Ада Самарка

Игры без чести

Часть первая

1

В конце августа 1977 года у Ильницких родился сын. Отец мальчика, Александр Яковлевич, был профессором романо-германской филологии. В тот плодовитый во всех отношениях год у него вышло сразу три книги — две в соавторстве, одна своя. Ребенок был вполне желанным. Десять лет сложных отношений увенчались наконец этой золотисто-солнечной, в астрах и хризантемах победой (новоиспеченный папа принес их целое ведро). Расписывались, когда сыну уже исполнилось несколько месяцев, — скромно, без торжеств. Потом пошли с близкими друзьями в ресторан. Не верилось, что всего лишь год назад она, Рита, рыдала у него в квартире, цеплялась руками за дверной косяк, волосы облепили подбородок, лезли ей в рот. И потом, когда стремительная жгучая пощечина мокрым шпагатом хлестнула и рассекла белую тишину лестничной клетки, словно связав темноту за прихожей и свет из окна на площадке у лифта, Рита, перестав дышать, стала сползать на пол, а он неловко завалился вслед за ней, причитая: «Прости меня, прости козла старого…»

Десять лет они скрывали свои отношения, десять лет она встречала праздники одна или с такими же одинокими подругами, десять лет жила от вторника до пятницы, десять лет командировок, поездов и постыдного прокрадывания в гостиничные номера.

Все вопросы с разводом он улаживал сам. Рита никогда не видела его жену. Казалось, приняв решение, Александр Яковлевич будто задернул плотный белый занавес. Не говорил о ней никогда ничего плохого, вообще ничего не говорил, как, впрочем, и об их с Ритой десяти годах. Когда она переехала к профессору Ильницкому на четвертом месяце беременности, он вел себя так, будто все эти годы они прожили вместе, не в этой квартире, а в какой-то другой, очень похожей. На книжной полке стояла их фотография в Хельсинки, куда Александра Яковлевича отправило общество «Знание», и он прихватил ее, младшего научного сотрудника, с собой. Это была их «семейная» фотография, стояла много лет у нее в комнате, в серебристой рамке, которую он сам привез из Парижа. Ее книги — собрание Доде, Золя и Фейхтвангера — будто всегда мостились, плотно упакованные, в тяжелом антикварном шкафу рядом с его Салтыковым-Щедриным, Толстым и Чеховым. Просто как-то раз он приехал, возбужденный, в несвежей рубашке, и с легкой одышкой (поднимался по лестнице, не было времени лифт ждать) сказал: «Собирай все, мы переезжаем».

Он не любил разговоров о прошлом, даже если воспоминания о тех командировках, о том, как она заболела в Одессе (а была жара, лето, он боялся оставить ее, чтобы купить лекарства), были самыми ценными бусинками в мысленном ожерелье, которое Рита, словно четки, перебирала перед сном все те годы, что приходилось засыпать без него. Возможно даже, те десять лет были в чем-то счастливее последовавших тридцати шести.

Рита была худой в плечах и мягко полнившейся в бедрах, небольшого роста, с длинными прямыми волосами, которые даже в зрелости не стригла и часто носила распущенными, будто пытаясь спрятать лицо. Она была тихая, неулыбчивая, и в ее больших карих глазах читалась вся многовековая боль еврейского народа. Если нужно было что-то попросить, она говорила шепотом, норовя все время извиниться. И Александр Яковлевич не мог противиться этому многолетнему чувству щемящей вины, этой раздирающей душу нежности.

Можно смело сказать, что Вадик родился в очень счастливой и любящей семье, где папа был богом, добытчиком, гением, а мама — тихой тенью, его укрощающей. Мало кто понимал, как это у нее получилось: доведенная почти до комичности застенчивость, невозможность внятно отвечать на вопросы делали ее похожей на душевнобольную. А Александр Яковлевич был, конечно, орел… и тянулся за ним шлейф, вернее, летела птичьим клином стайка разбитых женских сердец. Но для Риты это все было что-то такое земное, незначительное, блекнущее на фоне самого его присутствия — дома, вечерами. Бывало, конечно, он задерживался, от него приторно пахло спиртным, и с лацкана пиджака приходилось смахивать чужой женский волос, но Рита никогда не показывала своего огорчения, она вообще никогда, ни разу, за все годы не высказала ни единой претензии. Случалось, плакала, но очень редко. На похоронах мамы, еще несколько раз он видел — как бы перед последним расставанием. Таких расставаний было несколько. Последнее — когда она сказала, что беременна. Профессор Ильницкий спросил: «Это мой ребенок?» Рита посмотрела на него своими бездонными глазами и прошептала: «Конечно», а потом была гнусная сцена, потому что он орал, и ему было стыдно, и он обвинял ее, что она манипулирует им, что он все время перед ней виноват, всю жизнь виноват, а теперь тем более. У них с той женой не было почему-то детей — при том, что к детям Александр Яковлевич всегда относился очень хорошо. То, что случилось с Ритой, было ударом по самому больному, и если посмотреть со стороны — то весьма избитым ходом, банальным почти.

Несколько лет они жили в Москве, почти в самом центре, в прекрасном «профессорском» довоенном доме, с потолками 4,20, полукруглой стеной в гостиной и огромной ванной с окном. Ванная комната была такая большая, что там, помимо ванны и умывальника, помещались еще два стеллажа — с книгами и домашними консервами.

К рождению ребенка Александр Яковлевич готовился с трепетом и особенной тщательностью. После развода он как-то подтянулся, похорошел. Почти на три месяца вывез Риту в санаторий в сосновом бору. Приезжал, правда, всего лишь раз. Там было очень хорошо: внимательный персонал, библиотека. Прохладные балтийские вечера с багряным небом и темно-зелеными верхушками леса были полны медленной сладкой тревоги и ожидания. Спальню переделал в детскую, убрал все лишнее, на стенах повесил репродукции росписей Сикстинской капеллы, прямо над кроваткой — Тайную вечерю, плакат, привезенный знакомыми откуда-то из-за границы. Чтобы репродукции не обдирались и не портились, покрыл их бесцветным лаком. На двери висел календарь с цветными гравюрами Хокусая, и одним из первых сыновних слов было «фузияма».

Вадик появился немного раньше срока, весом всего 2800 и рос болезненным, слабым мальчиком, но, конечно, самым драгоценным, самым любимым. И Рита со своей лебединой покорностью тут же уступила ребенка мужу, потому что все, что говорил муж, не могло быть неверным. Несмотря на страшный бронхит, который лечили антибиотиками в течение четырех недель, Вадика оставляли в кроватке голеньким, приходила женщина делать ему специальную гимнастику, и с шести месяцев отец обливал его холодной водой.

Забота о сыне, как ни странно, не сблизила их еще больше — все оставалось неизменным, словно мальчик всегда был с ними, просто некоторое время как бы пребывал в другом измерении, отчего оставался невидимым. Он тихонько возился с деревянными солдатиками в залитой сентябрьским солнцем аудитории, где познакомились его родители — Рита, тогда просто лаборантка, принесла новые наушники, и Александр Яковлевич должен был ругаться, ведь долго ждал их. И Вадик тихонько оглянулся на ее неуверенные шаги, а папа вдруг сделался каким-то полым внутри, и там, словно среди ветоши в металлическом баке его груди, затрепетало, разрастаясь, его сердце. Вадик собирал опавшие кленовые листья, пока папа с мамой холодным солнечным утром сидели на скамейке в сквере и думали, что делать дальше, на их щеках был болезненный сухой румянец, губы — тоже сухие непристойной бессонной сладостью, под глазами тени.

Если бы кого-то из Ильницких попросили нарисовать их семью, то Рита и Александр Яковлевич были бы рядом, держась за руки, а Вадик, хитро изогнувшись, был бы вокруг них, словно обнимая, или за ними, или над ними, но никак не между, а это, говорят, хороший знак.

Один-единственный раз у них с Ритой произошло недоразумение. Не предупредив, она увезла куда-то ребенка, ему тогда не исполнилось и месяца, а вечером, когда готовились к купанию, профессор Ильницкий увидел, что сын его — настоящий еврейский мальчик. Сам он, если бы спросили, был категорически против подобных процедур, да и его собственное еврейство было относительным — ведь передается оно по матери, а мать была чистокровной украинкой. Но Рита не спрашивала. А он, вспыхнув, вдруг резко остыл, так ничего и не сказав. За этим ее решением, видать, стояло что-то колоссальное, чего ему не понять, а она, сжав губы, никак не комментируя, будто ничего не произошло, продолжала обмывать ребенка, а потом подала сына ему, в подставленное, как обычно, полотенце.

Александр Яковлевич всю жизнь мечтал о сыне и был прекрасным отцом. Вадику не давалось никаких поблажек. В полтора года он стал раскачивать на кухне шаткую металлическую полочку, наверху стояла кое-какая посуда и, стукаясь, позвякивала, Рита тихо проворковала: «Не трогай, сыночек», но он принялся шатать еще сильнее, тогда Александр Яковлевич присел возле сына на корточки и сказал чуть строже: «Не трогай, нельзя», а Вадик, косо глянув на отца, дернул полочку изо всех сил, и тут же смачный шлепок чуть не сбил его с ног. Малыш побелел, потом завопил и упал. Рита спокойно взяла его на руки, покачала.

Шлепать приходилось часто, лет до пяти. Иногда, как бы оправдываясь, Александр Яковлевич говорил: «Если этого не делать, вылезет он тебе потом на голову… вон посмотри на молодежь, что вытворяют… а все потому, что не били в детстве, жалели». Но Рита и не думала спорить. После экзекуции она легко, без лишних причитаний обнимала сына, тихонько утыкалась носом в его затылок и держала, пока он не успокаивался.

Почти все свободное время отец отдавал мальчику, вечерние ритуалы мытья и чтения сказки принадлежали исключительно ему. Сказки были не простые — до школы Вадик не знал ничего ни про колобка, ни про репку. Отец пересказывал ему древнегреческие мифы — про сложные отношения Геры и Зевса, про рождение Афины, про подземное царство Аида и подвиг Прометея. Когда Вадик стал старше, в ход пошли истории про Персея, про Ясона и золотое руно, про приключения Одиссея. Затем перешли на историю Древнего Рима, и Вадик к шести годам мог назвать всех императоров, неизменно подчеркивая, что первого (ну, почти первого, первым был Ромул, основавший Рим) звали Август и последнего тоже — Ромулус Ауустус. С четырех лет отец стал учить его английскому. Все было не так, как предлагала стандартная система, начали с фраз «включи свет» и «принеси коробку», и потом все новые слова подавались только вместе с фразами, так, как совсем недавно он учил родной язык. Таким образом, к семи годам Вадик свободно болтал по-английски, не имея ни малейшего представления о том, что такое притяжательные местоимения или страдательный залог.

В садик мальчика, конечно, не отдавали. Со сверстниками он общался каждый день во дворе и в парке. Это была нормальная, будничная жизнь, и со временем Вадик стал стесняться рассказывать о ней отцу, как о чем-то малостоящем, что вряд ли будет оценено, зато горячо шептал матери, прижавшись к ней, когда вечернее чтение заканчивалось и она заходила к нему пожелать спокойной ночи. Когда они оставались вдвоем, Рита преображалась и, смеясь, тараторила, обсуждала с сыном какие-то будничные увлекательные сплетни или вспоминала что-то из детства — например, что у учительницы была огромная попа. Днем она уходила на работу, но возвращалась всегда рано, часа в два, а мальчик оставался с бабушкой. Бабушка была чем-то похожа на черепаху, много читала и говорила хриплым басом. В период увлечения Древним Римом Вадик мостился возле нее на тяжелом поцарапанном диване с продавленными подушками и спрашивал, можно ли ей рассказать историю про варваров. «Валяй, — немножко обидно говорила бабушка, — валяй про варваров и про их жен Варвар…» И хотя Вадик и в мыслях не имел рассказывать про варварских жен, приходилось соглашаться, лишь бы бабушка не передумала слушать.

Когда Вадик пошел в школу, в повседневном общении с ним папа перешел исключительно на английский. Мама тоже хорошо говорила по-английски, но всегда пользовалась русским, когда они были все вместе, тоже не переходили на иностранный — отец дал четкие инструкции, согласно которым общение по-английски осуществлялось, только когда они оставались вдвоем. Иностранные слова будто разрушали невидимый барьер между отцом и сыном, позволяли говорить о том, о чем вряд ли бы осмелилось рассказать большинство отцов своим сыновьям. Так как Вадику пока еще делиться было почти нечем, их беседы вращались в основном вокруг ужаса советской власти, и в особо редкие, затянувшиеся прогулки (именно в парках и на набережной большей частью проходили их самые продолжительные беседы) отец рассказывал о своих романах, о девушке, чье имя он узнал на третий день знакомства, а на четвертый потерял ее из виду навсегда.

Каждое лето они семьей ездили на море, часто по два раза — все вместе в июне в Евпаторию и в августе, с мамой — на Балтийское море, в Палангу, Туапсе, пару раз на Финский залив.

2

Зоя Михайловна, мама Славика, работала в Киевской консерватории аккомпаниатором по вокалу. Когда-то она мечтала стать известной пианисткой, подавала большие надежды, но жизнь, юность нахлынули на нее, закружили-завертели: были смелые романы, гастроли, вино, солнце, приватные вечеринки, приятные вечера, прогремели-проджазили поздние 60-е, ранние 70-е… Очнулась она тридцатилетней женщиной без особых творческих достижений, без семьи, почти что без дома. Когда вдохновителя и руководителя их ансамбля посадили, а никто из оставшихся брать ее к себе не захотел, Зоя вернулась в свою коммуналку на Лиговке, хотя в комнате той давно жила сестра с грудным ребенком и еще куча народу. Поразмыслив немного, Зоя поехала в Киев, где имелись какие-то старые связи и даже обещали место в консерватории. Вскоре она вышла замуж за человека, далекого от творчества, зато надежного, переехала на Рейтарскую, смогла брать учеников на дом.

Беременность далась ей нелегко — из-за шальной юности исполосованное рубцами лоно не хотело принимать новую жизнь. Почти на шестом месяце Зоя потеряла девочку, долго лежала в больнице и потом, не планируя, соскучившись по мужу, с первого раза зачала Славика. Врачи были в растерянности, но благодаря строгому постельному режиму малыша удалось спасти. В конце октября, когда до родов оставалось всего ничего, муж не пришел ночевать. Это было очень странно, ведь раньше такого не случалось. Утром он не появился на работе, тогда Зоя позвонила в справку, там ей дали телефоны больниц и морга, и, чтобы успокоиться, она начала именно с самого страшного. Ответили быстро: «Да, у нас». Зоя совершенно не ожидала этого и бросила трубку, уставившись на следующий в списке телефон. В животе притихло, в груди похолодело, но страшно не было. Почувствовала даже какое-то облегчение — все, нашелся… Она позвонила еще раз, отчетливо назвала фамилию, имя, цвет волос, во что был одет. Там спросили ее адрес и номер телефона, потом позвонили из милиции. Вчера вечером, когда шел с работы, его сбила машина.

Приходили те, что сбили: мужик сам не киевский, ехал почти сутки, заснул за рулем, машина — салатовый «Запорожец», жена, дебелая деревенская баба, горько плакала, была такой жалкой. Зоя оставалась совершенно спокойной, вернее, впала в какое-то вязкое оцепенение, мысли двигались с большим трудом. Когда она встала, оказалось, что стул под ней и одежда мокрые. Засуетились, вызвали «Скорую». Схватки, несмотря на стимуляцию, так и не начались. Через шесть часов сделали кесарево сечение, мальчик оказался неожиданно крупным — четыре сто, совершенно здоровый, лысенький, с белобрысым чубом. Назвали Славой, в честь папы.

Вопреки женскому воспитанию, мальчик рос самостоятельным, серьезным, даже где-то мужиковатым. Вышел весь в отца — светленький, с крупной костью, сероглазый, с высоким лбом. Проблем с ним не было вообще. Словно понимая всю сложность ситуации, он исправно ел по режиму, спал, не мучаясь животом. Чуть позже дисциплинированно лежал в кроватке, изучая подвешенные от бортика к бортику погремушки, и, когда мама рискнула брать на дом учеников, тихонько гулил под доносящиеся из соседней комнаты полонезы и турецкие марши. В год Славку отдали в ясли. Словно желая помочь матери, он как-то сам научился проситься на горшок и есть ложкой, стоически и совсем незаметно перенес прорезывание зубов. Правда, говорил плохо, вернее, неохотно. В садике его называли «старичок» (садик, кстати, был хороший, для партийного начальства в основном) — просто на все культмассовые мероприятия, игрища и хороводы Славка смотрел с добродушной тоской и без всякого восторга, присущего детям его возраста.

Став мамой, Зоя словно отреклась от прошлой жизни, бесшабашность и веселье улетучились, мечты о джазе и творческий задор — тоже. Она немного поправилась, стала носить серые учительские юбки, башмаки на низком каблуке, толстые колготки и «дульку» на голове. Ученики боялись ее, да и некоторые педагоги тоже. Было, конечно, много в ней женского, недолюбленного, недоотданного — стиснув зубы, кипя постыдной неприязнью к румяным, с порочным блеском в глазах студенткам, она барабанила по клавишам, хмуро поглядывая из-за рояльной крышки.

С сыном у них было что-то вроде партнерства, Славка привык, что всегда есть какие-то трудности, которые по мере его взросления могут решаться в большей мере им самим, чем мамой, и смысл жизни, собственно, в этом и заключается — в спокойном преодолении трудностей. В четыре года Славка застилал кровать, одевался, на кухне пил какао с молоком, мама помогала зашнуровать ботиночки, с курткой, шапкой и шарфиком справлялся сам, мама только поправляла. Вечером у Зои Михайловны часто бывали ученики, поэтому из садика шли домой быстро и молча, как и утром. Вообще, когда они вместе куда-то шли, то всегда спешили, боясь опоздать. К этому Славка тоже привык и, тихонько пыхтя, катился, подпрыгивая, держа маму за руку, как медвежонок. Он хорошо кушал и всегда был крупнее остальных детей, выглядел старше, в садике ему даже поручали иногда присмотреть за малышней на площадке. Вечером сам листал книжку с картинками, иногда мама включала ему пластинку со сказкой.

Одевались всегда скромно, многие вещи Зоя отдавала, чтобы перешили. Дома было всегда опрятно, светло, но без излишеств. Старого почти ничего не выбрасывалось, чинилось до последнего. И не потому что денег не было — напротив, их с каждым месяцем становилось все больше, они копились, складывались на книжку: то ли Славке на взрослую жизнь, то ли еще на что-то. Летом зато они на два месяца уезжали на море, в детский санаторий в Евпатории и в Очаков, в Дом творчества им. Сутковского. На работе всегда помогали с профсоюзными путевками.

3

В 1983 году профессору Ильницкому неожиданно предложили место декана кафедры романо-германской филологии в Киевском университете им. Т.Г. Шевченко. Бытовые трудности, возникшие в результате масштабного переезда, преодолели организованно и легко, единственная заминка заключалась в подготовительных занятиях по немецкому, на которые записали Вадика.

Поселились на улице Круглоуниверситетской, на самом верху, напротив пожарки. «Знаешь, почему эта улица так называется?» — по-английски спрашивал Александр Яковлевич сына. «Потому что тут был круглый университет», — звонко отвечал Вадик. «А вот и нет, не было тут никакого университета, вот, посмотри, видишь, вон университет виднеется, вон он, красный, потому и назвали так, что видно его отсюда». А круглая улица — так то понятно почему: идет она в гору, старинная улица, на ней дома высокие и такие крутые повороты, что, вгрызаясь в гору, с домами по обе стороны, она очерчивает круги. Домой, правда, ходили по лестнице — большая лестница, много ступеней, а по дороге спускались, только когда гуляли.

Вадик воспринял переезд очень болезненно. Это была, по сути, его первая трагедия — ведь осознав уже в Киеве, что они больше никогда-никогда в жизни не вернутся в ту квартиру, к тем комнатам, запахам, пятнам на обоях и к ванной с окном, к той лестнице, и даже если по прошествии лет он сам приедет туда, то лишь в качестве гостя, но никогда уже не сможет жить там, как раньше, ходить с папой в булочную, где продавщица часто совала ему «барбариски»… вообще, произошли перемены, и они страшили. Вадик горько плакал, когда понял, что уже все, случилось, уже переехали, хотя вначале, конечно, идея такого масштабного путешествия (даже с бабушкой и папиными книжками) его очень радовала. Это первое расставание, первая потеря целого мира напугала его ужасно и даже, наверное, повлияла на всю оставшуюся жизнь. Вадик был, конечно, очень развитой мальчик, возможно, ничем особо и не одаренный, но грамотное воспитание взрастило, раскрыло в нем необходимые способности, а главное — чувства. Он с младенчества чувствовал то непередаваемое на картинах Эль Греко, Караваджо и остальных из отцовского многотомника «Памятники мирового искусства». Удлиненные шеи и свечной полумрак были для него так же глубоки и значительны, как неровные потертости на деревянном плинтусе и слегка расходящаяся щель под дверью, неравной ширины щели между паркетными досточками, страшноватое и малоизученное место над шкафом, в углу под потолком, где снизу виден лишь запыленный верх овального плафона старой люстры. Мир его дома был огромен, и каждый предмет там Вадик наделял почти что душой: как-то раз ему вдруг стало отчаянно жаль свою атласную зеленую подушечку, на которой спал почти с рождения: осознание, что тут отдыхает его голова, что подушечка такая мягонькая и такая старенькая уже, было таким неожиданно щемящим, что, не желая расставаться, Вадик принес ее на кухню, к завтраку, вложив в подушечные объятия всю свою боль к тем, кто стареет и когда-нибудь перестанет существовать. В доме был всегда четкий, но не тиранический порядок, согласно которому определенные вещи в принципе не могли пересекать порог той или иной комнаты (так посуда никогда не выходила за пределы кухни, только по праздникам, книги — за пределы отцовского кабинета, и так дальше). Подушка на кухне была нонсенсом, все сразу засуетились, папа даже поругался немного. Но Вадику стало спокойно, он любил этот порядок, чувствовал себя защищенным.

В Киев они приехали поздним летом. Днем солнечно, а вечером из окна сочится густой синий холод, и иногда подует так, что пальчикам в сандалиях становится зябко, а на тротуарах, у бровки и вокруг сточных решеток собираются по два-три желтых листика. Чем-то Вадику это все сперва напоминало то, как было в гостях у тетки, отцовской сестры. Когда сильно болела бабушка, то они с мамой жили у нее, на Долгопрудном. Там было хорошо, много книжек, журналы «Вокруг света» с интересными картинками и пластмассовые доисторические воины с дубинками. И еще было уютное чувство, что дом — он на месте, что через какое-то время они туда вернутся.

На самом деле тогда болела не только бабушка, но и Рита. Александр Яковлевич был категорически против второго ребенка, операция прошла хоть и удачно, с наркозом и без осложнений, но душевное потрясение, необъяснимое, ведь Рита во всем поддерживала мужа и не хотела делить Вадика ни с кем, сильно надломило ее где-то внутри, и потребовалось немало времени, чтобы можно было жить, видеть, чувствовать и желать как прежде. Когда Вадик засыпал, она облегченно шла в ванную или на кухню плакать, и однажды вышла во двор, потому что стены чужой квартиры давили невыносимо, на лавочке сидел какой-то дядька, она попросила закурить, хотя никогда не курила до этого. Она надела пальто прямо на ночную рубашку, было довольно холодно. Дядька что-то пробурчал, мол, женщинам курить не дает, а она то ли вспомнила что-то, то ли представила и тихо сползла рядом с ним на лавочку, промахнулась и, сидя на корточках, простонала: «Пожалуйста…»

Переезд в Киев на самом деле больше всех оценила именно Рита. Она никогда не была на Украине, хотя кто-то из ее родни происходил из Умани. Договорились, что с работой она определится чуть позже, когда Вадика устроят в подготовительный класс и, может, в какие-то кружки. Все боялись немного, что мальчику будет трудно адаптироваться. Ранней золотистой осенью они гуляли по незнакомым скверам и паркам, полюбили голубой особняк музея русского искусства, где на втором этаже есть чашка с фарфоровой лягушкой и огромные работы Шишкина — «как на часах у бабушки!» — говорил Вадик. Возле театра имени Ивана Франко была «смешная лестница» — нетипичное для советских площадок сооружение: многоуровневое, с трубами, мостиками и горками. Нечто похожее, сваренное трехмерными треугольниками, стояло и напротив Русского музея. Вадик сперва полюбил Киев, он был чем-то похож на Москву, но очень-очень маленький, какой-то камерный, так что за одну прогулку можно было весь обойти. С папой гуляли реже, зато если выбирались, то надолго. Иногда Вадик путал их круглоуниверситетскую лестницу с очень похожей, на улице Ивана Франко, и открывшийся оживленный Ярославов Вал, вместо тихого тенистого поворота у их дома, Вадик воспринимал как открытие нового измерения, как еще один фокус таинственного мира вокруг.

Из всех мест, где они бывали на отдыхе, Вадику больше всего нравился пансионат имени Сутковского в Очакове (а родителям как раз он совсем не нравился из-за плохой еды и туалетов на улице). Там жили не в корпусе, а в домиках — это ж какое чудо, иметь свой собственный домик! Еще умывальники были на улице — так странно было чистить зубы, а над головой листва шумит, пляшут с прохладой солнечные блики. Родители никак не могли решить, как быть с пижамой, ведь дома Вадик всегда чистил зубы в пижаме, потом уже переодевался, а тут нужно было выходить из домика, и первые дни он, словно в сказке, ходил на улицу в пижаме, пока отец не предложил переодеваться сразу, как встанет. Эта традиция вернулась с ними домой, ненавязчиво вытеснив какую-то уютную частичку детства. Жизнь поменялась, он возмужал тогда, руки и ноги вытянулись, и стала пропадать умилительная детская округлость, его подстригли короче, так что пропало сходство с лохматым немецким пупсом, еще выпал первый зуб, и осенью пришлось ходить заниматься.

В Очакове ему нравились мощенные бетонными плитами дорожки и выкрашенные яркой краской перильца, нравилось, что там есть «два моря» — с одной стороны настоящее, с волнами и медузами, а с другой — лиман, вонючий и какой-то завораживающе неземной, огромная враждебного вида лужа, совершенно мертвая, где лежали на боку ржавые корабли. Туда они ходили гулять по вечерам — Александр Яковлевич, слишком нарядный для такой местности, весь в белом, и тихая Рита, к осени немного поправляющаяся, семенящая всегда немного сзади.

Кормили всегда одним и тем же, только оно по-разному называлось. На второй день у Вадика начался сильный понос, пришлось пропустить море. Сначала были подозрения на персики, потом пообщались с соседями, оказалось, это у многих детей так. Всю неделю были проблемы, его желудок, привыкший к диетической и грамотно подобранной пище, не смог справиться с казенными рыбными котлетами и вареной курицей. Во время послеобеденного отсиживания в тени познакомились с Зоей Михайловной. Они со Славиком приезжали сюда не первый год и брали, помимо прочего, электрическую плитку. Их и раньше видели на пляже, обращали внимание, какой взрослый мальчик растет, как помогает маме носить пляжные вещи, никогда не спорит. Если бы ему не читали вслух книжки (наверстывая все непрочитанное вслух дома) и он бы не строил песочные крепости, то приняли бы его за пятиклассника, а оказалось, что Славик всего на два года старше Вадика и только закончил первый класс.

Именно в тот приезд мальчики как-то прохладно отнеслись друг к другу, Славик подружился с детьми своего возраста, а Вадик не хотел ни с кем играть, в основном строил замки и рыл плотины сам. Зато их мамы много говорили о детском здоровье. Рита, по правде сказать, немного побаивалась Зою Михайловну, но не подходить к ней на пляже опасалась, чтобы не выдать себя и не выказать неуважения. Их очередь готовить на плитке была раньше установленного обеденного времени. Зоя Михайловна давала им ключ от домика, а сама часто оставалась под тентом на пляже. Тогда готовить было значительно легче.

4

В конце 1984 года Горбачев неожиданно объявил о начале перестройки. Но покупка дико дорогого кассетного магнитофона «Шарп» (с инструкцией на японском языке и немыслимо красивыми, вкусно и деликатно позвякивающими в руках красными глянцевыми батарейками) была событием куда более важным в жизни Ильницких. Кассеты было всего три, производства фирмы DENON: «Pink Floyd», «Beatles» и «Qween». Еще в магнитофоне было радио, но почти ничего не ловило, потому пользовались стареньким «Меридианом» со сломанной антенной, которую Александр Яковлевич прикручивал медицинским лейкопластырем. Магнитофон слушали два часа в субботу — во время уборки. Сперва слушать разрешалось каждый день, но пленка стала попискивать, и, применив свои неглубокие технические познания, Александр Яковлевич пришел к выводу, что от частого прослушивания кассеты портятся. Больше всего Вадику нравилось начало стороны «В» на кассете «Pink Floyd» — какие-то космические звуки, переговоры по рации и потом будто женский крик, повторяющийся, не истошный, а громко охающий, проваливающийся куда-то, смытый затем ровными трелями электрогитары. Ради этой странной и единственно правильной, по его мнению, музыки Вадик с болезненным нетерпением ждал субботней уборки.

В сентябре того же года, после положенного моря, Вадик пошел в школу. Без особого покровительства со стороны отца его легко приняли в «английскую» 57-ю школу на Прорезной (тогда она называлась Свердлова). Школа отличалась тем, что не нужно было носить школьную форму и ряд предметов преподавался на английском языке.

Адаптация проходила тяжеловато. Мир вдруг расширился на еще одно измерение, открыв истины, которые могли быть неправильными, но само существование которых нельзя было отрицать. Это оказалась какая-то неприятная, другая жизнь, составляющая огромную подводную часть айсберга, на верхушке которого в идиллическом пространстве жил Вадик. В один из первых дней в туалете собралась толпа мальчишек. Вадик впервые видел такой туалет — без кабинок, без дверей. Опустив голову и стесняясь, стараясь никому не мешать, он протиснулся к крайней кабинке, его тут же плотно обступили. Он старался не обращать на них внимания, как учил папа, будто их нет, но они орали: «Великолепно!» «Потряса-а-а-ающе!» — и еще какие-то слова, русские, но которых Вадик никогда не слышал. Когда он застегивал штаны, кто-то пнул его под зад, на брючках остался бурый от мастики отпечаток косых черточек с подошвы кед. С тех пор школа стала почти что адом. Вадик не был избалованным мальчиком и стоически боролся со страхом и неприязнью каждое утро, понимая, что выбора все равно нет. Мир вокруг представлялся ему черно-белым завитком спиралей: черная — это школа, белая за ней — это Москва, Киев и море, более крупная черная — это вся страна (цветное пятно на глобусе, где, взявшись за руки, стоят рисованные шарики-человечки, тот, что западнее, — в шароварах, а на востоке — в шубе и держит за веревочку оленя, и все это дешево и фальшиво), потому что папа говорил, что тут жить плохо, а за ней снова белая — это весь остальной мир, ведь там лучше, а маленькая белая точечка посередине витка — он сам. По мере того как он взрослел, Вадик все больше, все отчаянней влюблялся в ТОТ мир, представлявшийся сплошным супермаркетовским глянцем (фото торгового зала Wallmart в привезенном кем-то отцу The Time), где мир вращается вокруг кассет фирмы DENON, безымянных «жувачек» и, конечно, магнитофонов «Шарп». В период с 1984 по 1989 год на гипотетическом семейном портрете, который мог бы нарисовать Вадик, папу с мамой обнимал бы он и магнитофон — с ручками и ножками. Это была такая же пронзительная, щемящая любовь, что захлестнула его к атласной подушечке несколько лет назад, только она была на десяток сантиметров выше, более зрелая.

Славка с первого класса ходил в школу сам. Он был доволен собой и жизнью, всегда доброжелательно спокоен — свойство положительных героев-богатырей. В драках был замешан редко, но всегда выигрывал, рано научился ругаться матом, но мать узнала об этом только к седьмому классу, да и то из записи в дневнике. Из-за сильной загруженности Зоя Михайловна не могла уделять достаточно времени контролю над образованием сына, да и учился он нормально, с некоторой ленцой, но без двоек. Славка снова был «старшим» в классе, хотя было там несколько детей, родившихся на полгода раньше его. Еще была пара мальчиков, растущих без отцов, но ни в ком из них не просматривалось и доли того мужского, жесткого и дружелюбно-снисходительного, что излучал Славик. Зоя Михайловна иногда корила себя, что мало занимается сыном, что так и не сходили ни разу в кукольный театр, на балете всего раз были! Но на смену этим мыслям неизменно приходили другие — как бы заработать, как бы выкрутиться. Это был для нее своеобразный азарт, смысл жизни, идущий слегка вразрез с марксистско-ленининской моралью, воспеваемой ею на заседаниях партячейки. А Славик оставался всегда таким замечательным, таким самостоятельным и самодостаточным, что за него можно было особо не волноваться. Иногда ей на ум приходило циничное словосочетание «удобный ребенок», но Зоя тут же в ужасе прогоняла такие мысли.

В 57-й школе у Славки были приятели. Он пришел туда как-то к концу пятого урока: учительница пения заболела, отпустили всех раньше. Еще у него была лупа, с помощью которой он собирался поджечь сухие листики на лестнице, идущей от школы вниз на улицу Ленина. Внизу лестницы стоял щупленький мальчик с непривычно густыми и длинными черными волосами, торчащими в разные стороны. Рукав свитера вымазан мелом, огромный и какой-то несуразный портфель висит на спине немного боком, а из-под портфеля неприлично торчит выбившийся из штанин клетчатой морковиной кусок рубашки. Ребята уже пришли, обступили Славку, стали торопить, подкладывая под лупу раскрошенный желтоватый фильтр, добытый из окурка, кто-то стал спорить и толкаться. Придурку с портфелем кто-то из уходящих домой прогорланил несколько обидных слов. Славик встал, и все почтительно замерли. Вадик ошеломленно озирался, даже не замечая, как по щекам текут слезы.

— Эй, ты! — вышло немножко грубее, чем он хотел, поэтому Славик как бы прокашлялся, потом сунул кому-то лупу, на ходу думая, что совсем невежливо как-то крикнул, пнул свой портфель, словно оправдываясь, и, неспешной трусцой спускаясь по лестнице, отметил, что и это было лишним.

— Эй, привет, — он стал перед сыном тети Риты, легонько тронул его за плечо. Вадик тут же расслабился, еще толком не узнав его, но эти добрые серые глаза, слегка нахмуренные желтые брови по степени родства, по отклику, теплым полотном разворачивающемуся в груди, были почти как мамины.

— Здравствуйте, — тихо и восхищенно ответил Вадик, он так как не знал, как обращаться к старшим мальчикам.

— Чего ревешь? — Славик косо глянул наверх, оттуда пара ребят наблюдала за ними с непоседливым любопытством, остальные отвернулись и на корточках над чем-то колдовали. С удивительной взрослой усталостью Славик неторопливо отвел от них взгляд.

— Бабушка не пришла до сих пор…

— Тебя забирают обычно? — Да… — И нижняя губа снова затряслась. Дело было не в бабушке, да и не в мальчишках, просто это было так ошеломительно, так непостижимо и страшно — как так, что его не забрали, не пришли, и за этой несостыковкой угадывались пугающие очертания куда более страшных нарушений привычной рутины, что могут теоретически случиться в любой момент.

Славка, обрадовавшись приключению, взялся за дело профессионально. Схватив Вадика за руку, он быстрым шагом повел его обратно в школу, бросив ребятам на лестнице, что лупу оставляет Костику и чтоб тот принес вечером на площадку, а то убьет. Здание школы, неестественно пустое и тихое, снова напугало Вадика, он даже на какое-то время перестал доверять своему спасителю.

— Где твой класс?

Они прошли по длинному коридору, из окон падал густой белый свет. Класс был, конечно, уже закрыт.

— Пойдем к вахтерше тогда, будешь у нее сидеть.

Но когда они спустились по лестнице, то сразу увидели бабушку — такую же нелепую и взволнованную, как Вадик. Они трагически прильнули друг к другу, и эта сцена поразила Славку, именно поразила до глубины души. Не то чтобы он не видел и не ощущал на себе проявления чувств — мама обнимала его, целовала, но это все было не то, не та степень какого-то фатального прямо, граничащего с безумием чувства, такого глубокого, что конца не видно, и в то же время простого, как животный инстинкт принять смерть, защищая свою кровь.

Бабушка проспала. Она сама испугалась так же, как Вадик, почти бежала до школы, задыхаясь, хватаясь за сердце и останавливаясь, от этого нервничая еще больше. Так же, как и он, она была полна ощущения чего-то ужасного, катастрофы, разорванного пространства — что в положенное время не пришла в положенное место.

— Бабушка, но как же можно было проспать? Ведь днем не спят! — звонко, с противной старательностью выговаривая все буквы, спросил Вадик.

— Не знаю…. Маленький, сама не знаю, мой родной…Это был первый звоночек.

Славик учился через дорогу, в 48-й школе. И все у него было в порядке, была уже какая-то своя мальчишеская жизнь, какие-то обязанности. Не было только ничего интересного. Не то чтобы жизнь протекала совсем безрадостно, но в октябрятских дружинах, стенгазетах и прочих общественных движениях все сквозило фальшью, он это чувствовал уже во втором классе, и мультики врали; может, не врали в кино, но на интересные фильмы еще не пускали. Класс у них был хороший, дружный, не было изгоев. А этот теть-Ритин сын был настоящим придурком, но каким-то другим совсем, заоблачным, и с ним хотелось общаться. Иногда Славке казалось, что он пропускает в жизни что-то важное, он ощущал какой-то нереализованный потенциал внутри себя, хотелось чем-то серьезно увлечься, но ни кружок народного творчества, организованный на продленке, ни тем более мамины занятия музыкой не приносили желанного удовлетворения. Еще все время казалось, что неприметная дверца в другое измерение рядом, он чувствовал всей душей, унюхивая присутствие еще одного параллельного мира.

Первый раз он пришел к Вадику в гости через несколько дней после сцены спасения. Славка снова ошивался у 57-й школы по каким-то своим мальчишеским делам. Когда мимо проходили Вадик с бабушкой и уши резал его громкий звонкий голосок, как обычно взахлеб что-то рассказывающий, Славка, притворившийся, что завязывает шнурок, резко встал, будто вырос из-под земли.

— Эй, привет.

Он был один, а их двое, как-то неловко сделалось.

Вадик с бабушкой посмотрели на него с беспечными по-светски улыбками:

— Здравствуй, мальчик.

Славка почему-то сразу подумал: «Вот кого не любят коммунисты!»

— Там у меня во дворе котята родились, хочешь посмотреть?

Конечно, Вадик хотел, но, когда выяснилось, что идти придется аж на Рейтарскую, вопрос отпал сам собой. Но зато бабушка, больше всех переживающая, что у Вадика до сих пор нет настоящих друзей (в Москве бы были, само собой), живо расспросила Славку о жизни и, проникшись сочувствием и еще большей симпатией, пригласила его обедать.

Только дома, в ужасающе новой обстановке — пришлось отодвигать кухонный стол, ставить еще одну тарелку, — выяснилось, что Славик — это именно тот Славик, с моря. Вадик бы так и не вспомнил, сконфузился, но радость и облегчение взяли верх. Это было ново и странно — постороннему мальчику, представителю того, другого, мира показывать любимые книжки, игрушки, сидя на полу демонстрировать сокровища своего детства, которыми раньше никто не интересовался. А любимыми книжками были, кстати, альбомы Брейгеля и Босха. Еще Вадик рассказывал про Якопо Понтормо, который жил в доме без двери, и про скульптора Микеланджело, который резал мертвых, чтобы узнать, как они устроены. Его неумение разговаривать тихо и глотание согласных уже не раздражало Славку. Разглядывая босховских монстров, что жрали голых людей, он был абсолютно счастлив. Наконец-то. Домой его проводили уже с тетей Ритой. На улице удачно встретили Зою Михайловну. Она как-то еще больше возмужала. Или, быть может, просто осенняя одежда делала ее строже. Пока мамы разговаривали, мальчишки успели найти котят. Прощались горячо, чуть ли не со слезами на глазах. В эту ночь оба долго не могли заснуть.

Чтобы дать мальчикам возможность чаще видеться, решено было определить их в какой-нибудь кружок. Как ни странно, сошлись на танцах. Три раза в неделю в стареньком актовом зале неподалеку от Золотых ворот они танцевали полонезы и чарльстоны, и, так как мальчиков всегда не хватало, даже у маленького, вечно горбящегося Вадика была партнерша.

5

Когда 26 апреля 1986 года взорвалась Чернобыльская АЭС, газеты и телевидение молчали. Александру Яковлевичу позвонили знакомые из Москвы, близкие к верхам, и сообщили, что произошло что-то страшное. Будучи скептиком и человеком совсем не эмоциональным, он посмотрел в окно — вовсю цвели вишни и абрикосы, светило солнце, соседка во дворе выбивала ковровую дорожку, и дети катались на качелях. Что ужасного могло произойти? Но на традиционную субботнюю прогулку он не пошел, настроив «Меридиан» на кухне на «Немецкую волну» и периодически отвлекаясь на остальные вражеские радиостанции. То, что удавалось вычленить из треска помех, было каким-то неопределенным.

Устав от зимы, в майские праздники они все же выходили на улицу, даже ездили в Гидропарк. Вечера проходили немного напряженно, перед радиоприемником. Настоящую тревогу забили лишь к обеду в понедельник — в далекой Скандинавии работник атомной станции обратил внимание, что дозиметр зашкаливает, причем не на выходе со станции, а на входе. Причину увидели в облаке, двигавшемся из Восточной Европы. И не ошиблись.

Вадик очень ждал праздников. На парад они никогда не ходили, спускались на Крещатик уже после, когда движение автотранспорта оставалось все еще перекрытым, шли прямо по проезжей части. Вадику покупали красный флажок с желтой надписью «СССР». Большой удачей считалось найти оброненный кем-то нагрудный бантик из красной атласной ленточки. Но в этом году, несмотря на погоду, никто никуда не пошел, целый день просидели дома. Вадик даже расплакался. Мама рассказывала что-то про «короля микробов», который бушует на улице, незнакомое доселе слово «радиация» прочно прижилось в родительском лексиконе.

Оказалось, что осведомленных много, уехать было трудно, даже Александру Яковлевичу. Советский народ чутко реагировал на лаконичные заметки в «Известиях», умел читать между строк и, вместо того чтобы верить, что специалисты «…успешно борются с последствиями», в панике бросился на вокзал за билетами.

Зоя Михайловна отнеслась к Ритиному звонку спокойно, сказала, что ничего предпринимать не будет, на носу экзамены в консерватории, у Славки школа, в конце концов, и раньше июня они никуда не уедут. Но Александр Яковлевич достал-таки путевки на 18 мая, причем в Карпаты, где они никогда раньше не были.

Вадика держали дома почти три недели, мама приходила с работы раньше, мыла пол по два раза в день. Как обезопаситься от радиации, толком не знали, потому действовали слепо, но рьяно. Бабушка мыла щеточкой яйца перед варкой. В хозяйственном магазине достали фильтр «Родничок», который прицепили на стену, а рыжий резиновый шланг подсоединили к водопроводному крану. Вода из фильтра часто текла совершенно черная, прямо чудо какое-то. Уличную обувь хранили в самом углу коридора, у входной двери на мокрой тряпке. Выкинули подшивки старых газет, в том числе и журналы «Новый мир» и «Знамя». Еще втихаря от Вадика распрощались с бумажными макетами Большого оперного и какого-то безымянного замка, что клеили прошлой зимой и за неимением места хранили в отцовском кабинете на самом верху книжного шкафа. Рита коротко стригла ногти, там ведь тоже могла быть радиация.

Неожиданно щедрой наградой за три недели домашнего ареста было согласие Зои Михайловны отправить Славика с Ильницкими в Карпаты.

6

Оставшись одна, Зоя Михайловна с некоторой неловкостью отметила, что жизнь стала легче, образовалось вдруг некое пространство, которое удачно можно было заполнить одной авантюрой. Буквально на следующий день после Славкиного отъезда она решилась позвонить старой приятельнице, знакомой еще по питерской богеме. Приятельница была в свое время воздушным рыжеволосым существом с острыми коленками, мечтательно кочующим из одной мастерской в другую, вдохновляя художников и оставляя их, когда те впадали в запой. Наташкин переезд в Киев произошел, уже когда Зоя Михайловна воспитывала сына, и они виделись всего пару раз. Рассеянная муза остепенилась, стала толстой и обнаружила вдруг в себе недюжинные коммерческие способности, занявшись сбытом импортных шмоток — джинсов, темных очков, косметики и прочих фарцовочных продуктов.

Уже одиннадцать лет живя без того, что ранее, по ее мнению, было невидимым механизмом, завинчивающим жизненную спираль во всех ее измерениях — вечности и повседневности, — Зоя Михайловна ощутила какое-то просветление, сакральное очищение, о котором много где-то слышала, но раньше не могла до конца осознать. Несмотря на то что говорят старые веселые гинекологи, отсутствие мужчины сделало ее тело менее уязвимым перед давящими требованиями возраста, с равнодушным одобрением Зоя замечала, что грудь ее, уменьшившаяся уже сразу после кормления, все так же аккуратна и высока, что несколько потяжелевшие бедра остались округлыми, без печальных болезненных рыхлостей. Что живот крепкий, да и сама она — сбитая, устойчивая, как женщина-воин, как родина-мать, — готова еще жить и бороться ради светлого будущего.

Вечер был приятным и деловым. Попыхивая импортными сигаретами, Наташка, слегка уже спивающаяся, предложила взять на реализацию пару польских ночных рубашек, туалетную воду — тоже из ближнего зарубежья — и еще какой-то дребедени.

В городе тем временем стали происходить странные вещи — в небе стаями летали военные вертолеты, а чиновничьи дома на Липках походили на сонное царство: плотно завешанные окна, все квартиры пустые. Тогда-то Зоя поняла, что пропуск школы, возможно, не такое уж преступление, как думалось раньше.

Другое преступление, куда более страшное, уже грело ее, раззадоривало, требовало расширения и продолжения.

Заканчивая урок с черноглазой, между прочим, совсем не бездарной студенткой из зажиточной западноукраинской семьи, Зоя Михайловна после сухой, но желанной похвалы сказала вдруг, равнодушно глядя куда-то в окно:

— У меня есть импортные ночные рубашки, две шутки, я подумала, может, тебе нужно? Слегка опешив от выплеснувшейся за край благосклонности сурового педагога, девушка тут же согласилась, не глядя. Денег пришлось занять у подружек, те робко спросили, может, есть еще. Так же сухо, в свойственной ей манере, Зоя Михайловна сказала, что есть только туалетная вода. Воду забрали на следующий день.

Наташка отчего-то любила ее, всегда придерживала ходовой недорогой ширпотреб из ближнего зарубежья, отдавала недорого. Таким образом Зоя Михайловна быстро обросла постоянными клиентками — в основном приезжими студентками из Львова, Черновцов, Ужгорода. Куда эти рослые, красивые какой-то породистой горной красотой девушки девали такое количество шмоток, оставалось неясным, как и то, откуда у них столько денег. Перекочевав в тайник, устроенный в нижней части антикварного пианино в квартире на Рейтарской, часть этих денег пока лежала, накапливаясь.

В конце 1986 года Наташка предложила Зое Михайловне одну страшную авантюру, нацеленную на вложение и приумножение собравшихся дензнаков. Сумев договориться в нужном универмаге, они достали несколько электрических дрелей, комплекты электроинструмента, электрокипятильники, миксеры, а также колоссальное количество лампочек различной мощности, в том числе и дефицитные миньоны. Благодаря своей суровой немногословности и умению сводить любой разговор к деловой конкретике, Зоя Михайловна оказалась успешной добытчицей.

Наташка не ехала, снарядив подругу парой дельных советов и усилившейся ненавистью к Советскому Союзу. Оставив Славку на попечение Ильницких (к его огромной радости), Зоя Михайловна уехала на поезде в Мукачево. Чтобы сэкономить, ехать пришлось в общем вагоне. Путешествуя лишь с сыном летом на курорт, она имела несколько романтизированное представление о железной дороге, смутно представляла, что такое общий вагон, да еще зимой и в одиночестве, с тремя неподъемными сумками. Ехали почему-то очень долго, отношение попутчиков было хамским, проводник топил по-зверски, окна нигде не открывались, а выйти в тамбур было страшно — из перетянутых бечевкой сумок заманчиво выглядывали коробки с новым инструментом. В Мукачеве было еще хуже — темнота, мороз минус двадцать, при этом сильная влажность, руки моментально окоченели, сиротское драповое пальтишко совсем не грело. Не зря Наташка на полном серьезе убеждала ее замотаться бабским пуховым платком, который Зоя Михайловна, конечно, не взяла, поддавшись женскому трепету перед заграницей и желанием выглядеть и соответствовать. Какой-то странный полулегальный автобус должен был отправляться с «дороги на Хуст», а почему-то не от автовокзала. Добираться к месту пришлось на такси, содрали втридорога. Удивительно, что Зоя испытывала к этой темной, припорошенной редким мелким снежком закарпатской местности ненависть примерно такой же интенсивности, как ее сын полугодом ранее — острое, сахарящее душу восхищение.

7

Разместили Ильницких и Славу в большом белом корпусе, почти что в люксе — удобства приходилось делить лишь с соседями. На этаже солнечная, слегка душная тишина, ковровые дорожки, лакированные двери. В номере балкон, северная сторона, потому всегда прохладно. До толстых бетонных перил достают ветви огромной ели, а внизу ветки такие густые и так низко над землей, что можно спрятаться. Детей было много, сразу образовалась своя компания.

Все, конечно, хотели общаться в основном со Славкой, но он повсюду таскал с собой Вадика, объясняя: «Это мой товарищ». Спорное такое слово, ведь Александр Яковлевич, тайный советоненавистник, никогда не употреблял его в положительном смысле, из Славкиных же уст оно звучало как-то солидно.

В столовой с ними сидела семья из Минска — мама и две дочки-погодки, Аня и Арина. К огромной зависти мальчишек, они жили в «домике», примерно таком же, как в Очакове — зеленые деревянные стены, небольшая веранда. После завтрака шли к большому открытому бассейну. Вода там страшно воняла тухлыми яйцами, но мамы в один голос твердили, что это очень полезно. В библиотеке нашлась замечательная подборка толстых журналов, тех, что они не выписывали, и Рита, обнаружив, что занимать Вадика ничем не надо, да и особенно следить тоже, — с упоением ушла в чтение. Климат в Карпатах мягкий, к тому же было только начало лета, еще практически весна, не требовалось искать убежища от солнца, то есть вообще никаких забот.

Первое время дети занимались своей привычной возней — строили плотины в протекавшем у бассейна горном ручье, играли в «казаков-разбойников», ссорились и быстро мирились. По вечерам ходили в гости в домик, мама девочек читала им «Остров сокровищ», и Рита даже где-то тихо ревновала: почему никогда не ходят к ним, они ведь тоже книжки привезли.

Однажды Вадик поймал лягушку. Они полдня продержали ее в банке, с которой обычно ходили по вечерам в деревню за козьим молоком, подкладывали туда листья и какие-то цветочки. Вечером мамы приказали лягушку выпустить. Но на следующий день Вадик открыл страшную тайну — за самым последним домиком, у подножия горы, есть открытый канализационный люк, там совсем неглубоко и в сыром бетонном полумраке лягушек водится неимоверное количество. Целый день охотились за тарой для лягушачьей тюрьмы, особенно пристально наблюдали за столовой, и Вадик снова отличился — смог стащить из какой-то каморки замечательную трехлитровую банку. Славка тоже откопал в этот день пару деревяшек. Из них и из камней с речки неподалеку от открытого люка ребята соорудили настоящую фабрику смерти. Идейным вдохновителем и вообще главным по лягушкам был Вадик. Через его шелушащиеся узловатые пальчики прошло не меньше трех десятков несчастных земноводных. Остальные в основном были на черновых похоронных работах или просто смотрели из-за плеча, затаив дыхание. Нож украсть все никак не удавалось, поэтому орудовать приходилось осколками стекла. Пока Вадик, тихо посапывая, переламывал лягушачьи конечности и, каждый раз удивляясь их малокровию, проводил вскрытие — Славка краем глаза поглядывал на сестер. Они жадно, по-звериному почти, кусая губы, смотрели из-за спины палача, причем старшая, Аня, периодически зажимала руки у себя между ног. Ее же и волновал больше всего вопрос половой принадлежности жертвы, но все они, как ни искали, казались бесполыми. Хоронили лягушек пышно, из газетных обрывков делали надгробные знаки, из палочек — кресты, девочки все тщательно облагораживали и с пробуждающимися домоводческими инстинктами с радостью несли повинность ежеутренней (до завтрака!) замены цветов и улетевших надгробий.

На следующий день после убийства первой лягушки Слава предложил отлавливать их в мирных целях и потом просто держать где-то, не убивая, но ощущение отчаянно брыкающегося холодного и живого в сложенных домиком руках будило в Вадике настолько острое, настолько новое чувство, что, казалось, из его раздувающихся ноздрей оно передавалось и остальным.

Некоторым лягушкам все-таки везло, им построили резервацию — сестры вырыли в густом липком черноземе «секретик», куда регулярно приносили свежие цветы и листочки папоротника, сверху клали куски разбитого стекла и посыпали для конспирации хвойными иголками и листвой. Так как архитектурная мысль девочек преследовала эстетические, а не фортификационные цели, лягушкам периодически удавалось бежать.

Как-то раз Аня подкараулила момент, когда вокруг никого не было, и попросила Славу, чтобы он подошел к разлапистой елке под балконом: надо обсудить что-то важное.

Эта сторона корпуса была какой-то почти зловещей, между елей росла пара голых кустов, редкая трава, какие-то мелкие весенние цветочки, дальше шел заборчик, и за ним круто вниз уходил склон, прямо к ручью. Аня стояла, торжественная и таинственная, почти помещаясь под балконом первого этажа. Рядом было несколько заброшенных лягушачьих могилок — идея создать филиал главного кладбища почему-то не прижилась. Сперва Славка решил, что встреча назначена по какому-то лягушачьему вопросу.

— Покажи, пожалуйста, письку, — сказала Аня, слега присев, внимательно глядя на него снизу вверх.

Славка постоял какое-то время молча, обдумывая предложение. На мгновение в нем даже вспыхнула восторженная мысль, что он сам был бы не прочь ей это предложить, просто как-то не догадывался. Но какие-то другие противоречивые чувства заставили наотрез отказаться. Он был самым старшим в этой компании — одиннадцать лет, а это накладывает определенные обязательства, Вадику и Ане почти по девять, к тому же была недавно принята очередная присяга на верность общим идеям и, соответственно, друг другу.

— Если показывать — то чтобы все.

— Я Аринкину сто раз уже видела… — недовольно хмыкнула Аня, суча ногами и зажимая подол короткого платьица между бедер.

Решив, что пока добавить больше нечего, Славка развернулся и быстро ушел. Аня, раскрасневшаяся, злая, начала было топтать лягушачьи могилки, но потом вспомнила что-то и побежала за корпус, к остальным.

8

Момент интимного просвещения Вадика прошел по-семейному торжественно: понимая важность и трогательность момента, Александр Яковлевич не мог оставить мать ребенка в стороне, они все вместе сидели за столом в гостиной, изучая изданную специально для этих целей французскую энциклопедию. Были ранние осенние сумерки, на улице уныло моросило, и этот первый чувственный отпечаток момента — приглушенный свет от ночника, теряющийся в желтоватой тьме потолок и успокаивающее сырое постукивание за окном — потом неоднократно тиражировался в Вадькиной взрослой жизни. Все прошло успешно и своевременно — интерес к половой теме только зарождался, но не был еще идентифицирован и выделен сознанием, и теперь, оформленный в грамотное и полное любви родительское покровительство, тихонько развивался дальше.

Вадик не замедлил поделиться новыми знаниями со Славкой и на протяжении нескольких лет безуспешно пытался разыскать среди родительских книг — ту, заветную. Славка настолько старательно маскировал свой интерес к данной теме, что почти уже сам верил, что этого интереса как такового у него нет. Периодически появлялись странные фантазии, в которых лягушки, а также мышки и птички подвергалась чудовищным экзекуциям, и потом их плавно заменяла вечно ерзающая Анька с тем странным местом, что пряталось под тканью короткого платьица. Интерес на самом деле был таким же медлительным и основательным, как сам Славка.

В танцевальном кружке сменился художественный руководитель, теперь делали упор на народные танцы, и Славка бы бросил все это, если бы, конечно, не девочки. Ужасно долго они учили какой-то молдавский танец, одним из элементов которого был хоровод, где, тесно обнявшись за плечи, они мелко семенили сначала в одну сторону, опустив головы, потом в другую — резко вскинув. Когда место каждого танцора еще не было закреплено в хороводе, периодически возникали заминки, вызванные обилием желающих обнимать высокого голубоглазого Славку и быть обнятой им. Сам он с тоской думал о том, как все-таки здорово — иметь дома маленькую сестричку. Сто раз она видела… подумать только! На море он тихонько высматривал мам с младенцами женского пола, пытался подкрасться поближе, заглядывал в коляски, но все они, как назло, несмотря на пляж и жару, были прикрыты и задрапированы.

Во время безуспешных поисков заветной энциклопедии Вадик неожиданно нашел другое, не менее ценное сокровище. Скучные грязно-малиновые тома собраний сочинений оказались не такими бесполезными, как думалось раньше. Оставив надежду найти сокровенный фолиант, Вадик стал перебирать все книги подряд, вынюхивая хоть намек на искомые детали. Кое-что было у Бальзака, но эти книги стояли высоко, нужно было соблюдать тщательную конспирацию, и часто лазать туда было рискованно. Клад обнаружился в седьмом томе собрания сочинений Эмиля Золя. Первый роман в книге — «Страница любви» — говорил сам за себя, Вадик прятал том под подушкой и читал так быстро, так судорожно и взахлеб, что ничего толком не разобрал. Второй роман был, судя по названию, про собаку — «Нана», но из-за уважения к автору был также прочитан.

Книга произвела неизгладимое впечатление. С одноклассниками у Вадика отношения по-прежнему не складывались, на переменах он стоял где-нибудь у окна с книжкой из «библиотеки приключений» и, невнимательно читая, рисовал между строк удивительные картины половой жизни героев. Наличие ее, этой огромной, потайной, другой жизни восхищало его. Ею жили не только полуголые девицы с картин Боттичелли и других художников, оказывается — хотя в это было трудно поверить, — к пороку были причастны и современные строители коммунизма и даже, вообще фантастика, даже толстые, в свитках и шароварах, украинцы — персонажи хрестоматийных книг на уроках литературы.

На Новый, 1987 год родители, взволнованные Вадиковой школьной нелюдимостью, устроили большой праздник и пригласили в гости, помимо Славика (жившего у них до этого почти две недели), ребят из танцевального кружка. После положенных игрищ родители с облегчением ретировались на кухню, а дети собрались на полу в уголке гостиной, где на раскладном диванчике спал Вадик (из-за болезни бабушке навсегда отдали его комнату) и, затаив дыхание, слушали самый любимый момент в книжке: «…левый глаз, изъеденный гноем, совсем провалился, правый был полуоткрыт и зиял, как черная отвратительная дыра. Из носу вытекал гной. Одна щека покрылась красной коркой, доходившей до самых губ и растянувшей их в отвратительную гримасу смеха. А над этой страшной саркастической маской смерти по-прежнему сияли прекрасные рыжие волосы, как солнце, окружая ее золотым ореолом. Венера разлагалась…» На журнальном столике, окруженная маленькими красными свечками, кружилась сама собой удивительная елочка из желтого металла с тонкими колокольчиками — подарок Зои Михайловны.

Александру Яковлевичу бывшие студенты привезли еще две кассеты — рыжие с зелеными квадратиками, фирмы TDK. Для Вадика фирма-изготовитель, все знаки и символы на обложке имели такое же колоссальное значение, как и внутреннее, магнитами зашифрованное музыкальное содержание. Первая кассета, подписанная красной ручкой, называлась «Old Hits», там были «Прокл Харм», Рэй Чарльз, Элвис Пресли. Причем после подвижной рок-н-рольной композиции обязательно шло что-то медленное. Вторую кассету Вадик слушал во внеурочное время, когда, кроме бабушки, никого не было дома, нарушая строгий отцовский запрет. Эта странная электронная музыка французского композитора с красивым именем Жан-Мишель Жар запускала механизм вращения его фантазии, освещая какие-то потрясающие, не виданные ранее картины. Более того, такая же точно музыка уже крутилась где-то у него в душе, и, сливаясь посредством волшебного «Шарпа», они звучали в унисон, эти два голоса, подхватывая его и позволяя наблюдать с высоты птичьего полета бескрайние просторы собственного воображения. Вадик пытался рисовать то, что ему виделось, но образы сменялись так быстро, что рисунки получались какими-то схематичными. Удивительным было и то, что с каждым новым прослушиванием образы, проецируемые на внутреннюю часть лица и даже слегка выпирающие за пределы головы (как ему казалось) голубоватым ореолом, не менялись, сохраняя свою неповторимость лишь в определенных деталях, как бывает при театральных постановках одного спектакля на разных сценах.

9

Границу должны были переходить недалеко от Берегового. Очередь собралась огромная — предприимчивые граждане ехали в братскую Венгрию за качественными туфлями и прочим дефицитным ширпотребом, а пограничники их за это не уважали, бумаги оформляли медленно и всячески демонстрировали свое осуждение. Зоя Михайловна не спала уже вторые сутки. Автобус не отапливался, и ей казалось, что этот последний участок пути — самый тяжелый, чтобы не мерзнуть, приходилось укрываться чужими пустыми сумками. Последние три ряда кресел сняли, выстелив пол сплющенными картонными коробками. Народ ехал хамоватый, простой.

Сперва Зоя Михайловна ни с кем особо не разговаривала, потом, когда начинало светать, вышла на улицу узнать, отчего так долго стоят. Постепенно проявляясь, грязное серое утро открывало припорошенное снегом поле, редкую просеку, и, даже несмотря на морозец, вокруг стояла странная устоявшаяся вонь человеческих экскрементов. Очередь автотранспорта бледным, заиндевевшим составом, как мираж, уходила далеко вперед, растворяясь за плавным поворотом. Замерзший поезд-призрак. Вокруг стояла мертвая тишина, из-под тонкого, в дырах, снежного покрова торчал редкий коричневый сухостой.

— Скоро поедем? — спросила она у водителя, кажется уже нетрезвого.

— Куда поедем?

— В Будапешт, — глухо сказала Зоя, чувствуя всю неуместность вопроса.

— Дня через три, это в Чопе по неделе стоят…

На границе провели четверо суток.

Спасла Наташкина водка, которую та почти насильно запихала Зое в сумку, этот горький эликсир русской живучести, вакцина от голода, холода и боли, от социального неравенства, обиды на власть, от собственной беспомощности, машина времени, нейтрализатор памяти. Сгодилось и сало — огромный полуторакилограммовый кусок, купленный на Бессарабке, хорошо просоленный, завернутый в белую льняную тряпочку.

Периодически приезжал мотоцикл с коляской, и очень дорого продавали хлеб и сырокопченую колбасу, но мужичье из автобуса ходило четыре километра в город. Хотя пограничники ругались, но в лесопосадке все равно разводили костры, в прокопченных котелках варили еду, и со стороны все это выглядело почти романтично — короткие серые дни, разлапистые хвойные ветви, прогнувшиеся от снега, покусывающий сырой мороз, грязный черный дымок и мрачные, оплывшие от ватников темные фигуры, похожие на грачей, сидящие на разбитых деревянных ящиках.

Периодически ходили греться в один из соседних автобусов. Ночью спали вповалку — лишь бы теплее.

К моменту пересечения границы все были настолько индифферентны к происходящему, что особой радости не испытывали: так, еще один повод выпить. Водку все к тому моменту ненавидели, но состояние болезненной холодной похмельной трезвости было еще хуже.

Оценить сам Будапешт на месте тоже не пришлось — быстро реализовав дрели и инструменты с лампочками, Зоя, чуточку придя в себя, купила несколько пар сапожек, туфли редких маленьких размеров и много женского белья — и дорого, и места мало занимает. Домой ехали уже в другом автобусе. Топили, как в бане. Салон перегородили товаром на две части, и вот там, в темной норе из картонных коробок и стянутых бечевкой тюков, под равномерный гул автобуса, под запыленной тусклой желтой лампочкой, болтаясь от дорожных неровностей, опьяненная, распаренная Зоя Михайловна отдалась на скинутых ватниках какому-то случайному попутчику.

10

В 1988 году вышел наконец закон о кооперации. В соучредители Зоя Михайловна взяла совсем спившуюся Наташку и ее близкого друга, скульптора Феденьку. Имея печать, счет в банке и чековую книжку (основные атрибуты председателя кооператива), можно было уже арендовать помещение и упорядочить сеть розничного сбыта, возглавляемую комиссионной лавкой на Житнем рынке и тянущуюся мелкими перекупщиками вокруг всего правобережного Киева — аж до Святошина, где только начинали приторговывать странные белозубые негры.

Оформляя бумаги на магазин — первый собственный магазин, — Зоя Михайловна испытывала странную брезгливость, почти никаких положительных эмоций, ну, разве что нечто сродни медицинскому азарту, какой бывает при вскрытии абсцесса. Почему-то переступить именно эту грань было тяжелее всего — все, что было ранее, носило какой-то стихийный характер, делалось, чтобы просто выжить. Теперь она стала вдруг по ту сторону прилавка, это самое страшное, чем пугала себя в юности: синие весы «Тюмень», баба в нарукавниках и золотых сережках, крупная и надменная, ловко насыпающая совочком крупу в кулек.

Иногда по ночам ей снились парящие потолки концертных залов, торжественность подогретого софитами воздуха, запах кожаных футляров и музыка — плотная, осязаемая, сплетениями пульсирующих жилок разлетающаяся к люстре, волной о бельэтаж, пылью прозрачных капелек в волосы и за воротники, под рукава на запястьях. Хор звонким стаккато ложащийся на кончик носа, касающийся щек и мочек ушей.

Жить становилось однозначно хуже. Казалось, что, вырубив в свое время виноградники, власть нарушила что-то еще, очень важное, без чего вся система начинала болеть и чахнуть. В консерватории стали задерживать зарплату. Это было как-то так странно — слова фальши, экстатические признания в любви великому монстру теперь, в серости, убогости, бедности, среди плодящихся странных личностей с грязными руками и золотыми зубами — правящих из подполья живыми деньгами и живым миром, — были как страшная насмешка, дикий стеб, оживший авангард из снов. Валяющиеся в слякоти цветы из папье-маше: декорации уже промокли и начинали разлагаться. Девицы пошли патлатые, с черными кругами под глазами, с кучей колец и браслетов, злые какие-то. Атомные детки.

Без всякой жалости Зоя Михайловна ушла из консерватории. Культуры и творчества там все равно не было. На занятия по гражданской обороне отводилось больше часов, чем на историю искусств! В Славкиной школе еще велись какие-то идеологические занятия, был красный уголок, его самого принимали в пионеры, но школа — это закрытая среда, зато за ее пределами лебединая песня пожилой учительницы уже превращается в маразматическое кваканье, там все живут по другим законам. Славке казалось, что все это красное-красное, отчаянное, лучшее в мире, самое счастливое, самое правильное, самое справедливое (нарисованная в учебнике стена Кремля, цветущая вишня и шарики в небе) было когда-то, было, как бессмертие и совсем другой мир в детстве, просто родился он слишком поздно. Или оно есть там, где-то, в Москве, например, в самом ее центре. А вокруг творилось что-то неладное.

Распрощавшись с консерваторией, Зоя Михайловна за тридцать рублей в месяц арендовала хороший кирпичный гараж на Сырце. Склад продукции сперва был устроен в Наташкиной квартире, но из-за чудовищной антисанитарии возникала масса проблем. В коробках заводились тараканы. Еще подворовывали друзья ее друзей — без всякого злого умысла, там вообще все были веселые, добрые, просто как-то так получалось… По точкам развозила либо сама — натолкав в сумку, замотавшись бабьим платком, если стоял мороз, — либо просила помочь кого-то из знакомых. Но постепенно встал вопрос об автомобиле. Так, среди всей этой разрухи, уже общепризнанной, в голодном, обледенелом раннем 1989-м, когда стали отменять профсоюзные льготы, разваливались предприятия, не платили зарплату и с прилавков окончательно исчезало все то немногое, что было там раньше, — Зоя Михайловна вдруг села за руль подержанных «Жигулей» голубого цвета. Поскольку вся жизнь ее была в общем-то безрадостной, то и это приобретение расценивалось больше как досадная необходимость — ведь ездить ей особо не нравилось, ну, разве что зимой, когда печечку включить. Были неприятности с ремонтом. Так просто найти мастера было нереально. Один, видать, любил мужеподобных баб, тягловых лошадок… или просто та редкая женщина, что оказалась за рулем автомобиля, обязана была разделить с ним ложе… кто знает. Но Зоин первый синяк под глазом был получен именно в авторемонтном гараже ради спасения никому не нужной чести. Успешного спасения, между прочим.

Стоит признать, что ее партнерами в звериных (иначе не назовешь) совокуплениях, лишенных разума, памяти и логики, бывали иногда чудовища и пострашнее франтоватого автомеханика. Там, в поездках, Зоя отрывалась. Это было ее запрещенное, запредельное, о чем нельзя даже думать. Второй загадкой остается отсутствие пагубного воздействия от подобных мероприятий на ее женское здоровье — при стихийном отсутствии каких-либо предупредительных мер.

В университете дела тоже шли неважно. Среди знакомых Александра Яковлевича началось повальное бегство на Запад. Страна, почерневшая, облезлая, уже тихонько вибрировала, как перед взрывом. У Александра Яковлевича тоже была серьезная возможность уехать, не одна даже. Но именно тщеславие, а также здоровье мамы, ухудшающееся с каждым годом, делали отъезд, несмотря на всю нелюбовь к Советам, почти нереальным. А ситуация была такова, что профессор Александр Ильницкий становился никому не нужным. И если повальное хамство было раньше хоть как-то локализовано в овощных магазинах и жилищно-эксплуатационных конторах, то теперь оно заразой, озлобленной плесенью покрыло все вокруг. Приходилось унижаться, с боем отстаивая даже право купить мыло. Мыло, кстати, было удивительным — в желтой глянцевой коробочке и пахло так, как дорогие импортные парфюмы. — Смотри, Рита, турки, низшая раса можно сказать, всегда шли далеко позади нас и вон какое мыло делают, какое мыло… позор…

Но появились и странные зажиточные люди, желающие брать частные уроки английского языка. Многие готовились к выезду на ПМЖ, все платили валютой. Немыслимые деньги — пять долларов за урок — копились на лето, на лекарства маме, тратились в двух местах — в валютном киоске в Лавре и в супермаркете (тогда это слово было еще в диковинку) «Ника» на углу Крещатика и бульвара Шевченко. В этих диковинных местах они покупали австрийский шоколад, маринованные сосисочки, жевательные конфеты в форме мишек и прочие вкусности, каждую из которых Вадик помнил еще несколько лет.

Всего этого добра Зоя, кстати, не привозила сыну сознательно. Только на большие праздники, вроде дня рождения или Нового года, вытаскивала откуда-то замотанную в газеты и кульки коробку, а там — невиданные сладости, жвачки в форме шариков, маленькие шоколадочки, соленые кренделечки в яркой хрустящей упаковке и даже вода в удивительных пластиковых бутылках. В такие бутылки они с Вадиком набирали холодный чай с лимоном и носили с собой на танцы, а все вокруг завидовали.

В остальном, несмотря на эти вкрапления роскоши, жизнь двух семей характеризовалась ими же самими как очень сложная.

11

В пятнадцать лет Славик был уже на голову выше матери, широк в плечах, с крупными ладонями, мощными короткими пальцами — весь в отца. Несмотря на танцы, он немного сутулился, и было в нем что-то основательное, немногословное, мужицкое. Череда девичьих влюбленностей тянулась за ним с детского сада и как-то мало его трогала, девичий интерес воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Там, за этими долгими взглядами, полными странной обиженной нежности, таилось что-то многообещающее, космос целый, но Славка так привык к тому, что они есть, эти застывшие глаза, словно осенние лужицы, подернутые хрупкой ледовой корочкой, что и не знал толком, как правильно реагировать дальше. Были, и все тут…

Однажды решили собраться у Вадика. Вечер был феерическим. Раньше ведь не собирались у него, как-то не принято было, что ли. Бабушку на днях забрали в больницу, и перед уходом на танцы отец сказал, что они будут сегодня очень поздно. На карманные деньги купили в центральном гастрономе бутылку портвейна. Покупал Славка, так как выглядел на восемнадцать. Дома нашлась какая-то колбаса, квашеная капуста и немного хлеба. Суп и котлеты никто не хотел.

Девочек было аж три — Лена, Настя и еще одна, новенькая. Пока поднимались по широкой лестнице, таинственным эхом разлетались их шаги, сквозь пыльное окно светило алое морозное солнце, и Вадик, нащупывая в кармане ключи с кожаным брелоком, испытывал странное чувство, будто все они находятся в его власти.

Девочки с интересом разглядывали новую квартиру, скептически морщились, проходя по коридору мимо бабушкиной комнаты, откуда даже из-за закрытой двери сочился тяжелый запах болезни и старости. В гостиной зато за стеклянной дверцей книжного шкафа стоял магнитофон. Сам тринадцатилетний Вадик был маленький, на две головы ниже Славки и пришедших девочек (его партнершу по танцам, ангелоподобную миниатюрную девочку родители забрали сразу после занятия), с крупными верхними передними зубами, вытянутой баклажанчиком взлохмаченной головой и уже начавшимися прыщами, но непонятной субстанции, витающей в воздухе, меняющей его свойства, хватало на всех. Славка девочкам внимания не уделял (хотя шли не к Вадику, конечно, а с ним), сидел на диване, листая какую-то книжку из профессорской библиотеки. Вадиковские движения стали вдруг уверенными, зрелыми — распахнуть сервант, достать бокалы, легко откупорить бутылку, светски улыбнувшись, понюхать, взглянуть Насте в глаза, что-то сказать, цитату какую-то. Даже голос, кажется, был уже не его, хотя по-прежнему громкий, по-женски звонкий и жидко шепелявящий на согласных. Выпили так, будто пили не первый раз в жизни. Воздух тут же сделался жарким, густым, у всех заблестели глаза и запылали уши. Вадик выключил большой свет и повернул красную настольную лампу на прищепке вниз, почти под стол. Включил свою любимую кассету с Жаном Мишелем Жаром. Девочки сидели, сперва приятно оглушенные, в тесном кругу прямо возле Славки. В полумраке не было видно, на кого он смотрит и что выражает его лицо, потому разгоряченные умы уже рисовали всякие фантастические картины. Музыка была какой-то волшебной.

Эксперимент удался — странные и томительно-сладкие картины рождались где-то в сердцах, паром и пылью поднимались в ноздри, щекоча переносицу, застревали в горле, от алкоголя кожа делалась тонкой-тонкой, а вокруг их тел вилась музыка, странная и страшная, просачивалась в поры и смешивалась с тем, что бурлило внутри. Причем первой мыслью был осознанный, зрелый страх смерти, а второй — естественное противоядие, горячее и еще более страшное. Вадик сидел на принесенной из кухни табуретке вплотную к одной из девочек. В нужный момент положил ей обе руки на колени. Не знал, что делать дальше, она не шевелилась, но из-за сгустка энергии, зависшего между ними, показалось, будто она вместе с диваном ушла куда-то вниз, а потом плавно, но неудержимо, с нарастающей силой стала увеличиваться, размягчаясь. Музыка затихла, в ушах звенело. С хриплым щелчком кончилась кассета.

Вадик поднялся (хотя будто остался сидеть с ней, руки были полны ее коленей, бедер, ребристой фактуры толстых колготок), поставил вторую сторону. Когда зазвучала музыка, сказал: «Встань». Поднялись сразу две девочки.

«Танцуй».

Мелодия оказалась более ритмичной, чем остальные. Плавно раскачиваясь, они постепенно втянулись в танец, окончательно повернулись к Вадику спиной, страстно надеясь, что Славка присоединится к ним. Третья девочка осталась сидеть на краю дивана на относительно безопасном расстоянии. А Вадик был постановщиком всего этого, голосом.

«Раздевайтесь».

В этот момент музыка снова ушла в неопределенные электронные гудения, потом был шум волн, звук далекого луна-парка. Они разделись полностью, уже все три, даже не глядя друг на друга, в каком-то просветленном ступоре, на одной волне с космосом. Славка был Солнцем, а Вадик Луной. Страшный могущественный карлик.

«На стол».

В непривычном освещении их ноги, тонкие, белые, почти светились внизу, стопы были как голубки из сказки про танцующую девушку, вверх от коленей начиналась бархатная тень, а дальше совсем темно, едва угадываемые в полумраке очертания — гладкие, немного курчавые, где надо, волнующие до потери дыхания. Славка встал наконец, будто чтобы подлить себе вина. Музыка снова была совсем не танцевальной, девчонки сели, одна попросила, чтобы ей тоже налили. Выпив, откинулась назад, сметая головой пластмассового ежика с ручками и подставку для учебников, закрыла лицо локтем и поставила одну ногу высоко на стеллаж с книгами.

Остальные девочки, привыкшие все всегда делать вместе, подчинившись бурлящей смеси пионерского духа равенства во всем и животного чувства, от которого аж в носу щипало и было совершенно неясно, как его охарактеризовать, также проделали ряд несложных движений и замерли, демонстрируя Славке то, за чем он охотился так долго. Вадик, что удивительно, продолжал сохранять вполне трезвый рассудок, несмотря на несколько глотков отвратительно сладкого портвейна, и, помимо прочего, думал о том, какие действия предпринять, если родители вернутся все-таки раньше, чем обещали, и после безуспешной попытки открыть дверь, начнут звонить.

— Ну а теперь ты? — приподнявшись на локтях, обратилась одна из девочек к Славке. Он, не чувствуя губ, щек и лба, задубевшими руками расстегнул брюки.

— Ого какой, — одобрительно сказали девочки. И потом, больше из вежливости:

— А ты, Вадик?

Он с легкой неохотой быстро показал и спрятал, потом тщательно заправлялся и поглядывал на дверь.

Оказавшись при первой возможности в туалете, Славка облегченно сделал то, без чего никак нельзя было обойтись. Если Бог и был вместе с самой святой правдой и просветлением, то именно в эти моменты, пронзительная чистота которых наполняла его в пик судороги невероятной радостью жизни, признательностью всем галактикам, молекулам и природным силам за свое существование здесь. Затем наступало теплое умиротворение, дивная гармония, непоколебимость и равновесие всех чувств.

По дороге домой его неожиданно вырвало в подземном переходе прямо на Крещатике. Поднимался он по Прорезной долго и рассеянно. Был легкий морозец, не слишком вроде скользко, но он упал пару раз, не больно, но по-дурацки как-то.

Дома, едва мать открыла дверь (видать, стояла у окна), от резкого тепла и света Славку снова затошнило, и стало по-настоящему плохо. Растерявшись немного, он понял, что до туалета не дойти, и снял шапку, расплескав немного на пальто. Особо не церемонясь, мать залепила ему крепкую затрещину — впервые за несколько лет. Потащила в ванную, заставила раздеться догола. Он, кажется, плакал уже тогда — большой, белый и голый. Не от стыда, а потому что стало вдруг безумно жаль, впервые в жизни, прошедшее детство — со всеми детскими радостями и прелестями, напрочь лишенными диктатуры взрослых инстинктов. А Зоя Михайловна тоже хотела плакать, потому что грустила о славном маленьком мальчике, которого больше нет.

Оставшись без Славки, девочки, куда более стойкие к спиртному, рассудив, что вечер зря пропасть не должен, с хищным энтузиазмом полезли исследовать анатомические особенности оставшегося мальчика. Отчего с ним быстро приключился естественный приятный конфуз.

На том и распрощались. Повторяя конфуз в ванной, Вадик думал, что, несмотря на несопоставимую интенсивность ощущений, то, что происходило в самом начале с танцами и диваном, по своему чувственному заряду было куда сильнее и ценнее естественной кульминации потом.

В эту же ночь умерла бабушка. Мальчики перепугались и долго думали, что это все из-за них.

12

Увлечение религией совпало с развалом Советского Союза и рождением новой страны, с появлением двух новых телевизионных каналов, со смелыми статьями про маньяков в журналах для домохозяек и сельской молодежи. Удивительно, как переход от одной эпохи к другой совпал с взрослением мальчиков. Это был какой-то на редкость взаимосвязанный процесс — одежда и мебель становились маленькими, и так же точно меркли прежние идеалы, с теплотой и неловкостью отодвигаемые в задние ряды памяти новыми жесткими истинами. Общество росло, сказки становились неинтересными, студенты, надев белые повязки, шли голодать на площадь Октябрьской Революции, а на монументе, стоящем там, кто-то написал «Кат».

В церковь Слава пришел с мамой. Она почему-то сильно нервничала, это было непривычно и страшновато, хотелось как-то помочь, но мать никогда не распространялась о своих проблемах. В одно весеннее холодное воскресенье они пошли пешком на Подол, в храм Фроловского монастыря. Надев газовый фиолетовый платочек, Зоя Михайловна с привычными сварливыми интонациями объяснила, как нужно креститься. Сперва Славка чувствовал себя ужасно скованно. Едва переступив порог, неловко и спешно перекрестился, а потом вдруг понял, что это и есть оно, второе и единственно верное. Хотелось какой-то патерналистской организации, как было в детстве, только без лжи. В церкви же чувствовалось столько скорби, боли, надежды, веры и радости, и все какое-то концентрированное, сплошная искренность, один бальзам, что вакантное место ленинского комсомола в его сердце тут же было занято.

Зоя Михайловна купила несколько свечек и, легонько прокладывая путь в толпе, прошла к иконе с распятым Христом (с религиозной тематикой Славка был как раз прекрасно ознакомлен в результате многолетнего изучения ильницких альбомов по искусству эпохи Возрождения).

— Сюда надо ставить за упокой. Чтоб отцу там светлее было… — деловитым шепотом сообщила Зоя Михайловна.

Сказанное сложилось вдруг в необычайно простую логическую цепочку, открылось новое измерение со всеми философскими обоснованиями, эти два мира встретились вдруг, опознали друг друга. Дюрер и Эль Греко продолжали жить даже на некачественных оттисках производства советской типографии, люди жили своими высказываниями, Менделеев — таблицей, а отец — им, Славкой, его широкими руками, светлыми волосами. Стало вдруг ясно, что его тело не принадлежит ему так безраздельно, как он считал раньше.

— А тут нужно помолиться, чтобы у нас все хорошо было, — сказала Зоя Михайловна, когда они перешли на другую сторону храма к иконе с Богородицей и младенцем.

— Я не умею… — в ужасе прошептал Слава, очень близко наклонившись к ее уху. — Неважно, — она улыбнулась, — просто надо, чтобы слова шли от сердца, говори как умеешь.

Оказалось, что его крестили в глубоком детстве по настоянию родителей отца. Со временем отношения между матерью и свекровью окончательно разладились, и даже на кладбище они ездили в разное время. Славка стеснялся спросить, где его крестик, но почему-то верил, что где-то он должен быть, и проводил тщательные поиски по квартире, примерно такие же интенсивные, как несколько лет назад в библиотеке у Вадика.

Новое сокровище, как ни странно, обнаружилось также дома у лучшего друга. Покойная бабушка, хоть и была неверующей, хранила шикарный дореволюционный псалтырь в кожаном переплете, на толстой пергаментной бумаге с водяными знаками. А в конце был молитвослов, из которого Славка тщательно переписывал молитвы и на протяжении примерно полутора лет просыпался каждое утро раньше матери, умывался холодной водой и прилежно молился, закрывшись на всякий случай на кухне. Интерес возник так остро и был таким окрыляющим, таким гармонизирующим, таким успокаивающим, что все прочие интересы ладно разошлись по местам, предначертанным им Словом Божиим. Он читал Евангелие и поражался бесконечности смысловых слоев, каждое слово было как заклинание, в каждом предложении крылись метафоры.

У Вадика нашлась и иконка — кто-то подарил отцу. Ее, украшенную самодельными бумажными цветами, спрятали в тайнике, хитро сооруженном среди книг. «Религия хоть и не признает магии, — говорил более скептично настроенный Вадик, — сама, по сути, является магией! Все эти ритуалы, молитвы с особым порядком слов. И ведь самое поразительное, что они действуют!»

Как-то вечером, наслушавшись Жана Мишеля Жара, они сидели в бывшей бабушкиной комнате (по странному суеверию там нельзя было ничего трогать ровно год) с выключенным светом и говорили о бесконечности и бессмертии. Первый осознанный страх смерти уже кольнул, обнял, покачивая их обоих.

