рукоплесканиями — дружными и искренними, которые нельзя срежиссировать и уж тем более купить. Звук аплодисментов — гулких и неистовых — выплеснулся из зрительного зала и покатился по зданию театра, проникая во все самые удаленные уголки, наполняя все вокруг силой и энергией, щедро отдаваемой публикой новому театру.

Горький, будто все еще не веря, растерянно обернулся к Морозову:

— Как же это, а? Как же? — вытер рукавом пот со лба, а заодно и слезы, покатившиеся по щекам. — Как же, Савва Тимофеевич?

Морозов с полуулыбкой, прикрыв глаза и скрестив на груди руки, стоял молча, с наслаждением впитывая в себя энергию успеха.

Зрители аплодировали стоя. Актеров не отпускали.

«Автора», — требовал зал.

Радостно-возбужденные Станиславский и Качалов вбежали за кулисы и потянули Горького на сцену.

— Алексей Максимович Такой успех! — смеялся Станиславский.

— Не пойду — упирался тот, не давая сдвинуть себя с места, и отчаянно кашлял, будто поперхнувшись папиросным дымом.

Подоспевшие на помощь Москвин и Лужский все же вытолкнули автора на сцену навстречу взметнувшейся волне рукоплесканий.

— Папироску-то спрячьте, Алексей Максимович! — весело прокричал вслед ему оставшийся за кулисами Морозов.

Горький, зажав папиросу в кулаке, неуклюже поклонился и поспешно вернулся. Молча обнял Савву.

— Савва Тимофеевич, друг мой, спасибо за все — на глазах его были слезы.

— А не перейдем ли мы на «ты», Алеша? — счастливо улыбнулся Морозов. — Знакомы вроде недавно, а чую, будто тысячу лет. Когда вечерами сидел у меня дома, да жизнь свою рассказывал, кажется мне, я тебе тоже не чужим казался.

— Ав-то-ра! — скандировал зал.

— Ах, Савва… — Горький еще раз обнял Морозова, махнул рукой и пошел на сцену.

Савва подошел к краю кулис. Актеров, по-прежнему, не отпускали. Увидел, как Мария Федоровна, игравшая Наташу, бросилась на шею к Горькому и расцеловала.

Аплодисменты эхом разносились по театру… Это была победа!

* * *

«Печать мысли и вкуса лежит на всем. Все строго и стильно. Нигде нет кричащих тонов и красок. Сразу чувствуешь, что вступаешь в преддверье настоящего храма искусства», — с удовольствием прочитал Савва, отложил «Московские ведомости» и развернул «Московский листок»:

«Было досадно, что не принято вызывать строителей. Их дело умело успех, и большой успех».

— Славно! — довольным тоном сказал он и взял следующую газету.

«Вкус и простота, подав друг другу руки и призвав в помощь щедрость мецената, сотворили шедевр», — удовлетворенно прочитал в «Курьере».

«И то — строительство, считай, в триста тысяч рублей обошлось, — вспомнил он смету. — Деньги немалые. Приятно, что люди ценят».

Посмотрев на часы, он аккуратно сложил газеты, надел пальто, вышел на Спиридоновку, дошел до бульвара, а оттуда- до памятника Пушкину. Уже издали заметив нетерпеливо расхаживающую взад-вперед Марию Федоровну, ускорил шаг.

— Простите, не думал я, что позже вас приду, — сказал он, целуя ее руку в тонкой перчатке, — хоть вроде и не опоздал, — взглянул на часы. — Газетами зачитался.

— Газетами? Вы ж не большой любитель газет. О чем пишут?

— Хвалят… — уклончиво сказал он. — Вас и театр, — пояснил, заметив вопросительный взгляд Марии Федоровны.

— Хорошо, если хвалят, — к удивлению Морозова почти равнодушно проронила она. — Присядем или пройдемся?

— Пройдемся. Насиделся.

Андреева взяла Савву под руку, и они неспешно пошли по бульвару. Схваченные первым ранним морозцем почерневшие листья похрустывали под ногами.

— А насчет газет — вы не правы, — сказал Морозов. — Я не газеты не люблю, а цинизм некоторых писак, которые не о деле, а о себе пишут, чтобы замеченными быть. А ведь цинизм-то свой показывать — глупо. Цинизм человека с головой выдает.

— Да ведь, думается мне, циники — часто люди очень умные, и таковыми именно от ума становятся. Нет? — Андреева приподняла меховой воротник пальто.

— Холодно?

— Нет. Просто с поднятым воротником поуютнее.

— Наличие большого ума, Марья Федоровна, не всегда сопровождается наличием большого таланта. По мне, циники — это как раз те, у кого достаточно ума понять, что талантом их Господь не наградил — потому и маются, цинизмом своим прикрываются, да людей талантливых и дела их словесной грязью поливают. Им так легче живется. Так что, как циника встретите, Марья Федоровна, сразу слова мои припомните и пожалейте его бедолагу. Он на вас — грязь, а вы его жалейте, потому что у вас талант есть, а у него — один цинизм. Что-то у вас под глазами тени легли? — заглянул он в лицо Андреевой. — Неможется? Или опять ваши политические дела?

— Дела, дела… — задумчиво сказала та. — Мне, Савва Тимофеевич, снова нужна ваша помощь.

— Опять спасаем кого-нибудь? — добродушно усмехнулся он, накрыв ладонью ее руку у себя на локте.

— Во-первых, — сделала Андреева вид, что не заметила иронии в его словах, — надо бы наладить регулярное пожертвование политическому Красному Кресту на устройство побегов из ссылки, на закупку литературы для местных партийных организаций и в помощь отдельным лицам.

Савва приостановился, достал из портсигара папиросу и, прикрывая зажженную спичку ладонями, начал прикуривать.

— Во — вторых, — покосилась она на Морозова, сосредоточившегося на попытках встать спиной к ветру так, чтобы спичка не погасла. — Да вы слышите ли меня?

— Слышу, слышу, — затянулся он папиросой. — Жду «во-вторых».

— Савва! Ты ведь понимаешь… — перешла она на «ты», обеспокоенная недостаточным вниманием к теме, как делала всегда, когда хотела напомнить об особом характере их отношений, либо важности и конфиденциальности вопроса. Эти перескакивания от «ты» к «вы» и наоборот были некой игрой, когда, делая шаг вперед, она оставляла возможность отойти назад и восстановить дистанцию. Сейчас нужен был шаг вперед.

— … что в данный момент на первое место выходит издание нашей газеты. Это — жизненно важно для нас! — Все еще сомневаясь, понимает ли Морозов серьезность разговора, она зашла вперед и остановилась, преградив ему путь.

— Нам нужно… — Она почти прикоснулась губами к уху Морозова.

— Ну и аппетиты у вас! — покачал тот головой. — Это всего?

— В год, Савва, — пояснила она, продолжая стоять лицом к лицу с Морозовым, и ласково глядя ему в глаза, а тот, попыхивая папиросой, разглядывал ее с удовольствием, потому как Мария Федоровна была очень хороша сейчас — взволнованная, с легким румянцем на щеках.

— Вы, Марья Федоровна, так смотрите, будто хотите мне на грудь броситься, как давеча при всем народе в театре — к Горькому, — не удержался Савва, отметив легкую растерянность, а затем и недовольство на ее лице. — Что ж, Алексей Максимович, конечно, хороший человек,… достойный дружеских объятий и поцелуев. — Он обошел Андрееву и направился к скамейке.

— Да для меня он не человек даже! — воскликнула она.

Савва удивленно обернулся.

Андреева запнулась, подбирая достойное завершение начатой фразе, которое, как она мгновенно сообразила, могла оказать сильное влияние на окончание важного разговора.

— Не человек, а великий человек, почти Бог! — с пафосом воскликнула она.

Морозов бросил на нее изумленный взгляд.

— Присядем, Савва… Тимофеевич? — просто на всякий случай увеличивая дистанцию, она снова перешла на «вы».

— Бог, говоришь? — усмехнулся Морозов, садясь рядом на холодную скамью. — Ты, Маша, — шаг вперед сделал Савва, и это немного успокоило Андрееву, — прямо, как Ницше. Это у него великий человек подобен Богу. А мне так Байрон ближе.

— А что Байрон? — сдерживая легкое раздражение от слишком медленного движения к цели, изобразила заинтересованность Андреева.

— По Байрону великий человек — это титан, воюющий сам с собой.

Разговор все время поворачивал не в то русло, и это не нравилось Марии Федоровне. Она подобрала прутик, лежащий у скамейки и, обломав тонкие веточки, наклонилась и принялась что-то писать на земле. Савва смотрел с интересом.

— Ничего не выходит — отбросила она прутик. — Земля подмерзла. Так что, Савва Тимофеевич, поможешь?

— А я когда тебе не помогал? — рассмеялся он.

— Вот и чудесно — облегченно чмокнула она Савву в щеку. — Вот и славно Я тогда Алексею Максимовичу скажу, чтобы он с тобой детали оговорил. Вы ведь увидитесь?

— Алеша почти каждый вечер у меня. Иногда даже ночует. Говорит, книгу новую хочет писать. Все меня про быт купеческий выспрашивает, про родню. Какие привычки, что за взгляды, что едим, что пьем, каких женщин любим…

— Ну, и «каких женщин любим»? — оживилась Андреева.

Савва таинственно улыбнулся.

— Ну, так каких же?.

— А уж это, кто каких! Кому спичка подходит, а кому — фейерверка мало, подавай вулкан, — рассмеялся он, с любовью глядя на Андрееву.

Та скромно опустила глаза.

— Пожалуй, надо Алексею уже окончательно из Нижнего в Москву перебираться, — сказал Савва, бросив испытующий взгляд на Марию Федоровну.

— Холодно. Пойдем, — словно не услышав его слов, она поднялась со скамейки. — У меня репетиция через полчаса. Если опоздаю, опять Немирович ворчать будет.

— Как в театре? Полегче? — Савва вышел на край проезжей части и махнул рукой стоящему неподалеку извозчику.

— Тяжело, — покачала она головой. — Тяжело. Если бы не ты, не знаю, как играла бы, и кого играла. Но все одно — самые лучшие роли Книппер достаются.[22] Знаешь, что я недавно случайно услыхала?

— Куда ехать прикажете, барин? — прервал их подъехавший извозчик, закутанный в видавший виды овчинный тулуп.

— Недалеко, подожди, — отмахнулся Морозов. — Так что слышала-то?

— Станиславский Немировичу говорил в коридоре, а я за дверью стояла, ботинок шнуровала, что «Андреева — актриса полезная, а Книппер — до зарезу необходимая».

— Костя? — нахмурился Савва.

Мария Федоровна кивнула.

— Право, так это несправедливо, так больно. Я в тот вечер дома металась, как угорелая, состояние духа было такое ужасное, — на глаза у нее навернулись слезы. — А Книппер… на днях на самом видном месте письмо раскрытое оставила…

Савва поморщился.

— Я понимаю, Савва, что дурно заглядывать в чужие письма, но оно так лежало… специально, на виду. И там она пишет Чехову, что Немирович в одной из бесед неосторожно выразился, что надо меня «вытравить из театра». И еще — пишет ему, что мол она с Немировичем согласна во всем, что связано с репертуарной политикой. Пишет, что Горький-Горьким, но слишком много «горькиады» — вредно!

— Что ж мне раньше не сказала? — сердито спросил Савва и полез в карман за портсигаром.

Извозчик многозначительно покашлял.

— Стой, жди. Не обижу, — бросил ему Савва.

Андреева вздохнула:

— Не решилась тревожить, — необычно тоненьким голоском жалобно сказала она. — И потом, ты иногда уж очень важный господин, я на тебя смотрю и потрухиваю очень.

— А мнение зрителей их не волнует? А цветы, которыми тебя осыпают после каждого спектакля? — Савва взял в рот папиросу и попытался зажечь спичку, но та сломалась. — Не нравится мне это То, что Немирович роняет себя в моих глазах буквально каждый день, так к этому я уже привык. Но вот Костя… — снова чиркнул спичкой и снова сломал. — Ну, не грустите, дорогая Мария Федоровна! В обиду я вас не дам. Не для того такой театральный храм отстроил, чтобы главную богиню в этом храме унижали.

Савва смял папиросу и отбросил в сторону:

— Ба-арин? — снова напомнил о себе извозчик.

— Да-да, надо ехать — спохватилась Андреева. — С вами, Савва Тимофеевич, прямо не расстаться никак — улыбнулась она, садясь в экипаж.

— Кстати, а что прутиком- то на земле написать хотела? — хитро прищурившись, спросил Морозов, протягивая извозчику деньги.

— Имя… Человека одного…

— А-а… значит не Горького…

— Отчего же не Горького?

— Короткая у вас память, Мария Федоровна. Он же не человек вовсе, а «почти Бог».

— А Бог создал человека по образу и подобию своему. Поди разбери, с кем дело имеешь? — кокетливо наклонила она голову, ласково глядя на Савву.

— Пошел! Вези в театр, в Камергерский, — приказал Морозов извозчику.

— Не переживай, барин, вмиг долетим! — Извозчик, вдохновленный полученной суммой, стегнул лошадь кнутом.

— Не гони! Аккуратно, чтоб доставил — крикнул вслед Морозов. — Великую актрису везешь.

Андреева удовлетворенно откинулась на спинку сидения:

«А почему бы нет? И впрямь — великую актрису везет…»

* * *

Заседание правления товарищества началось с обсуждения репертуарной политики театра. Мария Федоровна сразу обратила внимание на необычность поведения Морозова, который председательствовал на собрании. Савва был собран, быстр в движениях, глаза без обычной лукавинки.

Докладывал заведующий художественной частью Немирович, который говорил долго и обстоятельно, призывая не гнаться за современными пьесами и не подстраиваться к низким вкусам публики. Сидящая напротив Ольга Книппер, одобрительно кивала и многозначительно поглядывала на председателя, который явно раздражался все больше и больше.

«Дело, похоже, не во вкусах публики, а в том, кто приносит пьесу», — подумала Андреева, вспомнив недавнюю фразу Книппер, сказанную так, чтобы другие тоже услышали: «Супруга нашего купчишки — „кривлячка“, так ее Владимир Иванович прозвал, держит себя хозяйкой и притаскивает современных авторов всяческих пьес-однодневок только потому, что в высшем обществе они имеют успех».

— …Произведения таких писателей, как Леонид Андреев, Скиталец, не соответствуют необходимому уровню драматургии, — продолжил Немирович свою речь.

— Это к делу-с не относится, — не выдержав, прервал докладчика Морозов. — Вы отклоняетесь от темы.

Андреева напряглась. Если Савва заговорил «по-купечески» словоерсами с приставкой «с», — значит, с трудом сдерживает гнев.

— Я сам знаю, что относится к делу! — огрызнулся Немирович, который, похоже, только и ждал повода, и, бросив бумаги на стол, вышел, хлопнув дверью. Лицо Книппер вспыхнуло от негодования:

— Вы… Вы не имеете права обрывать Владимира Ивановича! — бросила она Морозову с нескрываемой неприязнью. — Да и по какому праву?!

Присутствующие притихли. Савва поднялся со стула. Отвечать Книппер не стал. Даже не посмотрел в ее сторону.

— Все. Хватит. Прошу освободить меня от председательства! — мрачно сказал он и тоже вышел из комнаты.

Все зашумели и повставали с мест:

— Да что он себе позволяет?… Но он же по уставу главный пайщик и председатель… Купчишка!.. Нельзя не учитывать его мнение… Подумаешь — деньги… — доносились до Марии Федоровны обрывки фраз. Она вдруг почувствовала пульсирующую боль в голове. Зажала виски пальцами, но боль не проходила. Посмотрела на растерянного Станиславского, вспомнив его слова, сказанные Морозову совсем недавно, во время открытия нового здания театра: «Привнесенный вами труд мне представляется подвигом, а изящное здание, выросшее на развалинах притона, кажется мне сбывшимся наяву сном».

«А разве уход Морозова не сон, сбывшийся наяву к радости некоторых? Не понимают, что рубят сук, на котором сидят, — думала Мария Федоровна, задыхаясь от внезапно нахлынувшего чувства отчуждения от еще недавно близких людей. — Зачем Савва ушел? А как же я? Что со мной?»

— Мария Федоровна! А ведь все это — ваша вина! — услышала она голос Книппер. — Ведь это под вашим влиянием они почти уже не здороваются друг с другом!

— Может, вы и правы! — тихо сказала Андреева. — Только совестно должно быть так разговаривать с человеком, без которого и театра-то бы не было!

В комнате на мгновение повисла гнетущая тишина…

После долгих споров Книппер, наконец, заявила:

— Я поеду к Владимиру Ивановичу и, если вы все считаете нужным, к Морозову, чтобы уладить это дело. Извинюсь перед Саввой. Но он уже давно ведет себя по отношению к Владимиру Ивановичу так, будто находит его лишним для дела. — Сказав это, бросила на Андрееву раздраженный взгляд.

Все закончились общей поездкой к Немировичу и Морозову. Книппер извинилась перед Саввой, однако, выйдя от него, раздраженно произнесла: «И очень хорошо, что осадили Морозова, пока он не усилил свой тон!»

«Удивительная женщина, эта Книппер! В любой ситуации, хоть на словах, но победитель! А я?» — грустно подумала тогда Мария Федоровна, направляясь домой.

Дома ее ждало письмо:

«Сильное впечатление производит Ваша игра. Вы дорогой ценой своего здоровья, своей жизнью служите делу, которому отдались. Нет у меня цветов украсить окружающее Вас, нет у меня лавров увенчать Вас… но есть у меня сердечное тепло, его шлю Вам. Человеческое сочувствие, оно не вянет и исчезает только с жизнью. Художник Н. Касаткин».

Андреева дважды прочитала письмо, аккуратно убрала его в ящик стола, подошла к зеркалу и улыбнулась сама себе: «Ну, вот как славно! А то, было, совсем расклеилась…»

* * *

Савва сидел у камина, курил и смотрел на огонь. Настроение было скверным. После собрания он старался вести себя с Немировичем ровно, но это давалось с трудом. Было видно, что и Немирович едва сдерживает себя. А Маша подлила масла в огонь, рассказав о письме Немировича к Чехову, о котором сама узнала от Книппер: «Антон Палыч получил от Немировича письмо и был крайне огорчен, — сообщила та в перерыве репетиции. — Немирович жалуется Чехову, и я его прекрасно понимаю, что „морозовщина“ за кулисами портит нервы, но надо терпеть. Во всяком театре кто-нибудь должен портить нервы. В казенных — чиновники, министр, здесь — Морозов. Последнего легче обезвредить. В общем, хочешь мира — готовься к войне!» — с нежной улыбкой заявила она Марии Федоровне явно для передачи Морозову.

«Война вместо хорошего общего дела!» — с горечью думал Савва.

Он видел — театр стал иным. Разлад между руководителями был теперь излюбленной темой сплетен. Савва кожей ощущал скрытую неприязнь многих, прежде заискивавших перед ним людей. За его спиной рождались мелкие интриги, устраивались актерские посиделки, где Лужский пародировал его и, по словам неугомонной Книппер, «смешил адски».

Савва откинулся на спинку кресла, наблюдая как пламя жадно пожирает березовые поленья, которые, недовольно шипя и болезненно потрескивая, превращаются в животворное тепло.

«Вот так и люди, — размышлял он, — шипят и морщатся недовольно, когда приходится жертвовать собой ради других. А тех, кто способен на жертву не по принуждению, а по убеждению и зову сердца, считают сумасшедшими или фанатиками. Впрочем, Россия — жертвенная страна. В России всегда было много таких, готовых добровольно броситься в пламя — за идею и идеал. Но рядом всегда идут те, кто хочет лишь погреться у огня. Вот и Маша, похоже, работает на пожар, в котором ему самому отведена роль полена, хоть деньги на покупку спичек берутся у него самого. А он — дает, потому что ей надо. Самоубийственный бред», — помотал он головой.

В гостиную тихо вошла Зинаида и, постояв в дверях, в сомнении, идти ли дальше, все же решилась — приблизилась к мужу, опустилась на ковер рядом и осторожно, будто боясь вспугнуть, потерлась щекой о его ладонь, лежащую на колене. Савва погладил жену по волосам, отчего та замерла, не веря этой неожиданной и долгожданной ласке.

— Что, лихо тебе? — отважилась спросить она, не рассчитывая получить ответ.

— Лихо… — выдохнул Савва, не шевелясь и, по-прежнему не сводя глаз с огня.

— Театр?..

— Театр…И не только…

Зинаида подняла голову и посмотрела на мужа. Не молодой, уже начинающий седеть человек с покрасневшими, воспаленными глазами.

— Ты просто устал, Савва… Ложись спать. Утро вечера мудренее. Давай провожу тебя.

Морозов не сдвинулся с места.

— Сколько сил… сколько сил… — пробормотал он. — Нет занятия неблагодарнее, чем быть благодетелем. Особенно — сволочной и завистливой актерской братии. Каждый норовит укусить каждого. Все талантом меряются. А талант ведь на сцене должен проявляться, а не в интригах, да мелочной возне, — наморщился он как от боли. — А благодетелей в душе ненавидят. Денег ждут, берут с удовольствием, с удовольствием же и тратят, но в дела творчества не ле-езь, потому как искусство — дело тонкое, не твоего купеческого ума дело! И так — до следующей растраты.

Он помолчал.

— И Горького выпихнуть хотят. Слишком прост. Драматургии в нем мало и эстетики… Да-а, Зина, люди — они зачастую — хуже зверей. Те хоть своих до смерти не грызут. Да и за ласку благодарны. А человек — венец природы, природные инстинкты превозмогает, — с горечью сказал он и тяжело поднялся с места.

Зинаида поднялась следом, с сочувствием и нежностью посмотрела на Савву и вдруг, заметив его увлажнившиеся глаза, забыла обо всем и, обхватив за шею, принялась осыпать поцелуями его лицо, шепча слова любви и обдавая жарким дыханием… Савва обнял ее…

…Огонь, догорающий в камине, играл отсветами пламени на их телах, лежащих на пушистом ковре.

«Если бы я была ему нужна…» — думала она…

«Если бы я был… ей нужен…» — думал он…

* * *

Одуванчики, следуя вечному зову природы, с самого утра дружно как по команде распахнулись навстречу солнечным лучам, покрыв желтым ковром луга, прильнувшие к живительной волжской воде.

Горький сидел в увитой плющом беседке на высоком берегу и наблюдал за пароходиком, который, задорно шлепая колесами, плыл против течения.

— Черт знает, как люблю на Волгу смотреть. Просторно. Привольно. Вот, говорят, в Москву надо перебираться. А как я без всей этой красотищи? — обернулся он к крупному мужчине, привалившемуся к перилам беседки. — И что там еще в Москве, Никодим?

— Идут дела, Алексей Максимович. С помощью Марии Федоровны.

Судя по дрогнувшим в улыбке губах Горького, упоминание имени Андреевой было ему приятно.

— Удивительная она женщина! — продолжил Никодим. — Все успевает. Вы только себе подумайте! Литературу нелегальную хранит и транспортирует, о подпольщиках хлопочет, документами их снабжает, а главное, деньги достает. Цены ей нет, честное слово! В руководстве партии знаете как ее прозвали?

Горький вопросительно посмотрел на собеседника.

— «Феномен»!

— Феномен, — поправил Никодима Горький, поставив ударение на второй слог, провел рукой по рыжим усам и улыбнулся собственным мыслям.

— А как я до вас добирался, знаете? — на круглом румяном лице Никодима заиграла торжествующая улыбка. — У меня на хвосте шпики сидели, чтоб им неладно, я шагу ступить не мог. Надо было валить из Москвы, а как? Закавыка! — Опершись руками на перила, он ловко подпрыгнул и уселся, ухватившись рукой за балку. — Так она предложила. Везу, говорит, в Нижний транспорт листовок. У меня, говорит, отдельное купе первого класса. Переодевайтесь, говорит, в форменный сюртук курьера контроля и я вас спрячу у себя в купе. Сама же достала форменный сюртук — и вот я здесь! Феномен! — повторил он и покосился на Горького, проверяя, правильно ли сказал в этот раз.

— Феномен, — с довольным выражением лица согласился тот.

— Кто это у вас тут «феномен»? А? — раздался у входа в беседку звонкий голос Андреевой.

Горький обернулся. На него, покачивая пестрым зонтиком и улыбаясь, смотрела нарядно одетая Мария Федоровна — в бежевом платье и светлой накидке на плечах, в элегантной шляпке, из-под которой выглядывали волосы, отливающие красной медью в солнечных лучах.

— Ну, наконец-то! С приездом! — Горький выскочил из беседки и радостно схватил гостью за руку. — А я сижу тут, слушаю, как Никодим вас нахваливает. Очень, очень рад! — начал он энергично потряхивать руку Марии Федоровны.

— Вы, Алексей Максимович, прямо как медведь какой! — поморщилась та, но руку не отняла.

— Здравствуйте вам, Марья Федоровна, — восхищенно глядя на Андрееву, из беседки вышел Никодим, — и уж не серчайте, сразу — до свидания, — бросил он понимающий взгляд на Горького, все еще не отпустившего руку гостьи. — Мое время уходить! Еще раз спасибо за все! До встречи! — враскачку, насвистывая незатейливый мотив, он направился по дорожке, ведущей вниз к причалу. — Да, — Никодим приостановился и обернулся, — тужурку форменную, если не против, я здешним товарищам оставлю. Может, в каком еще деле сгодится.

Мария Федоровна согласно кивнула и помахала вслед.

— Может присядем, Алексей Максимович? — Андреева, слегка наклонив голову, кокетливо посмотрела на Горького.

Не дожидаясь ответа, вошла в беседку и провела пальцем по скамейке.

Горький, придя в себя, подскочил к скамейке, принялся ладонью смахивать пыль с шершавых досок, но вдруг чертыхнулся.

— Что, занозу посадили? — озабоченно спросила Андреева. — Экий вы придумщик! Я бы и так села, — опустилась она на скамью и расправила складки платья. — Покажите-ка, что там у вас!

Горький поспешно убрал руки за спину.

— Что за капризы, Алексей Максимович? Право, как ребенок! Ну же! — протянула она руку.

Горький отрицательно помотал головой.

— Я вам приказываю! — нахмурилась Мария Федоровна. — И потом, Алексей Максимович, надо быть терпеливым и готовым к испытаниям, раз вас в партию приняли!

— Да уж коли примазался к большевикам, придется потерпеть, — изобразив страдание на лице, Горький опустился на скамейку, вытер ладонь о рубашку и протянул Андреевой.

— Ну, вот и все! — Мария Федоровна, выдернув занозу, торжествующе подняла ее, держа кончиками пальцев. — Стоило ли сопротивляться? — спросила она, опуская его ладонь себе на колени.

— Не стоило, — смущенно согласился он, поднося руку Андреевой к губам.

«У Алеши такой талант, а душа не защищена совсем. Этакий большой ребенок, о котором хочется заботиться. И, кажется, я ему нужна…» — подумала она.

Горький, закрыв глаза, потерся усами о ее ладонь.

«У Маши такой талант во всем, чего бы ни делала, а душа не защищена совсем. Одна среди зависти и интриг. И, кажется, я ей нужен…»

* * *

Горький, прохаживаясь взад-вперед по усыпанной разноцветными листьями аллее парка, где у него была назначена встреча с новым членом ЦК партии таинственным «Никитичем», которому надо было помочь перебраться из Баку в Москву и устроиться здесь, рассматривал встречных прохожих, пытаясь угадать, кто из них может быть этим самым «Никитичем». Горький помнил, что ему рассказывали: инженер по образованию, опытный революционер и мастер на все руки. Изобрел новый способ изготовления бомб для совершения террористических актов, затем — пытался организовать печатание фальшивых ассигнаций, но это дело пресекла полиция. «Никитич» представлялся Горькому этаким почти былинным молодцем-богатырем Добрыней в рубахе, ворот которой не застегнут потому, что не сходится на шее, готовым идти за народ в огонь и воду, и был немало удивлен, когда к нему подошел элегантный мужчина среднего роста с аккуратно подстриженной бородкой, тростью в руке, светло-бежевом пальто, котелке, перчатках и до блеска начищенных ботинках.

— Здравствуйте, Алексей Максимович! Я — Леонид Красин или «Никитич», — обаятельно улыбнувшись и приподняв шляпу, скрывавшую аккуратно уложенные рыжие волосы, представился он.[23]

Горький был немного разочарован реальным видом придуманного воображением Добрыни-«Никитича», но рассудил, что секретная партийная кличка и должна быть вот такой — несоответствующей внешнему виду. Как и его собственная напыщенная — «Шах», объяснить мотивы происхождения которой самому себе так и не смог. Ну, любит он роскошь. Ну и что? Так кто ж ее не любит?

Они долго гуляли по парку, и Красин подробно рассказывал ему о проблемах, стоящих перед партией социал-демократов:

— Вы же понимаете, Алексей Максимович, что эффективную революционную работу нельзя вести без денег. Они нужны на подготовку профессиональных революционеров, издание газет, помощь товарищам в тюрьмах, ссылках и эмиграции. Поэтому организация финансов партии стоит перед нами одной из настоятельнейших задач! Мы должны применять любые способы, — сделал он паузу, давая возможность Горькому осознать сказанное, — чтобы сколотить капитал, на который будет строиться партийная организация и техника.

Неожиданно Красин приостановился и замолчал, пропуская вперед идущую следом пару.

— Взносы участников партийных кружков и организаций составляют лишь небольшую часть бюджета партии, поэтому одним из существенных источников должно быть своего рода обложение оппозиционных элементов общества. Это понятно? — с улыбкой посмотрел он на Горького.

Тот кивнул.

— Главное начать, а там мы развернемся, потому как: «l‘appetit vient en mangeant», что означает: «Аппетит приходит во время еды», — на всякий случай перевел он. — Кофе хотите? — Он подхватил Горького под руку и завернул в сторону кафе, где, опередив спутника, прошел к столику в дальнем углу и расположился лицом к выходу.

— Не обессудьте, Алексей Максимович. Привык так сидеть, чтобы все видеть.

Официант, перекинув через руку салфетку, услужливо склонился в ожидании заказа.

— Я бы кофе с коньячком, а? Как? — предложил Красин, окидывая взглядом помещение.

— Не откажусь.

— Так вот, — продолжил Красин. — Именно поэтому мне крайне интересны контакты Марии Федоровны с Морозовым. А от Морозова до других русских толстосумов — рукой подать! Пусть поработают на революцию! Идея того стоит. Так что скажете насчет Морозова, Алексей Максимович? — внимательно поглядел он на собеседника.

— Морозов — человек исключительный. По образованию. Уму. Социальной прозорливости. Доверять ему можно. Он ведь уже во многом помогал нам, вы знаете.

— Наслышан, наслышан про подвиги Марии Федоровны, — весело сказал Красин. — Но подвиг — вещь штучная, а нам бы неплохо денежный процесс на конвейер поставить. А что, Алексей Максимович. Давайте убьем двух зайцев!

— Как? Сразу двух? — усмехнулся Горький. — Пословицу народную про погоню за двумя зайцами не забыли?

Красин рассмеялся, одобрительно глядя на собеседника.

Официант поставил перед ними две чашечки кофе с коньяком.

— Двух, двух, Алексей Максимович! — Красин с удовольствием сделал глоток. — Во-первых, мне надо в Москве устроиться, да и вам тоже, кстати сказать, пора уж насовсем перебраться. А, во-вторых, денежные вопросы порешать. Попросите-ка Марию Федоровну свести меня с господином Морозовым поближе, сделайте одолжение! Он ведь при Марии Федоровне «chevalier sans peur et sans reproche», этакий русский «рыцарь без страха и упрека». А у «рыцаря» есть крупная мануфактура, а я, все-таки, инженер по образованию. Попробую и там двух зайцев поймать…

* * *

Темнеющее небо, пересеченное яркой оранжевой полосой, было похоже на гигантский холст, на котором невидимый художник решил написать картину, но, взмахнув разок кистью, передумал. Деревья, укутанные первым пушистым снегом, безмятежно спали, дожидаясь весны. Багряные грозди рябины еще напоминали о том, что когда-то было лето. Юркая желтогрудая синичка села на отлив окна и постучала клювом, сначала о деревянное дно пустой кормушки, а затем в стекло, напоминая, что еда закончилась. Савва достал из ящика стола банку с крышкой из розового стекла, отсыпал немного семечек в ладонь и, осторожно приоткрыв окно, высыпал в кормушку. Синичка весело принялась за работу. Следом прилетели другие.

