Патрисия Корнуэлл

Обстоятельства гибели

Стейси,

тебе приходится жить со мной,

а я живу этим

1

В женской раздевалке я бросаю испачканные брюки и халат в куб для биомусора, снимаю остальную одежду и медицинские башмаки. На дверце шкафчика сделанная по трафарету черная надпись «Полк. Скарпетта». Уберут ли ее завтра утром, сразу после моего возвращения в Новую Англию? Эта мысль посетила меня только что и теперь не дает покоя. Я одновременно и хочу, и не хочу уезжать отсюда.

Жизнь на авиабазе ВВС в Довере вполне комфортна, несмотря на суровые условия шестимесячной стажировки и гнетущую необходимость ежедневно встречаться со смертью по поручению правительства Соединенных Штатов. Удивительно, но мое пребывание здесь прошло без каких-либо осложнений. Можно даже сказать, что оно было вполне приятным. Мне будет недоставать ранних, до рассвета, подъемов в скромной комнате, когда я, надев рабочие брюки, рубашку поло, ботинки, шла через укрытую зябкой теменью парковочную площадку к гольф-клубу, где выпивала кофе, а иногда и завтракала, после чего ехала в морг, где было свое начальство. На дежурстве я всего лишь медэксперт Вооруженных сил. Я больше не главная. Здесь есть люди рангом повыше, и важнейшие решения принимают другие, а мое мнение спрашивают далеко не всегда. Совсем не то, что в Массачусетсе, где от меня зависят все.

Сегодня понедельник, 8 февраля. Настенные часы над сияющей белой раковиной показывают 16:33, высвечивая цифры красным, словно предупреждение опасности. Менее чем через девяносто минут меня ждут на Си-эн-эн, где я буду объяснять, что такое судебная радиационная патология, почему я занялась ею и какое отношение имеют к этому Доверу Министерство обороны и Белый дом. Другими словами, я уже не только медэксперт и не просто резервист медслужбы Вооруженных сил. После 11 сентября, после вторжения Соединенных Штатов в Ирак и наращивания военного присутствия в Афганистане — я повторяю пункты, которые необходимо отметить, — грань между двумя мирами, военным и гражданским, стерлась навсегда. К примеру, в ноябре прошлого года сюда в течение сорока восьми часов доставили тринадцать погибших солдат с Ближнего Востока и ровно столько же из Форт-Худа, штат Техас. Массовые потери не ограничиваются больше полем боя, хотя я уже не уверена, что именно следует понимать под «полем боя». Может быть, скажу я по телевизору, поле боя уже везде: в школе, в доме, в церкви, в пассажирском самолете, в магазине, на месте работы или отдыха.

Перебирая туалетные принадлежности, я повторяю то, что должна сказать о трехмерной визуальной радиологии, использовании компьютерной томографии, сканировании. И еще нужно подчеркнуть, что мой новый центр в Кембридже, штат Массачусетс, является лишь первым гражданским учреждением в США, где проводят виртуальную аутопсию, на очереди стоит Балтимор, а за ним последуют другие города. Совершенствуются технологии, и традиционное вскрытие, когда ты постфактум делаешь снимки, надеясь на то, что ничего не упустил, развивается, улучшается и становится все более и более точным, как и должно быть.

Жаль, что вечером меня не будет в программе «Уорлд ньюс», потому что теперь я бы, пожалуй, продолжила разговор с Дианой Сойер. Проблема моего частого появления на Си-эн-эн заключается в том, что близкое общение зачастую порождает фамильярность, и мне следовало иметь это в виду. Разговор может перейти на личные темы, вот что меня беспокоит. Наверное, стоит упомянуть об этом в разговоре с генералом Бриггсом, рассказать ему о том, что случилось утром, когда взбешенная мать погибшего солдата, обвинив меня по телефону в расовой нетерпимости, угрожала рассказать об этом средствам массовой информации.

Дверца шкафчика для одежды хлопает так, словно рядом выстрелили из ружья. Я ступаю на желто-коричневый плиточный пол, который всегда кажется холодным и скользким под босыми ногами. С собой у меня пластиковый пакет с шампунем и кондиционером с оливковым маслом, скрабом с морскими водорослями, безопасной бритвой, тюбиком геля для бритья (для чувствительной кожи), жидким мылом, мягкой мочалкой для лица, средством для полоскания полости рта, щеточкой для ногтей и косметическим маслом «нитроджина», которым я обычно пользуюсь после душа. Зайдя в кабинку, я аккуратно раскладываю туалетные принадлежности на выложенной кафелем полочке и включаю воду, такую горячую, какую только могу выдержать, потом поворачиваюсь под обжигающей струей, поднимаю лицо, потом смотрю вниз, на свои бледные ноги. Вода падает на спину и шею, и я надеюсь, что напряженные мышцы хоть немного расслабятся, но мысли мои уже витают в гардеробной на базе: я обдумываю, что бы надеть.

Генерал Бриггс — Джон, как я его называю, когда мы остаемся вдвоем, — выразил пожелание, чтобы я была в форме, мало того — в синем мундире ВВС, но я с ним не согласна. Лучше надеть гражданскую одежду, в которой люди видят меня почти во всех телепередачах с моим участием. Может, простой темный костюм и блузку цвета слоновой кости. Не забуду надеть и неброский «брегет» на кожаном ремешке, который мне подарила моя племянница Люси. Но ни в коем случае не «бланпейн» с его огромным черным циферблатом и керамическим безелем. Их тоже мне подарила Люси, она ведь буквально помешана на всевозможных часовых механизмах, на всем технически сложном и дорогом. Никаких брюк — только юбка и каблуки; так я выгляжу безобидной и доступной — этому трюку я научилась много лет назад, в суде. По какой-то причине присяжным нравится рассматривать мои ноги, пока я в графически анатомических подробностях описываю смертельные раны и последние мгновения агонии жертвы. Бриггсу мой наряд конечно же не понравится, но накануне вечером, когда мы смотрели футбол и выпивали, я ему уже дала понять, что мужчине не следует давать женщине советы насчет того, что ей надевать, если только он не Ральф Лорен[1].

Пар в кабинке рассеивается, и мне кажется, что я слышу чей-то голос. Вот же досада. Это может быть кто угодно — кто-либо из военных или докторов, да вообще любой, кому разрешено пользоваться этой секретной душевой и кому необходимо привести себя в порядок, пройти дезинфекцию или переодеться. Я думаю о коллегах, вместе с которыми только что проводила аутопсию, и мне почему-то кажется, что это снова капитан Аваллон. Утром, во время компьютерной томографии, она не отходила от меня ни на шаг, будто — после стольких-то лет! — я ничего в этом не смыслю, а остаток дня, словно травяная лягушка, скакала вокруг моего рабочего места. Скорее всего, это она. Нет — точно она, иначе и быть не может. От досады я стискиваю зубы. Проваливай.

— Доктор Скарпетта? — доносится до меня знакомый голос, вкрадчивый и бесстрастный; он, кажется, преследует меня повсюду. — Вам звонят.

— Я только вошла! — кричу я, перекрывая шум льющейся воды.

Как еще сказать, чтобы меня оставили в покое! Дайте же хоть немного побыть одной. Сейчас, в данную минуту, я не желаю видеть ни капитана Аваллон, ни кого-либо еще, и дело вовсе не в том, что я голая.

— Извините, мэм, но с вами хочет поговорить Пит Марино. — Ее невыразительный голос слышится уже совсем близко.

— Пусть подождет.

— Он говорит, это важно.

— Можете узнать, что ему надо?

— Сказал, это важно, мэм, — только и всего.

Я обещаю, что подойду к телефону, и делаю это, наверное, слишком резко — несмотря на все мое старание, быть обаятельной получается не всегда. Пит Марино — следователь, с которым я работаю половину моей жизни. Надеюсь, дома все нормально. Нет, если бы дело было срочным, или, не дай бог, что-то случилось бы с моим мужем Бентоном или с Люси, или же если бы произошло что-то серьезное в Кембриджском центре судебных экспертиз, который я теперь возглавляю, он бы сказал. Если бы он звонил по важному делу, Марино не стал бы просто просить кого-то позвать меня к телефону. Обычный выброс неконтролируемых эмоций, к такому выводу прихожу я. Когда ему вдруг приходит в голову какая-то мысль, он обязательно должен поделиться ею со мной.

Я широко открываю рот, стараясь выполоскать засевший глубоко в горле запах разлагающейся, обуглившейся человеческой плоти. Вонь от того, с чем я сегодня работала, вместе с паром поднимается к пазухам, смерть не оставляет меня даже здесь. Я скребу под ногтями антибактериальным мылом, которое выдавливаю из бутылочки, — тем же мылом, которым пользуюсь для мытья посуды или деконтаминации[2] обуви на месте преступления, — а потом чищу зубы, десны и язык листерином. Глубоко промываю ноздри, отскабливая каждый дюйм плоти, дважды мою волосы, но зловоние не уходит. Похоже, мне никогда от него не избавиться.

Погибшего солдата, телом которого я занималась, звали Питер Гэбриэл, как легендарного рок-певца, с той лишь разницей, что этот Питер Гэбриэл был рядовым первого класса и не успел пробыть в афганской провинции Бадгис и месяца, когда придорожная бомба — кусок канализационной трубы, начиненный пластической взрывчаткой PE-4, — пробила броню его «хаммера» и внутри машины вспыхнул огненный вихрь. На рядового Гэбриэла у меня ушел почти весь день. И это здесь, в суперсовременном научном центре, где судмедэксперты и ученые Министерства обороны регулярно имеют дело с проблемами, которые у большинства людей никак с нами не ассоциируются: убийством Кеннеди; недавней идентификацией останков семейства Романовых и членов экипажа подлодки «Ханли», затонувшей в годы Гражданской войны. Мы — организация благородная, но малоизвестная, возникшая еще в 1862 году на основе Медицинского музея армии, хирурги которого оперировали (а затем и проводили аутопсию) смертельно раненного Авраама Линкольна, и обо всем этом я должна рассказать на Си-эн-эн. Сделать упор на позитив. Забыть, что говорила миссис Гэбриэл. Я не чудовище и не фанатик. Ты не должна осуждать бедную женщину за то, что ее нервы вышли из-под контроля, говорю я себе. Она только что потеряла своего единственного ребенка. Гэбриэлы — темнокожие. А как бы ты себя чувствовала? Ты же не расистка.

Я вновь ощущаю чье-то присутствие рядом. Кто-то входит в раздевалку, в которой, благодаря моим стараниям, уже столько же пара, как и в душевой. От жары мое сердце колотится.

— Доктор Скарпетта? — Голос капитана Аваллон звучит более уверенно, словно у нее есть какие-то новости.

Я выключаю воду, подхватываю полотенце, заворачиваюсь в него и выхожу из кабинки. Расплывчатый силуэт капитана Аваллон маячит в дымке рядом с раковинами и снабженными датчиками движения сушилками для рук. Все, что мне удается различить, — это темные волосы, рабочие брюки цвета хаки и черная рубашка поло с вышитой золотисто-голубой эмблемой Службы медэкспертизы Вооруженных сил.

— Пит Марино… — начинает она.

— Я перезвоню ему через минуту. — Я снимаю с полки еще одно полотенце.

— Он здесь, мэм.

— Что значит «здесь»? — Я почти представляю, как Марино материализуется в раздевалке в виде некоего доисторического существа, возникающего из тумана.

— Ждет у боксов, мэм. Он доставит вас в «Иглз Рест», так что можете захватить вещи. — Она произносит это так, словно за мной пришли сотрудники ФБР, которые должны меня уволить или арестовать. — Мне приказано сопроводить вас к нему и оказывать всяческое содействие.

Капитана Аваллон зовут София. Она оказалась в армии сразу по окончании рентгенологического факультета. Эта особа всегда по-военному правильная и подобострастно вежливая. Из-за этого она все время медлит и колеблется. Как раз сейчас это весьма некстати. Я беру пластиковый пакет, ступаю на кафельный пол, и ее силуэт возникает прямо передо мной.

— Я не предполагала уезжать до завтра, и поездка куда-либо с Марино не входила в мои планы.

— Могу позаботиться о вашей машине, мэм. Она же вам не понадобится?

— Вы поинтересовались у него, что, черт возьми, происходит? — Я беру из шкафчика щетку для волос и дезодорант.

— Попыталась, мэм, но он не особенно расположен к разговору.

«С-5 гэлакси» гудит вверху, выходя на курс 19. Ветер, как обычно, южный.

Один из принципов аэронавтики — коих я немало почерпнула у Люси, которая вдобавок ко всему еще и вертолетчик, — заключается в том, что номера взлетно-посадочных полос соотносятся с направлениями компаса. Значение курса округляется до десятков и делится на 10. Девятнадцатый, к примеру, соответствует 190 градусам, противоположный ему (а у каждой полосы — два направления) будет иметь обозначение 01, а ориентированы они таким образом из-за эффекта Бернулли и законов движения Ньютона. Тут все дело в скорости обтекающего крыло воздуха, взлете и посадке по ветру, который в этой части Делавэра дует с моря, из области высокого давления в область низкого, с юга на север. Изо дня в день транспортные самолеты доставляют тела и улетают с ними с черной полосы, что бежит, будто река Стикс, позади морга.

Серый, похожий на акулу «гэлакси» длиной с футбольное поле так огромен и тяжел, что кажется, с трудом передвигается в бледном небе с перистыми облаками, которые летчики обычно называют конскими хвостами. Тип авиатранспорта я определяю не глядя, по одному лишь звуку. Мне уже знакомы рев турбинных двигателей, развивающих тягу в сто шестьдесят тысяч фунтов, я с легкостью идентифицирую С-5 или С-17 с расстояния в пару миль, отличаю как обычные геликоптеры, так и двухвинтовые грузовые вертолеты, то есть я могу сказать, чем «чинук» отличается, скажем, от «блэк хоука» или «оспрея». В погожие деньки, когда выпадает свободная минута, я сижу на скамейке у своего жилища и наблюдаю за летательными аппаратами Довера, словно за экзотическими существами, вроде ламантинов[3], слонов или доисторических птиц. Меня никогда не раздражает их оглушающий, громоподобный шум и тени, которые они отбрасывают, пролетая мимо.

Их колеса касаются земли, поднимая клубы пыли, так близко, что внутри у меня все дрожит. Я миную зону приема с ее четырьмя громадными отсеками, высокой разделительной стеной и резервными генераторами и подхожу к синему фургону, которого прежде никогда не видела, но Пит Марино не удосуживается даже пошевелиться, чтобы поздороваться со мной или открыть дверь, что в принципе еще ни о чем не говорит. Он не растрачивает свою энергию на любезности; сколько я его помню, благовоспитанность никогда не входила в список его отличительных качеств. Познакомились мы с ним более двадцати лет назад, в городском морге Ричмонда, штат Вирджиния. А может, столкнулись на месте какого-то убийства — точно уже и не помню.

Я забираюсь в машину и захлопываю дверцу, запихивая вещмешок себе под ноги. Волосы еще влажные после душа. «Ну и видок у нее», — наверное, думает он. Я всегда могу определить это по тому косому взгляду, что пробегает по мне сверху донизу, задерживаясь на определенных местах, до которых никому не должно быть дела. Ему не нравится, когда на мне рабочая одежда — брюки хаки с карманами, черная рубашка поло и куртка-«универсал», — а когда я несколько раз появилась перед ним в форме, он, кажется, просто перепугался.

— Откуда угнал мини-вэн? — спрашиваю я.

Марино дает задний ход.

— Одолжили у гражданского патруля. — Его ответ по крайней мере означает, что с Люси ничего не случилось.

Частный терминал в северном конце взлетно-посадочной полосы используется гражданским персоналом, имеющим разрешение приземляться на базе вооруженных сил. Марино сюда привезла моя племянница Люси, и нагрянули они неожиданно. Решили заявиться без предупреждения, чтобы избавить меня от полета утренним рейсом и доставить наконец домой. Размечталась. Такого быть просто не может, и в поисках ответа я вглядываюсь в грубые черты лица Марино и оцениваю его внешний вид — примерно так же, как делаю при первичном осмотре трупа. Кроссовки, джинсы, кожаная, с флисовой подкладкой, куртка «харлей-дэвидсон», неизменная его спутница, бейсболка «янкиз» — смелое решение, учитывая тот факт, что теперь он живет в республике «Ред Сокс»[4], — и давно уже вышедшие из моды очки в проволочной оправе.

Не могу сказать, гладко ли выбрита голова, на которой осталось не так уж и много седых волос, но он чист и относительно опрятен; живот не раздут от пива, и на лице отсутствует тот румянец, что появляется обычно после распития более крепких напитков. Глаза не воспалены. Руки не дрожат. Не чувствую я и запаха сигарет. Дал зарок и держится. Молодец! Он уже со многим завязал: секс, выпивка, наркотики, табак, чревоугодие, сквернословие, нетерпимость, лень… Но вот с лицемерием дело обстоит хуже. Когда ему нужно, он юлит, а то и привирает, не стесняясь. Таков далеко не полный список дурных наклонностей, которые конечно же по-прежнему присутствуют в характере Марино, но, возможно, просто затаились и ждут удобного момента, чтобы вырваться на волю, когда крепость сдерживающих их узлов ослабеет.

— Ну что ж, Люси с вертолетом… — начинаю я.

— Сама знаешь, как оно бывает в таком заведении, где приходится заниматься делами похуже, чем в этом чертовом ЦРУ, — отвечает он, сворачивая на Перпл-Харт-драйв. — Случись пожар, никто и палец о палец не ударит. Я звонил раз пять, а потом принял административное решение, и мы с Люси махнули сюда.

— Так почему же вы решили приехать?

— Мы бы, конечно, не стали тебя отвлекать, когда ты занималась этим солдатом из Вустера, — говорит, он к моему полному изумлению.

Рядовой первого класса Гэбриэл был родом из Вустера, штат Массачусетс, и я не могу понять, как Марино проведал о том, чем я занимаюсь здесь, в Довере. Сказать ему никто не мог. Все, что мы делаем в морге, чрезвычайно, если не абсолютно, засекречено. Уж не исполнила ли мать убитого солдата свою угрозу обратиться к средствам массовой информации? Может, она сообщила прессе, что белая женщина-медэксперт, занимавшаяся телом ее погибшего сына, расистка.

Прежде чем я успеваю спросить, Марино добавляет:

— Очевидно, он первая военная жертва из Вустера, вот местные СМИ на эту новость и набросились. К нам поступило несколько звонков; похоже, люди сбиты с толку и думают, что тела убитых, всех, кто как-то связан с Массачусетсом, должны поступать к нам.

— Репортеры полагают, что мы проводили аутопсию в Кембридже?

— Ну, в ЦСЭ[5] тоже ведь есть морг. Наверное, поэтому они так и думают.

— Уж СМИ наверняка должны знать, что все тела погибших поступают теперь в Довер, — парирую я. — Ты уверен, что причина только в этом?

— А что? — Он смотрит на меня. — Ты знаешь какую-то другую?

— Просто спрашиваю.

— Я знаю только, что было несколько звонков, и мы всех направили в Довер. А поскольку ты занималась этим парнем из Вустера и позвать тебя к телефону было некому, я позвонил генералу Бриггсу из Уилмингтона, где мы приземлялись на дозаправку. Он и послал эту капитаншу Ду-Би[6] за тобой в душ. Она что, не замужем или пошла по стопам Люси? С виду так очень даже ничего.

— Откуда ты знаешь, какая она с виду? — Я была совершенно сбита с толку.

— Тебя не было, а она заглядывала к нам в ЦСЭ, когда ехала к матери в Мэн.

Я пытаюсь вспомнить, слышала ли я об этом или нет, и тут же напоминаю себе, что, как обычно, не имею ни малейшего представления о том, что происходит в учреждении, которым я вроде бы руковожу.

— Филдинг устроил ей королевский прием, всюду провел, все показал. — Джек Филдинг, мой заместитель, Марино не нравится. — В общем, я сделал все, чтобы тебя разыскать, и конечно же сваливаться вот так на голову совсем не собирался.

Марино уклончив, и то, что он говорит, всего лишь завеса. По какой-то причине он счел необходимым заявиться сюда без всякого предупреждения. Скорее всего, чтобы удостовериться в том, что я отправлюсь с ним без малейшего промедления. И тут мне действительно становится тревожно.

— Ты же ведь здесь совсем не из-за дела Гэбриэла, не так ли? — спрашиваю я.

— Боюсь, нет.

— Что случилось?

— У нас проблема. — Он смотрит прямо перед собой. — И я сказал Филдингу и всем прочим, чтобы ни в коем случае не трогали тело до твоего возвращения.

Джек Филдинг — опытный судмедэксперт и приказам Марино не подчиняется. Если мой заместитель решил остаться в стороне и во всем положиться на меня, похоже, мы получили дельце, которое может иметь политические последствия или вовлечь нас в судебное разбирательство. Особенно тревожно то, что Филдинг даже не попытался позвонить мне или прислать имейл. Я снова проверяю айфон. От Филдинга — ничего.

— Это случилось вчера днем, примерно в полчетвертого, в Кембридже, — говорит Марино. Близятся сумерки, и мы едем уже по Атлантик-стрит. — Нортон’с-Вудс, в районе Ирвинга, не далее чем в квартале от твоего дома. Чертовски плохо, что тебя там не было. Осмотрела бы место преступления, прошлась там — может, все и обернулось бы иначе.

