Свободин Александр Петрович

ДЕВОЧКА ИЗ КНИГИ ОТЗЫВОВ

КРАСОТА, КОТОРУЮ МЫ ВЫБИРАЕМ

Обилие информации, представляемой человеку, широчайшие возможности для удовлетворения духовных потребностей личности в условиях социализма вступают иногда в известное противоречие со способностями и умением человека выбрать наиболее ценное для своего развития… Нередко мы встречаемся с людьми, которые сами ограничивают свой духовный мир…

Правда. 1971. 6 августа

Эта книжка о контактах человека с эстетическим началом окружающей его действительности. О том, как человек выбирает себе красоту. О его способности к такому выбору, О том, как эту способность нажить, усовершенствовать. При этом речь не о человеке вообще, а о наших соотечественниках различных возрастов, общественных групп и образовательных цензов. О людях, занятых великим созидательным делом — строящих новое общество. Разумеется, это не академическое исследование — скорее, попытка автора в свободной форме сообщить итоги некоторых наблюдений.

Итак, о выборе. Об отборе эстетических впечатлений. В конечном счете — о культивировании своей личности, о самосовершенствовании.

Почему это важно? Не потому, что теперь два выходных дня и надо организовывать отдых. Вопрос куда серьезнее.

Речь о цельности человеческой личности, о ее гармоничном росте в эпоху научно-технической революции и быстро накапливаемых материальных возможностей социалистического государства. В условиях всепроникающих средств массовых коммуникаций, высокоразвитой промышленности, научной организации труда, то есть во времена общественного производства, требующего человека целиком, но освобождающего от изнурительного мышечного труда, дающего обширное время досуга.

Вопрос о воспитании социально активного человека сегодня у нас и серьезен и актуален. В значительной степени он упирается в проблему осознания каждым необходимости интенсивной духовной жизни и приобщения себя к истинным культурным ценностям. В уже цитированной статье в «Правде» говорилось: «На современном этапе особую важность приобретает проблема развития субъективного стремления личности полнее использовать эти возможности, повышать свой интеллектуальный потенциал».

Субъективное стремление! Этот словно-бы таинственный нравственный толчок, как бы внезапный импульс, озарение, вдруг посещающее нашу душу. А на самом деле осознанная необходимость. И тогда мы еще на какую-то долю больше становимся хозяевами себя, своей судьбы, мира.

Какова же тут роль искусства? И зачем все это?

В сентябре 71-го года в передовой статье «Искусство и труд» «Правда» писала: «Деловитость — прекрасная черта. Но кто сказал, что она должна идти рука об руку с сухостью, бедностью души? Человек, который равнодушно смотрит на шедевр художника, не замечает театральных афиш; выключает радио при слове симфония, сам сознательно обедняет себя, превращает в узкого профессионала-делягу. И это не может не сказаться на его работе, потому что, чем бы человек ни занимался — конструирует ли он машины или вытачивает детали для них, постигает тайны природы или взращивает злаки, — труд его требует не только упорства и профессиональных знаний, но и свежести восприятия, творческого воображения».

Свежесть восприятия жизни и творческое воображение — это нужно каждому! Нужно обществу!

Эта книжка — попытка рассказать, как в общении с красотой начинается эта человеческая свежесть восприятия…

ЛЮДИ НА ВЫСТАВКЕ

В начале две истории. Первая похожа на расследование, вторая — наброски о чувствах, переполнявших собеседника. Как поймет читатель, герои выбраны не случайно, они — как бы два полюса. Один напоминает жизнь, другой — человек зрелый на пятом десятке, интеллигент в высшем значении этого слова.

Обычно, когда мы размышляем о взаимоотношениях человека с искусством, мы склонны выделить какую-либо часть последнего. В одном случае это будет живопись, в другом — музыка, в третьем — балет или еще что-нибудь… Наша цель посмотреть на человека не только в то время, когда он общается с искусством, но еще и выяснить, как реагирует он на зримый и слышимый мир, понять, как и насколько воспринимает его как мир красоты. Такое восприятие дано человеку от рождения и, очевидно, чем больше человек осознает эту свою родовую особенность, тем больше он человек. Но как он осознает это в потоке своей повседневности?

Прежде чем говорить о законах того или иного искусства и для того, чтобы говорить о них, необходимо понять индивидуальную настроенность человека на цвет и звук, на мелодию и форму. Прежде чем изучить сольную партию флейты в симфонии Моцарта, надо обратить внимание, как слушает человек посвист птицы; раньше, чем заняться лирикой Тютчева, хорошо узнать, любит ли человек народные поговорки, а до попытки понять, в чем прелесть штриха Пикассо, очень важно узнать, любит ли человек детские рисунки.

Все взаимосвязано в эстетическом самосознании!

Посмотреть на человека не как на какой-то объект «эстетического воспитания», а просто застать его в потоке жизни — смысл этих историй. Ведь, так или иначе, в наш быт входит эстетическое, должно входить — люди не рождаются глухими к красоте мира, хотя глухие к ней и встречаются. Одним словом, эти очерки преследуют ту же цель, что кардиограмма у медиков. Прослушать сердце, получить его «кривую», не нарушая естественных условий его бытия. Пусть это будет кардиограмма эстетической восприимчивости.

* * *

На художественных выставках можно заметить людей, которые не только смотрят картины, но и читают записи в книгах отзывов. Есть посетители — они когда-то казались мне странными, — которые сразу усаживаются за эти книги, даже ждут очереди, если книга занята. Маленький круглый столик обрастает людьми. Заглядывают друг другу через плечо, одобрительно кивают, усмехаются вроде бы про себя. Им неудобно, они чуть смущаются — на выставке полагается быть возле картин… И даже когда человек решился сделать запись, он не может отделаться от чувства неловкости. Все смотрят. По крайней мере, ему так кажется, что все на него смотрят. Но не писать нельзя. Так же, как нельзя не читать! Что бы ни говорил человек, что вот, мол, ему эта картина нравится, а там думайте как хотите, в душе каждый испытывает потребность в единомышленниках. Потому что нет более тоскливой позиции для человека, чем позиция одиночества, пусть даже не простого, а гордого. «…При всяком живом восприятия искусства человеку всегда хочется, чтобы другие, и как можно больше людей, испытывали бы то же чувство, и неприятно, мучительно даже, если он видит, что другие люди не чувствуют того, что и он», — заметил Лев Толстой.

На одной из больших выставок я протиснулся к книге. Я делал это и раньше из тех же самых человеческих побуждений, о которых уже сказал. Но в этот раз, читая отзывы и разбирая трудные почерки, я был вдруг остановлен одной мыслью. Народу в этот день на выставке было немного. Толпа вокруг столика рассеялась, и я остался один. Строчки синих чернил (это писали авторучкой), строчки черных (это писали обычным пером, макая его в стоящую на столике чернильницу) и, наконец, строчки, написанные карандашом, бежали на больших белых листах. Строчки были ровные, рваные, зигзагообразные. Почерки солидные, детские, быстрые, лихорадочные, каллиграфические и такие, что трудно разобрать. И записи были спокойные и нервные, обстоятельно излагавшие впечатления об увиденном, задиристые, лезшие в драку с соседями по листу или в завале уличавшие кого-то неназванного, но, очевидно, здорово досадившего их автору. Были записи, похожие на статьи, они разъясняли, достоинства того или иного художника. Были записи грубые, говорившие об отсутствии достоинства у писавших.

Я все читал и читал книгу, и мне стало казаться, что я слышу голоса спорящих, вижу их лица. Я думал о людях, сделавших записи, о том, как складываются их отношения, с искусством. И не только с живописью, которая заполняла гигантское здание, но и с театром, кинематографом… Как было бы интересно найти кого-нибудь из них и порасспросить, почему он думает так, а не иначе. Конечно, иных и найти невозможно — их подписи неразборчивы. Правда, я заметил, что неразборчивы подписи, как правило, под грубыми словами, обращенными в адрес художников или устроителей выставки. Значит, думал я, их авторы стыдятся своей грубости, а может быть, просто боятся противопоставить свое мнение общепринятому. А все-таки хорошо было бы разыскать и таких.

Наконец, я решился и выбрал две записи…

ДЕВОЧКА ИЗ КНИГИ ОТЗЫВОВ

Все картины на выставке мне очень понравились, о особенно хорошо выполнены картины художника В. Изображение настолько правдиво, что вызывает желание прикоснуться к виденному. Много больших и ярких картин, но очень пестрых. Зачем эта пестрота? Разве нельзя рисовать гладко?

Тамара Трошина, ученица 10-го класса

Тамара Трошина… Самая молодая из авторов книги.

Где-то живет девушка, которой нравятся все две с половиной тысячи картин художественной выставки. Тамара указала на художника, который ей нравится особенно, и разъяснила — за что. Сказала и о картинах, пришедшихся не совсем по душе, и объяснила — почему. В последней фразе она назвала свой идеал живописи: разве нельзя рисовать гладко? И при всем том Тамара начинающий зритель — ведь человеку, имеющему опыт жизни и обращения с искусством, не может нравится все.

Тамарина школа нашлась в Коломенском. Отыскал я ее довольно просто. Посмотрел список школьных экскурсий, посетивших выставку в этот день, и позвонил в школы, спрашивая, есть ли у них в десятом классе Тамара. Приди она в одиночку — задача оказалась бы куда сложнее. Но по характеру записи я предположил, что Тамара на выставки одна не ходит, и предположение мое оказалось верным. Думаю — не лишне здесь рассказать, откуда оно возникло. Не только от того, что Тамара — школьница. Вчитайтесь в запись! Сколько времени девушка пробыла на выставке? Да, совсем немного! Ну час, полтора. Ее запись быстрая. Отзыв не вызван долгими раздумьями. Это след общего яркого впечатления. Словно солнечный зайчик ударил ей в глаза, и она поспешила выразить свою радость. Человек, который хочет побыть с картинами наедине, приходит надолго.

Вот ход соображений, приведших меня к выводу, что Тамара пришла с экскурсией. Это не праздные соображения. До знакомства с Тамарой оказалось возможным предположить, что у девушки еще нет потребности оставаться с художником один на один.

Коломенское…

Когда-то оно считалось за городом, а теперь один из районов Москвы. Попасть туда можно на электричке с Павелецкого вокзала. С платформы спустился на развороченную мостовую, шагал через траншеи, переходил шоссе, а перед тем долго стоял, пережидая поток грузовиков. Вокруг строились жилые дома, составлявшие ровные, кварталы. В глубине одного из них стояла обычная пятиэтажная школа, построенная из крупных блоков. Я уже собрался было перейти по временному мостику последнюю траншею, отделявшую меня от нее, но потом решил не спешить.

Давно я не был в своей школе, очень похожей на эту. До какого-то возраста чувствуешь свою связь с нею, помнишь класс, учителей, товарищей, приключения, и когда начинаешь рассказывать, переживаешь теперешнюю жизнь продолжением той, школьной. Цела цепочка, ни одно звено не потеряно! А после, какого-то времени цепочка рвется, и те же самые рассказы, как ни стараешься, не возбуждают живого чувства. Словно рассматриваешь фотографии в альбоме.

Смотрю я на школу. Подробности двора, здания, его цвет и объем вижу так, будто никогда не был ни в одной школе. Сейчас встречусь с Тамарой. По этой дорожке она ежедневно пробегает на уроки. Решаю тщательно рассмотреть то, что ежедневно видят ее глаза. Иду медленно. Направо, высокая решетка спортивной площадки. За решеткой пусто — начало зимы. К парадным дверям ведут несколько ступенек. По обеим сторонам их большие, серые, бетонные тумбы. Все, что вижу, серого или черного цвета. Серые блоки, из которых сложена школа, темно-серая, почти черная, асфальтовая дорожка. Черная проволочная сетка спортивной площадки. Серый бетонный забор.

На одной из тумб странная скульптура. Нижние половины людей. От одной только ноги, от другой ноги и половина живота, из которого торчат ржавые железные стержни. Мне потом объяснили, что скульптура стоит здесь давно, с начала учебного года. Хозяйственный директор увидел где-то на пустыре эти нижние конечности и мигнул ребятам. Ребята сообразили и, им одним ведомым способом, приволокли эти произведения искусства. Директор надеется, что где-нибудь они разыщут и верхние части и без затрат обеспечат своей школе красивый вид.

Каждый день Тамара видит эти обломки…

Я открываю двери, выкрашенные экономичной, не пачкающейся коричневой краской, той самой, которой красят диваны и прочие деревянные части на вокзалах, полагая, что эта краска сотворена господом богом вместе с железнодорожным транспортом. (Между прочим, в аэропортах эту краску не увидишь, там предпочитают посветлее, поприветливее — белую, голубую, светлый металл.)

Длинное, узкое не очень светлое помещение вестибюля. Проходы справа и слева ведут в гардеробы. Стена против входа «художественно оформлена». В золотых багетных оградах, под стеклом, на зеленом бумажном выгоревшем фоне покоятся репродукции из «Огонька». Рамки повешены строем — восемь вертикальных рядов, по четыре в каждом. Оформление задавило то, что оформлено. Рассмотреть репродукции очень трудно, тем более, что на каждой множество людей, и все изображено мелко.

Я долго стоял в вестибюле, пережидая, пока разденется вторая смена, с шумом заполнившая гардеробы. После узнал, что во второй смене — шестьсот ребят. Никто из этих шестисот не остановился возле монтажей, даже не взглянул на них…

* * *

— Тамара, вот товарищ Александр Петрович хочет с тобой поговорить!

Директор школы, еще молодой человек с университетским значком, произнес это официально. Первая встреча сразу же обратилась в мероприятие. Тамара замкнулась, как ученица не выучившая урока, — слова надо было из нее вытягивать. Ей было не до меня. Она успела уже забыть и свое посещение художественной выставки и то, что она там видела. Она спешила, переминалась с ноги на ногу, и оглядывалась на дверь. Тамара крупная девушка с милым, всегда улыбающимся лицом. Она немного наклоняется вперед по естественной привычке высоких людей.

— Ну, а что тут такого, я не понимаю; Ну да, мне все очень понравилось, а разве это нельзя?

Разговор не получался. Мы условились встретиться у нее дома и она, дождавшись пока директор кивнет ей, сразу сделавшись радостной, выскочила из кабинета.

— Да, трудно, трудно у нас с эстетическим воспитанием, — не очень понимая, что же я хотел услышать от Тамары, сказал директор — Семьи за малым исключением ничего здесь не дают, ну есть несколько семейств, где дети музыке учатся и фигурному катанию, сейчас модно, а так, знаете… ребенок сыт, обут, в школу ходит…

Директор не окончил мысли, но мысль его была ясна. Вся тяжесть эстетического воспитания школьников — на мне, на школе.

Мы пошли с ним по этажам и он, гордясь, указывал мне на многие метры «монтажа», на целую стену репродукций картин Третьяковской галереи (Школьная Третьяковка было написано сверху), на огромную стенгазету. Поднялись на пятый этаж.

— Актовый зал! торжественно произнес директор. Я понял: это его гордость.

* * *

Стены выкрашены в розовый цвет. На сцене — плюшевые кулисы. На боковых стенах зала развешены транспаранты, написанные зубным порошком. Каждый — по длине точно соответствует пространству двух окон. Потом следует промежуток в одно окно и снова транспарант. Ниже, в простенках окон и на стене, противоположной сцене, — «монтаж» (по восемь рядов по четыре репродукции в ряд). Перед сценой — длинный стол, покрытый зеленым сукном. На столе графин и стакан…

Мы долго разговариваем. Директор интересный человек, работящий, образованный. Производственные мастерские его школы, или, как их здесь любовно называют, «школьный завод», славится в районе. Директор полон идеями политехнического обучения, печатает статьи в «Комсомольской правде». Он турист и альпинист и водит своих ребят в походы, которым завидуют в других школах. А вот то, что убранство «актового» зала безвкусно и примитивно, не видит.

По всей вероятности, актовый зал должен создать у ребят настроение приподнятости, торжественности, уважения к порядку школы и ее традициям. А между тем чувства возникают иные. Геометрическая симметрия в расположении лозунгов и «монтажей» как бы навязывает уважение лишь одному порядку, порядку правильного строя, а зеленая скатерть и графин ассоциируются с заседаниями.

Как же директор не видит всего этого?

И, наконец, как он не видит, что его школа своей неуютностью — родная сестра вокзала!

И мерещится что-то общее между записью Тамары в книге на выставке и тем, как «официальна» ее школа. Вспоминаю: много больших и ярких картин, но очень пестрых! Разве нельзя рисовать гладко?

Это, конечно, о другом, а все-таки: поменьше разного! — так и слышится затаенный ее призыв, — я еще не могу так много разного!

Александр Петрович, ну скажите, ну как это люди видят по-разному — глаза-то у всех одни!

— Одни-то одни да взгляд разный! Ну, хорошо, а зачем вы шьете себе платье не такое, как у вашей подруги?

— Но то же платье!

Так начался наш разговор о живописи и художниках. Дома Тамара не дичилась. Тамарина мама характером домоводительница из тех женщин, чьи руки вечно в следах какой-нибудь домашней работы, любила принимать гостей. В хозяйстве ее, несмотря на то, что оно велось в новой кухне нового городского дома, существовали, как я понял, сельские запасы. И разговор вышел домашний, необязательный.

Новую квартиру семья Тамары получила недавно, и радость от новоселья еще чувствовалась. До переселения они жили неподалеку, в деревянном двухэтажном доме. Газ туда, конечно, провели, но никаких прочих удобств, вроде ванны, дом решительно не принимал. Жильцы даже не ходили по этому поводу в райсовет. Чего уж там и так было видно: не выдержит дом, рухнет! Но обрушилась новость — их будут «сносить». Тамарина мама подробно все это рассказывала: «Приходит раз Петровны, соседки, муж…» И жильцы замечтали о новой жизни. Планы семейные пересматривались. В новом доме всем хотелось иметь новую мебель или хотя бы что-нибудь новое и удобное. В наш, родимый, не только рижского шкафа — и простой двуспальной кровати не внесешь — жаловалась, вспоминая, Тамарина мама.

Я сижу в их новой квартире, в которой мечтали они жить по-новому, и во время рассказа хозяйки оглядываю ее. Когда люди долго живут на одном месте, вещи, их окружающие, накапливаются постепенно, и каждая новая словно бы притирается к другой, постарше. Приток вещей не бесконечен, в какое-то время он замирает на много лет. Но вот врывается свежая волна, и вторжение вещей в квартиру возобновляется. Однако за время затишья вещи там, вне квартиры, успели заметно измениться. Ворвавшись в старую обстановку, новые вещи не соединяются с ней. Они пришельцы, завоеватели, одиноко и нагло возвышаются среди туземцев.

Главное положение в комнате занимает трехстворчатый, полированный рижский шкаф отменного дерева с игрой. Есть еще телевизор «Рекорд» на тумбочке, покрытой белой ажурной салфеточкой. Сам телевизор покрыт другой салфеточкой, тоже ажурной, с мережкой. Никелированная кровать с шариками, простой стол, накрытый скатертью с кружевными узорами, этажерка, на каждой полке которой тоже вышитая салфеточка, а на верхней стоит вытянутая зеленоватая стеклянная ваза с бумажным цветком.

Мы продолжаем говорить о живописи.

— Ну, мне нравятся, когда все хорошо нарисовано, когда все как настоящее, вот я и написала про этого художника, ведь он же хороший художник. Правда же хороший?

— Мне больше нравятся другие!

— Вам, наверно, нравится всякая пестрота. Там возле нее кричат разные мальчишки, но ведь на самом деле, вот на самом деле, если так просто смотреть?! Что я, совсем уже не того?..

Тамара буравит указательным пальцем свой висок и все допытывается, что же я думаю «на самом деле»…

* * *

Когда мы вошли в Третьяковскую галерею, она призналась, что впервые на выставке в такой узкой компании.

— А ведь можно и одной!

— Да что вы, Александр Петрович, скука же!

Выставка художника Врубеля, на которую я ее пригласил, размещалась в залах второго этажа. Но сразу Тамара туда не пошла. Я не настаивал, решив предоставить инициативу ей. А спутница моя полагала совершенно невозможным явиться вдруг в середину музея. Она уже бывала здесь.

Но пройти мимо надписи «Начало осмотра» было выше сил! Как и большинство людей, редко бывающих в музеях и на выставках, она боялась что-нибудь пропустить. Она обращалась с музеем так, как обращается с иллюстрированным журналом мало читающий человек: прочитывает его от корки до корки.

* * *

Войдя в зал, она бросилась к самой большой картине. Золотая наборного багета толстая рама неумолимо притягивала ее. Большая картина ее заворожила. Фигуры людей, написанные в настоящий рост, многочисленность толпы, изображенной художником, яркие краски обступали Тамару, оглушали. Она не могла отвести восторженных глаз. Ей нравилось, хотя она никогда не призналась бы в этом, и не по злому умыслу, а потому что не знала, — сама возможность человеческими руками создать такую картину. Изобразить все, как настоящее, — и кафтаны, и шелк, бархат, и парчу. Умение художника передать материал потрясло. Ей казалось, что художник трудился многие годы, потому что нельзя же быстро создать такое. Ей нравилось и то, что она все-все понимала. Ей нравилось, что художник написал картину так, что ее можно смотреть и издалека и вблизи. Пораженная ее размерами и пышностью, Тамара обернулась ко мне, ища сочувствия своему восторгу. Я молчал.

— Да ну вас, Александр Петрович, — замахала она рукой, — опять вы…

Что я «опять» Тамара сказать не могла и рассердилась.

— Ну, это же хорошо! Ну, посмотрите — всем нравится.

— Пойдем дальше, Тамара!

Разве объяснишь влюбленному, что предмет его любви — нехорош! Приведешь уйму убийственных доводов: и глаза не те, и нос слишком длинный, и, в довершение всего, характер невозможный. А в ответ получишь: а мне нравится! И все тут.

О, если бы искусство действовало только на разум! Тогда не пропадали бы даром усилия старательных экскурсоводов, с изумительной логикой объясняющих слушателям, почему та картина плоха, та никуда не годится, а эта, несомненно, хороша.

Собственный Опыт! Ничто не заменит его человеку. Я мог бы сказать Тамаре, что околдовавшая ее картина безнадежно плоха. Я мог бы указать на то, что люди на картине, в сущности, одинаковы, и, видимо, для всего этого множества фигур художнику позировали два-три человека, что лица у персонажей невыразительные, лишенные индивидуальности. Я мог бы сказать Тамаре, что картина написана по рецептам официальной «исторической» придворной живописи прошлого века, по тем самым рецептам, по которым создавались многочисленные давно и справедливо забытые, пылящиеся в темных запасниках огромные холсты — «Въезд государя императора туда-то и туда-то» или «Прием государем-императором купеческих старшин тогда-то и тогда-то». Мог бы сказать, что автор этого полотна подражает виртуозной кисти великого Карла Брюллова, не обладая ни его совершенством, ни вдохновением. Мог бы, наконец, сказать, и это прозвучало бы для Тамары совсем уж дико, что краска на этом полотне нигде не перешла в цвет, а так и осталась Краской…

Но я ничего не сказал, а произнес тогда весь этот монолог про себя. Потому что я знал, что Тамара скажет свое, неопровержимое: «А мне нравится! Что я совсем того, что ли?..»

* * *

Мы все ходим и ходим по залам галереи. Тамара по-прежнему ничего не пропускает, только теперь она почти не задерживается у картин. Она устала. Тамара не обладает умением опытного посетителя музеев мгновенно схватывать картину целиком и пропускать ее «мимо глаз», если она ему неинтересна. И от того, что она устала, от того, что краски и золотые рамы перемешались ее голове, образовав стремительно скачущую куда-то, невообразимо разноцвет мозаику, Тамара почти не заметила картину Сурикова «Боярыня Морозова». Нет, она ее, конечно, заметила, тем более она ее и раньше знала по репродукциям и по первой ее экскурсии в Третьяковскую галерею, но картина не казалась ей слишком хорошей. Иступленная героиня была ей несимпатична. («Сумасшедшая какая-то», — сказала она). Краски были слишком яркие «ненатуральные».

— Ну, хорошо, конечно хорошо, не уговаривайте меня, здесь все так изображено подробно, но ведь нарисовано кое-как, ну подойдите же!

— Зачем же я буду подходить, ведь художник рассчитывал на то, что я буду смотреть с определенного расстояния.

— А если кто-нибудь хочет смотреть близко, тогда нельзя же надпись повесить: смотреть близко воспрещается.

— А почему бы и не повесить для тех, кто этого не понимает! Ведь в кино ты не хочешь садиться в первый ряд, знаешь — рябить в глазах будет, а здесь бунтуешь…

Я не пускаюсь в объяснения — больше молчу. Я давно понял, что экскурсоводческое многословие перед картиной приносит не только пользу. Нельзя словами возбудить в человеке то интимное чувство, что непременно должно возникнуть от общения с искусством и без которого он все равно останется глух к нему. Сказано у Шекспира:

И не было примера, чтоб словами могло

Истерзанное сердце излечиться.

Это о любви! да, разумеется, о любви, и все-таки…

Мы поднимаемся в залы Врубеля. Ничего хорошего я не жду. Врубелю сейчас достанется. Уж если такой, как будто бы понятный и разъясненный художник, как Суриков, не прорвался к ее сердцу, то куда Врубелю, художнику странному, темному…

Перед залами Врубеля мы садимся на стулья и минут десять болтаем. Я говорю, что мне надо отдохнуть. Разговариваем о баскетболе, о последнем первенстве страны, о «прессинге» и прочем важном и понятном спортсменам и болельщикам. Потом идем к Врубелю.

