СТАРИК

Сейчас, даже много лет спустя, когда я уже много видел и многое могу сравнить, я вряд ли буду убедителен, назвав старика очень красивым, каковым видел его в мои восемь неразборчивых лет. Он и стариком-то быть не мог в его предельно тридцать пять – сорок, и даже моя мама – его, полагаю, ровесница, - иначе как "старик Альберт" его не называла. Может, из-за густой, заснеженной проседью, бороды и таких же припудренных бровей, и, кажется, даже ресниц, а может, просто иронично...

К нам "старик" попал благодаря мне: приезжих беженцев "разбирали" по разнарядкам полиции, и одиноко стоявший в стороне с кожаным, видавшим виды медицинским несессером "бородач", которого из жалости я поманил рукой и привел домой, был одиннадцатым сверх нормы жильцом в нашем "муравейнике". Мама обреченно сказала: "Будешь спать с ним", - но все спокойно обошлось: я устроился на полу под лежанкой моего брата в шаге от лежбища "старика".

...Много лет спустя я стал учителем, и первая подпись в путевке в это трудное,захватывающее путешествие была не университета, а старика. И даже не на русском языке. И не от Руссо и Песталоцци я унаследовал убеждение, что божье создание – человек, вырастающий из ребенка, лепится учителями и наставниками, и не всегда мама и папа, кроме как "материалом", занимают там много места...

"Старик" Альберт не былквалификационноучителем, не был и врачом: он даже, помню, казнился по этому поводу, считал роковой ошибкой, что не завершил курс медицины в Берлинском Университете, но его энциклопедические познания привораживали мое детское восхищение, и на наивный вопрос: "Альберт, я тоже буду когда-то знать столько же?" - он снова, как это бывало не раз, улыбнулся: "Пока будешь меня подкармливать своимлэкехом*.

А в натуре это были пластины толстого подсолнечного жмыха, предназначенного для свиней, после выжимки из него масла в маслобойке.

Его из проделанного лаза благодаря моей "щелевой" комплекции я выносил, когда темнело, для всех обитателей нашего "муравейника": и на ужин, и на завтрак, и даже для еды ночью, ибо насыщал жмых быстро, но чувство голода возвращалось еще быстрее...

Я же всегда с нетерпением ждал вечерней трапезы, после которой...

...После которой начинался фестиваль грез, фантазий, так красочно привязанных к реалиям нашего мира, что их подлинность и красота не были

*Медовикна идиш

деформированы даже ужасами гетто и не запятнаны никакими здравыми сомнениями. Вначале в нетерпеливом ожидании укладывался под кровать я, не забывая,однако,повесить у изголовья брата дощечку "Брат,помни: крыша протекает!", которая очень смешила Альберта...

Только свою жену долгое время после женитьбы (но это, полагаю, были "женские игры"), я так же нетерпеливо и мечтательно ждал перед сном...

Я любил в этом действе все: и шорохи обустройства старика в его напольной берлоге и, наконец, знакомый шепот: "Так на чем мы вчера остановились?". Вопрос был,скорее,праздный: Альберт все помнил и не повторялся.

И хотя я не был новичком вкнигочтении,и рассказы старика иногда совпадали с прочитанным, но то, что я слышал полушепотом в полутьме лунного освещенияили просто кромешной тьме удлиненных декабрьских ночей, воспринималось ярче и запоминалось лучше...

А феномен понимания ломаного русского с вкраплениями немецкого, еврейского, румынского и французского вряд ли имеет логическое обоснование.

...И еще непреложный факт: ни о Фаусте, ни оЛорелейид'Артаньяне, тем более–о докторе Фрейде я не узнал ничего нового и тогда, когда об этом прочитал самостоятельно. А "Лесного царя" Гейне, кстати, я и поныне читаю с немецкой интонацией старика.

Старик с неохотой гулял со мной по романтическим дебрям Шиллера и Гете, интуитивно оберегая от расслабления в жестокой борьбе за выживание в условиях гетто, предпочитая героику жизниГавроша, сказаний и притчейДубноваи победную надежду "Таинственного острова".

Старика я видел только вечером и, если просыпался, - ночью. На рассвете он уходил, как потом стало известно, в лазарет для больных дизентерией. Мама, конечно, об этом знала и побаивалась инфекции в условиях ужасной антисанитарии и отсутствия простого мыла. А когда я всё-таки заболел, старик попал в страшную немилость, которую смог выдержать только с моей защитой: я назвал маме (и она поверила) совсем другой адрес возможного заражения. Почему с такой самоотдачей и бесстрашием старик работал в этом опасном месте, я узнал гораздо позже. Он выходил меня в отделении, и мне, благодаря огромной потере последнего мяса на костях, стало еще легче проникать в маслобойку и воровать подсолнечный жмых (макуху).

Мама считала его старым холостяком и, как обычно, таковым приписывала кучу странностей, далеко не всегда несправедливо.

Однажды старик был необычно возбужден и рассержен.

- Как могли эти старцы распорядиться жизнью этой невинной девочки?! - объяснил он замеченное мамой возбуждение.

- Что произошло? - спросила мама, понимая, что это должно было быть нечто особое.

Но старик даже не попытался дать объяснения, хотя об это судачило уже все гетто.