— Что обернулось бы иначе?

— Белый мужчина, лет двадцати с небольшим. Похоже, выгуливал собаку и умер от сердечного приступа, так? Так, да не так, — продолжает он. Мы проезжаем мимо рядов бетонных и металлических ремонтных мастерских, ангаров и прочих построек с номерами вместо названий. — Воскресенье, прямо средь бела дня, кругом куча народу, потому что в соседнем здании, том самом, с такой большой зеленой крышей, проходило какое-то мероприятие.

В Нортон’с-Вудс размещается Американская академия искусств и наук; а здание, о котором говорил Марино, настоящий дворец из стекла и дерева, сдается в аренду по случаю особых событий. Мы живем совсем неподалеку, переехали прошлой весной, так что до ЦСЭ теперь рукой подать, а Бентону легче добираться до Гарварда, где он работает на факультете психиатрии Медицинской школы.

— Другими словами, десятки свидетелей, — продолжает Марино. — Чудесное время и идеальное место, чтобы кого-то шлепнуть.

— Ты вроде бы сказал, что у него случился сердечный приступ. Вот только, учитывая молодость, скорее не приступ, а сердечная аритмия.

— Да, так все и подумали. Несколько человек видели, как он внезапно схватился за грудь и рухнул на землю. Умер прямо на том месте, где и упал, — по общему мнению. И был тотчас же доставлен в наш офис, где провел ночь в холодильной камере.

— Что значит «по общему мнению»?

— Сегодня с утра Филдинг зашел в холодильник и заметил капли крови на полу и целую лужу на поддоне. Он посылает за Анной и Олли. У мертвеца идет кровь из носа и рта, чего не было накануне днем, когда его осматривали. На месте смерти тоже никакой крови, ни единой капли, а теперь он просто истекает, и это явно не промывочная жидкость, потому что, черт возьми, разложение еще не началось. Простыня, которой он накрыт, вся в крови, в поддон натекло уже с литр, и это охренительно плохо. Никогда не видел, чтобы мертвец так кровоточил. Поэтому я и сказал, что у нас офигенная проблема, и все должны держать рот на замке.

— Что ответил Джек? Что он сделал?

— Шутишь? Ты же знаешь своего зама. Уж лучше я помолчу…

— Личность установили? И почему Нортон’с-Вудс? Он что, живет где-то поблизости? Учится в Гарварде или, может быть, в духовной школе? — Это сразу за углом от Нортон’с-Вудс. — Сомневаюсь, что он присутствовал на этом мероприятии, что бы там ни проводилось. И тем более с собакой. — Мой голос звучит спокойно, чего не скажешь о моем внутреннем состоянии. Мы разговариваем на парковке у гостиницы «Иглз Рест».

— Подробностей пока удалось узнать не так уж и много, но похоже, там была свадьба, — говорит Марино.

— В то воскресенье, когда играется матч за Суперкубок? Кто назначает свадьбу на день игры за Суперкубок?

— Ну, если ты, например, не хочешь светиться. Или ты не американец. Или чужд американским обычаям. Да хрен его знает, но я тоже не думаю, что умерший был гостем на свадьбе, и не потому, что выгуливал собаку. Под курткой у него обнаружили девятимиллиметровый «глок». Никакого удостоверения личности, но он слушал портативное спутниковое радио, так что сама можешь догадаться, какой вывод я из всего этого сделал.

— Уж лучше б тебе объясниться.

— Люси тебе побольше расскажет об этом спутниковом радио, но похоже, он вел наблюдение, шпионил, и, возможно, тот, у кого он сидел на хвосте, решил с ним расправиться. В общем, думаю, кто-то что-то с ним сделал, нанес рану, которую каким-то образом пропустили фельдшеры «скорой». Они констатируют смерть, запихивают тело в мешок, и уже там, во время перевозки, оно начинает кровоточить. Но это же труп! У него кровяное давление на нуле! Что это означает? Только одно: он был еще жив, когда его доставили в морг и поместили в наш чертов холодильник. Там сорок с лишним градусов[7], так что к утру он мог скончаться от переохлаждения. При условии, что он не умер еще раньше от потери крови.

— Если он получил рану, это должно было вызвать внешнее кровотечение, — отвечаю я. — Почему же он не истек кровью прямо на месте?

— Вот ты мне и скажи.

— Как долго «скорая» его осматривала?

— Минут пятнадцать-двадцать.

— Возможно, во время реанимационных процедур где-то пробили кровеносный сосуд? — вслух рассуждаю я. — Прижизненные и посмертные ранения, если они достаточно серьезные, могут вызвать значительное кровотечение. Быть может, сломали ребро, делая искусственное дыхание, и прокололи сосуд или артерию? Или же как-то пережали плевральную дренажную трубку, что и вызвало это кровотечение?

Но я знаю ответы на все эти вопросы. Марино не один десяток лет занимается расследованием убийств, и на этом деле собаку съел. Он не стал бы экспроприировать мою племянницу и ее вертолет и летать без предупреждения в Довер, будь у него логическое или хотя бы правдоподобное объяснение случившегося, да и Джек Филдинг, несомненно, способен разобраться в ранениях. Почему же он так со мной и не связался?

— Кембриджское пожарное депо находится всего в миле от Нортон’с-Вудс, и их бригада подоспела уже через пару минут, — произносит Марино.

Мы сидим в мини-вэне с выключенным двигателем. Уже почти стемнело, горизонт и небо сливаются друг с другом, и лишь на западе сохраняется слабый-слабый намек на дневной свет. Когда Филдинг утрясал неприятности сам, без меня? Да никогда. Всегда старается самоустраниться. Вечно его дерьмо должны убирать другие. Вот почему он так и не позвонил. Возможно, снова ушел с работы. Сколько раз он еще должен это сделать, прежде чем я перестану принимать его обратно?

— По заверению этих парней, он умер мгновенно, — добавляет Марино.

— Никто не может умереть мгновенно, если только тебя не разорвало на сотни кусочков самодельной бомбой, — отвечаю я. Ненавижу, когда Марино бросается такими вот безосновательными утверждениями. Умер мгновенно. Скончался внезапно. Был мертв прежде, чем коснулся земли. Двадцать лет твердит эти общие фразы, и не важно, что я столько же лет объясняю ему, что остановка сердца или дыхания является не причиной смерти, но симптомом умирания, а клиническая смерть фиксируется лишь через несколько минут. Она не случается сразу. Это непростой процесс. Я напоминаю ему об этом медицинском факте, потому что не знаю, что бы еще сказать.

— Ну, я передаю лишь то, что слышал, а по их словам, спасти его было уже нельзя, — отвечает Марино, словно фельдшеры «скорой» знают о смерти больше, чем я. — Этот парень ни на что не реагировал. Так указано в их журнале.

— Ты говорил с ними?

— С одним. Утром, по телефону. Ни пульса, ничего. Парень был мертв. Так, по крайней мере, сказал парамедик. Но что, по-твоему, он мог сказать — что они не были уверены, но отправили его в морг?

— И тогда ты объяснил ему, почему спрашиваешь об этом?

— Нет, черт возьми, я же не идиот! Иначе это все уже бы было на первой полосе «Глоуб». Это ж такая новость, что я мог бы сразу проситься обратно в полицию Нью-Йорка или на работу в «Вакенхат»,[8] вот только бы меня никуда не взяли.

— И какой процедуре ты последовал?

— Ничему я не стал на хрен следовать. Этим занялся Филдинг. Конечно, он сказал, что сделал все по правилам, мол, в кембриджской полиции его заверили, что там не было ничего подозрительного, обычная смерть по естественным причинам, чему имелось множество свидетелей. Филдинг распорядился перевезти тело в ЦСЭ, как только копы забрали пистолет и передали в лабораторию, чтобы мы могли выяснить, на кого он зарегистрирован. Рутинное дело, и не наша вина, если санитары облажались, сказал Филдинг, и знаешь, что я тебе на это отвечу? Не прокатит. Обвинят во всем нас. СМИ нас живьем сожрут и будут требовать вернуть все в Бостон. Как тебе такая перспектива?

Перед тем как ЦСЭ приступил этим летом к работе, офис судмедэкспертизы штата располагался в Бостоне, где погряз в политических и экономических проблемах и скандалах, о которых постоянно кричали в газетах и выпусках новостей. Тела погибших терялись, посылались не в те похоронные бюро или же кремировались без надлежащего осмотра, и по крайней мере в одном случае, когда ребенок, как подозревалось, умер вследствие жестокого обращения родителей, эксперт по ошибке протестировал не то глазное яблоко. Начальство то и дело менялось, и в итоге окружной офис пришлось закрыть из-за недостаточного финансирования. Но ничего такого, на что Марино намекает сейчас, в наш адрес сказано не было.

— Не хочу даже и думать ни о чем подобном. — Я открываю дверцу. — Уж лучше остановимся на фактах.

— Вот тут-то и проблема, так как пока вразумительных фактов у нас нет.

— И ты все это рассказал Бриггсу?

— Я сказал лишь то, что ему следует знать, — отрезал Марино.

— Так ты сказал ему то же, что и мне? — снова спрашиваю я.

— Примерно.

— Не нужно было этого делать. Что и кому говорить, решаю я. Мне решать, что ему следует знать. — Я сижу на пассажирском сиденье с открытой дверцей. Дует ветер, а я только что из душа и уже продрогла до костей. — Нельзя поднимать шум только потому, что я занята.

— Ну, ты была чертовски занята, вот я все ему и рассказал.

Я выхожу из мини-вэна и пытаюсь убедить себя, что рассказаное Марино не может быть правдой. Кембриджские санитары никогда бы не допустили такой чудовищной ошибки, и я стараюсь придумать объяснение тому, почему смертельная рана не кровоточила на месте происшествия, а потом вдруг тело стало истекать кровью; прикидываю, за какое время и даже по какой причине человек может умереть в холодильной камере морга. Я совершенно сбита с толку. Никакой зацепки нет, и больше всего меня беспокоит он, этот молодой человек, доставленный к моей двери предположительно мертвым. Я так и вижу, как его накрывают простыней и опускают в пластиковый мешок, как застегивают мешок на молнию, и все это звучит эхом старых ужасов. Очнувшийся в гробу. Погребенный заживо. Ничего подобного у меня никогда не случалось, ни разу за всю карьеру. И я не знаю ни одного реального случая.

— По крайней мере, ничто не указывает на то, что он пытался выбраться из мешка. — Марино пытается найти во всем этом хоть какой-то позитив. — Нет никаких свидетельств, что он в какой-то момент очнулся и запаниковал. Ну, сама понимаешь… Он не рвал молнию, не брыкался, ничего такого. Думаю, если б он пришел в себя и пытался выбраться, утром мы бы обнаружили его на лотке в какой-нибудь чудной позе или вовсе скатившимся. Если только, конечно, он там не задохнулся. А что, вполне мог, раз уж эти мешки герметичные. Пусть даже и протекают. Ты как-то показывала мне такой, который не протекает. Здесь другой случай. Капли крови на полу ведут от бокса к холодильнику.

— Почему бы нам не вернуться к этому позднее?

Час регистрации. На парковке — куча народу; мы направляемся к современному, но украшенному лепниной входу в отель, и могучий голос Марино звучит так, словно он говорит внутри какого-то амфитеатра.

— Сомневаюсь, что Филдинг что-то сделал, — все же добавляет Пит. — Сомневаюсь, что он вообще пальцем пошевелил. С самого утра ничего. Снова пропал без вести, как уже не раз бывало прежде. — Он открывает стеклянную входную дверь. — Не хватало только, чтоб нас из-за него прикрыли. Это будет что-то! Ты, черт возьми, делаешь ему одолжение, даешь работу после того, как он свалил с прежней, а он укладывает ЦСЭ, не дав даже встать на ноги.

В вестибюле, заставленном витринами с наградами и памятными вещицами, с удобными креслами и большим телевизором, стоит табличка, приветствующая гостей на родине «С-5 гэлакси» и «С-17 глоубмастер III». У стойки портье мужчина в тигрово-полосатой армейской боевой униформе покупает крем для бритья, воду и несколько маленьких бутылочек виски «Джонни Уокер». Я говорю консьержу, что покидаю отель раньше, чем планировала, и да, я конечно же не забуду вернуть ключи и прекрасно понимаю, что с меня все равно возьмут оплату в размере тридцати восьми долларов, даже если я не останусь на ночь.

— Как там говорится? — продолжает Марино. — Ни одно благодеяние не остается безнаказанным.

— Давай постараемся обойтись без лишнего негатива.

— Мы с тобой оба отказались от хороших должностей в Нью-Йорке, закрыли контору в Уотертауне и вот с чем остались.

Я молчу.

— Чертовски надеюсь, что нас не погонят взашей, — вздыхает Марино.

Я не отвечаю, потому что услышала уже достаточно. Миновав бизнес-центр и торговые аппараты, мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, и только тогда он сообщает, что Люси не ждет нас в вертолете на гражданском терминале. Она в моей комнате. Упаковывает мои вещи, перебирает их, делает свои выводы, опустошает мою гардеробную, мои ящики, отключает лэптоп, принтер и беспроводной роутер. Марино тянул до последнего, поскольку прекрасно знал, что в данных обстоятельствах это только разозлит меня еще больше, и не важно, что Люси — компьютерный гений, бывшая сотрудница правоохранительных органов и моя племянница, которую я воспитала, как свою собственную дочь.

М-да… Обстоятельства действительно крайне необычные, и меня успокаивает, что Марино здесь, а Люси в моей комнате, что они прилетели за мной. Нужно вернуться домой и все проверить. Проследовав по длинному, устланному темно-красным ковром холлу, мы проходим мимо балкона с репродукциями в колониальном стиле и электронным массажным креслом, заботливо поставленным для релаксации утомленных пилотов. Я вставляю магнитный ключ-карту в замок и задаюсь вопросом: кто же впустил Люси в мой номер, потом снова думаю о Бриггсе и Си-эн-эн. Теперь о появлении на телевидении не может быть и речи. Что, если репортеры уже пронюхали о случившемся в Кембридже? Нет, я бы уже знала. И Марино бы знал. Мой администратор, Брайс, тоже знал бы об этом и тотчас же сообщил бы мне. Ничего, все будет в порядке.

Люси сидит на аккуратно заправленной кровати, застегивая на молнию мою косметичку, и я распознаю свежий цитрусовый запах ее шампуня, когда обнимаю ее и чувствую, как сильно по ней соскучилась. Черный летный костюм оттеняет дерзкие зеленые глаза и короткие розово-золотистые волосы, подчеркивает резкие черты и худобу, словно напоминая, какая она по-особенному сногсшибательная — с этой ее мальчишеской, но женственной фигурой, атлетической, но с упругой грудью, и такая напряженная, будто готова вот-вот броситься в бой. Игривая или вежливая, моя племянница всегда выглядит несколько устрашающе, из-за чего у нее мало друзей, может, и вовсе ни одного, за исключением разве что Марино, а любовницы долго не задерживаются. Вот и с Джейми, похоже, все кончено, хотя вслух я подозрения на этот счет не высказывала. Ничего не спрашивала, но на байку Люси о том, что она перебралась из Нью-Йорка в Бостон по финансовым причинам, не купилась. Даже если ее компьютерная компания дышала на ладан — во что я лично не верю, — на Манхэттене ей платили больше, чем сейчас в ЦСЭ, где она получает сущие гроши. Моя племянница работает на меня исключительно ради общественного блага. Деньги ей не нужны.

— Что там у нас со спутниковым радио? — Я внимательно смотрю на нее, пытаясь интерпретировать поступающие сигналы, всегда слабые и озадачивающие.

В пузырьке стучат таблетки; Люси решает проверить, много ли осталось адвила, и, сочтя, что недостаточно, отправляет баночку в мусорное ведро.

— Погода установилась, и мне бы хотелось убраться отсюда поскорее. — Она снимает колпачок с баночки зантака и встряхивает его. — Поговорим в полете, мне понадобится твоя помощь. Придется много маневрировать, нас ждет снег и ледяной дождь. Если вылетим в течение часа, около десяти будем дома.

Моя первая мысль — о Нортон’с-Вудс. Нужно все осмотреть заново, но к тому времени, когда я туда доберусь, там все завалит снегом.

— Жаль. Могли бы как следует изучить место преступления.

— Утром я просил кембриджскую полицию вернуться туда. — Взгляд Марино блуждает по моему номеру, словно это он нуждается в осмотре. — Ничего не нашли.

— Они интересовались, зачем тебе это понадобилось?

— Я сказал, что у нас возникли вопросы. Сослался на «глок». Серийный номер спилен. Кажется, об этом я тебе не сказал, — добавляет он, оглядываясь кругом, смотрит на что угодно, только не на меня.

— Баллистики обработают его кислотой, может, удастся восстановить. Если ничего не выйдет, проведем полномасштабную сканирующую электронную микроскопию, — решаю я. — Если хоть что-то осталось, мы это найдем. И я попрошу Джека съездить в Нортон’с-Вудс и снова все осмотреть.

— Отлично. Уверен, он сразу же и побежит, — язвительно усмехается Марино.

— Может, ему удастся все сфотографировать прежде, чем пойдет снег, — добавляю я. — Или кому-то еще. Любому, до кого дозвонимся…

— Пустая трата времени, — обрывает меня Марино. — Ни одного из нас там вчера не было. Где в точности это случилось, мы не знаем — только то, что возле какого-то дерева и зеленой скамьи. Так что об этом можешь забыть — как-никак, деревьев и зеленых скамеек там целых шесть акров.

— А фотографии? — спрашиваю я.

Люси, вывалив все на кровать, продолжает перебирать содержимое аптечки — мази, анальгетики, антациды, витамины, пипетки и дезинфицирующие средства.

— Полиция должна была там все сфотографировать.

— Жду, детектив должен доставить. Тот парень, что побывал на месте преступления. Это он утром принес пистолет. Лестер Лоу, проще говоря — Лес Лоу, более известный как Лоулесс[9]. Так же и отца его звали, и деда. Кембриджские копы с родословной до самого «Мейфлауэра»[10]. Я никогда прежде с ним не пересекался.

— Ну вот теперь, думаю, все. — Люси встает с кровати. — Возможно, ты захочешь проверить, что я ничего не упустила, — обращается она ко мне.

Корзины для мусора переполнены, мои сумки упакованы и выстроены в ряд у стены, дверцы встроенного шкафа для одежды распахнуты настежь, внутри лишь пустые вешалки. Компьютерное оборудование, распечатки, газетные статьи и книги уже исчезли со стола, ничего нет и в корзине для грязной одежды, в ванной и комоде. Я открываю маленький холодильник; он тоже пуст — выметен начисто. Пока Марино выносит вещи, набираю на айфоне номер Бриггса. Смотрю на трехэтажное оштукатуренное здание на противоположной стороне парковки, на большое зеркальное окно в середине третьего этажа. Прошлым вечером я была в том номере с ним и другими коллегами, смотрела футбол, и жизнь казалась прекрасной. Мы произносили тосты за новоорлеанских «Святых» и за себя, пили за Пентагон и за его Агентство перспективных исследований, АПИ, благодаря которому в Довере стало возможным проводить виртуальную аутопсию, а теперь появился еще и ЦСЭ. Миссия выполнена, работа сделана на «отлично», есть повод отметить — и вот теперь такая история, словно того вечера и не было, словно все это мне приснилось.

Я глубоко вздыхаю и нажимаю на клавишу вызова. Бриггс определенно не обрадуется. В его гостиной мерцает экран висящего на стене телевизора с плоским экраном… он проходит мимо окна, в форменной одежде зелено-рыжеватого оттенка с воротником-стойкой, которую обычно носит, когда находится не в морге или не на месте происшествия. Я вижу, как он берет телефон, возвращается к большому окну, встает у него и смотрит прямо на меня. Пусть и разделенные парковкой, мы — я и главный медэксперт Вооруженных сил — стоим лицом к лицу, словно между нами намечается некое противостояние.

— Полковник, — мрачно приветствует меня Бриггс.

— Только что узнала. И заверяю вас, я об этом позабочусь, будем в вертолете в течение часа.

— Вы знаете, как я всегда говорю, — звучит в трубке его глубокий, властный голос, и я пытаюсь определить степень его плохого настроения и понять, что он намерен делать. — На все есть ответ. Весь вопрос в том, как найти его наилучшим способом. Должным и надлежащим способом. — Он спокоен. Осторожен. И очень серьезен. — Мы займемся этим как-нибудь в другой раз, — добавляет он.

Он имеет в виду запланированный итоговый брифинг. Уверена, он также имеет в виду и Си-эн-эн. Мне интересно: что же такого сказал ему Марино? Что он ему сказал?

— Согласна, Джон. Все следует отменить.

— Уже сделано.

— Ну и отлично, — говорю я сухо. Не хочу, чтобы появившееся у меня чувство надвигающейся опасности передалось и Бриггсу, но понимаю, что провести его не удастся. Уже не удалось. — Первым же делом постараюсь определить, верна ли доложенная информация. Потому что не понимаю, как все это могло случиться.

— Но сейчас не самое лучшее время для полета. Это ясно и без Рокмана.

Рокман — пресс-секретарь. Бриггсу нет нужды говорить с ним потому, что он уже это сделал. Я в этом уверена.

