Анатолий Александрович Севастьянов

МОЙ ЗНАКОМЫЙ МЕДВЕДЬ

Глава 1

На склоне вулкана, в каменной нише, лежала на спине медведица, придерживая всеми четырьмя лапами медвежонка, который урчал у нее на груди.

Вдруг медведица услышала шорканье лыж. Уронила с себя медвежонка, высунула морду из берлоги, лбом сдвинув снег, и увидела охотника. В белой накидке он шел по синему снегу. Шел прямо к ней. Она затаилась, но охотник уже заметил мелькнувшую морду и приготовил ружье. Подошел, бросил в нишу комок снега. Медведица не выходила. Охотник снял лыжу и сунул ее в берлогу, держа наготове ружье. Медведица схватила лыжу зубами и с хрустом расщепила конец. Человек оторвал от накидки кусок белой тряпки, навернул на палку, поджег и сунул в берлогу. Медведица вырвала палку и в клочья разорвала тряпку. Тогда охотник пошел за берестой, чтобы разжечь огонь побольше. И в это время медведица выскочила из берлоги и прыжками бросилась в гору. Резко, со звоном ударил выстрел. Медведица ткнулась в снег, но тут же вскочила и, обожженная пулей, еще быстрее кинулась вверх. Около морды брызнула о камень вторая пуля. В берлоге заголосил медвежонок. Упав на колено, человек выхватил его, поднял над головой и начал бить, чтобы звереныш своим криком вернул мать. Но вопли не вернули ее.

Медвежонок фыркал, махал лапами, и охотник швырнул его в нишу. Но медвежонок успел уцепиться когтями за край и не спрятался в берлоге, а припустился бежать под уклон к берегу океана. На размягченном солнцем снегу строчились его маленькие следы.

Охотник поднялся на гребень, за которым скрылась медведица, и увидел: следы на махах шли ровно и далеко. Значит, рана нетяжелая.

Он пошел по следам медвежонка. Они привели к обрывистому берегу. Человек остановился в удивлении. Маленький зверек, еще никем не обученный, прошел по самой кромке обрыва и забрался на ветку кедрового стланика. А ветка висела над пропастью. Далеко внизу ворчал океан и скалил белые зубы прибоя.

Осторожно, выверяя каждый шаг, охотник боком стал пробираться по кромке уступа, спиной прижимаясь к голой скале.

Медвежонок лежал с закрытыми глазами. Охотник дотянулся до него лыжной палкой. Ремешок, в который продевают руку, надел на голову зверька и стал поворачивать палку, закручивая ременную петлю… Потянул. Ветка гнулась, а медвежонок вцепился в нее когтистыми лапками и замер. Его дергали за шею, но он даже не открывал глаз. Но когда охотник все же сорвал его с ветки, рыжий бесенок вдруг ожил — бился на конце палки, стаскивая петлю, и раскроил себе надвое кончик уха. Человек схватил медвежонка за загривок и, держа в вытянутой руке, осторожно вернулся на безопасное место. Затолкал зверька в вещевой мешок. Медвежонок сразу затих в темноте.

Охотничья палатка стояла неблизко. Медвежонок пригрелся у спины и почти всю дорогу спокойно лежал. А потом вдруг начал метаться, фыркать, рвать мешок когтями. Порвал на полоски, даже до куртки добрался. Охотник швырнул мешок в палатку. Мешок прыгал, катался, чихал. Человек развязал его и понял, какую пытку устроил себе медвежонок, — он разорвал в мешке пачку крепкой махорки.

Медвежонок забился в угол и горько, по-детски всхлипывал.

Охотник покормил сушеной рыбой ездовых собак, вернулся в палатку и стал готовить ужин на маленькой, чуть больше буханки, железной печке. Когда он взял из угла чайник, медвежонок встал. Человек теперь не казался ему таким страшным. Страшным был мешок. Медвежонок по стенке обошел его и задел лапой бинокль. Человек протянул к зверьку руку и получил пару царапин. А медвежонок заработал шлепок и опять забился в угол.

После ужина охотник лег спать. Медвежонок зашевелился, подобрался к голове человека, нашел ухо и принялся сосать. В это время затеяли драку собаки. Медвежонок сразу спрятался в угол. Охотник зажег свечку. Нужно было перевязать собак подальше друг от друга, а то не дадут спать.

Охотник вышел из палатки. Медвежонок вылез из своего угла, свалил бинокль, уронил воткнутый в полено нож, махнул лапой по свечке и опять забрался в угол. Свечка подожгла мусор, огонь перебрался к вороху бересты, приготовленной для растопки. От едкого дыма и огня медвежонок выскочил из палатки и бросился бежать. Собаки оглушительно залаяли, вздыбились, а медвежонок улепетывал в ночную темень тайги. Охотник пытался отцепить вожака, но тот хрипел от натянутого ошейника и не давал разомкнуть защелку. Охотник было замахнулся на собаку, но тут полыхнул красный свет. Охотник обернулся и увидел над палаткой пламя.

Пожар он потушил. Но теперь ему было не до медвежонка. Сгорели спальный мешок, бок палатки. Пришлось ночью ехать в поселок…

Утром в зарослях кедрового стланика сидела медведица, а медвежонок, стоя на задних лапках, сосал ее. Медведица нашла детеныша по следам и теперь зализывала рваный кончик его уха.

Все это произошло на Камчатке…

А за многие тысячи километров, в небольшом поселке на берегу Московского моря, мальчишка слюнявил в это время палец и листал научную книжку, выискивая что-нибудь про медведей, которые казались ему самыми интересными животными на земле. И конечно, не знал он тогда, что через несколько лет судьба сведет его с медведем, у которого порвано ухо.

Глава 2

Звали мальчишку Витька Медведев.

«Неудачник в семнадцать лет» — так он думал о себе, когда узнал, что его не приняли на биофак Московского университета.

— Ну и что же ты теперь намерен делать? — спросил его отец.

— Не знаю еще… Работать пойду… — Витька не хотел пока говорить родителям, что успел отправить на Камчатку письмо директору заповедника — объяснял, что мечтает стать биологом и изучать медведей в естественных условиях, просил взять его на любую должность… А отцу сказал: — Согласен на любую работу, лишь бы платили побольше.

Отец удивленно пожал плечами — непонятным было поведение сына. А Витька устроился на фабрику в тарный цех, сколачивать ящики. Говорили, там можно настучать на полторы сотни в месяц. Конечно, когда научишься стучать.

Пока он тюкал молотком, сколотив один ящик, его сосед сделал, наверное, десять. Но Витька не унывал. Смотрел, как работают другие, тоже брал гвозди в рот и старался загнать гвоздь одним ударом молотка. Над ним смеялись: «Что это у тебя гвозди спать ложатся?» Потом смеяться перестали. Все шли обедать, а он стучал. И оставался вечерами. Смотрели на парня с осуждением: «Молодой, а какой жадный».

Через полгода он стал получать больше всех. Только тогда наконец сказал отцу с матерью, что улетает на Камчатку.

— До второго захода в университет буду работать в заповеднике, поближе к будущей специальности зоолога и к медведям. — Витька показал ответ на свое письмо. Директор заповедника писал: «Да, можем принять вас рабочим научной части, если приедете на Камчатку на свои деньги. Заповедник может оплачивать проезд только специалистам». Теперь деньги у него были, можно ехать, хотя Витька и не представлял, что это за должность — рабочий научной части.

— Дались тебе эти медведи, — сказал отец, — ты еще слишком молод, чтобы быть самостоятельным.

А Витька только спросил:

— Что делал ты, когда тебе было семнадцать? — И разговор на эту тему закончился, потому что в семнадцать отец ушел на фронт.

Витька летел на самолете первый раз в жизни и сразу самым дальним рейсом. Сидя в комфортабельном салоне большого самолета, он вспоминал огромную, во всю стену, карту в аэропорту. На ней из угла в угол протянулась длинная тонкая линия: Москва — Петропавловск-Камчатский.

Он летел через всю страну, но сколько ни смотрел в иллюминатор, так и не разглядел ни Урала, ни сибирских просторов: голубое небо и слепящая равнина облаков — вот все, что было видно… Только перед Хабаровском облака ненадолго расступились, и Витька увидел тайгу. Сопки внизу напоминали махровое полотенце; были сплошь в ворсинках заснеженных деревьев.

Потом Витька немного вздремнул и проснулся, когда зажглось табло: «Пристегните ремни». Самолет вырвался из облаков, и на крутом вираже Витька увидел Авачинскую губу. Он узнал ее по «трем братьям» — трем знаменитым скалам среди воды, знакомым ему по фотографиям.

Из Петропавловска ему предстояло лететь дальше, в Туманово — поселок на восточном побережье Камчатки…

Поселок Туманово прятался в распадке. Внизу текла небольшая речка и возле крайних домов впадала в океан. Витьку поразили океанские волны. Такие маленькие с самолета, они были в три раза выше сарая на берегу. А погода вроде бы и не была штормовой.

Распадок окружали горы. На севере — розовый от зимнего солнца конус Кроноцкой сопки. Левее и намного ближе — красивая зубчатая гряда. На западе большой потухший вулкан со срезанным взрывом конусом. Левее пускал султаны дыма невидимый за сопками Карымский вулкан.

Дома в поселке были все, как один, черные, словно обугленные. Оказалось, они обиты толем. Иначе здешние ветры продували бы их насквозь.

— Почему здесь такие чудные дома — со всех сторон пристройки? — спросил Витька мужика, с которым летел.

— Очень просто. Приезжает человек на Камчатку, думает три года прожить, по договору. Строит домишко лишь бы кое-как, на три года. Срок проходит, съездит на материк в большой отпуск — и опять сюда. Продлевает договор и пристройку лепит, чтобы жить удобнее. Потом еще остается — и опять пристройку. Так почти все до пенсии и живут. Нравится тут людям. — Мужик остановился и показал рукой. — Вон твоя контора.

Витька тащил тяжелый чемодан и рассматривал поселок. На стогу сидели черные вороны. Совсем как грачи, только у этих и клювы черные. Стога были покрыты рыболовными сетями, чтобы сено не раздувал ветер. Вместо воробьев летали белые с темными отметинками пуночки.

Прищепки на веревке с бельем заставили Витьку даже остановиться. Они были самодельные и раза в четыре больше обычных. Разжать их можно было, пожалуй, только двумя руками.

Возле конторы стоял толстый бамбуковый шест антенны. «Наверное, океан бамбук выбрасывает», — догадался Витька.

Директор заповедника, маленький толстый мужчина лет около шестидесяти, протянул Витьке листок:

— Пишите заявление. Сейчас все оформим, и вас проводят в коттедж. Будете в нем жить.

«Коттедж», отведенный Витьке, оказался таким же, как все, «обугленным» домиком, едва ли не по самую крышу занесенным снегом, только поменьше и похуже.

Высокий мужик, сотрудник заповедника, которого все встречные называли просто Гераськой, привел Витьку к дому, нагнулся под проводами и предупредил:

— Ночью не забывай, пригибайся. Ток есть… Радио тоже есть. — И он перешагнул через тонкие провода. Потом спустились в снежный колодец, открыли дверь в дом.

В комнате было сумрачно. Гераська повернул выключатель и, когда вспыхнула большая яркая лампочка, сказал:

— Ишь сколько света. Окошки лопнут.

Из окна со сколотым уголком стекла сильно дуло. Гераська заткнул дырку тряпкой, помог растопить печку, Затрещали дрова, стало тепло и в доме и на душе.

Глава 3

Все утро Витька думал о том, какую ему дадут работу: вдруг сразу отправят в тайгу с научными сотрудниками. Вот было бы здорово! А может, препараты какие-нибудь готовить заставят?..

Его заставили возить на санках дрова, а потом колоть смерзшийся уголь для котельной. Только в обед он зашел ненадолго в дом, где была научная часть заповедника. На полках увидел столько книг по биологии, что остановился перед ними, как перед только что найденным кладом. Для него это и был настоящий клад. А жена директора — заведующая научной библиотекой — сказала:

— Вам здесь делать нечего. Вам надо записаться в библиотеку в клубе. Художественная литература там.

— Я там запишусь… А можно вечером взять вот эту книжку?

— «Методику полевых исследований»? — удивилась библиотекарша. — Возьмите, если она вас интересует.

После работы, наскоро перекусив, Витька уткнулся в книжку и забыл обо всем на свете. Раньше он читал книжки о биологии кабана, лося, чтобы узнать, на что ученые обращают внимание, изучая зверей. А в этой книге были специально разработанная программа для изучения животных и методики различных наблюдений…

«С этой книжкой я уже не буду слепым котенком», — думал Витька, выписывая непонятные термины.

Ночью с чердака то и дело доносился негромкий шум. Это охотился на мышей горностай, следы которого были видны на сугробе у крыши. «Что-то он больше не бегает», — подумал Витька и посмотрел в окошко. На улице было светло. Взглянул на часы. «Елочки с палочкой, просидел всю ночь. Уже пора на работу».

Витька вышел из дома и услышал шум проходящей электрички. «Какая же тут электричка? — вдруг спохватился он. — Что это шумит?» Шумел океан у другого края поселка. И шум прибоя был очень похож на шум проходящего неподалеку поезда.

В это солнечное утро следы на снегу были бирюзовыми, как вечернее небо в жаркое лето. Дома Витька никогда не видел таких следов. Они как будто светились изнутри. Галина Дмитриевна, геоботаник заповедника, объяснила ему, что такими красивыми их делают примеси разных солей в снегу, которые ветер вместе с водяной пылью приносит с океана.

Когда Витька шел на работу, небо было ярко-голубое, почти синее, как на юге. Но вдруг возле окошка началась белая кутерьма пушистых снежинок. И вскоре за метелью уже не видно стало соседнего дома.

— Какая неожиданная пурга, — сказал Витька, сколачивая стеллаж для гербарных листов.

— У нас неожиданной пурги не бывает, — засмеялась Галина Дмитриевна, — тут ее всегда ожидай.

Пурга бушевала весь день. Громадные массы незамерзающей воды океана не давали настояться морозам. Они не были здесь сильными. Зато ветер разгонялся над океанским простором и снегом хлестал в лицо так, что хоть закрывай его руками и падай в сугроб. А надо было идти в магазин — дома нечего есть.

В поселке уже никаких тропинок. Местами ноги теряли опору в рыхлом снегу, и надо было уже ползти по сугробу. К магазину со всех сторон пробирались люди. Рядом с крыльцом сидела в сугробе пожилая женщина. Ее пальто веером распласталось по снегу. Она вытряхивала снег из рукава и кричала Витьке:

— Вы за мной! Я немножко посижу.

Маленький мальчуган выскочил из магазина на крыльцо и, как пингвин крылышками, замахал ручонками, потому что ветер перехватил дыхание. Отец завернул его в большой рыбацкий плащ, как завертывают какую-нибудь вещь.

— Вот за это нам и платят северные, — сказал он и, взяв сверток под мышку, вышел из магазина.

Возле дома Витька по самые плечи сунул руки в сугроб и с трудом открыл замок, хотя он и не запирался на ключ.

В эту ночь страшно было спать. По дому будто скребли десятки жестких метел — это буран шлифовал стены. А на крышу, казалось, сыпали из мешков песок. От ударов ветра домик вздрагивал, и Витька боялся — сорвет крышу. Утешало только, что не первый год стоит этот дом на Камчатке…

Проснулся Витька затемно, хотя с вечера долго не мог заснуть. На улице тихо. Повернул выключатель — света не было. Нащупал фонарик. Открыл Дверь. За ней оказалась вторая, белая. Даже не сразу понял, что это отпечаток двери в снегу. Дом замело…

«Хорошо, что дверь открывается внутрь», — подумал Витька, принес табуретку, взял лопату и стал пробивать вверху нору, сбрасывая снег прямо в коридор. Наметенный до крыши снег был тяжелым, плотным, и лопата втыкалась в него с трудом.

И вдруг в лицо ударил ослепительный дневной свет. Оказалось, было уже светло, а дом, как и весь поселок, утонул под снегом. Из ровного снежного поля черными столбиками торчали железные трубы, дымили. Кое-где копошились люди. Неподалеку в крыше сарая мужик проделал дыру и через нее бросал корове сено.

Витька хорошо помнил, что в самой низине, у речки, стоял дом. Теперь там не было даже трубы. Два мужика с лопатами откапывали ее.

Электропровода тянулись теперь по самому снегу. Вдоль линии шли мужики и подставляли под провода колья.

— Чего стоишь? — крикнул один из них Витьке. — Иди «научника» своего откапывай.

Так называли они Сергея Николаевича — научного сотрудника заповедника. Витька пошел к видневшейся трубе его дома и выкопал яму с двадцатью двумя ступеньками.

Сергей Николаевич, высокий мужчина лет тридцати пяти, в очках и с бородкой, выбрался по снежным ступенькам наверх и вместе с Витькой стал откапывать окна.

Глава 4

В первый же выходной день Витька отправился на Горячие ключи. Там даже зимой, среди снега, можно было искупаться в горячей воде. К тому же идти туда надо было по берегу океана и по тайге. Все это ему не терпелось увидеть, поэтому в субботу утром он был уже на берегу океана.

На земле лежали сугробы, а по океану катились волны. Между снегом и водой тянулась прибойная полоса, «прибойка» — ровный, как асфальт, черный морской песок. «Наверное, перегорел в вулканах», — подумал Витька. Он стоял на черном песке на грани, где самый большой материк соприкасался с самым большим океаном. Белые пенистые языки подкатывались к ногам. На бесконечные спины волн, идущих из далекой дали, можно было смотреть без конца, как на огонь костра. Как нескончаемый водопад шумел прибой. Излучиной до синей дали выгибался берег. Далеко впереди сквозь кисею туманной дымки просвечивали скалы Кроноцкого полуострова. Под ногами хрустели ракушки, обломки панцирей крабов. На волнах стайки зимующих уток словно катались с гор, только не сверху вниз, а снизу вверх — утки как поплавки всплывали на каждый новый вал.

Вдруг проглянуло солнце. Как будто с переводной картинки сняли серый слой, и краски обнажились во всей их чистоте и яркости. Редкие зеленоватые льдинки сверкали на пепельном, усыпанном мелкими звездочками ледяных кристалликов песке. Сизокрылые чайки, замерев, стояли на «прибойке», а в стороне, отливая черным пером, важно прохаживался ворон. Совсем близко всплыли на волне расцвеченные солнцем утки-морянки. Маленькая стайка черных турпанов, похожих на тетеревов, с белыми отметинами на крыльях, пролетела мимо Витьки и, брызнув сверкнувшей на солнце водой, опустилась неподалеку от морянок. Нерпичья голова показалась за третьей волной. Осматриваясь, нерпа поднялась повыше, показала из воды не только голову, но и часть груди. Издали она была похожа на полузатонувшую в воде большущую толстогорлую бутылку.

На песке как громадная елочная игрушка лежал стеклянный шар в ярко-лимонной капроновой оплетке — поплавок трала. Такой красивый, хоть бери его с собой и вешай дома под потолком как украшение. Рядом лежал абажур от настольной лампы с бежевым лучистым рисунком. Витька хотел взять его в руки, но абажур примерз к «прибойке». Тут только догадался, что это замерзшая медуза. Неподалеку вмерзли «абажуры» еще крупнее.

Слева, вдали, поднимались горы. Они были такими крутыми, что на склонах не мог удержаться снег, и горы стояли высокой красноватой стеной. За ней курился дымок. Трудно было свыкнуться с мыслью, что дымит не какой-нибудь заводик, а настоящий вулкан, который вдруг может извергнуть реки лавы.

К берегу подступала каменноберезовая тайга. Вершины берез, которые стояли ближе к океану, были будто подстрижены, причесаны ветрами. Камчатская тайга оказалась совсем не такой, как представлял ее Витька. Не было ни одного хвойного дерева. Только серые каменные березы, почти не похожие на те березки, которые остались дома. Здесь они, как старые яблони, — корявые, растопыренные. Кора потрескалась, как будто на стволы налипли серые щепки. Деревья стояли редко, как в парке. Снег утопил весь подлесок. Иным деревьям было не по одной сотне лет, и, может быть, какие-то из них видели бывавшего в этих местах Крашенинникова. Эти деревья и дали название тайге в этих местах — каменноберезовая.

На склоне распадка тени деревьев разрисовали снег, как шкуру зебры. Из-под наклонной березы, как будто из пращи, бросили зайца. Длинным прыжком он выскочил с лежки и поскакал поперек теней. Но поскакал не очень быстро, словно пробуксовывал.

Витька увидел след, похожий на след куницы, только крупнее, и понял — пробежал соболь. Его следы он видел первый раз в жизни и пошел по ним посмотреть, что делал в тайге настоящий таежный зверек. Соболь шнырял из стороны в сторону, пока не поднял с лежки зайца и не погнался за ним.

Снег после метели был странным: на нем печатались все следы, но под легкой порошей образовалась тонкая корочка наста, которая держала соболя и совсем не держала зайца. Он глубоко пробивал лапами снег, а соболь бежал поверху. И вскоре Витька нашел прикопанного снегом зайца. Есть его соболь не стал.

Витька долго петлял по соболиным следам и отыскал еще двух зайцев, тоже закопанных в снег. У каждого за ушами были отметины зубов — капельки крови. Соболь заготавливал зайцев впрок.

Вдруг Витька увидел заметавшегося впереди зайца. Зверек бежал не прямо, а прыгал из стороны в сторону. На него, подобрав крылья, пикировал белоплечий орлан. Заяц метнулся назад, а орлан только повел крылом и точно угодил на него.

Присев отдохнуть на низкий кривой сук, Витька увидел странного, совсем неизвестного ему зверька. У него были непомерно большая голова и белое, гибкое туловище… Только когда зверек подбежал совсем близко, оказалось, что это всего-навсего ласка, тащившая в зубах пойманную полевку. Она юркнула с добычей в продушину под наклонным стволом.

В другой раз, когда Витька тоже тихо сидел на месте, к нему припрыгнул заяц. На человека он обратил внимание, только когда был от него шагах в десяти. Сел и недовольно стал топотать попеременно то одной, то другой задней ногой. Витька не шевелился. Заяц посидел и принялся умываться, как кошка, только не одной лапкой, а сразу двумя. Потрет мордочку, часто-часто помашет перед собой лапками и опять умывается…

А к концу дня Витька увидел рысь. Она шла у самого края обрывистого каньона. У Витьки застучало в висках. Пятнистая шерсть крупной, высоконогой кошки показалась ему изумрудной. Он хотел подойти ближе. Но рысь заметила его, спрыгнула с обрыва и затаилась где-то среди выступов скалистой стены. Вроде бы и негде спрятаться — все видно. А рыси не было. Она была, пока не знала, что рядом человек. А только узнала — и нет ее. Сколько ни вглядывайся в камни — не найдешь.

После недавней пурги не осталось никаких примет лесной тропы. Витька неуверенно шел по просвету между деревьями, похожему на тропу. «Не задавайся далеко влево и не жмись к океану», — вот все, что мог сказать Гераська о том, как пройти на ключи. Он был уверен: приметы тропы остались, и не вдавался в подробности. Может быть, опытный глаз и нашел бы среди ровного снега тропу. Но Витька чем дальше шел по тайге, тем больше сомневался, правильно ли идет. В редкой каменноберезовой тайге в какую сторону ни глянешь, всюду можно рассмотреть уходящий вдаль просвет, вроде бы похожий на тропу. Витька пошел напрямую, надеясь, что наткнется на Горячие ключи. Ведь это не только маленькое озерцо, но и впадающая в океан речка, километра в четыре длиной.

Выбираясь из глубокого распадка, Витька понял, что окончательно сбился с пути. Не могли же люди карабкаться по таким распадкам, чтобы попасть на ключи. Он не боялся заблудиться в тайге, где с одной стороны почти всегда виден хороший ориентир — горы, а с другой — доносился шум океанского прибоя. Правда, уже едва слышный. В крайнем случае можно было по «прибойке» ночью идти в поселок.

Получилось так, что ночь наступила раньше, чем Витька ожидал. Случалось, лыжи начинали скользить в распадок по незаметному в темноте уклону, и, чтобы не разбиться о деревья, приходилось падать в снег.

Пришлось повернуть к океану, чтобы по «прибойке» брести назад, в поселок. Но до берега еще надо было дойти. Океан шумел уже близко, когда на пути встретился еще один глубокий распадок, на дне которого чернел ручей. Витька пошел вдоль него по самому краю, где не было берез. Но не было там и земли. Он шел по снежному козырьку и понял это, только когда рухнул вниз и в груде снега покатился в распадок. «Внизу вода!» — Витька лихорадочно хватался за снег, но не смог удержаться на склоне и спиной упал в воду. Тут же вскочил на ноги, выбрался из ручья — он был мелким, чуть выше колена. С перепугу не сразу понял, что вода в ручье теплая. И воздух над ним пропитан теплом и паром.

Это был Горячий ключ. Где-то в его верховьях стояла избушка. Идти по распадку на лыжах нельзя — склоны круто опускались к воде. В высоких резиновых сапогах Витька зашел в воду и, лыжей щупая дно, побрел по ручью. В мокрой телогрейке было холодно. Брюки тоже промокли, вода хлюпала в сапогах, но ноги не мерзли — вода теплая.

Ноги подкашивались. Витька хотел упасть в снег, полежать, отдохнуть. Но подумал: «Почему же на снег?» — и стал раздеваться. Снял всю одежду, горкой сложил на снегу, а сам лег в теплую воду ручья. Она была даже горячей! Среди снегов такая вода казалась чудом. Лежал, как в ванне. Пододвинул под голову плоский камень, и, если бы не плечо, которое выступало из воды и мерзло, о лучшем отдыхе нельзя было и мечтать. А так приходилось то и дело переворачиваться с боку на бок, греть то одно, то другое плечо.

Усталость брала свое. Витька задремал. Над распадком сверкали колючие звезды. Ворочаться уже не хотелось. Чтобы не мерзло плечо, в полусне рукой плескал на него воду…

По берегу что-то быстро двигалось. Витька приподнял голову и с облегчением увидел, что это лисица. Опустив к снегу нос и так же низко держа хвост, она бежала по берегу. Витька потихоньку шлепнул по воде рукой, и лисица тут же пропала.

В ручье Витька хотел только немного отдохнуть, потом напялить полумокрую одежду и идти дальше. Но подумал, что лучше и не надо ночлега. Совсем не хотелось вставать с отполированного водой ровного каменного ложа… Витька дремал, открывал глаза, всматривался в темноту и опять дремал. Проснувшись среди ночи, он видел, как луна разбрызгала по речке серебро, потом убрала его, скрывшись за тучку…

Когда Витька окончательно проснулся, ему показалось, что он попал в сказку. Было уже совсем светло, он лежал в теплом ручье, а к голубому небу вздымались ослепительные от снега сопки. Между ними по зеркальной воде маленького озера грациозно плавали лебеди. Неспешно, один за другим, они плыли вдоль берега. Первый задевал ветки прибрежных кустов, с них сыпался иней, и над белыми птицами вспыхивала маленькая снежная радуга. Лебеди зимовали на крохотном озерце среди снегов, на котором в незамерзающей теплой воде и полоске травы сохранился кусочек лета. Сочная, яркая зелень подсвечивала изумрудным светом сугробы берега…

Такая же полоска травы тянулась и вдоль теплого ручья. На зеленых листочках, как летом, сверкали росинки. Витька привстал. Лебеди шумно захлопали крыльями и улетели.

Вверх по ручью он увидел избушку. Ночью не дошел до нее совсем немного. Из избушки вышел дед, случайно взглянул вдоль ручья и опешил, приоткрыв беззубый рот: по ручью, время от времени окунаясь в воду, шел голый человек.

Витька вышел из ручья и до избушки пробежал босиком по снегу.

— Здрасть, — сказал он деду.

В избушке Витька облачился в дедову одежку и сходил за своей.

— Где бы посушить? — спросил он, не видя в доме печки.

— Печки нету, — подтвердил дед. — Ключом отапливаемся. От самого Горячего вода самотеком по батареям идет и с другого конца сливается. Не больно жарко, не больно холодно.

Отогревшись, Витька поведал деду, что с ним приключилось, как заночевал в теплом ручье.

А дед с охотой принялся рассказывать, от каких болезней лечат эти ключи:

— Охотник есть в Туманове. Простыл, парализовало и руки и ноги. На нарте привезли. А обратно сам ушел, на лыжах. У того вон ключа лет сорок назад проказу лечили. Я там ревматизм выгнал… Другому мужику медведь кожу с головы спустил. Трое суток изодранный лежал. Помирал совсем, пока нашли. А потом только полоска на затылке заметной осталась. Все приросло.

Деду показалось, что Витька слушает с сомнением.

— Вот и врач у нас новый все сомневался. А как сам с какой болезнью не сладит, стал на ключи посылать, для пробы. Теперь в газетах за эти ключи пишет.

Иные жалуются: «Не помогает». Искупается два раза и думает — все болезни вылечил. Профессор и тот, поди, сразу не вылечит. Только у ребятишек все царапины, все порезы за день, как живой водой, затягивает. А серьезную болезнь прогреть надо, пропарить с месячишко. До меня тут семья жила. Куры у них были. Зайдут, где помельче, и стоят. Медведица с медвежонком ходила. Скрюченная как горбыль. Значит, целебная вода: зверь зря сидеть не будет.

В полдень, когда высохла одежда, Витька пошел назад, в поселок. Оказалось, со стороны ключей на деревьях сохранились у тропы старые затески.

Глава 5

На высоком сугробе, как на троне, лежал большой пес, гордо держа голову. Он был похож на волка, только крупнее его. От дикого зверя его отличали и необычная стройность, и более рыжеватый, чем у волков, оттенок шерсти.

Витька давно приметил эту бездомную собаку и решил приручить ее. Неподалеку от места, на котором лежал пес, проходила тропинка. Но попасть на нее можно было только в конце поселка. Витька сунул в карман кусок колбасы, веревку и побежал между домов. По тропинке пошел неторопливо — вроде бы идет по своим делам мимо. Но собака поднялась и ушла с бугра. Она явно не хотела знакомиться.

Обидно было: бездомная собака — и не хотела к нему идти.

На улице Витька не забывал посматривать по сторонам — небольшая капроновая веревка теперь у него была всегда в кармане.

А на улице приходилось работать часто. Дом, отведенный под научную часть заповедника, стоял на таком месте, что любая пурга заметала его по самую крышу. Витька без конца рыл в снегу колодцы, чтобы пустить дневной свет в окна.

Неожиданно Витьку направили помогать рабочим рыбокомбината. Он пришел на берег лимана. Там уже собрался народ, и все смотрели на чаек, которые стайкой неторопливо летали над свободной ото льда приустьевой частью. Время от времени чайки выхватывали из воды небольших рыбешек. То здесь, то там на обычной ряби появлялись маленькие кружки. Когда они стали частыми, как от дождя, рыбаки оттолкнули лодку и объехали косяк, окружили его неводом. Полный невод не смогли даже вытащить — соединили его крылья, чтобы рыба не могла уйти, и принялись черпать ее сачками. По всему берегу пахло редкостными здесь, на Камчатке, свежими огурцами — это пахла корюшка. Рыбу таскали в большую яму, вырытую в сугробе. Одна уже была полна корюшки размером с мелкую селедку. Ее поймали ночью. Косяк, который зашел в темноте в лиман, весь светился, фосфоресцировал. Этот свет и помог рыбакам.

Витька черпал рыбу вместе со всеми, таскал на носилках в ямы. В поселок он возвращался вместе с пожилым рыбаком. На мосту через речку они увидели собаку. Ту самую, которую Витька хотел приручить. Шерсть на ее загривке встала дыбом.

— Чего это Букет сердится? — удивился рыбак.

Витька с сожалением подумал: «У такой сильной собаки и такое имя — Букет».

Из-за холма выскочила собачья упряжка. Не слушая каюра, кинулась к Букету. Ездовые собаки не выносят псов-бездельников: рвут их в клочья. Человек на нарте втыкал в снег остол — прочную палку с железным наконечником, изо всех сил жал на нее, чтобы затормозить. Из-под железного конца остола летело похожее на веер большое белое снежное крыло, а упряжка все не замедляла хода.

Букет свернул с дороги и потрусил вдоль снежного берега. Убегать от драки, даже смертельной, было, как видно, не в его привычках. Собаки настигли Букета. Он спрыгнул в речку. Каюр, видя, что дело плохо, кубарем свалился с нарты, а собаки кинулись с двухметрового берега на Букета.

Рыбак сказал Витьке: «Ну, все. Разорвут». Что было дальше, мешал видеть берег. Витька подбежал к реке. Собаки плотной шеренгой стояли в мелкой воде против Букета, оскалив зубы. Восемь крупных собак замялись в полуметре от одной, а не рвали ее в клочья, как бывает в таких случаях.

Букет припал боком к отвесному берегу и показывал им свои перламутровые ножи. Когда собака показывает клыки, другие отлично понимают их силу. Букету пришлось бы плохо, если бы они всей упряжкой кинулись на него. Но для этого одной из них нужно было броситься первой. И ни одна не решилась — она и погибла бы первой.

Витька был в болотных сапогах и тут же прыгнул в речку. Схватился за нарту и без особого труда оттащил умеривших пыл собак.

Хозяин повел упряжку вдоль речки, туда, где берег был ниже.

Букет выскочил там же, где спрыгнул, и неторопливо, с достоинством побежал к поселку…

После этого случая Витька опять долго не видел его.

Ход корюшки кончился, На домах под карнизами крыш белели гирлянды развешанных рыбешек. Эти «сосульки» из корюшки были в поселке первыми вестниками камчатской весны. Снега так сверкали на солнце, что Витька, непривычный к такому свету, ослеп — в глаза как будто бросили горсть песка: их саднило, жгло. Трое суток он не мог выйти из дома. Он уже не смеялся, когда старуха соседка выходила кормить кур в больших ультрамодных темных очках, — других очков, поскромнее, не было в магазине. Витька и сам потом купил такие же.

За эти дни, пока. Витька отсиживался в доме, в поселок пришла настоящая весна. Сугробы осели так, что вытаяли из-под снега все дома. Недавно одни крыши торчали — и вдруг весь поселок оказался поверх сугробов. Старуха, Витькина соседка, подставила шаткую лестницу и пыталась взобраться по ней на столб.

— Вы чего это, бабушка, по столбам лазаете? — удивился Витька.

Старуха воздела руки к небу. Там, почти под самыми проводами, была привязана бельевая веревка, на которой зимой сушилось белье. Пришлось помочь ей перевязать веревку пониже.

Когда Витька вышел на работу, Гераська взял большую двуручную пилу и они полезли на крышу пилить слежавшийся снег толщиной больше метра: Гераська опасался, как бы снег не проломил крышу. Пила споро входила в заледенелый сугроб.

Сверху было хорошо видно, как вдали по свободному от снега берегу океана ползал трактор. Рядом с океанскими волнами он казался игрушечным. Ребятишки ехали на велосипедах по «прибойке» и казались бегущими друг за другом муравьями. А дальше, примерно в километре, бушевала пурга. Ее граница была такой четкой, что вызывала изумление. Среди сияющего нестерпимым светом дня бушевала полоса пурги, будто зажатая в стеклянные берега. Белой змеей протянулась она от гор до океана. Гераська сказал, что «научники» говорят: там проходит ветровая река. Есть, оказывается, и такие реки на Камчатке.

Из этой метельной реки выкатилась маленькая черная точка. Витька вглядывался и все больше убеждался — это бежит собака. Он давно не видел Букета и спросил с надеждой:

— Уж не Букет ли?

— Кто же еще? Всем собакам рыбы у комбината хватает. Он один по тайге мотается. Мяса, что ли, ему надо? Или по лесу скучает?

Узнав, что Витька хочет взять Букета себе, Гераська покачал головой:

— Ни у кого не живет. Никакие цепи не держат… — И он рассказал историю, поразившую Витьку своей жестокостью.

Оказывается, когда-то Букет ходил в упряжке. Хозяин, уезжая с Камчатки, не захотел никому отдать собак. Напился пьяным и всех перестрелял. Думал, и Букета тоже убил… Утром проспался, смотрит — Букет лежит на крыльце, а через весь поселок — красная полоса. Второй раз рука не поднялась. Улетел на материк. А Букет так один и живет в поселке.

Однажды Витька подходил к своему дому и вдруг почувствовал: в ладонь ткнулось что-то холодное, влажное. Он повернулся и увидел Букета. Это он ткнулся своим носом. Витька осторожно погладил собаку и сказал просто так, на всякий случай: «Рядом». К его удивлению и восторгу, Букет пошел рядом. Он знал эту команду и выполнил ее. Может быть, за то, что Витька когда-то оттащил от него разъяренных собак.

В дом Букет вошел осторожно, как вошел бы в него дикий зверь. Витька, будто невзначай, прикрыл дверь. Букет вопросительно посмотрел на него. Витька открыл дверь в комнату. Букет осторожно вошел, встал посредине и, не сходя с места, издали обнюхал каждый предмет. Посмотрел на Витьку, раскрыв пасть и часто дыша, — ему было жарко. Витька выпустил его в сени, снял с гвоздя старую телогрейку и положил в углу. Букет понял — это для него. Потоптался на телогрейке, но ложиться не стал. Подошел к двери, поскреб лапой. Не хотелось выпускать его из дома, но Витька все же открыл дверь. Букет вспрыгнул на сугроб перед домом и, извещая всех о своем новом месте, слегка запрокинул голову и завыл. На его переливчатый и какой-то торжественный вой в разных концах отозвались ездовые упряжки, и воздух над поселком заколебали красивые в стройном, жутковатом хоре собачьи голоса.

Глава 6

День выдался яркий, теплый. Возле домов на заборах были развешаны одежда и старые медвежьи шкуры, Портняжным сантиметром Витька измерил одну из них, длину шерсти, когтей на задних и передних лапах, записал цвет и пошел к другому забору.

Уже всюду чувствовалась весна: и в ярком свете солнца, которое на глазах съедало снег, и в ярко-коричневых откосах гор, освободившихся от зимней одежды. На огородах разбрасывали золу, чтобы быстрее сошел снег, раньше просохла земля и можно было посадить картошку.

Витька ходил по поселку от шкуры к шкуре: ясно было, что охотники чаще добывали здесь медведей не таких больших, килограммов до двухсот. И почти все медведи светло-бурого цвета.

Подошел Гераська и рассказал, что на днях медведь разнюхал в трясине корову, которая утонула еще осенью, вытащил ее и сожрал.

«Рядом был медведь, а я ничего не знал, — ругал себя Витька. — Давно бы надо в тайгу… Все думал: спят».

В тот же воскресный день он ушел за поселок и на тундрочке, как называют в этих местах любую полянку, нашел на мокром снегу свежие отпечатки медвежьих лап. Перед ним были следы настоящего медведя. Витька присел на корточки и осторожно потрогал отпечатки острых, длинных когтей.

Говорят, следы медведя похожи на следы человека. Теперь Витька увидел сам — сходство совсем небольшое: только в том, что идет зверь вразвалку и ширина шага у него примерно такая же, как у человека. Может, в рыхлом снегу следы и можно спутать, но на плотном, сыром, где каждый коготь пропечатывается, след медведя никак не спутаешь с человеческим. Отпечатки передних лап и вовсе непохожи, потому что в ширину больше, чем в длину, и напоминают отпечатки громадных фасолин, положенных поперек хода зверя. Впереди «фасолин» ямки коротких пальцев и борозды длинных когтей.

Витька еще раз осмотрелся по сторонам, не видно ли медведя, и пошел по следам. Наконец-то ему довелось «почитать», что делал в тайге косолапый. Это была уже не книжка, из которой он что-то узнавал о медведях, это были следы живого зверя, и теперь от Витьки самого зависело, что он прочитает по ним.

Витька знал: ружье заряжено пулями, но все же вынул из стволов патроны, чтобы убедиться. Ружье — на самый крайний случай, если голодный медведь вдруг бросится на него.

На берегу ручья зверь истоптал снег и вырыл в нем яму. Витька измерил глубину — шестьдесят три сантиметра. Через такой слой снега косолапый учуял остатки рыбы, погибшей после нереста. На снегу валялись жаберные дуги и зубатая нижняя челюсть кижуча.

Высотой медведь был не меньше восьмидесяти сантиметров. Это Витька определил по тому, что на суку, под которым прошел зверь, осталась шерсть. А от сука до отпечатка лапы было восемьдесят два сантиметра. Медведь мог быть и выше, мог пригнуться, пролезая под суком, но ниже он быть не мог.

У развороченной гнилой колоды коротенькая строчка следа полевки обрывалась рытвинами от медвежьих лап. На тундрочке медведь искал под снегом ягоды, в кедровом стланике пытался найти шишки. На припеке, где склоны распадка освободились от снега, ел сухую прошлогоднюю траву — вейник. Ни с того ни с сего вдруг побежал. Следы, которые до этого шли спокойно, стали прерывистыми, сменились прыжками. Что напугало зверя, было непонятно.

Широким кругом Витька обошел место, где медведь шаг переменил на бег. Но никаких следов, кроме заячьих, ни поблизости, ни поодаль не нашел. Метров через триста зверь опять перешел на шаг…

Домой Витька вернулся потемну. Когда лег спать, весь потолок казался истоптанным медвежьими лапами. И сколько Витька ни вертелся, в глазах все стояли когтистые следы…

С того дня каждое утро он успевал походить по ближним к поселку распадкам, пытаясь увидеть медведя. Рассветало рано, и чуть свет Витька был уже в тайге, в распадках, а к девяти возвращался в поселок на работу. Теперь, когда медведи встали из берлог, спать по утрам казалось Витьке кощунством.

Раньше Витька думал: стоит на Камчатке выйти из поселка — сразу увидишь медведей. А оказалось, многие Жители поселка ни разу за свою жизнь не видели живого медведя.

По книжкам почти сто тысяч медведей живет в стране, и Камчатка занимает одно из первых мест по плотности медвежьего населения. А Витьке пока не удалось увидеть ни одного.

За эти походы он изучил окрестности поселка лучше многих старожилов. Но зато ему частенько не хватало времени истопить печку в доме. Утром — в тайгу, днем — на работу, вечером — пораньше лечь, чтобы не проспать утром. Топил, когда уж совсем замерзал или нужно было просушить одежду.

Однажды он проснулся ночью и не мог понять, что с ним. Ломило шею, он сидел в темноте за столом. Пошарил перед собой руками — наткнулся на тарелку. Тут только вспомнил, что пришел вечером с работы, сварил уху, налил в тарелку и пока ждал, чтобы чуть-чуть остыла, положил голову на стол и, значит, сразу уснул. Измучился, вставая до рассвета, да и на работе в последние дни доставалось — часами приходилось перетаскивать вытаявшие из-под снега дрова. Вот и заснул возле тарелки…

Настал выходной, и можно было на весь день засесть в приготовленный накануне скрадок — ждать, когда придет медведь. Он ведь приходил сюда к проступившей на берегу ручья траве и пасся, скусывая зеленые стебли. Но Витька никак не мог застать его.

Из дома вышел, когда утро можно было определить только по часам. Чуть-чуть серел рассвет. Букет лежал на снежном намете. Он привык, что Витька куда-то рано уходил, не приглашая его, и не поднялся, а только приветливо застучал по снегу хвостом.

Почти на самом берегу лимана, у ручья, стоял белый шалаш из вырезанных ножом снежных кирпичей. Он не бросался в глаза, потому что стоял на снегу, и еще потому, что по берегу лимана громоздились такие же высокие, как шалаш, обломки льдин. Витька уселся на подстилку из сухой травы и в маленькие смотровые окошки стал наблюдать за округой. Снег стаял только по берегам ручьев, по взгоркам. Когда совсем рассвело, рядом с полосой снега, на которой стоял шалаш, изумрудом засветилось пятно молодой травы, пощипанной медведем.

В лесу все еще сплошь лежал снег, но возле деревьев уже темнели проталины. Среди каменных берез вытаяли кусты камчатской рябины, по склонам распадков освободились из-под снега зеленые заросли кедрового стланика. Тайга густела снизу, становилась похожей на настоящую тайгу, а не на парк с редкими деревьями. Не так долго осталось ждать, когда, как говорил Гераська, «лес разобьется и душа вздохнет».

На цепких веточках сухого куста рядом с шалашом висели клочья белой шерсти, оставленной линяющим зайцем. Утки-шилохвостки поодиночке и стайками перелетали над тундрочкой, разыскивая на проталинах перезимовавшие ягоды шикши. В воздухе с мелодичным криком гонялись друг за другом вороны. Короткими очередями то здесь, то там перестреливались дятлы, как будто мальчишки играли в войну. Звенели синицы. Сквозь шум прибоя из-за гребней океанских волн, отдаленных лиманом и песчаной косой, доносился будто нестройный лай собачьей упряжки — это по-весеннему кричали утки-морянки. Они всю зиму провели среди беспокойных волн.

Два ворона дрались в голубом небе. Один пикировал на другого, тот переворачивался спиной вниз, птицы, как руками, сцеплялись лапами и падали. У самой земли разлетались, и воздушный бой начинался снова. Возле шалаша бегали трясогузки, собирали каких-то жучков-паучков, которые черными точками усыпали снег. Камчатские трясогузки были совсем такими же, как на материке, только окраска их ярче, контрастнее.

Настало время отлива. Обнажившееся кое-где дно лимана, пригретое солнцем, парило, как будто по отмелям развели десятки костров. Множество чаек кормилось по мелкой воде, что-то выискивая в иле. Прилетела черная ворона. Когда какая-нибудь чайка находила добычу, ворона гонялась за ней до тех пор, пока не отнимала. Чайки, такие дружные возле гнездовий, были совсем равнодушны к тому, что каждую из них по очереди грабила ворона. А чуть поодаль такие же вороны вместе с чайками ходили по мелкой воде и сами добывали корм. Насытившись, черная разбойница подлетела к шалашу, уселась на сухую ветку ивового куста, осмотрелась, блеснув на солнце черным глазом, расправила и поудобнее сложила крылья. Щелкнула клювом и, кланяясь, начала издавать несвойственные ей, воркующие звуки. Растопырила перья, веером распушила хвост, обращая к солнцу свою весеннюю токовую песню.

С первой минуты, сидя в шалаше, Витька старался не пропустить тот желанный миг, когда вдруг где-нибудь на тундрочке покажется медведь.

Но солнце забиралось выше, а медведь не приходил…

Витька смотрел из небольшого окошечка и думал, что совсем недавно все это было только в его мечтах. А теперь и океан, и горы, и, может быть, медведь — все наяву. И что бы ни случилось, теперь он не отступит от своей мечты — изучать медведей. Он хорошо помнил, когда у него пробудилась эта страсть. И было-то всего: случайный в их местах медведь с угла на угол перешел поле. Но этот след пройдет теперь, наверное, через всю Витькину жизнь…

«Недаром и фамилия у меня Медведев, — думал Витька. — Это, наверное, в роду. Прадеды, может, были медвежатниками или держали ручных медведей…»

От этих мыслей его отвлек крик чаек. Это были небольшие черноголовые чайки, уже подобравшие место для гнездовья. Витька вглядывался в окошечко, но ничего, кроме мельтешащих птиц, не видел.

Вдали виднелся скалистый мыс, дерзко вонзившийся в океан. Сбоку правильный конус вулкана белел снежной шапкой. Крупный белоплечий орлан неторопливо, царственно летел вдоль берега.

Неожиданно Витька услышал знакомый с детства звук: похожее на блеянье барашка токование бекаса. Казалось, сюда, на Камчатку, бекас попал случайно из далеких теперь родных мест. Океан, вулканы, ожидание медведя — и вдруг такое знакомое дребезжание бекасиных перьев. Стоило только Витьке закрыть глаза — и показалось, что он сидит у болотца, за огородами, совсем рядом с родным домом…

Вдруг поблизости грянул пушечный выстрел. Витька от неожиданности чуть не вышиб снежную стенку. По мелководью бежала крупная рябь: это многотонная льдина, похожая на гриб, разломилась надвое.

Чем больше заходило в лиман приливной воды, тем чаще раздавались эти раскаты. На дне лимана лежали ледяные глыбы. Каждая весила тонны, и все они были похожи на гигантские приземистые грибы. Приливы и отливы обсосали их снизу, и вода уже не могла приподнять и унести их в океан. Вода подтачивала «ножки», и многотонные шляпы с грохотом рушились в воду.

Медведь все не приходил. Теплое весеннее солнце оплавило снежные кирпичи шалаша. Вначале появились лишние окна, потом со стороны зеленой травы, откуда Витька ждал медведя, упала изъеденная солнцем стена. Потом упали и другие стены, но Витька все равно досидел до вечера.

Солнце зашло. Горы на западе плавали в воздушной дымке. В туманном свете вечерней зари они казались невесомыми.

Ничего не оставалось, как идти домой…

Утро, как назло, выдалось таким туманным, хоть не выходи из дома. Но Витька вышел. Теперь он даже и в непроглядном тумане мог не заблудиться, дойти до места, где встречались медвежьи следы. Надеялся: пока дойдет, туман растает. По кладям через ручей, по изгибам тропы определил, что пора свернуть на тундрочку, Ориентиром стал отдаленный шум прибоя справа. И время от времени как будто палили в тумане сигнальные пушки. Это опять ломались льдины на мелководье.

Под ногами тянулась тундрочка, то покрытая снегом, то мхом или низкорослым ягодником — шикшовником. В любую сторону видно метров на тридцать-сорок, а дальше тесный купол тумана сходился с землей.

Шел Витька долго, и все время был виден такой же небольшой круг тундры: в любую сторону всего шагов на сорок. «Может случиться, — тешил себя Витька, — растает туман, и я где-нибудь рядом увижу медведя».

Проталины под ногами были проткнуты острыми зелеными проростками травы. Кое-где у ручьев вывертывались между прелыми листьями нежные колесики папоротника. Уплотненную снегом травянистую прель искрестили полегшие осенью двухметровые стебли гигантской травы — шеломайника. Можно было представить себе, как трудно ходить вдоль ручьев летом, когда стеной стоит эта буйная трава.

Из тумана вынырнул ястреб-тетеревятник. Быстро махая крыльями, низом пролетел над пестрыми проталинами. С берега ручья с тревожным писком кинулись за ним кулички, и все пропали в тумане.

Надежды, что туман рассеется, не оставалось. Пора возвращаться в поселок: до работы не так уж много времени. Витька вышел к берегу лимана, увидел маячащую в тумане льдину-гриб. Пока не было приливной воды, захотелось поближе рассмотреть ее.

Такой густой туман стоял, наверное, потому, что утро было не по сезону теплым. Снег и лед таяли как сахар. Льдина опиралась на песок зеленой ледяной ногой. Снизу со всей многотонной «шляпы» беспрерывно падали крупные капли, выбивая маленькие кратеры в песке. Падая в разных местах и с разной высоты, они отстукивали веселый, вроде бы маршевый такт. Шляпа гриба, изъеденная снизу водяной рябью, была так причудливо выщерблена, что Витька, присев на корточки, засмотрелся на сине-зеленые с разводами узоры. И тут случилось то, что нередко случалось на лимане, — с грохотом обломился и рухнул прямо перед ним край льдины! Ободрал пальцы, вдавил в песок ружье. Витька отпрянул, перепуганный ударом и грохотом. Промокнул носовым платком ссадину, поднес руку к побелевшим губам, подул и потянул за приклад ружье. Оно не поддавалось. Стволы придавил тяжелый, как бетонная плита, обломок льдины. Потянул сильнее — не поддавалось. Наконец придумал: вырыть вокруг ружья нору в песке, сделать подкопик под льдину.

Ножом и руками Витька стал выцарапывать песок. Жутко было подумать: ведь льдина могла прихлопнуть его самого.

В тумане помаячило какое-то пятно. Витька поднял голову и обомлел: на границе видимого круга и тумана двигался медведь. Но радости от долгожданной встречи не было: медведь, легко перебрасывая лапы, шел к нему. Витька в отчаянии тянул ружье. Но понимал, что это бесполезно: мало еще отрыл. Над зверем трепыхались в тумане две вороны. Они то садились на землю, то присаживались медведю на спину. Витька прижался к льдине. Медведь вроде еще не видел его. Он остановился и когтями цапнул мох. Вороны сразу подсели ближе, но так, чтобы до них не дотянуться. Медведь кого-то прихлопнул и из-под лапы съел: наверное, поймал полевку.