* * *

Происходит неожиданное. Она смотрит на «Демона», на закатное поле, окрашенное светом нездешнего мира. Там, среди цветов, похожих на кровавые капли, Пан с перламутровым блеском в глазах. Тамара смотрит и молчит. Она встревожена. Оглядывается на меня, переходит к другой картине. Возле «Сирени» стоит долго. Там кто-то скрывается, в сиреневой гуще, или там никого нет? В школьном дворе летом тоже сирень. Когда идешь вечером, кажется, что кто-то стоит за кустами. Или это только кажется? Нет, там все-таки кто-то есть. А сирени так много, точно кроме нее на свете ничего нет. Она живая, обнимает черно-лиловой мглой и запахом. И вообще странный этот художник, куда-то манит, недоговаривает. Тамара смотрит: мазки, мазки, мазки — видно, как ходила кисть, лепила руки демона. Но краска образует что-то новое. Это новое светится. Светятся крылья Царевны-Лебеди, горят глаза Пана, огонь в глазах испанки, движением, как взмах кинжала, отвернувшейся от кавалера.

Тамара взволнована. Я вижу, что она взволнована. Для меня это полная неожиданность. Если бы я читал ей курс лекций об искусстве, я подводил бы ее к Врубелю долго и постепенно. Не зная цифр, нельзя понять математику. Но искусство живет по своим законам. Не слишком ли часто мы забываем об этом, стараясь разъяснить его до донышка?..

Врубель — художник сложный, нелогичный, нездоровый. Он любил сказку и тайну, а вот взволновал девчонку, которой все надо, «как настоящее». Николай Рерих тоже любил сказку и тайну. Цвет на его картинах — мечта о жизни неземной. Так казалось на его выставке. А Юрий Гагарин писал потом, что космическое небо на границе дня и ночи светится цветами Рериха.

Врубель оказался первым художником, подействовавшим на девушку так, как должно подействовать на человека искусство. Он прикоснулся к тревоге; что жила в ней. Притягивающими красками, манящей неизвестностью на мгновенье в мир ее предчувствий, о которых она не только не могла говорить ни с кем, но даже, если б и захотели говорить, не сумела бы выразить их словами. Это готовность к жизни, переполняющая нас в молодые годы, неповторимое по напряженности чувств время.

До этого дня Тамара, воспринимала искусство со стороны, словно через дорогу, знакомилась с ним, «проходила» его, стремилась увидеть все новые и новые его проявления. Это было развлечение, непрерывный праздничный пир молодого любопытства. Ей всюду хотелось бывать, все видеть — и картины, и спектакли, и кинофильмы, и живых актеров, и платья актрис, и танцы балерин и десятки тысяч кричащих людей на стадионе. Это был сплошной поток, и главное для Тамары заключалось в том, чтоб в этом потоке не было пауз и чтобы отдельные его части быстро сменяли друг за другом. Сосредоточиться долго на чем-нибудь одном ей было трудно. Казалось, что она теряет драгоценное время, что в этот самый момент в другом месте, где она могла бы быть, происходит еще более завлекательное. Искусство давало одну только радость — смену впечатлений.

Но случаются у человека в жизни мгновения полного слияния с искусством, когда оно уже не сладкий сироп для удовольствия, а глоток воды в пересохшем горле. На выставке Врубеля я стал свидетелем такой минуты в жизни Тамары. Она не подозревала ни о чем — просто ей нравились картины. Но это была такая минута.

Потом, на улице, Тамара расспрашивала меня о Врубеле, его жизни, привязанностях, сетовала, что нет его в «Школьной Третьякове». (А он был в их «Школьной Третьяковке», только она его не замечала, да его и невозможно было заметить по маленькой, тусклой репродукции). Она возвращалась к Врубелю и через неделю, и через, месяц. Он мелькал в ее разговорах: «Как у Врубеля», — говорила она…

* * *

Идут дни. Я езжу в школу в Коломенское, говорю с ребятами об искусстве, бываю у Тамары дома. Она вечно в движении. Ее наклоненная вперед фигура вот-вот сорвется в бег. У нее прежние увлечения — баскетбол, танцы (она разучивает шейк) и оперетта. Ей нужно искусство, где движение и яркие краски, и где все названо сразу, Грусть, так грусть, радость, так радость. Она любит танцевальные фильмы вроде «Серенады солнечной долины», на который стояла полтора часа в очереди за билетами в «Повторный» кинотеатр, и такие спектакли и телепередачи, где много смеются, веселая путаница и непременно бурные переживания влюбившихся с первого взгляда. Легкий эстрадный: концерт она может смотреть весь день и весь вечер. Пусть все меняется, все новое и новое, и пусть уходит из сердца, как только отзвучит.

Ей трудно читать длинные романы и ходить в театр на медленные, как она их называет, пьесы, где долго разговаривают и надо следить за сложными отношениями героев и обдумывать каждый их шаг. Тамаре не нравятся фильмы и спектакли, где нет быстрого развития действия. Ей скучно…

И все-таки, Тамара уже не та, что в начале учебного года, когда она ходила с экскурсией на художественную выставку и написала свой отзыв в книгу. Она подолгу шепчется с подругами на переменах, жадно листает книжки, чтоб скорее прочитать любовные сцены, и неотрывно глядит на экран телевизора, когда там говорится об этом. К ней пришло время этого. И замирает Тамарино сердце от сладкой тоски. Как-то, среди неторопливого разговора, она остановила меня вдруг и странным голосом спросила:

— Александр Петрович, это плохо, если я позвоню на пять минут раньше, он не подумает, что…

Я понял, что во все время нашего разговора она думает только об этом…

Теперь, когда я спрашиваю ее: «Какая твоя любимая картина?», Тамара отвечает: «Сирень» Врубеля.

— А как же твой отзыв, помнишь — разве нельзя рисовать гладко? — спрашиваю я.

— Ну и пусть, а Врубель это другое! — с вызовом отвечает она.

* * *

В эту зиму Тамара с подружками пристрастилась ходить на встречи с артистами в дом актера. Просила меня давать ей билеты. В Доме актера обсуждали спектакли. Обсуждение девушек не очень интересовало, им хотелось посмотреть живых актеров. Они занимали места в зале на пятом этаже, а потом бежали вниз встречать артистов в парадном и провожать их до лифта.

Меня всегда удивляла эта девичья восторженность при виде знаменитых артистов. Я долго жил в доме возле Большого театра и с детства помню несущихся куда-то девчонок с вытаращенными глазами и сбившимися прическами, составляющих группы и группочки, о чем-то договаривающихся и вновь бегущих. К девочкам относились у нас на улице как к блаженным, считали это болезнью.

Когда я увидел, как Тамара с подружками бросилась вниз встречать артистов, я вспомнил этих девочек. У нее были точно такие же. Мне стало досадно. Тамара и такая. Но зачем, откуда эти влажные глаза?.. Вот они вошли, герои сегодняшнего вечера, и кругом зашептали, зашушукались.

— Костюм, а в прошлый раз он в коричневом был..

— В «Идиоте» играл…

— «Шведскую спичку» видела?

— Его в прошлый раз спрашивали, он сказал…

Крепкий запах духов. Вестибюль тесный, жара. Запрокинутые, чтоб лучше видеть, головы. Блестящие из-под наведенных ресниц глаза. Если бы девушки могли видеть себя сейчас со стороны! Наступил недостойный человека момент его интереса к искусству. В эти минуты людьми движет не любовь к нему, не желание узнать, как оно делается, а странный инстинкт, почти биологический азарт. (На этих минутах выращен мировой культ кинозвезд, когда специальная и общая пресса ежедневно возбуждает интерес западной публики к интимной жизни артистов, создавая некий эталон недостижимо прекрасной «божественной» жизни).

Во время речи очередного выступающего Тамара с подружками продолжали шепотом вспоминать картины, в которых снимались сидящие на сцене артисты, спектакли, где посчастливилось их видеть. Конечно же, информировали друг друга о том, кто на ком женат, если жена оказывалась актрисой, то о том, где играли супруги вместе. Потом откровенно зевали.

И в самом деле, было скучно, когда человек выходил на трибуну и по бумажке, заполненной словами, взятыми из газетных рецензий, читал. Но таких было мало. Больше выходили те, кого переполняла потребность сказать всем, что они чувствовали, когда смотрели фильм или спектакль, и что они думают.

Пришел вечер, когда и Тамара попросила слова.

* * *

Наша первая встреча произошла в прошлом году. Весной все реже ездил в Коломенское — у десятиклассников подошли экзамены. В сентябре Тамара позвонила мне и сказала, что ее приняли по конкурсу в Первый медицинский институт. Я поздравил ее, пообещал приехать, но как-то не получалось. Зимой мы неожиданно встретились в Доме актера. Тамара была совсем иной, не похожей на ту девочку, которая вошла около года назад в кабинет директор школы. Она похудела, еще больше вытянулась. Экзамены «засушили», — улыбнулась. Но улыбка была не прежняя Тамарина улыбка, предвестье громкого хохота. Улыбнулась спокойно.

Обсуждали работу двух известных артистов. Тамара поморщилась на женщину сзади, шепотом объяснявшую соседке, на ком женат актер. Обернулась ко мне, согласно кивнув, когда девушка на трибуне сказала то, что оказалось ей близко. Потом, еще раз оглянувшись на меня покраснев, попросила слова. На сцене держалась просто, только напряженно. До трибуны не дошла, остановилась перед столом президиума и говорила, держась рукой за его край.

— Для меня важен не этот спектакль, хотя его я видела и он мне нравится, но я о другом образе хочу сказать. Тогда он (Тамара назвала имя артиста) играл сына гвардейца там, за границей. Ну, конечно не за границей, это действие пьесы происходило за границей. Я была воспитана просто: все белогвардейцы — плохие. А тут сын белогвардейца, а хороший. Он замечательно играл. Он мне тогда показал, что жизнь сложна, а не просто черное и белое. Его герой, тот кого он играл, мучился, хотел чтобы было лучше. Я раньше всегда хотела, чтоб был хороший конец. Помню, встретила на каком-то вечере двух артистов и обрадовалась, потому что перед этим смотрела фильм, где они так и не встретились. Не они, конечно, а герои, которых они играли. И мне было приятно, что они в жизни встретились. А теперь мне хороший конец кажется искусственным. Я вот Ремарка люблю потому, у него все — напряженно, трудно, потому что он меня все время волнует…

Слушал я ее и удивлялся тому, как далека девочка Тамара, которая требовала, чтоб все «рисовали гладко», от той, что стоит на сцене и произносит эту не очень складную речь. И еще я видел, этого нельзя было не видеть, что в ней совершается важное внутреннее движение, может быть, на всю жизнь определяющее ее отношение к искусству.

А том, что у Тамары это серьезно, я убедился позже, когда мы пошли с ней в Вахтанговский театр.

* * *

Перед началом спектакля ходим по фойе. Тамара рассказывает. Она уже второкурсница. Экзамены, занятия в клинике, баскетбол перемешиваются в ее рассказе.

— Ну, а как сердечко? — спрашиваю я.

— По-разному. — неопределенно отвечает Тамара и быстро переводит разговор на другое. Говорит о консерватории, где была три раза с подругами, о Первом концерте Чайковского, который ей очень нравится, о Прокофьеве, которого не понимает.

— У Чайковского все на мотиве, правда же такие красивые мелодии, а у Прокофьева как-то все сбивчиво…

— Сбивчиво, говоришь?

— А что, нет? — И Тамара смеется.

Потом гаснет свет, и на сцене появляются четверо одетых в черные костюмы артистов. Начинается рассказ о том, что произошло, по словам автора, в середине двадцатого века на берегу сибирской реки Ангары.

Героиня завладевает Тамарой. Актриса обрушивает на зрительный зал такой каскад правдивых подробностей, что не поверить ей невозможно…

В выходной день она лежит с подругой, на берегу реки. Пальцы ее откинутой руки отстукивают такт далекой музыки. (На том берегу играют). Ах, как это верно!

Она решила прочитать вслух письма своего тайного поклонника. Читает, а сама украдкой — актриса это лихо делает — посматривает на подругу — как реагирует? Ох, как это верно, — думает Тамара, — ведь всегда смотришь и проверяешь — действует ли?

Валя — так зовут героиню — идет в кино с тайно влюбленным в нее Сергеем. Когда они возвращаются, им навстречу попадаются двое. Они приближаются. Оба пьяны. Не так, чтобы не держаться на ногах, а чтобы хриплыми голосами петь что-то похабное под фальшивое треньканье расстроенной гитары. Это противно до тошноты, будто в лесу, пахнущем свежей хвоей, вдруг нечаянно наступишь в темное фиолетовое болото и, разворошив его запахи, поразишься, как могут они существовать в свежести душистого леса.

И всегда, когда эти парни приближаются, она ждет матерщины, гнусных словечек в свой адрес и привычно готовит себя к тому, чтобы не слышать, пропустить мимо ушей, застыть, не жить в эти секунды…

Тамара смотрит на сцену и чувствует, как обычное состояние таких минут в жизни овладевает ею.

Они приближаются, эти двое. Тамара не слышит, как они поют, не видит, как они двигаются, ей уже все равно как они выглядят. Она знает только, как они проделают это, и ей больно за Валю, страшно за нее. Она думает том, откуда все-таки столько животного в людях. На танцах тоже вот как-то пригласил ее один. Круг прошли. Ее поставил к стенке, сказал: «Жди, поняла? С другим пойдешь, плохо будет, поняла?» А сам пошел с дружками — то ли выпить, то ли так, похвастаться, вот, мол, девчонку подцепил, там стоит…

Они приближаются. Валя озирается, переводит с Сергея на них. Ждет привычного для нее. Тамара знает чего она ждет, она ждет отступничества. Этакого обаятельного предательства, ласковой мужской солидарности трезвого с подвыпившим. Ждет бессмысленных, полушутливых слов, посредством которых ее парень вступит в общение с ними, сделав вид, словно ее тут и нет. Он аккуратно проделает этот ритуал, скажет: гуляй, ребята, мимо! Или: братцы пожалейте, я трезвый! Или еще что-нибудь такое шутливое безразличное к ней и братски снисходительное к ним.

Тамара знает, что Вале это будет горько, но привычно, и что она тоже сделает вид словно ничего и не случилось. Хорохорясь покажет свое — «наше вам с кисточкой». И пойдут они дальше. Но где-то про себя, боясь признаться себе, Тамара ждет другого, и она знает, что Валя тоже ждет другого. Только этого не будет. А может быть будет? Нет, не будет, — думает Тамара.

Они прошли свой путь, те двое. Сергей разворачивается и резко бьет по лицу первого из них. Со злостью и с ненавистью к этой скотине. Валя убегает. Тамара вскакивает и, не помня себя, истерически хлопает. Крупные слезы текут по ее лицу, она их не вытирает и хлопает, хлопает. Рядом со мной и сзади нас хлопают другие девушки, очень похожие на Тамару, и глаза у них тоже блестят. Они в каком-то взвинченном, отчаянном состоянии. Им так мало надо, только, чтоб было хорошо, красиво, чисто, им так часто не хватает этого простого рыцарства парней…

* * *

По дороге из театра Тамара рассказала мне, что ей вспомнилось в тот самый момент. На следующий день она бы уже не рассказала. А здесь актриса сделала с ней то, что могут сделать только искусство и любовь. Тамаре захотелось рассказать все, ей надо было рассказать все.

Это было на первом курсе. Весной она познакомилась с одним из выпускников. Она и раньше его приметила, этого парня, когда смотрела встречи институтской баскетбольной команды на первенство вузов. Он был в очках, очень стеснительный и неловкий. Но потом, когда он вышел на площадку, оказалось, что он хорошо тренирован, ловок и быстр. Играл он, не снимая очков, и это казалось странным. Однако играл он не хуже других, а порой очень умно и хитро. Тамару по-прежнему увлекал «баскет», и она стала заниматься в институтской секции. Они встречались на тренировках. Игорь приходил раньше, снимал очки и тщательно протирал их. Тогда Тамара видела, какие у него круглые и выпуклые глаза. Потом он надевал очки, усаживался на низкую гимнастическую скамейку и смотрел на их тренировку. Он всегда носил с собой какие-то книги и клал их рядом. Потом они разговаривали.

Это случилось поздней весной. Первокурсники уже кончили занятия и собирались ехать на три недели в колхоз. А у выпускников начинались государственные экзамены

Тамара говорила, часто останавливаясь, сбиваясь, то возвращаясь к рассказанному, с массой подробностей, казавшихся ей важными, а вернее всего, помогавшими вспомнить важное и дававшими передышку.

Из колхоза Тамара вернулась в Москву и еще две недели провела у подруги на даче. Об Игоре она не думала в это время. Нет, конечно, думала, если честно говорить, но в потоке весны, чудного лета и общего счастливого состояния. В этот свой второй приезд Тамара зашла в институте в профком (тут она подробно рассказала о своих отношения с профоргом, а я знал, что она готовится перейти к главному и дает себе последнюю передышку, чтобы собрать с духом). Ну вот, Игорь подошел к ней и пригласил на выпускной вечер.

Тут я понял, что начинается главное и, чтобы помочь Тамаре, сделал равнодушное лицо и стал смотреть на прохожих и на троллейбусы.

Выпускной вечер был очень хорошим, и Тамара представляла себе, какой будет их выпускной вечер, и было печально. (Она все-таки сделала еще одну передышку)

Она танцевала с Игорем и пела. Потом он ее угощал конфетами, и ей было приятно, что в числе тостов, сказанных деканом его факультета, был тост и за Игоря. В общем ужасно хорошо, и когда часов в двенадцать они с Игорем вышли в парк, то оказалось, что ночь такая светлая, как нарочно луна, белые стволы, и все неопределенно, и не поймешь Москва это или не Москва. На ней было белое платье, ночью белое выглядит тоже необычно. И тут Игорь поцеловал ее крепко и долго. Тамара ответила ему, и они пошли по дорожке. Он цепко держал ее под руку, вплетая свои

пальцы в ее пальцы. Они шли, говоря о пустяках. Потом Игорь обнял ее и еще раз поцеловал, опять долго, ей даже нехорошо стало, и сказал, что не худо бы посидеть, но скамеек кругом не было…

Потом она замолчала, а возле самого дома сказала: «Напрасно я вам все это рассказала».

* * *

Я выхожу на платформу Коломенское сажусь в пустой вагон ночной электрички. От яркого света белых ламп он кажется еще более пустым. Через пятнадцать минут Павелецкий вокзал… два с половиной года прошло со времени моей первой поездки. Смешная была девочка. (Все картины мне очень понравились…). Тогда искусство рябило перед ее глазами, и эту рябь она принимала за сущность. Теперь она поверяет искусством свою жизнь, задает ему вопросы… Искусство до такой степени наводит ее на размышления о себе, она так полно уходит в свои переживания, что и не различает порой качеств самого искусства. Ведь вот актриса набором маленьких жизненных точностей, рассыпанных по роли, подкупила ее, и Тамара не заметила слишком большой сделанности образа, душевного холодка. А сцена с пьяными, так потрясшая ее. Она не увидела, что актеры, игравшие пьяных, сделали из своего выхода концертный номер, вне стиля спектакля. Они «пережали», переиграли и очевидно разошлись с актером, игравшим Сергея, с его сдержанной и строгой манерой. Не заметила она ни излишней многозначительности, ни заурядности некоторых героев.

Но что из того?

Иркутская история для Тамары — сегодня самый лучший спектакль. Он вызвал в ней душевную сумятицу. Она примерила эту историю «на себя», определила «как надо» и «как не надо», поняла, что была права.

Она стала задумываться. И тянется теперь к искусству, которое уводит к раздумьям. О композиторе, которого чувствует, говорит без раздражения. Я и другие люди, которым он нравится, уже не кажутся ей заговорщикам решившими подурачить кого-то.

Может быть, она никогда не почувствует (не поймет — как она говорит) «пестрые» картины, возле которых спорят, и сонаты Прокофьева останутся ей чужды. Что из этого. Искусство для нее теперь желанно, в нем много неведомого и до конца его не познать. Но жизнь без него уже немыслима, это не жизнь — прозябание…

ПРОГУЛКА ПОСЛЕ ОПЫТА

…Приятно видеть, что собственно живопись возвращается в работы наших художников. И как всегда, хочется поблагодарить моего любимого М.Сарьяна!

Профессор Л.Гранский

Будет или не будет? Да идти нет?

А если будет, то что все это значит? Может быть, здесь какие-нибудь посторонние влияния? А если не посторонние влияния, то что это — причина или следствие?

Двое сотрудников возятся с пробирками. В пробирках — икра какой-то рыбы. Ее будут испытывать на «установке». Так называют ее сотрудники — «установка». Ничего грандиозного в ней нет, хотя ее электромагнит, сразу бросающийся в глаза своими тяжелыми, массивными пальцами, очень велик; все дело в электронике, которой, она набита. Не рассказывать, в чем сущность опыта. давно замечено, в пересказе неспециалиста теряется значительная часть научного содержания, да и важно сейчас другое: важно, чтобы вы заразились настроением, захватившим меня в те минуты. Знал я об опыте мало. Лишь то, что успели рассказать сотрудники за полчаса до начала.

Было замечено, что некоторые биологические организмы, помещенные в «установку», обнаруживают электромагнитные колебания. Их записывает движущаяся лента прибора.

Современная биофизика доискивается физического смыла процессов, происходящих в живой клетке. Не исключено, что электромагнитные силы, имеющие столь важное значение в природе и так универсально используемые человеком, что эти самые электромагнитные силы играют ню роль и в процессах, происходящих внутри клетки, внутри молекул, составляющих простейшие и сложнейшие живые организмы — от инфузорий до человека. В таком случае живая клетка — электрическая система природы. Это возможно объяснит многие изменения, в клетке. Или хотя бы сделать еще один шаг к объяснению.

А может быть, все это не так, и электромагнитные колебания лишь результат каких-то отдельных процессов живой клетки или даже побочные явления? Или и того больше иллюзия экспериментаторов, что так часто случается в жизни… Что же отрицательный результат — тоже результат, по крайней мере наука будет знать, что в этом направлении ничего нет — пустота.

И это все, что знал я перед началом опыта.

Установка гудела. Поблескивали разноцветные термосы, гасли и зажигались глазки приборов. Двое сотрудников готовили пробирки с икрой; Икру взяли на различных стадиях после ее появления на свет. Через час, через полтора, через два часа и так далее.

Зачем? А вот зачем. В икре после того, как она оплодотворена, начинается процесс зарождения новой жизни. Вначале он идет медленно, как бы скрытно, потом обнаруживает себя решительнее. Биологи (эти двое в белых халатах были биологами) знали, что развитие зародыша начинается в пятом часу. И важно было проследить, сопровождается развитие оплодотворенной икринки электромагнитными процессами. А если сопровождается, то естественно было ждать, что икринки пятого часа дадут заметное усиление электромагнитной деятельности.

Опыт начался. Вначале для контроля в установку помещали пробирки с неоплодотворенной икрой. Представь себе, что эти икринки тоже дали бы заметные электромагнитные сигналы. Дело очень осложнилось бы. Пришлось выяснять, чем они отличаются от сигналов оплодотворенной икры, и ставить новые десятки, сотни, тысячи опытов. А еще могло случиться так, что сигнал неоплодотворенной икринки оказался бы сильнее, нежели оплодотворенной. Что было тогда думать?

Я и не заметил, как оказался втянутым в эту стихию напряженного ожидания.

Будет сигнал или не будет? «Хорошо бы не было, — думал я, — а от оплодотворенных икринок — был бы. И все так славно устроилось…» И я тянулся, тянулся взглядом к медленно ползущей ленте, боясь пропустить скачок кривой — в ту же точку смотрели биологи, смотрел профессор, смотрела молоденькая лаборантка, смотрел работавший здесь студент-практикант из университета, которому минут десять назад профессор выговаривал за плохой русский язык его диплома.

Мы сдерживали дыхание, красная кривая, выводившая эти зигзаги, казалась живой. Вдруг она сделала резкий скачок вправо. У меня сердце упало.

— Это стекло, — спокойно заметил профессор; он объяснил что это сигнал самой пробирки, а не ее содержимого.

Красная лента кажется мне ужасно красивой, красная лента танцует передо мной… Сигнала не последовало. Все облегченно вздохнули.

Менялись пробирки с неоплодотворенной икрой. Сигнала не было. Пошли пробирки с оплодотворенной. Сигнала тоже не было. «А вдруг и не будет? — думал я. — Значит, все впустую?»

Давно я не жил в таком напряжении. Сколько чувств испытывали мы за эти часы, сколько смен настроений — от уверенности до страха перед неудачей! Сколько, должно быть, сомнений, колебаний мучило профессора, сколько различных гипотез мелькало в его мозгу!.. Ну, конечно, у работающих здесь эти переживания протекают как-то иначе, чем у меня. Для них это повседневность, одно звено бесконечной цепочки, требующей бесконечного терпения, но, может быть, это обстоятельство еще усиливает их волнение. Просто они на работе как на работе.

А красная лента все чертит свои зигзаги. Одна пробирка сменяет другую, приближается икра пятого часа после оплодотворения.

Будет или не будет?

Да или нет?

В пробирке икра пятого часа. Пробирку помещают в «установку». Наращивается сила магнита. Гудит. Движется бумажная лента, перышко выводит на ней красную линию. Скачок кривой вправо, но это уже знакомый сигнал стекла. Боже мой, боже мой, только бы было!