— Вокруг нас на самом деле так много того, что мы не видим. Человек, когда умирает, все равно остается тут… мыслями и в мыслях тех, кто его знал, он живет, когда его вспоминают. А Бог, его нельзя увидеть в образе человека, он есть все: любовь, жизнь… — И в этот момент темнота в комнате, созданная из миллионов черных точечек, вдруг изменила свои свойства, точечки будто обернулись вовнутрь, и мальчишкам одновременно стало очень холодно и страшно. Наверное, им и впрямь решили показать кусочек пропасти, уходящей в бесконечность, что находится внутри каждого атома вокруг и внутри нас. Это было страшно, и именно благородным, возвышенным страхом были оформлены все прочие подростковые страсти.

Зоя Михайловна, конечно, заметила. И была в общем-то довольна таким неожиданным поворотом сыновнего взросления. Через щель в двери на кухню она видела его и по вечерам, повернутого к окну, сосредоточенно, чуть слышно, трогательным юношеским баском читающего утренние и вечерние правила. Он был тогда большим красивым мальчиком с присущим возрасту максимализмом, повернутым в русло неторопливой праведности. Посещение церкви стало у них своеобразной традицией, хотя Зое Михайловне там особо никогда не нравилось, и во всех проблемах она предпочитала разбираться сама, не уповая на помощь свыше.

Хотя чудо все-таки случилось. Едва начал рушиться рубль, Зоя Михайловна набрала, как и многие другие предприимчивые сограждане, много кредитов: столько, что страшно становилось. И вложила деньги во все подряд, в том числе и в валюту. Именно в тот момент колоссального риска и неопределенности она впервые обратилась к Богу. И хотя, говорят, в вопросах наживы силы небесные не помогают — рубль таки обесценился и расчет по кредитам проводился теми же суммами, но уже совсем другими деньгами.

13

1993 год стал поворотным для всех. Славку с треском отчислили из киевского политеха по ряду вполне объективных причин.

В восемнадцать лет он был каким-то странным фруктом, упрямым и наивным. Вера в Бога у него к тому времени стала уже какая-то своя, потому что ни православные священнослужители, с их академическим подходом к строгому соблюдению всех обрядов, ни едва появившиеся сектанты вроде «Белого братства» не давали ему ощущения той единой великой гармонии со вселенной, людьми и страстями вокруг, чувства защищенности и определенности в плане дальнейшего жизненного маршрута. Ему были интересны медиумы и психоаналитики — все то, что не признавалось ортодоксальной религией. Еще больший интерес вызывали восточные учения и то немногое, что касалось Индии, в частности храмы с характерными скульптурными композициями. Когда Вадику исполнилось шестнадцать, как-то незаметно с потайных верхних полок переместились на более низкие несколько книг из серии «Die Frau im… Kunst», и Славик ощутил волну какого-то внутреннего душевного протеста. Образ женщины — полногрудой, раскрытой, будто пахнущей полем гиацинтов, — был совершеннейшим табу в избранной им религии, и тут начиналось главное противоречие. Если бы оставить все то прекрасное, родное, русское православие как есть, убрать лишь налет ханжества… ведь жизнь, создание жизни прекрасно и есть основа всему — Бог есть любовь, женщина есть жизнь… Но при этих взглядах открывалась тут же подлинная, демоническая суть такого подхода, и Славик неожиданно сталкивался нос к носу с главным врагом своей веры (вернее, ее интерпретаторов) — не со смертью, нет, а с тем, что гиацинтовыми сплетениями, порочным радостным каменным колоссом уходило в жаркое небо далекой Индии.

Возможно, Индия, которой не на шутку увлекся и Вадик, сыграла свою роковую роль в их духовном становлении и всей дальнейшей жизни.

В политехе Славка учился на теплоэнергетическом факультете по специальности «атомные электростанции», через три года он должен был бы выйти в мир никому не нужным специалистом и уехать в какой-нибудь Южноукраинск, Ровно или Хмельницкий (это уже потом там пошли международные проекты, зачастили иностранцы). Школу он закончил хорошо, особенно успешно у него складывалось с физикой, математикой и физкультурой: в последних классах, бросив легкомысленные танцы, Славка играл в школьной баскетбольной команде и принимал участие в редких соревнованиях по легкой атлетике. Но время тогда было до того смутное, царила такая неопределенность, что всем было в общем-то не до организации подросткового досуга. Иногда Зоя Михайловна, залюбовавшись на сына — здоровенного (метр девяносто два!) плечистого парня, красавца с чистым белым лицом, румяным, открытым, с белобрысым чубом, — думала, что ему-то как раз суждено было родиться слишком поздно. Что лет двадцать назад он бы с этой своей нравственностью, принципиальностью и, как ей казалось, недалекостью был бы абсолютно счастлив — в эпоху, когда на людей с техническими профессиями был спрос, когда среди шушукающихся по кухням и сомневающихся встречались эти подслеповатые самоотверженные счастливцы, искренне верящие и готовые стараться на благо народа, довольные тем, что обретают взамен… Он был весь в отца — простодушный, мужиковатый, грубоватый, где надо, немногословный, категоричный в суждениях, но без юношеской вздорной пылкости.

В студенческой жизни Славка участия почти не принимал, но в силу хорошей успеваемости и в первую очередь внешних данных был в приятельских отношениях со всем потоком. Девочек было мало, но все они, разбалованные пристальным вниманием противоположного пола, пытались при этом добиться Славкиного внимания, причем делалось это избитыми, со школы знакомыми ему приемами. И для Славки все они были просто «девочками». Периодически возникали разнообразные соблазны, но он верил в нее, одну-единственную, которая бы разительно отличалась от остальных. Иногда проскальзывала мысль воспользоваться повышенным дружелюбием какой-нибудь одной из общей заинтересованной массы, но это все-таки шло вразрез с его принципами и представлениями о морали.

Что и говорить — у Вадика дела обстояли совсем иначе. Интерес был жаркий, страстный и даже местами специально преувеличенный, чтобы шансов больше было.

— Понимаешь, кто не просит — тому не дают, — говорил он и гнусно ржал. Знакомые девочки вздыхали, что они как ангел и черт. Вадик в шестнадцать лет был маленьким, кудрявым с горящими глазками-угольками. Страшный — вообще не то слово, зубы эти ужасные, как у грызуна, большие и кривоватые, очки, ростом не вышел, лицо, испоганенное уже не столько прыщами, сколько желто-малиновыми кратерами от них. Было, правда, и одно выигрышное обстоятельство — в те же шестнадцать он уже был обильно волосат, и черная густая неудержимая курчавость неистово рвалась даже из-за незастегнутой верхней пуговицы рубашки, вылезала из-под манжет, мужественно темнела на костяшках пальцев. Сам он был эпатажным гундосым занудой, изысканным пошляком, и, как ни странно, девочки, пищащие: «Фу… иди отсюда, маньяк противный», — испытывали при этом странное азартное жаркое чувство. И вскоре нашлась одна из параллельного класса, пригласившая Вадика и еще подружек к себе домой. Это был некоторый фарс, так как прилюдно общаться с Ильницким было как бы позорно. Неясно, и какие именно цели преследовала она, показывая по видику пресловутые «японские мультики», вначале девяностых известные всем прогрессивным эротоманам. Вадик, теребя ее узкую холодную руку, шептал что-то вроде: «Я был бы счастлив подарить свою девственность такой женщине, как ты». То, что он так открыто говорил о своем непрестижном статусе при всех, даже на уроках, было так дико и необычно, что напрочь разбивало заготовленные примитивненькие сценарии в девчоночьих головах и повергало их в беспомощное оцепененение. Ведь все, что он говорил ей тогда, было как из книг про Анжелику, это были хорошие, правильные слова, какими другие мальчики не пользовались. Вадик и сам искренне верил, что каждая девочка — прекрасна, что она как священный сосуд, как прекрасный цветок, о чем сообщал страстным голосом, натуралистично задыхаясь от чувств. Сосуды и цветы начались еще лет в четырнадцать, и, несмотря на постоянные отказы и даже легкое битье, все-таки свой первый «настоящий» поцелуй Вадик сорвал в раздевалке на танцах. Причем девочка потом по секрету рассказывала подругам, что он целуется как бог. И многие из них, конечно, не замедлили проверить ее слова на собственном опыте. Возможно, именно из-за этого и появилась эта странная строгая девочка из параллельного класса.

Жили они зажиточно, девочка даже побывала за границей (сколько шуму было только из-за одного ее диковинного, глянцево-флуоресцентного пенала!), сама она была, конечно, довольно заносчивой, даже, можно сказать, строптивой, и Вадик был несколько удивлен ее приглашением. Возможно, она хотела зачем-то окончательно добить захлебывающихся от зависти подружек. Возможно, игра зашла слишком далеко, но когда они под жаркую Вадиковскую болтовню оказались в спальне, отступать было уже некуда. Все произошло быстро, она, растерянная, сбившаяся с курса, даже говорила ему: «Да не так, не отжиматься надо…»Продолжения не было, но почти при каждой встрече Вадик, блестя глазами, целовал ей руку, и никто толком не понимал, издевается ли он. А девочка не понимала, приятно ли ей.

Славка с некоторым осуждением слушал Вадиковские рассказы об этих и других похождениях. Но когда наметилась большая вечеринка в честь окончания сессии, куда его, конечно же, приглашали, решил все-таки сходить. Вечеринка проходила дома у сокурсницы, вернее, у ее родственников, уехавших куда-то на пару недель. Не зря она училась в политехническом — все было рассчитано идеально. Трехкомнатная квартира, семеро приглашенных. Она восьмая. Кому-то из парней не хватало пары, поэтому позвали подружку, не из их круга, не из института вообще, но барышню страшно веселую, компанейскую и, главное, легко относящуюся к половой близости. Данный вопрос больше всего волновал зачинщицу торжества в контексте Славкиной невинности, о которой, затаив дыхание, толковал весь женский состав группы. Сама она была, увы, при парне и самолично убедиться в правдивости этих слухов не могла.

В том, что случилось в ванной перед кривым зеркалом с чужими туалетными принадлежностями, неприятно рассыпанными на шаткой полочке и по краям нечистого умывальника, Славка не увидел ничего святого, светлого, о чем грезилось ему раньше. Неприятное состояние уплывающего равновесия: зыбкое все, будто где-то в сознании винными парами образовалась дыра, и в нее призрачным дымком улетают привычные чувства, ощущения, мысли… все размытое какое-то. Он неистово справился с задачей, и девчонка (да нет, бабенка, что там таить), сперва вспыхнувшая из-за его мужской невнимательности и возникшей угрозы снова забеременеть, быстро оттаяла, повозив носом по его белой безволосой груди, оголившейся на пару пуговиц. «Как ты меня… аж болит там все», — сказала она, кокетливо подмигнув, когда они прощались, и Слава наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

Но последствия этого приключения оказались куда более трагическими, чем думалось Славке на следующее угрюмое утро. В конце концов он даже признал, что было хорошо — и ему и ей — и что это есть вся проза жизни, жизненный механизм, все, что говорил Вадик… без этого никак нельзя.

Буквально через пару дней в институте была диспансеризация. Она предусматривала и поверхностный осмотр того, что вдруг начало жечь и чесаться буквально за полчаса до входа в кабинет. — А это что за выделения? — спросил врач. Не спросил, а констатировал.

В кожвендиспансере, куда его направили за результатами анализа, был произведен своеобразный допрос, дабы выявить очаг заболевания. Не желая навлечь тень ни на кого из знакомых, Славка угрюмо сказал, что имени девушки не знает (а ведь так оно и было!) и произошло все спонтанно, в подъезде, номер дома он не помнит, так как был пьян.

Несмотря на отсутствие неприятного осадка по отношению к открывшейся половой теме, после этой истории чистоплотный, щепетильно относящийся к здоровью Славка стал любыми способами избегать встреч с компанией, что была тогда на вечеринке. Возможно, это был какой-то психологический ступор, который должен был со временем исчезнуть. Ведь опыт в ванной был повторен у Вадика дома уже с другой женщиной и без тяжких последствий. Но из-за прогулов, не таких уж и солидных, Славку вдруг неожиданно отчислили. Несмотря на оформленную академку, забрали в армию. Были, конечно, варианты, но Зоя Михайловна вообще выступала против высшего образования и верила почему-то, что военная служба пойдет сыну на пользу. К тому времени у нее имелось два магазина и цех по пошиву «канадских» дубленок, так что особого толка от специальности физика-атомщика она не видела, а сбить с него романтическую блажь не мешало бы.

14

Классические проводы не удались. Напиваться и куролесить с компанией Славка не любил, и шумная часть мероприятия удачно прошла без его участия. Вчетвером пошли гулять по Киеву. Светило солнце — первое, жаркое почти, весеннее, — растапливая остатки почерневшего твердого снега, прилипшие с краю на урны и по углам тенистых дворов в центре города. Киев удивительная столица — где еще можно пройти по центральной улице и сразу за величавой площадью с гостиницей и музеем Ленина упереться в глухой, местами труднопроходимый парк! Огромный, безлюдный, полный каких-то особенных шумов и шорохов, какие встречаются обычно далеко за городом. Только где-то внизу монотонно, едва слышно гудит и позвякивает шоссе на набережной.

Вадик пришел с красивой черноволосой девочкой в короткой юбке с тремя красными пуговицами и флуоресцентно-ярких бирюзовых лосинах. Ей было лет четырнадцать — неоформившееся, неоднозначное какое-то лицо, кошачье и нездоровое одновременно, детские ресницы, с которых осыпается тушь. И вообще вся она, какая-то слюнявая, мокрая, казалась отчего-то очень грязной, хотя глаз при пристальном сканировании ничего конкретно грязного не находил. Со Славкой тоже была девушка, немного другая, но тоже в лосинах. Они нашли место с сухими скамейками и вдали от глаз редких прохожих стали целоваться. Славка чувствовал, что по идее в его жизни сейчас должно произойти что-то важное. Девочка эта, семнадцатилетняя Танюша, похожая на черного кокер-спаниеля, кареглазая, смугленькая, как экзотическая конфета с корицей, сидела на нем верхом, крепко обвив ногами. Они встречались уже почти три месяца, два из них прошли вполне целомудренно, а несколько недель назад невероятно трогательно, в атмосфере крайней теплоты и нежности между ними произошло то, что с ней случилось впервые.

В воздухе нестерпимо пахло весной, на набухших почках повисли крупные капли, из-под прошлогодней серо-коричневой листвы вовсю лезла зелень. Таня сидела счастливая, прижавшись к нему всем телом, и сладко вздыхая, говорила, что будет его ждать. И писать письма. А Славка отчего-то чувствовал себя мерзавцем, потому что перспектива поездки куда-то вон из города, смена всего этого комфортного и бестолкового на азарт выживания в новых враждебных условиях радовала его, хотя, прощаясь с милой Танюшей, нужно было печалиться. Пальцем он нащупал маленькую дырочку в лосинах, в том самом месте, где они чаще всего и рвутся. Блестящая ткань была сильно натянута, и до искомого места оставалось еще сантиметров пять. Это был акт дозволенного любопытства, и Славка снова помрачнел оттого, что делается все не так, без фейерверка чувств. Ткань ее трусиков ощущалась под подушечкой пальца как мягкий щенячий животик.

Вадик со своей партнершей целовались, широко открывая рты и чавкая, потом свалились со скамейки, и девочка, кажется, больно ударилась, но, чтобы его не расстраивать, виду не показывала.

Но по крайней мере в одном Славка был честен перед собой и, готовясь к отъезду, как бы ни велик был соблазн, не стал прощаться с Танюшей так, как хотелось ей. Он был сдержан и немногословен и именно в момент окончательной разлуки испытывал к ней самые светлые, самые нежные чувства, удивляясь, что в них нет при этом ни грана любви. Хотя что такое эта любовь? Она представлялась ему чешуйчатым монстром в красном полумраке, как какой-то неопределенный клубок, потеря рассудка, жар, боль и сладость, сплавленные намертво, то, что захлестывает, выбивая дыхание, и само потом становится воздухом.

В условленное время пятеро восемнадцатилетних притихших пацанов собрались в военкомате с вещами. Тогда, на вокзале, в глазах добродушного прапора было и впрямь много искреннего и неожиданного сочувствия.

— Ну шо, хлопці, поїхали?

Воинская часть находилась на северо-западе, в полесье, где-то за Ковелем. Славка тогда с особым увлечением читал едва появившиеся книги Солженицына, публиковавшиеся в толстых журналах отрывки из диссидентских воспоминаний. Готовясь к армии, он вообще-то представлял себя немножко врагом народа, осужденным по 58-й статье. Ковель, знакомый ему лишь по описанию в книге «Мальовнича Україна», мог вполне сойти за Сибирь, и оттуда он, тихонько посмеиваясь над собой, готовился бежать в случае нечеловеческих условий, как Евфросиния Керсновская в своих «лагерных комиксах» (две цветные вкладки в «Огоньке» за 1990 год) бежала по тайге более полутора тысяч километров, одна, без еды и теплой одежды.

Но все оказалось совсем не так.

Попади они туда даже три года назад, служба была бы и впрямь адской — секретный объект, войска ПВО, огромное подземелье, тщательно спрятанное в лесах, наружу показываться нельзя: рассказывают, что в увольнение выпускали только наверх, воздухом подышать, на небо посмотреть.

А в 1993 году там, как и во многих других местах, царил сонный бардак. Денег на учения не было, дела до солдат там тоже не было, поэтому служба сводилась к охране входов в подземелье. Также, по негласному соглашению, строились коттеджи для руководства, в том числе и по заказам, получаемым руководством от мирных, но обеспеченных граждан. Лес, где располагалась часть, считался заповедным, были и озера — красотища, словом. Все, что можно было украсть из секретных подземелий, было уже украдено верховным начальством. Жизнь в части протекала спокойная, расслабленная. Дедовщина, которой принято бояться больше, чем врагов, — и та была чисто номинальной и сводилась к стирке и уборке. Собственно, тут Славка не возражал, все было справедливо. Отношения вообще складывались со всеми хорошие, легкие — а зачем их портить-то, когда все так спокойно, в поселке веселые девчата, есть ферма неподалеку…

Зоя Михайловна добилась цели, и если бы не эта армия, быть может, ее сын вырос бы другим. Тут же он окончательно вошел в ворота зрелой, состоявшейся мужской жизни, где зависишь только от себя, своей совести. Пронзительный миг был скуп на события, но остался одним из ярких воспоминаний всей его жизни. В одно солнечное декабрьское утро Славка пробирался лесом от Лоры — старше его на четыре года сочной блондинки, медсестры в поселковой больнице. С одной стороны, в этом утре не было ничего примечательного (да и в ночи тоже), но почему-то играло, радовало все вокруг. Он специально шел по снегу, свернув с тропы, проваливаясь кое-где по колено, пронзительно остро пахло морозом и соснами, щеки сводило от улыбки и румянца, было холодно и жарко одновременно. Дух перехватывало то ли от счастья, то ли оттого, что воздух был другой, ловился только ртом. Ушанка съезжала набок, куртку он не застегивал. На полянке блестел, золотясь, свежий мягкий снег без единого следа — пушистый, морозный. Небо из-за припорошенных сосновых верхушек светило ярко-голубым. Где-то дома его ждет мать, суровая и любимая, Вадька учится в своем университете и на что-то туманно намекает в последнем письме, наверное, снова кого-то трахнул, а Лора, накрасившись, нахлобучив шапку из нутрии и замотавшись в пальто, идет сейчас осторожно, боясь поскользнуться, по блестящей на солнце дорожке — такая же румяная и довольная — к себе на работу. Счастье, облегчая дыхание, заползло в легкие, теплыми мягкими пальчиками затопталось в голове. Весь мир был у его ног.

Вадик учился на кафедре своего отца. Вокруг был цветник — все-таки филологическое направление. Мальчики, что были, хоть и выигрывали во внешности, но явно проигрывали во всем остальном.

Свою первую любовную историю Вадик выдумал спонтанно. Просто тоже была зима, так холодно и темно за окном, а у Аллочки, помимо определенной академической неуспеваемости, еще много чего было. Они сидели у него на кухне (даже не в комнате, нет…), мягко горел светильник в красном абажуре в горошек, Аллочка была слегка простужена и все время пила чай, много, с лимоном, чашку за чашкой. А Вадик и его вечный союзник — полумрак мягко касались ее; переворачивая страницу, она покусывала карандаш, и было слышно ее дыхание, волосы, наэлектризованные от шапки и сухого воздуха, нежно щекотали его щеку. Плавно перешли с истории английской литературы на историю о его собственной любви, которая, невзирая на юный возраст, уже успела выйти замуж и оставить глубокую гнойную рану в его душе. История родилась тут же, сама собой, и едва Вадик ровным, тихим голосом закончил рассказывать, как решение о самоубийстве окончательно созрело в нем, и, войдя в транс, он долго сидел в ванне, прижав к запястью отцовскую бритву «Нева». Аллочка вдруг наполнилась щемящей женской теплотой. Вадик в рассказе встал, выбросил бритву и понял, что никогда, никого больше не полюбит, и Аллочка не могла не пожалеть этого умного, некрасивого, славного мальчика. Он сам себя дико жалел, и Аллочку жалел за то, что она, покусывая пальцы, с разметавшимися по плечам волосами жалеет его.

Зоя Михайловна, убедившись в нерентабельности пошива дубленок, переключилась на печатное дело. Сперва занималась реализацией бухгалтерских бланков, потом выкупила небольшую типографию с двумя офсетными «ромайорами», резалкой и самодельной проявочной рамой. Этого вполне хватало для небольших заказов, все более крупное печаталось методом высокой печати в Бердичеве, недалеко от Житомира. Для сотрудников она денег не жалела, и когда ее бухгалтерша, по совместительству юрист, поехала отдыхать в Болгарию, порадовалась: значит, смогла-таки, значит, дела идут хорошо. В магазине на Подоле по старой памяти стояли на продаже, помимо канцтоваров и бухгалтерских книг, китайские обогреватели и электрические чайники. В личной жизни было все так же привычно заморожено. Зоя Михайловна долго не могла отказаться от поездок в Югославию, Венгрию и Польшу, так как там, в дороге, в условиях выживания, могла быть откровенной с собой и выпустить каких-то секретных демонов. Но с появлением цеха думать о поездках было уже нельзя, разве что в Финляндию, за бумагой. Хотя там нужно было выглядеть достойно, да и путешествовала она на самолете.

Рита и Александр Яковлевич жили хорошо — частные уроки приносили кое-какой доход, они по-прежнему ездили на море, правда уже без Вадика.

Часть вторая

15

Осенью 2004 года Валерия вышла замуж, и в том, что в апреле 2005 родился сын Антошка, никто не видел ничего предосудительного — в нынешнее время с женитьбой торопиться не следует, ну а если дело таки дошло до ребенка, рожать его, конечно, лучше в законном браке. С Генкой они встречались с третьего курса, были планы сперва обзавестись отдельным жильем, машиной, съездить вместе еще куда-нибудь, но и в своем недавнем беременном состоянии Валерия увидела достаточно радости, чтобы не расстраиваться из-за такого поворота судьбы. И вот вроде бы все было у них хорошо: большая дружная семья, определенный достаток — по выходным ездили в «Метро» и там покупали всего на неделю, иногда и на 300 долларов получалось. Жили, правда, с родителями Генки в четырехкомнатной квартире в новостройке на Позняках. Рассудили так — лишние траты с появлением нового человечка ни к чему, квартиру снимать больше не надо, а родители, хоть и работают, но могут все-таки и с ребенком помочь. Родительская помощь заключалась в основном в том, что они просто работали и в субботу до обеда ехали в «Метро», где покупали продукты и бытовую химию на всех, и в том числе детское питание с подгузниками. Иногда Леру не брали с собой, ведь не с кем оставлять малыша, а свекрови или мужу тоже нужно было участвовать в покупках, хотя с каждой неделей она ждала этих вылазок все больше и больше.

Валерия — небольшого роста, с волнистыми каштановыми волосами до плеч, которые когда-то были обесцвечены, а потом отросли, потом были снова покрашены, и получилась не совсем аккуратная трехцветность, которая в полутемном коридоре или, если особо не присматриваться, вполне сходила за неудачное мелирование. Ее лицо было в исходнике красивым. Почему в исходнике? Потому что кто-то будто взял ее за аккуратный носик и подкрутил, сместив глаза, брови, рот на середину лица, оставив лоб, подбородок и щеки непривычно большими, при в общем-то безукоризненной форме самого овала. На свадебной фотографии она, двадцатитрехлетняя, выглядела на тридцать три — длинное, не сильно пышное платье (скромное, как отметила свекровь) было едва уловимого кремового оттенка и сделано из плотной, не воздушной, как было модно, ткани. Верх был умеренно оголен, потому что невеста не должна быть похожа на проститутку, а мода — это не главное. Ее свадьба была самым важным днем в ее жизни, внутренне, духовно важным, как молитва, которую лучше говорить шепотом, как крестик, который носишь под рубашкой. Так вот про фотографию. То, что она выглядела там такой статной, такой степенной, Валерии нравилось. Где-то в глубине души, конечно, подскребывало желание опровергнуть образ: главная цель в жизни женщины — быть мамой и поддерживать, украшая, семейный очаг. Если копнуть глубже, причиной этих незваных мыслей был тот, кто стоял возле нее, — в светло-зеленом костюме, со светло-лимонным галстуком. На фото Генка получился сногсшибательно, и она очень ценила его за это. То есть и за многое другое тоже, просто тогда, в тот щемящий серьезный миг, он стал мужчиной, настоящим, семейным. И этот неожиданно пижонский шелковый галстук очень шел ему.

Когда они встретились, то не думали как-то, что станут семьей, — учились на одном курсе в Академии министерства внутренних дел, ходили на занятия в форме, относились ко всему серьезно, увлекались криминалистикой, бывали на настоящих судебных заседаниях. Ребята на потоке все серьезные были, в одной только их группе четыре человека шли на красный диплом. Они, кстати, с Генкой тоже такие получили… А потом стали жить вместе, снимая убитенькую гостинку на Борщаговке, неподалеку от окружной дороги. Но зато это было их собственное жилье, родное. Возможно, в этом проблема…

Валерия слышала где-то о «молочных слезах», что неизбежно начинаются после рождения ребенка, смыкаясь вокруг головы и сердца необъяснимой депрессией. Да и депрессии-то никакой не было. Она как мантру твердила себе: «У меня все хорошо — у нас есть сын, есть прекрасная квартира, и гардины в ней есть, и на Новый год муж подарил мне домашний кинотеатр, у нас очень крепкая и любящая семья».

Наверное, с уходом с работы просто появилось больше времени, чтобы думать. Например, над тем, что же входит в стандартный пакет «крепкая семья»? Несомненно, главным узелком был сын. Ну и, соответственно, сближающие членов семьи заботы о нем, постепенно растущие вместе с ним и нацеленные на гармоничное взращивание достойного, доброго, сильного, образованного члена общества. Но Валерия знала, что растворяться полностью в ребенке — это не удел счастливых семей, должно быть что-то еще, какой-то большой обоюдный интерес, держащий людей вместе. Этим интересом является любовь, но что такое любовь? Как разложить ее на составляющие? Если бы на месте Генки оказался кто-то другой, с теми же исходными данными — разве была бы она менее счастлива?

Потом обиженно думалось, что, конечно же, все было бы иначе, если бы они все-таки жили отдельно. Но и тут здравый смысл с укором кивал ей и на четыре комнаты, и на семейные обеды, ощущение сплоченности, крепости и стабильности, и на выезды в «Метро», и на свекровь, которая оставалась с Антошкой, давая им с мужем возможность сходить в гости к друзьям, а ей выйти на работу через полгода, как закончит кормить грудью.

Гулять Валерия выходила на пустырь, к озеру. Там была солнечная и тихая улица, и если повернуться спиной к мусороперерабатывающему заводу, открывался дивный вид на правый берег, Южный мост и совсем другую жизнь за ним, в центре города.

Единственное, что на самом деле радовало Валерию, вселяло в нее чувство удовлетворения и веры в себя, так это история с похудением. За время беременности она набрала двадцать три килограмма и на второй любимой фотографии выглядела, как и подобает, по ее строгим стереотипам, выглядеть настоящей матери — румяная, лицо, еще не утратившее характерную беременную расплывчатость, — женственное, мягкое, теплое. Грудь нормального третьего размера едва помещалась в пятый, молока было так много, что приходилось вкладывать в бюстгальтер платочки — они тоже видны на фотографии под трикотажной, в обтяжку кофточкой. И все в ней излучает умиротворение, силу материнства, праведность и силу жизни. Но все-таки секс тоже много значит, и Генка должен видеть ее не такой, да и вообще просто абсурд какой-то считать, что полнота может кого-то красить. Война с лишним весом была близка к завершению — всего за четыре месяца были сожжены двенадцать килограмм, и это несмотря на то, что она кормила! А те, что остались, уже не портили так сильно, и вообще, ей нравилась определенная солидность. Ей нравилось солидно вплывать с коляской в придерживаемые кем-то двери в поликлинике, нравилось по-новому, свысока немного, просить в аптеке витамины и травы, нравилось неторопливо ходить, кивать, общаясь с подругами на площадке. Еще ей, наверное, уже где-то на подсознательном уровне, нравилось быть немного похожей на свекровь — темноволосую прямоугольную тетку, жену большого начальника. Сам начальник был еще тот боров — жрал суп из большой стеклянной салатницы размером с таз. Хотя тогда, в сентябре 2005-го, Валерию это еще умиляло.

Генка был совсем не похож на родителей, ну, разве что цветом волос и глазами. Сам он был маленький, вертлявый, темненький и говорил высоким голосом, иногда срываясь на женскую простуженную хрипотцу. Еще в институте кто-то сказал, что по тембру голоса можно определить сексуальный потенциал — так вот они ошибались.

Имея образование юриста, Генка сразу после института устроился в крупный магазин бытовой техники «менеджером», а проще говоря, продавцом. Сперва эта работа с окладом в четыреста условных единиц плюс премии воспринималась в кругу семьи как большая удача. Валерия тогда работала помощником нотариуса и получала чуть больше шестисот гривен (сто долларов с хвостиком). Ей нравилось, что муж всегда ходит на работу в белоснежной рубашке, которую сам и гладит, что на нем прекрасно сидят черные брюки, и ремень, и черные кожаные туфли со слегка заостренными носками. Что он носит галстук (хоть и форменный, но весьма пристойного вида). С работы Гена приходил всегда поздно — магазин работал до десяти, и он часто брал две смены. Домой приходил аж черный от усталости (как говорила свекровь). Эффект усиливался щетиной, которая росла у него с какой-то дикой силой, и под вечер можно было бы снова бриться. После переезда к родителям Генка, как и следовало ожидать, несколько переменился — сделался каким-то вялым, индифферентным. Ходил с кислой физиономией, и больше всего Валерию почему-то огорчали его тапки. Несмотря на небольшой рост, размер ноги у него был вполне мужской, а домашние тапочки без задников, как удлиненные садовые лопаты, были к тому же пронзительно-бирюзового цвета (более агрессивный оттенок свадебного костюма). Хотя даже не тапки были неприятны, а кусочек ноги, белой и волосатой, оголявшейся между тапками и собранной в резиночку штаниной темно-синих спортивных брюк. Он приходил поздно, ел на кухне и смотрел спортивные новости, а она в этот момент как раз укладывала Антошку спать. Потом переходил в гостиную и читал газету «Сегодня» или «Спорт-Экспресс», закинув ногу на ногу, и одна из тапочек болталась, оголяя почти две трети ступни. Просто он был у себя дома и вел себя как дома, а она почему-то чувствовала себя как-то немножко сбоку.

16

В реанимации Славка провел десять дней. По дикому стечению обстоятельств, легенда, не раз нашептанная Вадиком в пылу похоти, как пароль, переходящий в прелюдию, вдруг материализовалась с его единственным другом. Наверное, в тот миг, когда Славка в лучших традициях жанра — среди задымленного неонового полумрака, среди извивающихся тел, в нервных выстрелах и вспышках стробоскопа будто двигался вместе с ними, а сам при этом стоял на месте… — наверное, тогда он и впрямь максимально приблизился к черному лоснящемуся дракону, олицетворяющему любовь и смерть. Вокруг была абсолютная пустота, все эти лица — праздная толпа, красивые обеспеченные мужчины и женщины — будто клеймены особым «фуршетным» выражением: самодовольные улыбки, уже неощутимые. Закушенные губы, когда, переливаясь в полумраке поблескивающими формами — плоские животы, сложенные на латинский манер в застывшем щелчке смуглые пальцы с акриловыми ногтями, — приседают, слегка оттопырив попу, посверкивают специальным спреем с блестками, прядь закрывает пол-лица… Весь мир был у его ног. Из-за освещенного неоном столика, с красного кожаного дивана ему махал кто-то в белом костюме и темных очках, там же сидели, набычившись, кивая в такт движениям девочек, два полулысых нувориша лет сорока пяти и их жены, какие-то и не люди уже с налитыми силиконом рыбьими губами, все в черном, с золотыми цепями и браслетами, почти жалкие, когда пытаются сохранить красивую походку в сапожках на высоченных металлических шпильках, и при этом предательски торчат грушеобразные попы. Но эти-то понятно, это здесь так, а вот толпа в «Министри оф Саунд» в Лондоне или любом другом клубе за границей уже другая, имеет более вменяемый вид, но ведь и там тоже тоска… Музыка гремела, диджей, придерживая одной рукой наушник, другой размахивал, сохраняя глубокомысленное выражение лица, полуприкрыв глаза. Девицы на круглых тумбочках в костюмах стюардесс секс-авиалиний извивались в каком-то одном и том же танце уже, наверное, десятую композицию подряд. Их потом заменят другие, и ближе к двум ночи они начнут поливать друг друга минералкой и делать вид, что целуются. Славка стоял почти в центре танцпола в какой-то тяжелой прострации. Весь мир у его ног. Он вернулся сегодня из Вены, где заключил очень хороший контракт, а еще играл в гольф. Здесь тоже хотят научится играть в гольф и в поло, но им еще нужно до конца разобраться с боулингом. Боулинг — в этом слове столько жлоб-гламура… У представителей среднего класса считается хорошим тоном, делясь воспоминаниями о выходных, сообщить, что были в боулинге. Хотя ведь совсем недавно в Москве долларовые миллионеры назначали встречи в «Макдоналдсе».

А вот и его подружка Оля — лицо как лилия, удивительно длинная шея, длинные руки, прямые темные волосы, лицо умное, потому что присутствует немножко самоиронии, смотрит на него из-за квадратных плеч какого-то иностранца. Она — как бы сливки общества, свободная художница, но на самом деле проститутка. Стробоскопы лупят, крутятся вьюгой неоновые блики, но ее глаз, неотрывно смотрящий на него призывно-насмешливо, не исчезает никуда.

Славка вернулся из Вены, где был в общем-то верен своей женщине. Хорошей женщине, которую он обидел сегодня совершенно зря. То есть обидел он ее намного раньше, но об этом потом…

Какие-то люди, успешные и красивые, как демоны, извиваясь в полумраке, проскальзывали мимо, касаясь приветственными жестами, улыбаясь довольными улыбками и даже, кажется, чавкая (усиливая аналогию с рекламой американской жвачки).

— Хеллоу, кроссавчег!

Есть такая уж совсем инопланетная категория молодых, здоровых и успешных людей. Они эрудированны, у них прекрасные манеры и большое будущее — это Дети. «Золотая молодежь» уже не в тему, видятся какие-то раздолбайского вида стиляги. Они же, эти новые выросшие Дети, вполне скромны, просты и приятны в общении, у них есть обязанности, как учеба, например, они читают модные книги, знают, кто такие оба Мураками (вернее трое — есть еще и плавучее кафе недалеко от «Ривера»), Павич с Бегбедером, Дмитрий Быков, Алексей Иванов, и любят мюзиклы вроде «Чикаго».

Дэн был именно таким мальчиком — в джинсах, пиджачке, со шнурочком на шее, волосы уложены в «Де Санж» и милый такой, открытый, приветливый. Истинные интеллигенты, Дети благородных кровей, имеющие положение в обществе и достаток от рождения, а не в результате постельных интриг, презирают спесивых, не умеющих социализироваться нуворишей своего же возраста, хотя дружат с ними и целуются при встрече.

— Дэн, мне нужен фен.

Они отошли к одной из барных стоек. Дэн рассеянно улыбался, глядя куда-то в толпу на знакомых. В одной руке огромный бокал мохито, в другой (кажется, все-таки с маникюром) — сигарета.

— Тебе? — и улыбается, улыбается и машет, блин. Еще они любят ходить в кино, отдыхая от мюзиклов и Мураками. На мультики.

— Мне. Единицу.

— Единица — это много для тебя, Славик.

Он залпом выпил синий, в стопочке «камикадзе».

— Давай единицу.

Все с тем же беспечным выражением лица Дэн извлек откуда-то и, особо не спеша, сунул ему пакетик с порошком.

— Двести двадцать пять гривен, тебе, как другу.

Славка сунул ему три сотни и пошел в туалет.

Один грамм барбитуратного фена нужно размять каким-то твердым предметом, например кредиткой. Это рыжеватое кристаллическое вещество. Потом разбить на дорожки, как показывают в кино, на гладкой поверхности, и вдыхать через трубочку. Трубочкой может послужить и купюра, правда, после такой службы она сильно «светится» под ультрафиолетом. Наркотик начинает действовать не сразу, а, как всякое лекарство, где-то минут через пятнадцать. Хорошо выпить много теплого чая или мате — он разгоняет кровь, так приятнее.

Потом был миг, когда, уже будто приподнятый над землей, уже будто фосфоресцирующий, полный космической энергии и не совсем принадлежащий этому миру, Славка выпил еще «камикадзе» и, положив под язык марку, сполз в блаженстве под барную стойку. Ему было очень хорошо, когда кто-то весьма профессионально прокалывал ему язык булавкой, чтобы не западал. Наверное, находясь в синтетической прострации, ты как бы переносишься по ту сторону жизненного зазеркалья, ведь вполне может быть, что во вселенной существует больше основных семи цветов, больше семи нот и что-то, помимо неизмеримого, но имеющего границы спектра ощущений, и именно там, отделившись от тела, душа познает все параллельное и запредельное, бесконечно далекое от земной физиологии.

Друзья вызвали правильную «неотложку», и его поместили в дружественную больницу, где не раз оказывались с подобными передозами. Первые несколько дней Славка выглядел ужасно — на искусственной вентиляции легких, с приклеенной к лицу трубкой, из-под которой на подушку сочилась пена. Были серьезные проблемы с печенью, поэтому он весь пожелтел, лицо отекло, особенно веки.

Те же друзья проявляли всяческую заботу, безвозмездно оплачивая уход и внимание медперсонала. Зоя Михайловна к тому времени жила в Кракове, в собственной квартире, как и мечтала, и хотя ничего не знала о случившемся, в эти дни мучилась давлением и бессонницей.

Когда он пришел в себя, рядом сидел Вадик — в неизменной красной рубашке с золотыми запонками, в приталенном черном пиджачке, расстегнутом так, что виднелась атласная подкладка, лупоглазый, кудрявый, лицо рябое от прыщавой юности. Как же приятно было его увидеть! — Велкам бэк, чувак, — сказал он, подавшись вперед. — Ты это специально или как?

17

Она, ясное дело, не пришла ни разу.

И это было очень даже хорошо.

В тридцать один год Славка вдруг понял, что как-то отстал от коллег по бизнесу и вообще от общества, ведь в таком возрасте принято заводить семью, по крайней мере в нашей стране. Но именно «заводить» ему больше всего на свете и не хотелось. Единственное, что предлагал его прагматичный мозг, это некое решение «под ключ», какая-то уже готовая семья, какие образуются после трех — пяти лет совместного проживания. Готовое решение, избавляющее от недосказанностей и двусмысленностей начального периода, послеродовой истерии: некий фон, расплывчатый, не требующий особых моральных затрат, существующий в обновленной системе его жизни как автономный объект, ловко интегрированный в исходные параметры.

В тот роковой день она написала ему в «аську», чтобы проверил боковой карман кейса для ноутбука. Там лежал небольшой голубой конверт с едва уловимым рисунком, совершенно в ее стиле. Она одевалась нарочито просто — одноцветный обтягивающий свитер под горло, шерстяные брюки строгого покроя, туфли — если на каблуке, то без украшений и пряжек. Но все покупалось в местах типа «Макс Мара» и стоило дорого. В конверте ничего не было, кроме непонятной бумажной палочки. Один конец палочки был немного утолщен, внутри что-то вроде поролона, вдоль всей палочки полоски — большие и маленькие. Очередная какая-то женская штучка.

С ней он вышел на кухню, где как раз толклись дизайнеры. Славка почти всегда делал себе кофе сам, не прибегая к услугам секретаря, как поступают остальные начальники.

— Ребят, кто-то знает, что это за штука? — он протянул им палочку.

Все как-то разом ахнули и тут же замялись.

— Серьезная штучка… — сказал один из дизайнеров. — Это тест на беременность, — тут же прошептала секретарша и быстро добавила, потупив взгляд: — Положительный!

Славка, так и не сделав кофе, быстро вернулся в кабинет. Дома состоялся неприятный серьезный разговор. По крайней мере, он говорил правду и, чтобы хоть как-то оправдать себя, то и дело повторял, что принципиально не врет. Хотя ей казалось (и он это с ужасом сознавал), что любая ложь будет в пользу жизни.

Правда же заключалась в том, что он не хочет жить вместе, что будет поздно приходить, что не сможет быть хорошим отцом, что не хочет быть никаким другим отцом, кроме как хорошим, а если это сейчас невозможно, то лучше не быть отцом вообще. Он говорил, что квартира не готова к появлению ребенка, и если затевать перепланировку этой или покупку новой с последующей перепланировкой, то ничего не успеется, что у него на этот год запланирована масса встреч за пределами страны, а он хочет быть рядом с женой во время беременности. Самая страшная же правда заключалась в том, что он к ней очень хорошо относится, но никак не хочет иметь с ней детей. Это звучало настолько категорично и страшно, что Славка даже почувствовал себя отчасти героем. «По крайней мере, я говорю правду…»

На этих словах она, директор по персоналу одной очень солидной фирмы, встала, сохраняя бесстрастное, почти приветливое лицо, и ушла, даже не хлопнув дверью.

На следующий день в «аське» все так же зеленел цветочек ее присутствия — через тысячи километров, космос, орбитальный спутник, Америку и сервер «Мираблис» — в то же время такого явственного, будто она сидела за соседним столом. Ближе к обеду Славка не выдержал и написал: «Как дела?» Жаль, что электронные сообщения, несмотря на «смайлики» и прочие вспомогательные символы, не могут передать и сотой доли того, что передают живые слова и выражение глаз. Ее «все нормально» на бледно-сером фоне 12-м кеглем жирной кириллицы выглядело вполне обычно, почти тепло. И он, не зная, как в таких случаях ведут дальше разговор, больше не спрашивал ее ни о чем, как и она его. Как потом выяснилось, аборт она сделала тем же утром, к одиннадцати была уже на рабочем месте — важную встречу отменить было нельзя. Уйти домой смогла только к четырем и за квартал до дома потеряла сознание в такси.

Все, что было потом, на самом деле сводилось к заглаживанию вины перед ней, и, несмотря на нежность и раздирающую сердце жалость, Славка так же сильно желал, с жаром, со страстью, почти со слезами, чтобы она встретила нормального доброго парня, а значит, никакой любви тут не было. Она смогла взять отпуск на десять дней, и они полетели на Кипр, где сняли небольшую виллу. Море было еще холодным, конец апреля, и они просто гуляли вдоль пустынных пляжей, арендовали автомобиль и ездили по извилистым узким дорогам вдоль безлюдных каменистых бухточек, питались в выбеленных, с деревянной массивной мебелью тавернах, и он изо всех сил старался, чтобы ей было хорошо. Ей и было, наверное, хорошо, а ему иногда казалось, что он любит ее, но так, как говорят в попсовых передачах — «как друга», ведь для нее было ничего не жаль. Когда она засыпала, становилось тихо-тихо, лишь где-то за окном синей мягкой тенью хлюпало море, Славка думал, что, если у нее вдруг обнаружится какая-нибудь смертельная болезнь, то он, не задумываясь, продаст все, что у него есть, чтобы ее спасти. Все — и с удовольствием начнет бизнес с нуля. Но не ради того ли, чтобы просто откупиться от нее за свою неспособность любить так, как надо? Ведь представляя ее с каким-то другим мужчиной, например с чиф экзекьютивом, которого она выписала из-за границы для управления суперважным проектом и помогая которому обустроиться в Киеве, вдруг оказалась у него в постели, почему он испытывал такую же теплую радость, как могла бы испытывать она сама? В то же время другие женщины тоже существовали, и, любя какую-то одну, например ее, он запросто может при этом искренне хотеть заняться любовью с другой.

По мере того как тридцать лет превратились в тридцать один и уже пошел тридцать второй год, ощущение какой-то разболтанности, незацепленности в этом мире росло. Однажды Славка поймал себя на мысли, что, несясь со скоростью 140 километров в час вверх по улице Телиги, там, где на холме церковь и дурдом и дорога делает перед горкой резкий изгиб, — малейшая несогласованность между рукой, придерживающей руль, и мозгом — и он вылетит на полосу встречного движения, где с неменьшей скоростью несутся автомобили, вписываясь в тот же поворот. Это была какая-то новая, важная мысль, которую было почему-то приятно проворачивать в голове. Так же точно можно было легко, раз — и все, крутануть руль, двигаясь по реверсу на Московском мосту, когда встречный ряд плотно едет со скоростью не меньше девяноста. Мутировавший подвид этой мысли еще более интенсивно захватывал его в офисе, у окна. Центральное кондиционирование отключали в 19–00, а Славка часто оставался работать допоздна, тогда открывали окно, внизу было восемь этажей, а прямо напротив — густой в рыжих сумерках летний воздух, телевышка слева и центральная часть Киева вдалеке на холме, тысячи огоньков. Из-за ремонта пол был приподнят выше прежнего уровня, и окно, таким образом, оказалось ниже, к тому же там стоял стул для гостей. Темнота и воздух манили его. Ведь это так просто — запрыгнуть на стул… и вниз. Очень скоро ко всем открытым окнам у Славки развился какой-то особенный, оценивающий интерес, который по своей интенсивности опережал интерес к женщинам. Иногда, сидя за рабочим столом, закончив только что какую-то мысль и отвлекшись, чтобы дать мозгам отдохнуть, он перескакивал на какой-нибудь новостной портал, читал буквально пару строчек, потом возвращался к исходному документу. К этому добавилось неподвластное урезониванию желание резко вскочить, разогнаться, и… близость окна была осязаема, между ними — окном и Славкой — установилась какая-то астральная связь, все окна стали для него теперь воротами и порталами.

Он пытался отвлечься каким-нибудь хобби, приобрел клубную карту в дорогой фитнесс-центр, куда ходило много знакомых, оставался на клубные вечеринки, она ходила с ним, и они держались за руки, а когда не ходила, без труда, как-то сама собой находилась другая, с которой потом они удалялись заниматься здоровыми занятиями, часто в промежутке наведываясь в «Арену» или «Патипа» за менее здоровыми напитками.

То, что многие из его новых знакомых — наркоманы, как-то не укладывалось в голове. Они были совсем не наркоманы, хотя Вадик, пудря мозги очередной жертве, тоже говорил, что минет — это не секс и что секс — это тоже вообще не секс, а массаж. Наркоманы — это худые, с выпирающими скулами, с синими мордами в грязных спортивных костюмах, эти же просто «расслаблялись». Наркотик был для них чем-то вроде очередной биодобавки, какая-то важная и совсем безвредная составляющая успешной насыщенной жизни, при этом интимная, насколько это вообще возможно, сокровенная, о которой не принято распространяться вслух.

Когда Славка смог выходить на улицу, вечера стояли уже совсем теплые, почти летние. В синеватых сумерках прочитывалось манящее обещание ночи, внутри все чесалось, болезненно, в истоме, так как казалось, что жизнь улетает куда-то мимо него, в то же время все сопровождалось ощущением глубинной усталости и пустоты. Самое сложное было есть и спать. Любая еда казалась совершенно не возбуждающей субстанцией, и приходилось убеждать себя, заставляя жевать, чтобы работали челюсти, запивать обильным количеством жидкости, так как плохо отделялась слюна, и потом, давясь, глотать, не чувствуя вкуса. Заснуть получалось лишь на пару часов. Он просто лежал в постели не шевелясь, все тело ныло страшной усталостью, а сон почему-то не шел, за окном уже синело небо, поднимался бледный рассвет, раскрашивая обои на стенах.

Выйдя из больницы, Славка понял, что, едва окажется один на работе и в открытое окно поползут эти мшистые прохладные запахи сырого кирпича и зелени, он прыгнет. Дома подстрекала та же опасность, ведь противомоскитные сетки с окон легко убрать.

Едва переступив порог кабинета психотерапевта, он сказал, такой большой и обстоятельный: «Я не хочу жить, я хочу умереть». И удивился, что впервые произнес вслух то, что все никак не хотело переводиться с душевного языка на человеческий. Лечение принесло определенные результаты — путешествия в холодинамических сеансах открыли проблему, берущую начало из детства, хотя и оно, по большому счету, было Славке неинтересно. У него было все отлично, только совершенно, вот ни капли, не имело какого-либо глубинного, оправданного смысла.

18

По совету психиатра Славка снял двухкомнатную квартиру на Позняках, в восемнадцатиэтажной «свечке», с весьма скромным ремонтом, но главное — на первом этаже. Дом стоял почти на самой окраине — с балкона открывался вид на автостоянку, а за ней шел песчаный пустырь. Воздух был свежий, пах почти вкусно, как за городом. Чтобы не умереть от голода, Славка попросил Вадика заезжать по мере возможности, никого другого видеть не хотел.

Несмотря на разгульный образ жизни, Вадик оставался приличным мальчиком из хорошей еврейской семьи, и, общаясь со всеми этими прибалдевшими типами в клубах, что ходят в темных очках на пол-лица и посасывают чай из огромных чашек, — сам при этом даже не курил. Более того, из несметного полчища девиц и баб, которых он оприходовал, почему-то никогда не оказывалось тех, что, подворачивая каблук в кристаллах от Сваровски, в синтетическом полузабытьи падали в Славкины объятия. По большому счету, Вадик был ужасен, и девицы с бабами велись не от животного влечения, а на заумные сладкие разговоры или марки одежды и аксессуаров, а для этого нужно, чтобы мозги были более-менее на месте, никуда не смещаясь.

То, что со Славкой все будет в порядке, он понял сразу, потому что тот страдал. Так как чурбанистому, прямолинейному Славке данный вид эмоций был не свойствен, можно было даже порадоваться открывшейся новой грани в его самопознании. Он походил на больного тюленя — огромный, с уже обозначившимся животиком, высоким лбом с залысинами, слегка поджав голые ноги, в светлых семейных трусах и белой майке лежал на диване, тупо глядя в телевизор с выключенным звуком.

— Жри давай.

— Я потом. Спасибо.

— Иди на хрен со своим потом, сейчас давай! Меня женщина ждет.

Славка, судя по всему, очень старательно вживался в образ, но устоять перед тефтелями из «фуршетовской» кулинарии не смог, хотя ел молча и якобы неохотно.

Что-то спошлив, как обычно, Вадик ушел, через несколько секунд за окном пропищала автосигнализация, и он с ревом уехал. Он не мог иначе, ведь в этом доме вполне могла стоять какая-нибудь симпатичная женщина у окна или выходить из-за угла, оставляя шанс столкнуться в будущем где-нибудь в парадном и там узнать друг друга.

Славка не привык голодать. После больницы чувство голода было расплывчатым, не достающим. Теперь оно периодически вспыхивало, но омерзение к собственному телу и вообще к себе не разрешало есть. От голода истерия ухудшалась, и почти не спалось, была только страшная слабость, и когда он вставал в туалет, то немного шатался. Прописанный врачом гидазепам действовал еще более отупляюще.

Но ему очень нравилось быть в этой новой квартире. Ремонт был самым простым, мебели минимум, все в каких-то абрикосовых тонах, на полу даже не ламинат, а линолеум. В таких квартирах селятся те, кто решает жить вместе. Вдруг стало ясно, отчего ему всегда веяло теплом от окон общаг семейного типа и особенно гостинок — в этих крошечных любовных гнездышках жили те, кто еще не успел заработать на более просторное жилье, кто еще только начинает, чья любовь свежа. Чем меньше и чужее жилплощадь, тем пронзительнее и острее должны быть чувства живущих там. На миг захотелось самому оказаться с ней в гостинке без балкона со специальной штукой за окном для сушки белья и стоячей ванной с простеньким ремонтом. Но это все недоступно и невозвратимо… чувства в готовом доме казались невозможными. Хотелось трудностей, которые нужно мужественно преодолевать вдвоем, поддерживая друг друга.

Последние трудности были, когда они подвизались печатать один глянцевый еженедельник и из-за сбоя в оборудовании задержали выход выпуска почти на четыре дня, пришлось платить неустойку рекламодателям и замазывать рестораном и подарками треснувшее доверие. Но это не те трудности, от которых хочется любить еще больше.

Славка начинал работать обыкновенным разнорабочим. После армии учиться уже не хотелось, ведь у матери было собственное производство, требовались новые руки, которым можно доверять, да и где научиться азам экономики и предпринимательства, как не в реальных условиях? Сразу после демобилизации Зоя Михайловна отселила его на Оболонь, в его собственную квартиру, правда без ремонта. Славка должен был сам заниматься благоустройством и покупкой мебели, а также отдавать матери определенный процент с заработной платы (которую она сама и выдавала) в счет погашения долга за квартиру. «Если бы ты был девицей, я бы ничего с тебя не требовала и делала все, лишь бы тебе хорошо жилось, но ты мужик, ты должен уметь рассчитывать только на себя, должен быть готов заботиться о семье, я специально не буду делать тебе никаких поблажек». Славка честно учился фальцовке, обрезке, подборке и как-то даже побаивался матери. Собственно, ее все побаивались. Зоя Михайловна одевалась все в те же серые учительские костюмы, седые волосы стригла коротко, почти не пользовалась косметикой и ездила на старом «Форде Скорпио», хотя в цеху было к тому времени оборудование на несколько сотен тысяч долларов. Славка все еще продолжал выносить мусор и запихивать бумажную «лапшу» в огромные зеленые кульки для утилизации, когда ему предложили набрать макет какой-то газетенки. С ним Славка с перепугу просидел до утра, открыв преимущества русскоязычного «Корела» перед англоязычным «Фронт Пейджем». После освоения верстки вывод пленок и проявка форм сделались самым пустяковым делом, особенно учитывая автоматизацию всего процесса. Труднее пришлось со станками. Предпоследний материнский «Доминант» был размером с хлебовозку и состоял из двух секций — сперва прогоняли то, что должно было быть пурпурным, потом лист шел на следующий барабан с голубой краской. Отпечатав тираж, оба барабана мыли, меняли краску, и те же листы пускались через желтый, а при желании заказчика еще и через черный цвет. Малейшая погрешность при проявке или установке формы вела к сдвигу цветовых отпечатков и деформации изображения. Потом уже купили современный станок с пятью секциями, так что лист проходил через каждый цвет за один цикл, а в конце, если надо, покрывался еще и лаком. Газетную бумагу привозили рулонами по 450 кг, в зимнее время она часто бывала наэлектризованной, и листы слипались, шел брак, приходилось усиленно увлажнять воздух и скакать вокруг станка с пульверизатором. Периодически мать отправляла Славку в банк за выписками, а потом и в налоговую — сдавать отчеты. С введением единого налога возни стало меньше, но все равно нужно было толкаться, ездить по разным фондам. В последнюю очередь Зоя Михайловна объяснила, как через дружественные конторы можно заказывать «рекламные услуги» и «тренинги», перечисляя на их счет определенные суммы и получая их потом назад в виде чистой налички за вычетом скромного процента. Названия фирм и услуг менялись, но секретные контактные номера оставались теми же. Славка был в курсе и насчет ребят на черной бэхе, которые, всегда очень вежливые, приезжали раз в месяц за приемлемой суммой в долларах США. Вопросы с периодически возникающими пожарниками, санэпидемстанциями и Обществом защиты прав потребителей решались так же полюбовно и просто. За восемь лет Славка прошел весь путь от печатника до бухгалтера, знал формулы необходимых химических растворов и места, где их можно добывать, тем самым существенно понижая себестоимость краски, научился разбираться в тонкостях издательского дела и ловко подбирать формат и тираж. Накануне президентских выборов в конце 2004 года Зоя Михайловна вдруг сообщила, что устала, продала квартиру на Рейтарской и уехала на заслуженный отдых в Краков: «вон из этой идиотской страны». Таким образом, Славка стал владельцем процветающего предприятия, занимающегося цветной и офсетной печатью, крупноформатной печатью, тампонопечатью на сувенирной продукции, издательством и рекламой. Цех у них был в промзоне, недалеко от Берестейки, а офис снимали неподалеку, на последнем этаже бывшего радиоремонтного завода, а теперь офисного комплекса класса «А» с сантехникой «Виллерой и Бох», с карточной системой пропусков и фастфудом на первом этаже.

Оранжевая весна среди морозов растопила многие сердца, и после революционных событий в атмосфере эйфории, белой пурги и теплого глинтвейна был заключен не один брак. Славка, как всегда, ничего не знал, влиятельных знакомых среди политических деятелей у него не имелось — заказы на агитационную продукцию поступали сами собой, без откатов и прочих вариантов. Когда вечером глава Центризбиркома объявлял о результатах, согласно которым победителем президентской гонки стал «ставленник рыжего таракана» — на протяжении полугода, похожий на Иосифа Кобзона, глядящий с билбордов по всему городу со слоганом «ТОМУ ЩО…», Славке было как-то все равно. В этом было бы глупо сомневаться, ведь в стране все давно было скуплено и поделено, и уступать власть посторонним людям никто не собирался. Телевизионный эфир отдаленно напоминал советское время — навязчивая пропаганда премьерских добродетелей: вот он в шахтерском городке общается с рабочим народом, вот он «срочно вылетел» туда, где беднотища и голытьба, отрезанная от объективных новостей, молится на него как на Бога. Все обстоятельно и убедительно, как четыре года спустя в России. Но буквально через полчаса после эфира с главой Центризбиркома Киваловым и к Славке домой, без звонка, примчались Вадик с какой-то девицей, обвязанные оранжевыми ленточками.

— Быстро собирайся! Оденься тепло, у тебя есть лыжный костюм?

Девица — румяная, раздухарившаяся — без разрешения полезла в шкаф в прихожей.

— Оранжевое что-то есть?

— Ты что, охренел? Куда вы собрались?

— На Майдан! Наши все уже там, так, давай быстро! Где лыжный костюм?

— Я Ане отдал…

— Но он же мужской! На хрен он ей?

— Мы расстались, не знаю…

Девица, перелопатив полку с шарфами и перчатками, вытянула рыжий женский платок с символикой Совета Европы — сувенир из Брюсселя.

— Я возьму, ага?

— Давай одевайся, стоять долго будем. Так, зайчик, пойди поставь чайник. Ты этой Ане термос не отдавал, я надеюсь?

— Нет…

Уже в лифте девица торжественно, как пионерский галстук, повязала Славке на рукав куртки пластиковую оранжевую ленточку.

На центральной площади и впрямь стояло много людей, и это ничем не напоминало пьяненькую толпу на День города или какой-то другой праздник. Все были трезвые, не толкались, в воздухе витало что-то незнакомое, тревожное и страшно возбуждающее (не в сексуальном плане, конечно). Такое, что хотелось сбросить труху, вскочить на баррикады и, размахивая над головой содранной курткой, проявить себя как мужчина и человек. В воздухе пахло приключениями и азартом, куда более интенсивными, чем все то, что с хрустом ломало скуку на гонках стритрейсинга и загородных состязаниях по пейнтболу.

Стоять было холодно, они периодически садились в Вадиковский красный спортивный «Ниссан» и ехали большим кругом через Институтскую, мимо Лавры, через мост Дружбы народов на площадь Леси Украинки, к большому белому зданию Центризбиркома, сигналя «Ю-ЩЕН-КО!» и ловя одобрение в толпе на тротуарах.

Чуть позже, поддавшись на уговоры бойкой девицы, Славка отпечатал несколько огромных транспарантов со словами «КИВАЛОВ ПИДРАХУЙ» («посчитай», по-украински), с которыми они получили обширную поддержку среди единомышленников на Майдане и перед зданием Центризбиркома. Транспаранты потом быстро разошлись среди многочисленных новых знакомых. Реакция народа оказалась совершенно неожиданной для правящей власти, которая рассчитывала, что выйдет пара калек с флажками, помашет, на том и разойдутся, как бывало до этого. Но нет, на Майдан вдруг ринулся весь средний класс, от которого такого не ждали. Несмотря на холод, простаивающий бизнес и прочие неудобства, офисные работники и менеджеры среднего звена вдруг массово подхватили идею оранжевой справедливости. Оранжевый оказался очень удачный цвет, свойственный мировоззрению прогрессивной молодежи и омолаживающий всех остальных: обнажившийся вдруг изъян в течении социально-политической жизни будто таил в себе массу прочих чудес. Ну а рыжие шапочки, шарфики и значки потом стали брендом, очень успешным, пока сын нового президента не был уличен в каком-то неприятном скандале, связанном с единоличным обладанием правами на него. Вообще, весь этот фантастический политический переворот был совсем не страшным, это было как какой-то флэшмоб, как игра.

Именно с Майдана вспыхнула Славкина вторая молодость. Ей было пятнадцать лет — одевалась во все черное, читала Кастанеду, Маркеса, Фаулза и была как-то печально мудра, в своих суждениях напоминала видавшую жизнь тетку. Все ее движения были жесткими, зрелыми и полными усталости человека, проработавшего всю жизнь. Девочка курила «Винстон» и разговаривала приятным глубоким голосом. Конечно, Славка не был ее первым мужчиной. Когда было еще темно и слякотно, они часами сидели в уютных прокуренных «кнайпах» для духовно и материально обеспеченной молодежи, всяких «кофейнях-антресолях» и иже с ними, и разговаривали на умные темы. Потом ехали к Славке домой и долго, со вкусом, занимались любовью. В какой-то момент Славка даже подумал, что, наверное, влюбился. Она часто вспоминалась ему во внеурочное время — с распущенными волосами в дверном проеме, освещенном низким зимним солнцем, с солнечными пятнами на лоснящемся ламинате, босая, в его рубашке. Они познакомились в культовом месте киевской и не совсем киевской молодежи — в подземном переходе под бывшей площадью Октябрьской Революции. В состоянии эйфории и человеколюбия они с Вадиком и его девицей прибились к стайке каких-то студентов с гитарой. Вадик, несмотря на часы «Радо» и рубашечку «Кашарель», вполне сходил за своего в любой компании — прыщеватенький, лохматый, глаза горят, говорит на их языке, братается со всеми, пьет пиво из горлышка. Девчонки поглядывают с правильными чувствами — насмешкой, вызовом и тихой настороженностью. Славка, впрочем, снискал определенную известность во время своего недолгого пребывания под землей (ни до, ни после этого он не бывал больше в торговом центре и переходе под самым сердцем столицы, где тепло и сладко пахло картошкой фри, от метро несло болотной вонью цветочного склада, а в воздухе висел густой табачный дым). Сопляки-студенты, помимо разговоров об оранжевых делах, периодически подкатывали к нему со всякими коммерческими проектами. Ох, и умиляли они Славку своей провинциальной напористостью, максимализмом и самолюбованием. Они пытались с ним спорить, причем сразу агрессивно, с напором, как принято, наверное, в институтах, подвергать сомнению правильность того или иного течения. Современные мальчишки вдруг все оказались какие-то низкорослые, тщедушненькие, многие с серьгой в ухе и с хвостиками. А девочки все, наоборот, выглядели старше своих лет. С той девочки, утомленной ночным революционным дежурством, начались их первые, не совсем удачные игры без чести.

19

Дни Валерии были совсем не бесцветными и монотонными, как принято считать теми, на самом деле несчастными, людьми, у кого нет собственных детей. Ей очень нравилась эта уютная рутина, нравилось просыпаться, когда муж уходил на работу (она не могла раньше, ведь нужно было ночью вставать по нескольку раз), нравилась их спальня — в бирюзовых тонах. Закрытые гардины давали уютный интимный полумрак. Спальный гарнитур «Виктория» в стиле Людовика XIV, кремового цвета, им подарили родители в честь возвращения в отчий дом. Кровать с ортопедическим матрасом, большой шкаф, комод и зеркало в раме в тон. На комоде, как показывают в зарубежных фильмах, стояли две любимые фотографии, вставленные в стеклянные рамочки, — их свадьба и выписка из роддома.

Валерии нравилось чувство легкой необжитости, вернее, процесс обживания новых цветов, запахов, поскрипываний пола и дверей, новое освещение в ванной комнате и новый звук текущей воды. Муж уходил, благоухающий одеколоном (мужская серия из каталога «Эйвон»), в белоснежной рубашке, черных брюках и форменном галстуке, наклонялся к ней, целовал в слегка опухшую от сна щеку и говорил: «Пока, зая».

В четверть девятого на работу уходили родители мужа. До шести вечера дом принадлежал ей безраздельно. Кроватка сына стояла пока в их комнате, хотя рядом была прекрасная детская. Просто вставать несколько раз за ночь было тяжело. Пока добегала до Антошки, уже все успевали проснуться, поэтому кроватку перенесли в спальню. По режиму сын должен был просыпаться на утреннее кормление в шесть утра, но график сместился, и он, наевшись во внеурочные четыре, потом спал, как правило, до восьми. В восемь приходилось его будить, потому что пора было кушать.

Валерия была прекрасной хозяйкой. И хорошей матерью. Ей, как человеку аккуратному, прилежному в учебе и работе, нравилась гармония преодоления трудностей. Нравилась новая противоестественность всего, что происходило вокруг, потому что все было как надо. Можно, конечно, кормить младенца по требованию, можно пренебрегать режимом, но это не жизнь, а разболтанное следование течению жизни. Как надо — это чтобы было тяжело, да, но и порядок чтоб был, только тогда жизнь можно назвать правильной и полноценной.

После завтрака и гимнастики (во время которой Антоша орал, так как хотел спать) они шли на улицу. Валерии нравилось, как неожиданно легко и мягко открывалась обитая темным лакированным деревом бронированная дверь, нравился опрятный коридор с искусственными цветами на тумбочке и современный лифт с плоскими хромированными кнопочками. Не нравился только пандус, который был слишком узким для коляски, и съезжать приходилось на двух колесах. Из-за пандуса было много проблем, и сперва они с Антошей просыпались раньше, чтобы выйти на утреннюю прогулку вместе со свекром, который помогал спустить коляску. Но в восемь утра еще было прохладно, и торговцы на рынке только начинали распаковывать товар, к тому же приходилось спешить, чтобы не заставлять никого ждать, а из-за этого часто не успевали сделать гимнастику.

В конце сентября 2005 года, как раз когда наступило неожиданное резкое похолодание и Валерия впервые надела серую удобную куртку свекрови, спустить коляску с пандуса ей помогли сразу два приветливых молодых человека. Один был небольшого роста, с лицом, сплошь испещренным желто-малиновой рябью от перенесенной угревой сыпи, зато в щегольской розовой атласной рубашке с золотыми запонками, из-за расстегнутого ворота которой отталкивающе чернела буйная растительность на груди, опутывая массивную золотую цепь с несколькими кулонами, он был каким-то неоднозначным — одновременно неприятным до крайности и в то же время с добрейшими, наивными карими глазами с телячьими мягкими ресницами. Второй показался однозначно интереснее — высокий широкоплечий блондин, слегка горбящийся, длинные волосы собраны в хвост, благородное лицо, тонкий нос, приятная линия губ, мужественный подбородок, высокий лоб. Немногословен, взгляд быстрый и пронзительный. Спустив коляску, черноглазый, обежав вокруг, глянул через противомоскитную сетку и сказал: «Пусть растет здоровеньким! Тяжело вам, наверное?» Валерия ответила, что не очень. Блондин ничего не сказал, просто коротко кивнул, даже не глянув ей в лицо, и пошел к красному спортивному автомобилю, по-хамски припаркованному одним колесом на детской площадке.

Гуляла Валерия много, иногда доходила до супермаркета «Билла» и торгового центра «Аладдин», где всегда было многолюдно. Чувства она испытывала разные: было и удовлетворение от яркого света точечных светильников, от блеска и глянца отделочных материалов и роскоши товаров за витринами, ей нравилось, как запах кофе, расползаясь из кафешки на верхнем этаже, опускается аж ко входу, словно укутывая вошедших чем-то мягким и пушистым, нравился запах из отдела, где продавали дорогую косметику и духи, — приторно-холодноватая смесь стойких, насыщенных ароматов. И не нравилось, что она, в своей удобной и крайне невыразительной одежде, соответствующей статусу материнства, чувствовала себя при этом как-то не к месту. Странно, что на Западе со всем этим проще. Валерии нравилось обсуждать американок (которых она не видела, но очень понимала), которые, говорят, одеваются кое-как, едят что хотят и когда хотят, но при этом чувствуют себя совершенно свободными и раскомплексованными. Пусть на просторах СНГ самые красивые девушки, но ради кого идти на такие жертвы, уродуя спину и ноги на проститутского вида шпильках, подвергая почки и гинекологию огромному риску, напяливая в холод штанишки на бедрах и короткие курточки, из-под которых видно голое тело? Проблема в том, что наш социум, в силу слабо развитой женской эмансипации, более требователен, и, чтобы уверенно себя чувствовать, даже состоявшейся замужней женщине, матери, нужно еще все время что-то доказывать, влезая в узкие брюки и замазывая поры на лице тональным кремом. Валерия на поводу у социума не шла, хотя особой внутренней свободы тоже не ощущала.

Дома она готовила обед каждый день, всегда что-нибудь разное. Супы чередовались в строгом порядке — куриный бульон с зеленью и лапшой, борщ украинский без мяса (свекру она отдельно отваривала подчеревок и клала прямо в тарелку), уха из головы семги, гороховый с копченой куриной спинкой или свиными ребрышками, солянка с маслинами и охотничьими сосисками, легкий овощной супчик и по выходным — сырный крем-суп с руколой или что-то из экзотической, например японской, кухни. Ей нравилось быть хозяйкой, нравилось получать одобрение свекрови — женщины в общем-то простой, сильно устающей и без особых возражений уступившей ей место на кухне. С появлением Валерии они со свекром тут же отказались от пельменей, замороженных готовых котлет и блинчиков. Конечно, кухня занимала много времени, которое можно было бы посвятить развитию Антошки. Но после прогулки малыш так хорошо спал, что Валерия успевала приготовить почти все. Во второй половине дня они иногда выходили гулять, а иногда оставались дома и отдыхали. Сын лежал на специальном коврике в гостиной, а она смотрела телевизор. Ее дни были на самом деле строго подчинены программе телепередач, еще с самого утра, когда собирались на улицу, в душе поднималось уютное предвкушение того, что будут показывать вечером. Вечер — это то, к чему стремишься целый день. Прихода мужа с работы ждешь сразу после его утреннего прощального поцелуя. Финишная прямая, приводящая к вечеру, начиналась в 17:40 показом первого сериала, тогда же приходила с работы свекровь и даже иногда развлекала Антошку, а Валерия, поглядывая в маленький телевизор, могла приготовить к приходу мужчин какой-нибудь свежий салат. Ей нравилось спешить, но при этом резать все мелко-мелко, вдохновенно метаться между кухонными шкафчиками, смело экспериментировать с приправами, а зачастую и загружать что-нибудь, обильно посыпанное сыром, в разогретую духовку. Иногда к приходу мужа, если настроение было хорошим, Валерия даже подкрашивала глаза и губы. Он приходил как раз к купанию Антошки, был черный от усталости. За столом на кухне ел только первое, причем глядя либо в газету, либо в телевизор. Пару раз погремев погремушкой возле засыпающего малыша, брал второе, газету и шел в гостиную смотреть новости. Иногда Валерия, переживая, что сын мало видит отца, просила его присутствовать при укладывании спать. Гена присутствовал, пока она тихонько кормила грудью, слишком часто поглаживая ребенка, глядя на него во все глаза с утроенным вниманием, вся при этом напрягаясь — словно желая своим примером либо привлечь мужа к тому же восхищенному созерцанию, либо как-то компенсировать то, что он сам не в состоянии сделать.

20

Как это часто бывает, с рождением ребенка Валерия почти прекратила общение со своими старыми, еще не семейными подругами, зато обрела массу новых, с которыми выходила гулять с коляской. Они были совсем еще незнакомы ей, не было всего того, что приходит с годами тесного общения — как то: выработка набора жестов и слов, непонятных окружающим, но позволяющих тем, кто в курсе, передать за одно мгновение длинную басню со всеми смыслами и колоритом, не было с новыми подругами и нежелательных тем, одним намеком на которые можно поворошить какие-то аспекты забытого старого — жгучего и темного. Зато эти новые молодые женщины были ей близки и понятны, так как жили одинаковыми с ней интересами, дети их были почти одного возраста, и разговоры вращались вокруг постоянного пересказа собственного родильного опыта, а также свадьбы, знакомства с мужем и, конечно, каждодневных эволюционных подвигов их маленьких сокровищ. Женщины — существа, стремящиеся быть в стаде, и то, что их компашка слепилась и сроднилась так быстро именно в данном составе, не было счастливой случайностью — место любой из мамочек могла бы занять одна из тех, кто уже сдал ребенка в сад и вышел с облегчением на полный рабочий день, или кто еще мотается где-то по городу, наивно списывая повышенное слюноотделение и тяжелое чувство внизу живота на метеочувствительность.

Несколько выпадала из компании Марина, у нее был уже второй ребенок, да и сама она была старше, хотя выглядела примерно на их возраст — двадцать четыре — двадцать семь лет. Сколько у Марины денег, толком не знал никто. Одевалась она, как говорят, скромно, но со вкусом, коляска, правда, была «Жанэ», дорогая. Натренированный взгляд праздношатающихся мамаш ловко выхватывает название фирмы-производителя, идентифицирует модель и ее примерную стоимость, затем с удовольствием жадно ощупывает, во что одета мама, что такого особенного в ее лице, в его выражении, за что зацепился богатый муж-колясопукупщик. Если выражение уверенное, нагловатое и полуприщуренные глаза смотрят куда-то за горизонт, это тоже нормально — богатые плохие, о богатых думать как-то легко. Когда, как не в декрете, наиболее глубоко и остро прощупываются нюансы социального неравенства и собственной финансовой ограниченности, в эти щемящие моменты, когда хочется отдать новорожденному существу самое лучшее и заодно ощутить на себе всю заботу, как на производительнице новой жизни, самой значительной в мире! В моменты своего наивысшего воплощения хочется быть на высоте, но в результате тех самых величественных перемен в жизни финансовые возможности не позволяют набрать эту высоту.

Валерия, вообще, считалась в своем кругу вполне обеспеченной. Мерила обеспеченности среднеклассовой семьи были следующие: наличие евроремонта со стеклопакетами, новая мебель, обязательно ламинат на полу, плазменная панель или большой плоский телевизор, а также возможность отовариваться не на базаре, а в «Метро» и торговых центрах вроде «Каравана», где средняя стоимость, например, брюк составляет не менее четырехсот гривен. Ну и автомобиль, ясное дело, причем желательно не «Ланос», а хотя бы «Сеат» или «Рено» (пусть даже в кредит). С «Метро» вообще отдельная история — когда появилось это чудо, представители нижней прослойки среднего класса вздохнули с облегчением, ведь туда пускали не всех, а только по карточкам, которые получали юридические лица. Следовательно, поток простых смертных ограничивался, а юридические лица — это кто? Это хозяева фирм или приближенные к ним, потому факт покупок в «Метро» уже сам по себе был признаком определенной состоятельности. Конечно, на следующей ступеньке среднего и высшего среднего класса (обладатели «Афиши кард», например) одежду из «Метро» не любили, как ширпотреб, а покупать заезжали туда, чтобы компактно отовариваться едой, выпивкой и бытовой химией.

Марина, например, ездила с семьей на отдых три раза в год, причем не только в истоптанную всеми Турцию, а в места вроде Майорки и Доминиканской Республики, вызывая потом жаркие споры среди подруг по колясочным прогулкам о том, насколько вредны авиаперелеты и акклиматизация для маленьких детей. И хотя этого никто не говорил, но после споров повисало в воздухе разреженное, нейтрализующее «у богатых свои причуды».

Несмотря на легкомысленное поведение и шастанье по курортам, Маринка среди подружек имела особенный статус, к ее советам прислушивались, и внутренне все, конечно, стремились к тому, чтобы «было как у нее». Собственно, именно поэтому своими новыми странными ощущениями Валерия решила поделиться именно с Маринкой.

Еще бы! Ведь наконец-то в жизни вдруг появился новый виток, напрочь выпадающий из рутинных рамок их одомашненной жизни. Какое-то особенное переживание, как раз в формате Маринки с ее заокеанскими вояжами и загородными ресторанными посиделками (с двумя-то детьми!).

— Понимаешь, он был похож на принца! Да и дело-то не в нем, в общем, а во мне, на меня со свадьбы так никто не смотрел!

— Слушай, пойдем в «Макдоналдс»!

— Ну, ты скажешь… хотя ладно, идем!

Благополучно преодолев многолюдный подземный переход, две молодые женщины с колясками оказались на открытой площадке, огороженной низким деревянным заборчиком, со множеством столиков под красными зонтами. Дул легкий ветерок, трепыхались неубранные кое-где бумажки и салфетки. Коляски между столиками не проезжали, пришлось попросить несколько человек подвинуться.

— Пойду принесу нам чего-нибудь, ты пирожки ихние ешь? — спросила Маринка, устанавливая коляску таким образом, чтобы в лицо ребенка не светило солнце.

— Нет, что ты… я же кормлю, возьми мне салатик и минералку без газа, на, если не хватит, я потом добавлю, — Валерия протянула двадцать гривен.

За спиной шумела дорога, пахло шаурмой с рынка, за заборчиком сновали люди, асфальт был грязным и заплеванным. За пешеходной дорожкой и жалкеньким газоном поднимался мост транспортной развязки, «третий мост», как его тут все называют, за ним дорога упирается в площадь, где совсем недавно разбилась известная телеведущая Ольга Бурая, а дальше лес, и где-то далеко-далеко международный аэропорт Борисполь. Странно в жизни устроено, проезжая через эту площадь, вряд ли кто-то из погибших испытывал неприятные чувства, а ведь отсчет времени шел в обратном порядке, с каждым днем, с каждой секундой неумолимо приближая их к этому месту, потом отдаляя ненадолго, потом снова приближая, уже в последний раз. Иногда думаешь, что жизнь полностью подчиняется тебе, все под контролем, а на деле-то не так…Тема жизненной несправедливости была горячо подхвачена Маринкой. Она вообще-то считала себя журналистом и очень любила писать на различных интернет-сайтах сокрушительные умозаключения, а потом жарко ругаться, отстаивая свое мнение. Маринкины тезисы вызывали бурную реакцию в основном из-за своего высокомерно-нравоучительного тона, к тому же нацеленного поддеть или унизить какую-нибудь уязвимую группу читательниц. От подлой непредсказуемости судьбы облегченно перешли к женскому становлению Валерии.

Ее всего-навсего попросили помочь подобрать подарок на день рождения: племяннице нового знакомого исполнялся годик. Слава снова помог спустить коляску возле дома. И дело было не в нем, о нет… просто то, как он смотрел на нее! Мелочь, в общем-то, но за спиной будто вырастают крылья, ты будто поднимаешься над землей, от какого-то, задержавшегося дольше, чем надо, мужского взгляда словно меняется состав крови, иначе ощущаешь руки и ноги, сильнее, красивее…

— Женственнее, это природа, мать, — сказала Маринка, внимательно кивая и посасывая колу через трубочку.

Выслушав признания Валерии, как она благодарна мужу за семью и сына, она резюмировала, что у подруги занижена самооценка. Ведь если говорить совсем коротко, основным достоинством Вячеслава Вячеславовича было то, что он «шикарный», а ошеломительный парадокс заключался в том, что он, спустившись на землю, проявил массу мужских (а не доброжелательных) знаков внимания.

Отчасти Маринка была права, хотя ей и судить-то проще. В отличие от уютной, всегда одинаково похожей на рябую курочку Валерии, она представляла собой сложное смешение образов тетки-сорванца и девочки-девочки. Тетка-сорванец худощава, угловата, смешлива, красит волосы в «пергидрольный блондин» и носит их довольно коротко, причем с помощью пенки старается придать им всклокоченный вид, любит джинсы, стеб и объемные металлические украшения. Девочка-девочка более длинноволосый вариант той же худой пергидрольной блондинки, которая любит розовые и сиреневые штучки, похожие на сосательные конфеты браслеты и сережки, зимой уважает нежно-голубые пушистые свитера под горло, на прогулки с коляской часто надевает светлую бейсболку и красит губы перламутрово-розовым блеском. Так или иначе, но любая худощавая блондинка обращает на себя не один мужской взгляд, и потому оценить по достоинству женское становление Валерии ей не удалось. К тому же она все-таки не сказала Маринке самого главного — полный благодарности Вячеслав Вячеславович оставил ей свою визитку, сообщив, что, если вдруг нужны будут детские книжки или журналы, пусть звонит. Конечно, звонить Валерия не собиралась (да что за бред!), но сам факт знакомства спустя столько лет после… после студенческой молодости — это было странно и чертовски приятно!

21

А дело было так: Вадик со Славкой поспорили, что все женщины продажны. Славка жестко отстаивал чистоту и нравственную высоту многих замужних женщин, приводя, в частности, незыблемые примеры некоторых знакомых с детства семейных пар. Вадик же исступленно твердил, что трахнуть можно любую, любую вообще, что любви нет и что, если он, остолоп хренов, собирается страдать дальше, сжигаемый совестью из-за удовлетворенных половых инстинктов без возникающего впоследствии желания жить с этим человеком всю жизнь, то он просто мудак.

— Ты просто мудень, Славка, ты управляешь такими машинами… но при этом занимаешься каким-то идиотским мозгосношением!

В итоге Славка даже был готов согласиться с Вадиком, который при своей чертятской внешности умудрился-таки склонить к интиму невообразимое количество красивых, обеспеченных, известных и умных женщин. Глядя, как они иногда обмениваются взглядами при встречах, Славка только диву давался — что можно было в нем найти? Возможно, ему был доступен какой-то нетрадиционно-китайский способ сексуальной гипнотизации. Потому допускалась мысль, что он-то и впрямь сможет соблазнить любую.

Когда они впоследствии мысленно возвращались к этому разговору, детали вспоминались плохо, путались, потому что все созрело настолько спонтанно, разложилось по полочкам в сознании как-то само, без участия мозгового переваривания.

— Ты построил себе какой-то мифический образ, ты прости меня, брат, но у тебя семьи-то не было, ты придумал себе сказку и веришь в нее, и хочешь, чтобы жили долго и счастливо и умерли в один день, но при этом х… стоит, и ты дерешь их, а потом не хочешь умирать с ними в один день, а потому нюхаешь всякую дрянь и винишь себя, ведь ты такой хороший, веришь в институт семьи и брака, веришь, что не будешь своей жене никогда изменять…

— Я не буду никогда изменять своей жене. Потому что это тогда не брак, я буду любить ее как самого близкого, самого… ай, это не обсуждается даже, но проблема в том, Вадичек, что, когда все те замечательные девушки, которые вполне могли бы стать моими женами, оказывались в моей квартире, я понимал, что им я изменять буду… а я не хочу так… просто лучше тех, что были, нет, не существует… мне надоело… проблема во мне, понимаешь?

В парадном, несмотря на наличие консьержки, дверь была тяжелая, металлическая, сваренная довольно грубо, с плохо отлаженным самозакрывающимся механизмом. Перемещение всех жильцов и их гостей не могло пройти незамеченным для Славки из-за страшного лязга, возникавшего, если дверь не придерживали.

— Интересно, она счастлива? — спросил Славка, отодвинув пальцем тюль и глядя, как Валерия, вынырнув из-за угла, остановилась, поправляя что-то в коляске.

— Кто — она? — Вадик, превратившийся в хищника, неслышно подплыл к окну, с деланой серьезностью разглядывая объект.

— Интересно, что держит людей вместе? Вот такие, как она, как яйцеклетка, прикинь, когда один из миллионов сперматозоидов пробивает ее, забирается внутрь, структура ее стенки тут же меняется, и никакой другой сперматозоид уже не может в нее внедриться, так и замужние женщины вроде нее — напрочь закрыты для кобелей вроде тебя.