Зверь был так близко, что Витька отлично разглядел его всего: почти черный, с проседью на загривке, шерсть на боку свалялась. Он стоял и когтями трогал мох. Витька на четвереньках тихонько подлез подо льдину, под ту часть шляпы, которая еще держалась, но тоже могла рухнуть. Из-под низкого ледяного гриба видны были только лапы. Сердце стучало так, что Витька боялся — медведь услышит этот стук. Крупные капли барабанили по спине, по голове, по рукам. Витька стоял на четвереньках на мокром песке, но не замечал сырости…

Вот лапы шагнули в сторону, и их не стало видно. Витька сжался, не зная, заходит ли медведь сзади или, может быть, ушел. Боялся шевельнуться. Ничего не было слышно, только капли тревожно отбивали дробь. Витька попятился из-под льдины, осторожно привстал. Медведя не было!

Не думал Витька, что радость от первой встречи со зверем испытает не от его появления, а от того, что он быстро ушел.

Глава 7

Однажды Витька по дороге на работу увидел, что возле конторы заповедника собралось много народу. Люди чем-то шумно возмущались.

— Убить его надо! — говорил один из мужиков. — Что ж, теперь из-за него на ключи не ездить? Пусть там медведи, что ли, лечатся, да? Развели бандитов!

У стены стоял новенький красный мотоцикл. Фара у него была разбита, сиденье распорото, спицы торчали в стороны, порваны какие-то провода…

Когда пригретая солнцем «прибойка» освободилась от наледей, все в поселке, у кого были мотоциклы, стали ездить купаться на Горячие ключи. В отлив песчаная полоса вдоль берега океана была ровной и плотной. За каких-нибудь полчаса мотоциклисты приезжали к устью ручья. Там оставляли мотоциклы и по тропке шли вверх к горячим ваннам и домику, где можно было переночевать. Пройти несколько километров лесом — одно удовольствие. Поэтому весной на Горячие ключи ездили из поселка многие. Мотоциклы оставляли возле устья. И до сих пор с ними ничего не случалось… Но, оказывается, появился какой-то медведь-хулиган, который стал их громить: рвал сиденья, вытаскивал провода, ломал спицы. Вот на этого медведя и пришли с жалобой к директору заповедника.

Коли уж дело касалось медведя, Витька напросился узнать, почему он ломает мотоциклы, или хотя бы отвадить его от этого занятия. Как это сделать, подсказал Гераська.

Витька ликовал — события дали ему возможность несколько дней быть в тайге, выслеживать медведя и наблюдать за ним.

Он заторопился в тайгу. Забрал у Гераськи большой тяжелый мешок и отправился с ним к лиману. «Это тебе не дрова таскать», — с радостью думал Витька, сгибаясь под тяжестью мешка.

Большую часть пути надо было проплыть по лиману. Лодка оказалась великоватой для одного гребца. Но все же плыть было легче, чем тащить на себе мешок…

Когда садился в лодку, рыбаки почему-то посмеивались над ним. Витька слышал, как один говорил: «Сказать надо…» — «Ничего не говори, — остановил его другой. — Пускай опыта набирается, лучше запомнит».

«Что я не так сделал? — думал Витька. — Какого опыта надо набираться? — Он осмотрел вещи, лодку, весла. — Все вроде бы в порядке».

Плыть вдоль по лиману нужно было километров шесть-семь. Вначале, на свежие силы, лодка шла хорошо, и первую половину пути Витька проплыл без всяких приключений. Но потом угол лимана стал приближаться все медленней. Витька изо всех сил работал веслами, но, сколько ни греб, дальний угол, к которому плыл, не приближался, хотя лодка шла так же ходко, как и в начале пути: возле носа при каждом гребке журчала вода…

Витька долго, упорно работал веслами. Устали руки, спина, он греб, наверное, уже час после того, как заподозрил что-то неладное. А тайга в конце лимана вроде бы не приближалась…

Заметил, наконец, что два залежавшихся снежных пятна справа, на песчаной косе, так и лежат в створе с лодкой, не смещаются ни вперед, ни назад. Он опустил весла, не понимая, почему же так получается, и с удивлением увидел, что эти пятна стали быстро смещаться одно перед другим. Тут только сообразил, что лодку гонит назад сильное течение. Значит, последний час он только и делал, что боролся с этим течением, а лодка стояла на месте. Теперь же, когда опустил весла, ее понесло назад к берегу, от которого плыл. Это незаметное в широком лимане течение началось потому, что настал отлив. Вода из лимана быстро уходила в океан, и Витьке не справиться было с этим течением, да еще на такой большой лодке.

Он взялся за весла только тогда, когда нужно было подчалить к берегу.

— С благополучным возвращением! — смеялись рыбаки.

Теперь Витьке было понятно, какого опыта ему не хватало. В эту сторону по лиману нужно было отправляться в прилив. Тогда течение само погонит лодку, Так оно и вышло, когда отлив сменился приливом. «А вот обратно, к поселку, нужно будет плыть в отлив, — решил Витька. — Тогда течение будет помогать».

Площадку, где ставили мотоциклы, Витька нашел сразу. Она была хорошо заметна по следам покрышек. К тому же около устья горячего ручья не было другой площадки, куда бы не дохлестывали волны. Мотоциклов на площадке не оказалось. Никто не хотел отдавать их на растерзание медведю.

Витька сбросил мешок, который порядком его измучил и намял железками плечи, пока тащил его от лимана.

Отдохнув, раскопал песок вокруг площадки, вытряс из мешка капканы и окружил ими площадку. Кольями обозначил проход, прикрепил картонку с воззванием к мотоциклистам заходить на площадку только по указанному проходу. Нарисовал схему, где поставлены капканы, и объяснил, что они небольшие, только попугают медведя.

Неизвестно было, скоро ли появятся мотоциклисты, которым в конторе заповедника сообщат, что ехать можно — меры приняты.

Витька пошел по тропке на ключи и услышал отдаленный треск мотоцикла. Он мчался по «прибойке», у самого уреза воды, оставляя шлейф голубого дымка. Белой пене опадающих волн удавалось иногда лизнуть его колеса. На мотоцикле сидели два парня. Подъехали, остановились перед картонкой и долго читали ее. Написано все было ясно, четко, но один из ребят все же взял палку и, прежде чем поставить мотоцикл, пошарил ею, как миноискателем, песок в проходе. С опаской поставили мотоцикл. Система работала.

Витька не пошел на ключи. Медведь мог услышать мотоцикл и сразу же прийти. На краю зарослей кедрового стланика была старая, полузаполненная живыми и старыми корнями яма. Опускаться в ее темноту было страшновато. Казалось, в сплетении корней клубками свились змеи. Но Витька знал, что змей на Камчатке нет, и залез в яму.

Стланик рос на склоне горы, начинающейся прямо от «прибойки». Сверху хорошо было видно и площадку, и «прибойку», и долину ручья.

На песке у воды ворона долбила раковину двустворчатого моллюска, стараясь раскрыть ее створки. Океан без конца накатывал на «прибойку» волны.

Большой, почти с кряковую утку, дальневосточный кроншнеп пролетел мимо Витьки и сел вдали. У него был длинный, с карандаш, клюв, загнутый как сабля. Кроншнеп повернул голову, глядя куда-то на откос горы. Витька высунулся из ямы и увидел медведя. Он был почти соломенного цвета. В зеленой ложбинке на откосе ел траву — щипал ее не как корова или лошадь, а как будто клевал, дергая сверху вниз головой. Витька торопливо достал блокнот и стал записывать: размеры медведя, цвет, как «клюет» траву.

Медведь спустился на «прибойку», по мокрому песку пошел к площадке, на которой стоял мотоцикл. Он, наверное, и пришел сюда только потому, что услышал его треск.

Медведь шел по следу мотоцикла, во многих местах уже слизанному водой. Витька торопливо записывал: «Обнюхивает створки раковины моллюска, недавно расклеванного вороной. Отряхнулся. Смотрит на меня…»

«Как это на меня? — вдруг спохватился Витька и подумал: — Почему он смотрит на меня? Меня же ему не видно».

А медведь все смотрел в его сторону. Витька взялся за ремень ружья: «Если тронется ко мне, выстрелю вверх из одного ствола». Медведь лениво повел носом, спокойно отвернулся и пошел к мотоциклу. Зверь был небольшой. Это особенно хорошо стало заметно, когда он прошел мимо.

Витька с нетерпением ждал, что будет.

К мотоциклу медведь подходил осторожно, он чуял — недавно там были люди. Оглянулся по сторонам, встал ка задние лапы, понюхал воздух, опустился на все четыре лапы, поводил носом по Витькиным следам, которые шли к засидке.

С какой бы стороны ни подошел медведь — его ждал сюрприз.

Но он перешагнул через капканы, и Витька уже испугался за мотоцикл. И тут медведь задней лапой наступил на капкан! Казалось бы, что для медведя соболиный капкан? Только щелкнет по лапе. Но зверь так подбросил зад, будто сделал стойку на передних лапах. Развернулся — и вдруг по передней лапе ударил другой капкан! Зверь отскочил, но капкан, к ужасу медведя, цепко держался железными челюстями за пальцы. Медведь хватил лапой о землю и отбил капкан. Лапа была свободной. Зверь припустился в гору с такой быстротой, словно его тянули вверх скоростной лебедкой, только мелькали лапы. В считанные секунды медведь скрылся за увалом.

Теперь он вряд ли осмелится громить мотоциклы.

Довольный удачей, Витька пошел на ключи и с удовольствием искупался в теплой, почти горячей воде.

В отличном настроении возвращался он на другой день в поселок. Он отвадил медведя, а от сторожа на ключах узнал, почему этот зверь громил мотоциклы. Дело в том, что мальчишки как-то оставили на багажнике продукты, медведь попробовал и с тех пор «проверял» каждый мотоцикл.

Хорошее настроение у Витьки было еще и потому, что не придется маяться с лодкой. Отлив уже настал, но Витька ждал, пока вода разгонится и понесет лодку так, чтобы не браться за весла. «Вот что значит опыт, — ликовал Витька. — Можно подгадывать только под отлив или прилив, когда плывешь в обратную сторону. Вот что такое опыт!»

Витька вновь вспоминал, как шел по берегу океана соломенного цвета медведь, как «клевал» траву, как мчался, напуганный, в гору…

«Конечно, мне повезло. Так вот сразу встретиться с медведем и отвадить от мотоциклов — это удача, — думал Витька. — Теперь, если что-то случится с медведями, может, опять пошлют меня. Надо стараться, чтобы все медвежьи дела поручали мне».

Плыть оставалось каких-нибудь метров триста-четыреста, когда тяжелая лодка чиркнула килем по дну и вдруг застряла на отмели. Витька столкнул лодку с мели и опять поплыл. Но вскоре лодка так застряла, что не сошла с мели, даже когда Витька вылез из нее. Это была уже не мель, которую можно объехать, это было дно обмелевшего в отлив лимана. Витька ходил по мелководью, выискивая, куда бы можно столкнуть лодку. Но близко не было никаких проток… Вода уходила из лимана. Мимо плыли обрывки водорослей, утиные перья, пучки прошлогодней травы, прибрежный мусор. Появились залысины мокрого обнажившегося дна. На них налетели кулики и длинными носами принялись ковырять ил.

Витька стоял среди обмелевшего лимана, не зная, что делать. Тяжелая смоленая лодка намертво вдавилась в ил. Вода ушла из лимана раньше, чем лодка доплыла до берега. «Если бы работал веслами, давно бы уж доплыл, — ругал себя Витька. — Надо было трогаться с началом отлива и не лениться, грести. А теперь выходит: сам себя перехитрил».

Витька попробовал пройти к берегу пешком, но на пути оказались бочаги, протоки, которые не перейдешь и в высоких резиновых сапогах.

Вода все уходила в основное русло, которое осталось в стороне, много левее. Стало ясно — не выбраться из этой ловушки, пока не начнется прилив. А до него ждать часов десять-двенадцать. Витька забрался в ненавистную лодку, лег на дно и с горечью подумал: «Почему я такой невезучий? Ничего не обходится без приключений. Когда же я научусь все делать, как люди?»

Немилосердно жгло весеннее солнце. Палило сверху, сверкало снизу, отражаясь от мокрого ила. Витька не знал, куда спрятать лицо. Ничком ложился в лодку, закрывался руками. Но все равно к вечеру обожженное лицо стало пунцовым. «Раньше, раньше нужно было выезжать! — ругал себя Витька. — И грести, не лениться, грести».

Но, чтобы набраться этого опыта, понадобилось пройти сквозь солнечный огонь и коварную воду.

Глава 8

Витька с Гераськой делали забор возле дома научной части. Геоботаник Галина Дмитриевна собиралась что-то сажать за этим забором. Ямы нужно было копать на глубину отметки на лопате, а отметка эта была почти у самого конца черенка. Приходилось браться за лом, пробивать слой мерзлоты, не успевшей оттаять после зимы…

Над поселком летели кроншнепы, утки, возле пристани рыбокомбината как белая метель беспрестанно мельтешили в воздухе тысячи чаек. «А что же сейчас в тайге? — с тоской думал Витька. — Кипит, бурлит жизнь!»

Надо было начинать новую яму, а он разглядывал оброненное птицей крапчатое перо… Нужно было трамбовать землю вокруг столба, а он смотрел, как к чайкам у берега присоединились крупные черные бакланы.

Гераська журил Витьку и тут же успевал отвечать на его бесчисленные вопросы.

— А где сейчас медведицы с медвежатами держатся? — спрашивал Витька.

— По ручьям, где трава погуще… Да держи ты жердину ровнее, прибивать буду… Вдоль берега на «прибойке» выбросы собирают…

Витька знал, что Гераська считается лучшим в поселке медвежатником. Во время войны, когда фронту нужно было мясо, никто не добывал медведей больше него. Взглянув на старый глубокий шрам на щеке Гераськи, Витька несмело спросил:

— Не медведь?

— Лошадь укусила, — разочаровал его Гераська. — Раньше тут лошадей не было. А потом экспедиция привезла на пароходе. Подошел к одной, лет шесть мне было, а она, стерва, как куснет за щеку. Вот с тех пор…

— А не жалко было медведей убивать?

— Меня потому и на фронт не брали, чтобы мясо добывал… А раз все же таки стрелять не стал. Шел через шеломайник к ручью. А медведь с другой стороны к воде лезет. Нос к носу столкнулись. Только он на той стороне, а я на этой. У меня ружье наготове. Хотел стрелять, а он уставился на меня, и вижу — соринка у него у глаза, висит, мешает. Он ее раз лапой — и смахнул, ну, прямо, как человек. Я даже ружье опустил и стрелять не стал.

— Правду говорят, что медведь может в лапе рыбину держать?

— А как же, — удивился Гераська. — Медвежонок ложку свободно держит.

— А часто бывает, что медведь на человека нападает?

— Бывает, что и покалечит, конечно… Только это не медведь на человека напал, а человек его неловко ударил — ранил. Вот зверь и разъярился…

— А на скот медведи здесь нападают?

— Редко. Они у нас больше травожадные… Слушай, да мы так с тобой все лето забор ставить будем. Давай копай.

И Витька принимался долбить ломом неоттаявший пласт земли, подносил вместе с Гераськой столбы, подтаскивал жердины, утрамбовывал землю, чтобы крепче стояли столбы…

Над прогретой землей поднимался легкий парок. Неподалеку на молодой березке распевал дубровник. Чувствовалось, что у Гераськи, привыкшего к охоте, к экспедициям, где он бывал проводником, тоже не лежала душа к этому забору.

— Говорят, кунджа плавится, — сказал он со вздохом, — в выходной надо сходить…

Витька не знал, что значит «плавится», не представлял, как выглядит кунджа, а выходного ждал больше Гераськи, чтобы бежать в тайгу и искать медведей.

В воскресенье Витька пришел к берегу океана. На «прибойке», или на литорали, как называют ее научные сотрудники, он заметил небольшой серый предмет, который вроде бы тихонько двигался.

Витька прибавил шагу и вскоре уже бежал по «прибойке», потому что рассмотрел — на песке лежал живой нерпенок. Маленький, всего в полметра, он неподвижно лежал на мокром песке. Его белая шубка посерела от вулканического песка. Витька заходил то с одной стороны, то с другой, внимательно рассматривал нерпенка, делал пометки в записной книжке: длина, примерный вес… Записал, что нерпята в эту пору могут быть добычей медведей. Нерпенок безучастно водил из стороны в сторону глазами и, казалось, ничего не видел. Витька нагнулся над ним, нерпенок подпрыгнул и чуть не выхватил зубами записную книжку, развернулся и, делая телом волнообразные движения, бойко заколыхался к воде. Витька не стал его задерживать. Подхлынула волна, нерпенок вместе с ней проскользил до глубины и пропал в новой прибойной волне…

Свежий след медведицы с медвежатами встретился Витьке на берегу лимана. Медведица зачем-то заходила сюда. Витька поднял голенища болотных сапог и тоже вошел в воду. Почти из-под ног выскочила камбала размером с ладонь. Трепеща плавниками, как крыльями, она быстро сделала полукруг над отмелью, остановилась, трепетнула плавниками, набросав на себя песок, и исчезла. Глубина была совсем небольшой, но сколько Витька ни всматривался в место, где скрылась рыбина, ничего, кроме ровного дна, не видел. Подошел и легонько тронул песок ногой. Камбала выскочила и стремительно поскакала вглубь, оставляя ударами плавников отметины на иле, похожие на отметины крыльев на воде, которые оставляют при взлете нырковые утки.

Почти при каждом шаге разбегались от сапог маленькие камбалки, чуть больше пятачка. Удирали то прямо, то зигзагом, то круто разворачивались и сзади ныряли в ил. Как Витька ни пытался поймать, рыбешкам всегда удавалось увернуться.

А ему хотелось посмотреть, переползли у них глаза на одну сторону или нет. Он знал, что камбалы из икринок выклевываются нормальными рыбками, а потом, вырастут сантиметра в два, превращаются в настоящих камбал: глаза постепенно перемещаются на одну сторону, а другой рыбки могут ложиться на дно. Но ему так и не удалось поймать рыбешку руками.

Медведица, может быть, тоже охотилась на камбал.

Витька шел по берегу лимана. Возле устья увидел Гераську. Он только что пришел сюда и выкладывал из карманов рыболовные снасти: крупные блесны, толстую капроновую леску, намотанную на дощечку. И тут Витька увидел, что значит «плавится кунджа». Почти вся поверхность широкого протока, соединяющего лиман с океаном, была в больших, то появляющихся, то исчезающих кругах. Как будто из-под воды поднимались огромные пузыри воздуха и вспучивали воду. Крупная хищная рыба заходила из океана в лиман, и было похоже, что снизу били ключи.

Только раз в году заходит в лиман кунджа, и в эти дни она хорошо ловится на блесну.

В стороне у берега Витька заметил другое, непохожее движение: вода рябила треугольником. По поверхности торопливо плыл маленький зверек. То ли это была полевка, то ли ласка — он не успел рассмотреть. Вода всплеснулась крутым буруном, мелькнула темная башка крупной рыбины, и не стало ни зверька, ни треугольной ряби.

— Бери вот, если хочешь, — предложил Гераська запасную блесну и леску.

Витька стоял в нерешительности, не зная, что делать: идти искать медведицу или попробовать немножко порыбачить. Мальчишкой он сидел иногда с удочкой, ловил всякую мелочь, а тут плескалась такая крупнущая рыба… Трудно было устоять против соблазна.

Гераська кольцами сложил леску на песке, раскрутил над головой тяжелую блесну, забросил ее далеко в лиман и тут же начал выбирать леску из воды. Витька проделал то же самое. Лучше, конечно, ловить кунджу на спиннинг, но его не было. Большой крючок-тройник был прикреплен к блесне не одним стальным спиральным колечком, а сразу двумя. Гераська говорил, что одно кольцо кунджа может разогнуть: «Сделает из него коротенькую проволочку — и все».

Витька забросил блесну раз… Другой… Третий… На четвертый раз блесну дернула крупная сильная рыбина. Вырвала леску из рук, и в воду одно за другим быстро побежали сложенные на песке кольца. Витька подхватил леску, вцепился в нее руками. Не думая, что надо бы измотать рыбину, а уже потом вытаскивать, Витька тянул ее на берег. Кунджа рвалась так, словно леску дергала не рыба, а сильная собака схватила зубами за поводок и вырывала его из рук. Витька, не ослабляя, тянул леску. Кунджа столбом выскочила из воды на всю свою метровую длину и опять шлепнулась в воду. Леска стала податливее, и Витька выволок на песок пятнистую розовато-фиолетовую рыбину. В ней было килограммов шесть. Блесну почти целиком захватила плотно сжатая пасть: снаружи блестел только желтый краешек. Витька прижал кунджу к песку и попытался раскрыть пасть. Куда там! Кунджа как бульдог зажала блесну мертвой хваткой. Только палкой удалось разжать пасть.

Краем глаза Витька заметил, что и у ног Гераськи извивалась крупная рыбина.

У второй кунджи, которую Витька вытащил из воды, торчала изо рта еще не проглоченная рыбина. Видно, блесну она приняла за рыбешку, которой можно протолкнуть застрявший в горле кусок.

После третьей кунджи пришлось платком завязывать палец. Рыбина дернула леску, и она до крови резанула его на сгибе.

Витька вытаскивал кунджу за кунджей и уже привык к упорному сопротивлению рыбы. Но вдруг блесну схватила такая рыбина, что он не мог справиться с леской, не мог удержать ее. Кое-как изловчился, навернул леску на рукав телогрейки и, пятясь, стал медленно вытягивать рыбину из глубины. «Может, нерпа зацепилась?» — испуганно думал он, опасаясь, что вот-вот лопнет леска или сломается мощный крючок…

Каково же было его удивление, когда выволок на песок обыкновенную кунджу. Она была не больше других — килограммов пять-шесть. Но крючок зацепил ее за хвост, и кундже было удобнее сопротивляться. По ходу она тянула раз в пять сильнее.

На песке лежало уже двенадцать крупных рыбин. У Гераськи было чуть меньше. Но он сказал: «Хватит!» — и остановил Витьку. Ведь рыбу нужно было еще донести до поселка.

Из розово-фиолетовых кунджи превратились в черных — на них налип песок. Он легко смывался, и черные, как головешки, рыбины опять превращались в розово-фиолетовых, с красивыми пятнами.

Когда Витька окунул в воду самую крупную кунджу, она, не дожидаясь, когда ее отмоют, упруго оттолкнулась и пропала в глубине.

Гераська связал свой улов, закинул связку за спину и понес. Витька поднял голенища резиновых сапог, зашел в воду и, держа в руке веревку, поволок свою рыбу по воде вдоль пологого берега океана. Это было легче, чем тащить пятьдесят килограммов на спине. А Гераська вроде бы и не чувствовал тяжести. Довольный, он рассказывал Витьке, что кунджа — хищная рыба, которая приносит вред, потому что пожирает ценные породы лососевых рыб.

Идти было далековато. Вдруг Гераська приостановился:

— Слышишь, птичка кричит: «Чавычу видел?»

Витька знал эту птичку. В детстве отец говорил ему:

«Слышишь, чечевица выговаривает: „Витю видел?“»

— У нас тут примета, — продолжал Гераська, — как чечевица прилетела — значит, в реки чавыча пошла… Вот, видишь? — Гераська показал пальцем на два своих золотых зуба и рассказал, как года три назад рыбаки окружили неводом косяк чавычи. А рыба эта большая, намного крупнее кунджи. Прыгнула одна через невод и угодила носом Гераське прямо в зубы. Сразу два выбила… С тех пор как чечевица закричит, мужики в поселке смеются над Гераськой: «Чавычу видел? Тебе кричит…»

Наконец дошли до рыбокомбината и сдали улов.

На другой день Витька узнал, что пастух, который встретился вчера им с Гераськой, когда рыбачили, набрел за мысом на медведицу с медвежатами. Медведица то ли не заметила пастуха, то ли не обратила на него внимания, а может, понимала, что он не сделает ей вреда, шла спокойно мимо него. Несмышленый щенок пастуха увидел медвежат, с лаем припустился к ним и легонько куснул одного. Медвежонок отскочил в сторону, а над щенком оказалась медведица с поднятой лапой. Щенок сжался, заскулил, а медведица, чуть помедлив, опустила лапу и легонько отшвырнула щенка с дороги.

Витька слушал этот рассказ и клял себя за то, что соблазнился рыбалкой. Если бы он вчера пошел с пастухом, увидел бы все своими глазами.

По тайге, даже рядом с поселком, бродили медведи, а ему приходилось возиться с забором. Но вот столбы поставлены, жерди прибиты, осталось зашить забор досками. И тогда, наверное, можно будет сходить на полевые с кем-нибудь из научных сотрудников.

— Чего ты молоток щупаешь? — спросил Гераська. — Гвозди-то забивал когда?

— Забивал… Мне бы твой молоток.

— На, возьми… Какая разница.

Витька приставил доски к жердине в пролете между столбами и, беря по одной, стал прибивать.

Гераська с изумлением смотрел, как Витька одним ударом молотка загонял по самую шляпку гвоздь за гвоздем. И ни разу не промахнулся, ни одного не согнул.

— Подавайте мне доски, быстрее работа пойдет, — предложил Витька.

Гераська подставлял доски, а Витька тут же вгонял в них гвозди. Пролеты между столбами закрывались один за другим. К вечеру забор был готов.

А немного погодя Витьку вызвал директор заповедника. Он, оказывается, видел, как ловко Витька работал молотком. Директор торжественно объявил Витьке, что теперь он будет зарабатывать вдвое больше — с завтрашнего дня его переводят в стройбригаду, новый дом строить.

Глава 9

На рейде стояло первое в эту навигацию судно. К его борту прижался маленький катерок с плашкоутом. Волны не давали пассажирам высадиться на плашкоут по трапу. Поэтому людей спускали краном в клетке из крупноячеистой сетки. «Разгружали» первую в этом сезоне группу туристов.

Шагая по берегу с тяжелым рюкзаком за плечами, Витька время от времени наводил бинокль на белое океанское судно, а потом догонял Сергея Николаевича, шагавшего впереди с таким же набитым до предела рюкзаком.

Настроение у Витьки было отличное, потому что удалось уговорить директора не переводить его в стройбригаду, а оставить рабочим и даже отпустить на полевые работы.

Перед тем как свернуть на тундрочку, взвалили на плечи длинное тяжелое бревно. Оба знали, что впереди будет глубокая промоина, которую надо или далеко обходить, или переходить по бревну. А его можно найти только на берегу океана.

Ноги вязли в болоте, цеплялись за спутанную прошлогоднюю траву. Сгибаясь под тяжестью рюкзаков и бревна, едва добрели до места и тут поняли, что тащили бревно зря. Вода сошла, и промоину легко можно было перейти даже в коротких резиновых сапогах. Зато рюкзаки после бревна показались совсем легкими.

За тундрой начинались отроги Семячикского вулкана, покрытые уходящей далеко вверх каменноберезовой тайгой. По границе тайги и тундры на самых высоких деревьях по одной расселись черные вороны. Та, которая была всех ближе, громко прокаркала. Ей ответила другая, сидевшая поодаль, еще дальше отозвалась третья, четвертая… По цепочке они, как часовые, передавали друг другу — идут люди.

Может, потому, что тайгу оповестили вороны, или, может, из-за шума шагов, но Витька с Сергеем Николаевичем почти не встретили ни зверей, ни птиц, пека не присели отдохнуть у большой впадины, заполненной снеговой водой.

Рядом на березке запел дубровник. Вокруг ярко зеленела черемша. Раньше Витька только слышал о ней, а теперь мог попробовать. Она оказалась приятной на вкус. Особенно хороша была с черным хлебом и солью. Похожая на листья ландыша, только зеленее и сочнее их, она показалась Витьке гораздо вкуснее зеленого лука. Он брал черемшу у самой земли, выдергивал белые, как у перьев лука, основания листьев и с удовольствием ел после долгой, не так уж богатой витаминами зимы.

Можно было подумать, что кругом, по всей тайге, упрятаны поселки: отовсюду доносился собачий лай… Но Витька знал, что ни поселков, ни собак здесь нет. Это кричали глухие камчатские кукушки, крик которых издали очень похож на отдаленный лай собак, на который там, на материке, выходят к деревням заблудившиеся грибники. Куковали и обыкновенные кукушки, но голоса их слышались реже.

Из голой, без травы, земли, с которой недавно стаяло притененное стлаником пятно снега, выклюнулись плотные, большие, как кочешки капусты, зеленые проростки чемерицы, удивительные своими громадными размерами.

Из полузатопленных кустов выплыли две красивые утки. По хорошо заметным хохлам на головах было понятно — это утки-касатки. Они плыли к другому берегу, но то и дело оглядывались назад.

Из-за кустов вышла лисица и неторопливо направилась вдоль берега. Конец ее длинного хвоста почти касался земли. Лисица следила за утками и совсем не смотрела по сторонам. Витька и Сергей Николаевич прижались к дереву, под которым сидели. Лисица прошла от них шагах в пяти. Потом вдруг остановилась — Витька был уверен, что она наконец почуяла их. Но оказалось, ее привлекло что-то в траве. Она замерла, как охотничья собака на стойке, потом напряженно пошла вперед. Нагнула голову к земле и легонько стала копать одной лапой. И вдруг отпрянула: то ли укололась, то ли напугалась. Но не убежала, а опять принялась выцарапывать что-то из земли. Это были остатки рыбины, которую притащил сюда какой-нибудь зверь или птица. Грудь у лисицы была буровато-темная, а не белая, как у лисиц, которых приходилось видеть дома.

Она откопала рыбину, неторопливо съела и тихонько пошла дальше. Сергей Николаевич решил, что пора ей узнать, как близко она была от людей, и крикнул: «Эй! Рыжая!» Лисица не удостоила его даже взглядом. Она как будто и не слышала окрика. Сергей Николаевич крикнул громче. Лисица опять не прибавила шага, не обернулась. Удивленный, Витька приподнялся с земли. Хрустнул под ногой сучок, и этот тихий звук словно хлестнул по лисице. Она замелькала между деревьями, почти распластавшись по земле. Отбежала, посмотрела на людей. Они не гнались за ней, и она лениво потрусила дальше.

— Она не знает ни человеческого голоса, ни людских проказ. — Сергей Николаевич подточил охотничьим ножом карандаш и стал записывать.

Белоплечий орлан пролетел над верхушками деревьев. В лапах он нес остатки зайца, летел куда-то к скалистым вершинам. Наверное, там у него гнездо, и он нес добычу самке.

Вдали на другом склоне пади увидели северного оленя с белыми боками и мраморно-серой спиной. Олень подымал рогатую голову, прислушивался и опять щипал молодую нежно-зеленую траву. Хотелось рассмотреть его поближе, но едва сделали шаг к нему, как олень перестал кормиться и вскинул голову. «Неужели услышал? — удивился Витька. — Ведь до него метров четыреста». Олень, не опуская головы, настороженно побежал, как будто не сгибая ног. Его поведение стало совсем непонятным — бежал он в их сторону.

Все объяснило бурое пятно, которое появилось в кустарнике. Это был медведь. Зверь не собирался нападать на оленя, просто пути их сошлись, и олень из предосторожности отбежал в сторону.

Медведь помаячил совсем немного и, к досаде Витьки, пропал в зарослях кедрового стланика.

Сергей Николаевич не переставал записывать на карточки биологической картотеки все, что увидел: где, когда, за каким занятием наблюдал зверя или птицу, какая в это время была погода.

Он закончил записи и обернулся. Витька стоял поодаль на четвереньках и медленно поворачивал голову из стороны в сторону, обозревая окрестности. Потом лег на землю, оперся на локти и опять стал рассматривать тайгу. Увидел, что Сергей Николаевич кончил писать, и поспешно встал.

— Тут медвежья лежка. Я смотрел, что он из нее видит, когда лежит.

Витька не пропускал ни одного четкого следа, чтобы не зарисовать его, ни одной медвежьей лежки, чтобы не осмотреть. На местах кормежек он собирал травы, которые ели медведи, перекладывал их клочками разорванных старых газет, чтобы потом составить гербарий растений, которыми питаются на Камчатке медведи. Они ели вейник, морковник, осоку и даже хвощ.

Идти по каменноберезовому лесу мешали заросли бузинолистной рябины. Она росла похожими на бузину кустами. Среди рябинника еще можно было пробираться. Но когда на пути встречался жесткий кедровый стланик, приходилось искать обходы. Его ветви поднимались не выше, чем у обычного кустарника, но переплетались так, что сквозь корявые сучья и густо-зеленую хвою не видно было земли. Ноги то опирались на пружинистые ветки, то проваливались. Приходилось искать обходы.

Однажды у зарослей стланика черная ворона поймала крупную полевку. Она едва прихватила ее клювом за шкурку и боялась перехватить удобнее, потому что, стоило отпустить ее, полевка тут же пропала бы в сплетении ветвей. Тогда ворона, резко взмахивая крыльями, поднялась высоко в воздух и бросила оттуда полевку на чистое место. Четко было слышно, как шлепнулась о землю толстая полевка. Ворона неторопливо спустилась, уверенная, что спешить незачем, и деловито принялась расклевывать ее.

Маленькое озерцо, к которому они вышли, окружала сырая тундрочка. Через нее тянулась тропинка, и Витька с удовольствием пошел по ней. Сергей Николаевич отстал, потому что увидел на вершине небольшой березки кулика. Это был кулик «фи-фи» — любитель посидеть на деревьях. Он беспокойно кричал, а Сергей Николаевич заносил его в свою картотеку. Витька неторопливо шел по тропинке. На ней была крохотная лужица. Поднял ногу, и вода в лужице словно вскипела: множество рыбин размером с селедку заплескалось в луже, пытаясь уйти в глубину. Но снизу сплошной стеной темнели спины таких же рыбин. Витька упал на колени, выбросил из лужи несколько гольцов и швырнул в траву. Пытался ухватить еще, но кипящий слой рыбы углубился уже на полметра и уходил все ниже, в глубину.

На тропе была не лужица, а необычная яма, до самого верха заполненная водой, в которой жила рыба. Трехметровый кол не достал до дна. Яма расходилась вширь и формой была похожа на опрокинутую воронку. Наверное, подземным протоком она соединялась с озерцом, из которого и зашла рыба. Уйти обратно она почему-то не могла. А в торфяной яме с маленьким зеркальцем воды ей не хватало кислорода. Поэтому рыба и собралась вверху.

Гольцы, которых Витька успел поймать, были тощие, в яме не хватало не только кислорода, но и корма. Как образовалась эта яма, непонятно. Трава вокруг нее утоптана, и дальше тропинки не было. Витька понял, что это не тропинка, а медвежья тропа, по которой звери ходили ловить рыбу.

Неподалеку от берега океана снова встретился в траве свежий след медведя. Витька хотел поискать место, где лапы отпечатались четко, чтобы можно было зарисовать отпечаток во всю его величину. Но Сергей Николаевич велел готовиться к ночлегу, хотя до вечера было еще далеко.

Пришлось ставить палатку, разводить костер, кипятить чай. Витька старался делать все это как можно лучше, чтобы научные сотрудники всегда с охотой брали его на полевые. Он до звона натянул веревки палатки, развел костер, открыл банки с консервами и, когда вскипел чай, пошел звать Сергея Николаевича.

На краю поляны он застал его за странным занятием: с белого листа бумаги Сергей Николаевич аккуратно, пинцетиком, брал по одному дохлому комарику, рядком укладывал на ватку в спичечном коробке и шепотом считал их…

Сергей Николаевич объяснил, что в программу работ заповедника включен учет кровососущих насекомых. В разных местах, в разное время года и суток Сергей Николаевич должен был затихать на несколько минут и специальной ловушкой, всасывающей комаров вместе с воздухом, отлавливать их на себе. Потом морить сигаретным дымом, высыпать из ловушки на листок бумаги и считать, перекладывая на вату в спичечный коробок.

Глава 10

Прошло совсем немного времени, и Витька опять должен был ехать на полевые. На этот раз они отправлялись в тайгу на целую неделю втроем: Сергей Николаевич, Витька и Галина Дмитриевна.

…Избушку увидели издали. Она стояла на берегу впадающего в лиман ручья. Сразу за ней росли крупные корявые деревья — начиналась каменноберезовая тайга. Над ручьем, избушкой, тайгой высился громадный конус потухшего вулкана, и перед этой громадой избушка казалась темной соринкой.

Почти до самого порога избушки доплыли по ручью. Витька вышел на берег и забыл даже, что ему надо носить вещи из лодки. Вдали на синей воде круглого озерка на прилиманной тундре плавали белоснежные, как будто фарфоровые, лебеди. Большие серпоклювые кроншнепы неторопливо ходили по мелководью. Стрижи чертили открытое над лиманом небо. Вытянув шеи, перелетали утки. А в зеленой тайге, подступившей к тундре, неназойливо играл птичий оркестр. Рядом на ивовом кусте распевал соловей-красношейка. Его красивая ярко-красная манишка то сокращалась, то увеличивалась: под песню опускались и поднимались на шейке красные перышки. Соловей сидел на тонкой ветке и заливался, не обращая внимания на людей…

Витька представлял себе избушку рубленной из бревен. А она была сколочена из обитых толем досок и похожа не столько на зимовье, сколько на вагончик с округлой крышей.

Рядом с избушкой на дереве висела двуручная пила, тронутая ржавчиной. Дверь не заперта, а чтобы ее не открывал ветер, ручка привязана тонкой веревкой к гвоздю. Внутри, у окошка, большой ящик с полками, заменяющий стол. У стены нары, на них крупная сухая трава, похожая на солому. Вместо стульев два березовых чурбака. В углу покосившаяся ржавая печка. На ней закоптелый чайник, а возле трубы большая консервная банка, служившая сковородкой. На окошке стакан с гвоздями, напильник, мотки веревок разной толщины, пакетик с перцем для ухи. У другой стены железная кровать. На ней та же сухая трава. В стены вбиты большие гвозди: вешать ружья.

Галина Дмитриевна принялась наводить чистоту, а Витька и Сергей Николаевич стали носить вещи из лодки.

Вскоре на печке зашипел чайник. Галина Дмитриевна расстелила на столе чистую газету, нарезала хлеб, ополоснула кружки, открыла дверь и выплеснула воду из миски. И тут же отпрянула назад. Вода угодила в орлана — он не знал, что в избушке появились люди, и уселся на пне, рядом с дверью.

Не успели поесть, как увидели в окошко трех северных оленей. Они неторопливо бежали из тайги к лиману на тундру. Избушку они знали и без страха пробежали рядом. Хорошо были видны даже их глаза. Но, заметив лодку, вскинули головы и обогнули незнакомый предмет.

После обеда Сергей Николаевич и Галина Дмитриевна пошли в тайгу, а Витька стал готовить дрова, рыть яму для отходов, прилаживать мостки у ручья. Ему тоже хотелось в тайгу, но прежде нужно было закончить обязанности рабочего.

На эти полевые Витька взял им самим придуманные приспособления, которые, как он надеялся, помогут наблюдать за медведем. «Наука начинается там, где начинаются измерения», — любил повторять Сергей Николаевич. Пока медведи, которых приходилось видеть, были все на одно лицо. А надо было научиться различать их самих и их следы.

Иголкой Витька расчертил большой кусок прозрачной пленки на клетки по сантиметру. Как по клеткам срисовывают картинки, так, наложив на след разграфленную пленку, он собирался переносить его очертания на миллиметровку тоже по клеткам: точно по форме и по размерам каждый след. Самое главное — научиться отличать по следам одного медведя от другого. Тогда можно будет узнать, где какие медведи здесь живут, заходят ли на территорию друг друга, где в какое время года чаще бывают.

Витьке не терпелось испытать свое изобретение.

В первый день не пустили в тайгу дела, а на следующее утро пошел дождь. Идти в тайгу ни у кого, кроме Витьки, желания не было. Но прежде он вынул из рюкзака книжку, завернутую в клеенку.

— Молодец, — сказал Сергей Николаевич. — Не поленился нести. В такую погоду только читать. — Развернул книжку и с удивлением прочитал: «Сборник диктантов». Небрежно кинул на стол. — Ну и остряк.

Витька попросил Галину Дмитриевну подиктовать ему. С тех пор как получил тройку за ошибки в сочинении, он каждый день писал по диктанту, снова готовился поступать. Галина Дмитриевна проверила диктант и поставила четверку.

Дождь не удержал Витьку. Прикрываясь грубым брезентовым плащом, он принялся рисовать медвежий след. Карандаш плохо приставал к влажной от сырого воздуха бумаге, но Витька был доволен: приспособление оказалось очень удобным.

Струйки бежали с капюшона по лицу, одежда под плащом пропиталась влагой. Надежды встретить медведя в такую погоду не было. Но дождь не мешал знакомиться с окрестностями.

Путь пересекла тропа. Она была похожа на человеческую, но Витька знал: тропу проложили медведи. Звери набивают тропу так, что она становится похожей на колею от сдвоенного колеса грузовика. А людская тропинка гладкая, не сдвоенная. Медвежья тропа отличалась еще и тем, что проходила под резко пригнутой березкой, где человек бы тропинки не проложил.

Дождь лил почти всю неделю. Витька чистил картошку, топил печку, носил дрова и воду, а потом уходил в тайгу.

Все было бы ничего, если бы не тревожила мысль об экзаменах. До них осталось совсем немного времени, и надо было уезжать как раз в то время, когда в реки на нерест начнет заходить рыба, когда, как говорил Гераська, берега будут истоптаны медведями. Да и не готов он был к экзаменам. Все только собирался заняться повторением. Но сначала зарабатывал деньги на поездку, а потом началось знакомство с Камчаткой. Все думал: «Осмотрюсь немного и начну заниматься».

Не успел осмотреться — нагрянула весна, а за ней и лето… Сколько раз увещевала его Галина Дмитриевна: «Бросай своих медведей, берись за ум-разум. Сиди все свободное время над учебниками, если по-настоящему хочешь стать зоологом». Но как было усидеть, когда рядом медведи…

«А если вообще не поступать в университет, — думал Витька между делом. — Заниматься самообразованием. Ведь внук знаменитого путешественника Семенова-Тян-Шанского стал доктором биологических наук, не закончив никакого высшего учебного заведения. Знаменитый Тур Хейердал стал академиком. А закончил, кажется, всего первый курс университета. А Капланов, который один ходил по следам тигра! Написал же он научную книжку: „Тигр, изюбр, лось“! Тоже не кончал никаких высших учебных заведений. Главное, была бы возможность заниматься любимым делом. А такая возможность у меня есть…»

В долине ручья, который протекал мимо избушки, Витька нашел место, где пересекались медвежьи тропы. На склоне увала выбрал березку, которая росла наклонно почти над самыми тропами. Привязал к ней сооружение из тонких капроновых веревок — переносной веревочный лабаз с легкой, тоже веревочной, лестницей. Все это он придумал и сделал еще в поселке. Взгромоздился в свое сооружение примериться, как будет высматривать медведей. Сидеть в сплетении веревок оказалось возможно только несколько минут, потом они стали резать.

Витька попытался сесть поудобнее, но веревки сдвинулись, и он оказался стянутым ими — того гляди задушат. Пришлось вынуть нож и кромсать веревки. Затея с переносным лабазом не удалась.

Но с березки над пересечением троп был очень хороший обзор, и Витька решил соорудить там лабаз попрочнее — из жердей и досок. Чтобы сделать его, пришлось не раз сходить к избушке за тяжелыми, намокшими под дождем досками. Зато лабаз получился хороший. На нем не только удобно было сидеть, но можно и переночевать, если придется наблюдать за медведями в лунную ночь. Сделал даже полочку под бинокль, а чтобы класть его бесшумно, обил ее куском войлока.

К избушке Витька возвращался напрямую, через увал. Глубокая медвежья тропа, пробитая между каменными березами, местами была полна воды. Мощные корни перегораживали тропу поперек, как ворота шлюзов. В одних местах воды было меньше, в других — тропа казалась узкой, заполненной водой канавой.

Под кустом ольхового стланика Витька увидел пятнышко сухой земли величиной с чайное блюдце. В центре его небольшое птичье гнездо. Оно было совершенно сухим — какая-то птичка очень удачно выбрала место: сверху гнездо, как крышей, прикрывал плоский сук ольхового стланика. И даже такой, всюду проникающий дождь с туманом не замочил его.

Насквозь промокший, измучившийся Витька заспешил к себе в избушку. Но он так устал, что не мог идти быстро.

В стороне лежала каменная глыба размером с деревенский дом. Это была громадная вулканическая бомба, выброшенная когда-то во время извержения Семячикского вулкана. Витька тихонько брел и рассматривал эту вросшую в землю громадную базальтовую пирамиду. Подветренная сторона ее была сухой. Дождь монотонно шумел по траве, по деревьям. И вдруг под сухой стеной базальтовой глыбы он увидел спящего медведя! Из-за шума дождя зверь не услышал шагов. Витька был без ружья — оно мешало таскать доски.

«Только бы не шоркнуть травой, не хрустнуть веткой», — подумал Витька и, балансируя руками, стал отходить к ближней березке. Хоть внизу у нее и не было сучьев, он чувствовал, что легко окажется на вершине, стоит только медведю сделать к нему шаг.

Но медведь спал… Витька записал все, что мог: и размеры его, и окраску, и где выбрал лежку, и какая местность вокруг…

Наконец настало утро, и столько дней скрытое хмарью солнце разлилось по спокойной глади лимана. На вершинах дальних сопок ярко белели остатки снега. Каменноберезовый лес трудно было узнать: деревья, трава из блеклых стали ярко-зелеными. Сверкали капли на острых кончиках травы. Как белые бабочки светились в зелени трехлепестковые цветы — кукушкины тамарки.

Витька натянул резиновые сапоги и пошел к ручью умываться. Из бочажка в разные стороны мелькнули у дна темные рыбины. Вода обжимала голенища. Сквозь нее было видно, как течение быстро относит потревоженные сапогами песок и камешки. Витька зачерпнул в ладони воду. Руки еще терпели, а лицо горело от ее ледяного холода.

В этот день они пошли в тайгу с Галиной Дмитриевной, чтобы выбрать постоянный фенологический маршрут. Витька должен был отмечать его вешками. А Сергей Николаевич отправился в тайгу один, чтобы наметить вторую половину маршрута.

Витька ставил вешки, помогал Галине Дмитриевне выкапывать растения, которых еще не было в ее гербарии. Потом маршрут пошел по медвежьей тропе, и его уже не надо было метить. Новые растения встречались довольно часто, и Витька использовал каждую остановку, чтобы быстренько выкопать ножом ямку и набросать землю на тропу — потом на этой земле отпечатаются следы медвежьих лап, незаметные на утоптанном грунте.

Галина Дмитриевна останавливалась и для того, чтобы сделать описание местности и определить глубину снега в этом районе, хотя никакого снега уже не было, а давно зеленела густая трава. Галина Дмитриевна объяснила Витьке, что в распадке глубина снега зимой достигала четырех метров, а на ровных участках леса снежные сугробы были высотой в два метра. Именно на этой высоте молодые побеги березовых веток были ровно подстрижены зайцами, кормившимися зимой. Даже среди зеленой листвы, если приглядеться, была видна линия зимних погрызов. Местами в узких распадках эти линии были чуть ли не у самых вершин березок.

По старой медвежьей тропе идти легко, как по хорошо проторенной людской тропинке. Только немного настораживало ожидание возможной встречи на узкой чужой тропе.

Над ручьем как-то странно пролетела птичка. Вначале Витька не обратил на нее внимания, старался не проглядеть где-нибудь медведя. Но, когда птичка опять промелькнула неподалеку, он понял, что это вовсе не птичка, а летучая мышь. Среди бела дня она так же проворно, как в сумерках, летала то около деревьев, то над водой и охотилась за насекомыми. Интересно было во всех деталях наблюдать эту охоту, которая обычно происходит в сумерках или ночью, когда видишь только, как мелькает летучая мышь на фоне зари или отражающей небо воды. А тут она была отлично видна, летала чуть ли не перед Витькиным носом. Она была сероватой с легким буроватым оттенком и размером меньше воробья. Двенадцать минут наблюдали за ее охотой. Витька специально заметил время для Сергея Николаевича.

От ручья отходила небольшая протока и тут же снова впадала в ручей, огибая небольшой островок ольховника. Иногда мышь облетала островок, но больше охотилась прямо перед их глазами. Витька видел даже насекомых, которых она ловила. Сделав резкий пируэт, мышь атаковала крупную бабочку. Но добыча оказалась для нее слишком крупной, она не смогла ухватить ее зубами, а только сбила и уже не пыталась поймать, хотя бабочка падала очень медленно. Иногда, ловя комара или мошку, она переворачивалась в воздухе спинкой вниз, ловила насекомое и тут же мгновенно принимала обычное положение. Пролетавшая мимо небольшая птичка спикировала на мышь, но та без труда увернулась, и птичка полетела дальше своим путем.

Витька мог объяснить себе охоту летучей мыши среди белого дня только тем, что много ночей подряд хлестал проливной дождь с ветром и мышь несколько суток отсиживалась где-нибудь в дупле. А когда наконец перестал дождь, изголодавшаяся, она вылетела покормиться днем.

Вдали, на берегу ручья, зашевелилась трава, и Витька увидел темного зверя, который тоже заметил людей и остановился. Сильные и кривые, как показалось Витьке, лапы его были расставлены в стороны, шея вытянута вверх, а мордочка вопросительно и настороженно повернута к ним. В этой странной позе зверь был похож на большую черепаху, если бы только она могла так высоко поднять голову. Но когда он прыжками побежал в заросли, Витька узнал в нем росомаху, хотя видел ее только на картинках.

На обратном пути, неподалеку от избушки, на тропке наткнулись на большую темно-зеленую кучу. Утром ее не было. Витька рассматривал медвежий «сувенир», по зеленому цвету которого было понятно, что медведь питался накануне только травой. Галина Дмитриевна взглянула на избушку и ахнула: дверь была распахнута, окно разбито… Медведь ограбил избушку.

Стали разбираться, как же все было. На черном толе, которым была обита избушка, остались следы грязных лап. Судя по их размерам, медведь был лет трех-четырех. Через трещину в стекле из окошка доносился запах жареной кунджи. Медведь выдавил стекло, засунул лапу в окошко и сгреб все с подоконника: перец, баночку со спиртом, нитки, карточки биологических наблюдений. Внутри избушки обои вокруг окна были исцарапаны медвежьими когтями — он пытался выгрести что-нибудь съедобное. На гвоздике, крепившем стекло, остался клочок светло-бурой шерсти. Окно было слишком маленьким, чтобы медведь мог влезть в избушку. Дверь не запиралась, придерживалась только привязанной к дверной ручке тесемкой. Медведь оборвал ее. Как все двери на Камчатке, эта тоже открывалась внутрь, и медведь без труда открыл ее. Большая жестяная банка, в которой оставалась жареная кунджа, валялась на полу вылизанная до блеска. Все было перевернуто вверх дном.

— Вот так, наверное, бывает после землетрясения, — сказал Витька и стал записывать, что съел медведь и что оставил. Он доел кунджу, съел полукилограммовую пачку сахара, пачку фруктового киселя, кусок соленой рыбы, почти весь запас свечей — две целых и три начатых, часть сухарей, попробовал хозяйственное мыло, но есть не стал. Слопал пачку концентрата супа, две оставил. Начатую банку сгущенки он целиком забрал в пасть и изжевал так, что она стала похожа на смятый кусочек фольги.

Нетронутыми остались запечатанная пачка сахара, гречневая крупа, макароны и вермишель, часть сухарей и банки с консервами. Все это он небрежно смахнул с полки.

На полу среди прочего валялись аптекарские весы. Их медведь ухитрился снять с гвоздя на стене. Витька проверил — весы работали. Медведь доставал их лапой, а другой оперся о стену, и на обоях остались четкие следы длинных когтей. Обои были исцарапаны еще и возле двери: выгребая из угла банки с консервами, медведь закрыл ее — иначе банок не достать. Витька тоже закрыл дверь и стал осматривать ее с внутренней стороны. Веревочная ручка была оторвана, видимо, медведь потянул за нее не на себя, а вниз. Массивная, из толстых досок дверь закрывалась легко и в то же время плотно — была подогнана так, чтобы не дуло в щели и не лезли комары. Оторвав ручку, медведь открывал дверь не где попало — обои и притолока исцарапаны когтями там, где была небольшая щербинка между дверью и косяком. Именно здесь и человек стал бы отковыривать ножом плотно пригнанную дверь без ручки.