— Понимаю.

— Поразительное совпадение. Будь я параноиком, решил бы, что кто-то спланировал некий затейливый саботаж.

— Исходя из того, что мне рассказали, не могу представить, как такое вообще возможно.

— Я же сказал тебе про параноика, — отвечает Бриггс. Оттуда, где я стою, хорошо виден его силуэт, но не выражение лица. Впрочем, мне и не нужно рассматривать его лицо. Он не улыбается. Его серые глаза холодны как сталь.

— Либо совпадение, Джон, либо нет, — говорю я. — Основной принцип уголовного расследования. Либо одно, либо другое.

— Давай обойдемся без банальщины.

— И в мыслях не было.

— Если в этот проклятый холодильник положили живого человека, ничего хуже и быть не может, — категорически заявляет он.

— Но мы пока не знаем…

— Чертовски неприятная ситуация. — Звучит это так, словно все, что мы построили за последние несколько лет, катится в пропасть.

— Мы пока не знаем, все ли из того, что мне сообщили, соответствует действительности… — вновь начинаю я.

— Думаю, будет лучше, если мы перевезем тело сюда, — вновь обрывает меня Бриггс. — ЛИВС[11] может поработать над установлением личности. Рокман позаботится о том, чтобы ситуация оставалась под контролем. Здесь у нас есть все необходимое.

Вот так номер! Бриггс хочет выслать самолет в Ханском-Филд, на базу ВВС, приписанную к ЦСЭ. Хочет, чтобы лаборатория идентификации Вооруженных сил и, вероятно, другие военные лаборатории и кто-то другой, но уже не я, занялись выяснением всех обстоятельств случившегося. Он не уверен в моей компетентности. Он мне не доверяет.

— Нам неизвестно, идет ли речь о федеральной юрисдикции, — напоминаю я. — Разве что вы знаете нечто такое, чего не знаю я.

— Послушайте. Я пытаюсь найти наилучший для всех вовлеченных в эту историю выход. — Бриггс смотрит на меня через парковку — руки заложены за спину, ноги слегка расставлены. — Полагаю, мы можем направить в Ханском С-17. Тело будет здесь уже к полуночи. ЦСЭ — тоже морг, где занимаются тем же, что и в других моргах.

— Морги этим не занимаются. Их назначение не в том, чтобы принимать тела, а потом отправлять их куда-либо еще для аутопсии и лабораторного анализа. ЦСЭ никогда не рассматривался как место для предварительного осмотра, после которого в Довере за дело берутся эксперты. Меня назначали туда не для этого, и не на это Кембриджу были выделены тридцать миллионов долларов.

— Вам просто следует остаться в Довере, Кей, а мы доставим тело сюда.

— Прошу вас воздержаться от какого-либо вмешательства, Джон. Пока что это дело находится в юрисдикции главного медэксперта Массачусетса. Пожалуйста, не ставьте мои права под сомнение.

Длинная пауза, затем не столько вопрос, сколько утверждение:

— Вы действительно хотите взять на себя всю ответственность.

— Ответственность в любом случае лежит на мне, хочу я этого или нет.

— Я пытаюсь защитить вас. Пытался.

— Не надо. — Дело, конечно, не в этом. Он просто в меня не верит.

— Могу выделить вам в помощники капитана Аваллон. По-моему, не такая уж и плохая идея.

Не могу поверить, что он предлагает такое.

— В этом нет необходимости, — уверенно отвечаю я. — ЦСЭ и сам со всем справится.

— Что ж, мое дело предложить. Чтобы потом разговоров лишних не было.

Каких разговоров? Странно, но мне вдруг кажется, что на линии или где-то поблизости есть кто-то еще. Бриггс по-прежнему стоит у окна. Я не могу определить, один он в комнате или нет.

— Что бы вы ни решили, — говорит он, — давить не стану. Позвоните, как только что-то узнаете. Если потребуется, можете даже меня разбудить. — Он не говорит «до свидания», «удачи» или «как приятно было с вами работать эти полгода».

2

Люси и Марино ушли. С моими чемоданами, рюкзаками и коробками. В комнате пустота. Как будто меня здесь и не было вовсе. Мне одиноко. Такой одинокой я не чувствовала себя давно, много-много лет, может быть, даже десятилетий.

Я осматриваюсь в последний раз, проверяю, не забыла ли что, прохожу взглядом от микроволновки к небольшому холодильнику и кофеварке, дальше, к окнам с видом на парковочную стоянку и апартаменты Бриггса — у него горит свет — и черному небу над пустынным полем для гольфа. Тучи заслоняют слегка вытянутую луну, и она то вспыхивает, то гаснет, словно сигнальный фонарь, как будто сообщает о том, что уже надвигается, и что мне нужно то ли остановиться, то ли идти дальше. Звезд не видно совсем. Меня беспокоит, что погода быстро портится и что перемена связана с южным ветром, тем самым, который приносит большие самолеты с их скорбным грузом. Надо бы поторопиться, но меня останавливает зеркало в ванной и женское отражение в нем. Я смотрю на себя в холодном искусственном свете лампы. Кто ты теперь? Кто ты на самом деле, Кей?

Голубые глаза и короткие светлые волосы, четкая форма лица и фигуры — не так уж и изменились, остались практически прежними, что не столь и мало, учитывая возраст. Я хорошо сохранилась, хотя и работала в окружении стен из бетона и стали, в помещениях без окон и солнечного света. Сыграла свою роль и генетика, врожденное стремление к успеху в семье с трагической историей в духе опер Верди. Наш род происходит из крепкого североитальянского племени, у нас резко выраженные черты, светлые волосы и кожа, хорошо развитый мышечный и костный скелет, стойко переносящий и лишения, и излишества, которые у большинства людей никак со мной не ассоциируются. Но и пагубные наклонности тоже присутствуют: страсть к еде, спиртному, ко всему тому, чего жаждет, даже себе во вред, плоть. Меня влечет красота, мне присущи глубокие чувства, но и некоторые отклонения тоже. Я могу быть жесткой, неуступчивой и невосприимчивой. Неприступной и безжалостной — я научилась быть такой. Наверное, эти качества необходимы. Они не свойственны моей натуре и даже чужды, как и всем в нашей ветреной, трагической семье. Насчет остального я не вполне уверена.

Мои предки работали и на земле, и на железной дороге, но в последние годы моя мать, занявшись генеалогическими изысканиями, добавила к этому списку художников, философов, мучеников и бог знает кого еще. Если верить ей, то я — потомок тех ремесленников, что построили алтарь и хоры, а также выложили мозаику в базилике Святого Марка и оформили фресками потолок в Кьеза дель Анджело Сан-Рафаэле. В моем прошлом вдруг обнаружились священники и монахи, а совсем недавно — уж и не знаю, на каком основании, — выяснилось, что я еще и одной крови с художником Караваджо, которому приписывалось убийство. Более того, по версии моей матери, мы даже связаны неким неясным образом с математиком и астрономом Джордано Бруно, сожженным на костре за ересь во времена римской инквизиции.

Моя мать все еще живет в своем маленьком домике в Майами и не оставляет попыток найти объяснение моему феномену. Я, насколько ей известно, единственный в нашем роду врач, и она не понимает, почему мой выбор пал на пациентов, которые уже мертвы. Ни ей, ни моей единственной сестре, Дороти, наверное, и в голову не приходит, что на меня наложили отпечаток ужасы детства, когда мне пришлось ухаживать за рано заболевшим отцом, и тот факт, что в двенадцать лет я уже стала хозяйкой дома. По своему чутью и подготовке я — эксперт в делах насилия и смерти. Я воюю со страданиями и болью. Но так выходит, что на меня всегда возлагают ответственность и вину. С этим никогда проблем не возникает.

Я закрываю дверь. Больше шести месяцев это место было моим домом. Черт, Бриггс умудрился-таки напомнить мне, откуда я пришла и куда направляюсь. Курс этот был определен задолго до прошлого июля, еще в 1987-м, когда я поняла, что моя судьба — общественная служба, и еще не знала, как верну долг за учебу в Медицинской школе. Я допустила, чтобы такая заурядная вещь, как деньги, и такое постыдное качество, как честолюбие, изменили все бесповоротно и не к лучшему, а, напротив, к худшему. Но я была тогда юной идеалисткой. Гордой, желающей большего, не понимающей, что больше всегда означает меньше, если ты ненасытен.

Закончив приходскую школу и имея за спиной школу права Университета Корнелла, я могла бы начать профессиональную жизнь, не отягощая себя долговыми обязательствами. Но я отказалась от предложения поступить в Медицинскую школу Боумена Грея. Моей мечтой была школа Джонса Хопкинса. Ничего я не хотела так сильно и, наконец попав туда, оказалась без какой-либо финансовой поддержки, а закончила обучение с приличным долгом, выплатить который, казалось, было невозможно. Выход был один — принять военную стипендию, как уже сделали некоторые, включая Бриггса, с которым я познакомилась в начале моей профессиональной карьеры, когда меня приписали к Институту патологии Вооруженных сил, ИПВС. Проведешь какое-то время за просмотром отчетов о вскрытиях в Армейском медицинском центре Уолтера Рида в Вашингтоне, уверял меня Бриггс, вернешь долг, а потом займешь солидный пост в гражданской судебной медицине.

Чего не было в моих планах, так это Южной Африки в декабре 1987-го, того лета на далеком континенте. Нуни Пьеста и Джоанна Рул, обе примерно моего возраста, снимали там документальный фильм. Обеих схватили, привязали к стульям, избили, порезали, изнасиловали битыми бутылками. Обеим вырвали горло. Преступление на расовой почве. Жертвы — две молодые американки. «Отправляйся в Кейптаун и верни их домой», — сказал мне тогда Бриггс. Апартеид, расовая пропаганда. Ложь и ложь кругом. Почему они и почему я?

Спускаясь по ступенькам в вестибюль, приказываю себе не думать об этом хотя бы сейчас. Почему я вообще постоянно об этом думаю? Впрочем, объяснение есть. Утром на меня накричали по телефону. Меня обругали. И вот теперь случившееся более двадцати лет назад снова встало перед моими глазами. Я помню, как исчезли отчеты о вскрытии, как рылись в моем багаже. Я была уверена, что тоже не вернусь домой живой, что меня убьют и объявят жертвой несчастного случая, самоубийства или даже убийства, как тех двух женщин, которые до сих пор стоят у меня перед глазами. Я вижу их так же ясно, как тогда, мертвенно-бледных, коченеющих на стальных столах. Вижу, как стекает кровь в дырку в полу морга, настолько примитивного, настолько плохо оснащенного, что нам пришлось пилить черепа обычной ножовкой. Там не было рентгеновского аппарата, и мне пришлось принести собственную камеру.

Я оставляю ключ на стойке портье и мысленно проигрываю недавний разговор с Бриггсом. Внезапно все проясняется. Не знаю, почему я не разглядела правду сразу. Его сдержанный тон, холодная расчетливость — я как будто смотрела на него через стекло. Мне и раньше доводилось слышать этот тон, но обычно в его обращении к другим, когда речь заходила о проблеме столь важного свойства, что решение ее находилось вне его компетенции. Дело не только в его личном мнении обо мне. Дело в чем-то таком, что выходит за рамки его типичных калькуляций и нашего неспокойного, изобиловавшего конфликтами прошлого.

Кто-то уже вышел на него, и это явно не пресс-секретарь и не кто-то из Довера — это человек сверху. Бриггс наверняка посовещался с Вашингтоном после того, как Марино слил информацию да еще поделился своими дикими домыслами прежде, чем я успела что-то сказать. Чего Марино не следовало делать, так это обсуждать кембриджский инцидент и меня заодно. Проболтавшись, он привел в действие тот механизм, о существовании которого и не догадывался. Да он о многом не догадывется. Марино не служил в армии. Не работал на федеральное правительство. Ничего не смыслит в международных делах. Его представление о бюрократии и интригах — это местное полицейское управление, то, что он сам характеризует одним словом — хрень. Он понятия не имеет о власти. Той власти, что способна повлиять на исход президентских выборов или развязать войну.

Бриггс не предложил бы послать самолет в Массачусетс, чтобы перевезти тело в Довер, если бы не получил указание из Министерства обороны, то есть из Пентагона. Решение было принято, причем без моего участия. Я так рассердилась на Марино, что, забравшись в фургон на парковке, даже не посмотрела на него.

— Расскажи мне об этом спутниковом радио, — обращаюсь я к Люси, потому что намерена добраться до сути, выяснить, что Бриггс знает или думает, что знает.

— «Сириус стилет», — отвечает с заднего сиденья Люси.

Я включаю печку, потому что Марино всегда жарко, когда остальные замерзают.

— По сути, обычное хранилище для файлов плюс источник питания. Работает, конечно, и как переносное ХМ-радио, оно так и задумывалось. Весь фокус в креативных наушниках. Не слишком изобретательно, но в техническом плане выполнено здорово.

— Они встроили пинхол-камеру и микрофон, — добавляет Марино, выезжая со стоянки. — Вот почему я и думаю, что этот парень был шпионом. Он же не мог не знать, что у него в наушниках встроенная система аудио— и видеозаписи.

— Может быть, и не знал. Может быть, это за ним кто-то шпионил, а он ни о чем не догадывался, — говорит мне Люси, и я чувствую, что они с Марино уже поспорили на этот счет. — Камера расположена в ободке, и заметить ее не так-то просто. А если и заметишь, то вовсе не обязательно догадаешься, что внутри — беспроводная камера размером меньше рисового зернышка, аудиотрансмиттер, который ничуть не больше, и сенсор движения, автоматически переключающийся в режим сна, если в течение девяноста секунд не регистрирует никакого движения. Парень гулял с микровеб-камерой, которая записывала все на жесткий диск радио и дополнительную восьмигиговую SD-карту. Знал ли он об этом — другими словами, смонтировал ли все это сам, — говорить рано. Да, Марино именно так и думает, но у меня такой уверенности нет.

— SD-карта идет в комплекте с радио или ее добавили уже потом? — спрашиваю я.

— Потом. Иначе говоря, существенно увеличили пространство памяти. Сбрасывались ли файлы периодически куда-то еще, например на домашний компьютер, — вот что интересно. Если мы их найдем, то, может быть, и узнаем, в чем тут дело.

Люси хочет сказать, что те видеоклипы, которые она просмотрела, ничего особенного нам не говорят. Она полагает — и небезосновательно, — что дома у нашего клиента есть компьютер, возможно, даже не один, но где он живет и кто он такой, ей пока определить не удалось.

— На жестком диске и SD-карте сохранилась лишь запись от 5 февраля, то есть прошлой пятницы, — продолжает Люси. — Значит ли это, что наблюдение только-только началось или что видеофайлы слишком большие и занимают много места на жестком диске? Скорее второе. Возможно, они скачиваются куда-то еще, а на жесткий диск и SD-карту идет новая запись. В таком случае мы имеем последнюю запись, но это вовсе не значит, что где-то нет других, более ранних.

— Тогда можно предположить, что видеоклипы перекачивались удаленно.

— Будь я шпионкой, так бы и делала, — говорит Люси. — Я бы входила в систему и скачивала что хотела.

— А как насчет просмотра в реальном времени? — спрашиваю я.

— Вполне возможно. Если шпионили за ним, то тот, кто вел слежку, мог подключиться к веб-камере и видеть все как есть.

— То есть наблюдать за ним?

— Такое объяснение представляется наиболее логичным. Или же собирать информацию, шпионить. Некоторые именно так и делают, когда подозревают, что их обманывают. В общем, вариантов много.

— Тогда нельзя исключать, что он непреднамеренно записал собственную смерть. — Мысль эта дает лучик надежды и в то же время глубоко меня трогает. — Я говорю «непреднамеренно», потому что мы не знаем, с чем имеем дело. Не знаем, например, умышленно ли он записал свою смерть и, следовательно, не совершил ли самоубийство. Я должна все учитывать.

— Никакой он не самоубийца, — подает голос Марино.

— На данный момент мы не можем ничего исключать, — повторяю я.

— Например, вариант с бомбистом-самоубийцей, — говорит Люси. — Как в Колумбайне и Форт-Худе. Может, он хотел совершить теракт в Нортон’с-Вудс, убить как можно больше людей, а потом покончить с собой, но что-то пошло не так, и у него не получилось.

— Мы не знаем, с чем имеем дело, — в который уже раз повторяю я.

— В обойме у «глока» семнадцать патронов, и еще один в стволе, — сообщает Люси. — Мощная штука. Любую свадьбу испоганишь. Надо узнать, кто женился и что были за гости.

— У людей такого рода есть еще и дополнительные магазины. — Я знаю, как это было в Форт-Худе, в Вирджиния-Тек и во многих других местах, где преступники открывали огонь, не особенно заботясь о том, кого убивают. — Те, кто планирует массовое убийство, обычно запасаются и патронами, и оружием. Но я с тобой согласна. Американская академия искусств и наук — заведение не простое. И правда, надо бы разузнать подробности этой свадьбы.

— По-моему, ты и сама член этой конторы, — обращается ко мне Марино. — Может, знаешь, к кому обратиться за списком членов этой академии, расписанием мероприятий?

— Я не член.

— Шутишь.

Я могла бы сказать, что не получала ни Нобелевскую, ни Пулитцеровскую премию, что у меня нет степени доктора философии, но я доктор медицины и доктор права, но это не в счет. Я могла бы напомнить, что список членов академии в данном случае не так уж важен, потому что здание может арендовать и не член академии. Важны только связи и деньги. Но вдаваться в пространные объяснения у меня не было ни малейшего желания. И кто его просил звонить Бриггсу? Вот на черта он это сделал?

— Что касается записей. Есть хорошая новость и не очень. — Люси опускает руку за сиденье и подает мне свой айпад. — Хорошая новость: ничего не было стерто. По крайней мере, последняя запись сохранилась. И это может послужить аргументом в пользу того, что шпионил все-таки он сам. Ведь если бы кто-то следил за ним и был причастен к его смерти, он, скорее всего, подключился бы к веб-адресу и очистил жесткий диск и SD-карту прежде, чем до них добрались бы люди вроде нас.

— А как насчет того, чтобы унести это чертово радио и наушники? — вступает Марино. — Если парня вели, если на него охотились и кто-то его шлепнул? Лично я бы на месте ловкача прихватил и то и другое да и смылся. Бьюсь об заклад, запись делал он сам. И в то, что это был кто-то другой, никогда не поверю. А еще я уверен, что этот парень занимался чем-то незаконным. Не знаю, зачем ему все это шпионское оборудование понадобилось, но знал о нем только он один. Досадно, что нет записи преступника, того, кто его угрохал. Тоже, кстати, примечательный факт. Если он нарвался на кого-то, когда выгуливал собаку, то почему камера это не записала?

— Камера не записала, потому что он этого типа не видел, — отвечает Люси. — Он на него не смотрел.

— При условии, что человек, так или иначе способствовавший его смерти, вообще был, — напоминаю я обоим.

— Верно, — соглашается Люси. — Устройство записывает преимущественно то, на что смотрит тот, кто его носит. Камера находится на макушке и направлена непосредственно вперед, как третий глаз.

— Значит, тот, кто его шлепнул, подошел сзади, — подводит итог Марино. — И случилось все так быстро, что жертва не успела даже обернуться. Либо так, либо имело место нечто вроде снайперского выстрела. Может, в него выстрелили с расстояния. Типа отравленным дротиком. Некоторые яды ведь вызывают кровоизлияние, так? Кто-то скажет, что это уж слишком, но ведь такое иногда случается. Помните тот случай, когда агент КГБ отравил кого-то рицином[12], уколов зонтиком? Тот парень ждал автобус на остановке, и никто ничего не заметил.

— Человек, о котором ты говоришь, был болгарским диссидентом и работал на Би-би-си. Насчет зонтика полной ясности нет, а вот ты без карты только глубже в чащу забираешься, — отрезаю я.

— В любом случае рицин не убивает мгновенно, — вставляет Люси. — Как и большинство ядов. Даже цианид. Не думаю, что его отравили.

— И это к тому же нам совершенно не поможет, — отвечаю я.

— Моя карта — опыт копа, — говорит Марино. — Я использую свои дедуктивные навыки. Не зря же меня называют Шерлоком. — Он стучит по бейсболке толстым указательным пальцем.

— И никто тебя Шерлоком не называет, — доносится сзади голос Люси.

— Нам это не поможет, — повторяю я, глядя на Марино, на его здоровенные руки на руле, упирающемся в живот, даже когда он в своей «боевой форме».

— Не ты ли постоянно твердишь, что мыслить надо шире? — Марино защищается, и в его голосе слышатся жесткие нотки.

— Что проку гадать?

Делать поспешные выводы вполне в натуре Марино, но после того, как он перебрался в Кембридж и стал работать на меня, эта черта проявляется все сильнее. Я нахожу объяснение в том, что в нашей жизни постоянно присутствуют военные, и это столь же ощутимо, как и пролетающие над Довером самолеты. Еще больше я виню в этом Бриггса. Марино в полном восторге от этого «настоящего мужчины», судебного патологоанатома да к тому же еще и армейского генерала. Тот факт, что и я имею отношение к военным, никогда ничего для него не значил и даже не принимался во внимание, и это несмотря на то, что армия была частью моего прошлого, а после 11 сентября я даже получила особый статус. Марино всегда игнорировал мои связи с правительством, делая вид, что никаких связей и вовсе нет.