Вадик, волчара, пристально наблюдал, как Валерия закончила копаться в сетке для продуктов снизу коляски, потом тяжеловато (видать, спина побаливает) разогнулась, на ходу каким-то рассеянным движением подтягивая сзади штаны, стала поправлять что-то в люльке с ребенком. Округлая, вся какая-то мягкая, бесформенная, бесконечно домашняя, живущая совсем иными, неведомыми ему интересами, она словно вспыхнула вдруг, распространяя вокруг себя магнетическую привлекательность.

У Вадика не было веры в Бога или в какую-то идею. У него были женщины. Непонятно, голос какого предка говорил в нем так громогласно, но предметом всех его священных чувств и восхищений была она — «скудельный сосуд божественного волшебства», она, Женщина — самое восхитительное из созданий природы. Он был готов бесконечно преклоняться перед ее душевной и физиологической сложностью, перед красотой, мудростью, лишенными логики обидами и не знающей границ жаждой самопожертвования. Он искренне любил, да что там, обожал, всепрощал и поклонялся всем женщинам мира — молодым и не очень, полным и худым, агрессивно-спесивым и тихоньким печальным скромницам. Он был готов искренне рыдать над торчащими, как куриные косточки, шершавыми локотками и мягкими, беззащитно колышущимися белыми бедрами с трепетной рыхлостью то тут, то там, над удивительным обманом одежды, когда ножки в плотно обтягивающих джинсах кажутся такими тоненькими и твердыми, образуя длинный перевернутый треугольник, как у куклы Барби, но, сняв их, вдруг обнаруживаешь неожиданную дрябловатость плоского, но совершенно неспортивного живота, с разошедшимися от родов мышцами пресса, эту замшевую мягкость между вертикальными полосками на худом, но очаровательно несовершенном теле, ах эти животики… когда модные штаны «на бедрах» сидят так низко, так низко, что из-за ремня рвется вверх к пупку полосочка черных волос, еще мягких, но по структуре уже отличающихся от пушка по всему телу, и, когда раздеваешь ее, оказывается, что треугольник настолько велик, хотя и подстрижен, что похож на взмахнувшую крыльями птицу… ох уж эти волоски, эта красноватая аллергически-воспаленная россыпь вокруг лобка, ах вы милые, милые женщины!.. Он не помнил и половины тех, кого довелось одарить одинаково искренними ласками воплотившегося обожания, но это неважно — они все были женщинами, в равной степени лучшими, и он всех их любил. А вот эта, молодая, сильная, без косметики была полна священного волшебства в большей мере, чем остальные, — она была как сочный плод, обогреваемый божественными лучами солнца на самой верхней ветке, и в победе над ней Вадик был уже не так уверен, как это бывало с остальными. Так вышло, что до сих пор, все двадцать девять лет веселой, полной успехов жизни, случай сводил его только с особами, ищущими близости, пусть ломающимися и скромничающими сперва, но вполне подготовленными к актам его женопоклонничества (в сексе он был необычайно щедр и никогда не пользовался, а лишь темпераментно отдавал), а такие создания, рябые одуловатые тени с одинаково блеклыми лицами, лицами-невидимками (вы знаете, как похожи друг на друга представители одной профессии), никогда не попадали в поле его зрения. А ведь она тоже… да… совершеннейший сосуд.

Это было как с лягушками, только сильнее. Интерес перехватывал дыхание. План знакомства, красивые слова: ведь все такие женщины верят в сказки, потому и читают книжонки в голубых и розовых обложках с цветами… но нет, это слишком просто. Интересно то, почему она пойдет на это и как поступит потом. В перспективе грехопадения Вадик не сомневался уже ни капли. У неспешно отдаляющейся Валерии было все то же, что и у других женщин — под коричневыми брюками угадывалась округлая теплая попа, под бежевой кофтой — изгиб спины с мягко очерченным позвоночником и лопатками, наверняка с парой-тройкой редких крупных родинок, волосы, если отмахнуть, оголят нежную белую шею и мочки ушей, аккуратные, девичьи еще, с пушком, наверное, и запах, конечно, сильный запах реализовавшейся, выполнившей свою миссию женщины — запах дома, молока, хлебной корочки и полевых цветов с травами.

— Ну что, спорим, что ты трахнешь ее.

— Кто, я?

— Ты, чтобы не сомневался, да ты же прынц! Тебя бабы любят за волосы в первую очередь, думая, что ты романтик. А романтика — это самое главное в подобных вопросах.

Валерия уже почти скрылась из виду, затерявшись в толпе. Кривенькая, выложенная бетонными плитами дорожка диагонально пересекала засеянное вытоптанной травой пространство между многоэтажками, упираясь в неказистое здание какой-то бойлерной, обнесенное серым забором.

— Зачем?

— Чтобы ты понял, что женщины все одинаковые… Да какая разница зачем, ты какие-то глупые вопросы задаешь…

— Я не могу так, как ты, трахать… какое мерзкое слово вообще…

— Ты ее хочешь?

— Да, наверное…Да, конечно да, потому что безумно захотелось заглянуть за окно крошечной гостинки — четыре метра кухня, даже стол не поставишь, комната такая маленькая, что есть место только для раскладного диванчика и письменного стола у окна… и они же бывают так пронзительно счастливы, эти семьи, живущие на двести долларов в месяц, имеющие какие-то свои традиции, праздники, маленькие мирки, белые эмалированные судочки, оливье по праздникам, с сидячей ванной без кафеля и с такой штукой, на которой сохнет белье, которую можно регулировать по высоте, чтобы поднимать под потолок…

22

Примерно в сорока пяти минутах езды от солнечного, в новых многоэтажках харьковского массива с его «Биллами» и «Аладдинами», в куда более неблагополучном Лесном (хотя и со своими преимуществами) жила молодая мама Любовь, которая, сгорбившись, быстро катила по серым улицам среди обшарпанных панельных девятиэтажек коляску с дочкой и мечтала о счастье. Иногда она чувствовала себя настолько несчастной, что в этих муках будто открывалось какое-то новое, очищающее и превозносящее свойство, отчего появлялось незнакомое торжественное и почти улыбчивое отчаяние. Отчаяние иногда и вовсе переходило в радость — Любовь шла размашисто и быстро, коляска весело подпрыгивала на ухабах, образованных вспучившими асфальт корнями тополей, какими засажен весь Лесной массив. Она шла, предчувствуя близость развязки — ведь черная полоса не может длиться бесконечно! Избавление виделось ей чаще всего в образе денег, случайно оказавшихся под колесами коляски на дороге. Как именно будет выглядеть эта находка, Любовь точно не знала, иногда сознание рисовало размытые очертания то коричневого кошелька с круглыми металлическими шариками на застежке, как у бабулек, то полупрозрачный, свернутый кирпичиком пакет с едва различимыми пачками зеленых банкнот внутри, иногда, в особо мрачные дни, она злобно думала о простом стольнике, выпавшем из кармана толстума и прилипшем к парапету, наполовину в луже. Еще Любовь играла в лотерею. Белую с красными полями бумажку заполняла всегда на гривну, не больше, рассуждая, что за благосклонностью фортуны стоят иные, не количественные механизмы. Зачеркивала шесть цифр всегда не глядя, ничего не рассчитывая и не подгадывая, в исступленном состоянии, вкладывая в каждое движение ручки всю свою отчаянную мольбу, доверившись всем светлым высшим силам, которым должно быть уже давно ясно, что эти деньги больше всего на свете нужны именно ей. Самое главное: она бы родила тогда второго ребеночка…

Любе казалось, что деньги — это то, что решит абсолютно любые проблемы, и тому, кто выдумал поговорку «не в деньгах счастье», хотелось плюнуть в лицо. Потому что любая сумма, даже те тысяча гривен, не выплаченные ей в собесе, как единоразовая материальная помощь при рождении ребенка, — и то что-то да решили бы. На получение денег давалась справка из ЗАГСа, действительная в течение месяца, затем нужно было взять справку из налоговой ее родной Мены, на Черниговщине, что она не зарегистрирована как частный предприниматель, и справку из службы занятости, что она не стоит у них на учете. Главная справка выдавалась в собесе, где приемные часы были явно не рассчитаны на количество желающих получить полагающиеся им дензнаки, очереди были огромными, и сидеть там с полуторамесячной Алинкой было очень тяжело. Когда все справки были собраны и заканчивался срок действия справки из ЗАГСа, оказалось вдруг, что нужно еще собрать те же справки, только из налоговой и центра занятости Святошинского района (другой конец города), где прописан ее муж.

С мужем, собственно, тоже были проблемы. Павел числился преподавателем истории в средней школе, но на самом деле писал книгу. По ряду вполне объективных причин, и тут Любовь не могла не согласиться, ему пришлось оставить школу и посвятить себя куда более благородному и творчески наполненному делу, ведь дома он работал неистово, с душой, с переживаниями, до глубокой ночи стучал по пожелтевшей от времени клавиатуре старенького триста восемьдесят шестого пентиума с пятнадцатидюймовым экраном-аквариумом. Потому сказать, что он не работает, как-то не поворачивался язык, а в успех мужниного детища Любовь верила безоговорочно, ведь любой труд вознаграждается, просто единственное неудобство — что не сразу и нерегулярно.

Сама Любовь работала когда-то секретарем-референтом в крошечной туристической фирмочке, которой и нет сейчас в помине. У нее было незаконченное высшее, вернее, когда по беременным обстоятельствам пришлось писать заявление об уходе, стало нечем платить за МАУП, где она училась на втором курсе факультета экономики и управления бизнесом. МАУП — этот один из первых частных вузов — ей не очень-то и нравился, просто приняли ее туда, законченную троечницу, без единого вступительного экзамена, да и толком без собеседования — лишь бы деньги платила. Люба как раз устроилась на дико престижную, по тогдашним меркам, работу — с трудовой книжкой и зарплатой в триста, так что могла платить за обучение.

Собственно, увольнять ее никто не собирался. Просто периодически Павел, тогда еще не муж, говорил, что она там никогда в жизни не сделает карьеру, что быть секретарем стыдно, это как ходячий ксерокс, никакой самореализации, и, помимо прочего, довольно грязно намекал на ее возможные связи, какие молва часто приписывает секретаршам и их начальникам. Начальником у Любы была женщина, но от Павликова недовольства это не спасало — были и другие сотрудники, да и клиенты, в конце концов, тоже. Подобные подозрения отчасти даже радовали ее: ведь ревность — это хороший знак. Павел был скуп на комплименты, вернее, никогда не говорил их вообще, поэтому всякие приятности Люба ловко выслеживала среди его прочих слов, зачастую сварливых, но таящих в себе желанное смысловое ядро. Насчет несолидности профессии секретаря Люба подумывала и раньше. Когда бывшая однокурсница рассказывала о сумасшедших чаевых, какие дают официанткам в фешенебельных ресторанах вроде «Дольче» или «Нобель», Люба восхищенно кивала, но в душе морщилась, потому что работа официантки еще более бесперспективна, чем работа секретаря-референта. Подруга ходила в дорогущий спорт-клуб на Оболони, и Павел, которому Люба все-таки рассказала об этой странной оказии, страдальчески вздохнув, сказал, что подружка — блядь, а Люба — дура, если не понимает, каким именно образом официантка может заработать столько денег. Раньше он никогда не ругался матом, ну, может, очень в тему, отпуская язвительный комментарий в адрес какой-нибудь политической элиты. Ох, и не любил он эту элиту и сливки общества… Школа расшатала его нервы окончательно, кстати, вскоре после этого разговора Павел оставил преподавание.

С аспирантурой у него не сложилось еще раньше, хотя книга, которую он писал, изначально задумывалась как диссертация, но академические рамки были чересчур узкими, задумка, дух книги не вмещались туда, все отравляла демагогия научного руководителя и требования сухого документального формата.

Любовь была ему не просто женой, а ангелом-хранителем и просто крыльями, нимбом, и невидимым вдохновением, и всем-всем-всем, ведь отказ даже от крошечной учительской зарплаты ставил их в весьма затруднительное положение, особенно если брать во внимание почти двадцатинедельную беременность, — но уход с работы не вызвал ни одной недовольной мысли в голове влюбленной до одури Любы. Она удивительным образом чувствовала его, понимала до дна всех мыслей то, что его собственное закрученное водоворотом сознание само толком не могло расшифровать. Можно сказать и так — он был для нее как океан, огромный и не до конца изведанный, она садилась на колени на пустынном пляже и под тихие волны копалась в выброшенном на берег мусоре, и, находя причудливые раковины и сушеные морские звезды, прижимала их к щекам, ушам, губам и сердцу.

Гуляя с коляской, Люба иногда проваливалась в странное состояние и чувствовала себя маленькой-маленькой. Это было ни капли не страшно, просто неудобно ориентироваться вокруг. Реальность становилась какой-то искаженной, воспринималась словно сквозь толстое стекло в ручейках воды, а звуки, хоть и вполне понятные, казались какими-то холодными и неземными, словно звучали как-то наоборот. Она понимала, что, сгорбившись, натянув на голову капюшон мужниной бесцветной ветровки, в темно-синих джинсах с невыразительными штанинами-трубами, к тому же коротковатыми, так что хорошо видно цветные носки и старые ботинки, она идет прочь от этого мира, когда нужно идти, наоборот, к нему, красивой и готовой к бою, протягивать руки и улыбаться: «Я иду к тебе, мир!»

Это происходило по утрам, ведь каждое утро должно быть началом новой жизни, и, готовясь к прогулке, Люба готовилась к выходу в мир, а заодно и к встрече с полиэтиленовым кулечком с перевязанными пачечками купюр или к какому-то другому чуду, поощрительному призу от мира, великодушно готового ее принять. Но на улице происходило что-то непонятное, и все эти обстоятельства, миллионы обстоятельств, оказывались сильнее ее желания начать новую жизнь, и, глядя под ноги, Любовь мчалась на базар, потом в магазин, потом домой, так и не наладив с миром искомый контакт.

Павел был скуп на нежности, и оттого его объятия казались еще более искренними и ценными. Иногда поздно ночью, когда дочка крепко спала, он садился по ту сторону кроватки (так что ребенок был посередине) и читал им стихи: Тарковского, Рильке, Набокова, Андрея Белого, Рембо — что-то такое страшное, не совсем понятное, но, несомненно, настоящее, жизненное, непостижимое, как сам его душевный океан, те же волны и иносказания:

…Когда истомы в нем подъемлется вино,

Как мех гармонии, когда она вздыхает,

И в ритме ласки их волшебной заодно

Все время жажда слез, рождаясь, умирает.

Она смотрела на него тогда, и мокрое стекло будто растворялось, хотя смысл услышанного редко когда удавалось уловить в полной мере, растворялось нежным розовым сиянием с персиковым запахом — родной, какой же родной он был!

Были и эти пронзительные моменты, почти каждую ночь, когда, наработавшись, уже ближе к рассвету, Павел залезал под одеяло, грубовато пробравшись к стене, и отворачивался (нет, не целовал, нет, да что там… хотя и она ведь должна была спать), натянув на шею одеяло, и Любовь, выждав, может, даже и минуту, сквозь тонкий сон поворачивалась к нему и обнимала крепкую теплую спину, прижималась всем телом, и тепло его тела, словно вздохнув, словно воплотившись в еще одну большую мягкую руку, обхватывало ее всю, растекаясь по коже от кончика носа до озябших сухих желтоватых пальцев на ногах, и тогда она облегченно засыпала уже до утра.

Конечно, Люба жалела его. Пожалуй, во всей симфонии ее любви к мужу доминирующая партия отводилась именно жалости, со всеми ее сложными разновидностями. Например, проекционная жалость — она любила прокручивать в голове страшные мысли, скажем, о его возможной болезни или о том, что его собьет машина, и сердце сжималось так, что перед глазами белело, а потом жизнетворящим ручейком по задубевшим корявым рельефам спазмированных мыслей текло осознание, что нет… что вот он, вот… на кухне тихим шелестом, иногда прерываясь, потом снова набирая темп, что-то пишет… Этот ручеек был как холодная струйка по распаренному телу после горячей ванны. Иногда она думала и дальше, жалость становилась маниакальной — в передаче «Черный квадрат» показывали как-то морг, и она видела Павла лежащим на кривом алюминиевом прозекторском столе со всеми его родинками и курчавостями, с благородным профилем, высокими надбровными дугами, слегка опущенными уголками аккуратных припухлых посередине губ, голого, с завалившимся набок холодным пенисом. В такие моменты реальность уже не текла ручейком, а обрушивалась ушатом приятной теплой воды, или она сама падала откуда-то, приземляясь в мягкие свежие простыни, как бывает в первую секунду после страшного сна. Вскакивала, шла к мужу на кухню и, обняв сзади, говорила: «Я тебя люблю».

Он на мгновение отрывался от книги, рассеянным, скользящим жестом почти брал за руку, почти поворачивал голову к ней, потом словно спохватывался и снова писал.

Павел говорил, что любит ее, всего два раза. И это было здорово.

Люба думала об этом, когда гуляла. Было здорово, потому что слова любви тогда не теряют ценности, и можно просто вспоминать миг, когда он их сказал, снова и снова… наверное. Вообще, в моментах, касающихся любви, был какой-то подвох, потому что иногда было на самом деле очень плохо. Случались такие дни, когда, например, не работал лифт, и стянув коляску с пятого этажа, Люба, запыхавшись, начинала злиться — не на кого-то конкретного (да ну, это глупо… он просто не может отвлечься…), а просто так, и в эти редкие моменты реальность вдруг виделась ей очень четко, не было никакого мокрого стекла, и становилось ясно, что надеяться можно только на себя, но тут же всплывала любимая мысль про пачку денег, и все прочее расфокусировалось, недавняя злость солнечным зайчиком скакала по ледовому дворцу. А любовь — это самое главное, и, если хранить в своем сердце только любовь, только радость, только желание сделать человеку хорошо, плохо просто в принципе быть не может.

И она была, вернее должна была быть, очень, очень счастливой — ведь когда любовь настоящая, которая мучительно и сладко прорисовывает в твоем теле все жилы и артерии, как в анатомическом атласе, и ты чувствуешь ее внутри своего тела, даже под ногтями, да разве может человек, познавший это, с теплым фруктовым огоньком в душе — быть несчастливым? Любовь — возносящее чувство. Над всей серостью и несправедливостью этого мира… И как сладко было иногда плакать после ссоры, когда Павел (а ведь ему тоже тяжело, сразу в один год потерять работу и стать отцом!) уходил пройтись в киоск, а она специально находила в скрипучем колесе сказанных им только что скользких гадостей самую острую, самую горячую, и катала ее, зубчиками стесывая что-то в сознании: раз — движение, воспоминания — и слезы, рыдания, выворачивающие наизнанку. Она думала потом, что роды, рвота и слезы — явления, имеющие одинаковый корень. Если рвота и роды два диаметрально противоположных процесса, имеющих при этом общий конвульсивно-неконтролируемый механизм, то рыдания, раскатывающиеся откуда-то из лона, — это одновременно рождение и изрыгание себя же. Какая-то невидимая частичка, несомненно, испаряется в небеса, другая просто выливается, образуя в душе приятную округлую пустоту с нежной, чуть влажной розовой кожицей.

23

История с визиткой Вячеслава Вячеславовича была необычайно трогательной.

Еще перед разговором с Мариной Валерия с ощущением легкой светлой грусти выбросила ее в урну у дома. Это были прекрасные, какие-то роковые чувства, то, из-за чего плачут невесты, становясь под венец, — соблазн белым воздушным прямоугольником, бликуя на холодном осеннем солнце, кружась, улетал куда-то вниз, а она, с комком слез, придавленным счастливой улыбкой, состоявшаяся любимая женщина своего законного мужа, уже отворачивалась, вздохнув и улыбнувшись, глядя на пронзительно-голубое небо. Последние два года мысль о знакомстве с мужчиной не посещала ее в принципе — так как с возрастом перестают интересовать определенные вещи, например куклы или школьная самодеятельность. Мысль о том, что она может представлять определенный половой интерес для кого-то еще, помимо мужа, конечно, присутствовала, как и осознание того, что в мире есть множество других мужчин, которые могли бы быть ей достойной парой, но в этом ее сила и выбор — любовью, уважением и преданностью исключить подобного рода мысли и допущения. Быть для него поддержкой и опорой в радости и горе, как говорили на свадьбе. На самом деле в этих трафаретных словах столько правды, столько мудрости, столько ответственности… жаль, многие дурочки, выскакивающие замуж, не понимают всей сложности того, что таит в себе брак.

Да, пусть Генка и не идеален, пусть многое в их семье ее не устраивает, но это все такие мелочи по сравнению с самим фактом их жизни вместе, что они теперь все родные, что у нее появились новые папа с мамой. Нравственные устои в старину были куда крепче, чем сейчас. Валерия осуждала свободу нравов, половую распущенность, влекущую за собой общую жизненную расхлябанность, сытое перекатывание по течению, какие она замечала у многих студентов, ищущих у жизни сиюминутных удовольствий без единой мысли о будущем… своем и своих нерожденных детей.

Валерии нравилось то, как в старину семья имела четкую патерналистскую организацию — мужчина был главой, хозяином, добытчиком, защитником, и пусть работа женщины в доме была не менее объемной и тяжелой, все равно решения всегда были за мужем: как сказал, так и будет. Как уважали тогда дедов! Как слушали их! Ей нравилось быть за мужем, нравилось подчинятся ему, поддерживать любое его решение, сглаживать будничные бытовые шероховатости между ним и родителями.

Выйдя замуж, она ушла из родительского дома, и в том, что их встречи стали совсем редкими, что внука они видели всего раз, Валерия видела лишь естественную перемену этапа жизненного цикла, как плавную замену зрелости старостью. Она ушла из родительского дома с болью, с любовью, но так устроена жизнь — кто-то умирает, кто-то рождается, образуются новые семьи, и ее дом теперь с другими людьми. Вот почему будущие родители, те, кто понимает, так мечтают о мальчике, вот почему так повезло им с Геной, что у них родился Антоша.

Пусть свекры не вникают так глубоко в ее простую нравственную философию, пусть не понимают всю светлую жертвенность ее жизни с ними, главное, она сама знает, ради чего живет.

Сам Генка был таким простым, таким неконфликтным, что подобная модель семьи очень подходила им, ведь его доминирование происходило довольно мягко, очень естественно, так, что никаких споров и близко не возникало.

Несмотря на хорошую погоду, день был каким-то немного нервным. В воздухе неумолимо сгущалась осенняя прохлада, а солнце светило хоть и ярко, но без арбузного, будто забродившего слегка зноя, который летом страшно раздражал, но сейчас воздух без него грустно стелился, напоминая о скорой зиме. Начало осени всегда было неприятным периодом, потому что на лето невольно возлагались большие надежды, лета ждали весь год, а эти три месяца пролетали так стремительно, что было почти нечего вспомнить. Они планировали с мужем и малышом съездить в гости к ее родителям в Винницу, но выходные вечно пролетали во всех этих уборках-закупках… Сейчас в воздухе висел холодок, на пляж уже не сходишь, наверное.

После разговора с Маринкой чувство странной неудовлетворенности усилилось. Несмотря на поверхностность во многих вопросах, Маринкина семья была все-таки очень счастливой. В том плане, что у них было много каких-то общих увлечений, те же путешествия, например. У них была собственная машина, да и жили они без родителей. Маринкина старшая дочка ходила в первый класс частной школы, взрослая барышня совсем, так они всей компанией ездили на выходные в разные места, например в Почаев, что почти в четырехстах километрах от Киева. Жили в каких-то мотелях, по соседству с проститутками и дальнобойщиками, питались в кафе у дороги. Безумие, конечно, особенно с четырехмесячным младенцем, но очень сближающее, единящее безумие. У них же с Генкой не было ничего такого единящего, кроме дома его родителей и ребенка, который был пока слишком мал для совместных игр. Этого было вполне достаточно, но хотелось большего.

На рынке возле метро продавалась обычная мелочовка — дешевая пластмассовая кухонная утварь, косметика, аляповатые турецкие синтетические кофточки диких расцветок, был обитый вагонкой павильончик с бельем. Народу в будний день немного, и Валерия зашла туда с коляской, загоревшись вдруг новой идеей. Идея состояла в том, что роль секса на самом деле так же важна, как роль домашнего уюта и вкусно приготовленной пищи. Валерия понимала, конечно, что после родов фигура испортилась, даже несмотря на удачно сброшенные килограммы, живот все равно висел, вываливаясь из белья грустной складочкой, расчерченной посередине коричневой пигментной полосой. Генка любил ее и такой, и когда она была беременной, месяце на седьмом, у него случился короткий отпуск, жили они еще на Борщаговке, так он подкарауливал ее то на кухне, то в ванной, разворачивал к себе спиной, и…

Нет, конечно, она была не права, практически отстранив его от тела после родов, ведь во всех книжках написано, что мужчина может даже ревновать к младенцу, что нельзя всецело посвящать себя новому человечку… собственно, тогда становится ясно, почему связь Антошки с папой была пока такой слабой. Вот что нужно менять! И все так же неспокойно, подогреваемая новыми чувствами, досадой и неудовлетворенностью, Валерия купила себе новый атласный халатик — коротенький, белый, с большими ярко-красными клубничками, а под него трусики и лифчик с похожим рисунком.

Дома праздничный настрой отчего-то пропал. Генка, как пришел с работы, тут же уселся перед телевизором, потом на кухне обсуждал с отцом футбол, потом снова сидел в гостиной, а уложив Антошку спать, Валерия на кухне смотрела со свекровью сериал. Новая покупка как-то совершенно не вязалась с этим устоявшимся жизненным укладом: правильным, сильным, спокойным… Примерила в ванной халатик, и оказалось, что он ей совсем не идет — коротенький подол подчеркивал голубовато-белые, совершенно оплывшие бедра. Что-то не так было с ее фигурой. Талия будто подскочила куда-то вверх, и потом долго-долго, как показывают в комедиях, вниз шел таз. Не большой, нет, просто будто растянувшийся, украв кусок бедер, заняв чуть ли не треть тела.

На следующий день все долго сидели вечером в гостиной — была пятница, и завтра не нужно было рано вставать. На выходные всегда возлагались большие надежды. Но оказалось, что в субботу Гена пойдет на встречу одноклассников один, а ее с собой взять не может, родители чем-то заняты, и не с кем оставить Антошку. Поздно ночью в пятницу Валерия пыталась поговорить с мужем, ведь разговаривать — это очень важно, но говорить, кроме как об Антошке и ценах на продукты, было не о чем. Она хотела, чтобы Гена попросил родителей побыть с ребенком в следующие выходные, чтобы они могли съездить в Гидропарк, покататься на катамаране, пока погода не испортилась, поесть шашлык. Гена был категорически против… Валерия спросила: «То есть ты со мной вообще никуда не хочешь идти?» А он, зевая, повернулся на другой бок: «Да куда с тобой ходить…»

И рано утром, пока все спали, под предлогом покупки кукурузной каши для Антоши на завтрак, Валерия выпорхнула на улицу. Глаза болели от бессонной ночи, позавчерашнее чувство послелетнего разочарования, зуд несбывшихся ожиданий теперь распустились вовсю. «Дурь в голове какая-то сидит», — думала она, спускаясь на лифте. Визитка Вячеслава Вячеславовича лежала на месте — за урной, слегка прикрытая пакетиком из-под чипсов, в клумбе с чахлыми бархатцами.

Сам он тем временем проснулся в прекрасном настроении и понял вдруг, что соскучился по работе, по фитнес-клубу, по бизнес-ланчам, да и по женщинам тоже, если честно. Хотя квартира была снята на месяц, жить там больше не хотелось. Дома, в самом центре города, было шумно, светло, многолюдно и спокойно. За окнами его большой трехкомнатной квартиры играла огнями «Мандарин-Плаза», включившийся мобильный телефон тут же запиликал новыми сообщениями. Одно «Ты где? Я волнуюсь» было решающим. Приняв душ, Славка отправился гулять.

Со встречи одноклассников Гена пришел раньше, чем планировалось. Он был совсем не пьян, в прекрасном настроении. «Жаль, что тебя не было с нами, зайка, я так спешил, видишь, самый первый ушел». Родителей не было дома, и чувствовалось, конечно, как-то спокойнее. Он посадил жену на колени, стал целовать в ухо: «Меня все поздравляли с сыном, передавали тебе большой привет».

Пока Антоша спал, они занимались любовью, шторы в спальне были почему-то открыты, комната была залита мягким солнечным светом, так что видно было, как летят пылинки. Валерия лежала на спине и, немного прищурившись, смотрела на лицо мужа, самое красивое и родное на свете. Из-за густой, не бритой со вчера щетины он казался неожиданно мужественным, даже грубым. Вечером они сидели в гостиной вдвоем на диване (а не он в своем любимом кресле) и, кушая канапе с сыром и оливками, смотрели интересный фильм, а родители что-то делали на кухне. Потом, когда все улеглись, снова занимались любовью. И Валерия думала: «Господи, какая я дурочка и истеричка, я ведь самая, самая счастливая женщина на свете!» И, прокрадываясь потом в душ, задержалась на миг в прихожей возле коляски, где в небольшом кармане на капюшоне вместе с таблетками валидола (на всякий случай) и пачкой одноразовых носовых платков лежала визитка Вячеслава Вячеславовича. Прошлепав босиком на кухню, Валерия присела возле мусорного ведра и бросила туда скомканную визитку, прикрыв пустой упаковкой от йогурта.

В воскресенье они уехали в «Метро» за покупками, дома с Антошей остался свекор, ему что-то нездоровилось. Машину вел Гена. Валерия настолько редко видела его за рулем, что всю короткую дорогу до магазина смотрела с заднего сиденья на его лицо и руку, лежащую на рычаге переключения передач, с восхищением фиксируя каждое движение. Свекор очень трепетно относился к своей машине, и сыну ее почти никогда не давал.

Дома, распаковывая покупки, свекровь нагнулась к шкафчику под мойкой, где стояло мусорное ведро, и сказала: «Ты разложи пока яйца, а я вынесу, некуда коробки выбрасывать».

Совершенно неожиданно что-то вдруг вспыхнуло у Валерии внутри, пальцы сжались в отчаянии, стало сладко и странно. — Да нет, давайте я, — подскочила к ней, протягивая руку к ведру, — давайте…

Буквы на визитке были немного выпуклыми, на месте сгибов теперь слегка осыпались. В кармашек в коляске могла заглянуть свекровь, ведь она тоже гуляет с Антошей. До вечера визитка лежала в заднем кармане джинсов, потом «упала» за комод в спальне. Тот самый, с двумя любимыми фотографиями в стеклянных рамочках.

24

Почему игры без чести начались именно с девочки? С той девочки-неформалки с грудным тяжелым голосом, меланхоличной революционерки, любительницы крепкого кофе и крепких сигарет.

Наверное, из всех женщин, которых, между прочим, у Славки было не так уж и много, она умудрилась оставить самую заметную царапину в его деревянном сердце. Вернее, не царапину, а такую панковскую граффитиобразную подпись с резкими штрихами, какими-то точками, даже с некоторым напылением цвета.

Однажды они пошли в небольшой тихий ресторан с демократичными ценами и свечками на столах. Говорили о кино, девочка приносила ему диски с хорошими фестивальными фильмами, Славка многие не понимал, но «Амели», например, ему очень понравился, он даже смотрел его несколько раз. Сделав заказ, Славка как обычно спросил, как у нее дела, а девочка, загадочно улыбнувшись, протянула ему коробочку. В коробочке оказались запонки. Говорят, что запонки — это круто (особенно Вадик так говорит), но Славка как-то не задумывался о них, предпочитая удобные регланы и майки. Так что первые запонки появились только сейчас. Но не в этом дело — девочка неожиданно сделала ему подарок.

— Красиво… а можно узнать, по какому поводу?

— С прошедшим… Валентиновым днем… — сказала она уж слишком грубо, зажигая сигарету, чтобы скрыть волнение.

— Здорово как… — он поставил открытую коробочку на стол, любуясь, — спасибо тебе огромное… но, наверное, не нужно было так тратиться…

Она лишь раздраженно хмыкнула и закатила глаза. — Жалко, вообще, что тебе так мало лет, мы бы поехали куда-нибудь… в Италию например, хотя нет, сейчас там не очень, лучше в горы, в Австрию там… ты… ты такая молодец…

В этот вечер он был совершенно сбит с толку, ведь оказалось, в этой подростковой головушке происходят какие-то удивительные сложные процессы, бушуют страсти, возможно, она даже влюблена в него, хотя, как все проблемные дети, понтуется, грубит иногда совершенно не в тему, а ведь в тех мыслишках такая путаница, бедная девочка…

Чуть позже позвонил Вадик и сообщил, что его дама действительно заболела, и, проведя сеанс восстановительной терапии, он освободился раньше задуманного, и, раз пятница, предлагает пойти куда-нибудь. Девочка от клуба категорически отказалась. Удивительно, что Славка с ходу понял всю ценность ее слов: «Да я сама с кем угодно могу под громкую музыку тусить, мне же важно просто рядом с тобой сидеть, общаться».

— Ты не против, если сейчас к нам приедет мой близкий друг? Мы с детства дружим…

— Один? — она настороженно поморщилась.

— Наверное, если не найдет кого-то по дороге…. — Ну ладно, просто я с вашими гламурными девицами себя не в своей тарелке чувствую.

Вадик приехал один — шумный, с горящими глазами, в распахнутом пальто, так что отлично виден лейбл с брендом, с щегольски повязанным ярким шарфиком. Еще в дверях успел приостановиться возле официантки, что-то ей нашептав.

Вечер прошел отлично, они много ели, мало пили, и Вадик был в ударе, истории сыпались градом, Славка смеялся так, что болели щеки. Потом-таки поехали в другой ресторан, более фешенебельный. Девочка разрумянилась, от улыбки ее лицо стало вдруг неожиданно простым и милым, каким-то крестьянским почти, будто и не было на ней черного до пола атласного платья с летящими рукавами и ошейника в мелких шипах.

Через несколько дней у Славы была встреча в том же бизнес-центре, где последний этаж арендовала Вадикова фирма, и на обед они пошли вместе.

— Слушай, а твоя Monique — это просто чудо какое-то… — сказал Вадик, улыбаясь из-за меню. — Моя кто?

Оказывается, девочка позвонила Вадику на следующий день после встречи в ресторане.

— Когда мы прощались у такси, я сунул ей в карман свою визитку, — чавкая, объяснил Вадик, — просто так… без всякой задней мысли…Визитка у Вадика была, к слову, такая же понтовая, как его машина, пальто, запонки и все остальное. Торговая марка известна каждому школьнику, а работал Вадик теперь уже региональным менеджером — Польша, Болгария, Украина.

Они ходили на кладбище. Байковое. Она позвонила большому начальнику в самый разгар рабочего совещания, чтобы пригласить на кладбище. Вадик, конечно, не мог отказаться. Он не успевал заехать за ней, поэтому встретились у его офиса, на Подоле. Она стояла в черном берете, с прямыми черными волосами до плеч и алыми, по-детски припухлыми губами, в черном пиджаке и короткой черной юбке, в плотных черных колготках и черных армейских ботинках, с красным клетчатым рюкзачком на одном плече. В руках она держала «Camera Obscura» Владимира Набокова.

Апрель — пожалуй, лучшее время для посещения старых кладбищ. Зелень еще толком не распустилась, так что надгробия хорошо видны, несложно пробираться по тропинкам, но в то же время лезут уже крошечные листочки, то тут, то там виднеется россыпь нежных белых и голубых цветочков, а воздух уже приятно тяжел весенней свежестью, прохлада, хоть и ощущается в тени, уже не такая колючая. И тишина, конечно, птицы поют. Как Вадик мог пропустить такое…

Повод был вполне формальным — девочке требовалось найти могилу легендарного шпиона Демиана Холодковского, о котором она писала реферат, а Вадик еще в ресторане рассказывал о своих краеведческих интересах, пересыпая все любопытными (выдуманными на ходу) фактами и датами.

Могилу шпиона и дипломата, конечно, не нашли. Зато долго изучали монумент погибшим в авиакатастрофе, там целый самолет был захоронен… любовались надгробием известной балерины, застывшей навеки умирающим лебедем.

Вадик оказался почти одного с девочкой роста, было так удобно и естественно обнимать ее за талию.

Потом поехали прямо к нему (за книжкой). В девочке напрочь не было ничего девочкового — это был опытный темный ангел женского пола, местами слегка грубоватый, местами искушенно медлительный. — Ей очень идет беретик, — резюмировал Вадик.

Славка чувствовал, что должен сейчас расстроиться, но пока не получалось. Наоборот, стало вдруг интересно и весело.

— Так когда у вас следующее свидание?

Вадик пожал плечами. Они вообще не договаривались толком, что-то витало про вылазку на Татарку (старинный район, частный сектор почти в центре города, на горе), короче говоря, имелись некоторые планы. — Давай не говорить ей, что ты говорил мне, — предложил Славка.

Девочка оказалась удивительно педантичной в плане очередности свиданий. После Вадика обязательно шел Славка. После Славки снова Вадик. Только в случае, если кто-то из них не мог встретиться (специально), девочка звонила другому. Однажды они со Славкой должны были идти в кино, но в последний момент он «не смог», а билеты были у нее на руках, буквально за час до начала сеанса позвонил Вадик и спросил, что она делает, девочка позвала его с собой. За пятнадцать минут до сеанса, когда они уже сидели в баре и пили пиво с орешками, позвонил Славка и, сказав, что освободился, спросил, где она — ведь можно еще успеть, просто пропустят немного трейлера. Девочка невозмутимо ответила, что в другом месте с подругой, но будет очень рада видеть его, например, завтра.

Вадик пытался навести ее на разговор о Славке, но девочка держалась молодцом, говорила мало и только хорошее, вроде «я очень уважаю этого человека». На какой-то романтичной смотровой площадке Вадик деликатно и грустно попросил ее по возможности не общаться с другими мужчинами, сказал, что очень любит ее. В этот же вечер они со Славкой пошли наконец в «Арену», она совершенно не умела танцевать, много выпила, у него дома ее долго тошнило.

Так могло бы продолжаться вечно, но Славке вдруг все надоело. Девочка, томная обманщица, стала вдруг совершенно неинтересной, половое влечение куда-то улетучилось, в какой-то момент стало ясно, что ему просто противно думать о ней. А без Славкиного участия Вадикова роль тоже потеряла всякий интерес. Кульминация немного оживила их всех — она звонила часто, обоим, с разрывом в полминуты, вздыхала, уверяла, что ужасно скучает, и они оба верили ей — ведь она правда скучала. Однажды прислала Славке в офис цветы. Была какая-то несерьезная угроза что-то с собой сделать, но Славка был тогда на Кипре и сам хотел что-то с собой сделать, а у Вадика нашлись дела поважнее.

Девочка скорее всего уже учится в институте, встречается с ровесником-неформалом с проколотой губой и даже, наверное, счастлива.

25

Валерия позвонила в среду, в первой половине дня.

Работы у Славки было мало — все рутинные административно-управленческие функции прилежно выполняли директора подразделений, а ему оставалось только читать отчеты и проводить летучки. Еще он любил ездить в цех и сидеть там просто так, немного смущая печатников. Им-то как раз стесняться было нечего: работа шла исправно, скучать не приходилось, но, когда в помещении находится хозяин фирмы, причем без видимых причин, время тянется раза в четыре дольше, а к телу будто привешены грузики.

— Вячеслав Вячеславович, добрый день, это Валерия, как поживает ваша племянница? — голосом воспитателя детского сада пропели в трубке.

Славка от неожиданности сел на подножку, тянущуюся вдоль станка.

— Как я рад вас слышать!

— Я вас не отвлекаю?

— Нет-нет, сейчас я выйду, тут просто грохот такой, флатовка идет… У племянницы все хорошо, большое спасибо за советы, мои подарки оказались самыми лучшими!

В коридоре было сильно накурено, грохот превратился в равномерный приглушенный гул, как на корабле.

— Рада, что вам понравились. Я вообще-то звоню вам с вопросом. У меня есть подруга, она собирает вещи, в том числе и книги, чтобы передать в детдом, я и подумала, может, у вас там есть что-то из списанного…

Вообще-то Валерия звонила совсем не для того, чтобы назначить встречу, она правда хотела сделать доброе дело для Маринки, занимающейся благотворительностью, да и для детишек тоже. Нет, она даже не подозревала, что встреча в принципе может быть. Встреча, по большому счету, была не нужна, она могла бы просто дать его телефон Маринке, чтобы та сама звонила и отправляла свои имейлы и ехала за книжками на машине, но Слава сам как-то ловко предложил встретиться на Позняках — сегодня после обеда, — отказаться просто не получилось.

— Вы же будете гулять с малышом? Хотите, я буду ждать вас у парадного, заодно помогу и коляску спустить?

Окончив разговор, он еще некоторое время стоял, прислонившись к стене, держа мобильный в руке и глядя в потолок. И Валерия тоже глядела в потолок, откинувшись на застеленную бирюзовым атласным покрывалом двуспальную кровать, и тоже держала в руках влажную от пота трубку.

В конце концов, она просто одичала с этими памперсами, обедами, поликлиниками. Чувство вины толкалось в душе, но какое-то подслеповатенькое: ну что может быть невиннее передачи книг в детский дом? Да, она сама придумала, что можно обратиться за помощью к этому Славе, но ведь в том, что он дал ей визитку, нет совершенно ничего предосудительного, ведь визитки для того и печатаются! Конечно, приятно, что он галантен с ней, но, может, это просто иной пример воспитания? Может, проблема в ней самой и ее низкой самооценке? Женщина должна быть верной, мудрой и не замыкаться при этом в четырех стенах!

Ох, но до чего же неохотно Валерия собиралась в этот раз на прогулку! Сперва оделась чуть наряднее, чем обычно, но это выглядело чересчур нарочито, да и повода никакого нет. Специально переоделась в спортивный костюм, но он был ужасен, а время поджимало — хуже всей этой внешней мишуры заставлять человека ждать. Валерия на миг ощутила себя замечтавшейся глупой курицей, ведь, скорее всего, он давно женат, и у него и в мыслях нет… никаких таких мыслей… уже в кроссовках, в прихожей, она все-таки подкрасила губы розовым блеском и побрызгалась свекровиными духами.

Он был там. Это было так по-дурацки и нелепо! Большой такой, на самом деле не такой уж и шикарный, какой-то нескладный, сутулый, несмотря на габариты, даже жалкенький в чем-то, рядом стоит такси. Интересно, почему же не на машине?

Когда Слава увидел ее и, улыбнувшись, пошел навстречу, Валерии захотелось поморщиться — такой чужой, такой… такой… фу…

Одно дело, когда взгляд такого мужчины вдруг выхватывает тебя из толпы, задерживается на миг и потом пропадает, а все остальное уже в тягость, не то совсем…

Он, прикрякнув, неловко взялся за коляску и, наклоняясь, продемонстрировал затылок с жидкими, собранными в хвост волосами. Ей никогда не нравились длинноволосые мужчины. С каждым шагом по лестнице — он по одну сторону коляски, она по другую — реальность будто давила на виски, хотелось провалиться, удрать. Валерия была готова признать, что звонить ему было большой ошибкой, что это лишнее… особенно, когда он так на нее смотрит: ужас, прости господи!

Книжек Слава с собой не привез. Было вообще непонятно, зачем он приехал через весь город. В самом конце их недолгой прогулки Валерия, на самом деле будто охмелевшая, разомлевшая, совершенно сбитая с толку, спросила его об этом в лоб.

— Просто захотелось пообщаться с вами.

— Ага… а с мужем моим вы не хотите случайно пообщаться?

— Нет. И не случайно тоже не хочу.

Этот цирк пора было заканчивать, и она сказала, что идет в «Билла» за продуктами и что, как будут книжки, нужно встретиться, лучше всего прямо с Маринкой. Она, кстати, худощавая блондинка.

Славка почему-то на последнюю реплику никак не отреагировал.

Попросил ее номер телефона, и с одной стороны, Валерия ощущала себя полной дурой, потому что книжки все-таки нужно было собрать и передать, с другой — давать этому типу номер своего мобильного — слишком большая честь. В итоге вышло совсем по-дурацки:

— Слава, я все-таки замужняя женщина, и я не могу дать вам номер своего телефона, вы уж простите меня.

— Строгий у вас муж, однако. Он случайно не следователем работает?

— Нет, он менеджер в бытовой технике, — привычно отчеканила Валерия и тут же осеклась. — Ну, менеджер — это хорошо, только, по-моему, он вас не уважает. Впрочем, не мое это дело, уж простите меня… и спасибо, что позвонили, мне было правда приятно встретиться с вами.

Они расстались, и, оказавшись в магазине, Валерия чуть не плакала. От злости на себя, дуру. Наверное, едет сейчас и потешается над ней, и над Геной тоже…

Купив полкило эклеров со сгущенкой, Валерия пошла на площадку, где обычно они собирались с другими мамами. Там как раз рассказывали, как сегодня на ужин приготовят сырнички со свежими фруктами. Это здорово, она давно не готовила сырников!

Вернувшись домой, она с интересом осмотрела себя в зеркале — и так и сяк: «А я ведь еще ого-го, оказывается!» Настроение резко поднялось. Когда пришел Гена, ощущалась некоторая неловкость, обиды на его полуторачасовое сидение в гостиной перед телевизором и в помине не было. Валерия улыбалась, два раза приносила ему чай и потом долго, жарко обнимала, массируя его худые, мальчишеские плечи. Он был, без сомнения, лучше всех!

26

А к Любе пришло наконец чудо.

Она переходила тихую улицу Курчатова (где во дворе детская поликлиника) в неположенном месте, но с соблюдением всех предосторожностей. Машина взялась непонятно откуда, черный джип тормозил так, что толстая резина на колесах глухо и страшно шипела. Люба остановилась, держась за коляску, чтобы не упасть. Остановился и джип, съехав немного вбок, чтобы не мешать другим машинам. Открылась дверца. Люба испугалась, что сейчас все ее заявки на подарок судьбы перевернутся вверх тормашками, демонстрируя свою изнанку, и сто долларов, выпавшие из бандитского кармана, прилетят к ней не с той стороны, то есть их потребуют от нее за грубое нарушение правил уличного движения в качестве компенсации морального ущерба и возможного вреда автомобилю из-за экстренного торможения, и что там еще… принято требовать в мире богатых и наглых людей.

Высокий молодой мужчина был в черном пиджаке из лайковой кожи (точно как ей мечталось про киоск, только там была куртка). Выдержав небольшую паузу, которая необходима для оценки ситуации, Славка, вложив в голос как можно больше учтивости и вежливого беспокойства, спросил:

— Ну, вы как? Нормально?

Люба затравленно закивала, сжимая ручку коляски.

Новая пауза затягивалась. Машина, моргая аварийкой, тихо урчала.

— Не поедет? — неожиданно спросила Люба.

Славка резко дернулся, оборачиваясь, потом тряхнул головой, приглаживая собранные в хвост волосы.

— Да нет, там автомат, я парковку включил…

— Аааа… — улыбаясь и мелко кивая, сказала Люба, тоже пригладив волосы.

— Вы уж больше так не делайте… это у меня резина хорошая, тормозной путь небольшой…

— Да я как-то…. — не зная, что сказать, она опустила голову, снова поправляя волосы, рассеянно заглянув в коляску, где болтал ногами ничего не понимающий кареглазый ребенок в желтой шапке.

«Господи прости, несчастье-то какое», — с умилением подумал Славка.

— Вы точно в порядке, голова не кружится?

Именно так ее спрашивали год назад в роддоме… тут же стало приятно и тепло.

— Нет-нет, я толком и испугаться не успела…

— А меня вы напугали очень… — Вадик бы сказал тут: «Я не смог бы дальше жить, если бы кто-то из вас пострадал…» — что-то такое, но он не Вадик и так сказать никогда не сможет.

Люба впервые за эту короткую беседу глянула ему в глаза. Поднялось со дна души и весело булькнуло пузырьком узнавания приятное светлое чувство. У Вадика была книга какого-то русского художника, там были такие же юные женщины с пухлыми губами, ярким румянцем на белой коже, с черными волосами и голубыми глазами.

— Извините… — пробормотала она.

— Давайте я вас все-таки подвезу?

— Да куда… коляска же….

— Домой идете? Коляска влезет. Я задние сиденья положу, только вы возьмите ребенка на руки.

Люба и сама не поняла, как согласилась. У нее вообще-то было хорошее настроение сегодня, чудо уже произошло, хоть и без желательного материального оттенка. Алинку она взяла на руки. На мгновение, конечно, задумалась, как, наверное, везет той, что ездит на переднем сиденье этой и похожих машин. Сиденье было кожаным, прохладноватым и мягким, как раз как надо.

Забыв, что мотор работает, Славка повернул ключ зажигания не в ту сторону, под легкий срежет стартера вздрогнул, вообще выключил. Мелодично затренькал бортовой компьютер.

До угла Киото и Милютенко они доехали за считаные секунды. Люба забыла предупредить про поворот, потому во двор они не въезжали.

Обложенная бежевой плиткой «гостинка», типовой проект, девять этажей, квадратная коробочка, вся в балконах, небольшой двор с бойлерной и огороженной стоянкой.

— Может, давайте позвоним мужу, он вас встретит… хотя, стоп, он же на работе… — бормотал Славка, паркуясь.

— Нет, не на работе.

«Ага, замужем», — подумал Славка.

— Но я сама, спасибо, я вообще не успела испугаться, это сейчас уже…

Машина остановилась, возникла классическая пауза, когда один незнакомый человек подвозит другого незнакомого человека. Никто не торопился выходить.

Славка хотел что-то сказать, потом передумал, оставив на лице что-то вроде крякающей улыбки, полез за пазуху, достал портмоне. Люба похолодела.

Достал двести гривен, искренне смущаясь, протянул ей, хотя на самом деле хотел дать визитку, но визитница осталась в офисе.

— Вот… Вам, наверное…

Люба, смущенно и горячо кивая, взяла деньги, хотя это было очень трудно, неожиданно трудно.

Уже выгрузив коляску, Славка как бы между делом сказал:

— Если вам вдруг нужно будет подвезти чего или помочь, пожалуйста, обращайтесь.

Люба, уже пылая и сияя, смотрела куда-то в другую сторону. Полная молодая женщина, придерживая за капюшон годовалого ребенка, махала ей, с удивлением разглядывая машину.

Не дожидаясь ее реакции, Слава вытряхнул из бардачка какие-то рекламные проспекты, из того же внутреннего кармана достал ручку (Дюпон) и на какой-то брошюре написал свой номер. — Вот… если что — звоните.

В отличие от Валерии, Люба брошюру ни от кого не прятала, удивленно, как настоящее чудо, рассматривала мелкие, быстро написанные цифры. Чернила были какие-то странные, слегка размазавшиеся на мелованной бумаге, — ручка была то ли гелевая, то ли перьевая. На двести гривен Люба купила дочке три пары колготок и книжку, для себя шампунь и бальзам-ополаскиватель, женский глянцевый журнал, а еще триста грамм вкусного сыра, килограмм куриного филе и банку консервированных ананасов.

На историю о том, как жену чуть не сбила машина, Павел прореагировал своеобразно — сказал, что она дура и когда-нибудь таки угодит под колеса, и ее ему будет совсем не жалко, другое дело ребенок… про деньги он хмыкнул что-то невразумительное, быстро перейдя на благодатную тему мрази на дорогах. Собственно говоря, покупка всего вышеперечисленного была маленькой Любиной местью, ведь куда разумнее было бы пустить эти деньги в счет оплаты за электричество или квартиру — ведь периодически в дверную щель им засовывали грозные предупреждения, которые рано или поздно должны были обернуться реальными мерами.

Денег взять было совершенно негде. Раз в месяц мама Павла давала им пятьсот гривен из своей ветеранской пенсии. Этого хватало на хлеб, сахар, молоко, крупы и макароны. Все остальные продукты брались у Любиных родителей. Жили они неподалеку, в городе Мена на север от Киева. Родители были еще молодые и работящие, очень любили и Любу, и Павла, и Алиночку. Ездить к ним было накладно, зато там, в просторном светлом доме, она снова чувствовала себя маленькой девочкой, могла отоспаться вволю, могла есть до отвалу, никто ее ни в чем не упрекал, малышкой занимались круглые сутки, и чувствовала Люба себя там почти как принцесса, пусть даже по двору бегали куры. Но через несколько дней тоска по Павлу уже омрачала любую радость, и, отдохнувшая, полная сил, она неслась домой, с каждым километром ощущая себя коровушкой, возвращающейся с пастбища, — душа нестерпимо полнилась любовью, как вымя молоком.

Родители снабжали их овощами, домашними консервами, вареньем, мясом домашней засолки или свежим, если кололи свинью. Припасы привозили раз в два-три месяца. Отцовская машина ездила плохо. На крышу грузили мешки с картошкой и капустой, в багажник — все остальное. Летом виделись чаще, ведь было много помидоров, перца, фруктов. Живых денег давали редко, простодушно считая, что это прерогатива мужчины и что Павел со своими задачами справляется успешно. А Любе совершенно не хотелось открывать истинную картину, ведь сама она была жизнью вполне довольна, временные трудности должны вот-вот кончиться, и то, как она мирится с ними сейчас, есть проекция ее чувств к мужу, вся сокровенная суть их отношений, и тут уж стыдиться нечего! Она обожала его. Это даже не то слово — пусть он будет тысячи раз не прав, пусть обижает ее иногда, но он — ее мужчина, он ее все. Это на всю жизнь. Это за пределами его глупых придирок. Потому что самое главное — это то, что они вместе, и даже если он в силу своей импульсивности, молодости и недальновидности не осознает до конца, как важно то, что они вместе… зато она, она-то знает, она сильная, потому что любит, и ее любви вполне хватит для создания идиллии.

И хотя Павлу не нравилось, что она без дела подходит к нему, когда он работает (а работал он все время, по шестнадцать часов в день!), Люба иногда не могла сдержаться и становилась у мужа за спиной, осторожно обнимала его за плечи, утыкалась носом в его затылок, и, если он никак не реагировал (не отгонял), затаив дыхание, спрашивала:

— Ты меня любишь?

— Конечно, — отвечал он иногда.

И это было важнее любых денег, важнее любых шаблонных составляющих счастливой семьи, Люба была готова летать после этих слов. Волшебства хватало надолго. Когда он ни с того ни с сего обижал ее, Люба горько плакала и иногда, поздно ночью, мирясь на диване, он говорил ей: «Ты пойми, я же мужик, я не умею говорить комплиментов…» — и она понимала, все сразу понимала и продолжала его любить и жалеть.

Гром грянул через десять дней после знакомства со Славой. В дверь долго и настойчиво звонили. Наученная Павлом, Люба сидела тихо-тихо и держала малышку на руках, не позволяя ей бегать и топать. Потом в дверь стучали. А потом Люба все-таки открыла, а там тут же пошли снимать показания счетчика, дали ей что-то на подпись и отключили электричество, сунув квитанцию с суммой в 2300 гривен. Павел не платил за свет пару лет, были у него какие-то веские причины и серьезная на то аргументация.

27

Валерия сдалась всего через месяц осады.

Он преследовал ее. Сидел в машине, когда ровно в половину десятого рябая курочка, осторожно пятясь, выкатывала коляску на прогулку. Близоруко щурясь, она озиралась по сторонам и, завидев его, будто каменела. Ее лицо становилось отрешенным, движения какими-то скованными. Пару раз он выходил помогать, но Валерия была настроена воинственно, объяснив, что ей неприятно видеть его тут, что ей не нужна его помощь. А Славка испытывал удивительный подъем чувств, радость и залихватский задор, ему стало очень интересно жить. Занимая боевую позицию у парадного, он чуть не пел, ездил по Южному мосту как на работу и иногда, завидев ее розовую восемнадцатиэтажную «свечку», такую новую и уже такую страшную, как и весь этот несуразный бетонный, обдуваемый ветрами массив, начинал смеяться. Он парковался либо возле въезда во двор, либо за детской площадкой и был так счастлив, что сводило скулы. Жизнь била в лицо, как холодный воздух на высоте трех тысяч метров, когда летишь с нераскрытым парашютом.

В каком-то романе, по мнению Валерии, очень глубокомысленном, звучала мысль, что к человеку можно одновременно испытывать влечение и дикую ненависть. Про первое Валерия почти не догадывалась, она даже желала ему смерти в какой-то момент.

Конечно, в первую очередь она поделилась своими страхами с мужем. Гена, если честно, как-то с трудом верил, что какой-то маньяк следит за его женой. То есть он ее любил и все такое, но версия с черным джипом и красной приплюснутой спортивной машиной казалась настолько абсурдной, что Валерию, встревоженную и задумчивую, становилось почти жалко.

— Зая, тут что-то другое… ты пыталась заговорить с ним?

— Нет, конечно, нет, еще чего!

Просто то, как он смотрит на нее каждый день! Разве этого мало?

Маринка, уже успевшая смотаться на неделю в Хорватию, была как всегда резка и непредсказуема и посеяла в ее душе новую тревожную мысль: «А что, если им нужен ребенок? Знаешь, сколько сейчас стоят детские почки!» — страшно выпучив глаза, сказала она. Валерия ощутила, как внутри все сжалось, подтянулось, прилипая к ребрам и образовав в груди холодную пустоту: «Господи, какой кошмар!»

В этот вечер Валерия даже плакала. Генка никак не мог прийти на работу позже. Он работал ужасно тяжело, на износ, не брал ни одного больничного, ему нужно было быть в торговом зале ровно в восемь утра, не позже. А плюс еще летучки, совещания, все это происходило в нерабочее время. Но он уже был старшим менеджером, еще немного — и станет супервизором, а это совсем другие деньги, другие условия.

— Мне страшно, понимаешь… мне стало страшно… — всхлипывала Валерия, — я совсем одна дома, я боюсь заходить в лифт, боюсь открывать дверь…

Гена ничего вразумительного посоветовать не мог. Но настоял на покупке домофона. Мама была не против, ей нравилось жить в ногу со временем, и домофон с небольшим сине-белым экранчиком казался ей вполне разумной покупкой. Валерии на пару дней полегчало.

Маринка, к сожалению, не могла подойти к дому подруги так рано, чтобы воочию убедиться в слежке. Ее муж, бизнесмен, любил поспать и в офис приезжал к одиннадцати, так что просыпались у них дома все, включая детей, довольно поздно. Валерия, несмотря на ее горячие расспросы и участившиеся звонки, мыслями по поводу всей этой истории делилась неохотно. Однажды, правда, когда Славка вдруг вышел из машины и пошел к ней уверенным быстрым шагом, неся в вытянутой руке букет из двадцати пяти бордовых роз, огромных просто, Валерию парализовал настоящий животный страх. Разбудив ребенка, беспомощно озираясь по сторонам, она завопила: «Уйди! Не приближайся ко мне!!!» Славка тем не менее подошел, положил цветы на коляску, улыбнулся, пронзительно и тепло заглянув ей в глаза, и, взмахнув полой светлого плаща, не оборачиваясь, зашагал к машине и, мягко вырулив со двора, тут же уехал. Говорят, возить цветы на коляске дурная примета, поэтому розы Валерия положила в продуктовую корзину. Стебли оказались такими длинными, что торчали с обеих сторон. Идя к Маринкиному дому, она ощущала себя законченной идиоткой, на нее оборачивались.

Когда подруга наконец вышла на улицу, Валерия снова расплакалась.

— Что ему нужно от меня?!

Этот вопрос беспокоил Маринку, возможно, даже больше, чем саму Валерию, потому что, если наивная пампушечка все-таки допускала мысль о вспыхнувших чувствах, то ей, без пяти минут журналистке, было совершенно очевидно, что дело тут ни в каких не в чувствах. Жили они в общем-то тоже не шикарно, запасть было не на что. Тайна будоражила и вызывала прилив самых искренних и теплых чувств к несчастной подруге.

— Что это? — спросила она, увидев розы.

— Он принес… положил… и сразу уехал.

— Ты что?! — Маринка ловко вытряхнула из пакетика бумажную салфетку и, вытянув цветы, застыла с ними, глядя на них с ужасом и отвращением.

— Какие красивые… — выдохнула Валерия.

Маринка, отставив руку с перевернутым букетом как можно дальше от себя, пошла к мусорке.

— Что ты делаешь?

— Ты ненормальная! Тащить в коляске… в коляске, блин, где твой ребенок! Как ты можешь вообще что-то принимать из его рук?

— Стой, не выбрасывай!

— А ты знаешь, чем он их обрызгал? А может, он хочет какие-то эксперименты на тебе ставить? Ты что, поставила бы их дома, да? — вытирая пальцы другой влажной салфеткой, спросила она, лукаво подмигнув. Валерия смутилась.

Конечно, поставила бы! Вдруг открылась дверца в другую жизнь, о существовании которой Валерия и не догадывалась, а дверца, как в сказке, оказалась слишком маленькой, зато можно было увидеть, как она поставила цветы в гостиной, и свекровь была удивлена больше всех. А Лера бы ответила: «Да так… знакомый один…» И что в этом предосудительного, в конце концов, кто сказал, что женщинам не дарят цветы? Нормальный муж должен только гордиться такой женой, ведь, по большому счету, эти цветы дарят и ему тоже…

Обняв подругу, Маринка, одной рукой придерживая коляску, мягко повела ее прочь со двора.

— Какая же ты наивная девочка… а мы сейчас пойдем в милицию…

Вяло переругиваясь, они таки дошли до страшноватенького двухэтажного здания, где сновали курящие типы в кожаных куртках и спортивных брюках, и желание заходить вдруг отпало само собой, к тому же там, наверное, очереди, а детей скоро нужно кормить.

— Лера, учти, не сегодня, так завтра ты должна накатать заяву!

И в этот же вечер, когда Гена пришел с работы чуть раньше обычного, Валерия в полной мере осознала, как была не права, чуть было не приняв цветы, как это низко с ее стороны сожалеть о том паршивом букете, выброшенном в мусорник… Она кляла себя за собственную тупость, что букет не полетел прямо в морду гнусного Вячеслава Вячеславовича…

Вечером Валерия попросила мужа поговорить с отцом. У него связи, а ей плохо, как-то ведь можно разрулить эту ситуацию.

Свекор был уставшим и не в духе. На Валерию он посмотрел вдруг совсем не как родной человек, а как мужчина значительно старше смотрит на наглую девку. Без капли уважения, с каким-то почти брезгливым лицом он уточнил: «То есть вы не были знакомы до сих пор?» Гена тогда тоже странно блеснул глазом и усмехнулся, черный от щетины, похожий на горца, с таким видом, будто думал: «Ну, курица дурная, что вытворяет, а!» Валерия похолодела. Вмиг она вдруг стала совершенно чужой в этой квартире.

Господи… как страшно, как это страшно, когда, не дай бог, бес попутает! Все теплое, годами нажитое, рушится вмиг, даже если никто не догадается об этом… все будет уже не то!

Она уже жалела, что вообще заговорила об этом. Может, поездил бы и успокоился. Ведь, по большому счету, он привлекательный мужик и денег много, такое бывает только в сентиментальных романах, такое счастье с неба, страсть на ровном месте… а она жесткий прагматик и реалист, чтобы вестись на такие бредни.

В выходные Слава редко когда приезжал, может, лишь в самом начале. Это тоже наводило на мысли о другой семье, о нелогичности его поступков. Но на следующий день после неприятной беседы со свекром черная машина была там. Ярко светило солнце, стояло прохладное октябрьское утро. Выйдя на балкон в спальне вытряхнуть плед, Валерия увидела курящего свекра в майке и спортивных штанах, вышедшего сюда из соседней комнаты.

— Он, кстати, снова приехал.

Она совершенно не призывала свекра ни к каким действиям. Акцент на этой теме где-то в глубине души просто тешил ее самолюбие.

Свекор был не в духе и немногословен. Накинув курточку от спортивного костюма, прямо в шлепках и носках он отправился вниз на беседу. Услышав, как хлопнула входная дверь, Валерия метнулась на балкон, и, когда он, большой, пузатый, светя лысиной, на кривых ножках, решительным шагом направился к знакомому до дрожи в ногах черному джипу, ее сердце, глухо ухнув, будто провалилось в пятки. Ноги почти не держали. Метнувшись в спальню, она, не снимая халата, юркнула к мужу под одеяло и закусила нижнюю губу. Дела принимали какой-то неправильный оборот. Свекор в разборках был громогласен и противен до одури, как все большие начальники. Муж отсыпался после трудовой недели, будить его совсем не хотелось, но так нужно было с кем-то поговорить!

Первый в ее семейной жизни скандал разразился минут через двадцать. Вячеслав Вячеславович, оказывается, был никаким не директором, а шофером, и ждал у дома своего шефа, который снимал квартиру на первом этаже, ну и, помимо этого, он сказал свекру массу более грубых вещей.

Свекор ворвался в спальню без стука, замер на миг в дверном проеме, глядя, как она, подскочив на кровати, аккуратно выползает из-под одеяла, следя, чтобы не распахнулся халат. Потом он начал орать. Антошка, дремавший после кормления, конечно, заворочался и застонал. Валерия хотела подойти к ребенку, но свекор, съезжая на визгливые бабьи нотки, приказал: «Смотри мне в глаза, когда с тобой разговаривают!» Она так и просидела на краю кровати, держась за ворот халата, под визг и извивания сына, пока старый хрен медленно и громко, поплевываясь, рассказывал ей, что она в этом доме никто, в Киеве никто, и что для семьи она никто, и что он не потерпит, и чтобы она знала, что он не потерпит… И потом уже, почти выйдя из комнаты, когда Валерия метнулась наконец к ребенку, он засунул в дверной проем свою покрасневшую прямоугольную морду и сказал, сально прищурившись и погрозив пальцем: «И ребенка ты тоже не увидишь».

Дав сыну грудь, Валерия села обратно на кровать, зажмурилась, готовясь к слезам, прислонилась к мужу.

Но он отчего-то не обнимал ее. Твердость его тела была пугающей. Всхлипнув, Валерия посмотрела на его лицо. Гена гнусно ухмылялся!

— То есть ты считаешь, что он прав?

— Зая, ты сама виновата, — спокойно ответил он, вместо объятий похлопав ее по бедру. — Не трогай папу… ты же знаешь…

Потом был долгий и страшный разговор. Валерия всегда с недоумением и даже презрением относилась к своим несчастным знакомым, страдавшим от несправедливого обращения мужей и других членов семьи. Ведь это так просто — к тебе относятся ровно настолько плохо, насколько ты сама позволяешь! Винить в отношении мира к тебе нужно не мир, а себя! Всегда, с раннего детства, Валерию окружали тактичные и внимательные люди, в институте и на работе она всегда ставила себя так, что ни у кого и мысли не возникало позволить себе какие-то вольности или грубость. С ней всегда считались и уважали. Никогда не разговаривали ТАК, да еще при муже… тем более при ребенке!

— Ген, а что дальше будет?

Для Гены, оказывается, все в порядке. Гена, оказывается, вообще не видит никакой проблемы. Более того, он против переезда в ближайшее время. Лишних денег нет, а то, что он сейчас зарабатывает, пойдет либо на первый взнос на их собственную квартиру, либо на автомобиль. Слишком глупо отдавать половину зарплаты за съемное жилье, да еще когда ребенок на руках. «Это не только твой сын, между прочим. Ты не можешь принимать единоличные решения».

Оставив Антошку, она ушла в ванную. Включив воду, сидела, опершись на умывальник, закрыв лицо руками.

В этот раз солнечная прозрачная октябрьская суббота тянулась долго и меланхолично. Конечно, потом все будто выровнялось, ее даже позвали с собой за покупками, свекровь искоса улыбалась, причем теплоты и сочувствия в лице было столько же, сколько и гордости за своего супруга. Сам он, боров, тоже был добродушен и приветлив. Гена вел себя, как будто ничего не случилось: сонно, беспечно, хотел, чтобы она почухала ему спинку, как обычно, когда они валялись дома перед телевизором. А Валерия, внешне спокойная, на самом деле металась по квартире, валялась на полу, грызла шторы, до боли прижималась носом к диванным ножкам, кашляя от длинной шерсти на овчинке на полу.

Во время послеобеденной прогулки заглянула в парикмахерскую на первом этаже соседней «свечки». Записалась на этот же вечер на восковую депиляцию (никогда не делала), к косметологу на маску, на маникюр и педикюр, на окрашивание. Получалось, что освободится она к десяти вечера, не раньше. Свекровь, на удивление, поддержала ее, сказала, что Гена хотел пойти к кумовьям помочь с компьютером, а она посидит с Антошкой.

Ее мастер была еще занята, Валерия села на диван в углу небольшого зала, где работали парикмахеры, взяла какой-то зачитанный глянцевый журнал. Потом вдруг встала, сняла с вешалки плащ, нашла в кармане портмоне, развернула какую-то бумажку, стала набирать номер.

Ее успели только подстричь, потом запел мобильный, лицо в зеркале вдруг вспыхнуло, стало каким-то незнакомым. И чувство в груди, ощущение собственного тела — будто это уже и не она…

Сильно подавшись вперед, Слава открыл ей пассажирскую дверцу, и получилось, что смотрит на нее снизу вверх каким-то пронизывающим, колдовским взглядом, распущенные светлые волосы волнами рассыпались по его плечам.

Она словно сбросила балласт ереси и самодурства. Не хотела думать и отдавать себе отчет. Она существовала сама по себе, так же гармонично, как и в кругу семьи. Нельзя саморастворяться. Нельзя вот так росчерком ручки и штампом в паспорте делать посторонних людей родными! Откинувшись на спинку кожаного сиденья, она смотрела, как проплывают мимо многоэтажки харьковского массива — в вечерней рыжеватой дымке они казались словно выложенными из блоков детского конструктора. Через пару минут выехали на Южный мост, правый берег еще густо зеленел, на мече у Родины-матери рыжим бликом лежало низкое холодное солнце, а правее, в той же уставшей, темнеющей зелени, словно в непроходимых лесах, белела, красовалась Лавра, а потом снова зелень, и не верится, что там и есть центр города. Города, который стал ей так дорог, в котором существует столько возможностей, столько шансов на успех!

Валерия уже не спрашивала, зачем он преследовал ее. Теперь все было и так ясно. Она — привлекательная женщина, только чересчур ушедшая в семью, начисто забывшая о своей молодости и женственности.

Оказавшись перед играющей огнями «Мандарин-Плазой», машина неожиданно нырнула в подворотню. Слава полез в бардачок, случайно задев ее колени (сердце дрогнуло, а в том месте, будто подогревая обтягивающую колготочную лайкру, теплился отпечаток его прикосновения), достал брелок, открыл шлагбаум.

В какой-то момент Валерия спохватилась, сообразив, что они идут не в кафе, а, кажется, к нему. Потом новое, выпущенное на волю чувство любви к себе, признательности к своему телу, своей душе взяло верх, она одернула кофту и пошла следом за Славой по тихой темной лестнице. Где-то на пару этажей выше гудела и вспыхивала длинная газовая лампа. Дом был старинный. На лестничной площадке всего по две квартиры. И двери все дорогие, большущие, с рисунком под дерево. Слава жил на третьем этаже.

Ей было странно от того, насколько по-домашнему она чувствует себя в чужой квартире с чужим мужчиной. Насколько простой и органичной кажется мысль, что в этом же измерении, всего в тридцати минутах езды отсюда у нее дома сейчас тоже протекает какая-то жизнь. И там тоже хорошо и уютно.

Они сидели сперва на кухне, выпили ароматный кофе с молоком из машинки. Валерия рассказывала что-то о себе, о своей жизни. Потом Слава предложил перейти в гостиную. И хотя каждое мгновение, еще с того самого первого взгляда, когда он открыл ей дверцу в автомобиль, кричало, лопаясь, извергало предупреждение, что будет секс, Валерия не верила. Новая реальность, открывшаяся ей, будто допускала иное, алогичное развитие событий, она словно парила в невесомости.

Нащупав между диванными подушками пульт, Слава включил музыку. Это была удивительная музыка, очень красивая. Валерия сказала, что ей нравится. Мягкая, с какими-то этиническими элементами. Ее собственный голос в пустой комнате с высоким потолком, почти потерянном в полумраке, звучал как-то непривычно влажно, интимно. Было слышно его дыхание, и под тонкой пеленой одеколона чувствовался его собственный имбирно-древесный запах. Когда он вдруг потянулся к ней, коснулся ее губ, на миг стало страшно, Валерия закрыла глаза, и там, на обратной стороне век, пошла приятная кофейно-золотистая рябь, и сразу за коленями вниз обрывалась страшная пропасть, и, зависнув над ее сырым холодком, возникло его лицо. Она разжала губы, потянулась к нему, зажмурившись, и ощутила, как земля уходит из-под ног.

Когда Слава вез ее обратно на Позняки, была уже ночь. К тому же начался мелкий дождик. Валерия видела себя будто со стороны — тихая, спокойная, можно даже сказать счастливая, она, как сытая кошка, полулежала на мягкой светлой коже. По ее лицу ползли рыжие блики с темно-фиолетовыми прозрачными каплями осенней мороси. Она хотела домой. И в том, что произошло, она не видела ничего страшного.

Конечно! Осознание пришло чуть позже, как боль после местного наркоза.

Все были дома, Антоша спал. Грудь распирало от молока.

— Ну, красавица ты наша, покажись, что с тобой сделали? — Свекровь, в спортивном костюме и золотых серьгах с камнями, включила бра в коридоре.

Валерия глянула на нее коротко и с улыбкой. — А ну, повернись-ка… похорошела, да, эффект, конечно, есть. Денег много заплатила?

28

Самым страшным было то, что Павел не сможет больше писать книгу. В остальном ситуация была не такой катастрофической, как казалось на первый взгляд. Плита все-таки газовая, есть на чем чай разогреть, к тому же в загашнике на антресолях обнаружилась коробка толстых парафиновых свечей, кажется, оставшихся еще от покойной сестры Павла, которая жила тут раньше. Холодильник не работает… но что же делать, если денег нет? Так вышло, что бабкины 500 гривен уже почти потратили, а новые будут только через три недели.

Как же он орал на Любу, что она открыла дверь! Он ходил по квартире в штанах и расстегнутой рубашке, шаркая тапочками по разлезшемуся линолеуму, и орал. Алинка стояла в манеже и молча, с беспечно-рассеянным выражением наблюдала за ним краем глаза, периодически переключаясь на почти поломанный пластмассовый руль, умеющий издавать теперь только одну протяжно-хриплую мелодию. Люба забилась с ногами на разложенный диван и, колупая рукав старой вязаной кофты, боялась поднять на мужа взгляд. Конечно, он прав. Ведь если бы она не открыла дверь, может, и не отключили бы… Да и вообще, вся эта история с ребенком, конечно, выбила его из колеи, пришлось бросить работу. Ведь изначально он был против…

— Значит, так, — Павел немного успокоился, но зачем-то полез в шкаф. — Сейчас я звоню Сереже Косарчуку, он развелся, как ты знаешь, поживу у него.

— Как? А как же мы?

— Как? — он аж хихикнул. — А ты сама думай как. Не надо было дверь открывать. Ты уже большая девочка, учись отвечать за свои поступки.

Люба наконец не выдержала и заплакала. Павел вытянул из-под шкафа пыльную черную сумку, придирчиво осмотрел, покачав головой, отряхнул, стал бросать туда свои вещи.

— То есть ты уходишь?

— Да, я же сказал. Когда включат свет и смогу работать — позвонишь.

— Но где я возьму деньги? У меня же ничего нет… я даже к родителям поехать не могу.

Он явно ждал этого вопроса, потому что аккуратно поставил сумку на пол, повернулся к ней всем корпусом и, по-учительски чеканя слова, без всяких эмоций сказал:

— Так иди на панель, Броварской проспект, там и заработаешь.

Закусив костяшки пальцев, она свернулась калачиком, стала рыдать уже взахлеб, так как уход Павла, витавший рядом с духом смерти и прозекторским столом, вдруг материализовался так же неотвратимо и неожиданно, как темно-зеленый микроавтобус-убийца из тех самых фантазий. О том, что Павел может уйти по собственной воле, Люба не думала никогда.

— Но куда я дену ребенка? — рыдая, простонала она.

Удовлетворенный таким поворотом мыслей, Павел снова опустил сумку, повернулся к ней, глядя прямо в глаза. От этого взгляда будто исходил ток — Люба дрожала той же мелкой дрожью, что приятно вибрировала в нем самом.

— Хотела рожать. Вот и думай.

Она рыдала так, что казалось, слезы выворачивают ее наизнанку. Слезы, как буря на море, постепенно раскачивались, крепчали. Ей было ни капли не жаль себя. Просто росло недоумение, почему жизнь складывается так несправедливо, ведь это настолько просто — любить друг друга! Ведь она больше всего на свете любит Павла, если подумать, даже больше, чем ребенка (хотя это страшная мысль, и все-таки лучше об этом не думать), у них есть жилье, причем в столице, есть дочечка, есть необходимый минимум для жизни, а еще молодость, здоровье, в конце концов, — так бери и живи! Бери и люби: с любимым любые лишения можно преодолеть легко, почему же он так поступает? От слез было трудно дышать, все казалось размытым и белым, кружилась голова, зато будто чуть выше лба, примерно на ладонь в сторону, виднеется клочок непривычно голубого неба, будто нет серого низкого потолка и плафона с дохлыми мухами. Странное облегченное просветление. Она рыдала, будто карабкалась в гору, сантиметр за сантиметром приближаясь к цели.

Когда уже было плохо слышно и почти ничего не видно, Павел опустился возле нее, положил ее голову себе на колени. Скуля и подвывая, Любовь обхватила его руками, все так же рыдая, но уже будто разматывая наплаканный ранее комок.

Он принес ей холодного чая без сахара.

— Ты не уйдешь?

— Пока нет.

И она была счастлива так же, как в день свадьбы, как в день, когда они впервые остались ночевать в этой своей квартире. Таких счастливых моментов, влажных, трепещущих недавними слезами, у нее было очень много.

— Мне нужно выйти на работу… Алинка такая маленькая… вряд ли ее в ясли возьмут.

— Почему, я помню, раньше с шести месяцев брали, почему бы и сейчас нет?

Это был сигнал. Павел никогда прямо не говорил о своих желаниях или предпочтениях. Если происходило не так, как хотелось ему, он надувался и не разговаривал, но узнать, что именно он хочет, порой было очень трудно. Вообще понять, что он хочет, считалось большой удачей.

— Хорошо, я поищу такие ясли или, может, какую-то надомную работу.

Вопрос о трудоустройстве Павла оставался табу, в свое время под угрозой почти такого же ухода Павел объяснил, что 500 гривен ему вполне хватает и что гробить жизнь, преподавая историю уродам и ублюдкам, он не собирается, особенно если принять во внимание, что он сейчас работает над книгой, и если ее что-то не устраивает, то он ее не держит, более того, они с ребенком мешают ему, и чем скорее они уйдут, тем лучше. С того разговора Люба старалась всеми способами доказать Павлу, насколько она хорошая жена и что они с Алинкой совсем ему не мешают.

Сейчас нужно было что-то делать. Хотя бы заплатить гривен триста, чтобы включили свет, больше все равно не получится, и потом как-то жить без денег… без молока, без мыла. Можно, хотя и трудно. Павел когда-то говорил, что в селах в 30-е годы ели картофельные очистки, пояса кожаные варили, корешки выкапывали — и ничего, выжили, а сейчас жрут от безделья, от жадности. Нужно проще быть в рационе, и тогда душа очищается, совсем другие мысли появляются в голове.

Проще всего все-таки поехать к родителям за деньгами. Они-то дадут, помогут, конечно, но вполне вероятно, что придется в итоге пожить у них, их с дочкой просто не отпустят. Отец, Алинкин дед, мужик вспыльчивый, зато за ним как за каменной стеной. Совсем не как Павел — грубее, примитивнее… в детстве папаша ее не жалел, мог и ремнем побить, но Люба все равно его любила — такого большого, надежного.

От выбора Любы родители были не в восторге, и она, надо признать, частенько обманывала их, награждая Павла качествами, каких и близко не было. В частности, он никогда не дарил ей подарков, да и для Любы вся эта безделушечная мишура не играла никакой роли в симфонии ее вселенской и вечной любви, но для родителей, наивных и простых сельских жителей, это было важно. Потому Люба, отправляясь к ним, иногда одалживала у подруг какие-нибудь штучки и тихонько хвасталась маме. Где-то в глубине души мама, наверное, чувствовала подвох и радовалась гораздо скупее, чем если бы Павлик и впрямь приобретал электрические нагреватели для бутылочек, тоненькие серебрянные браслетики и цифровой плеер размером с зажигалку. Любе меньше всего хотелось сейчас открывать карты и выставлять Павла в дурном свете, а просить денег просто так, на какое-то якобы дело, было нереально. Мелькали какие-то шальные мысли, в частности о болезни дочери… но тут становилось так мерзко, что Люба переключалась на детей подруги, может, кому-то из них вдруг нужна срочная операция…

Так ничего и не придумав, она пошла делать чай. Деньги нужно было одолжить немедленно, чтобы включили свет. После короткой, но спокойной беседы с Павлом стало ясно, что так как виновата в отключении она, то и деньги должна искать сама. Тут Люба была полностью согласна и, глубоко чувствуя вину, была при этом несказанно счастлива, что Павел все-таки остался. С подругами — мамами с площадки — отношения у нее были прекрасные, но она немного стыдилась своего бедственного положения. И того, что слишком часто приходится брать в долг, потом мучительно долго выкашливая его по крупицам. Но все-таки отключенный свет — это серьезный аргумент…

Начать новую жизнь, взять себя в руки и крутануть штурвал семейного корабля Люба собиралась давно. Она жила предчувствием грандиозных перемен. Она уже дышала этой новой жизнью — где все в ее руках, все зависит от нее одной, и ничего путного не случилось до сих пор только потому, что она сама не сделала ни одного шага к этой правильной и светлой жизни.

Самая правильная жизнь была у Тани и Васи, которые жили чрез двор в белой «кооперативной» шестнадцатиэтажке. У них было все как надо — Таня с мальчиком, на три месяца старше Алинки, ездила в бассейн, в Бровары, и уже вышла на работу. Папа, Вася, был таким заботливым и классным, что Люба смотрела на них, как на сказочных героев. Они с Таней особо не дружили, да и денег у нее Люба уж точно никогда не стала бы одалживать… просто думать об этой семье, об их уравновешенном, продуманном, спокойном благополучии было одно удовольствие. Они были как образец идеального семейного механизма, того, к чему нужно стремиться. Казалось, стоит лишь подогнать потихоньку свою жизнь под этот образец — и все станет хорошо, светло и празднично. Хотя, стоит признать, Вася и Павел все-таки очень разные… Как-то раз Люба по дурости обмолвилась, что муж называет ее тупой лошадью, и Таня глянула на нее с таким непонимающим холодком, сказав: «Да если бы мой мужчина только посмел мне так сказать, он бы меня больше не увидел!» Но Люба этого не понимала никогда.

Когда Алинка уснула и стало вечереть, захотелось по привычке включить телевизор на ежедневное ток-шоу, несколько раз впустую щелкали выключателем, и пришлось идти по знакомым. Деньги нашлись легко и неожиданно — у соседки по коридору тети Наташи. Она называла Любу «дытына» и будто все время жалела, подбрасывая то банки с консервами, то нехитрую домашнюю выпечку. Денег было 280 гривен. Договорились, что отдаст через три недели. Всю ночь они лежали в деревянной корзиночке на холодильнике в прихожей, и Любе плохо спалось, а на душе было трепетно и радостно, как бывает перед дальней поездкой. Мысли летали вокруг, словно стая чаек на берегу моря, когда кормишь их хлебом, — такая вот карусель на фоне закатного неба в пурпурных и желтых облаках. Крутились разные цифры, и Люба, дыша счастьем, пыталась схватить их, остановить в струящемся потоке наиболее счастливые, чтобы завтра заполнить лотерейный билет. Сквозь тюль проступали редкие зажженные окна соседней шестнадцатиэтажки. Там, наверное, спали тихим мирным сном или занимались любовью Вася и Таня, вынашивая в мыслях и чувствах завтрашний день — благополучный и спокойный, полный рутинных приятностей. Она была готова, вот теперь — да, когда Павел рядом, когда все утихомирилось, она сможет сделать первый шаг навстречу новой жизни.

Утро, как водится после таких ночей, было болезненным и серым. Воспаленный оптимизм прошлой ночи вышел каким-то гнилостным, нездоровым потом. Творожок в холодильнике скис. Все тело ломило. Алинка капризничала, вставать к ней было больно. Павел спал. Поесть Люба не смогла. Плохо покормив ребенка, пошла на улицу. Знобило и пекло в глазах. От голода слегка кружилась голова. Идти платить за свет нужно было через два квартала. Она шла, стараясь как-то утихомирить мелко стучащее в горле сердце, и было так плохо…. так плохо на душе, что не передать… перед глазами стояла в каком-то болезненном ореоле, точно накаленный противень, машина этого дядьки, подвезшего ее в тот раз. Другое измерение… другие люди, другие женщины, которые сосуществуют с ней в параллельном измерении и которых возят в сберкассу и просто по делам… люди, которые… послушайте — вот Любина самая главная мечта: пойти в супермаркет, в «Фуршет», ближайший, два шага от дома, и там просто купить продуктов, всего на несколько дней… и не смотреть на цену! Всего-то — сыр, кило телятины, сливочного масла, какой-то колбаски, фруктов… пару пакетов сока… брать то, что нужно, обычные совершенно продукты, только не думать об их цене!