Галина Дмитриевна покачала головой:

— Недаром в Норвегии говорят: «У медведя силы на десятерых, а ума на дюжину».

Было удивительно, что дикий зверь открыл дверь, — не вышиб ее, а открыл на себя. Может быть, пока она была открыта, он несколько раз входил и выходил. Может, по запаху определил место, по которому вошел. Это было понятно. Но что он не стал вышибать дверь, а старался поддеть когтями за щербинку, было удивительно.

В это время из тайги вышел Сергей Николаевич в запятнанной одежде и с окровавленной головой. Приглядевшись, Витька понял, что это он был виноват во всем. Сергей Николаевич был вымазан красной краской. Сработало Витькино устройство для мечения медведей, которое он установил на дальней тропе…

Он хотел разной краской пометить медведей, чтобы можно было отличать их одного от другого и к тому же узнать, далеко они забредают или держатся небольшого участка. Сергей Николаевич наткнулся на Витькину конструкцию раньше медведя…

Но все обошлось благополучно: Галина Дмитриевна быстро пришла в себя, а Сергей Николаевич «поостыл», пока шел от дальней тропы к избушке. Он даже заинтересовался, как сделано приспособление. И Витька с удовольствием показал еще не установленный над тропой полиэтиленовый мешочек, плотно завязанный, чтобы не сохла краска, и маленький крючкообразный самодельный нож, который мгновенно разрежет пленку, если потянуть за насторожку.

Галина Дмитриевна велела, не откладывая, сделать надежные запоры на дверь избушки изнутри и снаружи.

— Особенно изнутри, — подчеркнула она.

Из сухого березового полена Витька вытесал навертыш и здоровенным гвоздем прибил его к косяку. Галина Дмитриевна похвалила запор и попросила сделать еще три таких же. Для верности.

Когда уходили из избушки в поселок, порог посыпали сухой горчицей, чтобы у медведя пропало желание опять устроить погром.

Глава 11

В следующий раз Витька пришел в избушку поздно вечером. Он сам вызвался идти на полевые, и директор отпустил его сделать мостки, прокосить шеломайник на фенологическом маршруте, установить километровые столбы. Закрыв за собой дверь, Витька долго сидел в обнимку с ружьем, боясь выйти даже к ручью за водой для чая. Первый раз он был на полевых один, и ему все казалось: кто-то бродит в сумерках вокруг избушки. Может, там ходил медведь, который уже грабил избушку и опять собирался наведаться в нее.

Забившись в угол на нарах, Витька всю ночь продержал руку на ружье. Налетал ли ветерок, скрипела ль крыша, кричала ли чайка на лимане, Витька открывал глаза и вслушивался в ночные звуки…

Чуть свет он принялся делать мостки через первый ручей. Потом рубил жерди, прокладывал их через топь, косил шеломайник, делая проход в высокой траве. Стуком топора, шумом косы он настораживал все живое и за дни работы не увидел ничего интересного.

Вечером, когда возвращался в избушку, усталость побеждала страх. Витька быстро засыпал, но спал чутко. Днем припоминал, что в полночь на лимане кричали лебеди, потом где-то далеко проворчал вулкан, а под утро шуршала в щели под крышей трясогузка… Будто где-то внутри Витьки неведомый «сторож» незаметно нес службу, чтобы тут же разбудить, если вдруг нагрянет опасность.

Но все было спокойно…

С рассвета дотемна пропадая на маршруте, Витька до срока закончил работу и мог теперь целых два дня ходить за медведями.

В долине ручья высилась стена гигантской травы. Это были настоящие травяные джунгли, через которые ему нужно было идти. Там росли шеломайник с листьями, похожими на кленовые, только еще крупнее, дудник, размерами больше напоминающий дерево, чем траву, волжанка, похожая на малину, чемерица с листьями-лодками. Но больше всего было шеломайника. Он рос так густо, что просматривался всего на метр. Чтобы хоть что-то видеть под ногами, Витька размахивал стволами ружья, пробивая себе путь. А трава была молодой, сочной и еще не перестала тянуться вверх. За сутки шеломайник вырастал на длину карандаша.

Витька тонул в зеленых листьях. Вверху, внизу, перед глазами — они были всюду. Он то спотыкался о валежины, то попадал в неглубокие ямы, незаметные среди травы. Ничего не было видно: где кончаются заросли, много ли прошел. Рядом ни деревца, чтобы влезть, осмотреться. Может, и были неподалеку деревья, но разве увидишь их из такой травы.

Витька остановился перед растущими среди шеломайника двумя громадными медвежьими дудками. Высотой эти зонтичные растения были метра четыре и такой толщины, что, казалось, на них можно влезть, как на дерево. Стволы, похожие на зеленый бамбук, снизу были толщиной почти с телеграфный столб. Витька и впрямь хотел было взобраться на них, чтобы осмотреться. Но едва коснулся рукой ствола, сразу почувствовал — это все-таки трава, а не дерево. Пришлось брать палку и, как саблей, крушить траву, чтобы не угодить в какую-нибудь особенно глубокую яму. Держать направление можно было только по солнцу, других примет не было.

И вдруг Витька вышел на небольшую поляну. Трава на ней была всего лишь по пояс, и среди нее четко выделялся ровный ряд ям. Это были еще не до конца сглаженные временем остатки давнего камчадальского поселения, но никто из старожилов не знал, когда на месте этих ям были жилища.

Витька сел на край пологой ямы и попытался представить, как сотни лет назад здесь жили люди. «Наверное, промышляли медведей, ловили в лимане рыбу… Неужели вот в этих местах был обычай, о котором недавно читал: убивать одного ребенка из родившейся двойни, а больных выбрасывать на съедение собакам». Не верилось в эту дикость, которую будто бы еще застали на Камчатке русские.

Сбоку в траве послышался шорох. Витька встал, держа палец на предохранителе заряженного пулями ружья, готовый в любое мгновение вскинуть его к плечу… Стоял долго, но все было тихо, и он пошел по шеломайнику дальше. Неподалеку трава оказалась примятой медведем. В ломком шеломайнике после зверя осталась такая же тропа, как и после Витьки. Зверь был рядом, а Витька не мог увидеть его. Может быть, медведь по-прежнему где-то близко, но как углядишь его в такой гуще. Ничего не оставалось, как идти по следу и пытаться хотя бы по нему что-то узнать.

Страшно было в таких зарослях красться по пятам медведя. Может быть, зверь сбоку или сзади и стоит только ему выбросить лапу, чтобы выбить ружье. Витька осторожно делал каждый шаг, раздвигая траву стволами. Увидел свежую лежку: кое-где на ней выпрямлялась трава, отцепляясь от других травинок. Рядом нашел вторую, а дальше еще целый десяток. Медведь кормился лежа: лежал на брюхе и обкусывал траву вокруг. В такой траве это нетрудно. Только непонятно, один зверь тут кормился, или два, или больше. Уж очень много в траве ходов.

Возле одной лежки валялись остатки птичьего гнезда. Трава вокруг него была особенно примята и даже вылизана. Наверное, птенцов медведь сожрал. Гнездо он стащил с маленького кустика жимолости.

То и дело слышались подозрительные шорохи. То ли ходил медведь, то ли просто трава шелестела.

«Не так уж часто медведи нападают на людей, — думал Витька. — Но ведь и люди совсем не часто бродят так среди медведей». Витька достал записную книжку, чтобы зарисовать расположение лежек, записать, какую траву ел медведь. Страшно было вместо ружья брать в руки карандаш. Хотелось прислониться спиной к дереву, чтобы хоть сзади обезопасить себя. Но вокруг не было ничего, кроме высоченной травы.

В учебнике написано, что одна из трудностей, с которыми сталкивается человек, изучающий животных, заключается в том, что животное боится наблюдателя. «А у меня двойная трудность, — подумал Витька, — еще и наблюдатель боится животного».

За спиной шоркнула трава — Витька резко обернулся, перекинув назад стволы. Подождал, послушал — было тихо. Может, просто выпрямился примятый ногами стебель? Витька поднял оброненный карандаш. Опять послышался шорох, уже сбоку. Ясно, поблизости ходил медведь. Он, конечно, тоже слышал или чуял Витьку, но не убегал, бродил почему-то рядом, и от этого стало жутко. В голову полезли всякие страхи: «Может, медведь прячет добычу? Но вряд ли тогда он жрал бы траву. В прошлом году мужик из поселка наткнулся в стланике на медведя. Тот прятал нерпу. К счастью, медведь был небольшой. Ударил лапой, сбил человека, а сам убежал. Мужик всем показывает портсигар, смятый ударом лапы… А может, зверь раненый и поэтому кормится лежа?»

Витька напряженно вслушивался, ожидая, вот-вот зашумит трава от ринувшегося к нему зверя… Но не слышно было и шорохов. Витька тоже не шевелился. Медведь, конечно, чуял его.

Знаменитый охотник на тигров Джим Корбет с восторгом писал, что ни тигры, ни леопарды не обладают хорошим обонянием, иначе охотникам на них пришлось бы туго. А медведь как раз чуял отлично, сам оставаясь невидимым в этой густой траве.

Недавно Витьку приводила в восторг сила жизни, с которой камчатская трава напористо раздвигала землю ростками. Но теперь он приходил в отчаяние от ее мощи. Трудно стало дышать в этой зеленой чащобе. Может, потому, что солнце заволокла хмарь и по листьям зашуршал дождь.

Он капал несколько минут. Надеясь, что под шум дождя медведь ушел, Витька свернул в сторону и зашагал подальше от медвежьих лежек. И сразу намок — весь дождик остался на широких листьях шеломайника и обдавал с головы до ног при каждом шаге. Впереди треснула ветка — Витька ринулся в сторону, но и там перед ним задергались верхушки шеломайника! Объятый ужасом, Витька встал, не зная, куда направить стволы. От одежды шел пар — Витьке стало жарко от страха. В голове стучало: «Если звери знают страх, то какие-нибудь знают и смелость. Не все же трусы. Зачем жевать траву, когда рядом такая добыча! Может, они уже пробовали людей? От одного еще можно было бы отбиться. А тут они кругом. Чего им надо?»

Казалось, вот-вот сзади или сбоку шарахнет лапой медведь. Витьке уже со всех сторон слышались шорохи. «Надо пальнуть из обоих стволов, чтобы разбежались все эти медведи! Ну их к черту!»

Витька вскинул ружье и нажал на крючок… Жал что есть силы, а оно не стреляло… Руки стали ватными — все это время ружье было незаряженным. Вчера он дал отдохнуть пружинам — первый раз разрядил ружье, а утром забыл зарядить. Снял со стены и пошел…

С металлическим хрустом «переломил» ружье, вынул из кармана патроны и медленно опустил их в стволы… Но что-то случилось с Витькой: ему уже не хотелось стрелять.

Опустошенный, он опустился на землю. «Как же так? Что же это? Все пропало? Сколько добивался оказаться среди медведей и теперь — стрелять, бежать? Куда бежать? Значит, я просто трус. Самый обыкновенный трус. Зачем мне Камчатка без медведей? Зачем было ехать сюда? Пусть лучше разорвут, чем так бояться. Я перестану их бояться! Клянусь, никогда больше не отступлю перед медведями. С сегодняшнего дня! Будь что будет!»

Витька встал и решительно двинулся вперед. Трава расступилась, и он вышел к ручью.

Сбоку один за другим, разбрызгивая воду, перебежали ручей два молодых медведя. Они были мокрые и от этого казались щуплыми. Один остановился на берегу, привстал на задних лапах и завертел головой. Увидел Витьку и ринулся в траву.

«Это они-то навели на меня такого страха?» — с укоризной подумал Витька, закинул ружье на плечо и пошел вниз по ручью.

Слева и справа высились зеленые стены. И только когда рядом в стене из травы зашевелились и сомкнулись листья, он понял, что это убралась в траву большая медвежья башка. С молодыми, видно, была еще и медведица…

Но Витька все равно не снял с плеча ружье.

Глава 12

За день Витька так навертел голову, что под вечер уже не хотелось лишний раз посмотреть в сторону. Он сидел на лабазе и все еще надеялся увидеть медведя. Но оказывается, и сверху это непросто: он, может, бродит где-то километра за три. Однако что значит искать его в травяных джунглях, Витьке тоже было уже известно, и он пока не уходил с лабаза.

Под вечер даже крупные птицы, которые вначале встретили Витьку настороженно, почти перестали обращать на него внимание. Орлан садился неподалеку на сухое дерево и уже не смотрел в сторону лабаза, а кукушка куковала прямо над головой, на этой же березе.

На небольшом озерце плотной белой полоской собрались на ночлег чайки. Обычно шумливые, на месте ночлега они сидели непривычно тихо. В вечерней прохладе с их озерца начал подниматься туман. Растворялись в сумерках дальние деревья. Горы на западе поплыли в тумане. Кругом стояла такая тишина, что не хотелось даже пошевелиться. С лабаза видны были большой отрезок ручья с медвежьими тропами вдоль берегов и обширная поляна, где тоже встречались следы медведей.

Одет Витька был тепло, а на лабазе можно вытянуться во всю длину. И он остался ночевать прямо на дереве, надеясь на рассвете все-таки увидеть медведя…

Ночью на озерце тревожно кричали чайки. Кто-то нарушил их сон, наверное, зверь прошел по берегу. «Кто это? Лисица? Росомаха? Или медведь? Как бы его привадить? — думал Витька. — А вдруг его заинтересует музыка. Подплывает же нерпа на звуки музыки. Попрошу у ребят портативный магнитофон. Какую же музыку ему поставить? Надо что-нибудь близкое ему по духу, например „Дубинушку“».

Проснулся Витька, когда все небо было уже светлым. Он сразу вспомнил, где находится, и только чуть приподнял голову и осмотрел окрестности. Медведей нигде не было. Монотонно бормотал ручей, перекликались на лимане лебеди. Попискивая, выпорхнула из-под лабаза синица-гаичка и едва не села Витьке на голову. Спохватилась, отлетела чуть в сторону и уселась на острый черенок сучка, который вчера вечером Витька срезал ножом, чтобы он не задевал за рукав и не шуршал. На свежем срезе черенка торчал пучок коричневых медвежьих волос. Витька со страхом смотрел на него, и хочешь не хочешь приходилось верить, что ночью по ступенькам, набитым на наклонном стволе березки, забирался к лабазу медведь! Судя по цвету волос, тот самый, который грабил избушку. Витьке было и жутковато оттого, что ночью к нему подобрался медведь, и радостно, потому что зверь был рядом — и не тронул. Значит, правильно решено — не надо его бояться.

На другой день он увидел этого медведя из окошка избушки. Зверь кормился на прилиманной тундре. «Надо попробовать познакомиться с ним, — подумал Витька. — Тогда можно будет ходить за ним в тайге, не подкарауливать, а просто наблюдать все, что он делает».

Витька спустился в низину и краем ее медленно пошел в обход медведя. Под ногами, как на хлопковом поле, белело множество головок пушицы. В стороне высились горы. Они тоже были испещрены пятнышками, издали похожими на головки пушицы. Это были далекие пятна снега.

Витька шел в стороне от медведя, но все время чуть-чуть приближался к нему. Порой он вставал на четвереньки и как будто скусывал траву, чтобы убедить косолапого в своем миролюбии…

Часа два или три пасся медведь, и все это время Витька подбирался к нему кругами. До зверя оставалось совсем немного, а надо было подходить еще ближе.

Витька знал, что, по статистике, самое большое число несчастных случаев на арене цирка при работе с дрессированными животными происходит по вине бурых медведей. Один из старейших дрессировщиков, работавший со смешанными группами хищников, писал о буром медведе: «Сегодня он тебе сосет ухо, а завтра может перегрызть горло». Но Витька старался не думать об опасности. Коли решил не бояться, надо идти.

Медведь был не очень большим, но и не маленьким: если бы встал на задние лапы, оказался бы намного выше Витьки. Шерсть была светло-бурой, точно такой, какая осталась на лабазе и на гвозде в избушке.

Опять же по кругу Витька подошел к нему метров на пятнадцать. Можно было бы подбросить колбасу, но он боялся спугнуть зверя резким движением. Витька нагнулся, пальцами, как когтями, стал раскапывать корни травы и, громко чавкая, изображать, что он ест их. Медведь посмотрел на него с интересом и стал прихватывать носом воздух: хотел понять, что это Витька там нашел. И тут Витька подбросил ему кусок колбасы. Медведь слопал ее. Витька бросил еще — медведь съел и уже ждал новой порции. Но бросать больше было нечего. Да и не к подачкам нужно приучать медведя, а к себе. Нельзя делать из него попрошайку. Витька сел на сыроватую землю. Медведю после колбасы трава показалась невкусной — он побрел к тайге. Витька сторонкой за ним. Медведь вдруг побежал и сразу намного оторвался от Витьки. Только перед деревьями зверь опять пошел шагом и вскоре скрылся в тайге.

Витька шагал по тундре веселый, довольный, что наконец познакомился с медведем. Оставалось закрепить это знакомство при новой встрече.

Но сколько Витька потом ни ходил по окрестностям, медведя встретить не удавалось, пока он сам не пожаловал к избушке. Подходил настороженно, останавливался, нюхал воздух, прислушивался. Обошел избушку, чтобы зайти с подветренной стороны. Приблизиться не решался, садился, приподнимался на задние лапы… Это был тот самый медведь, к которому Витька подходил на тундре, он узнал его. Медведь должен был чуять человека, но все равно не уходил.

Витька стоял неподалеку от избушки на тропе. Медведь остановился шагах в тридцати от него. Лапы у зверя, оказывается, не прямые, а такие же кривые, как два отростка у развилки сосны, у которой в молодости сломали верхушку. Эти мощные кривые лапы росли словно прямо из шеи, будто вовсе не было у медведя груди. Зверь настороженно вытянул шею, и черный пятачок носа с раздувающимися ноздрями потянул воздух, чтобы понять, что за существо поселилось с ним по соседству.

Похоже было, он узнал Витьку и принялся старательно обнюхивать стебли травы, как будто вдруг очень заинтересовался, чем они пахнут. На человека уже не смотрел, словно его тут и не было.

Витька вынул из кармана сахар, но не решился идти к медведю напрямую. Сделал несколько шагов в сторону, чуть приблизился, повернул в другую сторону и опять немного подошел к медведю. Когда тот явно забеспокоился, легонько бросил ему кусок сахара. Медведь отпрянул было, но тут же заинтересовался белым кусочком, понюхал его и с удовольствием съел. Витька бросил еще кусок. Сделал было шаг к медведю, но тот повернулся и отошел в траву. Там он приподнялся на задние лапы, явно ожидая лакомства. Сахара у Витьки было немного. Он не торопился отдать его еще и потому, что не хотел приучать медведя к подачкам возле избушки. Зверь встал на задние лапы и беззлобно прорычал: «Р-ее-мм». Так он и стал Ремом.

Похоже, что Витька был не первым человеком, от которого Рем получал подачки. Во всяком случае, медведь явно не хотел уходить. Он поднялся во весь рост на задние лапы и рассматривал Витьку из-за небольшого кустика. Когтями задумчиво почесал бок, переступил на задних лапах, а передние поднял к груди — будто боксер в обычной своей стойке. Так ему удобнее было держать лапы. Витька не шевелился. Тогда медведь опустился на все четыре лапы, подошел к ольхе и принялся чесать об нее бок, потом лапой провел по морде, сгоняя комаров. Комары тучей вились вокруг Рема. Он стирал их с морды то одной, то другой лапой. Изогнутыми когтями скреб бока.

Витька бросил еще кусок сахара — как раз в то мгновение, когда Рем движением лапы согнал со лба комаров. Медведь тут же схрупал сахар и опять сделал то же движение лапой. Витька бросил еще кусок — и снова, съев сахар, Рем махнул лапой. Видно, Рем запомнил: махнешь лапой — получишь сахар. Витька не стал разрушать этот случайно возникший условный рефлекс и за каждый взмах лапы бросал ему сахар, пока тот не кончился. Не получая больше подачки, Рем подался ближе к избушке, наткнулся на старое кострище, вылизал золу и повернул назад, в тайгу.

Мало-помалу Рем перестал опасаться Витьки. Иногда за ним удавалось наблюдать часами. Чуть-чуть подкармливая медведя, Витька боялся, как бы он опять не вздумал закусить по-настоящему и снова не учинил погром в избушке. Поэтому, уходя надолго, он продевал в дверную ручку толстую медную проволоку и закручивал ее вокруг здоровенного костыля. При желании медведь мог бы вышибить дверь ударом лапы, но Рем вроде не был таким разбойником. На всякий случай, чтобы из-под двери медвежий нос не ласкали соблазнительные запахи, Витька посыпал порог мелким табаком или горчицей.

Однажды на границе поймы и каменноберезовой тайги в мозаике бликов и теней от высокой травы он увидел знакомую медвежью морду. Это был Рем. Едва заметив Витьку, он сразу махнул лапой, выпрашивая подачку. Где-то Витька читал, что медведи во всех зоопарках знают, как легко дрессируются люди — стоит протянуть лапу, и сразу получишь лакомство. Оказывается, это быстро усваивают и дикие медведи. Стоило Рему махнуть лапой, он тут же получил сахар.

Витька пошел за Ремом по каменноберезовому лесу. Возле торной медвежьей тропы Рем остановился, понюхал ее и сел сбоку, похоже, просто отдохнуть. На Витьку он не обращал внимания. Посидев, опять пошел по траве. Она почти скрывала его. Рем не пропускал ни одной валежины, чтобы не опереться на нее лапами, не осмотреться вокруг. Из травы поднималась его рыжая голова на длинной шее, медведь водил носом, опять опускался на все лапы и брел дальше.

Он вышел к ручью и сразу направился к повороту, где вода с разгону натыкалась на берег и вымыла глубокую яму. Медведь сел возле ямы и долго смотрел, как ходят в этом маленьком круговороте гольцы. Потом лег на брюхо и медленно стал опускать в воду лапу… Но рыба разбежалась. Тогда он заранее опустил лапу поглубже и стал терпеливо ждать, легонько прижав уши. Потом резко дернул в воде лапой — опять пусто. Рем встал, потряс когтями, как трясет кошка, когда случайно ступит в лужу, и направился дальше. Поднялся на увал, прошел между темно-зелеными пятнами кедрового стланика и, как в шалаш, забрался в убежище под сломанным деревом. Расщепленный, распахнутый надвое ствол дерева, его пень и куст кедровника образовали уютный закуток, где медведь не раз уже спал. Об этом говорили поломанные ветки, примятая древесная труха.

Рем лег на брюхо и положил голову на скрещенные лапы. Витька встал неподалеку и смотрел на него. Рема немного беспокоила близость человека, и он, не меняя позы, время от времени открывал глаза и посматривал на него.

Витька был так близко от медведя, что мог бы сделать отличные фотографии. Но фотоаппарата, к сожалению, у него уже не было. Еще до знакомства с Ремом он насторожил фотоаппарат на тропе, чтобы медведь сам сфотографировал себя с близкого расстояния. Однажды Витька пришел на тропу и увидел, что фотоаппарат сработал. Но радовался напрасно: молодой шеломайник за день вырос так, что листьями закрыл объектив.

Тогда Витька срезал все стебли рядом с аппаратом, он был уверен: если опять появится медведь, получится отличный снимок. Но медведя, проходившего по тропе, привлек то ли щелчок, то ли сам фотоаппарат… Словом, когда Витька под вечер вернулся на тропу, камеры на месте не было. Медведь сорвал ее вместе с карманным штативом, катал по траве, потом пришлепнул лапой. Пластмассовый корпус «Любителя» превратился в черные осколки.

Рем задремал в своем укрытии, но комары не давали ему спать. Он встал, сделал свою медвежью зарядку. Первое упражнение — выгнул спину и потянулся. Второе упражнение — вытянул назад правую ногу, потом левую. И в заключение сел, задрал морду вверх, стараясь положить на спину голову с раздвоенным ухом.

«Это, наверное, его медвежонком Гераська стаскивал лыжной палкой с ветки над пропастью», — подумал Витька.

Рем побрел по тропе к берегу океана. Боясь рассердить медведя назойливостью, Витька поотстал немного.

Рем бродил по «прибойке», искал выброшенных волнами крабов, рыбу, моллюсков. На влажном плотном песке остались после прилива лужи. Медведь проходил их посредине, проверял, нет ли где рыбы. В одной проворно развернулся, запрыгал, поднимая брызги, хотел придавить рыбешку лапами. В прыжках выгибал спину и был похож на мышкующую лисицу, когда она пытается прижать мышь сложенными вместе лапами.

Рем сгорбился посреди лужи, замер с приподнятыми передними лапами. Только голову медленно поворачивал то влево, то вправо. Рыбешка шевельнулась сбоку, и медведь бухнул туда лапами. Обшлепал передними лапами всю лужу, но так и не поймал рыбу и с досады ушел от берега.

После знакомства Рем смелее и чаще стал подходить к избушке. Витька чуть-чуть прикармливал его — так, чтобы не приучить к нахлебничеству, но в то же время и не отвадить.

Однажды он увидел из окошка, как Рем со вздыбленной на хребте шерстью поднялся на задние лапы, а передними загораживался от небольшой березки. На ней сушился черный ремень. Он медленно сползал с задетой медведем ветки, а Рем испуганно глядел на него и отстранялся. Вдруг ремень упал. Медведь рявкнул и отскочил в сторону. Потом издали стал топать по земле лапами и слушал, не зашуршит ли под березкой трава. Видимо, Рем принял ремень за змею. Но откуда он мог знать о змеях, если на Камчатке их нет? Наверное, с древних времен сохранилась неприязнь к ползучим тварям.

Вечером Витька затопил печурку и поставил чайник. А сам с удовольствием улегся на нары. Приятно было лежать в избушке, в этом маленьком уютном «островке», окруженном дикой первозданной природой, которая без этого бесхитростного человеческого жилища не была бы такой желанной.

«Хорошо бы по-настоящему приручить Рема, — мечтал Витька. — У Тура Хейердала жил ручной медвежонок. Вечерами он сидел на лавочке перед камином и ужинал вместе с детьми. Перед сном его умывали, как и их. Этот же медвежонок, когда подрос, служил Туру подушкой… Вот и мне бы сделать Рема таким же послушным».

В избушке стало жарко, и Витька пошел за одеждой, которая сушилась на кусте: днем переходил по бревну речку и сорвался в воду. Куртка висела на месте, а брюки едва нашел в траве. Медведь распустил их на ленточки: доставал из кармана бумагу, в которую Витька завертывал для него сахар.

Утром должны были приплыть Сергей Николаевич и Галина Дмитриевна. Витька целиком сжег свечку, пока из ленточек опять соорудил брюки.

На другой день он не пошел в тайгу — ждал лодку. Привел в порядок гербарные сборы, прибрал в избушке и сел у окошка, чтобы видеть лиман.

Недавно в реферативном журнале Витька прочитал о проекте, разработанном учеными Мэрилендского университета, по которому пятидесяти полярным медведям наденут специальные ошейники с вмонтированными в них миниатюрными передатчиками, радиосигналы передатчиков пойдут к искусственному спутнику «Нимбус», запущенному на полярную орбиту Земли. По этим радиосигналам ученые будут узнавать о миграциях белых медведей.

«Вот это масштабы, — думал Витька. — Чтобы и я мог заниматься настоящей работой, обязательно надо поступить на будущий год в университет. Начну как следует готовиться по всем предметам».

Он прямо здесь, в избушке, готов был засесть за учебники, но не взял их с собой.

Вокруг тупо гудели комары. Даже в избушке нужно было спасаться от них специальной мазью. Все щелки в стенах вроде бы заделаны, а комары все лезли откуда-то. Случайно Витька заметил, как из дырочки в двери, оставленной выпавшим гвоздем, чуть толще обычной иголки, вылез согнутый в три погибели комар. Как он мог протиснуться в эту чуть светящуюся дырочку, непонятно.

Пришлось заткнуть и ее. Витька стал осматривать окошко, не лезут ли комары еще в какую-нибудь щелку, перевел взгляд на следы медвежьих когтей и обратил внимание на странный заголовок в газете, проглянувшей из-под обоев, порванных когтями: «Выиграл колонну машин». Здесь говорилось, что какой-то счастливчик купил восемьдесят восемь лотерейных билетов и выиграл на них «Москвича», «Запорожца» и мотоцикл.

«Ничего, себе, повезло», — подумал Витька и размечтался о том, сколько бы он всякого снаряжения, оборудования мог купить на такие деньги. Купил бы стереотрубу, фотоаппараты… Мог бы даже нанимать вертолет… И в это время под ударами лап распахнулась дверь избушки! Витька отпрянул к нарам, а ему на грудь бросился Букет и, ласкаясь, ткнулся в подбородок.

Все-таки Витька просмотрел лодку. От берега шел Сергей Николаевич и тянул веревку, чтобы привязать лодку к дереву. Витька заторопился помочь носить вещи. Сергей Николаевич и Галина Дмитриевна пошли было к избушке, но остановились возле лодки и расхохотались. Не понимая, отчего они смеются, Витька зашел в лодку, взял рюкзак. Все дело было в Витькиных экзотических штанах. Он уже привык к их виду после «реставрации», но на свежих людей их ленточный покрой производил впечатление.

На другой день Витька должен был вернуться в поселок. Ему не хотелось оставлять Рема — боялся, что медведь отвыкнет от него. Но из поселка в Долину гейзеров летел вертолет, и Витьку посылали с ним установить вывески, призывающие туристов не ломать гейзериты. В другое время он с удовольствием полетел бы в знаменитую Долину, но теперь, когда познакомился с Ремом, это было совсем некстати. И если бы он не ушел, может быть, не случилось бы через несколько месяцев драмы в кальдере Узона.

Глава 13

В вертолете Витька то и дело перелезал через груду сваленных деревянных брусьев, чтобы не просмотреть внизу что-нибудь интересное.

Когда он впервые услышал в школе о Долине гейзеров, она была для него чем-то вроде «Моря Дождей» на Луне, такой же недосягаемой. А получилось так, что через несколько минут он будет в этой Долине.

Справа все зеленело от океанской воды. Только под вертолетом возле берега виднелись четкие ряды волн с белыми барашками. По левому борту высились горы с каменноберезовой тайгой по склонам. По долинам искрились речки.

Вертолет направился в глубь полуострова, пролетел над красивым глубоким каньоном, над скачущей по уступам рекой.

И вот уже не стало видно ни ярко-голубого неба, ни вспененной среди камней реки. Вертолет летел в глубине каньона, и видны были только коричневые, исщербленные временем отвесные стены.

Но вот в глаза ударил яркий солнечный свет, пропал сумрак ущелья, показались зеленые распадки и горы с ярко-белыми снежниками. Вертолет пошел на посадку. Заволновалась под ним трава, заходила зелеными волнами, примятая воздухом.

Вдруг где-то позади ольхового стланика мелькнул убегающий медвежонок. Едва приостановились лопасти, Витька спрыгнул на землю и бросился вдогонку.

— Правее, правее бери! — кричал вертолетчик.

Витька выскочил к крутому, почти обрывистому склону, но медвежонок уже скрылся где-то в зарослях. Так и не удалось рассмотреть его получше.

Внизу вырвался из земли белый фонтан воды и пара. Поодаль возник другой, а дальше сразу группа фонтанов заиграла на солнце. Витька с радостью понял — перед ним знаменитая Долина гейзеров. Он не мог оторвать от нее глаз, а из вертолета кричали уже, чтобы забирал свои вывески и не опаздывал потом.

Вертолет улетел. Витька поднял на плечо связку вывесок, прибитых к легким кольям, и стал спускаться в Долину гейзеров. Это была долина бегущей внизу речки Гейзерной. То тут, то там вырывались фонтаны или поднимался пар, как будто дымили костры. Поблескивали небольшие круглые, как блюдца, пятна воды — маленькие озерца. Поражал цвет воды в них: в одном она была черной, в другом — голубой, в третьем — зеленой. Была и желтая вода, и красная, и даже такого цвета, что нельзя понять, из каких красок получился этот необычный цвет, похожий на цвет грозового закатного неба. Иные озерца почти соприкасались друг с другом, а вода в них была разная.

Витька спускался по старой тропинке, превратившейся со временем в узкое русло, по которому среди высокой травы стекали снежные, а потом дождевые воды. На тропе не было никаких следов, только у самого дна Долины на мягкой земле появились четкие медвежьи следы. Оставили их два разных зверя — крупный и средних размеров.

Трава на дне стала низкой, не то что на склоне. Местами ее не было вовсе. Бурые плешины как будто присыпал пепел. По горячей земле с трещинами — выходами газов и пара — страшно было идти. Не раз Витьке доводилось слышать, что есть в Долине места, где земля может провалиться над жидкой кипящей глиной, которая тут же ошпарит ноги.

Витька хорошо помнил, что сверху видел рядом два озерца. А когда спустился, подошел ближе, увидел только одно. Второе пропало. «Неужели я что-нибудь спутал?» — недоумевал он.

Ветерок прогнал облака пара из ложбинки. На дне ее зияли два черных жерла, два жутких провала, уходящих в бездну. Из них раздался страшный рык, похожий на рык огромного льва. Витька понял, что стоит возле самых грифонов — отверстий, из которых время от времени вырывается ввысь горячая вода мощных гейзеров. Он поспешно отошел назад, боясь, что гейзер вдруг ошпарит его.

«Может, отбежать еще дальше? — с испугом думал он. — Кто знает, как далеко бьет вода».

Но под ногами зеленела трава, значит, на это место кипящая вода уже не попадает. Иначе она давно бы выжгла траву, как выжжено все на каменистой площадка по ту сторону жерла. Дальше Витька старался придерживаться полосок или островков травы.

Из-за камней струйкой поднимался пар. Вдруг он столбом рванулся вверх, и начала фонтанировать вода. Она взмывала все выше и выше — и скоро из каменистой породы уже била мощная струя раз в пятнадцать выше человеческого роста. Витька догадался: «Это и есть знаменитый „Фонтан“ — один из самых красивых гейзеров».

Вокруг царила необычная пестрота красок. Прямо у ног протянулась полоса белой глины. Чуть дальше — пятно синей глины. Еще дальше — выход желтой. Но самыми яркими, удивительными красками поражали гейзериты. Вокруг грифонов больших гейзеров, время от времени извергавших пар и горячую воду, пульсировало множество мелких источников. За тысячи лет горячая вулканическая вода образовала причудливой формы каменистые осадки — гейзериты. Изумрудные, желтые, жемчужные пятна гейзеритов блестели от сочившейся по ним горячей воды. Она стекала в быструю голубоватую речку — Гейзерную. Время от времени в глубине под землей как будто с грохотом проносился поезд и в речке усиливалось течение.

Витьке оставалось найти место для последней вывески, которая призывала туристов «беречь чудо природы — гейзериты». Он пошел на взгорок с молодыми березками. Среди высокой травы поднималась хорошо заметная тропинка. Шел по ней и не мог понять, почему так вязнут ноги. Вышел к большой круглой яме, в которой кипела жидкая глина. Она то оседала, то поднималась до краев, лопалась большими красно-желтыми пузырями и, вскипая, выплескивалась через край. Оказывается, шел он не по тропинке, а по глине, которая время от времени выплескивалась из этой страшной ямы. Вокруг зеленела трава, росли небольшие березки, и казалось, что где-то проглянет веселая лужайка. А вместо нее зияла страшная яма с вечно кипящей глиной.

Почти на каждом шагу встречались неожиданности. Витька наткнулся на маленький грязевой вулканчик, высотой едва ли по колено Витьке, но выглядел он как настоящий действующий вулкан. В кратере величиной со стакан, как лава, клокотала жидкая грязь.

А неподалеку в узкой черной проруби в каменистой плите бурлила, кипела вода гейзера. В таких кипящих грифонах коренные жители Новой Зеландии, где тоже есть гейзеры, варят рыбу. А здесь, в долине, туристы варят картошку, опуская ее в кипящую воду прямо в авоське.

Громадный каньон окружали заросшие стлаником горы, которые вверху обрывались крутыми стенами. С одной из них узкой белой полоской срывался водопадик. Струя воды как белый шелковый канат спадала с высоты двадцатиэтажного дома. Вдоль обрывистой стены каньона летел ворон, высматривая, не сорвался ли с кручи какой-нибудь зверь.

Витька с силой ударил острием кола с прибитой дощечкой, чтобы поглубже вогнать его в землю. Кол вошел без всякого сопротивления. Из пробитого отверстия пошел горячий пар. А вокруг росла трава, поодаль даже березки, и ничто не говорило о том, что под тонкой коркой земли притаилась опасная жидкая глина.

Витька отступил назад, осторожно делая каждый шаг. Перед глазами стояло жидкое кипящее месиво в пробоине. Стоит угодить в него ногами — и тогда не выбраться из долины.

Витька внимательно смотрел под ноги и заметил необычный серый комок. Шагнул поближе, но комок подпрыгнул и, мелькая Папками, припустился вверх по тропинке. Это был молодой заяц. Он удирал точно по тропке, боялся в стороне обжечь лапки. Земля, где лежал зайчонок, была нагрета подземным теплом, как хорошо натопленная печка.

В воздухе сильно пахло серой. Парили гейзеры, шипели выходящими из-под земли газами фумаролы,[1] а неподалеку куковала обыкновенная кукушка. Не глухая, которых очень много на Камчатке, а обыкновенная, как будто из подмосковного леса. По горячей земле бегала желтая трясогузка, в кустарнике кричала чечевица. Эту необыкновенную Долину населяли самые обыкновенные птицы.

Витька рассматривал похожий на коралл красный гейзерит, когда из черной пещеры в скале ударила метровой толщины струя кипятка, ударила не вверх, а по-над землей, прошумела перед самым лицом, обдавая паром! Не разбирая дороги, Витька бросился бежать. Сзади почти горизонтально над землей бил гейзер. Потом Витька узнал, что напугал его один из самых опасных гейзеров, названный «Печкой» за грифон, похожий на чело русской печи.

Отбежав подальше, Витька забрался на бугор, сел на траву передохнуть, случайно стукнул ногой по земле. Раздался гул. Оказывается, Витька забрался на необычный, как почти все в этой Долине, земляной купол, под которым, наверное, тоже кипела жидкая глина или вода. Приложил ухо — внизу булькало, как в зияющих вокруг ямах, будто в адских котлах. Осторожно, боясь обвалить купол, Витька сполз с него и заторопился к проторенной надежной тропинке…

Выходя из Долины, еще раз остановился у цветного, похожего на блюдце озера. «Вроде бы их тут все-таки было два. Помнится, еще разного цвета». — Витька пожал плечами и пошел вверх по тропинке… Перед тем как выйти из Долины, еще раз обернулся. Гейзер «Фонтан» торжественно поднял вверх и расправил красивые водяные перья. И вдруг Витька оторопел — озер возле тропинки было все-таки два! Совсем рядом друг с другом! И оба разноцветные. «Почему же внизу видел только одно?» — Он сбежал в Долину, чтобы разобраться в этой загадке.

Возле тропинки опять увидел только одно озерцо. Второе оказалось рядом, но метра на три выше, на бугре. С тропинки его не было заметно. Оно чудом держалось в тонких берегах на плоской вершине, похожей на маленький вулкан.

Витька вышел к площадке, куда садился вертолет. Долина гейзеров осталась внизу. На той стороне ее загремел обвал. Может, задетый снежным бараном камень увлек за собой другие, и целая лавина камней скатилась вниз.

Время от времени доносилось шипение крупных гейзеров, и на солнце ослепительно белели столбы выброшенного ими пара. Гейзеры сверкали как самоцветы. Витька восторженно смотрел на Долину и с сожалением думал, что большую часть года никто из людей не видит этой фантастической красоты.

По времени уже должен был прилететь вертолет. Но его все не было, и Витька пошел посмотреть соседний с Долиной распадок. Подошел к краю и обмер — внизу, тяжело дыша, стоял крупный медведь. На боках, на морде краснели небольшие раны. Неподалеку сидела медведица. Стало понятно — раны медведь получил в драке с другими самцами: было как раз время медвежьих свадеб. Встреча в эту пору с ожесточенным медведем опасна. Витька спрятался за кустом стланика.

Медведица была почти вдвое меньше медведя. Наверное, это их следы видел Витька в Долине. Медведь направился к медведице, она — от него, начались гонки. По кедровому стланику звери бежали так же свободно, как по открытому месту: там были пробиты тропы.

Когда медведь догонял, медведица оборачивалась и здоровенный зверина пятился назад, боясь получить затрещину за назойливость. Устав, он спустился к ручью, зашел в воду, постоял там, вышел к снежному островку и лег на него. Почти черный на белом снегу, он распластался, как ковер, растопырил все лапы и положил на снег голову. Медведица в это время лениво, по выбору щипала травку. Это ее медвежонка видели с вертолета. Она ушла от него на время гона. Медведь пролежал недолго. Стал подниматься, а медведица уже побежала вверх по распадку.

Интересно было наблюдать за ними, но близость к ним была опасна. «Хватит… Хватит… — уговаривал себя Витька. — Все должно быть в меру. Как пришел, так потихонечку и уйди. Ни ружья, ни одного подходящего дерева поблизости». Но он не уходил и спорил с собой: «Ты же решил не бояться, чего паникуешь? Уйти от медвежьего гона. Да многим ли удавалось видеть его!»

Медведь вдруг побежал прямо к Витьке — и услышал, как он переступил с ноги на ногу. Витька побледнел, но стоял на месте — бежать было некуда. Заподозрив соперника, зверь пошел на него решительно, но потом остановился, задрал нос, как будто нюхал небо, привстал на задние лапы. Витька замер, боялся дышать, а в ноги будто вставили пружины, готовые отбросить его и помчать. Начисто вылетела из головы здравая мысль: «От зверя не убежишь». И в это время затарахтел вертолет… Ближе!.. Ближе!.. Летел прямо на Витьку. Медведь прыжками кинулся к стланику. Медведица тоже резво (а не так, как бегала от медведя) припустилась в заросли.

— Ты что, пасешь их тут, что ли? — засмеялся летчик.

Но Витьке было не до смеха. Он забрался в вертолет, сел в уголок и притих… Подумав, решил: «А все-таки он не вертолета испугался, а человеческого запаха».

Внизу Долина выпустила своего сказочного джинна. Из-под земли поднялась волна воды. Вначале метра на два. Потом струя, толщиной с грузовик, начала стремительно расти и над Долиной до облаков поднялся столб воды и пара. Это вздыбился «Великан».

Глава 14

Уже несколько дней с высоких скалистых мысов, вдающихся в океан, можно было видеть идущие вдоль берега косяки лососей. Рыба пробивалась через нерпичьи заслоны в устьях рек и шла в пресную воду, чтобы дать жизнь многочисленному потомству, а самой погибнуть тут же в местах нереста. В урожайные на рыбу годы в некоторых ручьях заповедника вода становилась непригодной для питья из-за обилия остатков разлагающейся рыбы. Без этих остатков родившиеся из икринок мальки погибли бы от голода в безжизненной, почти дистиллированной воде, бегущей из-под горных снежников.

Река, по берегу которой шел Витька, была метров пятидесяти шириной, не очень глубокой, но такой быстрой, что над грядами камней длинными валами беспрерывно клокотали буруны. По всему руслу чернели плавники и спины зашедшей на нерест рыбы. В бурунах трудно было как следует рассмотреть ее, и Витька нашел небольшой затончик, где за корягами вода была поспокойнее.

Оказалось, серовато-синие крупные рыбы не двигались навстречу течению, а стояли на одном месте. Время от времени они поднимались к поверхности и менялись местами. Полуметровые и крупнее, они почти касались друг друга. Спины стоящих глубже казались зелеными.

Вода шумно неслась по руслу, курчавилась над камнями и пенилась. Удивительно было, как вся эта рыба могла стоять почти неподвижно в такой стремительной воде. Сплошным косяком стояла она вдоль всей реки — гуще в глубоких местах и чуть свободнее на перекатах.

Под самым берегом прятались за коряги хищные гольцы. Они зашли в реку кормиться кетовой икрой. На их темных спинах ярко горели красные крапинки.

Витька прошел вдоль реки несколько километров — и всюду густо стояла кета. И вся эта масса рыбы скоро должна погибнуть. Она зашла в реку, чтобы единственный раз в жизни отметать икру и умереть, дав тем самым пищу множеству своих мальков.

Глядя на эту реку, нетрудно было поверить академику Комарову, который объяснял в своей книге о Камчатке, почему на берегах нерестовых рек такая высоченная — по три, по четыре метра, — трава: «Часть рыбы после нереста оказывается на берегу и удобряет собой землю». А рыба, видимо, хорошее удобрение. Говорят, что на Курильских или Командорских островах в лунки под картошку вместо навоза кладут по небольшой камбале. И картошка растет лучше, чем на материке.

Ручей, по которому нужно было идти к избушке, казалось, стал другим. Трехметровые заросли шеломайника, которые подступали раньше к самой воде, теперь начинались в нескольких метрах от ручья. По берегам их вытоптали медведи. Их тропы прорезали заросли высоких камчатских трав во всех направлениях. На время нереста медведи нарушили границы своих участков и собрались к рыбным ручьям и рекам.

За поворотом раздался сильный всплеск. Витька крадучись пошел вдоль берега… Но плескался не медведь, а рыба. Однако стоило подойти ближе, она разбежалась по бочажкам, проскочила вперед, отошла назад.

У широкого и совсем мелкого переката, в котором не было ни одной бороздки, где бы рыба могла целиком скрыться в воде, сгрудилась кета. Она, как тусклыми зеркалами, пускала своими боками туманные зайчики. Вдруг одна рыбина стремительно выскочила на перекат и, всплескивая воду, промчалась по нему словно под водяным парусом. Тут же через перекат кинулось еще несколько рыбин. Они так быстро работали в мелкой воде хвостами, что над ними сверкали на солнце водяные веера. У крупных рыбин только брюхо было в воде, а черные спины и бока — поверх нее. Но кета легко преодолевала мель.

Преградой потруднее был водопад. Перед ним в глубине темнело множество кетовых спин. Время от времени то одна, то другая рыбина в молниеносных прыжках взлетала вверх, и далеко не каждой удавалось взять эту преграду сразу. А порогов и небольших водопадов на ручье было множество. Ученые говорят, что зарегистрированы прыжки кеты в высоту на три метра шестьдесят пять сантиметров.

На траве лежала надкусанная медведем рыбина и шевелила хвостом. Ее только что бросил медведь: наверное, услышал шаги.

Ветерок дул в лицо. И это было плохо — при таком направлении ветра можно столкнуться с медведем носом к носу. И в то же время хорошо — к зверю можно подойти незаметно.

Пробираться вечером вдоль рыбного ручья, где пируют медведи, было страшновато. Но Витька помнил о своем зароке — не бояться — и даже не взял, как делал раньше, ружья на изготовку.

Всюду на песчаных отмелях пестрели отпечатки медвежьих лап. Между ними исстрочили песок соболиные и лисьи лапки. На той стороне ручья сорока клевала остатки рыбины. К ней бочком подскакивала другая. Сороки были такими же, как на материке, только перья блестели ярче зеленым оттенком.

На бугорке, у самой воды, сидела лисица и щурилась от низкого солнца. По ее толстым бокам и сонному виду было понятно — лисица уже сыта и сидит у ручья только из любопытства.

Большая, с крупную утку, чайка неуклюже побежала впереди Витьки, спугнула лисицу, а сама ткнулась в кочку и растопырила крылья. Витька пошел к ней. Чайка сгорбилась, широко раскрыла клюв и уткнулась им в землю. Витька протянул руку — чайка задергала крыльями и с трудом поднялась в воздух. На земле осталась целая горка красной икры. Чайка отрыгнула ее — до того объелась, что не могла даже взлететь.

Витьке хотелось увидеть воронки, которые рыбы делают хвостами. Чавычи, например, выкапывают в дне реки воронкообразные ямы около семидесяти сантиметров глубиной и откладывают в них икру… Но галечное дно всюду было ровным. Рыбам, которые зашли в ручей, делать ямы было еще рано.

Тропа чуть отклонилась от берега и узкой высокой щелью разрезала заросли шеломайника. И эту тропу вдруг что-то перекрыло. Не успел Витька разобраться, в чем дело, как из травы взлетел громадный тихоокеанский орлан. Это он, расправляя крылья, заслонил ими тропу.

На берегу часто попадались рыбьи челюсти, головы, хвосты.

За сплетением кустов Витька краем глаза заметил подозрительное движение. Зашевелились стебли шеломайника, и показался огромный медведь. Перешел с одного берега на другой: выбирал место для рыбалки.

Витьке стало немного не по себе от размеров зверя.

Медведь забрел в воду и, чуть присев, встал на задние лапы. Передние были готовы для удара. Он внимательно смотрел в воду и время от времени провожал взглядом рыб, которые проплывали поодаль. Вдруг резким, неуловимым для глаза ударом лапы выхватил из воды кету, прикусил ее зубами, вышел на берег и стал есть, неторопливо похрустывая. Хоть он и не спешил, управился с ней быстро и опять залез в воду. Так он поймал и сожрал шесть рыбин, каждая из которых весила не меньше трех килограммов. Съев последнюю, медведь отряхнулся, посмотрел по сторонам, выбирая, куда идти.

Чтобы не оказаться поперек его пути, Витька вынул нож и легонько стукнул им о ствол ружья. Испуганный медведь перескочил ручей и тут же пропал в шеломайнике.

Уже в сумерках Витька подошел к избушке. Раньше от нее шла всего одна тропа, которую он протоптал вместе с Ремом. Теперь эта тропа затерялась среди множества набитых медведями троп.

Чтобы подольше побыть на ручье, где рыбачили медведи, Витька поднялся задолго до рассвета, напился чаю и ждал, когда хоть чуть развиднеется. Когда наконец рассвело, на песчаных отмелях он нашел следы Рема. Ему хотелось понаблюдать за ним во время хода рыбы. Но Рем появился лишь во второй половине дня.

Заметив человека, он спустился в ручей, перешел его, большим полукругом обошел Витьку, на секунду остановился на следах и только после этого вроде бы перестал обращать на него внимание. Носу он доверял больше, чем глазам и слуху. Витька был ему хорошо знаком.

Медведь свернул на тропу, которая уводила от ручья. Тропа была шире других и хорошо утоптана. Почему вдали от ручья медведи набили такую хорошую тропу, было непонятно. Но оказалось, тропа, минуя многочисленные петли ручья, вела к верховьям. Медведи ходили по ней к трудным для рыбы местам, где возле порогов ее скапливалось особенно много. Рем зашел в воду, привстал на задние лапы и тут же выхватил из воды крупную рыбину. Он держал ее когтями так же ловко, как человек держал бы рыбину пальцами. Как и вчерашний медведь, взял ее в пасть и вылез на берег. А вот есть не стал, бросил и опять спустился в ручей.

Рыбина на берегу подпрыгнула и съехала по склону к воде. Рем посмотрел на нее и опять уставился в воду. Рыбина снова зашевелилась. Тогда Рем вылез из воды, лапой отшвырнул рыбину подальше на берег, постоял, как будто в раздумье, подошел к ней и надкусил спину. Потом вернулся в ручей. Но на берег выбежала росомаха. Рем выскочил из воды, подбежал к рыбине, вздыбил шерсть на загривке. А росомаха, будто и не замечая медведя, пробежала мимо. Рем даже в воде не мог успокоиться: то и дело посматривал в заросли, куда убежала росомаха.

Одну за одной Рем поймал еще две рыбины и тоже вынес их на берег. Он, наверное, был сыт и ловлей занимался ради интереса или делал запасы. К рыбе подсели две черные вороны. Рем видел их, но не прогнал — знал, что это бесполезно. Впереди, за поворотом, слышался вороний галдеж. Там рыбачил другой медведь, и к его добыче собрались птицы. Время от времени оттуда доносились сильные всплески.

Витьке показалось, что всплески стали ближе. Рем почти перестал рыбачить и часто смотрел теперь в сторону поворота. Он явно беспокоился. По течению плыла крупная серебристая рыбина. Она едва шевелила плавниками, оглушенная медведем. На боку краснели глубокие отметины когтей. По тому, как широко они расставлены, было ясно — за поворотом рыбачил очень крупный зверь.