Он смотрит вперед, и фары приближающегося автомобиля освещают его лицо с печатью недовольства и некоторой самоуверенности, составляющей часть его натуры. Я бы, наверное, пожалела Марино — мы привязаны друг к другу, и это отрицать невозможно, — но не сейчас. Не в нынешних обстоятельствах. Не хочу показывать, как я расстроена.

— Чем еще ты поделился с Бриггсом? Кроме своего мнения?

Марино молчит, и в разговор вступает Люси:

— Бриггс видел то же самое, что увидишь ты. Идея не моя, и пересылала материалы не я. Это так, для полной ясности.

— Что именно ты не пересылала? — интересуюсь я, хотя и знаю уже ответ. Невероятно. Марино переслал Бриггсу материалы, являющиеся, по сути, уликами. Дело мое, но первым информацию получил Бриггс.

— Он захотел посмотреть, — говорит Марино, как будто желание генерала уже само по себе достаточная причина. — Что я, по-вашему, должен был ему сказать?

— Ты ничего не должен был ему говорить. Его это дело совсем не касается. Ты действовал через мою голову.

— Ладно, пусть так, — признает Марино. — Но его же назначили главным врачом. То есть, можно сказать, его назначил президент. И если так, то по рангу он выше любого из нас.

— Генерал Бриггс не является главным судмедэкспертом штата Массачусетс, и ты на него не работаешь. Ты работаешь на меня. — Я тщательно подбираю слова. Стараюсь говорить спокойно и рассудительно, как бывает, когда в зале суда меня пытается сбить с толку какой-нибудь враждебно настроенный прокурор или когда Марино готов вот-вот взорваться, разразиться проклятиями и хлопнуть дверью. — ЦСЭ подпадает под смешанную юрисдикцию и может в некоторых случаях заниматься федеральными делами, и это, конечно, вносит некоторую неразбериху. Мы — совместное предприятие двух правительств, федерального и штата, а также МТИ. Все запутано и хитро, эксперимент беспрецедентный, вот почему ты должен был предоставить заниматься этим делом мне, а не идти в обход. Преждевременное вмешательство генерала Бриггса создает проблему, которая заключается в том, что некоторые вещи могут начать жить самостоятельной жизнью. Но что сделано, то сделано.

— Что ты имеешь в виду? Что сделано? — неуверенно спрашивает Марино.

Я улавливаю в его голосе беспокойство, но протягивать руку помощи не собираюсь. Пусть сам подумает о том, что сделано, потому что сделал это он.

— Ладно, теперь расскажи мне о плохих новостях. — Я поворачиваюсь к Люси.

— Посмотри. Здесь три последние записи, включая примерно минуту, когда камера записывала санитаров, копов и меня в лаборатории.

Цветной дисплей айпада ярко светится в темноте. Я касаюсь иконки первого выбранного Люси видеоклипа и вижу то же, что видел умерший вчера в пятнадцать часов четыре минуты: черная с белым борзая свернулась на голубом диване в гостиной с сосновым полом и сине-красным ковриком.

Камера движется вместе с человеком, потому что он надел наушники, и устройство начало запись: кофейный столик с аккуратными стопками книг и бумаг и чем-то похожим на архитектурный или инженерный чертежный лист с карандашом на нем; окно с закрытыми деревянными ставнями; стол с двумя плоскоэкранными мониторами и двумя серебристыми «макбуками», подключенным к зарядке телефоном, возможно айфоном, и янтарного цвета стеклянной курительной трубкой в пепельнице; напольная лампа под зеленым абажуром; флисовая постель для собаки и разбросанные игрушки. Мельком вижу дверь с засовом и замком-задвижкой и стену с фотографиями в рамке и постерами, разглядеть которые не успеваю. Ладно, это подождет — рассмотрю позднее.

Пока что я не вижу ничего такого, что подсказало бы, кто он или где живет, но создается впечатление, что это небольшая квартирка или дом человека, любящего животных, финансово обеспеченного, оберегающего свою личную жизнь и внимательного к вопросам безопасности. Человек этот — если допустить, что дом и собака его, — занимается высокоинтеллектуальной работой с техническим уклоном, он креативен и организован, возможно, курит марихуану. Пес для него не трофей, а спутник, существо, пострадавшее от чьей-то жестокости в прошлой жизни и не способное себя защитить. Мне жаль животное. И кстати, что с ним случилось?

Конечно, ни санитары, ни полицейские не могли бросить беспомощное, оставшееся без хозяина животное в Нортон’с-Вудс, тем более при вчерашней погоде в Новой Англии. Бентон говорил, что сегодня утром в Кембридже термометр показывал одиннадцать градусов, а к вечеру ожидается снег. Может быть, собака сейчас в пожарном отделении, накормлена и присмотрена. Может быть, ее забрал домой следователь или какой-то другой полицейский. Но возможно, никто и не понял, что борзая принадлежит умершему. Господи, какой ужас…

— Что с собакой? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — отвечает Марино. — До сегодняшнего утра, когда мы с Люси посмотрели то, что ты сейчас смотришь, никто ничего не знал. Санитары не помнят, чтобы там бегала какая-то беспризорная борзая, да они и не смотрели, хотя заметили, что ворота были открыты. Ну, ты и сама, наверное, знаешь, что их почти никогда и не закрывают.

— Такого холода животное может и не пережить. Как люди могли не заметить бегающую с поводком псину? Она ведь не сразу нашла открытые ворота, а, наверное, носилась несколько минут по парку. Здравый смысл подсказывает, что, когда хозяин падает, пес не сразу убегает из леса на улицу.

— В таких парках, как Нортон’с-Вудс, люди часто спускают собак с поводка и дают им побегать на свободе, — говорит Люси. — Я сама так делаю, когда выгуливаю Джет-рейнджера.

Джет-рейнджер — ее престарелый бульдог, и бегать он уже не в состоянии.

— Так что на него могли и не обратить внимания, потому что он ничем от других собак не отличался, — добавляет Люси.

— К тому же все были немножко заняты парнем, который вдруг ни с того ни с сего свалился замертво, — констатирует очевидный факт Марино.

Я смотрю на армейские постройки вдоль плохо освещенной дороги, на самолеты, большие и яркие, как планеты в хмурой мгле. Все услышанное представляется мне полной бессмыслицей. Странно, что борзая не осталась рядом с хозяином. Может быть, собака запаниковала? Или ее не заметили по какой-то другой причине?

— Пес должен объявиться, — продолжает Марино. — Не может быть, чтобы люди не обратили внимания на бродящую без хозяина борзую. Я так думаю, что ее взял кто-то из соседей или какой-нибудь студент. Хотя, может, и убийца.

— Зачем? — недоуменно спрашиваю я.

— Как ты сама говоришь, мыслить надо шире, — отвечает он. — Откуда нам знать, что тот, кто это сделал, не остался поблизости, а потом, улучив удобный момент, не забрал собаку. Сделал вид, что хозяин он сам, и увел.

— Но зачем?

— Может, собака каким-то образом вела к убийце? Могла его раскрыть? А может, для него это что-то вроде игры. Взял, чтобы пощекотать себе нервы. Или как сувенир. Да кто ж его знает? Будешь смотреть, обрати внимание, что в какой-то момент с пса сняли поводок. И больше его уже не видно. Ни возле наушников, ни рядом с телом.

Собаку зовут Сок. Я смотрю дальше и вижу, как мужчина идет по комнате и щелкает языком, приглашая друга на улицу. «Идем, Сок, — говорит он приятным баритоном. — Идем, лентяй, пора прогуляться». Я улавливаю легкий акцент, то ли британский, то ли австралийский. А может, и южноафриканский, что было бы немного жутковато. Неприятное совпадение. Мне становится не по себе, и я стараюсь не думать о Южной Африке. Соберись, сосредоточься на том, что видишь, мысленно говорю я себе. Сок соскакивает с дивана — ошейника на нем нет. Мальчик, если судить по имени. Худой, кое-где проступают ребра, что типично для борзых, и далеко не молод, может, даже стар. Одно ухо как будто разорвано. Отбегал свое, и списали, а кто-то подобрал. Интересно, есть ли у него микрочип?

В рамке появляется пара рук — мужчина наклоняется, надевает на длинную шею красный ошейник, и я замечаю часы из серебристого металла с тахеометром на безеле и желтый блеск золота, печатки или колледжского кольца. Если кольцо осталось на пальце, если на нем есть гравировка, то оно может что-то подсказать. Руки на дисплее аккуратные, тонкие, пальцы длинные, кожа слегка смуглая. Я успеваю увидеть темно-зеленую куртку, черные мешковатые брюки и потертый мысок коричневого туристического ботинка.

Камера останавливается на стене над диваном, на каштановой обшивке и нижнем крае металлической рамы, потом сдвигается к постеру. Человек поднимается, и картина попадает в кадр целиком — это какая-то репродукция, и она кажется мне знакомой. Я узнаю набросок летающего устройства, крылатой машины, изобретения да Винчи. Память относит меня на годы назад; когда же это было? Летом, перед тем 11 сентября. Я повела Люси в лондонскую галерею Курто на выставку «Леонардо — изобретатель», и мы провели там несколько волшебных часов, слушая лекции самых известных ученых и изучая концептуальные рисунки разнообразных машин, водяных, наземных, боевых: воздушный винт, водолазный костюм, парашют, гигантский арбалет, самодвижущаяся повозка, механический рыцарь.

Великий гений эпохи Ренессанса свято верил, что искусство есть наука и наука есть искусство и что решение всех проблем можно найти в природе, если ты внимателен, наблюдателен, дотошен и посвящаешь свою жизнь поиску истины. Именно этому я всегда старалась научить племянницу. Снова и снова повторяла я ей, что если мы скромны, смиренны и отважны, то можем учиться у всего, что видим вокруг. Человек, которого я вижу на маленьком дисплее устройства, мог бы ответить на все мои вопросы. Поговори со мной. Расскажи. Кто ты и что случилось?

Он идет к закрытой на засов и замок двери, и перспектива резко сдвигается, а угол камеры меняется. Не поправил ли он наушники? Может быть, надвинул на уши, чтобы слушать музыку во время прогулки. Он проходит мимо чего-то массивного, металлического, какой-то гротескной скульптурной фигуры из железного лома. Я удерживаю картинку на паузе, но рассмотреть толком не могу и решаю, что потом, когда позволит время или вынудит необходимость, изучу запись во всех деталях или попрошу Люси увеличить изображение. Сейчас же мне нужно заняться хозяином и собакой, которые направляются в парк, расположенный неподалеку от нашего с Бентоном дома. Я должна увидеть, что случилось. Через несколько минут этот человек умрет. Покажи мне, и я все сделаю. Выясню правду. Позволь мне позаботиться о тебе.

Мужчина и собака спускаются по четырем пролетам тускло освещенной лестницы с голыми деревянными ступеньками. Шаги легкие и быстрые. Выходят на шумную, многолюдную улицу. Солнце висит низко, хлопья снега на черной земле напоминают раздавленные печенюшки «орео», и, когда мужчина смотрит под ноги, я вижу мокрую брусчатку и асфальт, песок и соль после снегоочистки. Он поворачивает голову, оглядывается, и в поле зрения врываются автомобили и люди; на заднем фоне звучит музыка — Энни Леннокс на спутниковом радио. Я слышу только то, что звучит вне наушников, то, что подхватывает микрофон. Мужчина, похоже, добавил звук, и это плохо, потому что теперь он хуже слышит внешние звуки, например как кто-то подходит сзади. Если он беспокоится о своей безопасности, беспокоится настолько, что поставил на дверь дополнительный засов и носит пистолет, то почему так беспечен на улице? Почему не опасается, что к нему могут подобраться вне дома?

Увы, люди в наше время беспечны и глупы. Даже те, у кого есть причины для осторожности. Они отправляют эсэмэски и проверяют электронную почту, сидя за рулем машины, управляя сложной техникой или переходя улицу с плотным движением. Они болтают по сотовому, катаясь на велосипеде или роликовых коньках, а некоторые даже за штурвалом самолета. Сколько раз я говорила Люси не отвечать на звонки в вертолете, даже если у нее гарнитура «хэндс-фри». Я вижу то же, что видит выгуливающий собаку мужчина, и узнаю знакомые места: он идет по Конкорд-авеню, держа Сока на коротком поводке, мимо жилых зданий из красного кирпича, мимо Управления полиции Гарварда и зияющего темно-красным входом отеля «Шератон-Коммандер», находящегося через дорогу от Кембридж-Коммон. И живет он неподалеку от Кембридж-Коммон, в старом многоквартирном здании, где не меньше четырех этажей.

Интересно, почему он не ведет Сока в Коммон? Этот парк — популярное место для выгула собак, но наша парочка следует мимо статуй и пушек, уличных фонарей, старых дубов, скамеек и припаркованных у автоматов оплаты автомобилей. Какой-то лабрадор желтоватого окраса гонится за жирной белкой, и Энни Леннокс поет: «Нет больше „Я люблю тебя“…» Я — его глаза и уши, и у меня нет ни малейших оснований подозревать, что он знает о скрытой камере и микрофоне.

У меня нет ощущения, что он замышляет что-то недоброе или шпионит за кем-то. Вот только зачем этому парню полуавтоматический пистолет «глок» с обоймой на восемнадцать патронов под зеленой курткой? Собирается застрелить кого-то или это оружие для самозащиты? И если да, то от кого? А может быть, он всегда ходит с оружием. Есть такие люди. Люди, которые не думают о том, чем это грозит. Почему он спилил номер с «глока»? Или это сделал кто-то другой? Мне вдруг приходит в голову, что встроенное в наушники записывающее устройство может быть каким-то экспериментом или научно-исследовательским проектом, ведь Кембридж — это мекка технических инноваций. И именно по этой причине Министерство обороны, власти штата, Гарвард и Массачусетский технологический институт согласились основать ЦСЭ на северном берегу реки Чарльз, разместив его в биотехническом здании на Мемориал-драйв. Может, он — аспирант? Айтишник? Инженер? Я смотрю на дисплей айпада и вижу спортплощадку, Гарден-стрит, покосившиеся надгробия старого кладбища.

На Гарвард-сквер его внимание привлекает киоск у Кримсон-Корнер. Он вроде бы собирается направиться к нему, может быть, купить газету — выбор там большой, что и нравится нам с Бентоном. Это наш район, сюда мы ходим выпить кофе и угоститься чем-нибудь этническим, купить книги или газеты, а потом, вернувшись с покупками домой, провести за чтением весь уик-энд. «Нью-Йорк таймс», «Лос-Анджелес таймс», «Чикаго трибюн», «Уолл-стрит джорнал», а еще толстые газеты из Лондона, Берлина и Парижа — если вы, конечно, не против новостей двухдневной давности. Иногда там обнаруживается «Ла Нацьоне» или «Л’Эспрессо», и тогда я читаю вслух о Флоренции и Риме, и мы ищем объявления о сдаваемых в аренду виллах и представляем, как будем жить там, исследовать древние развалины и музеи, итальянскую глубинку или амальфийское побережье.

Человек в раздумье останавливается на тротуаре. Потом они вдвоем пересекают улицу и идут по Массачусетс-авеню. Я даже знаю — или думаю, что знаю, — куда. Свернув налево, на Куинси-стрит, пара прибавляет шагу. В руках у незнакомца появляется пластиковый пакет — как будто Сок не может больше сдерживаться. Современное здание библиотеки Ламонта… кирпичный особняк клуба выпусников Гарварда в колониальном стиле… музей Фогга… готическая церковь Нового Иерусалима… Они сворачивают еще раз, направо, на Киркленд-авеню. Нас трое. Я с ними. Срезаем на Ирвинг, поворачиваем налево — это уже в нескольких минутах от Нортон’с-Вудс и нашего с Бентоном дома, — слушаем по спутниковому радио «Файв фор файтинг». С каждым шагом во мне растет напряжение, с каждым шагом мы все ближе к тому моменту, когда мужчина умрет, а пес потеряется. Я отчаянно не хочу этого и иду с ними, как будто веду туда, зная, что там ждет. Остановитесь. Сверните. Вернитесь. Слева — дом в федеральном стиле, трехэтажный, с черно-белыми жалюзи и черепичной крышей. Он построен в 1824 году неким трансценденталистом, знакомым с Эмерсоном и Торо. В этом доме, где живем мы с Бентоном, оригинальная лепнина и резьба, потолки с открытыми балками, а на главной лестнице великолепные французские окна с мозаикой, сияющие в солнечные дни, как драгоценные украшения. В узком кирпичном проезде «порше-911», из хромированных выхлопных труб вырывается сизый дымок.

Бентон притормаживает, пропуская человека с борзой, который на мгновение поворачивает голову, может быть восхищаясь спорткаром, черным полноприводным турбокабриолетом, блестящим, как лакированная кожа. Интересно, запомнил ли Бентон прохожего в зеленой куртке и черно-белую борзую или даже не обратил на них внимания? Я стараюсь вспомнить, что мой муж делал вчера. Во второй половине дня он заезжал в офис, потому что забыл личное дело пациента, эвалюацию которого должен был провести сегодня. Несколько степеней разделения — молодой человек со старой собакой, которые вот-вот расстанутся навсегда, и мой муж в машине, возвращающийся в офис за забытой папкой. Я наблюдаю за всем этим, как Бог, и думаю, как это ужасно — быть Богом. Я знаю, что случится, и ничего не могу сделать, чтобы предотвратить это.

3

Фургон остановился, и Марино с Люси выходят. Мы припарковались перед зданием гражданского терминала аэропорта Джона Уоллеса. Марино и Люси уже выгружают мои вещи, а я продолжаю просматривать запись.

Через открытый спускной шлюз в кабину врывается холодный воздух. Я никак не могу понять, почему хозяин Сока отправился с ним именно в Нортон’с-Вудс, почти в Сомервилл. Почему не куда-то поближе? Может быть, чтобы встретиться с кем-то? На экране появляются черные железные ворота. Они немного приоткрыты, и он открывает их шире. На руках у парня толстые черные перчатки вроде тех, что носят мотоциклисты. Руки замерзли, или он надел их по какой-то другой причине? Может быть, он все же задумал что-то недоброе. Может быть, планирует воспользоваться оружием. Пытаюсь представить, как он сдвигает затвор девятимиллиметрового пистолета и нажимает на спусковой крючок в такой вот перчатке. Нет, неудобно. Следовательно, и мое предположение нелогично.

Я слышу, как он открывает пластиковый пакет, а когда наклоняется, мельком замечаю что-то похожее на деревянный ящичек. Их часто делают из кедра и оборудуют, как хьюмидоры, маленьким гигрометром. Вспоминаю, что раньше видела на столе в квартире стеклянную курительную трубку. Может быть, он потому ходит гулять в Нортон’с-Вудс, что место это уединенное, обычно тихое и у полиции интереса не вызывает, если только там не происходит какое-то важное событие или не появляется какая-нибудь особенно важная персона, безопасность которой должна быть обеспечена. Может быть, ему нравится приходить туда покурить травки. Он свистит, подзывая Сока, наклоняется, снимает поводок, и я слышу: «Ну что, малыш, помнишь наше место? Покажи мне наше место». Он говорит что-то еще, неразборчивое. Потом что-то вроде: «Хочешь послать?..» или «Ты послал…». Просмотрев эпизод дважды, я все равно не понимаю сказанного, может быть, из-за того, что он наклонился и говорит в воротник.

С кем он разговаривает? Поблизости никого не видно, только пес и руки в перчатках. Потом угол съемки меняется — он поднимается, — и я снова вижу парк, деревья, скамейки и чуть в стороне каменную дорожку возле здания с зеленой металлической крышей. На экране мелькают люди — судя по одежде, они там находятся не по причине свадьбы, а тоже, как и наш герой, пришли прогуляться. Сок трусит к кустикам по своим делам, а его хозяин уходит все дальше, в глубь парка с его древними вязами и зелеными скамеечками.

Свистит. Говорит: «Давай за мной, дружок».

В затененных местах вокруг густых зарослей рододендронов снег глубокий и темный от жухлых листьев, камней и сломанных веток — в голову лезут мысли о тайных захоронениях, облезшей коже, разбросанных обглоданных костях. Хозяин Сока осматривается, и камера останавливается на трехъярусной зеленой крыше дома из дерева и стекла, который мы с Бентоном тоже видим с нашей веранды. Он поворачивает голову, и я вижу дверь на первом этаже и стоящую у двери женщину с седыми волосами. На ней костюм и длинное кожаное пальто. Она разговаривает по телефону.

Наш герой свистит и идет по посыпанной галькой дорожке к Соку — убрать за собакой. «… и эта пустота заполняет мое сердце…» — поет Питер Гэбриэл. Я думаю о его тезке, молодом солдате, сгоревшем в своем «хаммере», и чувствую запах гари, как будто вся эта вонь навсегда осела у меня в носу. Я думаю о матери солдата, о ее горе и злости, что и выплеснулись на меня этим утром, когда она позвонила по телефону. Судмедэкспертов благодарят отнюдь не всегда, оставшиеся в живых нередко ведут себя так, словно это я виновата в смерти их любимых и близких людей. Не принимай все на свой счет — я постоянно напоминаю себе об этом.