— Любишь птиц? — пробасил Горький, который, полулежа на кожаном диване, лениво наблюдал за Саввой. — И я, страсть, как люблю. У меня в Нижнем птиц много. Все — красивые, разные. В клетках держу…

— Зачем в клетках? Ты Алеш, изверг какой-то! Птицы, они, как люди, волю любят.

— Любят, да не все. Множество таких людишек в России есть, которые волю на спокойную жизнь с сытной едой и винцом, не глядя, променяют.

— Ну, чтобы это понять, их всех сначала досыта кормить и поить не один год надо, а уж потом выяснится, кто по природе ленив, а кто без воли и дела жить не может. — Морозов подошел к письменному столу и, взяв книгу, лежащую поверх бумаг, показал Горькому. — Гляди, Алеш, что я купил.

— Что за книга? — Горький приподнялся. — А… «Фома Гордеев», — снова откинулся на подушку.

— Ну да. Ты ведь жадный, не подаришь! — засмеялся Савва.

— Не люблю я эту вещь. Не вышла она у меня. И критики заклевали от души. Чехов ругался: «Все однотонно, как диссертация».

— Однотонно — это да-а! — согласно закивал Савва. — У Антона Павловича все значительно живее. Читаешь — и, право, жить хочется!

Горький хмыкнул.

— Впрочем, критики, на то они и критики, чтобы клевать, — продолжил Морозов. — В этом — их работа, призвание и удовольствие.

Он открыл книгу и прочитал вслух: «Жалеть людей надо… это ты хорошо делаешь!» Слушай, Алеша, все ты о жалости пишешь… Недолюбили тебя что ли в детстве?

— Да ты, Савва Тимофеевич, дальше читай, чего остановился? — Горький прикрыл глаза.

Савва присел на край стола и продолжил: «…Только — нужно с разумом жалеть…»

Горький многозначительно поднял указательный палец.

— «Сначала посмотри на человека, узнай, какой в нем толк, какая от него может быть польза…»

— Сам так думаешь или только герой твой? — с интересом поглядел на гостя Савва, закрыл книгу и положил на стол.

— Что я думаю, Савва, то — потемки. Иногда сам в себе разобраться не могу, чувствую только, что романтизм юношеский, когда из-за неразделенной любви стреляться был готов, ушел…

Савва удивленно посмотрел на него, явно собираясь задать вопрос, но не успел. Дверь кабинета открылась и на пороге появилась Зинаида Григорьевна, одетая по-домашнему — в широкое платье из серого кружева.

— Савва! — начала было она, но замолчала, недовольно покосившись на Горького.

Тот быстро поднялся и, смущенно поправляя косоворотку, поздоровался.

Зинаида едва кивнула и перевела взгляд на мужа.

— Савва, там девочки что-то не поладили. Сидят по разным углам и дуются. Мне ничего не говорят, Люлюта заявила: «Это только папочка поймет». Зайди, разберись. У меня сегодня мигрень, — снова скользнула она взглядом по Горькому, и вышла из кабинета.

Савва, бросив на ходу: «Алеша, не сердись, сам видишь — дело важное!», — направился в детскую.

Горький же вернулся к дивану и, взбив бархатную подушку, улегся, с наслаждением вытянув ноги.

— Черт знает, как эта роскошь разлагает! — проворчал он и прикрыл глаза…

…Савва вернулся в кабинет минут через двадцать, повторяя сквозь смех: «Просто замечательно! Ну, просто замечательно!»

Горький неохотно спустил ноги с дивана.

— Ну, что за прелесть эти маленькие женщины! — не мог успокоиться Савва, усаживаясь в кресло за письменный стол. — Что, ты думаешь, они повздорили? Мария решила сестре похвастаться. Федор Ярцев, друг ее, в любви ей признался и, понимаешь ли, замуж зовет! А она раздумывает, мол «для себе еще хочется пожить»…

— Ну, так она же права, — оживился Горький. — В неполные- то двенадцать!

— И тут Люлюта, малышка, — продолжил Савва, с трудом сдерживая смех, — вздумала сестре посоветовать: «Выходи, Маша, не тяни, кому ты через год нужна будешь! Мужчины нынче, сама знаешь какие!» — расхохотался Савва. — Ох… — наконец, смог выговорить он, переведя дух и вытирая ладонью выступившие слезы, — развеселили, право!

— Помирил? — поинтересовался Горький, поднимаясь с дивана и потягиваясь.

— Помирил, — наконец, успокоился Савва и хитро посмотрел на гостя. — А я знаю, Алеша, что тебе сейчас надо. Хочешь — угадаю?

Горький вопросительно поднял брови.

— Попробуй…

— Ты, сейчас бы Алеша, чтобы взбодриться, употребил бы… кофе с коньячком. Так?

Горький удивленно посмотрел на хозяина и кивнул.

— Сейчас принесут, я уже приказал. Когда к нам в Москву переберешься? А то мотаешься, как челнок туда-сюда.

— Да, дела еще не все переделал. Закончу — перееду. К концу года, думаю. На мануфактуру к себе возьмешь?

— Если только летописцем, — рассмеялся Савва.

— Да хоть бы и летописцем, если гонорары хорошие будешь платить. Да, вот к слову, — пригладил он усы, — есть один толковый инженер. Не найдется ли, куда его пристроить?

— Ваш, что ли? Толковый-то этот?

— Наш, наш. Может, на фабрику к себе устроишь? Он из Баку, не московский человек. Очень надо, Савва, — прикрыв рот ладонью, покашлял он.

— Оно, конечно, можно подумать, — с сомнением в голосе сказал Савва. — Если и взаправду толковый. Только что ж, — придвинул он к себе массивные счеты и положил ладонь на костяшки, — я его к себе возьму, — перебросил одну костяшку, — жалованье буду платить, — перебросил вторую, — а он мне революцию устроит? — хитро прищурился и сбросил обе костяшки. — Или приду в один прекрасный день в цеха, а народа-то и нет. Где народ? А народ — Маркса читает… про капитал и прибавочную стоимость… — Савва залился смехом. — Ну, да ладно. Хочешь — познакомимся. Но до встречи ничего не обещаю. Так и скажи.

Горький взял со стула ремешок и подпоясал рубашку.

— Куда ты? Сейчас кофе с коньяком принесут!

— Пора мне. Зинаида твоя меня уже видеть не может. Неловко глаза-то мозолить!

— Напрасно ты это! — отмахнулся Савва, встал с кресла и, обойдя стол, подошел к Горькому. — Ох, и худущий ты, Алеша, будто болезнь какая внутри сидит. Может, врачу тебя показать? Вот и кашлять чаще стал. Ты себя беречь должен. Ты — талант, — обнял он Горького за плечи.

— Да, ладно… — смутился тот. — Мне твой врач не поможет…

— Что так? — удивленно спросил Савва, отстраняясь.

— Дырка в легком… След отчаянной юношеской любви… К барышне одной… Метил себе в сердце, да вот промахнулся…

— Так вот о чем ты давеча говорил! — сочувственно посмотрел на него Савва. — Юношеский романтизм и впрямь штука опасная… Рад, что промахнулся. Люблю я тебя, Алеша, сам знаешь! Ну, пойдем, провожу, коли собрался…

В вестибюле Горький остановился, залюбовавшись на подсвеченный с обратной стороны витраж, с изображением рыцаря в средневековых доспехах с поднятым забралом.

— Хорош? — поглядывая на гостя, довольно спросил Морозов.

— Хоро-ош! — протянул Горький.

— «Сhevalier sans peur et sans reproche», — задумчиво сказал Савва. — «Рыцарь без страха и упрека».

Горький бросил на Морозова задумчивый взгляд и быстро сбежал по ступеням…

* * *

В зал ресторана, вызвав оживление гостей, под звуки скрипки и мелодичные гитарные переборы вплыла праздничная группа цыган в цветастых нарядах.

Савва любил слушать пронзительные цыганские песни, в которых на бродячую таборную тоску, как на серебряную нить, нанизывалось взрывное веселье, когда руки и ноги неудержимо начинали двигаться сами по себе в феерическом круговороте танца. Любил цыганских женщин, распахнуто-закрытых, с темными колдовскими глазами, в которых, как на дне колодца, спрятана вселенская тайна жизни и смерти…

— Как икорка, Савва Тимофеевич? — Официант с напомаженными волосами и тоненькими загнутыми вверх усиками смотрел заискивающе.

— Славная, славная сегодня икра! — опустил Морозов серебряную ложку в хрустальную вазочку, в которой в пламени свечей, горящих на столе, поблескивали крошечные бусинки темно-серых икринок.

— Ступай, что стоишь? Надо будет — позову.

— Слушаюсь, Савва Тимофеевич! — Официант подобострастно поклонился и отошел, остановившись у прохода на кухню и продолжая неотрывно наблюдать за важным гостем.

Справа за столиком раздался визгливый женский смех. Дородный мужчина с лоснящимся лицом, обрамленным окладистой рыжей бородой, перегнувшись через заставленный едой и напитками стол к пышной даме в зазывно декольтированном платье, зычным голосом, явно желая привлечь окружающих в свидетели, заявил:

— А я говорю, что знаю его! Говорю тебе, это — Савва Морозов — миллионер, он к нам в Нижний часто наезжает.

Перехватив взгляд Морозова, он слегка привстал, склонил голову и снова рухнул на стул.

«Забавное зрелище — загулявший провинциальный купец в столичном городе, — подумал Савва. — Все — через край, напоказ! Вино, еда, деньги, смех, слезы, женщины. Мол знай нашенских! Будто последний день живут. Хотя, — усмехнулся он, — кто знает, может и впрямь последний».

— Позолоти ручку, барин, погадаю, — вдруг услышал Морозов напевный голос совсем рядом и, повернув голову, увидел молодую цыганку, которая, отделившись от группы соплеменников, стояла рядом с ним, одаривая дерзким, манящим взглядом.

— Взаправду погадать мне хочешь? — переспросил он чуть насмешливо.

— Взаправду хочу, — приблизившись почти вплотную и наклонившись к самому его уху, сказала она.

Савва вдохнул дурманящий восточный аромат ее волос и кожи.

— Гадать мне, красавица, не надо, — он покачал головой и улыбнулся. — Я и так все про себя знаю. Что было, то уж было. А что будет — то мое, до самого донышка. Да и не Божье дело — гадать.

— А я, барин, судьбу твою и не скажу, — распрямилась цыганка и подбоченилась. — Да и никто не скажет. А коли скажет — то и соврать может. Только знай, жизнь — знаков полна. Кто их читать умеет — сам судьбу узнает и от беды сбережется. Дай-ка все ж посмотрю, — взяла она руку Саввы, развернула ладонью к себе, будто открыла одной только ей известную книгу и, едва притрагиваясь, стала водить кончиком пальца по шероховатостям кожи. Вдруг отстранилась, вскинув встревоженные черные глаза.

— Никак увидела что, милая?

Цыганка покачала головой и снова, словно желая удостовериться, уперлась взглядом в ладонь.

— Ну же, красавица, говори, что увидела, — нетерпеливо приказал Савва.

— А скажи, барин, ты о всяком деле, прежде чем начать, думаешь Божье оно или не Божье?

— От каждого дела то, что Богу принадлежит, людям отдаю — слабым да убогим, — уклонился от прямого ответа Морозов. — По закону благочестия.

— А если сильные — слабыми прикинутся — все одно дашь?

— Как же распознать, милая? По одежке? У каждого человека совесть своя и правда своя. Только Бог знает, что истинно есть правда, а что ложь. Мы ж только предполагать можем. А ты меня в беседу не втягивай. Коли сказать ничего не хочешь — ступай, не мешай! Пой лучше, да пляши! — Савва нетерпеливо отнял руку у гадалки, которая на удивление покорно отошла в сторону и направилась к своим.

— Еще что прикажете, Савва Тимофеевич? — вынырнувший будто ниоткуда официант подхватил использованные приборы и смахнул салфеткой несуществующие крошки со стола.

Савва, провожая задумчивым взглядом цыганку, вынул из бумажника банкноту:

— Пойди, любезнейший, попроси для меня спеть ту девушку, которая ко мне подходила.

— Савва Тимофеевич, так здесь сто рублев! — уважительно сказал официант. — Так за такие деньги они всем табором весь вечер для вас петь будут! — поспешил он к цыганам, но по пути был схвачен за рукав бородатым нижегородцем, который сказал ему что-то, поглядывая на Савву.

Немного растерянный официант снова подбежал к Морозову.

— Савва Тимофеевич, не извольте гневаться, но тот господин, — движением головы указал он на бородатого, — изволили дать двести рублев, чтобы цыгане для него пели.

Савва невозмутимо взял в руки приборы и, отрезав кусочек селедочки — сельдь была отменная, просто таяла во рту- положил в рот. Он удовлетворенно кивнул и негромко произнес:

— Триста даю.

Официант, хихикнув, побежал к конкуренту.

— Подумаешь, Морозов! — громко на весь зал воскликнул тот. — Четыреста даю! Для меня пусть поют!

Голоса в зале стали стихать.

— Пятьсот, — спокойно сказал Морозов.

— Ох-ох-ох! — воскликнул бородатый. — Мне петь будут! Я сказал! Тыщу даю! — Выкрикнув это, он икнул, бросил торжествующий взгляд на Морозова, достал из бумажника деньги и, помусолив пальцы, начал отсчитывать ассигнации.

Его спутница, залившись смехом, поднялась из-за стола и, обхватив голову кавалера, смачно поцеловала того в лоснящийся лоб, оставив яркое пятно губной помады. Заметив это, она засмеялась еще громче и попыталась вытереть его лоб салфеткой.

— Брысь! Не тронь! Чистый я! — отмахнулся тот, отодвигая даму в сторону, чтобы не мешала считать. — Только что из бани!

Все замерли, поглядывая на Морозова. В дверях кухни появились повара.

Савва сделал небольшой глоток водки.

— Две! — объявил он, поставил рюмку на стол и положил в рот кусок картошки, политой маслом с мелко порезанным зеленым лучком, почувствовав, как во рту разлилась приятная горечь.

В зале наступила тишина. Стало слышно, как в углу, мерно покачивая маятником, тикают напольные часы.

— Ну-у уж не-ет! — в хмельном угаре крикнул нижегородец.

Его спутница восторженно завизжала.

— Не-ет! — повторил он и пристукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки и бокалы, а соусница опрокинулась на платье дамы. Женщина подскочила со своего места. Официант бросился к ней с полотенцем.

— Три!

В зале зашумели.

Савва подцепил вилкой соленый грибочек и поднес к глазам. Красив!

— Пять, — сказал он, отправил гриб в рот и, отыскав глазами красавицу-гадалку, подмигнул ей.

— Ну-же! Что молчишь? Слыхал? — закричала дама, уже забыв об испорченном наряде, и хлопнула ладошкой бородатого по плечу.

— Ше…шесть! — крикнул тот, покрываясь красными пятнами.

Савва отодвинул тарелку, взял с блюдечка дольку лимона, неспешно посолил, затем, поразмыслив, поперчил, с удовольствием съел, даже не поморщившись, сделал глоток чая, поставил чашку и произнес:

— Восемь.

Музыка почти стихла, только одинокая скрипка продолжала тянуть негромкую мелодию. Цыгане замерли. Красавица-гадалка неотрывно смотрела на Савву.

В полной тишине, сидевшая за столиком у окна женщина с огненно-рыжими волосами, в длинном черном платье, и тоскою по не пережитому пороку в глазах, резко встала с места, опрокинув стул:

— Вот я таких люблю, как он! — бросила через плечо сидящему с ней за столом невысокому мужчине с пышными бакенбардами, одетому в наглухо застегнутый сюртук. — Кабы он меня позвал, я б за ним… я бы… А-а! — махнула она рукой и нетвердой походкой направилась к выходу мимо молча расступившихся официантов.

— Савва Тимофеевич изволили сказать «восемь», — услужливо напомнил официант бородачу.

— А-а-а, де-е-есять! — неожиданным фальцетом прокричал тот.

— Десять? — переспросил Савва, повернувшись к его столику. — Десять тысяч рублей, чтоб эти вот раскрасавицы пели тебе весь вечер? — Он опустил глаза, будто раздумывая, стоит ли торговаться дальше. — Что ж. Твоя взяла. Плати! — Морозов отвернулся, пряча лукавые огоньки в глазах.

Лицо бородатого побагровело. Его спутница оглядела женщин за столиками вокруг торжествующим взглядом. Официант, схватив пустой поднос, подбежал к столику нижегородца. Победитель глотнул водки, извлек из мгновенно похудевшего бумажника пачку денег, пересчитал, недовольно поморщился, что-то бормоча себе под нос, пошарил по карманам, достав оттуда еще несколько смятых ассигнаций, и с победным видом бросил все на поднос.

Скрипка замерла, словно раздумывая, плакать или смеяться и, сделав, наконец, выбор, издала протяжный пронзительный стон, а потом забилась, закрутилась в бешеном ритме мелодии. Цыгане запели и двинулись к столу бородача…

Савва допил чай и, положив на стол деньги, направился к выходу.

Бородатый, жестом заставив цыган замолчать, рванулся было следом, но, не устояв, снова плюхнулся на стул.

— Савва… Тимофеевич… — позвал он. — Слово-то скажите…

— Слово? — Савва остановился и обернулся.

Цыгане, окружавшие стол победителя, расступились.

— Думаю, — Морозов насмешливо посмотрел на него, — должен ты мне в ножки кланяться.

— Кланяться? Я? — бородатый, побагровев, снова сделал попытку подняться, ухватившись за край стола. — С чего это? — почти проревел он.

— Кланяться ты мне должен — за науку. Денег у тебя видно много, а ума — нет. Неужто думаешь, я так глуп, чтобы платить цыганам по десять тысяч рублей за дюжину песен? А ты ради удовольствия перешибить Савву Морозова, не то что десять тысяч готов дать, а черту душу заложишь. Ну, вот теперь и расплачивайся за свое бахвальство. Пусть уж им, — указал он на цыган, — деньги достанутся, чем у дурака в кармане без пользы жить! На доброе дело с тебя денег, небось, не возьмешь?…

Уже у выхода из ресторана Морозова догнала гадалка:

— Не хотела говорить, да чувствую — должна, — сказала она, встревожено глядя на Савву. — Охотников увидела вокруг тебя, барин. С собаками. Гонят они тебя на узкую дорожку, свернуть с которой некуда. Справа — гора отвесная, слева — обрыв.

— А впереди- то что? — прищурив глаза, усмехнулся Савва и затянулся папироской.

— Впереди — мосток узенький, над пропастью, а на другом конце мостка красавица тебя манит. Только ходить тебе на мосток никак нельзя — гнилой он…

* * *

— А ведь я теперь вас припомнил, Савва Тимофеевич! — заулыбался Красин. — Не вы ли, когда я докладывал в Политехническом обществе о работе нашей Бакинской электростанции, так же как сегодня, мучили меня вопросами о технической и экономической стороне дела? Я уж тогда подумал — и что за дотошный человек, на все вопросы хочет получить ответ.

Савва сдержанно улыбнулся.

— Да уж, чего греха таить, заставили вы меня попотеть! — приветливое выражение не сходило с лица Красина.

— А как же иначе, любезнейший? Сейчас время такое, когда надо до самой сути докопаться, чтобы с толком дело делать. Тем более, когда это дело — новое. — Сказав это, Савва бросил взгляд на Андрееву, которая сидела на диване и с озабоченным лицом капала в мензурку темные капли. По комнате, забив тонкий аромат ландыша, распространился запах валерианы, нелюбимый им с детства. Этот запах вселял в него тревогу и предчувствие неприятностей, которые никогда не заставляли себя долго ждать, неотступно следуя за тошнотворным валериановым духом. Мария Федоровна, выпив капли, поставила мензурку на пол и откинулась на подушку.

— И потом, Леонид Борисович, я же должен был сам убедиться, что вы — толковый специалист, а не мыльный пузырь. Если бы вы пустышкой мне показались, я б вас ни за что к себе не взял.

Поймав укоризненный взгляд Андреевой, он смягчил тон:

— Хотя другое бы что-то для вас подобрал, раз уж меня просили.

Мария Федоровна чуть заметно кивнула.

— Ну, что ж, — обратился он к Андреевой, — надеюсь, вы не очень огорчитесь, узнав, что Леонид Борисович с сего момента — главный инженер-электрик Никольской мануфактуры, а?

Андреева недоуменно посмотрела на Савву. Судя по грустному выражению лица, шутки сегодня ей были противопоказаны.

— Зачем вы так, Савва Тимофеевич? — тихо спросила она. — Право, вы же знаете, как мы все вам благодарны. А как с проживанием? Вопрос решите? — спросила так печально, что стало ясно — ответ может быть только утвердительным.

— Думаю, Мария Федоровна, господин главный инженер-электрик будет на казенной квартире обитать, на Англичанской улице. Я распоряжусь.

— Кланяюсь и благодарю, благодарю и кланяюсь, господин мануфактур-советник, — расплывшись в улыбке, Красин откинулся на спинку кресла, небрежно забросил ногу на ногу, обнажив часть щиколотки выше носка, но, перехватив слегка удивленный взгляд Андреевой, одернул край брюк и сел прямо.

Морозов, хотя и отметил несоответствие между любезными словами и чрезмерно вольными телодвижениями Красина, отнес все на ироничный склад ума нового инженера, тем более, что сейчас Савву гораздо сильнее беспокоило самочувствие хозяйки.

— Мария Федоровна, может, за фруктами послать?

Андреева вскинула руку и слабо покачала ладонью.

Красин, поглаживая бородку, с интересом наблюдал за ними.

В кабинет заглянула прислуга в белом переднике с кружевной оборкой:

— Мария Федоровна, простите ради Христа, там человек к вам пришел, хочет переговорить!

— Кто такой? Я никого не жду, — слегка нахмурилась она и бросила взгляд на Красина, который быстро поднялся с места, подошел к окну и выглянул на улицу.

— Ой, боюсь, не выговорю я его имя… — покраснела служанка и, подняв глаза к потолку, неуверенно попыталась произнести: — Какой-то Кр… жи… — совсем смутилась она и пролепетала:

— Очень много «ж»… длинная такая фамилия.

Красин кивнул Андреевой, которая поднялась с дивана и, на ходу бросив взгляд в зеркало, вышла из комнаты.

— Чаю нам принесите, милочка! — громко распорядился Красин вслед прислуге и повернулся к Морозову:

— Савва Тимофеевич, еще раз считаю своим долгом выразить вам всю глубину моей признательности за оказанное участие в моей судьбе. Положа руку на сердце, скажу, что и не мечтал о такой поддержке. И еще хотел вас поблагодарить вас за…

— Десять тысяч, которые я давеча по просьбе Марии Федоровны передал некому юноше? — прервал его излияния Савва, отметив про себя, что главный инженер слегка напрягся.[24] — К слову сказать, — Морозов достал портсигар и, раскрыв, протянул Красину, но тот отказался, приложив руку к груди, — просил бы впредь действовать через Горького или Андрееву, а они уж сами пусть передают, кому следует.

— Как скажете, Савва Тимофеевич! — расслабился Красин, кивнул прислуге, поставившей на стол перед ними фарфоровые чашечки с чаем, блюдо с яблоками и вазу со сластями, взял конфету и развернул хрустящий фантик.

— Славные, очень рекомендую!

— Благодарю, — Савва глотнул чая. — Не ем. У меня от бомбошек чесотка начинается. Много сладкого не терплю. Ни в еде… ни в жизни. А вы — кушайте, кушайте!

Красин, доев конфету, разгладил пальцами фантик, аккуратно сложил в несколько раз и положил на блюдечко.

— Между прочим, «Юноша», о котором вы говорили — Дмитрий Ульянов, брат Ленина. Так что доверять ему можно.

— Не спорю. Однако по мне через Марию Федоровну, либо Алексея спокойнее будет.

— Ваше спокойствие, Савва Тимофеевич, для нас важнее всего! — заулыбался Красин, сцепив пальцы, обхватил колено и принялся слегка раскачиваться. — Кстати, а от кого вы партийную кличку Дмитрия узнали?

— Партийную кличку? — сдерживая удивление, спросил Савва.

— Ну, да, вы же сказали, что «Юноша» к вам за деньгами заходил.

— Интересно у вас устроено, — уклонился Савва от ответа, поняв, почему забеспокоился главный инженер, услышав о приходе молодого человека за деньгами. — Клички словно, — Савва помедлил, пытаясь подобрать определение, — в воровском мире.

— Это, любезнейший Савва Тимофеевич, — натянуто улыбнулся Красин, — конспирацией называется. А принципы конспирации одинаковы, что в воровском мире, что у революционеров-подпольщиков.

— Подпольщики, понимаю, это те, которые под полом сидят? Как мыши? — с деланным простодушием рассмеялся Савва.

— До поры… как мыши, — улыбнулся Красин, в глазах которого Савва с удивлением заметил неожиданную жесткость. — А время придет — вылезем и до сыра своего доберемся!

— А не боитесь сыра в мышеловке? Ну, как прихлопнет вас? — в голосе Саввы послышалась легкая ирония.

— Не боимся. Когда дело до сыра дойдет, мы сами прихлопнем тех, кто мышеловки ставить горазд, — весело сказал Красин и шлепнул ладонью себя по колену. — К слову, позвольте спросить, любезнейший Савва Тимофеевич, вы-то нам зачем помогаете, ежели столь иронично отзываться изволите о нашем деле?

— Это только меня касаемо, — нахмурился Морозов. — Я в свою душу визитов не допускаю и в чужие лезть не люблю. Вижу, что время перемен ищет. Вот и присматриваюсь, размышляю, принюхиваюсь. А до всего нового, сами знаете, я завсегда большое любопытство имел. Но пока сам не разберусь, что к чему — к делу серьезно не приступаю.

— И как, в нашем деле разбираетесь потихоньку? — спросил Красин, заметив Андрееву, которая, показавшись в дверном проеме, остановилась, прислушиваясь к разговору.

— В силу своего умишки, — прищурился тот.

— И, к примеру? — с любопытством спросил Красин.

— К примеру? — Савва запыхтел папиросой. — Не одобряю вашу полемику с эсерами. Статья Плеханова, под названием, если память мне не изменяет, «Ортодоксальное буквоедство», определенно не понравилась.

— И что же вы, в таком случае, считаете главной задачей момента? — поинтересовался Красин, переглянувшись с Андреевой, которая ответила легкой улыбкой.

— Никак не организацию демонстраций. Почва к этому не готова. Главное, пропаганда при помощи газет и брошюр. Вот с этим я вам и помогаю.

— Насчет готовности почвы и у нас споры идут, — поморщился Красин. — Хотя, я так считаю, надо ввязаться, а там видно будет.

Морозов с сомнением покачал головой.

— Что же касается пропаганды, — продолжил Красин, — как раз об этом я и хотел с вами, Савва Тимофеевич, переговорить. Сейчас как нельзя остро встает вопрос о необходимости регулярной подготовки профессиональных революционеров-пропагадистов. Поэтому в финансировании нужна некая системность. И поэтому мы просили бы вас увеличить ежемесячный гарантированный взнос до трех тысяч.

Морозов затушил папиросу и отодвинул от себя пепельницу.

— Две даю каждый месяц, как и обещал Марии Федоровне, — сухо сказал он. Больше не могу. Деньги не печатаю. Если что смогу сверх — дам. Не обессудьте.

Красин поднял глаза на Андрееву, которая едва заметно кивнула.

— А нельзя ли немного денег вперед получить? — осторожно поинтересовался он. — За несколько месяцев.

— За двенадцать, конечно? — усмехнулся Савва.

— За пять, — заметив приподнятую растопыренную ладонь Андреевой, сказал Красин, изобразив смущение на лице. — Как, Савва Тимофеевич?

— Ох, ну и ловкий у вас «министр финансов», Мария Федоровна! — не оборачиваясь к Андреевой, воскликнул Савва. — Только палец дай — всю пятерню отхватит!

Мария Федоровна, удивленно округлив глаза, поспешно спрятала руку за спину.

— Насчет просьбы вашей, господин главный инженер, посчитать я должен. Утром ответ дам.

— Ну, как? Сладился разговор? — Андреева, наконец, подошла к столу, но прежде чем Красин успел открыть рот, чтобы ответить, взяла яблоко и протянула Леониду Борисовичу, который принялся задумчиво вертеть его в руках, старательно разглядывая тонкие прожилки на зеленом атласе кожуры. — Савва Тимофеевич, я вас предупредить хочу, сейчас у меня человек был, Кржижановский, который сказал, что в «Искре» скоро поместят материал, где вас, снова как можно злее и ядовитее, должны обругать. Это — для отвода глаз. Я надеюсь, вы понимаете. Просили предупредить, чтобы не вышло обиды, — голосом ангела, уставшего от мирской суеты, сообщила она и села к столу.[25]

— Хорошо, что хоть в этот раз предупредили! — хмыкнул Савва. — А то я уже господину Красину жаловаться собирался, — что ж такое..?

Новоиспеченный главный инженер, начавший было срезать ножом кожуру с яблока, вскинул голову.

— …можно сказать, на мои деньги газету издаете, так нет, чтобы хвалить, какой Морозов распрекрасный капиталист, пишете о скученности семей у меня в казармах, критикуете за «общество трезвости», за запрещение собираться группами и читать вслух, а последний раз — додумались, право! — о лишении рабочих кипятка для чая! — Савва развел руками. — И впрямь, разве ж на всех кипятка напасешься? Кипяток сберегать надо, чтобы сверхприбыль получить! Ату его, кровопийцу-живоглота, ату! Веселый вы народ, право!

Красин, спокойно отрезал дольку яблока и положил в рот.

Дверь приоткрылась и в комнату снова заглянула прислуга.

— Мария Федоровна, вы просили сказать, когда господин Желябужский вернется. Так он вернулся.

Андреева нахмурилась и поднялась с места. Красин последовал ее примеру.

— Глаша, проводи гостя через другой выход.

Красин с сожалением положил на тарелку недоеденное яблоко, промокнул рот салфеткой, прикоснулся губами к руке Марии Федоровны, затем обернулся к Морозову:

— Савва Тимофеевич, еще раз благодарю за помощь. Но учесть ваши, вероятно, весьма справедливые замечания по поводу газеты, к моему великому сожалению, вряд ли сможем, потому как призваны формировать мнение общества не о вас лично, а о капиталистах как классе эксплуататоров чужого труда. На этом позвольте откланяться.

— Всего вам доброго! — с усмешкой попрощался Савва.

Красин быстро покинул гостиную вслед за прислугой.

— Занимательный у вас, Мария Федоровна, товарищ! — дождавшись, когда дверь за гостем закроется, покачал головой Морозов. — Все улыбается да любезничает, а глаза холодные и жесткие с сумасшедшинкой. Я такие глаза у наших староверов видал, самых фанатичных. Наблюдает за нами, словно мы в пробирке сидим, а он — прикидывает, как можно с нас обоих максимальную пользу извлечь. Я хоть и уважаю химическую науку, а опытов над собою не люблю.

— Савва Тимофеевич, вы не правы! — горячо возразила Андреева. — Леонид Борисович очень светлый и чистый человек, при этом — абсолютно бескорыстный!

— Бескорыстные люди редко встречаются, — покачал головой Савва. — Они — либо святые, либо — дураки.

— Ну, вот видите! Встречаются все-таки! — засмеялась Андреева.

— Не знаю, не знаю… — усмехнулся Савва, и поднял было руку, чтобы по привычке почесать затылок, но вовремя спохватился и поправил крахмальный воротник рубашки. — Светящийся нимб над головой моего нового главного инженера-электрика я вроде не наблюдал, на дурака он тоже не похож, раз в электричестве разбирается. Значит, корыстен, хоть может и пытается корысть свою скрыть за фразами о благе общества. И потом, очень уж он сыр любит, — рассмеялся Савва и добавил, — чужой.

Андреева недоуменно вскинула глаза, но уточнять не стала.

— Савва Тимофеевич, милый, не обижайтесь — заторопилась она, — я вас провожу, если позволите. Желябужский вернулся, а я с ним поговорить хотела. Не могу я больше с бывшим мужем под одной крышей. Сил моих нет. Дети пока у сестры — Кати, а я… — махнула она рукой. — Право, не обижайтесь. Так все в моей жизни нескладно, так запутанно… Вроде мать — и не мать, вроде жена — и не жена, вроде великая актриса — и, в то же время… — не закончила она фразу.