Рем вдруг резко вскинулся на задние лапы, насторожился. Витька тоже уловил разницу в шуме ручья. Только непосвященному кажется, что ручей шумит везде одинаково. А у него на каждом участке свой голос. В том месте, где были Рем с Витькой, сильнее всего вода шумела у поваленной ветлы. Потише бурлила на повороте, но гремела на перекате и с присвистом рассекалась упругим корнем. Но стоило среди этих привычных звуков появиться новому, как Рем сразу насторожился. Он вытянулся, стоя на задних лапах, и пытался рассмотреть пришельца, вокруг лап которого вода зашумела по-другому. По тому, как Рем набычил голову и начал пятиться к берегу, Витька понял, что со зверем, который идет к ним, шутки плохи.

Над берегом за изгибом ручья показалась толстая черно-бурая спина незнакомого медведя. Голова его была опущена к воде, ее не было видно. Рем выскочил на берег и, сгорбившись, побежал в траву. Оглядываясь, Витька поспешил за Ремом. На магистральной тропе, которая шла еще дальше к верховьям, Рем опять встал на задние лапы и прислушался. Все было тихо…

Подошли к ручью намного выше того места, откуда прогнал медведь. Рем спустился в ручей и ни с того ни с сего, как показалось Витьке, припустился вниз по течению. Ручей здесь был ему по брюхо. Разбрасывая снопы брызг, Рем скакал по ручью и метров через семьдесят выскочил на перекат. Впереди него кипела на мели напуганная рыба. Он схватил одну зубами и вынес на берег. Оказывается, этот шумный бег по ручью до переката — один из способов ловли рыбы. Ее нужно было загнать на мель. У рыбины медведь съел переднюю часть, остальное бросил.

Нюхая следы медведей, которые прошли по тропе до него, Рем побрел дальше. Витька, чтобы не потерять его из виду, хотел перейти ручей по перекату, но только ступил в воду — Рем высунулся из-за поворота. Витька остановился. Медведь, не спуская с него глаз, ступил в воду и вдруг во всю прыть кинулся к нему по ручью. Испуганный таким оборотом дела, Витька растерялся и не знал, что предпринять…

«Неужели надо стрелять?» — с испугом думал он. Но он не мог стрелять в Рема… Витька стоял белый, как брызги из-под лап мчащегося на него медведя… Зверь остановился совсем рядом. Возле ног Витьки проскакивала по перекату напуганная медведем рыба. Рем нехотя стукнул одну лапой, потом вылез на берег, отряхнулся, недовольно посмотрел на Витьку и закосолапил по тропе. Похоже было, он рассердился, что Витька не бил по воде лапами, не хватал рыбу, которую он ему пригнал. Видно, Рем решил, что Витька зашел в ручей порыбачить, и погнал на него рыбу, как нагоняют ее иногда друг на друга молодые медведи, рыбачащие вдвоем.

Он вроде бы предложил Витьке помощь, а встретив медведя, с которым мог справиться, угнал его в шеломайник и сам не вернулся больше в тот день к ручью…

Глава 15

Никто в поселке уже не помнил, сколько лет старому, понурому коняге Ветерку. Сейчас на него навьючили продукты и походное снаряжение, а на молодой, плохо объезженной Голубке Витька и Гераська по очереди ехали верхом.

Красным кружком на карте был отмечен участок заповедника, куда им надо было завезти продукты для научных сотрудников, которые вскоре должны идти в тот район на полевые работы.

Ориентиром была вершина полуразрушенного вулкана. Шли по медвежьим тропам. Гераська говорил, что первые тропы на Камчатке всегда прокладывают медведи. Люди только спрямляют их, и получаются дороги. Не везде эти тропы были удобными для лошадей. Косолапые проходили по таким откосам, где не только верхом, в поводу вести лошадь было рискованно. И уже совсем было плохо, когда тропы уходили в кедровый стланик. За десятки лет медведи набили в сплошных зарослях стланика тропы, похожие на тоннели. Лошади в них пройти не могли. Приходилось по бездорожью обходить заросли и потом опять искать медвежью тропу к далекому полуразрушенному вулкану.

Камчатские лошади привычны к запаху медвежьих следов, но Голубка только первое лето ходила под седлом. Чуя звериный запах, она храпела, старалась повернуть обратно. Витька натягивал поводья, заставляя идти вперед, она шумно принюхивалась к тропе, вскидывала голову, прядала ушами. Голубка пугалась любой валежины, раздувала ноздри, косилась на нее и, дрожа всем телом, с опаской обходила. Возле реки в седло сел Гераська — он знал брод.

Едва Голубка зашла в воду, косяк стоявшей в реке рыбы сдвинулся к другому берегу. Вода затемнела от толстых рыбьих спин. Голубка шла, а косяк сжимался как пружина… Уплотнился до предела. И вдруг словно взорвалась вода: крупные, по нескольку килограммов, рыбины ринулись в стороны, торпедами метнулись под ноги лошади. Она шарахнулась, попала в стремнину, их с Гераськой закружило в воде… Но он не выпустил повод, вытащил Голубку на отмель и вывел наконец на берег.

Ветерок аккуратно прошел по броду, не замочив брюха.

Однажды перемычка кедрового стланика оказалась настолько узкой, что Гераська напрямую повел через него лошадей. Сам шел впереди и тянул за собой Голубку. За Голубкой шагал груженный вьюками Ветерок, за ним Витька.

Ветерок всю дорогу шел сам. Но в кедровый стланик пошел неохотно, и Витьке пришлось взять его под уздцы. Неожиданно он круто развернулся и ходко зашагал своим следом обратно. Витька не смог его удержать, и Ветерок решительно выбрался из стланика.

— Как же ты его упустил? — рассердился Гераська. — Всего метров сорок осталось.

— Он не взнуздан был.

— Чего же не взнуздал? Разве можно? Нашел лошадиную голову — и ту взнуздай.

Витька бросился догонять Ветерка, а Гераська привязал Голубку и направился посмотреть, что за дорога дальше, за стлаником. Там оказалось узкое каменистое ущелье — громадная трещина в горах. Через нее лошадям не пройти. Нужно было искать другой путь.

А Ветерок и не думал убегать. Он вышел из кедрача и встал. Когда Гераська вывел назад Голубку, Ветерок неторопливо двинулся в заросли шеломайника. Витька кинулся было остановить его, но Гераська сказал:

— Пройдем маленько за ним. Он тут с геологами бывал. Может, знает дорогу.

Ветерок вывел к старому руслу реки. Оно было сухое и во многих местах уже заросло травой. Вдоль русла ровными грядами лежали мелкие камни. Когда-то их так уложила быстрая вода.

Была Гераськина очередь ехать верхом. Он забрался в седло и, довольный хорошей дорогой, принялся дразнить кукушек.

«Ку-ку! Ку-ку!» — покрикивал Гераська. И к нему со всей округи летели кукушки. В простой крик птицы ему удавалось вложить нотки, которые будоражили кукушек. Они кружили над Гераськой, шипели, чуть не бросались в лицо. Перестал «куковать», и кукушки тут же разлетелись.

На берегу сухой реки шеломайник рос так же буйно, как у воды.

— Смотри, — кивнул Гераська на медвежьи следы, — по всему песку натоптали.

Они свернули на медвежью тропу — она была им по пути. Прошли немного и сразу увидели медведя. Он шел им навстречу.

Ветерок звякнул удилами, медведь заметил людей и кинулся в шеломайник. И там он наткнулся на другого медведя, который спал возле тропы. Перепуганный зверь спросонок выскочил на тропу и попал между лошадьми. Все бросились врассыпную. Тропа опустела, а по шеломайнику стояли хруст и шум.

Витька забрался на сухую коряжину и увидел поверх шеломайника голову Гераськи, которая резко поворачивалась то в одну, то в другую сторону.

Увидев Витьку, Гераська крикнул:

— Во как! То нету ни одного, то чуть не стоптали. Смотри, как улепетывает.

На сопку вверх по крутому склону бежал медведь.

Голубку едва поймали. Она шарахалась от людей и от любого звука. Вместо того чтобы идти дальше, Витька принялся записывать на карточки биологических наблюдений все об этих медведях. Гераська не возражал: все «научники» делали так, когда встречали зверя или птицу. Но, когда Витька стал останавливаться возле каждой медвежьей кучи и заполнять на нее отдельную карточку, терпение Гераськи лопнуло. Его возмущал такой объект исследований, он вел лошадей дальше, а Витька догонял его бегом.

На отрогах гор заросли кедрового стланика смыкались в обширные массивы. Между ними все труднее становилось отыскивать проход. Едва заметная медвежья тропа окончилась небольшой ямкой, рядом с которой лежал медвежий череп. Гераська покачал головой:

— Делал, делал тропу — и сдох от такой работы.

Витька забрал череп, положил в полиэтиленовый мешок и приторочил к вьючному седлу Ветерка.

— Вот видишь, — показал Гераська на гнилые медвежьи зубы, — и у медведя, бывает, зубы болят. Идешь, а у него зуб ноет. Глядишь — и отлупит под горячую лапу.

Лошадей завели в горный ручей и по нему побрели сквозь массив кедрача. Всех измучили скрытые под водой камни и белая пена, от бега которой кружилась голова. На ровном, пологом склоне расседлали лошадей, поставили палатку. Поляну окружали скалы, каменистые россыпи, заросли стланика. Витька развел костер. Гераська нашел сухой изогнутый ствол камчатской березы и нес его на плече к костру. Витька побежал навстречу, хотел помочь.

— Один донесу, — сказал Гераська. — Что это за бревно. У меня дед такими дрался.

Стемнело. Развели костер и приготовили нехитрый ужин.

Витька спустился к лошадям. Их силуэты темнели на фоне светлой полоски неба. Над лошадьми сновали летучие мыши — ловили комаров. Мыши принялись летать и вокруг Витьки, едва не задевая крыльями лицо. Он отвел лошадей к ручью, напоил и опять привязал.

Со стороны палатка и костер выглядели так живописно, что Витька невольно остановился. Розово-зеленая палатка стояла возле громадного черного языка застывшей лавы. Отсвет костра играл на черном базальте. У огня сидел Гераська и неторопливо помешивал угли. На закопченной палке висел котелок с закипавшим чаем…

Помигав, погасли последние маленькие язычки костра. Гераська уснул и чуть слышно посапывал. В темноте похрустывали травой лошади. Где-то далеко прогремел стронутый медведем или снежным бараном камень. Едва угадывался вдали мерный шум океанского прибоя. То ли ночью обострился слух, то ли днем мешали посторонние звуки, но днем прибоя не было слышно.

В палатке было тепло и уютно.

Витька лежал и вслушивался в звуки ночи. Рядом с палаткой зашуршала трава. Какой-то зверек пробежал совсем близко и остановился. Гераська перестал сопеть. Зверек заскреб брезент возле изголовья. Гераська щелкнул пальцем по натянутому полотну, зверек шоркнул травой и умолк.

— Соболь, — сказал Гераська, чиркнул спичкой и закурил, чтобы дымом разогнать комаров. — В кой-то год столько соболей набежало — в палатке спать нельзя. Крыша пологая. Шебаршат там. Ткнешь шомполом — только и прогонишь… Это летом. А зимой ушли куда-то. Осталось так себе. — Он посветил сигаретой на часы. — Спать давно надо…

Утром Витька откинул брезент палатки и увидел Гераську, который сидел на камне и протягивал копченую корюшку облезлой лисице. Она никак не решалась взять ее из рук человека. Мало-помалу подошла, осторожно взяла зубами рыбину, отступила назад, стремительно развернулась и кинулась бежать.

Гераська увидел Витьку и кивнул в сторону лошадей. Вдали рядом с Ветерком пасся северный олень. Ни лошадь, ни олень не обращали друг на друга внимания и мирно пощипывали траву. Когда Гераська поднялся с камня, олень вскинул голову с могучей кроной рогов. Плавно наращивая скорость, он побежал так, будто главное для него — унести эту драгоценную ношу.

Почти полдня тащили лошадей в горы, лезли по крутым откосам, пробирались каменистыми россыпями. Старый Ветерок отставал на крутых подъемах, но не торопился, аккуратно обходил выступы скал, чтобы не задеть за них вьюком. Но когда, по его разумению, затягивался перекур среди камней, где не было ни былинки, он трогался вперед: хватит, мол, рассиживаться. Витьку забавляла привычка Ветерка останавливаться, едва загремишь спичками. Кто-то приучил его: загремели спичками — остановись, дай людям закурить.

Голубка тоже кое-что умела. Воспитывалась она вольно, бегала до трех лет по поселку, дежурила у магазина, выпрашивая конфеты. Кто-то научил ее кивать головой на вопрос: «Конфет хочешь?» А если спрашивали: «Работать будем?» — она энергично мотала головой из стороны в сторону. Работать она и в самом деле не любила. Когда надевали седло, она начинала вздыхать, будто тяжело переживала: какая, мол, у нее разнесчастная жизнь. По вечерам или на долгом привале, когда снимали седло, она принималась носиться на длинной привязи. Но как только брались за седло, опять начинала вздыхать. Когда тропа шла по кромке обрыва, она останавливалась и тоскливо смотрела вниз, словно раздумывая, не броситься ли ей в эту пропасть от такой разнесчастной жизни. Витьке было страшновато в седле от лошадиной меланхолии, и он решительно натягивал повод.

Они пришли как раз в тот район, который Сергей Николаевич отметил на карте красным кружком. Гераська спрятал продукты и хорошо заметил место — ему предстояло вести сюда научных сотрудников. Пошли дальше к вулкану. Казалось, должны были выйти на скалистый гребень, а впереди было ровное, почти неоглядное плато. И уже не верилось, что несколько минут назад Голубка едва не сорвалась на крутом подъеме, не верилось, что карабкались на такую кручу, что, кажется, сердце пробьет грудь.

Плато местами поросло невысоким березнячком. Вдали, за равниной, высился полуразрушенный вулкан, к которому они шли. По земле серыми островами двигались туманы. Витька не сразу понял, что это облака — на плато они спускались до самой земли. Облако скрыло низкие березки, приблизилось к людям и наползло на них мокрым серым туманом. Все поблекло как в пасмурный туманный день… Но ветерок отодвинул облако, и опять засияло солнце.

Распрягли лошадей. После трудного подъема надо было дать им отдохнуть. Среди низкой, но густой травы Витька нашел маленькую норку. А на гребне холмика увидели и самих зверьков. Это были длиннохвостые камчатские суслики. Они стояли рядом, один был на голову выше другого. У Витьки при себе был фотоаппарат, и ему захотелось сфотографировать этих сусликов. Но едва сделал к ним шаг, они скрылись в норе.

Среди камней и травы было множество сусликов. Но стоило направиться к ним, они тут же прятались в норки.

Гераська привязал лошадей, бросил на землю телогрейку и лег отдыхать. Витька затаился возле норы. Зверьки из нее не показывались, а из соседней выскакивали то и дело. Ели траву, забирались в норку, опять выскакивали. Гераська советовал переменить место, но Витька только молча отмахивался. Он успел убедиться — стоит переменить нору, и все будет наоборот: там, где бегали суслики, будет тихо, а бегать начнут у той норы, от которой уйдешь. Гераська встал и спрятался за камнем возле норы, на которую показывал Витьке. Из нее не появилось больше ни суслика. Гераська перешел ко второй норе, к третьей — и всюду суслики как вымирали. Тогда он взял телогрейку, свернул и поставил возле норы, а сам ползком пробрался к соседней норке. Лежал долго и наконец дождался — суслик встал перед ним столбиком, сложил на груди лапки, свистнул и опять юркнул в нору.

— В каждом деле смекалка нужна, — сказал довольный Гераська, поднял с земли телогрейку и накинул на плечи. Телогрейка сзади была изодрана сусликами. Гераська снял ее и покачал головой.

— Вот тебе и обманул! — Он бросил телогрейку в кусты. — Пускай гнезда делают.

Они долго шли по плато и наконец пересекли его. Солнце освещало скалистые горы, стоявшие вразброд до самого горизонта. Причудливые скалы, то закругленные, то острые, как акульи зубы, венчали их вершины. Нужно было спускаться в каньон и идти к отрогам полуразрушенного вулкана.

В каньоне из низкой травы засохшими кустами торчали сброшенные оленьи рога. Витька поднял обеими руками большой рог — он был намного больше того, который видел в аэропорту, когда прилетел на Камчатку. Хорошо бы, конечно, привезти домой такой сувенир, но уж очень трудным был путь по бездорожью.

Сухие долины прорезали склоны каньона. Местами промытые водой ущелья шириной всего метров в десять врезались в рыхлые вулканические породы метров на сто. На дне этих ущелий вода шумела только весной, когда таяли снега или когда поблизости просыпался вулкан и горячим пеплом плавил снег. Но и тогда эти речки никуда не впадали. Они тонули в песках, которые сами за множество лет вынесли с гор.

Впереди на стене каньона по уступу ходил медведь и деловито переворачивал камни. Витька заторопил к нему Гераську. Но тот не особенно спешил: в заповеднике запрещено стрелять медведей, а Гераська привык подходить к ним только с пулями наготове — кто знает, что у зверя на уме.

Витьке хотелось выяснить, что выискивает медведь под камнями, и он уговорил Гераську подойти ближе. Гераська взял лошадей под уздцы, а Витька с трудом полез по крутой стенке каньона. Для каждого шага надо было искать подходящий уступ. Гераська стоял на дне каньона и видел, что медведь тем временем начал спускаться вниз, и тоже с трудом. Одно время и Витька и медведь были на одном уровне, только метрах в ста друг от друга. И ни тот, ни другой не слышали, что рядом кто-то есть.

Витька забрался на уступ и лег отдышаться, а медведь тем временем спустился вниз и жадно начал лакать из ручейка воду. Сверху Витька с удивлением увидел медведя, когда тот зашлепал по ручью. Медведь спокойно уходил в нагромождения скал. Так и не удалось узнать, что искал он под камнями. Все камни, под которые Витька мог бы заглянуть, уже перевернул медведь, а другие оказались не под силу и медведю. Пришлось Витьке спуститься вниз ни с чем.

Дальше путь лежал по распадку, круто уходящему вниз. Треугольный желоб распадка был забит плотным, не растаявшим за лето снегом. Солнце только выщербило его блестящую поверхность. Снег был такой твердый, что лошадиные копыта не оставляли на нем следов.

Лошадей вели под уздцы. Витька с Голубкой шли впереди, за ними Гераська вел груженного вьюками Ветерка. До конца спуска оставалось метров семьдесят, когда сзади раздался непонятный шум. Витька обернулся и увидел, что Гераська стоит один, а рядом зияет большой провал в снегу. Ветерок со всеми вьюками провалился куда-то вниз. Гераська хотел заглянуть в провал, но глыба снега обвалилась прямо перед ним, и он отскочил назад.

Витька осторожно отвел Голубку к не покрытому снегом склону распадка. Земля на стыке со снегом была пропитана водой, и лошадиные ноги вязли в жидкой грязи. Но это было лучше, чем рухнуть куда-то в преисподнюю. Еще не решили, что делать, как внизу, в конце распадка, неожиданно появился Ветерок. Как ни в чем не бывало он вышел из-под снега и, повернув голову, смотрел на людей — ждал, скоро ли придут. Снежник оказался всего лишь толстой коркой снега, которая держалась на склонах распадка. Под ней протаяла длинная пещера, в нее и провалился Ветерок. По ней же благополучно вышел внизу из-под длинной снежной крыши.

Начались отроги вулкана. По склонам росли карликовые ивы, не выше сапог. Земля под ними, как хвоей в еловом лесу, была усыпана сухими коричневыми орешками заячьего помета. В этих карликовых ивняках собирается в какое-то время года множество зайцев.

За ивняком — каменистые россыпи, трещины, крутые подъемы. Все это было едва под силу непривычным к горным переходам лошадям. Раньше где-то в этих местах проходил путь с восточного побережья в долину реки Камчатки. Вьюки с лошадей делили на множество маленьких вьюков и грузили их на собак, потому что дальше лошади поломали бы себе ноги на острых камнях. Да и не было для них травы среди скал.

Впереди густо зеленела, видимо, уже последняя лужайка.

У гребня мелькнули светлые полосы и пропали по ту сторону небольшого хребта. Это снежные бараны, заслышав шаги, умчались за гребень. Гераська легонько дернул Витьку за руку и спрыгнул в трещину.

— Чего прятаться? — удивился Витька. — Они же убежали.

— Тихо, — погрозил пальцем Гераська. — Сейчас какой-нибудь вернется посмотреть, гонимся за ними или нет.

Землетрясение когда-то разорвало гору. Трещина была полузасыпана обломками скал, землей и вулканическим шлаком. На гребне, на фоне голубого неба, появился силуэт крупного снежного барана. Он долго неподвижно стоял и, когда убедился, что все спокойно, ушел к своему стаду.

С большим трудом удалось провести лошадей во впадину, где среди каменистых россыпей заманчиво зеленела большая полоса густой, сочной травы. Нужно было ставить палатку и начинать работу.

Они настораживали мышеловки-давилки, так называемые «ловушки Геро». Надо было посмотреть, сколько полевок попадет в них за сутки, соблазнившись смоченной подсолнечным маслом хлебной коркой. Нужно было хотя бы приблизительно узнать, сколько в этом районе мышевидных грызунов, которыми питаются соболь и другие звери.

В скале, недалеко от палатки, Витька нашел удобную нишу и приладил там аптекарские весы, чтобы потом взвешивать пойманных зверьков. Если ночью случится дождь, все останется сухим в этой похожей на стенной шкаф нише.

Ночью Витька не слышал, как хрустели травой лошади: ему снились какие-то кошмары. Утром он едва поднял голову — так сильно болела. Странно, раньше он и не знал, что такое головная боль. Выкарабкался из палатки, перед глазами все качалось.

Гераська сразу заметил, что на лужайке нет лошадей. Голубка вырвала кол и убежала вместе с Ветерком, который норовил удрать еще с вечера. Гераська пошел вниз, рассматривая кое-где заметные следы.

Витька, все еще страдая от головной боли, побрел проверить ловушки. Все сто ловушек оказались пустыми. Он пошел дальше по зеленой лужайке в надежде, что легкий ветерок избавит его от давящей боли. Вдруг впереди заметил медведя… Сомнения не было — среди невысокой травы лежал медведь. Но поза его была необычной. Он лежал на боку, поджав лапы, как будто спал. Витька подкрался ближе и с удивлением увидел: медведь мертвый. Никаких повреждений, травм на нем не было. Чуть в стороне Витька увидел лисицу — она тоже была мертва. Лежала, вытянув вперед лапы и положив на них голову с уже подсохшей на мордочке кожей… Рядом в траве Витька увидел и погибших полевок.

Витька попятился от этого мертвого царства, не понимая, что случилось.

Гераська тем временем тащил лошадей за поводья.

— Дурень! — ругал он Ветерка. — Посмотри, какая трава! А ты жрать не хочешь.

Витька показал Гераське мертвых зверей, и тот сразу переменился в лице, заторопил:

— Давай быстрее уходить отсюда, а то будем лежать вот так же. Надо грузить все — и дальше отсюда. Ты думаешь — Ветерок, он дурак? Он лучше нас понимает. Еще ночью удрал… Слышишь, как газом пахнет. И у меня башка как с похмелья. Потравимся здесь.

Витька подошел к нише. Из трещин шел резкий, неприятный запах газа. Весы, которые еще вчера были блестящими, стали шершавыми, серыми, как будто обсыпанными золой — покрылись слоем окисла.

— Быстрей собирайся, — торопил Гераська. — Слышал, ночью в земле поуркивало? Дыхнет вулкан каким-нибудь газом — и ни один профсоюз не поможет. Всех зверей поморил. Лошади в сто раз нас умнее.

Спешно погрузили все вещи и ушли от ядовито-зеленой лужайки. Трава на ней была, наверное, такой яркой из-за обилия углекислого газа.

— А я не пойму, чего у меня голова как с похмелья. И не знаешь, от чего помрешь. Тут где-то ручей есть: брось туда капканы, а на другой день вынь — всю ржавчину отъест, заблестят как никелированные. А на вид вода как вода.

Когда вышли из отрогов, возвращаться в поселок надо было разными путями: Гераське с лошадьми старым маршрутом, а Витьке еще нужно было просмотреть путь до туристской тропы, которая шла вдоль берега океана.

Чего, казалось бы, сложного: пройти долиной реки к океану. По берегу в траве хорошо набитая медвежья тропа; иди да иди. Витька и шел, пока не оказался прижатым к воде обрывистым берегом. Не задумался вовремя, почему отвернула от воды медвежья тропа, полез напролом. Пришлось возвращаться и по отлогому берегу выбираться наверх.

Идти каменноберезовой тайгой было не так-то просто. То и дело приходилось огибать острова кедрового стланика, продираться сквозь заросли рябинника. Витька присел отдохнуть и увидел невдалеке крупного медведя. Темно-бурая, почти черная шерсть его лоснилась На солнце. Витька заметил сук на березе, которого коснулся спиной медведь, и подумал: «Потом измерю расстояние и узнаю высоту зверя».

Медведь шел свободно, и Витька понял — идет по тропе. Когда зверь отошел подальше и пропал в зарослях, Витька вышел на тропу. По ней идти было легко: тропа была хорошо проторенной — медведи ходили по ней часто. Скоро Витька отчетливо услышал шум океанского прибоя.

До берега оставалось немного, когда впереди раздался непонятный звук, как будто кто-то скреб землю. Витька осторожно прокрался до поворота и увидел, как медведь раскапывал кочку и рвал когтями корни травы. Он резко поворачивал голову — выслушивал, где шуршит полевка. Вдруг пружинисто перепрыгнул через кочку и побежал в заросли рябинника — чего-то испугался.

Трудно было поверить глазам, но по тропе пробирался маленький мальчуган лет трех в ярко-синей нейлоновой курточке и шапке с помпоном.

— Сашка! Ты куда опять ушел? — раздался мужской голос. — Иди, сейчас есть будем!

Подошедший мужчина в синем спортивном костюме нисколько не удивился, увидев на тропе Витьку. Впереди, на полянке, как раз ка пересечении туристской тропы с медвежьей, женщина, тоже в спортивном костюме, развязывала рюкзак. Это была семья туристов из Владивостока. Они ходили в Долину гейзеров и теперь возвращались обратно.

Сынишка, видя, что мать занята, опять побрел в заросли травы по медвежьей тропе.

— Не боитесь, что медведь его напугает? — спросил Витька.

— Что ты, какие тут медведи! — махнул рукоп мужчина. — Мы уже две недели на Камчатке — и ни одного не видели.

Глава 16

В поселке произошло событие, собравшее всех мальчишек: привезли невиданного тумановскими ребятишками зверя — козу. Если бы привезли живого медведя, смотреть его не собралось бы и половины ребят. Подумаешь, невидаль — медведь! А это — живая коза!

Мальчишки окружили привязанную к столбику козу, мешали ей щипать траву. Кто посмелее, подходил и даже дотрагивался до нее рукой. Скоро коза привыкла к новому месту, осмелела и начала расправляться с мальчишками. Если кто-нибудь подходил ближе, она бросалась на смельчака, и зачастую тот под дружный хохот вперевертку летел от козы. У тумановских мальчишек это стало чем-то вроде состязания тореадоров: кто подойдет ближе, а потом сумеет удрать невредимым.

Витька обогнул мальчишеское сборище и подошел к берегу океана. Он сверкал мириадами бликов под сине-голубым небом, День был жаркий и удивительно тихий для Камчатки. Было воскресенье, и на берегу океана собралось много народа. Первый раз Витька видел, что в океане купались. Вода всегда была холодной и только в такую необычную жару немного прогрелась. В этот день берег превратился в пляж, хотя и с темным песком. Люди загорали на нем, будто где-нибудь на берегу Черного моря.

Витька быстро разделся и забежал в воду. Дно, прилизанное за миллионы лет океанскими волнами, было твердым, как асфальт, только гораздо лучше отшлифовано прибоем. Океанский вал неторопливо подкатил и ласково, но властно оторвал Витьку ото дна и поднял на своей пологой спине. Плыть в крепкосоленой океанской воде было намного легче, чем в речной. Между редкими океанскими валами можно было какое-то время плыть, как между берегами реки. Витька заплыл далеко от берега, и ему стало жутковато. Все-таки Великий океан. Вдруг где-то поблизости прогуливается акула.

У самого песка, куда заходили только опавшие на мелководье волны, купались ребятишки. Ни у одного не было надувной детской игрушки. Зато у каждого было по яркому шару — синие, черные, зеленые, красные пластмассовые и стеклянные поплавки тралов, которые щедро доставлял океан.

Но безмятежность этого теплого и тихого дня была неожиданно нарушена. Произошло это так. Мать Кости — знакомого Витьке капитана, которую все в поселке звали просто тетя Оля, с утра прислушивалась к необычной тишине. Она вспомнила, что так же тихо было двадцать лет назад, в тот страшный день, когда большая волна — цунами — неожиданно обрушилась на поселок. Вся семья тети Оли выскочила из дома и оказалась по пояс в воде. Хотели бежать наверх из распадка. Но, откатываясь, вода повалила семилетнего Костю и потащила вниз. Он сумел подняться на ноги, крикнул: «Мама!» — и опять пропал в мутной крутящейся воде. Отец бросился за ним.

К счастью, Костя застрял между кольев изгороди и остался жив. А отца нашли только через три дня…

В тот день все началось с такой же, как сегодня, зловещей тишины. Смолк шум прибоя, к которому люди привыкают, как к тиканью часов… И вот опять как будто остановились часы. Тетя Оля вышла на улицу. Океан молчал. На сердце стало тревожно.

Вскоре в дом почти вбежал сын и торопливо сказал:

— Дай поесть. Сообщили, волна идет.

Она поставила на стол давно приготовленный обед и побежала к соседке, у которой трое детей, чтобы предупредить об опасности. Ей страшно было за сына. Но он капитан и должен уйти в море, если идет волна. Там она для них не опасна.

Скоро поселок был похож на растревоженный муравейник. Никому не надо было объяснять, что такое цунами. Обжитые дома могли погибнуть и через час, и через несколько минут. Люди устремились на аэродром — самое высокое место в поселке.

Витька ворвался в дом, схватил папку с записями наблюдений, ружье и тоже кинулся к аэродрому.

А из поселка все торопились в гору люди. Кто бежал налегке, кто нес узлы, чемоданы. Молодая женщина волокла в гору двух ребятишек. Мальчишка прижимал к себе черного котенка с вытаращенными зелеными глазами, а девочка — куклу.

Люди, собравшиеся на аэродроме, говорили о цунами, и Витька узнал о ней много подробностей.

Волна могла оказаться высотой с двенадцатиэтажный дом и налететь на берег со скоростью самолета. Двадцать семь тысяч человек было смыто когда-то в японском городе Хонсю. На побережье Перу обрушилась волна высотой в двадцать метров. За девятнадцать часов она пробежала весь Тихий океан до Новой Зеландии. Там высота ее была только четыре метра, но и эта четырехметровая волна погубила двадцать пять тысяч жизней.

«Хорошо, — думал Витька, — что теперь есть „служба цунами“. Заранее предупреждают людей о волне».

Все смотрели в сторону океана, ждали, когда же появится эта страшная, неотвратимая волна.

А вода у берега держалась все на том же уровне. Обычно минут за пять, а то и за сорок до прихода волны она начинает отступать от берега.

Внизу, в поселке, уже не было видно ни одного человека. Дома стояли пустые, многие — с незакрытыми дверьми.

— Господи, утонет, утонет моя Машка, — причитала рядом с Сергеем Николаевичем женщина — в распадке паслась ее привязанная коза.

Сергей Николаевич посмотрел на океан, потом на часы, как будто знал расписание, по которому приходит волна, и побежал вниз. Несясь под уклон, он, как мельница, махал руками, чтобы не упасть. Подбежал к козе, расстегнул собачий ошейник и кинулся обратно. Коза догнала его и поддала сзади рогами, Сергей Николаевич отбился от козы и опять побежал в гору. Коза трясла бородой, вскидывалась на задние ноги, бодала воздух и скакала рядом с ним. Какая-то женщина «успокоила» ее прутом.

В стороне от собравшихся торопливо ставили палатку. Вскоре оттуда пришла весть, что в поселке появилась еще одна жительница — родилась девочка.

Неподалеку от Витьки дед Сизый Нос рассказывал, как после той давнишней волны он охапками, как дрова, собирал по берегу бутылки со спиртом: волной тогда смыло магазин и продовольственный склад.

От рыбокомбината через поселок торопливо шли несколько человек. Среди них были директор комбината и капитан Костя — сын тети Оли.

— Кто первый сообщил, что идет цунами? — строго спросил директор комбината.

Выяснилось — первой оповестила всех тетя Оля.

— Ты же мне сам сказал… — подошла она к сыну.

— Я?! — удивился Костя.

— Ты же говорил: «Давай быстрее обед, волна идет!»

— Так «Волна» — это же катер! Катер так называют!..

Глава 17

Когда Витьку отпустили в тайгу собирать материал для картотеки биологических наблюдений, он взял с собой Букета.

Как только пришли в избушку, Витька сразу приготовил и ужин и завтрак, чтобы на рассвете уйти в тайгу. Такие дни, когда все время можно посвятить медведям, выдавались нечасто. Он мог при желании круглые сутки наблюдать за ними и попутно записывать наблюдения за другими зверями и птицами.

Ночью Витька и спал и не спал: боялся пропустить рассвет. Не терпелось уйти в тайгу, встретить Рема… Когда чуть-чуть посветлело, оделся, надел болотные сапоги и вышел.

Рассвет наступал лениво. Лес еще стоял сплошной темной стеной. Серую воду речки едва можно было отличить от травы…

Но кончилось зябкое утро, поднялось и уже припекало солнце, а Витька так и не смог найти Рема. Побывал на ягодниках, осмотрел кедрачи, видел оленя, лисицу, множество птиц, заполнил целую стопку биологических карточек, а Рема так и не встретил.

И вдруг внизу, в распадке, проплыла в траве бурая спина медведя. Чуть в стороне Витька увидел второго зверя. Это были средних размеров молодые медведи, которые давно уже расстались с матерью, но пока не расставались друг с другом. Оба бурые, самец чуть светлее и крупнее самки.

Медведица задержалась, а ее брат неторопливо стал подниматься по склону. По вздрагивающей высокой траве Витька видел, что медведь, если не изменит направления, пройдет недалеко от него, чуть правее. Медведица внизу перестала есть траву, приподнялась на задние лапы и замерла — прислушивалась. Брат шуршал травой на склоне. Она не пошла по его следам, а начала подниматься по склону. И получалось, что она пройдет от Витьки с другой стороны, левее. Он притаился за Деревом. Да и трава была высокая, вряд ли медведи заметят…

Как и предполагал Витька, один медведь проходил от него левее, другой — правее. Когда они поравнялись с ним, Витька пригнулся и, стараясь как можно меньше шуметь, пошел между ними. Идти по высокой камчатской траве без шума могут только медведи — и то, когда крадутся или прячутся от опасности. Но расчет был такой: каждый из них примет шорох его шагов за шаги другого медведя, если только ветерок не нанесет запах.

Самец шел от Витьки шагах в пятидесяти, самка всего шагах в двадцати. Вдруг она шумно выдохнула воздух, резко развернулась и побежала вниз по склону, тут же пропав в шеломайнике. «Наверное, к ней тянул ветерок, — подумал Витька, — сразу учуяла!»

Самец поднялся на задние лапы, выставил из травы голову и грудь. Витька пригнулся еще ниже и, шумя травой, на четвереньках пошел к медведю, не зная, как он примет такой маневр. Медведь решил, что это идет к нему сестра, и пошел дальше. Витька продирался за ним шагах в пятидесяти.

Все шло хорошо, но медведю вдруг вздумалось поразвлечься. Подошел к молодой березке, встал на задние лапы и, сгибая ее, перехватывался лапами ближе к вершине. Повис и, согнув березку, повалился на землю, задрав вверх лапы. Потом встал, явно поджидая сестру.

Витька заворочался в траве и стал чавкать, будто это пасется в траве медведица. Медведь издал неясный, похожий на вздох звук. Звук этот явно требовал ответа, потому что, не получив его, зверь встревожился, вскинулся на задние лапы, охнул и опрометью бросился бежать.

Других медведей Витька в тот день не встретил. Вечером вернулся к избушке и стал крепить антенну. Залез на крышу, привязал к шесту провод, а другой конец укрепил на березке. Приемник рявкнул на Букета так, что тот сбил ведро с водой. Пока Витька прибирал в избушке, что-то произошло на улице. Приемник зашепелявил, а обрывок антенны заскреб по стене. Витька выглянул в дверь. У березки стоял Рем. Целый день он пропадал неизвестно где, а едва загудела на ветру антенна, он тут как тут и уже выяснил, что гудит.

Рем, как обычно, поманил лапой. Пришлось дать ему сахара, чтобы опять пришел утром и можно было бы ходить за ним по тайге… Он пришел, но в тайгу уходить и не думал. Полдня сидели друг против друга, ждали, у кого быстрее лопнет терпение.

Наконец Витька встал и выпустил из избушки Букета, чтобы тот отогнал Рема в лес. Сам Витька этого сделать не мог, не хотел портить отношений. Но Букет не обратил на Рема внимания. Рем же, напротив, увидев Букета, подбежал к Витьке почти вплотную.

Это Сергей Николаевич испортил медведя. Когда Витька улетал в Долину гейзеров, он кормил Рема чуть ли не до отвала. И всегда выходил из избушки с Букетом — для страховки, чтобы тот в случае чего остановил медведя. И Рем усвоил: появился Букет — будут кормить.

На этот раз ничего не дали. Но Рем все равно упорно не уходил. Манил Витьку лапой, а когда тот был в избушке, понуро сидел в траве и ждал.

И на другой день Рем опять сидел и ждал, когда накормят…

Тогда Витька завязал проволокой дверь, забрал с собой большую часть продуктов на случай, если Рем опять устроит грабеж со взломом, и ушел вместе с Букетом.

Медведь остался сидеть, даже не посмотрел им вослед.

Вернулись на закате солнца. Рема не было. Он появился только утром. Немного потоптался около избушки и пошел по тропе. Витька поспешил за ним, довольный, что переломил упрямого медведя.

Но радоваться было рано. Рем перешел распадок и на взгорке в небольшой ямке улегся спать.

В тайге Витька не вмешивался в его дела, должен был только наблюдать и записывать. Витька выбрал поудобнее валежину поблизости и сел. Медведь лежал на брюхе, вытянув вперед лапы. Витька теперь для Рема вроде бы и не существовал. Только когда тот громко хрустнул веткой, медведь обернулся и неодобрительно покосился на Витьку.

Рядом с Ремом лежал сучок. Он взял его зубами и задумчиво, лениво стал стричь на мелкие кусочки. Потом положил голову на согнутую лапу, закрыл глаза. Голова тут же сползла с лапы на землю. Не просыпаясь, он положил ее на лапу… Это повторилось одиннадцать раз. Потом голова так и осталась лежать на земле, а медведь захрапел самым настоящим человеческим храпом, от которого Витьке даже было как-то не по себе. Если не смотреть на медведя, скажешь: рядом спит человек.

Сидеть и ждать, когда проснется медведь, — занятие нудное. Витька подробно описал место, где спал Рем, и стал записывать на карточки биологических наблюдений всех птиц, которых видел в округе…

Вдруг Рем вскочил, дико смотрелся и, прежде чем Витька сообразил, что случилось, рухнул на бок и опять закрыл глаза. Ему, видно, приснился страшный медвежий сон. Скоро он опять самозабвенно храпел.

Витька сидел на валежине и проклинал медведя за то, что он такой соня. Но вот Рем перестал храпеть. Открыл глаза и настороженно запрядал ушами. Явно что-то услышал и готов был в любую секунду вскочить и удрать.

Сзади появилась лисица. Рем лежал к ней спиной, но по шороху шагов понял, кто его разбудил. Лисица прошла мимо, Рем сел, сладко зевнул, задрав морду, и, к Витькиному удовольствию, наконец-то встал и пошел.

Но в этот день он задался целью преподносить неприятные сюрпризы — двинулся напрямую через болото. Ничего не оставалось, как лезть за ним. К счастью, ружье, полевая сумка с патронами и записями остались сухими — Витька нигде не провалился выше пояса.

На границе болота и каменноберезового леса на невысоких корявых кустах росли дымчатые с синим налетом крупные ягоды, немного похожие на виноград. Это были ягоды камчатской жимолости. Витька не мог пройти мимо лучших на Камчатке ягод. Их можно было рвать даже на ощупь.

Рем сразу понял — найден хороший куст и так бесцеремонно подошел, что Витька побоялся, как бы он не стал лапами объяснять, кто в тайге хозяин. Пришлось отойти к кусту поменьше.

Обобрав ягоды, двинулись к кедровому стланику, продрались через него по медвежьей тропе и долго шли каменноберезовым лесом. В зарослях рябинника Рем ненадолго остановился, поел крупных оранжевых ягод камчатской рябины и пошел вдоль небольшой речки.

Витьке казалось, что Рем идет куда глаза глядят. Но медведь вдруг круто повернул, и тут стало ясно, что Рему хорошо известны эти места — он принялся боком тереться о березку. Ствол ее был давно отполирован медвежьими боками, а земля вокруг вытоптана лапами Рема. Это было одно из пограничных деревьев, на котором зверь оставил свои метки. Метки были совсем не такие, какими ожидал их увидеть Витька. Сколько он ни ходил по медвежьим местам, ни разу не видел в камчатской тайге отметок, которые медведи делали бы на деревьях когтями. Их не было и на этой березе. На высоте, на которую Рем мог дотянуться на задних лапах, береза была изгрызена клыками. Такие же закусы были и на обычной высоте, когда Рем стоял на всех четырех лапах.

Витька перебрался на другую сторону речки. Там не было ни одного следа Рема. Зато много наследил другой медведь, крупнее. Эта неширокая речка с отвесными бережками служила границей двух медвежьих владений…

Пока рассматривал следы, Рем пропал. Витька едва не свалился в речку, торопливо перебираясь по шаткому навалу сучьев. Бросился в заросли рябинника. Но там Рема не было. Витька выскочил из кустов, не зная, куда бежать — столько троп, столько кругом высокой травы, где не только медведя — лошадь не заметишь. Витька пошел наугад, дальше, вдоль берега. Но как ни спешил, не нагнал медведя.

Вернулся к следам соседа Рема. У Витьки давно стало правилом — точно, в натуральную величину, рисовать следы каждого нового медведя. Стоило несколько раз зарисовать следы медведя — потом узнавал их, где бы ни встретил. Следы отличались по величине, по форме подушки, у иных чуть больше отставлен в сторону палец или сломан коготь… При беглом взгляде на следы все это не очень заметно. Но на рисунках различия виделись сразу. Потом Витька легко подмечал их и на следах. Старался не только зарисовать след, но и увидеть медведя, который его оставил. Со временем он узнал, что если ширина подушки лапы больше восемнадцати сантиметров, то длина медведя превышает два метра. Если ширина лапы четырнадцать-пятнадцать сантиметров, длина зверя не меньше полутора метров. При ширине лапы до одиннадцати сантиметров длина медвежонка больше одного метра. Хорошо бы усыпить несколько медведей пулями-шприцами и не на глаз, а точно узнать соотношение длины медведя и ширины лапы. Но о таких пулях Витька пока мог только мечтать.

Чтобы удобнее было переходить речку — границу медвежьих участков, Витька разрубил надвое сломанную ветром березку и перебросил с берега на берег — получились удобные клади. Но когда через некоторое время он вернулся к этому месту, кладей не было — исчезли! Что случилось, куда они делись? Он так и не смог понять.

Пришлось вырубить крепкий кол и с его помощью передвигать к речке толстую валежину, чтобы верхним концом она упала на другой берег.

На следующий день Витька увидел, как бесшумно может ходить медведь. Рем осторожно переставлял лапы. Они касались земли плавно, без малейшего шороха. Витьке как будто заткнули уши: Рем раздвигал мордой траву, и она бесшумно смыкалась за ним.

«Может, секрет в подушечках лап?» — думал Витька. Ими медведи могут «слышать» малейшие колебания почвы — издали чувствовать даже самые тихие шаги.

Вдали, на том берегу речки стоял крупный черный медведь. Он заметил Рема и смотрел в его сторону. Рем открыто, не таясь, двинулся к нему. Звери остановились друг против друга, каждый на своей территории. Их разделяла речка.

Черный пошел вдоль берега. Рем, косо поглядывая на него, тоже засеменил по своему берегу. Медведь приближался к Витькиной переправе, и Рем начал нервничать. Движения стали резкими, дергаными. А когда черный остановился возле бревна, Рем торопливо подбежал со своей стороны к бревну и взъерошился, как еж. Сосед его, гораздо больший по размерам, тоже насупился и поставил лапу на бревно. Рем фыркнул и запрыгал возле бревна. Сосед не решился нарушить границу, пошел дальше, а Рем, как только медведь скрылся за поворотом, ухватил бревно лапами, легко столкнул его в воду и побрел к зарослям стланика.

Теперь было ясно, куда пропал первый мост: его тоже сломал Рем, чтобы избежать пограничных инцидентов.

Когда черный шел вдоль берега, Витька успел заметить две березки, между которыми точно умещался зверь. Измерил расстояние — два метра и тридцать сантиметров.

Нежданно-негаданно Рем преподнес Витьке неприятный сюрприз. Витька всеми силами старался отучить его выпрашивать подачки, и оказалось — перестарался: Рем перестал ходить к избушке. Витька уже готов был чуть-чуть подкармливать его, чтобы поддерживалась связь… Но Рем не приходил.

Однажды ночью звякнула на улице консервная банка. Витька торопливо слез с нар. Букет даже не шевельнулся, как будто говорил: «Не понимаешь, что ли, кто шумит? Твой Рем сгущенку ищет!»

Витька посмотрел в окошко. Медведь что-то искал в помойке. Серебристый свет заливал округу. В нем будто призрачными стали деревья. Как рыбья чешуя блестела вода в речке. За вершину горы зацепилась луна — такая яркая, что по краям у нее светился искрящийся нимб.

В яркий четырехугольник света Витька протянул руку с часами — было два часа ночи. Оделся, взял ружье и осторожно, чтобы не скрипнула, открыл дверь. Главное — не испугать Рема неожиданным появлением. Витька неторопливо пошел к медведю. Рем приподнялся на задние лапы, потянул воздух и опять стал вылизывать консервную банку. Витька подбросил ему еще одну, с остатками сгущенки. Медведь вылизал ее и лениво поплелся прочь краем болота. Витька пошел стороной, по тропинке, чуть припудренной светом луны.

Не часто удается понаблюдать за медведем ночью. Рем, пригнув голову, что-то вынюхивал, иногда чавкал. Витька свернул на его след в траве и попытался узнать, что он ел в болоте. Медведь почавкал возле кочки и пошел дальше, а Витька включил электрический фонарик и осмотрел всю кочку, стараясь найти какие-нибудь остатки пищи. То ли Рем ел корневища, то ли поймал полевку… Витька погасил фонарик и осмотрелся. Рема не было. «Он шел не быстро и не мог далеко уйти. Нужно идти вперед и слушать».

Болото кончалось. Трава стала выше. Витька остановился. Подозрительно хрустнула ветка в стороне и сзади. Ясно было — там крупный зверь. Но какой? Рем, казалось, должен быть правее. А веткой мог хрустнуть олень или другой медведь.

Страшно было идти в высокую траву. Днем Витька привык подавлять страх, а ночью в каждом темном пятне виделась опасность.

Витька пошел, вглядываясь в подозрительные предметы, в траву, в прогалы между деревьями. Из травы, седой от лунного света, поднялась черная в ночи медвежья башка. Зверь явно слышал Витьку, но не убегал. «А может, это другой медведь, который ночью привык считать себя хозяином?»

Свет луны прорвался меж облаков. Медведь опять утонул в траве. Только время от времени было видно его темную холку или силуэт башки с округлыми ушами. Над ним вились летучие мыши, ловили комаров, которые роем гудели над медведем. Витька подошел ближе и убедился — в траве был Рем. Он опять высунул башку и лапой стер с морды комаров. Когда медведь пропадал в высокой траве, по вьющимся летучим мышам, хорошо заметным на светлом от луны небе, было видно, где он.

Рем долго петлял по каменноберезовой тайге, катался по траве, давя на себе комаров, и в конце концов завел Витьку в незнакомые места. Луну закрыли облака, заморосил дождь. Брюки, куртка — все намокло. Витька задевал в темноте за валежины, путался в траве, а Рем вел и вел куда-то в неведомые края.

«Ничего, зато буду знать, что делают медведи ночью».

Рем полез по таким зарослям молодого березняка, что Витька едва продрался за ним. Нигде раньше он не встречал такой густой березовой поросли. К счастью, вышли на поляну, и Витька с удивлением увидел что-то темное. Это была какая-то избушка.

«Но что за избушка может быть в этих местах? Почему Гераська ничего не говорил о ней?» Витька даже перестал следить за Ремом. Все внимание было только на эту странную, неведомую избушку. В ней что-то громыхнуло. Витька отбежал, присел в траву.

«Что там за люди? Я же знаю, здесь, в заповеднике, никого не должно быть. Браконьеры? А может, еще хуже? Все-таки рядом граница… Надо последить, кто выйдет из нее утром…» Он сел в траву и стал ждать рассвета. Боялся, как бы в избушке не услышали стука его зубов.

Рем давно ушел, но Витьке сейчас было не до него.

Начало чуть светать. На фоне неба стала видна жердь над избушкой. И вдруг у Витьки ёкнуло сердце — к расщепленной вершине этой жерди недавно он привязывал антенну. «Елки-палки, это же моя избушка… Только все повернуто в другую сторону. Это Рем меня закрутил».

Ему было и радостно и обидно. Радостно оттого, что так неожиданно оказался дома, можно сбросить мокрую одежду, растопить печку и напиться чаю. Обидно, что не узнал поросль березняка возле избушки, обидно, что столько времени сидел и мерз.

В избушке заскулил, заскреб лапами Букет…

Глава 18

Витька сидел в научной части и переписывал таблицу для Галины Дмитриевны. В комнату вошел директор заповедника.

— Только что принесли заявление. У реки Шумной в туристском лагере по маршруту в Долину гейзеров появились медведи. Пугают туристов, подходят к палаткам. И вот с турбазы пишут: «Ставим вас в известность и снимаем с себя всякую ответственность за возможные последствия. Примите меры».

Директор хотел послать в лагерь Гераську, чтобы тот посмотрел на месте, как можно отвадить медведей. Но Гераська сказал: «Только если отстрелять. От своего дома их не отвадишь».

Никто не хотел согласиться с таким решением, и Витька вызвался попробовать отогнать медведей. На маленьком попутном вертолете он вылетел в туристский лагерь. В ногах едва уместился Букет.

— Звенит погода! До самого Охотского моря звенит! — кричал кому-то по радио вертолетчик.

Погода и правда словно звенела. Сверху хорошо было видно залитую солнцем каменноберезовую тайгу. На отлогий берег накатывались океанские волны с белыми гривами. Внизу над зеленой водой пестрели белые черточки чаек. Только на конусные вершины вулканов даже с вертолета нужно было смотреть снизу вверх.

У подножия вулкана белели три маленьких квадратика палаток вулканологов. Из одной выскочил человек, замахал руками, запрыгал на месте. Было видно: он что-то кричал. Вертолет сделал вираж и, повалив траву сильными струями воздуха, сел на поляне. К ним подбежал молодой грузин.

— Что случилось? — отодвинув стекло кабины, крикнул вертолетчик.

— Здравствуй, дорогой! Ничего не случилось. Хорошо все!

— А чего же ты руками махал?

— Как же, дорогой, вертолет увидел. Редко здесь летаете, радовался, вот и все! Привет Коле передавай! Большой такой, веселый, у вас работает!

— Спасибо, передам. Бывай здоров!

Не успел вертолет набрать высоту, как сделал резкий крен и как будто стал падать — так быстро снижался к небольшой тундрочке. Посреди нее белел крупный зверь. Когда вертолет выровнялся, Витька увидел белого медведя, не такого, который живет во льдах, а обычного камчатского медведя, только белого — альбиноса. Медведь во все лопатки улепетывал к березняку. Вертолет быстро нагнал медведя. Шерсть зверя была белой с чуть заметной желтизной. На прыжках эта длинная лоснящаяся шерсть переливалась волнами.

— Ребята говорили, белого медведя тут видели. А я все не верил, думал, с лошадью путают, — кричал Витьке пилот. — Лошадь тут одичавшая живет, тоже белая. А теперь сам видел.

Витька долго не мог прийти в себя, потрясенный такой удачей: ему посчастливилось увидеть медведя-альбиноса!..

