Еще раз о первой любви…

Когда мой младший братик "настучал" на меня маме, рассказав ей, что видел меня в обнимку с Аней Гуревич, мама отреагировала в своем неповторимом стиле:

- Из объятий этих парикмахеров можно вырваться или без волос, или без головы!

Слушать маму, ее почти всегда правду, запеченную в таком остром, кусачем тесте, что оценить это можно только сейчас, много лет спустя, было очень смешно - и обидно тоже!

- Этой девочке только пятнадцать, и через два года, если ты не будешь ежедневно подымать свою двухпудовую гирю сто раз, она один раз тебя задавит грудью… Правда, Павлик Морозов?! - это уже брату - за донос.

А о парикмахере что говорить: раввин был в местечке один, и не все могли быть дочерями раввина, но вслух такое сказать я, конечно, не посмел - я не был безрассудно глуп и помнил, сколько раз папа был в туше даже без борьбы…

Запомнился случай: под очередной всплеск настроения мама напомнила папе, что он не из "графьёв", и «если бы не эта бандитская революция, он бы никогда и во сне не видел ее, раввинскую дочь, своей женой». И это-то при четырех детишках, обожающих папу и готовых защитить его! Но папа гениально защитился сам: «Спасибо революции, любимая, и за тебя, и за детей!».

- Кто еще тут подслушивает мамины глупости?! Марш на улицу, предатели - дождь кончился, - завершила все умница-мама.

- Ты не права, Рахиль, Аня - очень красивая, скромная и хорошая

девочка, а высокая грудь еще никого не портила, тебе это знать лучше других!

- Будешь в парикмахерской, извинись за меня, - поставила победную точку мама.

...Для первой любви трогательно чистая тургеневская барышня Аня подходила идеально и внешне и внутренне, но мамин "рентген" в упор не видел все правильное и вторгался не только в исследуемый объект, а просвечивал все вокруг, и находил в том числе, что «брадобреи сплошь сплетники и лгуны, и о какой чистоте может идти речь в соседстве с этим?!»

Но справедливости ради было и другое: когда мама прослышала, что в серебряном медальоне Аня носит мои стихи - признание, она все-таки буркнула: "Очень мило".

Было у мамы и "секретное оружие": мама еще ни разу не обмолвилась, что Аня чуть ли не на два года старше меня. И не расчехлила оружие... не потому, конечно, что не хватило воинского пыла, и даже не потому, что и наш папа тоже на три года моложе мамы: она, скорее, не хотела преждевременно открыть свою радость предстоящего расставанья с Аней, которая «вскоре уедет учиться, и где-то там найдет своего суженого цирюльника Фигаро»…

И для меня возраст был тоже "больной" вопрос, который имел одно решение, один ответ: мне надо непременно "перепрыгнуть" через 9-ый класс, догнать Аню. И я успешно совершил его в это лето – ко всеобщему удовольствию всех и не восторженной гордости мамы: мама прекрасно понимала мотивы "прыжка"...

Но у меня был еще одинтайныймотив. Аня готовилась к выпускным экзаменам, и мне настолько не нравилось, что ее консультирует одноклассник - вундеркинд Миша Хазин, что моя подготовка для "прыжка" по математике и физике сослужили бы еще и службу помогать Ане одному, без соперников, и к тому же оспорить мамино, что "любовь и учеба плохо совместимы".

И мой подвиг был, хотя и с ворчаньем, оценен: мы могли уже с непременным Надсоном гулять с Аней в обнимку (за талию!) в изумительной березовой аллее вдоль Буга, и восхищенно грезить, и очарованно молчать о том, что воспроизвести нельзя никому из-за... отсутствия "состава содержания".

Зато там периодически мелькало лицо моего фискала-братика, которого я перестал наказывать за это после Аниного, со смехом: «Пускай облизывается...» Но я бы очень не хотел узнать, что мама ему это разрешает.

На фронте моего "романа" наступило долгожданное затишье – перемирие, особенно после того, как всем стало заметным мое возросшее рвение к учебе, чтению, спорту и даже стихоплетству. Полагаю и сейчас, что любовь созидательна в любом возрасте, хотя предвижу серьезные возражения с… примерами!