— Есть!!

Все разом повеселели. Друг на друга не смотрели, деловой сдержанностью скрывали радость. Сигнал мог быть случайным, при повторной записи и не подтвердиться. Пришло время счастливых сомнений. Начали повторную серию опытов. Опять проверка икры предыдущих стадий. Сигнала нет. Опять в пробирке икринки пятого часа. На нужной отметке кривая совершает резкий, изящный скачок вправо. Есть!

Начинается третья серия опытов. Если нащупана закономерность, кривая повторится. Если это случайность — что ж, значит, случайность…

За несколько часов мы пережили много разных мыслей и чувств! Прошли через надежды, разочарования, сомнения, уверенность, любили и ненавидели, боялись, даже страдали, восхищались красотой и тонкостью расчета.

Будет сигнал или не будет? — вот в чем был

В сущности, во всем, что происходило, была завязка, развитие и нарастание действия, ложные ходы, высшая точка — кульминация, развязка. Было сведение всех линий в логические узлы, был финал, который мог служить и новым началом. Совсем как в пьесе…

А может быть, лучше, чем в пьесе, богаче, чем в спектакле? Может быть, пережив такое, современному человеку уже не требуется переживаний, которые может предложить ему искусство, и от искусства ему нужно иное? Тут я вспомнил старую уже историю, дискуссию на страницах «Комсомольской правды», начатую письмом инженера Полежаева. Смысл его взглядов, а их тогда разделяли многие, сводился к тому, что современная наука несет в себе столько эстетических мотивов, столько элементов красоты, что люди науки уже не нуждаются в удовлетворении своих эстетических потребностей, так сказать, «на стороне», в искусстве. В это счастливое мгновение опыта такое рассуждение казалось мне простым недоразумением, каким пытались представить тогда некоторые противники инженера. Дело тут посложнее…

Есть!

Есть в третий раз. Тогда изменили режим работы «установки» и провели медленную запись при очень большом усилении сигнала. Это нужно, чтобы все посторонние сигналы, как их здесь называют, «фоны», убрались, и главный прописался отчетливее во всю ширину ленты. Главный сигнал выделился прелестной красной кривой на широком бумажном поле.

День заканчивался. На завтра предстояла новая проверка. Изменяя условия опыта, всячески «мешая» сигналу, экспериментаторы обязаны были убедиться в его неизбежности. Начиналась черная работа науки…

* * *

Мы вышли с профессором из института и медленно пошли к троллейбусной остановке. Шли мы долго, потом ехали, потом снова шли. Заходили в кафе выпить крепкого черного кофе, сидели на скамейке в скверике в одном из арбатских переулков.

Профессор отдыхал, ему надо было переключиться на какой-нибудь предмет, и он легко втянулся в разговор о литературе, о живописи, о театре, о красоте жизни. Может быть, некоторые из его слов, которые я здесь вспоминаю, и не были произнесены им вслух, а мысли его располагались в другом порядке…

Был хороший вечер. Один из тех нечастых вечеров, когда ничего не происходит, но знаешь, что живешь полной жизнью — так ясно видишь, так хорошо думаешь, и каждая мелочь: ветка, силуэт автомашины, долгое летнее солнце на стенах домов или звук, донесшийся из глубины двора, — все кажется значительным.

— Не могу утверждать, — говорил он, — что всегда существует для меня черта, отделяющая жизнь от искусства. Или, точнее, отделяющая просто жизнь от красоты. Нет просто жизни, вся она — красота, право же! Возьмите мой путь домой. Я нарочно проделываю его медленно. Мне можно доехать на троллейбусе до самого дома, но я выхожу на площади Восстания. Арбат, это ведь книга раскрытая!..

Иду по улице Воровского, плутаю переулками, выбираюсь на Арбат и снова погружаюсь в переулки. Они выводят меня на Кропоткинскую… Наш московский Юго-Запад я люблю, там легко дышится. Так и должен жить человек: среди широких улиц, зелени, белых домов, стекла. И Ленинский проспект мне нравится. Можно, конечно, по-разному относиться к новой московской архитектуре, не все хорошо, не все найдено, не хватает неповторимости, нужно больше цвета. Но это — в движении, это город, пришедший к нам из будущего. А Арбат — это прошлое, с ним грустно расставаться. Теперь архитекторы мыслят кварталами городами. В прошлом веке думали особняками, двориками. В этом переулке на протяжении ста метров такое разнообразие, — приглядитесь! — оторваться нельзя. А вот там эти нестерпимо белые плоскости света в солнечный вечер. Знаете, что они мне напоминают? Картину Ге «Что есть истина?»! Там художнику поразительно удалось передать солнце.

…Белые плоскости ограничены тенями. Множество форм, не так, как на больших улицах. Тени играют на асфальте, это легкий ветер треплет листья. В переулочках полно деревьев. Некоторые положили ветви, словно локти, на решетки палисадников, смотрят на улицу, как люди. Посажены они бог знает когда, не рядами, а так, вольно, по душе давно умерших владельцев.

Вдоль тротуаров стоят машины, их здесь меньше, нежели в других местах. На лакированных крышах — солнечная точка, на нее больно смотреть, как на само солнце…

Знаете, солнечные блики на одиноких машинах всякий раз напоминают мне какую-то точку моей жизни, светящуюся точку, когда было мне хорошо и покойно, и все силы души были в движении, и я жил так полно, что полнее и невозможно…

Помню себя сидящим в плетеном кресле в маленьком плоту-ресторанчике порта в Батуми. Конец моего отпуска,

Передо мной большие бело-зеленые корабли. Солнце заходит. Хочу поймать, увидеть его последний луч в воде моря. Где-то слышал, что это зеленый луч и что видеть его можно лишь здесь… Смешно, но из-за этого луча я поехал в Батуми. Не отрываясь, я смотрю на корабли. Они постепенно краснеют медью. Слежу за последним лучом, он отражается в стекле рубки корабля, стоящего ко мне носом, дробится волной и бежит ко мне. Все меньше долек его приносят мне волны. Наконец он гаснет. Все было в цвете, все стало серым и черным… Помню, за соседним столиком три грузина вкусно ели шашлык, запивая его терпким «Мукузани». Когда погас последний луч, они вдруг запели в три голоса переливчатую грузинскую песню. Их голоса расходились далеко, что казалось, они уже никогда не сойдутся, каждый пел о своем. Но потом они неожиданно и незаметно сходились в одном пункте и шли в унисон. Потом снова расходились. Темнело…

А зеленый луч? Теперь мне кажется, что он был, я иногда рассказываю, что видел его, а тогда я и забыл о нем. Прошло уже много лет, но знаю, что это был один из лучших часов моей жизни…

Вот вы говорили о живописи — зачем она мне… — Почему я так люблю Сарьяна? Потому что это светящаяся точка. Он прибавляет к тому миру, который меня окружает, огромное свое, яркое, необыденное, дает волю моему воображению.

Художник важен мне как импульс для моей собственной душевной жизни. Терпеть не могу, когда художник поучает, стремится мне все разъяснить, как и что следует понимать, или, что еще хуже, видит все точно так же, как я и без него вижу.

…Вообще, должен вам сказать, что еще многие художники представляются мне людьми наивными. Я сужу по тому, что есть в их картинах. Они хотят меня информировать о событиях, происходящих в стране, и делают это с запозданием на год-два. Я бывал на совещаниях ученых Сибири, видел строительство Братской ГЭС, видел кинофильм о перекрытии Ангары, читал, не помню чей, очерк в «Новом мире», кажется, он назывался «Репортаж с наплавного моста». Я читаю газеты, смотрю сотни фотографий, телевизионные передачи. Вы понимаете — я все знаю о строительстве большой гидростанции. И через пять лет после того, я уже все знаю, художник выставляет огромное полотно «На строительстве ГЭС», где та же плотина, где те же портальные краны… написаны сверху. Так ведь и фотограф и кинооператор снимали с вертолета… Даже если у художника есть достоинства в цвете или композиции (хотя я этих достоинств, честно говоря, не заметил), то ведь у него ни на грош нового содержания, новой информации.

Ну скажите на милость, когда Репин писал свой «Крестный ход в Курской губернии», в Россия показывали документальные фильмы о крестных ходах? Или кто-нибудь писывал на магнитофон и передавал по радио репортажи о церковных шествиях? Или их показывали ежедневно в черно-белых и цветных фотографиях в газетах и журналах? Ведь ничего этого не было! Просто потому, что не было ни кино, ни радио, ни фото. Поэтому сама новизна зрительной информации репинской картины была огромна. Но разве он стремился лишь к информации? Один горбун у него чего стоит! Помните, человек, озаренный чистой и восторженной верой. Он всегда будет привлекать. Остальное стало историей, даже в этой картине, а горбун не стареет, он вечно будет восхищать чистой верой человека в светлое начало в этом мире. Посмотришь на него… Да что там говорить!..

* * *

Мы проходили мимо здания Музыкального института имени Гнесиных. Из открытых окон второго этажа слышалось пение хора. Профессор кивнул на окна и взял меня под руку, приглашая остановиться. Мы стали слушать. Пели «Реквием» Моцарта, шло очень сложное место, которое называется «Диес Ире» — «гнев господен». Хор молодых голосов звучал возвышенно, трагично и, как всегда у Моцарта, и свободно. Мы долго слушали.

Все-таки моцартовский «Реквием» захватывает меня больше, чем «Реквием» Верди или Берлиоза; там много достоинств, но там все-таки сочинено… Да, так мы говорили живописи. Многие художники не понимают, что информация нынешнем мире не их задача. Кажется, об этом интересно писал Сергей Образцов, вы читали его «Эстафету искусств»? А вот сколько я ни видел хроникальных фильмов о войне, фотографий, сколько ни читал, да ведь и самому пришлось, но то, что сумел сделать художник Неменский, может только художник. (Я понял, что профессор говорит картине «На опаленной земле», которую мы оба видели с ним на выставке)… Вы понимаете, земля больше не в силах терпеть, земля у него такого цвета, что забыть нельзя, но с нее кожу содрали и жгут огнем. Я этот цвет вижу, и от того и картину не забуду. Такое напряжение чувства, отчаянно кричит, понимаете, кричит земля!

…Мне важно в искусстве доверие автора, — продолжал он, — мне самому надо досказать, приплюсовать свое состояние к тому, что предлагают художники. Оттого я люблю такие пейзажи Левитана, как «Вечерний звон» или «Околица» — помните, с месяцем? — или «Владимирка». Оттого люблю французских импрессионистов — Моне, Писсаро, Сислея, Ренуара. Их вещи не могут надоесть, как не надоесть сама природа! Я смотрю на их картины и чувствую бесконечность жизни, ее присутствующий тут, сию мин трепет.

Не знаю и никогда не узнаю, что говорила мне мадонна Рафаэля, но это было незабываемое… Вы, конечно, бывали в дрезденской галерее, когда она выставлялась у нас. Знакомый художник достал мне пропуск, дававший возможность приходить рано утром, до официального открытия. Я ходил по залам в одиночестве. Только несколько художников делали копии. Я приходил к «Сикстинской мадонне» три или четыре раза, и каждый раз она забирала меня и забирала меня все больше. Что? Трудно сказать… Об этом столько написано, но у каждого свое. Надо ли вверяться неизведанному? Отдать или не отдать себя жизни без всяких условий?… Не знаю, так или не так. Стоял перед ней, и порой казалось, что я вообще ни о чем не думаю, такая буря была во мне. Если начну сейчас говорить, что я думал тогда, это будет и бледно и неправда. Не покидало ощущение совершенства, отсутствие сочинительства, слишком видимых намерений художника, чего я не выношу…

* * *

Продолжается наш путь по переулочкам. Потом мы сидим в скверике. Дети и бабушки вокруг. Кажется, даже дети ведут себя потише, чем в других местах. Это впечатление возникает оттого, что деревья здесь высокие, а особняки низкие и тихое движение.

Тут неподалеку — мы будем идти мимо — особняк, в котором жил Танеев. У него бывали Рахманинов, Римский-Корсаков. А на Кропоткинской — дом Дениса Давыдова. Вы спросите, откуда я все это знаю? Конечно, книги люблю — мемуары, но больше от этих арбатских стариков.

Денис Давыдов, черт возьми! И сразу, знаете, синие гусары, 1812 год, стихи: «Жомини да Жомини, а о водке ни полслова!» Сани, тройки, образы «Войны и мира»… Или в гагаринском переулке, вначале, как от бульвара идти, дом Нащокина. Мемориальная доска: «Здесь останавливался Пушкин». Пушкин! Нет, только представьте себе.

Пушкин вбегает в этот дом. Кони в пару, мороз, откинутая полость саней, Пушкин бежит в сени. Бросает лакею шубу.

«Что барин?» У Пушкина долги, деньги приехал занимать, Я где-то читал, что он Нащокину должен был…

А там Старо-Конюшенный или Спасо-Песковский. Названия то какие! Недавно, представьте себе, обнаружил, что церковь в Спасо-Песковском переулке та самая, что изображена на известной картине Поленова «Московский дворик». Я хожу с детства этими переулками!..

А на улице Станкевича каменный столб от исчезнувших ворот, на нем старая надпись: «Свободен от постоя». Теперь, кажется, эту надпись сняли, а жаль! Нет, вы представляете, это когда-то освобождали дворянские дома от постоя войск, при Николае I, должно быть. Там жил Станкевич, у него бывал Герцен.

А мне уже слышится старинный русский романс:

И если свободен ваш дом от постоя,

То есть ли хоть в сердце у вас уголок?..

…А то еще начну думать о домах. Вот взгляните, два дома рядом. Справа, должно быть, постройки первой половины прошлого века, деревянный, оштукатуренный, с колоннами. Николаевский ампир. В Москве он попроще, чем Ленинграде.

А рядом особняк — там сейчас какое-то посольство. Это уже «модерн» года 1909-го, может быть, 12-то. Преуспевающие русские промышленники заказывали архитектурные проекты. Есть красивые, а есть и такие, где крикливость, претензия разбогатевшего хозяина на абсолютную непохожесть. Вот, мол, я — и только я, другого такого нет! Нет в этих домах основательности, точно дельцы не были уверены в своем долголетии. Желтенькие, похожие друг на друга особнячки с колоннами не боялись времени, не спешили, у них прочный фундамент и впереди вечность, умрут они естественной смертью. А эти… лишь мгновенье, а там… с таким настроением жили. Может быть, и не сознавали его, но архитектура поразительно объективное искусство. Как ни старайся приукрасить, а камень выдаст, потомки поймут! Пришла революция, и кончился этот недолгий стиль…

* * *

Мы вышли на улицу. Медленная жизнь переулков кончилась. Плотная человеческая масса двигалась по тротуарам, не умещалась на них, выжимала цепочку пешеходов на обочины мостовой. Регулировщикам это не нравилось, и посвистывали в свои трескучие свистки. Крики лоточников кряхтение моторов, взвизги тормозов и тонкий не свист троллейбусных мачт, трущихся о контактные провода. Внезапный рев самосвала, резкий запах отработанного масла. Лакированные спинки легковых автомашин.

Бесконечное движение, подчиняющее своему ритму. Улица в час «пик».

— Я неисправимый горожанин, — вдруг сказал профессор, — люблю все это. Бывает, знаете, на юге или где-нибудь в средней России в лесах, наслаждаешься тишиной, природой, и внезапно это как толчок в сердце — так захочется в город, в Москву, и уже отпуск не в отпуск. А в городе, бродишь по тихим переулкам — хорошо, а выйдешь вот в такую мещанину и чувствуешь, что живешь, что это сегодняшнее и сам ты сегодняшний. Люблю этот ритм. Устаю от него, а все-таки люблю. Он меня настраивает. Это, знаете, как джаз. Я дома часто, когда надо посидеть, подумать или, наоборот, просто отпустить центры мозга, включаю приемник, ловлю какой-нибудь далекий, бесконечный джаз без объявлений и пауз и так сижу с часок. Эту музыку можно слушать и не слушать, слышать и не слышать. Но она создает ровный ритмический фон твоего существования. Я думаю, что джаз, без его патологии, конечно, близок к ритмической организации человеческой психики.

Оттого он так действует. Иную музыку, скажем, чудные народные песни — у меня есть свои любимые — или сложную симфонию, не слушать нельзя. А джаз можно. Он есть, и его нет…

Мы проходили мимо витрин с большими фотографиями артистов вахтанговского театра.

— Часто бываете в театре? — спросил я.

— Сейчас не очень.

— Отчего?

— Некогда. А с другой стороны, театр как-то потускнел. Может быть, я ошибаюсь, и это у меня чисто индивидуальное ощущение…

— Уж не сторонник ли вы теории отмирания театра?

— Нет, что вы! Хотя, серьезно я не думал об этом. Надо анализировать, смотреть предшествующие взгляды, статистику, а так что ж рассуждать… Театр, как вам сказать, многое обходит, а меня волнуют вечные темы в их современной интерпретации.

Вот «Перед заходом солнца», — он указал мне на афишу, — сколько там планов! Житейский случай, даже банальный — любовь старика к молодой девушке. А ведь за этим социальное разложение семьи, разложение общества, начало фашизма… Тревожная атмосфера. А потом, главное для меня — выступает вечная тема Фауста. Трагическое несоответствие. Душевная молодость героя и неизбежная старость. Героическая попытка влить новое вино в старые мехи. Попытка успешная — герой не сдается, предпочитает умереть! Успешная и потому, что душа его и душа героини образуют гармонию, возникает любовь… Разве эта тема умерла? Я бы хотел знать, как преломляется она сегодня. А смотреть карикатурных стариков-академиков, которых охмуряют молоденькие дармоедки, не хочу! Как же это двадцатилетний Пушкин написал трагическую любовь Марии к старому Мазепе, как же это он не заклеймил ее? А Гете? А Тютчев? Помните?

И он продекламировал:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней,

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Или наука. Вы можете обижаться на меня, но я не видел на сцене современного ученого!

Я обиделся и стал говорить ему, что карикатурных академиков на сцене, слава богу, уже и нет, а, напротив, есть серьезные спектакли, где выведены ученые…

— Может быть, может быть, — согласился он, — не видел, отстаю, не успеваю…

Вот вы сегодня были в лаборатории. Вам кажется — признайтесь, ведь кажется, — что день прошел успешно, что у меня спокойно на душе. Слава богу, вы пьесу не собираетесь писать. Но что вы знаете? Разве я могу передать вам, что угнетает меня? Мы накапливаем факты, факты, факты. Кубики. А в постройку они не складываются. Нужна идея, переворачивающая все, идея высшего класса, а пока нет и не видно. Сейчас модно писать о биофизике, и напишете, а сколько в ней тупиков! Вот где драма! Может быть, жизнь пройдет, а в конце я узнаю, что все впустую: мы шли не туда… Вы говорите, ученый на сцене. Я видел «Галилея» Брехта в театре «Берлинер Ансамбль», когда он играл в Москве, хотя я с трудом воспринимал этот театр.

Там драма ученого, из благих намерений предавшего однажды свою науку. Брехтовскому Галилею показалось, что можно приспособиться к инквизиции ради того, чтобы сообщить истину науки потомкам. Но оправдывают ли средства цель? Во всяком случае это было интересно.

Я думаю о будущем, о совершенной человеческой организации, — продолжал он, — и для меня здесь тысячи проблем. Скажем, индивидуальность и общество… Я хотел бы, чтоб театр мыслил философски, чтобы он был умнее меня, как до сих пор умнее меня Шекспир, Толстой…

Или, скажем, такой институт, как брак в современном обществе. Неужели здесь тоже ничего не меняется? Я вижу, что меняется, а театр не видит. Странно. Часто пробавляется евангельским: не пожелай жены ближнего своего! Кстати‚ очень бы хотелось посмотреть спектакль о страстях человеческих, понимаете, о страстях…

— Вы, пожалуй, слишком, — сказал я, — театр многообразнее, чем вам кажется, и о различных сторонах современного брака там тоже есть…

— Возможно, — согласился профессор, — возможно, я несколько переборщил. Есть, конечно, хорошие спектакли и пьесы. Но мне нужен философский театр… Я раз в три-четыре года смотрю «Гамлета» — всегда, представьте, нахожу новое. Иногда думаю: по тому, как играют «Гамлета», можно судить о времени. Вы улыбаетесь — наверное, это уже сказано сто лет назад!

А потом, знаете, мне совершенства не хватает в театре.

— Совершенства кого?

— Не знаю. Вообще. Я оперетту люблю, но теперь не хожу. Как правило, танцуют и поют неважно. А пошел на венгерскую оперетту — это же прелесть! В своем роде это совершенно. Или Райкин. В его жанре — это совершенно. Вы понимаете меня? Рихтер — это совершенно, понимаете мою мысль? В театре много необязательного. Можно так, а можно и не так. Или актер хорош, а рядом с ним черт знает что. Мне часто не хватает законченности целого… Правда, видел два спектакля этого режиссера (он назвал фамилию, вокруг которой много спорили в печати) — интересно!.. А может быть, я придира, старею?

Мы пересекли Садовое кольцо и шли к бульвару Девичьего поля. Профессор молчал. Я не решался спрашивать его еще, но перед самым его домом не удержался.

— А, что вы думаете о необходимости искусства в наше время?

— Что тут думать! Без искусства никогда не жили и не могут жить люди. Искусство нельзя отменить, как отменить еду. Но искусство, видимо, повинно в том, что возникли мысли о его необязательности… Эстетика науки, техники? Великое дело! Но разве мы могли бы так чувствовать их красоту, если бы нас не подготовило к этому искусство? Вы зайдете?..

В АНТРАКТЕ…

«…Вслед за изучением сценических чувств актера должно прийти изучение чувств зрителя — изучение зрительного зала». Эти слова сказаны были человеком, потратившим жизнь на изучение сценических чувств актера — Константином Сергеевичем Станиславским. Станиславский считал изучение зрителя — делом будущего, поскольку трудность его огромна. И в самом деле, зрительный зал в известном смысле часть общества; или, как теперь говорят, его модель. Хотя, очевидно, что модель эта своеобразна: общество в его отношении к театру. Например, на стадионе эта «модель», будет выглядеть по-иному, в зале театра — по-своему… С другой стороны, каждый человек воспринимает спектакль отдельно, в соответствии со своими склонностями, жизненным опытом и опытом восприятия искусства, возрастом, особенностями психического склада. Тем не менее этот человек зависит от других людей в зале, заражается их реакцией, составляет с ними единое целое. Такова диалектика зрителя. Когда актеры говорят, что слышат на сцене дыхание зрительного зала, они вкладывают в эти слова определенный смысл.

Но есть ли какие-нибудь законы, управляющие превращением человека в зрителя?

Что происходит с нами, когда нам нравится спектакль или когда мы не принимаем его?

Изучение «чувств зрителя», о котором мечтал Станиславский, справедливо считая, что это вторая, еще неизвестная, половина, о театре, началось у нас лишь в последние годы. Социология, оказывающая сильнейшее влияние на весь цикл общественных наук, выделила подраздел — социологию зрелищ.

В практику все больше входят различные анкеты, опросы зрителей. Им предлагают ответить, почему они избрали тот или иной спектакль, каков их возраст, где они работают… Различные институты, социологические лаборатории проводят изучение ответов. Недалеко время, в дело включатся огромные ЭВМ — электронно-вычислительные машины, компьютеры. Мы уже в некоторых городах можем точно ответить на вопрос, кто больше ходит в театр — мужчины или женщины, рабочие или служащие, молодые или пожилые. Мы можем ответить и на многие другие вопросы, например, почему человек решает пойти на тот иной спектакль. Откуда он узнал о нем, кто ему порекомендовал? Печать? Знакомые? Афиши? Одним словом, социология зрителя началась.

Но все это лишь одна сторона дела, и Станиславский недаром писал об изучении чувств зрителя. Картину чувств, психологию восприятия трудно разложить на анкетные вопросы. Каждый человек в его психической жизни — сложнейший мир, в котором возможны всяческие аномалии и непредвиденные повороты. Кто не знает распространенного явления театральной жизни, когда критика признает спектакль слабым, а публика на него ходит и у кассы висит табличка: «На сегодня все билеты проданы». Кто не знает, что фильмы, которые трудно отнести к художественным произведениям, нередко имеют большой зрительский успех, а когда профессиональная кинокритика указывает в печати на явные огрехи ленты, многие люди присылают в редакцию письма, полные возмущения и обиды…

Не есть ли все это также и следствие наших малых знаний психологии человека, ставшего на несколько часов зрителем?

Но как изучать зрительскую психологию — не прикреплять ведь к каждому человеку в зрительном зале «датчики», соединенные с различными циферблатами, на которых стрелки отмечали бы малейшие колебания чувств? Как перейти от понятия «все люди разные» к примерному определению каких-то «групп» по сходству зрительских чувств и к начальным обобщениям, без чего нет науки?..

Очерки эти, как уже говорилось, — не научное исследование, в смысле слова, не «история болезни». Это лишь попытка в дружеском общении с человеком обнаружить характер его контактов с эстетическим началом окружающей действительности. Возможно герои очерков (по крайней мере автору так кажется) представляют не только себя, но некоторые группы общества, и в какой-то мере их чувства типичны. Однако об этом пусть судит читатель.

Теперь собеседники наши — театралы. Мы застаем их в зрительном зале, в фойе, у входа в театр, дома…

ИСТОРИЯ ОДНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

Вначале я хочу рассказать вам историю «расследования» загадочного успеха одного спектакля.