Когда показалась река Шумная, белая от пены на перекатах, летчик кивнул на поляну, где стояли палатки туристского лагеря.

— Когда первый раз прилетали, рейки для палаток привозили, мы на поляне сели, а два медведя по ту сторону шеи вытянули и на нас смотрели. Эти, конечно, обыкновенные были, рыжие.

На большой поляне у впадения Шумной в океан стояли туристские палатки и легкий навес над длинным столом. Туристы останавливались в этом лагере всего на сутки. Группа только пришла, так что туристы ничего не могли рассказать о медведях. А рабочему турбазы, Женьке, медведи так осточертели, что он не только говорить, слышать о них не хотел.

Витька сразу же отправился обследовать окрестности лагеря. С одной стороны поляны стеной высился черный базальтовый мыс, с другой — бурлила Шумная. Спереди на поляну катились белые океанские валы, а сзади за небольшим ручейком поросли ивняка переплелись с шеломайником и другой высокой травой — словом, были камчатские травяные джунгли. Оттуда и наведывались в лагерь медведи. По множеству медвежьих троп и тропинок в траве возле лагеря было ясно, как часто звери бывают здесь.

Песчаные косы Шумной были испещрены четкими отпечатками следов двух молодых медведей.

Женька, узнав, что Витька специально прилетел избавить лагерь от медведей, затащил его к себе, накормил обедом и предложил поселиться в своей служебной палатке. Палатка была с краю, и это устраивало Витьку. К ней чаще всего должны были подходить медведи. Прежде чем отваживать медведей, хотелось понаблюдать за ними.

Вечером, когда загорелись туристские костры и забренчали гитары, по лагерю вдруг пронесся клич: «Медведь!» Лагерь загудел. Из палаток выскакивали туристы, бежали к реке. Витька — вместе со всеми.

По берегу Шумной неторопливо шел молодой медведь. Он был худой, длинноногий и казался плоским. Туристы свистели, кричали. Другие останавливали — зачем, мол, прогоняете.

Медведь потоптался на берегу и, когда шум чуть поутих, пошел прямо на людей к лагерю. Все бросились к палаткам. Здоровый мужчина схватил под мышку великовозрастного сына, пожалуй, ровесника Витьки, и помчался с ним.

Но медведь не собирался никого догонять, повернул и спокойно пошел к зарослям шеломайника. Но вид его говорил, что он очень доволен произведенным впечатлением.

Медведь ушел. Пожилая женщина, проходя мимо палатки, возбужденно заговорила с Женькой, что, мол, ей первый раз в жизни довелось увидеть медведя.

— Подумаешь, какое дело, — серьезно ответил Женька. — Это наш медведь. Мы его знаем. Вот даже верхом на нем катаемся. — Он показал на вьючное седло около палатки.

Женщина, взглянув на необычное седло, тут же с жаром принялась рассказывать своей соседке: «Вы видели, они даже верхом на них катаются!»

— Ты гляди, поверила! — удивился Женька. — А я Даже смотреть его не пошел, боюсь я их. Ну их к черту, этих медведей.

Когда суматоха улеглась, выяснилось, что пропал весь запас сливочного масла. Пять килограммов. В полиэтиленовом мешке его опустили в холодный ручей. От мешка остались только клочки с веревочкой. Оказывается, когда все туристы убежали смотреть медведя, с другой стороны из зарослей вышел второй и обнаружил мешок.

Рано утром, когда лагерь еще спал, Витька нашел медведей на небольшом рукаве Шумной. Рукав протекал в узкой аллее сомкнувшихся вершинами деревьев. Желтые полосы веселого утреннего солнца исчертили поперек всю протоку. В этих золотых полосах барахтались в воде медведи. Они подняли такой шум, какой могли позволить себе только звери, которым некого бояться. Они бегали друг за другом, ныряли, шлепали по воде лапами. Брызги летели веерами. Один повалил другого и подержал под водой чуть больше, чем можно было. Медведь вывернулся из-под обидчика и, чихая, бросился в драку. Озорник, хоть и был больше ростом, не стал сопротивляться. Чувствуя вину, пустился наутек в траву. Больше они к воде не вышли.

Вечером в лагерь прибыла новая группа туристов. Появление медведей, как обычно, встретили восторженными криками. Сразу украсть что-нибудь медведям не удалось, и они целый вечер развлекали туристов. Те бросали им сахар, конфеты, колбасу, а медведи когтями раздирали траву, разыскивая лакомства, наперегонки бросались за колбасой, челноком ходили по берегу небольшого ручейка, который отделял их от людей. Медведей, как обычно в таких случаях, прозвали Машкой и Мишкой.

Пока в лагере было людно, звери не переходили ручей, не нарушали границу. Но когда туристы насмотрелись и разошлись по палаткам, медведи перебрались в лагерь. Витька сидел в сторонке и непрестанно наблюдал за ними.

Первым делом они направились под навес к длинному столу. Подобрали оброненные куски, крошки, проверили, нет ли чего в ведрах. Потом подкрались к большой помойной яме. Она была вырыта в земле в стороне от лагеря. Сверху ее закрывал дощатый настил с небольшим квадратным отверстием посередине. Медведи один за другим протиснулись в люк. Вылезать через отверстие вверху было неудобно, и они прокопали сбоку под настилом удобный лаз. На дне ямы было множество консервных банок. Медведи почти не гремели ими. Вели себя предельно аккуратно. Потом потихоньку, с оглядкой, выбрались через свой лаз и быстро, как бы кто не увидел, удрали в травяные заросли.

Вскоре все потопила ночная темнота. Заметны были только белые пятна палаток. Витька вернулся в палатку, думая, что медведи тоже будут спать.

Но утром оказалось, что они возвращались в лагерь. И коли уж посещение помойки прошло безнаказанно, они еще немножко пошалили: разорвали на ленточки клеенку на длинном столе под навесом и утащили фотоаппарат, который какой-то беспечный турист оставил на сучке возле палатки. Витька нашел фотоаппарат на медвежьей тропе в зарослях. Медведь искусал лишь ремешок.

Турист вначале не поверил своим глазам. И, рассматривая ремешок, еще раз строго переспросил:

— Точно медведь покусал?

— Конечно. Да вы не беспокойтесь, фотоаппарат же целый.

— Да. Но ремешок!.. — Турист подбежал к приятелю. — Посмотри, что у меня есть. Видишь — медведь покусал. Посмотри, какой сувенир с Камчатки! — кричал он, тряся ремешком.

После завтрака группа отправилась в Долину гейзеров и лагерь опустел.

Букет прибежал с раздутыми боками — наловил себе рыбы в ручье. Он забрался в пустую палатку и сладко заснул.

Вечером, как обычно, лагерь опять загудел: пришли сразу две группы туристов. Одна направлялась в Долину, а группа школьников уже побывала там и возвращалась в поселок. Ребята устали, кое-как затащили в палатки рюкзаки и, не раздеваясь, повалились на спальные мешки. Но стоило появиться медведям, все сбежались на берег ручья, и ребячьи голоса звенели, пока дежурные не скомандовали: ужинать! Ребята уселись за длинный стол под навесом, перед каждым стояла миска каши со свиной тушенкой.

Как только медведи остались без зрителей, они перебрались через ручей и направились к столу. Девочка, сидевшая с краю, испугалась и выскочила из-за стола. Мишка постоял и, не получив никаких подачек — продукты у ребят почти кончились, — решил, что с ним обошлись негостеприимно. Поставил передние лапы на край стола, понюхал кашу в миске и под хохот ребят принялся вылизывать ее длинным языком. Есть, держа голову набок, было неудобно, и он взгромоздился на стол. Тут же от стола отбежали ребята, которые сидели поблизости, — это все-таки был настоящий медведь.

Каша ему понравилась. Рыча, он прошел по столу, и скамейки вокруг сразу опустели. Машка тоже забралась на стол. Медведи быстро уплетали кашу, раскидывали миски лапами и шли по столу навстречу друг другу. Голодным ребятишкам было уже не до смеха.

Витька прибежал на шум и колом ударил по столу. Медведи спрыгнули и нехотя побежали к ручью. Видя, что они струсили, ребята закричали, заулюлюкали, и медведи торопливо убежали в заросли.

С новой группой туристов пришло грозное письмо директора заповедника: «Во что бы то ни стало примите меры избавить лагерь от медведей, любыми способами, вплоть до отстрела».

Витька заторопился «принимать меры». Надо было спасать медведей. Еще в поселке он запасся в аптеке рвотным порошком. Надумал этим средством отучить медведей ходить в лагерь. Не скупясь, насыпал порошка в куски хлеба с маслом. Для верности начинил порошком колбасу. Разбросал все это за ручьем, откуда медведи чаще приходили в лагерь. Обычно они наперегонки сжирали все, что им ни бросят: «посоли камень — и тот проглотят», как сказал один из туристов.

Но медведи вовсе не были такими бесшабашными, как казалось. Колбасу они съели только с краев, где не было порошка, а к хлебу не притронулись совсем. В отместку они ночью сорвали все веревки с мачты посреди лагеря и вместе с ними — туристский флаг.

После неудачи с порошком Витька, как только медведи появлялись в лагере, бросался к ним с дубиной и гнал с территории. Букет же не трогался с места. Даже отворачивался с таким видом, будто хотел сказать: «Глаза бы мои на тебя не смотрели. Чего носишься без толку?» Но Витька не сдавался и гонял медведей до полуночи.

А утром оказывалось: то они утащили пачку сахара, то разорвали мешок с крупой и растрясли ее по поляне.

У Женьки жила в палатке маленькая, чуть больше кошки, собачонка с глазами навыкате. Женька звал ее Тайга. Видно, ей очень понравилось, что Витька стал гонять медведей. Она заливалась пронзительным лаем и каждый раз все смелее бегала с Витькой. Медведей бесил ее звон. А Тайга осмелела настолько, что пыталась даже хватить их за задние лапы.

Следом за Тайгой осмелел и Женька. Он натаскал к палатке небольших камней. Как только начинала тявкать Тайга, они с Витькой хватали по горсти камней и мчались к медведям. Особой боли камни не причиняли, но все же медведи стали удирать шустрее.

Тайга была чистокровной дворняжкой, и караулить днем и ночью двор было ее врожденным свойством. Медведи стали наведываться реже, и у Витьки опять появилась надежда спасти их от смерти. Надо было отучить зверей ходить в лагерь не только днем, но и ночью. Поэтому Женька привязал Тайгу шпагатом возле палатки, чтобы она спала на свежем воздухе и лучше слышала медведей. Ночью, чуть только она тявкнула, Витька выскочил из спального мешка, бросился из палатки и упал — запутался в шпагате, медведи убежали ненаказанными.

Тайгу перестали привязывать. Но это оказалось ошибкой. Едва заслышав медведей, она втихомолку мчалась к ним и только возле зверей начинала тявкать. Ее атаки без подкрепления камнями перестали отпугивать медведей, и они опять зачастили в лагерь.

Однажды Витька сидел у ночного костра с двумя молодыми художниками из Ленинграда. Вокруг была темнота. Кусты в пяти шагах от костра стояли черными копнами сена.

Витьке было приятно слушать, как ребята восторгались Камчаткой.

— Красная трава! Где еще увидишь такое! — возбужденно говорил один из них. И вдруг замер на полуслове: из-за кустов вышли два медведя. Они миновали костер, совершенно не обратив внимания на людей, будто их и не было вовсе.

Медведи не хотели, чтобы собака поднимала шум. Они шагали нога в ногу. Не было слышно ни малейшего шороха, хотя черные силуэты проплыли всего метрах в пяти от костра. Всем сразу пришло в голову одно и то же сравнение: «прошли как пантеры!» Может быть, оттого, что силуэты были в темноте угольно-черными.

У Витьки остался последний, самый надежный козырь, который он мог применить, чтобы избавить лагерь от медведей. У него была ракетница. Ружейный выстрел тоже мог бы напугать медведей. Но когда с громом вырвется и прочертит небо красный огонь, медведи переполошатся так, что никогда больше не захотят вернуться в лагерь. Во всяком случае, Витька крепко надеялся на это.

На другой вечер, когда сумрак стер все краски, из темно-серой травы за ручьем вышли медведи. Как хозяева, не таясь, пошли в лагерь.

Витька подпустил их вплотную и выстрелил над головами из ракетницы. Медведи отскочили и наперегонки припустились к падающим красным огонькам. Ничего не нашли там, и в радостном возбуждении вернулись к Витьке, ожидая, что он еще пустит над поляной звездчатый огонек.

Расстроенный Витька ушел в палатку и забрался в спальный мешок. «Что можно сделать? — думал он. — В Канаде пасеки окружают электроизгородями. Есть даже автоматические ловушки. Когда медведь попадает в нее, она вместе с ним удаляется на некоторое расстояние и потом выпускает его на свободу. Вот и здесь бы что-нибудь вроде электроизгороди поставить, а не стрелять. Что с ними сделаешь, это их территория. Куда они могут уйти отсюда? И лагерь для них что-то вроде места развлечений».

Туристы еще в Туманове были наслышаны о веселых проделках медведей и, приходя в лагерь, относились к ним, как к добродушным циркачам, Но Витька знал, что как раз такие медведи, потерявшие страх перед человеком, особенно опасны.

Машка под общий хохот отобрала у рабочего турбазы банку с мазью Вишневского и съела мазь. А этой мазью нужно было лечить ссадину у лошади, носившей вьюки с продуктами в Долину гейзеров. Мишка, опять же под смех туристов, прихватил зубами за мягкое место девчонку, которая из озорства перескочила ручей на сторону медведей, чтобы подразнить их…

В американском национальном парке Глейшер были случаи, когда потерявшие страх перед людьми медведи заходили на территорию кемпингов и вытаскивали из спальных мешков туристов. Люди были унесены в лес и убиты, один из погибших был почти полностью съеден.

Недолго до беды было и в лагере на Шумной. Витька вернулся в поселок и предложил перевезти медведей на вертолете куда-нибудь подальше от туристов, в безлюдные районы…

Но все кончилось иначе. По счастливой случайности как раз в это время на турбазу пришло предписание перенести лагерь с реки Шумной на другое, более высокое место, потому что поляна, на которой он расположен, цунамиопасна. Случись большая волна — она слизнула бы лагерь за секунды.

Глава 19

Витька перешел реку вброд и на другом берегу остановился на ночевку. Проснулся и не мог понять, что случилось: вчера вброд переходил реку, а утром она опять оказалась перед ним…

Стал разбираться… Ночью гремела сопка — где-то проснулся вулкан. В горах начали бурно таять снега. Вода переполнила реку, прорвалась с другой стороны холма, на котором стояла палатка, пошла новым руслом, а старое устье тут же зализали океанские волны.

Вода в реке была уже не прозрачной, а желтой, с лохмотьями травы, обломками деревьев, с кружащимися ветками кустов.

Пришлось второй раз переходить одну и ту же реку.

Вьючное седло для человека, или поняга, как называли в заповеднике это приспособление для переноски тяжестей за спиной, было нагружено так, что Витька присаживался передохнуть чуть ли не на каждое толстое бревно, выброшенное океаном. Надо было еще втянуться, чтобы подолгу без отдыха нести на себе продукты на десять дней, палатку, спальный мешок, ружье, топор и прочее походное снаряжение.

Настроение было отличное — ему давно хотелось пройти диким, нехоженым берегом Великого океана до самой Кроноцкой сопки. Почти полторы сотни километров безраздельных медвежьих владений. А там еще в глубь полуострова, до Кроноцкого озера.

Директор заповедника уехал в Петропавловск, за него остался новый сотрудник, который совсем не представлял, что значит путь пешком от Туманова до Кроноцкого озера. Но нужно было передать новые методички лесничему, живущему на озере, и Витька вызвался сходить туда.

Когда Гераська на доске поняги неумело чертил карандашом главные реки, которые надо будет перейти Витьке, старик, сосед Гераськи, глядя на каракули, сказал:

— Не ходи, сынок. С полпути вернешься… А то и вовсе пропадешь.

Но Витька не мог упустить такой случай. Гераська рассказывал: «Медведей раньше было там видимо-невидимо».

— Сейчас, конечно, больше невидимо, — уточнил старик.

Но откуда ему знать: ни разу там не был, а Гераська, хоть десять лет назад, а был.

Океан ласково поднимал и опускал зеленые волны. У самого берега на волнах распускались яркие белые гривы, ветерок подхватывал мелкие брызги, и от волн к берегу перекидывались цветные мостики-радуги.

Под ногами хрустели ракушки, панцири крабов. Пахли йодом вороха буро-зеленых водорослей. Витька взял конец водоросли и потащил ее за собой, шагами отсчитывая длину — тридцать два шага. Где-то на глубине были заросли выше дремучего леса.

Начался отлив. Мокрая прибойная полоса парила под лучами солнца, дымилась вдоль всего берега. По «прибойке» бегали кулички, вдали пятнами белели скопления чаек, над головой, плавно махая метровыми крыльями с растопыренными, как пальцы, перьями, летел белоплечий орлан. Он тащил извивающуюся зеленую ленту морской капусты.

Кулички с тревожным писком сорвались с «прибойки». Из-за груды обглоданных океаном деревьев вышла собирать морские дары грязно-рыжая лисица. У самого берега в высокой изумрудной волне, просвеченной солнцем, показалась пятнистая нерпа.

Когда-то неподалеку от этих мест была база китобойной флотилии. По рассказам старого китобоя, на берегу штабелями складывали длинные, как бревна, нижние челюсти кашалотов, чтобы потом из них легче было извлекать знаменитые зубы этих китов. Нередко до возвращения флотилии штабеля разбирали медведи и объедали мясо.

Трудно пройти мимо китового позвонка и не посидеть на нем. Уж очень он удобен для этого.

В небе показалась громадная каменная глыба. Она висела среди облаков — не сразу догадаешься, что это всего лишь часть закрытой облаками высокой горы.

Дорогу Витьке преградила черная базальтовая стена. Когда-то расплавленная лава громадным языком дотянулась до океана и застыла черным мысом. Сверху он зарос каменноберезовым лесом, а бока так и остались, как тысячи лет назад, черным, ничем не прикрытым базальтом.

Надо было уходить от берега, искать подъем поотложе и пробираться через мыс. «А может, рискнуть и проскочить между двумя волнами?» — подумал Витька.

Когда отходила большая прибойная волна, под обрывистым мысом появлялась узкая полоска твердого песка. По ней, выбрав момент, и можно было миновать этот прижим.

В промежутках между обычными волнами песка не было видно. Витька дождался большой волны и, едва она стала отходить, бросился вперед, не зная, успеет пробежать или она его захлестнет. Как по тоннелю, у которого с одной стороны была скальная стена, а с другой — нависшая волна, Витька проскочил на другую сторону мыса. Волна как будто ахнула от обиды, что не смогла подловить его.

Сзади кипела вода, а перед Витькой… стоял медведь. От неожиданности оба не знали, что делать.

Опомнились одновременно. Витька схватился за ружье, хотел выстрелить вверх, а зверь в это время бросился в волны и не хуже своего белого собрата поплыл в океан… Отплыл так далеко, что голова стала едва заметной среди волн. Только тогда повернул он к берегу и по большой дуге стал огибать мыс.

Отроги гор отодвинулись от океана, и вдоль берега потянулась сухая камчатская тундра. На ней нельзя было ступить на землю: вся она поросла шикшовником,[2] как будто сбитой в войлок зеленой шерстью. Ноги упруго тонули по щиколотку в ярко-зеленом ворсистом ковре из ершиков шикши. А ковер этот, усыпанный глянцевитыми черными ягодами, на многие километры стелился вдоль берега океана. Сколько ни шел Витька вдоль тундры, всегда видел, как кормились на шикшовнике один-два медведя — паслись, не поднимая головы, как коровы на пастбище.

Берег у медведей был поделен на обходы — кончался обход одного медведя, тут же начинались следы другого. Все безлюдное побережье они аккуратно проверяли.

Витька подошел к реке. Самый удобный брод обычно бывал там, где вода шире всего разлилась по руслу. У этой реки самое широкое место было у впадения □ океан. Сквозь прозрачную воду, глубиной всего по колено, просматривалась каждая песчинка на дне.

Витька уже и считать перестал, сколько перешел таких речек. Не задумываясь, зашагал по песку и вначале только удивился, почувствовав под ногами что-то неладное. Сделал еще шаг — и ноги увязли. Попытался вытащить ногу — не удалось, только глубже ушла в песок другая. Попытался ее вытащить — то же самое: вверх песок не пускал, а вниз, стоило чуть пошевелиться, ноги уходили почти как в рыхлый снег. С ужасом понял Витька, что попал в зыбучие пески.

Сзади, совсем рядом, было твердое дно. Ведь от него сделал всего шаг или два. Ноги засосало в вязкий песок уже по колено, и Витька в одежде, с понятой, упал в воду в сторону берега. Руки дотянулись до твердого дна. Кое-как, на четвереньках, выбрался из зыбуна и, мокрый, вылез на берег.

Руки неприятно дрожали. «А то и вовсе пропадешь…» — слышались слова соседа. Теперь Витьке страшно было переходить через эту не столь уж трудную реку. Но что делать, пришлось искать новый брод.

После этого случая Витька уже не искал переправы в устьях рек, куда течение выносило песок. В таких местах неуплотнившиеся зыбучие пески не редкость.

Витька шел по берегу океана до самого заката.

На обширных шикшовниках оставался позади один медведь, впереди появлялся другой. То всего лишь темной точкой на горизонте, то совсем близко.

Раньше Витьке не раз приходилось видеть, как спокойно идущие медведи вдруг пускались бежать от какой-то непонятной опасности. Это было несколько раз и с Ремом. Однажды по весеннему снегу Витька исходил всю округу, пытаясь узнать по следам, кто же напугал медведя. Только на этих поросших шикшовником тундрах он понял наконец, в чем дело. Оказалось, это всего лишь обычная манера передвижения медведей. Отправляясь на новое место кормежки, они то шли, то вдруг припускались бежать, то опять двигались нормальным шагом. Так делали почти все медведи, которых Витька видел на тундре.

Вдали, у самой кромки воды, Витька издали заметил медведя, спрятался за бревнами на берегу и стал наблюдать за коричневой точкой. Когда она немного приблизилась, рядом с ней задвигались еще две совсем маленькие точки: навстречу Витьке шла медведица с медвежатами.

Она неторопливо обнюхивала выбросы океана. Старательно, как и медведица, обследовали все и медвежата.

Медведица шла по влажному песку, и при каждом шаге вспыхивали на солнце радужные круги на мокром песке. Песок вокруг лапы становился сухим, вода уходила куда-то внутрь, и при каждом шаге проступали красивые ореольные круги с разбегающейся по песку маленькой круговой радугой. Зрелище было настолько необычным, что Витька больше смотрел на эти круги, чем на медведей. Он не сразу заметил, что один медвежонок отстал и лапой ворошил комок водорослей. Медведица и второй медвежонок прошли тем временем самой кромкой воды мимо Витьки и не учуяли его. Медвежонок нашел что-то в водорослях, быстренько съел и, побежал догонять мать. Но наткнулся на Витькины следы на песке, остановился и нерешительно пошел по ним. Медвежонок был тощий, маленький, а лапы толстые и не по росту большие. Он подошел к навалу деревьев и стал карабкаться на них.

— Куда ты лезешь, голопузый! — тихонько прошипел на него Витька, опасаясь, что медвежонок поднимет шум и на этот шум примчится разъяренная медведица. Но медвежонок отскочил от груды деревьев и опять, вытягивая вперед нос, осторожно двинулся к завалу.

Медведица заметила, что медвежонок кого-то обнаружил, и повернула к нему. Дело принимало неприятный оборот.

Витька приготовил ружье, чтобы в крайнем случае выстрелом отпугнуть медведицу. Медведица шла к нему осторожно, будто подбиралась к добыче.

Витька поднялся из-за деревьев. Медвежонок кинулся к матери, а медведица остановилась, поняв, что перед ней не добыча, а опасность. Медведица была светло-коричневой, и только голова почти черная.

Между медведицей и Витькой оставалось шагов пятнадцать. Оба напряженно смотрели друг на друга. Витьке не нужно было готовиться к выстрелу — заранее подносить к плечу ружье. Он хорошо стрелял навскидку. Медведица фыркнула и сделала выпад в сторону человека. Витька стоял на месте, только руки сами собой чуть вскинули ружье. Но он тут же опустил его, потому что понял: медведица только пугает. Видя, что человек не убегает, она медленно повернулась и, кося глазом назад, неторопливо пошла обратно. Медвежата семенили впереди нее. Как только медведица скрылась в ложбинке, вся ее степенность пропала, и она с медвежатами припустила бежать. А Витька пошел дальше.

В воздухе разбойничали поморники. Крупные темные птицы с длинными игольчатыми хвостами по две, по три летали над водой. Как только какая-нибудь из чаек взлетала с рыбешкой в клюве, к ней бросались поморники, и Витька ни разу не видел, чтобы чайке удалось воспользоваться своей добычей. Как ни металась она в воздухе, черные пираты настигали ее и вырывали из клюва рыбину или заставляли бросить. Ее подхватывал на лету один из поморников и тут же, в воздухе, проглатывал. Вот поморники заметили, что крачка летит с добычей. Втроем они быстро настигли птицу. Крачка ловко увертывалась от крупных птиц, удивительно точно повторявших все ее движения. Один поморник летел чуть впереди, два других у него по бокам. Этот четкий строй не нарушался в самых замысловатых пируэтах. И вдруг крачка и за ней два поморника ринулись вниз, а третий устремился почему-то вертикально вверх. Крачка кинулась вниз, чтобы тут же взмыть вверх и оторваться от преследователей. Но она нос к носу оказалась с третьим поморником, который разгадал ее маневр и аккуратно взял крючковатым клювом рыбешку прямо из клюва крачки.

Над океаном в этот день было почему-то особенно много разных птиц, и летали они не только у берега, но и вдали над волнами реяли черные точки.

Витька засмотрелся на океан. Где-то там, не так уж далеко за горизонтом, проходила знаменитая линия перемены дат. По ту сторону от нее был еще вчерашний день. Моряки, переходя эту линию, переставляют календарь на сутки назад или вперед.

Витька отвел глаза от горизонта и посмотрел в другую сторону. Вдали по сухой тундре быстро мчался велосипедист, и за ним тянулся длинный густой шлейф вулканической пыли.

«Но какой же может быть велосипедист?» — спохватился Витька, отогнав первое впечатление. Он быстренько снял понягу, припал для устойчивости на одно колено и поймал в бинокль «велосипедиста». Им оказался мчащийся по тундре молодой медведь. Позади, в шлейфе пыли, бежал волк. Он настигал медведя, и, когда был уже совсем близко, медведь резко остановился, привстал на задние лапы, сгорбатился, и Витька видел только, как волк, нисколько не сбавляя хода, бросился на медведя, и звери скрылись в облаке пыли… Но скоро из этого медленно поплывшего облака вышел медведь и неторопливо пошел дальше в ту же сторону, куда недавно бежал с такой скоростью. Обратно, к океану, легкой трусцой бежал волк. Звери расходились, не оборачиваясь, будто ничего и не произошло. По следам на песке «прибойки» Витька понял, что ссора произошла из-за нерпы, которую выбросил океан. Первым ее нашел волк и проучил посягнувшего на добычу медведя.

Сухая тундра незаметно сменилась такой же обширной болотистой тундрой. На ней уже не кормились медведи, а тускло блестели пятна окон. Прибойная полоса стала чуть больше покатой, и песок на ней был рыхлым, как снег. В нем вязли ноги, и каждый шаг приходилось делать с трудом. Справа был однообразный океан, слева, за грядой песка, — скучная заболоченная равнина без признаков жизни.

Витька шел и видел только сыпучий песок под ногами. Он сильно устал в этот день от груза за спиной и тяжелой дороги. На ночлег остановился до темноты. Обычно он ставил палатку на каком-нибудь возвышении, чтобы случайная волна-цунами не захлестнула ее ночью. Но на болотистой тундре не было никаких возвышений, и палатку пришлось поставить прямо на песке «прибойки».

Из старого ящика и широкой доски, выброшенных океаном, сделал стол. Толстая плаха заменила стул. Дров вдоль берега было сколько угодно. Витька развел костер и принялся неторопливо готовить ужин.

Продуктов было много. Надо было оставить самый минимум: поняга сразу бы стала намного легче. Но как определить этот минимум? Еще неизвестно, сколько идти до озера и удастся ли дойти. Может, продукты понадобятся на обратную дорогу.

Витька вспомнил, как Сергей Николаевич рассказывал про студента, у которого на полевых работах из продуктов остался только рис. Студента нашли в тайге больным. Он оказался единственным человеком в стране, который от длительного питания полированным рисом заболел старинной болезнью моряков «бери-бери».

Солнце село по ту сторону болотистой тундры за зубчатые горы. Простор, который окружал Витьку, из-за сумерек начал сужаться. От темноты возле костра становилось уютнее… Уже не было видно ни океана, ни тундры, ни длинной полосы берега. В черно-синее небо время от времени летели соломенные искры костра.

Свет от него не попадал на столик. Витька взял бутылку — по берегу их было великое множество — отколол у нее горлышко и поставил внутрь огарок свечи. Пламя не задувал ветерок, и свечка хорошо освещала стол. Осколки бутылки прикрыл доской, чтобы какой-нибудь зверь не порезал лапу.

Рядом в темноте мерно шумел океан. Витька сидел за маленьким столиком и наслаждался отдыхом и горячим чаем. Никаких неприятностей не предвещал этот хороший, теплый вечер…

Ночью Витька спал в палатке и сквозь сон услышал, как будто крупная капля упала на пустой спичечный коробок… Потом еще капля… Еще. И вскоре по всей палатке словно забарабанили крупные капли. Витька зажег свечку. Палатка была полна гамарусов. Неприятные, как мокрицы, только сплющенные с боков и полупрозрачные, эти многоногие твари прямо-таки кишели в палатке. Звуки, похожие на щелчки по коробке, издавали гамарусы, которые попали под полиэтиленовую пленку. Они упорно, методично прыгали под пленкой, как будто старались пробить ее. Полиэтилен Витька постелил на дно палатки, чтобы от земли не шла сырость. Под пленкой и на ней, как муравьи на растревоженном муравейнике, кишели гамарусы.

Витька с ужасом смотрел на полчища крупных, чуть ли не с фасолину, гамарусов и не знал, что делать. Они лезли и на спальный мешок, и под него. Смотреть на это было так же неприятно, как на полчища тараканов. Витька вскочил и торопливо принялся распутывать тесемки у входа в палатку. В спешке они никак не развязывались, а гамарусы лезли в щели палатки, скакали, как громадные блохи, ударялись в руки, в шею, в лицо. Наконец Витька кое-как развязал тесемки и выскочил на волю. В темноте пошел к болоту, на ощупь нарвал пук травы и вымел гамарусов из палатки. Потом вытряс спальный мешок, одежду, забрался в палатку и при свечке старательно завязал все тесемки у входа. Но это не помогло. Гамарусы настойчиво протискивались в щели, и Витька едва успевал ловить их и вытряхивать на песок…

Это можно было делать до бесконечности, во всяком случае, до рассвета.

Как-то Витька спросил Гераську, почему на «прибойке» столько маленьких дырочек в песке. Гераська сказал, что там прячутся гамарусы. По ночам их собиралось столько, что жители поселка зарывали вровень с песком стеклянные банки и утром в них набивались гамарусы, которыми в поселке кормили кур.

Гамарусы прорывались во все щели, запутывались в волосах. Перенести палатку с «прибойки» было некуда. Не ставить же ее в болото, в воду. И тут Витьку осенило — заклеить щели лейкопластырем из аптечки… Только так он остановил их нашествие.

«Теперь ничто не заставит меня поставить палатку в таком месте. Лучше пройти по песку еще хоть десять километров, чтобы было куда сойти с „прибойки“, чем воевать с этими тварями», — думал Витька, снова укладываясь спать.

Бывает же полоса невезений. И на Витьку нашла такая полоса. Во сне он почувствовал резкий толчок и сразу понял — землетрясение. Открыл глаза. Крыша палатки была золотисто-зеленой — уже взошло солнце. После толчка могла быть волна-цунами. Отодрал пластырь у входа и выскочил из палатки, чтобы где-нибудь спрятаться. Но куда бежать? Всюду низкая болотистая равнина. До гор не меньше десятка километров, к тому же через болото. Витька потоптался возле палатки и опять забрался в нее — досыпать. Никуда не убежишь.

«Да и почему обязательно должна быть волна? — думал он. — Сколько таких толчков было, пока я на Камчатке. А волна ни разу не подступила. Да и кроншнепы спокойно сидят на „прибойке“. Наверное, добывают своими носищами гамарусов из песка».

Но больше не спалось. Встал, уложил вещи и отправился дальше. Отоспаться решил в следующую ночь.

Откуда ему было знать, что следующие ночи тоже будут беспокойными…

На песке Витька увидел отпечатки громадных медвежьих лап. Это были следы медведя-гиганта. Витька был потрясен, как, наверное, бывает потрясен старатель, увидев большой слиток золота. Ширина подушки передней лапы на отпечатке была двадцать три сантиметра! Таких следов он еще никогда не встречал.

У совсем молодого медведя, который и ростом не больше собаки, ширина подушечки передней лапы примерно одиннадцать сантиметров, а если лапа на пять сантиметров шире — это уже хороший медведь. У самого крупного медведя, которого ему довелось видеть, ширина лапы была восемнадцать сантиметров. А у этого на целых пять сантиметров больше. Каких же размеров мог быть этот гигант?

Следы были свежие. Медведь пришел на берег из болотистой тундры и направился в ту же сторону, куда держал путь Витька.

«Если такой вздумает пошутить, вряд ли поможет ружье». Вместе со страхом его охватил и восторг: довелось увидеть следы такого медведя, каких и в мире остались, может быть, единицы. Камчатские медведи — самые крупные. А этот и среди них, наверное, самый крупный.

Витька стал осторожно, с опаской, приближаться к высоким куртинам травы, обходил вороха водорослей, за которыми мог лежать медведь, внимательнее всматривался в даль.

Кроноцкая сопка, до которой было так далеко в первые дни пути, теперь во много раз увеличилась в размерах. До нее оставался всего лишь день пути. Около этой сопки все Кроноцкое: Кроноцкий залив, Кроноцкое озеро, Кроноцкая река.

По ту сторону Кроноцкой реки, по рассказам, уже есть людская тропа, вроде бы даже дорога. «Только бы добраться до нее», — думал Витька.

Когда он оглядывался назад и рядом со следами медведя видел свои следы, у него холодок пробегал по спине. Такими маленькими, ничтожными казались они.

«Прибойка», насколько хватал глаз, была захламлена всякими выбросами. Но среди них Витьке бросилась в глаза груда деревьев, которые лежали крестообразно — так их не мог уложить океан. И песок к ней подгребен не волнами.

Витька подошел к этой груде, заглянул и тут же отступил, схватился за ружье и испуганно огляделся. Бревнами и песком медведь завалил добычу — большого выброшенного океаном сивуча.[3] Находиться возле добычи медведя — дело опасное. По медвежьим законам это карается смертью.

Но медведя поблизости вроде не было. Витька опять нагнулся — получше рассмотреть сивуча. Медведь, наверное, ночью грыз его. Витьку поразили следы страшной пасти какого-то морского чудовища, которое искромсало сивуча еще в океане. Если бы дно у железной бочки было утыкано кинжалами — только таких размеров пасть могла бы столь страшно искромсать толстокожую тушу сивуча.

Дальше на песке следов не было. Медведь свернул в тундру и, может быть, лежал где-то за гривой травы или за кустами ивняка. Задерживаться у его добычи было опасно, и Витька, оглядываясь, пошел дальше по берегу.

Океан мерно катил волны. Где-то там, под этими волнами, скрывалась акула или какое-нибудь другое чудовище со страшными зубами, следы которых он видел на сивуче.

А где-то поблизости дремал огромный медведь.

Среди небольших кустиков на границе прибрежного песка и болотистой тундры, метрах в трехстах от сивуча, Витька выбрал место для палатки. Замаскировал ее травой и ивовыми ветками. Отсюда в бинокль можно было рассмотреть все детали, если медведь подойдет к сивучу…

Весь остаток дня Витька просмотрел на берег, а к сивучу, кроме черных ворон, никто не явился. Вечером, первый раз за весь поход, Витька не развел костра. Боялся дымом спугнуть медведя. Жаль все-таки, что он не пришел днем. Ночью его не увидишь издали, а устраивать засаду поблизости, лезть под нос к такому медведю было страшно… Но Витька помнил про свой зарок.

Было сумрачно, когда он взял заряженное пулями ружье и пошел к железной бочке — она валялась на берегу океана недалеко от медвежьей захоронки. Рядом с бочкой Витька воткнул обломки доски, навешал сухих водорослей, сел поудобнее и стал ждать. Медведь не мог подойти сзади — сразу за спиной был океан, а впереди был хороший обзор на фоне зари.

Витька случайно оглянулся назад, на океан, и увидел неподалеку два странных больших треугольника. Вот они вместе погрузились в воду, и над волнами как черные паруса поплыли косые плавники. Витька понял — это были косатки. «Так вот кто, наверное, изуродовал сивуча. Эти чудовища пожирают даже акул. Что они высматривают на берегу? Неужели увидели меня?» И хотя Витька понимал, что косатки совершенно неопасны ему на берегу, он то и дело оборачивался и осматривал океан.

Рядом с бочкой на песке лежала выброшенная волной медуза. Она была похожа на абажур настольной лампы, только не цветной, а кристально прозрачный. Среди прозрачных медуз есть такие, ожог которых вызывает паралич или даже смерть человека. «Удивительно, как в этой прозрачной линзе может держаться жизнь, — думал Витька. — Где-то там сердце, кровь, яд. И все это — как чистейшая вода».

То ли сказалась привычка к постоянному шуму прибоя, то ли океан в тот вечер был тише, Витька хорошо слышал и близкий крик запоздалой чайки, и отдаленные поуркивания вулкана.

Быстро темнело, а медведя все не было. На берегу как будто все вымерло в этот вечер.

Витька то и дело оглядывался на океан, который был рядом, за спиной. Над самой головой в сумеречном небе, быстро махая крыльями, пролетел как предвестник чего-то страшного одинокий черный баклан. Он появился с океана и скрылся за черной волной. Там, в черной массе воды, шла своя таинственная жизнь. И так же, как на земле, она отличалась от жизни дневной.

Совсем стемнело. Большая желтая луна расплавленным золотом пролила дорогу по черному океану. «А что, если в этой темноте из пучины вылезет какое-нибудь чудовище? — думал Витька. — До сих пор даже на суше открывают новые виды крупных животных. А сколько их, еще не открытых, в океане? Фотографировали же на дне следы громадных неизвестных существ. А случаи, когда находили суда с мертвыми командами! И лица у всех были искажены ужасом. Есть же этому какие-то причины!» Витьке страшно было сидеть у воды. Он прижался к железной бочке, хоть к чему-то привычному среди этой дикой природы. Если что случится — кричи, пали из ружья, делай что хочешь, а для людей все останется тайной. Никто ничего не услышит. А прибой тут же залижет следы.

С океана доносились необычно сильные звуки. Это прыгал кит-горбач. В тихую погоду его прыжки слышно за десять километров. «Может, это косатки заставляют его выпрыгивать из воды, — думал Витька. — А может, за ним гоняется какое-нибудь чудовище?»

Но чудовище было на земле. В стороне от сивуча двигалась большая черная тень. Страшно было поверить, но это шагал медведь. Черная громада подошла к бревнам, раздвинула их, и Витька услышал чавканье.

Было чего испугаться… Ростом медведь был не меньше лошади. В темноте трудно как следует рассмотреть — он вышел, когда большая туча скрыла луну. На фоне не совсем еще темного неба виден был только его силуэт.

В длину он был не меньше трех метров. Не так давно на Камчатке убили медведя размером в два метра шестьдесят сантиметров и весил он шестьсот восемьдесят пять килограммов. А этот должен был весить еще больше.

Медведь чуял Витькины следы, то и дело переставал чавкать, поднимал тяжелую башку и слушал.

Судя по величине медведя, ему, наверное, было лет сорок.

«Только бы не учуял, — трясся Витька, сидя за бочкой. — В индийских джунглях есть племя, охотники которого прославились тем, что вступают с медведем в единоборство и короткими острыми топориками проламывают черепа. Защитой охотнику служит одеяло, которое он обертывает вокруг левой руки». Но Витьку, когда он читал об этом, удивила фраза, в которой говорилось, что, пытаясь достать до лица своего врага, медведь становится на задние лапы и тем самым открывает голову, шею и грудь топору, находящемуся в руках решительного охотника.

«Но если встанет этот медведь на задние лапы, — думал Витька, — никаким топориком не дотянешься до его башки. Он прихлопнет такого охотника, как муху».

Как только лунный свет чуть проскользнул сквозь растрепанный край тучи, медведь перестал чавкать и пошел в тундру. Когда луна целиком выглянула из-за тучи, его уже не было видно.

«Наверное, он и вырос до таких размеров, потому что даже лунного света боится — слишком уж осторожный», — подумал Витька и попятился к палатке, держа наготове ружье. Он устал, и ему хотелось спокойно выспаться хотя бы одну ночь.

Как в детстве прятался под одеяло от всяких страхов, так и в этот раз Витька спрятался в палатку от медведя. Правда, он сам видел, как даже небольшой медведь легко, будто газетную бумагу, рвал брезент. «А этот громила и рвать не будет, переломает вместе с палаткой, если будет бродить по берегу и наткнется».

Витька слышал, что такие большие медведи ничего не боятся. Стоит на их пути палатка — не свернут, идут прямо на нее. «А может, все это — выдумка?.. Вот я сегодня и буду подопытным кроликом».

Витька положил заряженное ружье прямо на себя поверх спального мешка, чтобы удобнее было высвободить руки и выстрелить, если на палатку обрушится медведь. Можно было бы раза два пальнуть в темноту Тогда бы медведь уж точно не подошел. Но Витька думал — может, все обойдется и будет надежда еще завтра днем увидеть этого великана. «Неужели доживший до такого возраста медведь легкомысленно попрется на палатку? Ведь я с испуга и убить могу! Не должен он вроде бы этого делать… А может, он такой умный, что понимает: стоит побыстрее помахать лапами — и бояться ему будет некого?»

У Рене Малеса в книжке «Страна охоты и вулканов» Витька читал, что медведь, раненный тремя пуля ми, одна из которых пробила во всю длину туловище, раскроила сердце, пробежал еще несколько сот метров.

От всех этих мыслей уже не хотелось спать. Витька зажег свечку, накапал расплавленный парафин в пластмассовую тарелочку, приладил свечку и поставив тарелочку на матерчатый пол палатки. Пламя огарка окруженное радужным ореолом, тревожно вздрагивал от ветерка, проникающего в небольшие щели. Витька достал завернутую в кусок газеты школьную тетрадку, в которой писал диктанты. Когда некому было диктовать, он переписывал по памяти слова какой-нибудь песни или стихотворения, а потом, вернувшись с полевых работ, брал у Зинки песенник, проверял по нему ошибки и красным карандашом ставил себе двойки, тройки, изредка четверки.

«Какую же песню переписать? — подумал он и даже усмехнулся, потому что первой пришла на память песня туристов: „Мама! Я хочу домой…“»

Возле палатки вроде бы что-то хрустнуло. Витька схватился за ружье и напряженно слушал… Ничего, кроме шума прибоя… Он прислушивался, а глазами машинально пробегал строчки газеты, в которую была завернута тетрадка: «Жанна обладала ясным умом и сильным характером. Была девушкой смелой, настойчивой и целеустремленной. Ей минуло 17, когда она освободила Орлеан, и 19 — когда ее сожгли».

Витька опустил ружье и еще раз перечитал эти строки. Все ночные опасности сразу показались ему преувеличенными. Он оторвал клочок газеты, аккуратно сложил и сунул в нагрудный карман ковбойки…

Утром, укладывая вещи, придирчиво осмотрел каждый предмет, в надежде найти что-нибудь лишнее. Но все было нужно, кроме куска мыла. От него отрезал небольшой кусочек, остальное оставил, чтобы поняга стала хоть чуточку легче.

Ни вчерашнего медведя, ни его следов дальше не было. Встретить такого зверя дважды было бы слишком большой удачей.

День был безветренный, солнечный, но что-то беспокойное, непонятное висело в воздухе. Во второй половине дня стало ясно, что это не пустое предчувствие — с океана донеслись тревожные стенания. Налетел ветер, начал рвать гривы с волн и солеными брызгами швырять их на берег. То и дело какая-нибудь волна выскакивала дальше обычного на «прибойку» и хлестала по ногам. А одна изловчилась и обдала Витьку с головы до ног. Поняга намокла и стала еще тяжелее.

Слева начинался широкий Кроноцкий лиман. Его отделяла от океана узкая длинная коса. Если правильно сказал Гераська, она тянулась километра на три, а потом прерывалась узким горлом, по которому воды реки Кроноцкой впадали в океан. Гераська уверял, что через устье лимана не пройти. Но Витька сам хотел проверить это. В тысяча девятьсот девятом году где-то в этих местах переправилась экспедиция на лодках, сделанных из шкур убитых здесь же, возле лимана, медведей.

«А я сделаю плот, — надеялся Витька. — Вон сколько бревен валяется по всему берегу».

Океан разыгрался так, что не было слышно наката, все слилось в сплошной рев бушующей воды.

Витька долго шел по открытой всем ветрам косе, наполовину песчаной, наполовину поросшей как будто подстриженной травой… Устье, к которому он наконец добрался, было не очень широким: мог бы перебросить через него камень. Но о том, чтобы перейти его вброд, нечего было и думать. Вода вырывалась в океан так стремительно, что крутила страшные водовороты, через которые даже нерпы прорывались с трудом.

Вода в лимане была намного выше, чем в океане, и даже мощные накаты волн не могли сдержать напор водяной лавины. Переправиться где-то поблизости на плоту тоже было нельзя. Даже моторную лодку снесло бы под грохочущие валы и разбило в щепы.

В круговороте воды то тут, то там появлялись нерпичьи головы. Нерп сносило течением, но они прорывались через стремительный скачущий поток и заплывали в лиман. Возле устья в волнах океана их было больше сотни. Темные и пятнистые головы двигались навстречу потоку, чтобы пробиться через него и спрятаться в лимане от наступающей бури. Нерп вскидывало на самую вершину волны, а потом они проваливались вниз. Это были не волны, а горы воды.

Начал хлестать ливень. Ощущение было такое, будто нырнул в воду с открытыми глазами. Чтобы удержаться на ногах от ветра, на него приходилось почти ложиться. Идти дальше было некуда, да и назад идти тоже нельзя — ветер сбивал с ног.

Страшно было ставить палатку в конце узкой косы, с трех сторон окруженной рассвирепевшей водой. Пригибаясь против ветра, Витька искал какой-нибудь бугорок, который хоть немного защитил бы от бури. И ему повезло — он наткнулся на яму, в которую можно было втиснуть палатку.

И палатка и вещи — все было мокрым от ливня. Изо всех сил Витька натягивал веревки, но все равно палатка выгибалась как парус. Ветер отрывал от земли дно палатки и подбрасывал с пола спальный мешок. Все тяжелые вещи, начиная от ружья и кончая консервами, ветер разбрасывал по углам. Дно хлопало, будто вот-вот лопнет. А ведь палатка стояла в яме. Груз, который казался таким тяжелым за плечами, был слишком легким для ветра. Витька ножом выкопал из вулканического песка тяжелые камни. Затащил их в палатку, положил по углам и вдоль наветренной стены. Стало тесно, но дно прижалось к земле.

Земля гудела от ударов волн, и было удивительно, как держится эта узкая, длинная полоса земли, почему океан не разбил ее давным-давно такими вот ударами.

Недолго пролежал Витька в спальном мешке. Лопнула веревка, и палатка начала хлестать по лицу мокрым полотнищем. Витька высунулся, чтобы связать веревку, но даже в яме ветер перехватывал дыхание. Океан ревел.

Веревку Витька кое-как связал, но натянуть палатку так и не смог. Выглянул из ямы и обмер: через косу, по которой пришел, перехлестывали волны! Дальше уже не было косы. Океан соединился с лиманом, и Витька оказался на небольшом острове. И может быть, его тоже затопит вода, если будет прилив сильнее и не ослабнет ветер.

Вокруг было сумрачно оттого, что наступил вечер, и оттого, что небо закрывали рваные тучи.

Витька зажег в палатке свечу. Ее тут же задул ветер. Опять зажег, но ветер снова задул, хотя палатка была плотно закрыта. Даже мокрую ветер пронизывал ее насквозь.

Быстро стемнело. Витька лежал и думал, что делать. Ждать, что будет? Или что-то предпринять, не лежать сложа руки?

Но что он мог сделать со взбесившимся океаном? Волны грохотали сильнее, и вокруг в этом кромешном аду ничего уже не было видно.

Витька лежал в дрожащей палатке и думал, что первая же волна захлестнет яму и придется выскакивать из нее. А вторая или третья слизнет его в лиман, и тогда конец — течение вынесет под волны, а там не продержаться и нескольких минут.

И тут его осенило — есть выход! Он лихорадочно начал перебирать в темноте вещи, пока не нашел капроновую веревку. Как только вода попадет в яму, он выскочит из нее, заберется на триангуляционный знак, на эту трехметровую металлическую вышку, и привяжется к ней веревкой. «Найду ли только ее в темноте? Она где-то близко».

Уже совсем рядом послышался треск деревьев. Это вода добралась до бревен, которые валялись неподалеку, и сшибла их одно с другим. Как могли вода и ветер ломать полузамытые песком деревья, Витька не мог представить. Но он хорошо представлял, сколько в разбушевавшихся волнах болтается теперь деревьев. Ими был завален берег.

«Они перемолотят и меня и вышку, если только вода поднимется сюда», — со страхом подумал он и хотел высунуться из палатки — посмотреть, не разглядит ли в темноте белую пену. Может быть, узнает, близко ли вода. Но ветер ткнул его лицом в землю, и Витька опять убрался в палатку. Недаром «тайфун» в переводе с японского значит «ветер, который бьет».

«И шагу не сделать на таком ветру. Нечего и думать ни о какой вышке». Витька лежал ничком в палатке на дне ямы и ждал, что будет. Дарует судьба ему жизнь, или тут вот и кончатся все надежды. «Зачем было лезть сюда? Гераська же говорил: „В устье лиман не перейти“… И зачем все это? Если останусь жив, сразу назад, домой, только домой». В конце концов он уснул, измученный страхом и беспрерывным ревом ветра и волн…

Утром все, что было вечером и ночью, казалось страшным сном. Но усталость и мокрые нагромождения бревен поблизости от палатки говорили: это был не сон.

Океан отступил. Он уже не перехлестывал через косу, но все еще тупо, методично ударял и ударял в берег. Зеленоватая, похожая на пемзу, засохшая пена показывала границу, куда добиралась вода. Коса дымилась, как после пожара: сохли пропитанные водой песок и трава.

Витька пошел обратно. Там, где вода перехлестывала через косу, трава перепуталась с водорослями. Океан выбросил такой ворох стального троса, что не каждый грузовик мог бы его увезти.

Когда кончилась коса, Витька повернул в обход лимана. Гераська говорил, что где-то между лиманом и озером русло Кроноцкой разбивалось на рукава. А нельзя ли эти рукава перейти вброд? О том, что ночью клялся вернуться в поселок, Витька старался не вспоминать.

Вокруг лимана тянулся болотистый берег. Но Витька без особого труда вышел по нему к руслу реки Кроноцкой. Дальше, до самых гор, простиралась сухая тундра.

Течение широкой реки было сильным, кое-где на поверхность выбивали круги. Поодаль от лимана Витька рискнул бы переправиться на плоту, но вдали от берега океана не из чего было сделать плот: на сухой тундре ни деревьев, ни бревен. Оставалось только надеяться перейти рукава вброд.

Впереди, чуть в стороне от речного берега, были разбросаны по тундре ржавые консервные банки. Витька бегом заторопился к ним. Раньше он терпеть не мог разбросанных банок, а тут радовался им, потому что это были хоть какие-то следы людей. «Может, там есть тропинка, и она приведет к броду», — надеялся он.

Но никакой тропинки не было… Не было и консервных банок. Это грибы-красноголовики торчали на сухой тундре.