Дома Павел продолжал спать. Или притворялся. Не бывает, чтобы человек мог спать так долго! Хотя Павел да, Павел мог… когда они ругались, Люба в глубине души восхищалась его способностью абстрагироваться в любой обстановке — повернуться спиной на диване и валяться так по два дня подряд! Он вставал только в туалет и выпить чаю с сахаром. Интересно, на сколько его хватит сейчас? Хотя Люба редко могла дотерпеть до его естественного выхода из спячки — начинала моститься рядышком, обнимать, целовать и щекотать до тех пор, пока он не поворачивался к ней, нехотя обнимая. Это были мерзкие моменты… потому что, как правило, где-то неподалеку капризничала Алинка, и Люба разрывалась между ней и мужем и, зная, что он лежит тут под боком, обиженный, впадала в какое-то предыстерическое беспомощное состояние и не могла ничего делать, даже заниматься ребенком. Едва с Павлом все нормализовалось, у Любы с сердца будто падала огромная чугунная заслонка, можно было жить и порхать дальше.

И вот Павел спал, Люба плакала, Алина плакала, а на обед была оставшаяся со вчера и разогретая картошка-пюре. Пюре, если вы не в курсе, когда остынет, снова превращается в одну большую, размазанную по кастрюле картофелину, и ее нужно разминать, подливая водичку или молоко, если есть. Молока, конечно, не было. Впрочем, дело не в молоке. И не в Павле. Даже не пытаясь собрать остатки своих сил, размазанных по обстоятельствам, как присохшая холодная картошка, Люба все-таки начала новую жизнь — флегматично, хмурым осенним днем, подпирая плечом склеенную скотчем трубку радиотелефона, шкрябая вилкой по кастрюле, она позвонила в офис Вячеслава (как он подписался на уголке рекламного проспекта конкурирующей фирмы «Арт-Дизайн-Плюс»).

В отличие от Валерии, она совершенно не церемонилась, не меняла голоса, а просто спросила, есть ли у него какая-нибудь надомная работа, или на неполный день, или, может, он что-то посоветует. Павел, ехидно улыбаясь, продолжал лежать на диване, укутав ноги краем старенького клетчатого пледа.

29

Первые три дня Валерия порхала. Удивительно, каким хитрым изломом обращается иногда адюльтер — ведь все мысли, все трепетное внимание шло Гене. Мысль о Славе рождалась часто, почти ежеминутно, но это было нечто, лишенное образа и характерных черт — просто сгусток энергии, большой желтый шар с рыжим ореолом: много простого тепла, много безымянной нежности. Слава был чужим человеком, безликим проводником, которому удалось настроить ее связь с мужем на новый лад. Занимаясь любовью с Геной, она думала о себе в той чужой квартире, в гостиной, где не была ни разу до того и где, не выпив ни грамма, опьяненная, отдалась впервые в жизни как самка, как женщина без чести и достоинства, с единственной целью — доставить себе удовольствие. Прикосновения мужа сделались садняще-сладкими, думать о нем было так странно, так волнующе, как не было даже в начале встреч.

Изменилось то, как она видит мир, и даже в зеркале она стала другой. Это было смешно и дико приятно.

На следующий день на прогулке два человека с ходу заметили, что Валерия «как-то поменялась». Миру будто усилили яркость, добавили контрастности. Она была вроде та же, но что-то вспыхнуло, заиграло. Все уставшее, женское, печальное, одутловатое, тоскливое, равнодушное, смирившееся — все шло на растопку золотистого шара, все сгорало там.

Она плохо спала в эти дни. Но все равно высыпалась, возник интерес ко всему — убирать, готовить, играть с сыном, болтать со свекровью. Иногда, в совершенно неожиданные моменты, ее вдруг пыталась застигнуть врасплох страшная мысль: «Я же ИЗМЕНИЛА мужу… кто же я теперь?» — и, замерев с веником в руках, переворачивая блинчики, оттирая серый налет на умывальнике, поливая диффенбахию или глядя сквозь тюль на застекленную лоджию с сохнущими пододеяльниками, она чувствовала, как сердце в ответ сжимается, а потом распускается, словно извергая сноп разноцветных искр, и одна, задев колокольчик где-то сзади шеи, потом трезвонит на всю голову: «хорошо… хорошо… хорошо…» — и белая кисейная дымка, сквозь которую ничего не думается, только рыжий шар, горячий, родной, проступает как бледное солнце в тумане.

Шар тем временем разрастался. Валерия понимала, что три дня спать по четыре часа очень плохо, и организм, весь раззадоренный, рано или поздно сдаст. Ее тянуло на улицу, распирало, дико хотелось как-то озвучить то, что бушевало внутри, сильнее всех хотелось видеть, конечно, Маринку. Они встретились, как обычно, у магазинчика-«стекляшки» через пару дворов от — ее дома. Валерии было хорошо, она болтала без остановки, и, хотя тело уже тихонько напоминало об усталости — в руки и ноги словно напихали скомканной бумаги, — ее несло все дальше и дальше — горячими полунамеками, играя сама с собой, бултыхаясь и подскакивая на волнах лжи, она удивительными иносказаниями, запутанной нитью вела два диалога — с ничего не понимающей Маринкой и с собой, словно каждым закодированным, вслух произнесенным словом материализуя по крупице тот роковой вечер.

В полдень на четвертый день, когда Антошка спал в коляске после прогулки, Валерия, ощутив наконец липкую, мутную усталость, раскинулась на диване, тяжелой рукой стала переключать каналы. Ей очень нравились научно-популярные передачи по «Дискавери». Когда показывали про космос и белых карликов — разрастающихся до колоссальных размеров, а потом лопающихся, — вдруг зарыдала. Она была один на один с этим белым карликом внутри своего космоса, он терял тепло и готовился разорваться. А еще шар подтекал, как воды при начале родов. Нужно было что-то делать…

Поплакав, она все-таки собрала в себе, по всему телу, остатки тех первых лучезарных чувств, ощутила приступ пряной, удушливой любви к сыну, будила его бесконечно нежно, обцеловывала от круглых розовых пальчиков на ногах, до мягкой, чуть влажной шейки с темным пухом коротких волосенок. Было неспокойно и тяжело.

Гена, привыкший за это короткое время к приятным изменениям в сексуальных предпочтениях жены, обнаружил неладное только утром — она не хотела просыпаться. И его тоже не хотела.

Хотя настоящий сон так и не пришел, Валерия лежала, вжавшись в скомканную подушку, с сердцем, полным горькой соли. Глаза болели. Нужно позвонить ему снова. Просто позвонить, просто разобраться.

Едва дождавшись, когда все уйдут, она взялась за телефон. Слава узнал ее, конечно, но за время короткой беседы желание встретиться витало где-то неподалеку, как и подобает при беседе с далеким знакомым. Не было ни четких дат, ни каких-либо прогнозов. Бросив трубку, Валерия долго плакала. Мысли роились сперва беспорядочной черной тучей, потом с болезненным жужжанием неохотно складывались в очертание какой-то комбинации.

30

Славка испытывал странные смешанные чувства. Это было что-то действительно новое — сладкое, терпкое до горечи, но скоротечное: нужно было как-то выходить из этой истории. Вадик находился на двухнедельном тренинге в Париже, вернее под Парижем, и был весь в приятных занятиях, на звонки отвечал редко, в онлайне вообще не появлялся.

Если бы Валерия только знала, что ему тоже больно! Только этого было бы вполне достаточно, чтобы оставить его в покое, чтобы успокоить ее сердце и пресечь на корню дальнейшее развитие этой истории. Если бы она увидела его, отменяющего свидание с давней подругой, отказывающегося от ужина, переключающего каналы на беззвучно работающем телевизоре, морщась от водки, которую почти не пил раньше! Чужая боль, первая пролитая кровь — вот до каких пор ведется этот поединок. Пусть признает, пусть покажет, что проиграл, — она никогда в жизни не променяла бы его, бессмысленного, чужого, нелепого на родного, надежного медвежонка Гену, на их счастливую семью. Но так устроена жизнь, что драться нужно до первой крови, и пока, невидимая ему, кровоточит лишь ее рана, и успокоится боль лишь тогда, когда будет нанесен ответный удар.

Валерия была сильной и уверенной в себе. Светлый теплый шар в душе по-прежнему грел, но места его соприкосновения с телом словно обгорели и гноились, ей было больно, но удавалось питать этой болью какие-то стратегические решения, призванные приблизить победу.

Маринке она уже очень скоро все рассказала — сама себе удивляясь, ведь этот поступок был постыдным, таким нельзя хвастаться, но Валерии была важна в первую очередь честность с собой, ей не нужно было ни под кого подстраиваться, чтобы играть роль, приятную обществу. Для себя (и для Маринки) она твердо решила, что выбирает Гену, но нужно же было как-то перекрыть повисшую в воздухе некрасивую недосказанность в отношениях. Маринка была, конечно, удивлена, но без истерики.

И было еще одно пугающее обстоятельство, думать о котором Валерия старалась как можно реже: любое произнесенное слово, касающееся ее поступка, любое упоминание об этой истории, пусть в самом легком иносказательном ключе — приносило моментальное успокоение, отпускало боль ровно на столько, сколько потрачено было времени на обсуждение этой темы.

Они встретились в кафе недалеко от ее дома. Это было крайне странное свидание для обоих. Валерия была с коляской, малыш не спал, но и не капризничал. Славка был каким-то отрешенным, скучным. Коляска плохо помещалась между столиками и, хотя народу было немного, вызывала определенное стеснение. Нельзя сказать, что Валерии было сейчас хорошо и легко, но боль отступила совсем, и тихо скребся где-то страх, что, когда они выйдут отсюда и каждый поедет в свою сторону, на нее снова накинутся все эти приторно-горькие терзания, с утроенной силой, и сможет ли она выдержать? Тут, с ним, она была как под защитным колпаком, и говорить ни о чем было не нужно, все это вообще сейчас таилось за пределами слов, хватало одного осознания, что он материализовался и находится рядом. И был он, в общем, к счастью, никаким уж и не красавцем, и совершенно чужим на вид, и его бледные тонкие губы слега пересохли, и на носу и щеках, кажется, виднелись отвратительные розовые сосудистые звездочки, и эти его длинные волосы… И была ли тогда это любовь? Да нет, господи, то-то и оно, что сам он, этот странный мужчина, не представлял для нее почти никакого интереса! Не ее тип. Думать о Гене, даже сидя с ним, сейчас, было особенно приятно, так как Генка, волосатый кареглазый медвежонок — родной, бесконечно нежный, ее мася, а этот будит какие-то липкие, незнакомые, странные чувства.

Они сидели в кафе недолго, выпили по стакану апельсинового фреша, потом поехали к нему. Когда Валерия держала на руках ребенка, глядя, как Слава складывает коляску, то чувствовала себя словно во сне или в плену какого-то дурмана, причем не находила в себе никаких сил противостоять ему — а лишь дивное, умиротворенное спокойствие. Пару раз лишь оглянулась в поисках знакомых мамаш с колясками. У него дома было хорошо. Холодное солнце образовало на светлом полу изломанные золотые прямоугольники. Антоша заснул еще в машине и, когда его положили на широкую низкую кровать в японском стиле, лишь вздохнул и поморщился, сжав и потом расслабленно отпустив кулачки. Посмотрев на него, они молча пошли в гостиную, Валерия подошла к окну, Слава стоял у нее за спиной, и ей показалось, что у нее выросли крылья. Он тихонько положил руки ей на плечи и поцеловал в затылок. Ее волосы пахли домом, чем-то теплым и немного шампунем с ландышами. Она зажмурилась, шумно вздохнула и, сжав его руки, повернулась к нему, пьянея от чужого запаха, улетая куда-то.

Потом Слава возвращался с Позняков, один. На Южном мосту была авария, собралась большая пробка. К вечеру погода опять испортилась, дул сильный ветер. Нахлынула какая-то кислая усталость. Он совершенно не испытывал к Валерии ничего, ровным счетом никакого вожделения, никакой страсти — заурядная, слегка оплывшая женщина, пока еще молодая, глупая, не злая. Удивительно, насколько бессмысленным и нелепым казалось все происшедшее, с ребенком, агукающим на его кровати, пока она, рассеянно ухмыляясь, надевает через голову свитер, демонстрируя темные пунктиры под мышками. Но именно в этой нелепости был какой-то роковой для него компонент, и прекращать игру было неинтересно.

Этим же вечером Валерия позвонила Маринке, ставшей вдруг лучшей подругой, и дрожащим голосом попросила срочно встретиться. Маринка пришла одна, оставив спящую дочку с няней. От этого нарушения сложившихся гулятельных порядков становилось жутко вдвойне.

— Мне так плохо… Мариш… как же мне плохо…

И они снова пошли в кафе, в то же, и коляска стояла так же неудобно, и людей прибавилось, заслонили выход из-за барной стойки. Валерия не хотела идти в кафе, но Маринка мерзла. А поговорить нужно было… она бы умерла, если бы не поговорила… В этом кафе она была второй раз за день, второй раз в жизни, раньше ей и в голову бы не пришло тащиться сюда с ребенком. И она сразу рассказала все. Хорошо, что Антоша заснул. Она даже съела предложенное пирожное, хотя немного тошнило, все внутри было будто замотано в мокрый холодный узел. Рассказывая, она понимала, что совершает ужасную ошибку, но в то же время ей было очень приятно. Она бы говорила о нем бесконечно. Мир перевернулся. Расплетая по ниточкам этот клубок, она поняла, что думает о Славе совсем не так, как казалось на первый взгляд. Она говорила, часто переходя на взволнованный шепот, что у него в ванной нет второй зубной щетки, что, вероятнее всего, он живет один… и параллельно вдруг их с Геной счастливый, уравновешенный семейный мир скукожился, сделался таким сереньким, таким невыносимо скучным… Она теряла его, и скорее всего, именно от этого так болела душа. Валерия не хотела говорить об этом, но слова сами напористо, ладно, вставлялись в губы, щелкали под языком — ей скучно с Генкой, ей плохо с его родителями…

Но на следующий день, пользуясь уже как бы заведенной традицией говорить исключительно об этом, Валерия сделала вывод, что все-таки у нее очень хорошая и крепкая семья, что она выбирает Гену и что любит его очень, и невыносимо долго рассказывала Маринке, какой он хороший.

31

Из всех кандидатур, кому можно было бы разболтать эту сенсационную новость, Маринка оказалась одним из худших вариантов. Женская суть — это все-таки материнское, сочувствующее начало, и все, что нужно было Валерии, — это в замешательстве разделить бремя тяжеленной задачи еще с кем-то, как падают на колени перед матерью, чтобы она гладила по волосам, и в ее «все образуется, деточка» крылись бы ответы на все болезненные вопросы. Ведь решение было принято само собой, по умолчанию — семью она не оставит, и нужен ей был даже не совет, а утешение. Большинство площадочных мамочек были простыми, недалекими женщинами, и в них этого сельского, земельно-душевного, сочувствующего было много, они бы и поплакали вместе, и растрепали бы всем, конечно, но пущенная по кругу корзина сплетен была бы устлана сочувствием. Но Маринка — этот белобрысый, нуждающийся в самоутверждении сорванец, — хоть и производила впечатление «прогрессивной тетки, которая не станет осуждать», она ведь уже строила планы!

Маринка была из тех, кто приходит и завоевывает. Сразу и навсегда. Она была лучше всех во всем — не говоря уже о достатке, — она читала умные книги и смотрела «настоящее кино», презирала погрязших в семейных буднях теток с их сериалами, хотя вынуждена была вращаться в этом примитивном колясочно-мамашечном социуме и даже научилась особо там не выпендриваться. Соперниц ведь не было. Не было и скандалов, где можно было бы блеснуть красноречием и эрудицией. Кто-то тоже рожал в присутствии мужа, многие клали детей спать вместе с собой — то есть ее революционные взгляды на воспитание, роды и вскармливание как-то рассеивались между сонными участницами дискуссий, не вызывая никаких ярких комментариев и не позволяя никого оставить в дураках.

А теперь у Маринки будто все зудело внутри, ей было снова жалко и себя, и разрушавшуюся карьеру, и упущенное время, а Валерию она, кажется, уже ненавидела. Обожала и ненавидела, как пишут про влюбленных мальчиков. Маринка была какой-то угловатой, остренькой — начиняя от мальчишеской фигурки с узким тазом, короткими худыми ногами, костлявыми лопатками и заканчивая белыми перьями челки, торчащими в разные стороны. Лицом она напоминала какого-то хитрого лесного зверька, ее очень любили дети — она делала носом «хмых-хмых» и говорила мультяшными квакающими голосами, и вообще, была всегда веселой, с задоринкой. С мужем она тоже говорила мультяшным голосом, кривлялась, с ней невозможно было ругаться. Он — привлекательный, хорошо устроившийся в жизни дядька в расцвете лет — чувствовал себя рядом с ней нашкодившим великаном, и когда она звонила ему в офис и после интригующей паузы сопела в трубку: «Садовников… придешь домой, я тебя за жопу укушу!» — он краснел, и в груди разливалось тепло, а в переносице щипало от нежности. Она любила слать ему эсэмэски со словом «писька», и когда рано утром, перед работой, он прижимался к ней, спящей всегда без одежды, мягкой, влажной от испарины рукой шарил по юркому ладному тельцу, нащупав заветное место, напрягался, сдерживая вздох умиления и страсти, она могла вдруг развернуться, начать колотить его, причем больно, изо всех сил и шипеть: «Пошел вон, засранец! Убери свои щупальца!» — и тогда приходилось брать ее силой. А потом она делала вид, что плачет, и становилось уже совсем непонятно, всерьез она это или так, приходилось вечером возвращаться с подарком.

История со Славкой была как переходящий вымпел. Маринка, владеющая собой куда лучше подруги, тоже не могла молчать и рассказала эту историю сперва маме, с огромным удовольствием потратив целых сорок пять минут на обсасывание всех деталей с заключительными выводами: «А ведь такая крепкая семья была, вот ведь как бывает!» — «И поедет она в итоге с ребенком в свой простожопинск», потом и мужу.

— Садовников, я тебе такое расскажу, только не смейся! — Она села на него сверху, прямо в гостиной, и стала развязывать галстук. Старшая дочь смотрела телевизор. Когда-то у них уже была беседа, робко инициированная мужем, про выражение страстей при детях, но Маринка сказала как отрезала, что это хорошо, когда папа и мама любят друг друга, и плохо стыдиться своей любви.

Садовникову история про Валерию была неинтересна, но он вежливо выслушал, кивая и украдкой щупая жену за попку. Чуть позже, отдаваясь ему не совсем традиционным способом, Маринка с задором и удовольствием прокручивала в мыслях рассказы Валерии, представляла себе этого Славу как длинноносого и немного обрюзгшего клона стриптизера Тарзана, и был он не на черном, а на белом джипе, весь такой скользкий, гламурный и вкусный. И в тот момент, когда он, материализовавшись на экране внутреннего зрения до максимальной плотности точечек памяти, подбросив ключи от машины, посмотрел ей прямо в глаза, Маринка, извиваясь, ощутила как ее тело, уставшее после родов, привыкшее к одним рукам, с притупившимися от времени чувственными рецепторами, вспыхнуло вдруг особым жаром, как бывало еще при разгульном студенчестве, — родившись в голове, за изображением соблазнителя Тарзана, комета ударила в низ живота, предоргазменными искорками весело просалютовала в пальцы рук и ног, и потом, догорая приятным алым светом, тихо упала прямо в сердце.

Валерия уже старалась не говорить о нем. Было в ней что-то монументальное, толстокожее. Как бабы, потеряв мужика в войну, потом жили как-то дальше, находили силы и все такое. Ей было больно, и боль эта, постепенно перегнивая, тихо бродила внутри, даже сизым зловонным дымком не просачиваясь на поверхность сквозь общее флегматично-рассеянное настроение. Маринка поддерживала ее со значительной немногословностью посвященного человека, аккуратно узнавала, что там и как. Валерия была не из тех, кто легко удивляется и потом долго страдает. Была в ней та самая бабья сельская философская простота, и если бы не Маринкин напор, она в жизни до такого не додумалась бы.

Славка с тех пор так и не позвонил.

Они с Геной уже несколько раз занимались любовью, и все было именно так, как и обычно. Главное — не хуже.

А Маринка все лезла в эту рану, и когда разговор вроде шел о сырниках и полуфабрикатах, и говорить о них было интересно и приятно, она вдруг ставила какой-то вопрос, и не уцепиться за него было невозможно. То есть не говорить и не думать в принципе — да, она могла, но когда он, Славка, материализовавшись с чужих губ, уже наполнял грудь позвякивающим золотистым теплом — все, устоять было невозможно. Маринка стрекотала рядом, документируя в вечности, как печатная машинка — что он поимел ее, что он удрал как трус, но, главное, самое страшное для женщины, — что он ее БРОСИЛ.

И Валерия, хотя совсем уже этого и не хотела и в душе уже смирилась со всем, все-таки стала звонить ему, и так как действовала уже не от души, не от сердца, а как того требуют правила и как надо по жизни, — требования звучали фальшиво и грубо, и Славка, сам ни черта не определившийся в этой истории, от ее холодной учительской чеканки хотел куда-то провалиться и встречи все переносил, бросая обреченные взгляды на календарь, где жирной точкой было отмечено Вадиково возвращение.

Она звонила всегда в самое неподходящее время. И ее вопрос, сведенный до деловитого лаконичного абсурда, бил наотмашь: «Я просто хочу узнать о наших отношениях». Она говорила это таким строгим, осуждающим тоном, что Славка весь скукоживался, и был тысячу раз не прав, виноват по самое не хочу, но отстань же ты, женщина… Каждый такой звонок словно бил Валерию огромным мягким и тяжелым обухом. Иногда ей казалось, что звонит она только ради Маринки, агрессивно блестящей глазами из-под взъерошенной челки. Ведь справиться с гладкой, мутно-кисельной обидой она могла бы, по большому счету, и сама.

В субботу Маринкин муж поехал на встречу с партнерами за город. Валерия слышала об этих встречах и раньше и, грешным делом, успела перетереть с мамашами с площадки все гипотетические нюансы подобных встреч и то, как ни одна из них не пустила бы свою половинку на подобное мероприятие. Хотя в уме все тихонько признались, что, будь у них такая машина, как у Маринки, и столько денег, сколько дает ей муж, — может быть, и подумали бы. Но в коллективном осуждении нужно было сохранять единство взглядов, что, в свою очередь, по истечении дискуссии дарило участницам процесса удовлетворенное чувство сплоченности, поддержки, собственной значимости и праведности в глазах других, окрашивало щеки возбужденным румянцем, селило в душе ощущение самореализации и наполненности жизни. Генка, как обычно, отсыпался, Антошку она оставила со свекровью. Машин было немного, и они на Маринкиной красной «Хонде» в два счета доехали до Бессарабки. Просто посмотреть. Машину поставить было все равно негде, и поездка носила какой-то сложный, самоутвердительный характер, в духе современных феминистских психотренингов. Валерия чувствовала себя героиней модного фильма — в салоне было тихо, она сидела с прямой спиной, со спокойным лицом и усмехалась где-то глубоко внутри себя, а за мокрым окном медленно проплывала та самая подворотня, серая и пустая, с опущенным шлагбаумом. А выше, за одним из светлых зашторенных окон, возможно, находился он, возможно, даже один. Но она тут, внизу, и совершенно не собирается как-либо оповещать его о своем присутствии.

Следующий раз она ждала Маринкиного свободного времени и машины уже более нервно, отсчитывая часы. Он по-прежнему не звонил и не появлялся. А Валерия полюбила подолгу смотреть на свое отражение в зеркале и размышлять: «Почему так произошло? Что нужно было ему от меня? Зачем мне послали такое испытание?» И ее наполняли противоречивые чувства, они бурлящим весенним потоком струились гладко и ладно, будто деревянным гребнем расчесывали густые здоровые волосы. Саднило лишь одно — у истории не было точки. Как человек педантичный, в высшей мере организованный, Валерия не могла нормально жить, имея незакрытое, зависшее в воздухе дело.

Они без труда нашли его офис, и в последний момент Валерия почувствовала, что сейчас ее от волнения стошнит. И Маринка пошла вместо нее. Валерия осталась сидеть в машине на стихийной стоянке у длинного индустриального здания в часе езды от дома, на руках сонно причмокивал сын, и все это было каким-то диким, нелепым. Было страшно, что вдруг кто-то из близких догадается о том, что она здесь, заметит огромную рваную брешь в ее мире, откуда горячим потоком душистого вольного ветра выдуваются, кружась сорванными васильками и маргаритками, ее семейные ценности.

32

Вадик только приехал, сидел у Славки на столе, слушал его вполуха, болтая ногами, и зазывал в сауну. Несмотря на искреннюю любовь к таким вещам, как стихи Бродского и Мандельштама, Вадик не пропускал и истинно «мужских» мероприятий, предпочитаемых менее одухотворенными влиятельными знакомыми. Собственно, в этих выездах открывалась вся разгульная и открытая славянская душа коллег и знакомых, и он чувствовал свое единение с ними. Возможно, суть этих вакханалий заключалась не в тупом плотском удовольствии, а в удовлетворении того сокровенного, тщательно замаскированного в глубине души страха быть непринятым в силу национальных и прочих различий. Там, охмеленные, распаренные, сыплющие матом и сальными анекдотами, они все были одинаковы, и сплоченность их была примерно такой же душевной интенсивности, как бабские посиделки на кухне. Закатывались, как правило, в один и тот же «отель класса люкс» — такой вот сложенный из неотесанных бревен придорожный бордель на пятнадцатом километре трассы Киев — Одесса с душевыми деревянными будочками, сауной и «комнатой отдыха», конюшней, бричкой и контактным зоопарком для детей — свинки там, козочки. По какой-то гнусной иронии именно сюда, часто даже на следующий день, возвращались некоторые его коллеги и партнеры с женами и детьми, и обслуживали их те же официантки, которых они давеча хватали за попки, и которым норовили засунуть чаевые в декольте. А вечера… какие там были божественные вечера — трасса притихала, прохладная осенняя ночь пахла влажной травой, и вообще весь этот воздух, с легким ветерком, с догорающими углями в мангале, уже полуночный, был всегда таким густым, как небо над головой, состоящим из сочных сумерек — они как хлопья устилали ночь вокруг, и от темной полоски леса веяло чем-то тревожным и сказочным.

Славкин прогресс Вадика позабавил не то слово. Весь размах этой авантюры ощутился, когда секретарь сообщила, что к Славе пришли. Пришла худенькая, сильно напудренная наглая девица в джинсовой кепке набекрень и в джинсах с камушками и цветочками, сидевших на бедрах настолько низко, что обнажали часть несвежего, хоть и худого, живота с пирсингом. На Вадика она не обращала никакого внимания (ага, не знала просто, что за демон тут сидит) и нагло глядела Славке в глаза — как подваливают иногда девицы на дискотеках, глядя снизу вверх, будто прямо из своих открытых эмансипацией глубин, в которых не было уже ничего потаенного или загадочного, которые все читались там, в конце аэродинамической трубы, берущей начало в томно прищуренных глазах и сметающей прочь всех остальных, жаждущих присосаться соперниц. Маринка сама не знала, как вести разговор. Будто охмелевшая, одурманенная, не в себе — она сперва хотела поговорить с ним жестко, расставить точки над i: пристыдить своим острым язычком, но что-то внутреннее, азартное, женское, привыкшее побеждать встало вдруг на дыбы, залихватски заржало и круто повернуло в другую сторону.

Домой ехали молча. Ярко и по-зимнему низко светило солнце. Валерия впервые за долгое время ощутила обмякшее, рассеянное спокойствие. Немного хотелось спать, но главное — не грызло уже ничего внутри. Маринка вела машину спокойно, на перекрестках не выруливала в первые ряды и едва заметно улыбалась, слегка морщась, когда золотая полоса солнечного света ложилась ей на лицо. По ее словам, Слава был жалок, нелеп и совершенно не для Валерии. Через пару лет у него отрастет брюшко и он, наверное, станет много пить. И изменять тоже, само собой. А еще он горбится. Зачем он ей такой? Маринка сказала, что «поставила его на место», и Валерия словно вернулась на несколько недель назад, в теле воцарилась сонливая мягкая усталость, ничего не хотелось, но и настроение сделалось нормальным, так что вполне можно, заправив в духовку тефтельки в соусе, потом прилечь на диванчик и почитать новый «Караван историй».

Едва высадив подругу, Маринка полезла в сумочку за мобильным. Выезд из двора был заставлен автомобилями, а телефон все не находился. На секунду остановившись, она вытряхнула содержимое сумочки на пассажирское сиденье, мелкие глянцевые женские штучки с приятным цоканьем рассыпались, скатываясь на пол, а в глазах зарябило от предвкушения.

Убедить мужа поехать на выходные за город «покататься на лошадках» было делом несложным. Последние солнечные выходные в этом году, прощание с летом. Единственная загвоздка состояла в том, что муж хотел поехать в Каменец-Подольский, как они когда-то и планировали, но вечером, сидя в гостиной у него на коленях и приятно мешая ужинать перед телевизором, Маринка привела два сокрушительных аргумента:

— «Фильварки», любимая гостиница, забита под завязку какой-то съемочной группой, а еще не хочется далеко ехать, а просто покататься на лошадках, без всех этих переездов. Садовников имел, помимо прочих замечательных свойств, одно главное — он никогда не спорил с женой.

Выехали в субботу после обеда. Целый день копались, в последний момент решили брать с собой няню. Садовников хмурился, потому что ехать с няней в пригородный мотель казалось какой-то бредовой затеей, но жена с утра была в настораживающе экспрессивном настроении — пела песни на кухне, причем слегка перегибая палку, потому что во взгляде старшей дочки читалось недоумение, смешанное с жалостью. Когда няня уже пришла — с нелепой дорожной сумкой и не в самом лучшем расположении духа, Маринка все-таки решила, что семейные выходные должны быть семейными, и няню отпустили. Потом заснула младшая дочка, но тянуть уже было нельзя, и в непоменянном подгузнике, в легких ползунках ее погрузили в люльку-автокресло, накрыв одеяльцем из детской кроватки, которое, естественно, было слишком велико и пару раз падало на пол в парадном.

Старшая дочка тоже почему-то не выказывала особого рвения к лошадкам, так как, оказывается, договорилась назавтра с подружкой в какие-то гости.

Садовников любил ездить быстро. Еще он любил трассу через Кончу-Заспу. Это лесистый киевский пригород, известный элитными коттеджными поселками. Благодаря уважаемому обществу, живущему там, дорога, хоть и узковата, но с прекрасным покрытием, и ночью всегда включено освещение. Когда они с женой и детьми ехали мимо спортивной базы «Динамо» (так и хотелось помахать, показать кулаки аккуратному голому полю за евросеткой), мимо ресторана «Разгуляево», в душе появлялось чувство такого упоительного мальчишеского ликования — ведь все есть, машина прекрасно держит дорогу, и деньги есть, и есть, где их тратить, и жена совсем не дура и любит анальный секс, и две дочери-принцессы, и информация на билбордах вдоль трассы вполне актуальна для него, именно для него и людей его круга! И главное, сам он и его круг! Там, за ровным сосновым лесом, в комфортабельных коттеджах живут многие его знакомые, успешные молодые семьи!

Ехали совсем недолго, казалось, машина не успела толком разогнаться, а уже пора сворачивать. Город Козин, в десяти километрах от Киева, стал центром конча-заспинского коттеджного пригорода, благодаря курортным условиям оброс увеселительно-питательными заведениями. Место, куда Вадик агитировал поехать, называлось «Фарт» (и хотя Садовников не мог понять прелести подобного рода названий, как решительное «нет» западным традициям с их ориентацией на англицизмы, оно на подсознательном уровне будто грело его таким русским залихватским огоньком, далеким от всяких буржуазных огламуренностей). В ресторане ждали свадьбу, и ничего не работало, потому, переодев ребенка, они с коляской пошли по узкой дорожке между сосен в поисках какого-нибудь кафе, так как в открытых летних домиках было уже прохладно. Краем глаза Марина заметила, как на стоянку заехал большой черный джип, и, хотя подобного рода машин было тут достаточно, внутреннее чутье уже приятно заскреблось и оказалось, как всегда, право.

К вечеру стало ясно, что поездка не удалась. Погода испортилась, дул пронизывающий ледяной ветер, и перспектива ночевки в борделе-мотельчике среднего пошиба, когда до дома полчаса езды, казалась по меньшей мере бредовой, особенно с детьми. Садовников предлагал отвезти хотя бы детей домой и вызвать няню, но Маринка понимала, что на ночь глядя они сюда уже точно не вернутся.

Старшая дочка нашла по телевизору в номере мультики, младшая вполне освоилась в другой комнате на широкой двуспальной кровати с леопардовым покрывалом.

— Ну, Садовников, нам нужно разнообразие, давай уже останемся тут, а завтра рано-рано утром поедем кататься на лошадях! Мы из города в жизни так рано не уедем!

— А ребенок с кем останется? — Я же предлагала взять няню… ну, ничего страшного, давай по очереди! Ну, пожалуйста, ну я не могу дома, мне надоели эти стены все время…

Хотя сопротивление мужа было почти незаметным, Марина продолжала нервничать. Ведь из-за свадьбы внизу они не смогут встретиться с Леркиным любовником в ресторане. То, что он тут — понятно, но где его искать? Кончик носа аж пощипывало от азарта.

Когда совсем стемнело, старшая дочь продолжала смотреть мультики, а младшая, напившись молочной смеси (электрочайник, подогреватель для бутылочек и даже стерилизатор взяли с собой), снова заснула, они с мужем вышли на улицу, пообещав старшей мороженое с орешками и оставив ей один из телефонов на случай, если младшая проснется.

Воздух здесь был совсем другой. Особое свойство загородных мест — едва стемнеет, хотя еще и не так поздно, все вокруг затихает и замирает, лес наполняется шорохами и кажется, что уже глубокая ночь. Они перешли через дорогу, где блестел круглогодичной новогодней гирляндой еще один ресторанчик. Оказалось весьма симпатичное место с приятной живой музыкой и вполне достойной публикой — и да, он тоже был там. Марина специально села за соседний столик и так, чтобы Садовников оказался спиной к Славиной компании. Стена была как во многих загородных ресторанах — деревянная, украшенная какими-то национальными венками, рушниками, горшками и со скосом, который начинался сразу над головой, так что сидеть там было очень уютно, как в домике. Столики были разделены плетеными заборчиками, а посередине зала пока пустовал танцпол.

Девицы были явно свежими и понятно, какого поведения. Слава сидел немного отрешенно и на все эти поглаживания-приставания почти не реагировал. Его друг, черноволосый мальчик, что был тогда в офисе, курил сигары, балагурил и, по сути, заводил всю компанию. Девицы были так себе, кобылы.

Садовников много пил, причем водку (в таких местах и нужно водку пить), потом народ стал выползать на танцы. Они со Славой уже обменялись взглядами, и он, конечно, узнал ее. Потом они все пересели за один большой стол, потом позвонила дочка, из-за музыки было плохо слышно, потому муж сразу пошел в гостиницу, а Марина осталась танцевать. Слава как-то слабо реагировал на нее, зато Вадим оказался прекрасным собеседником — редкостным приколистом, причем весьма неглупым. Танцевали оба отменно, Марина, хоть и сама не промах, а едва успевала за ними. Одной из кобыл, хотя она этого не знала, дали сто гривен и отправили гулять, а вторая была потише и практически не предъявляла претензий на кого-либо из мужчин.

Садовникова не было довольно долго, они уже успели выпить и станцевать несколько раз, и у них со Славой установился прочный, немногословный флирт, почти животное влечение. Она чувствовала себя примерно так, как если бы, управляя самолетом, поняла, что машина полностью слушается ее, вся эта махина, и воздушные потоки, и собственные страхи — все под контролем, все как надо. Она знала, что никогда не переступит черту, потому что мужу ни разу не изменяла. Марина специально знакомилась по Интернету, любила долго, изнуряюще, заниматься виртуальным сексом с женатиками, накапливая тем самым какой-то нуждающийся в дополнительной дешифровке потенциал для своих ненаписанных статей. Она, вообще, презирала их всех — и женатиков, и в первую очередь их жен, и тех баб, что печатаются в глянцевых журналах, и других баб, что эти журналы читают и верят им. Сама она тоже часто покупала такие журналы, но, как ей казалось, с целью поиска новых несовершенств и с насмешкой над убогостью излагаемых там истин; чтобы знать врага в лицо, так сказать.

Слава предложил ей позвонить мужу со своего мобильного, но Марина вздохнула, что уже поздно, лучше она пойдет в номер. Конечно, он провожал ее.

Было тихо, и между деревьями вился туман. Они шли, болтая как давние друзья. Марине безумно нравился этот миг — она чувствовала себя зрелой состоявшейся женщиной, счастливо замужней, совершенно недоступной для секса, и Слава тоже, кажется, это чувствовал, и оттого в их разговорах было столько фривольностей и скользкого флирта. Она была свободна, так, как ей виделось в ненаписанных статьях, — она шла по этому приятному лесу, где-то за спиной тихо басила музыка, потрескивали сосны, пахло дымом и шашлыком, и она рассказывала привлекательному неглупому мужчине о своей интимной прическе и спрашивала, стоит ли там делать пирсинг.

Уже у самой гостиницы они встретили Садовникова. Он стоял на крыльце с люлькой-автокреслом и пытался кому-то дозвониться. В этот миг, когда его силуэт, сгорбленный, некрепко стоящий на ногах, вырисовался из тумана, у Марины словно поменялись все декорации вокруг, будто перевернули страницу, от прежнего настроения не осталось и следа.

— Что ты тут делаешь? Кому ты звонишь, придурок? — потом, осекшись, сделала виновато-недоумевающее лицо и, погладив Славу по руке, легонько оттолкнула его. — Все, спасибо! Спокойной ночи!

Слава быстро и тепло сжал ее руку, уходя, пропустив через свои пальцы.

— Почему тут ребенок?

— Она не хотела засыпать, я вынес ее на воздух, у нас балкон выходит во двор, а там дым, я думал, ей плохо будет… почему ты такая злая, птичечка? — Отдай мне ребенка!.. Да подвинься же ты, скотина пьяная!

В номере работал телевизор, показывая мультики по Cartoon Network, дочка спала в уличной одежде на нераскрытой кровати, прикрыв ножки краем покрывала.

Ругаться было сейчас без толку, но где-то в мысленной подкладке уже укоренилось приятное ощущение завтрашней мести.

Стоя под душем, Марина начинала потихоньку плакать. Скорее всего, это их последний выезд аж до Рождества, почему же все вышло так ужасно? Почему она моется тут одна и пойдет спать в кровать к дочкам, пока этот ущербный Садовников сопит на диване, распространяя вокруг себя водочную вонь? А ведь есть все условия для прекрасного вечера — уложив детей, они погуляли бы по ночному лесу вокруг отеля, потом сходили бы в сауну, потом сидели бы в соседней комнате, куда сейчас идет спать она одна, заказали бы из ресторана бутылку мартини и орешки и поболтали бы о чем-то. Почему вышло так?

И тут вдруг она с пугающей четкостью увидела вариант вечера с тем же Славой, представила, как отдается ему — такому большому, мужественному, с чертами лица как у средневекового рыцаря. И потом они бы точно гуляли по наполненному шорохами лесу… сходили бы в сауну. Захотелось выть, это было очень больно.

Потом она подумала о той кобыле, которая, наверное, все-таки возникнет снова, ведь в такие места не ездят, чтобы спать одному… снова что-то азартно защекотало под сердцем. А ведь у нее все-таки все хорошо! И муж хороший! Что за идиотские мысли…Обмотавшись полотенцем, Марина пробралась в гостиную, постояла немного, прикидывая, как лучше влезть к мужу на неразложенный диванчик. Укрывшись пледом с леопардами, стала возиться, пытаясь расстегнуть ему штаны, он что-то сквозь сон слащаво и слюняво бубнил, не открывая глаз. Пощупав, подергав и потеребив его так и эдак, поняла, что вечер все-таки пропал, встала, оставив полотенце валяться на полу, брезгливо накинула на него плед и пошла в спальню.

33

Однажды на Позняки приехал Вадик. Валерия случайно встретила его там же, где и два месяца назад, — на неудобном пандусе в собственном подъезде. Он был в длинном черном пальто с пронзительно-яркой атласной подкладкой, в белой рубашке и вязаном ярком шарфике, как-то по-иностранному повязанном небрежным запутанным узлом. Дорогие туфли из тонкой кожи сияли на солнце.

Они встретились взглядами, он смотрел на нее, будто пытаясь узнать, она улыбнулась первая, и тогда он спросил: «Вам помочь?» Валерия кивнула, и сердце, конечно, дрогнуло. Хотя вся эта история была закрыта и забыта, и Гена все-таки лучше всех, но дико захотелось ухватиться на минуточку со своего полустанка за этот пролетающий мимо состав, просто заглянуть туда.

— Как малыш?

— Все хорошо, спасибо.

— Простите, вы Валерия?

Они уже стояли под лестницей.

— Да, — значит, рассказывал. Она потупила взгляд и поправила волосы. Все-таки не в лучшей форме для такой встречи.

Пауза затягивалась. Его темные глазенки с густыми ресницами смотрели тепло и выжидающе.

— Наверное, не стоит этого говорить. — Ее сердце словно дрогнуло. Это был такой миг… будто не на самом деле, будто из книжки, даже сама постановка фразы… — Но вы запали ему в душу. Странно, я ехал и как раз думал о вас.

Валерия сложила руки на груди.

— Надо же… и как он там?

— Можно я провожу вас немного?

Она автоматически оглянулась. Все давно уехали на работу, но мало ли…

Пожала плечами. И они не спеша пошли по дорожке между домами.

За время их короткой встречи Вадик проник в совершенно новые для себя ответвления женской сущности. Это был просто переворот в его представлениях о женщинах в принципе.

Насколько гибки все-таки женские чувства и как стремительно все может перемениться за потрясающе короткий промежуток времени! Валерия была спокойно счастлива, она жила в своей любимой семье и видела себя с ней всю жизнь, она дорожит мужем, ребенком, но при этом не видит в случившемся ничего плохого и совершенно искренне желает Славе счастья. Вадик осторожно спросил, готова ли она уйти от мужа, чтобы строить новые отношения со Славой.

Конечно, нет.

Но на самом деле, по тому, как она вздернула голову — жестом победителя, по взгляду в небо — спокойному, блуждающему, слегка прищуренному, взгляду сильной свободной женщины, — было ясно, что она, конечно, будет думать об этом, и Славка отныне всегда незримым образом будет обитать где-то там, на подоле ее жизненных юбок, и в случаях мелкой семейной смуты или каких-то неурядиц в семье, Валерия будет уверена, что у нее есть выбор. И обезличенный Славка постепенно станет прообразом всех остальных мужчин, кроме мужа, и в случае чего она всегда будет иметь возможность взвесить преимущества существующего брака над перспективами альтернативного решения и, конечно, после долгих раздумий придет к выводу, что муж лучше. А муж, если не дурак, очень скоро ощутит, что его монополия треснула, и, возможно, тоже станет относиться к жене иначе.

Когда они попрощались, Валерия испытывала лишь смутную усталость и легкое раздражение. Когда неожиданно приехал Слава и привез цветок орхидеи в прозрачном пластмассовом кубе (Вадик заметил, что это моветон, и орхидеи дарят только малолеткам), у нее не хватило силы воли сказать, что все конечно. Это было какое-то нелепое столкновение, она совершенно не ожидала его появления и вместо того, чтобы вести себя беспечно и самодостаточно, поняла, что на самом деле очень рада его видеть, и получать от него цветок тоже очень приятно. Как и думать о том, каким он мог бы стать отцом для малыша.

Через несколько минут они встретились с Маринкой. Та была раздражена и немногословна, казалось, что общение с подругой, обманывающей мужа, вызывает у нее брезгливость.

Валерия орхидею не выбросила, а поставила в спальне на комод, рядом со свадебной фотографией. На следующий день, в субботу, пока она гуляла с малышом, Маринка позвонила ей домой. Трубку взял Гена. С легким придыханием, грустно и одновременно сочась иронией, Маринка рассказала ему об изменах жены и в конце бросила блистательную колкость по поводу ее прописки в их квартире. Гена и так был в поганом настроении из-за неурядиц на работе. Маринку он почти не знал, но что-то в этом звонке — таком диком, таком невозможном, не из их измерения, — конечно, задело его. Нелепая история с джипом и гормональной тупостью супруги была просто забавным эпизодом, но тут уже явно было затронуто что-то более глубокое. И он пошел за советом к маме.

К возвращению Валерии все уже рухнуло — мама не только не опровергла этот бред про измену, а вполне грамотно обосновала, как и когда это могло происходить, и, по большому счету, была права. Но праведный гнев распространился дальше, и, когда Валерия, еще ничего не зная, вынимала сына из коляски, нервничая, что не успевает сварить ему супчик, — бабушка малыша уже почти убедила папу, что его отцовство может оказаться весьма спорным. Хотя внешне мальчик напоминал отца — в таком возрасте это почти ничего не значит.

Валерия не спорила и не плакала. Более того — ничего не отрицала. Когда дело коснулось ребенка — волна, поднимавшаяся из глубины души, горючее истерическое цунами, словно рассосалось, рассыпалось и осело туманом и свежестью. Они отрекаются от ребенка, стало быть, ей нечего делать с этими людьми. Выслушав свекровь, а потом и мужа, который-то как раз и не хотел ее ухода, уже давно простил и просто нуждался в некоторой демонстрации мазохизма с ее стороны (да и его мама тоже), Валерия лишь заметила, что это «бред», но, раз так, пусть… будет так. Уехать сегодня она не может, так что им придется потерпеть до завтра.

Она все-таки приготовила сыну супчик, поела сама, потом позвонила домой и, особо не вдаваясь в детали, договорилась, что отец возьмет отгул и встретит ее тут, в Киеве, и они вместе на автобусе вернутся домой. Свекор считал для себя унизительным принимать участие в этой драме, но, попробовав рыкнуть, что не отдаст ребенка, был тут же нейтрализован сухим замечанием невестки, что это не его внук. К вечеру Генка начал психовать, норовил выяснить отношения, но Валерия — вместо того, чтобы плакать и просить прощения — сказала, что да, принимала ухаживания другого мужчины. Еще сказала, что эти отношения были совершенно невинными, но жить вместе после того, что произошло только что, они не смогут. И еще сказала, что любит его. Тогда Гена хотел немного поиздеваться над ней, а потом великодушно простить, но Валерия не выказывала ни малейшего желания быть прощенной. В итоге никто не спал до утра, Гена выходил два раза в круглосуточный магазинчик, сперва за водкой, потом за литром пива и к моменту ухода жены находился в размазанном и жалком состоянии — плакал, ругался матом и в итоге заснул на балконе, перевернув на себя пепельницу.

Валерия не могла звонить любовнику из дома. Силы уже начинали покидать ее, сохранять полный достоинства спокойный образ становилось все труднее. Отец ждал ее на автовокзале, сумки пришлось спускать самой. Очень многое осталось тут, и, запихиваясь в такси (водитель курил и не собирался помогать женщине с ребенком), ей не верилось, что это навсегда, и больше они сюда уже никогда не вернутся. Славкину орхидею она выкинула и была в общем-то зла на него.

Она дозвонилась сразу, и, когда он сказал, что на совещании и не может разговаривать, совершенно спокойно, без всяких обид объяснила, что разошлась с мужем и уезжает с малышом домой, в Винницу.

И в этот момент поняла, что больше всего сейчас хочет, чтобы он немедленно приехал, забрал бы их прямо из отходящего автобуса и потом еще долго доказывал свою способность быть хорошим отцом, а она бы, любуясь ночной «Мандарин-Плаза», запрещая дарить себе дорогие подарки, постепенно оттаивала бы, забывая Генку. Но он, конечно, не приехал. Мелькнула было такая мысль — дать ей хотя бы немного денег, но было слишком страшно от произошедшего.

Поздно ночью, устроившись спать на своем древнем кресле-кровати, со стопкой книжек вместо одной ножки, слушая отцовский храп и сырое, страшное клокотание в бабушкином горле, Валерия имела все основания наконец расплакаться. Но почему-то не плакалось, а долго, с удовольствием, в красках думалось о Славе. И было не так уж плохо.

Чуть позже началась эсэмэсочная эпопея.

Узнав о столь радикальном изломе в судьбе Валерии, Славка притих и хотел, извиняясь и теребя пальцы, самоустраниться и поскорее забыть эту историю. Произошедший взрыв семейной ячейки волнообразными кругами резонировал, стукаясь о его широкую грудь, и достигал самого сердца. Он ведь ни в коей мере не хотел разрушить ее семейное счастье. Он говорил Вадику: «Вадя, это же все не то, зачем я это сделал? Ради чего?»

А Вадя, торжествующе улыбаясь, отвечал — Ты идиот, Вячек, ты ничего не делал. Ничего плохого — то, что должно было сломаться спустя годы, треснуло сейчас, когда она еще сравнительно молода и может устроить свою жизнь. Подумай сам, разве в нормальной семье станут выгонять жену с ребенком, с внуком, со своим будущим, с кровиночкой своей, а, Вячек, это, по-твоему, нормальные люди? И слава богу, что она восстала и что случилось все так быстро. А ты поддерживай ее, она делает свои первые шаги в новой, свободной жизни.

Для Валерии все начиналось вечером. Эсэмэска — это чудо. Это именно то, что в определенных ситуациях сближает куда лучше, чем живой голос — обеспокоенный и неродной, и в повисших паузах словно слышно тиканье эфирного времени, и молчать нельзя, от этого порешь всякую чушь. Эсэмэска в своей краткости пронзительна и совершенна.

О, как она ждала Славкиного выхода на связь! Накрывшись с головой одеялом, как школьница, на своем разложенном кресле Валерия проворно набирала ответы на его: «Ты как, я волнуюсь», и «просто подумал о тебе только что», и «ты, наверное, уже спишь, я только хочу пожелать тебе сладких снов». Ночь, когда все наконец засыпали, принадлежала ей безраздельно. Белый экран телефона и голубая подсветка кнопочек загорались как открывшийся маленький портал в какой-то другой, прекрасный мир, и она была там красивой, свободной и желанной.

Она никогда не просила прямым текстом, чтобы он приехал и забрал их. Более того, во всех этих сообщениях вряд ли десятая часть отводилась самому главному вопросу — ребенку. Валерия чувствовала, что Славе не сильно интересно говорить на эту тему, невольно подыгрывала ему и не писала про Антошку, хотя очень хотелось.

Ей хотелось, чтобы он приехал к ней в Винницу на выходные, они оставили бы ребенка на родителей, и провернулось бы нечто вроде романтического приключения, но родители неожиданно встали в оппозицию, проявив себя в качестве немыслимых блюстителей нравственности, и Валерию никуда не пускали. Более того, запрещали контактировать с ним по телефону, и потому сеансы связи проводились по ночам, когда все спят.

Родители молиться были готовы на Гену и его семью, готовы были на коленях ползать (и ее третировали, чтобы «упала ему в ноги», этот оборот бесил ее больше всего), чтобы он «принял» ее обратно. Пронюхав-таки про эсэмэски, отец стал требовать показать телефон. И тут статная, округлившаяся, неторопливая Валерия — мама мальчика Антоши, в прошлом отличница, юрист с красным дипломом, а ныне хранительница домашнего очага, — оказалась в крайне унизительном положении. Но больше всего пугало, что она ждала вечера. Более того — мысли о вечере давали ей силы жить, радоваться и не обижаться на родителей целый день.

34

Как раз когда Валерия вынужденно отдалилась и Слава был готов снова впасть в депрессию, зародилась история с Тамбовом.

— Ни в коем случае не говори, что ты отсюда, — внушал Вадик, — не говори, что живешь тут постоянно… придумай какой-то город, далеко…

— Италия?

— Дурак ты… почему Италия?

Славка пригладил волосы и сделал вид, что пошутил:

— Ну, это вполне романтично…

— Ты же языка не знаешь… Россия, понял? Россия, и речь у тебя правильная, говор чистый, без украинского акцента. Только не Москва и не Питер, а подальше, столичные девушки из Киева могут тогда испытывать к тебе покровительственные чувства, так удобнее жалеть к тому же.

— Как это?

— Самый короткий путь к женскому сердцу — через жалость. Ты же знаешь… Ну, и еще им будет казаться, что это их долг — удивлять тебя, как выходца из глубинки.

И улыбнулся, потрепав его по плечу.

Славка не понял. Но когда они встретились с Любовью в вестибюле «Блиц-Принта», неподалеку от ее дома, на метро «Лесная», сказал, что он тут пробудет еще с месяц, а сам он из Тамбова.

Вадик, услышав про Тамбов, стал орать, чуть не расплескав мохито, потом стучал кулаками по красной обивке диванчика, чем привлек к себе внимание всех одиноких и не очень девушек в этом новом и в целом благопристойном заведении. Славка был готов прибить его в такие моменты.

— Но почему, почему именно Тамбов?!

— Перестань юродствовать, что тут такого, это крупный сибирский город…

— Тамбов?

— Тамбов…

— ТОМСК, придурок, сибирский город, а в Тамбов вон автобусы ходят, наверное…Ты географию учил вообще?

— Да какая разница, по большому счету…

— Большая. Она приедет к тебе в случае чего ближайшим рейсом. — Не думаю, что до этого дойдет…

И Славка рассказал, что Люба была такой несчастной на вид, такой какой-то нездоровой, что ввязываться с ней во что-либо будет очень грязным и нехорошим делом, вне всякой морали в принципе. — Ну так узнай у нее, почему она несчастна, и попробуй сделать ее счастливой…

В последнем Славка не был уверен. Хотя и предположить не мог, что Валерия могла уйти от мужа не по своей воле — значит, не все там гладко было, и, по большому счету, разрушив эту семью, он всего лишь взорвал снаряд, который мог лежать годами, источая радиоактивную отраву. Правильно было бы позвонить ей, но тогда он спровоцировал бы продолжение того, что уже закончилось. Он бы этим звонком протянул ей руку, и все бы мучительно разворачивалось дальше, пусть в Виннице, но там и время тянется медленнее. И ее дни, ничем не занятые, будут сплетаться в планы и мечты вокруг него, а его там нет и никогда не будет.

Вадик сказал, что на месте Славки мог быть кто угодно и что не в нем, не в Славке, дело. Она бы все равно ушла, просто все это время жила в коробочке, в иллюзии счастливой семьи. Только счастье оказалось ненастоящим.

Люба же оказалась такой нелепой, такой несчастной и настолько не расположенной к флирту, что было неясно, как, пусть гипотетически, можно в принципе с ней во что-то такое играть.

— На чем вообще держится ее семья? — На горе держится, — ляпнул Вадик и даже не подозревал, насколько он прав.

Любина семья действительно держалась на горе.

Все не заладилось с самого начала, когда однокурсник, который ей очень нравился, познакомил ее с Павлом, и общалась она с Павлом, потому что хотела сделать приятно для однокурсника. Павел был старше ее на шесть лет и чем-то походил на эллинского воина с репродукции, что долгое время висела у нее над столом. Этот воин — чернокудрый, страдальчески-утонченный, слегка закативший большие круглые глаза, притемненные внизу нездоровыми кругами, с длинным носом с горбинкой и приоткрытым розовым ротиком — был в школьные годы ее тайной любовью. Люба жалела его и, улыбаясь, думала, что он все-таки никогда не умрет, так как находится у нее дома, в тишине и тепле золотистого света настольной лампы. И в момент зарождения романтических отношений с Павлом это сходство вдруг проявилось, существенно ускорив темп и интенсивность их сближения.

Павел всю жизнь находился в депрессии и очень любил говорить о гибели мира, о бессмысленности всего, что все равно пойдет прахом. Он мог вести многочасовые дискуссии о революции 1917-го и о судьбе русской интеллигенции. В момент их знакомства он переживал сильнейшую депрессию из-за ухода первой жены, и Любу специально подбросили нему с весьма откровенными целями. Павел долго и категорично утверждал, что у него в половом и любовном плане никогда больше ничего не будет, он не верит женщинам и не воспринимает их, и да, он любит Ксению. Для Любы Ксения была таким же полумифическим персонажем, как Ксения Романова, великая княжна, или вот как яхта «Ксения», принадлежавшая тем же Романовым. Люба не испытывала никакой ревности и относилась к прошлому Павла с таким же благоговением, как ко всей истории вообще, которой он бредил. Сперва Люба просто приходила к нему в гости, убирала, готовила и чувствовала себя прекрасно, ведь занималась спасением человека! Павел настойчиво объяснял ей — вместо благодарностей, — что совершенно не нуждается в ее заботе, хотя, конечно, польщен, но она зря тратит время. А Люба, порхая, нюхая содержимое кастрюль и вытирая пыль со шкафов, говорила: «Да, да, я понимаю», — и улыбалась, как умная, терпеливая и любящая мама. Кстати, именно такая мама и была у Павла.

Когда ехать в общагу было поздно, она ночевала у него на полу. Павел предпринимал какие-то попытки предложить ей диван, но справедливая Люба кудахтала, что, ах, нет, она и так вторглась к нему, и у нее не хватит наглости заставить его спать на полу. Павел делал такое лицо, мол, вот странная женщина, и мужественно помогал ей мастерить постель из диванных подушек.

Но однажды он промучился всю ночь, не мог уснуть, и Люба не могла уснуть, и они оба ворочались и вздыхали. И уже под утро, когда из-за открытой балконной двери послышалось пение птиц и небо становилось все более синим, Павел пробурчал, что так больше продолжаться не может.

— Почему? — в синем полумраке она села на своей рассыпавшейся постели и была как дева с картины Врубеля, как эти невинные роковые женщины с полотен прерафаэлитов — рассыпавшиеся по плечам длинные черные волосы, белая ночная рубашка (принесенная из дома) с упавшей кружевной лямкой и перекрутившаяся золотая цепочка с кулончиком. Глаза были черные и бездонные, как цыганская ночь. — Потому что я мужчина, в конце концов, а ты женщина…

Это была ее победа. Она ушла из общежития и получила в его шкафу свою полку. И потом, на третьем месяце, они расписались, без гостей и торжеств. И когда родилась Алина — это все были ее аккуратные, прекрасно рассчитанные победы, радости от которых было вполне достаточно, чтобы прочно питать огонь ее любви к мужу. Если взять какой-то отдельный период ее жизни с Павлом, то по всем объективным признакам он будет считаться несчастливым. Но было ожидание счастья, стремление к нему, и Люба была целиком занята борьбой за это гипотетическое счастье, так как верила, что при любом раскладе, если есть муж, жена и ребенок, это счастье возможно. Павел довольно часто и настойчиво предлагал разойтись, но всегда искусно преподносил это таким образом, что получалось, это она должна его бросить, потому что он для нее нехороший. На этом, собственно, все и держалось, то есть выход из этих отношений был привален глыбой Любиной совести, ведь уйти первой, бросить его она не могла.

Когда они встретились со Славой, она как раз терлась вокруг этой глыбы и грустила, так как чувствовала себя почти в безвыходной ситуации. Нужно было как-то начинать новую жизнь, чтобы изменить то, что зашло уж чересчур далеко.

У Любы имелся всего лишь год работы на секретарской должности и незаконченное образование (весьма условное), плюс маленький ребенок и невозможность оставить его больше, чем на три часа. Слава дал ей телефон какой-то Аллы, сказал сослаться на себя, та должна помочь. В офисе было много дел, и он про Аллу, конечно, забыл.

Люба и предположить не могла, что они работают в одной организации. А Алла, не зная нюансов, предложила место распространителя бесплатной рекламной газеты и дала телефон какого-то дядьки, уже с Лесного массива.

Оказавшись в их офисе, Люба была сильно подавлена, так как чувствовала себя безнадежно далекой от подобного образа жизни — пропагандируемого телерекламой и глянцевыми журналами. Все эти стеклянные перегородки, разноцветные бумажки на пробковых досках, кулеры с бесплатной водой, система пропусков — и сами пропуска (отчего-то они задели ее больше всего), прицепленные у кого-то на пояс, у кого-то на шею, — как не просто пропуска в определенные помещения, а вообще во всю эту кондиционированную, евроотремонтированную офисную жизнь. Молодые сотрудницы, одетые просто, но дорого, с ухоженными волосами, маникюром, наверняка пользующиеся дорогой косметикой. Алла была неприятной и говорила с ней с изрядной долей превосходства, и даже «вы» звучало из ее уст как издевка. И, сидя там в простых джинсах с базара, слишком коротких, так что видно носки, в китайских кроссовках и дурацкой ветровке из секонд-хенда, Люба чувствовала, что и этот момент в ее жизни упущен, и она должна сделать титанический рывок, недоступный ее иссякающим силам, чтобы попасть в такой офис на равных условиях с ними.

Работу ей дали — два раза в неделю нужно было обходить свой и еще несколько соседних микрорайонов и бросать в почтовые ящики рекламную газету. Все было налажено — тетечки, обслуживающие близлежащие микрорайоны, дали ей карту, коды к парадным и ключи для почтовых ящиков.

Оплата была понедельной и вполне приемлемой в сложившихся обстоятельствах. Трудности заключались в двух нюансах — получать тираж нужно было поздно вечером, после восьми, в здании кинотеатра «Россия» (минут двадцать быстрым шагом от дома). И — Алина. Павел отказывался с ней сидеть, так как ему нужно было работать.

— Но я тоже работаю, — улыбаясь, говорила Люба извиняющимся тоном.

— Так никто тебя не просил работать, — бурчал Павел. Так что распространять газету они ходили вдвоем с дочкой. В коляску складывались газеты (очень удобно), и прогулки носили рабочий характер. Во многие подъезды въезд был осложнен ступеньками, потому она вынимала ребенка из коляски и, взвалив на бедро и придерживая одной рукой, другой забрасывала газеты в ящики.

Славу она встретила без десяти десять. На улице бушевал дождь, а из типографии до сих пор не подвезли тираж. Распространители сидели на стареньких откидных креслах по пять в ряд, разложив вокруг свои «кравчучки», хозяйственные сумки и зонтики, кто-то дремал. Противная ноябрьская морось грозила перерасти в снегопад, и в небольшом административном помещении царила тяжелая неуютная тишина, какая бывает, когда поздний вечер, а вокруг блеклые конторские стены, а где-то там бушует непогода, и долго добираться домой. Эффект усиливался коляской, в которой периодически во сне вздрагивал ребенок, и Люба машинально начинала ее качать, заунывно и тревожно поскрипывая и почти заглушая влажное, сонное, хрипловатое детское причмокивание. Распространителям было, по большому счету, все равно. Какой-то дед агрессивно бросил было, мол, детям давно спать пора, но Люба, улыбаясь и хлопая ресницами, промямлила, что и тут, в принципе, она спит, и поела, и в колясочке можно… Дед, неизвестно отчего, сказал бранное слово и ушел в противоположный конец комнаты, а остальные старались на нее не смотреть, сохраняя каменные лица.

Распространители отчего-то совсем не общались друг с другом, будто не имели четко поделенных территорий, и их интересы пересекались, вызывая финансовые потери.

Слава подъехал на типографском минивэне, чтобы показать приятелю, собирающемуся дать большую, долгосрочную и дорогую рекламу, что газеты действительно разносят по почтовым ящикам и что тираж ни капли не занижен. Увидев Любу с коляской, ощутил, как пересохло в горле и земля пошатнулась. Приятель, грубый, с жирной толстой шеей и золотой печаткой на мизинце, что-то съехидничал насчет эксплуатации труда беременных африканок, и все брезгливо покосились на нее, а сама Люба была так рада видеть Славу, что привычно пропустила гадость мимо ушей.

Приятель никуда не спешил и с видом матерого старого опера заглядывал в пачки с газетами, засунув руки в карманы и набычившись, провожал взглядом ребят, что носили их из автомобиля. Люба хотела получить свою пачку раньше всех и уйти поскорее, но Слава коротко остановил ее, незаметно и ловко сжав ее руку, как папа, и легонько оттолкнул себе за спину, продолжая наблюдать за разгрузкой. — Подожди, поговорить надо.

35

В бизнес-центре класса «А» на Подоле по соседству с Вадькиным офисом расположилось представительство днепропетровской инвестиционной компании, принадлежащей его хорошему другу. Людей там работало немного, топ-менеджемент находился между собой в дружественных отношениях, все друг друга знали и иногда даже ходили вечерами на неформальные корпоративы в близлежащие «Хуторок», «Аризону», «Мимино» и «011». Главного юриста в той конторе звали Людмилой. Это была высокая, где-то метр семьдесят шесть, спортивного телосложения, активная женщина тридцати пяти лет, любительница твидовых брючных костюмов, строгих туфель на низком каблуке и шелковых блузок кофейных тонов. Она была очень умная и сильная — такая, что решит все проблемы, — и со взглядом взрослой отличницы, уставшей и готовой, хотя и без особого желания, помочь в любой момент. У нее всегда была одна и та же прическа — темные мелкие кудряшки, доходящие до середины скулы, сдобренные чем-то таким, отчего всегда казались мокрыми. Тонкие длинные губы, сложенные в улыбку, с какой обычно встречают дурную весть. Карие глаза необычной миндалевидной формы и накрашены так, что в сочетании с густым слоем тонального крема придавали ей древний царственный облик египетских времен.

Из всех чужих сотрудников Людмила вызывала у Вадика чуть ли не наибольшую симпатию, так как была работником высоко дисциплинированным, тактичным, говорила всегда по существу и умела лихо разруливать всевозможные проблемы, будто это и не проблемы вовсе — ухмыльнувшись и с таким вот характерным, мужественным и задорным кивком, — дескать, не боись, Игорь Николаевич, и вы, Вадим Александрович, не смотрите так: все получится!

У нее был удивительно гармоничный брак, длиной уже почти в пятнадцать лет, муж Юрка, вполне успешный бизнесмен, и двое сыновей — белобрысые тонконогие пацанчики младшего школьного возраста, копии папаши. На корпоративной шашлычной вылазке, организованной этой весной тремя дружественными офисами, Вадик машинально отметил, что идеальная семья — это не то, что показывают в рекламе сливочного масла, где все такие глянцевито-правильные и жена улыбчивая блондинка в идеально выглаженном передничке, а это когда муж и жена настолько равны, настолько проросли друг в друга, что являют собой единый организм, что-то вроде того, чем становятся люди, образовав толпу, где совсем уже другие законы, только у них, счастливых семейных, это все делится на двоих.

Людмила работала для себя. Как она сказала на собеседовании — работа для нее важна как самореализация и применение себя в этой жизни. Это было прекрасно — когда для сотрудника стимул не в деньгах.

Промозглой безрадостной осенью, когда не предвиделось никаких праздников, в кинотеатрах не показывали громких премьер, было еще как-то рано для глинтвейна, но уже перевели часы и потянулись умиротворенные ранние вечера, Вадик решил устроить для своих сотрудников тренинг личностного роста: три дня в санатории в Пуща-Водице, под Киевом. На тот же тренинг сосед Игорь Николаевич решил отправить и своих лучших сотрудников, а Славка наотрез отказался, потому что к мероприятиям подобного рода всегда относился с изрядной долей скепсиса, особенно после того, как испытал на себе профессиональную психиатрическую помощь.

События, произошедшие на том тренинге с Людмилой, удивили их обоих. На второй вечер она оказалась в паре для каких-то упражнений с Вадиком (ниже ее на голову, с тонкопалыми, сухими руками с черными волосками). На том тренинге вообще приветствовались непосредственные телесные контакты между участниками. Но, как уверял Вадик, их телесный контакт был особенным — лишь мостиком, таким, знаете ли, невесомым, сказочным мостиком для установления куда более восхитительного, редкого и важного духовного контакта.

Славик, запомнивший Людмилу по той далекой шашлычной вылазке и глубоко симпатизировавший ей, ощутил, как в нем поднимается волна неприязни, и потянулся к бокалу с пивом, незаметно морщась:

— Вадик, она умная женщина, самая адекватная из всех, кого я видел, не строй иллюзий и не говори, чего не было.

Он представил себе картину: Людмила, со своим египетским лицом, с чеширской полуулыбкой сидит ровно и расслабленно и вежливо слушает активно жестикулирующего Вадика, никак не реагируя, когда он периодически, для убедительности, кладет руку ей на запястье. Но то, что произошло дальше, было совершенно неожиданно и Славке непонятно. Людмила вдруг рассказала Вадику свою историю. Историю всей своей жизни. И теперь, день спустя, на последнем этаже центра «Киев-Донбасс», в ресторане «Конкорд», Вадик пересказывал эту историю Славке.

На собеседование к Игорю Николаевичу она пришла уставшая, без идеального макияжа, но было что-то в ее взгляде — как у партийного лидера, как у человека, стоящего у истоков революционного движения, какой-то дремлющий огонь победителя в период затишья, — что решило все за первую же минуту, договорились они быстро, без лишних вопросов, и к работе она приступила в ближайший понедельник.

Это было чуть больше года назад. А полтора года назад, свежим лазоревым маем, произошло, собственно, то, что заставило ее искать работу и проложило пару скорбных теней вокруг глаз.

Юра, муж, признался, что изменил ей.

Почему он сам в этом признался, объяснить трудно, да Людмила об этом почему-то никогда и не задумывалась. Как великий тактик и теоретик, с энтузиазмом и совершенно без эмоций, она принялась анализировать, как именно и почему такое могло произойти.

Они всю жизнь создавали идеальную семью, и, в отличие от совершенно незнакомой ей Валерии, этот образ был направлен не на показ, чтобы можно было прихвастнуть подругам, мол, «а у нас вот так», а на то внутреннее, касающееся лишь их двоих. Людмила стремилась взять от жизни все и была всю жизнь счастливая и уставшая, потому что знала, что сделала почти все, что вообще возможно сделать, как матери и жене, для развития детей и создания счастливой атмосферы в доме.

Мальчики многие годы были смыслом ее (и, как она думала, мужниной) жизни. У Данилы и Богдана была разница в два года, оба родились в присутствии папы. Первый — с ненавязчивой помощью акушерки, в полумраке, с украинскими колыбельными а капелла, льющимися из предусмотрительно захваченной стереоустановки. Рядом стоял поднос с двумя бокалами церковного кагора и льняной, отлично выглаженной салфеткой, зажатой серебряным кольцом, что было, по дивному стечению обстоятельств, украшено мишками и полумесяцами. Это был завершающий штрих — такой простой и такой недоступный для миллионов других рожениц. Вообще, первая беременность была какой-то феерией — все случилось запланированно, с полугодичной подготовкой, со свежевыжатыми соками себе и мужу, и произошло так чисто, так красиво — как можно лишь прочитать в книгах о Вере и большой Любви.

Юра к тому времени уже пять лет занимался бизнесом, связанным с фототоварами и оргтехникой и, можно сказать, крепко стоял на ногах. В те незапамятные времена, когда квартира в Киеве стоила около шестнадцати тысяч долларов, они купили свои хоромы на улице Саксаганского, совсем недалеко от центра и Республиканского стадиона в старинном довоенном доме с высоченными потолками. Это были две квартиры на последнем этаже, причем одну из них, совершенно убитую, удалось взять практически за бесценок. Их машина стоила больше, чем та квартира. Не без трудностей смогли приватизировать чердак, и там в шальные, малиновопиджачные, бандитские поздние 1990-е мечтали устроить Юрин кабинет и тренажерный зал. Но из-за размолвки с партнерами и общих пертурбаций в растущем и демократизирующемся городе баснословные доходы стали сокращаться, а цены расти. И если раньше они, имевшие редкие дома в тогда еще тихой Конча-Заспе и играющие в казино «Ривер-Паласа» или «Золотого Льва», знали друг друга если не поименно, то уж точно в лицо — теперь все кишело новыми ушлыми людьми, шустро отхватывающими по своему ломтю от общего пирога жизненных благ.

Но у них с Юрой все было стабильно, не было страха за свою жизнь (а следует признать, хотя Людмила и не любила об этом думать, что основания для таких страхов имелись), не было сумасбродного, пьянящего азарта, что сегодня — самый успешный день всей жизни, что завтрашний день, бесконечно тяжелый, полный невыполнимых задач, может принести еще больший успех и что эти два дня — сегодня и завтра — разделены короткой, не приносящей успокоения ночью, тонкой и дрожащей ядовитым радиоактивным свечением, точно пустота между кадрами, никак не влияющая на изображение на экране.

И вот, когда все утихомирилось, они стали приезжать в офис к десяти и уходить в семь, по субботам ездить на Стугну — к себе на дачу или к друзьям, вечерами играть в теннис на «Науке» или сидеть с друзьями в уютных заведениях сети «Козырной Карты» (и ходили на только-только начавшиеся «Козырные пати»), пришла мысль, что пора бы завести малыша.

К задаче подошли исключительно дисциплинированно, Юра стал больше времени проводить в тренажерном зале, записался на кардиотренировки и перестал есть жирное. Людмила с энтузиазмом, с каким бралась за любое дело, принялась изучать соответствующую литературу, строила сложные диеты и, хотя, с точки зрения семейного врача, проблем с зачатием у них в принципе не должно было возникнуть, вела графики овуляции и базальной температуры. Когда медицинская часть в доступном глянцевом формате была освоена, Людмила открыла для себя ошеломительные просторы альтернативных — аюрведических, кармических и космических аспектов беременности и родов. В 2000 году спортивные центры еврокласса можно было пересчитать по пальцам, и йоги для беременных там еще не было. Потому Людмила на свой страх и риск нашла девочку-инструктора для занятий дома. Первый месяц они занимались вместе с мужем, но скоро поняли, что подготовка к материнству — это нечто сугубо их, женское, да и все упражнения, внутренние обращения и медитация были направлены на подготовку сосуда внутри себя, Юрка же чувствовал себя тут немного с краю и предпочитал подготовку к зачатию проводить по собственной программе — на беговой дорожке, глядя клипы по «О-ТВ» или играя в теннис.

Перед овуляцией они уже знали, что самый важный момент настал — ребенок родится в мае, прекрасное время: тени в парке, белые сарафаны из натуральных тканей, долгие прогулки с коляской… Несколько дней они ходили в приятном волнении, как перед поездкой, и нежность буквально захлестывала их, они косились друг на друга в офисе, пряча улыбки, вынашивая этот первый маленький волшебный секрет.

Начали попытки в пятницу вечером, хотя энергетически это было не самое благоприятное время — все-таки Юра отдавал суету и усталость, накопившиеся за неделю. Играла классическая музыка, и горели свечи. Портьеры опустили и закрыли все окна, так что не было слышно уличного шума.

Все выходные провели вдвоем, пару раз выбравшись посидеть в ресторанчике. Это был фантастический секс: чистый, как таинство, полный любви, силы и даже некоторой святости — когда, отдаваясь друг другу, работаешь, создавая человека.

Все, конечно, получилось.

Для уверенности Людмила купила много тестов разных фирм, штук десять, использовала их в последующие несколько дней примерно в одно и то же время, и все они показали вторую полоску — где-то слабее, где-то жирнее, где-то слегка потекшую: как если писать тушью по мокрой бумаге, а где-то нежную, прозрачную, будто стелется туман ранним утром.

Первые недели, впрочем, оказались большим стрессом для обоих. Юра понимал, что случилось что-то колоссальное, то, что уже перевернуло их жизнь, но по внешним признакам — по цвету неба, утренним пробкам, новостям по радио, разговорам в офисе — все оставалось прежним, и он не знал, как нужно себя вести, чтобы выразить все уважение, преклонение и свою бесконечную радость по отношению к жене.

Но по большому счету, беременность была одним большим праздником. Где-то на четвертом месяце, так и не испытав признаков токсикоза, Людмила приняла решение уйти с работы. Муж поддержал ее, так как все ее мысли были теперь заняты будущим ребенком и много времени уходило на сеансы массажа, релаксацию, ароматерапию и, конечно, плаванье в бассейне.

Людмила не верила в приметы и задолго до родов оборудовала детскую комнату — с желтыми обоями, желтым балдахином над кроваткой и желтыми занавесками из невесомой органзы. На самом деле в квартире требовалось произвести массу работ, и она понимала, как недальновидно они с мужем подошли к этому вопросу. Опасности таились повсюду — ламинат на полу вполне мог содержать вредные элементы, и она, например, настояла, чтобы в детской положили простые деревянные доски, отполированные и покрытые самым нетоксичным раствором, какой только можно было найти в Интернете. Обои, материалы из которых была сделана кухонная утварь, — все могло представлять опасность, выделять свободные радикалы. Материалы для постельки, игрушки и одежду Людмила тщательно ощупывала, обнюхивала и пыталась найти подводные камни и обман в ярлычках, уверяющих, что все это исключительно натуральное. Тканевое покрытие для кроватки, которое купил муж, пришлось отправить на дачу, так как там был слишком яркий набивной рисунок с выпуклостями плюс золотистая нить, а это краска, которую делают с примесями меди, цинка и бог весь еще чего.

Анализы почти всегда были в норме, лишь пару раз несущественно понизился гемоглобин, и Людмила ломала над этим голову, прекрасно зная, как можно этот показатель исправить, но при этом могла просидеть весь вечер в кресле, покусывая дужку очков и не шевелясь, уставившись на листочек с анализом.

Весна была прекрасным временем. Никогда раньше так чутко, с такой радостью, Люда не присматривалась к признакам пробуждения природы. По мере того как ветки покрывались нежной порослью, а световой день становился дольше, в ней все выше поднималось чувство, что «пора».

Она садилась на балконе, обращенном во двор, и читала вслух детские сказки, поглаживая живот. Когда рядом никого не было, пела. Голос у Людмилы был резковатый, с хрипотцой, и совершенно отсутствовал слух, но ребенку, конечно, было все равно. Она пела, как учили, находя нужную ноту и вибрируя вместе с маткой и малышом. На занятиях йогой этот низкий, урчащий голос назывался голосом матки, и у Людмилы он получался очень хорошо.

Как и договаривались с акушеркой, за две недели до предположительной даты она прекратила всякие занятия и почти все время лежала, много спала, ела легкую пищу и много сладкого, но соблюдая меру во фруктах, чтобы не спровоцировать у ребенка аллергию. Идея рожать дома пришла где-то в середине беременности. Роды казались таким же таинством, как и зачатие, и совершать его было куда правильнее и комфортнее в родных стенах, пропитанных любовью и покоем. Роды к тому же — абсолютно естественный процесс, и если не омрачать его искусственно нагнетаемыми страхами, если расслабиться и настроиться на одну энергетическую волну с природой, с космосом и вселенной, то все получится быстро, гармонично и просто.

Собственно, так все и произошло. Людмила хорошо переносила боль и в глубине души ожидала, что все будет намного хуже.

Данила родился прекрасным мальчиком, развивался строго в соответствии с умными и строгими таблицами, созданными, видать, чтобы сеять лишнюю панику среди особо замороченных матерей, ибо в цифрах, обозначающих стандартную прибавку в весе в первые месяцы после рождения, фигурировали трехзначные цифры, что обязательно вело к появлению погрешностей. Изучив массу аюрведической литературы, Людмила пришла к выводу, что младенец на естественном вскармливании живет по законам совершенной космической гармонии и ест ровно столько, сколько ему требуется. Программа естественного вскармливания была сознательно выбрана Людмилой среди всех прочих, она категорически отвергала понятие режима, норм и прочих контролирующих факторов. Чтобы хоть как-то задокументировать этот важный процесс, Людмила вела «Календарь развития ребенка», который носила на каждый прием к педиатру, и огорчалась, что ее записям уделяется так мало внимания.

Еще они с Данилой ходили плавать чуть ли не с первых недель, занимались по методике Зайцева и Монтессори.

Людмила активно использовала еще и методику Никитиных для физического развития мальчика, ведь до определенного возраста физическое и умственное развитие идут нераздельно, одно напрямую зависит от другого. Им на заказ где-то в Боярке делали специальные деревянные тренажеры — ручной работы и экологически чистые, чтобы вешать на кроватку. Юра был слегка огорошен ценой этих приспособлений, но Людмила уверяла, что они того стоят. Он же настоял на приглашении няни — вначале только для того, чтобы она помогала с домашними хлопотами, но женщина попалась настолько душевная и приятная, что Данилу стали оставлять с ней примерно с семи месяцев, так как Людмила, помня об опасности зацикливания на ребенке, записалась на курсы ландшафтного дизайна. Данила и впрямь рос очень развитым мальчиком, в полтора года знал весь алфавит (тыкал пальчиком в нужную букву) и в два с копейками складывал пазл из тридцати элементов. К трем годам он знал около ста английских слов и работал с пазлами в шестьдесят элементов. В период, предшествующий этим выдающимся достижениям, Людмила приуныла, осознав вдруг, как быстро пролетело время ее самых сладких будней с малявочкой, когда он был мягкопузым, нежно агукающим несмышленышем. Эти месяцы, увенчанные пинетками, градусником для измерения температуры воды в ванночке, слюнявчиками, «бодиками», подвесным «мобилем»-каруселькой над кроваткой с «защитой» ручной вышивки, развивающим ковриком «Чикко», «грызунками» причудливых расцветок и практически неиспользованным «слингом», заказанным по Интернету из России, — канули, невозвратимые, как интенсивность чувств на первых свиданиях, как все то прекрасное, что обречено в нашей жизни на испарение и скоротечность.

И почти спонтанно Людмила решилась на второго ребенка. В отличие от прошлого раза, муж, мягко говоря, в этом решении ее не поддержал. Но Людмила стала другой. И как-то так вышло в обновленной пирамиде ее жизненных ценностей, что его мнение уже не играло такой весомой роли. К тому же у многих знакомых — крепко стоящих на ногах представителей среднего класса — росло как раз по двое детей. И образцовый семейный портрет насчитывал четырех человек и большого белого пса. Про пса, конечно, думать было рано, а вот о четвертом члене семьи — об очаровательной белокурой (в Юру) девочке — думать было как раз впору.

В этот раз все получилось не так быстро, и графики базальной температуры, а также тесты на овуляцию представляли для медиков больший интерес. Беременность протекала не так беззаботно, сперва мучили токсикоз и такая апатия, что у Людмилы не оставалось сил заниматься сбором данных и их анализом, затем матка пришла в тонус и нависла угроза выкидыша, и скрепя сердце приходилось принимать выписанные частным врачом таблетки, чтобы не загреметь в стационар на сохранение.

Данилка тогда как раз проходил «кризис двухлеток», что тоже не способствовало безмятежности.

Именно тогда Юра начал чувствовать себя виноватым, так как, приходя вечером домой и совершенно искренне подхватив на руки и пощекотав носом старшего ребенка, уже через силу, из чувства долга, шел в гостиную к жене и, улыбаясь как настоящий правильный папа, неловко становился на колени (штанина задиралась, демонстрируя худую волосатую ногу в черном носке) и, приложив ухо, приободряюще глядя на замершего в нерешительности сына, говорил: «Ну, что там наш пузик?»

Иногда пузик отвечал невразумительными шевелениями, и все заговорщицки улыбались и вздыхали от умиления.

Когда до родов оставались считаные дни, Юра подружился с Дианой.

Людмилу перекосило от одного ее имени.

Это была незамужняя девка двадцати двух лет родом из Николаева, работающая у них менеджером по логистике. Когда ее брали на работу, Людмила уже сидела в декрете и видела ее лишь пару раз мельком, когда заходила в гости в офис. Диана была слегка готичной, казалось бы, совсем не в Юрином вкусе. Бледная, с прямыми черными волосами, с миловидным чистым лицом почти без косметики, немного склонная к полноте, с большой грудью.

По словам Юры, все шесть лет знакомства с Дианой их сперва связывали исключительно приятельские отношения. То есть, сокрушенно улыбаясь, признался он, «определенная симпатия возникла еще давно». Он подвозил ее после работы, они разговорились, успев в заторе на бульваре Шевченко выявить немало общих интересов и взглядов на жизнь. Потом вместе мотались по городу в поисках подарков для важного офисного дня рождения. Диана заходила к нему в кабинет просто поболтать, и Юра всегда был рад ее видеть и именно ей, а не родителям, не кумовьям, отправил первую эсэмэску из родзала: «Ура! Мы родились — вес 3600, 51 см».

И пока жена с новорожденным лежала в комфортабельной палате частной клиники, единственной на Украине имевшей в то время лицензию на роды, он продолжал сближаться с Дианой, проговорившись в порыве смешанных чувств, что не все так сказочно в его жизни, не в бантиках, шариках и бирюлечках, как может показаться со стороны. И, пригубив немного молодого испанского вина в ресторанчике, куда сам пригласил ее зайти после работы, признался, что в «первый раз все было как-то не так» и что спустя месяц, полный ночных тревог, вымазанного зеленкой пупочка, срыгиваний, неустановившегося режима, острой ревнивой скуки старшего сына «парадоксальным образом чувствует себя одиноким».