Руки в перчатках снова встряхивают смятый пластиковый пакетик — такие продаются на каждом рынке, — и тут что-то случается. Рука в перчатке взлетает вверх, хлопает по наушникам, как будто он сбрасывает что-то, и я слышу удивленное, на выдохе: «Что за?.. Эй!..» Или, может, это крик от боли? Но рядом никого не видно, только роща вдалеке и фигурки в ней. Я не вижу собаки, не вижу ее хозяина. Прокручиваю назад, включая заново. В рамке вдруг появляется рука в черной перчатке… «Что за?.. Эй!..» Голос, пожалуй, все же удивленно-встревоженный, как будто ему двинули в живот.

Прокручиваю в третий раз, прислушиваюсь. Я улавливаю в голосе протест, может быть, страх и, да, боль, словно кто-то попал ему локтем в живот или грубо толкнул. Голые верхушки деревьев будто прыгают вверх и в сторону. В кадре — камни, они стремительно увеличиваются. Он падает на дорожку и либо лежит на спине, либо наушники свалились. На экране застывшая картинка — голые ветки и серое небо. Низ длинного черного пальто мелькает и исчезает — кто-то быстро проходит мимо. Снова уже знакомый звук — громкий хруст гальки под ногами. Картинка снова меняется. Голые ветки и серое небо, но они видны между перекладинами зеленой скамейки. Все происходит очень быстро, просто невероятно быстро, и вот уже другие голоса и другие звуки:

«Кто-нибудь, позвоните 911!»

«По-моему, он не дышит».

«У меня нет телефона. Позвоните 911!»

«Алло? Это… э… ммм, в Кембридже. Да, Массачусетс. Господи! Быстрей, быстрей. Чтоб им, сказали подождать. Да побыстрей же вы! Ну, это просто что-то. Да, да, мужчина. Упал и вроде бы не дышит… Нортон’с-Вудс, на углу Ирвинг и Брайан… Да, ему тут пытаются делать искусственное дыхание. Я останусь… Да, задержусь. Да, в смысле, я не… Она спрашивает, дышит он или нет. Нет, нет, не дышит!.. Я вообще-то не видел. Шел, смотрю, а он уже лежит…»

Я нажимаю на «паузу», выхожу из фургона и быстро — на улице холодно и ветрено — иду в терминал. Маленький зал с комнатами для отдыха и залом ожидания, старый телевизор. Секунду-другую смотрю новости на канале «Фокс», потом прокручиваю видео на айпаде. Люси у стойки оплачивает по карточке посадочный сбор. На дисплее снова голые ветки между перекладинами покрашенной зеленой краской скамейки. Теперь я уже не сомневаюсь, что наушники попали под скамейку — камера смотрит строго вверх, радио включено… «Цыганка смеялась и пела…» Музыка звучит громче, потому что наушники уже не прижаты к голове, и Шер как-то абсурдно неуместна.

Голоса требовательнее и беспокойнее. Я слышу торопливые шаги, хруст гальки, вой полицейской сирены вдалеке. Моя племянница у стойки разговаривает с пожилым мужчиной, бывшим пилотом, подрабатывающим в Довере оператором. Он с удовольствием предается воспоминаниям.

— …Во Вьетнаме. Значит, вы летали на… сейчас… на F-4, так?

— Точно. И еще на «томкэте». Мой последний самолет. Но, знаете, и «фантомы» оставались, до самых восьмидесятых. Хорошая техника служит долго. Посмотрите хотя бы на С-5. Некоторые «фантомы» до сих пор летают. В Израиле. Может быть, в Иране. Оставшиеся здесь, в Штатах, используются как беспилотные мишени. Чертовски хороший самолет. Вы его видели?

— Да, на авиабазе в Бель-Шассе, Луизиана. Летала туда на вертолете после «Катрины»[13].

Он кивает.

— Эксперименты на устойчивость проводились еще с «фантомами», их посылали в самый эпицентр урагана.

Экран айпада темнеет. Камера ничего больше не записывала. Я уже уверена, что, когда наш человек упал, наушники свалились и отлетели под скамейку. Не обнаруживая никакой активности, сенсор движения позволил устройству «уснуть». Интересно, как вообще получилось, что наушники оказались там, где оказались? Может быть, их кто-то отбросил. Может быть, это произошло случайно, когда кто-то попытался помочь. Может быть, это намеренно сделал человек, который скрытно записывал и выслеживал его. Я думаю о промелькнувшем длинном черном пальто и проигрываю дальше — ничего. Ни видео-, ни аудиозаписей нет вплоть до 16:37, когда деревья и темнеющее небо резко поворачиваются, а на экране возникают руки. Шуршит бумага — наушники кладут в пакет для вещдоков. Я слышу голос: «…везде новички». «Святые примут…» — отвечает другой. Мутная тьма, приглушенные голоса и больше ничего.

Я нахожу пульт на подлокотнике диванчика, переключаю телевизор на Си-эн-эн и смотрю новости с бегущей строкой. Об умершем в парке — ни слова. Снова вспоминаю про собаку. Надо бы разузнать о ней. Невозможно, чтобы никто ничего не знал. Марино входит в зал и притворяется, что не видит меня. Дуется. А может, уже сожалеет о том, что натворил, и стыдится. Спрашивать его о чем бы то ни было нет ни малейшего желания. У меня такое чувство, что и в исчезновении пса тоже есть вина Марино. Я не хочу его прощать — ни за то, что переслал видеоматериал Бриггсу, ни за то, что прежде всего позвонил ему. Может быть, если я хоть раз не прощу Марино, это послужит ему уроком, но проблема в том, что мне всегда недостает решимости до конца оставаться последовательной в делах, касающихся тех, кто мне дорог. Католическое воспитание. Вот и сейчас я уже чувствую, что смягчаюсь, что моя решимость слабеет. Переключаюсь с канала на канал и вижу, как он, не глядя на меня, подходит к Люси. Не хочу с ним ругаться. Не хочу унижать его.

Похоже, на этот раз средства массовой информации ничего не знают о человеке, труп которого ожидает меня в кембриджском морге. Иначе, рассуждаю я, такое происшествие непременно попало бы в заголовки новостей. И на мой айфон извергся бы бесконечный поток сообщений. Бриггс тоже прослышал бы об этом и как-нибудь уже отреагировал. Даже Филдинг подал бы весточку. Пока же от Филдинга нет вообще ничего. Я снова набираю его номер. Сотовый не отвечает, в офисе его нет. Ну, конечно. Он никогда и не задерживался на работе допоздна — с чего бы вдруг. Звоню на домашний в Конкорд и снова попадаю на автоответчик.

— Джек? Это Кей. — Я оставляю еще одно сообщение. — Мы вылетаем из Довера. Может быть, сбросишь мне последние новости. Следователь Лоу, надо полагать, не перезвонил? Мы все еще ждем фотографий. Кстати, не слышал ли ты о собаке? У жертвы была собака, борзая по кличке Сок. В последний раз ее видели в Нортон’с-Вудс. — В моем голосе прорезается резкая нотка. Филдинг прячется от меня, и это уже не впервые. Он мастер устраивать фокусы с исчезновениями, и у него по этой части большой опыт. — Я еще раз позвоню после посадки. Рассчитываю увидеть тебя в моем офисе между половиной десятого и десятью. Анна и Олли уже извещены, и, может быть, ты напомнишь им еще раз. Обо всем нужно позаботиться уже сегодня. Ты не мог бы позвонить в кембриджскую полицию и узнать насчет собаки? Возможно, у нее микрочип…

Наверное, это глупо, что я так ухватилась за этого пса. Что может знать о нем Филдинг? Он ведь даже на место происшествия не удосужился съездить. Тут Марино прав. Кому-то придется уйти.

Люсин «белл-407» — черный, с затемненным задним стеклом. Она открывает дверцы багажного отделения, и ветер торопливо проносится по аппарели.

Ветроуказатель стойко смотрит на север, и это одновременно хорошо и плохо. Он по-прежнему будет дуть нам в хвост, но с ним придет и штормовой фронт с дождем, градом и мокрым снегом. Марино начинает загружать мой багаж, а Люси уже обходит вертолет — проверяет антенны, статические порты, лопасти, систему экстренной посадки на воду, углекислотные баллоны, хвостовую балку, гидронасос и резервуар.

— Если за ним кто-то следил, если его кто-то скрытно записывал, то этот кто-то, поняв, что парень мертв, мог приложить руку к случившемуся, — ни с того ни с сего объявляю я. В таком случае почему бы ему не уничтожить удаленным способом записанные видеофайлы? Если не все, то, по крайней мере, те, что находятся на жестком диске и карте памяти? Разве не в его интересах сделать так, чтобы мы не нашли никаких записей и вообще ни о чем не догадались?

— Как посмотреть. — Люси берется за ручку на фюзеляже, ставит ногу на ступеньку и поднимается в кабину.

— Поставь себя на его место, — прошу я.

— Себя на его место? — Моя племянница проверяет задвижки. — Если бы я считала, что ничего особенно важного или инкриминирующего не записано, то и уничтожать бы не стала. — Она включает маленький, но мощный фонарик «шурфайр» и осматривает двигатель и его крепления.

— Почему?

Прежде чем Люси успевает ответить, ко мне подходит Марино и, обращаясь в пространство, говорит:

— Я по делам. Если кому еще надо, самое время. — Как будто он тут главный бортпроводник и его обязанность напомнить нам всем, что туалета на борту нет. Это он так ко мне подлизывается.

— Спасибо, мне не нужно, — говорю я, и он поворачивается и уходит в терминал.

— Будь я на месте наблюдателя, я бы после его смерти вот что сделала, — продолжает Люси, осматривая шланги и тюбинги, проверяя, все ли на месте и все ли в порядке. — Я бы сразу же подключилась к веб-камере, скачала все видеофайлы и, если бы не нашла ничего потенциально опасного, оставила все как есть.

Она поднимается выше — проверить несущий винт, мачту, кольцо автомата перекоса, а я жду и, только когда она спускается на площадку, спрашиваю:

— И почему бы ты оставила все как есть?

— Подумай сама.

Она идет к другой стороне вертолета, а я следую за ней. Мои вопросы часто забавляют Люси, как будто я спрашиваю ее об очевидных вещах.

— Если файлы уничтожены после его смерти, значит, это сделал кто-то другой, ведь так? — Люси светит под капот и внимательно все осматривает.

Потом снова соскакивает на аппарель.

— Разумеется, сам он стереть их уже не мог. — Я стараюсь не отвлекать ее без нужды, когда она занята предполетной проверкой, тем более когда находится под лопастями. — Поэтому если бы ты шпионила за ним и знала, что он умер, или же сама бы его убила, то оставила бы файлы и не стала бы их трогать.

— Если бы я шпионила за ним, если бы пошла в парк, чтобы убить его там, то — да, я бы оставила видеозаписи и не стала бы уносить наушники. — Люси еще раз осматривает фюзеляж. — Потому что те, кто видел его в наушниках в парке или еще до этого, стали бы спрашивать, почему они пропали. Наушники — вещь заметная.

Мы переходим к носовой части вертолета.

— К тому же, забрав наушники, мне пришлось бы забирать и спутниковое радио, залезать ему в карман, доставать, терять на все это время и надеяться, что меня никто не увидит. И что тогда делать с уже скачанными куда-то файлами? Как объяснить отсутствие записывающего устройства, если мы находим записи на домашнем компьютере или каком-то сервере? Ты же знаешь, что на это скажут. — Она открывает съемную панель над питометром, светит фонариком, наклоняется. — Каждое преступление состоит из двух вещей: самого акта и действий, направленных на то, чтобы его скрыть. В данном случае было бы разумнее оставить наушники и видеофайлы как есть, ничего не трогать, и пусть полиция или кто-то вроде нас думают, что он сам себя записывал. Марино именно так и считает, но я в этом сомневаюсь.

Люси подключает аккумуляторы. Каждый раз, выходя из вертолета на более или менее продолжительное время, она отключает их, потому что кто-то может, воспользовавшись ее отсутствием, забраться в кабину, заиграться с приборами и случайно завести двигатель. С отключенными аккумуляторами ничего такого не случится. Как бы кто куда-то ни спешил, моя племянница неизменно проводила тщательную предполетную проверку, особенно если оставляла машину без присмотра, пусть даже и на военной базе. От моего внимания не укрылось, однако, что на этот раз она проверяет все дотошнее обычного, как будто подозревает что-то или чем-то обеспокоена.

— Все в порядке? — спрашиваю я. — В полном?

— Проверяю, — говорит она, своим тоном дистанцируясь еще больше. Я чувствую ее секреты.

Люси никому не доверяет. И не должна. Мне и самой не следовало бы кое-кому доверять. Людям, которые манипулировали, лгали и утверждали, что так нужно для дела. Справедливого дела, праведного или благородного. Нуни Пьесту и Джоанну Рул задушили в постели, наверное подушками. Вот почему не было реакции тканей на повреждение. Привязанных к стульям, их насиловали, резали мачете и битым стеклом — и все после смерти. Благое, справедливое деяние, по мнению тех, кто это делал. Немыслимое, возмутительное преступление — и оно сошло им с рук. Никто не наказан по сей день. Не думай об этом. Сосредоточься на том, что впереди, а не на прошлом.

Я открываю левую переднюю дверцу и становлюсь на шасси. Ветер бьет в лицо. Извернувшись, чтобы не зацепиться за ручки управления, опускаюсь в левое кресло и пристегиваюсь. Слышу, как за спиной у меня открывает дверцу Марино. Большой, шумный и неуклюжий, он устраивается сзади, где сидит всегда. Даже если он у Люси единственный пассажир, то впереди для него места все равно нет. В вертолете двойное управление, и Марино вполне может что-то задеть, на что-то наткнуться или опереться, потому что он не думает. Просто не думает.

Люси занимает свое место и начинает еще одну предполетную проверку. Я помогаю ей тем, что отмечаю пункты проверки в списке. У меня никогда не возникало желания летать на вертолетах, которыми управляла моя племянница в последние годы, ездить на ее мотоциклах или итальянских спорткарах, но я справляюсь с ролью второго пилота и помогаю с картами и авионикой. Я знаю, как переключить радио на нужную частоту и ввести информацию в транспондер или систему радиопеленгации. В крайнем случае я могла бы, наверное, даже посадить вертолет, хотя вышло бы не очень изящно.

— Концевые выключатели в положении «выключено», — продолжаю я.

— Есть.

— Прерыватели включены.

— Есть.

Мы идем вниз по ламинированному пластиком списку, и проворные пальчики Люси касаются всего, что я называю.

Она включает бустерный двигатель и переводит дроссель в режим малого газа.

— Справа чисто. — Люси бросает взгляд в боковое окно.

— Слева чисто. — Я смотрю на темный пандус и скромное здание с освещенными окнами и стоящий на безопасном расстоянии «пайпер каб» под дрожащим на ветру брезентом.

Люси включает стартер, и лопасть несущего винта начинает медленно, с натугой вращаться, постепенно добавляя, тяжело, в ритме сердечного пульса, рассекая воздух, и я думаю о нем, том человеке в парке. Думаю о его страхе, о том, что услышала в трех словах. «Что за?.. Эй!..» И вскрик от боли.

Мысленно я снова и снова проигрываю ту сцену. Угол камеры вдруг меняется, она показывает голые ветки и серое небо, потом край длинного черного пальто. Оно промелькнуло в рамке за одно мгновение, может быть, секунду. Кто способен переступить через попавшего в беду человека так, словно он неодушевленный предмет, камень или бревно? Кто может оставить без внимания человека, схватившегося за грудь и упавшего на землю? Наверное, тот, кто это и сделал. Или кто-то, кто не хочет быть замешан в этом деле и имеет на то серьезную причину. Так поступают иногда свидетели нападения или наезда, которые предпочитают уехать с места происшествия, чтобы не участвовать в расследовании. Мужчина или женщина? Видела ли я обувь? Нет, только нижний край пальто или длинной юбки, потом глухой удар, и картинка снова поменялась: другие деревья и выкрашенная зеленой краской скамейка. Может быть, человек в черном пальто умышленно отбросил наушники под скамью, чтобы камера не записала что-то еще, сделанное в те секунды?

Запись нужно просмотреть еще раз, повнимательнее, но не сейчас. Айпад лежит сзади, да и времени нет. Лопасти уже взбивают воздух, и генератор подключен. Мы с Люси надеваем наушники. Она включает концевые выключатели, авионику, полетные и навигационные приборы. Я ставлю переключатель интеркома в положение «только экипаж», чтобы Марино не слышал нас, а мы не слышали его, пока Люси разговаривает с авиадиспетчером. Мы ждем от диспетчерской разрешения на взлет. Я ввожу пункты назначения в джи-пи-эс, в индикатор движущейся карты и в навигационную систему Челтона. Поправляю альтиметры. Сверяю цифровой индикатор уровня топлива и топливомер. Я дублирую почти каждое свое действие, потому что это никогда не лишнее, как говорит Люси.

Наконец башня дает добро, и мы катимся к взлетной полосе, поднимаемся и, взяв курс на северо-восток, пролетаем над Делавэром на высоте тысяча двести футов. Ветер морщинит темную воду, которая похожа на густой и быстрый поток расплавленного металла. За деревьями, словно маленькие костры, мелькают огоньки.

4

Мы меняем направление, поворачивая к Филадельфии, потому что видимость с приближением к побережью ухудшается. Я переключаю интерком — проверить Марино.

— Ты как там, сзади? — Я немного успокоилась и уже не злюсь на него так сильно. К тому же куда больше меня занимает длинное черное пальто и последнее восклицание хозяина собаки.

— Надо поскорее пройти Нью-Джерси, — слышится его голос. Марино знает, где мы находимся, потому что в заднем пассажирском отсеке на видеоэкране есть бортовая карта.

— Туман и ледяной дождь. В Атлантик-Сити условия для полета по приборам. И быстрее не получится, — говорит Люси. — Перехожу на «экипаж».

Марино снова выключен из нашего разговора; диспетчеры передают нас от одной башни к другой. У меня на коленях секционная карта Вашингтона. Я ввожу в джи-пи-эс новый пункт назначения — Оксфорд, штат Коннектикут, где у нас будет последняя заправка. Мы отслеживаем погоду по монитору и видим наползающие со стороны Атлантического океана плотные желтые и зеленые массы. Мы можем обгонять шторм, уклоняться от него, нырять под него, но лишь оставаясь над сушей. К тому же нам помогает попутный ветер, добавляя скорости, которая и без того достигает ста пятидесяти двух узлов.

— Как дела? — спрашиваю я, продолжая отслеживать вышки сотовой связи и другие воздушные суда.

— Будут еще лучше, когда доберемся до места. Думаю, нам удастся обогнать вот эту тучку. — Она указывает на дисплей погодного радара. — Но при малейшем сомнении будем садиться.

Племянница не прилетела бы за мной, если бы допускала возможность ночевки в поле. Я и не беспокоюсь. Может быть, беспокоиться о чем-то еще просто нет больше сил.

— А вообще? Ты как? — говорю я в микрофон, слегка касаясь его нижней губой. — В последние недели много о тебе думала.

— Буду лучше, когда доберемся до места. Каждый раз, когда мы уже ждем твоего возвращения, планы меняются и… Так что мы уже и думать перестали.

Мое возвращение действительно откладывалось трижды, и всегда из-за каких-то неотложных дел. Сначала в Ираке в один день были сбиты два наших вертолета. Тогда погибло двадцать три человека. Потом массовое убийство в Форт-Худе. И наконец, землетрясение на Гаити. Ситуация потребовала развертывания медслужбы, мобилизовали всех, и Бриггс не пожелал отпускать меня до завершения учебной программы. Несколько часов назад он снова попытался отсрочить мой отъезд, предложив остаться в Довере. Как будто не хотел, чтобы я вернулась домой.

— Я уже думала, что вот мы прилетим в Довер и узнаем, что ты остаешься еще на неделю, две недели или даже на месяц, — добавляет Люси. — Но ты все же закончила.

— Наверное, я им просто надоела.

— Будем надеяться, ты возвращаешься домой не только для того, чтобы повернуться и снова уехать.

— Я сдала экзамены. Программа выполнена. Пора заняться своим делом.

— Кому-то определенно надо. Это уж точно.

Слушать очередные обвинения в адрес Джека Филдинга у меня нет ни малейшего желания.

— В остальном все хорошо? — спрашиваю я.

— Гараж почти закончили. Большой, на три автомобиля, плюс мойка. Если, конечно, ты не против тандемной парковки. — Начав с гаража, Люси как бы напоминает, насколько я оторвалась от того, что творится в моем собственном доме. — Уложили прорезиненное покрытие. Сигнализация еще не готова. Не хотели возиться с предохранителями, а я не согласилась. К сожалению, одно из тех старых окон с волнистым стеклом апгрейда не перенесло, так что теперь у тебя в гараже гуляет ветерок. Ты об этом знала?

— Бентон, наверное, знал.

— Ну, Бентон был занят. У тебя есть частота Милвилла? По-моему, один-два-три-точка-шесть-пять.

Я проверяю по карте, подтверждаю, ввожу данные в систему и предпринимаю еще одну попытку:

— Что у тебя нового?