…Не все протоки были одинаковыми по силе. Но та, по которой шло больше всего воды, заставила Витьку поколебаться: «Стоит пытаться переходить ее или, может, все-таки вернуться?»

Он зашел в воду. До этого всегда искал брод без поняги. Потом возвращался за ней. И получалось, что каждый раз он переходил реку трижды. Но эту реку, он чувствовал, трижды ему не перейти. Зашел в воду сразу с тяжелой понягой и ружьем за спиной.

Река неистовствовала. Вода стремительно проскакивала участок, который был мельче основного русла. По берегам болтались клочья дерна и хлопали по воде. Подмытый ивовый куст упал в реку, но корнями еще держался за берег. Вода причесала, пригладила его так, что все сучки ровненько вытянулись вдоль берега.

Трудно было устоять против течения даже на неглубоком месте. Витька хотел опереться на палку и чуть не упал — едва конец палки коснулся воды, поток отшвырнул ее в сторону. Да и воткнутая в дно, она гудела и тряслась под рукой, и он в конце концов бросил ее.

Течение намыло почти вдоль реки галечную гряду. Ее Витька и выбрал для брода. На поверхности не за что было зацепиться глазу. Милю неслись пружинистые потоки воды. Неслись так быстро, что глаз не успевал рассмотреть никаких деталей, как не успевает он ничего рассмотреть на железнодорожном полотне из окошка мчащегося поезда.

Едва не кружилась голова от этой стремительной воды, которая двумя мощными крыльями охватывала ноги. Витька медленно, шаг за шагом, подвигался вперед. Он боялся, как бы низ увязанных на поняге вещей не коснулся необузданной воды. Если это случится — вода сразу опрокинет его.

С обеих сторон галечной гряды темнела глубина, которую было заметно даже через клокочущую воду. От гидрогеологов он слышал, что у этой реки есть второе, подземное русло. Где-то часть воды уходит под землю, течет под рекой, а потом опять врывается в русло. Страшно было попасть в такой подземный провал. Да если и не было в этом месте никаких провалов, скорость воды такая, что могла разбить о камни. Нужно было с опаской делать каждый шаг. До другого берега оставалось не так много. Но впереди темнела глубокая промоина. Только в одном месте просвечивал песчаный нанос. Витька ступил на него и пошел, из последних сил преодолевая напор воды.

До берега было шага три-четыре, но отмель кончилась. Впереди темнела глубина, а из-под ног стремительная вода вымывала песок, и нужно было куда-то ступать. Иначе ноги уйдут в песок и вода зацепит за понягу. Времени на раздумье не оставалось, на поверхности поблескивали поднятые водой золотистые песчинки. Витька решительно шагнул к берегу и почти лег на воду, навалившись на нее всем телом встречь течению. Но еще шаг сделать было нельзя ни назад, ни вперед. Не удержаться тогда на ногах. Рывком подался к близкому берегу. Поток развернул его, вода сбила с ног, закружила. Берег несся мимо. Впереди скакала по бурунам беретка.

Витька едва успел вдохнуть воздух и опять оказался под водой. Его кружило, ружье за спиной чиркало по дну. Поняга как пузырь плыла сверху, не давая поднять голову. То рукой, то ногами Витька задевал дно, но не мог задержаться. Глаза были открыты, он видел сквозь зеленую воду то небо, то дно и не мог вдохнуть воздуха. Отчаянно забил руками, ногами, вырвался из-под воды и еще раз вдохнул. Его несло недалеко от берега. Ударил ногами по дну, которое мчалось внизу со страшной скоростью, толкнулся еще раз, еще — и вцепился руками в подмытый корень. Вода тут же вытянула Витьку вдоль берега и заполоскала как тряпку. Но она так и не смогла оторвать его от корня — Витька все-таки выкарабкался на берег. Лямка поняги так захлестнула за ремень ружья, что он не мог ни сбросить понягу, ни снять ружье. Так и сел на землю. Оперся о понягу и, отдыхая, раскинул руки.

Ветер отодвинул облако, и солнце осветило правильный конус Кроноцкой сопки. Глубокие овраги — барранкосы — прорезали ее от вершины до земли и сделали граненой. На высоте трех с половиной километров сверкала на солнце снежная пирамида — вершина вулкана. Витька был у его подножия.

И оттого, что рядом сверкала Кроноцкая сопка, и оттого, что жив, и оттого, что дошел до дороги людей, Витька, как язычник, радовался солнцу. Вырвался из ремней ружья и поняги, откинулся на спину, закрыл глаза и мысленно без конца повторял: «Жив, жив! Я прошел!..»

Потом он долго стоял у реки и смотрел на быстрые струи воды, как будто перевитые в тугую косу. «Нет, — сказал он, наконец, — все же хорошо подержать свою жизнь в собственных руках».

Вдали горел маленький огонек в голубом платочке дыма. Там жил лесничий.

Глава 20

Кто-то когтями скребся о палатку. Витька услышал это сквозь сон и протянул руку к ружью. Но ружья рядом не было. Открыл глаза. Вместо палатки над головой белый потолок, и лежал он не в спальном мешке, а на кровати в домике лесничего. В окошко скреблась раскачиваемая ветром ветка.

После беспокойных ночей в палатке сон в обычной кровати казался королевской роскошью.

За завтраком Витька отщипывал от мягкого душистого хлеба по маленькому кусочку и, смакуя, ел как лакомство. Уж очень надоели в походе сухари и галеты.

На поселочек налетел ветер — отголосок тайфуна. В окошко Витька увидел, как порыв ветра свернул жгутом большой куст высоких желтых цветов, сорвал кусок толя с собачьей будки, выгнул как паруса провода на столбах.

У дома напротив сбились в кучу куры. Они жили на чердаке — его зимой не заметает снегом. Забирались туда по приставленной лестнице. Как только ветер немного перемежился, петух вскочил на нижнюю перекладину, потом на вторую, но ветер отбросил его далеко в сторону. Вытянув вдоль земли шею, он плотно прижал крылья и будто удлинился. Быстро семеня ногами, он пробился против ветра к своим курам и вместе с ними прижался к стене. Одна из куриц тоже попробовала забраться на чердак, но ее унесло ветром за угол дома. Мужик с бабкой обрывком сети, как неводом, прижали кур к стене и по одной затолкали в чердачное окошко…

В домик зашел лесничий. Витька еще вчера просил его рассказать что-нибудь о медведях и сейчас напомнил ему об этом. Но медведи для лесничего были так обычны, что ему о них нечего было рассказать. Он только удивленно смотрел на Витьку, недоумевая, что интересного можно рассказать о медведе. Для него это было все равно, что рассказать что-нибудь интересное, например, о корове. Витьке все же удавалось кое-что из него вытянуть.

Узнал, что медведица со сравнительно глубокого места в заливе озера доставала полегшую после икромета на дно рыбу не передними, а задними лапами. Нащупывала ее и, не ныряя, задними лапами доставала «своим пацанам».

Узнал, что прошлым летом молодая медведица угодила на спину геологу. Он шел по узкой полосе берега, а в кедровом стланике спала на откосе медведица. Она проснулась от звука шагов, выпрыгнула из стланика и попала на спину геологу. Ударила лапой по рюкзаку, а там камни — образцы пород. Отшибла себе лапу. Оба перепугались — и в разные стороны.

— Я всю жизнь почти на Камчатке, и медведи везде есть, — разговорился наконец лесничий. — На западном побережье тундра сплошная — на тундре живут. В горах тоже есть. Уж в таких горах жил, что и нам только один летчик летал, — и там медведи были.

— Я что-то не понимаю, при чем летчик?

— Горы там — скалы сплошные. Ровного кусочка земли на десять километров не найдешь, чтобы самолету сесть… Расчистили от камней маленькую площадку. С одной стороны в скалу упирается, с другой — обрыв. Самолетик на самый край площадки должен угадать, возле обрыва, а то затормозить не успеет, в скалу ткнется. Один только летчик летал, других не пускали. А взлетать когда, то у скалы его разворачивали и все мужики, которые там были, за крылья держали, а он обороты набирал. Потом по команде отпускали все разом, он с места срывался и успевал с этой площадки взлететь. А если просто так подниматься, как обычно самолеты разбегаются, ему бы вдвое длиннее полосу надо… Я это к чему говорю? Места там — сплошные горы, а медведи жили, и корм находили, и берлоги, все, что надо. И волки тоже так… — И лесничий стал рассказывать о волках.

Витьку волки не очень интересовали, и он слушал о них без особого внимания, пока не услышал такую историю.

Лет восемь назад в поселок привезли большую ездовую собаку. Других собак в поселке не было. Однажды ее увидели вместе с волком. А потом под старым брошенным домом она принесла в глубокой яме щенят. Завхозом в ту пору был мужик нерасторопный и злой. Продуктов из-за его неповоротливости в поселке часто не хватало, а тут еще делая куча щенят или волчат под домом. Чтобы едоков у него не прибавилось, завхоз вытащил щенят, а они уже глядели, и побросал их в быструю Кроноцкую реку.

Собака не перестала лазить под дом. Оказалось, в яме как-то уцелел один щенок, и она зверела, когда кто-нибудь близко подходил к нему.

— Потом из этого щенка такой собачина вымахал, больше волка. К вам в Туманово вертолетом улетел, охотник какой-то в нарту взял. За то, что в нем собачья и волчья кровь перемешалась, его Букетом прозвали.

— Букетом?! — воскликнул Витька. — Да это же наш Букет. Большущий такой?! Точно, он!

Когда угомонился ветер, пошли с лесничим посмотреть Кроноцкое озеро. Огромное, больше Авачинской бухты, оно было очень красиво в скалистых берегах. Когда-то потоки лавы из Кроноцкой сопки и вулкана Крашенинникова перегородили долину гигантской плотиной. Из-за нее и возникло озеро.

Самолеты летали в поселок изредка, только спецрейсом, и садились в пятнадцати километрах от поселка на сухую тундру.

В воскресенье же должен был прилететь самолет, на обратном пути он мог захватить Витьку до Туманова. В этот день несколько человек собирались за грибами в тундру, где был аэродром. У одного из них была собственная грузовая автомашина: геологи бросили две старые автомашины — не переправлять же на материк списанные, — и Зверобой, так звали этого мужика в поселке, собрал из них одну. Потом возил всех желающих за грибами.

Если машина хотя бы сутки стояла, ее нужно было заводить с ходу. В воскресенье собралось больше десятка мужиков, и они катали грузовик по поселку. Катали из конца в конец, а машина никак не хотела заводиться. Когда уже решили бросить эту затею, Зверобой, восседавший в кабине, вдруг вспомнил, что забыл включить зажигание. Мотор сразу затарахтел.

Витьку, как новичка, посадили в кабину. Лобового стекла не было. Неровная дорога шла лесом. Подъемы чередовались со спусками. Машина неуверенно взбиралась в гору и лихо скатывалась вниз. В кузове было пять молодых ребят. Все цепко держались за борта. Зверобой сосредоточенно вертел баранку — дорога была каменистая, с выбоинами.

Витька посматривал на шрамы на его лице и не решался завести о них разговор, а было похоже, что это следы медвежьих лап. Но Зверобой сам заговорил о шрамах. Витька угадал — медведь ударил лапой.

— Ущелье тупиком кончалось, — рассказывал Зверобой. — Там, за поворотом, он на меня и кинулся. А до этого все, наверное, уходил и прятался. У меня карабин на плече был. Это еще лет семь назад, до заповедника. Я за карабин, а он поднялся на задние лапы и ударил меня когтями. Я его не виню — жизнь свою спасал. И ударил, только чтобы отстранить с дороги. Вот с тех пор меня Зверобоем и прозвали.

Он помолчал, а потом сказал:

— Мне вот глаза его тогда запомнились. Я в зоопарке на медведя смотрел. Совсем другой зверь… А этот, когда он в тупике оказался, ну прямо ужас у него в глазах, и от ужаса этого он меня стукнул. Ну прямо Как человек перепугался…

— Смотрите, медведь! — перебил его Витька.

По дороге улепетывал средних размеров светло-рыжий медведь. Машина дернулась и с ревом затряслась по неровной дороге, круто поднимавшейся в гору. Скорости медведя и машины уравнялись, и Витька попросил так держать. На спидометре было тридцать семь километров. С такой скоростью медведь бежал в гору. Витька попросил прибавить скорость. Но подъем кончился, медведь свернул в сторону и побежал по гриве…

Подъехали к аэродрому. Он оказался просто полосой земли среди тундры, обозначенной пустыми железными бочками. Витьку высадили возле будки радиста, а сами проехали дальше, туда, где красными точками виднелись красноголовики.

Радист уже смотрел на горизонт, ждал самолета. Вдали на небе появилась маленькая черная точка. Вначале с трудом стал прорываться звук мотора, а потом послышался четкий ровный гул. Самолет рос на глазах, приближаясь к посадочной полосе. Перед самолетом, когда он пошел на посадку, ныряли в свои норки суслики. Они и не думали переселяться с полосы, потому что беспокоили их здесь очень редко.

Глава 21

Началась осень. Ярко-красные пятна расплылись по склонам — среди пожухшей травы закраснели листья лжетолокнянки. В черно-синем небе ярко лучились звезды, и под ними все ночи плыл мелодичный пересвист нескончаемых стай куликов. Вдоль побережья птицы тянулись к югу.

Директор заповедника сменил наконец гнев за поход на Кроноцкое озеро на милость, и Витьку опять отпустили в тайгу.

В воздухе уже и днем беспрерывно пролетали многочисленные стаи среднего кроншнепа. На большой высоте громадные косяки этих куликов казались рассыпанными по небу точками. Они то сбивались в темную массу, то растягивались длинными серыми дугами. Их мелодичный пересвист был основной мелодией осенней Камчатки.

Витька всегда приносил с полевых работ много наблюдений, полезных для «Летописи природы», и Сергей Николаевич настоял на том, чтобы его отпустили в тайгу. Каждый наблюдатель в эту пору был полезен.

Добираться до избушки пришлось не на лодке, а пешком, в обход лимана, потому что со дня на день мог встать лед. Тропинку искрестили полегшие от заморозков длинные стебли шеломайника. Попадались кусты шиповника, увешанные яркими ягодами, размером с крупную сливу. В них было, как уверяла Галина Дмитриевна, «в тридцать раз больше витамина С, чем в апельсинах, и в сто раз больше, чем в яблоках».

За Витькой увязался Букет и вскоре пригодился. Когда по кладям переходили речку, сучок сдернул с головы Витьки беретку, течение подхватило ее и понесло. До этого Букету не приходилось ничего подавать с воды, но он понял, что от него хотят. В воду бросился не сразу, а посуху обогнал беретку и только далеко впереди прыгнул в речку. Сумел так точно угадать и скорость течения, и свою скорость, что оказался в нужном месте реки как раз в то мгновение, когда туда подплыла беретка. Ни секундой раньше, ни секундой позже.

Отыскать Рема и в этот раз оказалось непросто. Витька остановился в нерешительности у развилки троп и сказал Букету:

— Ищи Рема.

Букет не раз бывал на полевых, и Витька надеялся: вдруг он успел понять, что Ремом зовут медведя, с которым они не раз встречались.

Букет добросовестно пытался понять Витьку, отбегал, нюхал тропу, вопросительно смотрел, опять отбегал… А Витька твердил:

— Рема! Рема ищи!

В замешательстве Букет схватил с земли палку и принес ее.

— Нет же, нет. Рема ищи, Рема, — настаивал Витька. Тогда Букет положил передние лапы Витьке на грудь и стал обнюхивать лицо. Он уже не раз делал это, когда не понимал, чего от него хотят.

«Так он, наверное, пытается поговорить по-своему, по-волчьи или по-собачьи, — думал Витька. — Может, эти звери говорят между собой языком запахов? Может, они из разных сочетаний запахов могут составлять слова или фразы, как мы из звуков? Недаром волки перед охотой загоном, когда одним надо спрятаться в засаде, а другим гнать зверя, долго обнюхиваются, — похоже, договариваются, кто и куда пойдет в засаду, кто и как погонит оленя… Вот и Букет, наверное, хотел, чтобы я ему на языке запахов объяснил, что он должен делать».

Витька сорвал с куста шиповника красную ягоду. Букет, который все еще не мог смириться с тем, что не понял Витьку, потянулся зубами к такой же крупной ягоде, сорвал ее и стал осторожно жевать, спрашивая глазами: «Может, это должен был сделать?»

Витька наугад пошел по правой тропе, но встретил только старые следы Рема.

Через несколько дней после Витьки ушел из поселка Гераська. Директор послал его в пограничную с заповедником зону отстрелять по запросу музея «один экземпляр камчатского медведя». В первый же день Гераська встретил зверя — тот переходил речку. Можно было бы стрелять, но он не стал — не тот размер. Несколько дней не мог найти крупного, чтобы не зазорно было поставить в музей.

Однажды вечером, когда уже собирался спать, увидел на другой стороне ручья большого медведя. Зверь шел за кустами тальника, и Гераська разглядел только, что он крупный. Чтобы зайти наперерез, быстро перешел ручей, вышел из-за тальника и оказался прямо перед громадным зверем. Медведь поднял голову. Рост у Гераськи высокий. Но, целясь в голову зверя, он даже чуть приподнял ствол — таким громадным был этот медведь.

Гераська выстрелил. Медведь упал, но тут же поднялся. Гераська выстрелил еще раз — медведь побежал от него. Гераська за ним…

Шесть раз он стрелял и бежал за ним по тальникам.

Начало темнеть. Гераська спохватился: «А что, если он затаится и бросится?! Подожду до утра…»

Вернулся в палатку. Наутро Гераська нашел место, где лежал зверь, — земля там краснела от крови. Но медведя не было — издали услышал человека и ушел. Гераська пошел по следам — их было хорошо видно на покрытой инеем земле.

Но начало пригревать солнце, иней пропадал, и все труднее становилось находить следы…

А Витька в этот день опять искал и не мог найти своего Рема. «Может, уже залег в берлогу?» — думал он, глядя, как кедровый стланик распластал по земле свои ветки, чтобы первый же снежок засыпал, укрыл их от морозов.

Однажды ночью вся верхняя половина Зубчатки побелела от свежего снега. Это было последним сигналом, что вот-вот начнется долгая камчатская зима.

Прошло еще несколько дней, прежде чем Витька наконец увидел своего медведя. Рем брел мимо избушки и не обращал на нее внимания. Не только не задержался и не стал клянчить подачки, даже не похозяйничал в помойке. Витька едва успел схватить телогрейку. Одевался на ходу, чтобы не потерять медведя из виду.

Рем сорвал зубами шишку кедрового стланика, покатал ее во рту и бросил.

Ночные морозцы уже не раз белили землю инеем. А в это утро холод был настоящим. Мороз лежал на траве, на кладях через речку. Шеломайник, который еще вчера кое-где стоял, как сухой табак, ночью весь был подкошен, свален этим резким морозцем. Да и не только шеломайник, вся трава стала бурой или желтой. Ярко зеленел один плаун, который даже под снегом не теряет своей зелени.

В прозрачной воде ручья, вдоль которого шел Рем, сновала рыба с яркими каемками на плавниках, разворачивались крупные, до пяти-семи килограммов буровато-фиолетовые кижучи и шныряли красные, будто окровавленные, гольцы. То и дело перед Ремом поднимались в воздух орланы. Пропустив медведя и Витьку, они опять опускались на отмели рыбачить.

Рем поднимался все выше в горы. В каменноберезовом лесу начали встречаться отдельные пятна снега. А потом и сплошной свежий снег. Там медведь повернул и пошел вдоль границы снежного покрова, пересекая многочисленные распадки.

Чем дальше забирался Рем, тем меньше у Витьки оставалось надежды увидеть его берлогу. Медведь был каким-то полусонным. Шел, не обращая ни на что внимания, как можно прямее, если только напрямую можно было пройти. Путь становился все труднее. Там, где Рем на своих когтистых лапах карабкался на крутые склоны без особого труда, Витьке приходилось туго. Несколько раз он сползал назад в распадок, а потом бегом догонял медведя. В конце концов стало ясно — Рем шел в кальдеру вулкана Узон. Где-то там, в подогретых вулканом скалах, была у него берлога.

Возле глубокого распадка Витька остановился и простоял до тех пор, пока Рем пересек распадок, выбрался на другую сторону и скрылся за гребнем.

Витька остался один. На всю зиму ушел знакомый медведь, и еще неизвестно, удастся ли встретиться с ним на будущий год.

Рядом, на дряхлом стволе сломанной березы, среди полуистлевших неровностей коры было насыпано множество скорлупок кедровых орешков. Это белка таскала когда-то из кедрового стланика шишки и на этом дереве шелушила их.

Белые куропатки, незаметные на снегу, полетели вниз, туда, где еще не было снега. Белые точки долго мелькали на фоне побуревшей, пожухлой травы…

Уже в сумерках вернулся Витька в избушку. А утром пришлось торопливо собирать свое походное имущество и уходить в поселок: повалил непроглядный густой снег.

Витька торопился. На Камчатке за сутки может насыпать столько снега, что без лыж по нему уже не пробраться. Бывает, за ночь выпадает до полуметра. И в эту ночь навалило уже почти по колено. «Вот почему Рем отправился в берлогу, — думал Витька, — знал, что нагрянет такой снегопад. Не то что синоптики. Сообщили: в эту неделю „без значительных осадков“. Недаром, говорят, они празднуют день синоптика первого апреля».

Измученный, с мокрыми ногами, Витька все же благополучно добрался до поселка и тут узнал новость — Гераську заломал медведь!..

Витька побежал в больницу.

Гераська лежал на железной койке под черным одеялом. Руки в белых бинтах резко выделялись поверх темного одеяла. Бинты были и на голове. Но глаза смотрели живо, и Витька решил: Гераська поправится.

Оказывается, он долго не мог отыскать раненого медведя. Солнце растопило иней, и Гераська уже не по следам, а по капелькам крови искал, куда ушел зверь. Тропа расходилась как бы на три ручейка, и, по которому прошел медведь, было непонятно. Гераська наклонился к земле — нет ли хотя бы царапин медвежьих когтей. И в это время из-под высокого рябинового куста поднялся на задних лапах медведь.

Гераська выпрямился и выстрелил ему в голову. Но стрелял сквозь ветки куста, и, наверное, пуля не попала в цель. Пока досылал второй патрон, медведь приблизился почти вплотную.

— Почему я не отскочил в сторону, и сам не знаю, — рассказывал Гераська. — Не привык перед ними отступать. Березка-то рядом была… А я стою на месте, лоб сырой стал. Зверь вот уж прямо передо мной. Я поднял ружье и выстрелил ему куда-то в грудь. А он как хватит зубами за ствол и отбросил ружье в сторону. А мне лапой в грудь. Упал я и чувствую, он за ногу зубами схватил. Сапог прокусил и до кости достал… Потом за бок зубами. Хорошо я в телогрейке был… Навалился на меня. Ну, думаю, конец, сейчас задерет. Он за голову зубами схватился. А я ему руки в пасть сую — между зубами. Пусть лучше руки покусает. Ведь сколько я в него раз стрелял! Что он, бронированный, что ли?.. А он меня за плечо схватил, только укусить как следует не может — челюсть ему пулей повредило. Боремся мы с ним на земле. Я вижу, к ружью подвигаемся. Хочу ружье схватить, а он прижимает мои руки лапами, не дает. Нож у меня на поясе, а не достанешь: лежит на мне такая туша… Одну ногу он мне погрыз и в коленке стронул, а вторая здоровая. Дай-ка, думаю, ударю его в брюхо. И ткнул его! Он как вскочит — и бежать. А я за ружьем. Вскочил да в горячах за ним. Но чувствую — нога болит. Посмотрел, а кровь уже через голенище идет. Вернулся, гляжу: кровищи! Тут бинокль мой лежит и часы. Поднял часы, послушал — идут. Забрал бинокль и быстрее на дорогу. До нее километра три. Тундра там неподалеку, может, думаю, кто ягоду собирать пришел…

Надо было ручей перейти, неширокий. Со здоровыми ногами перепрыгнул бы — и все. А тут уж не могу — горит нога. По берегам тальник рос густой. По нему кое-как на тот берег перекатился. После воды вроде бы полегчало… Иду, а сил уже нету. Отдохнуть бы, прилечь. А понимаю: лягу — тогда не встать. На тропу вышел, тундра недалеко. Смотрю — на тундре мальчишка знакомый ягоды рвет. Увидел меня да как бросится бежать — он меня знал, да крови на мне испугался. Потом остановился. Я крикнул: «Беги быстрее, скажи, чтобы пришли за мной».

А сам все иду. Только когда народ увидел, упал и чувствую, подняться уже не могу. В восемь утра я с медведем встретился, а в восемь вечера меня в Туманове принесли.

Осмотрела меня врачиха и говорит: «Если до утра доживет, самолет вызывать буду». Она думала, я без сознания, а я и говорю ей: «Ты меня раньше времени не хорони. Делай, что можешь, а там видно будет».

Крови я очень много потерял. Удивилась она, что я в сознании, усыпила и давай на голове лоскуты сшивать. Потом ногу зашивать начала. Тут я и проснулся.

Теперь вот ничего, поправляюсь. Врачиха говорит, следы на голове останутся. И руки покорежены. Но ничего, пальцы все гнутся. Легко отделался еще. Не пойму только, почему он когти в ход не пустил. Ведь запросто мог такими лапищами меня разорвать.

Первые дни под сердцем сильно болело, где он лапой ударил. На ружье, на нижней трубке, так вмятины и остались от зубов. Это когда он у меня ружье выхватил.

— А медведя далеко от того места нашли? — спросил Витька.

— Да нет. Мужики говорят, там же он неподалеку и лежал. Увезли в какой-то музей. Надо бы тебе его измерить. Крупный… А я сантиметром, который ты мне дал, палец тогда замотал — кровь уж очень сильно текла.

— Почему он у тебя ружье из рук вырвал? Я слышал, медведи часто так делают — прежде всего ружье выбивают, а потом уж на охотника набрасываются.

— Чего же тут непонятного? — удивился Гераська. — Собака и та понимает, что ей грозит, если ружье на нее наставишь. Она только не может из рук его выбить. А медведь может. И первым делом вырвет, если успеет.

Витька шел домой, а перед глазами так и стоял весь перебинтованный Гераська. Витька понимал — это особый случай, медведь защищал свою жизнь. Но все равно эти бинты на Гераськиных ранах как будто открыли ему глаза на опасность, рядом с которой он пробыл почти все лето.

Глава 22

Дома Витька старался очень осторожно открывать и закрывать дверь, потому что весь стол, подоконники и часть пола были устланы множеством исписанных листков, и Витька боялся, как бы они не разлетелись. Он перекладывал листки, систематизировал собранные за лето наблюдения. Знаний не хватало, он забирался с ногами в старое кресло и порой до рассвета читал книжки и журналы из научной библиотеки заповедника. Если попадалась статья, которую не мог понять, даже перечитав несколько раз, выписывал из нее все незнакомые слова и по словарям и учебникам разбирался во всех терминах. Случалось, даже выучивал статью наизусть…

Когда, наконец, добирался до сути, испытывал противоречивые чувства: радостное — что одолел слишком наукообразную статью, и гнетущее — что потратил столько времени на статью, которую человеку со специальным образованием достаточно прочитать один раз.

Однажды Сергей Николаевич пришел на работу и, сидя за своим столом, заваленным книгами и бумагами, долго водил носом как пойнтер, который никак не может причуять дичь.

Поглядывая на Сергея Николаевича, Витька сидел насупившись, с видом провинившегося кота. Сергей Николаевич встал, открыл дверь в небольшую комнатку-препараторскую и тут же захлопнул ее.

— Сколько раз говорить? Я не могу целый день сидеть рядом с комнатой, в которой всю ночь ворошили медвежий помет.

— Но вы же сами говорили: «Птицу видно по полету, зверя видно по помету», — попробовал отшутиться Витька.

— Если тебе так уж хочется узнать, чем питались медведи, занимайся их пометом подальше от научной части. И унеси куда-нибудь на мороз все эти пакеты.

В препараторской были ванночки с проточной водой. Это и привлекло туда Витьку. Но ему не нужно было определять, чем питались медведи. Он и так довольно хорошо знал об этом, часами наблюдая за ними в тайге. Его интересовало другое: он выбирал непереваренные семена ягод. Хотел установить, какую роль играют медведи в расселении разных видов ягод. Все семена, которые Витька успел отмыть в препараторской, он тщательно рассортировал и утром в выходной на лыжах ушел из поселка.

Вернулся только поздно вечером. Весь день, подобно северному оленю, раскапывал в разных местах снег и добирался до земли. Выискивал под снегом шикшовник, кустики жимолости, кусты рябинника и других ягод. В поняге на спине приволок в поселок целый мешок разных образцов почв, на которых росли ягодники. Сделал ящики, посадил семена в их родную землю. Ящики поставил на подоконниках в научной части. Он и зимой мог уйти на полевые работы, и тогда в его нетопленом доме могли бы померзнуть всходы.

Но на другой день Витька увидел в своих ящиках жирную черную землю и ростки комнатных цветов. Это Галина Дмитриевна, не зная, что за ящики появились, вытряхнула из них плохую землю, насыпала чернозем и посадила цветы. Хотя она и переживала потом не меньше Витьки, что так получилось, его это не утешило.

Если бы поздним вечером кто-нибудь заглянул в долго не гаснущее Витькино окошко, он бы очень удивился: Витька сидел на полу и чистил медвежьему черепу зубы…

В реферативном журнале Витька наткнулся на описание методики точного определения возраста животных — и медведей тоже — по срезам с зубов. В заповеднике было много медвежьих черепов, и по этой методике можно было бы определить, в каком возрасте добыт каждый медведь. Но для этого нужен был микротом — прибор для получения тончайших срезов, чтобы потом рассматривать их под микроскопом. Но разве может заповедник купить микротом, если он нужен всего лишь рабочему научной части.

Весь день, насупившись, Витька расчищал снег. Состязался с пургой, которая заметала окна и двери научной части. А когда пришел домой, собрал в стопку все книжки и журналы, взятые из научной библиотеки заповедника. Завязал их бечевкой, чтобы завтра же отнести всю стопку в библиотеку. Дал себе слово начать как следует готовиться к экзаменам и, пока не поступит в университет, читать только учебники. Витька грыз гранит школьной науки, а его грызла мысль о том, что он мог бы написать статью о медведях Камчатки ничуть не хуже статьи о волках, которую не так давно прочитал в сборнике. Ему казалось, что его статья была бы даже богаче наблюдениями, потому что он почти все лето был среди медведей, а автору статьи о волках посчастливилось наблюдать за ними всего только неделю.

В конце концов Витька отложил учебник, взял толстую тетрадку и принялся писать. Записывал подряд все наблюдения, которые подходили для темы статьи. Вначале, работая над статьей, он думал немного отвлечься от учебников. Но получилось так, что уже не мог оторваться от нее и даже ночью просыпался и записывал наблюдения, которые вдруг вспоминал.

Статью он написал в том же плане, как была написана статья о волках. Только получилась она раза в два больше, хотя Витька и выбросил многие наблюдения, которые казались ему не очень интересными.

Вечером Витька попросил Зинку остаться в конторе и перепечатать статью. Ей не раз приходилось переписывать на машинке разные выдержки из статей для Галины Дмитриевны и Сергея Николаевича. Да и Витька изредка просил ее перепечатать для него методики.

— Большая статья? — спросила Зинка.

— Порядочная.

— Тогда с тебя порядочная шоколадка.

Диктовал Витька долго. Зинка изредка перебивала его и спрашивала, как писать непонятные ей слова: «этология», «биоценоз», «популяционный»…

Это была обычная статья, в которой Зинка мало что понимала, да и не старалась понять. Печатала механически и думала о своих делах. Но когда Витька продиктовал адрес: Туманово Камчатской области и подпись — Виктор Медведев, она изумленно посмотрела на него:

— Это ты написал?!

Витька кивнул. Зинка покачала головой и то ли с насмешкой, то ли всерьез, сказала:

— Ой, Витька, какой же ты умный…

Статью Витька отослал в журнал и с нетерпением стал ждать очередного номера. Когда наконец этот номер пришел, он лихорадочно перелистал его и не нашел своей статьи. Еще раз просмотрел журнал и убедился — статью не напечатали.

Над поселком густым серым дымом клубились низкие облака. Настроение было скверное. Зарекался ведь ни на что не отвлекаться, готовиться к экзаменам, а сам забросил учебники и столько времени потратил на никому не нужную статью.

Глава 23

С утра на свежую голову Витька засел за учебники, а потом пошел на работу. Сегодня ему предстояло ловить собак. Заповеднику нужна была упряжка ездовых собак. Купить ее было негде, никто не продавал. И Витьке поручили собрать упряжку из бродячих псов. Уже три дня Витька пытался их ловить и ни одной не мог поймать. Охотники посмеивались: «Это все одно — что бандитов приучать к работе, что их».

Трудность оказалась в том, что бездомные псы держались от людей чуть дальше ружейного выстрела. Их жизнь зависела от осторожности: были в поселке любители пострелять по живой цели.

Витька думал: стоит бродячей собаке показать кость — и, пожалуйста, надевай ошейник, веди к упряжке.

Он потратил на это два дня, а добился только того, что собаки, издали заметив его, тихонько прятались кто за дом, кто за снежный бархан: ведь случалось, им показывали кость, а за спиной держали ружье.

Жили собаки под старым, разрушенным землетрясением складом, от которого остались только пол на сваях и на нем вороха бревен и обломков крыши. Пол был поднят так высоко над землей, что под ним мог свободно во весь рост проходить даже человек. Но люди туда не ходили, и собаки чувствовали себя там хозяевами.

Витька с опаской пошел в сумрак между сваями. Страшно заходить даже в чужой двор, где есть непривязанная собака. А под настилом их пряталась целая свора. Он шел в полумраке и не видел ни одной собаки — за сугробами они незаметно отходили в стороны. Витька уже прошел подо всем складом. И вдруг почти наткнулся на большого пса. Он хмуро и зло смотрел на Витьку и не думал вставать со своего места. Витька почел за лучшее обойти этого пса стороной.

Первую собаку Витька поймал случайно. По дороге домой встретил щенка и разыгрался с ним. Неподалеку смотрел на их возню неказистый бездомный пес. Он был каштанового цвета с поперечным белым пятном на груди, как у гималайского медведя. Но уж очень худой, неприглядный — ноги кривые, уши торчат в разные стороны. Витька поманил собаку, и она подошла. Видно, игра со щенком пробудила у нее доверие к человеку. Витька и не думал брать этого пса в упряжку. Но после стольких неудач решил взять. Звали пса Лешкой.

— Хороший передовик… Вожак! — серьезно сказал какой-то парень, проходя мимо.

Витька ничего не ответил на насмешку и привязал собаку к тросу, натянутому между двумя столбами: в поселке не привязывали ездовых собак к кольям — вокруг них запутывались цепи.

Лешка одиноко сидел на привязи, а Витька охотился на Завхоза. Так почему-то звали ездовую собаку, похожую на крупную лайку, только с отрубленным хвостом. К каким уловкам ни прибегал Витька, никак не мог подманить ее. Спасибо Гераське. Он позвал Витьку к себе в дом, дал старый валенок и сказал:

— Попробуй им поманить.

К удивлению Витьки, валенок сразу заинтересовал пса. Может быть, от него пахло сушеной рыбой, возле которой лежал… Как бы там ни было, Завхоз преобразился, как только увидел валенок. Из осторожного, равнодушного он вдруг стал заискивающим. Витька протягивал ему валенок, а он подползал к нему. Витька вынул из кармана веревку с ошейником. Но и это не остановило собаку. Она дала надеть на себя ошейник, схватила валенок и несла его в пасти, пока Витька привязывал ее поблизости от Лешки. Завхоз подождал, пока Витька отошел подальше, и зарыл валенок в снег.

Третью собаку звали Хлюст. Это был похожий на овчарку, только нескладный пес непонятного грязного цвета. Шерсть его казалась то коричневой, то даже чуть зеленоватой. Этот пес иногда подрабатывал — за сахар катал ребятишек на санках. Витька выследил его и подговорил мальчишку привязать Хлюста к столбу.

Хлюст дернулся раз, проверяя, не порвется ли веревка, дернулся другой — убедился в ее прочности и сел, не выказывая особого беспокойства. Он с удовольствием съел сахар, который предложил ему Витька.

Лешка сидел на привязи спокойно, а Завхоз то метался, дергая цепь, то пытался стянуть ошейник. Весь снег вокруг был утоптан и стал твердым и ровным.

Витька пожурил Завхоза. Тот лег, вытянул лапы и просительно смотрел на Витьку, пока он привязывал Хлюста.

Теперь на привязи сидели три собаки. Надо было поймать еще хотя бы столько же.

Собак в поселке не так уж много, тем более бродячих. Не то что во времена путешествия по Камчатке академика Комарова, который писал: «Жителей в поселке 284, собак более 1200».

Пришлось подумать, не взять ли в упряжку Рябого. Это был громадный пес. Его шкура была собрана вокруг морды наподобие жабо. Это на него Витька наткнулся под разрушенным складом. Рябый был полусонным флегматичным псом, равнодушным даже к собственной жизни. Любители испытывать бой своих ружей на собаках не выбирали Рябого мишенью — боялись, что, раненный, он может быть таким же опасным, как разъяренный медведь.

Говорили, когда-то Рябый тянул лямку.

Просто так подойти к Рябому Витька не решился и придумал план…

Рябый лежал на снегу между полуразрушенным складам и свалкой рыбных отбросов. Витька обычным шагом пошел к Рябому. На ходу достал ошейник и поводок. Рябый приподнял голову и с удивлением смотрел на человека. В его суровых, полупотухших глазах появился гневный огонек. Нижняя челюсть отвисла и обнажила поломанные передние зубы. И в это время резко встал Букет, которого Витька посадил поодаль на тропинке. В этом и был весь замысел. Букет, который давно завоевал в драках право повелевать собаками, подстраховывал Витьку. Рябый заметил Букета и сразу прикрыл пасть. А Букет, чуть пригнув голову, выразительно смотрел на него, не трогаясь с места.

Защитив руки толстыми меховыми рукавицами, Витька подошел к Рябому вплотную. Тот нехотя встал. Наступил самый опасный момент — нужно было надеть ошейник. Преодолев страх, Витька протянул руки к собаке, и тут оказалось — ошейник не сходился на могучей шее Рябого. Витька замер, не зная, что делать. Рябый, почувствовал замешательство, шагнул было в сторону. Но Витька перекинул через шею пса ременный поводок и двумя узлами завязал его над загривком. Потом легонько дернул и возможно ласковее проговорил: «Иди, Рябый. Иди, хороший пес».

Рябый пошел, и у Витьки отлегло от сердца: «Теперь уже не бросится — упустил момент».

Букет, до сих пор стоявший настороже, побежал вперед и не смотрел больше на них. Он понимал: защита уже не нужна, драки не будет.

Вечером Витька придумывал, где бы еще раздобыть двух собак, а утром с изумлением увидел в окошко, что около троса возле его собак сидят еще три: Нептун и неразлучные с ним два брата-близнеца. Их давно не видно было в поселке — и вдруг откуда-то появились. Нептун, видно, понял, что собирают новую упряжку. Ему давно надоело болтаться, и он явился в надежде, что возьмут и его.

Нептун был похож на льва, только черный. У него была громадная, почти как у настоящего льва, грива и такая же крупная голова. Он один из упряжки, не считая, конечно, Букета, мог помериться силами с Рябым.

Рядом с Нептуном, как телохранители, сидели два неотличимых один от другого пса: братья-близнецы. Кличек у них не было, и Витька назвал их Чук и Гек. Какой из них Чук, какой Гек, он так и не знал, да и незачем было — они всегда держались вместе. Оба волчьей масти, как и Букет, только меньше его ростом.

Витька сунул в карман горсть сахара и побежал к собакам. Завидев его, Нептун со свитой чуть отодвинулись от привязанных к тросу собак. Витька бросил Нептуну сахар. Тот встал, повилял хвостом, понюхал сахар и вопросительно посмотрел на Витьку: что, мол, с ним делать? Для Витьки было важно, что Нептун повилял хвостом. Он смело подошел к нему. «Телохранители» отступили. Витька сунул руку в гриву пса, нащупал голову и ласково потрепал ее. Нептун не только дал надеть ошейник, но вид при этом у него был такой, будто на него надевали царскую корону.

Чука и Гека Витька привязывать не стал. Гераська уверял — никуда не уйдут от Нептуна.

Собаки быстро признали Витьку хозяином: радовались, когда выходил из дома, послушно давали примеривать упряжь. Только Завхоз не мог смириться с пленом. Ходил то в одну, то в другую сторону, ласкался к Витьке, терся о ноги, заглядывал в глаза. А когда Витька отходил, начинал метаться и жалобно скулить. В конце концов он перекрутил цепь и убежал. Искать его Витька не стал. Не было надежды, что такой беспокойный пес будет ходить в упряжке. Жаль только, что убежал с обрывком цепи и она будет мешать ему…

Но вскоре он увидел, что Завхоз прибежал назад и притащил к своему утоптанному пятачку старую телогрейку. Потом вырыл нору, засунул туда телогрейку и опять убежал. Где-то за поселком был у него «склад». Целый день он таскал оттуда всякий хлам. Оказалось, за эту «хозяйственность» и прозвали его Завхозом.

Витька не мог понять, что заставило его перетащить на новое место свое «имущество». Может быть, ему, как и Нептуну, тоже хотелось быть в упряжке и для полного благополучия не хватало только своих сокровищ?.. Но как бы там ни было, Витька был рад возвращению Завхоза.

Наконец Витька отремонтировал нарточку и привез на ней всю собачью упряжь. Нептун тяжело прыгал на месте, довольный скорой разминкой. Другие собаки не выказывали особого энтузиазма.

Витька с восторгом посматривал вдаль, на белый простор у предгорий, куда он первым делом помчится на своей упряжке. Он привязал нарточку к столбу, боясь, как бы собаки не сбежали без него. Любой из псов, кроме Лешки, мог взбунтоваться и вырваться, когда Витька отвязывал его от троса. Рябый косился так подозрительно, что Витька опасался, как бы он не вцепился в горло, когда нагнешься к нему застегнуть лямки. Хлюст тоже не внушал доверия. Он жуликовато смотрел в сторону. Но слушались собаки хорошо. Охотно переходили с места на место, когда расставлял их, чтобы равные по силе были в паре.

Витька запряг собак, сел на нарту и взял в руки остол — толстую березовую палку, острый конец которой окован железом. Остолом тормозят, когда нарта спускается с горы или упряжка мчится по опасному месту не в меру быстро.

Собаки были возбуждены, Хлюст даже легонько дрожал. Витька и сам чувствовал легкий озноб. Через мгновение за его упряжкой затрепещет белый шлейф снега! Ему не терпелось быстрее ощутить эту неистовую гонку. Он осторожно отвязал веревку, которой была привязана нарта, привстал немного, крикнул и махнул рукой: «Вперед!»

Упряжка подскочила и осела плотной ревущей кучей. Вместо того чтобы рвануться вперед, все псы в едином клубке сцепились в драке. Кто кого грыз — не разобрать. Нарта дергалась под Витькой, а он, опешив, не знал, что делать. Но, увидев, что Рябый душит Лешку, забыл об опасности и бросился в собачью свалку, растаскивая псов за лямки, за хвосты. Чья-то лямка захлестнула его за ногу, собаки дернули, и он рухнул на них, молотя руками и что-то крича. Собаки рассыпали клубок, перестали драться и, стараясь не наступить на Витьку, образовали круг. Витька поднялся и, ругая собак, начал распутывать ремни. Несколько раз протолкнул Хлюста под Нептуном, а Лешку челноком пропускал между собачьими лапами, прежде чем распутал лямки.

Но этим собачьи потасовки не кончились: команда «Вперед!» была, словно гонг на ринге, сигналом к бою.

Витька уже в который раз распутал упряжку и думал, посылать или не посылать ее еще раз. А собаки вдруг сами рванулись вперед, и он опрокинулся на спину. Упряжка вихрем неслась по поселку, а Витька не мог подняться и едва держался, чтобы не свалиться с нарты. Он все же кое-как повернулся и увидел, что собаки мчались навстречу другой упряжке, которая тоже неслась к ним. Упряжки сшиблись. Витька перевернулся вместе с нартой и вылетел в снег.

Грянул настоящий собачий бой — с ревом, с воплями, с клочьями шерсти. Витька барахтался в сугробе и торопился к собакам, а к нему, тоже увязая в снегу, торопился хозяин другой упряжки.

Витька тянул за ремни, а мужик, не разбирая, молотил остолом по спинам собак. Наконец их клубок распался, и Рябый зубами вырвал у мужика остол. Упряжки развели. Собаки с чувством исполненного долга зализывали раны.

Мужик ругал и собак и Витьку, а он утешался тем, что понял — драка с другой упряжкой сплотила собак. Подождал, пока уедет мужик, и тронул свою упряжку. Собаки деловито везли нарту — теперь, после «разминки», они работали. Хоть это и не была лихая езда, Витьке она доставляла удовольствие. Ему захотелось свернуть к ивняку. «На ле!.. На ле!..» — закричал он собакам — так местные охотники командуют упряжке, если надо повернуть налево.

— На ле!.. На ле!.. — кричал он, а Рябый с Нептуном, которые бежали во главе упряжки, и не думали поворачивать. Они никогда не были передовиками.

«А может, тот парень всерьез сказал тогда про Лешку, что он хороший передовик?» — подумал Витька и переставил Лешку с Хлюстом вперед, а Нептуна с Рябым на их место. Упряжка сразу стала управляемой. Витька посылал ее то в одну, то в другую сторону. Лешка, маленький, измызганный пес, отлично выполнял все команды. В поселок вернулись, когда в окнах уже загорались огни. В этот день Витька накатался досыта.

Собаки наскоро проглотили свои порции рыбы и все, как одна, свернулись калачиками на своих местах. Подул сильный ветер, и Витьке пришлось на все пуговицы застегнуть куртку. Начиналась пурга. Собаки лежали спинами к ветру. Через минуту они уже стали белыми.

А утром вылезли из-под свежего снега, потянулись, выгибая спины, сладко зевая и жмурясь на солнце, уселись столбиками и смотрели на Витьку, как будто говорили: «Погода хорошая. Куда поедем?»

Витьке не нравилось, что впереди его упряжки был такой невзрачный пес, как Лешка. Он привел Букета, и запряг его передовиком. От охотников он знал, что Букет после раны не мог долго тянуть нарту. Начинал горбиться от картечи, застрявшей возле позвонков. Но Витька впряг его ненадолго, только чтобы с шиком промчаться по поселку. Команды Букет выполнял чуть хуже Лешки. Зато какой красавец впереди упряжки! За поселком Витька отцеплял Букета, и тот свободно бежал впереди.

Когда собаки сбавляли ход, Витька подбадривал их, как это делали охотники, с которыми ездил на собаках.

— Заяц! Заяц! — кричал он. И собаки прибавляли скорость. Или: «Орел! Орел!», и собаки мчались туда, где перелетал белоплечий орлан, стерегущий уток на темной полынье лимана. Но чаще собак подзадоривали криками: «Лиса! Лиса! Заяц! Заяц!» И хотя ни лисицы, ни зайца поблизости не было, собаки все же взбадривались и бежали веселее.

Собаки прекрасно понимали, когда какая-нибудь из них начинала лениться в упряжке. Если она просто бежала среди собак, а не тянула, ей тут же устраивали трепку. Чаще всего доставалось Хлюсту — любителю полентяйничать.

Витьке вспомнилось, как он попал однажды в передрягу. Нужно было переправиться с собаками через речку метров в пятнадцать-двадцать шириной. Ее легко перейти в резиновых сапогах, но нужно перенести на себе нарточку, чтобы не намокла. Собак в таких случаях отцепляют от нарты и всей упряжкой пускают переправляться одних.

Подбегая к реке, собаки устремились вперед. Но Витька, толкнув нарту в сторону, упер ее в дерево — так делал Гераська, — и собаки встали как привязанные. Витька слез с нарты, отцепил от нее алык,[4] и собаки без команды ринулись через речку. Ногу захлестнул ремень. Витька всплеснул руками, ударился о снег, его сдернуло с двухметрового снежного обрыва в воду, а возбужденная переправой упряжка, не замечая лишнего груза, помчалась к другому берегу. Витька бил руками по воде, захлебывался, кричал: «Стоять! Стоять!» Но собаки остановились только на другом берегу, куда с ходу выдернули и его. Пришлось гнать собак назад, в поселок. На счастье, мороза не было, и все обошлось благополучно.

А как-то поздно вечером Витька мирно зубрил дома химию. Вдруг загрохотали в дверь. И, не ожидая приглашения, в дом ввалилась целая семья — родители с сыном. Они возвращались с вечеринки и требовали, чтобы Витька немедленно шел с ними. Толком не объяснили, что случилось. Среди ночи Витьке пришлось идти на другой конец поселка. Оказалось, этих люден не пускал в их собственный дом Нептун. Он оборвал цепь и улегся на крыльце дома, в сенях которого томно тявкала взаперти его возлюбленная. Витька едва сволок упирающегося «жениха» с крыльца и посадил на цепь, которой раньше привязывали жеребца.

Но что значили эти неприятности, если он мог мчаться на своей упряжке так, что только ветер свистел в ушах и снег белым крылом взлетал на поворотах!

Настало время показывать упряжку директору заповедника.

В день «смотрин» Витька поставил передовиком Букета. Оценить новый транспорт для заповедника вышли все сотрудники. Витька проехался мимо конторы, направил упряжку вверх по распадку, спустился вниз с горы, ловко притормаживая остолом. И лихо затормозил у крыльца конторы.

— Молодец, — сказал директор. — В тайгу можно отправляться на них?

— Конечно, — заверил Витька.

— Как они в управлении? Налево, направо хорошо выполняют? Можешь направить их между теми столбами, потом к изгороди, мимо дров и по дороге опять сюда, к нам? Посмотрим, как они тебя слушаются.

Букет отлично провел упряжку, четко выполнил все команды. Витька направил собак вдоль поселка, улюлюкнул, чтобы с ветерком промчаться по накатанной дороге. Собаки подхватили и понеслись так, что лап их не было видно. А Витьке этого показалось мало. «Кошка! Кошка!» — подзадорил он их, хотя никакой кошки не видел.

Но для Букета эти слова были как боевая труба для коня. Он вскинул голову: «Где кошка?» Увидел ее за стеклом, на подоконнике, и вся упряжка во главе с ним влетела в широкое окно директорского дома.

Глава 24

Витька с Гераськой ехали промышлять соболей для музея заповедника. Добыть их решили неподалеку от заповедника, там, где издавна охотился зимой Гераська.

По черствому снежному передуву собаки, как по мостику, перескочили незамерзающий ручей. За ним корявые каменные березы с серыми, будто ножки подосиновиков, стволами росли намного чаще. Витьке то и дело приходилось кричать: «На ле!.. На ле!..» «Пра!.. Пра!..» — направлять собак между деревьями, где было побольше свободного места. Собаки послушно поворачивали то в одну, то в другую сторону. Но нарта все же заклинилась между стволами. Гераська, который до этого не вмешивался в управление собаками, высвободил нарту и крикнул: «Лешка! Чего стоишь? Ищи дорогу!» Лешка тут же повернул упряжку влево, поднялся выше по распадку и уверенно повел собак в сопки.

— Ты думаешь, он хуже тебя понимает, куда править надо, или застрянет между деревьями? Черта с два! Он зубы съел на этом деле, — уважительно говорил Гераська и вдруг боднул Витьку головой, потому что нарта сделала финт: сбоку выскочила на снег мышь, и собаки рванулись к ней. Хлюст хапнул ее вместе со снегом и тут же проглотил.

Собаки резво тащили нарту только под гору, а на подъем опускали хвосты, вываливали языки и косыми взглядами намекали: «Не пора ли передохнуть?»

— Вставай, на лыжах пойдем. Сырые они у тебя, — кивнув на собак, сказал Гераська. — Не втянулись еще.

Собаки подладились к ходу людей и неторопливо тащили нарту.

У крутого подъема им дали передохнуть. А потом пристегнули к упряжке Букета и сами помогали собакам — подталкивали нарту сзади.