…Было это лет десять назад. В редакции сказали: в Театре имени Ленинского комсомола двести раз при полном зале прошел спектакль «Колесо счастья». Надо понять, в чем причина успеха. Пьеса неважная, спектакль средний. Мнение прессы отрицательное. Впрочем, посмотри прессу.

Я посмотрел.

Газета «Труд». Заглавие «Невоплощенный замысел». «Зритель не может простить… что острая наблюдательность, яркие краски, которые видны в портрете обитательницы Хлыновского тупика, неожиданно теряются, когда авторы поднимаются на Ленинские горы». Итак — зритель не может простить!

Газета «Советская культура». Заглавие: «Стиль жизни». Автор, не надеясь на свой авторитет, выдвинул в качестве судьи ту же фигуру зрителя: «…зритель же, ничему этому не сочувствует». Итак — зритель не сочувствует!..

Газета «Горьковская правда». (Театр выехал на гастроли!) Заглавие «Преодолевая сопротивление материала».

«В пьесе нет студенческого коллектива, а есть только безликий фон для центральных героев». Итак — безликий фон…

Наконец, в газете «Московский комсомолец» слово взяли сами зрители, и не какие-нибудь, а те самые, с Ленинских гор, которым посвящен спектакль. Два аспиранта и студент пишут: «К сожалению, в пьесе „Колесо счастья“… идеалы оказались измельченными». Итак — идеалы измельчены…

А между тем происходило непонятное. Критика продолжала ругать спектакль, публика на него ходить. Печать прекратила какие-либо высказывания о спектакле, а достать билет на него стало еще труднее.

Наконец, «Литературная газета» сделала попытку разобраться в причинах создавшегося несоответствия. Статья называлась «Спектакль имеет успех».

Первый вывод автора был несколько неожиданным: «Жизненная достоверность темы — вот что привлекает к спектаклю молодежь». Вот тебе раз, — подумал я, — ни одна из рецензий, написанных сразу после премьеры, не заметила такой «мелочи», как жизненная достоверность темы!

Отметив еще «ловко построенный сюжет» пьесы, «Литературная газета» устами своего автора предупреждала: «Опыт постановки этих пьес напоминает о том, что успех чрезвычайно опасен, что подобные пьесы воспитывают в зрителе привычку к дидактике, прописным истинам…»

Со времени этой последней рецензии прошел год. Публика по прежнему заполняла зрительный зал театра, у входа ловили «лишние билетики».

Что же происходит? — думал я. Неужели «жизненная достоверность темы» и «ловко построенный сюжет» — причина громкого и долгого успеха?

И за разгадкой этой тайны я отправился на спектакль.

…По фойе, которое в этом театре почти целиком просматривается с одного какого-нибудь удобного места, стайками, парами и в одиночку ходили девушки. Их было куда больше, чем юношей. Я не поверил первому впечатлению и обстоятельно исследовал лестницу, площадку и зрительный зал. Девушки составляли большинство. В не слишком нарядных платьицах, они, обнявшись, прохаживались по фойе и… смущались. Так смущаются они на незнакомой танцплощадке, не найдя себе кавалеров. Подходили к фотографиям актеров и подолгу рассматривали их. Обсуждали того или другого, выискивали в программе фамилии. От фотографий перекочевывали к продавщицам конфет и, считая мелочь, выбирали. За столиками в буфете было свободно.

Ходили здесь и юноши, и «солидные» молодые люди лет двадцати пяти, аккуратно державшие под руку своих спутниц. Взрослых зрителей было мало. Они группировались островками на банкетках возле стен и чувствовали себя слишком уютно, когда девичьи шеренги вплотную подходили к развешенным над ними фотографиям.

Потом в зрительном зале взрослые заняли свои места в первых пяти-шести рядах, и, когда я оглянулся на остальной зал, он уже улыбался мне одними только молодыми лицами.

От шестнадцати до двадцати двух — так определялся средний возраст зрителей. Он не изменился и через несколько дней, когда я снова пришел на этот спектакль.

— Разрешите поговорить с вами.

Она сидела одна, ссутулившись, и невесело смотрела перед собой. Одной рукой все время закрывала шею воротничком вязаной кофточки. Вопрос мой прозвучал неожиданно. Она поежилась и посмотрела на меня обведенными, серыми усталыми глазами.

— Да, на третьем курсе, вы угадали… Педагогический… Да, не москвичка. (Я опять угадал). Из Сибири, а родилась на Украине.

— Вы думаете о спектакле?

— Нет.

— А о чем же тогда?

— Думаю о том, что бывает похуже…

Мы разговаривали во втором антракте. Вся неприятность положения, в которое попал герой спектакля, уже была ясна зрителю. Он ухаживал за своей однокурсницей, хотел жениться на ней. А между тем в его городе у него была жена. Он скрывал это.

Леля П. рассказала мне историю «похуже».

Это случилось с ее подругой. Вместе учились в школе, вместе поехали в Москву, в которой до этого бывали лишь проездом, вместе набрали заветные двадцать восемь очков на вступительных экзаменах.

У подруги был мальчик старше ее на год («Ну, знаете, в школе еще они дружили…»). Он окончил школу с медалью и уехал в институт. Они поженились, когда она была на первом курсе. Мужа назначили в другой город, и ей пришлось перевестись в тамошний пединститут. Через некоторое время его перевели под Москву, и на втором курсе подруги опять оказались вместе. («Она очень хорошо училась, ее приняли обратно без особых трудностей…»). А в начале третьего курса с ней случилось несчастье. Заболела гриппом. («Мы у себя привыкли к ровной морозной зиме, и ваши московские оттепели действуют на нас скверно…»). Грипп дал неожиданно тяжелое осложнение. Вспышка туберкулеза. Легла в больницу, делали операцию. В общем история года на три. Курс пропал, дали академический отпуск. И в самое тяжелое время («Такой слабой была — ужас…»), когда только что добралась до санатория, пришло от него письмо. Длинное, путаное, надрывное какое-то: брось меня, скверный, я дрянь, пью, я тебя не стою… А смысл был один: испугался мальчик больной жены. Представляете, что с ней было, когда она получила это письмо!

А ведь хороший был парень, отличник, да и все видели, хороший. Почему так бывает? Откуда это? Почему вообще человек впервые совершает подлость?..

Она опять думает свое, а я отхожу от нее и попадаю в гущу разговоров и парфюмерных запахов. Слушаю. Теперь фойе гудит, рассыпается смехом.

— А она узнает?

— Девочки, какой он хороший!

— А по-моему, ему надо было сказать!

— Но ведь он же ее любит!

— Нет не любит!

— Любит, любит — ничего ты не понимаешь!

— Это совсем как на нашем факультете!

Оборачиваюсь. Это уже, несомненно, последний курс.

— Прошу извинить! Что было на вашем факультет?

И я выслушиваю очередную историю. Ее рассказывают две девушки с биолого-почвенного факультета МГУ.

— У нас учился один парень, но он был не такой блестящий, как этот Борис. Учился плохо. Его даже хотели исключить из университета за неуспеваемость… В общем там другая история. Он был женат. Нет, формально он не был женат, но у него была девушка в другом городе… Там родился ребенок. Он, правда, потом утверждал, что это не его ребенок. Впрочем, это потом. Если по порядку рассказывать, дело обстояло так.

В факультетское бюро поступило письмо от этой девушки. В нем она рассказывала всю историю их знакомства, дружбы, любви. И о том, как он ее бросил. У нее ребенок, его, ребенок, но она ничего от него не хочет, даже видеть его не хочет. Ей просто обидно, что в университете его считают честным человеком. Она желает, чтобы все знали, какой он мерзавец.

Состоялось комсомольское собрание. Он бурно все отрицал. Говорил, что это были просто «лирические» отношения не переходившие известных границ, что к ребенку он не имеет никакого касательства! Он даже подал в суд на эту девушку за клевету.

Тогда по постановлению бюро наш секретарь и еще один комсомолец выехали в тот город, разыскали девушку, других людей, знавших обоих, и выяснили все обстоятельства. Он лгал.

Второе комсомольское собрание прошло очень по-человечески. Был разговор о честности. Мы исключили его, но райком не утвердил наше решение…

Продолжаю свой путь по фойе в надежде услышать что-нибудь о самом спектакле. Как бы случайно подсаживаюсь к девушкам или становлюсь спиной к образовавшимся посередине кружкам. Действительно, говорят об актерах, но больше о любви, ее вопросах, проблемах, случаях. Любовь занимает сегодня зрителей — ее перипетии, муки, ее ожидание, особенно ожидание…

Я мог бы поведать еще несколько историй, услышанных в антрактах и после спектакля. В фойе то и дело повторяли: «А вот у нас!..»

И стало ясно: в этих-то историях, рассказанных мне зрительницами, в самом их восклицании: «А вот у нас» — путь к разгадке тайны столь громкого успеха слабой пьесы и в самом деле среднего спектакля.

Ведь узнал я все эти истории на «Колесе счастья»! Не на других спектаклях, не дома! И я хочу пригласить вас поразмыслить над этим.

Итак, спектакль вызывает у большинства зрителей настоящую бурю житейских ассоциаций. (А много ли спектаклей, возбуждают в молодых людях, заполнивших зал, прямые жизненные аналогии, которые темой и сюжетом напоминают о том, что волнует их каждый прожитый день?)

Правда, такая прямолинейность воздействия — начальная стадия взаимоотношений искусства и человека. Но это уже иной вопрос. Пока отметим факты. У спектакля своя публика, учащаяся молодежь определенного возраста. Она (и только она!) создает ему успех. Влияние житейских ассоциаций на этого зрителя сильнее, чем на какого-либо иного.

«Колесо счастья» — спектакль о любви. Антон любит Наташу, и та как будто бы отвечает ему взаимностью. Но появляется Борис, и у него с Наташей начинается любовь. Антон страдает; Борис боится сказать, что он женат, и обманывает обеих — и жену и Наташу.

В этой истории — суть «Колеса счастья». Она списана с натуры и вошла в пьесу. Так спектакль и смотрится. Зритель следит за любовью просто как за любовью. Человек в зале переживает жизнь человека на сцене.

У нас хватает пьес «на семейную тему». Время от времени даже раздаются критические предостережения, что слишком много. А между тем пьес о любви, о страсти мало. Да их и всегда было мало! Зато ходит по сценам «проблема любви», когда зрителя заставляют решать «моральное» уравнение с одним или несколькими неизвестными. Уходить или не уходить? Что делать герою, если обстоятельства изменились в таком-то направлении? А теперь — возвращаться или не возвращаться? А при какой ситуации допустимо вмешательство общественных организаций и, если допустимо, то какое?.. Эти проблемы как бы накладываются «сверху» на житейскую историю. И нередко, несмотря на приличный текст, на удавшиеся и драматургу и актерам характеры, этот «накладной расход» на любовь слишком высок. Зритель направляется логикой мысли больше, чем переживанием, он как бы все время решает. Между тем в таких пьесах, как «104 страницы про любовь» или «Варшавская мелодия» (я называю пьесы, которые, чередуясь, держали первое место в репертуаре театров страны в течение целых сезонов), зритель переживал прежде всего перипетии любви, а не перипетии проблем. Последние были растворены в самой ткани пьес и действовали исподволь. Зритель не приглашался решать нравственные уравнения. Он приглашался переживать, сочувствовать, лить слезы…

В пьесе «Колесо счастья» нет недостатка в «проблемах». Но вся ее «воспитательная нагрузка» не «приклеилась» к основной любовной истории. Последняя живет на сцене в трогательно чистом виде! А для зрителей (а в этом зале вернее сказать — для зрительниц) в их шестнадцать-двадцать лет любовь — одна из великих тем искусства. На какой-то момент их жизни — самая великая! Спектакли про любовь — для них самые лучшие на свете спектакли, а если на сцене происходит что-то похожее на их маленький жизненный опыт, ну тогда… успеха не миновать!

Так что же — прав автор рецензии в «Литературной газете», и вся разгадка успеха «Колеса счастья» заключена в жизненной достоверности темы? Мы, так сказать, проверили это опытным путем.

Он прав — и здесь разгадка, но только не вся. Здесь лишь ее половина!

Почему зритель «Колеса» или другого похожего спектакля, завороженный жизненной достоверностью материала, послужившего источником пьесы, не замечает ее художественной слабости? Почему он не обращает внимания на уровень искусства — вот в чем вопрос. Ведь жизненная достоверность — это азбучная стадия художественности!

Что же происходит?

Но припомним, что рецензент говорил еще о «ловко» построенном сюжете. А сюжет — это уже инструмент искусства, способ обобщения. В молодости мы восхищаемся сюжетными ходами Дюма, в зрелом возрасте бываем поражены грандиозными сюжетами Толстого и Достоевского. Так что, если сюжет построен умело, зрителя берет в плен одна из художественных черт произведения.

Да, но ведь главное все-таки не сюжет, а то, чем и как он наполнен! Каков уровень диалога, какова объемность характеров, прямолинейно однозначна или многоплановая игра актеров…

Почему зритель не думает обо всем этом?

И поскольку цель наша не разгадка успеха спектакля сама по себе, но выяснение эстетических контактов зрителя с тем, что он видит, мы обязаны продолжить наше расследование.

Проверим сюжет пьесы на прочность, обратим для начала внимание на следующую реплику — «положительный» герой Антон говорит отрицательному герою Борису: «Если ты обманул сегодня друга, ты можешь завтра обмануть однополчан и убежать с поля боя!..» Реплика не воспринималась как бесспорная истина даже идеальным для этого спектакля зрителем. За реакцией его в этом месте я внимательно следил.

Известно, «цепочка» причин и следствий вроде этой реплики, в жизни встречается нечасто Она законное изобретение искусства. В жизни «цепочка» чаще всего рвется на втором же звене. Бывает, врут приятелю, но не обманывают однополчан. Совершают мелкие сделки с совестью, стоят насмерть перед лицом врага. Обманывают женщину, но являются душой коллектива.

Безупречный специалист, о котором рассказала мне в фойе первая девушка, оказался неспособным на житейское самопожертвование. Это можно если не оправдать, то понять. Но ему и в голову не пришло, что посылать такое письмо в разгар болезни жены непорядочно! Парень, о котором говорили студентки биолого-почвенного факультета, бросил жену с ребенком. (Незарегистрированностъ брака, разумеется, дела не меняет!) Что ж, расходятся супруги у которых есть ребенок, дело понятное. Но у героя этой истории нет комплекса порядочности, и он обставляет свой развод с максимальным хамством.

Представьте себе на минуту, что отрицательный герой спектакля Борис, приняв первое свое увлечение за любовь, совершив ошибку, понимает это. Он едет к своей жене, честно говорит, что не любит ее, разводится, приезжает обратно и объясняет все горячо любящей его героине.

Что тогда? Сюжет пьесы исчезнет?

Да, знаете ли, исчезнет! Нечего станет играть. Потому что сюжет строится только на том факте, что в сложившейся ситуации «отрицательный» персонаж не нашел в себе сил поступить как порядочный человек! Именно поэтому в фойе со всех сторон я слышал еще и другую фразу:

— Ну, почему он ей прямо не сказал?!

Таким образом, и неискушенный в искусстве драмы зритель, так сказать, стихийно, интуитивно (зрительская интуиция — великая вещь!) улавливал рыхлость, непрочность сюжета. Только увлеченный своими житейскими ассоциациями не придавал этому факту значения.

Авторы пьесы имели ясно видимое намерение осудить своего героя за то, что он, женатый человек, полюбил другую; зрители скорее были недовольны тем, что, полюбив, он поступил непорядочно. Вот ведь в чем дело!

И все-таки неужели художественный уровень пьесы и спектакля не имеет никакого значения?

…Сзади меня сидят две девушки лет семнадцати-восемнадцати. Наблюдать за ними необыкновенно интересно. Временами у них делаются такие круглые глаза, их губы складываются в такую восторженную улыбку, и я слышу такое шумное дыхание, что, право, невозможно представить более полную отдачу зрителя сцене.

Они страстно переживают спектакль. Каждая острота вызывает у них приступ смеха. В особо патетических местах они даже привстают одновременно со своих стульев и наклоняются ближе к сцене. В интимные моменты (на сцене целуются) они краснеют и опускают глаза — им неловко быть свидетелями любовного объяснения. Но тут же поднимают взгляд в страхе пропустить какую-либо подробность.

Все три акта эти девочка были целиком во власти спектакля. Он не отпускал их ни на секунду, он «доходил» до них полностью, без пропусков, без малейших исключений. Он оказывал именно то воздействие, о котором может мечтать театр. Воздействие и восприятие осуществлялись с абсолютной синхронностью.

Было очевидно, что для этих зрителей нет вопроса: хороший ли это спектакль?

Для них он единственный, неповторимый, самый лучший спектакль. Для них он — великое искусство в самом точном значении слова. Когда человек во власти магии искусства — для него не существует возможности сравнения или оценки, для него существует только это искусство.

Случается это тогда, когда произведение находится на одном уровне с эстетической восприимчивостью своего потребителя.

Следовательно, перед нами вторая половина разгадки «тайны» успеха нашего «подопытного» спектакля. Она только в жизненной достоверности темы, в «ловко построенном сюжете» (на поверку, как мы видели, он оказался построенным не слишком ловко, испытания «на прочность» выдержал), но и в полном совпадении эстетических уровней сцены и зрительного зала.

Последнее обстоятельство представляется не менее, может быть, и более важным, нежели первое. Чувства и разум зрителя поглощают все компоненты произведения. Все тексты, все сценические положения, все метафоры и иносказания. Одним словом — все элементы художественности. Зрители не испытывают ни малейшего отталкивания, их вкус ничто не коробит. Такой спектакль для такого зрителя все равно что укатанная снежная гора для саней, мчащихся вниз. Усилий прилагать не надо — работает ньютонов закон всемирного тяготения! Однако же обвинять — зрителя не в чем! Разве можно сказать о девушках, заполняющих зал на спектаклях «Колеса», что в течение длительного времени они воспитывались на произведениях примитивных и что, наконец, «воспитавшись», они не могут воспринимать ничего иного!

У них не было длительного времени!

Их сознательная жизнь меньше, чем очередная «творческая пауза» какого-нибудь маститого писателя… Да возьмите в расчет и то обстоятельство, что искусству они уделяют считанные часы. Искусство для них равнозначно досугу, отдыху. Опыта общения с искусством у них почти нет. Оттого и пьесы, требующие додумывания, чтения пауз, до них не доходят, кажутся «скучными». Их способность к ассоциативному мышлению не развита. Они еще видят лишь то, что видят, и слышат лишь то, что им говорят вслух. Вспышки их искреннего молодого смеха потрясают зал на чеховском «Дяде Ване», когда со сцены звучит знаменитая реплика Астрова о жарище в Африке. До них доходит комизм текста, но не трагизм чувств. Второй план, скрытый смысл выпадает из их сознания.

Таковы некоторые особенности молодых Начинающих зрителей, встреченных мной на спектакле. Пьесы Чехова для них, пока скучны, а симфонии Прокофьева туманны. И то и другое находится за пределом их эстетической восприимчивости.

Но сам-то предел — величина переменная!

Юность ищет в искусстве прямых ответов, тогда как для зрелости — оно лишь повод для размышлений. Вместо высокой простоты «Колесо счастья» и спектакли, подобные ему, например, «Десять суток за любовь», «Неравный брак», «Разбужденная совесть», «Рассудите нас, люди», «Моя теща», «Муж моей жены», «С повинной» — я здесь называю спектакли, имевшие успех в последние сезоны — преподносят им простоту прямолинейности. Со сцены звучат не «единственные», а напрашивающиеся слова. Но этого начинающий или неискушенный зритель просто не замечает. Для него истина не перестает быть истиной от того, что она «прописная».

Языку учат постепенно. Если на человека, словарный запас которого составляет две тысячи слов, сразу обрушить восемь тысяч, он не воспримет и того минимума, который мог бы воспринять. Что-то подобное происходит в искусстве.

Для того чтобы разбудить первичные ассоциации зрителя, необходим эстетический заряд определенной силы. Очевидно, он есть в этих пьесах и спектаклях, но составляет то самое количество «слов», которое принимающий его зритель способен вместить.

Но он растет, этот зритель, — на этот раз в буквальном смысле. Подобные произведения для него еще явление возрастное… Он проходит через них, как в детстве проходит через книги Фенимора Купера. Повзрослев, понимают, человековедения там маловато…

К какому же все-таки умозаключению должны мы теперь прийти относительно чувств зрителя? Удалось ли нам нащупать, выявить некий основной психологический закон восприятия? Можно ли, например, сформулировать его так:

Учись искусству, старайся как можно больше узнать о нем, понять как устроены разные его жанры, общайся с ним как можно чаще, набирайся опыта — и все будет хорошо. Ты безошибочно станешь отличать высокое искусство от низкопробного, твой вкус будет воспитан, ты сразу увидишь где мастерство, а где подделка, без объяснений будешь видеть, понимать, где художественность и что она такое, где оригинал, а где копия — одним словом, станешь эстетически грамотным человеком.

Как будто бы можно так именно сформулировать и вряд ли кто-нибудь возразит против этих бесспорно верных положений.

Но психология зрителя, но чувства его, о расшифровке которых думал Станиславский, были бы слишком элементарной категорией, если бы дело обстояло так просто…

Я рассказал о том, к каким выводам привели наблюдения над чувствами начинающих зрителей. (Разумеется, наблюдения эти не ограничивались одним лишь спектаклем, который я тут привел в пример.) Теперь расскажу о некоторых разговорах с иными зрителями такими, которые в свое отношение к искусству как будто бы следовали тем советам, что выше приведены. По крайней мере на первый взгляд кажется, что они следовали им с желанием и старанием…

* * *

Случилось это в одной из поездок в Ленинград. Меня пригласили в гости в театральный дом. Так мне и сказали:

«Это такой театральный дом!»… Васильевский остров. Чуть запущенная лестница, квартира с многолетними залежами вещей в передней…

А там, в квартире, ждет меня разговор о театре. Женщина, учительница, с ней я много лет назад был знаком, желала, чтоб я поговорил с ее дочерью, энтузиасткой всего театрального. Женщина тоже энтузиастка. В ее комнате когда-то, помню, висели акварельные наброски известного театрального художника. (Когда-то была романтическая история со снежной метелью, тридцатиградусным морозом и дачей на Красной Пахре…)

Теперь женщине за шестьдесят, но ее бурный гимназический восторг перед всяким искусством и перед людьми, хоть как-нибудь к нему причастными, и сейчас готов вспыхнуть от малейшего толчка и излиться на что угодно. С ней трудно. Боишься что-нибудь сказать, чтоб не последовало: «Ах!» и не начался каскад сладчайших изумлений. Но добрая женщина. Сидим, ждем дочь. Как только открываю рот, следует извержение по поводу столичных достоинств.

— Ну, конечно, Москва живет. У вас там и то идет и это…

Одним словом, у нее выходит, что в московских театрах — есть, в ленинградских — ничего нет. А какие были театры, какие были театры!

Но, простите, у вас же и сейчас интересные театры. Вот Большой драматический имени Горького. Или Комедии…

Она смотрит на меня недоверчиво, потом улыбается. Поняла! Это столичный гость, чтобы сказать приятное, хвалит наши скромные театры. Ее тонкая улыбка должна показать мне, что она прекрасно все чувствует. Тонкий мы ведем говор.

Приходит дочь. Сообщает, что вскоре явится ее подруга, которая тоже хочет поговорить о театре, а может быть, еще одна девушка. Приходят. Я оказываюсь в окружении четырех любительниц театра. Через несколько минут чувствую себя плохо. Они знают о театре все. Я сник. На их вопросы отвечаю: «Я думаю», «Мне кажется», «Мне очень понравилось», «Я очень люблю этого актера». Вижу, как скептическая усмешка проступает на широком лице дочери хозяйки. Вначале даже не понимаю, к чему она относится. Стараюсь говорить четко, слежу за дикцией, никакого толку. Скепсис моих собеседниц обволакивает меня, не могу через него пробиться. И вдруг понимаю: их не устраивает мой разговор от себя. (А я-то, чудак, стараюсь не навязывать им моего отношения к спектаклям и актерам!) Они желают слышать другое: истину в последней инстанции. Что «хорошо» и что «плохо». У них на все имеются теории и концепции. Каждый актер прошел «путь развития», каждый режиссер «преодолевает» и «утверждает», а также имеет «этап становления». Так скучно делается… Старая гимназистка с ее умилениями мне становится ближе. Та по крайней мере готова плакать, а эти — лишь обличать и делать выводы…

Этим женщинам под тридцать. Они влюблены в театр. Были влюблены. Может быть, сцена давала им то, чем обходила жизнь: и слёзы и любовь. И божество. Эхо давних обожаний слышится в том, как они произносят актерские имена. Куда же ушло все?..

Они говорят и говорят о театре. И чем больше они говорят, тем яснее становится, что теперь он для них словно неизбежная обуза, как противный, но обязательный предмет для прилежного студента. Были они нормальными, простыми, хорошими зрителями, смотрели любимых актеров и некоторые спектакли (не все!). Переживали, стояли в очередях в кассы, предвкушали праздник — пойдем в театр! Лет десять назад дочь хозяйки, тогда десятиклассница, была мистически влюблена в двух знаменитых актеров Пушкинского театра. А теперь эти женщины вроде бы служат при театре. Служба докучливая, нудная.

— Ну, а кого из драматургов вы любите?

— Да, так, знаете…

— Погодина любите?

— Ну, что вы!

— Софронова любите?

— Ну, как вы можете!