Савва собрался было возразить, но Андреева приложила палец к губам.

— Т-сс! Все — потом, Савва Тимофеевич. Потом…

Морозов вышел из подъезда и, пройдя пару шагов, едва не упал, поскользнувшись на обледенелой брусчатке.

— Осторожнее, барин! — бросив метлу, подскочил к нему дворник и поддержал под локоть. — Так ведь и шею себе сломать немудрено.

— Сами себе шеи только дураки ломают, — буркнул Савва и, покопавшись в кармане, сунул ему гривенник.

— На льду, бывает, и умные ломают, — благодарно поклонился ему дворник. — А береженого, барин, Бог бережет…

* * *

— Интересно ты рассказываешь, — Горький расстегнул верхнюю пуговицу косоворотки. — Люблю тебя слушать, — он приподнялся с кресла и отодвинул его подальше от камина, в который Савва подбросил несколько поленьев.

— Зажарился? — Савва взял кочергу и поправил поленья. — А ты в окно-то глянь, сразу охладишься. Может, по снежочку побегать желаешь?

— Не в бане же паримся, чтоб остужаться. Продолжай лучше, про Берлин.

— Что ж еще про Берлин?

— Ты говорил немцы обязательные, аккуратные, с дисциплиной. А чем они еще, по-твоему, на нашенских не похожи?

— Чем не похожи, спрашиваешь? — Савва задумался. — Подозрительностью. Смотрят на тебя, кажется — приветливые, а в глазах недоверие, вроде как ожидание пакости. Они и друг на дружку так смотрят. Все про соседей знают, и коли что не так, против установленного порядка, не стесняются донести. Прямо как наши дворники.

— Дворники для того и поставлены, чтобы порядок был во всем. Они ж глаза и уши полиции в каждом дворе, где имеются, — изобразил Горький строгость на лице. — Где имеются — там и порядок!

— Так у нас беспорядок, думаешь, от недостатка дворников? — рассмеялся Савва. — Не-ет, Алеша. Кабы так просто. У нас в России беспорядок знаешь отчего? От простора! Одно дело комнатушку промести, а другое — в чистом поле метлой махать. Пыль в одном месте поднимаешь, а она в другом оседает. А ты чего коньяк-то не пьешь? Старинный, поболее ста лет ему. Таким тебя мало где угостят. В руке бокал нагрей и понюхай аромат. Чем, по-твоему, пахнет?

Горький поднес бокал к носу и принюхался:

— Если из слов твоих исходить, что Германия пивом пахнет, то коньяк — Францией, — пригубил он напиток.

— Ты не глотай его, Алеша. Во рту подержи. Коньяк временем пахнет. Чем дольше выдержка, тем гуще аромат истории. Представь только, что напиток этот, который ты сейчас пьешь, во времена Наполеона Бонапарта, Александра Первого и еще при жизни Пушкина произведен! А от густоты аромата и сам коньяк словно гуще становится.

Савва закинул руки за голову и откинулся на спинку кресла, наслаждаясь мягким теплом горящих дров и неспешной беседой с Алешей, дружбой с которым, казалось, был награжден судьбой. Он никогда не позволял себе близко сходиться с людьми. Есть дело — с партнерами и конкурентами вокруг, есть семья и дети рядом, для которых ты защита и опора, есть морозовский клан, известный всей России, внутри которого ты лишь часть, хоть и важная, но которая себе не принадлежит. Есть Маша… А теперь есть вот этот высокий, неуклюжий, грубоватый, но безмерно талантливый Алеша — друг, который не предаст и не продаст, потому что, «гений и злодейство — вещи несовместные», — вспомнил он пушкинские строки.

— Как ты думаешь, Алеша, гениальный человек, совершив злодейство, может оставаться гением?

Горький закашлялся и пробасил:

— Думаю я Савва, что гением он все же останется. Только на службе у другого господина.

— Чтобы дьяволу служить — надо душу ему отдать. А куда человеку без души? — задумчиво проговорил Морозов.

— Но талант же у него останется, — засмеялся Горький, но, заметив удивление на лице Морозова, спрятал улыбку. — Одной душою, хоть и бессмертной, Саввушка, сыт не будешь, а талант как-никак кормит.

— Дела как идут… революционные? — Савва решил сменить тему разговора.

— Ох, — Горький допил коньяк, достал папиросу и закурил, — много чего было… Мария Федоровна тут …

— Что Мария Федоровна? — забеспокоился Савва.

— Охранка, видишь ли, узнала о нелегальном приезде в Россию одного нашего товарища и взяла его в «наружное наблюдение». А тот вдруг исчез. Просто испарился, — оживленно начал рассказывать Горький.

— Все понятно, — улыбнулся Савва. — И куда ж его Мария Федоровна припрятала?

— Как куда? — Горький покашлял. — К себе на квартиру! Полиция его ищет, с ног сбилась, а он у знаменитой актрисы, в квартире действительного статского советника Желябужского проживать изволит. Но смеху было, она рассказывала, когда к ним домой явился с визитом обер-полицмейстер Трепов. Она с ним любезничает, а за стенкой — Иван Сергеевич…[26]

— Его на деле так зовут или тоже кличка такая, как у всех ваших?

— Кличка, понятное дело, — неохотно ответил Горький.

— Слыхал, у тебя тоже кличка есть?

— Есть, — Горький провел рукой по усам. Только между нами, ладно?

Савва кивнул.

— «Шах»! — Сказав это, Горький даже приосанился. — Так что уж будь добр, распорядись, чтобы подушек на диван побольше положили, — хмыкнул он.

— «Шах»? — Морозов поднял брови. — Эка далеко как тебя продвинули из Пешкова-то! — хмыкнул он.

— Плох тот Пешков, который не хочет стать Шаховым! — скаламбурил Горький.

А я у вас как прохожу? — живо поинтересовался Савва.

— Ты у нас «Савин».

— Поня-ятно, — немного разочарованно протянул Морозов. — Получше ничего придумать не смогли? Ну, там «капиталист» или «эксплуататор», чтоб пафоса побольше, или, на худой конец, «денежный мешок». Фантазии не хватило?

Горький, будто оправдываясь за товарищей, молча развел руками.

— Ну, и чем же с Марией Федоровной дело кончилось? — вернулся Морозов к разговору.

— Она его к Качалову переправила, а тот несколько раз ходил с ним на вечеринки и оставлял там ночевать, якобы это его бывший товарищ по университету, далеко живет и к тому же простужен.

— И что ж, люди оставляли его с риском для себя, даже не зная о том? Прямо игра у вас шахматная какая-то! — неодобрительно покачал головой Савва. — С жертвою пешек. Человек рисковать должен с собственного согласия.

— Да ничего, все же обошлось… — Горький затушил папиросу. — Да и к тому же им там всем не до беспокойства было, они по сценарию Москвина оперетку сочиняли, — увел он разговор от неудобной темы. — Музыку тут же Илья Сац набросал. Качалов изображал пламенного любовника. Москвин его заставил тенором петь, а партию героини сам пел. Хор и оркестр изображал Сац, — продолжил рассказ Горький, обеспокоено поглядывая на все еще хмурого Савву. — Иван Сергеевич потом Марии Федоровне все это изложил — уж она смеялась до слез! Нет, ты представь только Качалова в накинутой на плечи голубой скатерти и старой соломенной шляпе с цветами, тенором поющего серенаду своей возлюбленной, и Москвина в женском платье, стоящего на столе, вместо балкона, поющего свою арию! — Горький затрясся от беззвучного смеха.

— А сейчас, где этот Иван… Сергеевич? — Савва снова взял кочергу и пошевелил угли в камине.

— Так я как раз и хотел тебя попросить. Может, пристроишь его куда? На время. Очень Мария Федоровна тревожится о нем, а просить тебя ей неловко. Она меня уговорила перед тобой похлопотать!

— Чего это вдруг Маше неловко? То — ловко было, а сейчас вдруг — неловко? — пробурчал Савва, поднимаясь. Подойдя к столику с шахматами, на котором была расставлена незаконченная партия, задумался на мгновение, и передвинул черную пешку на две клетки вперед.

— Так пристроишь?

Савва, ничего не говоря, перешел на другую сторону столика, где стояли белые фигуры.

— Помогу, коли надо. Не рисковать же Маше опять, — сказал он, не отрывая взгляд от шахматной доски. — В Покровское отправлю. Там и подпол просторный имеется, — с усмешкой поднял голову, но, заметив недоуменный взгляд Горького, пояснил:

— Ну, он же подпольщик, где ему еще обитать?

Горький тоже усмехнулся в усы.

— Кем он работать-то может? — Савва прикоснулся указательным пальцем к белому ферзю.

— Ветеринаром.

— Вот и славно. Пусть за моими лошадьми и присмотрит. Я с Марией Федоровной сам переговорю. Кстати, как Катерина?[27]

— Сложно, Савва, — нахмурился Горький. — Не хочу сейчас об этом.

— Какие у тебя могут быть сложности, Алеша? Ты же золотой человек! Твоя слава растет с неслыханной быстротой! Ты же выдвинулся в число первых писателей России! У тебя не может быть ничего, что мешает быть счастливым!

— Да ладно уж, — смущенно пробасил Горький, — захвалил ты меня совсем. Кабы бы все так думали, как ты. А то иногда такое о собственных сочинениях в газетах прочитаешь!

— Алеша, дорогой мой, — Савва поднял ферзя, — нет человека, который, прочитав прозаическое произведение, не подумал бы: «Постараюсь — напишу и получше!»

— Правильная мысль! — оживился Горький.

— Это, Алеша, мысль одного французского мыслителя. В восемнадцатом веке жил. Вовенарг Люк де Клапье. Слыхал?

— Не слыхал.

— Вот как, видишь, и я на что тебе сгодился, — улыбнулся Савва и, наконец, поставил ферзя на место убитой черной пешки. — Шах! — сообщил он своему воображаемому противнику. Горький едва заметно вздрогнул.

— А насчет критики… — продолжил Морозов, снова перейдя на сторону «черных», — хочешь, скажу свои соображения по вопросу современной литературы?

Горький кивнул.

— Кажется мне, Алеша, беда нашей сегодняшней литературы в некой расплывчатости суждений и размазанности. Недостаточную глубину мысли, как говорил Монтескьё, компенсируют ее длиной. А время наше стремительное требует лаконичности и ясности. Вот и все! — Савва прикрыл черного короля ладьей.

— Ты, Савва, как словарь Брокгауза. Кажется, весь напичкан цитатами. В молодости учил или сейчас балуешься?

— Милый ты мой! — Савва, не переходя на другую сторону шахматной доски, сделал ход белым конем и снова объявил «шах» противнику. — Тебе б такого учителя, как у нас с Сережей! Ключевский тем и велик, что, прежде всего, прививал своим ученикам желание обучаться. А потом, у меня с рождения память такая, что и хочу чего забыть, да не могу. Прочитал — на всю жизнь помню.

— Утомления мозга не боишься?

— Не боюсь. Человек еще и не на то способен, просто о своих способностях не ведает.

«Почему же Маша меня сама не попросила? Зачем через Алексея?» — вдруг подумал он.

— Надо же, «шах» и «мат», — переставил Савва черного ферзя через все поле и озадаченно почесал голову. — «Черные» выиграли, казалось бы, из безнадежного положения.

— Пора мне, Савва, — вдруг засобирался Горький, застегнул пуговицу на вороте, поднялся и одернул рубашку, подпоясанную ремнем. — Дела есть неотложные.

— И не отужинаешь? Зинаида к ужину не выйдет, нездоровится ей.

— Нет. Благодарю, Савва Тимофеевич.

— И правда, благо даришь, — Савва порывисто обнял Горького. — Ох, и люблю я тебя, Алешка!

* * *

Разноцветные нити серпантина пересекали зал из угла в угол. Высокая, под самый потолок елка переливалась огнями. Воздух был пропитан запахом хвои и духов. Музыка, смех, веселые лица нарядных женщин и элегантных кавалеров — все сливалось в один волшебный новогодний праздник.

Андреева в белом платье с глубоким вырезом, длинных перчатках до локтя и сверкающей диадеме на отливающих медью волосах привлекала всеобщее внимание.

Из-за колонны появился Горький и, найдя глазами Марию Федоровну, решительно направился к ней.

— Алексей Максимович! Милый! С наступающим Новым Годом! Пусть он будет для вас самым счастливым! — ее карие глаза лучились.

Тот взволнованно кивнул, сжимая в руках пачку исписанных листов бумаги.

— Я, Мария Федоровна, хочу вам подарок сделать! Вот, возьмите! — смущенно пробасил он, протягивая рукопись.

— Ваша новая пьеса!? — обрадовалась Андреева.

— Поэма. «Человек». Прочтите то, что в самом конце и… Ну, это… потом… — смутился он и, развернувшись, поспешно затерялся в толпе гостей.

Мария Федоровна открыла рукопись на последней странице:

«Кладу эту вещь к Вашим ногам, — прочитала она, отказываясь верить собственным глазам. — Каждая строка ее — кусочек моего сердца… — У нее перехватило дыхание. — Крепкое оно было, сердчишко, а сейчас Вы можете приказать вырезать из него каблучки к туфелькам своим, и я только был бы счастлив этим!»

Огни стали ярче… Музыка громче… Все закружилось вокруг… На мгновение показалось, что пол, раскачиваясь, уходит из-под ног, словно стоит она на палубе корабля, который уносит ее — в счастье…

Она прижала рукопись к груди.

Неспроста екнуло ее сердце тогда, в Ялте, когда из-за длинных ресниц глянули на нее голубые глаза Алеши. Было забавно и весело — оба, Чехов и Горький, искали ее внимания. Однако она уже тогда решила, что Чехов — не ее мужчина, и уступила его Книппер. В Горьком ее привлекло необычное сочетание силы и нежности, грубости и незащищенности, безусловного таланта и неуверенности в его присутствии. Угадать в Горьком большого писателя было нетрудно. И хоть был он излишне своеобразен — не умел вести себя за столом, курил в кулак, восторгался весьма второстепенными картинами и эмалированными украшениями с золотыми драконами, но… любят, потому, что любят. Тем более, что в Горьком счастливо соединились любимый человек и единомышленник.

Еще раз перечитала предназначенные ей строки, будто желая убедиться, что все — наяву и, подняв глаза в поисках Алеши, заметила коренастую фигуру Морозова, который пробирался к ней сквозь кружащиеся в танце пары. Помахав Савве рукой, она тронула за рукав стоящего рядом мужчину:

— Тихоныч, спрячьте это пока у себя… Мне некуда положить!

— Мария Федоровна, что это с вами? Светитесь так, будто вам обещали главную роль в той пьесе, о которой вы и мечтать-то не смели.

Она с загадочной улыбкой отвела глаза.

— А это что, позвольте поинтересоваться? Не та ли самая пьеса? — неожиданно протянул он руку и решительно забрал рукопись у продолжавшего стоять рядом Тихоныча.

— Поэма «Человек», — прочитал он название на титульном листе и, быстро пролистав рукопись до конца, уткнулся взглядом в последнюю страницу:

«Кладу эту вещь к Вашим ногам. Каждая строка ее — кусочек моего сердца… — У него перехватило дыхание. — Крепкое оно было, сердчишко, а сейчас Вы можете приказать вырезать из него каблучки к туфелькам своим — и я только был бы счастлив этим».

Огни стали ярче…Музыка — громче… Все закружилось вокруг. На мгновение показалось, что пол, раскачиваясь, уходит из-под ног, словно стоит он на палубе корабля, который уносит его — в несчастье…

— Та-ак-с… Та-ак-с… Новогодний подарок… Влюбились? — с трудом выговорил он, возвращая рукопись поспешившему ретироваться Тихонычу, вынул из кармана брюк портсигар, достал папиросу, прикурил не с того конца, смял и отбросил.

Андреева молча смотрела на подрагивающие пальцы Саввы.

«Как же все-таки приятно — быть красивой женщиной, — подумала она, увидев, как вдруг, в мгновение ока, сломался этот, казалось бы крепкий и сильный человек. — Той, перед которой преклоняются, чьи желания исполнять — счастье. Богиней… Труднее всего — держать дистанцию. Потому что, хоть раз позволив приблизиться к себе слишком близко, всегда рискуешь дать обнаружить, что ты — и не богиня вовсе… То есть как это — не богиня?» — удивилась она собственной мысли.

Музыка загремела громче, повелевая всем быть счастливыми.

— Сейчас начнется капустник! Идемте же, Савва Тимофеевич! — встрепенулась она и, подхватив оцепеневшего Савву под руку, потащила в зал, где уже начали разыгрывать сцены французской борьбы.

«Дядя Ваня», арбитр в поддевке и картузе, которого играл с аппетитом лузгающий семечки Москвин, был неподражаем. Публика хохотала до упаду.

Савва ничего не видел и не слышал. Незаметно отойдя от Марии Федоровны, медленно, держась рукой за перила, стал спускаться по ступеням к выходу. Сзади раздался взрыв смеха. Савва зажал уши ладонями. Но смех почему-то стал еще громче. Оказавшись в фойе, обессилено опустился на стул, так кстати оказавшийся в углу. Достал папиросу…

Он всегда старался гнать от себя мысль, а любила ли его Маша? Надеялся, что истинная любовь рождает любовь ответную. Но Маша… она… была для него доступна и недоступна…Между ними всегда существовала тонкая, как лезвие бритвы, грань: «Это было. И это- возможно снова». И он каждый раз мучительно ждал какого-то знака с ее стороны — особенного взгляда, слова, жеста. Ждал, потому что не считал себя вправе самому делать шаг, боясь своей бестактностью оскорбить, ее, особенно после того, как в их отношениях появились деньги… Но таких женщин, как его богиня, купить нельзя. Они дарят себя сами, когда пожелают. И ему оставалось только служить ей. И- ждать. Взяв на себя роль покровителя, он попал в капкан собственной порядочности. Савва вдруг понял, что даже теперь не сможет отойти в сторону. Без его поддержки Маше будет трудно. И потом, уйти сейчас — значит признать, что все, что он делал, было только ради надежды на близость. Нет, нет! Это не так. Все было во имя его Любви. А она ведь осталась. Никуда не ушла…

Савва поднял голову и заметил поодаль сутуловатую фигуру Алексея, который, пряча папиросу в кулак, курил в уголке. Сдавило голову. Что за пытка такая? Он осторожно поднялся и, впервые в жизни стараясь стать незаметным, вышел из театра.

«Может еще ничего не сложится? — мелькнуло в голове. — Ведь у Алеши — жена, дети. Да и Маша, сколько раз уж пыталась уехать от бывшего мужа, да все что-то мешало. Может, все еще обойдется?»

* * *

Савва натер мелом кончик кия и склонился над бильярдным столом, примериваясь к удару. Глаза пощипывало. Наверное, от очередной бессонной ночи. Губы пересохли, во рту был неприятный горьковатый привкус от бесчисленного количества выкуренных папирос. В бильярдной было необычно жарко. На лбу у него выступили капельки пота. Ударил по битку, который, почему-то беззвучно толкнув другой шар, направил его в лузу.

«Странно. Куда-то ушли звуки…»

Распрямился и недоуменно посмотрел на Горького, который, стоя напротив, с другой стороны стола, беззвучно, как рыба, приоткрывал рот.

«Странно. Куда-то ушли слова…»

Снова посмотрел на Горького. Тот опять задвигал губами и, кажется, о чем-то спросил с улыбкой.

«О чем…?»

Савва никак не мог взять в толк, почему вокруг стало так тихо? Такая звенящая в ушах тишина…

Обошел вокруг стола, выбирая позицию. Заметил, что Алексей удивленно смотрит на него.

«Пусть смотрит…»

В дверях бильярдной появилась взволнованная прислуга в белом переднике. Что-то проговорила, да-да, точно проговорила, открывая и закрывая рот, и вышла, не прикрыв дверь…

«Право, очень странный сегодня день. Нестерпимая дергающая боль, будто голову пилят на части.

Вжик-вжик. Туда-сюда…

Вжик-вжик. Туда-сюда…»

Неслышно подошел Алеша и прикоснулся к плечу.

«Опять запах ландыша… Тонкий, едва уловимый. От его рубашки. Ее запах…»

Савва отпрянул и попятился. Натолкнулся на подставку. Ваза, на мгновение замерев в воздухе, беззвучно упала на пол, рассыпавшись на множество мелких, блестящих кусочков.

«Рассыпалась…»

Ноги вдруг мелко задрожали и будто занемели. Опустился в кресло, проводив равнодушным взглядом заторопившегося к выходу Горького…

«Ушел…»

Савва поставил кий между ног, схватился обеими руками и наклонился вперед, упершись в кий лбом.

«Что же было, когда я еще мог слышать? — попытался сосредоточиться. — Вошел Алеша. Сообщил, что едет в Сестрорецк. И что Маша — отныне его гражданская жена. И что они счастливы. Попросил прощения. Обнял. От него больно пахнуло ландышем…

А потом они начали играть и… Алеша перестал говорить, и принялся просто открывать рот… Наверное, чтобы не мешать думать… Потому что Алеша — хороший друг…

…Кто эти люди? Куда его ведут? Он не хочет никуда идти… и не отдаст кий… Они еще не доиграли…

…Как хорошо в кабинете… Лежать на диване, свернувшись калачиком… Можно плакать и никто не слышит… Даже сам себя… Последний раз плакал в детстве, а нянюшка тогда ласково водила теплой рукой по волосам и приговаривала:

„Не плачь, не плачь, Саввушка, я — с тобой…“

А теперь никого с ним нет… и так трудно дышать… и нестерпимая боль в голове, будто движения раскаленной пилы…

Вжик-вжик… Туда-сюда…

Вжик-вжик… Туда-сюда…

Надо остановить пилу… И он знает как…»

Савва поднялся, запер изнутри дверь кабинета, подошел к столу, взял листок бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

«В моей смерти прошу никого не винить», — быстро написал он короткую фразу, отложил перо, промокнул записку, повернул ключ в ящике стола, открыл, пошарил в глубине, достал браунинг. Оружие приятно холодило ладонь. Равнодушно передернул затвор, снял с предохранителя, поднес к голове согнутую в локте руку, положил палец на спусковой крючок…

«Кто — то стучит в дверь, — почувствовал он. — Или услышал? Зачем мешают? Он просто хочет, чтобы перестала болеть голова…»

— Савва Тимофеевич! — откуда-то издалека, будто сквозь толстый слой ваты, прорвался голос. — Скорее! Скорее! Радость-то какая! У вас сын народился! Пожалуйте вниз — к Зинаиде Григорьевне!

«Что?!»

Опустил руку.

«Похоже, слух возвращается», — отрешенно подумал он, пряча браунинг за спину и направляясь к двери. Повернул ключ. Открыл дверь. Увидел сияющее лицо прислуги.

— Савва Тимофеевич! У вас сын народился!

— Что?! — переспросил Савва и поморщился от неприятного и резкого звука собственного голоса. — Что такое?

— У вас сын народился, Савва Тимофеевич! Слышите, Савва Тимофеевич? Сын!

— Сейчас, я сейчас! — пробормотал он, вернулся к столу, сел в кресло, обхватив голову руками, будто пытаясь собрать разлетевшиеся мысли, потом спрятал записку в карман и бросил пистолет в ящик стола…

* * *

В колыбели рядом с кроватью измученно-счастливой Зинаиды, смешно морща носик и причмокивая пухлыми губками, лежало маленькое существо с закрытыми глазками. Савва осторожно взял сына на руки. Глаза малыша открылись и посмотрели прямо на него, передавая послание из неведомого мира — того, откуда приходят души.

«И куда они уходят…» — подумал Савва. — «Бог мой! — Он почувствовал, как по телу пробежала крупная дрожь. Этот крошечный человечек, похоже, спас мне жизнь».

Он нежно прижал сына к себе, малыш недовольно засопел и заплакал.

— Не плачь, не плачь, Саввушка, я с тобой…

— Саввушка? — посмотрев на Зинаиду Григорьевну, переспросил доктор, уже складывавший в саквояж инструменты. Та, не сводя глаз с мужа, кивнула головой.

— Зина… — Савва передал малыша жене и присел на край кровати.

— Молчи… — прикрыла ему рот ладонью.

Савва прижался щекой к ее руке.

Малыш перестал плакать.

Доктор тихонько вышел из комнаты.

— Что ты так смотришь на меня? — спросил Савва, не выпуская руки жены.

— Давно не видела, — ласково провела она ладонью по волосам мужа.

— Спасибо тебе, Зина… За сына… И…еще… — он отвернулся и замолчал, уставившись в угол комнаты.

Зинаида вдруг встрепенулась и обеспокоено втянула носом воздух.

— Тебе не кажется, что-то горит?

Савва покачал головой.

— Право же, пахнет паленым! Неужели ты не чувствуешь?

Савва принюхался и ничего не почувствовал. Только воспоминание о… запахе ландыша…

В комнату торопливо зашла обеспокоенная прислуга.

— Горит там что? — встревожено спросила Зинаида.

— Ой, Зинаида Григорьевна, напротив нас пожар случился. Пожарных конок понаехало! Все водой заливают. Я уж все позакрывала, чтоб гарь не нашла.

«Пожар… — подумал Савва. — А при моем рождении — зеркало разбилось…»

— А где Алексей Максимович? — поинтересовался он у прислуги.

— Ушли-с. Сказали, что мешать не хотят, когда в доме такое…

* * *

Горький сидел за небольшим столом у окна и пытался сосредоточиться. Мешали посторонние звуки. Вдохновение любит тишину, а от шума бежит, как черт от ладана, прихватив с собой маленьких фиолетовых чертенят, из которых складываются слова на бумаге. За окном послышался отчаянный собачий лай, а затем — жалобный визг. Он поморщился. Лучше б не начинал сегодня. И кабинета отдельного нет, приходится ютиться за столиком.

Тихо приоткрылась дверь. В столовую из спальни заглянула Мария Федоровна, поколебалась немного, а потом подошла сзади и обняла.

— Не сердись, Алеша, знаю, что тебе нельзя мешать, знаю, что плохо, что я негодная эгоистка, но вдруг так захотелось обнять тебя, — прижалась она щекой к уху Горького. — Все никак не могу поверить, что мы вместе. И, право же, Алеша, не сон ли это?

— Нет, Марусенька, не сон, — с облегчением отложил он ручку с золотым пером — подарок Саввы. — Хотя, говоря по правде, как раз сон бы тебе сейчас пригодился. Под глазами — круги…

— Фу, Алеша, как дурно ты воспитан! Кто же говорит женщине, что она плохо выглядит? — дернула Мария Федоровна его за мочку уха. — Нельзя такое говорить, даже если женщина и взаправду плохо выглядит.

— Дурно воспитан, говоришь? — Он поднялся из-за стола, обхватил и крепко прижал Марию Федоровну к себе, лишая возможности сделать хоть малейшее движение. — Ах, как дурно воспитан! — со смехом начал целовать ее.

Неожиданный стук в дверь заставил их насторожиться.

— Я никого не жду, — недоуменно сказала Андреева Горькому, который, неохотно разжав руки, вопросительно посмотрел на нее.

— Поди, открой, пожалуй, Алеша, — она бросила взгляд в небольшое зеркало на стене и поправила волосы. — Ну же, Алеша! — поторопила, когда стук повторился.

Горький тихонько подошел к двери и прислушался.

— Алексей Максимович, вы дома? — послышался знакомый голос.

Горький, облегченно выдохнув, распахнул дверь.

На пороге стоял Красин, одетый в чуть припорошенную снегом богатую шубу, в шапке, надвинутой на глаза.

— Не ждали? А зря! — заулыбался он. — Разрешите?

Аккуратно вытер отороченные мехом сапоги о половичок при входе и, войдя в комнату, с любопытством огляделся.

— Вот так, значит, живет великий писатель Максим Горький с молодой женой? Хороший номерок! Скромненько, но уютно.

Андреева молча протянула руку гостю. Ей не понравилась то, что сказал Красин. Особенно фраза про молодую жену. И не потому, что ей уже тридцать шесть, а потому, что брак у них с Алешей гражданский, и это, хотя и не слишком противоречит ее пониманию нравственности, однако ж заставляет чувствовать себя несколько неловко. К тому же было еще одно обстоятельство: официальная жена Алеши — Катерина — ярая эсерка, что вызывало у Андреевой, члена социал-демократической партии большевиков, чувство идеологической неприязни.

— Присаживайтесь, Леонид Борисович! — пригласил гостя Горький после того, как тот снял шубу.

Красин опустился на стул, обтянутый залоснившимся велюром и, откинувшись на спинку, непринужденно закинул ногу на ногу.

— Что-то случилось? — озабоченно поинтересовалась Андреева. — Вот так без договоренности…

— Устал я что-то сегодня, Мария Федоровна, — не ответил он на вопрос. — Прежде чем нанести вам визит, кружил по улицам бесконечно, да так, что чуть не заблудился.

— Хвост? — деловито поинтересовалась Андреева, доставая из буфета блюдо с баранками и конфетами.

— Перестраховывался. Сами знаете, в нашем деле лучше поберечься, чем потом письма из сибирского далека писать. Да и вас с Алексеем Максимовичем беречь надо. Да вы сами-то присядете? А то неловко как-то.

Андреева опустилась на стул. Горький устроился на диване.

— Переполошил вас, уж извините, но дело срочное, и вот, пришлось нарушить договоренности о встречах только на нейтральной территории. Привезли письмо от Крупской, где она сообщает о тяжелейшем положении большевиков за границей. Просит принять срочные меры, иначе партии грозит финансовый крах. Так и пишет отчаянно: «У нас нет ни гроша».

— Но ведь Морозов по договоренности дает, — напомнила Андреева.

— «Савин»-то дает, но не хватает этого. — А кроме него, есть еще источники? — вопросительно посмотрел он на Марию Федоровну.

— Есть, Леонид Борисович, но их ничтожно мало. Да и суммы, которые они предоставляют, малы и не регулярны. От случая к случая. Морозов, по-прежнему, мой главный источник.

— Наш источник, — поправил ее Красин.

— Да-а… Незаменимый он человек! — вступил в разговор Горький. — Цены ему нет! Прямо скажем, наш общий любимец! — бросил ревнивый взгляд на Марию Федоровну, которая недовольно поморщилась, не понимая, шутит Алеша или говорит серьезно.

— Вот именно, — строго сказал Красин, — нет ему цены. И замены пока нет. Потому меня и беспокоит, — помедлил он, подбирая нужные слова, — очень беспокоит… как теперь… после вашего с Алексеем Максимовичем решения… не изменит ли Морозов свою позицию?

— В чем вы видите проблему, Леонид Борисович? — Мария Федоровна сделала вид, что не понимает.

— Марусенька, все же ясно, как Божий день! — немного раздраженно воскликнул Горький, поднялся с дивана и, обойдя Андрееву, положил ей руки на плечи. — Прежде чем мы с тобой решили сойтись, нужно было, по всей вероятности, согласовать вопрос с товарищами, не повредит ли это общему делу. Я правильно понял? — посмотрел он на Красина, который ничего не ответил, а только, пристально глядя на Горького, слегка кивнул головой. — Впредь, многоуважаемый «Никитич», мы с Марией Федоровной в наших личных делах будем осмотрительнее, — немного раздраженно сказал тот, но, не выдержав взгляд гостя, опустил глаза.

— Зря вы сердитесь, Алексей Максимович! — расплылся в улыбке Красин. — Зря, честное слово! Вопрос щекотливый, это понятно, но справедливый. Партийная дисциплина и этика предполагают, что члены партии должны действовать, исходя из интересов партии. И в этом нет ничего обидного и личного, когда идешь к общей цели.

— Алеша, присядь, прошу тебя! — Андреева легонько похлопала ладошкой по руке Горького. — Ну, же, сядь!

Тот, покачав головой, вышел в соседнюю комнату.

— Леонид Борисович! — Андреева скрестила руки на груди. — Кажется мне, надо внести ясность в мои отношения с Морозовым. Поверьте, для него ничего не поменялось. Мы как были, так и остались друзьями… И только, — многозначительно добавила она. — Поэтому отказать сейчас партии в деньгах Морозов не сможет, а попросить его об увеличении сумм, им жертвуемых, я обещаю попробовать.