Я хочу знать, что еще ждет меня дома, кроме мертвеца в холодильнике морга. Люси о себе говорить не желает, поэтому и винит Бентона в том, что он занят. Понимать ее буквально в такие минуты нельзя. Она как натянутая струна. Приникла к панели, бегает глазами по приборам и экранам радаров, выглядывает тревожно в окно, как будто ожидает, что мы вот-вот вступим в воздушный бой, или нас поразит молния, или что-то сломается. С ней что-то не так, или, может, это просто я не в настроении.

— У Бентона трудное дело. Плохое.

Мы оба знаем, что я имею в виду. Об этом много говорят в новостях. На прошлой неделе Джонни Донахью, пациент медицинского центра Маклина и студент Гарварда, признался в убийстве шестилетнего мальчика, совершенном с помощью пневматического молотка. Бентон считает, что Джонни оговаривает себя, чем серьезно осложняет жизнь полицейским и окружному прокурору. Людям хочется верить, что признание подлинное, они не желают, чтобы такие, как Донахью, оставались на свободе. Интересно, как прошла сегодняшняя эвалюация. Просматривая видеофайл, я видела, как черный «порше» Бентона выезжал с нашей дорожки в то самое время, когда молодой человек в наушниках проходил мимо с собакой. Бентон собирался за картой Джонни Донахью. Их разделили считаные мгновения. Человеческая паутина, соединяющая всех живущих на земле, соединила нас.

— Будем держать один-два-семь-точка-три-пять, тогда сможем отслеживать Фили, — говорит Люси. — Думаю, должно получиться, если только та штука не отодвинет.

Она указывает на зеленые и желтые формы на дисплее погодного радара, свидетельствующие о приближении штормового фронта, который отжимает нас к северо-западу, к ярким огням Филадельфии, ее небоскребам.

— У меня все хорошо. Извини, что с ним так получилось; вижу, ты злишься. — Она показывает большим пальцем за спину, имея в виду Марино. — Что еще он натворил, кроме того, что был в своем репертуаре?

— Ты слышала его разговор с Бриггсом?

— Это было в Уилмингтоне. Пока я расплачивалась на заправке.

— Он не должен был ему звонить.

— Бесполезно. Все равно что приказывать Джет-рейнджеру не пускать слюни, когда я достаю что-то вкусненькое. У Марино рефлекс — стоит Бриггсу появиться, как он уже готов выложить ему все, что знает. Не понимаю, почему ты именно сейчас так удивляешься? — Люси знает, что я отвечу, но все равно спрашивает, как будто прощупывает меня, ищет что-то.

— Может быть, потому, что именно сейчас его болтливость создала особенно большую проблему.

Я рассказываю ей о требовании Бриггса переправить тело в Довер. Рассказываю о том, что у главы Службы медэкспертизы Вооруженных сил есть информация, которой он не желает делиться. Или, может быть, он просто утаивает от меня что-то важное. Не исключено, что из-за Марино. Из-за той каши, которую он заварил, действуя через мою голову.

— Не думаю, что на этом все кончится, — говорит Люси, и в этот момент диспетчер называет наш бортовой номер.

Она нажимает переключатель на ручке управления, отвечает диспетчеру, а я, пока племянница получает инструкции от службы слежения, перехожу на следующую частоту. Мы прыгаем из одной зоны ответственности в другую, формы на погодном радаре преимущественно желтые, и они гонятся за нами с юго-востока, неся с собой сильные дожди. На большой высоте дождь особенно опасен, потому что охлажденные водяные капли попадают на ведущую кромку лопастей и там замерзают. Я смотрю на плексигласовое стекло, но не вижу ни одной капельки. Интересно, что имела в виду Люси, когда говорила, что этим все не кончится?

— Ты заметила, что было в его квартире? — звучит в наушниках голос Люси. Наверное, она говорит о мертвеце в парке и видеофайле в его камере.

— Ты сказала, что этим все не кончится. — У меня свои вопросы, и мне важно сначала получить ответы на них. — Можно подробнее?

— Я бы сразу сказала, но не хотела, чтобы Марино услышал. Он все равно ничего не заметил, а я тыкать пальцем не стала, потому что хотела сначала поговорить с тобой. И вообще, ему, может быть, и знать ни о чем не нужно.

— Во что ты не стала тыкать пальцем?

— Я так думаю, что Бриггс и сам все увидел, — продолжает Люси. — У него и времени было больше, чем у тебя, и видео он просмотрел не раз, а может, и еще кому-то показал. Так что Бриггс, конечно, узнал ту металлическую штуковину у двери, такое жутковатое шестиногое пресмыкающееся с проводами, размером со стиральную машину или сушилку. Камера захватила ее только на секунду, когда он выходил с собакой на прогулку. Уж ты-то ее, конечно, не могла пропустить.

— Я заметила что-то, но мне это показалось странной металлической скульптурой. — Похоже, я пропустила какое-то пояснение Люси.

— Это робот, — говорит Люси. — И не просто робот, а прототип, разработанный для военных, тактический пэкбот для иракского контингента. Потом ему придумали новое назначение, но и оно сорвалось.

В голове у меня как будто вспыхивает огонек. Что-то смутно знакомое выступает из памяти, и неприятное, мерзкое чувство начинает вылезать откуда-то из глубины, карабкаясь к свету.

— Этот образец долго не протянул, — продолжает она, и теперь я, кажется, понимаю, о чем идет речь.

РЭБП. Робот-эвакуатор для боевых потерь. Боже мой.

— В производство его так и не запустили, потом он устарел и был заменен более усовершенствованными образцами, способными переносить тяжести в условиях самого сложного рельефа. Например, четвероногий «биг дог», которого можно увидеть на «ютубе». Этот страшила может хоть целый день таскать тяжести в самых неподходящих условиях, прыгать как олень и сохранять равновесие, если споткнется, поскользнется или получит пинка.

— РЭБП, — повторяю я. — Но зачем кому-то держать в квартире пэкбот вроде РЭБПа? Наверное, я чего-то не понимаю.

— Ты ведь видела его своими глазами, да? Когда участвовала в тех дебатах на Капитолийском холме? И ты правильно все понимаешь. Именно о РЭБПе я и говорю.

— Нет, я его не видела. — Нам показали только демонстрационный ролик, после чего у меня и возникли разногласия со многими коллегами, особенно с Бриггсом. — Но зачем кому-то держать такую штуковину в квартире?

— Да, жутковатая игрушка. Похожа на гигантского, работающего на бензине механического паука. Передвигается медленно, на коротких неуклюжих ногах, а впереди у нее две пары захватов, как у Эдварда руки-ножницы[14]. И при этом визжит, будто цепная пила. Увидишь перед собой такую, помчишься, как заяц, или, может, гранатой в нее запустишь.

— Но в квартире… Зачем? — Я вспоминаю демонстрационные ролики, показавшиеся мне отвратительными, и горячие, переросшие затем в неприятные стычки дебаты с коллегами, в том числе с Бриггсом, в Службе медэкспертизы, Армейском медицинском центре Уолтера Рида и сенате.

РЭБП. Типичный образчик недальновидности, автомат, ставший источником разногласий в военных и медицинских кругах. Проблема коренилась не в технологии, а в том, как ее предполагалось использовать. Я и сейчас хорошо помню одно летнее утро в Вашингтоне — от тротуара, заполненного приехавшими в столицу бойскаутами, поднимались колышущиеся волны жара, — когда мы с Бриггсом схватились в горячем споре. Мы оба были в форме, и оба чувствовали себя в ней неудобно. Помню, что, проходя мимо Белого дома, я с тяжелым сердцем размышляла о том, что будет дальше. Какие еще бесчеловечные технологии будут нам предложены? А ведь это было десять лет тому назад, в «каменном» по сравнению с теперешним веке.

— Я думаю — и даже уверена, — что именно эта штука и стоит у него в квартире, — говорит Люси. — А на «ибэе» такое не купишь.

— Может быть, модель. Копия.

— Ни в коем случае. Я смотрела в приближении и видела характерные следы, потертости и царапины, которые остаются после использования робота на пересеченной местности. Видела даже оптико-волоконные коннекторы. РЭБП не был беспроводным, и в этом один из многих его недостатков. Современные роботы почти полностью автономны, укомплектованы бортовыми компьютерами и получают информацию через сенсоры, управление которыми осуществляется с портативного пульта. Новейшие системы управления можно носить с собой. Например, у военных есть роботы-«мечи»[15] — гуммированное покрытие, установлены на гусеничном шасси, контролируются с расстояния до тысячи метров. Представь себе роботопехоту, вооруженную легкими ручными пулеметами М-249. Мне от этого немного не по себе, и я знаю, как ты воспринимаешь такую информацию.

— Не уверена, что для моих чувств существуют подходящие слова.

— Три отделения «мечей» сейчас в Ираке, но оружие пока что не применяли. Никто пока не знает толком, как заставить робота принять решение — выносить или нет тело погибшего с поля боя. Искусственный эмоциональный интеллект. Перспектива довольно пугающая, но отнюдь не невозможная.

— Роботов нужно использовать в мирных целях, для наблюдения, транспортировки.

— Это ты так считаешь, но согласны с тобой далеко не все.

— Роботы не должны принимать решения о вопросах жизни и смерти. Как и автопилот не должен решать, стоит ли нам проходить через эти тучи.

— Автопилот вполне мог бы принять такое решение, если бы вертолет имел сенсоры влажности и температуры. А если добавить еще силовые преобразователи, то и летал бы он сам по себе, как перышко. Еще немного сенсоров, и я тебе уже не понадоблюсь. Забирайся в кабину, садись и нажимай кнопку. Как в «Джетсонах»[16]. Звучит безумно, но чем безумнее, тем больше шансов на успех. Спроси в АПИ. Ты хотя бы представляешь, сколько денег АПИ инвестировало в Кембридж?

Люси опускает ручку управления. Мы теряем высоту и скорость, а из темноты накатывает очередной грозовой фронт.

— Кроме того, что вложило в ЦСЭ.

Настроение у Люси изменилось, даже лицо стало другим, и она больше не старается скрывать свое состояние. Я знаю это ее настроение. Слишком хорошо знаю. В последнее время она в нем пребывала редко, но приметы распознаются легко, как симптомы на время отступившей болезни.

— Компьютеры, робототехника, синтетическая биология, нанотехнологии — чем несуразнее идея, тем лучше. Такого понятия, как «сумасшедший ученый», теперь уже не существует. Можно выдать самое невероятное изобретение, а потом узнать, что оно уже используется где-то, что твоя новость уже устарела.

— Значит, ты предполагаешь, что мужчина, умерший в Нортон’с-Вудс, связан с АПИ.

— В каком-то качестве — да, связан. Прямо или косвенно — не знаю, — отвечает Люси. — РЭБП больше не используется ни в военной, ни в каких других областях. Но лет восемь или десять назад, когда начались разговоры о «звездных войнах», АПИ открыло финансирование разработок по робототехнике, биотехнологиям и компьютерному конструированию для применения в военных и разведывательных целях. И в нашей области тоже, во всем, что касается мертвых или погибших в бою.

Именно АПИ финансировало исследования и разработку технологии «радпат», которой мы пользовались, проводя сеансы виртуальной аутопсии в Довере и теперь в ЦСЭ. АПИ оплатило и мою стажировку, растянувшуюся с четырех до шести месяцев.

— Значительная часть грантов на проведение научно-исследовательских работ направляется в лаборатории, расположенные в районе Кембриджа, в Гарвард и МТИ. Помнишь, когда все стало ориентироваться на войну?

Теперь уже не просто вспомнить время, когда было не так. Война стала нашей национальной индустрией, как некогда автомобили, сталь и железные дороги. Мы живем в опасном мире, и я не верю, что ситуация когда-нибудь изменится.

— Кому-то в голову пришла замечательная идея использовать роботов вроде РЭБПа в районе боевых действий для эвакуации убитых и раненых, чтобы не рисковать жизнью их товарищей, помнишь? — говорит Люси.

Эта идея была не столько блестящей, сколько неудачной. В высшей степени неразумной, как я считала тогда и считаю до сих пор. Она-то и развела нас с Бриггсом по разные стороны баррикад. Конечно, он ни за что не признается, что это я спасла его от совершения большой ошибки, которая могла бы сильно подпортить его репутацию.

— Ее всесторонне изучили и благополучно отложили до лучших времен, — добавляет Люси.

Отложили только лишь потому, что ее практическое осуществление предполагало бы, что именно роботу надлежало бы решать судьбу человека, определять, ранен он или уже мертв.

— Министерству обороны крепко досталось тогда за этот проект. Многие сочли его жестоким и бесчеловечным.

Досталось министерству вполне заслуженно. Солдаты не должны умирать в стальных лапах механического существа, вытаскивающего их с поля боя, из подбитой машины или из-под развалин обрушившегося здания.

— Я к тому веду, что более ранние поколения этой технологии были похоронены самим министерством, отправлены на склады металлолома или растащены по частям. И тем не менее парень, который лежит сейчас в твоем холодильнике, имел у себя дома такую вот игрушку. Где он ее раздобыл? Очевидно, у него были какие-то связи. Дальше. На кофейном столике лежала чертежная бумага. Следовательно, он изобретатель, разработчик, инженер, что-то в этом роде, и так или иначе причастен к секретным проектам, требующим высокой степени допуска. При этом он сам — человек штатский.

— Почему ты так уверена, что он штатский?

— Уверена. У него нет никакой специальной подготовки, нет опыта, и он точно не правительственный агент и не военный разведчик, иначе не разгуливал бы, слушая музыку и вооруженный дорогим пистолетом со спиленным серийным номером и, скорее всего, купленным на улице. Профессионал имел бы при себе что-то такое, чей путь невозможно проследить, что-то, чем пользуешься один раз и выбрасываешь…

— А оружие еще не отследили? — уточняю я.

— Насколько мне известно, нет, и это, конечно, смешно. Он ведь не какой-то нелегал и не жил под чужим именем. Лично я думаю, что он боится. — Люси говорит это так, словно констатирует истину. — То есть боялся, — поправляется она. — Кто-то держал его под наблюдением — по крайней мере, я так полагаю, — и вот теперь он мертв. Это не совпадение. И я предлагаю тебе быть крайне осторожной в разговоре с Марино.

— Он иногда сильно ошибается в суждениях, но укокошить меня пока не пытался.

— А еще он не перегружен интеллектом, как ты, и его соображения хватает ровно настолько, чтобы не обсуждать дела со своими приятелями в боулинге и не трепаться с репортерами. Зато он полностью доверяет таким, как Бриггс, потому что испытывает священный трепет перед военной формой. — Такой встревоженной и хмурой я не видела племянницу уже давно. — В подобных случаях тебе следует говорить с Бентоном или со мной.

— Ты уже рассказала ему то, что сейчас рассказала мне?

— Будет лучше, если про РЭБП объяснишь Марино ты, потому что сам он понять это не сможет. Его ведь не было рядом, когда ты изучала эту тему в Пентагоне. Ты расскажешь ему, и мы все сможем об этом поговорить. Ты, он, я — и этого достаточно, по крайней мере пока, потому что ты не знаешь, кто есть кто, а нам позарез нужно выстроить все факты и понять, кто с нами и кто против нас.

— Если я не могу доверять Марино в таком деле или, если уж на то пошло, в любом другом, то зачем он вообще мне нужен? — Я оправдываюсь и поэтому резка, ведь Марино был идеей Люси.

Это она предложила взять его в ЦСЭ шефом оперативных расследований и сама же с ним договорилась, хотя, по правде сказать, особенно стараться и не пришлось. Марино никогда в этом не признается, но жить там, где нет меня, он не хочет. Как только стало известно, что я перебираюсь в Кембридж, ему вдруг разонравилась служба в нью-йоркской полиции. Он разочаровался в помощнике окружного прокурора Джейми Бергер, к офису которой был приписан. Мало того, у него обострилась старая вражда с домовладельцем в Бронксе. Начались жалобы на нью-йоркские налоги, которые он безропотно платил уже несколько лет. Как можно жить в городе, где негде прокатиться на мотоцикле и некуда поставить грузовичок, вопрошал Марино, хотя ни первого, ни второго у него тогда не было. В общем, ему ничего не оставалось, как переехать.

— Дело не в доверии, а в признании возможностей и ограниченностей. — В устах Люси такое заявление звучит манифестом гуманизма. Обычно люди для нее просто никчемны или даже вредны и полностью заслуживают наказания, которое она для них определяет самостоятельно.

Люси умело манипулирует обеими ручками, набирая скорость и оставаясь одновременно ниже туч. Ночь вокруг непроницаемо темна, и в какие-то минуты я не вижу внизу ни единого огонька — это означает, что мы пролетаем над лесом. Я перехожу на частоту авиабазы Макгуайр, чтобы следить за ее воздушным пространством и одновременно одним глазком поглядывать на систему предупреждения столкновений. Похоже, кроме нас, других летательных аппаратов в воздухе нет.

— Я, возможно, и допустила ошибку, взяв Марино на работу. И может быть, совершила еще больший промах, когда приняла Филдинга.

— Не «может быть», а наверняка. И не впервые. Джек бросил тебя в Уотертауне и уехал в Чикаго, где тебе и следовало бы его оставить.

— Надо признать, в Уотертауне мы лишились финансирования. Джек знал, что офис, скорее всего, закроется, и в итоге именно так и случилось.

— Но он ушел не поэтому.

Я молчу, потому что Люси права. Не поэтому. Филдинг решил уехать в Чикаго, потому что его жене предложили там работу. Через два года он попросился назад. Сказал, что хочет работать со мной. Что ему недостает всей его большой семьи. Люси, Марино, Бентона и меня. Одной большой, счастливой семьи.

— Но дело не только в этом, — продолжает Люси. — У тебя там со всеми были проблемы.

— Значит, никого не надо было принимать. В том числе и тебя.

— Может быть, и меня тоже. Я ведь не командный игрок.

Ее уже выставили из ФБР и АТО[17]. Сомневаюсь, что моя племянница способна вообще кому-то подчиняться, в том числе и мне.

— Как хорошо вернуться домой, — замечаю я.

— В том-то и проблема с такого рода учреждениями, которые, кто бы там что ни говорил, по сути одновременно и гражданские, и военные, подпадают под местную и федеральную юрисдикцию да еще имеют академические связи. Ни то ни се. Штатные работники не понимают, как им вести себя, и не могут удержаться в рамках, даже если и представляют себе, какими пределами ограничены. Я давно тебя об этом предупреждала.

— Предупреждений не помню. Помню только указания.

— Давай переключимся на частоту Лейкхерста и перейдем на ПВП[18], — решает Люси. — Нас уже отнесло на запад, а теперь еще и боковой ветер отнимет узлов двадцать, так что как бы не пришлось ночевать в Харрисберге или Аллентауне.

5

Лопасти поднимают ветер, и подхваченные им снежинки вьются и кружатся, как обезумевшая мошкара, в свете посадочных прожекторов. Мы садимся на деревянную площадку. Полозья осторожно касаются земли и тут же тяжело раздвигаются под весом машины. От контрольного пункта к нам приближаются четыре пары фар. Медленно переползая через аппарель, они выхватывают из темноты падающий снег. Я узнаю силуэт зеленого «порше» Бентона, потом «субурбан» и «рейнджровер», оба черные. Четвертый автомобиль, элегантный темный седан с хромированной радиаторной решеткой, мне незнаком. Люси и Марино приехали, должно быть, раздельно и, что вполне разумно, оставили машины на служебной стоянке. Моя племянница всегда прибывает в аэропорт заблаговременно, чтобы подготовить вертолет к полету и самой проверить все узлы и системы, от питометра на носу до стрингера на хвостовой балке. Я давненько не видела ее такой сосредоточенной и серьезной и теперь, пока мы сидим и ждем, когда она все закончит, пытаюсь вспомнить, при каких обстоятельствах это было в последний раз, чтобы, оттолкнувшись от них, постараться понять, что происходит. Сама Люси конечно же ничего не скажет.

Она вообще никогда ничего не говорит, если это не вписывается в ее глобальный план, и вытянуть из нее информацию невозможно, пока она сама не будет готова ее предложить, чего не случается в экстремальных ситуациях. Скрытность — ее способ существования. Люси гораздо комфортнее быть кем-то, чем собой. Так повелось с ранних лет. В секретности она черпает силу, риск и опасность дают ей энергию. Чем реальнее угроза, тем для нее лучше. Пока что она рассказала мне лишь о том, что странный механизм в квартире мертвеца — это забытая модель пэкбота, разработанного на деньги АПИ робота, предназначавшегося для эвакуации пострадавших с поля боя, этакий механический Мрачный Жнец[19]. Несколько лет назад я отчаянно боролась с этим бесчувственным и абсолютно неуместным чудовищем, но даже и сам любопытный факт присутствия РЭБПа в квартире мертвеца не объясняет загадочного поведения Люси.

Когда еще она пугала меня так сильно? Не просто пугала — такое случалось не раз, — но до такой степени, что я всерьез опасалась, как бы она не загремела в тюрьму? Пожалуй, лет семь или восемь назад, после возвращения из Польши, куда ее посылали с некой секретной миссией, связанной каким-то образом с Интерполом. Подробности этой операции до сих пор остаются неясными. Может быть, Люси и рассказала бы что-то, если бы я надавила посильнее, но давить я не хочу. Уж лучше пребывать в неведении. Мне вполне достаточно и того, что я знаю. Даже более чем достаточно. Я бы никогда не сказала этого, если бы дело касалось чувств Люси, ее здоровья или общего благополучия, потому что она бесконечно дорога мне. Но что касается некоторых загадочных аспектов ее образа жизни, это не будоражит моего любопытства. Ради ее блага, да и моего собственного тоже, я никогда не стану расспрашивать ее о некоторых деталях и подробностях. Есть истории, слушать которые мне совершенно не хочется.