Людмила, тем временем смакуя, предвкушая и растягивая каждый день вновь расцветшего в ее семье младенчества, совсем не обращала внимания на поздние возвращения мужа с работы и некоторые трудности, начавшиеся у него в бизнесе. Решать эти трудности приходилось овертайм, и, загруженная динамической гимнастикой, детским плаванием, а также эйдейтикой, логикой и здоровым питанием, была даже счастлива, что не нужно тратить время на ужин для мужа и ночью, отправив всех спать, совершать торопливое сонное совокупление, необходимое для сохранения гармонии в семье. Данная процедура происходила в среднем раз в две недели, так как к моменту отхода детей ко сну Людмила просто валилась с ног от усталости, да и Юра тоже. А утром было жаль будить друг друга, и вообще все были какие-то разболтанные, сонные и уставшие.

С Дианой они просто ездили на ланчи. У нее был свой мужчина. Они то сходились, то расходились, и Юра искренне радовался, когда что-то у них складывалось хорошо и Диана потом привозила кучи солнечных фотографий с таиландскими тростниковыми хижинами, пронзительно-голубой водой и пальмами, или с Эйфелевой башней, или с прозаическими верблюдами и пирамидами — и, конечно, с ними обоими на фоне всех этих красот. От этой радости Юре становилось уютно и спокойно, ведь, если бы степень его дружбы с Дианой склонилась в опасную для семьи сторону половой симпатии, он испытывал бы какие-то иные чувства. В то же время, когда Диана ссорилась со своим мужчиной, Юра сидел с ней до полуночи, обнимал, прижимал к себе, теребил за руку и твердил: «Не расстраивайся, котик, все будет хорошо, вот увидишь». И когда она решительной походкой, громко стуча каблуками, заходила к нему в кабинет, с размаху плюхалась в кресло и, положив ногу на ногу и прикрыв лицо рукой, красноречиво шмыгала носом, Юра бросал все дела и терпеливо, как настоящий отец, утешал ее, а потом они ехали на ланч.

Так все шло довольно долго. В офисе народ настолько привык к их тесной дружбе, что редкие появления прежней хозяйки вызывали даже определенную враждебность, ведь Дианка, что бы там ни говорили, была их, своя, а Людмила, высокая, широкая в плечах, с египетским лицом и резким голосом — опасным чужаком. С ней говорили мало и подчеркнуто вежливо, как с представителем налоговой инспекции или с новым завучем по воспитательной работе.

Дома Юра особо и не скрывал ничего про Диану. И именно по следам ее путешествий получилось потом их собственное — с детьми. Возможно, ряд туристических фирм в Киеве до сих пор помнят, как это путешествие созревало и готовилось. Людмила любила говорить, что она «неудобный клиент», и доводила аккуратных девушек-секретарей, менеджеров и прочий персонал до состояния тихой истерики. Хотя всего лишь просто умела (и не ленилась) пользоваться своими правами. При выборе гостиницы ее интересовали такие мелочи, как габариты и технические характеристики детской кроватки в номере, количество детских стульчиков в ресторане и стопроцентная гарантия некурящей зоны на всей территории отеля, система очистки воды в бассейне и — подумать только! — наличие детских автокресел во время трансфера из аэропорта. Благодаря этому, кстати, без всякой лишней оплаты они добирались в отель на такси, а не на автобусе вместе со всеми, и доехали в полтора раза быстрее. Вещей в отпуск взяли немерено. Даже детскую воду везли свою, не говоря уже об охлажденной телячьей вырезке, которую, по идее, должны были конфисковать у них на границе. Но Людмила любила рисковать. Таким образом, местные повара — после нескольких очень шумных конфликтов с гостиничным менеджментом — готовили детям отдельную еду из тех продуктов, что приехали из Киева, так как, осмотрев кухню, Людмила пришла к выводу, что видимая стерильность может быть обманчива, кто их знает, этих арабов, и их детской кухне не доверяла.

Тут Юра пытался было спорить, указывая на детей младше Данилы и Богдана, уплетающих в ресторане блюда из детского меню (отель был классифицирован как семейный олл инклюзив) без какого-либо вреда здоровью, на что Людмила, вздохнув и иронично поведя бровью, сказала свою любимую фразу: «Не надо равняться на других».

А Юра вдруг остро заскучал и стал слать эсэмэски Диане. Он просто писал ей, что происходит, какие развлечения, пару раз жаловался, что ему тут тяжело. И что с детьми тяжело, и что это не настоящий отдых. Та отвечала ему, что в Киве уже осень, что мэр Черновецкий что-то там отмочил, что фирма, привозящая в офис воду, снова опаздывает на два дня, что уже вечер и она бежит «спатиньки», что перезанималась на тренажерах и очень болит попа. Эти короткие сообщения для Юры были как глоток свежего воздуха. А Людмиле все очень понравилось, и когда она обращалась к нему за поддержкой: «Правда, Юра?» — он не мог не согласиться.

Потом были еще поездки, когда, по идее, все было настолько блестяще организовано, сервис по высшему разряду, что снова было бы глупо спорить, что это идеальные каникулы в составе идеальной семьи. Юра расслабленно улыбался, обнимая жену за плечи, позируя перед поставленным на автоспуск фотоаппаратом на краю бассейна. А она смотрела так нежно и кротко, что постороннему человеку, для которого создавался снимок, и в голову бы не пришло, что это все ее задумка — бассейн, отель, отдых, — от и до.

Забросив школу ландшафтного дизайна, Людмила воспылала страстью к их загородной усадьбе, где были все условия для комфортного круглогодичного проживания. И вот тогда, лишь тогда, Юра капитулировал перед давлением глубоких дружеских чувств.

Ему было сложно каждый день ездить на работу из Таценок, под Обуховом, и он возвращался к семье лишь в пятницу вечером, а свободные, завораживающе ничем не заполненные вечера проводил у себя дома с Дианой.

Это было так непредусмотрительно с его стороны! Слушая мужнину исповедь, Людмила не могла не усмехнуться его наивности и везению: что бы он делал, вернись они вдруг домой? Юре казалось, что они никогда не стали бы нарушать режим и ни с того ни с сего нестись на ночь глядя в Киев. Она бы в любом случае обязательно позвонила.

Юра решил во всем признаться, потому что начал влюбляться.

Со временем вся радостная легкость их отношений с Дианой куда-то улетучилась, он начал серьезно ревновать, соглашаясь при этом, что для одинокой привлекательной женщины под тридцать важно найти человека свободного, надежного, чтобы подумать о семье. И в то же время писал ей: «Я так боюсь, что ты забудешь меня».

Диана тоже любила его, это было теперь очевидно, так — что сердце сжималось и дрожали губы. Все эти годы, полные скоротечных, ярких и легких романов, которые лопались, как мыльные пузыри, — она просто любила его, и ее сердце было занято им настолько, что не оставалось места для другого чувства.

Они приходили в офис и обреченно косились друг на друга. Молча вздыхали, столкнувшись на кухне или у кулера с водой, избегали смотреть друг на друга во время летучек и совещаний. Потом бросались друг на друга в машине, прямо у офиса, уже ничего не стыдясь и не опасаясь, целовались там по сорок минут.

И вот Юра решился поговорить с женой. Сперва он просто рассказал ей все — честно, без утайки. Как все было. От и до. Рассчитывая, что она примет сама решение, сделает выводы, и все как-то уладится само собой. Людмила выслушала спокойно, как будто они обсуждали план ремонта квартиры, попросила показать телефон — сплошь напичканный эсэмэсками, фотками Дианиной груди четвертого размера и попы в кружевных стрингах. Юра смотрел новости по телевизору, мальчишки мылись, а Людмила, иронично ухмыляясь, подвернув одну ногу под себя, сидя на диване, пролистывала сообщения в мужнином телефоне.

Решение суда было неожиданным.

Во-первых, мальчикам нужен отец. Во-вторых, Диана с завтрашнего дня не должна у них работать. В-третьих, никакой Дианы больше не будет. В-четвертых, Людмила упустила что-то важное в их отношениях, и теперь все будет по-другому.

С тех пор прошло полтора года. Они стали относиться к своему досугу еще более продуманно. Отдыхать ездили теперь один раз на море с мальчиками и один раз, как правило, поздней осенью, вдвоем — наверстывать упущенное. И еще были выходные, когда мальчики оставались на даче с бабушкой и няней.

И вроде бы все было еще идеальнее, чем прежде. Людмила, помня о выводах, сделала себе лазерную эпиляцию в местах, ранее волновавших ее больше в отношении детородной функции, и стала ходить в солярий и с мужем в кино на вечерние сеансы. Но на фоне всех этих радостей требовала открытого доступа к мужниным средствам связи и стала чаще заезжать за ним в офис после работы.

У Дианы, кстати, все сложилось отлично — кто бы сомневался, — Людмила видела ее анкету на сайте «Одноклассники» с фотками вместе с молодым человеком спортивного телосложения и ребенком примерно трех месяцев. Она похудела, постриглась, и грудь стала меньше.

36

Хотя отношения Славы и Любы сводились в общем-то к пустяку, связь между ними неожиданно оказалась такой прочной, что расстаться просто так оказалось уже невозможно.

Тем вечером Славка — вместе с потешающимся рекламодателем — отвез ее домой в служебном микроавтобусе. У парадного, помогая выгружать коляску, вынул из корзинки для продуктов две пачки стянутых бечевкой газет, и, оглянувшись по сторонам в поисках мусорника, в последний момент спохватился и бросил ее обратно в салон.

Люба смотрела на него со смиренным благоговением.

Славка полез за бумажником, цепенея от ее взгляда, нашел 200 гривен одной купюрой, протянул ей. Люба радостно приняла деньги, но прятать не спешила, так и держала в опущенной руке.

— Может, у вас какая-то другая работа есть? Понимаете, мы сейчас в таком положении…

Слава сказал, что подумает.

Все, что можно было ей предложить, — это набор рукописей, но их почти не было, все создавалось сразу на компьютере. Но все-таки Слава нашел у себя в книжных завалах справочник по архитектурным памятникам 1978 года издания. Сейчас, в свете растущего краеведческого интереса, эту книгу вполне можно было бы переиздать, отредактировав и снабдив цветными фотографиями. Книжку можно было бы отсканировать в два счета, но при ручном наборе она бы обеспечила Любу работой как минимум на месяц.

Она позвонила ему, как и договаривались, в конце недели, и Слава прислал в Лесной курьера — одетого в джинсы и белый свитер Вадика. Привычно разувшись, он тут же прошел на кухню, будто только в таких «гостинках» и жил, взял с Любиных рук захныкавшую девочку, пока Люба ставила чай, сел вместе с ребенком на старую советскую трехногую табуретку, накрытую облезлой вязаной попоной, начал стучать ложечкой по стоявшим на столе пустым пол-литровым баночкам. Алинка заулыбалась.

Спустя какое-то время из комнаты появился высокий, астенического вида молодой мужчина с темными кругами под глазами, Люба, заговорщицки улыбаясь, смотрела на него, не сводя глаз, подрыгивая ногой со спадающей тапкой. Мужчина, старательно игнорируя гостя, жену и ребенка, протиснулся к умывальнику и стал споласкивать свою большую щербатую чашку в коричневых разводах.

— Это наш папа, — сказала Люба, торжественным и немного извиняющимся голосом, глядя на него снизу вверх долгим — Вадик отметил про себя, — «протяжным» взглядом. Мужчина что-то буркнул, не поворачивая головы и с раздраженным вздохом, шаркая тапками без задников, покинул кухню.

— Он очень много работает, — почти шепотом объяснила Люба, улыбаясь. — Он пишет книгу.

— Книгу — это очень интересно, а о чем?

Люба категорично замотала головой, приложив указательный палец к губам и слегка выкатив глаза. Говорить о книге Павла было, вообще-то, запрещено. Он очень не любил этого, мог расстроиться. Вадик почувствовал, как у него внутри что-то шевельнулось — теплое и полное нежности.

Через пару дней Вадик вместе со своей подругой Надин вытащили Славку на обширную спортивно-оздоровительную программу. Сперва катались на лошадях, потом ели, потом парились в бане, потом снова ели. Стоял пронзительно-солнечный морозный день. Со снегом, как всегда, не сложилось, но все покрылось хрустящим синеватым инеем, изо рта шел пар. Немного задыхаясь от холодного воздуха, Вадик рассказывал Славке про комнату Любы и Павла, перегороженную побитым фанерным стеллажом с книгами, говорил, что там делать вообще нечего — а девочка такая славная, такая красавица. Ехавшая рядом Надин — единственная, чувствующая себя в седле более чем комфортно, — сидела ровно, немного приподняв подбородок, отчего ее улыбка казалась еще более презрительной, а выражение лица — надменным. Сделав короткое движение бедрами, она умчалась рысью вперед.

Договорились, что соблазнять Любу будет Слава, а Вадик, с позиции подружки мужского пола, займется регулировкой возможных бурных реакций и направлением их в созидательное русло необходимых изменений в ее несчастной жизни.

Выманить Любу на свидание оказалось, несмотря на вроде бы очевидную легкость, делом проблематичным. Слава звонил ей, чтобы узнать, как продвигается работа с книгой. Люба говорила, что все отлично, она укладывается в график, проблем никаких нет. А Вадик рассказал, что, когда за ним закрылась входная дверь и в захламленном узком коридорчике еще витал едва уловимый аромат «Lolita Lempicka», Люба, нерешительно улыбаясь, ступая медленнее и тише, чем обычно, прокралась в закуток возле балконной двери, где на низком пуфике перед журнальным столиком сидел ее муж, сосредоточенно листающий страницы своей книги на выпуклом мониторе.

— Паша, — сказала она, хотя у них было не принято обращаться друг к другу прямо по имени (ласкательных имен тоже не было, но они как-то обходились личными местоимениями), он не оборачивался и не перестал прокручивать рябую нечитаемую ленту книжных страниц, поэтому Люба продолжила: — Я взяла работу на дом, по-моему, это просто отличное предложение, это вместо газет. Мне нужно будет набирать на компьютере то, что написано в этой книге.

Павел сказал, что его это все не касается, так как компьютер будет занят всегда. Тогда Люба, готовая к такому ответу, не переставая улыбаться, села на стопку книг у журнального столика, касаясь мужа голыми коленями, и сказала, что она, конечно же, будет работать тогда, когда он спит. Что она все рассчитала, что человеку для полноценного сна требуется восемь часов — а это как раз полноценный рабочий день, по которому и рассчитывался норматив ввода данных в тысячах символов.

— С пробелами… — добавила она с меньшим энтузиазмом, глядя, как густые черные брови Павла нехорошо подымаются ко лбу, выводя там четыре кривые глубокие морщины.

Он сказал, что свой компьютер никогда никому не даст, что есть вещи, например зубная щетка, или носовой платок, или трусы, или женщина и так далее, которые никогда не даешь никому в пользование. То же и компьютер со всей работой.

— А что же мне тогда делать? — растерянно спросила Люба, обнимая его, кладя голову ему на плечо.

— Думай сама, я тебе не советчик, — ответил Павел, обнимая ее в ответ.

И Люба, абсолютно счастливая, пошла искать компьютер и, проявив чуть больше настойчивости, чем обычно, была вознаграждена списанным из офиса мужа одной из мам на площадке, вполне работоспособным устройством (правда, без CD-привода), которое Павел сам разместил на двух сдвинутых вместе стульях (письменный стол был прочно завален нужными ему книгами, чертежами и вырезками из газет).

Работа продвигалась значительно труднее, чем Люба могла предположить, потому что, во-первых, Алина находилась в таком противном возрасте, когда ребенок только научился ходить и носится по квартире, совершенно ничего не соображая, падает, сбивая все на своем пути, плачет, всюду сует свой нос и требует внимания каждую секунду своего бодрствования, которое занимает большую часть светового дня. Работать после Алинкиного засыпания оказалось настоящей пыткой, потому что к вечеру ужасно болела спина, и, сидя на полу у стульев с компьютером, с клавиатурой на коленях, можно было выдержать максимум час. К тому же страшно, до тошноты хотелось спать. А во время короткого дочкиного дневного сна всегда накапливалась масса дел по дому, откладывать которые тоже было нельзя.

Со Славиным курьером Вадиком они общались, встретившись в парке напротив торгово-экономического института на Киото. Вадик, сочувственно вздыхая, спросил, почему она вообще так вцепилась в этот заработок, неужели нельзя обойтись меньшей кровью. Любино лицо озарилось непонятным вдохновением, глаза блеснули, и она с гордостью, чуть смущаясь, призналась, что за квартиру большие долги, что хочется жить так, как Таня с Васей, у которых идеальная семья, а в основе всего в этом ужасном мире лежат деньги. А свойство денег таково, что они не даются в руки просто так — тут Люба горько усмехнулась, выдержав небольшую паузу. Поэтому просто нужно очень много работать, тогда будет результат, потому что, с другой стороны, любой труд вознаграждается. Вадик тоже повздыхал, соглашаясь, а потом спросил про мужа, согласен ли он с этой теорией.

Про мужа Люба могла говорить часами. Дело в том, что Павел, оказывается, невероятно талантлив, таких людей вообще не осталось, всех сгноили в сталинских лагерях, всех перестреляли, поистребляли (Вадик понял, что в ней говорит голос мужа — даже интонации слегка изменились). А те, кто остался, вынуждены копать картошку, разгружать вагоны, работать тупыми клерками, зарывая свой талант в землю. Потому что им нужно есть. И по большому счету, если взять две единицы — Любу и Павла, живущих вместе, то нет ничего прекраснее, чем возможность дать ему закончить дело всей своей жизни под прикрытием ее нежного широкого крыла.

— То есть из нас двоих больше толку получится от него, я-то умею что делать… есть я, нет — все равно после себя только детей оставлю, — сказала Люба, — но я ничего, я справлюсь — я вон какая сильная. И еще одного ребеночка рожу, и все у нас будет хорошо! Вадик быстро попрощался с ней, шел как в тумане по зимнему серому парку, в мусоре и лужах, мимо гудящей трассы, под пересекающими массив вышками ЛЭП, не чувствуя холода в покрасневших ушах. Сев в машину, он положил лицо на руль и почувствовал, что сейчас заплачет.

Славка почти заплакал во время несостоявшегося первого свидания. Он не смог придумать ничего более оригинального, чем, созвонившись, якобы узнать, как продвигается работа, попросить ее спуститься во двор за авансом. Люба очень удивилась, ведь еще никто не видел результата, верили на слово. Она спустилась — в дубленке поверх спортивного костюма, — радостно улыбаясь, стала заглядывать в окна его джипа.

— Люба, садись, — сказал Слава, кивая на переднее сиденье, — садись, нам надо поговорить.

Какая-то тень мелькнула на ее лице, но Люба покорно села и захлопнула дверь.

Он начал говорить об истории и философии, Люба почувствовала облегчение, было видно, как расслабляется ее тело: места, что соприкасаются с кожей сиденья, пальцы, теребящие изнанку потертой дубленки, лицо и шея. Важно было смотреть на нее не так, как он обычно смотрит на женщину, а вести себя как закомплексованный зануда, срывающийся на единственной дуре, поверившей в него. Потому что Люба могла, без сомнения, послать и матом и действовать с ощущением той же острой необходимости, правоты — как она бьется за копейки для обеспечения семьи. «Самое главное, — предупреждал Вадик, — что ей это на самом деле очень нравится».

Потом он тихонько вырулил со двора, направившись в сторону Броварского проспекта. Была глухая промозглая темная ночь. Он остановил машину в самом начале новой дороги, ведущей в Борисполь.

— Любушка, я знаю, ты поймешь. Я хочу показать тебе кое-что, — и вышел из машины. Она осталась сидеть, глядя на него внимательным грустным взглядом. Черные волнистые волосы редкими локонами рассыпались по плечам, по грубым выпуклым складками на дубленке.

— Давай, садись за руль.

— Слава, вы что…

— Мы же на «ты», Лю, давай быстро садись.

— Но я не умею.

— Тут нечего уметь, давай садись.

Она заулыбалась, сверкнула глазами и проворно переползла на его место. Славка обежал машину и плюхнулся рядом. Она, как все женщины, впервые оказавшиеся за рулем, закусив верхнюю губу, приподняла голову, словно пыталась рассмотреть асфальт прямо перед капотом.

— Две педали всего — газ и тормоз. Нажми, потренируйся. Да, так, поняла? Все, включаю.

Поехали довольно резво. Все-таки жизненная закалка у Любы была ого-го, она ехала светясь и, глядя на дорогу, болтала что-то про Таню с Васей, что они тоже так просто на машине катаются и что нужно просто очень сильно чего-то захотеть, и оно сбывается.

Люба полагала, что за руль ее пустили только потому, что она более-менее сносно разбиралась в русской истории начала ХХ века и из благодарности периодически пыталась свести разговор в это русло. Славка, придерживая руль, наклонившись к ней так, что чувствовал немного прелый, уставший запах ее волос, сказал, что сейчас покажет одну штуку. Штука называлась «Кармина Бурана» Карла Орфа и работала, только если врубить на всю мощность. Автомобильная хай-энд система GT5 с усовершенствованным низкочастотным диапазоном делала каждое включение штуки особенной психотерапевтической процедурой. Люба ехала со скоростью где-то 70 км/ч, что казалось ей невероятно быстрым, музыка гремела, казалось, внутри ее тела, это было как невесомость под водой — вода в нашем теле и вода вокруг нашего тела.

Oh, Oh, totus floreo!

Iam amore virginali totus ardeo!

Novus, Novus amor est quo pereo!

Вибрировали стенки сосудов и глазные яблоки. За окнами тянулась безликая холодная загородная ночь, рассекаемая синеватым светом фар. А машина слушалась ее так хорошо! В машине Люба была такой сильной, с мощностью всех 360 лошадиных сил и шестилитрового двигателя с идеально выточенными суперпрочными клапанами, широкой «мишленовской» резиной, ежесекундно хватая по несколько метров холодного влажного асфальта.

Когда музыка кончилась, она остановилась прямо посреди полосы и сказала, что у нее никогда такого в жизни не было. Ее щеки пылали, она болтала без умолку, рассказывая про свои роды, про то, как мечтает вот так на машине поехать в Крым, и теперь уж точно не сомневается, что это когда-нибудь осуществится.

Славка быстро привез ее домой (гнал где-то 150–170), но она даже не обратила внимания. У дома сказал, что послезавтра уезжает домой в Тамбов, что будет по ней скучать.

Люба взялась за дверную ручку и была напряжена так, как будто только села в машину.

— Я тоже буду скучать, спасибо, Слава.

Он потянулся, чтобы поцеловать ее. Люба вздрогнула, простонала что-то и подставила щеку. Он поцеловал ее в ухо и отвернулся, глядя в зеркало заднего вида, ожидая, пока она уйдет. Возникла пауза. Люба вышла, а Слава включил арию Мадам Баттерфляй, ехал медленно и пытался проглотить щемящий комок в горле, испытывая необъяснимое чувство, словно над храмом его души надругались. Что-то похожее, но несопоставимо менее болезненное он испытал много лет назад, впервые познав женщину, которую — непутевую, больную, глупую как пробка, — ему было где-то в глубине души очень жалко.

Люба неожиданно позвонила в день его предполагаемого отъезда, несла какую-то чушь про историю русской революции под предлогом, что забыла рассказать ему тогда. Славка примчался на ночь глядя, она выбежала такая счастливая, плюхнулась на переднее сиденье, стала блестеть глазами, нервно жестикулировать и что-то говорить. А Славка думал, что, приедь он сейчас на каком-нибудь советском рыдване, на первых «Жигулях» своей матери, например, с незакрывающимся багажником и перебитой рессорой, — ей бы было все равно, она бы бежала точно так же, потому что машина в ее понимании это просто кусок железяки на колесах, который ездит и на котором можно, если очень захотеть, доехать аж до Крыма.

Запинаясь, хихикая, наматывая волосы на пальцы, она сказала, что это вообще очень много для нее значит, что она плохо спала прошлую ночь и что он ей снился. Славка долго смотрел ей в глаза, машина будто сама видела дорогу. Люба не привыкла, что можно молчать, ей казалось, что в машину ее взяли с развлекательными целями, и, нервно сглатывая от усталости, морщась так, что на шее проступали две белые вены, она что-то тараторила, щебетала, возвращая лицу серьезное выражение, прогоняя иллюзии, которые возникают, когда едешь по ночному городу с малознакомым привлекательным мужчиной.

А потом она стала рассказывать про Павла, что иногда он ее так обижает, что просто нет сил. Вот сейчас — весь день — сил не было, а когда она села в машину к Славе — силы вдруг появились.

— Кстати, ты женат, да? — спросила Люба без каких либо эмоций.

Славка зачем-то соврал, что да, что вообще скоро родится ребенок.

Она сначала обрадовалась, но потом перестала убирать волосы, что лезли в лицо, так что из полумрака торчал один нос — напряженный и тихий.

На вопрос, что случилось, призналась, что, когда родилась дочка, муж не приходил в роддом три дня. Три дня не приносил никаких продуктов, памперсов, пеленок, приходилось буквально побираться. Что долго не хотел брать малышку на руки. Что она мечтает, чтобы второй ребенок родился в присутствии папы, как у Тани с Васей, может, тогда Павел бы оценил и проникся по-настоящему, что тогда вообще все их отношения, возможно, сложатся совсем иначе. Слава сказал, что, конечно, будет присутствовать при родах, какое это варварство, в самом деле, когда тебя нет рядом в такой важный момент!

Сделав круг по городу, они вернулись обратно в Лесной, Слава сунул Любе какие-то копейки, гривен двести, просто для Алинки, и решил, что больше никогда, ни за что не будет с ней общаться. И позвонил Валерии.

37

Винница встретила его снегом, низким серым небом, провинциальной немноголюдностью центральных улиц. Это было какое-то светлое, окрыляющее путешествие. Он проснулся в субботу в семь утра, и было странно ощущать голову легкой, а тело — полным сил, без характерной для раннего уик-энда муторности. Быстро пожарил яичницу, выпил стакан молока (домработница, старая добрая баба Тоня, всегда приносила ему молоко, оно скисало, она выбрасывала и несла новое), прыгнул в машину и за полтора часа долетел до Умани, там зачем-то остановился, вышел из машины, посмотрел на заснеженные поля вокруг, на редкие машины на трассе, вдохнул полной грудью, ощущая на губах тонкий привкус счастья и, свернув на Гайсин, поехал дальше.

Валерия прибежала к нему в гостиницу через час после звонка. Пыталась как-то хорохориться, высказывать претензии, а сама аж дрожала, влажно сверкая глазами, вздыхала, улыбаясь себе под нос. Славке вдруг захотелось потянуть возникшую паузу, и он просто сидел на кровати, глядя на ее колени, а Валерия, как-то неуютно примостилась на стуле возле тумбочки с чайными принадлежностями, в теплой бабской юбке и колготках с лайкрой, в бирюзовом базарном свитере с широким воротом. Она немного поправилась с их последней встречи, щеки порозовели.

— Я рада видеть тебя, Славик, — сказала она, избегая глядеть ему в лицо. — Когда я думала о тебе, то думала только нехорошее, но когда увидела, поняла…

Они продолжали молчать. Было очень тихо. Где-то далеко в коридоре гудел пылесос. Номер был просторный, с кичливыми зелеными стенами и ярко-синим ковролином на полу. За металлопластиковым окном в персиковой органзе молочно-белым светом горел снежный день.

— Ты зачем приехал?

Славка улыбнулся себе под нос. Он сидел немного неуклюже, развалившись на кровати, опираясь на локти. Валерии было как-то странно и дико смотреть на него в режиме реального времени.

— К тебе приехал. Захотел увидеть.

Она закатила глаза, поправила юбку.

— Мерзавец.

Он гнусно хихикнул и лег на кровать. Она смотрела на него со своего стула — настоящая мама, председатель родительского комитета, полная и румяная, с наспех накрашенными губами и ресницами, с волосами, собранными во что-то курчавое, объемное, прихваченное на затылке длинной пластмассовой заколкой, с круглыми полными коленями в блестящей лайкре.

— Иди сюда.

Со сбившимся дыханием, они катались по широкой гостиничной кровати, подминая под себя атласное персиковое покрывало.

— А теперь уезжай, — сказала она, выходя из душа.

— Пойдем поужинаем сегодня?

— Уезжай, я сказала. И, бросив на него многозначительный испепеляющий взгляд, ушла.

Он не знал, чем заняться, побродил по городу, чувствуя, как тает драгоценное время, поглазел на скудный магазинный ассортимент, съел в каком-то неудачном ресторанчике жесткий безвкусный бифштекс с картошкой фри и дешевым кетчупом, позвонил Валерии, чтобы договориться на вечер.

Она разговаривала с ним улыбаясь, закрыв глаза, подпирая стену в прихожей, чеканя слова:

— Слава, спасибо большое, но я не могу сегодня.

С наступлением сумерек он поехал домой, так и не переночевав в отеле с персиковой органзой на окнах. Валерия в это время терзалась, скукожившись на своем сложенном кресле, колупая ногой в теплом носке родительского кота, косясь в телевизор. Ей казалось, как она потом объяснила Вадику, что поступила очень правильно, «выстроив дистанцию». А еще ее глубоко потрясло то, что она не рассмотрела во время предыдущих свиданий, — у Славы тамвообще не было волос!

Обалдев от жизни с родителями, Валерия стала потихоньку проситься обратно к мужу. Как-то так вышло, что им приходилось прятаться и шифроваться: его не отпускали из Киева к этой шалаве, а в Виннице уже не хотели принимать (теща в конце концов пришла к заключению, что дочку выгнали с ребенком на улицу — какая дикость!).

Валерия ставила телефон на виброзвонок, а Гена звонил по нескольку раз в день, слал эсэмэски, просил приложить трубку к уху сына и что-то говорил ему, а Антошка, кажется, узнавал и радостно булькал, улыбаясь своими четырьмя зубками.

После несуразного свидания со Славой, Валерия утвердилась в том, что ее Медвежонок — лучше всех, пусть не такой мажорный, но родной и хороший. Даже то, что он находится под таким мощным влиянием матери, Валерию не тревожило, наоборот. Он звонил и писал ей в выходные чуть ли не каждый час, сообщая, в какие виды хозяйственной деятельности его вовлекают, лишь бы не отпускать в Винницу. Валерия погрузилась в состояние пряного женского неторопливого провинциального ожидания. Ее томили разнообразные чувства, разбавлявшие учительски-прагматичный настрой ее жизни. Свидание со Славой совершенно сбило ее с толку, потому что за месяц винницкой жизни она успела столько всего передумать о нем и о своей погубленной судьбе, что собственная реакция на его звонок, на голос, сообщающий, что он приехал, и знакомое до одури название гостиницы в центре из его уст, — погрузили ее в состояние мечтательного переполоха. Когда она увидела его номер на запиликавшем телефоне, аж присела от неожиданно наполнившей тело приятной теплой тяжести, волнами расходившейся по бедрам от низа живота.

Эта же тяжесть парадоксальным образом после Славки как-то обезличилась, и Валерия поняла, что просто очень соскучилась по сексу, по мужчине, и что в Гене есть такие стороны, на которые раньше она не обращала внимания, и, по большому счету, совсем неважно, какой должен быть мужчина, и что все то, что дарил ей Слава, можно попробовать и с Геной.

Он приехал в следующую субботу. Такой щетинистый, привлекательный, с немного отросшей чуть курчавой челкой и в новой красивой куртке «Коламбия» с воротником, отороченным серым мехом. Он пришел как к себе домой, не спеша и радостно разделся, разулся, помыл руки, поздоровался с родителями, которые, увидев его, невольно обрадовались, хотя пытались выдавливать из себя какое-то возмущение. Попрепиравшись для вида, отпустили их с двумя сумками, коляской и ванночкой, в которую сложили нехитрые детские пожитки.

У подъезда ждала машина Генкиного друга. Они ехали обратно, переглядываясь и молча кивая друг другу. Малыш быстро заснул у нее на руках, и сейчас, в тесном салоне, при плохом освещении было очевидно, что это вылитая папина копия. Гена заметил это сразу, едва переступив порог, и решительности у него прибавилось раз в десять.

Дома он открыл дверь своим ключом. В лицо ударил такой родной запах жареного мяса и стирального порошка. В прихожей, ясное дело, их никто не встречал. Валерия сама первая поздоровалась со свекровью, которая спокойно продолжала смотреть телевизор в гостиной. Та кивнула в ответ. Свекор сидел на кухне и, увидев Антошку, подошел к нему, совершенно игнорируя невестку, сосредоточенно делая «козу» и приговаривая: «Ыыыыыыы ну что, пацан?» — так, будто они последний раз виделись всего пару часов назад.

Нормально общаться начали где-то дня через три-четыре. Сперва начались сугубо бытовые вопросы и короткие ответы по делу. Потом — Антошка. По нему все-таки скучали. О первопричине конфликта речь зашла на второй или третий день. У Гены на лице вылезло несколько больших фиолетовых прыщей, он, смущаясь, сказал, что это от воздержания, а потом добавил:

— Ты прости меня, Лера, я, оказывается, плохо тебя знал, ты самый последний человек, кто способен на измену и предательство. И родители это тоже осознали, просто им сейчас стыдно.

Валерия задумчиво хмыкала, сложив руки на груди, и после долгой паузы решила про себя, что это, пожалуй, лучшее решение проблемы. Пару недель она вела себя подчеркнуто холодно и обиженно, оживая лишь к ночи в шуршащих, с закушенными губами ласках и вздохах, маскируемых сухим тревожным покашливанием. Постепенно сексуальная эйфория сошла на нет, уступив место уютной вечерней рутине с чтением журналов в постели и стрижке ногтей, а отношения внутри семьи сделались легкими и деловыми, как прежде. Встретившись на площадке с Маринкой, Валерия сделала вид, что не замечает ее, вложив в свой скользящий взгляд как можно больше надменности, презрения и утомленного осуждения. При следующей встрече (наверняка Маринка подстроила ее специально) был задан вопрос: «Ну что, как съездила?» Валерия пожала плечами, высоко подняв голову: «Мариш, ты не тот человек, которому я стану что-либо рассказывать», — и с участившимся пульсом покатила коляску прочь с площадки. Марина стала смеяться, недоуменно фыркая и разводя руками, мол: «Не поняла, что происходит вообще, я тут ни при чем, мне девчонки рассказывали уже потом…»

С Вадиком они неожиданно столкнулись в «Билле» у рядов тележек, где Валерия пыталась усмирить бодрствующего сына, требующего портмоне с опасно надорванным отсеком для мелочи.

— Ой, Валерия, здравствуйте, я так рад, — затараторил Вадик, горячо и преданно глядя ей в глаза. На нем было ярко-рыжее пальто из замши, розовый шелковый платок. Валерия забыла, как его зовут, но чувствовала себя почему-то хозяйкой положения.

— Знаете, просто отлично, что мы встретились, — сказал он, ловко и компанейски пристраиваясь возле коляски, пока они медленно двигались вдоль торговых рядов.

— Почему?

— Я бы хотел рассказать вам немного о Славе. Не то чтобы предостеречь, но просто чтобы вы лучше понимали, что он за человек.

Это был верный ход, и Валерия, с преувеличенным вниманием глядя по сторонам, ощутила, как екает ее сердце, и она вся невольно начинает льнуть к этому странному болтливому человеку, скорее всего, нетрадиционной сексуальной ориентации.

Купив что нужно, Валерия, улыбчиво закатив глаза, отстранила выскочившую между ней и кассиром худую волосатую руку с кредиткой и, упорядочив покупки в пакетах, кивнула на выход.

— Если вы не спешите, мне было бы интересно послушать.

Вадик, имея ограниченный запас времени, выдумывал Славкину биографию почти на ходу, черпая вдохновение из изменений, происходящих с лицом и руками Валерии, и видя, как она постепенно теряет смысловую, хронологическую связь, способность давать объективную оценку описываемым событиям, всецело погружаясь в факт бытия самого Славы. Это было что-то очень чистое, простое, искреннее, как в великих классических романах, без всей этой обдолбанной, обтраханной и вылизанной гламурной мути. Такие простые эмоции, как и она сама, — словно возвращение в волшебный мир детства, вот так миллионеры ездят в Лапландию на Новый год, так гоняют на картингах и собирают модельки автомобилей в погоне за крупицей чистого и пронзительного удовольствия.

Здесь Славка понял его на все сто.

Сидя тем же вечером в тихой демократичной забегаловке, он рассказывал Вадику, какое это дивное чувство — бродить по Виннице. Ждать ее звонка. Покидать гостиницу, в которой так и не довелось переночевать.

Валерия объяснила Вадику, что Слава для нее — это секс (шепотом, с чувством). А Вадик аж поежился от того, что все женщины почему-то всегда говорят с ним о сексе. Что Слава, может, и хороший человек, но не ее тип, что она не мыслит жизни с ним.

Этим же вечером Вадик отправил ей со Славкиного телефона сообщение: «Я знаю, что ты вернулась, молодец. Но я очень соскучился».

Валерия ответила на следующее утро: «Пожалуйста, не пиши и не звони мне больше». Но за несколько дней до Нового года, получив от него сообщение, что хотел бы прислать курьера с подарком для нее и для ребенка, будет ли это удобно, Валерия перезвонила сама с прогулки, и разговор вышел теплым и душевным. Вечером Валерия сообщила родным, что приехали дальние родственники, пригласили в гости. На следующий день Гена как раз сильно задерживался на работе, пришел аж в десять вечера и, поев в гостиной перед телевизором, пошел спать. Валерия сидела в кресле напротив — спокойная, румяная, удовлетворенная. Слава всего-навсего подарил ей пятьсот долларов, сказав, что не силен в подарках и чтобы она не обижалась. У него дома было так же спокойно и уютно, как здесь. В ранее оголенных местах у него стали пробиваться редкие светлые волоски. Валерия смеялась и говорила: «Зачем ты там все убираешь, ты как педик». Слава поил ее глинтвейном и, когда вставал, чтобы пройти в душ, совсем обнаженный, напоминал белого пластмассового пупса, жениха Барби.

38

По окончании тренинга, еще в самый разгар золотой осени, Людмила получила на рабочий адрес конверт с письмом, отпечатанным на фирменном бланке тренинговой фирмы, где сообщалось, что по результатам какого-то дополнительного, Бауэр-Мейнхемовского тестирования, основанного на глубинном анализе поведенческой матрицы человека в разрезе полученных результатов теста, пространственных аналогий и общей личностной характеристики, выведенной во время тренинга, — ее, Людмилу, следует классифицировать как прирожденного лидера, поэтому ее приглашают на серию закрытых психологических семинаров, которые проводятся бесплатно.

Будучи и правда прирожденным лидером, Людмила с первого взгляда поняла все, что было написано, и, позвонив в приемную Вадика, попросила к телефону человека, организующего тренинги. Этим человеком оказалась девушка по имени Ирэна, которая на вопрос про следующий тур ответила удивленно и растерянно, что да, они о таком слышали, но из их компании на закрытые семинары не попадал никто, кроме Вадима Александровича, лет пять назад. Людмила ухмыльнулась своей египетской улыбкой и приподняла бровь. Потом стала звонить по контактным номерам тренинговой фирмы, но там везде был автоответчик. Тоже понятно — они получают очень солидные деньги, при этом не выплачивая никаких налогов, работают только для своих, ведь бизнес-верхушка вся друг друга знает, тренеров советуют друг другу, как и прочих специалистов в области здравоохранения, недвижимости и юриспруденции. Но можно будет при случае проконсультироваться с самим Вадиком, с которым они установили очень теплые отношения.

Словом, только после этого Людмила отправила эсэмэс на указанный номер с кодом из письма, как того просили организаторы. Код больше походил на какой-то ник из чата — Morganna.

Спустя пару дней пришло сообщение с какого-то незнакомомго номера с текстом:

…

«Rognedinskaya 16, kv 8 code +3804423xxx18 @19:45 Oct 23».

Казалось бы, такая мелочь заставила Людмилу ощутить, как уходит земля из-под ног и как все, идеально выстроенное, начинает потихоньку выходить из-под контроля. Что-то неправильное было в этом сообщении, в том, как ее исподтишка, не церемонясь, ставили перед фактом. Людмила позвонила Вадику в приемную и спросила, свободен ли он, секретарь ответила, что сейчас он на встрече, будет к половине второго. Людмила сидела у окна, напряженно глядя то на часы, то вниз (вся стена, у которой находилось ее рабочее место, было сплошным окном с голубоватым тонированным стеклом), и внизу открывался прекрасный вид на стоянку (а Вадик имел обыкновение парковать машину где-то на улице, поближе к выходу, часто заехав колесом на тротуар прямо под знаком «Остановка запрещена»). Едва он приехал, Людмила не спеша вышла в коридор, мимо общей кухни, которую они делили между двумя офисами, и в светлом серебристом пространстве возле лифта удачно перехватила Вадика.

— Ты сейчас не очень занят? Нужно поговорить.

Он окинул ее улыбчивым взглядом, пропуская вперед.

— Нет-нет, заходи прямо сейчас.

Вадик сказал, что закрытые семинары — это «полный отвал башки», и сидел перед ней на втором гостевом кресле, сильно подавшись вперед, так что их ноги почти касались, смотрел на нее внимательно, оценивающе, с некоторым триумфом. Весть о приглашении Людмилы на закрытый семинар будто заставила Вадика взглянуть на нее с какого-то иного ракурса, словно он и раньше предполагал, что в Людмиле есть что-то особенное, и теперь ликовал, обнаружив столь серьезное подтверждение своим догадкам.

— Ну, смотри, Люд, — казалось, он стал общаться с ней на равных, — там сценарий совершенно непредсказуемый, они будут развивать в тебе именно те качества, которые сейчас у тебя невостребованы. Я знаю, что кого-то отправляли раздавать бесплатные листовки в метро, супербарышень заставляли работать официантками, наиболее часто применяемая практика — это работа в отделении детской онкологии.

Людмила отшатнулась, прокручивая в уме свое, много лет назад установившееся отношение к проблеме потенциальной благотворительности и детской онкологии в частности. Ее взгляды были весьма резкими и прагматичными на этот счет.

— Не думаю, что мне это будет интересно.

— Люд, никто не знает, что тебе там предложат, но в любом случае тебе это даст так много, как… вот скажи, какой был самый важный момент в твоей осмысленной жизни, ну, если говорить в разрезе последних пятнадцати лет?

— Рождение детей, конечно.

— Вот, а теперь представь что-то такое же важное, только совсем из противоположной области. Такое, что, как материнство, перекроило бы твое мироощущение.

Она улыбнулась и пожала плечами, оставаясь сидеть ровно и глядя теперь на Вадика немного сверху вниз.

— Мне трудно такое представить. Ну, как бы там ни было, они мне прислали эсэмэску, номер, с которого отправляли, отключен, не пойму, зачем такая конспирация? Наверное, для внушительности и загадочности.

Вадик восторженно улыбался и кивал, не сводя с нее глаз.

— Да, они там такое любят. Ты следи за знаками.

— За чем следить? — она встала, с легкой улыбкой оглянувшись на него через плечо.

Вадик говорил очень серьезно.

— За знаками, там все построено на знаках, окружающих тебя, важно присматриваться к мелочам.

Она кивнула и, махнув рукой на прощание, вышла. Вадик распрямился в кресле, вытянув ноги и заложив руки за голову, проводил Людмилу улыбкой.

Припарковавшись на тротуаре у дома номер шестнадцать по Рогнединской улице, Людмила находилась не в лучшем настроении, было откровенно жаль пропущенный класс по пилатесу, куда она только-только записалась с еще одной сотрудницей, и вообще вся эта затея с дополнительными тренингами восторга не вызывала. В Пуща-Водице все было увлекательно, но не более. Использовались избитые приемы искусственного нагнетания позитивности, коучинг, игры Берна, упражнения на развитие тим-билдинга — по сути, ничего революционного. Куда интереснее было по вечерам болтать с Вадиком у него в номере. Трудно предположить, как что-то со стороны может настолько расшатать ее крепкое, миллионы раз просчитанное, гармоничное мировоззрение, чтобы сделаться переживанием, по интенсивности и overall impact не уступающим родам. Остановившись перед дверью в парадное с кодовым замком, Людмила вспомнила, что в эсэмэске было слово code и телефонный номер с иксами. На 18 заканчивался домашний номер ее матери.

Вот тут стало неприятно, почти мерзко. Потому что, конечно, найти номер ее матери не было бы сверхзадачей для организаторов тренинга, но, несмотря на все те эмоции, раскрепощения, слезы, являющиеся частью мероприятия, вторжение в личную, повседневную, глубоко семейную жизнь Людмила считала неприемлемым и возмутительным. У нее была подруга, связанная с контролирующими органами, и, нажимая на кодовом замке замененные иксами цифры из домашнего номера телефона своей матери, чувствуя, как дверь поддается, — Людмила думала, как натравит на этих дельцов ревизоров и как-то прилепит сюда еще и дело об использовании личных данных клиентов. В состоянии острого раздражения она поднялась по старинной прохладной лестнице на последний этаж. Пролеты были большие — дом довоенный, с высоченными потолками. Дверь квартиры № 6 ничем не отличалась от остальных дверей на широкой, местами уходящей в тень площадке с пыльным, заваленным листьями и мусором стеклянным фонарем над лестницей.

Дверь открыла совсем молоденькая особа в длинном черном шелковом платье. Точно как какая-то модель, которых берут на презентации в автосалоны, — чистая вся какая-то, без косметики, с почти детским лицом, ровными длинными каштановыми волосами, в черных лодочках на высоких каблуках — совершенно неуместная как для автосалона, так и для тренинга. Людмила решила, что тут, наверное, предполагается небольшой фуршет и что львиная доля прошедших в тур «прирожденных лидеров» приходится на представителей сильного пола. Еще ей подумалось, что светские рауты, «статусность» и вся эта тусовочная мишура ее никогда не трогали так, как, например, тех же коллег или даже самого Вадика.

— Позвольте, — сказала девушка, целясь помочь ей снять пальто.

Людмила смерила ее добрым взглядом циничной тетки — стало ясно, что помогать ей не надо.

В квартире была довольно странная обстановка: вопреки повальной моде максимально разгружать помещения, избавляясь от лишних стен, тут, напротив, все было в каких-то коридорах. Обои были странные: темно-бордовые в красную полоску, в псевдоанглийском стиле. С обеих сторон было где-то пять тяжелых лакированных дверей с бронзовыми ручками. Пройдя за девушкой в небольшой аппендикс, увенчанный массивным, возможно антикварным, комодом из цельного дерева и встроенным шкафом с дубовыми резными дверцами, Людмила повесила пальто, потом, заметив несколько пар дорогой мужской обуви и женские сапожки «Shy», покосилась на девушку.

— У нас принято разуваться, сейчас я дам вам одноразовые тапочки.

Людмила незаметно закатила глаза и усмехнулась.

Приглушенное освещение, красные стены, закрытые двери — это все невыносимо раздражало. В воздухе пахло приторными духами и сигарами, где-то играла музыка — легкая композиция для фортепиано со скрипкой.

— И еще по нашим правилам, пока вы не… словом, можно я завяжу вам глаза?

Людмила резко развернулась, нависнув над девушкой всей своей многочасовой усталостью после трудного рабочего дня, всем своим многолетним опытом в юриспруденции и на руководящей должности, где такие вот девочки у нее летали так, что перья сыпались, а противные недолюбленные тетки с хроническими болезнями, работники госструктур, поджимая тонкие злые губы, капитулировали, не в силах выдержать напор.

— Ах ты ж господи…

Девушка не поняла реплики и смотрела на Людмилу с приветливым удивлением, смело, прямо в глаза.

Потом Людмила осознала, что, наверное, показывает себя не с самой лучшей стороны, потому что все эти дурацкие тренинги построены на играх, и нужно уметь переключаться и следовать правилам. Она улыбнулась и слегка присела, чтобы девушке было удобно нацепить на нее повязку из прохладной черной шелковой ткани.

Ее взяли за руку и провели буквально пару шагов, лицо защекотал теплый запах ванили и, кажется, иланг-иланга, тут было теплее, чем в коридоре. Сбивающее с толку, расслабляющее тяжелое электрическое тепло. — Садитесь, — сказал мужской голос, рядом послышалось шевеление, скрип пружин. Людмила нащупала за спиной рельефную шелковую обивку какого-то предмета мебели, осторожно присела. Музыка доносилась из стереоустановки откуда-то с пола, на уровне ее щиколоток.

Сеанс тренинга оказался неожиданно приятным.

На фоне пряного сладковатого электрического тепла, зимней сонливости, ощущения промозглой ночи за окнами было хорошо сидеть с отключенными внешними рецепторами, слушая спокойный мягкий мужской голос. Он говорил с каким-то акцентом, может питерским. Или, по крайней мере, так, как говорят очень образованные люди. Наверняка его выписали из России. Наверняка он имеет обширную медицинскую практику. Он попросил, чтобы Людмила описала комнату, в которой они находятся. Ей казалось, что это большая гостиная, оформленная в «дворцовом стиле» — с тяжелыми зелеными бархатными портьерами.

— Зелеными? — мягко уточнил голос, звучащий где-то будоражаще рядом. Эта физически осязаемая, но невидимая близость словно подстегивала к радости, в кровь выбрасывались эндорфины. Гормоны счастья.

— Да, немного с золотом, — тихо ответила Людмила улыбаясь.

— Это очень хорошо…

Еще она видела низко висящую люстру с канделябрами и позолотой, рояль у окна, а пол — гладкий, отполированный до блеска.

Потом он обратился к кому-то, кто тоже сидел там. Кажется, даже коснулся, так как послышались какие-то шорохи, поскрипывание. — А ты? Что ты видишь?

Это была женщина, не совсем юная, но со звонким, слегка манерным голосом, из тех, кто часто и громко удивляется, приговаривая «бооооооже», и целиком зависит от мужчин. С такими интонациями всегда зависят от мужчин, живут за их счет, говорят «бооооже», когда получают подарки, канючат, если получают их не так часто, как хотелось бы. Людмила сказала об этом потом, в самом конце, когда главный мужской голос спросил, хочет ли кто-то из присутствующих что-то сказать.

Владелица манерного голоса, жеманясь, эээээээкая и нуууууууукая, сказала, что видит комнату узкую, заставленную старой мебелью (конечно, сработал комод в коридоре), что тут много книг, и они лежат на полках в беспорядке. И пока она говорила, Людмила чувствовала, как в ней что-то такое растет и сжимается, сплетаясь узлом в груди, потому что казалось, что обладатель голоса сейчас начнет жалеть ее — девочку-женщину, потерянную в этой страшной чужой комнате с книгами, захочет перевести в какое-то другое место. Именно у нее он спросил, как она представляет его самого.

Сказала, что с бородой. Среднего телосложения, в голубой рубашке, с небольшим животиком.

«Конечно, нет, — подумала Людмила. — Нет никакой бороды, высокий брюнет в расцвете лет и сил».

Потом он сказал:

— Я бы хотел, чтобы вы вышли, спасибо, — и Людмила почувствовала, что он обращается не к ней.

Послышалось поскрипывание, шорохи, шаги, мягкий щелчок двери.

Он, кажется, сел прямо перед ней, чуть ли не на пол. Людмиле казалось, она чувствует запах его духов и его кожи.

— Вам хорошо здесь? — спросил он после паузы.

— Да.

— Вы чувствуете себя комфортно в любых условиях, да? Вы спали в палатке? Вы можете заснуть при любом шуме?

— Да.

— Вы хотите меня о чем-то спросить?

— Вас конкретно или просто спросить?

— Нет, меня.

— Да. Какова цель всего этого?

— Цель знаете только вы, это ваша жизнь, кому лучше вас об этом знать? Что самое важное в вашей жизни, о чем вы пока не знаете? Вы сейчас думаете, что пропустили класс по танцам?

— Хм, нет, это был пилатес.

— Красивое слово, как «либидо», очень женское. Почему вы выбрали пилатес?

— Потому что этот вид тренировок мне подходит.

— Вам нравится, как звучит это слово? Вы же выбрали именно пилатес, потому что, произнося это слово, язык медленно двигается, ударяясь по нёбу, это очень сексуальное слово?

— Затрудняюсь ответить на этот вопрос, я больше думала о фигуре.

— Вы подняли только что руку к лицу, это жест лжеца.

— Нет, я хотела поправить повязку, мне жарко.

— Скажите мне одно слово, — он неожиданно схватил ее за предплечье. Рука была большая, сильная, мягкая, — быстро, сейчас же, что ассоциируется со словом «пилатес»?

— Белое… — Людмила морщилась, опуская голову, — подушечки пальцев другой руки коснулись ее подбородка, она ощутила, как неожиданно где-то внизу, внутри, приятно потеплело.

— Не прячьтесь, ну же, белое, округлое, обтекаемое?

— Да. Женское.

— Биде?

— Да, биде. Но не это, более… женские выделения!

— Смазка, вырабатываемая бартолиновыми железами в период возбуждения?

Рука, скользнув по скуле, исчезла.

Людмила порывисто вздохнула, содрогнувшись.

— То есть, думая сейчас о пилатесе, вы думали на самом деле не о пропущенной тренировке. Вы понимаете?

— Я не думала о сексе. — Она села ровнее и усмехнулась.

— А кто сказал хоть что-то о сексе? Вы думали о себе. О женщине внутри себя. Вы часто чувствуете себя женщиной?

Людмила с раздражением подумала об обладательнице манерного голоса.

— Я не понимаю вопроса.

— Тогда у вас будет время подумать, спасибо, Morganna.

Видимо, открыли окно, потому что в лицо ударил свежий холодный ветер, зашумела улица. Кто-то взял ее за руку, вывел в коридор. Щелкнул замок на двери.

— Можно снять это?

— Да, конечно, — ответила девушка.

Людмила осмотрелась, провела рукой по лбу, почувствовала, что очень устала и что не хочет ни с кем говорить. Быстро оделась, но в дверях обернулась и все-таки спросила:

— Откуда у вас домашний телефон моей матери?

Девушка совершенно искренне развела руками и пожала плечами:

— Я без понятия, это все организаторы…

— А как зовут… того организатора? — Людмила кивнула в конец коридора.

— Он потом сам представится, если… если нужно будет. — Ага, — Людмила махнула рукой и, не прощаясь, стала быстро спускаться по лестнице, прислушиваясь и раздражаясь от вкрадчивого, чуть влажного эха собственных шагов. — Ну что ж…

39

— Сідай, п’ять, — сказал Вадик, когда хлопнула входная дверь и в коридоре послышались Ольгины уверенные неторопливые шаги на каблуках.

С Ольгой у них была давняя и очень нежная дружба. В этой шикарной бывшей коммуналке, где имелось шесть комнат и два санузла, Ольга держала бордель, и Вадик выдумал эту всю лабуду с тренингом за пять минут, когда они случайно столкнулись в ночной «Арене». За «большое спасибо» и пару изысканных подарков он заручился Ольгиной поддержкой во всех деликатных «психотерапевтических» начинаниях.

— На меня прямо озарение какое-то нашло, — сказал Слава, тяжело опускаясь в кресло, казалось, до сих пор пропитанное теплом Людмилиного тела, — а вообще, я ее боюсь.

— Она ведет себя как мужчина, смотрит как мужчина, но где-то в глубине души это очень сильно ее достает. Не знаю, что вы задумали, но она только думает, что у нее все хорошо и под контролем.

Ольга, которая выглядела как второкурсница из приличной семьи, на самом деле была умной, побитой жизнью бабой двадцати девяти лет, просто благодаря удачной конституции, спокойной жизни и полноценному сну, а также из-за отсутствия злых, нехороших мыслей вполне могла сойти за юную фею с удивленными серыми глазами, русыми русалочьими волосами, тонкими, нежными и непослушными, с мягким овалом лица и розовыми капризными губками. У Ольгиного борделя на Рогнединской были влиятельные покровители на самом верху, и жилось ей последние годы спокойно и привольно. Сама Ольга продавалась все реже и не менее чем за 800 долларов в час. Сфера ее интересов ограничивалась здоровым питанием, облегченной йогой (yoga light), классической французской поэзией и немного, по выходным — верховой ездой. У нее была своя лошадь, белая кобыла Сафо, и Вадик догадывался, что этот интерес — дань Ольгиному будущему, которое строится вокруг неженатого отпрыска европейской аристократии, для которого она вполне может сойти за загадочную русскую принцессу. Иногда Вадику казалось, что он мог бы по-настоящему полюбить такую женщину, как она, даже несмотря на все ее непростое прошлое.

В силу профессионального опыта Ольга относилась ко всяким странным вещам со сдержанным одобрением и теплым, глубоким пониманием.

40

Той зимой Вадик полюбил ездить в Лесной массив к Любе. Он называл ее Любушка, и они вместе гуляли с коляской, когда было время. С ней было очень просто и душевно, потому что Любушкина женственность обреталась в таком необычном для нынешнего времени месте — выше поясницы примерно на две ладони, слева. Любушка не воспринимала его как мужчину (примерно с той же степенью наивности, с какой не воспринимали и все остальные четыреста с лишним женщин из запутанной, яркой, как карнавальная ночь, хронологии его мужской жизни) и не особо верила в его мужской интерес к собственной персоне. Он был для нее чем-то вроде Доббина из «Ярмарки тщеславия» (или любым из смиренно-влюбленных персонажей в мире романов Джейн Остин или сестер Бронте, где обитала и сама Любушка со своим грустным рыцарем Павлом), чьим обществом она иногда тешилась и, как настоящая буржуазная эгоисточка, могла поощрять мелкими поручениями, которые он выполнял самоотверженно и радостно, без задней мысли о компенсации. Еще чем-то Любушка напоминала ему свою собственную мать, а это был тревожный знак, на который Вадик старался не обращать внимания. По крайней мере, он уж точно не собирался причинять Любушке боль.

Пару раз они заходили в детскую поликлинику. Перед окошком регистратуры стояла толпа мамаш в очереди за медицинскими карточками. Одна была вся в белом — белые сапожки, белые атласные брюки типа капри (Вадик уже успел определить, что мамы из массивов очень любят эти отвратительные, укорачивающие ноги и полнящие бедра нелепые штаны, которые носят с невысокими сапожками породы полукопыта), в белой куртке с белым мехом. Коляска тоже была большей частью белой — такой, что остальные мамы косились с неодобрительным любопытством. И мобильный телефон у нее был белый с перламутровыми висюльками.

— Светлана Жук! Жук Светлана, говорю я вам! — кричала она в трубку хрипловатым уставшим голосом. — Это я Светлана Жук, что вы мне там напутали!

Когда подошла ее очередь к окошку, она, пробурчав что-то, сказала:

— Двадцать восьмой участок, две тысячи пятый год рождения, Господи, доця, ну что ж ты так крутишься, щас же выпадешь, пидгайная Софья.

— Люб, — Вадик пихнул ее локтем. — А чего ты дочку не назвала Соней?

Она непомнимающе улыбнулась.

— У всех повально дочки Софьи, куда ни глянь, у меня трое друзей дочек так назвали… ведь что-то двигало всеми этими людьми.

— Не знаю… Павел сказал, что Алина — это хорошее имя. Ксения и Алина, но Ксению в наше время все будут обязательно звать Оксаной или Ксюшей, а ведь это именно Ксения…

Светлана Жук назвала дочку Соней, потому что хотела какое-то редкое, красивое и не иностранное имя. И была в шоке, когда выяснилось, что так зовут чуть ли не каждую пятую девочку во дворе. Но Светлана была человеком, привыкшим к шокам, закаленным ими. Шоки шли в ее жизни один за другим, точно ровные ряды закованных в латы воинов со старославянской гравюры. Возможно, туманная, пряная юность была насыщена шоками для самой Светланы в меньшей степени, чем этап зрелости и материнства, но, некоторые нюансы юности вполне могли послужить здоровым шоком для остальных людей, окружающих Светлану.

Замуж ее отдавали большой, родной, больной и с разбитыми судьбами женской компанией, в которой она росла любимым всеми полковым ребенком. Мама, в прошлом красавица-машинистка из приемной какого-то важного чина, пережила за свою яркую и грустную жизнь каскад разрушительных сердечных драм, с неудавшимися уводами из таких семей, где у ребенка ДЦП, у жены — рак, и так далее. Света появилась в результате законного (как ни странно) брака с одним пустившимся в коммерцию геологом. Его присутствие в их жизни было каким-то невнятным. Он в основном торчал где-то на Севере. Приезжал раз в год на пару дней, привозил невиданные китайские яркие игрушки, сладости в хрустящих обертках (их Света собирала потом, храня в толстой книжке), курил на балконе в мамином халате, а потом рано утром, ночью еще почти, уезжал. Специально, чтобы никто не видел. Потом он исчез, на него даже в суд подавали, на алименты, — ну а что толку-то? Еще с ним нельзя было развестись, и покойный дядя Миша не мог потому жениться на матери. Вообще, мужчины у них в семье не приживались. Либо сбегали на Север, либо жили на два дома, не в состоянии окончательно перебраться в просторную, удобную, хорошую трехкомнатную квартиру в «чешском» доме в Лесном массиве (служба в приемной и разбитое сердце имели свои плюсы), либо, таки перебравшись, — умирали. Так, у них, кроме дяди Миши, умер еще нормальный, ну, может, слегка пьющий Игорек Фомкин. Глупо как-то умер — сгорел за два месяца, но мучились все ужасно. Едва в доме окончательно развеялся тяжелый запах лежачего больного, на горизонте появился Коленька Зипкун. Он был примерно маминых лет, кругленький, лысеющий, с определенными проблемами ниже пояса, зато жил в частном доме в Киево-Святошинском районе (что уже тогда было настоящим кладом стоимостью в пару миллионов, как говорила мама), ездил на белой «Волге», которую подолгу, со вкусом, ремонтировал в гараже, устроенном возле дома. Светина мама даже была готова сама перебраться к нему, но к тому времени сильно заболела бабушка, и оставлять ее на девятнадцатилетнюю внучку без царя в голове было страшновато. Но никому, конечно, и в голову не могло прийти обвинить Свету, что она не попыталась помешать судьбе, предотвратив переселение Зипкуна к ним, и тем самым спасти ему жизнь. Возможно, Светкиной маме и самой было как-то не в радость тащиться на противоположный конец города, когда вся родня, все подружки — тут, в Лесном. И Коля стал все чаще оставаться у них, на перетянутой после Игорька роковой тахте в гостиной, которую называли «зал», с ковром на стене. Умер он хоть и не у них дома, а в больнице, но от совершенно нелепого осложнения в мозгу, возникшего как следствие перенесенного (у них, в Лесном) гриппа.

Тогда же Светка узнала, что беременна, и засобиралась замуж. Ее выдали за обстоятельного, разведенного (но, слава богу, бездетного), крепко стоящего на ногах предпринимателя, занимающегося мелким оптом. Разменяв свою двушку на Печерске, он купил трехкомнатную квартиру в Лесном, в том же подъезде, так как мама не хотела переезжать отсюда. Их проклятую для мужчин квартиру основательно отремонтировали и оставили там маму с бабушкой. Бабушка была уже совсем плоха, и тут уже начались настоящие потрясения в Светиной жизни, а также ее первые уверенные шаги в области медицины.

Вадик увидел ее — всю в белом, с белой коляской, набирающую сообщение на белом телефоне, — когда шел привычным маршрутом от Любушки на угол Братиславской и Киото, где запарковал машину. Он тут же вспомнил, с каким надрывом Светлана Жук кричала в трубку. Когда они поравнялись, Вадик растопырил руки в белых вязаных варежках со скандинавским рисунком, выдыхая облачко пара и совершено искренне улыбаясь, воскликнул:

— Света! Светка, привет!

Она остановилась, в последний раз взволнованно взглянув на телефон, потом с некоторым сомнением посмотрела на Вадика. Он был в джинсах, черных кожаных туфлях, дутой куртке, отороченной мехом, в дурацких варежках и шапке-ушанке.

— Светка! Светка Жук! Ой, а это Соня, да? Неужели Соня? Такое имя красивое, можно посмотреть?

Светлана сделала решительный шаг навстречу, заслоняя доступ к коляске, снова с опаской покосилась на телефон. Сперва Вадик хотел сказать, что они учились в параллельных классах, но вблизи ее лицо выглядело явно не на тридцать, а скорее на все сорок.

— Ты что, Свет, не узнаешь меня? — Он снял шапку, показывая взъерошенные густые черные волосы, стал напряженно морщиться, вопросительно округлив, точно лягушка, глаза золотисто-янтарного цвета.

Светин взгляд беспокойно метался от коляски к телефону, от телефона к Вадику, от Вадика снова к телефону, от телефона к дороге за Вадиком.

— Ну, прости, не узнала, значит, — он вздохнул, надевая шапку. — Я Вадик Смирнов, я на два класса младше тебя учился.

— В сто девяносто второй, что ли?

— Ну да, — в пальцах аж зачесалось от азарта, ведь она могла учиться в сотнях километров отсюда. Все-таки он умеет чувствовать людей. Вадик был очень рад ее видеть.

Светин взгляд потеплел и заново пробежался по его одежде.

— Кажется, я тебя вспоминаю, но это так давно было… я же там до шестого класса только училась…

— Да я тоже потом ушел. Я тебя по хомячкам вспомнил…

— Да нет, хомячки были не у меня, а у Верочки Назарчук, даже не хомячки, а крыски, белые такие.

— А, ну да… да… надо же. А я тут так, по делам, в прошлый раз видел Славку Богдасевича, так он там рассказывал про наших, про тебя сказал, что дочку родила.

— Тю, так вторую уже…

— Да, а первой сколько?

— Дарья уже во второй класс ходит. — Да, классно. Как там вообще? Не болеют детки?

Тут необходимо отступление на тему болезней и Светланиных познаний в области медицины. Началось все с бабушки, которая, по глубокому убеждению внучки, до сих пор жила лишь благодаря грамотно подобранным гомеопатическим шарикам и вовремя приложенным компрессам с различными продуктами жизнедеятельности пчел, а также виртуозно скомпонованным коктейлям из различных кореньев и травам — на святой воде и в нужную лунную фазу. Первая Светина беременность была и впрямь не из легких. Тогда же и начались шоки. Первый — когда с первого по четвертый месяц у нее вот такими комками шла кровь. Она страшно любила эти разговоры, и как-то так вышло, что вопреки своей осторожности, смутно знакомый однокашник, с восторгом и сочувствием выслушавший про здоровье младшего ребенка, сделался объектом, достойным и всех остальных историй тоже.

Так вот, беременность была тяжелой, врачи махнули на нее рукой. Дабы не пересказывать все нюансы этих историй, достаточно упомянуть две ключевые фразы, характеризующие каждый новый изгиб сюжета. Первая: на нее, или на ребенка, или на маму с бабушкой ленивые и ничего не умеющие врачи «махнули рукой». Так было с новорожденной Дарьей, которую действительно волей какого-то злого рока умудрились заразить стафилококком, и у нее в глазках было вот столькогноя, что врачи «махнули рукой» и отпустили их домой под расписку. А вторая: на «Скорой» меня уже знают». На последнем месяце второй беременности давление у нее было стабильно двести на сто сорок, на «Скорой» ее уже знали, а в больнице Светлана не любила лежать, потому что там не врачи, а преступники, она в курсе их методов, с ее анамнезом, в ее возрасте, в конце концов, никто не стал бы с ребеночком носиться, а у нее было и многоводие, и обвитие пуповиной, и много другого, плюс аллергия на все. А что «Скорая»… ну, приехали, ну укололи… Новорожденная Дарья, конечно, «дала нам всем жару». Костик, муж, мотался каждый день к какой-то особенной бабушке в Семиполки — село по Черниговской трассе, — чтобы привезти для ребенка какую-то чудодейственную мазь. Они потом с бабкой как-то там договорились, чтобы доставать лишь ключевые компоненты мази, а все приготовления, заговоры и причитывания Светлана научилась делать сама. Причем ее мазь получилась даже лучше, чем бабкина. А потом Дарья заболела бронхитом. Тоже — словно какой-то злой рок висел над ней (подумал Вадик), ведь не так много детей, наверное, болеют в полтора года обструктивным бронхитом. В результате у нее развилась астма — девчонка ходит в школу только с ингалятором. Приступы такие, что просто фиолетовая вся, до судорог доходит, и каждый раз думаешь, что это уже точно конец… А что врачи? А врачи ничего… Там, в этой болячке, все очень завязано на климате, лучше всего ездить в Евпаторию и в специальные соляные пещеры. И никаких заграниц, никаких курортов — только пульмонологические санатории. Но как там кормят! У ребенка теперь гастрит, плюс холецистит хронический, а это вообще строжайшая диета.

Тут Вадик с вдохновением вспомнил Славкину плитку в д/о им. Сутковского и рассказал, что у него сын тоже настолько болезненный, что приходится на отдых везти с собой все.

Затея с плиткой очень понравилась Светлане. Потому что они стали останавливаться в Евпатории «на квартире» и просто ходить на процедуры, но санаторий ведомственный, то есть приходится платить и за номер с питанием тоже, иначе нельзя. Правда, тащить будет тяжело — ведь они могут ездить только поездом. Дарью укачивает в машине, даже с одного конца города в другой доехать уже проблема. Из-за этого пришлось отказаться от скандинавской гимназии, хотя как же там девочке хорошо было! Но мотаться через весь город на Позняки… Потом Вадик рассказал про Люду, что они с детьми вообще берут с собой все продукты, но им там готовят.

— А куда они ездят? — с некоторой враждебностью спросила Светлана.

— В Египет, кажется, в Тунис…

— Нет, этого я никогда не пойму. Я считаю, что в такие места нужно ехать уже со взрослыми детьми. Там же переезд этот, арабы, кухня их. Это родителям вдвоем поехать, зачем ребенка с собой тащить.?..

Тут у Светланы звонил телефон, она умирающим голосом, с надрывом, стала говорить: «Ужасно… ой, ужасно, даже не спрашивай…», а Вадик вежливо ждал, придумав прекрасный повод для продолжения знакомства.

Он сказал, что у его сына сильнейшая аллергия. «Господи, Света, как я рад, что мы встретились!» И что он вот-вот готов признать традиционную медицину совершенно бессильной, так как то, что выписал врач, таблетки эти, по всей видимости, только «бьют по печени» и ничего больше.

Светлана слушала его с таким трепетно-учтивым выражением лица, мелко кивая, что стало как-то не по себе.

— Ну, да, да, — сказала она, бегая взглядом, — аллергия — это в первую очередь печень, с этого нужно начинать, попить препараты, укрепляющие печень…

— Так вот я и говорю, что очень не доверяю этим препаратам, может, ты что-то толковое подскажешь? Травки там?

О травках можно было говорить часами, но Светлана нервничала и куда-то спешила. Вадик записал ее домашний телефон и помчался в офис, прекрасно успевая к пятничной телелетучке, осуществляемой между американским, французским и украинским офисами с помощью веб-камеры и телефонной системы «aastra». В соседнем офисе, у Люды, праздновали какой-то день рождения, Вадик успел и туда заглянуть на огонек, попутно обдумывая, с кем бы лучше провести этот вечер.

41

Людмила вцепилась в Вадика прямо в дверях, держа бокал с шампанским в одной руке, а другой рукой доверительно обняв его за плечи. Она была в отличном настроении и слегка не похожа на себя. История с закрытыми семинарами начинала втягивать ее, разбудив охотничьи инстинкты, сделав похожей на кошку, приведя в тонус все, что за годы сытой спокойной жизни успело размякнуть и округлиться. Людмила даже одета была сегодня как-то по-кошачьи: черные атласные брюки и узкая леопардовая блузка с пышным жабо.

Оказывается, на этой неделе она оказалась в центре каких-то фантасмагорических событий. Как-то утром она поднималась на лифте в офис, и рядом с ней ехала отвратительная вульгарная девица — в короткой шотландской юбочке, белых лохматых унтах и в такой же лохматой шапке, точно у шотландских гвардейцев. К моменту, когда Людмила уже заканчивала поверхностный осмотр, поставила неудовлетворительную оценку и готовилась, приподняв бровь и сложив губы в египетскую ухмылку, отвернуться в другую сторону — взгляд упал на флаер, торчащий из девчачьего, в блестках и наклейках, пухлого от прочих бумажек ежедневника, который не вмещался в микроскопически узкую и изогнутую как банан серебристую сумочку на плече девицы. Это был темно-лиловый флаер с логотипом тренинговой программы. Той самой. И Люда, начиная незаметно для себя принюхиваться и ерзать, поняла, что ее страшно нервирует неопределенность относительно дальнейшего контакта с обладателем мягкого баритона. Он говорил не как москвич — твердые окончания у «сем» и «восем», когда он в самом начале считал обратно от тридцати, чтобы все расслабились.

Девица ехала на пятый этаж, и, когда двери открылись, Людмила, сама нажавшая кнопку с цифрой 4, осталась стоять, и не думая выходить, бесстрастно глядя на сотрудников у кофейной машины за стеклянной перегородкой. Девица не обращала на Людмилу никакого внимания, дождалась своего этажа, вышла и остановилась перед стендом с названиями фирм, занимающих офисы на этом этаже. Тут планировка была совсем не такая, как внизу. Светлый серебристый коридор полукругом уходил в разные стороны от лифта. Стены везде были стеклянными, кое-где виднелись полупустые утренние офисы, где-то светило с улицы солнце.

Людмила решительно направилась в тот, под которым находилось ее рабочее место, и, облокотившись на стойку ресепшен и звякнув ключами от машины, которые все это время держала в руках, обратилась к сонной, только что снявшей пальто девушке с вопросом про центральное отопление, мол, у нее создалось впечатление, что в стояке после 19:00 перестают подавать теплый воздух, хотя в остальных помещениях температура не падает. Девушка-секретарь, не поднимая на нее глаз, стала что-то записывать в толстом, сплошь почерканном ежедневнике. Через стеклянную стену, частично закрытую вертикальными жалюзи, виднелись белые лохматые унты.

Когда Людмила выходила к лифту, девицы уже не было, но на полу валялся тот самый флаер, и в пальцах защекотало от адреналина.

Вадик слушал ее с доброй, немного грустной улыбкой глубоко ностальгирующего человека.

— А у тебя тоже так было? Ты же знал, да? Ты же сам мне сказал: «Смотри на знаки»?

Он отеческим жестом потрепал ее по плечу, задумчиво кивая и глядя куда-то вдаль.

— С тобой тоже так играли? И чем все закончилось?

— Люд, все, что я расскажу тебе, будет просто сухой информацией, понимаешь, это очень глубинные переживания, они могут иметь колоссальное значение для меня лично и казаться ерундой постороннему человеку… ничего, что я тебя так назвал?

Она отмахнулась, приподняв бровь. Каким кому человеком она приходится, Людмилу никогда не волновало.

Дальше было самое интересное. Во флаере было что-то вроде рекламы приватной вечеринки и дата — следующим вечером. Было указано, что дресс-код WT, на что Людмила, придерживающаяся элегантных консервативных тенденций, не стала обращать внимания. К семи вечера она подъехала к дому на Рогнединской, испытывая особенное радостное волнение: ничего из области расслабленных спокойных мыслей, как бывало в машине по дороге на Рыбальский полуостров, в спортивный клуб. Но в квартиру ее не пустили!

В прихожей у зеркала в старинной деревянной раме толпилось несколько женщин… вернее, дам. В длинных вечерних платьях, с глубокими вырезами на спинках, почти до талии, с высокими прическами, в перчатках, с маленькими атласными сумочками. Это сильно смахивало на маскарад — что-то такое устраивали в больших международных компаниях у них в бизнес-центре. Играла классическая музыка, и пахло кальяном. На лестничной площадке стояли два амбала в кожаных пиджаках — типичные телохранители с белыми вьющимися проводочками за ушами.

Та самая девушка с серыми глазами с поволокой вышла к ней — в черном атласном платье, как и в тот раз, сказала, что на этот сеанс запланирована ролевая игра и что Людмила, увы, не может принять в ней участия из-за невыполненных требований по дресс-коду. Это было вдвойне обидно, распирало любопытство, кто остальные участники, ведь общению с ними, по всей видимости, в этот раз никакая бы повязка на глазах не помешала.

В машине по дороге домой она злилась на себя, злилась, что зря потратила время, оторванное от детей и мужа. Тем не менее она потратила еще полтора часа, поздно вечером, роясь в Интернете в поисках каких-либо упоминаний о Васильченко Н.Т., на которого (или которую) была записана квартира по улице Рогнединской. В Интернете не было и ровным счетом никакого упоминания о компании Ewnay Ifelay Estinationsday (такое и выговорить трудно, между собой все называли ее просто Тренинг).

Но на следующее утро ей неожиданно позвонил «наш маэстро» (так она называла Славку). Звонили, естественно, с засекреченного номера (у многих сотовых операторов есть возможность за дополнительную плату делать номер нераспознаваемым для других абонентов). Он сказал, что был очень разочарован, не увидев ее вчера.

Людмила быстро вышла на балкон и стала ругаться. Спросила, где это заведено — отправлять приглашения шифровками, сказала, что она чудом оказалась в одном лифте с девицей, у которой, как флаг, торчал этот флаер, который вообще потом бросили на пол, как собаке, что мы же взрослые люди (последнюю фразу она произнесла значительно теплее, чем собиралась).

— Людмила, но вам же на самом деле было интересно?.. — ответил голос, скатываясь на совсем тихий, низкий баритон.

— Интересно? Ни капли! Это все дурацкие подростковые шалости, слава богу, что я не платила вам денег. Или вы еще просто не успели попросить. Господи, да вы же там все аферисты, почему вы так шифруетесь, прячетесь, пытаетесь строить из себя что-то значительное, а сами просто нули, пустышки?!

— Ваша бурная реакция лишь подтверждает мои предположения, Людмила, я буду рад видеть вас завтра вечером на том же месте. Вы услышали, что я сказал? Я буду рад вас видеть.

Неопознанный абонент отключился, а Людмила, позвонив по двум телефонам, что у нее были, надиктовала на автоответчик сообщение, что ее интересует индивидуальный тренинг личностного роста. Ей быстро перезвонили, сказали, что индивидуальных тренингов не бывает — ведь принцип тренинга и заключается именно в групповом преодолении барьеров, в технике ведения споров, в развитии «чувства локтя».

— Ага, понятно, — без энтузиазма сказала Людмила, с пугающей ясностью понимая вдруг, что воспоминание о завязанных глазах, о сухом наэлектризованном воздухе, о мягком голосе — приглушенном, каком-то влажном, прямо где-то между ухом и скулой, — растапливает многовековые ледники у нее внутри, которые не таяли со времен первой любви в институте (да и то было с Юркой, а с ним, кажется, ледники вообще никогда не таяли).

Вадик смотрел на нее со страстью и восхищением. Людмиле становилось почти смешно оттого, что они оба на этой корпоративной пьянке, среди общего бестолкового разнузданного веселья являются обладателями общей тайны. Ведь происхождение тайны, область, накрытая тенью ее распахнутых кожаных крыльев, — не вызывала теперь никакого сомнения.

— Меня только немного пугает то, что я не замечу следующего знака, я ведь такая рассеянная, — просто сказала Людмила.

— Ты? — Вадик прищурился и немного выпятил нижнюю губу, улыбаясь. — Ты никогда ничего не пропустишь…

Людмила вздохнула и согласилась.

Хотя следующее приглашение было написано на асфальте — утром она посмотрела в окно, и на тротуаре перед офисом, где Вадик обычно ставит машину, было написано, так, как в современных мегаполисах пишут девушкам поздравления с днем рождения: «Люда, сегодня в 20:00».

Она приехала спокойной и немного уставшей. Дам в вечерних платьях не было, зато снова пришлось завязывать глаза. Пахло какими-то благовониями.

Маэстро говорил, что только что они распрощались с ее «парой». Хоть они и никогда не видели друг друга, но были парой. Непонятно почему, но Людмиле было приятно — все-таки победа. Ей было приятно лечь на что-то не очень мягкое, как она себе это представляла, — что-то вроде кушетки в современном массажном кабинете. Маэстро говорил, что она должна открыться, а для этого нужно рассказать все. И Людмила сама немного удивлялась себе и гордилась собой оттого, как легко и непринужденно у нее сдвигается заслонка с сокровенных воспоминаний о том, о чем не принято распространяться вслух, как все это — невысказанное — хотело, оказывается, быть произнесенным. И как просто строить общение с обезличенным собеседником, который вызывает у тебя симпатию.

— Потому что ты видишь меня так, как тебе хочется меня видеть. Относись ко мне как к мужчине внутри себя, у тебя с детства должна быть такая фигура. Ты должна выдумать меня, ведь цель этого всего — познать саму себя. А я — твой проводник. Потому смело думай обо мне так, как тебе приятно было бы думать.

И Людмила говорила, что думала. Что у них с мужем все-таки все построено на партнерстве. Это идеальная модель брака, так как восторженные чувства выветриваются через первые три месяца совместной жизни, а брак — это все-таки продуманные отношения двух похоже мыслящих людей, без каких-то общих интересов он обречен на крах, нужен хотя бы один интерес, например — дети. Или вот еще бывает брак, построенный на компромиссах, которые со временем, не прощенные, вылезают изменами, болезнями и так далее. То есть в идеале, чтобы было как у них, — максимально трезвый подход, предельная открытость. Но проблемы есть и у них с Юрой, они хоть и все оговаривают, но в интимной жизни не хватает экспрессии.

— Там у вас тоже рассудочность, а хочется, чтобы была анархия?

— И какофония, — серьезно сказала Людмила, обдумывая суть неожиданно нарисовавшейся проблемы, а Вадик со Славкой стали с тех пор прочно употреблять это словосочетание, анархия и какофония, вместо поднадоевшего «ураган и Кобзон».

Нюансы и детали из того, что Люда не сказала на протяжении последовавших двух с половиной часов, было рассказано Вадику, как невольному поверенному, начавшему выполнять свою роль еще до начала всего, в номере в Пуще-Водице. На третьем сеансе Славка сидел у нее в изголовье и мягким голосом, почти полушепотом, как разговаривают опытные сластолюбцы во время особенно пикантных упражнений, спрашивал, как прошел день, о чем она думала, как проснулась. Какими были первые минуты после пробуждения. Людмиле нравились такие вопросы и что можно довериться маэстро: такому, которого она выдумала для себя.

Славка к тому времени пребывал в некотором недоумении, так как никаких проблем у Людмилы не обнаруживалось. Они с Вадиком рассчитывали наткнуться на некую важную тайну или на страх — на чем потом можно было бы строить дальнейшие эксперименты, но Людмила оказалась чем-то вроде лошади Пржевальского (как сказал Вадик, у которого было очень развитое образное мышление) — крайне устойчивым существом, прочно стоявшим на земле. Она, например, не боялась старости. Ей было, по большому счету, все равно, как она выглядит, и ее мало волновало чужое мнение и то, как она будет выглядеть в чужих глазах, ей было не страшно даже самое главное, то, чего, по идее, должны бояться все женщины — что что-то случится с детьми. Людмила совершенно спокойно рассуждала, что есть вещи, от которых не застрахован никто, так можно всю жизнь бояться, что твоего ребенка постигнет какая-то ужасная травма или болезнь, но окажется, что все хорошо, а нервные клетки-то не восстанавливаются. Вернее, это она потом сказала Вадику, с которым чувствовала себя чуть свободнее (хотя не затрагивала слишком интимные темы). Славке она сказала очень интересно — на тему страхов за близких:

— А зачем мне бояться?

Он переспросил:

— Как? — Это ненужные мысли, — объяснила Людмила, и тут нельзя было не согласиться: и впрямь ненужные…

То, что ей нужно, было очевидно для Вадика и непостижимо для Славки, у которого всегда туговато складывалось со своевременным распознаванием ключевых женских флюидов, направленных на его участие в реализации их основных инстинктов. На четвертом сеансе он, как учили, положил руку ей на бедро, Людмила глубоко вздохнула, и было видно, как под повязкой приподнялась бровь. Они поговорили немного о куннилингусе и что это ее фантазия (с фантазиями в незамусоренном Людмилином мозгу была напряженка), причем тут она совершенно спокойно допускала, что выполнять остро-популярную в новом тысячелетии процедуру может и не обязательно муж.

— То есть ты можешь представить на его месте кого-то другого? — Да, кого-то, — спокойно ответила она, и было ясно, что в качестве потенциальной угрозы матримониальным узам эта фантазия ее никак не беспокоит.

Потом Слава исчез на десять дней, и это были очень напряженные дни. Людмила нервничала, что прозевала сигнал, пару раз сорвалась на детях и на муже и зачастила к Вадику, будто интуитивным чутьем ощущая его близость к эпицентру ее страстей. Страсти были новыми и не очень приятными. Наконец Слава позвонил ей с только что купленного «лайфовского» номера и сказал, что у них нет необходимости больше видеться, так как Людмила такая цельная, сильная, целеустремленная личность, что сама кого угодно научит, и что работать с ней было огромное удовольствие. И вот тут ее голос дрогнул. Видать, зимний авитаминоз, дефицит солнца, проблемы на работе — плюс предменструальный синдром. Она говорила почти сквозь слезы:

— Не знаю, зачем вы это делали, но я поняла очень многое, то есть почувствовала, что начинаю понимать что-то очень важное, что не могу предсказать, не такое скучное, как вся моя построенная жизнь, что эта авантюра, чувство опасности, что вы попали с этим в точку, эти надписи на асфальте… Я уже на грани, но нужно сделать еще один шаг!