Взгляд Красина чуть потеплел.

— И, к тому же, кажется, мне, напрасно вы беспокоитесь — Савва Тимофеевич очень любит Алешу, они близки с ним, как братья, поэтому наш с Алешей союз только улучшил ситуацию!

Хотя Леонид Борисович и кивнул в знак согласия, но в глазах его читалось сомнение.

— А что касается поиска других источников, — поспешила продолжить Андреева, — я, конечно, постоянно помню об этом, и как только что-то появится, непременно сообщу.

— Но пока главное — Морозов! — жестко повторил Красин и посмотрел так, что Марии Федоровне стало не по себе.

— Впрочем, вы ведь и сами с ним можете поговорить. У вас же замечательный контакт налажен. Скажите, что, мол, еще нужны деньги и …

— Вам, мне кажется, будет сподручнее, Мария Федоровна, — прервал ее Красин и улыбнулся. — У вас это определенно лучше получается, как-то деликатнее, что-ли. Главное, чтобы рыбка с крючка не сорвалась. А то сорвется, и что тогда? Подумать страшно! — его улыбка стала шире.

— Рыбу подсекать надо. Чтоб за губу зацепить. Тогда не сорвется, — посоветовал появившийся в дверном проеме спальни хмурый Горький и уселся на стул возле Марии Федоровны.

— Коли ты рыболов такой опытный, подскажи как это сделать? — даже развеселилась Андреева.

— Думается мне, — пробасил Горький, — чтобы рыба не сорвалась, надобно ей поглубже крючок проглотить. Тогда уж наверняка будет.

— А попробует сорваться — так вместе с собственными кишками! — весело добавил Красин и вытянул из жилетки часы на длинной серебряной цепочке. — Пора мне, друзья мои. Много дел еще, очень много.

— Как, и чаю не попьете? — Андреева поднялась с места и многозначительно посмотрела на Горького.

— Да, чай у нас ароматный, с земляничным листом, — поспешно подхватил тот, поднимаясь вслед.

— Не сердитесь, друзья мои, не сердитесь. Чайком без меня побалуетесь, — направился Красин к выходу, но, заметив лежащую при входе на столике брошюрку, остановился, взял в руки и вслух прочитал название: «Видит ли жертва своих убийц?»

— И что же, Мария Федоровна, считает по данному вопросу автор — господин… Рейнгольц, — с неожиданным интересом спросил он, перелистывая страницы.

— А… — махнула рукой Андреева. — Автор, видите ли, уверяет, что в глазу человека, только что убитого, отпечатывается изображение убийцы. И стоит расшифровать изображение, как убийца выводится на чистую воду. Забавная чепуха…

— Почитать дадите… чепуху?

— Конечно, о чем вы спрашиваете? Берите.

«Зачем вам это, Леонид Борисович?» — хотела было спросить Андреева, но не стала, но Красин, будто прочитав ее мысли, ответил:

— Есть, Марья Федоровна, образование, а есть — самообразование. И это, последнее, происходит с человеком всю его жизнь. Если он не ленив и не бездарен, — опустил он брошюрку в карман, пожал руку Горькому и поцеловал пальцы Андреевой, при этом сильно сжав запястье.

Когда дверь за ним закрылась, Горький молча направился к столу, сел и уткнулся в рукопись.

Мария Федоровна опустилась на диван.

— Алеша, что ты такое несуразное говорил? У меня состояние духа ужасное, будто я виновата в чем, а вот в чем, понять не могу. Ты же знаешь, что Морозов — истинно наш благодетель и…

— Не терплю я всяческих благодетелей, — не отрывая глаз от рукописи, сердито пробасил Горький. — Потому что они никогда не забывают о своих благодеяниях и стараются всячески выпячивать.

— Как ты можешь, Алеша? — возмутилась Мария Федоровна. — Это дурно, что ты говоришь так и думаешь. Морозов никогда не напоминал о деньгах, и не напоминает о том, что помогает нам! — с обидой в голосе воскликнула она.

— Нам или тебе? — поднял голову Горький, сверля Андрееву взглядом.

— А хоть бы и мне, Алеша! — всплеснула она руками. — Только я почти все на дело общее отдаю, в которое искренне верю! И представь только, чтобы я сейчас Леониду Борисовичу сказать могла, если бы с Саввой совсем отношения порвала или его бы вообще не было?

— Не знает твой Савва, чего хочет. С его-то деньгами, — примирительно пробурчал Горький. — А самые страшные люди — те, которые не знают, чего хотят! — Сказав это, он обмакнул ручку в чернильницу и быстро записал что-то.

— Ну, ладно. Не буду тебе мешать, — Андреева подошла к окну, затянутому снаружи серой занавеской сумеречной январской тоски. «Когда же наступит весна? — грустно подумала она, и перевела взгляд на Горького, который, задумчиво теребя усы, уперся глазами в лист бумаги. — А, может, не прав Алеша, и, напротив, самые страшные люди, как раз те, которые знают, чего хотят? — почему-то вспомнила она глаза Леонида Борисовича. — А и правда, что, если сорвется? Что тогда?»

— Черти фиолетовые! — раздраженно пробурчал Горький, отложил ручку и отодвинул чистый лист бумаги…

* * *

Февраль выдался снежным и мрачным. Казалось, солнце покинуло город, оставшись зимовать вместе с перелетными птицами в жарких краях. Серое небо забрасывало Москву снегом, который под взмахами лопат неутомимых дворников нарастал белыми крепостными валами вдоль улиц.

По рекомендации врача Савва ежедневно начал выходить на часовые прогулки, которые вначале показались пустой тратой времени, но через несколько дней он приноровился и использовал их как возможность побыть наедине со своими мыслями.

Сегодня маршрут пролегал по бульвару до Храма Христа Спасителя и обратно. Савва, подняв воротник и надвинув шапку, шел быстро, не глядя по сторонам. Вспоминал свои поездки в Европу. Германия, Италия, Франция — нигде небо так не давило тяжелыми ладонями низких туч. Попадавшиеся навстречу редкие прохожие выглядели озабоченными. «Интересно, жители Москвы выглядят хмурыми из-за туч, нависших над головами, или серое небо — наказание за их хмурые лица? — размышлял он. — За какие грехи солнце обходит стороной Москву?»

Он перепрыгнул через сугроб и неожиданно столкнулся с встречным прохожим, который тут же бесцеремонно заключил его в объятья.

— Савва Тимофеевич! — услышал он знакомый голос. — Вот радость-то! А мы с Машей только давеча вспоминали о тебе!

Морозов поднял глаза:

— Здравствуй, Алексей… А я-то, грешным делом, решил, что, задумавшись, с фонарным столбом встретиться сподобился! — поправил он шапку.

— Куда пропал, Савва? Мы уж с Машей, — Горький кашлянул, — сколько раз вспоминали тебя. Да-да! Дня не проходит, чтобы не говорили, как, мол там наш Савва Тимофеевич поживает? — весело басил он.

— Как… она? — глухо спросил Савва.

— Плохо!

— Что так?

— Тоска у нее. Хандра. Решила вот из театра уйти.

Савва недоверчиво посмотрел на Горького.

— Сидит сейчас, пишет письмо Станиславскому, рвет черновики, плачет, а я вот за пряниками в лавку вышел, ее побаловать. Глянь, красота-то какая! — Горький раскинул руки. — Храм Христа Спасителя! Купола золотые! Хоть не жалую церковь, а красоту люблю! И мы вот тут поблизости присоседились на Воздвиженке — в гостинице «Княжий двор». Может, зайдешь?

Савва помотал головой.

— Пойдем, пойдем! Мария Федоровна рада будет! Да пойдем же! — схватил он Савву за рукав и потащил обратно по бульвару в сторону Арбата. Впрочем, Савва и не сопротивлялся.

По пути они обменивались ничего не значащими фразами, но, Савва, с каждым шагом приближаясь к встрече с Машей, которую не видел с Нового Года, чувствовал нарастающее волнение, нетерпение и растерянность.

— …Сугробы кругом — непролазные! Вот ваша хваленая Москва! — ворчал Горький, подходя со двора к черному ходу в дом и доставая ключ.

— Дверь, Савва, у нас особенная, — уже взявшись за дверную ручку, сообщил он. — Ворчливая до невозможности. Каждому входящему будто говорит: «Ходют тут, ходют… Туды-сюды… Только грязь носют… Вас много — а я одна… Не обязана я тут перед каждым распахиваться!» Сам послушай! — потянул он за ручку.

Дверь отворилась с протяжным недовольным скрипом, нехотя пропустила их в темный подъезд и с резким стуком захлопнулась, будто сказала напоследок бранное слово.

— Ну, что я говорил! — с восторгом воскликнул Горький. — Открывается так неохотно, словно мы не подъезд, а в душу к ней заходим…

— …Савва… Тимофеевич! Господи! — фигура Андреевой возникла в светлом прямоугольнике дверного проема. — Алеша, где ты нашел Савву Тимофеевича? Да проходите же, проходите! — ее лицо светилось радостью.

Морозов перешагнул порог и поцеловал протянутую руку.

— Алеша, ты купил что к чаю?! Нет? Ну, что же так? Ступай, купи же что-нибудь! Я ведь Савву Тимофеевича быстро не отпущу. Мне с ним наговориться надо. Ступай же, Алеша!

Горький снова надел шапку и молча вышел.

Савва потопал ногами на коврике при входе, чтобы стряхнуть снег, снял шубу, шапку, размотал шарф и, наконец, решился посмотреть на Марию Федоровну, которая молча наблюдала за ним, обхватив себя руками за плечи. Заметил, что она чуть поправилась и на лице появился легкий румянец.

— Пойдемте же, дорогой Савва Тимофеевич, — указала рукой Мария Федоровна в сторону столовой. — Не стоять же нам в прихожей до прихода Алеши.

Морозов прошел по небольшому коридору, и, повернув голову, заметил через приоткрытую дверь две стоящие на подоконнике клетки с птицами, Андреева, перехватив его взгляд, улыбнулась:

— Это Алеша балуется. Птиц очень любит. Разговаривает с ними, кормит. Говорит, птица в клетке — сложная философия.

— Я птиц в полете люблю, — негромко сказал Савва.

Они вошли в столовую, где под большим абажуром стоял стол с разбросанными листами исписанной бумаги.

Савва присел к столу. Мария Федоровна начала было поспешно складывать листы в стопку, но потом, передумав, опустилась на соседний стул.

— Как поживаете, Мария Федоровна? — хрипловатым голосом спросил Савва.

— По-разному… А вы?

— Живу пока… — Он полез в карман за портсигаром, но его не оказалось на месте. Савва похлопал по карманам и только тогда понял, что волей случая надел сегодня тот самый костюм… в котором был тогда в бильярдной… и потом…

— Живу, — повторил он. — А что вы? Как у вас? Алексей сказал, из театра уходите?

— Да вот, письмо пишу Константину Сергеевичу. Хотите посмотреть?

— Увольте, Марья Федоровна, вы же знаете, — качнул головой Савва.

— А если я попрошу? — в ее голосе появились прежние интонации.

— Не просите… — нерешительно возразил он.

— Нет уж, Савва Тимофеевич, прошу … Посмотрите. Я же сама разрешаю… А то потом ведь будете меня ругать за неосторожные и необдуманные шаги. А я… я бы все равно его не отправила, не показав вам.

Савва посмотрел недоверчиво.

— Правда-правда! Я думала написать и потом непременно вам показать. — Она взяла со стола несколько листков, исписанных мелким почерком, и протянула Морозову.

Савва попытался читать, но мысли путались, он никак не мог сосредоточиться. Уж больно неожиданный поворот сделал сегодняшний день. Он потер шею и заставил себя читать:

«…Я много лет подряд ежегодно говорила с Вами о том, что дело в театре, по-моему, идет не так как мне кажется хорошим и достойным. Говорила о себе, о своем тяжелом положении в театре, о недостатке работы».

«Все как раньше, будто ничего не изменилось», — подумал Савва.

«Как Вы смотрели на эти разговоры? Серьезно? Нет. Вы успокаивались на мысли — это у Марии Федоровны обычный транс, это пройдет, это пустяки, Мария Федоровна дурит…»

Он поднял глаза на Андрееву. Та сидела, опустив голову, и о чем-то сосредоточенно думала, покусывая нижнюю губу.

«…Вы грозите покарать меня своим неуважением, что наши дороги разойдутся в разные стороны, что я потеряю что-то в глазах лучшего общества, уйдя из Художественного театра…»

Потеребил воротник рубашки.

«…Мне противно, конечно, что только мое отсутствие, может быть, докажет Вам, как Вам самому будет тяжело, когда Вы убедитесь, что я не была ни интриганкой, ни обманщицей, ни фокусницей, как Вас в этом убедили, а действительно порядочным и преданным делу человеком. А что Вы или какое-то общество, которое Вы считаете лучшим, перестанете меня уважать — простите, после всего мною сказанного, огорчает меня очень мало — я выше всего ставлю, чтобы я-то сама себя уважала…»

«Как же хочется курить, — подумал Савва и полез в карман брюк за носовым платком, чтобы вытереть лоб, покрывшийся испариной. — Если Маша уйдет из театра, то и ему театр без Маши не нужен».

Платок все никак не хотел выниматься. Савва привстал и, наконец, смог вытащить. Приложил ко лбу. Из кармана выпала сложенная пополам бумажка. Андреева наклонилась, подняла, мгновенно прочитала несколько написанных в ней слов, и… похолодела.

«Что значит „В моей смерти прошу никого не винить“? — лихорадочно думала она. — Как? Почему? Когда он это написал?»

Ей стало страшно. Мысль о том, что Савва, все последние годы идущий рядом, нет, не рядом, а впереди, расчищая дорогу и отводя в стороны заботы и проблемы, может быть единственный по-настоящему верный, преданный покровитель, вдруг мог уйти и спрятаться от нее туда, откуда уж нет возврата, показалась чудовищной.

«И что бы я тогда сказала Леониду Борисовичу и другим товарищам, которые мне доверились и приняли как надежного соратника в общее дело?»

Она смотрела на коротко подстриженную голову Саввы читающего письмо и чувствовала, как на место растерянности и горечи от возможной потери приходит раздраженное недоумение: «Как это он хотел уйти из жизни? А как же я? Как он может оставить меня? Значит, все-таки прав был Красин? Но как… как подстраховаться на такой случай? Надо думать, думать, думать…»

«Я служу, потому, что я бедна. Будь я богата, я не служила бы совсем…» — продолжал читать Савва, сжимая в руке носовой платок.

«Как же я глуп. Как же глуп! — подумал он. — Маша действительно бедна! Все, что я даю, она передает партии. Она же чиста, как ангел. Бессребреница, какая же она бессребреница! Как подстраховать ее? Надо думать, думать, думать…»

Савва поднял голову. Мария Федоровна, бледная, с каким-то листком бумаги в руках смотрела на него полными слез темными глазами.

— Как ты мог, Савва? — выдохнула она. — А как же я?

— Что это? Что? — спросил Морозов растерянно, уже поняв, что у нее в руках. — Я… думал, что больше не нужен тебе, — проговорил еле слышно.

— Не нужен? Как же… не нужен? Как ты мог, Савва?

— Отдай, — Савва протянул руку. — Я порву.

— Я сама порву. Не хочу, что б ты к ней прикасался, — быстро сунула она записку в карман широкой юбки, поднялась и, обойдя стол, порывисто обхватила его лицо ладонями, развернула к себе и… начала говорить — быстро и страстно, неотрывно глядя ему в глаза.

— Савва, милый, обещай мне никогда не оставлять меня, никогда! Ты нужен мне! Ты — мой друг, мой ангел-хранитель на земле. Слышишь? Ты же сам видишь, как мне трудно! Да, у меня есть Алеша, но ведь он, Савва, скажу тебе, слабее, даже чем я. Ему поддержка нужна, участие нужно, чтобы его хвалили, говорили, что он великий, замечательный писатель, а критики все эти, что его ругают — просто бездарные недоучки, которые только и умеют, как зубы скалить. А он такой беззащитный! Прочтет иногда что о себе — и плачет. Так-то вот, — Мария Федоровна провела пальцами по лицу Саввы. — Вот мы друг друга и поддерживаем, я — Алешу, а ты — меня. И без твоей поддержки и участия мне не выжить…

«Да-да, — согласно думал он, слушая торопливую речь Марии Федоровны. — Именно так. Маша делает счастливым Алешу, а я — ее. Маша тоньше и деликатней, чем я и потому поняла все сразу. А Алеша — хороший друг: талантливый и незащищенный».

— А кто ж меня поддержит? — вдруг вырвалось у него.

— Тебя? — Андреева прижала голову Саввы к груди. — Тебе, Савва, поддержка не нужна. Ты — монолит, глыба. Такие как ты — большая редкость в природе, — начала она поглаживать Савву по голове.

Он замер, отдавшись этой нежданной и такой долгожданной ласке, вслушиваясь в биение сердца и дыхание Маши — упоительно спокойное и теплое.

— Маша, Маша… — прошептал он, боясь пошевелиться и желая продлить прикосновение. — Как хорошо, что ты мне сказала… что я… все понял! Я знаю, да, знаю, ты денег… для себя… у меня не возьмешь, но может… — оборвал он фразу на полуслове.

Рука Андреевой стала двигаться чуть быстрее.

— Мария Федоровна, я обещаю… — Савва поднял голову, пытаясь заглянуть ей в глаза, — обещаю вам… придумать что-нибудь, чтобы поддержать вас, именно вас финансово. Простите меня, дурака старого, что не додумался раньше. Думал, ваша партия хоть немного с вами делится. Сколько вы средств-то уж для нее добыли! А ты с них, Маша, процент снимай! — попытался пошутить он.

Звук открываемого замка входной двери заставил их отпрянуть друг от друга. Мария Федоровна отошла к окну и привалилась к подоконнику. В комнату в верхней одежде вошел Горький, окинул их обеспокоенным взглядом, поставил пакеты на стол и молча вышел.

— Сейчас чай будем пить, Савва Тимофеевич! — громко сказала Андреева и поспешила вслед за Горьким. Вскоре они вернулись. Мария Федоровна убрала со стола листы бумаги, поставила в центр блюдо и принялась выкладывать пряники и конфеты из пакетов.

— Что скажешь, Савва Тимофеевич? — с едва заметным напряжением в голосе пробасил Горький. — Прочитал, что Мария Федоровна Станиславскому написала?

— Прочитал, — задумчиво сказал Савва, по привычке засовывая руку во внутренний левый карман пиджака за портсигаром, но, вспомнив, что забыл его дома, так и оставил руку под полой пиджака. — Только, видится мне, — усмехнулся он, — совсем Марию Федоровну из театра не отпустят. Скорее всего, предложат официальный отпуск на год, — вытащил руку и потер лоб. — А на будущее с театром что-нибудь придумаем. В Риге вот есть прекрасная труппа Незлобина, в Петербурге — Комиссаржевской. А там глядишь, — с обнадеживающей улыбкой посмотрел он на Андрееву, — и новый театр задумаем. — Не дам я вашему таланту, Мария Федоровна, пропасть. Тем более, вон у вас какой автор под боком! Талант гигантский!

Горький скромно спрятал улыбку в усы.

— Вы, главное, его вдохновляйте и поддерживайте! А мы — что ж, мы люди маленькие, — поправил Морозов ставший тугим ворот рубашки, — наше дело — деньги зарабатывать… Пойду я, пожалуй, — поднялся он. — Уж ночь на дворе.

— Как же, Савва Тимофеевич! — всплеснула руками Андреева. — А чай?

— Благодарствую, Мария Федоровна. Устал что-то. Домой пойду. Там уж волнуются, поди.

— Ну, коли так, Алеша, проводи Савву Тимофеевича до извозчика, — распорядилась Андреева. — Темно на улице.

— Да кому я нужен? — усмехнулся Морозов, но, заметив укоризненный взгляд Марии Федоровны, добавил:

— И потом всегда при себе браунинг имею. Хороший пистолетик. Небольшой — да надежный. В Германии прикупил. Не расстаюсь с ним. Привычка. А, впрочем, проводи, Алеша, коль Мария Федоровна считает нужным.

Выходя из черного хода, они переглянулись, услышав прощальную тираду и смачное ругательство, произнесенное дверью, и направились по Воздвиженке в сторону Бульварного кольца.

— Совсем она к тебе перебралась? — спросил Савва, удивившись собственному вопросу.

— Почти, — неопределенно ответил Горький. — Иногда — еще у себя бывает.

— А дети?

— Детей сестра к себе взяла. Катя хорошая женщина, добрая, только почему-то не любит меня. Видеть прямо не может. Представь, Маше говорит, что я ее брошу, и что она умрет под забором, — усмехнулся Горький и зло поддел ногой ледышку, которая, ударившись о стену дома, раскололась с сухим треском.

Савва махнул рукой проезжавшему извозчику и сел в санки.

— Алеш, а Алеш! — поманил Горького рукой. Тот подошел.

— Алеш… А я ведь тоже так думаю. Как Катя. Вот ведь незадача какая! На Спиридоновку! — бросил он извозчику. — Погоняй! — и, махнув на прощание рукой, прокричал:

— Уж не сердись!

* * *

— Ату его, ату!

— Да где же он?

— Сюда, сюда, он где-то здесь, я чую!

— Есть след! За мной!

— Скорее, а то уйдет!

Острая боль в груди не давала вдохнуть. Это хорошо… Ведь если не дышать, охотники могут не заметить… Страх, пришедший из дурного сна, сковывал движения и прижимал к кровати… Хотелось раствориться, просочиться сквозь стены, сквозь матрац и подушки, позвать на помощь…

Морозов застонал, открыл глаза и, с трудом протянув руку, включил свет. Тени из ночного кошмара разбежались…

— Савва! Савва! Что с тобой, милый? — услышал он встревоженный голос Зинаиды. — Вот уж, переполошил ты нас криком! Приснилось что?

Савва сел на кровати и посмотрел на жену. Она — в длинной ночной сорочке, с распущенными волосами была похожа на ту, прежнюю, молоденькую Зиночку.

— Нагулялся вчера в лесу с детьми, я думала, хорошо спать будешь, и вот, пожалуйста! Я прибежала на крик, а ты почти не дышишь, только бормочешь что-то, — присела она на край кровати. — Ты давно не отдыхал, Савва. Все работа, да работа. Может, поживешь с нами в Покровском? Хоть несколько дней? Смотри, как здесь хорошо! И дети тебя совсем не видят.

— Нет, — хрипло сказал он. — Дела. Сегодня на мануфактуре и в Москве должен быть. А это… — потряс он головой, — не обращай внимания. Просто — сон дурной привиделся.

— Сон? — Зинаида удивленно посмотрела на мужа. — Ты же не барышня какая, чтоб от снов обмирать.

— Сны, Зина, бывают разные: у детей — светлые, яркие, цветные, похожие на бабочек. Оттого и спят детишки с блаженной улыбкой на лице… А чем старше человек становится, чем больше груз забот на плечи взваливает, тем меньше бабочек по ночам вокруг его головы порхает. Потому, к взрослым чаще черно-белые сны наведываются, похожие на осколки реальной жизни… Ни цвета, ни запаха…

Савва поднялся, подошел к небольшому письменному столу, заставленному фотографиями, и опустился на стул.

— Не знаю. Мне сны почти не снятся, — задумчиво сказала Зинаида. — Уж тем более с запахами. А ты, Савва, как я заметила, запахи совсем перестал замечать, не то что раньше.

— Запахи? — удивленно посмотрел он на жену.

— Ну, вот, к примеру, я духи уж который раз меняю. Раньше ты сразу замечал, говорил, нравится или нет. А последние месяцы — молчишь, будто не чуешь ничего.

— Духи меняешь? — недоуменно спросил он.

— Так что тебе приснилось? — вернулась Зинаида к разговору о снах и, взяв со спинки кровати бархатное покрывало, набросила себе на плечи. В комнате было прохладно. Кружевная занавеска у открытой двери на веранду слегка покачивалась от легкого ветерка.

Савва нахмурился.

— На кого-то была охота, загнали и вот-вот должны были добить. А я случайно рядом оказался, и все слышал и чувствовал так, будто в зверя этого переселился. И животный ужас от него мне передался.

— Господи! — Зинаида перекрестилась. — Что ты такое говоришь? Выпей-ка лучше капли и ложись снова. А хочешь, пойдем ко мне в спальню? — чуть смущенно предложила она. — А я тебя оберегать буду… от твоих охотников.

— Нет, Зина… — Он поднялся с кресла. — Сама иди, поспи еще. А я пойду, пройдусь. Вон уж солнце встает. Не хочу ложиться.

— Ну, как знаешь, — сказала Зинаида и вышла из комнаты.

Савва оделся, вышел на террасу, покурил в кресле-качалке, прислушиваясь к восторженной петушиной перекличке — приветствию восходящему солнцу, которое вдруг заиграло золотыми лучами на едва видимых вдали куполах Нового Иерусалима, затем спустился к речке, вдоль берегов которой ивы длинными, грустными пальцами ласкали гладь воды, и уселся на берегу, наблюдая за рыбешками, снующими в прозрачной воде среди водорослей. Постепенно солнце, поднявшись выше, раскрасило розоватым светом макушки берез. Восторженное птичье разноголосье наполнило рощу на другом берегу.

«Благодать, — подумал Савва, потягиваясь. — И куда я все бегу — без остановки и передыха. Раньше дела опережал, а теперь, кажется, они меня догоняют, а когда — и в хвосте за ними плетусь. Выискиваю гармонию и порядок там, где их нет и быть не может — среди людей, обуреваемых страстями, мелочными желаниями и сиюминутными интересами. Неужели всю жизнь в этой гонке проведу, до последнего дня?»

* * *

Голубые цветы на светло-бежевом фоне… Казалось, кто-то разбросал по столу, покрытому светлой скатертью, только что сорванные незабудки, еще не высохшие от утренней росы.

Савва довольно провел рукой по куску ткани. Неплохо. Очень даже неплохо. Можно в торговлю давать.

Старинные часы на камине пробили одиннадцать и тут же в дверь кабинета постучали.

Савва отложил папку с образцами тканей в сторону.

В кабинет почтительно вошел усатый лысый мужчина в сюртуке и клетчатых брюках с листом бумаги в руках.

— Ну, и кто там из покупателей у тебя сомнения вызывает? — возвращаясь к незаконченному разговору, спросил Савва и подошел к массивному книжному шкафу, в котором помещались толстенные книги с надписью «Сведения об оценке кредитоспособности заемщиков».[28]

— Братья Костровы и Зильберман — торговец из Харькова, — заглянув в листок, доложил усатый.

— Та-ак… — Савва по надписям на корешках книг выбрал нужные, перенес на стол и начал листать. — Та-ак… Братья Костровы: «Фирма богатая, одно из первых дел в Касимове», а вот и… Зильберман: «Торгует скупленными товарами, человек безденежный». Все понял?

— Так точно. Все, — отчеканил усатый и, поклонившись, вышел из кабинета.

Не успела закрыться за ним дверь, как в кабинет заглянул невысокий мужчина лет сорока со свежим синяком под глазом.

— Савва Тимофеевич, дозвольте?

— Заходи, Николай Петрович! Эка, тебя, голубчик, разукрасило! Не иначе, как супруга приласкала? — Савва подошел к посетителю и внимательно осмотрел его лицо. — Говорил я тебе, молоденькие барышни — они до добра не доведут! Сколько нашего брата из-за них полегло! — заливисто засмеялся Савва и присел на край стола.

— Ну-с, рассказывай! На какой такой предмет налетел?

Посетитель смущенно замялся:

— Да какие барышни, Савва Тимофеевич, о чем вы говорить изволите? Вчерась с одним человечком в трактире поспорил. Разозлил он меня, вот и случилось, так сказать, недопонимание.

— С чего вдруг? — прищурился Савва.

— Он говорит, у нас на Никольской мануфактуре рабочие в таких условиях ютятся, что дохнуть не могут, и Морозов ваш — кровопийца, последние соки из них выжимает. Бороться, говорит, против таких надо. Давить как клопов. Их и весь их род.

— Ну, а ты что, драться с ним? Кто ж кулаками свою правоту доказывает?

— Да нет, я его поначалу арифметикой давил — мол, у нас рабочие живут в комнатах тринадцать метров в квадрате, потолки высотой три метра, коридоры не менее двух в ширину. Мы, мол, им все меблируем, постель, посуду выдаем, у нас паровое отопление, вентиляция, прачечная, а он…

— Не иначе как заплакал, запросился к нам на работу, а ты, чует мое сердце, отказал, злодей этакий, — рассмеялся Савва.

— Нет. Он, Савва Тимофеевич, говорит, мол, все одно наше время придет, мы все разрушим и гадов этих, умников-кровопийцев, уничтожим, чтобы памяти о них никакой на земле не осталось. Ну, тут уж я и не сдержался… А он там не один оказался. Хорошо, наши вступились.

— Кури, защитник мануфактуры! — Савва протянул ему портсигар.

— Так нельзя же здесь в правлении.

— Кури, кури, Николай Петрович, у меня в кабинете можно, и присаживайся, — указал он посетителю на кресло, — отдыхай от ратного труда. С агитатором схлестнулся. Дело не шуточное!

Савва вернулся на место за столом.

«Пустил инженера-электрика на фабрику», — раздраженно подумал он.

— И — говори, чего хотел. Пришел-то ко мне, небось, не синяком похваляться?

— Ну да, Савва Тимофеевич. Хотел насчет рабочего одного поговорить. Евгения Моисеева. Помните?

Савва кивнул, потому что хорошо помнил юношу с рябым лицом и словно сбитым набок носом. Некрасив, зато смышлен!

— Так я хотел, Савва Тимофеевич, спросить, нельзя ли, вопреки правилам, еще одного человека на практику отправить?[29] Гляньте… — мужчина встал, вынул из заднего кармана сложенную бумагу и разложил перед Саввой.

— Что ж. Хорошо. Толковый парень. Я согласен. Вынесем на Правление. Если будут против — сам денег дам. Еще что? Просьбы какие?

Мужчина, пригладив волосы, расплылся в довольной улыбке.

— Пока все, Савва Тимофеевич! — сказал он и смущенно опустил глаза.

Савва заметил.

— Говори, Петрович, что еще? Не тяни.

— А вот скоро дите у меня народится, так не забудьте, обещали на крестины быть.

— Не забуду, не забуду, Николай Петрович! Ты мне только день назовешь, чтобы я в делах не запутался.

* * *

После переезда к Горькому и ухода из Художественного театра жизнь Марии Федоровны выбилась из привычного русла — стала как-то мельче и суетливей, и все более замыкалась на Алеше, который тяготился ее выступлениями на сцене. Лето они провели в Старой Руссе, Новгородской губернии. Хорошее время, приятные воспоминания, если бы не периодические вспышки ревности Алеши к Савве и неприятие ее предстоящей поездки в Ригу. А что было делать? Уход из Московского Художественного театра к тому моменту был делом решенным. Отношения с коллегами становились все более натянутыми. Напряжение не спадало. Она знала, что Немирович не смог договориться с Саввой ни по каким вопросам. Требуя в качестве председателя товарищества давать не менее пяти премьер в год, Морозов в то же время возражал против новых пьес, предлагаемых Немировичем, в числе которых оказались Чеховский «Иванов» и «Росмерсхольм» Ибсена. Позиция Морозова была столь непримирима потому, что Немирович, в свою очередь, отверг пьесу Горького «Дачники», и это было, по мнению многих, большой ошибкой.

Рига, куда она приехала для вступления в труппу антрепренера и режиссера Незлобина, очаровала видом старинных домов, которые, подобно неплотно сжатым ладоням, оставляли лишь узенькие проходы между собой, и приветливым нравом горожан, на любой самый простой вопрос отвечавших обстоятельно и неспешно. Погода тоже жаловала — солнце светило с первого дня приезда, не скрываясь за облаками, да и ветры, по словам жителей города, обычно сильные и пронизывающие, будто решили передохнуть на время.

Квартиру ей подобрали хорошую: столовая, кабинет, гостевая комната с балконом, а перед окнами — две раскидистых липы.