Мне же хотелось, любя, быть выше, начитанней, значительней и для Ани, и для соперников, в которых тоже не было недостатка, и в этом мне всегда помогали любимые Гумилев, Надсон, Пушкин, Блок, а энциклопедическая "Мужчина и Женщина" убедительно рассказала мне, как устроены Адам и Ева, и Аня тоже, и окончательно развеяла миф о "почтальоне-аисте" и о зачатии в поцелуе...

Я ежедневно писал Ане что-то страдальческое "под Надсона" в "дупло Дубровского"- старый нежилой скворечник под окном, который она исправно проверяла и восторженно читала утонувшие там послания, но письменными ответами меня не удосуживала, и я неправильно, как выяснилось впоследствии, это трактовал…

Но в нашей любовной идиллии обнаружилась неожиданная трещина: Аня объявила, что уезжает на учебу в Одессу в техникум «Мер и весов», о котором я слышать не слыхивал, но там преподавал ее дядя... И хотя наши «Ч. П.» (час поцелуев с 10-ти до11-ти) продолжались, время нашего расставанья неумолимо приближалось...

... В тот теплый августовский вечер падал дождь с какими-то бутафорскими тихими и неяркими, как зарницы, громами и молниями, и хлипкий сломанный зонт в порывах слабого ветерка такзамечательно плохозащищал нас от "клейких" струй дождя, так тесно обнимал нас, что прилипшее, чувственно прозрачное платьице Ани останется в моем эротическом воображении на многие годы…

- Аня, домой! - требовательно звал мужской голос.

- Я бы хотела больше бояться тебя, - шепнула Аня на прощанье ровно в 11-ть.

Но я только позже разобрал эти слова, а тогда я бы их просто не понял...

ЭПИЛОГ

Этим воспоминаниям больше шестидесяти лет, но я и сейчас еще испытываю чувство неловкости, когда рассказываю о романтике непостельной любви молодым людям, прошедшим школу бойфрендизма со своей, совсем другой первой любовью.

- Замучишься снимать мокрое платье! - прокомментировал со смехом услышанное бойкий друг моего внука ...

Кому из них, новых и других, нужен, и кто из нихуслышитистинный финал той "неправильной" и смертельно хрупкой первой любви?..

Теперь, когда мне кажется, что я могу оглянуться назад с понимающим взором, первая любовь мне видится как роковой первый вылет птенца из гнезда - восторженный, неумелый, где-то опасный и всегда испытательный, и с почти закрытыми глазами...

А наше с Аней первое обжигающее чувство угасло от новой гравитации, несомненно убывающей с расстоянием и уж подавно от легкого дуновения ветерка взросления.

А начало было положено… грамматическими ошибками в первом Анином письме, к которым, благодаря моей великолепной учительнице - старой деве "из бывших", я относился чуть ли не брезгливо…

Я перестал ей писать, и на первые же летние вакации Аня приехала домой с Ромой, студентом - корабельником, безумно в нее влюбленным, а на вторые каникулы - с ним же, но уже… с мужем.

Я тогда не придал значения тому, что он сильно прибавил в солидности, но оказалось, что это тяжелая форма диабета со всеми делами – инсулиновой зависимостью и импотенцией. Аня стойко сносила удар судьбы, но затем на многие годы исчезла из поля зрения.

Я же связь с малой родиной не прерывал, и при возможности с сыном приезжал на могилу к маме, и бог весть каким путем об этом узнавал смотритель кладбища, приходящий прочитать поминальную молитву, а заодно рассказать обо всех, почти всегда печальных, новостях городка…

Но на этот раз я узнал, что Аня приезжала недавно на могилу с двумя красавицами-девочками и с двухметровым капитаном, который «хотя и русский, но очень хороший человек».

- Папа, а ты мог бы жениться не на маме? - спросил Миша, знавший всю историю.

- Нет, конечно, лучшей мамы, чем твоя, я бы тебе не нашел, дубина!

Одесса, 18.7.11.