— Какой? — мягко, почти шепотом спросил Слава после небольшой паузы.

— Не знаю! Я не знаю какой! Просто мне очень жаль… бросать вот так на полпути. Вы думаете, я готова? Я пока еще не готова!

— Увы, программа такова, возможно, несовершенна лично для тебя. Но учти, что в отличие от стандартного тренинга, чей эффект чувствуешь моментально, зато он иссякает вместе с эйфорией в течение первой же недели, — этот начнет прорастать в тебе постепенно, через год и через два ты будешь слышать его отголоски.

Она молчала, жмурясь, прислонилась лбом к окну.

— Хочешь, познакомимся, так сказать, в реале, в неформальной обстановке?

— О господи, да, конечно!

— Ты сможешь задать мне некоторые вопросы, уверен, у тебя они накопились. Сегодня вечером, например, в «Планете суши» на Республиканском стадионе?

Людмила почти не нервничала, потому что знала, что встретится просто с доктором, который теперь все больше представлялся ей невысоким пухленьким дядечкой с мягкими теплыми руками, с пальчиками как сардельки, не имеющим ничего общего с доберманообразной тенью, отслоившейся как-то от темных глубин ее подсознания. Ровно в половине восьмого Людмила отправила на «лайфовский» номер сообщение: «Я почти тут». Он ответил: «Заходи». Людмила стояла в дверях японского ресторана среднего класса, расположившегося на первом этаже Киевского планетария. Все места были заняты, возле хостес на пороге топталось еще несколько посетителей. Людмила вспомнила, что при всей своей любви к японской кухне избегала ходить в этот ресторан с подругами, потому что тут после работы всегда многолюдно, а места они не бронируют.

— Добрый день, — обратилась к ней девушка в длинной красной юбке.

— У меня встреча, — хрипло и резче, чем хотелось, ответила Людмила, внимательно изучая зал. Хостесс закивала и ушла. Одиноких мужчин было двое, и оба успели бросить на нее по беглому взгляду и отвернуться. Хостес объясняла трем топчущимся в дверях посетителям: «Ожидаем два столика». Людмила отошла немного в сторону, к бару, чтобы ее было хорошо видно, и стала звонить маэстро. Тот, оказывается, еще был на улице, сказал, что задержался, вот уже идет.

В отличие от экспрессивного, шумного и, казалось бы, совсем ненадежного Вадика Славка, несмотря на всю свою обстоятельность, часто опаздывал даже на важные деловые встречи.

Людмила вышла на ступеньки планетария и пристально всматривалась в толпу, идущую по тротуару, выныривающую из подземного перехода с зеленой буквой М.

То, что это он, Людмила поняла сразу, все тем же внутренним чутьем. Высокий, представительского вида офисный работник в черном коротком пальто, какие носят пижоны и политики, широкоплечий, идет большими шагами, немного подавшись вперед, в одной руке небольшой кейс, скорее всего, с ноутбуком, в другой — горящий большим цветным дисплеем коммуникатор. В очках в тонкой золотой оправе, немного обеспокоенное лицо, на вид лет тридцать, тонкий, чуть острый нос, волосы светлые, высокий лоб с залысинами, светлые глаза, чуть бегающие, бледные суховатые губы, будто сложенные буквой О: в целом очень пристойный вид, интеллигентный, и, конечно, чувство, что уже где-то его раньше видела.

— Привет, — просто и без улыбки сказал он, нагнулся и поцеловал в щеку.

Людмила на миг вспыхнула, мелькнула абсурдная и тревожная мысль, что их может увидеть кто-то из знакомых. Ее кто угодно мог поцеловать в щеку, и она бы не сочла это чем-то нуждающимся в каком бы то ни было оправдании перед кем бы то ни было, но тут творилось нечто совсем иное.

— Там все забито, давай подумаем, куда можно пойти. Там есть «Тайм-Аут», — сказала Людмила.

— Да, тут на самом деле навалом всего. Ты сама-то куда хочешь?

— Да мне, собственно, все равно.

— Пошли в «Ани», — он кивнул на алую неоновую вывеску во внутреннем дворике торгового центра на противоположной стороне улицы.

— Там не была никогда, я не хочу ничего пафосного, там не пафосно? — Ну… так, — он неопределенно поморщился, пожал плечами, — там нормально… идем.

В армянском ресторане было уютно и душевно, на верхней плоскости серых, будто вылепленных из мокрого песка стенок овальных «хижин», разделяющих столики, горели толстые белые свечи, и все было залито каплями растаявшего воска — очень красиво и интимно. Они сели не напротив друг друга, а через угол, так что при желании можно было касаться локтями. Говорили примерно о том же, о чем и на семинарах. Людмила ликовала, все складывалось именно так, как она хотела. Пару раз звонил Юра, она спокойно отвечала, что сидит в «Ани» с тренером.

— Кстати, как называется этот тренинг? Никто не может произнести. Я узнавала, там, в Пуще, была тренинговая компания, ЗАО какое-то, а вот на логотипе что написано?

— А, это, — Слава засмеялся, вспоминая Вадиково детское увлечение поросячьей латынью, которая не имеет к латыни никакого отношения — просто в словах меняется порядок букв и добавляется «ay», делая выдуманное Вадиком вполне нейтральное название New Life Destinations загадочным и похожим на латинский афоризм: Ewnay Ifelay Estinationsday.

— Это некоторого рода шифровка, — сказал Слава и попросил еще сто грамм коньяку. Людмила, начавшая с «Алазанской долины», тоже попросила коньяк.

— Вот эти вот ваши шифровки, знаки, это все так глупо и так интересно, — сказала Людмила. — Это напомнило мне летний лагерь в Буче, там у нас были всякие задания, полоса препятствий.

— Ты чувствуешь, что прошла определенную полосу препятствий? И знаешь, ради чего?

— Да, чувствую. Ради чего, не знаю, но ведь не это главное, главное участие. Вот почему я вспомнила лагерь.

Потом они пили еще коньяк, говорили о Киеве, в котором родились и выросли, о том, что мало кто знает, что такое «жаба» на днепровских склонах недалеко от стальной радуги дружбы народов, кафе «Пингвин» на Куреневке или, например, «выпердос» (тут Людмила, смеясь почти до слез, положила руку Славе на предплечье, мелко подрагивая, почти икая, подалась вперед, коснувшись носом его шеи).

Потом попросили, чтобы им вызвали такси, Людмиле вообще было отсюда два шага до дома, но они как-то синхронно решили, что лучше поехать на любимую смотровую площадку в Киеве в верхней части Парковой аллеи, пролегающей на курчавом днепровском склоне возле небольшого памятника летчику, откуда видно и Лавру, и весь левый берег с Русановкой, мост Метро в белых и красных огнях, мост Патона, весь Лесной, Дарицу, кусок Троещины. Выпив еще коньяка, они попросили меню, чтобы выбрать шампанское, для распития с ностальгически-радостными нотками на «схилах Дніпра».

— Надо взять самое лучшее, «Дом Периньон», — громко дыша, сказал Славик, большой любитель старого Киева.

— Или «Моэт и Шандон», — предложила Людмила.

— Как? Как ты сказала? — он тяжело обнял ее за плечи, она, подняв египетскую бровь и блеснув глазом, прижалась к нему щекой, еще глубже ныряя под Славкину руку, и захихикала:

— «Миньет Шандон».

— Да, миньет, бутылку «Миньет Шандон», кстати, оно почти на сто баксов дешевле, чем «Дом Периньон».

— Но «Дом Периньон» — это же «Дом Периньон»…

Рослый румяный официант с невозмутимым видом стоял рядом, ожидая, пока они определятся.

Уже в такси сообразили, что не взяли бокалов. Людмила все это время беспорядочно теребила Славкину руку, терлась головой и шеей, как кошка, о его плечо.

Таксист их плохо понял и поехал на Парковую аллею кратчайшим путем — со стороны Крещатика, нырнув под Чертов мост, на мгновение остановился из-за заминки, возникшей с выездом пары автомобилей из некогда популярного ресторана «Зозуля».

— О!!!! Кукуня! — хрипло засмеялась Людмила. Водитель двинулся нерешительно и медленно.

— Кукуня, господи, да я там десятиклассницей, в парке…

Славка засмеялся, схватил ее за коленку и чуть было не сказал: «И мы с Вадькой тоже…»

— Курила я там в парке! — гаркнула Людмила. — Остановите! Остановите, мы выйдем тут!

Слава пьяно и глупо смеялся, бросил таксисту сколько-то денег, держа в одной руке шампанское, другой обнял Людмилу.

В деревянном домике шашлычной «Зозуля» теплился слабый свет, на стоянке стоял всего один автомобиль. Вокруг висела тихая, невозможная для центра глухая ночь. Черные деревья смыкались голыми ветвями над узкой автомобильной дорогой, резким изгибом уходящей в темноту. С одной стороны была почти отвесная, поросшая редким кустарником песчаная стена, с другой, аж до самой набережной, тянулись вниз на несколько сот метров густые непролазные чащи, над которыми светящимися бусами горели вдалеке левобережные массивы. Именно туда они и направились, хихикая, ломая ветки и размахивая бутылкой «Моэт э Шандон». И когда глаза привыкли к темноте, быстро обнаружилась какая-то замусоренная поляна с чем-то вроде лавки. Славино лицо и руки были как бледные, чуть фосфоресцирующие кляксы, а у Людмилы глаза блестели по-кошачьи. Он первый полез целоваться и потом, будто не отрываясь от нее, все в одной, мягкой, идеально рассчитанной комбинации движений произвел и остальное тоже, отчего Людмила громко охнула, голосом матки и, взмахнув руками, перевернула бутылку. Шампанское заливало их одежду и волосы.

Потом, расхристанные, мокрые, липкие, обнимающиеся, с полупустой бутылкой они выкатились из зарослей на проезжую часть, пугая редкие машины, смогли-таки остановить частника и поехали осуществлять задуманную ранее часть плана по осмотру панорамы ночного Киева. Там договорились, что поедут сейчас к Славке домой, слушать музыку. Но уже в третьем такси за этот вечер Людмилу привел в чувство звонок мужа, и, хрипло «экая», она сказала, что скоро будет дома.

— Это будет несправедливо по отношению к нам самим, — туманно объяснила она, и они поехали обратно на Республиканский, всю дорогу долго, с какой-то сонной хмельной небрежностью целуясь, норовя пролить остатки шампанского.

Потом Славка поехал в клуб «Патипа», куда примчался Вадик с парой совсем юных девочек, студенток Авиационного университета. — Это была сплошная анархия и какофония, — шептал Славка, а Вадик сдержанно похихикивал, кивая, будто даже немного ревновал. Так как он выпил намного меньше, то был в состоянии смаковать и рассматривать со всех сторон зудящее предвкушение завтрашнего рабочего дня у них всех.

Стоит заметить, что никакой разрушительной силы в анархии и какофонии Людмила не обнаружила. Юра, увидев ее состояние, немного удивился, но не растерялся. Помог ей раздеться, снял вымазанные в земле трусы, оттряхивая от песка и прошлогодних листьев, отвел в уборную, где Людмилу стошнило, потом посадил в ванну, следил, чтобы вода не была слишком теплой, но и не ледяной. Она хрипло смеялась, по щекам текла тушь. Потом немного собралась, завернулась в халат, прошла на кухню, выпила воды с крупинками какого-то лекарства и, погладив мужа по щеке, отправилась спать.

Утром проснулась с головной болью, поморщилась, встала, выполнив усеченный комплекс йога-гимнастики, выпила стакан шипучего лекарства. Юра уже встал и взял на себя сборы мальчиков в школу и на занятия. Они вместе, как все эти четырнадцать лет, вышли из квартиры, и лишь у лифта Юра обеспокоенно взял ее за плечи и спросил, почти жалостливо:

— Так у нас все в порядке? — Да, вполне, — хрипло проурчала Людмила и приподняла бровь, улыбаясь своей египетско-чеширской улыбкой.

42

Семейная жизнь Светы Жук была такой же натянутой до предела, в трещинах и потертостях, как и ее здоровье. С одной стороны, если на первый взгляд, — все было нормально. Она бодро воспитывала и лечила детей, поддерживала в доме уют, общалась с подругами — но была еще и сырая, вся в ранах изнанка — непрекращающиеся воспаления по женской части, проблемы с желудочно-кишечным трактом, а еще приступы ужаснейшей мигрени, такой, что «на «Скорой» уже знают». Семейная жизнь с виду была такой же — есть довольно обеспеченный муж, который и их тоже обеспечивает всем, чем нужно, то есть раз в месяц выдается вполне реальная сумма на еду, детский досуг и так далее, плюс еще на лечение, санатории и непредвиденные расходы. Но ощущения, что они одно целое — дышат вместе и тому подобное, как пишут в глянцевых любовных романах, кочующих по кругу от мамы к подругам, — такого и близко не было. У мужа были какие-то бабы. Когда Светлана, не в состоянии устоять перед соблазном, залезла в его телефон и узнала страшную правду о параллельной жизни, то так растерялась, что пошла к подругам прямо среди ночи, и они проговорили много часов, хотя двоим из них нужно было утром на работу. Тогда и поняли, что никуда он, родименький, от них не денется. Несколько месяцев Светлана изображала, будто ничего не знает, а муж вел себя как обычно — иногда задерживался, иногда были командировки. Мудрые подруги уверяли, что мужичье — как кобели, и если у них со Светланой нет секса уже почти год (болезненная киста на яичнике, мигрени, доходящие до рвоты, бабушка чуть не при смерти — какой секс!), то он просто должен пойти «отлить» куда-то. А от нее он «никуда не денется», и Светлана, молчащая особым торжественным молчанием во главе кухонного стола, где собрались ее одетые в халаты одутловатые фрейлины с разбитыми судьбами, тогда внутренне согласилась — да, никуда не денется, а бабу ту было даже жалко. Потом уже, больше из спортивного интереса, она выписала из мужниного телефона пару подозрительных номеров и, набравшись смелости, позвонила — с телефонов тех же подруг. Один номер выстрелил с прямым попаданием. Баба, судя по голосу, ровесница мужа, а то и старше, охотно рассказала, что у нее взрослый сын Сережа, что они вместе со Светиным мужем ездят в Хмельницкий «за товаром» и что она его очень любит. На Светины заверения, что эта любовь ненастоящая, что он просто бережет здоровье за ее счет, яйца свои разминает, что она для него как тряпка, — любовница улыбчиво бормотала, что ее это не волнует, и вообще, она так не считает. Светлана сказала, мол, надо понимать, что он никогда не уйдет из семьи, что нужно хоть немного самоуважения иметь, женщина. Женщина что-то басила в ответ, но в целом разговором Светлана осталась довольна. С мужем они на этот счет так и не поговорили, а редкие ночные эсэмэски не прекратились. Когда у нее ничего не болело и мир вокруг тоже не болел, при благоприятном размещении небесных светил и правильной активности солнечных протуберанцев, Светлана могла показать о-го-го какие чудеса. Еще ей казалось, что она не просто умудренная опытом знахарка, а и совершенная любовница, под стать древнеримским гетерам, лучше любой гейши, с ее-то докторским чутьем и прошлым. Светлана любила вспоминать свое прошлое, гоняя чаи с подругами, пересказывать такое, чего ни под одной цветастой обложкой не найдешь.

Вадик позвонил ей во второй половине дня, когда они с подружкой сидели на кухне, обсуждая чьего-то чужого мужа, попеременно помогая Дарье учить уроки.

— Света, привет, тут у малого у моего вообще кошмар начался, — без всяких расшаркиваний бодро начал Вадик.

— Ой, привет, это ты? Это ты крысок у Верочки покупал в школе? Слууууушай, хорошо, что ты позвонил, я дам тебе телефон доктора, к ней запись на два месяца вперед, но вы обязательно сходите, таааак, Галюнчик, дай мне мою записную книжку, ага, да, спасибо, так, ой, сейчас я тебе дам телефон, ее зовут… ее зовут Ираида Ивановна, да, да, ей лет сто уже, но тетка, ой, дай бог вообще, к ней из Москвы едут, но очереди, я тебе сразу говорю… но как скорая помощь прямо сейчас поделай ему ванночки, пиши, что надо, я сама Соньке делаю иногда, у нее ведь экссудативный диатез с рождения вообще, так, в аптеке пойди купи череды, просто пачку, потом соль морскую, именно в аптеке — без всяких этих ароматизаторов, боже упаси…

Честно записав рецепт лечебной ванночки и адрес специальной государственной детской аптеки на Севастопольской площади, где сами на месте готовят мази, Вадик горячо поблагодарил Светлану и спросил, какой язык она учила в школе.

— Английский, а что?

— Да тут такой смех… короче, приехать должен один мужичок из Америки, сам он из Киева, но его вывезли шестилетним ребенком, и вот, впервые за эти годы, он должен вернуться на симпозиум какой-то, может, посоветуешь кого-то, кто может поводить его тут, город показать?

— Ой, нет, я не знаю, у меня девочки, что с языком работают, все… или это в выходные надо?

— Ну, там два дня, пятница и суббота.

Светлана стояла на одной ноге, прижав трубку к плечу, и внимательно рассматривала ногти с облезлым перламутровым лаком, прикидывая, какой глубины может быть пропасть между ее несправедливо обделенными судьбой подружками и неизвестным американцем украинского происхождения.

— Свет, там ничего сложного, во-первых, заплатит он хорошо, во-вторых, рестораны, обед, ужин, музеи там, театр оперный — хоть развеешься!

— Ты что, хочешь, чтобы я этим занималась? Да, кстати, сколько ему лет? Чем он занимается?

— Ему чуть за тридцать, физик-атомщик, развелся недавно, потому весь в работу ушел.

Света вздохнула, подумав об одной подружке, совершенно несчастной и неустроенной в этой жизни, как раз тридцати двух лет — идеальная партия для разведенного физика-атомщика, жаль, она ни бельмеса не знает по-английски.

Договорились, что Света поспрашивает, да и сама подумает.

До подружки дело так и не дошло, а потом, в какой-то из выходных, снова позвонил Вадик, сказал, что к Ираиде Ивановне записались, но сейчас новая проблема — у сына запоры по пять дней.

Запоры — это была фирменная хворь членов Светиной семьи. Особенной виртуозности в лечении запоров Светлана достигла, осуществляя мягкие и действенные интервенции в организм своей старой, на ладан дышащей бабушки, требующий предельной чуткости и нежности в обращении. Грамотно совмещая элементы особо деликатных методов с такими, что бодро и быстро справятся со зрелыми, в самом соку организмами, Светлана выработала целый комплекс противозапорных средств и методов, зависящих от таких тонких нюансов, как возраст, комплекция, запущенность болезни и так далее.

Рассказав Вадику о большинстве своих методов и средств, Светлана только потом вспомнила про одинокого американского физика-атомщика.

— Ты знаешь, я как-то никого не нашла.

— Так и не надо никого было искать, — громко затараторил Вадик. — Я только тебе хотел это предложить, я же понимаю… дети, кухня, болезни, Светка, ты когда в театре была последний раз?

Она вспомнила, что последний раз ходила с мужем на концерт Михаила Круга (тогда, соответственно, еще живого, земля ему пухом…) во дворец «Украина» — это было задолго до второй беременности.

— А тут хоть развеешься, рестораны, ты поведи его в место поприличнее — все оплачивается! И вообще, он такой мужик, о-го-го, как там с мужем у тебя вообще?

— Да ну его… никак, короче, — осторожно ответила Светлана, не в силах припомнить, чтобы они с Вадиком говорили о семейных проблемах (до этого вроде не доходило).

— А нам так твои примочки от диатеза помогли, слушай, на второй день все прошло!

— Правда? А ты пробовал, именно как я говорила, с чередой и морской солью без примесей, страшной такой? И мазь ландышевая потом, на какашки которая похожа?

— Ага, вообще супер вышло. Так что там муж, он хоть помогает тебе? Блин, как ты все тащишь на себе?..

— Ну, деньгами помогает, да, но там, в общем, Вадик, свои сложности есть.

— Ага, понял. Ну, так что, Свет, я скажу Слэву, что ты его поводишь. Что тебе привезти из Америки? Детям там, может, что? Тут Света загорелась, лихорадочно перебирая в уме, не столько свои гипотетические нужды, неосуществимые из-за ограничений местного ассортимента, сколько по подружкам. Она родилась все-таки в то время, когда словосочетание «привезти из Америки» было по-настоящему волшебным, уже само по себе дышало обещанием чуда.

Когда Славу поставили перед фактом, что в пятницу, 13 января, он прилетает из Нью-Йорка и ему необходимо быть в аэропорту с чемоданом, стоять в зоне прилетов, идиотски улыбаясь, он сперва очень рассердился. Вадик уже забронировал ему номер в отеле «Днепр» и договорился со своим водителем о транспортировке с некоторым налетом конспиративности и самодурства. Светлана, тем временем встретившись с Вадиком на детской площадке для получения аванса в размере пятидесяти долларов, всерьез занялась подготовкой. Готовились, как всегда, всей их дружной, рябой, больной, с разбитыми судьбами и задорным нравом женской компанией — где мамины подруги перемешались с ее собственными, и все они, в халатах или растянутых трикотажных кофтах, старые разведенки, жены изменщиков и алкоголиков, матери лоботрясов со стажем и совсем еще юных пупсов. Готовились встретить заокеанского гостя достойно, с размахом. На самой начальной стадии формирования стратегии знакомства с Киевом закладывалась идея знакомства гостя с любой из одиноких и полуодиноких дам, ни одна из которых в жизни бы не согласилась взять на себя главенствующую Светкину роль в этом мероприятии. Находясь под обаянием того же, родом из школьных 1980-х, волшебного заклинания «привезти из Америки», они рассчитывали провернуть авантюру, где скромная инвестиция из салатов «оливье» и фирменных, фаршированных грибами, куриных окорочков обернулась бы траншем в мир экзотических лекарств, заморских бытовых прибамбасов и всего того, что подразумевается в словах «связи за границей».

Славка, не знающий о готовящемся на себя покушении, находился в состоянии вялой тоски, порвав затянувшиеся на пару месяцев отношения с очередной провинциальной красавицей. Возможно, загляни он на кухню в одном из серых панельных домов далекого Лесного массива и увидь, какая там кипит работа, ему бы стало чуть веселее.

Чтобы внести некоторую ясность в события, бурлящие вокруг Славы, следует упомянуть инструктора по фитнесу Илону. Она не была замужем, не имела детей, и Вадик почти ничего о ней не знал. Иногда она оставалась ночевать у Славы и порой приносила и не забирала обратно какие-то вещи. Все это было так деликатно и просто, как в современном чувственном кино, — первой укоренилась не ее зубная щетка, а электронная рамка для фотографий с портретом мамы и сестры (таких же молодых, носатых, зубастых, блондинистых, с высокими челками, как она сама).

На Новый год тем не менее Слава и Вадик поехали без спутниц, немногословной и обстоятельной мужской компанией в составе четырех человек кататься на лыжах в Австрию.

43

Из широкого спектра современных развлечений со спортивным уклоном, как то: картинг, боулинг, скуба-дайвинг или сноркелинг, банджи-джампинг или пилотирование малых воздушных судов — Слава с более-менее выраженным энтузиазмом относился только к лыжам. Традиция разбивать отпуск на две части — зимнюю и летнюю — возникла еще лет десять назад, и начинал он, как и многие другие представители киевского среднего класса с Закопане, в Польше, потом была Словакия, потом в Карпатах появился Буковель с подъемниками, как в Европе, куда можно было съездить даже просто на выходные, потом оказалось, что народ уже вовсю осваивает Австрию и Францию. Славке, откровенно говоря, было совершенно наплевать на географическое положение лыжного курорта и на процент вероятности столкновения с солидными и достойными лыжниками на снежных трассах. В этом зато хорошо разбирался Вадик и, в отличие от всех, кто активно открещивается от своей национальной принадлежности, заявляя, что предпочитает места где «нет наших», очень радовался, завидев посетителей ресторанов «Велюр», «Феллини» и «Липский особняк» в ярких комбинезонах, румяных, властно натягивающих лыжные маски пронзительным морозным утром в скромной очереди на подъемник.

В этот раз организацией поездки занялся один из многочисленных Вадиковых друзей — недавно разведшийся и не придумавший ничего более оригинального, как поехать в тихий австрийский городок, в семейный пансионат, куда они ездили несколько раз вместе с женой и ребенком.

Там оказалось очень тихо, без фонтанирующих неоном вывесок и бурной клубной жизни. Вокруг подъемника стояло несколько двухэтажных гостиниц с белыми стенами, черным фахверком, деревянными ставнями и нарисованными масляной краской вывесками над входом в ресторанчик. Завтракать выходили прямо в лыжных ботинках. К вечеру настолько уставали, что никуда не ездили — пили пиво внизу, смотрели телевизор в баре и шли спать.

Русских все равно избежать не удалось — буквально в соседнем номере разместилось очень красивое семейство, прямо как из рекламы молодежной ипотеки или богатых аминокислотами завтраков: высокий блондинистый папа в самом расцвете лет, может, с немного блядунским лицом — искусственный загар, прищуренные зеленые глаза, мощная шея, чуть суховатые потасканные губы, — и миниатюрная, очень молодо выглядящая мама с невинным свежим взглядом, с некоторой печатью интеллекта и без тени стервозности, с темно-каштановыми прямыми волосами, просто уложенными на прямой пробор, и двое детишек — девочка лет семи, такая же хрупкая и застенчивая, как мама, и совсем еще крошечный пацанчик, которого кормили из соски и выгуливали по очереди в коляске, пока кто-то из родителей катался.

Как всегда, сошлись они сперва с Вадиком. Выяснив, что семейство не просто говорит по-русски, а еще и из Киева, Вадик не отлипал от них, причем демонстративно возился только с главой семейства и девочкой — это была у нее всего лишь вторая лыжная зима. Оказалось, что папа, Виталик Танцюра, довольно легендарная личность, известная в бизнесовых кругах.

Он начинал как программист-самоучка в те далекие, предмиллениумные поздние 1990-е, когда был Фидонет с эхо-конференциями, номер «аськи» шестизначным, в Интернет выходили с помощью дайл-апа от компании «Адамант» или через спутник в одном из корпусов КПИ, пользовались нетскейпом, и все русскоязычные пользователи более-менее знали друг друга. Как раз перед Миллениумом Виталик вместе с другом открыл провайдерскую контору, заодно взялся за разработку зарубежных проектов. Программистом он был виртуозным, мыслил, как все самородки-самоучки, необычно с точки зрения сухой теории и восхитительно в плане реализации замыслов заказчика, тонкого интуитивного понимания и расширения поставленной задачи. В отличие от остальных коллег по алгоритмам и протоколам, в большинстве представляющих собой астенического вида непричесанных, с козлиными бородками юношей в толстых очках, мешкообразных вязаных свитерах, пьющих пиво в прокуренных норах с низкими потолками и неформальной атмосферой, Виталик походил скорее на пижонистого представителя золотой молодежи. Свои первые серьезные деньги он честно потратил на поездку в Японию (где купил несколько толстых глянцевых, эстетски-квадратных порнографических книжечек), а потом пришло знакомое легкое чувство гармонии с окружающим миром, так, словно он сам строит его вокруг себя. Виталик хорошо и дорого одевался, следил, чтобы марка часов была самой правильной (надежной, не безмозгло дорогой, но и так, чтобы стоимость ощущалась приятной гирькой, когда надо), часто менял машины, отдавая предпочтение спортивным, 16-цилиндровым купе с турбинами. Пару раз Виталик попадал в неприятные истории, причем однажды его выкрали и продержали в подвале прикованным к трубам, применяя различные болезненные манипуляции, нацеленные не на открытие партизанской тайны, а служащие скорее тем, чем служит моча для хищника семейства кошачьих, которой он метит свою территорию, на которую Виталик позарился. Но он был бесстрашным, злым и очень активным, и подвальные манипуляции лишь подстегнули его творческий поиск в области сугубо денежной и организационной, где чистые, как кристаллы, алгоритмы устилали золотое дно. По мере превращения гонористого одаренного юноши в толкового интересного мужика Виталиковы интересы легко и гармонично изменялись — вместо шального увлечения машинами, полуподпольных квестов и смертельно опасных пари на то, чтобы доехать из Киева до Одессы за два с половиной часа (он выигрывал), пришло вполне солидное, но не менее интересное увлечение автопутешествиями в совершенно безопасные каменные пустыни Португалии и Марокко. Вместо виски он стал пить пиво, вместо старого хеви-метал — слушать латиноамериканский лаундж, вместо качания на турнике стал посещать занятия сальсой (к огромному огорчению жены). При этом оставались все-таки проплешины в демоверсии тридцатичетырехлетнего нового Виталика — больше всего, кроме сальсы, жену выводила из себя его хамская манера качать права, препираться с обслуживающим персоналом и лихачить на дорогах. В последнем случае Маша на Виталика орала, потому что он относился к тому типу водителей, которым необходимо быть первым, для чего приходится совершать порой смертельно опасные и ошеломляюще дерзкие маневры с выездом на встречную полосу и гонками по тротуару. Когда они были все вместе, над Машей будто висело большое черное облако, ее аккуратный, чуть выпуклый белый лоб слегка морщился, черные, словно нарисованные кисточкой, брови хмурились, карие глаза смотрели зло и куда-то вниз, губы были плотно сжаты. Так злятся хорошие девочки из правильных семей. А Виталик скакал вокруг них, шумел, хамил, мог сказануть что-то матом, хотя дочь была рядом и все понимала, Машины кулачки сжимались, кожа на скулах натягивалась, а он, хихикая, обнимал ее, притягивал к себе и говорил: «Ну, давай, побей меня, топни ножкой». — Громко ржал и целовал ее в затылок, дернув на себя, а Маша, борясь с накатывающейся улыбкой, по-прежнему злясь, пихала его локтем.

Как жена она была для Виталика очень скучной и очень подходящей, потому что эта симпатичная умная девочка отличалась потрясающей в нынешнее время верностью, семейно-ориентированным педантизмом и, как многие женщины небольшого роста, — железной волей. У Маши, как считал Виталик, напрочь отсутствовало чувство юмора, чем он безжалостно пользовался, при этом, обиженная, она вела себя достойно и стойко, без всякого жеманства. И в этом они были с ней на самом деле очень родственны по духу — прыгающий с парашютом Виталик и Маша — всегда без косметики, в строгих джинсах и флисовых «кенгурушках», такая, что, если надо, прыгнет за ним куда угодно и без парашюта.

Отдых в Австрии получался такой же безумный и испорченный, как и все предыдущие годы. Вообще-то они собирались лететь в Штаты, во Флориду, где ровно год назад Виталик сломал руку и покалечил несколько человек в результате пьяной аварии на квадроцикле. Виталик обожал Флориду, но именно после того Рождества он впервые испытал настоящее чувство вины по отношению к жене, которая была на девятом месяце (рожать должны были в Америке), ей было очень тяжело там, а он сорвался и пил не просыхая всю неделю, путался с какими-то девками, а когда пришел в себя — сидя на полу в номере, безудержно блюя, без портмоне, где были все карточки, паспорт, новый ультраплоский гаджет с сенсорным экраном и некоторая сумма наличными, в объятиях рыдающей беременной жены, — понял: что-то не так. На родах он был собранный, немного торжественный, заметно притихший и даже чуть не расплакался, когда чернокожая врачиха сунула ему в руки крошечного, почти фиолетового пацана, неожиданно теплого и сплошь покрытого шелковистым тонким пухом.

Летом они ездили в Италию, причем не на море, а в горы. Там, на берегах чистейшего, избегаемого русскими туристами и шумными тусовщиками высокогорного озера Гарда должны были получиться идеальные каникулы, но на деле оказался тихий ужас. Виталик выдержал там ровно день, потом, сославшись на какие-то дела, уехал. Как оказалось — в Рим, Неаполь, Салерно и так дальше. Взял самый мощный из доступных в прокате автомобиль-кабриолет и, упиваясь жизнью, радуясь, как мальчишка, поехал кататься по Италии, полный уверенности, что жена с грудным сыном и приболевшей дочкой отлично справится и без него. Маша почему-то очень обиделась и не разговаривала с ним оставшиеся три дня отпуска и всю дорогу обратно. Принять окончательное решение ей было трудно, потому что по выходным он таскался с дочкой по всяким «Дывосвитам» и прочим детским развлекательным центрам, стрелял с ней из лазерных пистолетов, пел в караоке, танцевал на специальных автоматах с разноцветными кружочками, наступать на которые нужно в особом порядке и под музыку, скакал, визжа и кувыркаясь, на батуте, покорял лазательную стену с пенечками-выступами, объедался мороженым и обожал «Макдоналдс» и «Мак-Драйв», попкорн и мультики в кинотеатре. И получался какой-то диссонанс — лопающаяся от любви и эмоций, подпрыгивающая, обнимающаяся с горящими глазами Лизка и обиженная, немногословная, резковатая Маша, раздраженно пожимающая плечами, скидывая мужнюю руку. Виталик не мог усидеть на месте, да и Маша, в общем-то, тоже не могла и понимала его, и любила, придурка, возможно, больше, чем собственных детей, но все время все что-то шло не так, хотя, если рассказывать знакомым, те только глотали слюнки от зависти — роды в Америке (они там прожили три года, Виталик работал по контракту, Лизка научилась сносно болтать, читает английские книжки), абсолютная финансовая независимость — муж деньги приносит пачками, у Маши есть своя отдельная карточка — на хозяйственные нужды, а Виталик еще несколько раз в год дарит дорогие подарки — золото, которое она не носит, после того ужасного лета купил ей новую машину — черную «RAV 4», плюс, когда приходят гости (жили они в частном доме сразу за Киевом), Виталик развлекает всех так, что народ просто давится от смеха, очаровывает приведенных детей до состояния эйфорического возбуждения — лазит с ними под стол, производит волшебные смеси с применением соды и зеленки, устраивает конкурсы на самое быстрое обматывание туалетной бумагой и так далее. Все смотрели на них и вздыхали от зависти и умиления.

Перед этой поездкой Маша решилась на ультиматум. Она показала мужу заполненное заявление о разводе, сказала, что если что-то пойдет не так, то забирает детей и переезжает к маме в двухкомнатную квартирку в отдаленном от центра микрорайоне. Виталик наобещал кучу всего и до сих пор держался нормально.

Приезд Вадика с компанией оказался как нельзя кстати, потому что уже на третий день рождественских каникул Виталик был готов взвыть от тоски. Кататься одному было вроде интересно, скорость заводила, к тому же тут были отличные трассы, в том числе и черная сертифицированная FIS. Но нужно было после каждого спуска меняться с Машкой, которую скорость заводила не меньше, и по двадцать минут гулять по крошечному поселку с коляской, из которой то и дело доносились отчаянные вопли. Маша прибегала распаренная, румяная, громко сопящая, снимала маску, бросала лыжи и вынимала сына, тяжело взваливая на руки, так что он — в комбинезоне с капюшоном — заслонял всю верхнюю половину ее туловища. Виталик периодически мухлевал и вместо одного спуска совершал два, а то и три. Машка злилась, и, когда приходила после своего спуска, грубо швыряла в него ски-пассом, отходя с ребенком как можно дальше.

С Вадиком спуски стали веселее. Из-за новых ботинок у Вадика неожиданно проснулся голос старой травмы, и он предпочитал передохнуть после каждого спуска возле коляски вместе с Виталиком, пока каталась Маша. Вечерами компания Вадика и Славика собиралась теперь впятером — вместе с Виталиком. Маша оставалась в номере с детьми и злилась, но договор был вроде и не нарушен: ведь муж, по большому счету, вел себя сносно, за пределы гостиницы не уходил.

В одно пронзительно-солнечное утро в очереди на подъемник к Маше подошел Слава, с которым они до сих пор только переглядывались. Комплекцией и лицом он слегка напоминал Виталика, но был явно поспокойнее, типичный интроверт. Катался он очень уверенно и сразу указал Маше на некоторые ее технические промашки, к исправлению которых она приступила с энтузиазмом и благодарностью. На колясочном карауле ее неожиданно сменил Вадик, который, увидев их, приближающихся на почтительном расстоянии друг от друга и аж светящихся от предвкушения чего-то, никак не связанного с лыжным спортом, сказал, что нога совсем не годится, и он, пожалуй, еще посидит. Малыш как раз заснул, и Маша, посомневавшись, пошла со Славой на подъемник. Виталик двинулся следом, чуть отставая, с недоумением глядя на их спины.

Возмездие пришло на следующий день. Они ужинали все вместе за одним столом, и Маша сидела рядом со Славой и смеялась так заливисто, что Виталика вдруг осенило, что он уже почти забыл, как звучит ее смех. Виталик, конечно, задержался в баре, хотя Маша попросила его побыть с детьми, пока она посидит там с ребятами, впервые за весь отпуск. Виталик сказал, что нечего показывать дочери пример, как становиться неверной женой, коротко хохотнул и, накинув на плечо куртку, поскакал вниз. Маша успела запустить в закрывающуюся дверь его лыжной маской и прошипеть: «Урррод». Лизка смотрела на нее с явным осуждением.

— Мама, почему ты всегда кричишь на папу?

Маша закрыла глаза и принялась считать до десяти, как всегда делала в подобных случаях. На следующий день Виталик куда-то уехал вместе с Вадиком, решившим на время завязать с лыжами из-за больной ноги. Славка знал все про ногу и испытывал смешанные чувства: ему было жаль Вадикова времени и драгоценного отпуска, он ведь любил лыжи и уставал на работе, выходило, он приносил эту жертву ради игры, и все само складывалось так, что Славке нужно действовать, а все, что касалось заранее оплаченных действий, Славку напрягало.

Катались они теперь, сменяя друг друга втроем — Вадик, Славка и Маша. Куда уехал Виталик, никто не знал, телефон он, как обычно в таких случаях, выключил.

Новый год Виталик встретил в соседней стране, в городе Венеции, где с лета остались некоторые знакомые русского происхождения, и это все вылилось в настоящую феерию.

А Маша, уложив наконец детей, за десять минут до Нового года спустилась в бар, где сидели ребята, и, по-прежнему не обнаружив среди них мужа, развернулась было, чтобы уйти, чувствуя, что сейчас расплачется. Слава тут же встал, незаметно толкаемый Вадиком, и предложил ей немедленно подняться на гору, где они катаются, в кафе.

Новый, 2006 год застал их на хорошо освещенной, совершенно безлюдной улочке, откуда открывается невероятный вид на долину, городишко с церковью со шпилем и разноцветные пальмочки фейерверков. Там, где они стояли, было поразительно тихо. Приморозило, и под ногами поскрипывал, мерцая, снег.

— Уже… — глухо сказала Маша. Слава, продолжая смотреть на городок, осторожно взял ее за руку и легонько сжал.

Недополученное тем тихим сказочным вечером, полным легкости и боли, вернулось только в Киеве.

Виталик пообещал поехать на день рождения к девочке из Лизиного кружка (его позвали как толковую подмогу приглашенным клоунам), но бессовестно опаздывал — и тут разыгралась настоящая драма. Где-то возле Одесской площади его джип подрезал неказистый «Ланос». Этого Виталик не мог оставить просто так и, хотя им нужно было в другую сторону, помчался за «Ланосом». Там за рулем сидел, судя по всему, его неизвестный собрат по ночным квестам, потому что обогнать «Ланос» не удавалось — позорное детище узбекского автопрома ловко перестраивалось из ряда в ряд, прячась за маршрутками, и Виталик впервые пожалел о габаритах своей надежной машины со всеми приводами и встроенной лебедкой.

— Ну сссссука!!!! — заорал он, крутанув руль и выскакивая на встречную полосу. «Ланос» уже был в правом ряду.

— Виталик, успокойся! Виталик, прекрати! В машине дети!!! — орала Маша.

Лизка, отстегнувшись от детского бустера, просунула голову между спинками передних сидений и восхищенно улыбалась.

«Ланос» имел несколько возможностей улизнуть во дворы и переулки, но ими не воспользовался, что еще больше раззадорило Виталика — значит, не боится, значит, не ставит ни во что.

Они уже давным-давно съехали с намеченного маршрута и теперь мчались куда-то на Соломенку. Чудо узбекского автопрома проявляло неожиданные технические возможности, разгоняясь до 170 км в час. Наконец «Ланосу», судя по всему, все это надоело, и перед нырком в тоннель на Севастопольской площади он неожиданно взял резко вправо, при этом красиво — никого не подрезав, и, когда Виталик уже находился по ту сторону бетонного заграждения, — высунул из окна загорелую руку, сложенную во всем известный жест.

— Ах ты ж дрочила черножопая!

— Хватит! — дрожащим голосом, но очень громко и страшно скомандовала Маша.

— Что, пусик? — спросил Виталик все еще злой, тяжело дыша, но уже расслабленно откинувшись на спинку сиденья, протягивая руку, чтобы потрепать жену по волосам. Она, как обычно, неумелым девчачьим движением отбила ее.

— Как же ты меня достал! Останови машину! Я не могу сидеть с тобой рядом! Останови!

Виталик послушно причалил к троллейбусной остановке. Маша, считая до ста, молча вышла из машины, умеренно хлопнула дверцей и быстро пошла, не оборачиваясь, куда глаза глядят.

— А мама нас бросила, — сказал Виталик и заржал. — Папа, поехали, а то правда опоздаем, — сказала Лиза, послушно заползая обратно на свой бустер.

Маша шла не разбирая дороги, быстрым злым шагом, сперва по выложенному плиткой тротуару, потом по бетонным лабиринтам подземного перехода с заваленными китайским тряпьем лавчонками, вынырнула оттуда, обнаружив себя на широком лысом острове между двумя трассами — перед «Макдоналдсом» на Севастопольской площади. Там она решила передохнуть и подумать, взяла себе невкусный салат в пластиковой миске и синтетический яблочный сок. А потом решила написать эсэмэску Славе, который недавно сообщил о своем возвращении с лыж и интересовался, как у них дела. Маша тогда не ответила.

Что-то в тоне ее сообщения показалось Славе подозрительным, и, сойдя с беговой дорожки в полупустом сонном спортивном клубе, он спросил, можно ли сейчас позвонить, поболтать.

Через полчаса, с мокрыми после душа волосами, он уже парковался возле «Макдоналдса», а еще через час они ехали на Бессарабку.

— Он не принадлежит себе, он готов бросить все ради сиюминутной прихоти! — твердила Маша, скупо жестикулируя, сидя так ровно, что ни один локон не сдвинулся с места на ее уложенных на прямой пробор волосах.

Они молча зашли к Славе в квартиру. Стояла привычная белая солнечная тишина. Кремовые римские шторы делали освещение дымчатым, как в той тихой Винницкой гостинице, когда вовсю валил снег. Она разулась, равнодушным взглядом избалованной девочки посмотрела по сторонам, не впечатляясь. Потом позвонила няня и спросила, можно ли дать ребенку сок из трехлитровой банки, Маша закатила глаза, отошла в сторонку и очень спокойно, с легким нажимом рассказала, что для малыша есть отдельное детское питание, что баночки называются «milupa», и кормить его можно только из них, и прибавила: мол, спасибо за звонок, спасибо, что решили все-таки посоветоваться.

— Это правда очень важно, — тихо и серьезно сказала Маша.

Слава подошел к ней сзади и обнял. Она напряглась, опустила руку с телефоном, стояла не шевелясь.

В этот момент Слава вдруг остро заскучал по Любушке, ему показалось, что она точно так же вздрогнула бы и не шевелилась. Это было как в танцах, когда ведешь партнершу.

— Как называется твоя детская каша? — спросил он, наклонившись к ее уху, почти касаясь его губами, вдыхая тонкий цветочный запах ее волос.

— Милупа.

— Смешное слово.

Он продолжал держать ее, соприкасаясь всей доступной поверхностью тела.

— Да.

Он положил ладони на кисти ее рук, поднял их, так что теперь Маша будто бы обнимала сама себя, а потом уже ее обнимал Славка.

— Я скучал по тебе, — сказал он, чувствуя, что это именно то, что нужно сказать в данный момент.

Маша неожиданно почувствовала, что сейчас заплачет, чуть вывернулась в его руках, стала к нему лицом и аккуратно прильнула, прислонившись щекой к его плечу, вполне по-дружески. Слава осторожно гладил ее по волосам.

— Господи, как я устала… как же я устала…

Подождав еще немного, он, усилив захват, перетащил Машу в гостиную, она удивленно хмыкнула и потом, когда его губы уже осторожно ставили, как пробную печать, первый поцелуй, уверенно взяла его за руки, погладила по щеке и сказала:

— Славик, ты такой хороший… но ты понимаешь, что если мы сейчас… то я уйду от него, да?

Он не ответил, расшифровав ее слова как замаскированное одобрение и согласие. Ловким движением засунул руку ей в брюки, сзади, ткань оказалась неожиданно эластичной, и передвижению ничего не мешало.

— Что же ты делаешь? Господи… Слава, я не готова, я не… — тихонько простонала она, хмурясь, закрывая глаза.

— Господи… — прошептал Слава, — ты же вся мокрая там.

Машу била крупная дрожь, она сидела, откинувшись на спинку белого дивана в гостиной и закрыв лицо руками. Слава сидел на полу у ее ног, стягивая с нее брюки. В прихожей надрывался телефон. Сквозь звон и туман нахлынувшего возбуждения Маша казалась ему чуть уменьшившейся ростом Любушкой, и воспоминание о ней — о запуганном любопытном взгляде ночью в машине, о глупых беседах об истории начала двадцатого века — выливалось в поток особенной страстной нежности, с которой он, как в бреду, отстраняя цепкие беспомощные женские руки, прильнул туда, откуда, развинчиваясь кисельными спиралями, простирались и надуманные поводы, и объяснения, и флюиды, и сомнения, и уже свершившееся прощение акта сегодняшнего автомобильного хулиганства.

Мысль о Любушке имела еще один неожиданный эффект — когда они сползли с дивана на пол и в солнечной белой тишине прошелестел презерватив, — прошло всего полминуты, даже меньше, и Славка с удивлением понял, что на этот раз уже все, и произошел почти конфуз.

Маша трактовала это по-своему.

Она думала, что бедный Славка, которого наверняка пару месяцев назад жестоко бросили (он вообще зануда, сразу видно), все это время пребывал в состоянии капитального воздержания, и мысль о произошедшем конфузе распускалась внутри ее душистым цветком доверия и тихой уютной нежности.

Они попили кофе, обмениваясь любезностями и продолжая знакомство с квартирой. И потом, так же точно, будто ничего не случилось, с идеальным ровным прямым пробором, с волосами как шоколадный шелк, она сидела напротив него в кофейне, аккуратно пробуя мокаччино с густой белой пеной, и сказала:

— Я буду уходить от мужа, Слава. Ты готов жить вместе?

Он посмотрел на нее, не решаясь взять за руку (но взгляда в принципе было достаточно, потому что Маша ощутила там, внизу, будто льется и шевелится ванильная карамель со сливками, просто от одного этого взгляда).

— Ты замечательная, — сказал Слава.

Маша улыбнулась, опустила взгляд, чуть нахмурилась, теребя край салфетки.

— Я готов ко всему, только давай не будем спешить и делать глупостей, подумай сама, надо ли оно тебе, подумай.

Она чуть дернулась, дыхание перехватило, и осторожно взяла его за руку.

— Будто электричество бегает, — тихо сказал Слава.

— Черт, если бы ты знал, что только что наделал.

— Не надо, — он подался вперед, так что они почти соприкоснулись лбами, вкусно, остро, до головокружения пахло кофе, — мы оба только что что-то наделали.

Потом приехал внедорожник ее мужа — с двумя лебедками, с фарами на крыше, большим багажником с двумя запасками и прочими необходимыми в городе аксессуарами. Славка на всякий случай ушел чуть раньше и наблюдал из соседнего магазина за процедурой временного возвращения в семью, причем показалось, что Виталик все равно его заметил.

44

Зима 2005/06-го, если кто помнит, была непривычно холодной. На фоне глобального потепления неожиданный двадцатиградусный мороз, вцепившийся в большую часть территории Украины и не отпускавший обледеневшие дороги, голый Алчевск со взорванной котельной, опустевший, в белой дымке Киев аж до середины февраля, вызывал у людей смешанные чувства: ощущение спокойствия за воцарившееся климатическое равновесие и подзабытый животный страх за свою жизнь в колючем разреженном воздухе.

Гулять с колясками стали реже, многие вообще неделями не выходили на улицу, оставляя прочно укутанных малышей спать на балконах и под открытыми окнами. Но даже налаженное погодой вынужденное ограничение общения с подругами не скрыло от взъерошенной белобрысой Маринки наступления какого-то отчуждения в отношениях с мамашински-гулятельным социумом. Сейчас, когда детский морозный сон давал стойких два с половиной часа оправданного домашнего безделья, особенно заманчивой казалась перспектива долгих телефонных разговоров о всяческих женских глупостях. А говорить с Маринкой никто особо не рвался.

«Глупые домашние курицы, инертное бабское инкубаторное сообщество», — думала Маринка, набирая очередной телефонный номер. Дело в том, что Рождество они семьей встретили в Париже, где удачно задержались на полтора дня, чтобы потом лететь в Мексику. У знакомых, привыкших к Турциям и Египтам, это путешествие должно было вызывать бурю разнообразных чувств, но посидеть за чашечкой чая у себя дома (чего Маринка в прошлом старалась избегать) и полистать свежие фотографии до сих пор ни с кем не удалось.

Отчуждение началось после возвращения Валерии, над которой, надо признаться, за полтора месяца позорной ссылки мамашечно-площадочная братия здорово поиздевалась. С разговоров о ней, из серии — бес в ребро и там (очень грубо) в работе — начинались их встречи и разговорами о ней же кончались. Удивительно, как похожи на кур эти с виду спокойные, приземленные женщины, с какой яростью, первобытной страстью и механической, не знающей устали методичностью они начинают клевать и разрывать на куски упавшего — кто бы он ни был. Бабская жестокость и беспринципность поражают своим размахом и резкостью в переключении внимания.

Словом, в умиротворенном, полном духа счастливого материнства мирке подгузников, ползунков, грызунков и чашечек-непроливаек бушевали нешуточные страсти. Маринка и не думала сдаваться, и вскоре падшая женщина Валерия, лицемерка и потаскуха, превратилась в настоящего врага, так долго отсутствовавшего в лишенной журналистских страстей домашней жизни, — врага достойного, занявшего прочное место в ежевечерних мыслях, в необходимом минимуме женских тревожных дум. Сейчас Маринка уже отвоевывала сторонников, разбив некогда дружную компанию по политическому признаку — ты за кого? — и в случае перехода на сторону врага, человек этот, такая же молодая мать, обеспокоенная теми же мыслями о детском здоровье, о том, как ублажить мужа и разрешить конфликт с его родителями, становилась словно представителем другого вероисповедания, расы и даже другого языка.

Самое удивительное, что в собранной воедино картине конфликта между некогда дружившими женщинами отсутствовало зерно разума, никто не задавался вопросом: а при чем тут вообще Маринка и почему скудным лагерем противников Валерии руководит именно она, и какое отношение именно она имеет к факту якобы измены Валерии мужу? Маринка, привыкшая рассчитывать все наперед, просекла возможное зарождение подобных мыслей и их естественное продолжение — а потому, что зачем-то она же сама все это и начала, подарив неблагодарным курам не один час приятнейшего времяпрепровождения, когда, сгрудившись на площадочной лавочке, в нетерпении отсылая то и дело подваливающих детей или покачивая коляски, они, разрумянившиеся, блестя глазами, до головокружения обсуждали черный джип, и красную приплюснутую иномарку, и букет, и чуть было не отнесенное заявление в милицию, и — Маринкин бенефис — явление в офис на Берестейке. Конечно, были и непосвященные знакомые на дочкиных кружках-«развивалках», были общие семейные друзья, с которыми они стали выезжать на бранчи в гостинице «Хаятт», сдавая детей в игровую комнату. Но именно тот, околодомный, самый примитивный из всех (казалось бы) женский социум, казался теперь самым желанным. А Валерию Маринка стала просто ненавидеть. Так, как в школах, — без видимого чувства логики, но зато рьяно, самоотверженно.

Еще Маринка в своих мельтешащих мыслях одаривала Славку смесью той же школьной ненависти и чесучей жаркой тоски. Она мучилась, что этот мужчина по какому-то чудовищному недоразумению достался идиотке Валерии, доказывая в очередной раз несовершенство организации вселенной. Была еще одна мысль, от которой лилась самая тягучая, самая черная, несмываемая смоляная ненависть, — что именно со Славкой она бы, возможно, и могла бы испытать самую настоящую, в фильмах и стихах воспетую любовь, взаимную и очень красивую, без дураков.

Маринка научилась строить свои автомобильные маршруты в центр города таким образом, чтобы проезжать по Бассейной улице мимо его дома. Также она старалась вести слежку за розовой двадцатичетырехэтажной «свечкой» Валерии, ведя учет прибывающим и отчаливающим черным джипам и красным, хоть немного приплюснутым иномаркам. Из-за нагрянувших морозов шпионскую программу пришлось свернуть, что добавляло раздражения и неудовлетворенности, бестолкового шатания по дому наперевес с молчащей телефонной трубкой.

Садовников, Маринкин муж, сотрудник стабильной мультинациональной компании, после всех новогодне-рождественских корпоративных мероприятий имел несколько приглашений на правильную, заключительную вечеринку, на которой-то как раз и должны были быть все те, кто две недели кислых государственных корпоративов прокатались на лыжах и покупались в теплых морях. Очень правильный ход, ведь не зря Садовников работал в сфере рекламы и пиара. «Друзей» у компании была уйма, и Маринке ничего не стоило выпросить у мужа два пригласительных. Если верить дуре Валерии, Слава был чуть ли не учредителем, словом, отличный «друг», грех не пригласить.

С этими мыслями, оставив детей няне, Маринка помчалась на Берестейку. Прямого телефонного номера Славы у нее не было, как и названия фирмы, но офисный комплекс стоял один-одинешенек стеклянно-металлическим прямоугольником посреди бурой промзоны с полчищами голодных собак и хитросплетением рельсовых путей вокруг станции Октябрьская-товарная. Славина фирма занимала весь последний этаж, это Маринка хорошо запомнила.

Директора, как и следовало ожидать, на месте не оказалось, но Маринка разжилась их фирменной визиткой и парой ручек, а еще наклейкой на автомобиль, специально для Валерии.

Приехав домой, она выдержала паузу, потом позвонила в офис, секретарша сказала, что директор еще не определился насчет своего присутствия.

Нажав на кнопку mute и перегнувшись через стойку, она прокричала на кухню:

— Слава! Я тебя умоляю, скажи сейчас, а лучше отдай эти пригласительные мне!

Слава сделал вид, что не слышит, и продолжал задумчиво размешивать сливки в кофе.

45

Тем временем неумолимо приближалось 13 января, и Слава чувствовал себя все более неготовым к двухдневному исполнению сложной роли американского физика-атомщика. Острота ситуации, по мнению Вадика, заключалась как раз в том, что Слава ни разу не видел своего очередного партнера по бесчестным играм, даже предположить не мог, какая она. Этот аттракцион должен был потрясти их своей реалистичностью. Вадик говорил, что сейчас становится по-настоящему интересно, и он по правде завидует Славке. Славка испытывал спорные чувства трезвого отторжения и липкой, маньячной заинтересованности, клокочущей атласными клапанами внизу живота — точно как с теми лягушками в Карпатах. Еще Славка думал, что он поддается шизофреническому буйству Вадиковой фантазии, но одновременно чувствовал, как открывается спасительная дверца в нишу удовлетворенности, равновесия и спокойствия — то, что ищут в сноркелинге, путешествиях в Гоа и в гости к Деду Морозу за Полярным кругом. Словом, с наступлением роковой пятницы Слава пребывал в смешанных чувствах, обрамленных приятным, тонизирующим беспокойством.

Влад, Вадиков водитель, должен был заехать сперва за Светланой на Лесной массив. «Sviiiiitlana», — думал с английским акцентом Слава, прикидывая, как будет здороваться, хлопать глазами, удивляться, много улыбаться и говорить «yes» и «oh, it’s great!».

В пятницу утром позвонила Любушка. Она долго объясняла, кто она, а Славка, увидев ее номер, вдруг ужасно занервничал, поскорее зашел к себе в кабинет и закрыл дверь. При этом у него было такое выражение лица, что сотрудники тут же поняли, что звонок вряд ли касается работы. Она поздравляла с Новым годом, потом Слава перезванивал, чтобы она не тратила денег. Любушка спрашивала, не в Киеве ли он случайно, потому что пыталась пробиться пару раз, но абонент был вне связи. Слава сказал, что да, он тут, только приехал.

— Просто у меня есть знакомая, ее зовут Анжела, у нее случилась беда, она рассталась с отцом своего ребенка и…

— Отцом своего ребенка, — улыбаясь, передразнил ее Слава.

Любушка осеклась, потом хихикнула и продолжила:

— Да, и ей совершенно некому помочь перевезти вещи, посвященных в конфликт немного, она спрашивала, вдруг у меня есть кто-то с машиной. Тут я сразу подумала о… о…

— Обо мне, мы на «ты», Лю.

— Да, — она снова хихикнула, в трубке шмыгнуло и зашелестело, — да, о тебе, вот.

— Хорошо, я смогу завтра в первой половине дня.

И по дороге в аэропорт на своем «паркетном» джипе (не под стать Виталькиному внедорожнику) он думал, что это всего лишь два дня — и будет снова смешная глупая Любушка и что если началась такая жара в этом плане, то вполне можно затащить ее к себе в гости, а лучше — в «Премьер-Палас», устроить сказочную ночь, сделать ей хоть раз в жизни праздник. Икра такая, икра сякая, шампанское, устрицы, выложенный бирюзовой мозаикой бассейн, джакузи, ресторан, массаж. Припарковавшись на стоянке длительного хранения автомобиля (на котором без пяти минут физик-атомщик должен был отбыть домой после симпозиума), Слава даже позвонил Вадику и поделился идеей про посвящение Любушки в Золушку на одну ночь.

— Дурак, не делай этого, не трогай ты ту Любу, — неожиданно сказал Вадик и объявил о состоянии крайней степени готовности, потому что Svyetlana уже на подъезде. Слава ничего не понял про Любушку, но мысль о воскресенье все равно приятно грела.

Ждать в крошечном душном зале прилетов Киевского международного аэропорта Борисполь пришлось минут тридцать — ровно столько, чтобы на лице отразились обеспокоенность, усталость и желание, чтобы его отсюда поскорее забрали. В руках Славка держал слегка помятую бумажку, которую схватил в офисе в самый последний момент со словами: «Kiev Nuclear Forum», — у ног стоял средних размеров чемодан на колесах, который он брал в одно-двухдневные командировки. Чтобы быть больше похожим на американца, Слава решил «прилететь в Киев» в коротком сером плаще, но в теплых рукавицах и идиотской французской ушанке, как из мультика про почтальона Печкина, — при всей нарочитой кособокости — выполненной с большим вкусом и одним французам доступным шармом. Каждые три минуты к Славе подваливали мужики в кожаных куртках и, играя ключами, спрашивали: «Такси-такси»? Встречающий рабочий народ с нервно бегающими глазами внимательно, с одобрением, изучал надпись на его бумажке, потом, полнясь надеждами, шел дальше в зону прилетов. Встречающие кого-то женщины тридцати с чем-то лет — стройные, остроносые, в серых деловых костюмах производства Турции, с одинаково темно-красными волосами — кокетливо посматривали на него, делая вид, что сочувствуют. Слава решил, что будет говорить немного по-украински. Родившись от исконно русской мамы, Слава так и не смог, даже за годы независимости, выучить украинский, и имитировать чужеземный акцент с этим языком было куда проще, чем с русским.

Наконец они появились. Влада Слава видел мельком пару раз, но без Светланы бы ни за что не узнал тут.

Она была в красном пальто и с розовой шалью — румяная, щекастая, как матрешка, с пышно уложенными светло-русыми волосами, с воинствующим чубом и зелеными тенями. Вбежав впереди Влада и чуть не задев Славин чемодан, стала продираться к выходу из зоны таможенного контроля. Потом вернулась изучать табло с прилетами. По легенде, Слава прилетал из Франкфурта полтора часа назад, о чем Светлана узнала от Вадика, уже находясь в машине.

Не найдя франкфуртского рейса, Светалана стала оглядываться, взволнованно придерживая шаль и поправляя прическу. Влад лаконичным кивком указал на стоящего у выхода Славу. Близоруко щурясь, Светлана зашагала в его сторону, стараясь разобрать, что написано на табличке.

— А, — сказала она, остановившись перед Славой. Слава вежливо и немного жалобно заулыбался.

— А, — повторила Светлана, ощутив неожиданную дрожь и резкий скачок давления, а также бесповоротность и реальность происходящего, что своей явственностью придавливало какие-либо зачатки удовольствия.

— Хэллоу, — не выдержал Слава.

— Хэллоу. Сори. Йор плейн из арайв нот фром Штаты, из арайв фром Франкфурт.

Слава стал улыбаться, показывая, что все страшное уже позади, и с надеждой покосился на выход. Влад молча взял его чемодан.

— Май нейм из Света, — сказала она, и Слава осторожно взял ее за руку, подержал несколько секунд. Рука была холодной, с очень тонкой, бело-синеватой кожей.

Потом Слава с любопытством осматривал бориспольскую стоянку и пешеходную дорожку, обозначенную на асфальте длинной, идущей с двумя изломами «зеброй». А еще небо, потому что он давно заметил, что все прилетевшие в Киев иностранцы, выйдя из аэропорта, проверяют небо.

— Nice to meet you, Sveta, my name is Slava, — сказал Слава.

— Слава? Слава, да? Вячеслав? — Она шла, как все встречающие иностранцев растерявшиеся женщины — сбоку и немного забегая вперед.

— Yes, Vyatcheslav, — подтвердил он, поняв, что Влад тут явно лишний.

Доехали нормально, Светлана пересказывала, немного посмеиваясь над собой, текст из учебника по английскому языку для шестиклассников: «Kiev — is the capital city of Ukraine». Слава понял, что для того, чтобы заговорить на ломаном украинском, ему нужно сперва выпить.

— Си? — воскликнула Светлана, когда они выехали на Южный мост и открылся вид на Лавру. Слава с утроенным вниманием уставился в окно.

— Зыс, — пояснила Светлана.

— Wow, — помог ей Слава.

— Йес, зыс из Лавра.

Влад повез их по крутому Печерскому спуску, прямо мимо лаврских стен.

— Зыс из хотэл «Салют», — важно проговорила Света на площади Славы. — Зыс из нот йор хотэл. Йор хотэл — это «Днепр».

Слава сокрушенно развел руками и покорно закивал, провожая взглядом «Салют», о котором у него остались весьма гадкие воспоминания, как о периоде, когда, увлекаясь легкими наркотиками, он играл там в казино, а чтобы не играть — старался поскорее уйти с купленной женщиной, но по прибытии домой от чужого присутствия становилось тошно, и он снова отправлялся что-нибудь нюхать, а потом возвращался на такси обратно в «Салют».

В «Днепре» был шикарный вестибюль, сносный зал для переговоров и совершенно отвратительные номера, типа «одноместный стандарт», расположенные по коридору со светлыми стенами и блеклым паркетом, еще помнящим отпечатки ног советских фарцовщиков и валютных проституток. Как договаривались, до стойки регистрации Влад Светлану не пустил, а Слава аккуратно вынул конверт от люфтганзовских билетов, куда вложил свой заграничный паспорт с украинским гербом. С магнитной карточкой-ключом от номера, бросив плащ на согнутую в локте руку, он вернулся к стоящим в холле Светлане и Владу.

— My conference will start right here in an hour, just enough to take a shower and grab something to eat. So, will you be taking me out somewhere tonight?

Светлана беспомощно покосилась на Влада, продолжая улыбаться, вспоминая почему-то текст «My family consists of five persons».

— Он спрашивает про планы на вечер. Конференция начнется через час, у вас билеты на когда?

— А, тикетс! Йес! Тарас Бульба!

— Taras what?

— Бульба! — сказала Светлана, думая наконец о том, что находиться в этом шикарном фойе ей приятно и что перспектива грядущего вечера тоже весьма заманчива.

— Bulba, — повторил Слава, кивая.

Договорились, что до театра пойдут пешком, Влада отпустили. Светлана отправилась на метро.

Дома были все в сборе — а Люсечка, та тридцатидвухлетняя одинокая женщина с трудной судьбой, сидела в пышной кремовой блузке, с нервным румянцем, смотрела на Светлану жарко и ультимативно. Светлана, специально чуть потягивая время, стала аккуратно вешать пальто и шаль, протирать обувь. Из дверного проема на кухню на нее внимательно смотрели две мамины подруги — в юности совершенно разные и по типажу, и по комплекции, но с годами приблизившиеся почти к фотографической идентичности — с одинаково скрипучими, басистыми голосами, с как бы стекающей к ногам треугольной полнотой, точно пирамиды — с небольшими, красновато-коричневыми редкими волосами, в янтарных бусах, уходящих в ширящуюся даль трикотажных кофт. Была еще Милка — соседка, недавно тяжело переболевшая маститом, с мужем-психопатом, ерзающая оттого, что не хотелось уходить и что дома мог проснуться маленький сын.

Светлана рассказала, что американец настоящий душка, что тут и тут, и вообще все в полном порядке и что «чистенький такой, рубашечка выглажена, туфли как новые, дурачок, в плаще приехал, что он, погоду не мог по компьютеру посмотреть?..» Люсечка сладко вздохнула и поежилась.

— Только под глазками у него синячки и цвет лица желтоватый — видно, печеночка не очень…

— Так что они жрут там, в своей Америке?.. Сплошной фастфуд… — Да, работает ведь, наверное, жены-то нет, кормить некому, вот и глушит кофе с сигаретами круглые сутки, — неожиданно пробасила одна из маминых подруг.

Первый вечер в каштановой столице Украины, матери городов русских, прошел для Славы кисло. Все друзья в это время посещали открытие либерально-пафосного заведения, и там ему было бы полезно покрутиться даже в плане бизнеса, а пришлось сидеть в двенадцатом ряду партера и слушать «Тараса Бульбу», к которому даже его собственная мать, всеядный и страстный любитель музыки, относилась с некоторой прохладой. Хотя визит в оперу произвел один удивительный эффект — звучание живой симфонической музыки пробудило в Славе какие-то светлые, пронзительные чувства, забытые с ранней юности. И ко второй картине, когда зазвучала песня невольниц: «Ох, низко, низко гнет калину буйный ветер», — был в состоянии глубокого философского переосмысления происходящего. Светлана сидела рядом, почти не шевелясь, глубоко дыша и глядя грустными, чуть влажными глазами куда-то далеко за пределы сцены, где разворачивался драматичный казачий эпос шестнадцатого века.

В буфете выпили немного плохого шампанского из пластиковых стаканчиков. И Слава подумал, что вот, надо же — опера, такая музыка, такой пафос, такие зеркала, лепнина такая нескромная, а столики, как были тут двадцать пять лет назад — страшные, кособокие, — и витрина в буфете застелена одноразовой клеенкой… Хотелось уже приступить к какой-то беседе, желательно о любви, но шампанское не подействовало, говорить по-украински с акцентом не получалось. Светлана просто смотрела по сторонам, чуть улыбаясь.

Выйдя из театра, попали в снежную бурю. В плаще оказалось действительно очень холодно. Слава чуть было не побежал по инерции в «Дежа-Вю», буквально за углом, но Светлана двинулась в другую сторону, ловить такси.

— Ви вил ит ин юкрейн ресторан.

Ресторан на первый взгляд показался неудачным — почти никаких посетителей, что-то вроде банкетного зала, еда тоже не сильно хорошая, зато там была «программа»: клавишник и два солиста — полный седовласый армянин и худая девушка блеклой внешности с неожиданно сильным грудным голосом. Выпив грузинской хванчкары, они пошли танцевать (чего Слава в таких ресторанах никогда не делал, даже на чужих свадьбах). Светлана была в красном вечернем платье с обнаженной спиной, сшитом на памятную годовщину супружеских отношений, и выглядела совсем неплохо — действие магнитных полей и солнечных протуберанцев складывалось тем вечером необычайно благоприятно, и воздух, казалось, был заряжен опасными возбуждающими частицами. Хванчкара также имела мягкий смазочный эффект для вербальных ворот Славкиной украинизированности, и после третьего бокала он робко, тихо, почти на ушко, начал болтать Свете какую-то чушь. Говорить по-украински у него получалось, и действительно плохо, с сильным американским акцентом.

— О господи, Славик, — непонятно к чему прошептала Света и прижалась к нему тесно-тесно, они были единственной танцующей парой посреди полутемного, выложенного кирпичом зала с коваными подсвечниками на стенах и сдвинутыми к дальней стене пустыми столиками.

Слава богу, выпили не очень много, как раз придя в кондицию вдохновенной легкости, когда еще болтать и болтать. На такси приехали в «Днепр», Светлана многозначительно посмотрела на него, прощаясь, Слава не забывал идиотски улыбаться, вкладывая во взгляд кретинскую обеспокоенность — бесплотную пока, но уже явственно зародившуюся, поднявшуюся на инстинктивном уровне тревогу относительно правильности того, как он поступает в данный момент. Светлана смотрела на него, как старая опытная дрессировщица — так что тоже ничего не понятно со стороны, но чувство неправильности продолжает расти.

— До завтра, Слава, щиро дякую за вечiр. Синим неоном и желтыми брызгами мерцало здание гостиницы, стекло отражало тихую огнистую ночь, выложенную черным булыжником Европейскую площадь. В голове крутились, всполошенные, поднятые илом со дна мысли, и будто снова звучала ария Тараса «Есть ли в свете что прекрасней».

Ночевать в узком убогом номере не было никакого желания. Слава позвонил нескольким подругам, как делал пару раз в месяц в подобном хмельном и приподнятом настроении, но все они пятничной ночью дома не сидели и составить ему компанию не могли. Тогда Слава поехал к себе на Бессарабку. А у Светланы до трех часов ночи велась тяжелая женская кухонная работа. Было решено: Слава однозначно подходит. Славу пригласили в гости, бросив дерзкий и победоносный вызов всем ресторанам мира, всем американским замороженным полуфабрикатам и бесчувственным изыскам, приготовленным его эмансипированными спутницами, согласно подсказкам кулинарных шоу по ТВ. Светлана, приехав, тут же ринулась в бой, расшевелив вялую кухонную возню — кто-то варил в огромной кастрюле рульки и уши на холодец, остальные листали толстую, засаленную поваренную книгу с заметками на полях, сделанными фиолетовой перьевой ручкой еще бабушкиной рукой. Светлана влетела к ним с горящими глазами, румяная, стала заглядывать в кастрюли и миски, рассказывая, какое меню придумала только что в такси. Периодически она поглядывала в окно, где, подсвеченная синеватыми прожекторами, на правом берегу в густой зимней тьме стояла металлическая баба с мечом и щитом, с рыжими огнистыми бусами Броварского проспекта, проложенными будто прямо в самое устье этой январской ночи, над которой, словно слабое свечное пламя, горели темно-желтые маковки Лавры и, чуть в стороне, озарялась крыша круглой гостиницы «Салют», а еще дальше — уже невидимый отсюда — переливался синим неоном отель «Днепр» со спящим, уставшим от перелетов, холода и новых впечатлений Вьятчеславом. Более того, Свете уже было будто и жаль отдавать его на растерзание настрадавшейся, изголодавшейся, верной и верящей в великую космическую любовь Люсечке, которая, как начинало казаться, Славу до конца и не поймет, ведь ему нужна более трудная женщина, как приз, с более насыщенной биографией, когда есть что вспомнить и с чем сравнить.

— Наверняка инициатором развода был он сам, — задумчиво проговорила Светлана, не отпуская засыпающую над столом Милку, — от таких мужиков бабы по доброй воле не уходят. Ни за что.

— Может, гулял сильно? — Может. Но от тоски, он не кобель по натуре… нееет, уж я-то видела, уж я-то сразу скажу.

Утром, как и договаривались, пошли в Лавру. Слава проспал и примчался к гостинице на такси, допустив оплошность: вместо вчерашнего плаща он надел светло-серую куртку, начиненную пухом арктических птиц, — легкую и на вид неказистую, как все очень дорогие вещи, но не под стать идиотскому белому плащу. Светлана ужасно радовалась, что в связи с воскресной службой удалось сэкономить на входных билетах (хотя таксист содрал втридорога). Минут пятнадцать они простояли в трапезной, расписанной Васнецовым, Врубелем и Серовым, послушали службу, потом пропихнулись к свечной лавке, купили свечек, поставили за здравие (Светлана, напряженная до предела, увидела перед собой всех-всех своих родных и близких, больных и не очень, но одинаково нуждающихся в ее молитвах, как и она в их добрых мыслях для помощи чему-то необъяснимому, но важному, зарождающемуся в эти часы). Слава стоял с очень серьезным лицом, глядя перед собой, — высокий плечистый, в то же время с тонкими чертами лица, мужественный, но с «печатью интеллекта», как говорила бабушка. Светлана хотела спросить, какого он вероисповедания, но постеснялась, вчерашнее идеальное понимание казалось теперь недостижимым из-за обилия людей вокруг и взволнованной трезвости в мыслях.

Потом они вышли на улицу и под колокольный звон побрели к смотровой площадке, откуда открывается дивный вид на левобережный Киев. Тот самый, белым зимним морозным днем вселяющий умиротворенный патриотизм, как было густой морозной ночью на смотровой площадке чуть ниже и левее, на Пейзажной аллее у памятника погибшему летчику под винные пары и пену «Moеt».

По скользким булыжникам, придерживая друг друга, спустились в нижнюю Лавру, удачно попали в хвост паломнической группы, следующей в Ближние пещеры. Славка там не был с детства и испытывал странное, почти сонное умиротворение. В пещерах было совсем не страшно: тихо, пахло ладаном, в небольших нишах, освещаемых лампадками, стояли гробы, на удивление маленькие, узкие — со святыми мощами. В подземной часовне горели сотни свечей, и, несмотря на скопление людей, стояла та же теплая убаюкивающая тишина. Потом они прошлись к Дальним пещерам. Было очень холодно, дул ветер, и они нырнули туда, не раздумывая, грея руки о свечки, с которыми принято ходить по пещерным коридорам, освещая себе путь.

На такси поехали в «Хуторок», Слава сказал, что увидел рекламу в гостинице. Увидев цены в меню, Светлана занервничала, испугавшись, что у простодушного американца не получается успешно конвертировать в уме трехзначные суммы в гривнах, стоящие напротив холодных закусок, и что счет может вызвать у него серьезное огорчение, которое ляжет неприятным пятном на весь визит.

— Слава, — сказала она, откладывая меню, — ви вил хэв динэр майселф. Ай кукинг биг, биг динэр, ок?

— Ок, — согласился Слава.

— Соу ви дринкинг кофе, ви дринкинг джус, но ви итинг динер там, — она махнула в сторону речки за окном, — ви итинг биг, биг динер.

— Big dinner, it sounds great, Sveta, you mean you invite me to your place?

— Май плейс? Вот?

— Джо тжебье у гьосци? — Да, да, в гости, до мэнэ.

Поели скромно, но счет все равно впечатлил. Периодически Света звонила кому-то, сильно вздыхая и закатывая глаза, говорила, что ей очень тяжело, что все ужасно — при этом призывно, горячо и преданно глядела Славе в глаза, будто оправдываясь за говоримые кому-то слова.

Прогулявшись по закрытой для транспорта улице Сагайдачного и окончательно замерзнув, погрузились в такси. Слава ждал несколько важных сообщений и не мог отключить мобильник, просто убрал звук, но приходилось как-то заслоняться от Светланы, чтобы не были видны русские буквы.

На самом деле они ехали не к Свете. Муж был хоть и в отъезде, но ее дом, личная территория, делимая с детьми, была самой энергетически уязвимой точкой, куда попадали лишь очень близкие люди, и банкеты устраивались только камерного, семейного характера. Как было договорено с самого начала — прием зарубежного гостя должен был разворачиваться непосредственно у Люсечки, которая жила на Троещине, сразу за рынком, то есть из Лесного доехать не так уж и проблематично. В простенькой однокомнатной Люсиной мышиной норке собирались вообще редко, но вся эта затея со Славой задумывалась изначально под нее. Хотя и гулять должны были идти вместе, и в ресторан вчера, и в театр — Люся стеснялась только в аэропорт ехать и теперь, кажется, немного обижалась.

Скрепя сердце Светлана усадила Славу рядом с хозяйкой, а сама удалилась на кухню с парой подружек, чтобы проконтролировать все, что в этом нуждается на финальных стадиях подготовки к банкету, когда гости уже сидят за столом. Люсечка, несмотря на забитость и простоту, ничуть не смущаясь своей лингвистической необразованности, стала мило чирикать со Славой по-русски, и он слушал ее, чуть подавшись вперед, ласково подставляя левое ухо с выбившейся из «хвостика» пепельно-желтой прядью.

— Да, видный мужик, — прошептала Светлане на ухо одна из подружек, когда они столкнулись в дверях кухни, шелестя бамбуковыми колечками, которые висели там последние лет двадцать, точно так же шелестя всем немногочисленным Люськиным мужчинам, возможно, даже изгоняя их всех. — Значит, так, — сказала Светлана, покосившись в последний раз на внимающего Славу, — мы едим, пьем, но не засиживаемся, у него завтра в два часа самолет, в аэропорту надо быть в двенадцать, короче, потом тихонько встаем и уходим, за судочками и кастрюльками вернемся завтра.

Все произошло примерно так, но с одним нюансом. Стол был, конечно, царский. Слава догадывался, что все это пышное великолепие никак не могло быть устроено на деньги Люсечки — болезненно худой крашеной блондинки с глазами слегка навыкате и неправильным прикусом, в результате которого верхние резцы встали слегка боком, заслоняя друг друга, отчего и речь ее шелестела легкой шепелявостью. Она была в серебристом вечернем платье с вырезом-капелькой и с идиотским бантом. Ее квартирка на втором этаже, обращенная окнами во двор, была обклеена темно-красными советскими обоями, отчего казалась еще меньше. Вдоль стены стояла старенькая румынская стенка со шкафом и сервантом. Слава с умилением пытался вспомнить, где видел такую в последний раз, и тут же подумал о Любушке, ему почему-то мерещилась в их гостинке примерно такая же мебель. Огромная, кривая, фанерная, с кучей бумажек, журналов, книжек, клубков с вязальными спицами — наспех убранных с более открытых пространств в глубокую темную нишу над секретером.

В углу стоял темно-зеленый и изрядно порванный каким-то зверем раскладной диван, застланный пледом в бордовые и синие ромбы, на стене за диваном, как и полагается, висел ковер, тоже темный. Еще один ковер лежал на полу. В серванте было почти пусто, только пара открыток, стеклянный шарик с чем-то внутри, морская звезда и две куклы в непонятных национальных костюмах. Вся посуда красовалась на столе — добротная, почти антикварная. В шикарную германскую супницу с цветочками и завитками насыпали винегрет.

Была рыба заливная с затейливым майонезным узором на спинке и украшенная клюквой, а не банальным лимоном. Были салаты «оливье», «мимоза», «пикантный с сыром» («Прямо как песня о нашей юности», — сказал потом Вадик, блаженно прикрывая глаза), были хрустящие огурчики чьей-то собственной засолки, а также лечо, квашеная капуста и морковка по-корейски. Были рулетики из маринованных баклажанов, начиненные сыром с чесноком. Был холодец с половинками яиц и цветочками из морковки. Было жаркое, плов и картошка с грибами. Были еще вареники с творогом, но их так и не вынули из холодильника. Еще был «Наполеон», выполненный Светиной мамой.

Выпивки было столько, что никто и не считал, — все что-то принесли, и даже Слава настоял на заезде в супермаркет, где купил литровую бутылку дорогущего виски, которая стояла сейчас почти пустая. Еще было много водки, несколько бутылок кагора, кто-то притащил оставшуюся с прошлых посиделок бутылку мартини. Чтобы как-то разбавить сугубо женское общество, две подружки взяли мужей. Но одна пара, сильно беременная, ушла очень быстро — и слава богу, потому что муж очень хорошо говорил по-английски, заставляя Славу нервничать и переключаться на ломаный украинский раньше, чем была достигнута необходимая кондиция стирания лингвистических барьеров. Второй был неказистый, почти лысый, сильно потрепанный старый хрен, непонятно чей муж (потому что жена его стеснялась), с блаженным видом опрокидывающий рюмку за рюмкой, подмигивая Славе и порождая новые витки параноидальных мыслей, что его, дескать, уже давно раскусили.

И вот когда веселье миновало зенит, все ключевые застольные песни были спеты по несколько раз, расстегнуто необходимое количество пуговиц на блузках, рассказано несколько сальных историй и воспоминаний о бурной молодости и в воздухе повисло предчувствие острой хмельной тоски, во время которой на свадьбах дерутся, а в женских компаниях — горько плачут, было решено расходиться. Но Света все медлила, уступив место в такси, едущем в Лесной, кому-то еще, а потом вышло, что все ушли так неожиданно быстро, что она осталась одна — помимо Славы и хозяйки квартиры. Во время веселья они уже вовсю обнимались, Слава хватал ее за колени, норовил засунуть руку за пазуху и шептал что-то на ухо, события той безлунной морозной ночью будто сами по себе, одним плавным, нежно рокочущим, как, волны, движением вынесли его на диван, причем свет уже погас — из коридорчика на пол светила тусклая рыжая лампочка, и чернели джунглевые тени от распустившихся бамбуковых штор и в них — две женщины — с острыми коленками, вся белая с нежной кожей в зеленых синячках, с вытянутыми треугольными грудями — Люсечка, и чуть полная в талии, но очень даже подтянутая, с остатками евпаторийского загара вокруг следов от купальника — Светлана. Слава сидел на диване со скинутым на пол пледом и остатками хмельного сознания ощущал себя персонажем неприличной индийской гравюры — сильно откинувшись назад, почти лежа под ковром с восточным орнаментом, он попеременно целовался с двумя женщинами, погрузив пальцы в самые их глубины и производя точные, будто самой вселенской гармонией регулируемые движения, от которых они почти синхронно постанывали, целомудренно держа руки в паре сантиметров от центрального патерналистского образа, так удачно выставленного, что казалось, будто он является отдельным объектом, собравшим вокруг себя всю композицию, как на старинном снимке дедушка-прародитель собирает вокруг себя всю семью.

46

Анжелика Нестеренко родилась в небольшом шахтерском городке на востоке Украины, славящемся богатыми ископаемыми недрами, прорусской ориентированностью населения и такой чудовищной бедностью, что в любом уголке можно снимать пасмурные черно-белые репортажи с чумазыми детьми в сползающих на коленях колготках на фоне покореженных площадок, молодых вдов с седыми волосами на убогих кухнях с кирпичиком надрезанного хлеба, и — смотреть надо непременно через широкоугольный объектив для увеличения глаз и носа — грустных стариков с засаленными худенькими продуктовыми сумками и растрепанных тонконогих собачек с просящими взглядами. Или шумные юбилеи, где на столе стоит самое дорогое, но для столично-заграничного взгляда такое до слез убогое (вареная колбаса и крабовые палочки), и где на свадьбах в шахтерском ДК с обваливающейся штукатуркой и парой искусственных цветов, с шариками на стенах полные женщины пляшут в пластмассовых клипсах и черных платьях с люрексом. По большому счету, картины подобного рода можно было бы наснимать практически в любом украинском районном центре — необлагороженном на деньги владельца местной агрофирмы и удаленном от Киева километров на двести.

Детство Анжелики прошло в отрешенном недоумении, потому что родиться она должна была явно не тут. И пока Анжелика взрослела и понимала, что, несмотря на ангельское имя, никаких поблажек и привилегий от этой проклятущей жизни ждать не придется, наполнялась острой жгучей обидой, словно вылепившей ее всю — хрупкую, миниатюрную, с острым носиком и бледным, похожим на маску лицом с неопределенно спокойной формой губ. В период самого нежного, самого светлого детства, где-то от четырех до восьми лет, она воображала себя принцессой и жила в сладком предвкушении того, как однажды за ней приедет волшебная розовая карета, вся в цветочках и бусинках, или, может, какая-то загадочная, богато одетая женщина заберет ее прямо с уроков, в крайнем случае, придет письмо, и она, Анжелика, с досадой вырвет его из рук отчима, под недоуменные взгляды соберет свои немногочисленные вещи и уйдет не попрощавшись.