В первый визит в театр актеры труппы показались ей весьма несимпатичными. Большинство из них встретило ее настороженно, некоторые — даже враждебно. Ну, так их можно понять: она — ведущая актриса знаменитого МХТ. Правда, в недалеком прошлом, но что это меняет? Не понравилась их игра на сцене, которая казалось каким-то кривлянием, неумением передать, что чувствуют герои, да и просто нежеланием тратить на это силы и нервы. Сразу подумалось, что вряд ли ей удастся сойтись с кем-то из них поближе, да, собственно, она к тому особенно и не стремилась. Ей было жаль, что Савве не удалось уговорить Качалова покинуть МХТ вслед за ней — тот остался верен Станиславскому и посчитал для себя неприемлемым уйти от него в тяжелый для театра период. Ну, что ж. Каждый сам решает, как ему жить и выбирает путь. С Качаловым было бы веселее.

Мария Федоровна подошла к огромному, в рост человека зеркалу и сравнила себя с собственным отражением. Отражение показалось толще.

«Наверное, от семейной жизни с вечными Алешиными пряничками и баранками», — подумала она.

Впрочем, ей все равно было жаль, что Алеша не с нею. Пробыл здесь совсем немного и уехал отдыхать в Ялту. От него приходили бодрые, хорошие письма, что засел за работу и оторваться никак не может. Ей был знаком его «писательский запой», когда все вокруг переставало существовать.

Все-таки, наверное, хорошо, что она уехала в Ригу. В столицах — неспокойно, опять — то там, то здесь вспыхивают студенческие беспорядки. Она ощущала напряжение, которое звенело в воздухе как тревожная струна. В партии тоже неспокойно. Летом меньшевики, захватив руководство, попытались расколоть местные организации. В таких условиях единственным выходом из кризиса был съезд, однако, его созыв затруднялся примиренческой позицией ЦК и отсутствием денег. Основные средства, по-прежнему, черпались лишь из одного источника. Даже сейчас, когда она была в Риге, Савва регулярно, по ее просьбе, передавал деньги то Красину, то Дмитрию Ульянову, однако делал это, по словам Леонида Борисовича, с недовольным видом, что очень его раздражало.

Андреева снова подошла к зеркалу и, вскинув руки, покрутилась.

«А так, вроде, ничего».

Поправила волосы.

«Однако, странный человек — Красин, — подумала она. — Хочет, чтобы Савва деньги безвозмездно давал, да еще с радостным выражением лица: „Примите, мол, не откажите к полной моей радости“. И зачем Алеша не с ней? Ей одиноко здесь. Дети у сестры, а Савва в Москве. Одна надежда на него.

Мария Федоровна вынула из-под подушки письмо, которое уже знала почти наизусть, но не уставала с упоением перечитывать:

„…Не грустите, Мария Федоровна. Пройдет немного времени, и наш с Вами новый театр распахнет двери. Вы не останетесь без своей сцены. По финансам могу сказать следующее: театр опять будет на паях. На главный, мой пай в 400 тысяч будет перестроен особняк в Петербурге. По моим расчетам к 1 октября 1905 года. Архитектором я выбрал А. Галецкого, он человек толковый. Далее идут паи — Ваш, Комиссаржевской, Незлобина, а также по 3 тысячи, очевидно, внесут литераторы — Горький, Андреев, Найденов и, возможно, кто-нибудь с ними. Труппу мы составим из актеров Комиссаржевской, Незлобина и Московского Художественного театра. Думаю, Станиславский не откажет поставить на нашей сцене некоторое количество спектаклей. Вот увидите — театр Андреевой и Морозова еще заявит о себе во весь голос. А то, что все с нуля начинать — этим меня не запугать. Не впервой.

Шлю сердечный привет! Берегите себя. Савва“.

— „Театр Андреевой и Морозова“! — повторила она вслух. — Неплохо звучит! А как бы назвать сокращенно? — Она снова подошла к зеркалу. — Надо же… морщинки. Все виднее и виднее… — провела пальцами под глазами. — А что, если назвать „Театр АНМОР“? Звучит красиво! — улыбнулась собственному отражению. — Хорошо, что Савва уже сделал первый шаг — отказался от дальнейших денежных обязательств по МХТ.[30] Теперь пусть Немирович с Книппер финансируют! — злорадно подумала она. — Зря только Савва свой паевой взнос оставил. Хотя, как его взять?»

Она зашла в ванную, плеснула в лицо холодной водой, промокнула полотенцем, вернулась в комнату, подошла к зеркалу, постояла немного, прикрыв глаза, чтобы войти в образ:

— «…Волосы седые… А жить хочется! — всматриваясь в отражение, проговорила слова из пьесы „Дачники“. - …Я и не любила никогда!»

«О ком это Алеша написал? Не обо мне ли? А, может, я и правда умею любить только на сцене, оставаясь на виду, перед зрителями, способными оценить глубину игры? — пришла ей голову неожиданная мысль. — Нет-нет! Алешу же я вправду люблю!» — успокоила она себя и продолжила репетировать:

— «И вот теперь… Мне стыдно сознаться… Я так хочу ласки! Нежной, сильной ласки. Я знаю — поздно! Поздно… Я уже была несчастна… Я много страдала… Довольно!..Пройдет год — и он бросит меня…» — Мария Федоровна прервала монолог и повторила встревоженно: — «Пройдет год — и он бросит меня…»

«О ком это Алеша написал?…»

* * *

Натертый паркет блестел, как зеркало. Савва шел, по привычке, как в детстве, переступая с темного ромба на светлый, затем — снова на темный. Заметив слева на полу блик солнечного зайчика, отраженного от зеркала, перешагнул туда. Лучик замер на ноге.

— Рада, рада, что пожаловал, — в комнату вошла мать, с улыбкой протягивая пухлую ручку для поцелуя. — Не ждала сегодня. Ты, Савва, вечно, как снег на голову.

Они сели на диван у камина, рядом с круглым столиком на витой ножке. Мать подложила под локоть цветастую подушечку с бахромой:

— Как поживаешь, душечка?

— Душечка? — рассмеялся Савва. — Почто так, маменька? Чем провинился-то?

По лицу матери скользнула улыбка. И впрямь. Что это у нее вдруг это словечко выскочило? По памяти от Тимофея Саввича? Покойный супруг имел три особые степени раздражения: близким, когда сердился — всегда «душечка» говорил, с подчиненными слово «душечка» в «чудака» переходило, но иногда в «дурака» перетекало, в случае же крайнего недовольства «чудак» превращался в «турку». Далее дело обыкновенно не шло. Старообрядческие правила не допускали.

— Так признавайтесь, матушка, чем не угодил?

— Чем не угодил, спрашиваешь? — Мария Федоровна помедлила с ответом, потому что в комнату вошла прислуга Прасковья и, бросив на Савву приветливый взгляд, поставила на столик две чашки чая.

— Еще чего изволите, барыня? — услужливо посмотрела она на хозяйку.

— Ступай прочь. Надо будет — кликну. Делом займись! — строго проговорила Мария Федоровна, махнув рукой в сторону двери.

— Угодил, не угодил — не мне судить. За свои ошибки перед Господом ответишь, — перекрестилась она двумя прижатыми друг к другу перстами. — А вот предостеречь тебя хочу. Знаю я, ты с Горьким дружбу дружишь? Писателем этим, который, будто бы, из бедных. А я вот узнала у хороших людей — Алексей Пешков вовсе не из бедных, хоть и говорит так. Его дед купцом второй гильдии был, и наследство хорошее оставил. Зачем же обман чинить?

Савва, который потянулся было к чашке с чаем, распрямился, укоризненно глядя на мать.

— Вот и вы, матушка, туда же! Кто только не кинул уже камень в Алексея!

— Я, Савва, обмана не люблю! Голову он тебе крутит, а мысли у него, у писаки этого, гадкие. Я вот по этому случаю вспоминаю безбожников этих — «народников», которые о народе болтали, а царя-освободителя бомбой убили. Дальше тебе нужно держаться от этих людей… лживых! Боюсь я за тебя.

Мария Федоровна начала неспешно помешивать ложечкой чай, видимо, давая сыну время подумать.

А Савва опустил голову и, почему-то именно сейчас, вспомнил свою юность в особняке на Трехсвятительском, который имел огромную популярность среди московской купеческой молодежи: мать устраивала любительские спектакли, шумные маскерады, благотворительные базары, музыкальные вечера. Старалась для детей. Столько сил потратила, и до сих пор тревожится за них — взрослых, оберечь пытается, все через сердце пропускает.

Мария Федоровна, ничего не говоря, пила чай и поглядывала на сына: «Взрослый. Вот уж и голова с сединой. А все жить торопится, все, неугомонный, спешит куда-то, каждое дело через сердце пропускает. Пора бы уж остепениться. Что же не сладилось у нее с Саввой? Почему ж с младшим — Сергеем проще и спокойнее, хотя хлопот иногда и он доставляет не мало. Савва же горяч, упрям, своенравен, всегда на своем стоит — с места не сдвинешь. Вот и сейчас, видит она, что бесполезный разговор затеяла. Вон, как напрягся весь! Экое горе — горькое».

— Чай-то пей Савва, простынет! — прервала она затянувшееся молчание. — Знаешь, у меня недавно юрист был, этот, как его, Кони… Анатолий. Про Чехова твоего разговор зашел. Кони рассказывал, как в Ялте у него был. О тебе там тоже разговор был.

Савва глотнул чая, и аккуратно поставил чашку на место.

— И что ж, матушка?

— Хочу, Савва, узнать у тебя, в чем причина твоего двойственного отношения к Чехову? Я интересуюсь не впустую — Чехова уж нет и не вернешь, а дабы лучше понять твое нутро в театральном деле, которому ты столько сил и… стараний отдаешь.

Про деньги Мария Федоровна ничего не сказала, хотя почувствовал Савва, слово на языке у нее крутилось.

К разговору с матерью о театре Савва сегодня не был готов, хоть в ходе бесед они часто разные темы затрагивали.

— Вы, матушка, сегодня на себя не похожи. В растерянность меня загнали, — снова потянулся он за чашкой, вспомнив, как в последний раз виделся с Антоном Павловичем незадолго до его смерти, случившейся в середине лета в Германии. Вспомнил умный, тревожно-вопросительный и грустный чеховский взгляд, который, скорее был взглядом доктора, предчувствовавшего неотвратимо близкий конец Чехова-человека. Да, не сложилось что-то между ними. Хотя он сам всегда помочь был готов. Вот, даже свою любимую дачу в Киржаче, Шехтеля творение, велел демонтировать, да в Покровском вновь собрать для Антона Павловича. Но, видать, не судьба… А что не сложилось? Может, причина тому — разность темперамента, а может, конфликт в театре между Андреевой и Книппер — ученицей Немировича, только усилившийся после того, как та стала женой Чехова три года назад. Кто сейчас скажет? Разность мнений в любом деле — на пользу. Без разноголосия — нет развития. А конфликты мелочные, сволочные — во вред. Как ржавчина все разъедают.

— Так что скажешь? — прервала его размышления мать.

— Кончина Чехова — большая потеря для театра. Некоторые восторженные почитатели Антона Павловича даже пророком называют. Да только пророк на жизнь будущую должен быть нацелен, а не на ее отрицание и охлаждение сердца ко всему живому. По ряду вопросов мы с ним во взглядах расхождение имели.

— И в чем же?

— К примеру, Чехов, матушка, тщательно охранял свою душевную свободу от чувства, которое мы все называем словом «любовь». Однажды, в ответ на мои возражения, так сказал: «Любовь! Это или остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждешь!» И так ему сказанное понравилось, так упоило его, что тут же взял лист бумаги и записал. А по мне — не прав он. Вот, ушел, и в жизни главного, похоже, не понял.

— А ты, вижу я, понял?

— А я, матушка, понял, — упрямо нахмурился Савва, но, понимая, каким будет следующий вопрос, сразу перекрыл путь к нему:

— Но рассуждать далее на эту тему желания не имею.

Мария Федоровна недовольно замолчала.

— А пошто жену свою мучишь? Гордая она, тяжело ей. Пошто не думаешь об этом? Не люблю ее, знаешь, но поведение твое, Савва, не приветствую.

— О чем вы, матушка, не пойму?

— То, что ты делаешь — дурная вещь!

— Это что же я такое дурное делаю? Подскажите пожалуйста! Вот уж никак не пойму? — набычился Савва.

Мать в сердцах отбросила подушку, которая, задев статуэтку пастушки Кузнецовского фарфора, упала на пол, расколовшись на несколько частей. Голова пастушки подкатилась к ноге Саввы. Он наклонился, поднял и зачем-то сунул в карман.

В комнату заглянула встревоженная Прасковья.

— Ступай прочь! Не мешай! — гневно приказала Мария Федоровна.

— Так что вы, матушка сказать изволили? — сухо переспросил Савва, проводив взглядом прислугу.

Мария Федоровна помолчала, беря себя в руки.

— Говорю, хороший у меня сын, только не думает иногда, как его поступки в душах людей близких отзовутся. Вот это именно и говорю. Знаешь, поди, что за Зиной твоей офицер из перспективных ухаживает? Молодой-то молодой, а женщинам цену знает, видать, в породе разбирается! Как бишь его звать, не помнишь?

Савва хмуро молчал.

— Рейнбот, кажись, — продолжила мать. — Да, Рейнбот. Они вчера опять вместе в театре появлялись. Знаешь?[31]

— Знаю, что Зина ходила в театр, — Савва машинально приложил руку к карману пиджака, где носил портсигар. — Она там завсегдатай. Вчера спектакль с Качаловым был. Она его выше всех артистов ставит, а вкус у нее есть. Крутятся, конечно, вокруг Зинаиды мужчины, так на то и светская жизнь — игра одна, да притворство.

— Ну, ну. Дело твое. Только чем тебе актрисулька эта взяла, понять не могу! — не выдержала все-таки Мария Федоровна. — Что хочешь делай — не пойму! Она ведь теперь у писаки твоего то ли жена, при живой-то жене, то ли полюбовница?

Савва закаменел.

— Актрисулька с писакой тебя поделили: он тебя про быт наш выспрашивает, про жизнь, разговоры, да боли наши, чтоб потом все это складненько в своих книгах прописать, а она — как денежный мешок при себе держит. Коли нравится тебе — воля твоя, только по моему разумению, гадко все это! — Мария Федоровна помолчала, встревожено глядя на сына. — И опасно, Савва! Что, если ты однажды им в поддержке откажешь? Не вечно же ты незрячим-то будешь. Что тогда? Ведь не потерпят они этого, не простят. В разбойничьей шайке свои законы. Ох, Савва, Савва… Не ведаешь ты всю глубину боли моей…

— Я, матушка, вас услышал, — глухо сказал Савва. — Но с делом этим сам разберусь.

— Ты, Савва, прежде сам в себе разберись, — пробормотала Мария Федоровна. — И голову пастушки-то верни. Нашто тебе отбитую голову с собой носить?

* * *

Горький растерянно обвел глазами куски разбитой посуды, разбросанные у обеденного стола. Потом перевел взгляд на обвисшие на колене остатки лапши вперемешку с обжаренным луком — все, что осталось от грибного супа, который он с аппетитом ел всего несколько минут назад. Ну, что такого он сделал? Всего лишь к слову сказал, что Маше должно льстить положение пусть не официальной, но все же жены знаменитого писателя, и поинтересовался, не играет ли это решающую роль в ее отношении к нему? Всего-то! А она, вдруг возмутилась и закричала, что она сама по себе и что она не жена писателя, а — Мария Андреева, у которой есть собственное имя, положение в обществе и своя публика, и что все это она отбросила ради любви к нему и вынуждена теперь терпеть все эти гадкие косые взгляды, слушать перешептывания за спиной и что… Савва был прав! И начала бить посуду… Черт с ней посудой! Главное, опять — Савва. Как наваждение.

Ему все время не давало покоя и мучило, словно ноющая зубная боль, прошлое Маши и Саввы, о котором он вроде бы все знал, но безжалостное воображение неустанно рисовало все новые картинки. Ревность, конечно, не рациональное чувство. Но ревность — как болезнь. Приходит, когда хочет, выматывает и снова прячется, чтобы неожиданно выскочить наружу, как чертик из темного подпола души. И хоть Маша постоянно уверяет, что их с Саввой связывают только дружеские отношения, но вот вчера он случайно взял с полки книгу — «Снегурочку» Островского и нашел — записку: «Ты — единственная, кто не предаст меня, и я верю тебе больше, чем кому бы то ни было на земле и на небе. Отдаю тебе себя. Владей. Люби. Убивай своей любовью. И воскрешай снова и снова. Преклоняю пред тобой колени. Савва».

Потому и задал вопрос за обедом. В отместку. И вот, что вышло. Хорошо, ножи не поточил, хоть Маша не раз просила.

Всего только раз ему удалось почувствовать превосходство над Саввой, когда после новогоднего вечера в театре затащил его в гостиницу к ним с Машей. Только тогда у миллионера Саввы Морозова были глаза побитой собаки. Хотя, что переживать? Маша — одна из самых красивых женщин Москвы — принадлежит ему, Горькому. Ему и только ему дозволено целовать ее тело и… разрешать целовать свое. Но тело — всегда от дьявола, а Маша должна служить ему не только телом, но и душой. А за обладание душой всегда идет борьба, потому как обладание душой — высшая степень обладания.

Мысль показалось ему интересной, жаль, записать было некогда.

Горький принялся расхаживать по комнате, заложив руки за спину: «С одной стороны, женщины, конечно, украшают и разнообразят жизнь, но чтобы настолько, — опасливо покосился он в сторону двери, за которой скрылась разгневанная Мария Федоровна. — Никогда не знаешь, что их может расстроить, привести в отчаяние, а то и ярость, или, напротив, состояние благодушия и изнеженной расслабленности. Женщины должны служить мужчинам также как мужчины служат им, а может даже и больше. Особенно, если мужчина гениален, ну, или очень талантлив».

Взяв салфетку, он начал смахивать остатки лапши с брюк.

«Может и правда лучше держать возле себя преданную дуру? — почему-то вспомнил он рассказ Марии Федоровне о новой сожительнице Желябужского. — Впрочем, это скучно и пресно. Особенно в глазах других мужчин. Снова потянет на умных и красивых. И вот вам уже готовое начало новой драмы».

Придя к этому грустному выводу, он отложил салфетку и оглядел стол, пытаясь обнаружить остатки еды, не сметенной семейной бурей. Хотелось есть. А на столе только вазочка с медом осталась нетронутой. Хотя… Он насторожился, заметив, как на край вазочки опустилась неизвестно откуда взявшаяся муха и застыла при виде сладкого, золотистого богатства, раскинувшегося перед ней.

Горький на цыпочках подкрался к столу и, медленно вытягивая руку вперед, стал подбираться к насекомому, жадно припавшему к душистому лакомству…

Андреева, выглянувшая было из спальни, застыла в дверях, наблюдая за охотником и его дичью. Горький, ловким кошачьим движением поймав муху, прижал ладонь к груди и, осторожно разжав пальцы, придавил и отбросил насекомое.

— Отлеталась, голубушка! — удовлетворенно пробормотал он.

«А Морозов — глупец, хоть и миллионер. Не понял главного: душу надо не отдавать. Душу надо забирать!» — подумал он.

Мария Федоровна брезгливо поморщилась и снова скрылась в спальне.

* * *

«Какой никчемный разговор, — раздраженно думал Морозов, постукивая пальцами по крышке письменного стола. — Черт знает, что такое! Стоило ли проситься к Сергею Юльевичу на аудиенцию, рассказывать о настроении на фабриках и среди интеллигенции, убеждать в необходимости установления парламентской системы со всеобщими, прямыми и тайными выборами, чтобы услышать добрый совет не вмешиваться в политическую драму? Неужели они не понимают, что время перемен ищет, и что лучше все делать загодя, не дожидаясь, пока полыхнет повсюду? Ведут себя так, будто вовсе не проиграли войну японцам и имеют одну только заботу — где бы найти достойного случаю белого коня! А может Витте просто не знает, как успокоить? Зато социал-демократы знают, как раскачать. Агитаторы повсюду прокламации разбрасывают, одна другой злее. На мануфактуре неспокойно». — Он закурил, поднялся из-за стола и заметался по кабинету.

* * *

— О чем ты думаешь, когда я разговариваю с тобой? — услышала Мария Федоровна над головой и подняла на Горького встревоженные глаза.

— Я, Алеша, письмо читаю от Лени Андреева. Пишет, что в Москве с начала декабря волнения. Студентов опять бьют. 16-го били на Ярославском вокзале, 17-го — где-то на улице. Студенческие беспорядки выходят из-под контроля, Трепов лютует. Почему ты мне ничего не говоришь? А что Сережа?!

— О-о, — усмехнулся Горький, — Сергей Александрович — Московский генерал-губернатор, великий князь, сын Александра II — в гневе, и своей милостивейшей рукой наводит порядок! И Сережа не то что с Треповым согласовал его действия, он… — принялся Горький рассказывать новости, привезенные из Москвы.

— А я вот так, без дела сижу здесь в Риге? — со слезами на глазах воскликнула Андреева, распахнув извлеченный из шкафа чемодан, принялась бросать в него вещи, затем вдруг села на пол и разрыдалась.

— Марусенька! — Горький провел рукой по ее растрепавшимся волосам. — И куда ты собралась?

— В Москву! — всхлипнула она. — В Москву!

— В Москву? Зачем?

— Как зачем? Разве не понимаешь? Сережу хочу убить, да и Трепова заодно! — растирая слезы, ответила Андреева.[32]

— Марусенька, будет глупо и дико, если их не убьют, но зачем же тебе из-за Трепова чемоданы трепать? — сказал Горький, отметив про себя удачно сложившийся каламбур. — Бомбистов там и без тебя достаточно, а ты должна заниматься своим делом — деньги на бомбы и револьверы добывать. Ну, все-все, успокойся! Не надо тебе в Москву ехать. Достаточно будет, что я поеду…

* * *

«С Новым 1905 годом!.. Счастья!.. Любви!..».

Всего несколько дней назад эти слова, как маячки в будущее, светили и ей, а сейчас Мария Федоровна проплывала мимо них, с трудом отталкиваясь обессилевшими руками от берегов черной реки, имя которой — боль. Голова раскалывалась и горела, словно кто-то поливал мозг кипящим маслом. Мысли плавились, не успев поведать, о чем они были. Казалось, тело увеличивалось в размерах, тщетно пытаясь вместить жгучую боль. Невыносимо гулкие звуки кружились над ней и не давали забыться…

* * *

Узнав, что Маша при смерти, Савва бросил все дела и примчался в Ригу.[33]

И вот сейчас, прикрыв глаза и покачиваясь взад-вперед, он сидел на жестком стуле в кабинете главного врача и ждал, когда ему разрешат зайти к Маше. Наконец, в приоткрытую дверь заглянула медсестра:

— Савва Тимофеевич! Доктор просил еще немного обождать. Вас позовут, когда будет можно.

Дверь закрылась. Савва снова прикрыл глаза, напряженно прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора. Вот чьи-то шаги и удаляющиеся голоса… Снова шаги и позвякивание инструментов на подносе…

Маша… Мария Федоровна… Имя матери, превратившееся в имя любимой женщины. Без Маши ему не жить, потому что такая любовь бывает лишь однажды, и в сердце больше не осталось места.

Савва не услышал, скорее, почувствовал стремительно-растерянное движение в коридоре. Дверь распахнулась. На пороге стояла уже знакомая медсестра с глазами, полными слез.

— Она… уходит…

Невидимая пружина подкинула его с места.

Он вбежал палату…

На кровати лежало то, что осталось от Маши: закрытые глаза, безвольные руки, бледное, почти прозрачное лицо с сухими припухшими губами, растрепавшиеся по подушке волосы, похожие на лучики рыжего солнца. Савва зажмурился от внезапной невыносимой рези в глазах. Врачи стояли около кровати. Савва обвел их непонимающим взглядом. Как много людей… И никто не может помочь? Губы Маши чуть дрогнули, словно просили: «Прикоснись, поцелуй, пока мы еще можем ответить остатками тепла. Скоро его уже совсем не останется…».

Савва бросился к ней и, схватив за плечи, принялся трясти так, что голова Маши начала раскачиваться на тонкой шее, как маятник часов. Вправо — жизнь, влево — смерть, жизнь — смерть, жизнь — смерть…

— Маша! — его полный отчаянья голос взорвал больничную тишину. — Машенька! Не умирай! Милая… девочка моя… не умирай! Я с тобой, я помогу, держись за меня, держись, слышишь, ну же, Маша!

Схватив ее руки и прижав к груди, он повторял снова и снова:

— Маша, держись, я прошу тебя, держись за меня! Мы вместе, мы вылезем, Маша-а!

— Бесполезно…Она уходит… — услышал за спиной.

— Не-ет!!! — не узнал собственного голоса. — Не отдам! Не отдам! Господи, помоги же! Не отдам! Она не заслуживает смерти! Возьми лучше меня! Меня! Слышишь!? Меня! Вместо нее!..

Пальцы Марии Федоровны дрогнули… чуть шевельнулись веки…

— Пульс… Снова есть пульс… — донесся до него неуверенно-удивленный голос врача.

Но Савва уже знал — жизнь возвращается. Маша дала ему об этом знать чуть потеплевшими кончиками пальцев…

…В пальто, накинутом на плечи, он сидел на холодных мраморных ступенях больницы и курил, не обращая внимания на резкие ледяные порывы ветра с моря. Ему все еще трудно было дышать. Он отдал ей свое дыхание…

* * *

Революционные страсти, как огонь по бикфордову шнуру из Петербурга, окропленного кровью 9-го января, перекинулись в Москву и побежали по губерниям…

* * *

— Машенька… — Горький осторожно поцеловал ее руку. — Я с тобой. Я приехал. Прости. Сразу не мог. Всякие проблемы с транспортом. События ведь такие…

— Что в Москве?! — с трудом приподняв веки, чуть слышно спросила Мария Федоровна. — Правду говори, Алеша.

— В Москве все по-прежнему — пальба, кровь, бессмысленные жертвы.

— Жертвы, Алеша, не бывают бессмысленными… Они всегда — на алтарь общего дела. Правого… — облизнула она пересохшие губы, — или неправого, — прикрыла глаза от белого цвета больничных стен…

… - Алексей Максимович! — Чья-то рука легла на его плечо. — Она вас уже не слышит. Опять впала в забытье. Идите, отдохните. Все одно, что толку сидеть, — пожилой доктор смотрел устало. — Ступайте, ступайте. Думаю, что кризис уже позади и все наши лучшие силы с нею.

Горький поднялся, грустно посмотрел на забывшуюся Марию Федоровну и вышел на улицу. Часы показывали шесть тридцать вечера. Пора обратно на вокзал. Как глупо. Столько верст проехал ради собственно одной только фразы…

* * *

Металлическая дверь камеры, лязгнув, захлопнулась, отделяя настоящее от прошлого и будущего. Настоящее сузилось до узкой полоски света, сочившегося сквозь оконце под потолком. Горький провел рукой по шершавой каменной стене. Тюрьма… Место для раздумий… Отчаяния… Не он первый, не он последний. Но сейчас его очередь. Он, Максим Горький, великий писатель — узник тюрьмы Петропавловской крепости. Волнующий штрих в жизни.

Прилег на койку. Лежать неудобно. Жестко. А, главное, некуда смотреть. И нечего слушать, кроме собственных мыслей. Наверное, такая тишина называется мертвой. Надо как-то попытаться превратить ее в умиротворяющую, иначе можно сойти с ума. Внезапно оборванные ниточки связей с внешним миром болят и кровоточат. Надо же, пробыл в Риге всего один день и — был арестован вместе с другими членами депутации, ходившей к Витте.

Как там Маша? Если она жива и узнает о его аресте, непременно что-нибудь предпримет. Ведь у нее есть Морозов. Да, да, Морозов. Только Савва с его деньгами, влиянием и связями сможет его вытащить. Если попросит Маша…

Маша… Он чувствовал странное раздвоение: страшно было подумать, что может потерять ее, но воображение упорно рисовало картинку похорон. Гроб, убранный белыми цветами. Церковная панихида. Все так красиво, торжественно и печально. И он — обливается слезами и целует ее холодные руки… Много людей… И Савва…

* * *

Андреева, все еще болезненно бледная, сидела на кровати, прислонившись спиной к подушке, и писала:

«Употребите все усилия, чтобы Алеша знал, что я лежу и спокойно жду, когда можно будет из Риги уехать, чтобы не волноваться за меня. Самое ужасное — быть невольным отягощением. Мучительно боюсь, не простудили бы в крепости его здоровья. Савва Тимофеевич передаст, что я и как мое здоровье, а также когда меня приблизительно переведут в Петербург. Мне очень тяжело на душе, как-то немного выпустила себя из рук, ну да это пройдет у меня».

В палату заглянул улыбающийся Морозов. Мария Федоровна отложила письмо и поспешно натянула одеяло:

— Ой! Савва Тимофеевич! Мне, право, неловко, я в таком неуклюжем виде…

— Главное, что живы, Мария Федоровна! — радостно воскликнул тот. — А все остальное — мелочи несущественные.

— Савва! — сложила она ладошки. — Я молю — сделай что-нибудь. От Алеши передают — в крепости ужасные условия.

— Было бы удивительно, Машенька, если б было иначе. Не Ялта ведь.

— Электричество горит только до 9 вечера, — продолжила она трагическим голосом, — а потом надобно иметь свои свечи, лампы запрещены. Питание невозможное, воздух — смертельный. Плюс к этому, ограничение свободы, невыносимое для него. Помоги ему! Вытащи его оттуда! Катя, жена, была у Трепова, сказала, что Горький болен, может не пережить ареста, так тот отмахнулся от нее, мол, не переживет, так и не переживет, одним писателем больше, одним меньше. Нечего, мол, в политику было лезть. Так цинично сказал, так жестоко! Надо что-то делать! Я с ума схожу от собственного бессилия!

— Не волнуйся, Маша, я попытаюсь помочь. Если Трепов не распорядится Алешу выпустить, поеду к Булыгину, министру внутренних дел, который его, Трепова, ненавидит, — хитро усмехнулся Савва.

— Только скорее. Ради бога, скорее! Алеша нездоров. Понимаешь? У него снова кровохаркание открылось. Помоги ему, Савва, ради меня, помоги!

* * *

«…В числе событий, переживаемых Россией за последнее время, наибольшее внимание общества привлекли к себе возникшие в январе сего года почти повсеместно забастовки рабочих, которые, являясь обыкновенно по самому существу своему средством борьбы рабочих с работодателями, указывают исключительно на экономические нужды рабочего класса и вызываются либо желанием рабочих улучшить свое положение, либо мерами работодателя, могущих его ухудшить».

Уже третий день Савва писал в Кабинет министров докладную записку под названием: «О причинах забастовочных движений. Требования введения демократических свобод в России», под которой хотел собрать подписи многих уважаемых людей и подать Витте. Если Сергей Юльевич не услышал его, пусть узнает, что он не один такой, кто печется о государстве и знает, как сделать, чтобы Россия без крови доросла до настоящего капитализма.

«…Обращаясь к исследованию этих причин, мы, прежде всего, наталкиваемся на то в высшей степени характерное явление, что рабочие, приостановив работу, под предлогом различных недовольств экономического свойства, объединяются затем в группы вне фабрик и предъявляют целых ряд других, но уже политических требований. Приходится констатировать, что они являются отголосками накопившегося в стране недовольства на почве общего правового положения. Каковое недовольство одинаково испытывают как культурные элементы общества, так и народ с наиболее отзывчивым его классом — рабочим».

«Неужели для установления твердой власти и законного порядка нельзя обойтись без революции, призрак которой уже бродит в России? Боязнь реформ — чревата кровью. Неужели Россию можно перестроить только снизу?» — встревожено подумал Савва и продолжил писать:

«Действительно, отсутствие в стране, лишенной возможности говорить о своих нуждах Верховному носителю власти, прочного закона, опека бюрократизма, распространенная на все области русской жизни, выработка законов в мертвых канцеляриях, далеких от всего того, что происходит в жизни, оковы, наложенные на свободный голос страны, невежество народа, усиленно охраняемое теми препятствиями, коими обставлено открытие школ, библиотек, читален, словом, всего того, что могло бы поднять культурное развитие народа — все это задерживает развитие хозяйственной жизни и порождает в народе глухой протест против всего того, что его гнетет и давит».

Исписанные листы аккуратно ложились на край стола.

«…Лишь при других условиях государственной жизни, при гарантиях личности, при уважении власти к законам, при свободе союзов различных групп населения, связанных общим интересом, законное желание рабочих улучшить свое положение, может вылиться в спокойные законные формы борьбы, которые могут только содействовать расцвету промышленности, как это наблюдается в Европе и Америке».