В последний час полета моя племянница становилась все более озабоченной, нетерпеливой и бдительной. Причем ее бдительность обладала особыми свойствами. Бдительность — это то оружие, которое она вытаскивает, когда ощущает угрозу и переключается в особый режим, немного меня пугающий. В Оксфорде, штат Коннектикут, где мы останавливались для дозаправки, она ни на секунду не оставляла вертолет без присмотра. Лично проследив за заправкой с автоцистерны, Люси заставила меня стоять на холодном ветру, пока сама бегала в сервисный центр, чтобы расплатиться. Что касается Марино, то он права нести, как она выразилась, караульную службу не заслужил. По ее словам, когда они утром, по пути в Довер, заправлялись в Уилмингтоне, он так разболтался по телефону, что совсем забыл о безопасности и даже не замечал, что происходит у него под носом.

Наблюдая за ним из окна станции, она видела, как Марино расхаживает по площадке, прижав к уху телефон, жестикулируя и, несомненно, расписывая Бриггсу во всех подробностях, как человек, считавшийся мертвым и помещенный в холодильную камеру, вдруг оказался живым. За все время, докладывала мне Люси, Марино даже ни разу не посмотрел в сторону вертолета и не обратил внимания на другого пилота, который, подойдя к их машине, не только осмотрел ее, но и заглянул в кабину, а потом, присев, долго рассматривал систему ночного видения FLIR и поисковый прожектор «найтсан». Марино и в голову не пришло, что дверцы не заперты, что топливный бак открыт и что добраться до жизненно важных органов вертолета — трансмиссии, двигателя, редуктора — проще простого, нужно всего лишь нажать на защелки.

А дальше — еще проще. Немного воды в топливный бак, срыв пламени и самовыключение двигателя. Или можно добавить чего-то — дорожной пыли, масла или воды — в гидравлическую жидкость, и система управления выйдет из строя, как случается и с автомобилем, но только на вертолете все немного серьезнее, потому что под тобой две тысячи футов пустоты. Если же требуется устроить настоящий переполох, подсыпь чего-нибудь в гидравлическую жидкость и топливо, и тогда тебе гарантированы и отказ двигателя, и одновременный выход из строя гидравлики. Все это Люси описывала с жуткими подробностями, пока мы летели, отключив от связи Марино. Совсем плохо, объясняла она, если такое случится в темноте, когда вынужденная посадка становится очень нелегким делом. В таком случае пилоту остается только надеяться на то, что под ним нет ни деревьев, ни линии электропередачи, ни каких-либо других препятствий.

Больше всего, конечно, Люси боится взрывного устройства. Она просто одержима взрывчатыми веществами вообще и тем, как эти вещества используются и кто их использует против нас, включая правительство Соединенных Штатов, которое применит все, что потребуется, если это будет отвечать его интересам. Вот так я сидела и слушала, все глубже погружаясь в депрессию, пока моя племянница распиналась о том, как «элементарно» заложить бомбу, сунув ее под багаж или коврик сзади, чтобы взрывом уничтожило расположенный под задними сиденьями главный топливный бак. И вот тогда вертолет превращается в настоящий крематорий, закончила Люси, повернув ход моих мыслей к тому солдату в бронемашине и его несчастной матери, обвинявшей меня по телефону. На протяжении всего полета каждое описываемое племянницей несчастье отзывалось в моем воображении соответствующей ассоциацией, вызывало яркие примеры из моих прошлых дел. Я знаю, как люди умирают. Знаю, что случится со мной, если я умру.

Люси выключает дроссель, и, как только лопасти останавливаются, дверца автомобиля Бентона открывается. Свет внутри гаснет. Темно и в двух других внедорожниках. У полицейских и федеральных агентов, даже бывших, свои причуды. Они никогда не садятся спиной к дверце. Не любят пристегиваться ремнями безопасности. И предпочитают не включать внутреннее освещение в машине. Их приучили избегать засад и всего того, что может воспрепятствовать быстрому отступлению. Они стараются по возможности не становиться освещенными мишенями. И они всегда начеку, всегда настороженны, хотя и не так бдительны, как Люси в последние несколько часов.

Бентон подходит к посадочной площадке и ждет, сунув руки в карманы черного замшевого пальто, которое я подарила ему много лет назад на Рождество. Ветер треплет его седые волосы. Высокий и подтянутый, он стоит неподвижно на фоне разыгравшейся снежной ночи. Черты лица в неверных движениях тени и света кажутся особенно резкими. Каждый раз, когда мы встречаемся после долгого расставания, я смотрю на него, словно на незнакомца, и каждый раз меня влечет к нему с той же силой, что и тогда, в Вирджинии, когда я только-только получила должность и стала первой женщиной в Америке, возглавившей Службу судебно-медицинской экспертизы. А он в это время уже был легендой в ФБР, звездным профайлером и начальником того, что называлось тогда отделом поведенческих структур в Квантико. Он вошел в конференц-зал, и я вдруг разнервничалась и почувствовала себя очень неуверенно, хотя это и не имело никакого отношения к серийным убийствам, расследованием которых мы тогда занимались.

— Знаешь этого парня? — спрашивает Бентон, когда мы обнимаемся при встрече. Он легко касается губами моих губ, я ловлю лесной аромат лосьона и на мгновение прижимаюсь щекой к мягкой коже пальто.

Я смотрю на мужчину, только что вышедшего из седана, темно-синего или черного «бентли» с глухо ворчащим могучим двигателем. Высокий, грузный, с отвисшим подбородком и редеющими волосами, которые нещадно треплет ветер. На нем длинное пальто с высоко поднятым воротником, руки в перчатках. Вежливо остановившись в сторонке, он напоминает невозмутимого шофера лимузина. Похоже, его больше интересует Бентон.

— Должно быть, ждет кого-то еще, — говорю я.

Незнакомец смотрит на вертолет и снова на Бентона.

— Или что-то перепутал.

— Я могу вам помочь? — Бентон подходит к нему.

— Я ищу доктора Скарпетту.

— И зачем вы ищете доктора Скарпетту? — Тон у Бентона дружелюбный, но твердый, и раскрывать карты он не торопится.

— Меня послали сюда с передачей и инструкциями, согласно которым доктор Скарпетта должен быть на вертолетной площадке. Вы ведь состоите на службе? Может быть, в Министерстве национальной безопасности? Я вижу FLIR, прожектор, специальное оборудование. Все самое современное. Какая у него скорость?

— Я могу быть вам полезен?

— Мне нужно передать кое-что лично доктору Скарпетте. Это вы? Меня проинструктировали, и я должен попросить у вас удостоверение личности. — Шофер наблюдает, как Люси и Марино выгружают мои вещи из пассажирского и багажного отделений. Я его не интересую, пока он удостоил меня лишь беглым взглядом. Для него я жена высокого симпатичного мужчины с седыми волосами. Незнакомец думает, что доктор Скарпетта — это Бентон и вертолет принадлежит ему.

— Давайте поторопимся, а то вот-вот разыграется пурга, — предлагает Бентон и направляется к «бентли». Шоферу не остается ничего иного, как следовать за ним. — Я слышал, метеорологи обещают от шести до восьми дюймов, но похоже, выпадет больше. Ну и зима. А вы откуда? Не здешний, так ведь? Откуда-то с юга. Думаю, из Теннесси.

— Неужели заметно? Я ведь здесь уже двадцать семь лет. Придется еще поработать, чтобы говорить, как янки. Я из Нашвилла. Служил на Шестьдесят шестой авиабазе и уезжать не планировал. Я не пилот, но управляю аппаратом хорошо. — Шофер открывает дверцу и заглядывает внутрь. — Вы сами летаете? Я в вертолете даже не сидел ни разу. Сразу понял, что машина не армейская. Но если вы из ЦРУ, то, конечно, ничего мне не расскажете.

Я стою там, где оставил меня Бентон, и жду. Понимаю, что идти за ним к «бентли» нельзя, но и садиться в машину не хочу. Кто этот человек? О какой передаче он говорил? Как узнал, что доктор Скарпетта будет в Ханскоме, то ли прилетит на вертолете, то ли приедет встречать? И время…

Первым на ум приходит Джек Филдинг. Он мог знать и маршрут, и время прибытия. Я проверяю айфон. Анна и Олли ответили на мои сообщения и уже ждут нас в ЦСЭ. А вот от Филдинга ничего нет. Что с ним такое? Похоже, что-то серьезное. А может быть, привычная для него безответственность, безразличие, психологическая неустойчивость. Надеюсь, у него все в порядке, он не болен и не ругается с женой. Я вижу, как Бентон кладет что-то в карман пальто и направляется к внедорожнику. Это его сигнал мне — садись и не задавай вопросов. Он спокоен, не напряжен и с шофером разговаривал вполне дружелюбно, но в разговоре, похоже, проявилось что-то, что ему не понравилось.

— В чем дело? — спрашиваю я, захлопнув дверь. Марино открывает багажник и начинает загружать мои вещи.

Бентон включает обогрев, но не отвечает. Марино подходит к моей дверце и стучит пальцем по стеклу.

— Это кто еще такой? — Он смотрит в сторону «бентли». Снег уже покрывает козырек бейсболки и тает на его очках.

— Сколько человек знали о том, что вы с Люси собирались сегодня в Довер? — Бентон поворачивается к Марино.

— Генерал. Капитан… как ее там… Аваллон, когда я звонил и пытался передать сообщение доку. Ну и несколько человек в нашем офисе. А что?

— И больше никто? Может, ты разговаривал с кем-то из кембриджской полиции или «скорой»?

Марино, задумавшись, молчит. На его лице тень сомнения. Он не уверен, говорил кому-то что-то или нет. Пытается вспомнить, прикидывает. Если он и сморозил глупость, признаваться в этом не хочет — ему уже не раз указывали на несдержанность и болтливость. Слушать новые укоры в свой адрес Марино не желает. С другой стороны, информация о том, что они с Люси летят за мной в Делавэр, большим секретом не являлась, и требовать от него соблюдения каких-то особых мер предосторожности было бы несправедливо. Из того, где я нахожусь, никто тайны не делал, все все знали, что я вернусь завтра.

— Если кому-то и сказал, большой беды в этом нет. — Бентон, похоже, думает о том же. — Я просто пытаюсь выяснить, откуда посыльный узнал, что вертолет будет именно здесь, вот и все.

— Что же это за посыльный такой, на «бентли»? — интересуется Марино.

— Такой, что знал не только ваш маршрут, но и бортовой номер вертолета, — отвечает Бентон.

— Черт бы побрал этого Филдинга. Что он вообще думает? Облажался по полной. — Марино снимает свои старые, в проволочной оправе очки, но вытереть стекла ему нечем. Без них его лицо выглядит непривычно голым и незнакомым. — Я говорил кому-то, что ты, скорее всего, вернешься сегодня, а не завтра. Это к тому, что да, кое-кто знал. Из-за проблемы с тем парнем, у которого открылось кровотечение. — Он смотрит на меня и мрачно добавляет: — Но Филдинг точно знал все твои планы и бортовой номер вертолета, потому что и сам в нем бывал. Тебе просто не все еще известно.

— Об этом поговорим позже, — останавливает его Бентон.

— Он тебя подставляет, — продолжает Марино.

— Сейчас не время. — В голосе Бентона слышны предостерегающие нотки.

— Метит на твое место. Или, может, не хочет, чтобы ты его занимала. — Марино снова смотрит на меня, потом сует руки в карманы кожаной куртки и отступает от окна. — Добро пожаловать домой, док. — Снежинки залетают в окно, ложатся на лицо и шею и тают, холодя кожу. — Неплохо бы помнить, кому тут можно по-настоящему доверять. — Он еще раз смотрит на меня, и я поднимаю стекло.

Маячки мигают красным и белым на законцовках крыльев припаркованных самолетов. Мы медленно направляемся к только что открывшимся воротам. «Бентли» проезжает первым, остальные следуют за ним, и я замечаю, что на табличке с массачусетским номером нет слова «прокат», и это означает, что машина не принадлежит компании, предоставляющей в аренду лимузины. Ничего удивительного. «Бентли» не самый распространенный автомобиль, особенно здесь, где люди небогаты и консервативны. Даже те, которые летают на частных самолетах. «Бентли» и «роллс-ройсы» встречаются не часто, большинство предпочитают «тойоты» и «саабы». Мы проезжаем мимо офиса ФБO, одной из нескольких служб обеспечения полетов на гражданской стороне летного поля. Я кладу руку на мягкий замшевый карман, не касаясь выступающего края кремового конверта.

— Не хочешь рассказать, что случилось? — Похоже, посыльный все же отдал конверт.

— Никто не должен знать, что ты прилетела сюда или что ты можешь быть здесь. Никто не должен знать ничего ни о тебе лично, ни о твоем местонахождении. Точка. — Голос у Бентона жесткий, лицо суровое. — Очевидно, она позвонила в ЦСЭ, и Джек все рассказал. Она определенно звонила туда и раньше, а кроме Джека больше ведь некому?

Бентон не столько спрашивает, сколько констатирует, а я даже не представляю, о ком идет речь.

— Одного не пойму, почему Джек — или кто-то еще — вообще с ней разговаривал, — продолжает Бентон, но о чем бы он ни говорил, я не верю, что он чего-то не понимает. Его тон предполагает что-то совершенно иное. Он даже нисколечко не удивлен.

— Кто? — спрашиваю я. — Кто звонил в ЦСЭ?

— Мать Джонни Донахью. Ясно же, что это ее шофер. — Он кивает в сторону идущей впереди машины.

«Дворники» со скрипом скребут по стеклу, сметая снежную кашицу. Я смотрю на задние габаритные огоньки «бентли» и пытаюсь осмыслить сказанное Бентоном.

— Надо посмотреть, что там такое.

— Это улика. Вещественное доказательство. И изучать его нужно в лаборатории.

— Я должна знать, что это.

— Я закончил сегодня эвалюацию, — напоминает Бентон. — И знаю, что мать Джонни несколько раз звонила в ЦСЭ.

— Откуда ты знаешь?

— Джонни сказал.

— Тебе сказал что-то пациент психиатрического отделения. Действительно, надежная информация.

— Я провел с ним в общей сложности почти семь часов и не верю, что он кого-то убил. Я вообще многому не верю. Но, судя по тому, что мне известно, его мать действительно звонила в ЦСЭ.

— Неужели она думает, что мы станем обсуждать с ней дело Марка Бишопа?

— В наше время люди полагают, что любая информация является общественным достоянием, и у них есть право ее знать. — Такого рода обобщения совсем не в духе Бентона, и его вывод, основанный на ничем не подкрепленном предположении, представляется мне попыткой уйти от прямого ответа. — У миссис Донахью тоже проблема с Джеком, — добавляет он, и теперь уже я склонна ему верить.

— Джонни сказал тебе, что у его матери какая-то проблема с Джеком. А с чего бы это ей составлять о нем свое мнение?

— Мне пока еще не все понятно. — Бентон не сводит глаз с заснеженной дороги. Метет все сильнее, снег врывается в свет фар и бьется о стекло.

Я знаю, когда Бентон что-то от меня скрывает, и обычно ничего не имею против. Обычно, но не сейчас. Меня так и тянет достать конверт из его кармана и посмотреть, на что именно кто-то, предположительно миссис Донахью, хочет открыть мне глаза.

— Ты встречался с ней? Разговаривал?

— Пока что мне удавалось ее избегать, хотя она и звонила несколько раз в госпиталь, пытаясь меня найти. Сейчас не самое подходящее время для разговора с ней. Да и вообще, еще рано о чем-то говорить. Ты же понимаешь.

— Если Джек или кто-то другой поделился с ней какой-то информацией, ситуация такая, что серьезней некуда. Я понимаю — или думаю, что понимаю, — твое нежелание говорить об этом, но у меня есть право знать, сделал он то, в чем признался, или нет.

— Я не знаю, что тебе известно. Не знаю, что рассказал тебе Джек.

— О чем именно?

Я не хочу признаваться Бентону и еще больше самой себе, что не помню точно, когда разговаривала с Джеком в последний раз. Наши разговоры, когда случались, были короткими и по большей части формальными, а в тот единственный раз, когда я приехала домой на праздники, встретиться с ним не получилось. Он уезжал куда-то, вроде бы с семьей. Делиться со мной деталями личной жизни Джек Филдинг перестал много месяцев назад.

— Об этом деле. Деле Марка Бишопа, — говорит Бентон. — Например, обсуждал ли Джек с тобой что-то, когда это случилось?

В субботу 30 января шестилетний Марк Бишоп играл на заднем дворе своего дома в Салеме, примерно в часе езды отсюда, когда кто-то всадил ему в голову несколько гвоздей.

— Нет, Джек не говорил со мной об этом.

Во время убийства я находилась в Довере, и этим случаем, что было совершенно нехарактерно для него, занялся Филдинг. Прежде он никогда не работал с детьми, но теперь почему-то поступил вопреки обыкновению, и для меня это стало полной неожиданностью. Раньше он, узнав, что в морг везут ребенка, неизменно старался отвертеться, отлучиться куда-нибудь. Теперь я жалею, что не вернулась тогда домой, не поддалась порыву. Надо было сделать так, как подсказывал внутренний голос, но я не захотела поступать со своим заместителем так, как когда-то поступил со мной Бриггс. Не захотела, чтобы он подумал, будто я ему не доверяю.

— Я внимательно ознакомилась с делом, но с Джеком мы его не обсуждали, хотя я и подчеркнула, что, если возникнет необходимость, буду готова помочь. — Ловлю себя на том, что защищаюсь, а такое положение мне никогда не нравилось. — Строго говоря, Бишопом занимался Филдинг. Меня здесь не было. — Не могу остановиться. Знаю, что мои аргументы слабы, что я как будто пытаюсь оправдаться, и оттого злюсь на себя еще сильнее.

— Другими словами, поделиться деталями Джек не старался, — констатирует Бентон. — И не поделился.

— Не забывай, где я была и что делала.

— Я не говорю, что виновата ты.

— В чем виновата? И что ты имеешь в виду, говоря о «деталях»?

— Я хочу знать, расспрашивала ли ты Джека о деле Бишопа. Может быть, он избегал обсуждать его с тобой.

— Ты же знаешь, каким бывает Филдинг, когда дело касается детей. В тот раз я написала ему, что этим случаем может заняться другой медэксперт, но он взялся за него сам. Я немного удивилась, но этим все и кончилось. Со всеми отчетами я ознакомилась: полицейскими, лабораторными, самого Филдинга.

— Получается, о том, что сейчас происходит, ты ничего не знаешь.

— Получается, как ты даешь понять, что не знаю.

Бентон молчит.

— Не знаю, что происходит в самое последнее время? Ты имеешь в виду признание Донахью? — Я предпринимаю еще одну попытку. — Разумеется, я в курсе всего, что говорилось в новостях. Еще бы, студент Гарварда признался в таком убийстве. Но ты ведь клонишь к тому, что есть некие детали, о которых мне ничего не сказали.

Бентон снова молчит. Представляю, как Филдинг разговаривает с матерью Джонни Донахью. Возможно, он и рассказал ей, где меня можно найти сегодня вечером, и она отправила с письмом своего шофера, который, похоже, так и не понял, что доктор Скарпетта — женщина. Смотрю на черное пальто и в темноте различаю в кармане кремовый краешек конверта.

— Зачем кому-то в твоем офисе разговаривать с матерью человека, признавшегося в преступлении? — Вопрос Бентона звучит скорее как утверждение. Риторически. — Никакой информации о том, что ты уезжаешь из Довера именно сегодня, в прессу не просочилось. Может быть, утечка связана с другим делом? — Он имеет в виду дело парня, умершего в Нортон’с-Вудс. — Может быть, есть какое-то иное, логическое, объяснение ее осведомленности. Никак не связанное с Джеком. Я пытаюсь не замыкаться на одной версии.

По-моему, ничего такого Бентон не пытается. Он уже уверовал, что именно Филдинг рассказал обо мне миссис Донахью. Но почему? Представить не могу. Разве что прав Марино, и мой заместитель хочет, чтобы я лишилась работы.

— Мы оба знаем ответ. — Я слышу уверенность в собственном голосе и понимаю, насколько сама убеждена в виновности Филдинга. — В новостях ничего такого не сообщали. И даже если миссис Донахью каким-то образом проведала о моем возвращении, это никак не объясняет тот факт, что она знает бортовой номер вертолета Люси, время и место прибытия.

Бентон поворачивает к Кембриджу. Снежинки мельчают, но метет сильнее. Ветер налетает порывами, бьется о внедорожник, норовит столкнуть; ночь переменчива и вероломна.

— С другой стороны, шофер принял тебя за меня. Я это поняла по тому, как он обращался к тебе. Он думал, что ты — доктор Скарпетта. А ведь миссис Донахью наверняка известно, что я — не мужчина.

— Трудно сказать, что именно она знает. В деле ее сына медэксперт не ты, а Филдинг. И с формальной точки зрения ты не имеешь к нему никакого отношения. Строго говоря, ты не несешь никакой ответственности.