Собаки вдруг прибавили ходу — заметили следы. Подбежали к ним, стушевались, робко засеменили на месте, и только Букет тянул упряжку вперед да Рябый тупо продолжал тащить нарту. Другие собаки упирались, не хотели идти, потому что следы оставила волчья стая. Букет протянул упряжку по следам к черному камню, остановился, обнюхал его внизу, провел носом вверх, опять вниз, сделал на камне отметку и направился было дальше по волчьим следам. Но Гераська решительно повернул упряжку. Букет нехотя сошел со следов. Если бы не держала упряжь, пустился бы вдогонку за стаей: видно, волчья кровь манила к волчьей жизни.

Подъезжая к палатке, Гераська еще издали начал ругаться, потому что увидел в снегу закоптелый чайник. Потом нашел разорванную телогрейку, резиновые сапоги. У одного отгрызен нос, у второго разорвано голенище.

— У, гадина, — ругался Гераська. Он погрозил невидимой росомахе, которая растащила из палатки все его пожитки.

Ватные штаны, о которые вытирал руки, когда прошлой зимой снимал шкурки, росомаха разделала на клочки. В ивовом кусте, рядом с остатками растрепанной корзины, в которой хранилась сушеная рыба, чернели перья вороны. Она пыталась стащить у росомахи часть добычи.

— Лабаз надо было делать, — сказал Витька.

— Лабаз! — огрызнулся Гераська. — Умные все больно! Она, когда захочет, и столб перегрызет, если жестью не обобьешь. Пулей ей по боку!

Гераська торопил собак к палатке. Осмотрел ее и вроде бы остался доволен.

Палатка была совсем не такой, какой представлял ее Витька. Издали виднелось больше чем наполовину занесенное сооружение, похожее на сарай. Возле него, как антенна, рожками вверх стояли вилы на длинной, раза в три длиннее обычной, палке. Раньше этими вилами охотники кололи заходящих на нерест крупных рыбин, выбрасывали на берег и складывали потом вдоль ручья штабелями на корм собакам. Накануне морозов рыба уже не портилась и хранилась всю зиму.

Широкая четырехместная палатка была привязана к двум столбам, а на них сооружен двухскатный навес из жердей, накрытый брезентом. Брезентом была накрыта и противоположная от входа сторона. Все это для того, чтобы знаменитые камчатские снега не раздавили палатку, которая стояла как бы в просторном шалаше. Между палаткой и стенами шалаша была воздушная прослойка, которая наподобие термоса защищала от наружного холода.

Во многих местах на темном полотнище белели длинные шпоры инея, словно холод пробил палатку белыми гвоздями. В центре — рыжая от ржавчины печка с приготовленными дровами.

Рядом с палаткой соболиный след спускался к ручью, в котором вяло плескалась после нереста рыба.

Гераська, пока было еще светло, не хотел терять ни минуты. Торопливо распряг и отпустил всех собак, кроме Лешки: трудно было бы поймать его потом. Собаки сразу отправились к ручью ловить рыбу, а Лешке Витька бросил банку рыбных консервов.

Гераська забрал капканы, рыбу для приманки и заспешил на лыжах в тайгу к знакомым дуплистым деревьям. До наступления темноты он хотел успеть поставить три-четыре капкана, чтобы назавтра было что проверять.

Витька перенес в избушку имущество с нарты и перед тем как готовить дрова, пошел посмотреть хотя бы немного тайгу возле палатки.

На ручку воткнутого в пень топора села и нахохлилась бесхвостая птичка, похожая на овсянку. На юг она не улетела, наверное, потому, что ее царапнули коготки какого-то хищника. Витька вынес и бросил перед ней горсть гречневой крупы. Крупинки потонули в снегу, чернея сквозь белую порошу. Птица испуганно вспорхнула и спряталась среди веток.

Витька пошел вдоль берега ручья. Неподалеку на коряжине распушилась какая-то огромная черная птица. По размерам это мог быть только филин. Но филин пестрый. Да и есть ли филины на Камчатке, Витька не знал. Витька стал подкрадываться, чтобы получше рассмотреть необычную птицу. Стараясь не скрипнуть снегом, подобрался совсем близко. Птица услышала шорох, встрепенулась, и сразу возникли вдруг четкие контуры могучего белоплечего орлана. Он плотно сжал перья, подобрался. Потом упруго взмахнул крыльями, неторопливо поплыл над тайгой.

Витька вернулся к избушке. Снег в том месте, куда он бросил крупу, весь был исстрочен следами полевки. Не боясь Витьки, она выбирала из снега крупинки и таскала их под брезент палатки.

В ручье, по бочажкам, прятались шустрые гольцы, они воровали икру у кижучей, которые еще не совсем потеряли силы после нереста и охраняли свои гнезда на каменистом дне ручья. По обычаям местных промысловиков нельзя было рядом с избушкой ни собирать дрова, ни ловить рыбу. Все это могло пригодиться на случай самый крайний.

Витька срезал на удилище сук по-прямее, отошел подальше от палатки и издали опустил в бочажок крючок с красной икринкой. Рука тут же ощутила удар — икринку схватил голец. Изгибаясь кольцом, он упал в снег и сразу, как будто пряча от глаз свое яркое тело, оделся в матовый снежный чехол.

Гераська вернулся потемну. В палатке горела свечка, потрескивали в печурке дрова.

Есть ароматную дымящуюся уху деревянной ложкой было особенно приятно. Да еще в теплой, уютной палатке. Витька научился топить железную печку так, чтобы она не раскалялась добела всего на несколько минут, а долго нежарко горела. А раньше свечки сразу же «падали в обморок», когда он затапливал в избушке железную печку. Дрова вспыхнут — непомерная жара, прогорят — холод, чуть ли не мороз. Вся хитрость оказалась в том, что надо класть в железную печку не только сухие, но обязательно и сырые дрова. Тогда горят они ровно и долго. С удовольствием пили чай. Гераська брал сахар кривыми, покусанными медведем пальцами. Прошло уже порядочно времени, а Витька никак не мог привыкнуть к Гераськиным шрамам.

Яркая луна пробилась в щель между брезентовыми створками и перечеркнула желтый свет палатки голубой полоской.

Витька накинул телогрейку и вышел из палатки. Зелеными искрами поблескивал снег. Собаки бродили по плотному сугробу рядом с синими тенями. Неподалеку дерево со сломанной вершиной вознесло вверх сук, будто предупредительно подняло руку, заставляя прислушаться к дикой тишине. Зеленоватые от лунного света горы словно висели в серебристом воздухе.

На снегу морозились пойманные собаками кижучи. По ручью, шлепая по воде лапами, гонялся за рыбой Завхоз. От ручья шел к палатке Нептун. Чук и Гек, как почетный караул, вышагивали по бокам. Нептун нес в пасти большого тяжелого кижуча. Подойдя к палатке, Нептун положил добычу на снег и лег спать. Чук и Гек подошли к Витьке. Он запустил пальцы в их мягкую шерсть и потрепал. Собаки стали отпрыгивать, явно предлагая поиграть. Витька чуть присел, хлопнул в ладоши, и собаки кинулись к нему, легонько прихватывая зубами Витькины руки.

Витька вернулся в палатку и стал убирать посуду после ужина. Продукты сложил в мешок и, как велел Гераська, подвесил к перекладине под крышей палатки.

Снаружи донесся шум собачьей стычки и обиженный лай Завхоза.

Оказалось, Рябый отнял у него рыбину. Завхоз наловил целую кучу, но все таскал и таскал из ручья. Другие собаки поймали по штуке, по две и уснули возле своей добычи. А Завхоз как будто отрабатывал свое прозвище — таскал и таскал рыбу, пока Рябый не вырвал у него из пасти кижуча.

— Вот чудные, — сказал Витька, завязывая палатку. — Один зачем-то целую кучу рыбы натаскал, а другому лень до ручья дойти, из пасти вырвал.

— Рябый, что ли? — спросил Гераська. — Как есть ненормальный.

— Почему? — недоверчиво спросил Витька.

— Был тут охотник один, — начал рассказывать Гераська, — он Рябого вырастил, а сам, случись, помер… От сердца… Не от сердца, правда, — от чая. Перед концом по сорок пачек в тайгу брал. Как котелок вскипятит, сразу пачку туда. Видать, от этого и помер… Рябый с кладбища неделю не приходил. Так и стал бездомным. Он еще там, на кладбище, тронулся. Замечаешь, собаки его не любят. Никаких правил не признает. Хочет, дворняжку возле ее родного дома разорвет, хочет — за зад схватит, когда обнюхиваются. Это по их законам никак нельзя. А ему все можно. Ты поосторожней с ним — темнота у него в глазах.

Дрова прогорели, но в оленьих кукулях было тепло.

Утром, едва развиднелось, вышли в тайгу проверять капканы и ставить новые, которые Гераська не успел поставить накануне. В тайге ни ветерка, никаких звуков. Только негромко шоркали подбитые нерпой лыжи. Впереди в утренних сумерках двигались между редкими деревьями два темных пятна. Витька настороженно смотрел и не мог понять, кто это.

— Ишь, — прошептал Гераська, — как индюки бегут, не взлетают.

— Да кто это?

— Глухари… Далековато, — сказал Гераська, а сам поднял ружье и выстрелил.

Одно пятно осталось на месте. Подошли. Гераська подержал глухаря в руках, подивился, что на таком расстоянии достало ружье. Положил птицу на снег и шагами стал измерять, сколько до нее было. На подбитых нерпичьей шкурой лыжах можно идти, не скользя, обычным шагом. Вдвоем нашли место, откуда стрелял. Насчитали девяносто четыре шага. Вернулись назад, к глухарю… А его нет. Отлежался, опомнился от контузии — и улетел.

— Так и надо, — проговорил наконец Гераська. — Если за столько шагов сбивать, никакой дичи не будет.

Когда совсем рассвело, наткнулись на свежий след соболя. Но он оборвался чуть приметной норкой: зверек ушел под снег, в заросли кедрового стланика. Там он будет шнырять в прогалах между веток, искать уцелевшие кедровые шишки, ловить полевок.

В долине ручья остановились у дерева с большим, похожим на дупло расщепом. Второй вход в дупло Гераська затрамбовал, чтобы соболь мог подобраться к приманке только с одной стороны. Положил в дупло кусок мороженой рыбы, а перед ним поставил капкан, пружиной внутрь дупла. Слегка припорошил его мелкой трухой. Случайный обломочек покрупнее осторожно снял пальцами, чтобы он не помешал дугам сомкнуться. Вокруг дерева разбросал сор — темное пятно на снегу тоже было приманкой.

Гераська не первый год промышлял в этих местах и знал, где чаще всего бывают соболи.

— А как в незнакомом месте ставить капканы? — спросил Витька. — Как понять, где соболь чаще бывает?

— Чего понимать? Когда этим делом интересуешься, много в тайге бываешь, глядишь, какими местами он ходит, замечаешь, чего ему интересно. Сам научишься на тайгу по-соболиному смотреть.

На снегу Витька заметил то ли черную дырку, то ли уголек. Он бы и не обратил на него внимания, но уголек чуть подвинулся к дереву. Витька присмотрелся и понял — это глаз зайца. И сразу увидел всего зверька с плотно прижатыми ушами, кончики которых тоже были черными. Белый заяц все же чуть выделялся на синеватом снегу. Зверек лежал у основания наклонной березки. Позади него, у ствола, темнела в снегу нора. Такие норы часто бывают в каменноберезовом лесу под наклонными деревьями. Может, ветер сильнее качает такие деревья, а может, наклонный ствол придерживает немного снега. Как бы там ни было, но под стволами всегда есть небольшая, похожая на нору пустота. Туда и приладились прятаться зайцы. Пережидают в них непогоду, скрываются от врагов.

Завидев людей, заяц вдавился в снег. Обычно, когда подходит человек, зверек осторожно выбирается из норы повыше, чтобы удобнее было удирать. Витька подходил все ближе, а заяц и не собирался бежать. При каждом шаге подавался немного назад, в нору. Когда Витька подошел вплотную, заяц спрятался в нее. А когда Витька отошел и обернулся, белая мордочка опять торчала из норы и следила за ним.

Последний капкан поместили в лунку, оставленную ночевавшим в снегу глухарем. Для приманки положили кедровку.

Когда вышли из распадка на увал, хорошо было видно вершины повеселевших на солнце гор. Каменноберезовый лес забирался далеко на их отроги.

Пошли проверять капканы, настороженные вчера. В полумраке дупла лежало на трухе полрыбины. Вдруг отрубленный топором мороженый рыбий хвост вздрогнул и повернулся. Это было так неожиданно, что не сразу сообразили, что произошло: из куска рыбы выскакивали крохотные землеройки. Это они сожрали рыбу изнутри, а когда услышали шаги, засуетились в панике в рыбьей шкуре, и она перевернулась.

Землеройки как горох сыпались в снег и терялись в нем. И возле другого капкана из дупла торчали маленькие головки этих крохотных востроносых, словно с хоботками, зверьков. Землеройки беспокойно шевелились, и казалось, что в дупле извивались змеи.

Гераська выбросил рыбью кожу, набитую зверьками, и положил в дупло новый кусок рыбы.

— Теперь кто быстрее — соболь найдет или они все сожрут. Давно такой напасти не было. Их ни один зверь не ест, а они все жрут: хочешь рыбу, хочешь мясо, как теркой стирают. Соболь попадет — и его сожрут, как только в капкане замерзнет.

Неприметные недавно дырочки в снегу, короткие строчки, бороздки следов теперь поневоле обращали на себя внимание. Стали приглядываться и всюду — в распадках, на гривах, у ручьев — встречали их множество. Значит, множество было и землероек.

Гераська издали понял — в капкан попал соболь. Снег вокруг дерева, на котором стоял последний капкан, был темным от мусора. Это заметное издалека пятно на снегу заставляет даже самых степенных промысловиков прибавлять шагу. А Гераська вовсе не был степенным. Он почти побежал, стараясь рассмотреть меж деревьев, цел ли соболь…

Соболь был цел. Он не вырвался из капкана и, главное, его не сожрали носатики, как звал землероек Гераська. На тросике, которым был привязан капкан, соболь повис на суку, и они не смогли до него добраться.

Это была удача. Но вскоре за ней последовала и неприятность. В узком распадке Гераська заметил вдали диких оленей. Они стояли на месте и жались к крутому откосу.

— А я голову ломаю, отчего это заяц не бежал, а с нору пятился… — сказал Гераська. — Видишь, олени в распадок забились? А он поперек ветра, значит, метель заскребет… Только нам ее и не хватало.

К палатке пришли, когда ветер уже подгонял, подталкивал в спину. В небе горело закатное солнце, а внизу метался, все больше разъяряясь, ветер. Белая пелена шевелилась над снегом.

— Лешку надо отвязать, — вспомнил Гераська. — Пускай сам рыбу ловит. Чтобы в пургу к нему не ходить.

Витька отвязал пса, и он тут же обежал всех собак и с каждой как будто о чем-то поговорил. Только к Букету не посмел приблизиться.

— Это он их Рябого бить зовет, — сказал Гераська.

Собаки и правда двинулись к Рябому…

Но драка была недружной, и вскоре псы разбрелись. Рябый отряхнулся, потоптался на месте, шлепнулся на бок и свернулся клубком. Лешка все еще прыгал вокруг него, но в одиночку кусать не решался.

Вокруг палатки быстро вырастал белый барьер. Ветер сдувал рыхлый снег, переносил с открытых мест в распадки, с отрогов гор гнал к океану. По редкой каменноберезовой тайге снега неслись свободно, ровняли все бугры и впадины. Не подступая вплотную, рос сугроб и вокруг палатки — как будто накрывал ее белой перевернутой воронкой. Потом ветер задвинул снегом дыру над палаткой и струями колючих снежинок принялся обтачивать ржавую железную трубу.

Гераська, чтобы взять дров, откинул край палатки. Витька приподнял кружку со свечкой. В снежных сенях, опустив голову, стоял Хлюст и виновато шевелил хвостом: мол, я ни при чем, занесло. Гераська беззлобно заворчал на него.

Когда задребезжал крышкой чайник и из мешка стали вынимать еду, брезент у входа зашевелился и внизу показался черный нос Хлюста и стал принюхиваться.

Витька отрезал дольку колбасы и едва протянул руку, как Хлюст просунул голову в палатку и схватил кусок. Осмелев, он не стал убирать голову — сам снаружи, а голова в палатке.

— Вот так и будет глядеть, пока не зыкнешь, — сказал Гераська. — А прогонишь, все одно у входа останется. Сколько раз на охоте с его хозяином был, так и спит под порогом — ни собаку, никого не подпустит. Лесник пришел, а он его не пускает. Не лает, а не подойди. Тот запустил в Хлюста камнем. Пес отскочил, а лапу ему сильно задело. Замечаешь, он как устанет, маленько прихрамывает. А все равно, паршивец, не пустил. Лесник так и ушел от своей же избушки.

Непросто было Витьке в занесенной снегом палатке выполнять свое правило: «быть деятельным всегда и везде». Решил, что самое подходящее в его положении — отоспаться за недавние ночи, которые недосыпал за учебниками. В палатке было для этого все: теплый кукуль, свободное время, темнота, тишина, если не считать глухого ворчанья метели над головой… Но когда не надо было никуда торопиться и можно сколько угодно спать, лишний сон быстро стал в тягость. Витька мучился от вынужденного безделья и уже не раз пожалел, что не взял с собой учебники. Здесь бы читал их с удовольствием.

Гераська наконец тоже отоспался и принялся рассказывать. И тут Витька узнал много такого, о чем и не подозревал. Например, о собаках. Гераська рассказал, что Нептун раньше почти не ходил в упряжке. Первый его хозяин приучил пса таскать снятую чулком нерпичью шкуру. В этот, самой природой скроенный и сшитый мешок охотник укладывал припасы для промысла, и Нептун тянул волоком «нерпу» в тайгу, в горы… Шкура не промокала, хорошо скользила по снегу и не сползала назад с крутой горы — недаром охотники подшивают ею лыжи.

— А почему с Нептуном Чук и Гек всегда ходят? Я думал, они в одной упряжке ходили.

— Да нет, должно быть, характерами сошлись, тоже псы незлобивые. Как бездомными стали, к нему и пришли. Они, знаешь, из хорошей упряжки. Ты думаешь, их только два? Их целая нарта была. Лучшей упряжки в поселке не было. Они и родились на нарте. Мать до последнего часа нарту тащила, в дороге и ощенилась. Восемь кобельков принесла. Все одинаковые. Этих двоих не различишь, а когда восемь было… Сам хозяин не знал, кто какой. И кличек не было. Стригуны — и все. Только по ошейникам и различал. А как на охоту приедет, пустит всех, потом передовиков найти не может.

— А где же остальные?

— Всю упряжку машина махнула. Всех смяло, и хозяина вместе с ними. Только эти двое остались…

По зеленым стенам палатки гонялись отсветы огня. Привычно шелестела метель над брезентом.

И вдруг к этим привычным звукам прибавился еще один — в углу под дровами мышь или полевка начала грызть сухарь. Витька хотел бросить туда шапку. Но Гераська сказал:

— Не тронь. Я ее уважаю.

— Почему уважаешь? — удивился Витька.

— Какая в палатке живет, трогать нельзя, она тут хозяйка. У меня в избушке на Бормотинском мышка по полу, как кошка, ходила. Сахарку ей прямо из пальцев давал. Если убьешь, на ее место со всего леса мыши полезут. А она чужих не пускает. Может, слышал, недавно пищали? Это она чужих не пускала.

…В печке совсем прогорело. В палатке было темно, как в глубокой пещере. Наступило ли утро или все еще длилась ночь, можно было узнать, заглянув в печку: днем через трубу в нее пробивается свет. Витька нащупал дверцу. В печке было темно. Чиркнул спичкой, взглянул на часы — вроде бы скоро должно рассветать. Зажег свечку.

В палатке стояла непривычная тишина.

— Метель умаялась, затихла, — сказал Гераська.

Пока еще не рассвело, вскипятили воду, натаянную из снега, заварили чай и позавтракали. Потом в заметенных снегом сенях стали пробивать дыру.

Витька без устали бросал себе под ноги снег, вставал на него и пробивал палкой выше, пока не ударил в лицо свежий морозный воздух — в проломе наверху виднелось черное звездное небо.

— Ночь еще, — сказал Витька.

— Вылезай, вылезай, сейчас разглянется.

Но звезды были повернуты по-ночному. Долго еще пришлось ждать рассвета. По Витькиным часам был уже полдень, когда темноту наконец немножко разбавило светом.

Над палаткой намело сугроб, похоронивший, как могильный курган, всю затею с охотой.

— Пойду соберу капканы, — сказал Гераська, — все равно долгоносики приманку сожрали, толку не будет. И домой пора, как раз к новогодней елке поспеем. Ты собирай все, укладывай, я скоро. А домой, под гору, мы за пару часов домчимся.

Прав был Гераська: домой, да под гору, собаки бежали так, что ветер заламывал назад уши меховых шапок.

Витька сунул руку в карман и наткнулся на кедровые орехи.

— Ты положил? — спросил он Гераську.

— А я думал, ты мне насыпал. У меня тоже в кармане. — Гераська поднял руку поближе к глазам. — Смотри-ка, это нам хозяйка палатки подложила, — засмеялся он. Среди отборных орешков кедрового стланика виднелись зернышки гречневой крупы, той самой, которую бросили бесхвостой птичке. Полевка собрала крупу, перетаскала в палатку, а потом нашла карманы и приспособила их под закрома…

— Давай, Лешка, давай! Олень хорошо, а собаки лучше! — весело покрикивал Гераська, въезжая в поселок.

Настроение было хорошее, и доехали быстро и легко миновали опасный склон над рекой. Боялись, наметет на уступке козырьки, и тогда не пробраться по нему. Но лишнего снега там не было, а старая колея окрепла на ветру.

— Давай, Лешка! Давайте, птички, порхайте еще немножко! — подбадривал Гераська собак.

И вдруг эти «птички» так порхнули в сторону, что Витька чуть не наткнулся на остол и оказался в снегу. Он стер с лица тающий снег и увидел, что Гераська вцепился в скачущую из стороны в сторону нарту. Гераська укрощал ее, как ковбой дикого коня. Тут Витька заметил — впереди мелькнула коза. По козырьку сугроба она вскочила на крышу дома, а «птички» по намету снега влетели за ней.

На крыше Гераська слез с нарты и даже не стал оттаскивать сбившихся возле козы собак. Они сами следом за Гераськой сошли по снеговой горе с дома, козы уже не было: аппетит у этих битюгов оказался хороший.

Витька подошел к Гераське. Из соседнего дома к ним торопился хозяин козы. «Ну, сейчас будет нам, — подумал Витька. — Мало того что платить надо, скандал на весь поселок закатит!»

Гераська даже не взглянул в сторону мужика — распутывал собак в упряжке.

Хозяин козы подбежал и повел себя очень странно. Вместо того чтобы кричать и ругаться, он робко покашлял, стараясь обратить на себя внимание Гераськи. Но тот не обернулся.

— Здравствуйте… С праздником!

Гераська молчал.

Мужик легонько тронул Гераську за рукав:

— Ладно, Гераськ, не сердись. Выпил я маленько. Праздник ведь. Первый день нового года.

— Как нового года? Какое же сегодня число? — удивился Гераська.

— Первое… — нерешительно сказал мужик.

— А ты ничего не путаешь? — переспросил Гераська.

— Да нет. Вчера Новый год встречали. Ты что, Гераськ! Гуляют все сегодня. Ну и я тоже… Да вот дверь не закрыл, а эта сатана и выскочила…

Но Гераська его уже не слушал:

— Понял теперь, почему мы утра никак дождаться не могли? — спросил он Витьку. — На целые сутки больше мы с тобой под снегом просидели, чем думали.

— Гераськ, — не отставал мужик, — ты уж прости меня. Не говори ты никому про эту козу. Ну ее к черту!

— Ладно, — строго сказал Гераська, — ступай!

— Чего это он прощения просит? — спросил Витька, когда мужик ушел.

— А как же? Как на собаках ездить начинают, такую скотину сельсовет выпускать запрещает. Штраф он заплатить должен: из-за этой козы собаки нас вовсе разбить могли. Ладно уж, простим ему ради праздника.

Глава 25

Гераська побывал на лимане и сказал, что видел на берегу много нерпы. Это к непогоде.

Примета оказалась верной. Ночью метель зацарапалась в стены колючим снегом. Засыпало все окошки в доме.

То и дело по местному радио передавали: «Налипание снега на провода». Провода превращались в гирлянды: белые, толщиной в кулак ледяные сосиски висели между столбами. Даже толстые высоковольтные провода не выдерживали такой нагрузки, обрывались или разгибали крючья, на которых крепились к столбам изоляторы. Когда норд-ост с липким снегом угомонился наконец, все жители поселка вышли на улицу помогать электрикам заново натягивать провода.

Едва успели натянуть, подул морозный резкий западняк. Он сдирал с гор снег и нес его к океану. Засыпал распадки, оголил вершины бугров. Поселок, который тоже был в распадке, оказался под снегом. Его намело столько, что под провода пришлось ставить подпорки, а местами прорывать под ними траншеи, чтобы хоть как-то можно было ходить.

Витьке пришлось привязывать своих собак к новому тросу: старый утонул глубоко в снегу.

В больницу привезли охотника, который возвращался на собаках из тайги и так рассек лоб о телефонный провод, что пришлось накладывать швы на рану.

Из снега торчали только верхушки железных труб. Хлеб продавали прямо в пекарне, которую тоже замело. Буханки подавали в форточку, но она была так глубоко, что к ней удобнее было подползать на животе, совать руки куда-то в снежную яму и получать оттуда теплый хлеб, не видя даже, кто его выдает.

Как только проглянуло солнышко, среди барханов снега нашлись любители купаться. Незамерзающая речка кое-где пробивалась даже среди таких снегов. Укрываясь от течения за камнем, вороны с удовольствием плескались рядом с искрящимся на солнце снежным берегом. Приседали друг перед другом, топорщили перья, подхватывали воду крыльями и обдавали себя брызгами. К ним подлетали еще вороны, и в речке поднимался такой шум и плеск, как будто в ней купались ребятишки. Потом вороны с довольным видом рассаживались на ветки и шуршали перьями — сушились.

В пургу они, словно белые куропатки, прятались в снегу, возле кустов. Только не зарывались в него, а, повернув носы встречь пурге, ждали, когда она сама прикроет их снегом.

От ветра стая черных ворон пряталась однажды в протоптанной в снегу глубокой тропинке. Птицы выбрали место, где тропинка пролегала поперек ветра, и спрятались в ней, как солдаты в траншее. Витька шел с работы, и, услышав его, вороны высунули головы. Из снега торчала цепочка черных вороньих голов.

Метель замела все помойки. Поэтому как только где-нибудь появлялся человек с грязным ведром, птицы кучей летели к нему, зависали над головой и нетерпеливо ждали, когда он выплеснет ведро, чтобы успеть схватить какой-нибудь кусочек.

Одна ворона, Витька прозвал ее Пашкой, выделялась среди других рваным крылом и отвагой. Она прямо на ходу без страха садилась на край ведра и орудовала в нем, следя, однако, глазом и за человеком.

Кошки, вороны, собаки — вот и вся живность, которую Витька теперь наблюдал, безвылазно сидя в поселке над грудой учебников.

Вот Букет уселся на снежный бархан перед домом, поднял голову к прозрачному, едва заметному при солнце месяцу, и над поселком заиграл, покатился его густой, мощный голос. В нем не было ни жути, ни тоски, как в волчьем вое. Букет не выл, а будто пел — уверенно, самозабвенно. Он еще не окончил руладу, а во всех концах поселка ее дружно подхватили ездовые псы. Собаки поднялись из снежных лунок, вскинули головы и завыли на разные голоса, прижимая уши и полузакрыв глаза. То одна, то другая упряжка выделялась из общего хора, а потом их опять заглушал голос Букета. Дослушав последние ноты хора, Букет вытянул передние лапы, потянулся, сладко зевнул и, покружившись на месте, свернулся на снегу клубком.

Он никогда не отвечал на вой других собак. Но на гудок океанского судна или на чуть слышный гул самолета отзывался первым, вовлекая в эту перекличку всех ездовых собак. Порой какая-нибудь упряжка начинала «концерт». Но это всегда получалось плохо. Когда же голос подавал Букет, над всем поселком перекатывалась по-своему красивая, берущая за душу мелодия.

Глава 26

Лесник замахнулся сделать затеску на дереве и замер с топором возле уха. Большой сгорбленный медведь, тараня грудью снег, перебирался через распадок. Едва шатун перевалил за гребень, лесник, шагая по своим следам, дошел до лыж и заспешил к избушке.

На другой день к директору заповедника пришла бригада лесорубов.

— Делайте что-нибудь… Пока шатун по лесу ходит, не пойдем на работу. Противопожарный просек как раз там рубим. Нам работать надо, а не оглядываться.

В тот же день к избушке на Горячих ключах, из которой ушли лесорубы, направилась собачья упряжка. Витька нетерпеливо погонял собак, следил, чтобы каждая тянула в упор. Рядом с ним на нарте дремал Гераська, а позади — одетый в тулуп Сергей Николаевич. Главной его заботой было — не упасть. Он не привык к такому транспорту и при каждом толчке впивался руками в края нарты.

Собаки быстро домчали до ключей. Их наскоро привязали возле избушки, а сами пошли в конец просеки, где лесник видел медведя. След нашли сразу. Широкий шаг говорил о том, что медведь крупный, а узкая борозда следа — что зверь исхудалый, тощий. Сыпучий снег скрывал отпечатки лап. След был вчерашний, но Гераська на всякий случай снял с плеча ружье и пошел рядом со следом. Витьке и Сергею Николаевичу велел идти шагах в пятнадцати по сторонам. Внимательно оглядывали все валежины и впереди и сбоку: медведь мог сделать петлю и затаиться недалеко от следа.

Повернули в распадок, но и там зверя не нашли. После неудачных поисков вернулись в избушку. А ночью Гераське пришлось срочно везти Сергея Николаевича обратно: стало плохо с сердцем.

Витька остался в избушке и утром пошел искать шатуна один.

«Надо же посмотреть, что он делает в зимней тайге? И почему стал шатуном?.. Стреляю не хуже Гераськи, — думал Витька, — и места эти еще летом облазил… За явится шатун в поселок, наломает там дров. Из-за него потом всех медведей в округе перестреляют».

Утро было искристое, солнечное. На западе вздымались бурые скалы, пестрые от пятен снега, а на востоке каменноберезовая тайга бороздами распадков спускалась к притуманненому вдали океану, не замерзающему в этих местах круглый год.

Неподалеку Витька увидел, как северный олень переходил распадок. Против света он казался обведенным золотой каймой. Олень шел спорым, размеренным шагом — при ходьбе он всегда опирается сразу на три ноги, потому и не проваливается в снег.

Витька дал ему спокойно уйти из распадка и чуть оттолкнулся. Лыжи плавно заскользили вниз.

Из-под наклонной березки, взрыв задними лапами снег, выскочил заяц. Лениво отпрыгал вверх по откосу и сел, глядя на Витьку черным немигающим глазом.

Ровного места в камчатской тайге почти не увидишь. Путь по распадкам то вверх, то вниз — обычное дело.

Белый вулкан выделялся на небе, как будто на синей обложке школьной тетрадки приклеили треугольник белой бумаги. Справа океан зеленой горой уходил в небо. Все было бы похоже на туристскую прогулку, если бы не борозда в снегу — след шатуна. Может, на другом конце ее чья-то смерть… Витька снял с плеча ружье, взял в руки. Медведь мог вернуться по своему следу.

Из распадка, не выбирая удобного места, шатун полез вверх напрямую, но видно было — не одолел крутого подъема, сполз вниз, оставил на откосе глубокую, до бурых камней, полосу. Прошел там, где склон поотложе, и выбрался наверх.

В другом распадке след его вдруг пропал.

В скругленных ветром снежных берегах черными изгибами бежал ручей. Мелкая, сжатая холодом вода прыгала по камням. Медведь, оказалось, зашел в ручей. По заходу было видно — направился вверх… Долго шел по ручью. Витька даже засомневался, не обманул ли медведь: «Может, направился вверх, а потом развернулся в воде и ушел назад? Почему он зашел в ручей? Прячет следы или просто вода теплее снега и греет лапы? И что ему делать в горах? Зачем он туда идет?»

Над головой время от времени пролетали вороны.

Наконец медведь вышел из ручья. Снег у самой воды был плотным, и на нем черной грязью отпечатались следы. Ширина лапы — восемнадцать сантиметров. Витьке стало не по себе. Зверь был большой… Пошел по его следам помедленней, чаще стал поглядывать по сторонам. Следы как будто были знакомые. Где-то он уже рисовал такие. Но где — не мог вспомнить. Надо было разобраться дома по картотеке.

Медведь шел к заметному издали пятачку… Но ом опоздал. Площадка была утоптана волчьими лапами. Волки раньше его по полету ворон нашли падаль и сожрали все. Только по клочьям оленьей шерсти можно было понять, над кем пировали.

Медведь поскреб когтями плотный снег, прошелся полукругом за площадкой, разогнал ворон, все-таки умыкнувших кое-что у волков, перевалил в другой распадок и по нему побрел назад. Временами он ложился на снег — отдыхал. Грудь оставила в снегу узкий глубокий желоб. По нему, по отпечаткам острых локтей зверя представлялось, каким он был тощим. Лежал, видно, долго: снег под ним застекленел, кое-где впаялись темно-рыжие шерстинки.

Витька быстро шел под уклон на лыжах. Была надежда догнать медведя. По увалам каменноберезовой тайги, похожей на громадный яблоневый сад из старых деревьев, снег избегали соболи. Встретился свежий след росомахи, похожий на след медвежонка. Она долго топталась у медвежьего следа, совала в него нос. Уж если Гераська только второй раз в жизни увидел на Камчатке след шатуна, то для росомахи, пожалуй, это был первый зимний след медведя.

Правда, Гераська рассказывал, как в одну из зим повсюду в тайге появились медвежьи следы. Тогда над Камчаткой впервые стали брать звуковой барьер самолеты, и непривычный грохот выгнал медведей из берлог. Хорошо еще, до весны оставалось немного, и они кое-как прокормились на выбросах океана. А потом привыкли к этому грому и зря из берлог уже не вставали.

Следы шатуна резко свернули. Это были не борозды, а ямы-прыжки. Дальше они пропадали в месиве следов помельче. Это волки взяли шатуна в кольцо и напали на него. Крови почти не было. Только капельки кое-где. Зато шерсти медвежьей и волчьей темнело много. Ветром ее согнало в следы. За толчеей следов потянулись кривые линии — следы волков и медведя схлестнулись и опять разделились. Медведь бежал к реке, в каньон. Кубарем скатился по крутому откосу к воде. Волки долго толкли снег на берегу, но так и не решились броситься в ледяную воду.

Течение отнесло медведя далеко вниз. Витька даже не сразу заметил, где он вылез на снег. А волки шли у края воды, пока медведь не выбрался на берег. Потом их следы собрались в цепочку, и она потянулась в сопки.

Витька пошел вниз по реке. На широких плесах, ближе к океану, течение замедлялось, и на воде мог образоваться ледяной мостик. Вода в реке была такой холодной и прозрачной, что казалась жидким льдом.

Впереди мелькнуло что-то темное — Витька вскинул было ружье. Но зверь, если и был похож на шатуна, то только по окраске. Это выдра съехала на брюхе с откоса в воду.

Из-под снежного яра шумно сорвалась пара крохалей, оставляя по две дорожки кружков, выбитых на воде крыльями.

Наконец стали встречаться перехваты льда. Причудливые, наподобие лекала, ледяные закраины местами дотягивались с одного берега до другого. Переходить по этим полупрозрачным ледяным перехватам было опасно. Прошлой зимой охотник утопил в такой же реке собак с нартой. Сам еле выбрался, да еще повезло — выловил спальный мешок. Остался в тайге без лыж, без ружья, без продуктов Ел березовый луб, через месяц его все-таки нашли — чуть живого и тощего, как скелет.

Наконец Витька увидел площадку льда, по всей ширине реки припорошенную снегом. Придерживаясь за ломкие на морозе ветки ивы, спустился на лед. Убедившись, что лед держит, ослабил крепления, чтобы в случае чего сбросить лыжи, и осторожно пошел. Он не мог понять, в самом деле лед пружинил под лыжами или это только казалось от страха. И вдруг под ногами треснуло — лед пустил стрелу к середине реки, и там она сломалась, рассыпалась мелкими трещинами. Витька, задевая в спешке лыжей о лыжу, побежал назад. Вся его затея с медведем рушилась.

В снежной яме он развел маленький костер из корявых нашлепок коры каменной березы, привязал к палке алюминиевую кружку со снегом, вскипятил чай. Кусок колбасы надел на сук и обжарил над костром… Только тут он заметил, что небо уже не голубое, а серое. Он пошел дальше вдоль реки, чтобы выйти к берегу океана и по ровной «прибойке», с которой волны слизали снег, идти к Горячим ключам.

…Он уже слышал шум океанского прибоя, когда снова наткнулся на следы шатуна. Свежие, они поблескивали взрыхленными снежинками. Медведь по ледяному перехвату совсем недавно вернулся на эту сторону реки и, бороздя снег, пошел через распадок. На льду ветер оставил тонкую припорошку снега, и на нем хорошо пропечатались длинные когти и все приметы следов. И Витька вспомнил: такие следы, где задняя правая лапа косолапила больше, чем обычно, он видел летом у реки Старый Семлячик. Тогда этот медведь убил и почти целиком закопал другого медведя — из земли торчали только лапы. Потом приходил, откапывал и жрал…

Шатун брел строго в одном направлении — к Рыбному ключу. Там почти до весны бултыхались нерестовые кижучи. Зимой ручей привлекал к себе белоплечих орланов, лисиц, росомах. Иногда к нему наведывались волки. А теперь шел сюда и шатун.

Медведь наткнулся на следы оленей, свернул на них, убедился по запаху — больных или раненых нет, оставил следы и опять побрел к ручью.

Летом не так уж трудно подойти к медведю, который плещется в реке, ловит рыбу. Витька надеялся — не трудно будет подойти и к этому, если он не наелся еще и не лежит где-нибудь возле промоины. Хоть Витька старался идти без шума, снег хрустел под ногами как сухари. Все меньше оставалось надежды на удачу. Не кружились над ручьем орланы, снег не пестрел лисьими следами, не видно было и самого ручья… Распадок целиком забило снегом в ту пургу, когда по самые крыши замело поселок.

Медведь колесил по распадку — следы были и справа и слева. Витька осматривался и не знал, как их срезать, куда пойти. Постоял, подумал, посмотрел на часы. День кончился быстро. Пора было подниматься в горы к старой избушке. Ночевать в снегу, когда рядом бродит голодный медведь, было слишком рискованно. Если шатун наткнется на лыжню, он сам начнет охотиться на человека. То и дело оглядываясь, Витька пошел к избушке, куда заходил иногда летом во время полевых.

«Если избушку замело и все-таки придется ночевать в кукуле[5] в снегу, — думал Витька, — надо сделать петлю, как делают медведи, и лечь с подветренной стороны, неподалеку от своего следа. И ружье держать все время на груди, чтобы в случае чего оно оказалось между мной и медведем».

Распадок, на склоне которого где-то вдали стояла избушка, так замело, что внизу торчали из снега только вершины деревьев, Витька с трудом передвигал ноги — путь к избушке все время шел в гору. Витька столкнул снег с толстого корявого сука каменной березы, сел передохнуть. Ружье воткнул прикладом в снег справа от себя, чтобы удобнее было схватить. Лицом повернулся к своим следам.

Багровый, косматый клубок солнца запутался в серой хмари. По всем ложбинкам качали головами белые змеи поземки. К утру они начисто залижут следы медведя. «Неужели все пропало? Неужели уйдет? — удрученно думал Витька. — А может, он ночью наткнется на мои следы и придет к избушке?»

За поворотом распадка темнела старая избушка, слаженная охотником, когда еще не было заповедника. Витька издали рассматривал ее, а она словно тоже глядела на него из ватных сумерек. Все вокруг утонуло в снегу, а у избушки только крышу привалило сугробом, и из-под этой белой «брови» смотрело на Витьку маленькое темное окошко; какой-то охотник умело выбрал место — избушку не замело. Но казалось, она сама выпросталась из-под снега, и у Витьки было даже желание поклониться ей, как живому существу… Чего только в голову не придет, когда ты один перед ночью в тайге.

Витька отгреб лыжей снег от двери и вошел внутрь. Железная печка, нары, небольшой столик из подогнанных друг к другу и протесанных сверху палок. Это была скорее не избушка, а землянка, наполовину врытая в откос. Пол земляной, крыша поверх широких плах тоже засыпана землей. Местами земля с крыши просеялась сквозь щели, и по полу тянулись земляные полосы. Окошко было застеклено, но в уголках остались кусочки пленки из медвежьих кишок, которой раньше в охотничьих избушках затягивали окна. Убить медведя было проще, чем купить и принести сюда стекло.

Все время оглядываясь, Витька наготовил дров, набил снегом чайник и потом бревном припер изнутри дверь избушки, чтобы ночью не вломился медведь. Такая предосторожность была необходима. Как-то писали в «Камчатской правде», что медведь-шатун выволок из палатки и заломал двух пастухов-оленеводов.

Можно было наконец расслабиться. Витька разрядил бескурковку, дал отдохнуть и пружинам. Весело загудели дрова в печурке. Витька расстелил на нарах кукуль.

Хлопья снега бесшумно касались оконного стекла и медленно ползли по нему. Снежинкам было тесно в воздухе, они цеплялись друг за друга и падали белыми цепочками или большими гроздьями: казалось, у окошка трясли белый пушистый коврик.

Витька напился чаю, забрался на нары, в кукуль. «Мать пишет, не болею ли гриппом… Какой тут грипп, — усмехнулся Витька, — смотри, как бы голова не отскочила».

Отогретый жаром печки, загудел над ухом комар. «Откуда он взялся? И комар тоже шатун», — подумал Витька сквозь сон.

Среди ночи что-то сильно треснуло на головой. Витька выскочил из кукуля, чиркнул спичкой. За ворот и на руки сыпались комочки земли. При тусклом свете невзявшейся свечи Витька метнулся к двери, отвалил бревно и подпер им центральную балку землянки: мерзлая земляная крыша отогрелась над печкой, и прогнившая балка лопнула под тяжестью земли и снега. Вовремя ткнул под нее подпорку, а то, чего доброго, прихлопнуло бы. Снова пришлось зарядить ружье. Все, что можно, взгромоздил у двери, чтобы не сразу ворвался шатун, если придет.

Ночью Витька не раз просыпался, держась за ружье. Его будили странные протяжные вздохи. Он долго прислушивался, не скрипит ли снег возле избушки, потом забывался в чутком сне и опять вздрагивал от непонятного, то далекого, то близкого вздоха. Утром встал все же бодрым. Кончился снегопад, в окошке мерцала зеленая звезда, обещая хороший день.

Только когда совсем рассвело, Витька решился открыть дверь. Вышел, держа наготове ружье: если вечером медведь наткнулся на лыжню, он мог спрятаться где-то рядом. Напряжение спало, когда отошел от избушки. Если бы шатун караулил, он ждал бы возле нее.

Лыжи глубоко проваливались в белый снежный пух. Трудно было поверить, что рыхлый, в полметра толщиной, снег выпал всего лишь за ночь. Ни соринки, ни черточки не было на свежем снегу. В распадке еще держалась утренняя синь, а вершины Зубчатки, обновленные снегом, сверкали на солнце. Не было ни малейшего ветерка. Редко случается так на Камчатке. И от этого тишина была тревожной.

«Шатуну некуда податься, кроме как на берег океана, — подумал Витька. — Там всегда есть выбросы, туда он и пойдет, тем более после такого снегопада».

Впереди на вершине сопки произошло чуть заметное движение, как будто вздулся снег. И вдруг он ожил, по всему склону — пошла лавина. На уступе она прыгнула, как живая, пролетела над обрывом и ударилась в дно распадка. Снег, смешанный с деревьями, был серым, как пепел. От удара, словно дым от взрыва, взметнулась снежная пыль, раздался глухой тяжкий звук, и Витька понял, что за вздохи будили его ночью. Это вздыхала «белая смерть» — сходили лавины.

На сопке лавина сбрила березы, в минуту проделала широченную, как магистраль, просеку. Далеко вокруг места, куда она рухнула, воздушной волной сбило снег с деревьев. Они потемнели и, будто в трауре, стояли у месива поломанных, искореженных деревьев.

По рыхлому снегу путь к океану был долгим…

Счастьем показалась твердая земля под ногами, с которой океанские волны убрали снег. Был отлив. Между океаном и снегом тянулась широкая полоса пепельного вулканического песка. Он промерз и был крепким и ровным, как асфальт. В снежном берегу темнело множество зеленоватых пещер и ниш, зацементированных солеными брызгами.

Витька нашел царапины когтей и вдвойне обрадовался удаче: и следы нашел, и угадал, что зверь выйдет к океану.

Берег хорошо просматривался вдаль, но идти нужно было осторожно: медведь мог затаиться в снежной нише. В одной руке Витька нес наготове ружье, другой держал на плече лыжи. То и дело приходилось оглядываться: шатун мог неслышно выскочить сзади — прибой глушил звуки.

Медведь нашел китовый позвонок, похожий на вывернутый пень, долго кувыркал его, пытался грызть… Потом когтями скреб мерзлую морскую капусту.

Вода в океане была серой, всхолмленной волнами. Изредка вдали выныривали нерпы. Их головы, как будто в блестящих шлемофонах, появлялись среди сутолоки волн. Летали пестрые утки-морянки. Иногда над самой водой проносился черный баклан и пропадал за рваными гребнями.

Гераська рассказывал как-то, что однажды зимой выбросило кита. Лисицы прогрызли в нем норы, чтобы есть внутри незамерзшее мясо. А когда подходили волки, они прятались в этих норах и вся шерсть у них слиплась от китового жира…

Не один час прошагал Витька по «прибойке». Рука устала держать ружье. Вдали на берегу темнел округлый предмет, непохожий на обычные выбросы. И когда к этому месту подлетела ворона и опустилась, в висках у Витьки застучало, пальцы крепче сжали ружье, сомнения пропали — на берегу лежала выброшенная океаном нерпа.

«Запасные патроны во всех карманах. Только не дергать спуск, плавно нажать», — предупреждал себя Витька и крался у кромки снежного вала.

Чем ближе Витька подходил к нерпе, тем более упругим становился шаг. «Сейчас он бросится на меня…»

Истерзанная нерпа лежала у снежного берега. Поперек «прибойки» чернели на песке глубокие отметины когтей. Медведь уволок добычу от воды, чтобы не слизнул прилив. Снег рядом с нерпой был грязный, истоптанный медвежьими лапами. Вокруг рябили крестики птичьих следов. Шатун где-то рядом. Вот-вот бросится. Все лето Витька был среди медведей, привык к ним, но теперь это ничего не значило: шатун — это ведь не летний увалень-медведь.

Но зверь что-то медлил.

Витька поднялся на снежный берег и увидел свежую борозду в рыхлом снегу. «Вот тебе и на! Удрал! Вот тебе и шатун, — удивился Витька, — но по такому снегу далеко не убежишь!» Витька притащил с «прибойки» лыжи и налегке, без поняги, пустился вдогонку.

Борозда в снегу тянулась наискосок распадка. По рыхлому снегу идти нелегко даже на лыжах. Витька распахнул телогрейку. Краем глаза заметил, как сбоку и даже чуть сзади черная ворона резко изменила полет и нырнула в распадок. Витька вздрогнул от страшной догадки и обернулся.

Над гребнем высунулись будто две рыжие варежки и темный полукруг между ними. Не успел Витька сообразить, что это лоб и медвежьи уши, как вскинулся и сам шатун и, распахивая снег, бросился к Витьке. Вместо медведя, к которому привык за лето, перед Витькой был встрепанный громила, похожий на подброшенный в воздух тулуп. Узкая вытянутая морда, желтые зубы и в прыжке вскинутые выше головы черные подошвы задних лап. Мушка ружья прыгнула в центр тулупа. Витька не слышал выстрела, лишь коротко толкнуло в плечо ружье. От пули медведь чуть споткнулся, но не замедлил хода. Зато вторая пуля как будто сорвала пружину, которая дико завертела медведя в снежной пыли на одном месте. Страшный рыже-белый волчок полз вниз по склону. Витька в спешке не мог попасть рукой в карман… Выхватил наконец патрон, толкнул его в ствол и выстрелил. Медведь откинулся в сторону, шарахнулся головой о дерево, упал, но силился встать. Второпях Витька опять сунул в стволы один патрон. Со вторым возиться было некогда: медведь вставал, широко расставив длинные худые лапы. Первый раз Витька прицелился по месту — чуть позади лопатки — и плавно нажал спуск. Медведь рухнул в снег, как будто саблей рубанули невидимую веревку, которая его поднимала. Словно тонной свинца влилась в медведя пуля. Он лежал, вдавленный в снег, распластанный, неподвижный. Наконец-то Витька перезарядил оба ствола. Странно было видеть, как все глубже и глубже втягивались в глазницы закрытые глаза медведя. Уши были оттопырены, да и по откинутым лапам, по ткнувшемуся в снег носу было ясно — медведь убит. И все-таки Витька выстрелил еще раз. Медведь не шелохнулся. Витька стоял и, сам не зная зачем, водил рукой по своей щеке. Потом сел, положил на снег шапку. От нее, как от набрякшей на боку медведя шерсти, поднимался легкий дымок.

Удивительно, что ему даже некогда было испугаться — нужно было стрелять и скорее перезаряжать ружье. А теперь, когда шатун мертвый, бояться уже поздно. Но Витька с ужасом думал: «Не дай бог этому когда-нибудь повториться. Если бы не показала ворона, вряд ли успел бы выстрелить. Знал, что шатун может сделать петлю, а понадеялся: мол, струсил, убегает. Он просто-напросто не пошел в лоб. А как он скакал! Чуть промедли — и все…»

Витька смотрел на распадок. Редкие корявые деревья, снег — и ничего больше.

Встал, подошел к зверю. Шкура на боку была похожа на мехи гармошки — так выступали ребра. Витька перевернул непривычно легкого для таких размеров медведя, достал сантиметр и, коли уж представилась возможность, сделал все промеры, как настоящий зоолог. Цифры, хотя и старался, писались неровно — дрожали руки.

Этот медведь убивал медведей и однажды попал на такого, который искалечил его самого: на груди багровела рваная незаживавшая рана. Витька не раз держал в руке тяжелую, как гиря, стопу передней медвежьей лапы и представлял, как может ударить таким кистенем медведь. Да не просто лапой, а крючьями когтей.

Уже под вечер, еле двигая лыжами, Гераська возвращался из поселка к Горячим ключам. Ни Витькиных, ни медвежьих следов не нашел: все замело снегом. Гераська раздумывал, в какую сторону идти на поиски.

И вдруг вдалеке, в распадке, показался Витька. Заметив Гераську, заторопился к нему. А тот, обрадованный, остановился и просигналил ему рукой. Вдруг Витька замер, затопотал ногами, сбросил понягу вместе с ружьем, сорвал и швырнул в снег телогрейку и торопливо начал стаскивать белье.

Гераська в полном недоумении подбежал к Витьке. И тот объяснил ему, что из спичечной коробки, которую Витька сунул во внутренний карман, разбежались медвежьи эктопаразиты, или попросту, как называют их охотники, «медвежьи вши». Он наловил их на медведе, чтобы дома определить, к какому виду они принадлежат. Размерами немного меньше, чем оса, с раздвоенным хвостом, они свирепо скреблись в коробке, а когда Витька заспешил, коробка приоткрылась, и они ринулись из нее, проволочными ногами царапая тело…

Стоя на телогрейке, Витька тщательно вытряс одежду, просмотрел, прощупал каждую складку и только после этого натянул на себя.

Глава 27

Вдоль океанского берега гремела орудийная канонада. Уже несколько суток широкой белой полосой плыл вдоль берега лед. Океанские волны прижимали льды к скалам. Скрежет и гром ломающихся льдин были слышны за многие километры. Где-то на Севере, где океан зимой был подо льдом, весна начала ломать снежные поля.

За поселком, среди широкого снежного поля лимана проступила полоса черно-синей воды. По ней четким строем плыли перезимовавшие на теплом ручье лебеди. Они были белее тронутого весной, чуть сероватого снега.

Каменноберезовая тайга отличалась от зимней только тем, что ярче, теплее светило над ней солнце и гуще, синее стали полосатые тени в белых распадках.