Он затушил папиросу, и перешел к заключению, которое, по сути, должно было стать программой действий:

«Во-первых, установить равноправие всех и всякого перед прочным законом, сила и святость которого не могла бы быть никем и ничем поколеблена.

Во-вторых, полная неприкосновенность личности и жилища должна быть обеспечена всем русским гражданам.

В-третьих, необходима свобода слова и печати.

В-четвертых, необходимо введение всеобщего, обязательного школьного обучения и установление упрощенного порядка для открытия всяких учебных заведений, библиотек, читален, просветительных учреждений и обществ.

В-пятых, существующее законодательство и способ его разработки не соответствует потребностям населения и русской промышленности. Необходимо в выработке законодательных норм участие представителей всех классов населения, в том числе лиц, избранных промышленными рабочими. Участие тех же представителей необходимо и в обсуждении бюджета…»

Савва закурил новую папиросу. Перечитал написанное. Все так. Все правильно. Стремительно вышел из кабинета, чуть не сбив с ног Зинаиду Григорьевну.

— Савва, что ты надумал? Куда ты?

— Матушке звонил, просил через час собрать правление мануфактуры. Есть о чем поговорить.

— Ну, ты хоть в порядок себя приведи, посмотри на свой вид? Будто бродяга какой. И поешь, видано ли, который день на одном кофе!

Бросив на ходу взгляд в зеркало, Савва исчез в дверях ванной…

…Спустя час Савва стоял перед матушкой и двумя другими членами правления товарищества — Вачуриным и Колесниковым, в доме в Большом Трехсвятительском переулке.

Мария Федоровна выслушала сына внимательно, некоторые места в записке просила перечитать, а потом, без слов обменявшись взглядами с членами правления, отказала.

— Так, значит, не одобряете моей записки? — прищурился Савва.

— А ты как думал? — сухо спросила мать, поправляя чепчик на голове. — Мы за эдакие мысли тебя на руках носить будем? Делом своим надо заниматься, Савва, а не указывать властям, как им государством управлять. У нас не Англия и не какая-то Европа. А русскому мужику острастка привычней, чем неприкосновенность личности и свобода слова. Промеж собой пусть говорят.

Вскинула руку, заметив, что Савва хочет что-то возразить.

— Старообрядцы, сам знаешь, с властью не спорят — потому и в делах успешны. Записку твою не одобряю, от имени Правления мануфактуры ее отправлять в Кабинет министров не дозволяю. Так и пишите, — приказала полному мужчине с пышными усами, сидящему около стола. — У властей свои дела — у нас свои. А береженого, как известно, Бог бережет! — Мария Федоровна перекрестилась. — Ну, читай что ли, как получилось?

Секретарь откашлялся и зачитал медленно и внятно:

«Слушали заявление директора Правления Саввы Тимофеевича Морозова о необходимости подачи совместно с другими фабрикантами докладной записки по фабричному вопросу. Ознакомившись с ее содержанием и не разделяя изложенного в ней взгляда, директор-распорядитель М. Ф. Морозова и члены Правления И. А. Колесников и А. М. Вачурин от подписи таковой отказались, предоставив ему, Савве Морозову, право, если он найдет нужным, подписать докладную записку на его личную ответственность как директора, заведующего фабрикой, о чем составлен настоящий протокол».

— Так-то вот, душечка, — Мария Федоровна поманила сына и поцеловала в склонившуюся перед ней голову.

* * *

«…Мы поселились под Ригою, на взморье, в одном из пансионатов курорта Бильдерлингскоф. В крепости Алеша написал пьесу „Дети солнца“, а здесь начал наброски пьесы „Враги“ и фрагменты повести „Мать“. Весной ему разрешают поехать в Крым, чтобы поправить здоровье. Как вы, Савва Тимофеевич? Напишите о ваших делах, и приезжайте, коли сможете. Андреева».[34]

Морозов позвал секретаря:

— Телеграфируйте в Ригу Андреевой. «Нездоров. Несколько дней пробуду в Москве».

Откинулся на спинку кресла и закурил. Куда уж тут ехать… Плохие новости. На мануфактуре вот-вот начнется забастовка…

* * *

Поздно вечером Савва ехал от станции к фабрике. На сердце было тяжело. Не выходили из головы слова Зинаида, брошенные вслед: «Что, дождался благодарности!? Вот тебе твои театры, школы, библиотеки, детские сады, добротное жилье, больницы! Езжай Уговаривай рабочих! Получишь все обратно… одним общим плевком в лицо».

«Смутное время в предчувствии неизбежных перемен, — размышлял он. — И непривычное состояние: события бегут впереди, а я пытаюсь догнать. Хорошо, хоть с Машей подстраховался. Именно — подстраховался», — улыбнулся он, вспоминая недавнюю встречу в больнице в Риге.

…Маша полулежала на кровати и смотрела печальными глазами.

— Что грустите, Мария Федоровна? — спросил он тогда, присев рядом на неудобный больничный стул.

— Не знаю, Савва Тимофеевич. Одиноко очень. Вот, что-то последнее время все думаю — и зачем живу?

А он удивился, посчитав такой вопрос неуместным для нее, только что оправившейся от смертельного недуга.

Маша остановила его благодушное бормотание нетерпеливым жестом и, нахмурившись, сказала:

— Изволили спросить, Савва Тимофеевич, так извольте выслушать ответ. Так я говорю — грустно мне. Сами посудите: у Алеши — жена, дети. У вас — жена, дети. А у меня — дети и… — запнулась она. — Путано все — перепутано, — поморщилась как от боли. — Вот и думаю, может, вы и правы были, когда беспокоились, чтобы я под забором в нищете не умерла? — на глазах ее выступили слезы. — Что ж. И пусть, — всхлипнула она жалобно как ребенок. — Только бы дело наше, верное, честное, по всей земле победило, и все люди зажили счастливо и богато.

Потом подумала немного и добавила:

— Хотя бедной в старости быть не хочется…

А он тогда рассмеялся:

— Вы ж социалисты — богатых, вроде, не любите? У богатых же надобно все отнять и поделить поровну между всеми. Нет? Хоть и кажется мне, что недолго такое равенство в обществе продержится. Головы всем разом не переставишь.

Маша вздохнула и машинально поправила волосы, а он отогнул белоснежную простыню и пересел на краешек кровати.

— Зря вы так близко садитесь, от меня же пахнет, как от аптечной лавки, — немного отодвинулась она в сторону.

А он сказал, что запахи в последнее время различать перестал, врачи говорят — от нервов. А потом, осторожно взял ее руку и…

Савва прикрыл глаза, вновь переживая тот момент:

— Маша… Я решил… Не знаю, как выразить, слова выбирать не приучен, так что говорю, как ты любишь выражаться, «без вывертов». Я, Маша, жизнь свою застраховал. На сто тысяч рублей.[35] Время такое сейчас, что, сама понимаешь, все может случиться. Полис страховой на предъявителя тебе отдаю. Коли что со мной случится — знаешь, как им распорядиться. Сочтешь нужным — партии своей деньги дашь, но не все, Маша, не все Упаси бог Себе хоть часть оставь. Словом, мне важно знать, что в случае чего и после смерти своей тебя оберегать буду, хоть умирать пока не намерен.

И отдал ей конверт, запечатанный сургучной печатью.

А она тогда заплакала…

…- Здравия желаем, Савва Тимофеевич! — услышал он бодрые голоса и открыл глаза. Экипаж въехал в Орехово-Зуево. Наряд городовых под фонарем при въезде в город молодцевато поприветствовал хозяина. Повернув голову, Савва заметил мундиры городовых на соседней улице и на другой…

«Та-ак. Не иначе, как маменька через Назарова распорядилась», — подумал он раздраженно.

У входа в здание правления, несмотря на поздний час, собрались люди — фабричные старосты и делегаты от рабочих, ожидавшие его приезда.

Встреча началась спокойно. Савва выслушал список экономических требований.

— Значит, ежели итожить, то главное требуем: на тридцать процентов повысить расценки, до восьми часов в сутки укоротить рабочий день, допустить рабочих к прибылям наравне со служащими, — прочитал по бумажке худой, сутулый мужчина, сидящий за столом напротив.

— Поясню подробнее, — вступил коренастый делегат, грустные глаза которого говорили, что сидеть здесь ему скучно, потому что ничего хорошего от встречи не ожидает. — Это означает дважды в год, как сейчас служащим, к Рождеству и Пасхе, выдавать рабочим наградные.

Все оживились.

Савва медленно поднялся.

— Я… доведу до сведения Правления ваши требования. Сами знаете, один я не решаю. Что могу — сделаю, вы цену моему слову знаете.

— Зна-аем, — протянул коренастый, махнув рукой. — Грош цена всем вашим хозяйским словам, чего там говорить.

— Что? — Савва задохнулся от негодования. — Грош цена? Да как… как вы смеете? Да я хоть раз…, - оборвал фразу на полуслове и обвел делегатов тяжелым взглядом. — О решении завтра в письменном виде сообщу-с.

Вышел из комнаты заседаний, хлопнув дверью. Сердце бешено стучало. В кабинете тут же сел к столу и написал:

«Требования наградных рабочим не может быть удовлетворено: в силу параграфа 91 Устава товарищества Никольской мануфактуры наградные за истекший 1903–1904 год принадлежат служащим. Выдача наградных и какого-либо другого капитала по Уставу не представляется возможным…

…Вопрос о том, чтобы рабочие принимали участие в отчислениях от прибылей, будет возбужден на ближайшем общем собрании пайщиков товарищества, причем я обязуюсь его поддерживать в смысле, желательном для рабочих. Расценки пересматриваются при участии старост».

Утром следующего дня уведомление Дирекции, подписанное Морозовым, висело на стенах цехов и казарм.

* * *

Следующая неделя слилась для Саввы в один нескончаемый бессонный день с бесчисленными телефонными звонками и бесплодными переговорами.

Рабочие забастовали…

Пайщики собрались, но без главной пайщицы — Марии Федоровны Морозовой — решение принять не решились. «Рабочим нужны не уступки, а революция!» — говорили они.

Из Москвы на мануфактуру подтянулись большевистские агитаторы. Начались погромы и избиения тех, кто пытался выйти на работу. Митинги следовали один за другим. Появились политические лозунги о созыве учредительного собрания и гражданских свободах. Многие не понимали, что это означает, но поддерживали дружно…

Владимирский губернатор предложил прислать войска…

— Категорически — никаких войск! — заявил Савва Ореховскому исправнику Безобразову. — Я со своими рабочими с помощью войск разговаривать не намерен. А губернатору от меня так и передайте: «Морозов от вызова войск отказался».[36]

Бросился к матери, но договориться не смог. «Господь нас и без тебя не оставит!» — сказала она в конце, и фактически передала власть на фабрике Сергею Назарову и другим членам Правления…

На фабрику были вызваны казаки, драгуны и жандармы…

20 февраля — многотысячный митинг закончился жестоким разгоном…

В руках у рабочих появилось оружие, а среди них вооруженные боевики…

А потом случился расстрел…

«Морозов считает себя революционером, а на его фабрике — военный произвол и расстрелы невинных людей», — гневно обрушился на него в газетах Горький…

Свой день рождения в этом году Савва не праздновал…

* * *

…«Алексей тчк Прочитал в газете ты введен в заблуждение удивлен почему не отвечаешь тчк Савва».

…«Господин Горький тчк вышло недопонимание тчк ответьте Морозов».

… «Мария Федоровна тчк Пребывая недоумении поводу вашего молчания прошу принять внимание был против ввода войск не принимаю нападок г-на Горького прессе мой адрес тчк не мешало прежде связаться со своим другом коим до недавнего времени являлся смею надеяться являюсь тчк Морозов»…

* * *

— Видал? — мать протянула Савве листок. — Не угомонятся никак бесы! — быстро перекрестилась она. — Прочти-ка, голубчик!

Савва скользнул глазами по заголовку:

«Обращение Московского комитета РСДРП к Орехово-Зуевским рабочим».

Болезненно поморщился.

«Стачка кончилась. Наши требования не исполнены. Но мы не побеждены. Да и нет силы, способной сокрушить силу сплоченности и сознательности пролетариата. На насилие можно отвечать только силой. Вступайте же в ряды борющегося пролетариата под знаменем социал-демократии. Вооружайтесь и учитесь обращаться с оружием, чтобы восстать и вступить в последний, решительный бой с царским правительством».

Вернул листок матери и устало опустился на диван.

— Вчера рабочие сняли свои требования.

— А ты как думал? — удовлетворенно усмехнулась та. — Хотел уговорами да заигрываниями любовь народную снискать? Вспомни теперь слова мои про острастку, на которой русский мужик вырос. Без острастки народ в вольницу превращается! Так-то вот!

Савва, понурившись, молча крутил в пальцах спичечный коробок.

«Что-то в последнее время у меня все не ладится, из рук ускользает, — думал он. — Будто сглазили. Впору на спиритический сеанс идти, магический шар крутить, — усмехнулся собственным мыслям. — С чего же все началось? Не с Красина ли? Ну, так он сейчас за границей. Прямо перед стачкой попросил немедленно оформить ему командировку, потому что здесь оставаться далее для него небезопасно. А я еще посмеялся, мол, взбаламутил рабочих, а теперь — в кусты, а я — расхлебывай кашу? И почему Маша говорит, что он человек порядочный? А потом гневное письмо Алеши в газетах по поводу жестокого подавления забастовки на Никольской мануфактуре… И на телеграммы так и не ответил…»

— Да что с тобой? Ты будто не в себе? — спросила Мария Федоровна, встревожено оглядывая сына.

Савва молча посмотрел на мать.

— Устал ты, Савва, — в голосе Марии Федоровны послышались властные нотки. — Вот что я скажу. Не по силам тебе нынче директорствовать. Бери Зину свою, детей, и отдыхай, сил набирайся. Не забывай, у нас в роду у всех нервы…[37]

Савва встрепенулся:

— Матушка? Что такое вы говорите? Я был и останусь при деле, и не мыслю…

— Мыслишь, не мыслишь, — строго посмотрела она на сына, — от дел тебя никто не отстраняет. Замены тебе не вижу, иначе, может, и заменила бы, чтоб уму-разуму научить. Отдохни. На месяц-другой… приказываю — отойди от работы. Там, глядишь, все образуется… — Мария Федоровна поднялась с места, показывая, что разговор окончен. — А упрямствовать будешь, не обессудь. Больше в твои революции играть не позволю. Под опеку возьмем. Не трудно будет — все на тебя, как на полоумного смотрят. Сумасшедшим и объявим — никто не удивится…

* * *

— Простите, барыня, — на пороге комнаты появилась прислуга. — Опять тот человек к Савве Тимофеевичу просится, что давеча не пустили. Вы приказали вам говорить прежде, чем Савву Тимофеевича беспокоить.

— Опять этот Николай Николаевич! — поднялась нахмурившаяся Зинаида.

В прихожей у двери она увидела одетого в длинное пальто мужчину, который с любопытством оглядывался по сторонам. Сойдя вниз по ступеням, Зинаида смерила гостя с головы до ног надменным взглядом.

— Что вам угодно, сударь? Кажется мне, вас вчера уже просили не тревожить Савву Тимофеевича, который нездоров, и никого видеть не желает.

— Вы передайте только, что я по важному делу от господина Красина. Он поймет, — хрипловатым простуженным голосом попросил гость. — Очень срочное дело!

— Он поймет. Ах, ты, господи, какая великая тайна! — с трудом заставила себя говорить вежливо. — А то никто ничего не понимает Можете своему Красину передать, Савва Тимофеевич деньгами лишними не располагает. Кончились деньги на ваши дела! И потом…

— Добрый день, любезнейший Чем обязан? — услышала за спиной глухой, надтреснутый голос Саввы.

— Господин Морозов, позвольте вас приветствовать! — гость оскалился в улыбке, не скрывая радости, что может больше не общаться с вредной барыней.

Савва кивнул.

— По какому делу прибыли? — он вдруг подался вперед. — Вы, часом, не от Горького?

— Нет, — растерянно ответил гость. — От господина Красина…

Савва поморщился.

— «Никитича», — многозначительно уточнил мужчина.

— Савва — вмешалась в разговор Зинаида Григорьевна. — Ты же слышал, что я ответила этому… человеку.

— Слышал! На слух пока не жалуюсь. Дай-ка нам поговорить, Зина!

Зинаида Григорьевна, неодобрительно посмотрев на мужа, направилась по лестнице на второй этаж.

— Так что, Савва Тимофеевич, письмо возьмите! — протянул гость конверт. — Со вчерашнего дня ношу.

Савва вскрыл конверт:

«Уважаемый Савва Тимофеевич! Рад приветствовать Вас. То, что я хотел бы высказать сам, сделает за меня податель сей записки. Это — близкий нам человек.

Примите самые добрые пожелания! Красин».

— Та-ак, слушаю вас, «податель записки».

— Савва Тимофеевич! Леонид Борисович просил передать, что ему необходимо встретиться с вами, но в Москву он пока приехать, по понятным причинам, не может.

Савва усмехнулся.

— Говорят, вы собираетесь во Францию?

— Возможно, — ответил Савва уклончиво. — Здоровье надо поправить.

— Не могли бы вы уточнить, где и когда в Европе вам удобнее будет встретиться с Красиным?

— Передайте господину бывшему главному инженеру — встречаться с ним по интересующему его вопросу больше не намерен. Он поймет.

— Так когда и где? — настойчиво повторил гость, будто не услышал слов Морозова. — Что «Никитичу» передать?

— Я… голубчик, по два раза повторять не приучен-с! Передайте, что слышали, а коли не слышали ничего, так ничего и не передавайте, — раздраженно сказал Савва, направляясь к лестнице.

— Господин Морозов, так что передать Красину про встречу? — растерянно прокричал вслед гость.

— Передайте, прозрел-с! — не оборачиваясь, произнес Савва.

— Зина, хватит подслушивать — громко сказал, проходя мимо двери, за которой скрылась жена. — Господин революционер ушел, а я спать направляюсь. Кланяйся доктору, но сегодня я общаться с ним не расположен!

* * *

«Ах, кабы был механизм или кнопочка какая хитрая, на которую нажал — и мозг отключил… от мыслей… чтоб не бегали и не терзали».

Савва снова прилег на диван и долго устраивался, то подкладывая, то вновь вынимая подушки из-под головы. Вот уже третью неделю после событий на мануфактуре сон никак не приходил, запутавшись между днями и ночами. Савва то забывался, то снова вскакивал и начинал ходить по кабинету, куря одну папиросу за другой.

Что же произошло? Почему вдруг он вырван из привычного изматывающего ритма, когда, чтобы уснуть было достаточно прикоснуться головой к подушке? Что происходит с Россией? Какое адское чудовище вырвалось на волю, затягивая в круговорот кровавых событий новых и новых людей, превращая одних в убийц, а других в жертвы? И как его остановить?

Убийство Великого князя Сергея Александровича, которого Савва лично хорошо знал, казалось ему кошмарным сном. Сила взрыва была столь велика, что части тела несчастного были разбросаны на сотни метров. Его супруга Елизавета Федоровна много часов молча собирала с земли то, что когда-то называлось ее мужем…

Мысли вновь и вновь возвращались к недавним событиям на фабрике, когда вооруженные револьверами люди, сопровождавшиеся возбужденной толпой, напали на солдат, охранявших нефтяные склады мануфактуры. Воинские команды после предупредительных выстрелов открыли огонь по толпе. Несколько человек были убиты, многие ранены. Но более всего потрясло Савву жестокое избиение рабочих, решивших прекратить забастовку и встать к станкам. Полторы тысячи человек хотели возобновить работу, но столкнулись с четко организованной ненавистью и жестокостью тех, кто жаждал продолжения беспорядков. Рабочих били железными прутьями, повалив на землю, избивали ногами, превращая лица и тела в кровавое месиво. Несколько человек скончались по дороге в больницу.

Террор — как опухоль расползавшийся по России под неустанные призывы московского комитета РСДРП вооружаться и учиться обращаться с оружием, которое в ближайшее время понадобится пролетариату, и более всего, необъяснимое поведение близких людей — Алексея и Маши, отрезавших его от себя, как чужой, ненужный, назойливый придаток, опрокидывали представления о нравственности, милосердии и дружбе. Савва все время думал об этом, пытаясь ответить самому себе на мучительный вопрос: они его предали на самом деле или это какая-то игра по новым жестоким правилам? Он мог понять тех, кто предает по малодушию — это категория психологическая. Ему были понятны те, кто предает по расчету, ради выгоды — это от безнравственности и цинизма. Но Маша и Алексей? Опрокинули любовь и дружбу ради политической идеи, которая оказалась для них выше личной привязанности, выше человеческого. Что это? Предательство из заблуждения? Да, да! Конечно, они просто заложники революционной идеи. И, наверное, им самим нужна помощь…

Он посмотрел на часы. Уже утро. А сон все никак не приходит. А часы тикают так громко…

* * *

Густой аромат цветущих деревьев и кустов дурманил головы пчелам, перелетавшим с цветка на цветок. Пронзительно-голубое небо купалось в море, которое лениво облизывало влажными губами кромку Ялтинского берега.

Горький и Андреева прогуливались вдоль моря, вдыхая мягкий воздух, пропитанный йодистым запахом водорослей, и наслаждались теплом и покоем.

«Черт знает, какая красота», — умиротворенно думал Горький, все еще не веря, что столичная мятежная неразбериха, каменная тишина Петропавловской крепости, холодные порывы балтийского ветра — все позади, будто остались в другой жизни. Сама природа будто говорила: «Смотри, жизнь так сказочно прекрасна, забудь о тревогах, блаженствуй, полюби каждый посланный тебе здесь день».

— Да слушаешь ли ты меня, Алеша? — Мария Федоровна, придерживая широкополую соломенную шляпу, которая никак не хотела держаться на голове, зайдя чуть вперед, заглянула спутнику в лицо.

— Вот, Маша, я об этом и говорю… — попытался Горький угадать тему разговора, — тяжко жить, когда небо свинцом нависло над головой. Солнце и простор требуются людям, тогда и жизнь легче покажется. Потому я и бегу все время из столицы вашей, непременно к морю, к солнцу, или — на Волгу.

— Алеша! — укоризненно воскликнула Андреева. — Ты, похоже, не слушаешь меня совсем. Не о том я. Смотри, вот же — баронесса фон Будберг с супругом… — движением головы указала она на пожилую пару, остановившуюся неподалеку.

Горький повернул голову и увидел степенную даму под небольшим, кружевным зонтиком, которая смотрела на яхту, появившуюся на горизонте, и ее спутника, который, опершись на толстую трость, склонился вперед, пытаясь разглядеть парусник через пенсне.

— …тоже в Ялте, — продолжила Мария Федоровна. — Хоть ее супруг совсем плох и без трости с трудом передвигается.

— В старости, Маша, тепла еще больше хочется. И солнечного… и людского.

— А мы, Алеша, с тобой доживем до старости?

— Доживе-ем, — уверенно протянул он, — если, конечно, у моря под солнцем будем жить.

— И вот также в старости будем приходить на берег, стоять рядышком, поддерживая друг друга, и смотреть на парусник вдали, — мечтательно воскликнула Мария Федоровна.

— А кто-то молодой будет глядеть на нас и говорить: «И чего этим старым перечницам дома не сидится? В Ялту притащились!» — хмыкнул он.

— Нет, Алеша, — Андреева взяла спутника под руку и потянула к белой скамейке у балюстрады, — ты ведь тогда будешь совсем великий писатель, и молодые будут смотреть на тебя с восторгом и благоговейно перешептываться: «Смотри, смотри, это же сам Горький!»

— А рядом с ним великая актриса Мария Андреева! — на всякий случай добавил Горький, вспомнив семейную сцену с битьем посуды.

Не успели они расположиться на скамейке, как Горький, заметив, что баронесса с супругом двинулись в их сторону, поднялся:

— Пойдем. Не хочу ни с кем здороваться, да еще разговоры вести. Я сюда не для того приехал, чтобы голову забивать всякой болтовней. Мне свежесть мысли нужна.

— Так, та-ак Значит, не желаете ни с кем здороваться? А я- то, по наивности, спешил, летел можно сказать! — вдруг услышали они за спиной знакомый голос.

— Бог мой, Леонид Борисович — Андреева мгновенно придала лицу приветливое выражение и направилась к Красину, протягивая руки.

Горький неспешно двинулся следом.

— А я зашел к вам… День ото дня хорошеете, — не преминул добавить гость, целуя руку Марии Федоровны, — …а мне сказали, вы по набережной променад устроили. Но я разыскал От меня, сами знаете, спрятаться невозможно! — заулыбался он.

— Леонид Борисович, какие новости из столиц? Что с газетой? Рассказывайте же скорей! — Мария Федоровна подхватила гостя под руку и повела к скамейке.

— Да, да, товарищ «Никитич», — с важным видом присоединился к расспросам Горький, которому нравилась эта игра в заговорщиков. К тому же, теперь, добавив к давнему месячному аресту за революционную пропаганду среди сормовских рабочих, пребывание в такой серьезной тюрьме, как Петропавловка, он чувствовал себя человеком опытным и испытанным, — что в Москве? Что в Петербурге? Что в Женеве?

— Друзья мои, — Красин вслед за Марией Федоровной опустился на скамейку, снял легкую шляпу и начал обмахиваться, — я один, а вас двое. Потому у меня вопросов в два раза меньше. И потом я здесь гость. Значит, право первым задавать вопросы принадлежит кому? — с улыбкой посмотрел он сначала на Андрееву, а потом на Горького. — Правильно! Мне! Итак. Вопрос номер один: как вы, Алексей Максимович, себя чувствуете? И раз уж вы в тюрьме писать могли, надеюсь, здесь, в райском уголке, писательский пыл не пропал?

— Ответ номер один, — довольно улыбнулся Горький. — Чувствую себя вполне сносно. Пыл не пропал.

— Ох, Леонид Борисович, вы бы знали, что это за несносный человек — воскликнула Андреева, бросив нежный взгляд в сторону Горького.

— Маша… — смущенно пробасил тот.

— Несносный-несносный Когда Алеша начинает писать, к нему даже подходить нельзя! Ему все мешает. Даже я!

Красин, взглянув на Марию Федоровну, изобразил сочувствие, а, повернув голову к Горькому — понимание.

— Пишет — и то смеется, то вдруг плакать начинает. А вчера напугал меня до смерти. Слышу грохот какой-то в его комнате. Будто что упало. Ни жива, ни мертва, отворяю дверь, гляжу: лежит на полу, весь белый, капли пота на лбу, и будто не дышит.

— Ма-а-ша! — укоризненно протянул Горький, но Андреева отмахнулась.

— Я его водой побрызгала, пришел в себя и шепчет, показывая на живот, «больно, как больно». Смотрю, под рубашкой — огромный рубец.[38] Так вот, он до сих пор еще не прошел — сутки уже минули Представляете, пишет, как его герою ножом в печень ударили, и сам от этого почти умирает. Вот, хорошо еще, если пройдет, а если этот рубец на всю жизнь останется, что тогда?

— Как же иначе, Мария Федоровна? Великий писатель… — Красин сделал паузу и восхищенно посмотрел на Горького, который едва заметно кивнул в знак согласия, — …все события должен через душу пропустить, чтоб потом собственное душевное волнение до читателей красочно донести! Он потому и велик — наш Горький — дружески приобнял писателя за плечи. — А душа у него, сами знаете, ранимая. — Сказав это, расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки, закинул ногу на ногу и, бросив взгляд на Марию Федоровну, чуть наклонился вперед, чтобы проверить, не слишком ли задрался край брюк.

— Леонид Борисович, а как там…

— Мария Федоровна, — с укоризненной улыбкой прервал ее Красин, — договорились же, что сначала вопросы задаю я. — Ответьте-ка лучше, с чего это вы с Алексеем Максимовичем про Морозова забыли? Он от вас вестей не имеет и, насколько мне известно, обижен за ваше молчание. Нехорошо.

— Вот уж и не собираемся ему писать — надменно заявил Горький, скрестив руки на груди. — Тоже мне, «личность прогрессивная», революции помогает, а сам у себя на фабрике что учинил? — в его голосе засквозило нескрываемое раздражение. — Войска бесчинствовали, ему хоть бы что Рабочие свои требования выдвигали, и справедливые, заметьте, а он отвечал «не может быть исполнено». О чем нам с ним говорить? Писать еще ему!

Андреева бросила на него неодобрительный взгляд.

— В общем, все, что хотел — в газеты про него написал. И кончено! — ударил кулаком себя по колену.

— Говорила я тебе, Алеша, не надо, — укоризненно сказала Мария Федоровна и опустила голову.

Горький покосился на нее и полез в карман за папиросами.

— А о финансовой стороне дела вы подумали? — хмуро спросил Красин.

— А что о финансовой? — Горький чиркнул спичкой и прикурил. — Без его денег переживем, — глубоко затянулся и выдохнул в сторону. — Вон, Маша, с трех языков переводы делает, подкармливает меня. И мне должны вот-вот деньги заплатить. Так что, не пропадем без вашего Морозова! — откинул он волосы со лба и снова затянулся папиросой.

Красин удивленно посмотрел на Андрееву, но ничего не сказал, опустив глаза и занявшись разглядыванием своей ладони.

— Пойдемте к нам. Чаю попьем, поговорим, — прервала Мария Федоровна затянувшуюся паузу. А то, чего гляди, дождь начнется, — придерживая шляпу, подняла она голову, озабоченно разглядывая появившуюся тучку. — С этим здесь быстро: налетела, дождем пролилась, и снова солнце.

— Да-а, не хочется мокнуть, — согласился немного остывший Горький, бросил окурок и раздавил каблуком. — Пойдем, пожалуй.

Они двинулись вдоль берега и, поднявшись по каменным ступеням, оказались у небольшого домика, укрытого пышными зарослями.

Горький чихнул. Вытащил носовой платок, чихнул еще несколько раз и заторопился в дом, прижимая платок к носу.

— У Алеши реакция такая на цветы. Каждую весну мучается. Да еще кровохарканье. — Сказав это, Андреева взглянула на Красина, пытаясь угадать его настроение.

— А я люблю цветы, — гость отломил цветущую веточку и вдохнул аромат. — С запахом особенно. Вообще красоту люблю. Красота ведь мир спасет, как утверждает господин Достоевский. Если, конечно, мы, социал-демократы, ей поможем… — многозначительно посмотрел на Марию Федоровну.

— Так что вы говорили про финансовую сторону, Леонид Борисович? — решила уточнить она. — Снова с деньгами проблемы?

— Не снова, а всегда, — рассмеялся Красин. — Особенно сейчас, когда четко определился курс партии на нынешний момент и ближайшие цели. Надо готовить людей, создавать боевые группы, покупать оружие, обучать обращению с ним. Кроме того, необходимо усилить пропаганду, вы же сами понимаете. Мы выходим на другой круг событий, поэтому действовать должны решительнее и беспощаднее, — снова поднес он веточку к носу, наслаждаясь ароматом. — Мне, Мария Федоровна, даже представить трудно — что, если Морозов перестанет денег давать? — посмотрел он вопросительно, помахивая веточкой перед своим лицом. — А, похоже, к тому все идет… Надо было помягче с Морозовым, не обрушиваться на него с медвежьей неуклюжестью.

Андреева озабоченно провела ладошкой по щеке.

— Говорят, он писал вам неоднократно, объясниться хотел, а в ответ — молчание. И что теперь? Говорит: «прозрел, мол, а раньше — незрячим был». Вот, что получается.

Андреева сорвала длинную травинку и принялась покусывать.

— Нельзя его было оставлять одного, наедине со своими мыслями. Надо было все время… поддергивать… леску, чтобы не сорвался с крючка. Помните, наш давний разговор? А вы — даете рыбке уплыть… — отбросив веточку, он покосился в сторону входной двери. — Алексей Максимович — великий писатель, потому живет в придуманном мире, реальностей часто не понимает, но вы то?

Из распахнувшегося окна дома выглянул Горький с полотенцем в руке:

— Так вы в дом зайдете или передумали?

— Ах, подожди, Алеша, — отмахнулась Андреева, — мы сейчас. Лучше самовар поставь, — опустилась она на ступеньку у двери.