Помимо немцев, в городке была румынская жандармерия, так как территория относилась кТранснистрии, "подаренной" немцами румынским союзникам. Жандармерию возглавлял претор, по-румынски и на латыни–"правитель", картинно разъезжавший в городке и в гетто на специально изготовленной для него бричке, никогда не останавливаясь, полагаю, из-за страха инфекции. На красавца-претора любовались все обитатели гетто. Но однажды бричка остановилась у толпы, претор поманил рукой зардевшуюся от волнения юную некрашеную блондинку с такой копной белокурых волос и небесной синевы глазами,что никто не удивился прозвучавшему вопросу: "Ты еврейка? Говоришь по-румынски?". И, получив на оба вопроса один утвердительный ответ, протянул девушке толстую шоколадку, бросил,смеясь: "Не выходи сегодня замуж", - и умчался, оставив полный комплект переживаний и пересудов...

К вечеру, на второй день, в Совет старейшин гетто,в синагогу,поступило распоряжение привести к указанному времени девушку в жандармерию. Прения Совета по этому вопросу были недолгими: девушкадолжна была выполнить это распоряжение.

Мама волнительно восприняла всю историю, но в привычном ключе заметила, что лучше б он ей дал кусок мыла, ичто Клара (не самых строгих нравов соседка из нашего муравейника) пошла бы туда сама, не нуждаясь в решении стариков–за одну только шоколадку.

Историяповторяется. И так же, как ту Библейскую красавицу, спасшую вПуримвсех евреев от истребления Навуходоносором, отданную на заклание пятнадцатилетнюю девочку звали тем же святым именем–Эстер.

Но конец историиЭстернашего гетто был совсем другой. Претор не только обратил девушку в христианство, но и женился на ней. И действительно спас все гетто от истребления, откладывая любыми способами акцию расправы, осуществляемой специальнымизондер-командаминемцев и местных полицаев. И, как говаривали, с началом наступления русских войск отправил беременную жену к родителям в Бухарест. А сам был, кстати, пленен Советской армией.

Ходоки из освобожденного гетто, направленные к новому коменданту узнать что-нибудь о преторе и замолвить доброе слово о нем, пришли ни с чем и даже без каких-либо обещаний на этот счет.

Но это былошестьсотдней спустя.

А сегодня по гетто бродили в желтых звездах понурые люди и процессии, с какой-то особо тревожной скоростью выполняющие последний долг.

И умирали, кстати, реже всего от немощей старости или голода: еще хватало шмоток, украшений и утвари у иностранных беженцев (нищие аборигены городка были только иждивенцами), поселенных в гетто, в обмен на овощи, картошку и муку.

А к желтым звездам-мишеням на одежде уже давно привыкли, и их уже не грубо малевали на тряпочках, а в умелых руках еврейских бабушек-вышивальщиц они становились чуть ли не украшением.

Когда мама горько пошутила в отношении мыла дляЭстер, я спросил "старика", что нужно, чтобы сделать мыло самому.

- Не твою, конечно, макуху, и я мог бы его сам сварить. Мы такую лабораторную работу делали в университете, но без каустика–каустической соды–это не делается. Найдешь?

- Кажется, найду.-Я видел мешки с такой надписью на одном из складовсахзавода, где мы рылись в поисках пищи или хотя бымелясы(нечто съедобное из отходов сахарной промышленности).–И я сегодня это проверю, Альберт.

Вечером я заслужил улыбку во всю бороду Альберта, ибо действительно принес ему мешочек с каустиком.

- Я сегодня не приду ночевать, останусь в лазарете и что-то попробую сделать, - сказал он.

А на второй вечер я увидел такого счастливого старика, которого не знал до того,и после–тоже.

- У меня все получится, - сказал старик. - Если не заболею,то через несколько дней.

Зачем старик так не вовремя произнес эти слова?

Он действительно заболел, пришел домой с высокой температурой и всеми признаками тифа, который я уже пережил,и потому ухаживать за ним сам бог велел только мне. Холодные компрессы оказались бессильны перед температурой в сорок два градуса, старик улыбнулся только один раз, когда я соврал, сказав ему, что мыло уже получилось и его везут к нам. И вослед за этим впал в беспамятство с блаженной улыбкой на устах. Я позвал маму.

- Глупый старик, - сказала мама. - Мог бы еще жить и жить. Мне кажется, он искал своей смерти. А смерть, наверное, тоже любит красивых и добрых.

ЭПИЛОГ

Я много лет сплю только на левом боку, и даже после того, как наступили сердечные проблемы. На правом я засыпал последний раз в день смерти старика. Конечно же, я от волнения не мог сомкнуть глаз и по-детски ждал, что шелохнется его борода, откроются глаза,и он скажет свое обычное: "На чем мы остановились?".

Во второй половине ночи, когда сон уже смыкал веки, я бросил прощальный взгляд на лицо Альберта и увидел то, что являлось ко мне потом сотни раз и уже,наверное,умрет со мной. По савану, укрывающему тело старика, из головы, бороды, ушей–отовсюду, - двигались четыре колонны разноцветных,разноразмерныхиразноскоростных... вшей. Это потом я узнал, что в волосах головы, подмышек,и так далее живут кровососы разных видов. А тогда, в ту страшную ночь, маленькие вампиры казались мне вооруженными до зубов тевтонскими рыцарями, ищущими свежей крови.

Потом были вторая, третья и еще много ночей, когда заснуть на правом боку я не мог. И только когда я поворачивался лицом к стене, на левый бок, я мог прогнать эту картину.

Прошло много лет, я часто и много думал о старике, почему такой человек должен был умереть? Кто приговорил чистоплотного, светлого, еще молодого Альберта к такой грязной, страшной смерти? К смерти, которая вызывает у меня ужас не только в ночных видениях...

…А может, старик и не умер. Я так часто о нем вспоминал и так много знают о нем мои дети и внуки, столь многое стало в моей жизни яснее и лучше, благодаря ему, что вторю случайно вырвавшемуся–вере вопреки–маминому:

- Что творишьТы,Всевышний, с избранным своим народом? Вразуми же!