Витька с Гераськой ехали на нарте по ровному отрогу горы. Вдруг упряжка заголосила, передние собаки рванулись назад, задние — вперед, упряжка сбилась в клубок. Нарту дергало, у Гераськи слетели в снег защитные очки. «Смотри, смотри!» — кричал он Витьке, показывая рукой назад. Неподалеку удирал медведь! Собаки рвались — кто догонять, кто убегать. Медведь прыжками бежал вверх по склону. Это был средних размеров зверь обычной бурой окраски. В стороне зияла в снегу дыра — берлога! Медведь скрылся за гребнем.

Гераська с Витькой распутали собак и подъехали к берлоге. Из мешка, привязанного к нарте, Витька достал прочную коробку, вынул из нее фотоаппарат в кожаном чехле, осторожно раскрыл его, поставил нужную выдержку, диафрагму, навел на резкость, еще раз проверил, все ли сделал правильно, и сфотографировал наконец берлогу. Фотоаппарат, который доверили ему в заповеднике, был дорогой, и Витька обращался с ним очень осторожно. Аккуратно уложил его и полез в берлогу.

Гераська не встречал таких берлог, какой оказалась эта. В земляном бугре, приглаженном снегом, со стороны подножия горы был вход шириной в метр. Особенность этой берлоги была в том, что она имела форму кольца с толстым земляным столбом посредине. Медведь рыл берлогу и все время заворачивал в сторону, пока не прорыл ее до своей же входной норы. Если бы сделать срез холма и посмотреть на берлогу сверху, она была бы похожа на букву Р. Медведь лежал там, где кончил рыть, головой ко входу. Никакой подстилки не было. В своде — отдушина, наполовину забитая мусором.

Витька тщательно промерил берлогу, нарисовал ее план, указал направление входа, место отдушины, крутизну склона, расстояние до ближайших кустов кедрового стланика. А потом еще принялся рисовать следы. Снег был плотный, сырой, и следы на нем остались четкие, хорошо пропечатанные. Всего на семь сантиметров проминал медведь лапами снег. Только возле берлоги, где он особенно резко на первых прыжках отталкивался лапами, снег был продавлен намного глубже. Наконец Витька все закончил, и они поехали.

По рассказам Гераськи и других местных охотников, большинство медведей, обитающих в округе Туманова, уходят на зиму на гору, прозванную Пирожком, и там ложатся в берлоги. Эта гора находится уже за пределами заповедника, но недалеко от него. Сергей Николаевич, который вел в заповеднике «Летопись природы», решил, что неплохо было бы написать в ней о скоплении медведей. Сам он поехать в район Пирожка не мог — со дня на день ожидался облет территории заповедника на вертолете. Но и поездку к Пирожку откладывать было нельзя — медведи как раз выходили из берлог. По встречам с ними и по следам можно было узнать, много ли там собирается медведей.

Зная Витькино пристрастие к медведям, Сергей Николаевич и послал его в этот район вместе с Гераськой.

Витька читал, что медведи иногда собираются на зиму на небольших участках. В Кавказском заповеднике они уходили в горы, в скалистые места, где множество естественных берлог — расщелин, пещер. Если резко наступали похолодания, то медведи дружно отправлялись к месту зимовки. Так, за один день на небольшом отрезке пути в пятнадцать-двадцать километров сотрудники заповедника отметили там однажды около тридцати переходов медведей в горы. Звери шли туда, где могли устроить берлоги. Такие же скопления медведей отмечены и на Алтае. Вблизи Телецкого озера на одном из хребтов на протяжении двенадцати километров было обнаружено двадцать шесть берлог.

Но то, что здесь, на Камчатке, всего в одном дне езды на собаках от поселка, есть место такого скопления медведей, было для Витьки приятным сюрпризом.

Гора издали и правда была похожа на пирожок. Но вблизи, когда глаз не охватывал ее всю, обращало на себя внимание другое — склоны изрезаны множеством распадков, которые, в свою очередь, иссечены более мелкими распадками. Только там, куда Гераська направлял упряжку, было пока сравнительно ровно. Витька время от времени останавливал собак и фотографировал изрезанный склон. Делал он это старательно, долго выбирая каждый кадр. Казенный фотоаппарат был для него чем-то вроде символа науки. После каждого снимка он укладывал его в коробку, боялся, если вдруг перевернется нарта, не дай бог поломать.

Даже Гераська проникся уважением к этому фотоаппарату и попросил Витьку, чтобы он сфотографировал его. Но едва Витька направлял на Гераську фотоаппарат, тот как гусь вытягивал свою длинную шею. И Витька разочарованно опускал фотоаппарат.

— Да не тяни ты шею. Надо, чтобы все как на самом деле. А ты на себя непохож становишься.

Но стоило опять направить фотоаппарат, Гераська тут же вытягивал шею, смотрел на него, вытаращив глаза и не дыша. Так и пришлось снять его в этой позе.

Поперек хода собак тянулся свежий след медведя. Витька отметил его в записной книжке, а в бинокль увидел распадок, где вроде бы темнела берлога. Витька уговорил Гераську оставить собак и пойти поперек крутых распадков в пяту по медвежьему следу. Где на лыжах, а где без них пробирались рядом со следами. На подъем лыжи несли в руках, кое-где упираясь как палками. Сапоги продавливали уплотненный весенний снег поглубже, чем медвежья лапа. Но все равно идти было легко.

Вход в берлогу хорошо стало видно и без бинокля. Занесенная снегом большая каменная плита, а под ней Черное отверстие, от которого шли следы.

Возле берлоги медведь наследил на снегу, намусорил. Витька воткнул в снег лыжи, передал Гераське ружье, поставил понягу, к которой были привязаны топор, веревка, фонарик, немного еды и фотоаппарат. Нужно было достать его и сфотографировать берлогу снаружи.

— Что это он у берлоги долго топтался? — спросил Витька.

— Кто его знает, может, ноги разминал! — ответил Гераська, присаживаясь на камень.

В это время стоявшая поняга упала возле входа в берлогу. И тут же по ней шарахнула когтистая медвежья лапа, и зверь дернул ее к себе. Витька отскочил и вцепился в ружье.

— Откуда он там? — удивленно спросил Гераська, когда понял, что медведь не собирался выскакивать.

— Там фотоаппарат! — спохватился вдруг Витька.

— У, леший! Все карточки помнет.

Но в берлоге было тихо. Видно, медведь не терзал понягу. Витька стоял с ружьем наготове, Гераська снял с плеча карабин.

— Надо выручать понягу, — шепотом сказал Витька.

Гераська развел руками:

— Надо. Только его можно и не выгнать. А то, хочешь, и на нас бросится, стрелять придется… Давай сзади зайдем, на плиту, и сверху шумнем — может, убегет.

Зашли на высокую плиту над берлогой — стало ясно, почему в берлоге медведь: оказалось, след, который привел их сюда, принадлежал другому медведю. Зверь подошел к берлоге сверху, по каменной плите. На ней четко пропечатались его следы, не заметные снизу. Медведь то ли учуял, то ли знал, что под глыбой берлога, спрыгнул с камня и разгреб вход. Но хозяин берлоги отнесся к нему далеко не гостеприимно, и медведь ушел своей дорогой.

Гераська отковырнул большой ком снега и сверху бросил его в берлогу. Там послышалась возня, потом все стихло, и сколько ни бросали туда снег, никаких звуков из берлоги больше не доносилось.

— Бывает, прямо в берлоге стрелять приходится, — сказал Гераська. — Ни за что не вытуришь. Другой раз дырку сверху пробьешь — через нее и стреляешь… Давай вот что сделаем, — уже шепотом продолжал он, чтобы не услышал медведь. — Сейчас с разговором уйдем от берлоги, он услышит — оба ушли. Как отойдем подальше, должно быть, убежит. Чего ему там сидеть. Вот сюда бежать ловчее, сразу за камни. А мы тогда вон туда пойдем, — шептал Гераська. — Как пойдем, говори чего-нибудь, как всегда разговариваешь, чтобы слышал.

Гераське никогда в голову не приходило усомниться в том, что медведи могут думать так же, как люди. Охотясь на них, прикидывая в уме, как может повести себя зверь, он всегда ставил себя на его место и решал, как бы поступил на месте зверя сам.

Вот и теперь был убежден, что медведь выскочит, если услышит, что они оба ушли от берлоги…

Так и получилось. Когда отошли метров на триста, берлога как будто выстрелила медведем: он вылетел из нее бурым ядром и замелькал среди громадных камней.

Витька вскинул к глазам бинокль и рассмотрел только, что у медведя высунут непомерно длинный язык. Ни у одной собаки в самую жару не видел такого.

Поняга была целой, только на привязанном к ней брезентовом мешке остались дыры от когтей. Фотоаппарат, к счастью, не пострадал.

Берлога была устроена в нише между двумя скальными обломками, прикрытыми сверху каменной плитой. Осенью медведю пришлось хорошо поработать когтями, чтобы углубиться в землю. Берлога была выстлана ветками ольхового стланика. Слой их чуть ли не в метр толщиной. Все ветки свежие, уложенные только прошлой осенью. Гераська говорил, что медведи каждую осень чистят берлоги, на старую подстилку не ложатся.

Интересно было стоять в сумраке берлоги, в которой только что был медведь, и еще чувствовалось его тепло. Витька лег на мелкие ветки ольхового стланика, где всю зиму пролежал медведь, посмотреть, что он видит, что слышит, лежа в берлоге.

Потом Витька с Гераськой вернулись к собакам и поехали дальше к обширной панораме со знаменитым Карымским вулканом. Там пришлось искать место для палатки. Ниже были крутые распадки, собачьей упряжке через них не пробраться. Сверху хорошо просматривалась вся громадная седловина, отделяющая медвежью гору от заповедника.

Красивые заснеженные горы не такая уж редкость в мире. Но здесь, среди этих гор, высился похожий на громадный муравейник конус Карымского вулкана. Склоны его были ровные, без глубоких борозд — баранкосов. Разъеденные дождями и временем, борозды бывают на дремлющих вулканах. Этот не дремал, все неровности он заделывал свежими выбросами. Склоны его были ровные, без морщин.

Нужно было вернуться немного назад и где-нибудь в затишье поставить палатку. А потом все дни, все светлое время проводить на гребне, наблюдать в бинокль за седловиной, считать медведей. Ставить палатку нужно было вдвоем, а Витьке уже не хотелось оставлять седловину без наблюдения. Он спустился на нарте в распадок, разгрузил ее и опять пригнал собак на гребень. Решил заставить их следить за округой. Привязал упряжку на гребне, а сам, довольный выдумкой, съехал на лыжах к Гераське помогать ставить палатку.

Настроение было отличное — даже собаки помогают ему изучать медведей! Если только где-то в седловине появится медведь, они заметят его и поднимут лай.

Витька лихо работал топором, кромсая березовый сухостой на мелкие кусочки, которые могли бы влезть в крохотную печурку. И вдруг сторожевой механизм сработал — собаки захлебывались в лае! Витька кинулся в гору, но опомнился, вернулся, схватил карабин — как-никак там голодный весенний медведь — и крикнул Гераське: «Дай патронов!» Не дожидаясь, пока опешивший Гераська достанет патроны, сам сунул руку к нему в карман, схватил патроны и побежал наверх. Собаки рвались так, что, казалось, вывернут кусок скалы, к которому привязаны.

Но когда Витька прибежал на гребень, они уже молчали. В широкой седловине никого не было. Видя возбужденного Витьку, собаки нетерпеливо перебирали лапами, надеясь, что он отпустит их с привязи. «Наверное, спрятался где-нибудь в распадке», — подумал Витька о медведе.

Гераська тем временем тоже поднялся на гребень. Витька уже хотел отметить, что еще один зверь зимовал в районе Пирожка, как собаки вдруг снова залились. Из-под соседнего камня выскочила мышь и, прострочи:! по снегу, юркнула в норку под другой камень. Гераська, передразнивая Витьку, торопливо вытащил из кармана еще один патрон:

— Возьми скорей, а то хвостом хребет перешибет! Чего стоишь, пойдем ужинать. Я вижу, они не по медведю лают. Чего ты к ним припустился?

На другой день из-под небольшой скалы то и дело поблескивали стекла биноклей. Сидя в выдуве снега, незаметные на темном фоне базальта, Витька с Гераськой осматривали изрезанную мелкими распадками седловину, похожую на вспаханное и припорошенное снегом поле. Только плуг должен быть размером с хороший утес. Заметить бредущего по этой изрезанной седловине медведя непросто. А нужно было посчитать, сколько их пройдет за день от Пирожка в район заповедника.

В этих местах не было привычной каменноберезовой тайги. Только кое-где стояли отдельные куртины искореженных, как будто смятых в гигантской горсти и брошенных в снег каменных берез. Ивовые заросли, густые даже зимой, серыми лентами вились по распадкам. Кедровый стланик на припеках выбился из сугробов зелеными кудрями.

Первый медведь прошел совсем неподалеку. Брел не торопясь, некуда было спешить. Не скоро удастся поесть в этом году, вот он и берег силы. Улегся на солнечном взгорке, поерзал по снегу брюхом и стал зубами выгрызать льдышки, застывшие в волосах между когтями. На вид медведь вовсе не был тощим, казался таким же плотным, как и осенью. Но накопленное быстро сгорит на нем за недели весенней бескормицы, зверь подожмется, станет легким, проворным в заботах о корме.

Потом проходили медведи вдали, многих из них можно было заметить только в бинокль, когда они переваливали через гребни распадков.

На Камчатке есть такая примета: когда в большом табуне оленей родится десять телят, встают из берлог медведи. В округе заповедника не было домашних оленей. Но Гераська и без них давно научился угадывать по погоде, когда начинают вставать медведи. Приехали сюда как раз вовремя.

Гераська дремал от вынужденного безделья. Не хотел признавать серьезным делом подсчет вставших из берлог медведей. К тому же от долгого разглядывания в бинокль у него болели глаза.

Пригревало солнышко, тепло отражалось от черной скалы. Прижавшись к теплой каменной стене и уронив набок голову, Гераська спал, легонько посапывая. Витька не стал его будить, а повернулся так, чтобы видеть и распадки, за которыми должен был следить Гераська.

Вдруг он заметил: в сером ивняке шевельнулась белая глыба. «Медведь встает из берлоги», — подумал Витька. Но тут же понял — нет. Это был какой-то другой зверь — ростом выше медведя. Не отрываясь следил за белым в кустах, потом толкнул Гераську.

— Да это лошадь, — сказал Гераська.

И Витька сразу в бесформенном до этого белом пятне увидел лошадь. Она медленно шла по ивняку.

«Но откуда здесь лошадь, так далеко от поселка? Да еще среди таких снегов?» — подумал Витька и вспомнил, как недавно в поселке перегоняли молодую лошадь из одного сарая в другой. Она вязла в глубоком снегу, ноги не находили опоры, и лошадь билась в горячке, норовя скорее выбраться на укатанную дорогу. Но только глубже уходила в снег. Мужики повалили ее на бок и веревками доволокли к дороге.

А тут лошадь шла по распадку, и близко не было никаких дорог. Длинная грива и длинный нестриженый хвост делали ее похожей на дикую лошадь из приключенческих фильмов. Витька сразу прозвал ее про себя Белым Мустангом. Гераська опустил бинокль и сказал:

— Дикая.

Белый Мустанг перестал скусывать веточки ивы и копытом, как северные олени, разрыл снег. Добрался до хвоща и принялся есть. Эта лошадь никогда не жила в поселках. Она родилась в экспедиции и вместе с матерью переходила из одной экспедиции в другую. Зимовала под легким навесом, как когда-то зимовали на Камчатке почти все лошади. Гераська рассказывал, что раньше сена для них почти не готовили. Всю зиму они сами паслись на хвоще, и которые выживали, летом отъедались на сильной камчатской траве. Когда эта лошадь чуть подросла, на нее какой-то шалопай навьючил без седла тяжелые ящики, и они до костей сбили ей спину. Лошадь сбросила груз и убежала в тайгу с орущим транзистором, который висел у нее на шее.

Зимовала она с северными оленями, а потом наткнулась на другую экспедицию. В отряде было плохо с продуктами, и на совете решили пристрелить лошадь и съесть. А девчонка-геолог потихоньку от всех увела ее и отхлестала хворостиной, чтобы убежала и не попадалась больше на глаза людям. С тех пор лошадь и живет в тайге, приспособилась как-то к камчатским зимам.

Из распадка лошадь направилась к скалам. Снег был плотный, но местами она все равно глубоко проваливалась в нем. Перед откосом провалилась по грудь, но не свернула, а, смешно переставляя передние ноги, на коленках пробилась по глубокому месту.

Гераська удивленно и одобрительно хмыкнул.

Лошадь выбралась на отрог. Снег там был мельче, плотнее. Но непонятно, зачем она забиралась вверх, в скалы. Похоже, что-то искала в камнях. Но когда встала и принялась жевать, пуская по ветру клочки мелкого зеленого сена, поняли: она искала запасы сеноставок — небольших зверьков, которые летом сгрызают траву, сушат и прячут на зиму в расщелины, укладывая в стожки.

Далеко в другой стороне появился в виде черной точки медведь. Витька следил за ним в бинокль, пока тот не скрылся из глаз. Опять направил бинокль к Мустангу. Но его уже не было. Гераська сказал, что лошадь ушла в распадки. Случайно ли так получилось, но все медведи, которые прошли в этот день, не набрели на след лошади. Похоже, она знала путь встающих из берлог медведей и остерегалась там оставлять следы. И все же непонятно было, как до сих пор с ней не расправились медведи или волки.

Солнце село. Горы вокруг потемнели, и только вулкан стоял в розовом шлеме заката. Когда шли к палатке по всхолмленному увалу, за одним из бугров заметили две медвежьи спины. Медведи шли прямо на них. Гераська с Витькой остановились. Было уже сумрачно и для фотосъемки мало света. Медведи подходили ближе, один от другого шли метрах в пяти. Это были молодые медведи, наверное, первый раз зимовавшие без матери. Они не видели людей — опустив головы, принюхивались к снегу. Ветерок тянул от них.

До них было метров двадцать, когда они наконец обратили внимание на темные предметы впереди, единственные среди белого снега. Медведи остановились и с безразличным видом стали рассматривать людей.

— Ну что, покурим? — негромко сказал им Гераська.

Стоящий ближе медведь вскинулся на задние лапы, а передние сложил на груди и зашевелил когтями.

— Пуговицы расстегивает, — усмехнулся Гераська, — сейчас шубу снимет.

Витька старался рассмотреть, началась у медведей линька или нет. Но шкура у обоих была ровная, только на мордах появились пятна и кое-где торчали клочья шерсти. Приглядываясь к медведям и следам, Витька старался запомнить, как соотносятся следы таких размеров с ростом зверей.

В конце концов стоявший на задних лапах медведь издал хорошо знакомый Витьке сигнал опасности — сильно выдохнул воздух, как будто резко нажали большую резиновую грушу. Медведи разбежались в стороны, потом сошлись, постояли, посмотрели издали на людей и, не торопясь, пошли назад по своим следам.

Витька измерил ширину следов. У одного — пятнадцать сантиметров, у другого — четырнадцать.

На другой день, когда Витька с Гераськой собирались идти на свой наблюдательный пункт, в небе над Карымским вулканом появилось черное маслянистое облако. Гераська сразу заторопился домой. Пришлось спешно снимать палатку, увязывать все на нарту. Ничего вроде бы страшного и не было. Такие облака над Карымским Витька видел из поселка множество раз. Но одно дело видеть издали, и совсем другое — быть рядом.

Опасения Гераськи подтвердились. Облако недолго стояло над вулканом. Ветер растянул его, и оно превратилось в серую тучу, из которой посыпался на снег темный пепел. Этого и боялся Гераська. Если грязного вулканического песка, называемого пеплом, выпадет много, собаки не смогут тащить по нему нарту. Гераська погнал их в сторону, из-под крыла пеплопада.

Вершина Карымского уже не белела, как вчера, ярким снегом, а темнела сквозь серую кисею. К счастью, туча была небольшая, и пепел не так уж сильно мешал собакам. Но на снегу, прорезанном незамерзающим ручьем, было видно, как часто здесь бывали сильные пеплопады. Снег был прослоен спрессованным пеплом.

Витька досадовал на вулкан, что он прогнал их с интересного места. Вчера они видели восемь медведей, идущих от Пирожка. «Может, медведи там и любят ложиться, потому что вулкан прогревает землю, а не только из-за множества ниш и пещер», — подумал Витька.

Карымский превратился в грязный дымящийся конус. Закопченная вершина, дым, посеревший снег создавали впечатление окрестностей старой, неряшливой фабрики. Все это выбивалось из привычного представления о красоте и гармонии природы. И вдруг, словно обидевшись на нелестное сравнение, вулкан взметнул такое облако, что невольно жуть охватила Витьку. Он сразу проникся уважением к этому вроде бы и не такому большому вулкану. Теперь чувствовалось, что это не просто вулкан, а самый активный из действующих. И если он взбунтуется по настоящему, то как бы ни удирали они на собаках, достанет камнепадом.

Хотя Гераська и торопился угнать собак подальше от вулкана, особого страха Витька в нем не замечал. Ветер отжимал облако в сторону, небо очистилось.

Все дальше и дальше отъезжали они от вулкана. Упряжка совсем выехала из полосы припорошенного пеплом снега, собаки бежали свободно, без напряжения. По слежавшемуся за зиму плотному снегу миновали непроходимые летом топи. Обширный ровный участок проехали быстро. Ближе к океану начались глубокие распадки. Нужно было провести упряжку по узкому гребню между поросшими каменной березой распадками.

Гераська остановил собак и велел Витьке крепче держать их, уперев нарту в дерево. Сам взял карабин. На этом гребне всегда любили устраивать лежки зайцы. Раньше, когда Гераська возил тут медвежье мясо, приходилось, подъезжая к гребню, привязывать собак и стрелять в воздух, чтобы зайцы разбежались с гребня. Иначе, если выскочат под носом собак, никакими силами не удержать упряжку — сорвется с гребня на крутой откос.

Выходя на гребень, Гераська поднял карабин, но вдруг пригнулся и поманил к себе Витьку. Тот привязал собак и торопливо поднялся на гребень. По противоположному склону на своей задней части съезжал в распадок медведь. Второй медведь уже был внизу, а тот, который ехал с горы, не успел затормозить когтями и врезался в нижнего медведя. За это получил оплеуху, и оба побрели по распадку.

— Что мальчишки, то и медведи молодые, — сказал Гераська. — Нет бы вон там сойти. Так нет, прокатиться надо, где покруче… Братья, наверное. Оба одинаковые.

Медведи шли по распадку без всякой настороженности, ничего не опасаясь, ни к чему не прислушиваясь. Собаки по другую сторону гребня, видя возбуждение людей, нетерпеливо перебирали лапами, поскуливали. Но молодые медведи то ли не слышали их, то ли не обращали внимания.

Один из медведей увидел дупло в березе и заспешил к нему. Другой кинулся обгонять, и оба опять устроили потасовку, лапами выколачивая право первым заглянуть в дупло. Но так вместе и засунули туда и носы и лапы.

В дупле ничего интересного не оказалось.

— Ребятишки и есть ребятишки, — сказал опять Гераська.

А Витька подумал, что недаром итальянский биолог и палеонтолог Луиджи Амендоле пытается доказать, что человек происходит не от обезьяны, а от медведя.

«Почему самая любимая игрушка детей, — писал Луиджи Амендоле, — не обезьяна, а медвежонок? Почему человек обижается, когда его сравнивают с обезьяной, и добродушно ухмыляется, если кто-нибудь назовет его медведем? Почему слово „медведь“ нередко входит составной частью в названия городов, фамилии, имена (город Берн, например, имя Бернард, фамилии Орси, Орсини, созвездия Большая и Малая Медведицы и так далее), а слово „обезьяна“ — никогда?» Оказывается, ответ прост: да потому, что человек происходит не от обезьяны, а от медведя. Если говорить более научно, потому, что у человека и у урсидов общие предки.

Хоть Витька и считал, что это солидный заскок у Луиджи Амендоле, но ему было приятно, что у кого-то возникла такая теория, связанная с его любимым зверем.

Обождав, когда медведи отойдут подальше, Гераська дважды выстрелил вверх. Белым шариком замелькал поодаль заяц. Медведи вскинулись от выстрелов, но тут же спокойно побрели дальше. По молодости они не знали ружья, а к громким звукам вроде грохота прибоя или вулкана привыкли.

Разогнав зайцев, без приключений миновали гребень и сразу за ним встретили след медведя. Погнали по нему собак — не за медведем, а в пяту — и скоро нашли берлогу. Теперь, наученный горьким опытом, Витька подходил к ней осторожно и с ружьем. Но берлога была вырыта в земле и спрыгнуть к ней сверху, как спрыгнул медведь к берлоге под каменной плитой, было неоткуда. Четко видно — медведь вышел именно из этой берлоги. И все же Витька бросил в нее ком снега. В берлоге никто не шевельнулся. Витька пошарил в темноте большим суком.

— Обжегся на молоке — на воду дуешь, — засмеялся Гераська.

Витька вернулся к нарте, положил ружье, взял фонарик и опять подошел к берлоге. Записал, что медведь перегрызал зубами толстые корни, которые мешали ему рыть берлогу. Уже почерневшие огрызки корней торчали по краям входа. Витька с опаской посветил в берлогу. Пусто. Полез в нее. Ширина входа была семьдесят два сантиметра. В берлоге явно теплее, чем снаружи. Измерил высоту. От подстилки до земляного потолка — один метр десять сантиметров. Хотел измерить ширину, повел лучиком фонарика по земляным стенам позади себя — и отпрянул! В луче сверкнули медвежьи глаза. Но Витька не успел перепугаться — сообразил, что это медвежонок. Направил скакнувший в сторону луч и увидел: на возвышении, похожем на маленькую сцену, стояли на задних лапах, прижавшись пузечками к стене и вытянув вверх вдоль стены передние лапы, два медвежонка. Витька протянул к одному руку, но тут же отдернул: ударом маленькой лапы медвежонок так расцарапал ее, как, пожалуй, не сделал бы ни один кот.

Увидев царапины, Гераська сказал:

— Поехали отсюда. Мать может вернуться. Видишь, следы обтаяли — давно ушла.

— Мне медвежат измерить надо. Дай шапку.

— Сейчас мать придет, она тебе измерит! — рассердился Гераська.

— Ничего, — сказал Витька, боязливо оглядываясь по сторонам. — Как говорит наш директор: «Сотруднику заповедника почетно погибнуть от медведя». Давай скорее шапку! Ведь и правда прибежит.

Гераська бросил Витьке шапку, а сам пошел к нарте, взял карабин, а Витькино ружье на всякий случай прислонил к березке и стал посматривать в сторону следов, уходящих за гребень, куда-то к океану. Бывает, встают медведи из берлог на какое-то время, а потом опять возвращаются. Вот и эта медведица должна вернуться.

В берлоге заголосил медвежонок, и собаки, вздыбившись, залаяли, забесновались в упряжке. Витька, держа медвежонка руками, на которые, как рукавицы, были надеты своя и Гераськина шапки, высунулся из берлоги:

— Помоги мне его измерить!

Медвежонок весил килограмма два-три, но отчаянно вырывался и орал.

— Брось его назад! — рассердился Гераська. — Может, тут она, за бугром, стрелять ведь придется!

Гераська был прав. Медведица могла вернуться, а Витьке вовсе не хотелось стрелять в нее. Припечатал медвежонка к снегу и только после этого отпустил в берлогу. Торопливо достал из кармана сантиметр, измерил длину отпечатка медвежонка и быстро пошел к собакам.

— Ты же сам рассказывал: медведица защищает медвежат, только когда выведет их из берлоги, — говорил он Гераське.

— Ты думаешь, у них все как у одного. Каждый по-своему с ума сходит, как и люди.

Отъехав от берлоги за два распадка, Витька остановил собак, чтобы все записать. И вдруг они вскинули головы, насторожились, злобно залаяли. Наверное, медведица вернулась и они услышали, как медвежата жалуются ей. У Витьки, как после охоты на шатуна, задрожали руки — не смог записывать. Сунул блокнот в карман и погнал собак к дому.

Глава 28

Внизу, над темно-зеленой водой, ярко белели крестики лебединой стаи. Крестики сразу пропали, как только стая с темного фона океанской воды перетянулась на белое поле снежного берега.

Витька и Сергей Николаевич припали к иллюминаторам вертолета — был очередной облет заповедника. Посреди вертолета на большой охапке сена лежал Букет. Он не первый раз летел на вертолете и терпеливо ждал, в какое еще место его привезут.

Сверху хорошо видно, как одинаковая по цвету темно-зеленая вода океана в одном месте делилась на серую и голубую — с четкой, похожей на дугу границей. Как раз в этом месте, где вершина дуги почти касалась берега, погибли студенты, которые летом вздумали там искупаться. Двое из них были перворазрядниками по плаванию, а третий плавал не так хорошо и купался у самого берега. Заметив, что его относит в сторону от одежды, он с трудом поборол течение, выбрался на берег и стал кричать ребятам, чтобы те возвращались. Но за шумом прибоя они не слышали его. А когда попытались вернуться, уже не смогли этого сделать. Их понесло вдоль берега, все отдаляя от него. Не в силах помочь им, парень пустился бежать в Туманово. До поселка было километров семь. И их он пробежал почти без передышки. Два катера, которые стояли у причала рыбокомбината, сразу пошли в район, где случилось несчастье. Много часов искали они ребят. Но так и не нашли. Температура проходящего неподалеку от берега течения Ойясио даже летом всего около четырех градусов…

Вертолет повернул от берега и полетел в глубь полуострова. На обращенных к югу склонах гор весеннее солнце уже согнало снега.

Букет, лежа на сене, потянулся носом к Сергею Николаевичу и обнюхал обтянутые свежим оленьим камусом новые ножны охотничьего ножа. Раньше этот острый, из какой-то особой стали нож Сергей Николаевич брал с собой на полевые завернутым в тряпку. Теперь ему наконец сделали расшитые бисером ножны, и Букет с пристрастием обнюхивал свежий олений камус.

Вертолет пролетел над заброшенным поселком. Когда-то в нем жили изыскатели, но, закончив работы, разъехались. А потом тут сделали заповедник, и поселок уже несколько лет пустовал. Дома стояли с пустыми глазницами окон, снег на улицах (был мертвым, нетронутым. И вдруг Витька увидел медвежий след. Он шел от добротной крайней избы. Только от дома — других следов не было. Видно, медведь зимовал в заброшенном доме. Показывая вниз, Витька кричал Сергею Николаевичу:

— Давайте сядем! Там, в доме, берлога!

— Ну и что?

— Посмотрим, как зимовал.

Но Сергей Николаевич отмахнулся.

— На Узоне садиться будем.

Они летели к знаменитой кальдере Узона. Когда-то вместо громадного вулкана образовалась чаша со стенами из гор и с ровным, шириной в одиннадцать километров, дном. Чаша, или кальдера, как ее называют вулканологи, занимает около ста квадратных километров. Это как бы громадный кратер вулкана, по своим размерам уступающий только знаменитому африканскому кратеру Нгоронгоро.

Заходя на посадку, вертолет большим кругом прошел над кальдерой. Сейчас это была снежная равнина в горном кольце, с разбросанными пятнами озер. Кое-где из-под земли вырывались высокие столбы белого пара.

Витька узнал место, где они были летом. Узнал его по озеру, среди которого ключом кипела вода и поднимался столб пара. Вокруг была целая сетка из ручейков.

Сергей Николаевич тоже, наверное, узнал эти места. Тогда они были в кальдере втроем: Витька, Сергей Николаевич и его жена — Рита. Их палатка стояла у озера. Они учитывали гнездящихся в кратере птиц.

Под ногами в кальдере была обычная, поросшая травой земля. Встречались ягодники шикши, голубики. Но местами вдруг попадались большие, похожие на язвы ямы с потрескавшимися стенками. В них клокотала, кипела белая глина. А дальше опять была обычная «мирная» земля. Но в самых неожиданных местах, например среди высохшего болотца, заросшего кустарником голубики, с шипением вырывались из-под земли смешанные с паром газы. И сразу вспоминалось, что идешь не где-нибудь, а в кратере вулкана. Все вместе ходили смотреть, как вокруг небольшого отверстия в земле выступили изумрудные цветы, сотканные из блестящих зеленых кристаллов чистейшей вулканической серы.

Вечером Сергей Николаевич чуть ли не вплавь, бросками, ломился через непролазный кедровый стланик к палатке. А напугавший его медведь, обжигая лапы, удирал через горячее фумарольное поле…

Медведь оказался большим — было чего испугаться. На вязкой глине сохранился четкий отпечаток лап. Ширина подушечек почти девятнадцать сантиметров. А длина когтей не меньше длины человеческих пальцев. Витька вырыл ножом целую яму, чтобы вырезать тяжелый кусок глины с отпечатком следа.

— А вдруг этот медведь придет к нам ночью? — сказала Рита.

— Вот еще, придумала, — робко возражал Сергей Николаевич. — Что ему тут делать?

Весь вечер Рите казалось: то одна, то другая ветка кедрового стланика шевелится не так, как от ветра. Сергей Николаевич то и дело принимался стучать ложкой по алюминиевой кружке, и Витька не понимал — делает он это, чтобы отпугнуть медведя или только для того, чтобы успокоить Риту.

— Возле фумарол вся глина в следах, — говорил Сергей Николаевич. — Они, наверное, там соли какие-нибудь лижут.

На ночь палатку плотно застегнули, чтобы не забрались комары, и улеглись спать: в середине — Сергей Николаевич, а Рита и Витька — по обеим сторонам от него.

Было холодновато. С фумарольного поля доносились звуки вырывающегося из земли пара — то как шипение змеи, то как приглушенное ворчание зверя. Витька поеживался под куртками. Сергей Николаевич и Рита спали под ватным одеялом, прихваченным из дома, благо его не нужно было нести на себе. В тот раз они тоже прилетали в кальдеру на вертолете.

Уже давно пожелали друг другу спокойной ночи, но Витька чувствовал, что ни Сергей Николаевич, ни Рита не спали, прислушиваясь к шорохам ночи, к шипению фумарол, к бульканью воды, птичьим крикам на озере…

…Вертолет, снижаясь, пролетел над незамерзающим озерцом. Стелясь над водой, над снегом, разлетались зимующие на нем утки и лебеди, старясь быстрее отлететь подальше от проносящейся над ними ревущей машины. Летчик направил вертолет к краю кальдеры и, выбрав удобную площадку на склоне, неслышно приземлился. Чувствовалось только, как тяжесть с винта перенеслась на шасси. Стрелка высотомера замерла, показывая пятьсот метров над уровнем океана.

Букет выпрыгнул из машины, поднял ногу над колесом и на всякий случай отметил свой вертолет. Деловито разбросал задними лапами снег и побежал знакомиться с окрестностями.

Со склона кратера видно было всю залитую солнцем кальдеру, окруженную коричнево-белой мозаикой освобождающихся из-под снега гор. Поодаль клубы пара вздымались над изумрудными полосками отогретой среди снегов травы.

Сергей Николаевич направился к незамерзающим озерцам посмотреть, сколько птиц зимует в кальдере. А Витьке поручил проверить по следам, какие звери приходят весной к отогретой подземным теплом траве. По прилизанному солнцем снегу он поехал к выходам пара.

Откос был отлогим. Даже Сергей Николаевич съехал по нему и не упал. Букет носился от Витьки к Сергею Николаевичу и обратно. Но когда Сергей Николаевич ушел далеко, он рыскал впереди Витьки на кальдере. Время от времени валялся на снегу, оттирая линялую шерсть и неприятный запах вертолета.

У зеленых куртинок травы были видны следы медведя, зайцев, горных баранов. Но следы сильно обтаяли, не различались никакие детали — только большие и маленькие пятна на снегу.

Травы было не так уж много, чтобы зимой возле нее мог прожить кто-нибудь, кроме зайцев. Звери приходили к этой лужайке за витаминами, как в аптеку. Над Витькой пролетали кряквы, чирки, пронеслись два крохаля. Их поднял с озерца Сергей Николаевич. Птицы с ходу, или покружив немного, садились на другие озерца.

Витька пошел назад к вертолету. Если бы не клубы пара, и в голову не пришло бы, что идешь по кратеру вулкана. Поблизости рос березняк, выбрался из снега кедровый стланик, узкой темной канавкой прорезал снежное поле ручей.

Букет забегал вперед, заглядывал в глаза и, едва замечал, что Витька смотрит на него, бросался назад, словно уговаривая вернуться и походить возле травы и кедрового стланика, а не идти к вертолету, который теперь уже понесет их в поселок. Витька и сам был бы не прочь подольше походить в кальдере, но Сергей Николаевич строго наказал вернуться к вертолету вовремя.

Командир вертолета сидел наверху, в кабине, и, отодвинув стекло, читал книжку.

— А где же Сергей Николаевич? — спросил Витька.

— Вон он, — летчик показал в сторону кедрового стланика. За ним чернела на снегу маленькая — на расстоянии — фигурка. Она двигалась к вертолету.

Букет, заметив Сергея Николаевича, побежал к нему.

Солнце нагрело темно-зеленый бок вертолета: весна не скупилась на тепло. Витька снял куртку, положил на снег, сел на нее и стал записывать все то, что не успел записать возле выходов пара. Взглянув в сторону Сергея Николаевича, увидел, что тот бежит на лыжах к вертолету, за ним бежит Букет, а за Букетом — медведь!

Сергей Николаевич, обезумев от страха, бежал в гору, падал, вскакивал, опять бежал. Витька кинулся под гору, навстречу Сергею Николаевичу.

— Сергей Николаевич! Не бойтесь! Не бойтесь! — кричал он. — Это Рем! Это мой знакомый медведь!

Сергей Николаевич ничего не слышал, он думал только о том, что его догоняет медведь. Но прежде его догнал Букет. Сергей Николаевич повернулся и, вытащив на бегу нож, ударил Букета в спину. Тот метнулся в сторону, упал, судорожно вытягивая дрожащие лапы. Сергей Николаевич опять кинулся бежать, надеясь, что выкупил собственную жизнь смертью Букета: медведь набросится на собаку и не побежит за ним.

Медведь встал шагах в пяти от Букета и, вытянув шею, понюхал воздух. Потом пригнул голову, вздыбил шерсть и побежал назад — уже не играючи, а как настоящий дикий зверь, чуть припадая к земле.

Может быть, Рем хотел порезвиться, погонять Букета, как не раз баловался с ним в прошлом году, или, может, бежал, чтобы получить от Сергея Николаевича подачку, как не раз получал ее прошлым летом. Букет чуть съехал по склону и замер, не подбирая вытянутых лап. От алой полоски на снегу у Витьки перехватило дыхание. Он закрыл руками лицо, упал на колени и, как будто совершая намаз, припадал лбом к снегу, выпрямлялся и опять припадал…

Очнулся он только в вертолете. Лежал на охапке сена, которую брал, чтобы сбросить над следами дикой лошади. Лежал на том сене, на котором недавно лежал Букет. Его оставили там, на снегу. А Витьку, совсем обезумевшего от горя, отвели к вертолету.

Дома Витька убрал все, что хоть как-то напоминало о Букете. Отстегнул его упряжь, вместе с нею спрятал в мешок миску и даже листом картона закрыл низ окошка — не хотел видеть место, где обычно сидел или лежал Букет… Но Букет словно скребся когтями в его памяти, и Витька не находил себе места ни дома, ни на работе…

Под утро Витька с открытыми глазами лежал на кровати и в сером брезжущем свете увидел, как шевельнулось на гвозде ружье. Задребезжало стекло в окошке, звякнули ведра на лавке, и по воде побежали мелкие, частые круги…

Уже несколько дней пластмассовая матрешка с колокольчиком то и дело позванивала от легких толчков землетрясения. Прозвонила она и на этот раз. Все это уже стало привычным… Но вдруг Витька увидел, как со скрипом меняется угол между потолком и стеной, становится то больше, то меньше. Кровать задрожала, будто кто-то схватил ее за спинку и начал трясти. Ружье застучало по стене, из ведер выплескивалась вода. Такого еще не было. Витька соскочил с кровати, и в это время под землей пронесся гул, отдаленно похожий на гул реактивного самолета. Земля вздрогнула, дом запрыгал, словно катился с горы по бревнам. Звенели стекла, ведра с водой соскочили со скамьи на пол. Дом трещал, с потолка сыпался песок. Витька бросился к двери, но не смог открыть — ее заклинило или чем-то привалило снаружи. Вышиб табуреткой раму и выскочил через окно. По всему поселку выли собаки, мычали коровы, кудахтали куры, истошно орал петух. Слышались крики, плач ребятишек. А из-под земли опять несся от океана к горам страшный гул.

Витька бросился из распадка вверх по склону, куда бежали все люди. Земля опять стала подрагивать. Было страшно, хотелось только одного — чтобы земля перестала дрожать, чтобы надежно было под ногами.

Вверху, куда не дохлестнет даже самое сильное цунами, на ровном поле около взлетно-посадочной полосы, собрался весь поселок. Ближе к океану, с крутого склона распадка, давно освободившегося от снега, сполз дерн и обнажились черные пятна базальта. Толчки становились все реже, слабее. Земля, наконец, успокоилась, а люди все еще сидели на горе, опасаясь цунами. Потом несмелыми группами потянулись к своим домам.

Через весь поселок прошла трещина — шириной в две ладони. Вначале ребятишки пытались измерить ее глубину палкой. Потом стали бросать в нее камни, и не слышно было, чтобы они ударялись о дно. Пропадали где-то в глубине. Писали, что в Чили такие трещины уходили на глубину до тридцати километров.

Почти все дома были целы. Только из окон повылетали стекла. Но страшно было заходить под крышу. Вдруг снова тряхнет — и крыша обвалится.

Рядом с Витькиным домом было как-то необычно. Трудно поверить своим глазам, но в речке не было воды! Посреди распадка темнело неровное, с мокрыми камнями, с редкими лужицами русло исчезнувшей речки. Поодаль перекинулся ненужный теперь осиротевший мостик.

Витька, ударяя плечом в дверь, наконец сумел ее открыть. Все, что могло упасть, валялось на полу. Только ружье висело на стене стволами вниз.

Витька стесал топором порог. Дверь стала закрываться. Вскоре все в поселке успокоились и занялись ремонтом.

От легких потряхиваний трещина в поселке потихоньку сошлась, в речке появилась вода. Вначале мутная, потом посветлее, и вскоре в распадке опять бежала привычная речка.

Через неделю поселок жил своей обычной жизнью.

Глава 29

Тот особенный день начался так же, как начинались в последние месяцы все Витькины дни. Утром, до работы, сидел над учебниками, потом шел кормить собак. Все собачьи упряжки на лето перевязали ближе к берегу океана, рядом со свалкой рыбных отходов.

Раз в день, а то и в два хозяева собак приходят туда, железными крюками набирают в ведра отходов рыбы и раздают собакам. Ставят банки с пресной водой.

Спасаясь от жары, но чаще от дождя, собаки вырыли себе в конце «прибойки» в крутом земляном берегу глубокие просторные норы. После того как не стало Букета, они уже не пели по вечерам единым стройным хором. Иногда начиналась их нестройная перекличка, но тут же рассыпалась, ни разу не зазвучав в лад, как получалось у них с Букетом…

Близилось время отъезда с Камчатки. В поселок уже прибывали туристы — с теплом наступил новый туристский сезон.

В конце весны и начале лета Витька только два раза побывал в тайге. Плавал через лиман — проверить, не сломало ли землетрясение избушку. Там было все в порядке, только выскочила труба из железной печки да разбились стекла.

Конечно, Витька не мог уйти, не поискав Рема. А пока искал, Рем пришел к избушке и лапами, как кувалдой, разбил в щепы лодку. Накануне рыбаки возили в ней свежую рыбу, вот он и проверил, не осталось ли чего внутри.

Пришлось идти в поселок пешком.

Второй раз Витька побывал в тайге совсем недавно. Не смог усидеть дома, когда узнал от Гераськи, что неподалеку, в распадок, медведица приводит на отдых своих медвежат.

На крутом склоне над ручьем была небольшая площадка. Подойти к ней можно только по уступу, хорошо видному с площадки. Это место и выбрала медведица для отдыха со своим семейством. Она дремала под кустом ольхового стланика, а Витька наблюдал в бинокль с другой стороны распадка.

У обыкновенной бурой медведицы были совсем непохожие на нее по окраске медвежата: черный и светлый, почти соломенный. Соломенный проснулся, увидел узкую полоску солнца, пробившегося сквозь заросли наверху, и стал царапать эту полоску когтями, стараясь сделать ее шире. Когда же это не удалось, он подошел к матери, привстал на задние лапы, а передними пытался затеять возню с братом. Но тот хотел спать, сонно отмахнулся и перевернулся на другой бок. Соломенный повалился на спину и начал терзать лапами похожую на ананас осоковую кочку: отбрасывал, опять хватал. В конце концов это ему надоело, и он понуро побрел вверх по склону. Медведица приподняла голову, посмотрела на него и опять опустила ее на землю.

Медвежонок ушел в другой распадок, и там на него спикировал орлан. Зверек отмахивался лапами, орлан наседал, хлопал крыльями. Шел настоящий бой. Медведица услышала шум, приподнялась, но не спешила на помощь, видимо, решив, что медвежонок в этом возрасте уже сам должен уметь постоять за себя. Тот отбился, кинулся вниз по склону, кувыркаясь через голову. Но орлан попался упрямый, опять догнал и наскочил сзади. Медведица решила — пора вмешаться. Вначале тихо, потом все быстрее побежала на помощь. Орлан заметил ее и нехотя отлетел.

Когда звери ушли, Витька пробрался на площадку и нашел похожее на ананас корневище куста осоки. Оно было отшлифовано лапами. Хотелось взять с собой этот медвежий сувенир, но как оставить медвежат без любимой игрушки?

Вечером Витька готовил возле конторы заповедника железные листы для вывесок. Мимо прошел пожилой рослый мужчина в черном берете со шкиперской бородой и поднялся в контору. Витька подумал мельком: «Наверное, художник».

Но оказалось, это был не художник, а профессор Московского университета, член редколлегии одного из научных журналов. В Петропавловск из Москвы, Ленинграда и других городов на какое-то важное совещание по охране природы прилетели ученые. После совещания для них организовали экскурсию в Долину гейзеров, и по пути вертолет залетел в Туманово.

Профессор вошел в контору и, поздоровавшись с директором, заговорил с ним о чем-то.

Зинка перестала стучать на машинке, чтобы не мешать нм. Услышанный разговор заинтересовал ее.

— Ваш зоолог прислал в редакцию очень интересные материалы. Коли уж довелось попасть в ваши края, я взял рукопись с собой. Нужно уточнить некоторые детали.

Директор открыл окно и крикнул Витьке, чтобы позвал из научной части Сергея Николаевича.

— Поздравляю вас! — профессор пожал руку Сергею Николаевичу. — Очень интересное сообщение, запланировано в ближайший номер. Столько оригинальных наблюдений. Мало, к сожалению, появляется таких материалов… Но, дорогой мой, откуда такие досадные мелочи?! Вы всюду пишете: «Животные и птицы!» Будто бы птицы — это не животные! Зоологу такие, простите меня, ляпсусы допускать нельзя. Но самое главное, когда вы начинаете переносить свои наблюдения на другие популяции медведя…

— Извините, Алексей Григорьевич, какого медведя?.. Какие «животные и птицы»? — с удивлением перебил Сергей Николаевич.

— Как то есть?

Зазвонил телефон. Но Зинка его не слышала — она удивленно смотрела на московского профессора. Потом взглянула на статью — это был шрифт ее машинки! Зинка выскочила на улицу. Витька, одетый в грязный комбинезон, покрывал олифой листы железа. Зинка в своей белоснежной кофточке бросилась к нему на шею. Витька оторопело стоял с кистью в руке, ничего не мог понять. Зинка оттолкнула его и крикнула:

— Дурачок! Там твоя статья! — и всхлипнула от радости.

В тот день Витька больше не красил листы для вывесок. Он показывал профессору собранные им материалы. Оказывается, придуманный Витькой способ распознавания и учета медведей по ширине и форме следов давно известен и называется «идентификационным анализ регистрируемых оттисков плантарной мозоли». Но прозрачная сантиметровая сетка, которую он применил для копирования следов, профессору понравилась, потому что она позволяла рисовать точные копии следов даже тем, у кого вообще нет никаких способностей к рисованию. Но это так, между прочим. Главное — профессор заинтересовался абсолютными данными по численности медведей на определенных территориях и описанием круглосуточных наблюдений за Ремом.

У него уже не оставалось времени — ждал вертолет. Профессор записал Витьке московский телефон и обещал помочь разобрать и систематизировать материалы.

Кто-то из сопровождавших ученого, зная, что профессор интересуется медведями, предложил:

— Алексей Григорьевич, вы ведь охотник. Приезжайте осенью к нам, у нас не заповедник, организуем вам охоту на медведя.

— Спасибо. Но я не могу стрелять в ум.

Витьку потрясла эта фраза: «Значит, не я один, — думал он, — есть люди, для которых медведь тоже не просто зверь с инстинктами и рефлексами…»

— Но ведь вы, я знаю, любите охотиться на волков, а зверь этот, по-моему, не менее умный, чем медведь, — продолжал тот же человек.

— У него больше кровожадности, чем ума.

— А роль волка как санитара, оздоровляющего популяции?

— Полноте. Волк врывается в отару овец или в стадо оленей и не требует справки о состоянии здоровья… Если лисицы охотятся на мышевидных грызунов — все согласны, что грызунов от этого становится меньше. А вот если волк охотится на оленей, то оленей будто бы должно становиться больше…

На горизонте появилось белое судно — прибывала очередная партия туристов. Оппонент профессора, видимо, продолжая давно начатый спор, принялся доказывать, что надо закрыть заповедник и для организованных туристов.

— Нужны жесткие запреты! Надо оградить природу от людей!

— Природу надо сохранять для людей, а не от людей, — возражал профессор. — Определенные запреты, конечно, нужны. Но это меньше, чем полумера. Говорят: «Прочнее всего заперта та дверь, которую можно оставить открытой». Надо больше внимания обращать на экологическое воспитание людей, особенно молодежи.

Профессор посмотрел на подступающие к океану горы, на вершины вулканов и тихо, как будто думая вслух, сказал:

— Сколько людей, чтобы увидеть необычную природу, стремятся в дальние, заморские страны. А ведь природа Сибири, Дальнего Востока, Камчатки своеобразнее, интереснее… Посмотрите, какая красота, какое величие природы!

…Прошло еще немного времени, и настал день расставания с Камчаткой. У Витьки не укладывалось в голове, как это океан, тайга, Рем… — все останется, а его здесь больше не будет, во всяком случае, несколько лет. Но этот день настал и внешне ничем не отличался от других. Только сильнее, заглушая все, тревожил вопрос: «Поступит или не поступит?»

Уже не раз Витька прощался с собаками, которых теперь кормил не он, а жена Гераськи…

На аэродром пришли Зинка, знакомые ребята. Видя, какими глазами Витька смотрит на океан, на горы у поселка, на тайгу, Зинка решила утешить его:

— Да еще, может, вернешься. Может, не сдашь…

Среди пассажиров прошел слух, что самолет уже вылетел из Петропавловска и вот-вот должен прибыть.

Витька, как и все, прислушивался — не летит ли? И вдруг до него донесся далекий, непонятный звук, почему-то заставивший его вздрогнуть. Все встрепенулось в нем от этого почти неуловимого звука… И тут слаженно грянули на берегу собаки! Затянули все в лад — так, как пели только при Букете. Потом замерли, прислушиваясь. И там, в тайге, в отрогах сопок пронесся снова теперь уже понятный Витьке звук — им ответил Букет!

Он выжил и на этот раз. Верно говорил Гераська, что как-то на рассвете мимо его палатки прошла волчица и вроде бы с ней был Букет…

Шум самолета заглушил собачьи голоса.

Короткое прощание… Разбег. И под крылом в последний раз проплыли домики Туманова.

Примечания

1

Фумаролы — выходы вулканических газов.

2

Шикшовник — низкорослый вечнозеленый ягодник.

3

Сивуч — млекопитающее семейства ушастых тюленей.

4

Алык — часть собачьей упряжи.

5

Кукуль — спальный мешок из оленьих шкур.

Content

Анатолий Александрович Севастьянов
МОЙ ЗНАКОМЫЙ МЕДВЕДЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания