В небольшом городке.

В небольшом городке, где я родился и жил, был маленький сахарный заводик. Который так никогда не называли, то ли из-за экономии буквенной массы, то ли потому, что картавому директору - А. Спектору было легче просто сказать «сахзавод» без сахарного «р». И, хотя директора сменил после чистки еще более плюгавый человечек с хищной фамилией Рассомаха, друживший кое-как с «р», но обнаруживший в языке много шипящих, которые во время выступлений на собраниях и митингах плохо заглушались аплодисментами, и окончательно погубили его, когда он покатил со смеху весь зал какого-то торжественного собрания, назвав Отца народов «генералиссисимуссом». Затем «поправился», добавил туда еще пару свистящих «с» и... засвистел прямо в ГУЛАГ.

А коротышка «сахзавод» обрёл в языке граждан своё удобное стабильное место.

Был при заводе кинозал, на мятом экране которого раненый Фурмановым Чапаев спасался вплавь одной рукой на всех вечерних сеансах, и, хотя мы наизусть знали каждый финальный кадр картины, мы всё равно посещали все сеансы, чтобы… не пропустить чудо непременного спасения-воскресения легендарного рубаки. А когда на экраны вышел великолепный «Маскарад» по Лермонтову с красавцем Мордвиновым, я уже говорил только стихами («Чтоб у тебя засохла глотка: смеешься надо мной, так будешь сам в рогах») и смотрел ленту ровно столько раз, сколько её демонстрировали: целый месяц. Билетом для прохождения в зал служила краюха очень вкусного ржаного свежего хлеба, который пекла мама. И который настолько полюбили дети контролера, что, если я пропускал сеанс, она тревожно спрашивала: «Почему тебя не было? Что-то случилось?». Это было равносильно комплименту хлебу, поэтому я приносил компенсаторно по два куска: мама обожала восхищение её рукоделием.

Была при заводе и баня, справлявшаяся с порученным ей делом за два дня в неделю для мужчин и только один, почему-то – для женщин. Как в остальные дни женщинам можно было пользовать красную от заводских стоков подслащенную воду Буга, просто не понимаю: даже рыба в такой воде плавать не могла, а жить и подавно... Впрочем, вряд ли это можно понять, но именно 22 июня вместе с Киевом, Минском и Орлом немцы бомбили и наш маленький городок, не сахзаводик, который, наверное, забыли даже отметить на карте, а, должно, мост через Буг, чтобы, очевидно, отрезать отступление наших войск из Бессарабии. Но справедливости ради надо сказать, что асы Геринга, может, и отличились в Париже, но в мостик двадцать семь пикирующих бомбардировщиков не попали, и только оглушили всё живое в воде – к вящей радости сотен прибрежных жителей, встретивших первый день войны с такой поживой...

К производству сахара дети, естественно, отношения не имели. Но в хищении – участвовали, внося в этот процесс детский азарт, сметку и театральность. Дело в том, что завод был окружен высоким забором, что, очевидно, должно было охранять его от внешних воров, но внутренние расхитители чувствовали себя прекрасно. И назывались в городке «писателями».

Тот факт, что они писали только для себя, практически не имел никакого значения. «Письма» себе они отправляли (перебрасывали через забор) в полотняных конвертах, массой два-три кило... сахара с личными узнаваемыми экслибрисами. Мы, мальчишки, отстаивали свои смены у заборов и назывались «цензорами», хотя содержимого не проверяли. Мы никогда не конфликтовали с писателями, потому как письма они отправляли с учетом естественных потерь.

Особым шиком среди цензоров было умение поймать письмо-посылку до её приземления. Редкие умельцы награждались искренними аплодисментами. Но все эти дела были временными, сезонными: осень-зима.

Маленькому сахарному заводу хватало работы на два-три месяца. (В начале июля сорок первого года в городок пришли немцы. С ними, говорят, и сахзавод за ненадобностью превратился в какие-то ремонтные мастерские для немецкой армии. В сорок пятом в городок был завезён новый завод: то ли по репарациям, то ли по денацификации. Он был упакован до винтика и мощнее в несколько раз сахзаводика. Я не думаю, что это единичный случай, но новый завод так и не был поставлен, и разворован... тоже до винтика.)

Было в городке и два кладбища: православное и еврейское. На еврейском был аншлаг, порожденный гетто. Многие могилы были без памятников, а над другими поиздевались мародеры. И я даже знал один двор, вымощенный каменными скрижалями. Хозяева этого двора спокойно ходили по библейским буквам-завитушкам, и почему-то у них даже ноги не болели.

Христианское кладбище делилось на две части: старая, на которой уже не было новых захоронений, но было два десятка мраморных памятников с ятями и точками над «и», что меня очень умиляло. Мраморные плиты были местом сбора мальчишек, а когда из любопытства и со страхом приходили девочки, то и местом свиданий. И когда я сейчас, со своими детьми и внуками, так тяжело добираюсь за тридевять земель до кладбища, чтоб поклониться праху матери, я с огорчением думаю, как дурно мы, мальчишки, поступали, разводя костры на кладбище и устраивая свидания. Чуть ли не ежедневное паломничество мальчишек на кладбище подогревалось восторженным интересом к другому «захоронению»: свалке брошенного немцами, точнее, итальянскими союзниками, ящиков с патронами – экзотически-длинными, с чарующим взор мальчишек золотым блеском.

Вспоминается встреча времен гетто с итальянским солдатом: я, истощённый тифом и дизентерией восьмилетний мальчик, выскочил под вечер раздобыть что-то из пищи на дереве или с огорода, но был остановлен невесть откуда вынырнувшим пьяным полицаем:

- Ну и куда жидёнок бежит, за смертью? - сказал полицай с издевательским проеврейским акцентом, - сейчас поможем тебе с капралом!

Итальянца, который, вдрызг пьяный, в это время подымался с земли, опираясь на штык карабина, я даже не заметил. Капрал не только не испугал, а даже убавил мой страх, ибо всю процедуру пьяного подъёма он лопотал и смеялся, а я еле увёртывался от неуправляемых движений штыка.

- Чего он спросил у тебя? - накинулся полицай на меня, полагая, что хитрый еврей знает всё уже в детстве.

- «Сорелла» по-итальянски, кажется, сестра. Он спрашивал, есть ли у тебя старшая сестра.

- Ну и что, есть?

- Ну да, - соврал я.

- Ну, веди, жидёнок, покажи свою куклу!

… Почему я так умно соврал тогда, я понял гораздо позже.

Мы пошли. Смешливый римлянин, забавляясь, выставил карабин вперед, и под великолепно наигранный на губной гармошке мотив «Вернись в Сорренто» вёл меня, плененного, поддерживаемый полицаем, к своей пьяной цели.

Трудно представить себе другой финал этой истории, если бы итальянец не споткнулся и случайно не проткнул мне штыком ногу. То ли от боли, то ли от страха на первом же повороте я сбежал, и пальба пьяных была уже салютом моей детской дерзости.

В схроне ящиков было два, которые у нас, мальчишек, вызывали особое восхищение: патроны там были трассирующие. Во время полета такие патроны оставляли цветной след, заранее определяемый цветом пульки патрона. Эти ящики были поистине царским подарком для нас - гаврошей с еврейскими и русскими именами. Мы, конечно, не знали тогда, что такое «русская рулетка», но как иначе назовёшь безумную браваду, когда в пылающий костёр мы бросали пригоршни патронов, прячась за надгробиями. И, когда шальная пуля однажды попала в глаз прохожему в ста метрах от костра, и к тому же этот прохожий оказался моим дядей, пришедшим с войны практически без серьезного ранения, путь на кладбище мне был заказан, но нелегально я ещё долго – до истощения ящиков с патронами – тайно посещал стрельбище, так как был «спецом» по устройству трассирующих фейерверков, устраиваемых ко дням рождения любителей острых ощущений, и девчонок, о которых они воздыхали: слово «пассия» мы ещё, конечно, не знали...

Я наблюдаю сейчас мальчишек в Бостоне. Их практически нельзя встретить на улице. Тем более стайками, ватагами, что у нас было абсолютно естественным. Предоставленных самим себе детей вовсе не бывает: их приводят, привозят в школу и так же – домой. Им трудно встретиться после уроков: остаток дня у ребенка расписан по минутам. Притом, родители стараются занять там неподобающе высокую долю. Нам кажется, что в этом случае учеба ребенка до его взросления происходит не во взаимных контактах с другими детьми, а чаще всего в назидательном, насильственном плане: от родителей, бабушек и учителей. Да, в их жизни есть спорт, есть развлечения, слип-оверы*. Но ностальгия по кладбищам, шалостям, и нередко опасным – не капризы памяти.

* sleep-over – ночевка в доме друга

ЭПИЛОГ

По окончании войны в городок прибыло полтора десятка семей канадских украинцев. Это были дети людей, которых судьба революции и войны забросила на чужбину. Как это обычно и происходило, их отцы вкусили всю горечь эмиграции: выжили, обустроились, выучили детей, но тоску по своим вишням и чернозёму унять в себе не смогли, и более того, заразили этим детей. И когда советская пропаганда, опираясь на реальный факт великой победы над фашизмом, обещая золотые горы и разыгрывая карту ностальгии и патриотизма, позвала их на Родину, они вернулись и насладились украинским борщом с галушками в полной мере.

В наш маленький городок возвратился даже сын бывшего владельца этого сахзавода, опытный инженер, приехавший с намерением восстановить его, так как был информирован, что он был разрушен немцами. И очень удивился, что, если и были какие-то разрушения, то их принесли те, кто любили не только сахар, но и всё, что плохо лежит. Владелец завода разочаровался, увидев заводик, который в рассказах его родителей был таким красивым и могучим. Как настоящий инженер он понимал, что восстанавливать там нечего, что нужно поставить новый завод, тем более что основное оборудование от какого-то крупного немецкого завода еще оставалось в ящиках. Но его настырное желание сдвинуть что-то с места вызывало только раздражение власть имущих, которым это было не нужно. И его противостояние и перлюстрированные письма всех возвращенцев домой окончательно решили их судьбу: их выселили куда-то в Казахстан, где их след уже нельзя было обнаружить.

Городок покинули не только возвращенцы, но окончательно перестала дымить заводская труба, исчезло сливовое повидло в каждой семье в отсутствие сахара в городе, вода в Буге стала прозрачной и несладкой.

Я живу сейчас очень далеко от своего небольшого городка. И, когда я приезжаю на могилу к своей матери, я непременно посещаю все памятные места моего детства. Я даже нашел лаз, вырытый мной под колючей проволокой гетто, через который проносил скудные съестные трофеи братикам и маме. И только у афишной тумбы кинозала сахарного завода, обновленной, с красочными афишами американских блокбастеров я останавливаюсь с неизменной тоской по намалёванной плохой гуашью удивительной афише моего, теперь уже замечательного, детства с Чапаевым, в которого верил, и с «Маскарадом», который любил.

Джурин.

18 августа 2011 года.

Content

В небольшом городке.