Мысли о принце тоже были, но думала она об этом редко и с неохотой, потому что с каждым годом наиболее реалистичным решением казалось снять бедняцкое колдовство, а по мере взросления становилось ясно, что с принцами вообще не так все просто и бескорыстно, как с волшебными бабушками и письмами. И что тут, в забытом богом поселке городского типа, с четырьмя бетонными пятиэтажками, магазином, почтой и загаженным кинотеатром, принцы не водятся.

Тридцатишестилетний, дважды сидевший Артур, имеющий, помимо татуировок, неплохой автомобиль, молодую жену и крохотную дочку, в принцы тоже не годился, но был чем-то вроде пажа, который стоял на козлах Анжеликиной кареты в бусинках по дороге к счастью.

Он называл ее «мелкая дрянь», но любя, с некоторым восхищением, потому что пятнадцатилетняя Анжелика сама предложила ему купить ее девственность и таскалась по всяким злачным местам, глядя развратным, совершенно бесчувственным взглядом, в котором читался такой холод, что ему самому становилось жутко. Устроить Анжелику в хороший вуз было не под силу даже Артуру, но она с видимым удовольствием посещала областной экономико-правовой колледж. Правда, став совершеннолетней, попросила Артура дать ей денег, чтобы уехать вон отсюда — покорять столицу. Там у него не было почти никаких связей, удалось лишь устроить ее официанткой в зал игровых автоматов. В их последний вечер Артур извинялся и говорил, что это место ее погубит, а Анжелика сидела на ручке кожаного дивана, так что хоть и мелкая, с марионеточно-тонкими выпирающими ключицами, а все равно возвышалась над ним, пристально глядя прямо в глаза.

Зал игровых автоматов позиционировал себя круто, как «казино», и сперва Анжелика была довольна своим незаметным проникновением в сказочный дворец с черного хода, так сказать, но все-таки, несомненно, в то самое здание, предназначавшееся ей с детства. Под звон жетонов иногда и впрямь срывали джекпот, половину которого раздавали чаевыми. И был дорогой коньяк, мальчики «на баре» делали коктейли, на полу лежал слегка потертый у входа, местами пропаленный сигаретами, но королевски-красный ковролин, по которому было очень приятно ступать острыми каблучками легких туфель. Здесь, на околицах ее сказочной жизни, иногда появлялись всамделишные принцы. Вообще, был определенный контингент, примерно пять процентов от общей массы посетителей, где каждый был настоящим принцем — с умным лицом, малопьющий, в дорогой обуви, щедрый на чаевые и при этом с неизменным «спотыканием» во взгляде. Первый год жилось легко, но за счет надежды, ей казалось, что со дня на день придет именно тот самый правильный принц, не отягощенный семьей, долгами, жилищными проблемами и при этом в нормальном обличье, не фрик. Фриком был странный моложавый мужчина, вполне походящий на принца нервно заостренными чертами лица и аристократической бледностью (именно такие, с тонкой костью, со светлыми волосами, нравились Анжелике), но то, что он с ней вытворял на протяжении нескольких месяцев их странных болезненных отношений, терпеть было невозможно, и Анжелика сдалась, решив, что представители этой династии ей противопоказаны.

И совершенно не там, где собиралась (не на работе), познакомилась вдруг с Андреем, который ходил за ней тенью почти год. И когда Анжелике удалили аппендикс, он был возле нее все мучительные, постыдные и беспомощные пять дней послеоперационного периода, выполняя неэстетичные манипуляции при уходе за лежачей больной с такой светлой легкостью, что Анжелика задумалась. И когда неожиданно спустя еще год произошел странный сбой в функционировании гормонального препарата, который она принимала много лет, и на УЗИ вместо ожидаемой кисты показалась средних размеров фасолинка с различимым желточным мешком — именуемая инопланетным словом «эмбрион», — совершенно спокойно оставив мысли о принце, она вышла замуж за студента Киевского авиационного университета, выходца из многодетной семьи все с того же ненавистного индустриального угольного юго-востока.

Девочку назвали Амели в честь героини самой пронзительной киноленты Жана Пьера Жене, парадоксальным образом нашедшей отклик в большинстве сердец представителей молодого поколения именно на просторах СНГ, независимо от их остальных эстетических симпатий.

В начале 2006 года, когда Амели ходила в среднюю группу 102-го садика на Лесном проспекте, Андрей работал реализатором карточек пополнения телефонных и интернетных счетов на станции метро «Тараса Шевченко», Анжелика решила от него уйти.

Причиной послужил коммуникатор ASUS p525, с двухмегапиксельной камерой, сенсорным экраном со стилусом и прочими функциями, стоимостью 3575 гривен (эквивалент 715 условных единиц). У Андрея было на первый взгляд очень симпатичное Анжелике качество — он всегда тщательно следил за своим внешним видом, за трендовостью и новизной вещей, мог собирать три месяца деньги на хорошую, «достойную» обувь, разбирался в этом. Когда они только познакомились, конечно же, Анжелика подумала, что он — принц. И когда спустя какое-то время всплыли закулисные подробности — комната в общежитии, дешевая столовка, родители хрен знает где и все больные, отсутствие денег даже на маршрутку, — она уже так прикипела к нему, что невозможно было не то что расстаться, а перевести отношения в ровную приветливую дружбу.

Но у Андрея была еще и страсть, иначе не назовешь, — мобильные телефоны. Еще когда он учился на дневном отделении и имел случайные заработки, помогая таскать какие-то коробки и заменяя приятеля на точке по продаже компакт-дисков, Андрей имел самый пафосный мобильный телефон бизнес-класса, на который, лежи он на офисном столе в переговорной, даже солидные гости в дизайнерских пиджаках бросили бы пару любопытных взглядов — на большую «Нокию» с металлическим корпусом, раскладывающуюся как крошечный компьютер с полноценной клавиатурой. Все последующие модели были не менее модными, и сперва Анжелике нравилось в нем и это, она ценила, что у ее мужчины есть хоть что-то из вещей, общепризнанно лучших на текущий период.

Но в мрачную зиму 2006 года, когда дочка не вылезала из болезней, а Анжелику не отпускали с работы, чтобы с ней сидеть, и эти самые пресловутые 715 условных единиц можно было бы пустить на теплую одежду, полноценное питание или даже на пару недель в санатории среднего пошиба, но со всеми необходимыми процедурами, стали булыжником, пробившим стеклянный колпак, под которым, дремала, счастливо охмуренная, вдали от своей кареты, дворца и принца Анжелика.

Жить она собиралась в городе Бровары, в восьми километрах от Киева, снимая комнату в частном доме у двух хороших друзей, Леши и Стаса, сказочных скитальцев. Они работали системными администраторами и увлекались ролевыми играми, одевались во все черное, носили длинные волосы (причем белокурый Стас, когда не курил, не пил пиво и молчал, походил на ангела). С ними Анжелику в свое время познакомил тот же Андрей, но, так как больше деваться было некуда, в этом переселении никто из них не видел ничего предосудительного. Леша и Стас были нормальными честными парнями, у каждого из них время от времени случались девушки, но ролевые игры, доспехи, мечи и наковальни занимали их куда больше, а вот ребенка они просто любили, особенно за красивое имя.

По дороге в Лесной Слава нервничал, объясняя свое состояние риском возможной встречи со Светланой. Но когда он, на десять минут раньше времени, припарковался на площадке перед Любушкиным домом, стало ясно, что сердце у него екает при виде открытых дверей в парадное и бурого полумрака за ними. Этот неясный коридорный полумрак ее дома будто тянулся присоской куда-то в душу, и появившаяся на ступеньках Любушка словно ступила прямо в теплую сумрачную гущу его сердца. Близоруко щурясь, в том же спортивном костюме, она стала радостно и неуверенно махать ему. Слава вышел, что-то бросило его вперед, хотел обнять ее.

— Вот, ты приехал, как хорошо! Ну, как ты? Давай, поехали скорее, у меня дочка спит, я оставила у соседки, представляешь, сама заснула, так что, может, успеем вернуться, пока она…. Ой, какая у тебя все-таки машина замечательная! Я с тех пор и не ездила ни на чем таком…

— Люба, а муж что?

— Ой, да ну ты что… может, через много лет, когда у него книгу переведут на все языки мира, тогда и у нас появится такая машина…

— Да я не об этом, почему он-то с дочкой не остался? — Почему? — Она внимательно смотрела на экран бортового компьютера, показывающий в данный момент все, что происходит позади машины, обозначив препятствия салатовыми прямоугольниками. — Ну… он никогда с ней не остается. Да, кстати, я уже договорилась с работой, представляешь, я буду работать помощником руководителя, женщины, это какой-то международный проект, связанный с культурными ценностями, представляешь, и меня взяли… Я сама не верю, на четыреста долларов — это такие деньги для нас, Слава! Я так рада!

У дома Анжелики их уже ждали — белокурый Стас, весь в черном, с бутылкой «Туборга» и без шапки, несмотря на холод, Андрей в дорогой светлой дубленке и джинсах «Joop!» и, что самое неожиданное, полная пожилая женщина, тяжело дышащая, с малиновым лицом, в ужасной кожаной куртке почти до колен, свекровь. Анжелика — как маленькая японская куколка нового поколения, в черном пальто до земли, небрежно затянутом на тонкой талии, и с воинственно острыми лацканами поднятого воротника, с темными лоснящимися волосами, собранными в высокий узел на затылке, так что кончики торчат как веер, в темных очках и с отрешенным выражением на лице — стояла чуть в стороне, держа за руку сильно закутанную девочку в розовом комбинезоне и с прозрачной сумочкой, задубевшей на морозе. Когда Слава подъезжал и Любушка, аж подскакивая, махала им с переднего сиденья, Анжелика всего лишь повернула голову, но это движение, такое короткое и простое, на самом деле поднималось в ней, задействовав все мышцы, как у хищника, заметившего добычу.

Часть третья

47

Анжелика и Амели переселились к Славе тем же вечером. Он и сам не мог толком объяснить свой поступок.

Просто когда они наконец приехали в эти Бровары и, шлепая по наваленным во дворе доскам, вмерзшим в бугристую, припорошенную инеем грязь, завалились в плохо протопленный, заваленный каким-то старьем дом с удобствами на улице, Славе вдруг стало невыносимо жалко эту маленькую самоуверенную женщину с лицом японской куколки, которая, светски улыбаясь, ворковала: мол, вот мы и дома, и гляди, Малечка, какие за окном растут елочки. Ребенок, выдыхая облачко пара, бросил тяжелый сонный взгляд на окно, которое ей, приболевшей и измотанной всей этой суетой, показалось просто ярким белым пятном на неприятной, вымазанной синей краской стене. Потом, всхлипывая и бухая, девочка начала кашлять, зажегший было сигарету Стас, поставив в дверном проходе большую спортивную сумку, что-то смущенно пробубнил и вышел.

— В этой комнате холодно, потому что в ней не жили, сейчас мы отдадим вам обогреватель, будет лучше.

В этот момент зажужжал мобильный, Слава вышел не глядя куда-то в коридорные закоулки. Звонила Маша.

— Ты куда-то пропал, — просто сказала она, — я соскучилась.

— Спасибо, — ответил Слава, чувствуя, как каменеет лицо и мысли, роясь и наскакивая друг на друга, улетают в бездонную трубу, — мне очень приятно это слышать.

Он не видел, как на Машином лбу проступили три неровные полоски, а на пару пальцев выше стала собираться знакомая черная тучка.

— Ты не можешь говорить сейчас? — с некоторой надеждой спросила она.

— Да, прости, не могу, созвонимся.

И потом, стоя в дверном проеме возле китайской спортивной сумки, ощутил адреналиновое щекотание где-то над диафрагмой, аж мурашки по спине поползли. Появились смутные очертания чего-то, и он решил рискнуть.

— Анжелика…

Она медленно, чуть выдавая охватившее ее напряжение, повернула голову, глядя из-за острых краев поднятого воротника.

— Да?

— Ребенок нездоров, и я подумал, что оставаться вам здесь сейчас не самая хорошая идея.

— У тебя есть какие-то предложения?

— Можно поехать ко мне.

— Ну, поехали, — просто сказала Анжелика и, слегка задержавшись взглядом на большой спортивной сумке в дверях, с девочкой за руку вышла из комнаты.

Слава постелил им в спальне, честно признавшись, что в основном спит в гостиной перед телевизором.

Анжелика как-то просто освоилась тут — пришла на кухню в лиловом бархатном спортивном костюме с золотой вышивкой на попе. Хвост на голове был уже немного другой формы, более растрепанный и непринужденный. Открыла холодильник и замерла, приложив к подбородку указательный палец, критически осматривая скудный холостяцкий ассортимент. Потом стала готовить необыкновенной сложности спагетти с добавлением ни разу до того не использованных специй, привезенных кем-то в качестве сувенира из Марокко, сливок для кофе и еще каких-то необычных ингредиентов. Дочке она сварила что-то отдельно, употребив неожиданно обнаружившийся изюм с цукатами. Амели почти ничего не съела, и ее унесли мыться. Славка, потихоньку расслабляясь, сел за ноутбук и, когда Анжелика возникла в дверном проходе — на этот раз в длинном махровом халате, с мокрыми волосами, — почти вздрогнул от неожиданности. — Заснула наконец, — просто сказала Анжелика и села рядом на диван, подвернув под себя ногу, так близко, что Славка чувствовал мыльно-цветочный запах ее лосьона для тела.

И потом, чуть позже, когда выпили по рюмке бурбона, она, такая маленькая, ладная, шустрая, взмахнув полами халата, умостилось на него сверху, прямо на еще теплый след отложенного в сторону ноутбука. Когда Славка уже засыпал, она выскользнула из его объятий, поправила плед и ушла в спальню, к дочке.

48

На следующие выходные Славка отправился на охоту.

Был у него старинный приятель, пионер украинского предпринимательства, точно как мать в свое время, — Сергей Челбаренко, наживший свой некогда солидный капитал продажей всего подряд и в начале 2006-го представляющий собой слегка свихнувшегося резидента элитной Конча-Заспы, питающегося остатками былого благополучия. Основной причиной свиха послужило повальное увлечение московских нуворишей в конце 90-х искать у себя благородные крови. А так как Сережа с детских лет питал интерес к рыцарским доспехам, мечам и замкам, то на дрожжах финансовой состоятельности этот интерес распустился в нем настоящей манией. Так он на полном серьезе уверял, будто род Челбаренко — это старинный рыцарский род, смесь самого почитаемого украинского казачества с гордыми повстанцами литовско-польских кровей. Сережа заказал несколько независимых генеалогических экспертиз стоимостью от 3000 у.е. и выше, и все они, опираясь на данные из церковных книг Черниговской, Могилевской, Винницкой и Черновицкой областей, единогласно подтвердили, что да — граф, да, крови самые что ни есть благородные.

Тут же появилась идея фикс про «родовое гнездо», которое строилось на протяжении многих лет (как всякий настоящий замок) и ко времени описываемых событий представляло собой на редкость уродливое сооружение с башенками, искусственной черепицей, гипсовыми львами в кичливом стиле загородного ресторана средней руки. Но Сережа был уверен, что дом удался. Центральное место было отведено каминному залу, где, как мечталось ему все годы изнуряющего строительства, будут происходить мрачноватые и торжественные семейные вечера. Рядом была еще одна комната, «зала» — как, пороча свою голубую кровь, хрипловатым тенором говорил «граф», — зала, где будут собираться после охоты. Там висели картины, впаренные спивающимся художником Жоркой с Куреневки под видом подлинников XVIII века, на самом же деле все тот же низкопробный китч, каким торгуют на Андреевском спуске на День города, — с ядовито-зелеными березками, будто детской рукой намалеванными уточками и пьяными пейзажами, представляющими незатейливый рустикальный сюжет где-то на территории Австро-Венгерской империи (если судить по далеким очертаниям города, угадывающегося на горизонте).

Когда родовое гнездо было готово, Сережа выкинул свой последний взбрык: развелся с женой, с которой провел почти четверть века, — варившей ему постные блюда на пару от язвы и знающей все о «графском» геморрое, простатите и гнусном ножном грибке, вывести который было не под силу никакому дорогому и широко разрекламированному средству. К моменту развода «граф» был уже как огурчик, проведя чудесное лето на бальнеологическом курорте в Венгрии, и был счастлив до дрожи, до нервной испарины, так как понял, чего не хватает для подлинного расцвета родового гнезда — не хватает сына, наследника.

Разведясь с женой, Сережа обратился к правильным людям, разместив соответствующий заказ на поиск молодой, здоровой, из хорошей семьи «честной девушки». Пикантным требованием была обязательная девственность потенциальной невесты, а также (прямо так и было записано) — здоровые зубы, кожа без изъянов, отсутствие генетических и хронических заболеваний, индекс массы тела, соответствующий норме.

Такую девушку ему нашли в два счета — из районного центра в Черкасской области, мало того что невинную, здоровую, с прекрасным индексом массы тела, так еще и красавицу! Звали ее Христина, она была натуральной блондинкой с ямочками на щеках, с молочно-белой, чуть розоватой кожей, невероятно чувствительной ко всему — к солнцу, к прикосновениям, к вредным примесям в продуктах питания. Ее родители были, по местным меркам, людьми зажиточными и занимались скупкой и реализацией мяса, а Сережа не без оснований считал, что люди из села чище и благороднее, чем жители городских многоэтажек, лишенные контакта с землей. «Ведь земля — это от жизни», — говорил он.

Ровно через девять месяцев после свадьбы родился сын, которого нарекли сказочным именем Крис, но родители жены упорно назвали Русланчиком. Счастливая молодая мать лишь растерянно хлопала ресницами и смущенно улыбалась, показывая две очаровательные ямочки, держа возле мягкой, чуть в испарине, белой в нежных прожилках груди своего богатыря (не под стать кривоногому Сережке).

Семейную жизнь новоявленных графов Челбаренков нельзя было назвать счастливой в том смысле, как обычно оценивают союз двух решивших быть вместе людей. Сереже был к тому времени уже почти полтинник и, продержавшись бодрячком с годик после развода, после рождения ребенка как-то занемог. Открылась старая язва, на ноге удалили совсем нехорошую вену, и начались проблемы с давлением. Христининому отцу было тогда на год меньше, но то ли благодаря многолетней мясной диете, то ли из-за близости к земле — выглядел он куда здоровее. Когда ослепление обрушившимся на дочь материальным достатком слегка поубавилось, стали всплывать печальные подробности, вроде неказистости, неоправданной заносчивости зятя, его нежелания идти на контакт и жить одной семьей. Родителям Христины хотелось чаще видеть внука, а сумасбродный Челбаренко сперва вообще пытался изолировать их от собственной семьи: велел охраннику не пускать их, но свекор был еще тот, мясник как-никак. В результате грязной сцены, опозорившей графа перед соседями, дедушка и бабушка проникли к своему Русланчику, по настоянию горе-папаши, воспитываемому и вскармливаемому чужой женщиной. Надавав дочери оплеух, а потом горячо исцеловав и оросив слезами, бросились разбинтовывать ее грудь, попутно косясь на замковые стены, все в гербах, рогах, мечах и ядовитых березах в золотых рамах. На семейном совете под элитный самогон договорились, что Христина с мальчиком остаются тут, а родители будут навещать, что Христина будет кормить своего ребенка сама, ведь никаких причин, почему от этого отказывались аристократы, — применительно конкретно к Христине — Чебаренко привести не смог. А та — румяная, дебелая, пышущая здоровьем и молоком — очень скучала по ребеночку, агукала ему какие-то деревенские «потешки» и в услугах няни-кормилицы уж никак не нуждалась.

Когда страсти немного улеглись, Челбаренко решил сделать своего рода выход в свет и созвал старых друзей на охоту.

Славик взял с собой не Анжелику, а Вадика и задумался о логике выбора, только когда они уже ехали по Столичному шоссе в сторону Конча-Заспы. Утром, как обычно, пока ребенок еще спал, Анжелика пришла к нему на диван — сладкая, теплая, в пижаме из синего шелка с иероглифами, с высокой растрепанной прической. И потом осторожно спросила (это были их первые совместные выходные):

— Ты куда-то торопишься?

— Да, — просто ответил Слава, — я уезжаю на два дня.

— Куда? — спросила она, и ее лицо, похожее в солнечном блике на нежный свежий зефир, словно немного вытянулось, хотя было плохо видно.

— На охоту.

— Ясно… — ответила она.

Слава где-то понимал, что она недовольна, но в контексте его безграничной доброты и их переселения к нему не чувствовал никаких угрызений совести. — Это была ужасная глупость, — мрачно сказал Вадик. — Какой ты все-таки еблан.

Потом, здорово попетляв между строящимися на песчаной дамбе таунхаусами — с подъемными мостиками, персональными пристанями, дворцами с флигельками, финскими срубами и помещенными под стеклянные купола бассейнами, — они подъехали к челбаренковскому замку.

Охоту планировалось проводить на территории тетеревиного лесного хозяйства, много лет Челбаренко состоял членом тамошнего охотничьего общества. В гостиной с потрескивающим камином гостей встречал сам граф в сапогах и вязаном, под горло сером свитере и графиня — похожая на монумент «Родина-мать», молчаливая, как колосс, отвечающая на приветствия гостей властным кивком, без тени улыбки.

Вадик зашел к ней как-то сбоку, так что застал немножко врасплох, сказал «здравствуйте» и взял за руку, потом блеснул глазом, улыбнулся, опустился на одно колено, в этот момент его заметил Славка и, чтобы не рассмеяться, отвернулся к окну, пригубив кружку с горячим пуншем.

Тем не менее в момент знакомства с Вадиком Христине вдруг стало невероятно хорошо, будто она вынырнула из мутного озера с водомерками прямо в стрекочущий, искрящийся бликами теплый солнечный полдень. Он посмотрел на нее снизу вверх так, словно на самом деле сидел на деревянных мостках и улыбался ей сквозь зыбкую толщу воды и солнечные блики. Когда рассаживались по внедорожникам, чтобы ехать в охотхозяйство, выяснилось, что Вадик не помещается, сославшись на больную ногу, тот с радостью отправился прямиком на кухню мимо застывшей Христины, даже не глянув на нее.

Потом был какой-то сумбур — наивная девочка слушала его разинув рот (шесть часов, пока внизу готовились к возвращению с охоты, он что-то плел, придумав заодно название своей книге «Писс и Трагикус») и думала, какие у него такие молодые руки и как это здорово, когда отец твоего ребенка молод. Очень скоро Вадик нашел ей каких-то фиктивных подружек — Челбаренко был не против периодических выездов жены в «свет» в компании длинноногих, сплошь в блестках, в джинсах с низкой талией, тяжелых ненатуральных кудрях и с оливковой от соляриев кожей фрейлин. Первые три раза они честно съездили в «Магеллан», недалеко от Одесской площади. Ходили в кино, в боулинг и даже попрыгали на батуте. Христина жадно смотрела на своих новых подружек, с упоением изучая каждый сантиметр их ухоженных, выласканных медовыми обертываниями, косметическими массажами и элитными сыворотками тел, ее интересовало все: нарощенные ногти и волосы, пирсинг в пупке, то, что они надевали в машину, — белые трикотажные кофточки, отороченные кроличьим мехом жилетки — и обязательно, чтобы там, между штанами и жилеткой была видна полоска кожи, — смешные вязаные шапки, как у рэперов, большие темные очки на пол-лица… Подружки были такие легкие и приятные в общении, а Христине стало вдруг ясно, что в материальном плане она находится с ними на одном уровне, да и по внешности тоже, если откорректировать, конечно… Они говорили о шопинге и о том, что скоро нужно будет ехать в Милан, и Христина очень просто согласилась с тем, что это и впрямь верно, зачем покупать тут в «Санаханте» или в «Элма бутике» за бешеные деньги то, что можно купить в Милане гораздо дешевле, новее, настоящее?.. Ни в «Санаханте», ни в «Элмабутике», ни тем более в Милане Христина ничего не покупала, после свадьбы она сразу забеременела, и одежду приобретали в специализированных магазинах, так что теперь она носила то, что покупала вместе с родителями (на деньги мужа, конечно же), когда они гуляли по Киеву, заходили в ЦУМ и в «Гранд Галерею» напротив.

Новым подругам «Гранд Галерея» вообще не нравилась, вот раньше там был «Кензо», и иногда можно было найти что-то стоящее.

На четвертый раз с ними неожиданно поехал Славик. На протяжении всей встречи Христина испытывала странное удовлетворение от того, что он так открыто флиртует с ее подругами, что они все так легко нашли общий язык, и она, Христина, является частью этой новой, неизведанной доселе жизни. Потом была совершенно феерическая поездка на Киевское море. Поехали на четырех внедорожниках, причем у одной из подруг был «Хаммер». Морозы тогда немного отступили, снег был мягкий, влажный, они валялись, бесились, визжали, выдыхая друг другу в лицо облачка пара, бросались снежками и пили прямо из горлышка красное чилийское вино. А вокруг сгущались ранние зимние сумерки, замерзшее водохранилище уходило к серому горизонту ровным белым ковром, было так тихо, что слышалось собственное дыхание, и, несмотря на холод, пахли сосны у берега. Обратно Христина ехала в одной машине со Славой, и там все веселье почему-то улетучилось, появилась безнадежная тоска, в мыслях о ребенке впервые мелькнуло раздражение, она сказала еще: «Как там мой Русланчик, тьфу… Крисик», — и подумала, что оба эти имени ей противны. И что, если бы можно было отмотать время назад и оказаться тут, с ним, неженатым, приветливым, интересным молодым Славой, в его машине, по дороге с этого зимнего пикника, но не в челбаренковский замок, а к ним, с ним вместе… Зачем, зачем нужен был этот странный брак! Она отказывалась от всего, от всей жизни потому, что родители берегли ее, забирали отовсюду, встречали — и все ради того, чтобы стать под венец и разделить постель с нежным, заботливым, но совершенно чужим старикашкой!

Когда они поворачивали со старообуховской трассы домой, в бывший дачный кооператив, ставший престижным коттеджным поселком, Слава вдруг сказал:

— На самом деле я очень одинок, Кристина.

Она не знала, что ответить, и к воротам они подъехали в молчании. Она вдруг поняла, что остальные машины с девчонками куда-то подевались, что почти от Оболони они ехали сами по себе.

— Ну, до встречи, звони, — сказала она и помахала ему пальчиками, как делали девчонки.

Слава улыбнулся ей и кивнул так, будто хотел поддеть носом и пощекотать.

Челбаренко ее выезды с подругами только нравились, он был ненастоящий граф и очень плохо разбирался в людях, в жизни, жил в своем придуманном мире с нелепыми львами и колоннами и был уверен, что Христина, с ее принцессиной белой кожей, настоящей, во всех местах, белокуростью, с ее девственностью, хранимой столько лет и подаренной ему, не станет делать ничего, что может опорочить их брак. И еще он чувствовал, что молодой жене может наскучить жить в замке, где нет никаких развлечений, бесед или совместного досуга, которые могли бы заполнить вполне естественную потребность в общении. Идея с охотой и последующим банкетом оказалась очень удачной в плане приобретения подруг, с которыми можно часами говорить о косметике, шопинге и почему-то о Ксении Собчак (слышал он их разговоры) — обо всем том, до чего ему не было никакого дела и что нельзя было исключить из ее жизни.

Потому, когда Христина попросила, чтобы Челбаренко отвез ее в «Арену», старый граф мысленно прикрякнул от удовольствия, глядя, как юная супруга аж визжит, когда бежит к подружкам, прижав локти к корпусу и слегка оттопырив кулачки, — было бы быстрее идти нормальным шагом, чем так бежать. Они все оглянулись и помахали ему, чуть смущаясь, как, наверное, студентки машут преподавателю. Челбаренко снова стало как-то лестно и очень спокойно, и он уехал к няньке и сыну.

А Христина, попив моккачино со сливками в «Пикассо», вдруг увидела Славу, который уже садился за их столик. Девчонки стали звать в какой-то загородный ресторан с сауной, она сперва не могла решиться, потому что мужу сказала, что будет гулять в центре и кто-то из девчонок отвезет ее обратно, а тут вдруг ресторан, да еще и с сауной.

— Поехали, давай, — вдруг тепло и тихо сказал Слава, как папа. — Ну?..

— Ой, ну ладно, — манерно, как она думала, под стать девчонкам, сказала Христина, — только быстренько. Выходя, они столкнулись у лифта с невысокой девушкой в длинном черном кожаном плаще и с высоким хвостом на затылке, которая странно посмотрела на них, и в самый последний момент Слава, даже не глядя на нее, вдруг бросил: «О, привет, Анжела, какими судьбами?»

Было такое впечатление, будто весь ресторан принадлежит им одним — в небольшом домике накрыли стол, официанты быстро приносили еду и тут же испарялись, не обращая никакого внимания на то, что многие сняли обувь и валяются на диванчике, покуривая кальян. Слава сидел все время рядом, отламывал кусочки хачапури и кормил ее, как маленькую. Потом заказали шашлычок, а сами пошли в пристройку, где разместились банные комнаты: помещение с душем, вешалками, диванчиком и собственно сауной.

В застекленном зале, темном от облепившего окна снега, было две купели. И в какой-то момент в этом буроватом жарком полумраке, где все были голые, Христина почувствовала Славину руку у себя на спине, он растирал ее пот и шептал на ухо: «Молодец… хорошо потеешь», — потом рука вдруг соскользнула на грудь, потом снова на спину, на бедра, и она невольно раздвинула ноги, может, потому, что голова закружилась, а он уже мял ее двумя руками, и она как в бреду опустила голову ему на плечо, а он дышал ей в ухо что-то неразборчивое. Потом они вышли в звеняще тихий и прохладный зал с купальнями, опустились в ту, что была потеплее, и сидели там, обвив друг друга. Краем глаза Христина видела, как девчонки выходят из сауны в предбанник и бросают на них такие добрые, такие понимающие и ни капли не осуждающие взгляды, не задерживаются там и что-то тихо говорят друг другу, с совершенно спокойными интонациями, будто речь идет о погоде или еде.

49

Прошло два месяца, на протяжении которых Анжелика, оставив тяжелую и неблагодарную работу продавца мелкой бижутерии, жила с дочкой у Славы — в самом центре Киева (смотришь утром в окно и глазам не веришь, потому что там — сверкающая стеклом, кубически-барочная, со стеклянными лифтами, лоснящимися «Ягуарами» в витринах, с подсвеченными неоном эскалаторами «Мандарин-Плаза»). Время от времени Анжелика сопровождала Славу в гипермаркет «Караван» за покупками на всю неделю (лучшее мясо, печень трески, свежий лосось для дочки) и методично навещала по утрам и вечерам, мягко ступая и струясь темным шелком. Понятие «совместные выходные» у них отсутствовало, и даже говорить «совместная жизнь» получалось с натяжкой. Вышло так, что Анжелика обрадовалась как маленькая девочка, и на протяжении всего этого времени от чистого сердца готовила ему вкусные завтраки и ужины (когда он приходил) и убирала эту квартиру с любовью к каждому квадратному миллиметру, как не уберет никогда в жизни ни одна домработница, но Слава относился к этому с ненавистной беспечной индифферентностью, какой грешат многие представители среднего класса, и, если бы Анжелика не шла к нему первой, он не проявлял бы ровным счетом никакой любовной инициативы. Сперва Анжелика думала, что Славка просто из таких мужчин, которые живут одинокими по многу лет и чувствуют себя с женщинами не совсем уверенно — предпочитая порножурналы и неприличные сайты, и это и есть, собственно, самая сокровенная и страшная тайна их жизни. Славка даже выглядел так — чуть сутулый, немногословный, с высокими залысинами и рассеянным взглядом.

Но очень скоро ей стало ясно, что Славкина жизнь — сытая, гладкая, здоровая и спокойная, полная решаемых проблем, выездов с нужными людьми в рестораны, звонков, на которые он отвечал, приосанясь и с легкой улыбкой: «Здравствуйте, Виталий Евгеньевич, очень рад вас слышать», — и от этого спокойного, выверенного годами официоза сжималось сердце, ибо вот оно — вот, рядом, то, как она сама хочет жить, только так — но Славкина жизнь струилась как-то мимо нее, лишь обрызгивая и орошая. Анжелику начинала тяготить его совершенно не приспособленная для жизни с ребенком спальня в японском стиле, раздражала эта низкая кровать, которая и не кровать даже, а матрац какой-то, хотя Слава, о, это был единственный раз, когда он проявил какое-то участие по отношению к ребенку, сказав: «Почему же нехорошая кровать, если Амели с нее ночью скатится, то не ударится точно». И Анжелика смотрела на него с подобострастием, заглядывая в рот и соглашаясь.

Была еще одна комната, третья. Вообще-то номинально там находился Славкин кабинет, но, как у всякого холостяка, на самом деле там была свалка, что-то вроде большой кладовки с окном. Кроме сложенных стопками вдоль стен книг, еще из материнской библиотеки, горного велосипеда, каких-то допотопных мониторов, было что-то вроде импровизированного спортивного зала из двух тренажеров, на которых он занимался в лучшем случае, раз в два месяца, и гладильный пятачок — не заваленный ничем уголок с гладильной доской, вечно служащей подставкой для чего-то еще, кроме утюга, и где домработница, не имея права нарушать установившийся беспорядок, любила почему-то гладить, именно в этой комнате. Анжелика, ревнуя, говорила ей, что постельное и нательное белье не нужно гладить, так как обжигаются волокна и нарушается способность материи впитывать пот. Домработница говорила, пускай Слава сам решает, и это бесило Анжелику, она позвонила ему и стала кричать в трубку, чтобы он «сказал этой бабе, что не надо гладить белье», у Славы шла какая-то встреча, он довольно сухо ответил, что занят и его все устраивает, менять ничего не надо. И тогда Анжелика допустила еще одну оплошность и завела разговор на тему переделки никому не нужного кабинета в детскую.

Они сидели в японском ресторане вместе в Вадиком, который вызывал у Анжелики острейшую антипатию, хотя вроде ничего плохого не делал, но бывает, что люди раздражают просто своим видом, чуть выкаченной нижней губой, тонкими запястьями, густо усеянными черными волосищами, и, конечно, безраздельной властью над Славой. Амели устроили с дорогой почасовой няней из агентства, и Анжелика готовилась к ресторанному выходу полдня, а потом оказалось, что «Якитория» — это просто забегаловка среднего уровня, хотя и посидели они там на сто долларов, но, с другой стороны, кто сказал, что сто долларов — это большие деньги? Анжелике было неприятно, что она слишком вызывающе одета — в вечерней блузке с голыми плечами, — когда за соседним столиком пара в джинсах и свитерах уминает такое же блюдо суши, как и у них, — самое дорогое из всего меню.

— Слава, давай наконец решим вопрос с твоим кабинетом, там можно было бы поставить стол для занятий, и я видела чудесную кроватку, это все легко разбирается, если что.

— Не думаю, что с его кабинетом имеет смысл что-то решать, — заметил Вадик, некрасиво выплевывая креветочный хвост.

— Слава, я не поняла… — как можно холоднее, приподняв брови и чуть прикрыв глаза, сказала Анжелика.

— А что не так с кабинетом? — нахмурился Слава.

— Ты считаешь, это нормально, что мы с ребенком уже два месяца спим на одной кровати? Я считаю, это ненормально, Слава.

— Жить в той конуре в Броварах с курящими гоблинами куда нормальнее, — хихикнул Вадик.

Анжелика с грохотом отодвинула стул, нижняя губа дрогнула, она ясно понимала, что, если сейчас убежит, никто за ней не погонится, но еще хуже было бы разрыдаться у них на глазах.

— Странные у тебя друзья, и странно, что ты позволяешь им так оскорблять меня, — сказала она и пошла в туалет.

И там, опустив крышку на унитаз, долго и горько плакала.

Чтобы придать какое-то практическое обоснование своему иждивенческому положению в гостях у Славы, Анжелика записалась на курсы французского языка во французском культурном центре на Горького и на бесплатные занятия по искусству икебаны — раз в две недели — при японском посольстве. Самыми трудными были те вечера, когда, словно дар небесный, Славка приходил домой часов в семь и, явно не собираясь никуда отчаливать, переодевался в белые спортивные брюки, доставал из холодильника пиво и садился перед телевизором с ноутбуком на пузе. Анжелика старалась незаметно прокрасться в «кабинет» и выключить там роутер — установку с антенной, обеспечивающую беспроводной доступ в Интернет. Ей казалось, что сигнал, пробивающий стены, не может быть безвредным, особенно, когда в доме находится ребенок, но у Славы имелись свои представления на этот счет, и отключать систему он не собирался даже ночью. Анжелика спрашивала, будет ли он ужинать, и, каким бы ни был ответ, на специальном подносе с ножками приносила ему в гостиную какой-нибудь еды, часто из двух или трех блюд. Славка ел, не глядя в тарелку, подставляя время от времени накрахмаленную льняную салфетку, чтобы не заляпать клавиатуру. Потом Анжелика мыла дочку, читала ей и укладывала спать, заходила в гостиную, в дверях выключая свет, и тогда, натренированный этим сигналом, Слава с некоторой ленцой откладывал ноутбук на безопасное расстояние и сбрасывал на пол диванные подушки, чтобы можно было уместиться лежа вдвоем.

И если бы в один из этих вечеров Анжелика рассказала Славе что-то о своей жизни, пусть даже с кукольно-удивленным выражением лица, которое она старательно создавала, точно дорогую маску, и которое так забавляло Вадика, пусть и с манерно-тихими интонациями, как она училась столько лет, чтобы говорить внушительно и страшно, не повышая голоса, — но если бы Анжелика рассказала ему хоть что-то из того, что роилось по ночам, жужжало темными конфетти у нее в памяти — может быть, их совместная жизнь и впрямь сложилась бы иначе.

Например, тот же фрик. У него были серые водянистые глаза, лицо немного вытянутое, с острыми скулами и тонким носом, высокими светлыми бровями. Такие лица бывают у поэтов и композиторов с тяжелыми судьбами.

Чем он занимался, Анжелика не знала. Но у него был стандартный набор — костюмы и рубашки от «Ermenegildo Zegna» и «Canali», часы «Ulysse Nardin» и так далее. Несмотря на опрятность и пижонистость, изо рта у фрика всегда неприятно пахло. Он коряво строил фразы, хотя изъяснялся очень хорошо, как интеллигент с двумя высшими образованиями, из тех, что всю жизнь прожили в столице. Создавалось впечатление, что фрик все время нервничает и во время их общения лихорадочно думает о чем-то еще.

Самое удивительное, что у них не было настоящего секса. Эта деталь была бы очень интересна Славе, который, перечеркивая трескотню психологических статей из женских журналов, запрещающих женщине делиться с возлюбленным деталями отношений с мужчинами, которые были до него, — ощутил бы себя сопричастным к страшному и интересному прошлому. Ведь не зря сам фрик, с которым Анжелика старалась как можно меньше отождествлять себя как личность, был самым ярким и необычным воспоминанием ее жизни.

Он сажал ее куда-нибудь в гостиничных номерах, по которым они мотались из ночи в ночь, часто в каком-то сумасшедшем Кировограде или Цюрупинске (он гнал из Киева, в ночь, с бешеной скоростью). Заставлял раздвинуть ноги и просто смотрел. Смотрел буквально часами и запрещал что-либо говорить. Сам сидел или на другом стуле, или на полу, или на кровати, или на тумбочке от телевизора — полностью одетый. Еще он должен был потеть и не потел, и потом совершенно случайно Анжелика узнала — что фрик делает какие-то инъекции, в салоне, чтобы не потеть.

Она видела его голым буквально раз. Худенький, рябой от родинок, со светлой, седоватой и оттого жалостливо-рябенькой порослью на груди и ногах, хотя волосы на голове росли густо и почти без седины.

50

Когда Антошке исполнился годик, дома устроили настоящий праздник — из Винницы приехали наконец родители Валерии (причем так удачно, проездом, без ночевки). Гена принимал активное участие в приготовлении к торжеству, с гостями был обходителен, хотя не любил застолья и предпочитал обычно отмалчиваться в углу. Было видно, что он гордится, что у него есть сын и что уже целый год прошел, полный достижений — вылезло восемь зубов, сделаны первые шаги, говорит «мама», «папа», «баба», «дай», «атя», «ня-ня-ня», «ика» (птичка). О словарных достижениях сына Валерия рассказывала всем по многу раз, гости всплескивали руками, качали головами от умиления и по очереди поднимали виновника торжества на руки, чтобы потискать. Именинник скалился толстощекой улыбкой с широко посаженными резцами, как у грызуна, кричал «ы-ы-ы-ы» и, поставленный на пол, смешно, чуть кособоко, громко топая, куда-то убегал.

Валерия снова поправилась, но парадоксальным образом полнота ее даже где-то радовала, словно дополнительные килограммы усиливали ее пошатнувшийся вес в семье и подминали под себя оставшиеся с осени терпкие рыхлости. Их семья была не из тех, где допускаются такие ярые и категоричные разногласия.

Вечером, когда все гости разошлись, а укладывать сыночка было рано и они просто сидели на диване в гостиной за столом с неприбранными после сладкого тарелками, свекровь принесла Валерии пиликающий телефон. И это звонил Слава, из машины, по дороге в Кончу-Заспу, которого подбивал локтем сидящий рядом Вадик, обнаруживший в своем электронном календаре уведомление с низким уровнем приоритетности, но заслуживающее немедленной реакции.

— Я просто хочу поздравить вас с днем рождения, — сказал Слава, чуть улыбаясь, голосом, каким обычно говорил с заказчицами средних лет, работницами иностранных медиачудовищ, медовыми блондинками в отличной форме, насквозь эмансипированными и любящими флирт на грани стеба.

Валерия почувствовала, что в голову будто плеснули чем-то прохладным, в носу аж запахло сыростью и свежестью. Ей было радостно и приятно слышать Славку, и она сказала об этом вслух, как говорила бывшим одноклассникам, возникающим время от времени раз в пару лет.

— Если честно, я бы очень хотел увидеться, — сказал Слава, и Вадик рядом показал два больших пальца и скорчил рожу, Слава, держа руль одной рукой, другой вслепую пытался отбиваться, плечом прижимая телефон к уху.

— Ну… — Валерия чувствовала, как горят щеки и пылает в груди и как при этом холодеют пальцы, — можно что-то придумать, я буду на прогулке завтра, около трех, позвони тогда.

Свекровь стояла рядом, будто ждала, чтобы забрать телефон.

— Надо же, одноклассник звонил, вот это да, поздравил, а я и не спросила, родился ли кто у него самого.

Если раньше существование Анжелики на правах постоянного резидента Славу совершенно не беспокоило, то с наступлением весны, прямо символично, вместе с распусканием первоцветов и удлинением светового дня, в пору пробуждения жизни, отсутствие не делимой ни с кем жилплощади начало откровенно раздражать.

Они встретились с Валерией где-то возле стройки, на Осокорках. Несмотря на полноту, она выглядела лучше, чем в прошлый раз, — трехцветная рябь в волосах была убрана в медно-баклажановый тон, и прическа стала короче и пышнее. Кареглазый пацан в коляске тыкал пальцем в строительный кран и говорил «у! у!».

Слом сценария придавал этому свиданию некоторую теплую пикантность: то, что спасительным образом (отгоняя от старого окна в съемной гостинке) грело где-то в груди, где живут слова «мама», «дома» и «каша», и Славка неожиданно отметил про себя, что искренне рад видеть Валерию, даже где-то, наверное, скучал по ней. Ехать сейчас в какой-то мотель казалось пошлым безумием, даже проговорить вслух это было ужасно, и Славка просто гулял с ними, давал пацану играть со своей визитницей и с ключами от машины.

— Я просто хочу, чтобы у вас все было хорошо, — сказал он, чувствуя, что это самая правдивая из всех правд, что он говорил.

— А ты-то как? Женился уже наконец?

— Нет, — улыбаясь, ответил Слава.

— Но хоть живешь с кем-то?

— Да как сказать…

— Ну, так и скажи.

— Да, но это как-то глупо и нечестно получается, я искренне хотел помочь человеку, и наверное, мы просто не поняли друг друга.

— И ты ей изменяешь?

— Ну, у нас, наверное, не те отношения, чтобы это выражение было уместным, применительно… — Слава, а я рада, что у нас ничего не вышло тогда, — сказала она с тем спокойствием, с каким приходит осознание огромной жизненной победы, тем спокойствием, что распускается в душе, когда, покорив вершину, неторопливо оглядываешься, дыша полной грудью, и все тело ломит от усталости.

Дома Валерия думала об этой встрече весь вечер и весь последующий день тоже. Слава прислал пару эсэмэсок, она поставила телефон на виброрежим и немного нервничала, но в ответ ничего не писала. Снова получалось, что все теряет смысл — счастье от покупки журналов «Домашний очаг», «Мой малыш» и «Хорошие родители», где главное не в том, что там написано (все одно и то же), а в оформлении, в истерически радостном, буйствующем красками глянце, когда, покупая журнал, ты будто приобретаешь кусок какой-то новой, правильной жизни. Пропало счастье от того, что день подходит к концу, и муж вот-вот вернется с работы, а дома порядок, и его ждет вкусный ужин, счастье от процесса выбора, во что одеть ребенка на прогулку, и от того, что прогулка закончилась, они идут домой, и скоро придет муж… Это было какое-то безвыходное, убогое счастье, и то, что сияло, билось лучами по ту сторону семейного занавеса, заводило до учащенного пульса, а потом своей неприменимостью к ее глубокой, безвылазной уютной жизненной колее ударяло наотмашь.

51

А на другом конце города, совсем недалеко от захламленной гостинки, где жила тоже по-своему счастливая семья Любы и Павла, Светлана Жук изнемогала от нехватки новостей от своего заморского друга и от последствий того удивительного, перевернувшего жизнь вверх тормашками шока в начале года. Энергия ожидания оказалась невероятно созидательной и, немного разобравшись с детскими болезнями, Светлана вплотную занялась образованием детей.

У Дашки, старшенькой, выявились недюжинные способности в области вокала. Отставив толстые медицинские справочники, сплошь почерканные карандашом, в истрепавшихся газетных закладках, Светлана стала водить ее на музыкальные занятия и всячески развивать. Дарья была худая, блеклая девочка с ножками, которые точно ниточки болтались из-под форменной юбки, с тонкими «музыкальными» пальчиками, чуть шелушащимися от диатеза. Совершенно необъяснимым образом, словно смеясь над Светланой и кидая на воз ее проблем еще пару булыжников, судьба почему-то распорядилась так, что Дарью в классе не любили, и, как это бывает в детских коллективах, нелюбовь утвердилась прочно, не поддаваясь разбору и поискам первопричины, в конечном счете она даже не имела никакого отношения к забытому и померкшему конфликту. Дарью не любили с жаром и радостью сплоченных наивных детских сердец. Светлана была членом родительского комитета и самым частым гостем в классе — она регулярно проводила инспекции чистоты, сама мыла парты (не только Дарьину, а и остальные тоже — ведь всем наплевать, что грязь ужасная, но дети-то не виноваты) и проводила многочасовые изматывающие беседы с классным руководителем, завучем и прочим учительским коллективом. Беседы, начинавшиеся с рапортов о ночных кошмарах и выездов «Скорой», перерастали в рецепты от гипертонии, рассуждения о взаимосвязи тех или иных пятен на теле с дисфункцией определенных органов и заканчивались назиданиями против вакцинации — у них был индивидуальный график прививок, и самым страшным Светланиным школьным кошмаром была насильственная вакцинация ребенка без ее ведома — в этом случае она бы подняла всю школу на воздух, и ей, кстати, верили. Дарья по поводу своих проблем отмалчивалась и понимала, что любое слово, сказанное матери, в итоге обернется против них всех, но Светлане все-таки удавалось уловить общие настроения в классе и выжать из дочери скупые объяснения по поводу разбитого пенала и вымазанной мастикой шапки, а также подробности ее запирания в туалете — следствием чего стала запись в дневнике о пропущенном уроке (тогда же ночью на кошмарнейшую мигрень со рвотой приезжала «Скорая»). Разборки с одноклассниками проводились регулярно — в конце последнего урока, со звонком в класс входила Светлана и, смерив учительницу надменным и одновременно уставшим взглядом, без приветствия говорила: «Так, сидим на местах, никто никуда не уходит». Как правило, пара мальчиков, вздыхая и дуясь, говорили, что им пора, что задерживаться никак нельзя, но Светлана, чуть повысив голос, приказывала:

— Нет уж, ты сядь, будь добр послушать.

Дарья старалась казаться как можно менее заметной, опускала голову, прячась за спинами сидящих за партой впереди, и потом получала свое по дороге домой — за безынициативность, расхлябанность и так далее.

— Ты же рохля какая-то, овца, о тебя всю жизнь будут ноги вытирать, ты же просто кретинка, — твердила Светлана, неся ее портфель.

С портфелем тоже были проблемы. Несмотря на то что он был самый лучший из всех существующих на рынке — с самым правильным ортопедическим размещением шлеек, твердых прокладок в спинке, из прошедших сертификацию экологичных материалов и обязательно с отражателями (хотя представить дочку с ранцем на улице в темное время суток Светлана могла разве что в кошмарном сне), — вес дневной порции учебников, тетрадей, методичек и прочих ученических принадлежностей все равно превышал предельно допустимую норму, разработанную ВОЗ для детей Дашиного возраста. Столкнувшись с проблемой в первом классе, Светлана проводила ярые интервенции в библиотечно-закупочный процесс, склоняя школьное руководство при приобретении учебников в первую очередь интересоваться их весом. Даже несмотря на то, что к некоторым ее рекомендациям прислушались, вес школьного портфеля не уменьшился, и Светлана не разрешала дочке его носить, устраивая матери и прочим родственникам, отводящим и забирающим девочку из школы, перекрестные допросы.

Сама суть учебного процесса в первом классе осталась несправедливо неразведанной — были общеизвестные предметы, прописи, тетради с заданиями, какие-то уроки, но Светлана в них не вникала, и очень зря. Прочитав «базовый начальный план общеобразовательных учреждений Украины», «Государственные требования к уровню общеобразовательной подготовки учеников начальной школы», «Концепцию общего среднего образования», а также «Педагогические инновации в Украине (авторские программы развития детей для начальной школы)», она впала в панический ступор, а затем, чуть придя в себя, не могла спать от жажды действия. Дашина учительница, на которую Светлана давно и добродушно плюнула, как на совершенно резистентную единицу, к ее тревогам отнеслась с абсолютным непониманием, хотя разговор поддержала. Вспыхнувшая было идея с домашним образованием быстро померкла из-за пресловутого ненавистного коллектива, лишить Дарью контактов с ним, несмотря на все его мерзости, Светлана считала бесчеловечным по отношению к дочкиному будущему. Но не менее бесчеловечной она считала хаотичность, разбросанность и непоследовательность школьной программы, и вот над этими двумя дилеммами было очень хорошо думать.

В музыкальной школе все складывалось гораздо спокойнее. Три раза в неделю они ездили на маршрутке на улицу Курчатова, рядом с детской поликлиникой, и там, иногда плача от безысходности, Дарья играла гаммы и пела на сольфеджио.

После зимнего инцидента Светлана, находясь в шоковом и очень больном состоянии, попросила одну из подруг встретиться с Вадиком и забрать ее гонорар. После этого Вадик, единственное связующее звено, о прекрасном, добром, чертовски привлекательном физике-атомщике из Пенсильвании ничего не говорил, а Светлана спрашивать стеснялась, но разговоры по телефону вела с ним длинные, словно рассчитывая после всех своих дотошных подробностей услышать что-то «оттуда», но Вадик беспечно молчал, роняя что-то малоинформативное о стабильном состоянии здоровья своего сына, которому раз и навсегда помогла ландышевая мазь из особенной государственной аптеки на Севастопольской площади.

Какая-либо интимная жизнь с законным мужем прекратилась начисто — придавленная глыбой школьных проблем, бабушкиной аритмией и Сонюшкиными запорами.

— Уйди, бога ради, ты что, не видишь, как мне тяжело? Что я уже все, уже на пределе, — вздрагивая, держась за голову, кутаясь в одеяло и злобно ерзая, шипела она, когда муж, залихватски просунув руку, пытался по старой памяти ее потрогать.

В конце концов Светлана переселилась спать в детскую, на дежурный диванчик, ранее занимаемый лишь в случае детских болезней. Вадик без всяких встреч видел, как на ее лице появились новые морщинки и по-новому, по-черному заблестели глаза — глубокие и грустные.

52

Вадикова жизнь на первый взгляд мало чем отличалась от Славкиной — та же деловая рутина, встречи в ресторанах «Кувшин», «Казбек», «Аризона» и многих других местах, поздние возвращения домой в квартиру, где тоже кто-то постоянно жил, правда, все время разные и без детей. Однажды Вадик умудрился перепутать место неформальной и малополезной встречи с группой старых товарищей и, сильно опоздав, решил в итоге вообще никуда не ехать, а явиться пораньше домой и порадовать свою временную гостью романтическим ужином собственного приготовления. Не зря говорят, что талантливый человек — талантлив во всем, потому что готовил Вадик отменно, нигде этому не учась (хотя враки, потому что сколько их было — прекрасных педагогов, кусаемых за плечи, обнимаемых из-за спины над скворчащей сковородкой, смеющихся, запрокидывая голову, с руками белыми от муки). Движимый этим созидательным порывом, Вадик отправился в супермаркет «Велика кишеня» недалеко от дома, на бульваре Леси Украинки, за ингредиентами.

Пока он двигался вдоль рядов с молочной продукцией, его взгляд упал на женщину, сосредоточенно перебирающую и отколупывающую что-то с ярких пачек, состоящих из четырех скрепленных вместе емкостей, размером примерно с яйцо, заклеенных сверху, как йогурт, яркой фольгой с каким-то мультяшным зверем. Некоторые пачки она откладывала в сторону, не тронув, и, сильно перегнувшись, почти засунувшись с головой в холодильник, ковырялась в тех, что стояли на самом дне. Куртка сильно задралась, низкие джинсы сползли, демонстрируя темно-бордовое кружево, выцветший прошлогодний след от купальника и пару крупных коричневых родинок. Рядом в тележке в форме машинки сидел мальчишка лет четырех, весь вымазанный глазированным сырком, и безучастно смотрел куда-то вдаль. Какое-то время Вадик постоял рядом, обнаружив, что на некоторых пачках сверху прилеплены плоские цветные штуки, похожие на наклейки, которые женщина отрывала и запихивала в карманы. Если это и была кража, то довольно странная.

— Давайте я вам помогу, — шепотом сказал Вадик, наклонившись к холодильнику и заговорщицки улыбаясь из-за пестрых пачек с кефиром и ряженкой.

— Ой, господи… — сказала женщина, сперва отпрянувшая, но, изучив внешний вид Вадика, с равнодушной ухмылкой вернувшаяся в исходное положение. — Чего вам надо, мужчина? Идите себе…

Вадик хмыкнул себе под нос и принялся рыться в пачках с зеленым дракончиком, отбирая те, что стояли подальше и имели прилепленные штуки сверху, как он смог теперь разобрать, тоже в форме каких-то зверюшек. Отодрав штук пять, он молча протянул их женщине. Она смотрела на него потрясенным взглядом, совершенно беззащитным, и, схватив штуки, бегло просмотрела, возвратив ему одну: «Вот это «м» мне не надо, у нас их уже много».

— Это что? — шепотом переспросил Вадик, ныряя за следующей партией пачек.

— Как, вы не знаете? Это же магниты на холодильник, тю, я думала, вы знаете…

— Да знаю, знаю, — зашептал Вадик, протягивая ей еще три, — просто не расслышал, что это буква «м».

— А-а, буквы «м» очень много, а вот «о», «е», «п» тоже… вообще не попадаются.

— А «ф», «щ» и мягкий знак? — деловито поинтересовался Вадик.

— Ну, этих навалом, их никто брать не хочет, они везде валяются…

— Угу, понимаю…

В очереди в кассу они стояли рядом, женщина с некоторой ревностью поглядывала в Вадикову тележку с авокадо и прочими дорогими фруктами, тигровыми креветками (не меньше кило), белым соусом в стеклянной таре, бутылкой «Кьянти», пачкой настоящих итальянских спагетти за сорок гривен и тертым пармезаном в картонной упаковке.

— Что, праздник?

— Да нет, простой холостяцкий вечер, хотел с друзьями встретиться, но не туда поехал, придется ужинать дома.

— Хорошие у вас ужины.

— В смысле?

Женщина хмыкнула, раздраженно сдувая с лица непослушную прядь.

— Ну, продукты не из дешевых.

— А-а, есть немного, — Вадик подвинулся и, пока она выкладывала свои покупки на транспортировочную ленту, достал серебряную визитницу. — Вот, может, когда-то еще пересечемся.

Женщина придирчиво глянула на карточку и бросила ему в корзинку.

— Вы что-то явно путаете, мне этого не надо.

Пока она стояла у входа, перекладывая продукты из тележки в пакеты, сверяясь с чеком, будто специально мешкая, Вадик тихонько подкрался сбоку, бросил ей в пакет прозрачную коробочку с двумя свежими гранатами и, перебив вздох возмущения, перешел в атаку, ударив вслепую, и, как всегда, прямым попаданием:

— Вы, пожалуйста, не подумайте ничего такого, просто я, когда вас увидел, у меня будто оборвалось что-то внутри, то есть я серьезный человек, но почему же вы такая грустная? Такое впечатление, что ваш муж вас ни капли не ценит, то есть я сейчас уйду, потому что знаю, что выгляжу как полный идиот, и это был просто порыв такой случайный и абсурдный, но ваши глаза, лицо, это же просто могильная плита какая-то, какой-то мерзавец просто похоронил в вас изумительную девушку, вы же не такая на самом деле.

Женщина пару раз пытливо и осторожно глянула на него, ковыряясь в кульках. Потом сказала:

— Как интересно. Кто вы вообще такой?

— Меня зовут Вадик, — сказал Вадик.

Она запрокинула голову, хрипло хихикнула, приглаживая ладонями темные, собранные в хвост волосы, закатила глаза, но смотрела спокойно, без всякой агрессии.

— А меня Алена, блин, сто лет не знакомилась ни с кем на улице.

— Очень приятно, Алена, простите меня, бога ради, я себя чувствую просто каким-то придурком, я директор, у меня три тысячи человек работает, я в рейтингах самых влиятельных топ-менеджеров Украины, и просто… ну, вы очень настоящая, Алена. Без этого всего… вот увидел вас в каком-то магазине… (Хотел добавить: «Вы как Мадонна», — но вовремя промолчал.)

— Да, понимаю… — она протянула ему кулек с продуктами. — Ладно уж, понесите тогда, пожалуйста.

Вадик заулыбался и пошел следом за ней.

Жила Алена недалеко от «Кишени», в одной из хрущевок на крутом холме с видом на железную дорогу. Вадик успел рассказать о трудных отношениях Владимира Маяковского и Лили Брик, полных ревностной боли и услады пламенной ненависти, даже процитировал два стихотворения, и полностью проникшаяся Алена, давно забывшая о существовании собственного духовного мира, который сейчас начал с болезненным скрипом отделяться, путаясь в пыли и паутине, — сказала, что ей нравится Евгения Гапчинская. И потом, когда пришла домой, ругалась на себя последними словами, так как Вадик показался ей провинциальным франтом, понтярщиком без гроша за душой, а Вадик, благополучно приготовив и поглотив ужин, злился на себя, что не показал ей свою машину.

Тем не менее они созвонились спустя несколько дней.

Выяснилось, что Алена — это нечто среднее между Светланой и Любушкой: с первой ее роднила фанатичная тяга к ужасам, только не медицинским, из жизни семьи и близких, а из тех, что попадаются в паршивых газетенках и на онлайновых новостных лентах из разряда «насилие и жестокое обращение с детьми». Вот эта тяга к моральному мазохизму, смакование раскатистой, сжимающей душу сладковатой (как пахнет падаль) боли была созвучна с Любушкиными фантазиями на тему Павла и прозекторского стола, когда она вспыхивала и бежала любить его — равнодушного, но такого, слава тебе господи, живого. Для Алены такие новости, мучительные подробности под заголовками типа «Мать забила до смерти пятимесячного сына» или «Девятимесячную девочку выбросили с 12-го этажа» были как витаминизированная пища, истории про маньяков — книгой жизни, когда (и об этом они проболтали с Вадиком целый вечер) после развала Союза заговорили о том, что замалчивалось, и печатная промышленность, причавкивая, как мясорубка, выдавливала змеящиеся массы леденящих душу подробностей про Чикатило, Сливко и каких-то других. Эти тексты, написанные с почти книжным лиризмом, пестрели фразами: «Переведя дух, маньяк продолжил орудовать над бездыханным телом, он хотел воткнуть в раны зажженные спички, но горело плохо. Из кармана третьеклассницы выкатились, падая на ступеньки, 50 копеек…» Вадик щедро делился впечатлениями о своих свежих командировках: Брюссель, Франкфурт, Дубай, Вашингтон, Нью-Йорк, уходящая за горизонт гряда вылощенных отелей, с зеркалящими окнами, как вся наша современная успешная жизнь — кроме отражений не видно ничего. Алена кивала, вытягивая ноги на спинку дивана, и начинала ждать его звонка или появления в онлайне.

А еще, кроме маньяков и острой глобальной несправедливости, в ее жизни была ненависть. Конечно, этим можно было делиться с подругами, но истинная, кошачья, саблезубая женская ненависть предназначена все-таки для мужских ушей. И Вадик узнал, что больше всего на свете — с мужественным стоном, идейно, всеми фибрами души — Алена ненавидит группу «Виагра» и особенно светленькую солистку по имени Вера Брежнева. Ненависть к ней занимала в жизни Алены почти столь же устоявшееся место, как чувства к бабушке и дедушке, например, к родному городу, покинутому восемь лет назад, Вера Брежнева была в мыслях каждый день: когда она появлялась на экране телевизора, все замолкали, и, наклонив голову набок, источая флюиды хорошо перебродившей, готовой, качественной ненависти, Алена презрительно кивала, щурясь: «Блин, какая же она жалкая бездарность, ну вот какого хрена она выперлась еще и петь…»Но для раздражения, не ненависти, у Алены был другой объект — нелепый, жалкий, метушливый, не достойный никаких более серьезных чувств, внимание к которому вспыхивало словно горстка соломы, лишь когда объект крутился по телевизору, и гасло с окончанием программы. Объект звали Юлия Высоцкая, и она, по мнению Алены, позорила весь женский род, была круглой дурой и не стесняясь выставляла себя на посмешище. Юлия Высоцкая была, по словам Алены, нормальная, почти симпатичная девка, которая ходит в этих кошмарных майках и штанах, будто в чем была дома, в том и пошла сниматься, и «припадочно носится по кухне», все рассыпая и роняя. Вадик возразил, что кому-то это, может, покажется милым и симпатичным на фоне пафосных неискренних пав с окаменелыми лицами. Вот тут Алена разозлилась по-настоящему — и на таких, как Юлия Высоцкая, которые своей лживой непосредственностью уводят чужих мужей, и на безмозглых мужиков, думающих одним местом и ведущихся на таких идиоток, тогда Вадик понял, что подбрасывает топливо в доменную печь ее ненависти, и стал рассказывать, осторожно и невзначай, что у него есть друг, которого всю жизнь бросают вот такие вот противные дурные девки, а сам он, директор со стажем, в расцвете лет, о-го-го какой, только хороший очень.

Следующая встреча происходила в каком-то противном накуренном пабе на Подоле, где ни Вадик ни Слава не бывали раньше, где цены оказались существенно ниже средних, и основной контингент составляли студенты с проколотыми подбородками, в берцах, зеленых спецовках и с рюкзаками. Вадик тут же распустил свой шелковый галстук, расстегнул пару пуговиц на рубашке и одним движением прочесал пятерней волосы — как-то наискосок, приняв, тем самым, вполне неформальный облик.

Славка сидел злой, серый, большой, в светлом костюме и лимонной рубашке, с дорогими часами и, ловя на себе заинтересованные взгляды девчонок с густо подведенными глазами, взъерошенными волосами черного и красного цвета, чувствовал, как внутри вздымается волна усталости, перемешанной с раздражением. Про Алену он ничего не понял, даже избегал смотреть на нее — крутил в руках пачку сигарет и, глядя в стол, кивал, чувствуя, что к глупым и злым женщинам не испытывает ни малейшего вожделения.

Тогда же позвонила Маша, милая, подтянутая, аккуратная Маша, у которой все под контролем и которая не видит никаких причин уходить от Виталика, и, будто нехотя, шептала ему в трубку, что все эти смешные пафосные бабы, клюющие на него время от времени, напоминают что-то вроде конвейерной продукции, загребаются лапами, как в снегоуборочной машине, и, прокатившись по крутой транспортировочной ленте, бухаются — сбитые с толку, расхристанные — в кузов отъезжающей машины.

Трезво взвесив преимущества своего неуравновешенного, но чертовски толкового, любящего детей, жизнь и радости мужа, она решила, что уходить к маме в двухкомнатную квартирку в отдаленном от центра микрорайоне — не нужная никому жертва, к тому же дочка, своим неожиданным взрослением разорвавшая тонкую нить связывающего их бессловесного взаимопонимания, теперь ни во что не ставила мать (видать, добавилась ревность к брату) и оставить отца ни за что бы не согласилась.

Славка же был для нее отдушиной. Перед сном Маша много думала об их свидании, о какой-то бунинской пламенной, полоумной спонтанности (это были слова Вадика), о роковом стечении обстоятельств и говорила, что ей сейчас впервые хорошо — так, как есть сейчас.

— Я всегда буду для тебя, — говорил Слава, внутренне тешась обтекаемостью фразы.

И потом, уже Вадику — Это какая-то идиотская нечестная игра, где каждый играет на свое собственное отражение — как бы выглядеть покрасивее, где все держится на ненужном обмане, я не понимаю, если она не уйдет от него никогда в жизни, почему она при этом не отпускает меня?

53

— Мы торжественно вступаем в эру матриархата, — сказал Вадик, — миром правят женщины, погляди — повсюду эмансипация, они ездят на здоровенных машинах, занимаются бизнесом, управляют множеством дел одновременно, у них цепкий, расчетливый взгляд, и у них все получается. Это эра женщин — самодостаточных хищных самок, выбирающих себе партнеров, просчитывающих все наперед, избавляющихся от них, когда находится кто-то более привлекательный, и находящихся при этом, как настоящий предводитель стаи — бык, лев, хозяин гарема, — в постоянном поиске. Любить до гроба одного мужчину смешно! Ты посмотри на ту Любушку, этот реликтовый, поросший паутиной болванчик, — я рассказывал о ней Людмиле и еще некоторым женщинам, и знаешь, что они сказали? Они все хором сказали, в разное время, но одну и ту же фразу, эта фраза — девиз современного женского мира, идеально описывающий их всех: «Как можно так не любить себя?» Сейчас воинствующие фемины, жилистые, подтянутые, с мощным прессом, рычащие на беговых дорожках наши милые женщины должны любить только себя — рожают для себя, ты подумай: родить для мужчины — это же нонсенс, позор, столичные девушки так не поступают, только такие как Христина, да и то ей с каждым днем все неприятнее положение, в котором она оказалась, хотя, с другой стороны, это тоже ее сила, сверхмощное оружие нового властелина мира… Женщина нам врет, понимаешь? Она врет, когда ей надо, она не идет лоб в лоб, как баран, как лев, как носорог, как дуэлянт, которые готовы дырявить друг друга в честном поединке насмерть, женщина всегда схитрит и изогнется, ее рыхлости таят массу путей для отступления, а мужчина — прямолинейный упертый раб — так устроен, чтобы верить в то, что ему подсовывают. Ты посмотри, какие мужчины пошли сейчас, этим новым половозрелым самкам омерзительно любое проявление мужественности как прямая угроза их власти над миром, современный мужчина — это какой-то пупс, игрушка для услады: он гладко выбрит, у него пухлые блестящие губы, у него нигде нет волосков, боже упаси, он хорошо одет и хорошо пахнет, он стройный, гибкий, как эквилибрист, знаешь, эта повальная мода на наркоманских тщедушных сладких мальчиков с прической из «Де Санж» — поющие лизуны с горящими глазами и голыми торсами в приспущенных узких джинсах. Все признаки мужественности объявлены постыдными — волосы под мышками и во всех других местах, и даже член, великий фаллос, правивший миром столько веков, подпиравший расцвет эллинского искусства, Возрождение, — он, увы, накренился, померк, Славик, дав путь лучезарному шествию маленькой, всего лишь полвека назад никому не известной штучки, спрятанной нежным бонусом в женских потемках, — ныне вылощенных, выбритых для облегчения доступа к тому, что, подумать только, во времена наших бабок и дедов было чем-то сокровенным, пододеяльным, невидимым — и что ныне засияло жаркой, влажной авророй, подчинивший себе всю литературу, кино, видео, образ мышления и так далее. Изменился даже алгоритм важнейшего двигателя вселенной, основы мироздания — чистый секс, своей четкой, красивой, созидательной механикой столько миллионов лет раскручивавший землю с живущим на ней человечеством, сделался уже неактуальным. В чистом виде это превратилось в постыдное для женщины занятие, ты же понимаешь, я уверен, да, собственно, мне и так говорили — даже ты платишь некоторую пошлину перед тем как нырнуть, приступить к механике в чистом виде, так сказать. Без этой с физиологической точки зрения бессмысленной процедуры ты будешь считаться лузером, неучем, отставшим чуваком. Ты посмотри, чему сейчас учат мальчиков — в азиатских странах девочки не имеют права даже прикасаться к мужской пище, сидеть с ними за одним столом, а потом ходят в парандже, да, а наши мальчики сызмальства учатся угождать девочкам — уступать им игрушки, качели, что угодно, повинуясь железному правилу: она же девочка! И вот они вырастают, эти уверенные в себе, умеющие хитро манипулировать, очаровательные сверхсоздания, иначе не назовешь, окруженные сворой прирученных маменькиных сынков. И конечно, когда один из них, ставший мужем, единственным избранным сексуальным партнером, ощущает вдруг прилив собственного эго — ему тут же изменяют. Это железное правило, Славик: когда современный мужчина делает что-то не так, ему изменяют. И гордятся этим! И они уверены, что они правы, потому что это — их мир, Славик, это эра клитора, где мужчина-рогоносец и не подумает убивать неверную женщину. О, какое это возмутительное варварство, Кармен, Дездемона — современный мужчина просто спросит у нее: «Что же я сделал не так?» И женщина знает, что, если у ее подруги такой мужчина и еще у кого-то, а у нее нет, значит, у нее устаревшая, несовременная комплектация, плохой мужчина, без которого намного лучше, чем с ним. Герои нашего времени — это не Александры Македонские, не д’Артаньяны — нет, по-настоящему завидуют и хотят быть похожими всеми фибрами души на несчастных мошенниц и аферисток вроде Бекки Шарп, главное женское качество в этом новом розовом мире — это умение манипулировать мужчинами. Ни о какой материнской всепрощающей доброте, Пенелоповой преданности и речи быть не может — они же, по современным меркам, были такие беспросветные дуры, что тратили жизнь непонятно на что, пока мужичье их таскалось по миру, наверняка приживая (женщины очень скептичны) детей где-то на стороне. А принц нашего времени — это богатый, чуткий, аккуратный, внимательный, выбритый во всех местах мужчина с грудным младенцем на локтевом сгибе, в другой руке держащий подогретую до идеальной температуры бутылочку с молочком! Женщина, главенствуя над миром, совершенно не стремится к мускульной власти, показушной мощи, где все решается ударом молота о наковальню, кулаком, пропахшим силой и потом, — это новый вид подпольной и абсолютной власти, паразитирующий тип, культивирующий чувство вины у правильно воспитанных мальчиков. А отраду наши парни находят в объятиях других, елозящих змеиным клубком женщин, не имеющих пока персонального мужчину, хищниц, получающих удовольствие от секса и от пользования чужой собственностью. Иногда чистый секс, сплошная банальная механика может быть хитрой женской инвестицией в капкан грядущих отношений. И эта зараза, Славик, она орет на нас со всех билбордов, с экранов телевизоров и рвется к нам тоннами журнального глянца, это план, Славик, план каких-то коварных инопланетян по уничтожению нас…

54

Когда стало окончательно тепло, ближе к майским праздникам, Славку возле парадного подкараулил чуть осунувшийся, слегка опрыщавевший, но настроенный крайне воинственно отец Амели и законный муж Анжелики, Андрей, в тех же светло-голубых джинсах «Joop!», в каких, ощерившись, переминаясь с ноги на ногу, наблюдал за погрузкой любимой женщины в чужой автомобиль четырьмя месяцами раньше.

Увидев, как во двор въезжает та самая большая черная машина, струясь золотисто-багряными солнечными полосками, и паркуется выверенными резкими, властными движениями, точно хищное животное, Андрей ощутил в сердце такую илистую, безнадежную тоску, что даже для боли места почти не осталось. И хотя Слава этого не заметил, смотрел он на своего врага скорее с отчаянием, чем с ненавистью.

Разговор не заладился, Андрей все время говорил «по ходу», что в свое время страшно бесило Анжелику как провинциальное речевое клеймо, но ничего не мог с собой поделать.

Слава сказал, что ни капли не удерживает Анжелику, что у них скорее партнерство, что это был ее собственный выбор, совершенно спонтанный, и что глупо решать это через него, Славку, пусть сами разбираются.

— Ты, по ходу, просто пользуешься ею, я же вижу таких, как ты, насквозь, не нужен тебе чужой ребенок, и она не нужна, по ходу, ты же наверняка еще с другими общаешься, я же видел, а с нею ты как с игрушкой. А я люблю ее, понимаешь? Люблю так, как ты в своей жизни не любил никого!

С ребенком ситуация и впрямь была неоднозначная. Применив свои нехитрые познания в области психологии, Анжелика решилась разрушить сложившийся стереотип матери-беженки, матери-жертвы и, ничуть не поморщившись от собственных двойных стандартов, в один прекрасный день сама — на поезде — отвезла ничего не подозревающую Амели к дедушке с бабушкой, видевшим ее всего лишь раз, мельком, на улице. Раньше Анжелика полагала, что дочери нечего делать в захудалом шахтерском городишке, но с появлением всяких Маш, совершенно в открытую домогающихся ее Славы эсэмэсками, в скайпе и соцсетях, стало ясно, что небольшая смена ландшафта для девочки обернется травмой куда меньшей, чем ускользание перспективы обрести сытого и богатого нового папу и собственную комнату с морем игрушек.

Про настоящего папу, конечно, тоже думалось, но как-то украдкой. Эти мысли стали чем-то вроде конфет «Птичье молоко», употребляемых во время диеты, когда нельзя, исключено, но иногда, поздно ночью, подкравшись к холодильнику, кусаешь, зажмуриваясь от удовольствия, не разжевывая, нёбом чувствуя, как нежная масса начинает таять, и мысли, кружась белым вертолетом, кривой спиралью улетают куда-то вдаль сплошным «ммммммм». Так и с Андреем — предусмотрительно сменив номер телефона, Анжелика была избавлена от его звонков и в то же время словно ощущала их, как они бьются комариками о стеклянную банку ее отсутствия. И потом, совсем поздно, проваливаясь в сон, осознанно, долго, красочно думала о нем в отместку всем отгоняемым в течение дня мыслям. Услышав, что Анжелика отвезла девочку к родителям, Слава никак не прореагировал, и образовавшуюся брешь времени, отводимого ранее на мытье, чтение и укладывание спать, проводил по-прежнему — подвернув одну ногу под себя, откинувшись на спинку дивана, с банкой пива на полу, барабанил по клавишам ноутбука, периодически улыбаясь себе под нос, и только в первом часу ночи поворачивался к ней с невинным вопросом: «А ты почему не спишь?»

Анжелика пыталась с ним поговорить, но Слава упорно не хотел понимать, что он делает не так, — у них чудесное партнерство, дружеский секс и теплые отношения. Соблюдая определенные моральные нормы, Слава никогда не приводил домой других женщин.

— Ты… да как же ты смеешь говорить мне такое? — стонала Анжелика, приложив тонкое запястье ко лбу через упавшие широкими витками черные пряди. — Разве мы клялись друг к другу в вечной любви? — удивлялся Слава.

Спустя примерно неделю после встречи с Андреем Славу попытались избить. Видать, караулившие его пацаны — тощие и взъерошенные, как воробьи, — здорово извелись, пока ждали и нервничали, так что едва не упустили — стычка происходила прямо на лестничной клетке на втором этаже, на шум выглянули соседи, и Славка со слегка расцарапанным лбом благополучно вернулся домой. Кто-то вызвал милицию, приехали очень быстро, Слава написал заявление и поехал снимать побои. Анжелика стояла в дверях спальни как призрак, бледная, с окаменевшим лицом.

Через несколько дней кто-то куском арматуры исцарапал его машину — две двери, крыло — и повредил парковочный датчик на бампере, камера слежения банка, расположенного в соседнем доме, зафиксировала налетчиков, среди которых Слава со вздохом опознал Андрея в его вечных светлых джинсах.

Анжелика ходила как тень, перестала готовить ужины и не усаживалась к нему по вечерам на край дивана, на ночь плотно закрывала дверь спальни и сидела там еще долго со светом, занимаясь непонятно чем.

Местонахождение Андрея вычислили довольно быстро, Слава был настроен как-то вяло, даже машину ремонтировать не хотелось, разве что появился неотчетливый стимул пойти присмотреть что-нибудь новое, но опять-таки было лень.

Чувствуя, что все валится из рук, Слава решил устроить поход в кино — Вадик с кем-нибудь, и они с Анжеликой. Программа обещала быть стандартной — немного боулинга, немного пива в снек-баре, кино, потом ресторан, потом, если будет настроение, — «Патипа» или «Арена». Во время трейлера у Вадика зазвонил телефон, встав и продвигаясь в сторону выхода, он развернул дисплей, чтобы Слава увидел высветившийся контакт — «Алена баночки». Тот раздраженно вздохнул, отвернулся, будто пропуская Вадика, и взял Анжелику за руку.

Алена звонила в истерике — только что зашла на сайт «материнство. орг», а там фотогалерея с родами.

— Я вообще не понимаю, как можно выставлять это на показ… — всхлипывала она, делая короткую паузу, словно затягиваясь сигаретой.

— Ален, ты что, куришь? Не надо…

— Ах, Вадик, ты не понимаешь, это не то, что я хотела сказать тебе, там ребеночек, двадцать одна неделька всего… преждевременные роды, и капельницы две… и потом как его хоронят, и папа целует…

— Аленушка, зачем ты смотришь такое?

— Я? Я не знаю… как это грустно, Вадик, как это грустно! И братик старший тоже целует, в головушку…

— Какой кошмар… я сейчас просто расплачусь…

— Правда? Вадик, ну ты представь — такое крошечное… в шапочке… кожица как бумага, ой… и два дня ребеночек жил… и потом хоронили, в гробике, в белых одежках…

— А что там есть, на этом сайте?

И Алена принялась с упоением рассказывать, периодически отвлекаясь на собственного ребенка и нехитрую кухонную возню, так что половину фильма пришлось пропустить.

Как и планировали, после кино пошли за угол, в «Тайм-Аут», и там ни с того ни с сего, совершенно будничным голосом, чуть наклонив голову, зависнув над только что принесенным стейком, Вадик сказал:

— Кстати, Любовь, Любушка, соседка твоя, — кивнув сидящей напротив Анжелике, — она таки в Тамбов укатила. Хотела у меня денег одолжить, но я для чистоты эксперимента, так сказать, сказал, что ничем помочь не могу, она ведь думает, что я у тебя курьером работаю…

— Люба, что ли?

— Ах ты ж твою мать…

— Что? — Вадик посмотрел на Славу снизу вверх с некоторым осуждением, попутно орудуя ножом и вилкой.

— Зачем ты это сделал?

— Ну, дать ей денег — это все равно что подать алкоголику или наркоману, — сказал он, отправляя в рот кусок сочного мяса в специях. Все молчали, и он с набитым ртом продолжил, глядя Анжелике в глаза: — Или я не прав?

Криво усмехнувшись, та кивнула.

— Вадик, сука, зачем ты это сделал? Что ты ей наплел?

— А зачем Любе в Тамбов? Где это вообще? — раздраженно спросила Анжелика.

— Тамбов в России, — мрачно ответил Слава.

— На меня нашло какое-то озарение, и я обмолвился, что ты в беде, я вообще не был уверен, что она тебя помнит, да, кстати, она сделала аборт от этого Павлега…

Слава почувствовал, как перехватывает дыхание и немеет лицо — кончик носа, внутри ноздрей, верхняя губа, — замороженное внутренним воплем, который, как волна с гребнем, поднялся внутри и, ударившись о небо, пошел оседать на сердце, растекаясь по венам и артериям.

Анжелика, приподняв бровь, усмехнулась и покачала головой, приступая к еде.

— Она была не в самом лучшем состоянии, и, чтобы как-то ее растормошить, я брякнул, что ты при смерти, попал в аварию и лежишь в реанимации в Тамбове и что никакой жены у тебя на самом деле нет.

— Как ты узнал, что она поехала?

— Она звонила мне несколько раз, последний — дико счастливая, что удалось найти прямой поезд Харьков — Тамбов, что есть-таки деньги на билет и что Тамбов — это мордовское название, в переводе означает «омут».

— Как давно это было?

— С недельку назад, мы больше не разговаривали. Не нашла она тебя там, Славик.

— Идиот, — он встал и, бросив на стол две двухсотгривневых купюры, быстрым шагом направился к двери. Анжелика молча и ошарашенно смотрела ему вслед.

Тем же вечером Вадик позвонил Светлане Жук, выслушал все о биодобавке со странным названием, которая лечит все, и потом, растягиваясь поудобнее в кресле, страшным голосом сказал:

— Я видел на днях фотографии родов ребеночка на двадцати одной неделе жизни.

— Господи, какой кошмар…

И пока новая подруга с третьего курса Института международных отношений готовила на кухне что-то экзотическое с использованием ликера и красной чечевицы, Вадик пересказал все, что слышал от Алены, чувствуя, как женская жалость к эфемерному незнакомому существу растет на том конце провода, теребя нервные окончания, не требующие идентификации раздражителя и выбрасывающие гормон поднятого крыла, под которым, свернувшись калачиком и посапывая, умостился бы он сам, настоящий и дышащий, выдернутый из чудовищной жизненной несправедливости и чужой смерти. — Так вот, на поле боя часто бывает эрекция, — объяснял он потом своему экзотическому повару. — Или лежали с гангреной в военном госпитале, а от них рожали молоденькие медсестрички. Смерть — это самый прямой и естественный стимул к продолжению рода.

55

Любушка продолжала ждать чуда, но отношение к нему после недавних событий сделалось каким-то надломленным, крошащимся, как при смерти уповают на волю Божью, где и самый печальный исход приравнивается к искуплению, делая тем самым чудо условным, включенным в рамки общей веры — приблизительной и невнятной, ровным стоном отделяющейся от общей массы мыслей. Когда Любушка поняла, что беременна, то вспыхнула, зарделась, не могла дышать от радости — потому что чудо начало происходить, хотя и в обратном порядке: ведь в мечтах сперва был джекпот, а потом ребенок. Но два этих понятия шли нераздельно вместе, и за самым большим чудом в мире, обозначившимся такой короткой (длиною в жизнь!) полоской на тесте, неизменно должно было последовать еще одно, куда более приземленное, но без которого существование первого было бы невозможно — как у зародыша без плаценты. И, увидев наглядное подтверждение своей беременности, Любушка была готова скакать до потолка, потому что чувствовала, что и в лотерею тоже сейчас выиграет.