— Штейна любите?

— Ах, оставьте!

— Володина любите?

— Это вы серьезно?

— Так вот же его пьеса пользуется успехом.

— Да, к сожалению! Радзинского любите?

— Ха-ха-ха!

Придумываю еще вопрос, захожу с другого конца.

— Ну, а Фриша любите?

— А его разве надо любить?

— А Брехта, например?

— Брехт далек от традиций психологической Школы Русского театра!

Ничего больше придумать не могу и спрашиваю в отчаянии:

— Но все-таки, кого-нибудь вы любите?

— Ну, вот, Розов… (гримаса, которая должна выражать: но и он, конечно, не то).

— И все?

— Да, знаете…

И грустно так смотрят. (Что ж, мол, делать — театр кончился, нет его!) Тогда я задаю последний вопрос. И как будто это случилось сейчас, вижу выражение лица дочери хозяйки. Это-то выражение и запомнилось мне больше всего.

— А скажите, когда вы смотрите спектакль, вы воспринимаете его непосредственно ну так, чтоб в этот момент ни о чем не думать, не оценивать его с точки зрения ваших знаний о театре?

— Нет, что вы!

Она даже не сказала эхо, а выкрикнула. На ее лице было и недоумение (как это можно воспринимать непосредственно!). И презрение ко мне (как это я посмел задать такой вопрос, как будто она маленькая и ничего не понимает). И улыбка превосходства (мол, меня не поймаешь). Потом, после молчания, сказала:

— Когда-то так смотрела, но это давно было!..

Что же произошло с ними?

Как это случилось, что непосредственное переживание спектакля, то есть тот изначальный, прямой, чудодейственный контакт человека в зрительном зале с человеком на сцене, на котором и держится это древнейшее искусство, заменен в их сознании каким-то «двойным зрением», тут же совершающимся анализом того, что они видят, сравнением его с некими образцами или теоретическими знаниями о театре?

Может быть, вредны сами знания?

Позже я узнал, что мои собеседницы не «простые» зрители. Они члены кружка самодеятельных театральных критиков. Этот кружок организовали профессиональные специалисты по театру из лучших, благородных побуждений. Как же совершился этот печальный просчет — и в моих образованных собеседницах исчезло живое чувство искусства? Но если действительно они слишком много знают и это мешает им, тогда где граница знаний? Получается, что зритель, мало знающий, не может отличить хороший спектакль от плохого, зритель, много знающий, теряет непосредственный эмоциональный контакт с ним!

Это, конечно же, ложное противоречие, мнимый парадокс — знание безгранично и, говоря словами Маркс, невежество еще никому не помогало!

Так в чем же дело?

А вот в чем. Человеческие чувства в восприятии искусства преобладают над «рацио», то есть над логикой разума. Мгновенное, чувственное, интуитивное, подсознательное — вот дорога, по которой проникает в наше «Я» искусство. Разум зрителя как бы получает информацию от его органов чувств. Все, конечно, практически происходит одновременно. Разум включается в работу по освоению произведения, корректирует чувства, обобщает, приводит в действие запасы памяти, хранящей опыт, знания… Если запасов этих нет или их недостаточно, зритель остается во власти своих чувств, во власти первой реакции на произведение. Анализ, сравнение, оценка остаются за пределами такого восприятия. Но может произойти, очевидно, и обратное. Если чувственная сфера зрителя поизносилась (а это случается при систематических перегрузках себя зрительскими впечатлениями) или если зритель самовоспитанием, самовнушением заставил себя не доверять своим чувствам, а все проверить головным анализом. В этом случае ослабевает его непосредственный контакт с произведением, уходит живое чувственное ощущение его. Станиславский недаром говорил об изучении чувств зрителя, отводя этой категории решающее значение в настроении зрительного зала.

Разумеется, мы набросали здесь лишь примерную схему процесса восприятия. В действительности многое зависит от индивидуальных особенностей человека, склада его психики, того, что в общежития принято называть характером.

Потеря живого чувственного восприятия искусства — зрительская болезнь. Я не раз замечал, как систематическим анатомированием произведения убивается живое чувство наслаждения от него. Это случается не столь редко, как кажется. Бывает это и с критиками. К сожалению, тут нет прибора, подобного счетчику Гейгера в атомной промышленности. Как известно, стоит внести этот прибор в опасную зону, как он тотчас же отметит повышенную против нормы радиацию. Если бы подобный аппарат существовал в искусстве, мы, наверно, услышали бы не на одном профессиональном обсуждении металлический голос: «Товарищ Н., вы разучились плакать на спектакле — прекратите писать статьи!..»

Что-то похожее случилось и с моими театралками из старой ленинградской квартиры. Были обычные девушки, ходили в театр, испытывали радость. Теперь не пропускают ни одной премьеры, а радость ушла. Они напичканы историей и теорией и все обсуждают и обсуждают… Они живут во власти наивной иллюзии, что в искусстве все, абсолютно все можно понять и объяснить и разнести по карточкам. Но это ошибочное представление. Произведение любого искусства воздействует на нас комплексом своих черт, неразрывным синтезом составляющих его частей. Для уяснения того, что в нем и зачем, как оно устроено, мы разнимаем его на части. Так можно разъять на части пушкинское четверостишье. Исследовать рифму, понять метафоры, эпитеты, сравнения, уразуметь, что такое ритм и стихотворный размер. Но надо не забывать при этом, что гениальным четверостишье остается лишь только неразъятым. Каждая строка не живет отдельно. В противном случае пушкинский магический кристалл окажется кусочком простой поваренной соли. И всякий сможет его повторить. Так современная наука, перекомбинировав в лаборатории атомы, к может искусственно создать поваренную соль. Да, в принципе и думающая электронно-вычислительная машина может сочинять стихи. Но великое стихотворение машина не создаст!

Этого не следует забывать! В искусстве всегда остается область необъяснимого, сохраняется власть и интуиция творца, художника, которая воспринимается интуицией зрителя.

Но где же в таком случае гармония между знанием и чувством зрителя?

Она есть, эта гармония, эта равнодействующая — и называется здоровым художественным вкусом. Но только схоласт или педант могут требовать, чтоб им точно указали, где проходит граница достаточных знаний или насколько следует давать волю своим чувствам. Находясь лишь в кругу конструкции: искусство — зритель, мы не придем к необходимому выводу. Рецептов здесь нет! Однако есть множество людей, для которых искусство — необходимость, зеркало и школа жизни, людей с огромным опытом восприятия искусства, знаниями его теории и истории. И при этом сохраняющих в высшем смысле детское отношение к нему, то есть незамутненный ничем, непосредственный чувственный контакт с произведением.

Но знакомство с представителями таких, на мой взгляд, лучших, квалифицированнейших зрителей еще раз, если можно так сказать, — от обратного подтверждает, что интерес к искусству не может быть самоцелью. Погружение себя в сферу того или иного искусства как в вакуум, превращение искусства в область неких формально-схоластических отношений, в какую-то замкнутую религию для «посвященных», в эстетическую секту — опасно. В этом случае и театр, и музыка, и живопись, и кино могут превратиться для человека в духовную наркоманию и даже при колоссальных знаниях искусства ведут к деградации его личности.

Беда любительниц театра, о которых я рассказывал, в том, мне кажется, что жизнь вне театра перестала их интересовать…

ВИДИМОЕ И НЕВИДИМОЕ

До сих пор мы присматривались к реальным людям, наблюдали, сравнивали, делали некоторые выводы… Но, может быть, все это относится лишь к тем, к кому мы обращались? Может быть, другие воспринимают искусство иначе, и сколько людей — столько и мнений? К тому же давно известно, что о вкусах не спорят! В отношении к искусству нам кажется, что все, что мы переживаем, — это наше личное, индивидуальное, неповторимое. Наше гордое, а порой и капризное «мне нравится» или «мне не нравится» мы склонны ревниво охранять от вторжения инакомыслящих. И, тем не менее любое, казалось бы, самое уникальное, восприятие искусства с очень большой степенью приближенности может быть сведено к какому-то «типу восприятия», точно так же, как человеческие темпераменты группируются психологами в определенные классы. Поэтому вполне возможно, что читатель, познакомившись с героями двух первых частей книжки, обнаружит что-то похожее и в своем отношении к картинам, фильмам, спектаклям — сходное течение чувств, движение мыслей…

Но ведь, кроме нас, зрителей, слушателей, публики, есть еще и само искусство, картина художника, спектакль, поставленный режиссером и сыгранный актерами, фильм, также созданный режиссером, кино и снятый оператором. Есть «предмет» искусства.

Как заметил в красивой формуле Маркс, если публика создает предмет искусства, то последний создает свою публику. Иными словами, произведение любого искусства имеет свои внутренние законы, которым обязана следовать и приучается следовать публика, воспринимающая это произведение. Знание этих законов и правил, очевидно, необходимо нам, чтобы в полной мере войти в контакт, с художником, почувствовать и понять то, что он хотел сказать. И если до сих пор мы шли в нашем рассказе как бы от человека, обращающегося к искусству, то здесь возьмем иной ракурс, как бы от искусства, обращающегося к человеку. Такое изменение точки зрения, как поймет читатель, условно: процесс взаимодействия человека с произведением может быть расчленен лишь для удобства размышлений. К такому удобству мы сейчас и прибегаем, начиная разговор о некоторых принципах, особенностях, законах построения и восприятия произведений изобразительного искусства, современного спектакля и кинофильма.

ЗОЛОТАЯ РАМА

Чтобы чудо состоялось

Это происходит так. Вы приезжаете в Москву, и вам сразу начинает казаться, что люди здесь ходят быстрее, а машины носятся, как сумасшедшие. Это первая иллюзия большого города, которой вы поддаетесь. Все происходит в том же темпе, как и у вас. Впечатление создает количество. Просто здесь в тысячу раз больше людей и машин, выше дома и меньше неба. К полудню вы утомляетесь. Не столько оттого, что много ходили, сколько оттого, что много видели! Вы устали бы и сидя у окна гостиничного номера и глядя на московскую улицу. Есть предел зрительной восприимчивости. Ее можно тренировать, но сначала вы выдержите немного. Потом будете рассказывать дома: «В Москве устаешь — там все бегают!» А, между прочим москвичи ходят.

В вашем пребывании в столице есть ориентиры: Проспект Калинина, Лужники, Большой театр, Третьяковская галерея.

Приходит день, когда вы покидаете автобус у кинотеатра «Ударник», переходите короткую горбинку моста, поворачиваете налево и оказываетесь на набережной канала. Здесь спокойная вода, старинные дома. Тишина. Вы уже не едете. Вы идете пешком, сперва по набережной, потом по Лаврушинскому переулку. Ритм вашего существования постепенно спадает, и вы подходите к галерее с нормальным душевным пульсом. Хорошо, что сюда можно не только подъехать, но и прийти пешком.

И вот терема знаменитой Третьяковки, в которой вы никогда не были. Вестибюль. Ковровая дорожка главной лестницы. По обеим сторонам ее в золотых рамах висят картины. Правда, рассмотреть их трудно — мешает лак, блестящий, как стекло, и некуда отойти. Но вы соображаете, что здесь, должно быть, повесили не «главные» картины, и с легким сердцем поднимаетесь дальше, к неведомым сокровищам.

Сейчас произойдет чудо.

И чудо как будто бы происходит. Вы и раньше видели репродукции картин знаменитых художников, но посредничество типографии скрадывало их труд так же, как и размер полотен. Подлинники вас поражают. Искусные, нарядные, торжественные рамы. Свет, льющийся с потолка. Тишина. Вы ходите из зала в зал. Картины, десятки картин, сотни, тысячи. Вы ахаете, вздрагиваете, бросаетесь от одной к другой, потом возвращаетесь, чтобы осмотреть все и ничего не пропустить. И, наконец, вы устаете. Трудно заметить, когда это происходит — во втором, четвертом или пятом зале, но вы вдруг перестаете видеть то, что изображено на картинах. Вернее, вы видите, но, переводя взгляд, мгновенно забываете то, что посмотрели. На вас отовсюду надвигаются рамы, рамы, рамы, золотые, черные, коричневые, прямоугольники, квадраты, овалы, лица, сцены, обнаженные тела… Вы останавливаетесь, встряхиваетесь, садитесь на одни из стульев, предусмотрительно расставленных здесь, отдыхаете. Но через несколько минут энергично поднимаетесь и идете дальше. У вас нет времени, завтра вы уже не можете прийти, и вы добросовестно обходите зал за залом, чтобы осмотреть все. Но дело пошло еще хуже. Очень скоро повторяется то же самое — вы перестаете видеть!

Вам нужно уходить! Вам уже ничто не поможет — вы достигли предела зрительной восприимчивости. Но вы остаетесь — как же не осмотреть все?!

Наконец вы покидаете галерею, выходите на прозрачный воздух переулка, и у вас кружится и побаливает голова. Ночью вам приснятся золотые рамы. Они обступят вас со всех сторон, а с ними надвинутся прямоугольники и квадраты, лица и тела…

Потом дома вы вспомните поразившие вас картины, и будут, как правило, те, которые вы и раньше видели в репродукциях. Но вы не сможете отделаться от большого, не столько яркого, сколько грандиозного и чем-то даже тягостного впечатления, которое оставило в вас первое посещение знаменитого художественного музея.

Чуда проникновения в новый для вас мир искусства, чуда открытия этого мира не состоялось! Вы путешественник, видевший с борта корабля неведомую, огромную, прекрасную страну. Целый день перед вами проплывали ее берега, тысячи ярких огней, заманчивых построек, невиданных сочетаний красок и форм. Сойти на берег вам не удалось. Вы устали смотреть и утомлены, даже склонны думать, что там на берегу, за пределами видимого, ничего больше нет, что эта движущаяся мозаика и есть сущность страны созданной, чтобы ласкать ваш взор и наполнять время, отведенное для развлечений.

Не верьте первому впечатлению! Не прекращайте путешествия, стремитесь на берег, пробирайтесь вглубь! Эта страна доступна — только надо уметь войти в нее! Древние греки говорили: «Гомер каждому, и юноше и мужу, и старцу столько дает, сколько кто может взять».

Это вечное правило искусства.

Давайте условимся

Всякое искусство условно. В разных искусствах разная мера и норма условности: своя в живописи, своя в музыке, своя в кино и в театре.

Для того чтобы воспринимать какое-либо искусство, надо признать и принять его условность. Это не так легко, как кажется, тем более что искусство не стоит на месте. Все знают людей, еще не сумевших перешагнуть этот барьер.

…Вы сидите в кинотеатре и смотрите интереснейший приключенческий фильм. Сказка заворожила вас. А сосед слева громким шепотом объясняет своей спутнице:

— Ты знаешь, это он на проволоке висит, только так снято, что проволоки не видно!

И так кадр за кадром. Можно подумать, что до этого фильма он серьезно верил в существование ковра-самолета!

Этот зритель не принял условности кино. Вернее — принял только часть ее. Ему не мешают смотреть плоское изображение, черно-белая окраска, ограниченный прямоугольник экрана. К этому он привык. Но условность самого фильма преодолеть пока не может. Вам его жалко. Поэзии сказки для него не существует, он видит технический трюк и жаждет его разоблачения.

Многие не любят оперы за то, что там не говорят, а поют. Но пение вместо разговора — условность оперы как драматического действия. Чтобы любить ее, надо эту условность принять и научиться как бы не замечать.

Людям, впервые приходящим в театр, декорации мешают. Они любуются ими как произведениями художника, воспринимают отдельно от спектакля.

Условность живописи — в ограниченности пространства, двухмерности и неподвижности изображения. Она принимается всеми с детства и смотреть не мешает.

Вы скажете: но ведь это так просто, это мы знаем, как же иначе? Но то, о чем я рассказал, — условность внешняя, первичная. Это алфавит, при помощи которого можно складывать слова, часто не понимая их скрытого смысла.

В живописи, как и во всяком искусстве, есть условность иного, высшего порядка. Это условность замысла художники, условность его художественного мышления, оседающая им холстах. Ее принять значительно труднее.

Я вспоминаю, как мне было неловко, когда заговаривали о древних русских иконах, о великом художнике, создателе «Троицы» Андрее Рублеве. Стыдно было признаться, что я «не нижу» этих картин. Десятки раз я пробегал залы, где выставлены иконы XII–XVI веков, в том числе знаменитая «Троица». Я читал сочинения, где объяснялось их значение не только для русского, но и мирового искусства, и, наверное, сам мог бы прочитать целую лекцию, объяснить их технику, их внешнюю условность. Но они совершенно не волновали меня, не «доходили», как иногда говорят. В тридцать три года я был потрясен произведениями Рублева. И теперь, бывая в Третьяковке, прежде всего иду смотреть «Троицу».

Как это случилось?

Может быть, надо было посмотреть «Сикстинскую мадонну» Рафаэля и картины Дрезденской галереи, может быть, прочитать еще какие-то книги, а может, просто прожить это время, набраться житейского опыта и передумать то, что передумалось.

Познание искусства — и цепь открытий и бег с препятствиями, а последним несть числа! Недаром тысячи лет назад родилась пословица: искусство вечно — жизнь коротка! Перед почтенным профессором, как и перед учеником ремесленного училища, дали непознанного в искусстве. Познание его — познание жизни…

Итак, вы приняли первичную условность живописи, она не мешает вам смотреть картину, но прежде чем проникнуть в ее тайну, ответить душевным волнением на движение души художника, надо условиться еще о многом.

Работая в музее, я часто наблюдал людей, впервые видящих произведения профессиональных мастеров. Что поражало их? Умение изобразить красками на полотне вещи «как настоящие». В раннем детстве рисуют все. И рисунки эти прекрасны, дети довольны ими. Но где-то лет после двенадцати эти рисунки перестают казаться нам хорошими. Нашим идеалом теперь служит изображение предмета или человека, неотличимое от тех, с которых рисовали. Впервые сталкиваясь с профессиональной живописью, люди думают, что и художник стремился лишь к одному: заставить поверить, что вещи на его холсте — подлинные.

Умение это действительно поразительно. На пастелях французского художника XVIII века Лиотара иллюзия подлинности тканей, посуды, человеческой кожи превышает некие представления о возможном. Возле его «Шоколадницы» на выставке картин Дрезденской галереи толпилось множество людей. Всем хотелось потрогать. «Натюрморты» голландцев, на которых изображена дичь, посуда, кухонная утварь — удивительны. Все это настоящее!

Кружева на портретах русских художников Боровиковского и Брюллова заставляют вздохнуть не одну женщину.

Замечательно передавал вещественный мир знаменитый русский художник Федотов. Виртуозно владели техникой изображения предметов Константин Маковский и Семирадский. В наше время такими руками и таким глазом обладал художник Лактионов. Посмотрите на его картину «Вселение в новую квартиру», и вам немедленно захочется потрогать шершавую и блестящую поверхность листьев фикуса. Вы не только рассмотрите все подробности этикетки на спичечном коробке, но даже сможете сказать, долго ли им пользовались и сколько примерно спичек в нем еще осталось.

Такое умение порою представляется волшебством. Хочется заглянуть за холст, убедиться, что за ним стена. Впрочем, поражает здесь не только умение, но и ясно видимый огромным труд, вложенный художником в картину.

«Поди-ка, — думает начинающий зритель, — напиши вот так-то каждый волосочек, молодец, что и говорить, — молодец!»

Ничего странного или противоестественного в таком отношении к живописи нет. Так начинают все. Плохо, когда так кончают!

Непременно избавьтесь от заблуждения, что изображение предметного мира есть конечная цель художники, что сравнивать картины надо по степени прямой похожести изображенных вещей на настоящие.

Избавиться от этого заблуждения нелегко. Определенные психические связи, возникшие в нашем мозгу, устойчивы и цепки. По избавиться необходимо! Это обязательное условие проникновения в тайны изобразительного искусства. Иначе всякий художник, пренебрегающий внешней похожестью вещей, будет казаться вам не умеющим рисовать! Думать, что научившийся изображать предметы краскам на полотне уже художник, — то же самое, что считать всякого умеющего писать писателем. Нельзя азбуку искусства принимать за его смысл!

Кстати, вы удивитесь, когда узнаете, что дотошное, почти фотографическое изображение вещей не требует особого труда и что на одни глаза портретируемого художник затрачивает порой значительно больше времени, чем на выписывание сложного туалета с кружевами и лентами. А в старину известные художники доверяли всю эту мануфактуру своим ученикам. Преодолеть притягательную силу ослепительной «подлинности» вещей, пробиться сквозь нее или невзирая на ее отсутствие к поэтическому замыслу художник можно единственным способом. Надо чаще смотреть картины.

…Я стоял перед полотном художницы Шевандроновой «В сельской библиотеке». Неожиданно за моей спиной раздался женский голос, в котором звучало торжество открытия:

— А вот и неправильно! Ребята пришли в библиотеку в шапках, неправильно!

После некоторой паузы она сказала спутнику:

— Правда, может быть, делают скидку на деревню? А вообще неправильно, неправильно.

Она очень напирала на это «неправильно». Я не выдержал и обернулся:

— Но ведь картина — не правила поведения для школьников!

Мое заявление не обескуражило ее.

— Но ведь это Третьяковская галерея! Сюда со всего Союза приезжают! Чему же будут учиться дети по этой картине, вы представляете? Надо же продумывать!..

Нет, эта женщина не впервые смотрела картины. Она не предполагала, что художница хотела лишь изобразить «как настоящие» лица детей, шапки-ушанки, книжки, зимний свет за окном и топящуюся печь. Она знала, что искусство преследует более высокую цель, но какую?..

Как-то мне пришлось прочитать пришедшее в редакцию письмо работниц железнодорожной станции Шумиха Курганской области, в котором они возмущались демонстрацией французского фильма «Красное и черное» по знаменитому роману Стендаля. Причиной возмущения послужило то обстоятельство, что, по мнению авторов письма, «фильм не воспитывает нашу молодежь, не вдохновляет ее на подвиги».

Железнодорожницы знают, что искусство должно помогать строить, воспитывать, но как?..

В пьесе Николая Погодина «Сонет Петрарки» есть сцена, в которой две девушки разговаривают в антракте музыкального концерта.

«Девушка в сером. На меня музыка действует отрицательно… она меня демобилизует.

Девушка в голубом. С тобой нельзя никуда ходить. Ты только об одном и думаешь, что тебя мобилизует и демобилизует.

Девушка в сером. Странно, а для чего тогда искусство? Для того, чтобы мобилизовать.

Девушка в голубом. Ни за что с тобой не пойду на концерты».

Не правда ли, у женщины, спорившей перед картиной, и у работниц станции Шумиха есть что-то общее с «девушкой в сером»? Это общее — ложное представление о прямолинейном воздействии художественных произведений. Его точно зафиксировал драматург. Должно быть, оно слишком распространилось.

Да, искусство учит, но не поучает! Живопись не обязана инструктировать вас, как вести себя в общественных местах, демонстрировать трудовые навыки или голосом строгой учительницы наставлять: в таких-то случаях поступай так и только так, а в таких так-то.

Прямолинейное воздействие живописи исключено ее природой. Об этом, к сожалению, забывают порой не только зрители, но и создатели. Поэтому все еще пишут «правильные» полотна, где и сюжет самый что ни на есть злободневный, а результат все-таки равен нулю. Разве что подойдет к такому полотну некто строгий и скучный и промолвит «Здесь все правильно» и пойдет дальше…

Нет, давайте навсегда условимся: художественный музей — не инструктаж, не производственное совещание и не собрание, созванное для обсуждения «морального облика» комсомольца. Картина не должна вас мобилизовывать на выполнение выраженных в цифрах производственных заданий

— Странно, а для чего тогда искусство? — спрашивает «девушка в сером».

Но прежде еще об одной очень важной детали всего механизма воздействия искусства.

Могущественная ассоциация

Ассоциация идей — связь представлений, благодаря которой одно представление, появившись в сознании, вызывает по сходству, смежности или противоположности другое.

Словарь иностранных слов

Явление ассоциации встречается в нашей жизни на каждом шагу. Оно не исключение, а норма человеческой психики. Может быть, слово это вы употребляете редко. Но в своем воздействии на человека искусство использует явление ассоциации чрезвычайно широко, современное искусство особенно.

…Где-то в середине февраля выдастся день, когда солнце не буднично посмотрит на землю, свеженькие пятна его расползутся по фасадам домов, небо поразит вас голубизной, а ветерок, непрошено ворвавшийся в вашу грудь, будет совсем особого вкуса. Тогда вы скажете: «Запахло весной!» И в воображении, в едином образе встанут все пережитые вами весны, вы увидите лопнувшие почки, стреловидные листочки, первую траву, ощутите ее свежий запах. А кругом ничего этого нет. На дворе — февраль, на улицах — сугробы, и не то что завтра, а через какой-нибудь час задует, да как…

Все виденное вами исходит от вас самих. Строй ваших мыслей и чувств порождает бесконечную цепь ассоциаций. Одно представление тянет за собой другое, как бы вливаясь и него. В этой цепочке такая последовательность, которую часто и не понять и не уследить, но она приведет вас от первой посылки, от подувшего сладкого ветерка к радостной картине весны. И все это произойдет в одно мгновение. Наш высший нервный аппарат работает с такой скоростью, какой, может быть, никогда не достигнут самые совершенные электронные машины…

Вы пришли рассказать что-то, открыли рот и… забыли. Беспомощно, виновато смотрите на окружающих, сочувствующих вам, но тщетно. Тогда кто-нибудь говорит: «А вы вернитесь на то же место и вспомните!» Может быть, никто и не говорит вам этого, а просто вы сами по опыту знаете, что так надо. Возвращаетесь на то же место, и уж несется ваше радостное: «Ах, да! Так вот…» И вы вспоминаете все. «То» место вызвало по ассоциации забытое…

Часто вы не можете восстановить содержания книги или фильма и просите друзей: напомните-ка! И вам напоминают что-нибудь этакое: ну… знаешь там, вот он еще ей говорит в подъезде… Стоп! Вы вспомнили весь роман или фильм и уже сами можете рассказать с подробностями.