— Я, Леонид Борисович, собиралась написать. Но… вы ж сами понимаете, — многозначительно указала она головой в сторону дома, но по скептическому выражению лица «Никитича» поняла, что названная причина не показалась тому весомой. Замолчала, не зная, как продолжить разговор. Нужно было хоть что-то сказать.

— А вы знаете, — вдруг оживилась она, — что Савва тут учудил? Застраховал свою жизнь на сто тысяч рублей…

В глазах Красина появился интерес.

— …а полис на предъявителя отдал мне.

Красин оживился.

— Беспокоится все, что не сладится у нас с Алешей, и я умру под забором… — сказала она с легкой вопросительной интонацией.

Красин чуть прищурился.

— Чудак-человек… — отвела она глаза и отбросила травинку. — Кстати, Алеша про полис ничего не знает, — поторопилась предупредить собеседника, по лицу которого скользнула улыбка.

— И правильно! Зачем ему знать? Разволнуется только. Писателю спокойствие нужно.

Из дома послышался кашель.

— Он что же, впрямь сильно болен?

— Нет, что вы! Здоровье у Алеши отменное. Нервы только сильно расшатаны…

— Я, Мария Федоровна, про Морозова спросил.

— Савва? — чуть смутившись, уточнила Андреева. — Ну, он — человек необычный, в поступках иногда не предсказуемый, — помедлила, решая, стоит ли говорить больше. — Знаете, он ведь с собой пытался покончить, когда я к Алеше ушла.

— Не знал, — удивился Красин. — И что ж?

— Да, было такое… — По лицу Марии Федоровны скользнула тень воспоминания, в которой торжества было чуть больше, чем виноватой грусти. — Я записку нашла случайно, из кармана у него выпала. Написал: «В моей смерти прошу никого не винить». И больше ничего. Ни подписи, ни даты. Вот так — коротко и страшно!

Она взглянула на Красина, надеясь увидеть сопереживание, но нашла лишь напряженное внимание.

— Подняла, прочитала, а он смутился, и попытался отнять, но я не отдала. Обещала порвать, но оставила на память. Не каждый же день люди из-за тебя убить себя хотят! — попыталась пошутить она. — Ведь правда?

— Правда, — согласился Красин, сдвигая шляпу на затылок. — И где сейчас эта записка? — спросил он тихо с простодушной улыбкой.

— Записка… — Андреева таинственно улыбнулась и, бросив взгляд на открытое окно, продолжила шепотом:

— В томике Байрона. На квартире в Москве. Алеша не знает…

— И правильно, что не знает, — наклонившись к собеседнице, тоже шепотом сказал Красин. — И вообще, не надо вам ее у себя хранить, — глазами указал он на дом и покачал головой. — Мой совет, вернетесь в Москву, отдайте ее какому-нибудь надежному человеку. А хотите, я попрошу кого-нибудь из товарищей к вам на квартиру заглянуть, чтоб, не дай бог…

— Да Алеша, вроде, про случай тот знает, — попыталась возразить она.

— У писателей, Мария Федоровна, такая фантазия, такое воображение! Сами же про рубец сегодня рассказывали. Писателей беречь надо от волнений. А пойдемте-ка в дом, — протянул он руку, помогая Андреевой подняться. — Чайку попьем.

— Пойдемте Я все поняла, Леонид Борисович, и постараюсь упросить Алешу хоть телеграмму Морозову отбить с вопросом о здоровье. Дело, конечно, важнее собственного настроения. Так что не беспокойтесь.

Они вошли в дом. На столе, покрытом кружевной скатертью, уже стоял самовар, в вазе — печенье, покрытое белой глазурью, напоминавшей о нездешних зимних холодах. Горький сидел, чуть ссутулившись, с видимым удовольствием отхлебывая чай из стакана в серебряном подстаканнике. Рядом на столе лежала открытая книга.

— Чаевничаете уже, Алексей Максимович? А мы с Марией Федоровной о мелочах заболтались.

Горький вопросительно посмотрел на гостя.

— Мелочи… — махнул рукой Красин — не стоят и того, чтобы на них внимание обращать, тем более вам пересказывать. Только голову забивать.

— А вот некоторые великие люди с вами не согласны, дорогой Леонид Борисович — торжествующим тоном сказал Горький, перелистывая страницы назад.

Андреева протянула чашку Красину:

— Осторожно, Леонид Борисович, очень горячий.

— Вот послушайте, что думают по данному вопросу великие, — нашел Горький нужное место в книге:

«Давно известно — мелочи как раз сильнее всего долбят и точат нас…»

— Байрон… — одновременно выдохнули Андреева и Красин.

— Да, Байрон! — пробасил Горький, довольный произведенным эффектом.

— Откуда здесь эта книга, Алеша!? — Андреева вскочив из-за стола, выхватила у него из рук томик и, отойдя к окну, принялась быстро листать.

— А я с собой из дома взял почитать, в саквояж бросил, да и забыл. За свежим носовым платком полез и вот увидел. Великий все-таки Байрон поэт! Властитель дум современников… — обхватив подстаканник обеими руками, начал рассуждать он, отпивая чай маленькими глоточками.

Красин молча смотрел на спину Андреевой. Та застыла у окна, словно не решаясь повернуться, потом, не глядя на Красина, подошла к трюмо, положила книгу, вернулась к столу, вскинула глаза на гостя и… едва заметно кивнула.

— … а Байрон — забияка и драчун, не нашел ничего лучшего… — продолжал говорить Горький…

Мария Федоровна чай не пила, делала вид, что слушает Горького, а сама то и дело посматривала на Красина. Тот, уставившись в одну точку, напряженно думал о чем-то, машинально помешивая ложечкой чай.

«Как охотник, увидевший, наконец, добычу, по следу которой долго шел», — вдруг подумала она.

Красин встрепенулся и испытующе посмотрел на Марию Федоровну. Их взгляды встретились.

«Что вы на меня так смотрите, будто я разбойник какой? Вы ведь тоже знаете, что Морозов больше ничего давать не будет. А момент сейчас политический острый. Партии деньги нужны!» — прочитала его мысли Мария Федоровна и опустила глаза…

…Прощаясь, Красин был весел. Пожал руку Горькому, поцеловал Андреевой. Уже в дверях остановился:

— Совсем забыл, — хлопнул он ладонью себя по лбу. — В дорогу мне Байрона не дадите? А то после великолепных рассуждений Алексея Максимовича очень хочется поэта перечитать.

— Не возражаешь, Алеша? — похолодела Мария Федоровна, до последнего момента еще надеявшаяся, что поняла все не так.

— Вернуть только не забудьте, договорились? — недовольно пробасил Горький.

— Не сомневайтесь, дорогой Алексей Максимович! — заулыбался Красин. — Верну, все верну, уж не беспокойтесь…

* * *

Мерцающая россыпь звезд обрамляла холодный ореол луны, безразлично взиравшей на одинокую женщину, сидящую на ступеньках дома.

— Прости… Прости… Прости… — шептала Андреева, раскачиваясь из стороны в сторону…

* * *

— Я просто не понимаю, что мне делать? — Зинаида встревожено глядела на сидящего напротив нее доктора. — Он — то напряжен, будто ждет неведомого удара, вздрагивает от каждого резкого звука, а то на него вдруг нападает безудержное веселье.[39] Что-то вспомнит, или подумает о чем, и начинает смеяться. А смеется он, сами знаете, так, что хочешь — не хочешь, в ответ весь дом ходуном ходит. Очень заразительный Савва человек В эти выходные вдруг сорвался с Тимошей в Покровское — захотел на лошадях покататься. В лесу снег еще до конца не сошел, а он… Да разве его остановишь? А два дня назад вдруг приходит ко мне в будуар и зовет — идем, мол, погуляем немного до храма Вознесения и — обратно.

— И что ж, такого, Зинаида Григорьевна?

— В общем-то ничего, Николай Николаевич. Если б не два часа ночи.

— Так что, пошли? — сочувственно улыбнулся доктор.

— А что делать прикажете, Николай Николаевич? Пошла. Только от этого еще хуже стало. Сегодня узнала, что новые слухи по Москве ползут: будто Савва не в себе, да и по улице с ним не случайно гуляют по ночам, чтобы его не встретил никто…

* * *

Зинаида Григорьевна вошла в кабинет Саввы, держа в руках несколько газет.

— Савва Ты читал, что газеты пишут?

Морозов, поднял глаза от шахматной доски и, нахмурившись, указав жене взглядом на Тимошу, размышлявшего над очередным ходом.

— Зина, с каких это пор ты к газеткам пристрастилась? Бумажные страсти мне не интересны.

— Но это, право, забавно, Савва Пишут, что ты отстранен от дел в силу своей врожденной склонности к беспорядочности восприятия жизни. Говоря яснее, в силу своего полупомешательства, случившегося от избытка работы и дурной наследственности. Каково? Будто держат тебя взаперти, а ты — ну, совсем не в себе. [40]

— Зина… — Савва поморщился. — А писем не было?

— Не было писем. Зачем ты им теперь? Без денег ты для них — мыльный пузырь.

Савва снова поморщился и еще раз указал глазами на сидящего напротив Тимошу.

— Устал я, Зина, — неожиданно признался он. — Может, правда отдыхать поедем? Во Францию. К морю. Не возражаешь?

* * *

После строгого серого Берлина, где Савву не покидало ощущение, что кто-то неотрывно следит за каждым его шагом, тихий провинциальный французский Виши показался раем. Если в Москве, из которой они уехали неделю назад, воздух только пах весной, а набухшие почки робко дарили сладковатый аромат нераспустившихся листьев, то здесь в Виши весна была в разгаре.

Савва, сидя на диване на балконе гостиницы, не спеша ел яблоко, аккуратно отрезая от него небольшие кусочки и рассматривая каждый из них, прежде чем положить в рот. Делал так умышленно, нарочитой медлительностью заставляя себя переключиться на непривычный размеренный темп жизни. Там, в России, несмотря на накопившуюся усталость, невозможно было отложить все дела в сторону. По его инициативе было проведено совещание с участием представителей промышленных кругов Петербурга, Урала, Юга России и Царства Польского. Позиция Саввы, сформулированная в письме Витте, многими была поддержана. И это тогда взбодрило его…

Мать, хоть и грозилась его от дел отстранить, — помогла. Когда в марте состоялось очередное общее собрание пайщиков мануфактуры, поддержала его кандидатуру на переизбрание.

«Бежал, бежал и остановился… — подумал он, отрезая очередной кусочек яблока. — Целый месяц отдыха… Не привычное это дело… Какая красивая перламутровая рукоятка… — остановился взглядом на ножике. — Как же славно, — продолжил он убеждать себя, — никуда не надо спешить, ничего не надо решать, не о чем волноваться… Впереди целый месяц тихой размеренной жизни… Репетиция старости, — усмехнулся он, положил аккуратно обрезанный остаток яблока на тарелку и прилег. — Хорошо…Тепло… Птицы поют… Как там Горький с Машей? — вдруг подумал он. — Да какая разница? У них своя жизнь, а у меня — своя».

Он поправил подушку под головой и прикрыл глаза…

— Савва Ты здесь? — услышал он голос Зинаида Григорьевна, которая появилась на балконе в длинном белом платье с вышитыми на нем белыми же цветами.

«Красиво…», — отметил он, открыв глаза.

— А я думаю, куда ты исчез? — Зинаида наклонилась и поцеловала мужа. — Ой, никак разбудила я тебя?

— Присядь, Зина. Вон, яблок поешь. Хорошие, кислые, крепкие. Редкость в это время года.

— Люблю мягкие и сладкие, — сказала она и отошла к краю балкона. — Савва Взгляни-ка! Кажется мне, этого молодого человека я видела вчера, и сегодня днем он за нами шел, когда мы гуляли. А сейчас, смотри, под балконом ходит — туда, сюда.

— Может, ждет кого-то. Постоялец какой — нибудь. Чего ты переполошилась? — нехотя пробормотал Морозов.

— Да нет же, Савва, какой же это постоялец? Слишком небрежно для этого выглядит. И потом, уже несколько раз останавливался и демонстративно на наш балкон смотрел.

— Зина, когда за кем-то наблюдают, в силу служебных причин, то, напротив, скрывают это. Если он делает так, как ты говоришь, значит — не тот, за кого ты его силишься принять.

— К нему второй теперь подошел Шепчутся… и вот, пожалуйста, — на наш балкон показывают Мне что-то не по себе, Савва — повернулась она к мужу. Но тот ничего не ответил. Лежал с закрытыми глазами. Зинаида вернулась в комнату за вязаньем, а затем расположилась в кресле рядом с Саввой. Так ей было спокойнее…

…Солнце клонилось к закату. В воздухе появилась прохлада. Савва проснулся, но не открывал глаз. Прислушивался к себе. Тяжесть, давившая на него в последнее время и комом стоявшая в горле, исчезла. Неужели прошло?

Открыв глаза, он сел на диване и потянулся.

— Зина Что-то я разоспался. А пойдем-ка, побродим.

— Побродим? — она оторвалась от вязания.

— Ну, да. А что здесь еще делать? Спать, есть и бродить. Погуляем, потом в ресторан зайдем, поужинаем. Я уже присмотрел здесь ресторан с отменным меню. Ну, так что, пойдем? — поднялся он с дивана.

Зинаида Григорьевна, оживившись, отложила вязание.

— Я сейчас переоденусь и выйду. А ты иди и закажи пока цветов в номер. Хочу цветов.[41]

— Зина, — Морозов раскинул руки, потягиваясь, — посмотри вокруг, здесь кругом цветы!

— Это — на улице. А я — здесь хочу! — капризным тоном сказала она и заулыбалась.

«Как в молодости», — отметил Савва.

— Конечно, если хочешь, я прикажу, чтобы принесли.

— А ты переодеваться не будешь? — спросила Зинаида, поднимаясь с кресла.

Савва нехотя оглядел чуть смявшиеся светлые брюки.

— Не буду. Так пойду. Считаю приличным. Жду тебя внизу.

Спускаясь в парк по лестнице, покрытой зеленой ковровой дорожкой, по бокам которой в китайских вазах стояли цветы, Савва приостановился, вспомнив о просьбе жены, но решил сделать заказ по возвращении с прогулки. По дорожке, посыпанной мелким светлым гравием, похрустывающим при каждом шаге, он подошел к фонтанчику с минеральной водой и сделал несколько глотков.

— Здра-авствуйте, Са-авва Тимофеевич Вот так встреча — услышал он за спиной. Обернулся не сразу, потому что узнал голос.

«Этот Красин, как Мефистофель, появляется всегда, словно из-под земли», — раздраженно подумал Савва и, промокнув рот тыльной стороной ладони, повернулся.

Красин, в элегантном летнем костюме цвета слоновой кости, радостно улыбаясь, приподнял шляпу.

— Чем обязан? — сухо спросил Морозов, не протягивая руки.

Красин сделал вид, что не замечает неприветливости.

— Да вот, Савва Тимофеевич, почти что прямо из Лондона, со съезда РСДРП.

— Понятное дело, где ж вам еще свои съезды проводить. В России несподручно, — буркнул Савва и двинулся по дорожке. Красин последовал за ним.

— Поздравьте, Савва Тимофеевич, по предложению Ленина я избран членом ЦК, и утвержден, — сделал он многозначительную паузу, — ответственным техником, финансистом и транспортером.

— Поздравляю, господин «ответственный техник и транспортер», — хмыкнул Морозов. — Раньше, вроде, инженером числились. Хотя, наверное, сегодня при общении с моей персоной вы, прежде всего, «ответственный финансист»? Так?

— Так, Савва Тимофеевич, — почти смущенно улыбнулся Красин. — Так… И в связи с создавшейся ситуацией…

— Денег не дам! — решительно прервал его Морозов. — Уже говорил вашему человеку, повторю еще и вам — не дам! Разошлись наши дороги, любезнейший господин «финансист». Хватит, пожалуй.

— Савва Тимофеевич, уж, пожалуйста, не откажите, — продолжил улыбаться Красин, в глазах которого появилось напряжение, — хотя бы тыщу двести рублей! Сущий пустяк! Это тот минимум, который, по мнению ЦК сейчас необходим.[42]

— Не дам! — Савва остановился и повернулся лицом к гостю. — Ни сейчас, ни далее. Прощайте, — развернулся и пошел в сторону гостиницы, перед входом в которую уже стояла встревоженная Зинаида Григорьевна.

— Савва, это не Красин ли был?!

Морозов не ответил.

— Пойдем, Зина! — взял он жену под руку.

— Нашли все-таки, — вздохнула Зинаида Григорьевна. — И здесь нашли. О, Господи, куда же от них деваться-то? Мне страшно, Савва.

— Не бойся, Зина. Не посмеют ничего сделать. Здесь им не Россия.

Они вошли в гостиничный вестибюль. Савва покосился на вазу с цветами.

— Прости, Зина. Но цветов заказывать здесь не буду. Уезжаем. В Канны. Скажи доктору и прислуге. Пусть к утру собираются…

…Савва стоял на балконе, облокотившись на перила, и смотрел вниз. В темноте уже с трудом можно было различить фигуру человека, неторопливо меряющего шагами дорожку взад-вперед.

— Спокойной ночи, мил человек Я уже спать иду! — прокричал Савва и помахал рукой.

В номере достал из чемодана пистолет и положил под подушку.

* * *

Канны — небольшой городок на французском побережье Средиземного моря, давно облюбованный английскими туристами, встретил их ясным небом и лазурной морской водой. Поселились в небольшом, по-домашнему уютном «Ройал-Отеле», выходящем фасадом на приморский бульвар Круазет.[43] Савва с женой — в двух соседних номерах на бельэтаже, слуги и доктор — на первом этаже. Просторные номера были обставлены с помпезной провинциальной роскошью: массивная мебель, обитая бархатом, незыблемые кровати, тяжелые портьеры цвета бордо на окнах, ковры во весь пол, хрустальные люстры под потолком, картины в массивных рамах на стенах и цветы в вазах из темного стекла.

Войдя в прохладный полумрак номера, Савва первым делом раздвинул портьеры, зажмурившись от солнечных лучей, распахнул двери и вышел на балкон. Голубое безоблачное небо сливалось с лазурным морем так, что и не поймешь, где море, а где небо. Три пальмы-сестры на набережной напротив окон гостиницы, сросшиеся при рождении и, видно, поссорившиеся потом из-за места ближе к морю, смотрели каждая в свою сторону. Справа поодаль на горе виднелась старая крепостная башня с часами. По бульвару неспешно прогуливались пары, с деланным равнодушием оглядывая друг друга. Почти все в белом — платья, костюмы, шляпы, легкие зонтики в женских ручках, и оттого похожие на две нескончаемые свадебные процессии, идущие одна другой навстречу.

«Люди радуются, когда играют свадьбы потому, что женитьба для них — страховой полис от одиночества в старости», — почему-то подумал Савва.

В дверь постучали, и в номер вошла горничная в белом фартучке, повязанном поверх голубого платья, держа поднос с двумя бокалами и серебряным ведерком, из которого виднелось завернутое в белоснежную салфетку горлышко бутылки шампанского.

— Мсье, мы рады приветствовать вас в нашем отеле. Чувствуйте себя как дома, — одарила Савву улыбкой и вышла.

«Лучше, чем дома!» — подумал Савва и постучал в стенку номера жены. Через несколько минут на пороге появилась Зинаида Григорьевна в розовом пеньюаре с бантом на плече.

— Мадам Зинаида, позвольте предложить вам бокал шампанского вина в честь приезда в этот райский уголок — с шутливой галантностью произнес Савва, разливая игристый напиток.

Зинаида, взяв бокал двумя пальчиками, испытующе посмотрела на мужа, уже сделавшего первый глоток.

— Савва, а ты не жалеешь, что женился на мне? — вдруг спросила она.

От столь неожиданного вопроса Савва чуть не поперхнулся, отставил бокал, потер лоб ладонью, будто тщательно взвешивая все, что собирается сказать:

— Я, Зина, никогда ни о чем не жалею. Переживаю — да, но не жалею. Любая ошибка — урок и учеба. А я, поверь, прилежным учеником стал.

Пристальный взгляд Зинаиды говорил, что ответ на свой вопрос она не получила.

— Не жалею, Зина, — твердо сказал Савва. — Ты мне вон каких детишек чудесных нарожала! Между прочим, жаль, что их с собой не взяли. Вернемся, летом надо их в Ялту отправить, что ли. Особенно Савенка. Малышу так славно будет покупаться. А что это ты вдруг спросила?

— Да так. Захотелось.

— Кстати, мадам Морозова! — Савва подлил шампанского в бокалы и поднял свой, разглядывая бегущие вверх игривые пузырьки. — Слышал я о неком господине Рейнботе, который слывет в свете вашим кавалером…

Зинаида чуть смущенно улыбнулась:

— Сам ведь знаешь… В свете без игры никак нельзя… А ты зачем спросил?

— Хотел застать врасплох… — Савва шутливо нахмурил брови.

— Меня, Саввушка, врасплох застать трудно, — рассмеялась Зинаида. — С таким мужем, как ты, приучена быть всегда настороже. Никогда не знаю, чем не то, что день — час кончится, слезами или весельем.

— Так ведь так жить интереснее, Зина Согласна? — протянул он к жене руку с бокалом.

— Согласна, — неуверенно сказала Зинаида, прикасаясь своим бокалом к его.

— Ой ли? — недоверчиво покачал головой Савва, и неожиданно добавил:

— Ты прости меня Зина, ладно? Коли что не так сделал…

— Не переживай, Савва. Все у нас наладится, — сказала она и отвернулась к окну, чтобы скрыть мгновенно выступившие на глазах слезы.

— А сейчас мы незамедлительно идем купаться Непременно купаться — с нарочитой веселостью воскликнул Савва и вышел в соседнюю комнату. — Переоденусь — и сразу пойдем — донесся оттуда его голос. — А вечером поедем в казино в Монте-Карло. Поиграем. В этот раз возьму тебя с собой. К слову сказать, здание казино — просто чудо архитектуры. И особенно красиво смотреть на него с набережной, когда солнце садится. Там, кстати и театр есть!

Зинаида Григорьевна поморщилась… и допила шампанское.

— Однако обещай не мешать. Я ведь рулетку не жалую, меня покер привлекает, а покер — дело не быстрое.

Зинаида, вслушиваясь в веселый голос мужа, опустилась на диван.

«Неужели все встает на свои места? Неужели та, старая, полная тревог, ревности и тоски жизнь — в прошлом?»

Решила выпить еще шампанского. Налила в бокал, подошла к окну и отшатнулась.

На бульваре напротив гостиницы под пальмами стоял человек, одетый в серый костюм и смотрел на их окна…

* * *

Доктор Селивановский был доволен. Всего за несколько дней, проведенных в Каннах, Морозов окреп, повеселел, немного загорел, и даже поправился. В глазах зажглись прежние, озорные огоньки. Вот и сейчас, играя в шахматы, он весело комментировал каждый ход:

— Ах, Николай Николаевич, вы так пойти изволили? Что ж, господин доктор, несмотря на нашу давнюю дружбу, я вам сейчас объявлю… шах… Так-то вот… — Савва переставил фигуру и, откинувшись на спинку стула, закурил папиросу. Поймав на себе недовольный взгляд доктора, благодушно проворчал: — Знаю, знаю — вредно. Вас, докторов послушать — все у вас вредно. Уж проще и не жить вовсе — Он с удовольствием выпустил кольца дыма, наблюдая за противником, озадаченно изучающим ситуацию на шахматной доске.

Дребезжащий звук телефона вторгся в игру. Савва поднялся и снял трубку.

— Мсье, — услышал он на другом конце провода приятный женский голос, — вас пришел проведать ваш друг. Говорит, у него неотложное дело. Просит спуститься, ждет в вестибюле.

— Друг? — удивился Савва.

— Да-да, мсье. Его фамилия Кра-син.

— Красин? — глухо переспросил Савва и раздавил недокуренную папиросу в пепельнице.

Доктор бросил на него встревоженный взгляд.

— Да, да! Мсье Кра-син. Вы спуститесь?

— Это ошибка, мадемуазель. У меня нет друга, по фамилии Кра-син. Передайте господину, что он ошибся. Благодарю вас, — повесил он трубку.

— А вы безжалостны, Савва Тимофеевич — воскликнул Селивановский, оторвав взгляд от шахматной доски.

— Кто- я? Безжалостен? Я — безжалостен?

— Конечно, жестоки и безжалостны! Я сдаюсь Ваша взяла — доктор опрокинул на доску белого короля.

Снова раздался телефонный звонок.

— Простите. Но этот мсье уверяет, что вы его точно знаете. Он настаивает, чтобы вы спустились. Так что ему передать?

— Передайте… — Савва помолчал, — что я… разговаривать с ним просто не желаю.

— Правильно ли я поняла, мсье, — женский голос растерянно дрогнул, — что вы знакомы, но общение с этим господином для вас нежелательно? Так?

— Именно так, мадемуазель И прошу, скажите этому господину вашим ангельским голосочком: «Пошел прочь!»

— Как, как, сказать, мсье?

— Впрочем, говорите, что хотите. Главное, чтобы больше я не имел счастья видеть его. И его товарищей.

Савва повесил трубку и повернулся к доктору.

— Николай Николаевич! Извините. Устал.

Доктор понимающе кивнул и вышел из номера.

Снова зазвенел телефон.

— Мсье, я передала этому господину, чтобы он был так любезен больше не приходить к вам. Он просил передать вам, что ему очень жаль.

— Жаль? Чего жаль?

— Не знаю, мсье. Он просто пожал плечами и сказал: «Передайте господину Морозову, что мне жаль. Очень жаль». И это — все.

Савва закурил и подошел к окну. На приморском бульваре Круазет зажглись вечерние огни…

* * *

Ночью Савва почти не спал. Как в Москве. Сон отлетал, наталкиваясь на мысли и образы, которые, чередой, сменяя друг друга, приходили, уходили и снова приходили. Он перелистывал воспоминания, словно зачитанную книгу, самой страшной главой в которой была та… про иллюзию любви. Точнее, про любовь и предательство. Вечная тема. Как он мог не видеть и не понимать? Неужели любовь отнимает разум? Нет, разум отнимает — страсть. Что же тогда — любовь? Награда или наказание? Выходит, все последние годы он любовался миражом в образе богини, которую сам же и поставил на пьедестал. А оказалось, она — и не богиня вовсе. И все, что она говорила и делала — было обманом. Но ради чего? Ради безумной утопической идеи, во имя которой ее друзья — товарищи по партии готовы на все — ложь, фальшь, унижение, подлость, террор и кровь? Нет, всеобщее счастье не может строиться на крови. Человеческая кровь — напиток для дьявола, и стоит хоть раз пригубить, как станешь его слугой, и уже не сможет остановиться…

Савва поднялся с кровати, прошел в ванную и встал под душ. Тугие струи холодили голову и покалывали тело.

Накинув халат, он вышел из ванной на балкон и уселся в кресло, наблюдая, как солнце лениво поднимается над берегом, пляшет озорными лучиками по водной глади, будит спящие пальмы, бросает теплый свет на спящий городок и катится дальше над лазурным морем.

«Вот и кончилась ночь…» — Савва поднялся и, прикрыв глаза, протянул руки к солнцу.

В дверь осторожно постучали. В номер, источая запах жасмина, вошла заспанная Зинаида.

— Савва, что ты не спишь? Я услышала, у тебя вода в ванной шумела. Время-то начало шестого. Еще спать да спать. У тебя все в порядке? — прикрыв ладошкой рот, она зевнула.

— Зина, что за духи? — принюхался Савва. — Не слишком ли сладкие?

Зинаида вначале застыла от изумления, затем отступила на шаг и, вдруг, всплеснув руками, бросилась к нему и обняла за шею.

— Саввушка, милый мой… миленький!

— Дорогуша, что за бурная реакция? — с недоуменной улыбкой попытался отстраниться он.

— Это не реакция, Саввушка! Это радость! Ты что, ничего не понял? К тебе же вернулось обоняние, понимаешь? Ты снова стал различать запахи О, Господи — шмыгнула она носом, отошла на шаг и отвернулась.

— Зина Прошу, перестань относиться ко мне, как к больному — строго сказал Савва, открыл шкаф и принялся переодеваться. — Машине и то отдых требуется, а человеку — и того более. Ну, вышла какая-то шестеренка из строя, и что теперь, всю машину на свалку? Нет. Шестеренку либо смазать надо, либо заменить. И опять машина в порядке. И нечего тут слезами обливаться. Знаешь, не люблю этого.

Зинаида смахнула слезинки из уголков глаз и повернулась к нему.

— Пойдешь купаться? — Савва стоял уже в халате, накинутом поверх купального костюма с полотенцем в руках.

— Ну, уж не-ет. У меня от одной мысли об утреннем купании мурашки по телу бегут. Я лучше посплю еще, а потом по магазинам хочу пройтись. Вчера, помнишь, опрокинула на себя соус за обедом. Хочу, взамен испорченной, новую юбку прикупить.

— Езжай, конечно. Игрушки детям посмотри. Я обещал привезти. И доктора с собой прихвати, а то он меня уже утомил. Курить спокойно не дает, смотрит как на самоубийцу! — Сказав это, Савва бодро вышел из номера.

— Мсье, вам записка — окликнул его консьерж в вестибюле, протягивая конверт. Морозов нехотя подошел к стойке, открыл конверт, извлек сложенный пополам лист бумаги и развернул. В середине листа был начертан огромный вопросительный знак. Савва решительно разорвал лист, скомкал, сунул в карман халата и пошел к выходу. Уже у двери остановился, вернулся, попросил у консьержа чистый лист и карандаш. Нарисовал на листке жирный восклицательный знак, сложил бумагу пополам, убрал в конверт и протянул консьержу.

— Возьмите. Передайте конверт тому, кто спросит ответ.[44]

«Какие они все-таки странные, эти русские», — подумал консьерж, провожая гостя взглядом.

Савва перешел на другую сторону бульвара и подошел к морю. В этот утренний час желающих искупаться кроме него не было. Вдоль воды прохаживалась лишь одинокая пожилая пара.

Сбросив халат на плетеное кресло, он вошел в воду. Быстро отплыл от берега, перевернулся и, широко раскинув руки, лег на спину, блаженно покачиваясь на волнах между небом и землей…

…Во время обеда Савва порадовал Зинаиду Григорьевну отменным аппетитом.

— Савва, неужели тебе правда нравятся устрицы? — задав привычный вопрос, поморщилась она. — Такая скользкая гадость. Ползает невесть где!

— Зина, что ты такое говоришь? — воскликнул Савва, выжимая лимон на стоящее перед ним блюдо. — Что значит ползают? Устриц разводить — целая наука. Знаешь, я читал… — подцепил он устрицу, поднес ко рту и, прикрыв от наслаждения глаза, проглотил, — …подрастающих устриц высаживают на специальные панели, несколько раз пересаживают в «приливно-отливный» парк, как его называют, и только через три-четыре года они попадают в мелкие бассейны, наподобие соляных. Их там кормят специальными одноклеточными водорослями, они и дают этот оттенок зеленого цвета, вот, сама посмотри, — подцепил вилочкой очередную устрицу и залюбовался. — Красавица просто! — и ореховый вкус…

— Фу! — наморщила нос Зинаида и отвела глаза …

…- Все… — удовлетворенно выдохнул Савва через полчаса, отодвинул тарелку, обмакнул пальцы в лимонную воду и вытер их салфеткой. — Все хорошее когда-то заканчивается, — промокнул губы салфеткой. — Сегодня вечером опять поеду в Монте-Карло. Без тебя, Зина, не обессудь. Вчера, сама знаешь, проиграл. Женщина в казино, как и на корабле, удачи не приносит! А сейчас пойду к себе, прилягу. В пять разбуди, а то разосплюсь — голова тяжелая будет. И ты поспи. Устала, небось по магазинам бродить?

* * *

В своей комнате Савва с удовольствием закурил. Сидел в кресле и прислушивался к звукам с улицы. Где-то на набережной духовой оркестр играл вальс. С бульвара доносились восторженные голоса детишек, крутившихся на карусели. Легкая занавеска у балконной двери слегка покачивалась от прикосновений ветерка. Птицы на дереве у окна весело щебетали, обмениваясь новостями.

Загасив папиросу, он взял с кровати подушку, с удовольствием устроился на диване и прикрыл глаза, отдаваясь сладостной послеобеденной дремоте…

…Сюда, сюда! Он где-то здесь, я чую… — ворвался в мозг тот самый сон…

…Скорее, а то уйдет!..

…Ату его, ату!..

Савва открыл глаза, почувствовав, что у изголовья сзади кто-то есть. Сразу все понял и, не предпринимая попытки подняться, спокойным, чуть хрипловатым со сна голосом, проговорил: «Опять за деньгами? Все одно — более не дам».

— Уже дал, — услышал он знакомый голос и ощутил резкий толчок в сердце…[45]

…Звуки стали отдаляться, превращаясь в тишину. Теплая волна подхватила и понесла его по длинному коридору, все быстрее и быстрее, туда, где залитое теплым сиянием, манило неведомое…

«Саввушка…» — донесся тихий голос матери.

На мгновение показалось, что еще можно вернуться. Обернулся. Темный и мрачный тоннель с влажными и скользкими стенами…

«Право, матушке не стоит беспокоиться. Ему — хорошо. И — покойно…»

* * *

…На столик рядом с диваном легла записка: «В моей смерти прошу никого не винить». Без подписи и без даты.

Предусмотрительная ладонь, скользнув сверху вниз по лицу, опустила его упрямые веки…[46]

* * *

…На приморской набережной духовой оркестр играл вальс. Детишки с восторженным визгом катались на карусели. Легкая занавеска у балконной двери слегка покачивалась от прикосновений ветерка. Птицы на дереве у окна весело щебетали, обмениваясь новостями. По бульвару Круазет неспешно прогуливались отдыхающие, быстрыми взглядами оценивая соответствие нарядов друг друга требованиям переменчивой моды…

Эпилог

…Холодные капли дождя, выжатые небесной рукой из серой губки промозглого осеннего неба, отбивали монотонную дробь по ступеням Рогожского старообрядческого храма.

Тяжелая дверь медленно, словно нехотя, приоткрылась, впуская молодую женщину в длинном пальто и легком не по сезону платке. Она торопливо перекрестилась и, осторожно ступая по темным доскам деревянного пола, сделала несколько шагов в полумрак храма.

— Вы уверены, что пришли в свой храм? — будто ниоткуда появившаяся старушка пронзила незнакомку взглядом прозрачно-голубых, будто наполненных небесной водой глаз.

Женщина в замешательстве огляделась. Лики святых смотрели с настороженным интересом.

— Да, — чуть помедлив, решительно кивнула она. — Я пришла… — запнулась, подбирая нужные слова, — …в ЕГО храм.

Заметив напряженное удивление в глазах старушки, продолжила:

— Хочу заказать службу за упокой души Саввы Морозова, убиенного сто лет назад.

— Саввы Тимофеевича? — взгляд старушки потеплел. — Ну, пойдем-пойдем, голубушка! — указала она рукой в сторону конторки. — А ты кем ему будешь-то?

— Я? Ему? — женщина растерянно отвела глаза. — Я — историк. Впрочем, это сейчас неважно. — Она извлекла из сумочки пачку банкнот и положила на крышку конторки.

— Вот сто тысяч рублей. Пусть Савву Тимофеевича поминают целый год.

— Сто тысяч? — по лицу старушки скользнула тень удивления.

— Сто тысяч… — повторила женщина. — Именно столько он заплатил за свою смерть…

— За смерть? — недоверчиво переспросила старушка

— … и любовь, — чуть помедлив, добавила женщина.

Внезапное движение воздуха заставило дрогнуть огоньки свечей, ответивших недовольным потрескиванием на попытку прервать их жертвенное служение. Теплая волна, подобно невидимой ладони, тронула прядку волос, выбившуюся из-под платка женщины, которая вскинула руку, будто пытаясь прикоснуться к чему-то, находящемуся совсем близко.

— Что это было? — спросила она дрогнувшим голосом, обращаясь скорее к самой себе.

— Сама будто, милая, не знаешь, что это было… Господи, упокой его душу! — и старушка, покосившись на закрытую дверь храма, перекрестилась двумя плотно прижатыми друг к другу пальцами.

…Холодные капли дождя, выжатые небесной рукой из серой губки промозглого осеннего неба, отбивали монотонную дробь по ступеням Рогожского старообрядческого храма.

Фотоиллюстрации к роману можно посмотреть на сайте автора:

http://www.nathalievico.ru/content/foto/308/

Copyright © 2002–2013 Viko

Комментарии автора

1

О роскошном особняке С. Т. Морозова на Спиридоновке (в настоящее время — дом приемов МИД РФ), который правильнее называть — особняком Зинаиды Морозовой, т. к. дом был оформлен на ее имя, ходили легенды. Однажды адъютант Московского Генерал-Губернатора сообщил С. Т. Морозову о желании Великого князя Сергея Александровича осмотреть особняк, о котором столько говорят в Москве. «Так он хочет именно приехать осмотреть мой дом? — уточнил Савва Тимофеевич. — Что ж. Милости просим». Когда Великий князь приехал, с чудом архитектуры его знакомил мажордом. Самого Саввы Тимофеевича дома не было, что привело Сергея Александровича далеко не в лучшее расположение духа.

«Ну, так видеть — то хотели не меня, а мой дом… Так что не обессудьте…» — пояснил потом Морозов.

2

Зинаида Григорьевна Морозова (урожденная Зимина) в 17 лет вышла замуж за Сергея Викуловича Морозова — племянника С. Т. Морозова, который был старше ее на семь лет. Муж вскоре отошел от работы в Товариществе «Викула Морозов с сыновьями», и начал вести праздный образ жизни — женщины, карты, скачки, охота. Однажды, проявив своенравный характер, Зинаида Григорьевна пришла на бал в клуб Никольской мануфактуры одна — муж накануне уехал на охоту, и попала под опеку Саввы Тимофеевича Морозова. С этого дня начались их тайная переписка и встречи. Савва, серьезно увлекшийся Зиночкой, стал настаивать на ее разводе с мужем, и 26 января 1887 года брак Зинаиды Григорьевны и Сергея Викуловича был расторгнут. Влюбленные начали встречаться открыто. Для старообрядческого клана Морозовых происходящее стало настоящим позором. Однако, заявление Саввы о том, что они ждут ребенка и решили пожениться, вынудило его родителей дать согласие на брак. В год свадьбы Зинаиде был 21 год, Савве — 26.

3

Образ Марии Федоровны Морозовой в исторической литературе представлен в искаженном виде. Она отнюдь не была «самодуркой», боявшейся электричества, не читающей газет, «…чурающейся литературы, театра, музыки». Именно она привила детям любовь к искусству и умение ценить прекрасное, дала великолепное образование и, главное, приучила постоянно стремиться к совершенствованию, независимо от возраста и занимаемого положения в обществе. К примеру, находясь вместе с мужем и детьми в Берлине, Мария Федоровна настояла на поездке в Дрезден, в знаменитую галерею. По воспоминаниям, «при выходе Савва пропал. Нашли его у Мадонны, от которой, по его словам, ему было страшно трудно оторваться». С разрешения матери дети провели в галерее два дня с утра до вечера.

Благотворительность — давняя семейная традиция клана Морозовых — тоже была унаследована Саввой Тимофеевичем от родителей. М. Ф. Морозова — единственная из русских купчих, награжденная Мариинским знаком отличия за 25 лет беспорочной службы в благотворительных заведениях с 1878 по 1903 г.г.

Мария Федоровна умерла 18 июня 1911 года на 84-м году жизни. Ее состояние в тот момент превышало 30 миллионов рублей, и она была одной из самых богатых женщин России. По завещанию ее дети, а также дети Саввы Тимофеевича, унаследовали равные доли, превышающие сумму 5,5 млн. рублей. Мария Федоровна оговорила также доли еще не появившихся на свет правнуков.

На благотворительные цели по завещанию было выделено 930 000 рублей.

4

Сергей Тимофеевич Морозов — кандидат права, коллежский асессор. Основал Кустарный музей (здание в русском стиле в Леонтьевском переулке), опекал Исаака Левитана, восемь лет прожившего во флигеле дома Морозовых в Большом Трехсвятительском переулке, помогал художникам Поленову, Серову. Вместе с И. В. Цветаевым стал учредителем Музея изящных искусств на Волхонке (ныне — ГМИИ им. Пушкина), которому подарил свою коллекцию полотен западноевропейских и русских художников.

5

Сохранились свидетельства того, что С. Т. Морозов помогал театрам Суворина, Корша, выделял деньги на проведение гастролей лучших трупп России во время проведения ярмарок в Нижнем Новгороде. В 1897 году в прекрасной березовой роще в. городе Орехово-Зуева, где находилась Никольская мануфактура — семейное предприятие Морозовых, выстроил двухъярусный Летний театр для рабочих и служащих. В день открытия театра Савва Тимофеевич устроил невиданный фейерверк. На сцене театра выступали артисты театра Корша, Императорских Большого и Малого театров. В 1904 году С. Т. Морозов начал строительство в городе Орехово-Зуево еще одного — Зимнего театра, который стал называться Большим. Театр был достроен к 1912 году Зинаидой Григорьевной Морозовой и старшим сыном Саввы — Тимофеем. Это был первый в Московской губернии театр для рабочих, не уступавший столичным. 1350 мест, партер, два яруса и балкон. Здание театра сохранилось в Орехово-Зуево до настоящего времени.

6

Князь В. М. Голицын встал во главе городского самоуправления Москвы в 1896 году. Человек образованный, эрудированный, обладавший врожденным «кодексом чести». Князь провел во главе городской Думы два четырехлетия. Интересно, что В. М. Голицын в течение пятидесяти лет вел дневник, в котором почти ежедневно описывал все события, происходившие в его жизни и жизни государства.

После 1917 года в его квартиру подселили посторонних людей.

Жена Владимира Михайловича была дружна с актрисой Верой Комиссаржевской, перед талантом которой преклонялась. Однажды, пригласив Комиссаржевскую к себе и обнаружив, что гостью нечем угощать, отправилась на рынок и обменяла фамильные драгоценности на кусок мяса. Сварив суп, вышла из общей кухни в свою тесную комнатку, а когда возвратилась, увидела, как одна из жительниц коммунальной квартиры со словами: «Получай, гадина, нечего мясо жрать, когда страна голодает», плюет в ее кастрюлю. Стиснув зубы, княгиня шумовкой сняла накипь, прокипятила суп и подала гостье, уже сидевшей за столом. Когда Вера Федоровна поднесла ложку ко рту, княгиня Голицына потеряла сознание…

7

«Как можно быть поклонницей его? — спустя много лет говорила М. Андреева о В. Мейерхольде. — Прежде всего, что такое — театр? Театр — это автор, режиссер и актеры. А Мейерхольд — только режиссер, который автора перевертывал, актеров ставил вверх ногами. Или не надо ставить авторских пьес, а если уж ставишь автора, так извините меня, пожалуйста, по-моему, самое главное в театре — слово, а если все, что написал автор, ставить вверх ногами, так зачем же такого автора ставить?» (из стенограммы выступления в ВТО).

8

В 1898 году Савва Тимофеевич строит в Пермской губернии завод, который занимался производством древесного и метилового спирта, ацетона, уксусной кислоты — того, что находило применение в текстильной промышленности. В 1900 году — учреждает торговый дом «Морозов Савва Тимофеевич и Ко». В том же году — приобретает химический завод недалеко от Кинешмы. Кстати, мать Саввы Тимофеевича, вопреки распространенному среди исследователей мнению, поддерживала сына почти во всех его начинаниях. Например, для размещения торгового дома Мария Федоровна подарила Савве особняк в Малом Трехсвятительском переулке.

9

В среднем в год С. Т. и З. Г. Морозовы тратили на одежду, драгоценности и парфюмерию от 20000 до 25000 рублей. Наряды для Зинаиды Григорьевны заказывались, в том числе, в Париже. Так, к примеру, только за одно платье в 1898 году было выплачено 3 800 рублей, а за драгоценности — около 9 000.

10

Все более активное участие С. Т. Морозова в жизни нового театра — привычка руководить, стремление все проверить собственноручно, безаппеляционность в суждениях, строжайший контроль в отношении расходуемых средств, — все это породило конфликт между ним и самолюбивым и властным В. И. Немировичем-Данченко. Конфликт разгорался при активном участии М. Андреевой, чью сторону, всегда и безусловно, занимал Савва Тимофеевич.

Тем не менее, хотелось бы подчеркнуть, что именно Немирович-Данченко поддержал в трудные тридцатые годы Зинаиду Григорьевну, которая лишилась всего имущества и без средств к существованию доживала последние годы в Ильинском. Именно Немирович-Данченко, обратившись в правительство, выхлопотал для нее мизерную пенсию.

11

Старший сын Морозовых. Окончил математический факультет Московского университета, являлся попечителем Коммерческого училища (в последствии — Плехановский институт), входил в совет общины Рогожского кладбища и построил при нем двухэтажную школу. Был расстрелян в 1921 году. Имел трех сыновей. (Адриан — погиб в автомобильной катастрофе в 31 год, Павел — умер в возрасте 25 лет, Савва — скончался в 1995 году. Написал книгу «Дед умер молодым»).

12

Мария Саввишна — старшая дочь Морозовых. Активно участвовала в благотворительных начинаниях семьи. Вместе с А. Фаберже и Ф. Шехтелем работала в комиссии по организации выставки «Художники Москвы — жертвам войны». В советское время работала в системе Наркомпроса. Сохранились ее этюды, написанные под руководством И. Левитана. В 1933 году была помещена в психиатрическую больницу, где через год погибла при невыясненных обстоятельствах.

13

Эта глава написана на основе дневников и записок В. О. Ключевского. Уточнение сделано в связи с оригинальностью ряда суждений знаменитого историка, которые не являются вымыслом автора.

14

Душевное состояние М. Андреевой, вызванное этими арестами, было настолько тяжелым, что она с трудом играла в спектаклях. По этому поводу произошел известный обмен письмами между ней и К. С. Станиславским. Как рассказывал племянник Андреевой, чтобы замаскировать истинную подоплеку переживаний, М. Андреева в своем письме подчеркивала их исключительно личный характер.

15

Талант Ольги Леонардовны Книппер, обладавшей, по словам В. И. Немировича-Данченко, «изяществом игры», был бесспорен. Софья Гиацинтова вспоминала: «Женское и сценическое очарование Книппер было общепризнанно, она справедливо ощущала себя царицей Художественного театра». Безусловно, для самолюбивой М. Андреевой перенести такое положение было невероятно трудно. Конфликт разрастался, вовлекая все больше людей.

16

Это письмо Станиславского вызвало ярость М. Андреевой. По воспоминаниям родных, она в клочья разодрала одно из своих подвернувшихся под руку платьев, крича: «Актерка! Актерка! Я вам покажу — актерка!»

17

«Савва Тимофеевич в нашем доме бывал часто, — вспоминал племянник М. Андреевой. — Он появлялся иногда с утра, еще до выхода Марии Федоровны. Прохаживаясь мелкими шажками по столовой, он переговаривался с Марией Федоровной через дверь ее комнаты, сообщая ей последние новости».

18

Елена Саввишна (Люлюта) вышла замуж за финансиста И. Стукена, и в 1920 году, несмотря на возражения матери, эмигрировала в Финляндию. Дальнейшая судьба Елены автору не известна.

19

Несмотря на почтительное отношение Саввы к матери, иногда, будучи человеком импульсивным, он мог позволить себе подобные «выходки», приводившие в ужас прислугу, не знающую, как отреагирует хозяйка.

20

Хорошо известный факт — один из крупнейших российских капиталистов при строительстве театра не гнушался никакой работы — бутафора, электрика, костюмера, плотника и маляра.

21

Горький, по воспоминаниям современников, был очень чувствительным и ранимым человеком, и обладал неустойчивой нервной системой, что особенно проявлялось во время публичного чтения или обсуждения его произведений. Крайне болезненно воспринимал любую, самую незначительную, критику.

22

О. Книппер полагала, что С. Морозову следовало дать деньги на театр, а затем — отойти в сторону и не вмешиваться в «высшие материи». Между ними возникла неприязнь, разжигаемая М. Андреевой, постоянно жалующейся Морозову на Книппер и Немировича. «Купец только и ждет, чтобы поссорились Алексеев с Немировичем. Если К. С. имеет что-нибудь против Вл. Ив., пусть говорит это с глазу на глаз, а не при купце…» — жаловалась она А. Чехову в одном из писем.

23

Красин Л. Б. (1870–1926). В 1903–1907 гг. — руководитель боевой технической группы при ЦК РСДРП. С 1920 года — нарком внешней торговли, одновременно — полпред и торгпред в Англии, а с 1924 года — и во Франции. Незадолго до смерти, без объяснения причин, предпринял «частную» поездку в Канны.

24

М. М. Книпович писала В. И. Ленину: «Он (Юноша — Д. И. Ульянов) занят сборами. Получено от Морозова 10 тысяч. Ищут оказии, чтобы переправить вам».

25

А. М. Горький писал: «Искра» издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а жертвовал… Это прекрасно знает В. И. Ленин… Усерднейшим помощником Марии Федоровны в этом (в сборе средств) был жертвовавший очень большие суммы Савва Тимофеевич Морозов». Позже охранное отделение установило, что Андреева собрала для РСДРП средства, выражающиеся шестизначной цифрой.

26

Речь идет о Николае Баумане.

27

Екатерина Пешкова — жена М. Горького. Двадцать лет возглавляла свое детище — Политический Красный Крест, спасая многих от смерти и еще большему числу людей облегчая условия жизни в тюрьмах и лагерях. Среди вызволенных ею из ГУЛАГа — возлюбленная адмирала Колчака Анна Темирева, которая вспоминала о Екатерине Павловне: «Она сумела до глубокой старости сохранить веру в человека и сердце, полное любви». По имеющимся у нас данным, именно она употребила все свое влияние и предотвратила планировавшийся арест З. Г. Морозовой во время репрессий 30-х годов.

28

Морозовы в течение многих лет через торговых агентов и приказчиков на ярмарках собирали сведения о платежеспособности многочисленных оптовых покупателей своей продукции, которым поставляли товар в кредит или с рассрочкой платежа.

29

На Никольской мануфактуре фабричные подростки по окончании школы направлялись в учебные механические мастерские, где осваивали основы слесарного, токарного, кузнечного, ткацкого и столярно-модельного ремесла. Эти профессии были особенно нужны. А для способных рабочих были созданы курсы повышения квалификации, причем, по решению правления, рабочим-курсантам фабрика приплачивала, а по окончании курсов заработная плата тех, кто добился особых успехов, существенно увеличивалась. Из лучших рабочих-курсантов выбирали, как было принято, трех-четырех особо отличившихся для поездки за счет мануфактуры в Германию на практику.

30

Факсимильная копия прощального письма С. Т. Морозова пайщикам МХТ приведена в приложении.

31

Потомственный дворянин, выпускник Николаевской академии Генерального штаба, Анатолий Рейнбот. Весной 1906 года З. Г. Морозова писала своему другу В. А. Маклакову: «Проезжая Кузнецкий, я встретила одного своего прошлого поклонника, и, когда он меня увидел, у него изменилось лицо, столько радости было и горечи, что я тут же подумала — а прав был милый Василий Алексеевич, говоря, что я счастливая женщина тем, что меня так много любят. И когда я вернулась домой, то получила чудесные розы — и я поняла, что это от него, так как когда он за мной ухаживал, всегда присылал… красные розы».

Весной 1907 года А. А. Рейнбот был назначен градоначальником Москвы.

Летом 1907 года состоялось тайное венчание З. Г. Морозовой и А. А. Рейнбота. Их брак длился всего несколько лет. Зинаида Григорьевна сама подала на развод, предложив мужу покинуть ее имение — прекрасный особняк, реконструированный ею на деньги С. Т. Морозова другом семьи Ф. О. Шехтелем.

Это имение, из которого Зинаида Григорьевна была выселена после 1917 года, известно, пожалуй, почти всем как Горки Ленинские. (В 1924 году в бывшем имении Зинаиды Морозовой, Горках, умирает В. И. Ленин).

32

«Я прочитал твое письмо к Марии Федоровне — потому что она, прочитав его, заплакала и велела собирать чемодан, решившись ехать в Москву, дабы убить Сережу (московский генерал-губернатор — Н.В.) и Трепова (московский обер-полицмейстер — Н.В.). Я сказал ей, что, конечно, будет глупо и дико, если их не убьют (курсив мой — Н.В.), но зачем же чемоданы трепать?» (Из письма Горького Леониду Андрееву).

33

В мемуарном очерке о С. Т. Морозове М. Горький красочно описал «участие» Саввы Тимофеевича в событиях 9 января 1905 года. «Савва, играя роль швейцара и телохранителя (!), сказал угрюмо: «Гапон прибежал»… Он «взял ножницы и, усадив его на стул, брезгливо морщась, начал подстригать волосы и бороду Гапона…».

Имеются неоспоримые факты, что в это время Савва Тимофеевич находился в Риге, где в больнице с перитонитом лежала М. Ф. Андреева. Сам Горький в письме от 9 января 1905 года своей официальной жене Е. П. Пешковой сообщает: «Послезавтра, т. е. 11-го, я должен буду съездить в Ригу — опасно больна мой друг Мария Федоровна — перитонит. Это грозит смертью, как телеграфирует доктор и Савва».

34

С. Морозов хлопотал об освобождении М. Горького под залог. Однако, под тем предлогом, что у С. Морозова не оказалось с собой требуемых 10 тысяч рублей наличными, Трепов отказался освободить Горького. Под поручительство Морозова деньги внес Пятницкий, и 14 февраля 1905 года Горького выпустили.

35

Передавая М. Андреевой страховой полис на сто тысяч рублей на предъявителя, и отказывая в дальнейшей денежной поддержке РСДРП, С.Т.Морозов фактически подписал себе смертный приговор.

После смерти С. Т. Морозова, М. Ф. Андреева, используя свое обаяние и прекрасные актерские данные, продолжала активную деятельность в роли «финансового агента» или «Феномена», как называл ее В. И. Ленин.

М. Андреева, М.Горький, Л. Красин и члены его боевой технической группы добывали деньги для партии любой ценой. В 1905 году Николай Шмит (сын московского мебельного фабриканта, поставщика двора его Императорского Величества П. А. Шмита, внучатый племянник С. Т. Морозова — мать Н. Шмита — Вера Викуловна — урожденная Морозова, доводилась Савве Тимофеевичу двоюродной племянницей), молодой, энергичный, полный сил человек под «неким» влиянием написал вдруг завещание в пользу большевиков, а затем был арестован по доносу и погиб в тюрьме при загадочных обстоятельствах — то ли покончил с собой, то ли был убит уголовником.

Для того, чтобы завладеть остальными его деньгами, необходимо было войти в доверие к его сестрам, что и было сделано. Далее, без комментариев, предоставим слово самому Л. Б. Красину — «…образованному, милому, интеллигентному человеку…» Итак — выдержки из его письма А. М. Горькому и М.Ф. Андреевой, август-октябрь (до 24-го) 1908 года, Женева. «Между прочим, … передаваемая нам Елизаветой Павловной часть наследства составляет 1,5 миллиона. (Красин заблуждался. Фактическая доля наследства Е. П. Шмит составила 128 983 рубля. — Н.В.) Вопрос о выдаче ее замуж получает сейчас особую важность и остроту… Поэтому необходимо спешить реализовать ее долю наследства, а это можно сделать только путем замужества, назначения мужа опекуном и выдачи им доверенности тому же Малянтовичу (адвокат, который также занимался получением денег по страховому полису С. Т. Морозова в пользу Андреевой — Н.В.). Было бы прямым преступлением потерять для партии такое исключительное по своим размерам состояние только из-за того, что мы не смогли найти жениха. Надо вызвать немедля Николая Евгеньевича (Буренина — Н.В.). Он писал, что у него есть какой-то будто бы необыкновенно подходящий для этого дела приятель, живущий сейчас в Мюнхене. Надо, чтобы Николай Евгеньевич заехал в Мюнхен переговорить с этим товарищем и затем ехал в Женеву для совместных переговоров со всеми нами. Если же эта комбинация не удастся, тогда нет иного выхода, придется убеждать самого Николая Евгеньевича жениться. Дело слишком важно, приходится отбросить всякую сентиментальность в сторону и прямо уговаривать Н.Е., так как мы не имеем другого кандидата. Важно, чтобы Вы и Мария Федоровна прониклись этими доводами, так как без вашего содействия я не уверен, что нам удастся уговорить» (Буренина — Н.В.)

Кстати, именно Николаю Буренину М. Горький позже подарит свою фотографию с трогательной надписью — «ТОВАРИЩУ ПО ОХОТЕ ЗА ВСЯКОЙ ДИЧЬЮ».

Революционер Н. Н. Накоряков вспоминал: «Мария Федоровна пламенно служила революции. Она отдавала революции и силы и богатство своего сердца. Она была и деятельной помощницей А. М. Горького в его работе по изысканию средств». Сам Горький вспоминал: «Без Марии Федоровны не найти бы того фабриканта-мыловара, который дал съезду (5 съезд РСДРП, 1907 год, Лондон — Н.В.) взаймы на многие годы крупную по тем временам сумму».

36

«Морозов от вызова войск отказался» — телеграмма, отправленная по поручению С. Т. Морозова Владимирскому губернатору.

37

Мать действительно грозила Савве Тимофеевичу отстранением от дел, но формально этого сделано не было. 17 марта 1905 года на очередном собрании пайщиков Никольской мануфактуры, М. Ф. Морозова была переизбрана на должность директора-распорядителя, а Савва Тимофеевич — заступающим место директора-распорядителя. То, что Савву Морозова, вопреки многолетним утверждениям советских историков, не отстраняли от дел, подтверждает и изучение журналов заседаний правления Никольской мануфактуры. Это, безусловно, важное открытие принадлежит правнучке Саввы Тимофеевича Т. П. Морозовой и И. В. Поткиной.

38

Реальный случай, который, по существующим воспоминаниям, произошел несколькими годами позже, использован в книге, как художественный прием.

39

Перед отъездом на отдых нервы Саввы Тимофеевича были, вероятно, не в лучшем состоянии, что, однако, не мешало ему, по-прежнему, принимать участие в общественной жизни. Например, в конце апреля 1905 года С. Т. Морозов посетил вместе с Зинаидой Григорьевной собрание в доме Павла Долгорукова, под крышей которого собирались земцы-конституционалисты. Однако, слухи о состоянии его здоровья, распространялись по столицам с невероятной быстротой.

М. Ф. Андреева уверяла всех, что «мать и Зинаида Григорьевна объявят его сумасшедшим и запрячут в больницу».

13 апреля К. С. Станиславский писал из Петербурга жене: «Сегодня напечатано в газетах и ходит слух по городу, что Савва Тимофеевич сошел с ума. Кажется, Слава Богу, это неверно».

Описание болезни, сделанное врачами Ф.А.Гриневским и Н. Н. Селивановским говорит о «тяжелом нервном расстройстве, выражающемся то в чрезмерном возбуждении, беспокойстве, бессоннице, то в подавленном состоянии, приступах тоски и проч.», по мнению современных специалистов, является депрессией.

40

Информационная подготовка операции была в разгаре.

41

Зинаида Григорьевна обожала цветы. Савва Тимофеевич заказывал для нее луковицы редких растений, разведением которых она увлекалась. Так, в упомянутых выше Горках, она построила роскошные оранжереи, где росли орхидеи, розы, азалии, гелиотропы. Даже в годы второй мировой войны она смогла сохранить луковицы уникальных растений, и в ее маленьком саду в Ильинском царило буйство красок.

42

На заседании ЦК РСДРП выяснилось, что комитету срочно нужно, минимум, 1200 рублей, и Красин поехал во Францию к Морозову.

«Я заехал к С.Т. в Виши, возвращаясь с лондонского III съезда в 1905 году, застал его в очень подавленном состоянии в момент отъезда на Ривьеру, — вспоминал он. — Последний взнос был мною получен от С.Т. за два дня до его трагической смерти».

Мягко говоря, Леонид Борисович лукавит. Он сам, а вместе с ним и другие большевики, знакомые с С. Т. Морозовым, явно пытаются убедить, что Морозов не прерывал финансовую поддержку партии до последних дней жизни, иначе все происшедшее потом стало бы совершенно очевидным. Морозов отказал Красину в деньгах, заявив, что не одобряет курс РСДРП и его политику. Красин неоднократно возвращался к своей просьбе, но Морозов снова отказывал, заявив, что «…на кровь денег с меня не возьмете».

43

Существовали различные версии того, где именно в Каннах находился «Ройал-отель», в котором 13 (26) мая 1905 года был убит Савва Тимофеевич Морозов, (вплоть до упоминания неких улиц, например, Рю де Миди, не существовавшей в Каннах вовсе). Длительная переписка и телефонные переговоры с французскими коллегами и друзьями, к сожалению, привели к еще большей путанице. Тем не менее, автору книги после продолжительных поисков удалось найти в муниципальном архиве города Канны уникальные документы, а также почтовую открытку начала прошлого века с фотографией здания гостиницы, построенной до 1905 года, на фасаде которой, при увеличении, ясно видно название. В результате, можно твердо заявить — «Ройал-отель» находился на набережной на пересечении улицы Комманданте Андре и бульвара Круазет. Дополнительным подтверждением является то, что апартаменты, находящиеся в настоящее время в реконструированном здании отеля, называются «Вилла Ройал». (Копия открытки и фотография здания «Виллы Рояль» помещены в книге).

44

Реальное событие, произошедшее за несколько часов до смерти С. Т. Морозова. Г-жа Луиза Ориоль, внучка Жака Ориоля, консьержа «Ройял-отеля», со слов своей матери, Марии, рассказала об этой странной переписке, о которой было сообщено французской полиции. Именно г-н Ориоль передавал записку с вопросительным знаком С. Т. Морозову.

45

17 августа 1938 года М. Ф. Андреева писала: «Когда Савва Тимофеевич, несомненно в припадке недуга, застрелился, и Красину удалось все-таки получить по полису деньги, я распорядилась — 60.000 отдать ЦК нашей фракции большевиков, а 40.000 распределить между многочисленными стипендиатами С.Т., оставшимися сразу без всякой помощи, так как вдова Морозова сразу прекратила выдачу каких-либо стипендий (курсив мой — Н.В.). Сколько-то из этих денег ушло на расходы по процессу. Ведал всеми этими операциями — Красин…».

А теперь — обратимся к ее же письму к сестре Екатерине, написанному много ранее, в сентябре 1906 года, то есть уже после получения денег по страховому полису: «Затем, я считаю, что распорядиться деньгами следует так:

1) уплатить расходы Малянтовичу, полагаю, это будет не больше тысячи,

2) отдать Л.Б. (Красину) 60 тысяч целиком,

3) отдать долг К.П. (Пятницкому) — полагаю, что это будет тысяч 15.

Все, что останется — тебе на расходы!

Исходя из расчета, что получено будет 89.000,

Малянтовичу — 1000

Л.Б.- 60.000

К.П. - 15.000…

13.000 — приблизительно — тебе. Надеюсь, на год хватит? А там что будет — увидим…»

Статья расходов под названием «Стипендиаты С.Т.» в письме отсутствует.

Что же касается З.Г.Морозовой, то в память о Савве Тимофеевиче она строит в Пресненской части Москвы дом дешевых квартир имени Саввы Морозова, родильный корпус имени своего мужа в Старо-Екатерининской больнице, вместе с сыном Тимофеем завершает в Орехово-Зуеве начатое Саввой строительство большого Зимнего театра, оказывает помощь нуждающимся студентам Московского университета и приюту для сирот в Москве, в годы первой мировой — организует сбор средств для раненых и сама материально помогает семьям погибших в войне и т. д.

46

По воспоминаниям Кавелиных, которым Зинаида Григорьевна доверила свою тайну незадолго до смерти, та утверждала, что Савву Тимофеевича застрелили. Она находилась в это время в соседнем номере и, услышав выстрел, после некоторого оцепенения вбежала к мужу. Через распахнутое окно увидела убегающего мужчину. Услышав ее крик, в комнату вошел врач — Н.Н.Селивановский, который заметил, что С. Т. Морозов лежит в своей обычной позе на спине с закрытыми глазами. Он спросил у Зинаиды Григорьевны: «Это Вы закрыли ему глаза?» Зинаида Григорьевна отрицательно покачала головой.

Content

Дичь для товарищей по охоте
Наталия Вико

Предисловие автора

Эпилог

Комментарии автора