Розыгрыш украинской национальной лотереи должен был быть в тот же день — в среду (разве это не знак?), и, не говоря ничего Павлу, пытаясь прикусить улыбку, Любушка покатила с коляской в сторону сберкассы за бывшим кинотеатром «Ровесник», где столько раз до этого заполняла по одной бестолковой бумажке. Сейчас она даже особо не думала, цифры по-прежнему не играли никакой роли, вообще весь мир вокруг словно колыхался, как под водой, с приглушенными и искаженными звуками, потому что сама она находилась в иной плоскости, в другом измерении, где правит Чудо. И люди, заполняющие точно такие же бумажки, вызывали легкое сочувствие, ведь им было далеко до нее и ее везения, и женщина-кассир, принявшая бумажку с зачеркнутыми красными цифрами, еще ни о чем не догадывалась, и Любушка думала: «А когда она узнает, что в ее отделении выиграли, вспомнит ли она именно мое лицо?» Заговорщицки улыбнувшись, Любушка поспешила к выходу, с трудом сдерживая себя, чтобы не потратить какие-то денежки на сырки и молоко в кулинарии рядом, и твердила себе, что нужно взять себя в руки и что ничего не случилось. Но память, изголодавшаяся, почти озверевшая, извергала картинки одну краше другой: как они с Павлом покупают машину с багажником на крыше — еще лучше, чем у Тани и Васи, — и едут отдыхать на море, останавливаются в узком белом здании под названием «Эллинг» на самом берегу моря, и дети едят мороженое, сколько хотят, и еще чебуреки, и покупают украшения из ракушек, а также у них будет няня, с которой можно будет оставлять детей, и Любушка будет покупать им одежду только в магазине «Мазекея» на Майдане, только там, — начиная от пронзительно, белых плотных носочков с рюшами и заканчивая изумительными льняными платьицами, и покупать продукты, приехав на машине, в «Караване» или в «Мегамаркете», а не с машин на Лесном рынке, и всегда брать много фруктов, творожные десерты самых разных видов, это же так доступно и просто, тонкие сочные «минутные стейки» и красную рыбу, чтобы запекать детям. Роды в хорошем роддоме, конечно, вместе, только вместе, чтобы Павел видел и понял все, возможно, они поменяют квартиру — с доплатой, чтобы было две комнаты — у детей своя и у них своя, хотя чего мелочиться — можно купить и больше, чтобы у Павла был свой кабинет, и жить за городом — в Вишневом, Обухове и так далее, ведь машина-то будет. А рожать, конечно, вместе, как бы там ни было…

До вечера Любушка ничего не ела, потому что было все-таки волнительно и страшно, включив телевизор без четверти семь, пошла мыть пол на кухне, потом в прихожей, чтобы вести себя так, будто ничего не случилось. И потом вдруг без всякой помпы, долгих вступлений, рекламных пауз пошел прямой эфир, и на желтом фоне запрыгали белые мячики, будто спеша, будто с раздражением, выкатывающиеся в прозрачную трубку и становящиеся рядочком.

Ни одной из указанных Любушкой цифр не было. Эфир кончился, всем пожелали хорошего вечера, и началась реклама.

Она стояла, прижав руки к груди, и время, качнувшись маятником, повело отсчет в другую сторону.

— Как же так? — прошептала она, не видя больше смысла ни в уборке, ни в этой квартире, ни в добром вечере.

Павел сказал, что он против. Против — это даже не совсем то слово, чтобы выразить то, что он сказал. Он сказал так:

— Или я, или ребенок, — и Любушка, как на убой, пошла договариваться с подружкой, сведущей в этих делах.

Но все-таки она была уверена, что все решится в субботу, просто небесные колдуны проявили некоторую нерасторопность, не согласовав два чуда, не рассчитали, что тест будет сделан так быстро, и касательно того тиража у них были зарезервированы какие-то свои планы, а теперь, со второй попытки, все решится уже наверняка.

«Слышишь, в твоих руках жизнь моего ребенка», — думала Любушка, потея над карточкой с числами. Они взывали к ней теперь, она склонилась над ними, рассматривая их пасти, пытаясь угадать ту, в какой нет зубов, какая не сожрет. Как бы невзначай Павел спрашивал, не собирается ли она тянуть «с этим делом», и Любушка врала про очередь и запись за неделю.

«Только ты, Господи…» — и протянула карточку кассирше, будто бросала в море бутылку с письмом.

И потом, после розыгрыша, подумала, что Бога нет. И что все это был какой-то чудовищный обман.

— Ну почему, почему? — спрашивала она у Вадика тем же вечером. — Мне для счастья нужны просто деньги, я буду благодарна за самые элементарные вещи, которые никто из имеющих их не ценит! Почему мое счастье невозможно без денег? Они бы решили все, у меня чудесный муж, просто он закодирован безденежьем, и я тоже… и они стоят, получается, между нами… Мне просто нужны деньги… Мы бы поставили нормальную мебель, я бы покупала книжки, мы бы ходили в кафе, как все, гуляли бы вместе — просто без денег это все невозможно, ну почему я так бьюсь, бьюсь, и я же не могу сама?

— То есть ты знал об этом еще до аборта? — спросил Слава по телефону.

Она говорила, что Павел — не проблема, дело не в человеке, а в обстоятельствах, что на самом деле они созданы друг для друга и что он очень добрый, ранимый и сострадательный человек, в конце концов, он ни разу ей не изменил, не напился, не сказал грубого слова, просто ЭТА жизнь загнала его в тупик, после рождения ребенка он в депрессии, вот и все, и на его месте мог бы быть кто угодно… — Любушка, дурочка, тебя же никто никогда не любил по-настоящему, — говорил ей тогда Вадик. — Ты хоть понимаешь, как это — когда тебя любят? Ты же такая хорошая девочка…

В понедельник, когда все было сделано, Любушка долго мостилась около Павла, списывая его молчание на душевную боль, и прижималась щекой к его холодным пальцам, теребила их, гладила, успокаивая. А на следующий день, оставив Алинку, пошла на улицу, позвонила Вадику, и они встретились возле метро. Она была румяна и взбудоражена, глаза блестели, говорила, что все прошло легко, так что и опомниться не успела, очень хорошие врачи, вечером чувствовала себя так, будто ничего не случилось. Еще сказала, что новая жизнь наконец-то началась, что она будто переступила через себя, и именно после этих слов Вадик решил, что ей необходимо съездить в Тамбов.

— Он же думает о тебе все время, а ты живешь в своем мареве, в этой своей ужасной каше, которую сама заварила, и виной тому не деньги, не Павликовы неудачи, а ты сама, вот дай ручки…

Начав обижаться, Любушка с недоумением позволила ему взять себя за руки.

— Вот этими ручками ты сама, понимаешь, одна строишь свою жизнь, это такое странное одиночество наших судеб, как на смертном одре, ведь перед лицом смерти человек всегда один, но и перед лицом жизни тоже — ты одна решаешь, как жить, ты решила маниакально привязаться к Павлу, возможно, даже от лени, оттого, что так проще сетовать на отсутствие каких-то совершенно независящих от тебя стихийных факторов, так удобнее, да? И то, что есть нормальный, работящий, заботливый мужик, которому ты понравилась, который, возможно, готов связать с тобой всю свою жизнь… Ты сама просто открой глаза и протяни руку, но ты настолько глубоко сидишь в своем мареве, что совершенно не видишь ничего вокруг.

— Вадик… — она шкодливо улыбнулась, забирая руки, — неужели ты… но ты же все понимаешь… что я…

— Дурочка, дружочек мой… я-то как раз понимаю, я не про себя, я про Славку.

— С чего ты взял…И Вадик рассказал, что беременность там, в Тамбове, не от Славки, и что все это время он просто от чистого сердца помогал человеку, и что теперь эта женщина решила возобновить отношения со своим прежним, что Славку сильно избили и поцарапали ему машину, и что, видать, из-за всех этих переживаний он как-то не справился с управлением и со всей дури влупился в фонарный столб, и сейчас лежит в больнице в тяжелом состоянии, совсем один.

Женская жалость — чувство такое же мощное, как и женская ненависть, своими валами и шестеренками меняющая ход движения целых судеб. Если бы найти и выделить гормон жалости, получился бы сильнейший допинг для спортсменов, самый действенный антидепрессант для уставших жить.

Любушка ехала в Тамбов как во сне, будто жила чужую жизнь, — боковая полка в плацкартном вагоне, все эти звуки, запахи, казалось, не имели к ней никакого отношения, никогда не должны были бы случиться. Тягостная воспаленная пустота внизу живота неожиданно совсем не напоминала о себе, и, оказавшись среди незнакомых людей, Любушка легко и увлеченно врала о муже, во время командировки угодившего в автомобильную аварию, и тут же нашлись две какие-то женщины, рассказавшие, каким автобусом от вокзала лучше всего добраться в те две больницы, куда его, скорее всего, положили. О том, когда она поедет обратно, что будет есть и где спать, Любушка не думала, потому что в планах была только встреча, во время которой все перевернется так, как не перевернулось после чудовищного обмана с розыгрышем, скорое будущее, уже почти в ее руках, горело ослепительно ярким светом, и Любушка шла на этот свет как дитя — доверчиво и радостно, не силясь ничего рассмотреть и предугадать.

Трудности начались при визите в первую же больницу. Оказалось, что, совершив такое длинное и безрассудное путешествие в другую страну, бросив ребенка на попечение посторонних людей, Любушка не потрудилась узнать не то что тамбовский адрес Славика, а даже его фамилию. Все, что она знала, это то, что ищет мужчину примерно тридцати лет со светлыми длинными волосами в тяжелом или средне-тяжелом состоянии после автомобильной аварии. В Центральной областной больнице скорой помощи вроде бы кого-то нашли, даже отправили в компании молоденькой медсестрички на лифте на 4-й этаж в реанимацию, где попросили подождать перед замазанными белой краской стеклянными дверями. Вышедший к ней неприятной наружности, натужно дышащий доктор в халате, по-старинке завязанном на спине, спросил, не родителей ли она ищет, а узнав, что нет, сразу же развернулся, протирая очки и не слушая больше ничего, и скрылся за дверью.

Съев в больничном буфете невкусную булочку с повидлом, Любушка пошла искать междугородний телефон-автомат, чтобы позвонить Вадику. Мобильный тут не работал (не был активирован роуминг), с автоматами тоже возникла неожиданная проблема, так как все, что попадались ей на пути, годились только для связи по России. Пришлось возвращаться на вокзал. Вадик не отвечал, такое бывало и раньше, он говорил, мол, когда ездит по поручениям на служебном мотоцикле, какие тут могут быть телефонные разговоры! Подождав немного, Любушка отправилась во вторую больницу, которую пришлось искать два изнурительных часа, петляя по вытянутому кишкой микрорайону с серыми, еще хуже, чем в Лесном, панельными многоэтажками. Когда она добралась наконец до нужного корпуса, выяснилось, что время для посещений уже закончилось, работает только отделение скорой помощи, а там справок по больным никто не давал. Не совсем понимая, что делать, Любушка устроилась на обитой дерматином лавочке в коридоре травмпункта, работавшего круглосуточно. У входа толклись какие-то люди, мимо проходил медперсонал, но на Любушку никто внимания не обращал, там она и заночевала, практически не сомкнув глаз и пребывая в спокойно-оптимистическом расположении духа. Происходящее казалось ей законной расплатой за новое будущее, да и за недавнее прошлое, которое, даже не обнажившись болезненной пустотой, виделось ей теперь гораздо хуже — насильственно снятым пластом целой жизни, несуществующим портретом на десятках семейных фотографий, некупленной первой чашечкой и парой первых ботиночек, неоставленными маленькими следами на дорожке в парке, нетронутой лужей, неполюбленным через сколько-то лет человеком. К утру на бледно-зеленые стены и рябой каменный пол легли золотистые солнечные блики, заголосили какие-то тетки, залязгали ведра, где-то полилась вода, мимо пошли люди и покатили тележки с завязанным в тюки бельем, с какими-то круглыми металлическими банками и коричневыми клеенками. Жмурясь и вздыхая, Любушка думала, что провела эту ночь, пусть и косвенно, но со Славой, и от этого сердце наполнялось теплой липкой нежностью, которая проглатывалась тяжелым комком.

Справочная уже открылась: свежая, румяная, в накрахмаленной шапочке тетка с недоумением сказала, что кто ж без фамилии ей кого-то тут найдет, но потом чуть смягчилась и посоветовала подняться прямо в «травму», спросить там, может, есть тяжелые, поступившие без сознания. Дождавшись дежурной по отделению, Любушка расширила поисковые критерии — ведь травма могла быть и черепно-мозговой, Славкины волосы могли запросто обрить. Но никого из автомобильной аварии в реанимации не оказалось («Травма не железнодорожная?» — несколько раз переспросила врач, просматривая истории болезней). Пока они шли по коридору, Любушке удалось заглянуть в несколько палат, где сидели и лежали разнообразные мужчины, но Славки среди них не было.

Добираясь до третьей больницы, Любушка снова заблудилась и, петляя по тенистым, пахнущим весной улицам мимо рыжих двухэтажных домов начала ХХ века с каменными порталами, слушая, как, поскрипывая, проезжает мимо троллейбус, думала, что этот город — Славкин, такой незнакомый для нее, — для него, возможно, олицетворение всего мира его детства, а детство, как известно, плохим не бывает, и все эти старые липы, непривычно высокая бровка, ничего не говорящие названия улиц для него примерно то же, что для нее Мена, с ее проходными дворами, секретными переулками, и что она, Любушка, находится именно тут, в его городе, что само по себе важнее любых слов, каких угодно, не сказанных до сих пор. И то, что сейчас весна, все вокруг желтеет и зеленеет, это тоже знак больших перемен.

В больнице она уверенно сказала, что идет в «травму» и, не остановленная никем, ходила от палаты к палате. Сперва было очень трудно — тут же находилось и ожоговое отделение, некоторые лежали полностью замотанные в бинты, и она тихо звала: «Слава?» — а потом спрашивала у других больных: «Я Славика ищу, он на машине разбился». Но никто ничего не знал, в реанимации его тоже не оказалось. Тогда Любушка вернулась в областную больницу скорой помощи, сразу попросилась в «травму» и там, дыша уже совсем привычным тяжелым воздухом, тоже ходила от палаты к палате, поговорила с каким-то врачом, который, кажется, так и не уловил суть вопроса, но подтвердил, что к ним в основном свозят всех, что бьются, и что тяжелых аварий в последнее время в городе не было.

Вернувшись на вокзал, Любушка дозвонилась наконец Вадику.

— Какая фамилия у Славы? Я уже второй день в Тамбове, сбилась с ног, все больницы обошла, скорее, у меня сейчас карточка кончится!

— Любаня, ты где? Что ты сказала? — судя по грохоту и голосам, он находился в каком-то кафе.

— Скорее скажи фамилию Славы, ну твоего Славы, я нигде не могу его найти! Какой у него адрес или телефон тут?

На том конце провода стало потише, видать, Вадик вышел куда-то.

— Люба, езжай домой, слышишь меня? Возвращайся домой, нету его там!

— Как нету? Вадик, почему ты так говоришь? Что с ним случилось?

— Все в порядке, просто возвращайся домой, я тебе все расскажу.

Кажется, он бросил трубку или карточка кончилась.

Пытаясь что-то сообразить, Любушка хотела было набрать Славкин украинский номер, но тут же навалилась тяжелая сонная слабость, и происходящее потеряло какой-либо смысл.

За обратный билет Любушка отдала все деньги, впритык, так что оставались только гривны добраться из Харькова домой. В животе ныло от голода, голова была тяжелой и одновременно пустой. Промаявшись в зале ожидания, Любушка надеялась, что хоть в поезде заснет, но сон не шел, только ужасно болел живот и все суставы. Из Харькова в Киев быстрее было на автобусе, и Любушке казалось, что она там умрет, действительность в том месте совсем поблекла, в памяти осталось только, как она пила неожиданно холодную и вкусную воду из-под крана в привокзальном туалете. Добравшись наконец домой, обнаружила Павла за привычным занятием, у компьютера. Стало чуточку легче. В холодильнике нашлась позавчерашняя гречневая каша, которую Любушка подогрела на сковородке с растительным маслом, и потом, не моясь, легла на диванчик возле дочки, скрутившись возле нее теплым калачиком.

56

Славка простоял у ее дома около часа, но так и не позвонил. Зато открыл двери в машине и включил громкую музыку, но не «Кармина бурана», которая сама по себе могла бы послужить прекрасным зашифрованным приветствием, а песню Гребенщикова с очень правильными словами. Славка вообще-то не любил русскую музыку, но тут решающую роль играли именно стихи — точно про Любушку, и она, будучи человеком, принимающим любое совпадение как прямое руководство к действию, должна была, по идее, все понять. Но она то ли не услышала, то ли не поняла.

Испытывая пугающую, высунувшуюся из-за россыпи транквилизаторов и психологических сеансов душевную пустоту, Славка ехал по вечернему Броварскому проспекту, совершенно не зная, куда себя пристроить. Была мысль закатиться в какой-то кабак и там напиться, но неприятная, по привычке вылезшая мысль о более действенном способе снятия стресса вызвала жутковатое воспоминание о белом бессвязном периоде в реанимации. Тогда захотелось простого честного секса за деньги, но стоящий на обочине контингент дальнейшему развитию этого желания не способствовал, а более изысканная публика требовала, соответственно, более энергозатратной прагматичной прелюдии — журналы с рекламой, квартира почасово и все такое.

Остановившись возле «Макдоналдса» в Дарнице, Славка понял наконец, чего хочет на самом деле, и стал звонить всем подряд, предлагая поехать в Одессу, прямо сейчас. Многие были рады и удивлены услышать его, особенно с таким предложением, но завтра все-таки рабочий день, никто не мог, кроме Людмилы. К ней Слава дозвонился, нажав следующий номер в контактах в каком-то пьяном отупении, стоя на Броварском проспекте, полном громоздких романтических ассоциаций с гостинками в Лесном, толком не соображая даже, кому он сейчас звонит.

Людмила как раз была на больничном, в приятном состоянии почти полного выздоровления после мелкой простуды и зудящей ленцы, когда сидение дома начинает поднадоедать, но выходить на работу раньше отпущенного законом времени, грешным делом, совсем не хочется. Она сидела на любимом диване между кухней и гостиной, замотав ноги белым пледом, листая восхитительно красивые французские журналы по дизайну интерьеров и периодически протягивая руку к низкому столику, где стоял элегантный поднос с тирамису и коробка с бумажными салфетками.

— Как? В Одессу, что, там какое-то мероприятие? Довольно заманчивое предложение.

— Нет, не мероприятие, только ты и я, — сказал Слава, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза, узнав ее хрипловатый урчащий голос.

— На сколько?

— На день, сейчас туда, ночь там, завтра вечером обратно, на моей машине.

Закрыв глаза и потянувшись всем телом, она проурчала:

— Звучит прекрасно, загадочный вы человек, Вячеслав… простите, не помню, как вас по отчеству…

Буквально через сорок минут Люда вышла на стоянку у дома, с удивленной улыбкой оглядывая стоящие вокруг машины, — в джинсах, кроссовках, в простой серой спортивной куртке, с рюкзаком на плече, почти без макияжа. Слава моргнул ей дальним светом, и, улыбнувшись еще шире, не спеша, уверенно, она пошла к нему, скользнув взглядом по номерам на машине, села на переднее сиденье, положила рюкзак назад, чуть жмурясь, пристегнулась и посмотрела прямо перед собой, готовая к путешествию. Говорили мало и о каких-то мелочах, в основном слушали музыку. Трасса успокаивала, даже несмотря на шум и скорость, через воздухозаборники в салон просачивалась загородная весенняя свежесть — какая-то ароматная смесь мускусной земляной сырости, апрельской сладковатой прели, когда ночью уже стабильно пятнадцать градусов и очень влажно.

А Вадик вытащил Любушку на прогулку в любимые ими со Славой «зеленые легкие нашего города» — дебри вокруг Парковой аллеи. Было влажно, немного пасмурно, но очень тепло, и пахло примерно так же тревожно и сладко, как прошлой ночью пахло на двестипятидесятом километре одесской трассы.

— Я не понимаю, что я делаю не так, все-таки я дура, дура, огромная, вселенская дура… — говорила Любушка, горбясь и глядя себе под ноги. — Вот сейчас весна, такой период чудесный, и все время я чего-то жду, оно вот тут вот, прямо щекочет мне ноздри, это ощущение, что вот-вот настанут какие-то чудесные перемены, я всю жизнь жду какую-то манну небесную. И получается, что жертвую всеми этими веснами, летами… смотрю мимо и думаю: ну вот, скоро мой час придет, скоро и я заживу.

Вадик попытался положить ладонь на ее руку, сжимающую ручку коляски, но Любушка как-то инстинктивно, словно это было насекомое, смахнула его, продолжая говорить, все так же глядя вниз:

— Больше всего на свете я люблю знаешь что? Вот для счастья мне так мало надо… и никакие не деньги, нет, я начинаю понимать это, потому что все-таки в Павле ценю совсем не это, я же говорила, меня все, по большому счету, устраивает, а больше всего на свете я люблю вечер летом. Вечер такой, за городом можно, хотя и на балконе так бывает, знаешь, вот ты сам замечал, что летом, ближе к осени, небо такое делается голубое, но в то же время чуть золотистое и прохладное, вот это вот для меня ощущение полнейшего счастья, когда солнце только что село, и еще если бы море было. Я же на море была только в пятнадцать лет, с родителями ездила в Крым, и я вот ходила там, денег, конечно, было мало, мне так вообще не давали, но я ходила там, предвкушала непонятно что, как бы не часть этого всего, понимаешь, словно из-за стены смотрела и думала: ну, еще пару годочков, и я-то заживу, и это все будет моим! А ведь нужно было-то так мало, просто чтобы с кем-то ходить за руку, вдвоем, предвкушая вечер, за которым будет ночь, полная любви и нежности, есть чебурек на пляже, хочешь — пойти на дискотеку, хочешь — за ручки держаться и ходить по ночной набережной. Вот оно все там для меня за заборами играло, огнями пестрилось, а вокруг вечер, тени ложатся, и такое впечатление, что в такие вечера жизнь только начинается, и вот в этом вечере знаешь что самое ценное? А что скоро будет ночь, жаркая, страстная, и ведь это так просто — вдвоем, ведь так мало надо, на каком-то балконе, в курятнике, где там селят дешевле всего… на открытом воздухе заниматься любовью. Знаешь, я говорю об этом, и у меня такое чувство, что это все было у меня, будто это мои реальные воспоминания, которые моя бестолковая жизнь у меня украла, я ума не приложу, что делаю не так.

— Как ты думаешь, ты была бы там счастлива со Славой?

— Ой, не говори мне о нем… это просто главный столп моей дурости в последнее время, — смущенно и раздраженно улыбаясь, она приложила руку ко лбу, как бы закрываясь. — Какое-то капитальное недоразумение. Я же не верю ему, я панически боюсь красивых и богатых мужчин.

— Почему не веришь? Думаешь, тебя не предаст только такой, который слабее тебя, которого ты сама в два счета победишь, если что? Спасешь, как спасаешь Павлега, оберегая и взращивая его богатый внутренний мир?

— Ну… Павел — это вообще отдельный разговор. Наша беда в обстоятельствах — в иных обстоятельствах мы были бы идеальной парой. Сейчас очень мало таких образованных, глубоких людей.

— То есть ты считаешь, что Славка, например, не знает, кто такая Мария-Терезия или… что произошло 30 января 1889 года в Майерлинге, кстати, он там был, или… или кто такие русины, и какой процент украинцев, живущих за пределами страны, записались русинами, а не украинцами, когда это стало возможно, ведь именно из-за русинов, кажется, накрылась Павликова диссертация?

— Нет-нет, Слава очень образованный человек, просто он… совершенно не мой, ну Вадик, ну, я ужасно комплексую, когда попадаю во все эти машины, ты же знаешь, что надето на нем и что на мне, с какими людьми он общается, я не могу допустить и тени флирта между нами, это просто другие стандарты…

— Так зачем же ты тогда ломанулась в Тамбов?

— Не знаю.

Какое-то время они шли молча.

— Я на самом деле очень одинок, Люба, и чем больше слушаю тебя, тем больше узнаю в тебе что-то свое собственное. Знаешь, я никогда никого по-настоящему не любил, мне уже тридцать, и как-то уже начинаешь задумываться о женщине на всю жизнь, чтобы ты не сомневалась, жену я буду выбирать такую, чтобы на всю жизнь.

— Это здорово, Вадик.

Спустя какое-то время они вышли на замусоренную прошлогодней листвой площадку с полукруглыми деревянными скамейками без спинок, сильно заросшую, кусты готовились вот-вот поглотить ее. Много-много лет назад тут провожали Славку в армию, смеялись, курили, пили какую-то гадость.

— Садись, — сказал Вадик.

Алина как раз задремала, можно было спокойно передохнуть. Любушка достала из продуктовой сетки пакетики сока и остывшие бутерброды из «Мистера снека», предусмотрительно купленные Вадиком на Майдане по дороге сюда.

— Это так удивительно, Вадик, но ты мой очень близкий друг, знаешь, вот иногда мне даже жаль, что у нас ничего не получится.

— Почему?

— Потому что это моя жизнь такая, знаешь, я ведь никогда не смогу изменить мужу.

— А в Тамбове?

— Я же ехала туда совсем не за этим. И ты, у тебя обязательно все сложится, потому что иначе не бывает.

— Но он же причинил тебе столько боли, взять хотя бы аборт, как ты вообще можешь жить с ним после такого, ты веришь в обстоятельства, что могло бы быть все иначе, оставив постоянными все те же две единицы — тебя и его?

— Я вообще думаю, что, по большому счету, все люди одинаковы и что с кем угодно мне было бы еще хуже, чем с Павлом, пусть бы на его месте был тот, кто зарабатывал бы лучше, ну и что, без того духовного мира, эмоционального, я не была бы счастлива. А сколько мужей пьет, матерится, бьет своих жен… а скольким нужна просто красивая оболочка, у которых внутри пусто вообще, вакуум сплошной, поговорить не о чем.

— Господи, несчастье же ты какое, почему же ты равняешься на тех, у кого еще хуже, а? Обратно ехали на такси, и Любушка обиженно сказала, что это лишние траты, и лучше бы уж он эти деньги просто так отдал ей. Поднимаясь по лестнице — наконец-то сытая огромными «мистерснековскими» бутербродами, — Любушка испытывала особенно острые, раскатистые чувства любви к Павлу, да еще и приправленные угрызениями совести, все еще будто ощущая рядом не совсем удобное присутствие Вадика, ластилась к нему, обвивая, целуя в тонкую жилистую шею, массируя плечи.

По дороге из Одессы Славка около часа проговорил с Вадиком. При всей его неспособности вести телефонные разговоры более пяти минут, трасса была единственным местом, где он мог болтать, и особенно с Вадиком. Людмила — словно большая сытая кошка — сидела рядом, чуть щурясь, чуть улыбаясь, глядя перед собой на дорогу. Тихо играла музыка: как раз чтобы не отвлекать его — от разговора, а ее — на слушанье этого разговора.

— Подумай только, эта зеленая горка наша, — просто какое-то культовое место для нас в Киеве, ты никогда не задумывался, почему нас тянет именно туда? А потому что мы с тобой пытаемся удрать в лес, вот что, мы там спрятаться хотим, Славка… Мы с тобой чуть что — прыгаем в машину и мчимся пить кофе куда?

— В Борисполь, — улыбнулся Слава, — в чем-то ты прав…

— Я хотел Любушке терапевтический сеанс устроить, завести к себе домой наконец, знаешь, она сама заговорила об измене мужу, что никогда не пойдет на это, проговорила то, что будет для нее панацеей, это прет на подсознательном уровне, понимаешь?

— По-моему, это жестоко. Я не вижу в этом случае никакого смысла.

— Ты дурак, это чистейшее создание с чистейшими чувствами, к тому же она такая ленивая эгоистка, что все, что с ней может произойти в контексте нас с тобой, пойдет ей на пользу.

— Или убьет.

— Да никогда, дурак! Все ты по себе меришь… Так вот, я хотел завести ее к себе, открыться, так сказать, я уже запутался с этим шифрованием, она же до сих пор думает, что я на мопеде твою курьерскую почту развожу.

— Ну-ну…

— Я думал довольно жестко с ней поговорить, чтобы она открыла глаза. Чтобы ревела, понимаешь, но чтобы открыла наконец. Хотел положить ее голову себе на колени, и чтобы она сама сказала, что с ней происходит. Эта ее поездка в Тамбов просто перевернула все с ног на голову, кстати, ты же так и не был у нее? Она ни слова не говорила. — Нет, и не знаю, зачем нам обоим это надо.

Тем не менее, вернув Людмилу домой, Славка проехал под окнами своей квартиры, но даже останавливаться не стал, а рванул сразу в Лесной и, еще не добравшись до Любушкиного дома, стал набирать ее номер. Стоял уже довольно поздний вечер, во дворе было темно, так что, выскочив на балкон и перегнувшись через перила, она лишь очень приблизительно увидела какие-то отдельные блестящие части его автомобиля и, кажется, тусклый свет в салоне. Не в состоянии что-либо объяснить мужу, Любушка просто накинула что-то на плечи и, как была — в домашнем спортивном костюме, — помчалась вон из квартиры.

Сев в машину, толком не могла ничего сказать, и это было ужасно, потому что тишина, казалось, сейчас разорвет их на части.

— Давай поедем в Борисполь, — сказал Слава.

Любушка сидела в своем кресле, как в коконе, как ей казалось — в теплом кожаном яйце, и рядом был он — слегка усталый профиль, и впервые за это долгое время ей показалось, что в сумасшедшей гонке длиною уже в столько лет можно перевести дух, потому что сейчас время шло для нее, а не мимо.

— Мне так спокойно сейчас.

— И мне тоже, — сказал Слава. И Любушка тихо заплакала, уверенная, что Слава не видит, потому что массив ее жизни казался ужасной огромной скалой, придавившей ее так, что почти не осталось возможности шевелиться, а сейчас все ушло, и она мчалась в машине куда-то в теплую огнистую ночь.

В международном аэропорту Борисполь было тихо и спокойно, больше всего Славка любил бывать тут именно поздно вечером. Яркий свет фонарей на парковке вселял некое обещание праздника, как бывает при сооружении сцены за несколько суток до концерта. Небольшой терминал, днем такой тесный и неудобный, теперь светился зеленовато-рыжим светом, почти все скамейки в крошечной зоне ожидания были свободны. В зоне прилетов стояло человек десять, приятно пахло кофе, сонные таксисты рассеялись где-то по углам. Сувенирно-книжная лавка не работала. И даже тут, в шестнадцати километрах от Киева, воздух был совсем другой — пахло той же теплой апрельской землей, мягкой сыростью, мшистой прелью.

— Хочешь, зайдем в ресторан? Тут есть «Хуторок» — очень приличный.

— Нет, — она говорила совершеннейшую правду, — мне так хорошо сейчас, что я никуда не хочу.

— Спасибо, — зачем-то сказал Слава. — Я тоже никуда не хочу. Давай лучше покажу терминал «А» для местных рейсов.

Они прошли по узкой заасфальтированной дорожке с белыми бровками, точно в провинциальном городке (наверняка летом тут вовсю цветут клумбы с бархатцами), к типично автовокзальному зданию с большой бетонной лестницей. Внутри были пластиковые перегородки, несколько металлических скамеек, яркий, чуть желтоватый свет и призрачная тишина. Несколько мониторов сообщали, что следующий рейс — в Донецк — будет в семь утра. Славка неожиданно сделал шаг чуть вперед, развернулся и обнял ее, и Любушка уткнулась лицом в его черную флисовую кофту, пахнущую чем-то теплым, а он, словно делая завершающий штрих в построении сложной акробатической композиции, опустил подбородок на ее затылок, чувствуя на губах и скулах статику от ее тонких густых волос.

Дома, в Лесном, Любушка наконец сказала:

— Представляешь, я ходила по Тамбову, и мне казалось, я будто что-то краду у тебя, беру без спросу, подглядываю украдкой за тем, как ты жил, я там ночевала и думала, что в двух-трех километрах можешь быть ты и те, кого ты знаешь много лет, и что в этом городе была твоя какая-то первая любовь, да… я так думала! И что это такой твой город, вот как смотреть чужие семейные фотографии, да?

— Я никогда не был в Тамбове, Любушка.

— Правда? — она улыбалась и не выглядела ни капли огорченной. Слава кивнул и улыбнулся.

Задумчиво причмокивая, Павел отметил, что она оказалась такой же блядюгой, как он себе представлял, просто вот сейчас все и проявилось.

— Не ожидал только, что это случится настолько скоро после рождения нашего ребенка.

А Любушка думала о том, что ей действительно абсолютно все равно, был Слава в Тамбове или нет, и, расчесываясь перед сном, она сказала Павлу — Почему же тебя это раньше не волновало, когда я по ночам с нашим ребенком по чужим парадным с газетами таскалась…

Дома у Славы горел свет, Анжелика сидела в гостиной, на его месте, подвернув одну ногу под себя, в его белой футболке, с его ноутбуком.

— Здравствуй, ты чего не спишь? Как дела?

— Слава, зачем ты лазишь по сайтам знакомств? Зачем дуришь этим девкам головы? Это какой-то спорт, да? Почему ты не можешь просто остановиться? Посмотри, на кого ты похож, ты же гонишь себя просто на износ какой-то. Где ты был эти два дня? Я спрашиваю: где ты был? Он вздохнул и, ничего не ответив, пошел в ванную, думая о том, что Борисполь — это своего рода портал, откуда всего два часа до Парижа, полтора — до Вены, три — до Лондона, и в любом из этих мест, что бы там ни говорили, лучше, чем тут, пусть это обезличенный лоснящийся ряд гостиниц и тарелок с приготовленной чужими руками едой, но, возможно, в этом обезличивании — обезличиваешься и сам, обезличивая тем самым что-то такое в себе, что не дает возможности спокойно жить в родных стенах.

57

Спустя день или два, в состоянии болезненного эйфорического возбуждения Слава отправился в магазин игрушек и, выбирая подарок для едва знакомой девочки Алины, который, по большому счету, послужил бы лишь пропуском на ставший очень особенным Броварский проспект с его хитрым ответвлением, вьющийся зигзагами по всему Лесному массиву, допустил большую оплошность, позвонив Вадику за консультацией.

Говорить про игрушки Вадик совсем не собирался, он был сильно возбужден, параллельно со Славой говорил еще с кем-то, и в его светлой голове созревал в эти минуты очередной план.

Алена сидела рядом с ним в одном из заведений, вытянувшись на бордовом диванчике, и оказалось вдруг, вот прямо сейчас, что ее давно уже распирает желание попробовать что-то новое, устроить переворот в себе.

— Моя жизнь без сахара, — говорила она Вадику, — а нужно любить себя чуточку больше, да?

Она сидела, совершенно расслабившись, чуть расхлябанно, раздвинув ноги с квадратными коленями, теребя и укладывая между ними складки на пышной юбке, сшитой, по новой моде, из большого количества какой-то помятой тонкой ткани. Ее глаза пьяно поблескивали, Алена была полна решимости, и Вадик не мог пропустить такой вечер.

Он сказал, что есть один человек, специализирующийся на подобного рода делах, — устраивает дамам праздник. Алена расслабилась еще больше и пару раз улыбнулась.

Славка приехал какой-то не совсем праздничный, но на это никто не обращал внимания.

— Мы познакомились в супермаркете, — смеялся Вадик, обнимая ее за плечи и чуть подталкивая навстречу Славке.

— По-моему, очень современный способ знакомства, — сказал тот и закурил.

Вадик оставил ему ключи от своей квартиры и сказал, что вынужден удалиться по делам (Славка понял, что в «Арену», потому что по вечерам в пятницу он всегда туда ходил), но покидает их с легким сердцем, так как вроде бы ребята уже «стали немножко понимать друг друга».

Потом они досиживали в ресторане, потом ехали в его машине, и Алена долго искала какую-то «свою» радиостанцию, а потом оказались в огромной полутемной Вадиковой квартире, и Славку не покидало ощущение, что происходящее с ним — это как с Любушкой: идет в обход основной его жизненной колеи, и в эти минуты он должен находиться совсем в другом месте и делать другие дела.

Алена ходила по Вадиковым апартаментам, не снимая обуви (ей казалось, что каблуки добавляют ей привлекательности), включив музыкальный канал, ловя свои губастые сумрачные отражения во всех зеркалящих поверхностях и стряхивая пепел в кадки с растениями. Славка налил себе коньяка, снял пиджак и расстегнул пару пуговиц на рубашке, сел на диван, глядя, как Алена, словно состоящая из округлых конструкторных деталей, не совсем скоординированно перемещается по комнате.

Наконец она села рядом, закинув ногу ему на колени, пристально и воинственно глядя на экран телевизора.

— О, дуры эти.

— Давай я включу что-нибудь другое, тут есть хорошие диски.

— Нет, почему, пусть поют, курицы. — Она смотрела, чуть наклонив голову набок, скривив губы. — Ненавижу их, особенно эту, светленькую, тупая бездарность.

Потом зажгли свечи, на смену «Виагре» пришла какая-то нейтральная зарубежная музыка, Славка привычным движением накрыл ладонью ее коленку и, чуть усиливая давление, двинулся выше, а второй рукой обнял ее за плечи и прижал к себе, целуя в скулы, уши, глаза, пока ее губы сами не поймали его, и остальное, вполне обезличенное, произошло естественно и гладко.

Оставив Алену лежать на слегка помятой Вадиковой кровати, Славка, улыбаясь, пошел еще за коньяком и, оглянувшись через плечо, спросил:

— Тебе принести сигарету?

Она лежала раскинувшись, большая, со спортивным, но будто слегка сдувшимся телом, стройная с некоторыми рыхлостями, с плоской грудью с коричневыми сосками, как уже простоявшая день пурпурно-бордовая роза, с коричневой полоской — такая точно была и у Валерии, — будто растушеванным коричневым следом от пупка вниз к лобку. Чуть осыпавшаяся косметика заполнила и сделала рельефными мелкие частые морщинки, но сами глаза, густо накрашенные серебристо-черным, бархатным, были почти девичьими.

Скривив губы, Алена облизнулась, улыбнулась и сказала, чтобы принес не только сигарету, но еще и что-нибудь выпить. — Мне почему-то нравится, когда женщина пьет крепкие напитки, — сказал Слава, — мне вообще нравится смотреть, как женщина пьет.

Вадик впервые стал испытывать трудности со сном. Вся эта комбинация начинала складываться в будоражащую закономерность — не поленившись как-то, он отправился на Позняки, к Валерии, украв Славкину идею, сказал, что у него есть кое-что для Антошки, просили передать.

Она вышла к нему — спокойная, гладкая, неторопливая, глаза смеялись.

— А что же он сам?..

— Он сам испытывает некоторую неловкость… — начал Вадик.

— В самом деле? Да? — Валерия стояла, прижимая к груди розовый кулек из «Будинка играшок», вся какая-то белая, большая, бесцветная, прозрачная, и там, внутри, словно сквозь кожу, было видно, обозначаясь легким подрагиванием губ, бегающим взглядом, мимикой лицевых мышц, в ней сейчас перекатывалось, нежно пульсируя, что-то, что после короткого беспредметного разговора выкатилось вдруг, как большая перламутровая бусина.

— Я ведь не могу без него жить… Все мысли, все как-то идет своей жизнью, все хорошо, но есть еще второе…

— Второе дно?

— Да, где-то так. — Все будет хорошо, — сказал Вадик и погладил ее по плечу.

По дороге в офис он напряженно придумывал благовидный предлог заглянуть к Людмиле, но, так ничего и не придумав, просто зашел к ней со словами:

— Ты заметила, что зимой неформальное общение в офисе куда более налажено, чем летом, вот ведь, казалось бы…

— Зимой пьется больше чая и кофе, тем самым на кухне и в курилке больше людей, а летом все хотят сделать работу побыстрее и смыться, — сказала она, не отрываясь от компьютера.

— Ну, я просто зашел проведать… в сезонное отсутствие наших пивопитий захотелось спросить, как твои дела.

— А, нормально.

Когда Вадик, покрутив в руках фотографию в рамке с ее стола, собирался уже двигаться в сторону двери, Людмила, будто спохватившись, спросила:

— У тебя случайно нет фотографий с нашего тренинга в Пуще-Водице?

— Не помню, кажется, были где-то, но те же, что и у всех — всем давали одинаковые диски.

— Этот тренер, Слава.

Вадик тут же опустился на один из гостевых стульев, убрал фотографию, сложил по-школьному руки, чуть подавшись вперед.

— Да, я внимательно тебя слушаю.

— То есть ты его знаешь?

— Ну… более-менее знаю.

— Хорошо, — Людмила заметно расслабилась и снова отвернулась к компьютеру, — но его же на том общем тренинге не было.

— Не было. Он вообще очень хороший тренер, человеку, пережившему клиническую смерть, всегда доступно чуточку больше в области подсознательного.

— Да, он мне об этом говорил.

— Вы поддерживаете общение после закрытых семинаров?

— Да. Временами… Вадик, а что ты знаешь о нем?

— Он достаточно одинок, ни жены, ни детей, постоянного места жительства тоже нет — квартира тут, квартира там, но надолго нигде не задерживается. — Вадик… как хорошо, что ты пришел, — она подвинулась к нему ближе, заговорщицки склонившись над столом. — Я, кажется, влюбилась!

И еще все они плакали, это было самое женское в них — елейная, спиралеобразная эфирная боль, словно пахнущая приторными духами и пудрой, не имеющий никакого практического значения клубок атласных материй, вращающийся в невесомости, и оттуда, как из подземного источника, вырывались слезы, желание бежать туда снова, делать что-то, чтобы оказаться там, в другом измерении, — вот же наркотик! — а потом начинались слезы. Чудесные, женские, когда просто хочется топнуть ножкой, и вопреки всем обстоятельствам, здравому рассудку — чтобы он был тут, рядом, чтобы быть с ним, просто потому, что так хочу. Слезы, спрятанные от всех, — какой-то соленый осадок, конденсат теплой влажной тайны. — Я сплю с мужем, а представляю его, уже сколько времени… — говорила по телефону Маша.

58

Алена вспыхнула в их жизни неожиданно и ярко, появилась, как большой красный мясистый цветок без запаха, как частичное солнечное затмение, затянувшееся на много дней. Она не то чтобы сошла с ума, но желание обладать, всегда присущее ей, с оттенками истерической кровожадности, теперь совершенно затмило все остальное в ее жизни, и ей нужен был Слава. Быстро пронюхав, что собственная квартира Славы недоступна для свиданий, а уступать свою Вадик, несмотря на чудесные дружеские качества, не всегда готов, Алена находила какие-то случайные варианты, зачастую довольно экзотические. Оставив мужа с ребенком в торговом центре недалеко от вокзала, она мчалась сломя голову к бабкам у вокзала, предлагающим комнаты посуточно, нервно и радостно улыбаясь, сдувая с лица рыжеватую прядь, спрашивала: «А почасово есть?» И потом звонила Славе: «Ты где?» Если он отвечал пространно, то требовала агрессивно, чуть с надрывом: «Говори! Адрес?» Слава был тогда дома, сказал, где это, и, приказав: «Жди», — Алена на раздолбанном частнике мчалась к нему, потом, подъезжая, тяжело дыша, нагло, безапелляционно захватывала его — блокируя матерящимся таксистам выезд из двора. Славка спускался, она чуть высовывалась из машины, маня его пальцем, и он покорно садился. Гаркнув: «Поехали, быстро!» — Алена бросала водителю листок в клеточку с криво нацарапанным адресом какой-то норы, где в соседней комнате работал телевизор, и по коридору, шаркая тапочками, ходила глухая бабушка, а в ванную страшно было зайти, потому они и не ходили. Или в какой-то вторник или четверг в ресторане «Бакинский бульвар» отмечали день рождения одного важного человека, и Алена примчалась туда — с ярко-алой помадой, в черной кружевной блузке, подошла к столу, ни с кем не здороваясь, протиснулась к Славе, хотя он уже вставал ей на встречу, и просто за руку увела, бросая испепеляюще-победоносные взгляды на остальных женщин за столом.

Конечно, довольно быстро Слава сообразил, что брать трубку иногда категорически не следует, но в определенных ситуациях такой звонок своим жарким радиоактивным излучением будто прорезал тьму неопределенности, как было в том же ресторане, полном фальши и ощущения зря потраченного времени, и поводов отказаться от спонтанного, бурного и, главное, требующего от него лишь самый приятный минимум, не находилось.

Потом было какое-то расхлябанное недоумение, когда, сидя в кафе с Машей — совершенно случайная встреча, не предполагающая никакого продолжения, — он ответил, что сейчас в «Мандарин-Плазе», освободится минут через сорок, но Алена оказалась проворнее и ворвалась в кафе, став у него за спиной, даже не глядя на Машу.

— Быстро расплачивайся, и поехали.

Слава мягко улыбался им обеим, предложил Алене сесть, но та только поставила на стол свою сумочку и сказала:

— Слава, побыстрее, пожалуйста.

Он извинился перед Машей, оставил деньги и через мгновение был вдавлен в стеклянную стенку лифта, ее рука умело расправлялась с ширинкой, прозрачный лифт ехал вниз всего лишь с пятого этажа, и в любой момент к ним могли подсесть, но было и это залихватское, чуть наркоманское, подростковое чувство полноты жизни.

По пятницам Слава практически никогда не приходил домой раньше полуночи, так было заведено много лет, но именно в эту, почти уже летнюю, сплошь скрипящую сверчками, благоухающую цветением майскую пятницу он пришел почти сразу после работы — где-то в половину восьмого, и сразу, как переступил порог, ощутил что-то не то. Сделал несколько шагов, и в синевато-белом, впервые залитой по-летнему дымчатым вечерним светом гостиной увидел чужие светло-голубые джинсы, грубый коричневый ремень и слегка тщедушный, совершенно белый пацанский торс, и Анжелику, запахивающую черное атласное кимоно, с распущенными волосами, закрывающими почти половину бледного лица, вытянувшегося и округлившегося в замешательстве, смешанном с какой-то неконтролируемой, неуместной радостью.

59

Когда конфликтная ситуация была улажена со всей возможной при данных обстоятельствах дипломатией, Слава сказал, что уедет на день, и Андрей может помогать в сборах своей супруге, никуда не спеша, более того, они могут забрать все, что Анжелика считает своим. Рано утром в субботу ему позвонила Алена, и Слава честно ответил, что сейчас дома, но, правда, ей-богу, вот-вот убегает и едет далеко за город по делам.

— Да, хорошо, я поняла, — сказали там и бросили трубку, и Слава, чувствуя некоторую комичность ситуации, помчался сломя голову в ванную, ополоснулся кое-как и, не завтракая, рванул во двор (чем доставил немного тоскливого наслаждения не знающей истинной причины бегства Анжелике, ночевавшей всю прощальную ночь рядом с ним на диване и, кажется, начавшей наконец понимать прелесть поверхностности и легкости, правящих его жизнью). Спокойно вздохнув, Слава выехал со двора и отправился, как договаривались, к Вадику, чтобы потом решить, что делать дальше с этим чудесным теплым днем.

Алена пришла буквально через десять минут после его отъезда, и Анжелика открыла дверь, зевая и не глядя, думая, все с той же недоумевающей радостью, что Андрей, наверное, дежурил у подъезда всю ночь. Но мимо нее, раздувая ноздри и презрительно глядя по сторонам, прошла какая-то женщина, лет за тридцать, с горящими темными глазами, губами, когда-то полными, а теперь чуть подвявшими и рано проявившимися носогубными складками. «Злая потому что», — подумала Анжелика и, прислонившись к стене, смотрела, как женщина, сменив воинственное выражение лица на любопытное, дойдя до двери в гостиную, заглянула туда, потом крикнула:

— Слава! — и, не услышав в ответ ни шороха, ни слива в туалете, ни еще какого-нибудь утреннего звука застигнутого утром мужчины, посмотрела на Анжелику — будто нехотя, все никак не фокусируясь на каком-то одном месте между ней самой, входной дверью и коридорной стенкой.

— Он уехал десять минут назад, — спокойно сказала Анжелика, отмечая базарную обувь из кожзама, толстую щиколотку, чуть оплывшие, опустившиеся бедра в дешевой, но крикливой атласной юбке, множество пигментных пятен на лице и шее, расширенные поры на щеках и на лбу и там же много косых морщинок, впитавших тональный крем, самодельный маникюр с пронзительно-розовым лаком. Все это стало забавным откровением, окрасившим утро в еще более солнечные тона.

— Но ты же понимаешь, что он больше тебе не принадлежит, — сказала Алена, начав наконец рассматривать Анжелику.

— Почему?

— Да потому что он мой, в любое время дня и ночи, я же выдергивала его у тебя из-под носа, девочка, он бросал всю свою работу, прямо в офисе за три секунды, — она щелкнула пальцами, — был у меня.

— Ну и что?

— Ну и что? Не делай вид, что тебе все равно. Просто я хочу, чтобы ты знала, что он отменял свои совещания, стоило мне только подъехать, уходил из ресторанов посреди банкета, не ехал на встречи и ждал меня прямо на проспекте, а потом мы занимались сексом на стоянке в «Макдоналдсе» и ездили в съемные квартиры, не дотерпев до двери, начинали все прямо на лестничной клетке.

Это, конечно, задело Анжелику, но недоумение от их совершенно несопоставимых весовых категорий не давало колючей сухой боли разрастись удушливыми спутанными ветками в груди.

— Вот такие дела, девочка, — резюмировала ее молчание Алена, — и сегодня вечером, днем, ночью, если только я захочу, — он снова будет моим. А, да, и знаешь еще что, — продолжала она, неспешно пройдя в гостиную, игриво заглядывая на неприбранный диван с откинутым одеялом и двумя бокалами со следами чего-то на овальном металлическом подносе на полу. — Мне ведь от него ничего не надо, кроме него самого. Мужчины очень благодарны за это. Я состоявшаяся женщина, у меня есть ребенок, есть кое-какие сбережения, у меня мама в Италии живет… Вот такие дела.

Она дошла до конца коридора, упирающегося в двери ванной, туалета и кухни.

— Слушай, а можно я посмотрю квартиру. Это же его квартира, он тут давно живет?

— Вроде бы давно, — выдавила Анжелика.

Стукая каблуками, Алена прошла на кухню, стала рассматривать полки с тарелками, заглянула в пару шкафчиков, как на выставке перед интересной картиной, задумалась перед полочкой со специями.

— Друзья из Марокко привезли, — стараясь сохранять светский тон, объяснила Анжелика.

— Как мило, я очень люблю специи, не сомневалась, что и Слава тоже, — удовлетворенно улыбаясь, она открыла холодильник, потом окинула взглядом мойку и одну большую немытую тарелку там. Затем, легко кивнув Анжелике, словно благодаря за импровизированную экскурсию, пошла назад, попутно заглянув в туалет и ванную.

У входной двери коридор заворачивал в небольшой аппендикс с двумя дверями. На встроенных полках там стояли старые журналы, книжки, несколько склеенных авиамоделей и еще что-то, потихоньку вынесенное из кабинета, так и не ставшего детской комнатой.

Уже не спрашивая разрешения, Алена толкнула одну из дверей и оказалась в спальне. На низкой кровати, больше похожей на матрас, лежала женская одежда на вешалках и какие-то яркие детские кофточки. На широком подоконнике стояли фотографии в рамках, много ароматических свечей: в стаканчиках, отдельными цилиндриками, обвязанных ленточками и плавающих в тарелочке, там же было множество баночек с лосьонами, довольно объемная косметичка, стаканы с кисточками и пилочками. В ванной полка также ломилась от кремов и сывороток. Почти все, как отметила про себя Алена, было не декоративной, а лечебной косметикой, и кожа у девочки была отменной, белоснежной, гладкой, как ракушка. На полу валялось несколько глянцевых журналов и стояла пустая тарелка с крошками. Створки шкафа-купе были открыты, и оттуда выглядывали чемоданы, зимняя одежда в прозрачных чехлах из химчистки, какие-то коробки и кульки с надписью «Duty free».

В другую комнату Алена даже не стала заходить, изучив все с порога, — просто кладовая с окном. Изначально тут планировался какой-то стиль — голубые обои, белые полки, белый книжный шкаф, серо-синий ковролин, синие римские шторы, но почему-то не вышло — на столе громоздились кучи разнообразного хлама, на полу — стопки книг в рост человека, стояли какие-то коробки, тренажеры, которыми наверняка Слава никогда не пользовался, и прямо в центре комнаты, на единственном свободном от хлама пятачке, — чистая гладильная доска с готовым к действию утюгом.

— А кофточки розовенькие чьи? — спросила Алена аккуратно, заботливо, как родную, прикрывая дверь в кабинет.

— Дочкины.

— Даже так? — удивилась Алена. — Там, в спальне, фото есть, можно я посмотрю?

Анжелика, как загипнотизированная, кивнула.

Амели была русая, в папу, сероглазая.

— И сколько же ей лет? Года четыре, наверное? Ты молодец, не думала, что у тебя уже есть дети.

— Ей три с половиной.

— А то, что тут только кофточки, это просто случайно? И в той кладовке вы же скоро обязательно сделаете ребенку свой угол? Где она тут вообще живет?

— Она сильно болела и сейчас у родителей за городом, — уклончиво объяснила Анжелика.

В этот момент в дверь позвонили, Алена глубоко и сладко вздохнула, занимая позицию у вешалок с одеждой. Пришел Андрей, быстро поцеловал Анжелику в губы, потом, ощерившись, неприятно себя чувствуя в этих стенах, словно борясь с дурнотой, перевел взгляд на Алену. Убедившись, что глаза Анжелики полны слез и незнакомая женщина с горящим взглядом уж слишком вызывающе смотрит, спросил, обнимая жену:

— А это, по ходу, кто?

60

За всей этой канителью Слава неосмотрительно забыл о Любушке, к которой собирался заехать уже почти неделю. Вадик при этом времени даром не терял и, видя, что дело идет к светлому и чистому чувству, решил произвести жесткую и подлую интервенцию и, идеально рассчитав время и место (ночь на снятом сейнере со спальнями и джакузи в честь дня рождения супруги одного блистательного и влиятельного человека), протянул Славе телефон со словами:

— На, скажи ей пару слов.

Слава едва стоял на ногах и не хотел отпускать какую-то малознакомую девушку с азиатскими чертами лица в короткой розовой тунике. Мягко опираясь на его плечо, она улыбалась, и на душе словно рассеивались облака.

— Слава, мы стали участниками какого-то чудовищного недоразумения, — говорил в трубке Любушкин голос.

— Ой, зая, а как твои дела? — бормотал Славка, улыбаясь.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, Слава, что ты посеял что-то очень важное у меня в сердце, и я уже никогда не буду такой, какой была до встречи с тобой, знаешь, и я рада, что была на шаг от безумия и что здравый смысл все-таки взял верх.

— Что ты такое говоришь? Я так соскучился по тебе, правда-правда, я всю неделю хотел заехать, но все дела, дела.

— Слава, просто чтобы не было потом никаких недоразумений, мы больше не будем общаться, не звони мне и не приезжай, никому из нас это совершенно не нужно.

Слава мало что понял, но полез драться с Вадиком. Их разнимали радостно и почти любя — в самый разгар веселья, под залпы фейерверков и не очень уверенное улюлюканье (но на пати ведь положено кричать), Славкина рубашка каким-то образом расстегнулась до пупа, волосы разметались по плечам, и, по мнению девушек, он был похож на дрессировщика или на Тарзана. К драке никто не отнесся всерьез, ему дали еще выпить, увели куда-то, потом была спальня, музыка за приоткрытыми иллюминаторами, успокаивающий, эфирный запах речной воды и дремучих зарослей на песчаных островах, свежие мягкие простыни, кружащийся низкий, в зеркалах потолок, незнакомая кровать, и тут, словно фантом, порождение яркого бессвязного хмельного сна, рядом появилось какое-то существо с огромными алыми губами, которые потом отделились от тела и были только они — теплые, слюнявые, распространяющиеся по всему его телу… и костлявый волосатый бес — тут же, если открыть глаза. С зеленоватой кожей в бурных черных завитках, белозубо скалясь, щелкал такой алой алчной пастью, в которой, отливая перламутром, порочно и сладко шевелился мокрый язык. А на улице стояла водная, глухая, с горячей прелью майская ночь, и чуть подрагивала белая занавеска над окном, из которого вполне осязаемой субстанцией стелилась влажная прохлада, пиликали насекомые, слышен был плеск воды и уханье какого-то зверя в дремучем лесу, который смыкался теперь, будто над самой кроватью, обтянутыми человеческой кожей теплыми вздыбленными кореньями терся о Славку, шепча что-то, переворачивал его, беспомощного, катал по кровати. И алая с бирюзой пасть наконец настигла его в самой сердцевине, прошелестев ветром «хап!» — сомкнулась дуплом с ребристой, вкусной, карамельной изнанкой, а рядом были волосатые корни в Вадиковых часах, а ртов, казалось, было несколько, и все они хватали, мяли, чуть покусывая, текли ручьями, искрясь на солнце и легко посасывали… И дальше была какая-то волна, когда его привалило тяжелым, поросшим мхом булыжником, чувство, начинаясь от промежности, стремительно распространилось на верхнюю губу, на затылок и темя, дышалось тяжело, кулаки сжались, чуть постукивая по земле, движение было внутри его, и знакомый голос что-то сопел, успокаивая, кусая за ухо и за шею.

Сон приснился на рассвете, как тревожное и смутное воспоминание о чем-то важном. Каюта была погружена в синеватый полумрак, за окном по воде уже бегали платиновые солнечные блики, и частые мягкие волны нежно хлюпали о борт. Рядом, свернувшись калачиком, спал Вадик, голый, положив под щеку волосатую руку в часах «Omega», и какая-то незнакомая женщина с длинными черными волосами. Начиная скорее даже не понимать, а чувствовать весь ужас произошедшего минувшей ночью, Славка, все еще муторно пьяный, быстро оделся, вышел на улицу, с облегчением обнаружив пристань на Трухановом острове, откуда они отчаливали вчера вечером.

Он шел по заброшенному безлюдному парку, пахло тополями, мокрым песком, водой и той же ночной тягучей весенней сыростью. Бетонные плиты на дорожке местами лежали криво, вздыбившись, поднятые мощными чешуйчатыми корнями, ползущими по песку. Выйдя на Московский проспект, Слава остановил такси и через полчаса был дома, проведя тяжелое, дезориентированное утро, употребив лишнее в данных обстоятельствах баночное пиво и вырубившись на том же несобранном с бог весть какой ночи диване, пока не был разбужен настойчивыми телефонными трелями.

61

— Я не хочу, чтобы ты сейчас приезжала, — сонно пробормотал он, бросая трубку.

Алена, конечно, не поняла и вывела его из второго промежутка тяжелого полупьяного сна звонком в дверь. В этот раз дико болела голова, и во всем теле сидела какая-то зловонная гадость, будто хлопьями устилавшая рот и носоглотку и распространившаяся сырой ломотой в пупырышках и холодном поту по всему телу.

Она стояла на пороге — наглая и жалкая, в каком-то бордовом пиджаке, в пышной юбке с белой оборкой, сильно накрашенная, держа в руках нарядную лакированную концертную сумочку.

— Слава, собирайся, у меня мало времени. Быстро.

— Дорогая моя, послушай, — он взял ее за плечо, препятствуя проникновению в квартиру, — я же сказал, что не надо приезжать сейчас, я не хочу тебя видеть.

Потом было совсем плохо, но Славка с трудом соображал, что делает. Она попыталась вывернуться, дернула его за ворот майки, хотела повиснуть, хватаясь второй рукой — больно и настырно — за содержимое шортов, и Славка схватил ее за шею и, подгоняя как козу, погнал вниз по лестнице. Все это длилось какое-то мгновение, и они очутились во дворе, где прошипев: «Задолбала, сука», — он несильно толкнул ее, и Алена, расхристанная, разболтанная, размахивая, чтобы не упасть, свей нелепой сумочкой, пролетела два или три неровных шага, потом остановилась, сгорбившись, держась за горло, прижав сумочку к груди, глядя, как захлопывается дверь в парадное. Она простояла так несколько секунд, потом выпрямилась, оправила юбку, провела рукой по гладко уложенным назад волосам и, глубоко вздохнув, посмотрела на небо. Было чудесное весеннее солнечное утро, золотисто-лазоревое, и в темно-сером обрамлении крыш — ни облачка. Улыбаясь себе под нос, возможно, слишком высоко подняв подбородок, чуть вразвалочку, походкой уверенной в себе женщины, она пошла мимо Бессарабки и бывшей «Орбиты», по Крещатику — мимо пустынных магазинов и никем не занятых столиков в кафе, возле метро купила себе рожок дорогого клубнично-йогуртового мороженого и, по старой памяти, мимо музея Ленина поднялась на Владимирскую горку, где, переведя дух, села на лавочку. Впереди раскинулся Киев — такой большой, родной и несуразный, состоящий сплошь из массивов, отсеченных друг от друга серыми промзонами и посередине разрезанный огромным — только теперь она вдруг поняла, каким огромным, — Днепром, вьющимся вокруг курчавых зеленых островов, таких густых и дремучих. А потом, слизывая остаточную йогуртово-клубничную сладость с губ, Алена вдруг заплакала, обжигая горло и носоглотку. Концертная сумочка соскользнула на землю, одним своим глянцевым черным боком лежа на носке ее красной туфельки на высоком каблуке, с атласными ленточками вокруг щиколотки и очаровательно закругленным носком.

62

Гнусность того рокового утра усугубилась обстоятельством, что Славкины слова: «Бери все, что считаешь нужным», — были восприняты Анжеликой чересчур буквально, и исчезло очень многое — начиная с кофе-машины и разнообразной мелкой бытовой техники и заканчивая набором ни разу не использованных специй из Марокко и бумажными полотенцами. Полочки в кухонных шкафах, в чьем содержимом Славка разбирался слишком слабо для проведения поставарийной инвентаризации, заметно опустели, исчезло также и что-то из кладовки-кабинета, и, как это было выявлено через неделю при более печальных обстоятельствах, — даже запасы постельного белья и полотенец.

Смеясь про себя и роняя пепел прямо на пол, стараясь не думать о минувшей ночи, Славка прямо по «аське» договорился на работе об экстренном отпуске, назначил двух дополнительных замов и, ощущая некоторое потепление в душе, отправился искать самый приличный отель, приятно колеблясь между необоснованным пафосом «Премьер-Паласа» и размеренным, чуждым всего местного шиком «Рэдиссон» и камерным очарованием любимой подольской «Импрессы». Доступных денег, как это иногда случается даже у очень крупных бизнесменов, имелось не очень много, но сейчас решался, возможно, вопрос всей его жизни.

Номер был все-таки в «Премьер-Паласе», тот самый президентский люкс с пентхаусом. Уладив формальности, Славка выпил грейпфрутовый фреш в баре у фитнесс-центра, куда когда-то дисциплинированно ходил перед работой, выключил телефон, переоделся в светлые джинсы, белую майку и кеды, надел темные очки, попросил к назначенному времени зажечь в номере восемьдесят свечей и поставить диск с оперной музыкой, шампанское в ведерке со льдом, а также приготовить легкий ужин с устрицами, но принести после звонка.

Примерно вычислив Любушкины окна, он постоял там какое-то время, никак не выдавая себя, жалея, что темнеть стало так поздно и что день в Лесном массиве выглядит куда прозаичнее. Была надежда на случай, что, как это иногда происходит в переломные моменты, она сама выйдет к нему, будет брошена мудрой рукой судьбы, но ничего такого не случилось, и пришлось звонить.

У нее не хватило смелости бросить трубку, но по голосу было слышно, что это совсем не та Любушка, что раньше. Слава звучал поддельно весело, она пыталась светски чирикать и перешла на «вы».

— Слава, меня очень тронула ваша забота об Анжелике с Амели, я узнала о вас много нового и захватывающего, это материал для целого романа, но боюсь, что нам не о чем больше беседовать.

— Я люблю тебя, дура, — сказал Славка то, что никогда не говорил никому, кроме мамы, ни одному живому существу.

— Слава, ты уже протрезвел? Прости, но вчера мне показалось, ты был не очень…

Любушка все-таки начала новую жизнь. Что-то у них там с Павлом низвергнулось, перевернулось, и, оторвав свою костлявую задницу от протертого стула, он принял участие в приготовлении праздничного ужина, в честь «просто так» — резал ингредиенты для салата «оливье»: дешевую вареную колбаску, что с трудом отлепляется от плотной рыжей пленки, сваренные до легкой синевы яйца. Павел, как с восторгом уверяла Любушка, очень хорошо готовит! Салат как раз стоял в большой, чуть коричневой внутри от стершейся эмали кастрюле с крышкой, в металлическую дужку на которой сто лет назад кто-то просунул пробку от вина, чтобы не обжигаться.

— Это звонил он, — смело, ничуть не извиняясь, сказала Любушка, и Павел, проявив участие и неравнодушие, тут же подошел к окну, указательным пальцем осторожно приоткрыв штору.

— После того что рассказала Анжелика, мне не о чем разговаривать с этим человеком, но мне кажется, нужно все-таки спуститься попрощаться.

— Ну, давай, — разрешил Павел.

Любушка решительно вздохнула, встала, подошла к Павлу, привалилась к нему, он ребром ладони провел по ее спине.

— Только денег не забудь взять, — добавил он уже практически через закрытую дверь, и это, чуть уколов, сбило Любушку с изначального воинственно-праведного настроя, так что она села к Славе в машину слегка растерявшаяся и, в общем-то, счастливая уже совсем из другой оперы, к которой салат «оливье», ждущий на захламленном сером подоконнике, никакого отношения не имел.

— Я очень люблю своего мужа, Слава, — сказала Любушка, избегая смотреть на него. Он был хорошо одет, в такой простой, такой замечательной одежде, которую, наверное, они Павлу так никогда и не купят. А была у нее мечта — как идут они в один из ярко освещенных магазинов на Крещатике и берут для Павла самый минимум — джинсы, светлые кожаные туфли, несколько хороших плотных маек, курточку какую-то…

— Ты не его любишь, — с трудом подбирая слова, начал Слава.

Потом они поехали куда-то, и Любушка лепетала, что всю жизнь делает только то, что хочет, и что она счастлива, и что деньги — это совсем не мерило счастья, а за окном потихоньку ложился бледный прохладный вечер, и Славка сказал:

— Я так хорошо вижу тебя лет через двадцать — ты думала о себе через двадцать лет? Наверное, никто, кроме меня, не думал о тебе через двадцать лет. О тебе вообще никто, наверное, не думает.

И Любушка притихла, изредка пошмыгивая носом.

Ей казалось, что она проваливается в коварный обман, которым их еще в младших классах пугали в рассказах о «загранице», и сейчас все было именно так — до зубовного скрежета не хотелось выкидывать из своей жизни возможность хоть изредка прокатиться на этой машине в компании этого человека, но было и еще много всякого другого, включая и «оливье», что всплыло сейчас, не иначе как на гребне гормональной предменструальной хандры.

— Обидно, да? — спросил Слава, перекрикивая шум дороги из-за открытых окон.

— Обидно, — одними губами призналась Любушка.

— Громче давай, меня так учили, — он держал руль одной рукой, повернувшись к ней почти всем корпусом, косясь на дорогу краем глаза. — Ну, давай вместе — выдыхай со словом «обидно»!

— Обидно! — чуть громче сказала Любушка, начиная сомневаться во всем этом.

— Нет, не так, расслабься, закрой глаза, вдохни глубже и на выдохе, из самого низа живота, выгони это «обидно»!

— Обиииидно…

— Хорошо, но это еще не твоя обида, а ну-ка, живо, как он к тебе в роддом не приходил, а? Дочку на руки не брал? Да другие круглосуточно с детьми на руках таскаются, приходят с работы и тут же, едва разувшись, — на коленях в детскую ползут и все время не на диване с новостями, ни фига — с ребенком играют, а потом занимаются любовью с женой! Господи, как же вы трахаетесь, а? Ты с ним хоть кончаешь? Он хоть целует тебя там?

— Обидно… — с хриплым всхлипыванием повторила Любушка, потом выпрямилась, открыв глаза. — Почему ты кричишь на меня? Зачем ты говоришь мне эти вещи?

— А затем, что сейчас, — он замедлил ход, прижимаясь к обочине, — сейчас мы поедем обратно в город, ты соберешь вещи, возьмешь ребенка, и я понимаю, что ко мне домой, в стены, скажем так, еще несущие дух Анжелики, ты, конечно, не пойдешь, потому я нашел нам временное пристанище — со свечками, музыкой и морепродуктами, уверен, тебе не доводилось еще испытать ничего подобного. И я хочу, чтобы так было всегда, чтобы я приходил к нам домой и полз на четвереньках, и мне плевать на биологическое отцовство этого ребенка. И на море бы ездили…

В неожиданно наступившей тишине она шумно вздохнула, кажется чуть улыбаясь.

— Хорошо, только я не буду больше садиться в твою машину, скажи адрес, пусть приедет просто такси.

В гуле роящихся мыслей Славка не уловил коварного замысла сокрытия определенных фактов и обставление ухода несколько иначе, чем он думал. — Я не хочу соблазнять тебя, — сказал он, — мне нечего добиваться, я просто хочу, чтобы ты была счастлива, и хочу быть причастным к этому счастью. Будешь рассказывать мне про историю русской философии, про памперсы и про курицу с майонезом. Если не хочешь в чужие апартаменты, поедем просто ко мне домой, но с вещами и ребенком. Не на один вечер. Это моя принципиальная позиция.

На секунду в Любушке дрогнула трепетная, горячая жалость, но тут же испарилась, смытая зябким страшным чувством пробуждения в реальном мире, как было тогда, в больнице, когда отсчет времени для нее не совсем понятно как, но начался явно в другую сторону.

— Мне нужно какое-то время, чтобы собраться, но я буду, чуть позже.

— Да не нужно ничего, у тебя же ничего нет, так, книги, фотографии возьми, а остальное, — он хотел сказать «купим», но это слово своим прагматизмом могло порезать что-то в сложившейся, трудной, дрожащей эмоциональной пирамиде.

Странно улыбаясь, она вышла из машины, сжимая сто гривен и листочек с адресом, куда ее должно было доставить такси.

— Я буду ждать тебя там, позвони снизу обязательно, просто пару вызовов и сбрось, я спущусь.

Любушка кивнула и пошла в парадное.

Мелькнула мысль остаться дежурить тут, в сторонке и пронаблюдать за погрузкой, возможно, даже за явлением самого Павла, недовольно упирающего руки в бока, пока жена складывает сумки с кульками в багажник, путаясь ногами с ничего не понимающей дочкой. Но это было слишком трудно. И Слава поехал в гостиницу, где уже стояли, еще не зажженные, восемьдесят толстых, белых, как на католических свадьбах, свечей, каждая в прозрачном блюдце — видать, чтобы не попортить мебель и ковер. Тут же было и «Veuve Clicquot» в золотистом ведерке со льдом, прикрытое полотенцем. Он снял обувь и лег на пол, положив руки за голову. Отсюда, с пола, номер казался таким огромным, что походил на целый вестибюль, лаундж — с бесконечными диванчиками, ночниками с шелковыми абажурами, какими-то столиками, закутками, гигантскими растениями в кадках. Потом наболтал себе какое-то месиво из напитков из мини-бара, насыпал льда из ведерка, выпил, чувствуя некоторое облегчение. Несколько раз вибрировал телефон, который Слава не выпускал из рук, но имена на дисплее были все не те, и он нажимал на сброс. Ночь наступила быстро, но, в отличие от других комнат в центре города, тут почему-то по потолку не плыли тени от проезжающих внизу машин, и уличное ядовито-рыжее освещение лишь слегка окрашивало оконную раму, делая все помещение едва различимым, а воздух в нем — совершенно бесцветным. Очень деликатно, пару раз осведомлялись про свечки и ужин, потом Славка собрался было вниз, снова ехать в Лесной, но остановился перед лифтом, очень ясно увидев, как, заныкав куда-то сто гривен, Любушка попыталась склонить Павла к съедению салата «оливье», что-то вроде последнего шанса, который он, совершенно неожиданно подхватил, и вот, сидя, скорее всего, на разложенном и застеленном старым клетчатым пледом диване, глядя в телевизор, она жевала салат и была счастлива тем своим понятным, разглядываемым со всех сторон счастьем, и, наверное, была в душе какая-то легкая горечь, как от разбившейся вдребезги юношеской мечты, как от вовремя раскрытого обмана, сглаживаемая уютной радостью оттого, что все настоящее — при ней.

Потом Славка, скорее всего, заснул, потому что очнулся он на том же полу от ломоты во всем теле и, освободившись от узких джинсов, залез на кровать, не снимая покрывала. Сквозь этот второй, осознанный, сон пробивалась какая-то легкая тревога, окончательно разбудившая его часов в девять утра. Он вышел на балкон. Было прохладно и пасмурно. Вид на город с этой точки открывался снова немного незнакомый, будто кто-то собрал из киевских построек своеобразный коллаж, разместив их чуточку иначе, так что приходилось напрягаться, узнавая, где что находится, словно разгадывать своеобразный архитектурный ребус. Опасно и радостно перегнувшись через перила, Славка смотрел на прохожих внизу, и странная мысль спокойно, но постоянно возвращаясь, кружила поперек всех остальных, обрывчатых и потрепанных: «Надо же, сколько людей, и все куда-то спешат, и какой парадокс, что никто из этой многосотенной толпы не спешит КО МНЕ».

Позавтракав в ресторане, Слава прошелся немного по Крещатику и неожиданно для себя свернул в метро, где не был уже много лет. Рассматривая толпу, думал о том, что у каждого второго тут тоже, наверное, какие-то свои проблемы, а кто-то проживает свою спокойную и радостную жизнь без всякого номера в «Президент-отеле» за сколько-то там тысяч гривен, но при этом чувствует себя совершенно гармонично. В вагоне он вел себя несколько неловко, заняв площадку между дверями, не зная, что нужно проходить дальше в салон. Вышел по наитию на «Вокзальной». А где еще он мог выйти? Но, остановившись, снова мешая всем, недалеко от эскалатора, понял, что подниматься ему совершенно незачем и нет никакого поезда, способного отвезти его в пункт назначения, который имел бы в его жизни хоть какой-то смысл. И тогда Слава вернулся на платформу, но ехать обратно на Крещатик, домой, означало своеобразную капитуляцию, а он же уехал именно оттуда… Не обнаружив никакого такого места, пропустив один поезд, Слава сел прямо на платформу, свесив ноги. Народу было пока не очень много, и несколько девушек, какой-то мужик с тележкой внимательно, с легкой тенью одобрения, что возникает в период активной заинтересованности происходящим, молча смотрели на него, и не думающего вставать, и отметившие одновременно, что уже и не успеет, а потом, спокойно и будто не веря, отводя взгляд — на появившийся из туннеля поезд, с грохотом и визгом, под вопли выскочившей на платформу тетки с рацией и в малиновой шапочке.

Эпилог

Валерия продолжает жить с Геной и его родителями, перенесла неприятную операцию по женской части, в результате которой они, скорее всего, не смогут больше иметь детей, но она, кажется, и не собиралась. В мае 2008 года Антошку не без трудностей отдали в садик, и Валерия вышла на работу, в частную юридическую консультацию, вздохнув полной грудью и слегка отдалившись от суетливого простаивания на кухне и фанатичного вытирания пыли по несколько раз в день. С Геной у них все хорошо, хотя совершенно ей неизвестная, большая его школьная любовь, находясь в Киеве в гостях из Германии, заполучила его на пару вечеров, закончившихся так, как десять лет назад он и не мечтал, что, впрочем, имело один большой плюс для семейной жизни, сделав его виноватым, внимательным и заботливым. Антошка в свои три года — шустрый шкодливый пацан, с некоторыми признаками агрессии, что, по большому счету, его родителей совершенно не волнует, ведь настоящий мальчик и должен быть таким. К лету 2008 года они наконец купили машину, «Шкоду Суперб», дорогущую и вполне представительского класса, хотя ездят на ней редко — раз в неделю в лучшем случае.

Маринка записалась в клуб верховой езды и с гордостью говорит всем знакомым, чуть вздыхая, что «девчонки бредят лошадьми». Старшая дочка у нее начала переживать начальные этапы подросткового периода и сделалась похожей на селедку, огрызается на всех, с родителями разговаривает в самом крайнем случае, но лошадей обожает, это факт. Садовников вообще считает, что у него самые лучшие девчонки на свете, все три. Но по ночам Маринка иногда плачет, потому что, несмотря ни на какие кремы, сыворотки и салонные процедуры, кожа на ее шее все больше напоминает пергамент, и синие припухлости под глазами не проходят иногда аж целый день. Она мечтает о бухте Ласпи, где в студенческие годы стояли дикарями, с палатками, загорали без лифчиков, пили домашнее вино из пятилитровых бутылей и вели умные разговоры о философии и литературе.

Стаж отсутствия половой жизни у Светланы Жук составляет уже два с половиной года, и, делясь этим обстоятельством с подругами, она, кажется, испытывает определенную гордость. Она стала набожной и носит в дом святую воду, разбирается в мелких церковных праздниках и завела новых подруг из прихода. Зимой 2006 года у нее умерла бабушка, продержавшись, вопреки прогнозам врачей, не две недели, а три месяца — на святой воде и овощных соках. Весной 2008 года Дарья в составе ансамбля «Джерельце» поехала на гастроли в Будапешт, младшая, Сонечка, тогда как раз сильно болела, и Светлана думала, что сойдет с ума, потому что не смогла ее сопровождать. Сказала, что не пустит никуда, и тогда дочка перестала есть, дело принимало катастрофическую окраску, были сеансы у дорогого именитого детского психолога, и пришлось ее отпустить — напичкав гематогеном, глюкозой и скудными весенними фруктами с нитратами. Эта поездка была самым страшным, что случилось в Светланиной жизни за последние несколько лет.

В августе 2006 года в Донецких степях разбился самолет Пулковских авиалиний, совершавший рейс Сочи — Санкт-Петербург, унеся жизни ста пятидесяти человек, из них четверть — маленькие дети. Алена от волнения не спала несколько ночей, переживая высоковольтный нервный зуд, терапевтический ужас, дозированную душевную боль и, начитавшись про то, как очевидцы «находили в кустах ряды кресел с застывшими в немом ужасе, почти целыми телами», испытывала странного рода восторг. Но и плакала тогда тоже, конечно, — словно вобрав в себя достаточное количество горечи из этих фактов, запрокидывала голову, легонько прислушиваясь к себе, не веря до конца, и потом, если дело шло дальше, смахивала несколько чистых, возвышенных, за боль всего человечества, слез. Подруги любили с ней общаться, потому что на каждое страшное явление — будь то автомобильная авария или маньяки — у Алены имелось целое цветное досье с подробнейшими деталями. Что касается мужчин — после Славки все казались пресными, она издевалась над ними до такой степени, что ее считали сумасшедшей, но Алене было плевать. Сразу после разрыва со Славой начались проблемы с алкоголем, она ждала его звонка, иногда звонила сама, с другой карточки, и сбрасывала, не дождавшись ответа. Участились случаи, когда она приходит в детский сад за ребенком, едва стоя на ногах, но муж, живущий отдельно, остается, пожалуй, единственным человеком, кого это беспокоит всерьез. Он пытался давать ей меньше денег, записывал к психологу, но Алена впадает в такую ярость, что начинает швырять предметы, срывать шторы, и стакан коньяка — единственное средство, имеющее моментальный и длительный седативный эффект. На выходные она часто наряжается, красится и идет одна гулять в центр города, но улицу Бассейную с «Мандарин-Плазой» обходит стороной, панически боясь случайной встречи на которую, правда, и надеется все это время.

Маша продолжает шипеть на Виталика, но деваться от него никуда нельзя, ведь окружающие все так же завидуют их устоявшемуся благополучию, счастливым румяным детям, и, оставшись ночевать в прекрасном частном доме в коттеджном поселке, где пахнет хлебом домашней выпечки, получает на завтрак блины с икрой и свежевыжатый сок. Отдыхать они теперь ездят так — Виталик привозит им на машине все необходимое (гонит по 1500 километров без сна и отдыха), живет с ними дня три, пока не обживутся, а потом, сославшись на работу, умахивает домой. А к концу отдыха приезжает забирать. Они пытались привнести в свою жизнь какие-то семейные традиции, как то: раз в месяц оставлять детей с няней и ходить в театр, а после него — в ресторан, но Виталик вечно забывал, задерживался и ни одна из записанных Машей аккуратным почерком традиций у них не прижилась. Выдающимся событием последних лет в ее жизни можно назвать укладку «лежачих полицейских» со всеми надлежащими согласованиями в органах и активную позицию в области борьбы с гастарбайтерами, разводящими на соседней стройке, без забора, собак бойцовских пород.

Христина Челбаренко неожиданно увлеклась рисованием. Сперва были наброски карандашом в простом школьном альбоме со всякими телепузиками на обложке. К огромному удовольствию мужа, темой ее творчества были рыцари в доспехах. Они появлялись то с розой, то с мечом, но все непременно нордически-блондинистые, с развевающимися волосами. Иногда их стройные ряды разбавлялют печальные дамы в средневековых нарядах. Потом пошли первые акварели, немного масла, темпера. Исчезновение подруг было воспринято почти безболезненно — в центр Киева Христине ехать хотелось все меньше и меньше, горячий интерес представляли лишь магазины «Все для творчества». Летом 2008 года, на день рождения мужа, в центральном каминном зале, чуть подвинув гербы, рустикальные пейзажи с березками, рога и шкуры, появилась большая картина, в рост человека, выполненная с детской наивной старательностью, со слегка нарушенными пропорциями, но все же очень хорошо получившаяся — белокурый рыцарь с высоким лбом, длинными, чуть вьющимися волосами, тонкими чертами лица, голубоглазый, с бледными губами, прижимающий к груди в латах шлем с перьями, а в другой руке держащий белую лилию.

Людмила с легкой египетской улыбкой, словно усмехаясь над собой и своей жизнью, ходит по магазинам с детскими аксессуарами, но ничего не покупает, потому что качество не то. Весной 2008 года выяснилось, что каким-то непостижимым образом, совершенно непонятно как, но она беременна. Больше всех обрадовался Юра и несколько дней не мог успокоиться, рассказывая что-то про девочку. Людмила говорила, что не представляет себя многодетной матерью и что это преступление — отнимать внимание от Богдана с Данилой, находящихся в трудном подростковом возрасте. Но сами братья, пронюхав, что происходит, чуть ли не на коленях умоляли ее оставить ребенка. «Да что вы понимаете!» — шипела на них Людмила, но потом, прагматично взвесив все гипотетические побочные эффекты, вызванные медицинским абортом, и риски беременности ближе к сорока, хмыкнув, приняла решение рожать, надеясь на общий омолаживающий эффект и существенную защиту от всяческих напастей, поджидающих женщину в преддверии менопаузы. В декрет она планирует уходить не раньше законных тридцати недель.

Анжелика и Андрей разошлись вскоре после примирения — и уже навсегда. Про Андрея почти ничего не слышно — он живет в Киеве, и у него недавно родился сын. Анжелика работала в разных местах, жила у разных людей, закончила курсы визажистов и теперь ездит на выездные семинары именитых фотографов, рок-фестивали, съемки телесериалов. Подобная жизнь приносит ей много удовольствий, но, увы, несовместима с ребенком, которого Анжелика клянется каждый год забрать уже навсегда, а пока Амели живет в поселке у дедушки с бабушкой и в сентябре 2008 года пошла там в первый класс.

Любушка продолжает жить с Павлом и дочкой в той же гостинке в Лесном массиве. Алинку отдали в садик с группой продленного дня, и Любушка не видит ее по двенадцать часов в сутки — в 8:30 приводит и в 8:30 забирает, самую последнюю. Любушкина работа — в иностранной фирме, она отдает туда все силы и очень надеется на повышение. Весной 2008 года Любушка уже накопила почти тысячу долларов, на эти деньги она планирует повезти семью отдыхать на море и даже советовалась с коллегами, когда лучше ехать с ребенком — в мае или в сентябре. Оплатив все возможные долги по квартире, она купила новый диван, шторы, кое-какую посуду, и дома стало гораздо уютнее. Про Павла писать особо нечего, зимой 2007 года он тяжело болел, но идти к врачу отказывался, хотя, скорее всего, это было воспаление легких. Он продолжает писать книгу, и Любушка надеется, что когда-нибудь ему обязательно дадут Нобелевскую премию.

Про Вадика новостей не очень много. Неожиданно для всех он сменил работу и отправился в качестве VP в динамично развивающуюся, но не очень стабильную американскую компанию в Москву. Там обнаружилась целая куча друзей и родственников, и все-таки в Москве, а не в Киеве Вадик чувствует себя по-настоящему дома. В светских кругах он слывет завидным женихом, но злые языки поговаривают, что он имеет прочную и тайную связь с двадцатилетним юношей из Казахстана. Со старыми друзьями из Киева Вадик почти не общается. Родители остались в тихой просторной квартире со старой мебелью на улице Круглоуниверситетской, и дела у них неважны — у Александра Яковлевича обнаружили рак, осенью 2008 года они с Ритой планируют уехать в Израиль, лечиться и жить.

Славка думал, что жизнь инвалида-колясочника однообразна, трагична и не имеет смысла, но буквально в первый же год это оказалось не так. Осмотрительно отмалчиваясь об обстоятельствах потери обеих ног, он завязал отношения с больной церебральным параличом Женей, похожей на тощую тряпичную куклу с огненно-рыжими кудрявыми волосами, синими глазами чуть навыкате и острыми, тонкими ключицами. Она была резка и цинична в своих высказываниях, писала стихи и не питала никаких иллюзий, пользуясь некоторой популярностью в очень узких, неведомых даже Славке кругах. Летом 2008 года их можно было увидеть на велосипедной дорожке, проложенной вдоль ослепительно-белого, уходящего в колышущийся от жары горизонт пляжа Сан-Себастьяно, неспешно катящих рядом в своих колясках, держась за руки. В 2010 году Слава собирается баллотироваться в парламент, представляя одну из прогрессивных демократических партий, и все верят в его успех.

Content

Ада Самарка
Игры без чести

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Часть третья

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Эпилог