Это примеры распространенных ассоциаций. Есть еще и иные, которых мы просто не замечаем. Они мгновенно возникают, мгновенно исчезают. Мы переходим из одного душевного в другое, не успев установить причин.

Мы идем по улице, и поток воспринимаемых вещей вызывает в нас поток душевных состояний. Смены их мы не замечаем, но общую окраску определим. Тогда мы говорим себе: «Я в хорошем настроении», или «что-то кисло у меня на душе», или еще что-нибудь подобное. И часто недоумеваем, что испортило или что исправило наше настроение.

Механику воздействия искусства нельзя свести только к использованию им явления ассоциации — это было бы упрощением, но можно сказать, что искусство работает на наших ассоциациях.

Музыка, живопись стремятся прежде всего не объяснить нам, а напомнить, дать почувствовать и, вызвав нужное состояние, тактично сформулировать.

Обнаженная прямолинейность в живописи «не доходит».

На первых порах вам кажется, что вы «поняли» прямо говорящую с вами картину, вы даже предпочтете ее другим, но это иллюзия. Вы не поняли. Просто прочли, что написано, усвоили формулу. Если картина не явилась поводом к нашему собственному переживанию и размышлению на сходную тему, исчерпала себя пусть даже в самой лучшей, самой полезной формуле, она ничего не прибавит к вашему внутреннему миру. Вы будете помнить ее сюжет, то есть, то, что на ней изображено, но своего волнения перед ней не упомните, его не было. Очевидно, не было искусства. Была его имитация — не больше! Или оно было, но пока еще не ваше, личное.

Вернемся теперь к картине «В сельской библиотеке» и прокомментируем ее на языке возникающих ассоциаций.

За окном холодный свет, мороз, а справа топится печь. Дверцы ее приоткрыты, и за ними потрескивает огонек. Возникает ощущение тепла, уюта. Оно возникает на контрасте. За окном холод, здесь тепло. Мы вспоминаем, как хорошо с мороза войти в теплую комнату, она кажется тогда еще теплее. Это воспоминание (ассоциацию) и хотел вызвать художник. Он мог бы сказать прямо: изобразить большую печь, большой огонь — вот, мол, как жарко топят в сельских библиотеках. Но если б не было морозного окна — огромная печь не «грела» бы. А при окне достаточно чуть приоткрытой дверки! Нужную «температуру» создают ваши зрительские ассоциации.

Сельские библиотеки несут в массы культуру — это формула картины. Опять можно было прямо: изобразить библиотекаршу, красивую, молодую, дающую книги школьникам. Школьники в полном соответствии с «правилами поведения» — без шапок — благодарно ей улыбаются. А на книгах видны имена: Пушкин, Лев Толстой, Максим Горький, Маяковский. Все чинно и «правильно». Ничего этого в картине нет. Художница вообще не изображает библиотекаршу. Но по тому, как топится печь, как расставлены книги на виднеющихся стеллажах, как привычно здесь детям, мы начинаем чувствовать библиотекаршу (именно библиотекаршу, а не библиотекаря!), воображать ее. Она только что отошла сюда, в глубь помещения (вышла из кадра, как говорят в кино), и роется в книгах. И опять художник стремится «сработать» на воображении зрителя, разбудить его воспоминания, ассоциации, и для этого дает лишь поводы-намеки.

Наконец сами ребята. Они настолько обыкновенные, что кажутся нам знакомыми, во всяком случае мы их встречали. Они живые деревенские ребята, забежавшие в библиотеку после школы. Один даже затащил своего брата, совсем еще маленького, еле достающего до барьера. Он вот-вот заковыряет в носу (что будет уже совсем неприлично с точки зрения спорившей со мной женщины!). И ребята и позы их (никакой подтянутости!) выбраны не случайно.

Художница стремится навязать нам ощущение обыденности происходящего.

Да, ничего особенного — обычная жизнь. Просто сельская библиотека, не из крупных, просто зима, просто ребята, привыкшие сюда приходить за книжками.

И от всех воспоминаний, ассоциаций, ощущений и представлений возникает чувство теплой радости перед бесхитростной правдой этой сцены, перед жизнелюбием автора. Еще раз почувствуешь, что любишь жизнь в ее простых проявлениях, которых часто и не замечаешь. Художник указал одно из них, не навязчиво пригласил полюбоваться прелестью обыденного, повспоминать.

В этом состояла его цель, а не в «мобилизации» зрителя на строгое выполнение правил поведения в общественных местах!

Всего этого не заметила женщина, «не признавшая» картину. Она пребывает во власти ложного убеждения о «прикладном», педагогическом (а тут лучше сказать — назидательном) назначении искусства и воспринимает в нем лишь прямую речь.

Высокое искусство не только воспитывает, но и предполагает богатство воображения своего потребителя, его способность дополнять душевными движениями волнение творца. Способность эта может быть развита.

Простое и сложное

Когда общение с живописью еще только начинается, при первых посещениях художественного музея у вас возникает представление о сравнительной сложности картин. Простейшими, так сказать, ясными «с первого взгляда», вам кажутся пейзажи и натюрморты, почти такими же — портреты. Картины с двумя-тремя человеческими фигурами — сложнее, а многофигурные, со множеством людей, да еще двигающихся — самыми сложными.

Первые экскурсии как будто бы подтверждают это представление. У многофигурных картин экскурсовод останавливается надолго, он обрушивает на вас множество сведений, особенно если картина историческая. Вы проникаетесь уважением к художнику, восхищаетесь сложностью его сюжета, в голове вашей складывается рассказ, повесть, чуть ли не роман на тему того или иного полотна.

Вы остановились у известной картины художника Владимира Маковского «Крах банка». Множество фигур. Произошло какое-то общественное событие. Всеобщее смятение. Должно быть, денег не платят. Все. Вы не привыкли рассматривать такие картины. К тому же история не ваша специальность, и картина для вас «кончилась». Но экскурсовод приглашает вас послушать, и картина открывается вновь…

«Это девяностые годы, время бурного развития российского капитализма. По всей стране, а особенно в европейских ее районах, строились заводы, фабрики, проводились железные дороги. Возникали крупные торговые фирмы, акционерные общества, кредитные товарищества. Основывались банки, выделялся самостоятельный финансовый капитал, ссужавший деньгами промышленность и торговлю. Наряду с крупными банками плодились мелкие. Разгорались спекуляция, всевозможные махинации, темные сделки. Это было время грандиозных скандалов, громких судебных процессов, сенсационных разоблачений. Много банков прогорало, „лопалось“ из-за нечистой игры их владельцев, и вкладчики лишались своих денег, получая жалкие проценты. Между тем вкладчиками банков были не только богачи, но и люди среднего достатка, жившие на небольшое наследство, разорившиеся помещики, вдовы, чиновники. Происходило множество человеческих трагедий. Вот такой эпизод, очень характерный для того времени, и служит сюжетом и содержанием картины Маковского…»

После такого вступления вы уже с интересом рассматриваете картину, но «чтение» ее продолжается…

«Посмотрите, сколько различных человеческих характеров, различных отношений к совершившемуся событию! Всю левую и центральную часть полотна занимают разоренные, правую — разорители. Их отделяет „власть“, несколько чинов полиции, присланных сюда на случай слишком бурной реакции пострадавших. Последние представляют собой настоящий социальный срез общества, произведенный художником, обладавшим острым общественным зрением. Вот справа старуха — помещица в меховом салопе, обезумевшая от потери денег. Не помня себя, она рвется к служащим банка, виновникам ее несчастья. Служащие воровато прячут в карманы какие-то бумаги. Они знали, что банк лопнет — это несомненно, они спасли не только свои денежки, но и еще кое-чьи, пожалуй, и руки погрели. А в центре — отставной генерал с супругой. Он беспомощно разводит руками. Физиономия его глаголет: обмишулился, матушка, ох, как обмишулился! Говорил же тебе, не надо сюда класть, так на тебе, вот…

Здесь люди, сломленные несчастьем, люди, которым не суждено подняться, раздавленные машиной чистогана. У некоторых тупые, оглушенные лица.

Справа, на скамье, присела старушка. Плачет. Ее успокаивает дочь, девушка с красивым и гордым лицом. И по одежде, и по манере держаться, и по тому, как относится она к совершившемуся, можно узнать представительницу „новых людей“, может быть курсистку, во всяком случае она из лучшей, передовой части тогдашней молодежи, поставлявшей кадры революционного движения и всевозможных прогрессивных общественных течений…»

Экскурсовод продолжает рассказывать, и перед вами разворачивается живописная повесть с подробно разработанным сюжетом. Вы с увлечением «читаете» ее, вы «прозрели».

Это очень интересно — читать картины, рассказывать себе истории, заключенные в них, воображать, что думает тот или иной персонаж, как относится к другим.

Техника Маковского такова, что она помогает вам смотреть и читать. Все «как настоящее» — различная одежда, мех, лица, бумаги, сабли полицейских.

Как только вы поняли сюжет, углубились в «чтение» его, собственно живопись как бы исчезает для вас.

Действуют люди, вы смотрите сцену, и вряд ли вы сможете потом вспомнить, какого цвета пальто у того или иного героя, откуда падает свет. Помните только, что пальто на месте, что свет падает…

Вы удовлетворены, что разобрались в такой сложной картине, что она доставила вам радость. Вы многое узнали о том времени, о тех людях. Это и было целью художника.

Замечательным открытием «передвижников» (группы, к которой принадлежал Владимир Маковский) явились литературные жанры в живописи, то есть выполненные на холстах повести, рассказы и сценки из жизни народа. Художники стремились к этнографической достоверности, то есть к точности костюмов и обстановки, и к четкой сюжетной основе. Находясь под влиянием передовой литературы, они тем не менее не заимствовали у нее своих сюжетов, они подсматривали их в жизни.

Вы «прочитали» (для нас уже историческую) повесть, рассказанную на полотне художником Маковским, и идете дальше. Вы становитесь завсегдатаем Третьяковки, приходите сюда второй, третий, пятый раз, снова и снова смотрите «Крах банка». Вы подходите к этой картине, как к доброй и старой знакомой, и она с готовностью рассказывает вам все, что может. Но может она поведать только одну повесть, ту самую, что слышали вы в первый раз. В этом — особенность такого типа картин. «Прочитав» их, вы поймете все до конца. Роль этих произведений в вашем культурном развитии велика. Но наслаждение открытием в искусстве они доставят вам только однажды. Потом вы будете знать их наизусть, и они не будут казаться сложными…

…Вы направляетесь в зал, где господствуют картины Сурикова, и останавливаетесь перед «Утром стрелецкой казни». И еще прежде чем вы сообразите, что здесь происходит, прежде чем станете рассказывать про себя сюжет, вы взволнуетесь. Почему? Причину определить трудно. Но чем больше вы смотрите, тем сильнее обволакивает вас что-то огромное, мрачное, тягостное… И потом, когда экскурсовод начнет рассказ о событиях, изображенных художником, когда вы сами начнете раскручивать нить сюжета, вы все равно не сможете отделаться от ощущения мрака, тяжести, скорби. Так бывает, когда в оркестре отдельный инструмент, скрипка или рояль, ведет свою партию на фоне непрерывного торжественного звука басов. И что бы пи рассказывала скрипка, басы звучат, придавая всей музыке тяжеловатую, временами суровую и даже трагическую окраску…

Что же это так действует на вас, — ведь вы даже не всмотрелись как следует в картину? Действует колорит — иначе, взаимоотношение всех цветов и тонов сильнейшее оружие живописца.

На картине Маковского все предметы имеют натуральную окраску (как в жизни), и поэтому так трудно вспомнить потом, какого цвета та или иная вещь.

На картине Сурикова все цвета подчинены одной мысли. Она как бы имеет один цвет, хотя на самом деле заключает необозримое число цветов и оттенков. В управлении цветовыми соотношениями живопись больше всего сближается с музыкой.

Общее цветовое звучание суриковской картины берет вас в плен. При помощи ассоциации мрачных, смутных тонов с тревожным, подавленным состоянием человеческого духа Суриков вызывает в зрителе подобное настроение и при помощи его рассказывает свою повесть. Делает он это совсем иными приемами, нежели Маковский…

Ну, а что произойдет, если вы «не заметите» цвета, не поддадитесь его воздействию? (Для картины Маковского это не страшно — там важно понять отношения людей, раскрыть сюжет сцены. Если картину сфотографировать, то есть превратить в черно-белую, она не так уж много потеряет. Сюжет ее будет по-прежнему завлекателен.) Для картины Сурикова — это убийственно. Пропадет великий художник — вы обезоружите его! Вы не переживете перед его картиной и сотой доли того, что можете пережить. Суриков ожидает от вас значительно большего движения ему навстречу, чем Маковский. Сурикову необходим зритель, поддающийся воздействию цвета, а этому учишься не сразу.

Но как только вы поддались общему колориту картины, драма, изображенная художником, берет за сердце. Стрелецкая казнь — один из наиболее трагических эпизодов царствования Петра. Несколько тысяч стрельцов умертвили за один день. Русские люди в мундирах преображенцев уничтожили русских людей в стрелецких кафтанах. И хотя исторический прогресс проявляется в деятельности Петра (помните, у Пушкина: «Он и на троне был работник»), Суриков, понимая это, показывает тем не менее стрелецкую казнь как страшную трагедию. Поэтому картина Сурикова не стареет. Она не иллюстрация к курсу истории, а мысль художника о жизни людей в определенных обстоятельствах. Но общечеловеческое дано через национальное. Это во сто крат усиливает его звучание. Национальное художник подчеркивает не только верностью деталей, но более тонким художественным приемом. Казнимые стрельцы и петровские солдаты похожи друг на друга. Если вглядеться пристальнее — очень похожи! У одних бороды, у других бритые лица. Говорят, что и стрельцов, и солдат Суриков, писал с одних и тех же натурщиков. Похожесть русских лиц «работает» на трагическую тему разделенности единого народа. Образы Сурикова — обобщенные образы, в них нет подчеркнутой бытовой узнаваемости, но есть то общечеловеческое, что позволяет узнавать их зрителям разных эпох.

В картине «Утро стрелецкой казни» художник, помимо исторического события, показывает борьбу двух начал, смертельный поединок двух непримиримых принципов, воплощенных в неукротимо страстных человеческих образах. Одно начало — в центральной фигуре стрельца, на которой постепенно сосредоточивается ваше внимание. Это не только образ человека — это образ ненависти, лютой, почти звериной. Кажется, нельзя больше ненавидеть, чем этот стрелец. Но посмотрите на того, к кому обращена эта ненависть, на Петра. Каким жутким взглядом он отвечает. Взгляды скрещиваются, как стальные рапиры, в поединке. Клинки ломаются. Петр побеждает, но стрелец не побежден! Вспоминается пушкинское:

Ужасный век, ужасные сердца!

Суриков привлекает ваше внимание к вечной, человеческой сущности этой трагедии, только поэтому вы верите в то, что казнь происходила именно так!

Если же вы начнете конструировать сюжет картины полюбившимся вам способом построения повести, вы поразитесь: повесть окажется куда проще, чем новелла картины Маковского.

Стрельцов свезли на казнь. Здесь иностранцы, приближенные Петра, стрелецкие жены, дети. Разные виды отношения к событиям. Полная покорность, полная непримиримость, исполнение служебного долга и простое любопытство. Вот и все. Стройного литературного рассказа с завязкой, кульминацией, развязкой не получается.

Картина Сурикова и проще и сложнее картины Маковского. Проще потому, что сюжет здесь виден и не нуждается в расшифровке, сложнее потому, что требует более квалифицированного зрительского восприятия. Во-первых, вы должны поддаваться воздействию цвета, а во-вторых, вы обязаны отрешиться от бытовой правды факта, во имя правды общих, я бы сказал, вечных человеческих категорий, а попросту — вы должны глубже думать о жизни. В литературе есть так называемые вечные темы: Гамлет, Ромео и Джульетта, Дон-Кихот, Демон… Восприятие этих тем в искусстве требует философского умонастроения, иначе Демон будет представляться летающим по воздуху любовником Тамары, а Ромео и Джульетта — детьми, которым не повезло. Одну из таких «вечных» тем воплотил Суриков средствами живописи в своей картине. Если она «дошла» до вас, она каждый раз будет рассказывать что-то новое о вечной трагедии.

Есть картины, которые сами дают все, а есть такие, от которых надо уметь брать. «Утро стрелецкой казни» принадлежит к последним. Она всегда будет доставлять нам радость открытия.

Один из крупных писателей, проводивший занятия со студентами Литературного института, попросил своих учеников назвать любимого поэта. Произносились разные имена: Некрасов, Блок, Есенин, Маяковский. Кто-то сказал: «Пушкин». «Еще или уже?» — спросил руководитель. Он объяснил. Пушкина любят дважды. С детства Пушкина любят все. Он вводит нас в мир поэзии. Он очень прост. Потом приходят другие поэты, каждый из них завладевает нами в разные периоды жизни. Мы мужаем, думаем, живем… Приходит время, когда мы поражаемся новым открытием Пушкина. Его ясность становится для нас классической ясностью, простота — просветленностью. Мы начинаем понимать, что такое совершенство.

Есть картины, похожие на этот случай. Они нам нравятся сразу. Потом мы их долго не замечаем, думаем, что получили от них все. Но приходит время… Такая картина для меня «Вечерний звон» Левитана, одно из чудес русского искусства.

Пейзажи напоминают виды родной природы. Вряд ли есть человек, которому такое напоминание неприятно. Мне приходилось ездить по городам и селам Западной Сибири. Там пейзажи называют «видочками». «Дайте мне, пожалуйста этот видок», — говорят продавцу в книжном магазин. Это, конечно, не сознательный, но точный перевод слова «пейзаж» («вид природы») с французского языка. Изображение этих видов — одна из целей такого рода живописи, но не единственная.

Вначале к пейзажам относятся как к самой понятной вещи, как к художественному перечню красивых мест и сравнивают по степени красивости самого места. Открытия здесь начинаются значительно позже, они требуют, если можно так выразиться, особого воспитанного в себе душевного слуха на живопись. Десять раз вы будете смотреть эту картину, и она будет молчать, но вдруг вы услышите тихий вечерний звон, как услышал его однажды человек, наделенный тончайшей душевной структурой — Антон Павлович Чехов. Вы услышите, как поскрипывают уключины от мерных взмахов гребцов, как скользит по тихой воде лодка с людьми, очарованными прелестью уходящего солнца, услышите негромкие и нечастые удары колокола одиноко стоящей церкви. Вас охватит грусть, заноет где-то в груди, комок подступит к горлу. Радужная точка картины там, где лодка проходит сквозь луч солнца, напомнит какой-то момент вашей жизни, который и назвать нельзя. Вам станет жалко себя, радостно и удивительно спокойно.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою…

Не знаю ничего, что лучше выражало бы левитановскую картину, чем эти пушкинские строки!..

Вы, должно быть, уже догадались, что простота и сложность, понятия, которыми очень трудно оперировать в настоящем искусстве. Разве можно сказать — проста или сложна картина Левитана.

Эта картина иного типа, чем две предыдущие. Для того чтобы пережить ее, насладиться ею, вы должны отдать ей очень много своего настроения. Она располагает нас к этому, но вы должны уметь «заражаться» ею. «Вечерний звон» из тех произведений, которые сегодня могут оставить вас спокойными, а завтра перевернуть душу. Картина неисчерпаема. Редко удавалось художникам создавать такие произведения!

В одном из стихотворных посланий к Жуковскому Пушкин писал:

Блажен, кто знает сладострастье

Высоких мыслей и стихов,

Кто наслаждение прекрасным

В прекрасный получил удел

И твой восторг уразумел

Восторгом пламенным и ясным!

Цель этих заметок — напомнить, что наслаждение прекрасным не приходит само. «Получить его в удел» — это значит развить, воспитать его в себе. Хотелось сказать о некоторых неверных представлениях о живописи, предостеречь от слишком практичного отношения к искусству. Может быть, «девушка в сером», прочитав это, поймет, что искусство призвано «мобилизовать» ее на то, чтобы быть человеком, которому ничто человеческое не чуждо, помочь зорче смотреть на окружающее, глубже знать жизнь, видеть в ней прекрасное.

Понимание искусства определяет культурный уровень человека. Научить смотреть картины нельзя — научиться можно! Только не надо быть пассивным и самонадеянным, нужно упорно идти навстречу художнику. И тогда придет день, когда чудо свершится, откроется неведомая для вас страна, померкнут золотые рамы и засияет прекрасная душа искусства.

Этот день принесет вам такое счастье, которое можно сравнить разве что со счастьем любви…

ТЕАТР ИЗМЕНЯЕТСЯ

И искусстве театра произошли большие изменения. Как всегда, раньше всего замечены перемены внешние. Так случается со всяким искусством. Когда-то в начале прошлого века большинством читателей было замечено, что при Пушкине стихи стали писать как-то иначе, нежели прежде, при Державине. И не отдельные поэты, а чуть ли не все поэты России, разве что за малым исключением. На поэтов ворчали, упрекали их в следовании моде, в подражательстве. Очевидно, и этого было вдоволь. Но проницательные читатели дальновидные критики поняли, что поэзия меняет формы под влиянием внутренней необходимости. Последняя же очевидно есть следствие не прихоти поэтов, а новых общественные потребностей. Кому-то из читателей было жаль уходящий форм стихосложения, кто-то с жаром уверял, что они еще послужат отечественной словесности, и даже сам Пушкин отдал им должное. И тем не менее, тем не менее… вся поэзия изменилась.

Когда-то, в конце XVI века, во времена Шекспира, театр, как всем известно, обходился без занавеса и декораций, их заменяли таблички с надписями «лес», «замок». Зрителям было довольно. Их воображение, подогретое игрой актеров мгновенно выстраивало отсутствующие декорации. Если обратиться к началу начал — древнегреческому театру, то в нем, как известно, не только не было занавеса и декораций, но не было и крыши над головами публики и актеров. Занавес появился в театре, как говорит нам его история, когда театр стал забавой королей и принадлежностью аристократических салонов. Вырвавшись оттуда, а вернее сказать вырванный оттуда развивающимся буржуазным обществом, театр тем не менее сохранял свою архитектонику. К примеру, расположение сцены и зрительного зала, занавес, портал… Конструкция театрального здания стала традиционной, законсервировалась на столетия. И даже сегодня вновь строящиеся театральные здания нередко имеют ту же конструктивную основу. К чему я вспоминаю эти общеизвестные, казалось бы, вещи?

А вот к чему.

Необходимо различать изменения и изменения. Одни и в самом деле — временное поветрие, дань моде. (Но хорошо бы не спешить. Хорошо бы задуматься над этим выражением — «дань моде» в применении к театру, задержаться па нем, растолковать его самим себе. Может быть, и в этой «дани» отыщется не одно лишь суетное, а кое-что положительное и даже неизбежное в повседневном существовании искусства). Одни изменения и в самом деле — подражательство (но хорошо бы и здесь не спешить, а остановиться и поразмыслить — где подражательство худшим образцам, а где лучшим. И почему одно несомненно дурно, а другое напротив — и неизбежно и благотворно).

Другие же изменения, несмотря на всеобщее их распространение и как бы внезапное и этой своей внезапностью шокирующее появление, тем не менее уже не «дань моде» и не «поветрие», а внешние признаки глубоких внутренних перемен.

Один знакомый мне критик пишет: «Все театры, независимо от их убеждений и происхождений, сняли занавес, всем, как одному, стало тесно в портальной арке. Все, как один, отказались от специальных костюмов, париков, гримов. Все очистили сцену до первозданной пустоты и воспользовались одними и теми же, как будто взятыми взаймы, знаками условной „обстановки“».

Критик сердится, а ведь весь его пассаж нечто иное, как точное перечисление внешних признаков переживаемых нами перемен в театральном искусстве. И то обстоятельство, что эти признаки теперь весьма распространены, заставляет задуматься.

Для наглядности вообразим себе цитату из статьи театрального критика, жившего в конце XVII века и раздосадованного тогдашними нововведениями. Он вспоминает времена Шекспира и пишет:

«Все театры, независимо от их убеждений и происхождений, повесили занавес. Всем, как одному, стало слишком просторно на сцене без портальной арки. Все, как один, стали шить себе специальные костюмы, надевать парики и мазать лица актеров вновь изобретенным дьявольским снадобьем — гримом. Все загромоздили сцену до первозданного строительного хаоса. И в довершение всего, все театры, как один, отдали женские роли женщинам, в то время как еще вчера эти роли доверяли только мужчинам!..»

Представьте себе такую тираду, и вы увидите, что поразмыслить в пределах несколько более обширного времени, всеобщность внешних изменений сама по себе не может служить свидетельством чего-то нехорошего, вызывать подозрения в каком-то злом умысле или бездумном следовании моде. И, напротив, всеобщность изменений не может служить и единственным доказательством их важности и пользы.

Все дело в причинах, вызвавших изменения.

Когда в театре что-нибудь часто повторяется — прием игры актера или прием оформления спектакля, или, наконец, прием режиссера, которым он строит весь спектакль, про такое говорят: штамп! Штамп — это дурно, это значит люди не думают, а повторяют то, что делали вчера и позавчера. А уж если они заимствуют у других, то и того Наш критик (не воображаемый, из семнадцатого века) а вполне реальный, сегодняшний), продолжая сердиться писал: «Новаторы не могут быть похожи друг на друга. Сходы в искусстве одни штампы».

Но мы уже выяснили, что сходны в искусстве не штампы! Сходны и внешние ясно всеми замечаемые отличительные признаки, инструменты, способы, методы, которыми пользуется то или иное искусство, когда переходит в своем движении в новую фазу. Правда, отчего-то стало принято считать, что если театр и переходил в следующий этап своего развития, то это было давным-давно, при великих, при Станиславском, при Вахтангове, при Мейерхольде, наконец, но в наше время, уж конечно, ничего такого произойти не может. Какая-то необъяснимая скромность но отношению к нашему времени! Да и само понятие «новаторство» в применении к театру нередко употребляется в бранном или недоверчиво-ироническом смысле. Но, право же, и в наши годы в искусстве сцены не одни лишь «поветрия», но и нечто серьезное и непреходящее существует и появляется.

Оригинальность спектакля начинается с оригинальности и значительности художественной идеи. Понятие «художественная идея» обнимает собой все: политическое, общественное, нравственное и собственно художественное, то есть выразительное содержание спектакля. В театре новое, оригинальное начинается с автора. Другого начала в театре нет. Однако естественное продолжение, а сегодня лучше говорить — соавторство есть. Режиссер. Но еще в конце прошлого века, скажем в 80-х годах, режиссер почти никакой роли в создании спектакля не играл. А сегодня он соавтор спектакля! Вот ведь какая карьера! И если у автора-драматурга и у режиссера есть оригинальная художественная идея, есть что сказать людям о жизни, сказать свое, не заимствованное, не пережеванное, а сердцем выношенное, то у них получится оригинальный, интересный, свежий спектакль, хотя употребят они при этом ряд приемов, которые распространены сегодня во всех театрах. Не наденут на актеров парики, не повесят занавес, станут переставлять декорации на глазах зрителя или откроют всю сцену.

Однако же откуда эти приемы взялись?

О, здесь причины сложные, и. причин много! Подумайте над таким лишь соображением. Было время, когда театр являлся единственным зрелищным искусством. Это было всего семьдесят лет назад. Не существовало ни кинематографа, ни телевидения, ни массовых спортивных празднеств и действий. Не было и радио.

И вот театр оказался в середине нашего века в окружении мощных конкурентов. Эти конкуренты, в известном смысле, — дети театра, они заимствовали у него все, что могли и переработали по-своему. Прежде всего они заимствовали у театра актера, живого носителя искусства. Но используют они актера по-своему. Не буду вдаваться в технологию каждого из этих искусств, скажу только, что все они — и кинематограф, и телетеатр, и радиотеатр — приближают актера, исполнителя к зрителю, а радио и телевидение даже приводят его «на дом». При таком приближении собственная человеческая личность актера начинает играть все большую роль в общей системе создания образа. Простой пример. Не сцене театра актеры могут незаметно для зрителя подсказать текст своему партнеру, который вдруг забыл, или сказать вообще что-нибудь не относящееся к спектаклю. Зритель ничего этого не заметит. Все это актеры театра и проделывают иногда. А представьте что-нибудь подобное на экране кино, телевизора или по радио! Невозможно.

Ну, а что же театр? Как он реагировал на появление этих новых своих собратьев и на тот факт, что они сумели куда как больше приблизить исполнителя к зрителю?

Вначале театр загрустил, а потом стал изыскивать новые средства выразительности, новые возможности приблизить актера к зрителю. Не сдаваться же!

И оказалось, что средства есть! При этом их даже не надо было изобретать, а надо было вспомнить свое блистательное прошлое. Народный театр скоморохов, греческий театр под открытым небом, его сказочной красоты амфитеатры, похожие на стадионы. Шекспировский театр с его помостом, открытым для зрителей с трех сторон.

И в театре перестали, считаться с портальной рамкой, вывели актера на авансцену, даже сводят его в зал. В театре почти отказались от париков, а грим стал более сдержанным и строгим и, как правило, не преследует теперь цель изменить лицо актера до неузнаваемости.

Театр вообще демократизируется, ему тесно и неудобно в портале, ему слишком длинно театральное представление, он хочет больше соответствовать динамизму жизни современного человека, его новым привычкам. Привычке к газете, кинохронике, кинофильму, телепередаче, к современному транспорту. Обратите внимание на такой парадокс: продолжительность спектакля, в сущности, сравнялась с продолжительностью кинофильмов. Первый устраивается с одним антрактом, а второй — в двух сериях. А ведь когда-то кинофильм был в три раза короче спектакля! Вот вам образец взаимовлияния, обратной связи.

У театра остается его коренное преимущество: живое искусство актера на глазах у живого зрителя. Уникальный и неповторимый акт творчества. Но приемы театр меняет.

Теперь о перевоплощении.

Перевоплощение внешнее — одно из чудес театра, особенно для начинающих театральных зрителей. Для актера же все эти парики, наклейки, усы, бороды, грим и прочее — лишь средство, помогающее перевоплощению внутреннему. И в этом деле в последние времена произошли существенные изменения. Движение можно обозначить так: чаша весов, на которой находится перевоплощение внутреннее, все больше перевешивала. Актеры современного театра все меньше средств и сил тратят на изменение своего внешнего облика, хотя, разумеется, никогда не откажутся от этого совсем.

Актер Большого драматического театра и поэт Владимир Рецептер полемически писал:

Мой друг гример, откажемся от грима,

Откажемся от грима до конца.

Своим лицом! Лицо неповторимо

Всей правдой человечьего лица…

Перевоплощение внутреннее, когда актеру можно с одним и тем же «своим лицом» играть разных людей, создавать разные характеры и типы, — такое перевоплощение требует огромного труда, таланта и богатства собственной личности актера. А то получится, что ходит по сцене один и тот же человек, но говорит текст разных людей. Исполнителю кажется, что он современный актер, а он просто средний, чтоб не сказать плохой, актер. Когда он скрываете за гримом и костюмом, это просто не столь заметно.

Но есть актеры удивительные. Они точно знают, когда надо выйти «со своим лицом», а когда — наложить характерный грим. И «свое лицо» у них всегда оказывается разным в зависимости от роли, которую они исполняют.

Вот, например, Игорь Кваша в роли Пестеля в спектакле «Декабристы» на сцене «Современника» играет «со своим лицом». А вспомните этого актера в «Голом короле», в «Назначении», в «На дне», наконец, его большую работу в кино: роль Маркса в фильме «Год как жизнь»… В этих и многих других ролях И.Квашу невозможно узнать. Он из тех актеров, которые виртуозно владеют внешней характерностью. В других ролях, например в спектаклях «Вечно живые», «Четвертый», «Оглянись во гневе» или в роли Пестеля, И.Кваша почему-то не считает нужным отказаться от собственной манеры проявлять себя в жизни, от собственной лица. Очевидно, тому есть серьезные причины. Очевидно, здесь замысел. Очевидно, здесь, полагает актер, его собственное лицо поможет внутреннему перевоплощению и его, актера, собственным мыслям и чувствам, которые он собирается сообщить зрителям. Это же можно сказать и о О.Ефремове, и о И.Смоктуновском, и о К.Лаврове, и о Е. Евстигнееве, и о многих других сегодняшних актерах.

Но, отказываясь от внешней похожести, выходя «со своим лицом», И.Кваша в роли Пестеля вовсе не отказываете от внешнего перевоплощения — вот ведь в чем вся штука! Так же, как не отказываются от него и другие названные здесь актеры.

Тут диалектика театра.

Когда-то, в девятисотые годы, многие философы под влиянием новейших, ошеломляющих открытий физики стали писать о том, что исчезла материя. Ленин тогда отвечал им: исчезла не материя, исчез тот предел, до которого мы знали материю.

Думаю, что здесь можно перефразировать этот тезис: исчезает не перевоплощение, исчезает тот предел, до которого мы знали перевоплощение!

По сцене ходит артист И.Кваша в образе Пестеля. И мизансцены у него построены, и отбор жестов и интонаций произведен. Только все это сделано в иной тональности, и ином пределе, в ином диапазоне, чем, скажем, это были принято лет 30–40 назад. Тогда зрители, столкнись они с такой игрой, и в самом деле не заметили бы перевоплощения. Сказали бы: артист ничего не играет! Ходит сам собой. Теперь предел приближения образа к личности актера в театре другой. И предел этот сегодня нужно ощущать, слышать. Ибо у артиста есть цель. Он играет драму мысли и хочет, чтобы ей ничто не мешало. Спектакль задуман театром прежде всего как драма идей…

Лицо музы театра, Мельпомены, меняется. Сегодня оно более мужественно и просто. Когда-то его изображали, как маску. Сегодня оно напоминает лицо задумавшегося человека, такого, которого мы часто встречаем в троллейбусе, метро, институтской аудитории, конструкторском бюро, у программного станка… Оно напоминает мне лицо роденовского «Мыслителя». Это не значит, конечно, что лицо это не улыбается; ему свойственны и юмор и гневный смех.

Итак, театр изменяется…

ЧТО ТАКОЕ ХОРОШИЙ ФИЛЬМ!

Когда-то мне казалось, что ответить на этот вопрос просто, стоит лишь перечислить признаки хорошего фильма, подобрать удачные примеры, и читатель тотчас все поймет. И если раньше он не слишком-то отличал хорошие фильмы от плохих или от средних, то теперь, вооруженный предложенной классификацией, станет знатоком киноискусства. А если паче чаяния, он грешил сочинением писем в редакции в которых защищал плохие фильмы, то теперь устыдится своего прошлого и будет предостерегать других. Но когда я попытался изложить эти мысли на бумаге, возникло затруднение.

Что перечислять? Признаки хорошего фильма? Но для одних эти признаки что-то значат, а для других — ничего. И потом одни и те же качества в одну эпоху — признак хорошего фильма, в другую — плохого. Так уж устроено искусство. И все-таки попробуем…

Первый признак хорошего фильма

Первый признак хорошего фильма, как и всякого настоящего произведения искусства, — новизна. «Без новизны, — говорил Лев Толстой, — нет искусства». Повторение удручает, навевает скуку, расхолаживает. Следовательно, хороший фильм — этот полуторачасовой или двухчасовой рассказ на экране — должен затрагивать новые стороны жизни, такое, что до него, до этого фильма, еще не вошло в киноискусство. Предположим, появились гигантские стройки: Братская ГЭС, Красноярская ГЭС, а еще раньше Куйбышевская или Волгоградская — это такие новые обстоятельства в жизни миллионов людей, которые заметны всем, касаются каждого. Естественно, что жизнь людей на этих стройках, как еще раньше, например во время освоения целинных земель, — достойная сфера киноискусства. Как только все эти события становятся содержанием художественного фильма, так на экране появляется новизна.

Первое требование хорошего фильма как будто бы соблюдено.

Однако только начинающий зритель удовлетворится лишь такой новизной, если можно так выразиться, — новизной места действия (помните в грамматике обстоятельство места?). Ведь такую новизну может дать нам и документальное кино, и сделать это великолепно. Оно это и делает. Вспомните фильм Романа Кармена «Повесть о нефтяниках Каспия» или успех «Русского чуда» известных режиссеров из ГДР супругов Торндайк.

Впрочем, это примеры высоких достижений документальною кино, когда документальность по характеру своего воздействия на зрителя становится новой художественностью. Об этом можно вести особый разговор. Но даже средний, обычный киножурнал или короткометражный документальный фильм, если он посвящен каким-то новым местам и событиям, отвечает требованию новизны.

Но есть более сложная новизна — новизна отношений между людьми и поведения человека в новых обстоятельствах (новизна характера). Если продолжить сравнение с грамматикой — новизна образа действий. Она-то и является первым и необходимым условием хорошего художественного фильма.

А бывает и так. Гасится свет в зрительном зале, и на экране возникает невиданное. Необычные места, волнующие воображение обстоятельства. Но через некоторое время с удивлением и беспокойством замечаешь, что происходит что-то знакомое, много раз виденное. Сюжет как будто бы новый, но люди, их характеры — как назойливые родственники, что являются в гости без предупреждения.

На третьем Московском международном фестивале показывали американский фильм «Великий побег». Нет сомнения в благородных побуждениях авторов фильма, тем более что его события основаны на действительном случае и посвящен он памяти пятидесяти пленных, расстрелянных гестаповцами. Новизна возникла с первого же кадра. Устройство лагеря для английских и американских пленных, распорядок жизни в нем — одним словом, новое место действия. Но чем дальше разворачивалось само действие, тем больше походило оно на что-то невероятно знакомое. Комендант лагеря — благородный потомственный армейский служака, брезгливо относящийся к нацистам, но верный своему воинскому долгу. Где же это я его видел? Ах, это же «Бабетта идет на войну» и еще один хороший итальянский фильм — «Генерал де ла Ровере»! Да, да, то же лицо, тот же характер, да и актер тот же!..

А вот английские и американские офицеры. Мужественные, решительные, преданные друг другу, физически закаленные, ловкие… Да, да, ловкие, но где же я видел именно эту ловкость? Эти головокружительные прыжки, побеги, бешеную скачку на мотоцикле? Где я видел эти, ну, конечно, эти лица? Такие открытые, такие загорелые? Ну, конечно же, фильм «Великолепная семерка». Те самые актеры, которые там изображали все и всех побеждающих ковбоев, здесь изображают все и всех побеждающих (хотя по сюжету и побежденных) военнопленных. Их поведение, их приемы проявления собственных характеров, их набор жестов и поз, их манера говорить — все это оказалось уже известным по другому фильму, как небо от земли далекому от тех обстоятельств, в которых действовали герои «Великого побега». Стало немного скучновато, потом больше, хотя напряжение событий по-прежнему держало немалую часть зрительного зала в состоянии повышенной сосредоточенности. Новизны образа действий, новизны характеров не состоялось.

Нам показывали не мужество, а скорее стандарт мужества, стандарт преданности, стандарт ловкости, стандарт физической силы. В конечном счете — не характеры, а стандарт характеров. Но фильм способен был захватить зрителя не слишком привыкшего к таким фильмам, ибо стандарт, доведенный до состояния отточенного мастерства, — это сильное оружие искусства, хотя и не первого класса.

Итак, ни новизна места действия, ни псевдоновизна характеров и взаимоотношений действующих лиц не могут заменить ту художественную новизну, которая есть первый признак хорошего фильма. Такую новизну, которую можно назвать и по-другому. Открытие.

Более сложный случай — фильм прикидывается хорошим

Пример с «Великим побегом» не сложен. Такое элементарное отсутствие новизны (не места, но сущности происходящего) может быть замечено мало-мальски искушенным кинозрителем, но есть более тонко замаскированные случаи отсутствия истинной новизны. Такой фильм не только может произвести заметное впечатление на зрителя, но в известной степени выполнить свою миссию — сообщить нечто новое, пробудить нужные чувства, дать правильные с точки зрения морали оценки событиям и людям. И все-таки даже такой фильм нельзя будет признать хорошим.

Это будет «средний» фильм, «добротный», «приличненький», «ничего себе» — одним словом, можно подобрать к нему множество распространенных в нашем быту оценок. Но он не будет хорошим. Хорошим с большой буквы, тем, что остается в сердце зрителя на долгие годы, составляя уже часть души зрителя. Как, скажем, составляет часть нашей души фильм «Чапаев».

Такой замаскированный случай отсутствия истинной новизны наблюдал я, когда смотрел итало-французский фильм «Банда подлецов». Наверное, его видели многие читатели.

Сюжет его составляет история восьми или десяти человек в те дни второй мировой войны, когда наступил крах итальянского фашизма. Эти люди по разным причиной пробираются на юг, где уже нет немцев. Они должны перейти линию фронта. И все они оказываются в маленьком лесном домике во власти немецкого сержанта, этакого человеконенавистника, «палача с переживаниями», пруссака гитлеровской формации, который жаждет поиздеваться над своими невольными узниками.

В числе этих узников девушка Юдифь, только что потерявшая всю свою семью. Пруссак с «психологией» назначает цену освобождения — любовь Юдифи, но он хочет, чтобы она пришла к нему добровольно: он, видите ли, не какое-нибудь животное.

В этой ситуации проявляется подлинное лицо каждого — как они поведут себя… Но тут я вспоминаю, что уже знаю эту историю — видел и читал о ней. Читал в одной из знаменитых повестей Мопассана — «Пышка», а видел в нашем фильме, поставленном по этой повести в тридцатых годах.

Итак, новизна ситуации отменяется: было!

Большого греха здесь еще нет: история театра и кино знает много случаев заимствования сюжета. Но здесь другое.

Каждый поворот сюжета, каждое душевное движение действующих лиц фильма невольно наводит на сравнение с повестью Мопассана, с проявлением характеров его героев; потом вспоминается и наш превосходный фильм Михаила Ромма. Там все убедительно, тонко, даже изящно — и убийственно метко. Там каждое движение психологически оправдано и бесспорно, там бездна глубины в обрисовке характеров. Здесь вроде бы все то же самое, да не то — победнее, попроще. Там, где у Мопассана дан лишь намек — здесь все разъясняется.

Между тем фильм сделан с добросовестностью итальянских кинематографистов и повторяет все те принципы съемки «без прикрас», которые завоевали мировое признание лучшим фильмам итальянского неореализма. Но стоит вспомнить эти фильмы: и «Два гроша надежды», и «Нет мира под оливами», и многие другие, как понимаешь, что здесь — их невзрачная копия. Для обозначения таких явлений существует понятие «эпигонство», иначе: бледное повторение пройденного. Фильм лишен новизны по существу. Разумеется, он имеет право на жизнь, его можно смотреть. Единственное, чего он не имеет, — права на высшую оценку, права называться хорошим фильмом.

Когда плохой фильм имеет успех

Введем теперь в наше небольшое исследование доказательство от противного — рассмотрим случай плохого фильма, но такого, который имел все-таки известный успех или, как еще говорят, «кассовый» успех, то есть зритель на него ходил, и запланированный «Кинопрокатом» доход он, этот фильм, принес. Тем не менее следа в искусстве и в зрительских душах он не оставил и через положенное время станет хрестоматийным образцом неудачной кинокомедии. Говорю: через положенное, потому что в тот момент, когда он выходит на экраны, у него множество поклонников и защитников. Поэтому я и беру его в качестве примера. Речь идет о «Королеве бензоколонки» Киевской студии имени Довженко.

Судите сами.

…В огромном пустом зале Дворца спорта перед многочисленной комиссией показывают свое искусство мастера фигурного катания: они сдают экзамены в ансамбль танцев на льду. Для них играет музыка и ярко освещен Дворец. Но вдруг в музыку вплетаются какие-то стуки: бум, бум. Они сбивают ритм танцующим, раздражают комиссию. Никто сперва не понимает, что это такое. Так проходит довольно много времени. А время фильма — это не обычное время, здесь минута — огромный срок. Пустая минута на экране кажется зрителю часом!

Долго никто не понимает, что происходит, и наконец аппарат, рассматривая пустые трибуны, находит за последней из них плачущую девушку, разумеется, будущую героиню фильма. Она горько рыдает, и слезы ее капают на стоящий внизу барабан — он-то и издает эти незапланированные «бум, бум, бум». Теперь, пожалуйста, можете смеяться! А смеяться что-то расхотелось: нас, зрителей, так долго готовили к этому трюку, что, когда он наконец состоялся, настроение прошло.

Здесь был нарушен главный принцип смешного на экране — принцип экономии средств.

В этом фильме нарушается и другой важный принцип произведения искусства — единство стиля. Один актер играет к стиле сочной, бытовой, психологической комедии, другой — в стиле гротеска, то есть резкого, утрированного преувеличения человеческих поступков с предельной ограниченностью жестов и поз. Скажем, как играл Чаплин в своих первых, немых короткометражных фильмах (сравнивается не уровень — здесь важно понять, к какому типу актерского искусства относится исполнение).

Про Чаплина говорят, что он создал «образ-маску» маленького человека. Этот образ полюбился всему миру и полвека шагает по экранам. Можно пользоваться приемами образа-маски в пределах одного фильма. При удаче он надолго запомнится зрителям, как запомнился им незадачливый директор клуба бюрократ и трус Огурцов, созданный Игорем Ильинским в фильме «Карнавальная ночь». В нашем примере, в «Королеве бензоколонки», таких удач нет — попробуйте вспомнить, проведите над собой этакий зрительский эксперимент! Вспомните и повторите характерные жесты — не получится!

Но и это еще не самое главное в оценке фильма. По некоторым причинам, о которых я после скажу, важно было начать не с главного. Главное же заключено в том, что содержание фильма, его идея бедна, незначительна. И неправдоподобна. И героиня, как она задумана, мелка и неинтересна.

Комедия, так же как и психологическая драма (а может быть, еще больше, чем психологическая драма), обязана быть правдивой в своих посылках, жизненно достоверной, убедительной. Автор комедии не может рассуждать примерно так: посмешу-ка я зрителя, изображу нечто невиданное. Ну, допустим, герой будет жить в шалаше на крыше двадцатиэтажного дома и с ним лишь по этой причине будет происходить множество смешных вещей… Нет, не выйдет смеха! В шалаше человек оказаться может. И даже на крыше. Но зритель не должен весь фильм ломать голову над вопросом: как и зачем он туда попал?! Смешное, фантастическое не отменяет логики. Девушка, разумеется, может метаться в поисках профессии, она может все лето потратить на тренировку на роликах — пожалуйста! Только она не может жить в безвоздушном пространстве, неизвестно откуда взявшись и неизвестно куда катящаяся на своих роликах. Жизнь оснащена всякого рода подробностями и обстоятельствами, вроде школы, дома, семьи, друзей, денег, паспорта, одежды — мы нарочно перечисляем все подряд, ибо куда ни кинь — всюду у «Королевы бензоколонки» клин: ничего нет, безвоздушное пространство! Да и сама она без характера, без отличительных черт, которые делали бы ее интересной и смешной для нас, зрителей, помимо всех обстоятельств, в которые ее поставят режиссер и сценарист.

Заметьте: смеются в комедии не над глупыми людьми. Смеются над умными, попавшими в глупое положение!

Вот почему фильм «Королева бензоколонки» — плохой фильм, плохой без всяких скидок и смягчающих обстоятельств. Плохой безнадежно.

О хорошем фильме

В предыдущих рассуждениях хотелось хотя бы отчасти показать, чего не должно быть в хорошем фильме. Для того же, чтобы перечислить, что в нем должно быть, не хватит всех книг на свете, но может хватить одного короткого слова — «талант»!

Не следует прятаться за это слово: кроме таланта, нужно еще очень многое. Не лишне бывает и напомнить Пушкина: «Всякий талант необъясним».

Однако, кроме таланта художника, есть талант зрители, талант потребителя искусства. Умение восхищаться прекрасным — тоже талант. Но зрительский талант объясним. Он в основном объясним — дело наживное! Надо научиться не принимать, как говорится, «карася за порося», не видеть всякий раз золото там, где что-то блестит, не обольщаться богатырскими плечами и громкими словами, и уметь разглядеть чистую душу рыцаря без страха и упрека в обычном, простом, застенчивом парне, узком в плечах, испугавшемся танка, но все-таки сообразившем, что надо не бежать от него, а подбить его.

Я говорю об Алеше, мальчике-воине из фильма «Баллада о солдате». Он воевал и погиб за Родину. Клятв любовных не произносил, но успел полюбить чистой любовью. Честность свою нигде не рекламировал, но поступал естественно честно, как естественно дышат люди.

Теперь, когда все знают, с каким триумфом прошел фильм Чухрая по экранам всего мира, с каким триумфом выходил он победителем в соревнованиях с другими фильмами на международных фестивалях, хочется вспомнить, что при первом своем выходе на экраны он не имел того громкого успеха, который пришел к нему впоследствии.

Да, он был хорошо принят, и многие сочли его хорошим, но вряд ли можно сравнить его успех с успехом, скажем, «Человека-амфибии». А суть в том, что мы, как говорится, «провели вечер» с человеком-амфибией, но проведем уже всю жизнь с Алешей, тихим Алешей. Он был открывателем в киноискусстве. Был естественным и близким, нашим обычным парнем, родившимся и выросшим в наше время. И девушка была обычной. И обстоятельства, в которые они попали, были обычными, и люди, хорошие и не слишком хорошие, которые попадались им в пути, были обычными. И, однако же, из всего этого обычного силой искусства создалось необычное, то тревожное чувство радости, горя, гордости, которое не сразу, но прочно овладевало нами. Это произошло потому, что на обычные обстоятельства и на обычных людей авторы фильма посмотрели не буднично, а так внимательно, как могут смотреть люди, наделенные не только любовью к людям и к своей стране, но еще и талантом.

Так возник фильм, поднявший новый пласт жизни, показавший нам людей и войну, как до него еще никто не показывал. Так возник новый тип героизма на экране, удивительно естественного, удивительно скромного, удивительно обычного и именно оттого величественного…

Я вспомнил «Балладу о солдате» потому, что это хороший фильм, хотя, может быть, это не сразу полностью было осознано. Там нет таких потрясающих кадров, как «психическая атака» в «Чапаеве» (между прочим, не менее сильное место в этом классическом фильме — «Лунная соната», которую наигрывает белогвардейский полковник; но восприятие этой сцены требует уже более тщательной подготовки зрителя, чем «атака»: та действует мгновенно на всех).

Однако даже если признаки хорошего фильма (мы назвали далеко не все) будут, как говорится, «на лицо», само по себе, это не создает большого произведения, хорошего абсолютно, без оговорок.

В «Балладе о солдате» есть не менее великая идея, чем в классических советских фильмах. Состоит она в том, что наша победа над фашизмом есть победа высшей человечности над бесчеловечностью и высшей морали над аморальностью. В этом все дело.

Эта идея не рекламируется и не формулируется в фильме как признак благих намерений режиссера и сценариста; она, эта идея, содержится во всей системе художественных образов и раньше всего, конечно, в образе Алеши, главного героя, человека во всех своих проявлениях живого.

Здесь, когда в нашем небольшом исследовании мы пришли наконец к истинно хорошему фильму, надо сказать о главном признаке, а вернее, сказать о главном принципе всякого хорошего фильма, как, впрочем, и всякого хорошего произведения искусства, — о его высокой идейности.

Не может быть хорошего, нужного людям произведения искусства, которое не питалось бы передовыми идеями своего века, — это подтверждено историей лучших творений человеческого гения, в том числе историей лучших созданий кинематографа. Но каждый, кто соприкасается с художественным произведением, а значит, и с художественным фильмом, должен, как азбучную истину, уяснить себе следующее: претворение идей в искусстве имеет свои специфические законы, отличные от законов претворения идей, скажем, в научном исследовании, публицистической статье или речи общественного деятеля. Ведь перед человеком, думающим об искусстве, обязательно возникнет один весьма простой, даже примитивный вопрос: как это так, наши кинорежиссеры и сценаристы — бесспорные пропагандисты самых передовых идеалов, а тем не менее делают (и не редко, к сожалению!) плохие и средние фильмы? А происходит это оттого, что идея в фильме может быть донесена до зрителя не иначе, как будучи воплощенной в образах живых людей и во всей системе образов. Она, эта идея, не может, как ярлычок, висеть где-то сбоку экрана, она не может выпадать из фильма, как выпадает нерастворимый осадок из химического раствора.

Она должна как откровение, как собственный, личный вывод возникнуть в душе зрителя в результате просмотра фильма. Не иначе!

Самое трудное — написать о хорошем фильме. Но если из нескольких мыслей о средних и плохих кинокартинах возникают очертания хорошего, автор будет считать свою задачу выполненной, на большее он не претендует. Он претендует лишь на то, чтобы вызвать у читателя желание поразмышлять о киноискусстве, и не только поразмышлять, но и почитать книги, пересмотреть кое-какие фильмы и подумать о том: что для меня кино? Нечто вроде сигареты или помады (без которых тоже как-то жить трудно), или все-таки несравнимо более важное?

Читатель, видимо, заметил одну особенность наших рассуждений. Всякий раз они приводили к необходимости что-то знать, что-то изучить и в самом киноискусстве, и в смежных искусствах, и в иных предметах. А без этого нельзя различать плохие и хорошие фильмы, без этого вся наша беседа — так, приятные разговоры, не более.

Учитесь быть зрителем, а то может статься, что вы посмотрите сотню плохих и средних фильмов, которые улетучатся из вашей памяти, и не посмотрите тех десяти, что сделают вашу жизнь богаче и вас самих лучше!

НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ

Можно представить читателя, который из всей книжки прочтет только этот небольшой раздел. И, хотя, маленькие главки его, по мысли автора, представляют как бы краткие ≪резюме≫ предшествующих мотивов, в этом тоже будет свой смысл. Содержание и название этого раздела не случайны. То, что автор берет на себя смелость рекомендовать как норму повседневного поведения в сфере художественного — не результат его произвольного выбора. Поведение в этой сфере десятков миллионов людей на огромной территории нашей страны может быть систематизировано, разбито по рубрикам.

Вы молоды, начинаете жизнь, обзавелись семьей, впервые получили собственную комнату и хотите ее украсить. Не правда ли, ≪типовое положение≫. Вы любитель кино, не пропускаете новых фильмов, коллекционируете фотографии киноактеров — второе. Вы спортивный болельщик — третье. По вечерам вы смотрите телевизор, это стало привычкой — четвертое…

В каждой из этих сфер можно извлекать для себя духовный потенциал, совершенствовать свой эстетический кругозор, получать радость, свежесть ощущения жизни. Но… лишь при соблюдении некоторых принципов, при определенной душевной воспитанности.

Итак, на каждый день…

В ВАШЕЙ КОМНАТЕ

В наших представлениях о том, что же воспитывает ценителей искусства, что создает из человека, не восприимчивого к художеству, такого, который всегда откликается па призывы прекрасного, слишком малое место отводим мы тому, что висит на стене нашей комнаты. На что смотрим мы постоянно и что постоянно смотрит на нас…

Да, конечно, эстетикой быта, как теперь говорят, мы занимаемся — и это хорошо, если только занимаемся без компанейского шума, а сосредоточенно и повседневно… И слово «эстамп», за разъяснением которого не так еще давно лезли в энциклопедические словари, теперь сделалось обиходным — отделы эстампов появились в книжных магазинах многих городов, все решительнее оттесняя самодеятельную продажу базарных «ковриков»…

Это все так, но в тяге к «коврикам» проявляется не одна только эстетическая невоспитанность, или, проще говоря, безвкусие. В этом тяготении еще и серьезное, изначально присущее человеку стремление заполучить нечто вышедшее из рук мастера, единожды сотворившего вещь. Такую вещь, в которой всегда чувствуется рука, или в ином высоком выражении — душа художника.

Да, как правило, коврики безвкусны и вульгарны. Говорю: как правило, ибо в жанре «ковриков» могут вдруг на обычной клееночке родиться и самобытные произведения. Ведь родился же великий грузин Пиросманишвили в таком именно «клееночном» жанре. Но стремление человека постоянно видеть перед собой уникальное произведение благородно и плодотворно.

Со стены вашей комнаты смотрят на вас картина, рисунок, набросок, этюд маслом или акварелью. Из тех этюдов, что художники делают сотнями для тренировки чувства, глаза и руки, делают, как заготовки к чему-то. Или большей частью просто так, потому что не делать не могут. Потому что они художники. Так вот, если смотрит на вас со стены вашей комнаты вещь художника — воздействие ее невозможно даже оценить. При разном освещении она разная. Вы постепенно ее «обживаете», она постоянно как бы аккомпанирует вашему настроению, а случается, что и создает ваше настроение. Вы сживаетесь с ней, замечаете все новые и новые ее особенности, нюансы. И даже, когда вы ее «не замечаете», когда вам не до того, она, эта вещь, сделанная художником, говорит с вами, говорит своими линиями, красками, цветом, следом руки сделавшего ее… Она организует ваше эстетическое сознание, делает более восприимчивым к другим картинам и не только к картинам, а и к стихам, и к музыке, словом, к творчеству.

Главное, чтоб в этой вещи была искра таланта, независимо от его масштаба. Пусть это будет талант ученика средней художественной школы или художника-любителя.

В каждом городе есть художники, они непрерывно пишут, рисуют, работают — это их счастье и мука, это их призвание. Но как мало людей бывает в их мастерских и как редко устраиваются выставки их повседневных, не торжественно выставочных работ. А ведь можно устраивать не только выставки, но и распродажи через наши художественные и книжные магазины. Бывая постоянно в антикварных магазинах, вижу, что не так уж дорого продаются старые «акварели», «гуаши» и небольшие вещицы, исполненные маслом. А какая будет радость нашим художникам знать, что вещи их не валяются, не пылятся, а висят в наших домах.

Теперь у нас много коллекционируют, и коллекционируют разное — марки, значки, зажигалки, открытки…

Я не призываю создавать коллекции картин, хотя известны в нашей стране люди весьма среднего достатка, всю жизнь собирающие именно картины художников. Предлагаю лишь: повесьте в вашей комнате одно, пусть крохотное, подлинное произведение художника, посоветуйтесь с людьми сведущими, как эту вещь оформить — это очень важно — и вы увидите, сколько она принесет вам радости, как она преобразит не только вашу комнату, но преобразит в известном смысле и вас…

ХОРОШЕЕ ОТНОШЕНИЕ К ТЕЛЕВИЗОРУ!

Социологи часто называют телевидение феноменом нашего века. И они правы. Как средство массового общения или, как принято теперь говорить, средство массовых коммуникаций, телевидение не сравнимо ни с чем. Его бурлящий технический прогресс, его гигантская проникающая способность, его магнетическая, завораживающая сила уже сегодня приводят к тому, что во многом изменяется сам уклад жизни человека, переформировывается его день, сутки. Ученые уже сегодня отмечают привычки, рожденные телевидением. Разумеется, есть еще гордецы, ревниво оберегающие себя от телевизора, самонадеянно заявляющие: «В моем доме его не будет!» Однако опыт человечества показывает, что никому еще не удалось «спастись» от плодов технического прогресса — парохода, паровоза, самолета и т. д.

Ученые, занимающиеся исследованием отношения зрителей к различным видам телевизионных передач, нередко с изумлением обнаруживают, что в результате подсчетов получается: все смотрят все! Когда в воображении пробуешь донести эту картину до логического конца, видишь, как передачи «Клуба кинопутешествий» заменили сами путешествия, как Телевизионный театр заменил театр живой; как кинофильмы, доставляемые на дом, избавили людей от необходимости ходить в кинотеатры, а футбольные матчи, передаваемые по телевидению, привели к тому, что выросло поколение, никогда не видевшее стадиона.

Не правда ли, картина не слишком оптимистическая? К счастью, всего лишь воображаемая. Но важна тенденция. Тем более известно, что человеческий организм имеет предел насыщения зрительной и всякой иной информацией, что от избытка информации мы начинаем походить на некий перенасыщенный раствор, что после перехода «информационного барьера» (назовем это так) все, что мы видим и что слышим, не перерабатывается в нашем мозгу в устойчивые системы, а говоря проще, ничего не дает ни уму ни сердцу. Более того, у сердца и ума отнимает!

Известно, что технический прогресс телевидения (и это вполне естественно) обгоняет его, если можно так выразиться, духовный рост. Поэтому в сфере, скажем, зрелищного искусства в телевизионный эфир идет все, что можно инсценировать и сыграть.

Но среди этого множества возникает и Собственно телевизионное искусство, которое иногда дарит нам настоящие открытия, рождает произведения, делающие честь всему нашему искусству, оказывающие влияние и на прародителя всех зрелищных искусств — театр, и на кинематограф, и даже на письменную литературу. Вспоминаю телевизионный спектакль «Кюхля»; передачу «Тагильская находка» Ираклия Андроникова; фильм «Год 1946-й» из «Летописи полувека», созданной к пятидесятилетию Октября; «Непобежденный узник» — спектакль о Чернышевском, поставленный на Ленинградской студии телевидения; «Старосветские помещики» в исполнении Ильинского; телевизионный балет «Ромео и Джульетта» на музыку Чайковского с участием Бессмертновой и Лавровского; социальный детектив «Гибель 31-го отдела»; и немало других.

Однако кто может поручиться, что в гигантском потоке, который обрушивает на нас телеэкран, вы не пропустили эти произведения!

Речь идет об избирательности в отношении к телевизору и… об уважении к нему. Кандидат физико-математических наук Дмитрий Шпаро в письме в редакцию «Комсомольской правды» пишет: «Смотря телевизор за ужином, после ужина, перед сном, весь вечер, подряд все, не отрываясь, ты так же далек от искусства, как от Юпитера. Ты просто ешь, ты просто перевариваешь нечто. Беги, дорогой друг, на улицу, беги в книги, к друзьям, в кино и театр, беги в телевизор, наконец, но беги от сытости, от потребления…»

Знаменательно в этом высказывании отсутствие снобизма по отношению к телевизионному искусству. Автор письма призывает к серьезности, к душевной отдаче себя искусству, независимо от его источника. Нельзя смотреть телевизор вообще, надо выработать свою внутреннюю целенаправленную программу, не отдаваясь на волю волн.

Телевидение предоставляет нам свободу выбора. Надо желать и уметь пользоваться этой свободой!

СПОРТ. ИСКУССТВО ИЛИ ДОПИНГ!

Возможно, некоторым читателям само сопоставление покажется странным. Искусство, где царствуют интеллект а чувства тонкие, и спорт, в котором господствует физическая сила, в лучшем случае «помноженная», как принято писать, на мастерство. А между тем в современном спорте уже давно начались процессы, которые все больше и больше сближают его с искусством. Того более — спортсмены и их наставники, которые игнорируют эти процессы и считают, что все это как бы «от лукавого», все это как бы одно «умствование», все чаще терпят поражения.

Интеллектуальность спорта, эстетика спорта — такие понятия давно уже не новость. Зависимость чисто спортивных результатов от гармонического духовного развития спортсмена все более превращается в аксиому, в исходную позицию для высших достижений.

Движение к искусству идет в спорте с двух сторон. Сама организация спортивных зрелищ все больше превращает их в своеобразный спортивный театр, театр яркий, захватывающий зрителя, имеющий свою драматургию, вызывающий ни с чем не сравнимое чувство душевного подъема, эмоционального всплеска. Вершина такого спортивного театра — современные олимпийские игры. Их ритуал эстетичен в высшем значении этого понятия. Вспомните, как это происходит: гора Олимп, священная гора древних греков, огромная линза от солнца (заметьте — от солнца, не от зажигалки!) воспламеняет факел. Прекрасные девушки в туниках гречанок, как бы сошедшие с черно-охристых древних амфор, берут этот факел и под мелодию олимпийского гимна передают его спортсменам. И начинается апофеоз Олимпийского огня. Его везут на кораблях или самолетах лишь тогда, когда других дорог нет. По суше его передают друг другу бегущие спортсмены. Так он прибывает па олимпийский стадион… Звучит олимпийская клятва — бороться честно; зажигается огромная чаша, ее колеблющееся высокое пламя будет дрожащей массой огня освещать борьбу за первенство; группы спортсменов придут в движение, их костюмы образуют цветовую и пластическую картину…

Вторая сторона — стремление к артистизму каждого отдельного спортсмена. В любом спорте есть своя непрерывная мелодия. Только спортсмен, достигший высшего мастерства, знает, что наступает мгновение, когда его тело становится послушным ему, как голос настоящему певцу. Только на этой стадии мастерства — будь то гимнастика, бег, плавание, футбол — соревнование начинает доставлять самому спортсмену наслаждение, возбуждать в нем чувство эстетического. Про такого спортсмена говорят: ему присущ артистизм, то есть, если сказать словами Толстого, «такое мастерство, что и мастерства не видать». И тогда, в этот момент, на этой стадии он начинает доставлять зрителям художественное наслаждение. И тогда, на этой стадии — я часто замечал это — люди, далекие от спорта, начинают «вдруг» понимать его, наслаждаться им. «Отрицающие» футбол, например, видя игру команды или футболиста экстра-класса, вдруг обнаруживают, что это увлекательно и красиво и что здесь что-то есть. Есть высшая целесообразность, есть гармония, а не одни только удары ног по мячу.

Спортсмену, который достиг такой стадии мастерства, не нужна грубость, у него никогда не возникнет низменных чувств к сопернику. Такой спортсмен думает, как он выглядит со стороны, насколько он эстетичен, доставляет ли он удовольствие своим зрителям. Когда это чувство спортсмена соединено с таинственной неизвестностью конечного результата борьбы, возникает та драматургия спорта, что держит в прекрасном напряжении миллионы людей.

И, напротив, культивирование животного, силового начала (не приема, но именно — начала!) приводит к тому, что мы не видим спорта, а видим черновую работу спортсмена, его кухню, его пот и не видим его торжества. Его преодоления себя, говоря словами замечательного спортсмена и человека Юрия Власова. Это все равно, если бы мы слушали только голосовые упражнения певца но так и не услышали бы его пения.

Когда спорт становится допингом, заменяет алкоголь, становится способом неестественного самовозбуждения, тогда спорт не выполняет своей миссии воспитания человека, воспитания в нем лучших качеств.

Думайте об этом — и спортсмены, и болельщики. В спорте есть два начала, мы за то, которое делает спорт искусством, присоединяет его к духовной жизни человека…

ЗАЧЕМ ПИШУТ АКТЕРАМ

«Я люблю вас, вы такой прекрасный, такой красивый. Не пропускаю ваших фильмов, ни одного. Хотела бы я один раз, один только разик побывать в том мире, в котором вы живете. Напишите мне, хочу все, все про вас знать…»

Татьяна Н-ва

«Я к вам испытываю какое-то другое чувство, не просто благодарность. Когда мне тяжело, я вспоминаю вас, вашу жизнь и изумительный ваш талант… Когда я вспоминаю вас, в душе открывается какой-то очень чистый и светлый уголок. Я тогда начинаю верить в свое будущее…»

Подписи нет.

Самое простое — сказать совсем юной девушке, написавшей восторженно-наивное письмо любимому артисту: не пишите, будьте добры, не пишите! Вы мешаете ему работать. Самое легкое посоветовать: не составляйте иконостаса из актерских фотографий — актеры не святые, и кинорелигия нам не к лицу. И начать объяснять, что не существует сказочно прекрасного, замкнутого в себе и живущего непрерывной «изящной» жизнью мира красивых мужчин и женщин.

Обычно так и делают.

Обычно начинают пространно и деловито объяснять, что такое киноискусство и кинопроизводство, и какой это адский труд — сниматься в кино. (А это действительно адский труд). И как увлекательно и полезно вместо воздыханий на почтовой бумаге вступить в кружок любителей кино.

Все правильно. Только ведь количество писем артистам не уменьшится, а процент среди них «писем-вздохов», очевидно, не сократится.

Представлять себе дело так, что пишут потому, что совсем не знают специфики искусства, или потому, что хотят глубже, подробнее познать эту самую специфику, — мне кажется, брать первое напрашивающееся объяснение.

Думается, письма, которые пишут артистам (в огромном большинстве — артистам кино), — вопрос серьезный. Он скорее из сферы этики, нежели эстетики.

Не жажда понять нормы искусства (это, разумеется, присутствует), а потребность установить для себя нормы жизни — вот что прежде всего просматривается в этих письмах, даже в самых наивных. Вот почему столь часто эти письма приобретают характер исповеди. Автор письма говорит о сокровенном.

Образ, созданный актером, сама его личность, просвечивающая сквозь его искусство, становятся поводом для сложного душевного движения зрителя, для внутреннего процесса, заканчивающегося настоящим нравственным взрывом: человек берется за перо. Поистине: покажи мне, кому из артистов ты пишешь, и я скажу, кто ты!

Артист не рождает этот процесс. Говоря языком науки, он становится его катализатором, ускорителем.

Многие наши актеры получают письма зрителей. Десятки, сотни, тысячи писем. Почта Татьяны Дорониной, Кирилла Лаврова, Олега Ефремова, Михаила Ульянова, Аллы Демидовой интересна и поучительна. Их архивы хранят настоящие человеческие документы, многостраничные, прекрасно написанные, содержащие глубокие мысли и свежие, непосредственные чувства. Актеры относятся к таким письмам бережно и ревниво. Они, эти письма, — оправдание актерского труда, всегда несущего на себе печальный отблеск исчезающего мгновения.

Следовало хотя бы однажды издать сборник наиболее цепных зрительских писем — это была бы книга увлекательная и важная. И для зрителей, и для актеров, и для критиков. Право же, письма — и симптом «сердечной» недостаточности нашей критики.

Выше процитированы два письма. Автору первого из, них, недавней школьнице, кажется, что ей хочется побывать «в том мире». Ничего здесь страшного нет, хотя проглядывает наивность чувства и бедность слов. Плохо, если она в этих своих качествах, надолго задержится, «застрянет» в них.

Беда ее не в том (если это вообще можно назвать белой, душевное возрастное состояние), что она не знает, что «того» мира нет. Это она узнает. Ей недостает гармонии человеческих отношений там, где она живет. Она не чувствует или не знает еще того, что в отношениях с окружающими, с близкими ценность и уровень ее собственной личности едва ли не самый главный элемент. И не подозревает она, что идеал прекрасного человека она в конце концов обнаружит в ближнем, а не в дальнем.

Автор второго письма (тоже женщина) — человек не только чуткий, но и мудрый. Она точно знает, тонко чувствует, за что она благодарна артисту. Не за то, что тот «такой прекрасный», а за то, что вызвал в ней потребность осмыслить ее жизнь, ее душевное состояние. И она деликатно не указывает ни адреса своего, ни имени. Такое письмо — высшая награда артисту.

Оба эти письма взяты из архива И.Смоктуновского. Это для справки. Можно было бы взять их из собрания писем названных или не названных здесь актеров, мастеров и тружеников нашего искусства.

Пишите артистам! Только не забывайте, что письмо ваше — прежде всего свидетельство вашего духовного облика, ваш нравственный портрет. И чем более глубока ваша жизнь, тем больше мыслей и чувств вы прибавите и любимому артисту.

ТАК ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ХУДОЖНИК!

Что такое его внутренний мир? Как преломляются в нем события, которыми живут его современники? Существует ли этот мир как нечто совершенно непохожее на внутренний мир человека иных занятий? А если существует, то не вещь ли это «в себе», таинственная и неуловимая?

Ответить на все эти вопросы в нескольких десятках немыслимо, ибо это один из главных вопросов психологии, шире — философии искусства. И если все-таки я этого предмета касаюсь, то лишь в одном его аспекте.

В письмах в редакции, да и в разговорах, в записках, которые шлют на зрительских конференциях, в записях в «Книгах отзывов» выставок, среди великого разнообразия точек прения, кристаллизуются во взгляде на этот предмет две. И обе они свойственны прежде всего молодым.

Согласно одному взгляду никакого особого, а тем паче непознаваемого внутреннего мира художника, — то есть человека, производящего духовные, художественные ценности, — не существует. Само понятие «талант» относительно, это скорее термин, нежели содержание. Термин, обозначающий сумму навыков, технологии ремесла того или иного искусства, которой владеет артист, музыкант, писатель.

Согласно второму взгляду это человек необыкновенный, несущий в себе таинственное, до конца непознаваемое, «божественное», как писали когда-то поэты, почти мистическое начало — талант. Человек, признанный талантливым, художник, необыкновенен во всех своих проявлениях и уж, конечно же, во всех своих высказываниях.

Истина, как это часто бывает, лежит посредине!

Художественный талант, как и вообще талант, то есть редкое, природное соединение способностей, — вещь объективно существующая.

Талант и сегодня составляет одну из самых удивительных особенностей того целого, что мы называем человеком, художественный талант тем паче.

Неверно думать, что выделение людей талантливых, признание их существования, например, в нашем обществе означает признание чуть ли не социального неравенства. Такая именно точка зрения была высказана в письме одного молодого человека в редакцию «Комсомольской правды». Ничего не может быть ошибочнее подобного вульгарно-социологического взгляда. А между тем носители его встречаются не так редко. Талант — не общественная элита, а общественное богатство! Так именно рассматривал его Маркс.

Итак, художественный талант — реальность. Но означает ли это, что владелец, его во всем необыкновенен, необыкновенен, так сказать, автоматически, в силу присутствия таланта? Нет, ничего подобного это не означает. Художник выражает нравственный, общественный идеал, ответствовать которому он не только призывает общество, но тянется сам.

Отсюда вечное недовольство художника прежде всего собой, несовершенством своего произведения. Нельзя представить себе благостно довольного художника. Лишь процесс творчества и редкие результаты его доставляют недолгое удовлетворение. И снова в бой, в вечный бой! Здесь и хотел бы привести одно место из письма Льва Толстого, представляющееся мне лучшим определением внутреннего мира художника:

«Вечная тревога, труд, борьба, лишения — это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек. Только честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что называется счастьем… а бесчестная тревога, основанная на любви к себе, — это несчастье… Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного…» Это Толстой написал в двадцать девять лет, а потом, перечитав в год смерти, восьмидесятидвухлетним стариком, согласился с этим.

Да, художник — обыкновенный человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Но в нем живет необыкновенный мир, требующий от него предельной духовной напряженности, сверхинтенсивности самого жизненного процесса. Иначе без этой напряженности, без этой душевной «густоты» он не сумеет отражать мир, время, жизнь…

1973

Content

Свободин Александр Петрович ДЕВОЧКА ИЗ КНИГИ ОТЗЫВОВ

КРАСОТА, КОТОРУЮ МЫ ВЫБИРАЕМ

ЛЮДИ НА ВЫСТАВКЕ

ДЕВОЧКА ИЗ КНИГИ ОТЗЫВОВ

ПРОГУЛКА ПОСЛЕ ОПЫТА

В АНТРАКТЕ…

ИСТОРИЯ ОДНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

ВИДИМОЕ И НЕВИДИМОЕ

ЗОЛОТАЯ РАМА

Чтобы чудо состоялось

Давайте условимся

Могущественная ассоциация

Простое и сложное

ТЕАТР ИЗМЕНЯЕТСЯ

ЧТО ТАКОЕ ХОРОШИЙ ФИЛЬМ!

Первый признак хорошего фильма

Более сложный случай — фильм прикидывается хорошим

Когда плохой фильм имеет успех

О хорошем фильме

НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ

В ВАШЕЙ КОМНАТЕ

ХОРОШЕЕ ОТНОШЕНИЕ К ТЕЛЕВИЗОРУ!

СПОРТ. ИСКУССТВО ИЛИ ДОПИНГ!

ЗАЧЕМ ПИШУТ АКТЕРАМ

ТАК ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ХУДОЖНИК!