— Я — главная, а значит, отвечаю за все. По большому счету все дела в Массачусетсе, подлежащие медицинской экспертизе, мои. И ко всем я имею отношение.

— Я имел в виду вовсе не это, но все равно рад, что ты так говоришь.

Разумеется, он имел в виду не это. А что? Лучше не думать. Меня здесь не было. Предполагалось, что я, находясь в Довере, буду одновременно обеспечивать работу ЦСЭ. Может быть, задача с самого начала ставилась нереальная. Может быть, меня подставляли намеренно, рассчитывая на провал.

— С самого начала, когда ЦСЭ только открылся, ты держалась невидимкой. В новостях о тебе ничего не говорили.

— Так и задумывалось, — отвечаю я. — В армии публичность не приветствуется.

— Конечно, так и задумывалось. Я тебя не виню.

— Задумывалось Бриггсом. — Я озвучиваю то, к чему, как подозреваю, и ведет Бентон.

Бриггсу он не доверяет. И никогда не доверял. Я всегда списывала это на ревность. Бриггс — человек влиятельный и опасный, а Бентон утратил свое влияние после ухода из ФБР. К тому же у нас с Бриггсом общее прошлое. Он один из немногих в моей жизни людей, кто вошел в нее до Бентона. Иногда кажется, что я познакомилась с Джоном Бриггсом, едва повзрослев.

— В армии не хотели, чтобы ты давала интервью о Центре или рассказывала публично о Довере до учреждения ЦСЭ и окончания твоей командировки, — продолжает Бентон. — Тебя на какое-то время отодвинули в тень. Вспоминаю, когда ты в последний раз появлялась на Си-эн-эн. Получается, по меньшей мере год назад.

— Предполагалось, что именно сегодня я выйду из тени. И обстоятельства сложились так, что Си-эн-эн отменили. Отменили в третий раз. Ровно столько же откладывалось мое возвращение.

— Да, совпадения. Много совпадений.

Может быть, это Бриггс умышленно скомпрометировал меня. Какой блестящий план — готовить меня к большой, самой большой в моей карьере работе и при этом делать так, чтобы меня забыли. Делать из меня невидимку. Лишить голоса. И в конце концов избавиться от меня. Сама эта мысль шокирует. Нет, все-таки не верю.

— Кто подстроил эти совпадения, вот что тебе нужно знать. И я вовсе не утверждаю, что Бриггс сделал что-то в духе Макиавелли. Бриггс — не весь Пентагон. Он — просто винтик в очень большой машине.

— Я знаю, что тебе не нравится Бриггс.

— Мне не нравится машина. Она везде и повсюду. Это нужно понимать, чтобы не дать ей пережевать тебя и выплюнуть.

Снежинки щелкают и прыгают по стеклу. Мы проезжаем по открытой местности и через густой лес, а когда минуем мост, слышим, как справа с силой бьется о парапет вода. Температура, должно быть, упала; снег мелкий и колючий. Вырываясь из одного погодного кармана, мы попадаем в другой, и от этих перемен мне становится неспокойно, тревожно.

— Миссис Донахью знает, что у Филдинга есть босс, главный медэксперт и директор Центра судебно-медицинских экспертиз, некто доктор Скарпетта, — рассуждает Бентон. — Она должна это знать, если решилась обратиться к тебе лично. Но возможно, ничего больше она и не знает, — констатирует Бентон, предлагая свое объяснение случаю в аэропорту.

— Давай посмотрим, что здесь. — Я хочу заглянуть в конверт.

— Его нужно отдать в лабораторию.

— Она знает, что Скарпетта — босс Филдинга, но не знает, что я — женщина. — Звучит нелепо, но не невероятно. — Но ведь достаточно открыть Интернет и вбить в строку поиска мое имя.

— Интернетом пользуются не все.

Я постоянно забываю, что в мире полно людей, абсолютно неискушенных в технических премудростях. В том числе и среди тех, у кого есть шофер и «бентли». Его задние огни становятся все меньше и меньше, они уже далеко впереди на неширокой двухполосной дороге. Для такой погоды «бентли» идет уж слишком быстро.

— Ты показал ему свое удостоверение? — спрашиваю я.

— А как ты думаешь?

Конечно, не показал.

— Значит, он так и не понял, что ты — не я.

— По крайней мере, по тому, что я делал и говорил, он этого понять не мог.

— Значит, миссис Донахью так и будет считать, что босс Филдинга — мужчина. Странно, что Джек, сообщив ей, где меня найти, не дал никаких дополнительных разъяснений и даже не сказал, что я — женщина. Пусть не прямо. Странно. Не знаю… — Я вовсе не уверена, что мы правильно все просчитали. Что-то здесь не складывается.

— Я и не думал, что у тебя столько сомнений насчет Филдинга. Хотя они все небезоснователны. — Бентон пытается вытянуть меня на откровенность. В нем снова проснулся агент ФБР. Давненько же я не видела его таким.

— Только не говори, что мне следовало понять его раньше. Пожалуйста, — с чувством прошу я. — Сегодня с меня довольно.

— Я говорю, что не думал…

— А у меня не было ничего, кроме смутных опасений и неясных подозрений. У меня не было достаточных оснований для чего-то большего, чем обычное беспокойство. — Говоря так, я прошу Бентона поделиться информацией, если она у него есть, и не вести себя как полицейский или практикующий психотерапевт. Не закрывайся, говорю я ему.

Но он уже закрылся и молчит. Смотрит прямо перед собой, сосредоточившись на дороге. Я же смотрю на него и вижу резкий профиль в тусклом свете приборной доски. Так у нас было и есть. Мы старательно обходим запретные темы. Мы исполняем ритуальные пляски вокруг секретов и тайн. Иногда лжем. Сначала мы еще и обманывали, потому что Бентон был женат. Мы оба умеем обманывать. Это не предмет для гордости, и я не хочу, чтобы так продолжалось в силу профессиональной необходимости. Особенно сейчас. Бентон ведет обычную игру, а мне нужна правда.

— Послушай, мы оба знаем, что он за человек. И да, я держалась в тени со времени открытия ЦСЭ. Я жила в вакууме и изо всех сил старалась держать руку на пульсе всех дел, работая по восемнадцать часов и зачастую не имея даже возможности поговорить с подчиненными по телефону. Я почти никого не видела, общалась большей частью через электронную почту. Да, мне ни при каких обстоятельствах не следовало оставлять Джека главным. Я приняла его обратно, а потом сама уехала из города, фактически подготовив то, что теперь и случилось. Ты сам сказал мне это, и ты не единственный.

— Ты ведь всегда отказывалась верить, что Джек — источник серьезных проблем. — Бентон говорит это таким тоном, что мне еще больше становится не по себе. — А он доставлял их и раньше. Иногда мы просто не желаем признавать правду из-за недостатка улик. Кей, ты уже давно необъективна, когда дело касается Филдинга. И я не уверен, что понимаю причины такого отношения.

— Ты прав. Мне и самой это не нравится. — Я откашливаюсь и немного успокаиваюсь. — Мне очень жаль.

— Даже не знаю, смогу ли когда-нибудь разобраться во всем этом. — Он на мгновение отрывает взгляд от дороги. Шоссе заметено снегом, и мы на нем одни, прорываемся сквозь вьюжную тьму. «Бентли» уже не видно. — Я тебя не виню.

— Он постоянно ломает себе жизнь и прибегает ко мне за помощью.

— В том, что он ломает себе жизнь, твоей вины нет. Разве что ты не все мне рассказала. И вообще, что бы ни случилось, ты ни в чем не виновата. Люди сами ломают себе судьбы и прекрасно справляются без посторонней помощи.

— Это не совсем так. Джек не виноват в том, что случилось с ним в детстве.

— Но и ты в этом тоже не виновата, — говорит Бентон таким тоном, словно ему о прошлом Филдинга известно больше, чем мне, словно он знает что-то еще, кроме того немногого, что я ему рассказала. Я никогда не давила на своих подчиненных, тем более на Филдинга. Зная о его детских трагедиях, я стараюсь избегать неприятных для него тем.

— Звучит, конечно, глупо, — добавляю я.

— Не глупо, нет. Просто это драма из разряда тех, что неизменно заканчиваются одинаково. Я никогда не понимал, почему ты так с ним носишься. У меня постоянно возникало чувство, будто что-то случилось. Что-то, о чем ты мне не сказала.

— Я рассказываю тебе все.

— Мы оба знаем, что это не так.

— Может, мне лучше ограничиться общением с мертвецами. — Я слышу нотку горечи в своем голосе. Обида просачивается через барьеры, которые я так старательно возводила едва ли не всю жизнь. Может быть, я просто разучилась жить без них. — С покойниками у меня никаких проблем не возникает.

— Не говори так, — едва слышно произносит Бентон.

Это все из-за усталости, убеждаю я себя. Из-за утреннего происшествия, когда мать погибшего чернокожего солдата накричала на меня по телефону, обругала и обвинила в том, что я следую не «золотому правилу»[20], а «правилу белых». Из-за разговора с Бриггсом. Возможно, именно он меня и подставил, потому что хочет убрать.

— Дурацкие стереотипы, — бормочет Бентон.

— А знаешь, в стереотипах есть очень любопытная черта: они обычно на чем-то основываются.

— Не говори так, — повторяет Бентон.

— Никаких проблем с Джеком больше не будет. Все скоро закончится, обещаю. Если только он не закончил все сам, просто-напросто бросив работу. Раньше с ним такое случалось. Мне придется его уволить.

— Он — не ты. Никогда не был и никогда не будет. И он не твой ребенок. — Бентон думает, что все вот так просто. Ох, если бы…

— Ему придется уйти, — повторяю я.

— Ему сорок шесть, а он так и не оправдал твоего доверия. Ты столько для него сделала…

— Все. Я с ним закончила.

— Боюсь, что так. Тебе придется его отпустить. — Тон у Бентона такой, словно решение уже принято, и мое мнение никого не интересует. — Не понимаю, из-за чего ты чувствуешь себя виноватой? — И в его голосе, и в выражении лица, и в поведении есть что-то, чему я не могу дать определение. — Из-за прошлого? Тех далеких дней, когда вы с ним только начинали это дело в Ричмонде? Почему ты его жалеешь?

— Извини, что создала так много проблем. — Я уклоняюсь от ответа. — Мне очень жаль, что я так всех подвела. Что не оказалась здесь в нужное время. Не могу даже выразить, как мне жаль. Ответственность за Джека лежит на мне, но больше я отвечать за него не намерена.

— Есть вещи, за которые ты не можешь нести ответственность. Вещи, которые случаются не по твоей вине. Я постоянно напоминаю об этом, но ты все равно упрямо считаешь себя виноватой, — говорит мой муж-психолог.

Я не собираюсь обсуждать, в чем виновата, а в чем нет, потому что не могу объяснить причину своей иррациональной верности Джеку Филдингу. После возвращения из Южной Африки именно он стал моей епитимьей, моим общественным долгом, наказанием, к которому я себя приговорила. Я возилась с ним, как будто отмаливала все прошлые грехи.

— Хочу взглянуть. И не беспокойся, я знаю, как обращаться с письмом, чтобы не оставить на нем следов и сохранить его как улику. Мне нужно посмотреть, что пишет миссис Донахью.

Осторожно, взяв за уголки, вытаскиваю конверт из кармана и вижу, что клапан аккуратно заклеен серой клейкой лентой, частично скрывающей адрес, написанный старинным шрифтом с засечками. Указанная в адресе улица находится в бостонском районе Бикон-Хилл, вблизи Паблик-Гарден и неподалеку от того места, где у Бентона был особняк, которым его семья владела на протяжении многих поколений. На лицевой стороне надпись «Доктору Кей Скарпетте, лично», сделанная перьевой ручкой. Я осторожно поворачиваю конверт, зная, как важно не дотрагиваться ни до чего, особенно до клейкой ленты, голыми пальцами. Такая лента — отличный источник для отпечатков пальцев, ДНК и микрочастиц. Латентные отпечатки на пористых поверхностях вроде бумаги можно выявить с помощью такого реагента, как нингидрин.

— Может, у тебя нож под рукой найдется. — Я кладу конверт на колени. — И мне придется воспользоваться твоими перчатками.

Бентон наклоняется и открывает бардачок, в котором обнаруживаются многолезвийный нож «лэзермен», фонарик и пачка салфеток. Из карманов пальто он достает пару кожаных перчаток, в которых мои руки тонут. Зато я не оставлю следов и ничего не испорчу. Видимость плохая, так что я не включаю лампочку для чтения дорожной карты, а подсвечиваю себе фонариком. Просовываю лезвие под клапан в уголке конверта, вскрываю и вытряхиваю два сложенных листка кремовой почтовой бумаги с водяными знаками, похожими на фамильный герб. В углу герб и тот же, что и на конверте, адрес. Текст полностью отпечатан на машинке, причем курсивом, чего я не видела, наверное, лет десять.

Читаю письмо вслух:

Дорогая доктор Скарпетта.

Надеюсь, вы извините меня за это обращение, которое может показаться неуместным и дерзким жестом с моей стороны. Но я мать, а отчаяние толкает на крайние меры.

Мой сын Джонни сознался в преступлении, которое, я знаю, не совершал, да и не мог бы совершить. Не стану отрицать, что в последнее время у него возникли определенные трудности, заставившие нас прибегнуть к лечению. Да, это так, но никогда прежде каких-либо серьезных проблем в его поведении отмечено не было. Ничего подобного не случилось и тогда, когда он пятнадцатилетним подростком, запуганным и одиноким, попал в Гарвард. Даже в тот период, наиболее, казалось бы, благоприятный для нервного срыва — впервые вдали от дома, не имея достаточного опыта в общении с незнакомыми людьми, не зная, как обзавестись друзьями, — с ним ничего не произошло. Он учился на удивление хорошо, вплоть до последнего осеннего семестра старшего курса, когда его личность подверглась опасным изменениям. Но он никого не убивал!

Доктор Бентон Уэсли, консультант ФБР и сотрудник Медицинского центра Маклина, хорошо знаком с прошлым моего сына и теми возрастными трудностями, пройти через которые ему пришлось. Возможно, он согласится обсудить эти детали с вами, поскольку, как мне представляется, совершенно не расположен обсуждать их с вашим помощником, доктором Филдингом. У Джонни длинная и сложная история, и мне очень хотелось бы, чтобы вы выслушали ее. Достаточно сказать, что в понедельник его поместили в госпиталь на том основании, что сочли потенциально опасным для самого себя. Он не причинил никому никакого вреда, не было даже намека на то, что он может это сделать. И вдруг, как гром среди ясного неба, мой сын сам признается в столь жестоком и ужасном преступлении и тотчас же переводится в палату для невменяемых. Я спрашиваю вас, как возможно, что власти так поспешно поверили его нелепому и полному противоречий рассказу?

Я должна поговорить с вами, доктор Скарпетта. Мне известно, что ваша служба выполняла вскрытие того малыша, который умер в Салеме. Полагаю, имеет смысл обратиться к мнению независимого эксперта. Конечно, вы знаете о выводе, к которому пришел доктор Филдинг, — убийца заранее все продумал, тщательно спланировал хладнокровную казнь, которая явилась обрядом посвящения в культ Сатаны. Это чудовищное преступление абсолютно несовместимо с тем, что мой сын мог бы сделать по отношению к кому бы то ни было. Кроме того, он никогда не имел ничего общего с культами любого толка. Возмутительно само предположение, что пристрастие к книгам и фильмам, в которых присутствуют ужасы или сверхъестественные явления, а также темы насилия, могло подтолкнуть его к «импульсивным действиям».

Джонни страдает синдромом Аспергера. Он блестяще одарен в отдельных областях и полностью несведущ в других. У него весьма твердые привычки и распорядок, которого он неизменно и твердо придерживается. 30 января в период между завтраком и ланчем он находился в «Бисквите» вместе с близким ему человеком, необычайно одаренной аспиранткой по имени Дона Кинкейд. У них вошло в обычай проводить там каждое субботнее утро с десяти утра до часа дня. Таким образом, он никак не мог оказаться в Салеме в полдень, когда там был убит ребенок.

У Джонни есть поразительная способность запоминать и воспроизводить самые незначительные детали, и для меня совершенно ясно, что его признание есть повторение того, что ему рассказали, и того, что он сам услышал в новостях. Он, кажется, и в самом деле верит в свою виновность (по причине, которую я не могу понять) и даже заявляет, что та «колотая рана» на его левой кисти является результатом осечки пневматического молотка, который он использовал против мальчика, но это выдумка. Джонни сам нанес себе эту рану, проколов руку кухонным ножом, и этот факт стал одной из причин, по которым мы отправили его в Медицинский центр Маклина. Мой сын, как мне представляется, твердо решил понести суровое наказание за преступление, которого не совершал. При настоящем положении вещей он достигнет желаемого.

Ниже приведены номера телефонов, по которым со мной можно связаться. Я надеюсь на ваше сострадание и скорый ответ на мое письмо.

С искренним уважением,

Эрика Донахью.

6

Я убираю в конверт плотные листы почтовой бумаги и оборачиваю письмо салфетками из бардачка, чтобы по возможности уберечь его от повреждений в кармашке сумочки. Если я научилась чему-то, так это тому, что утерянного не воротишь. Испачкать или потерять потенциальную улику — то же самое, что разбить древнее сокровище археологической лопаткой.

— Похоже, она не знает, что мы с тобой женаты. — Вдоль дороги трепещут под ветром деревья, кружатся снежные вихри.

— Может быть, и не знает.

— А ее сын?

— Ни тебя, ни свою личную жизнь я с пациентами не обсуждаю.

Пытаюсь сообразить, как могло случиться, что Эрика Донахью не сказала своему шоферу самое главное: человек, которому он должен передать письмо, — невысокая блондинка, а не представительный мужчина с серебристыми волосами.

— Она пользуется печатной машинкой, — продолжаю рассуждать я, — и, скорее всего, печатает сама. Если человек собственноручно надписывает конверт, он вряд ли доверит кому-то напечатать письмо. Если у нее машинка, то в Интернет она, вероятно, не выходит. Почтовая бумага с водяными знаками, перьевая авторучка, курсив — все это указывает на человека очень аккуратного, педантичного, возможно пуриста, со своими устоявшимися порядками и привычками.

— Она — музыкант, — сообщает Бентон. — Пианистка. Исполняет классическую музыку. Не разделяет увлечения хай-теком со стороны остальных членов семьи. Муж — физик-ядерщик. Старший сын — инженер в Лэнгли. Джонни, как она здесь написала, действительно невероятно талантлив. Отличный математик. Но ее письмо не может ему помочь. Лучше бы она его и не писала.

— Ты, кажется, заинтересовался им.

— Не люблю, когда все списывают на таких, как Джонни. Только потому, что он отличается от других и ведет себя не так, как остальные, его уже делают виноватым.

— Нисколько не сомневаюсь, что прокурору в Эссексе такое твое заявление не понравится. — Именно прокурор, как мне представляется, и попросил Бентона провести эвалюацию психологического состояния Джонни Донахью, но Бентон ведет себя не как консультант и определенно не как представитель службы окружного прокурора.

— Вводящие в заблуждение заявления, уклонение от зрительного контакта, ложные признания. Подросток с синдромом Аспергера и его бесконечная изоляция и поиски друзей. Такие люди обычно крайне внушаемы.

— Но зачем кому-то внушать Джонни, чтобы он взял на себя вину за жестокое преступление?

— Все, что требуется в таком случае, — это ненавязчивый намек на нечто подозрительное. Например, указание на странное совпадение: смотри, ты кричал, что поедешь в Салем, а потом там убили мальчика. Или: ты точно поранил руку, когда сунул ее в ящик и укололся о столовый нож, или это случилось как-то иначе, и ты уже не помнишь? Люди видят, что Джонни виноват, а потом и сам Джонни видит, что он виноват. Его подводят сказать именно то, что, как ему кажется, хотят услышать люди, и поверить в то, чему, как ему кажется, они хотят верить. Он не понимает последствий такого поведения. Люди с синдромом Аспергера, особенно тинейджеры, согласно статистике, составляют самую большую группу невиновных, арестованных и осужденных за преступления.

Снежинки вдруг становятся большими, похожими на подхваченные ветром белые лепестки кизила. Бентон легонько придавливает педаль тормоза.

— Может, стоит съехать на обочину. — Дороги не видно, и свет фар теряется в окружающем нас белом вихре.

— Просто какой-то погодный бластер. — Он наклоняется вперед, всматривается в даль, а внедорожник вздрагивает под сердитыми наскоками ветра. — Думаю, самое лучшее — поскорее выбраться отсюда.

— Или остановиться.

— Я вижу, на какой мы полосе. Впереди — никого. — Бентон смотрит в зеркало. — И сзади тоже.

— Надеюсь, ты прав. Я не только о снеге. Здесь все какое-то зловещее, словно нас окружают враждебные силы, словно нас предупреждают о чем-то.

— Напрасно она это сделала. Поступок эмоциональный, и, конечно, миссис Донахью руководствовалась самыми лучшими намерениями, но получилось не очень благоразумно. Пользы от письма не будет. И ты ей лучше не звони.

— Письмо придется показать полиции. Или, по крайней мере, рассказать о нем — пусть сами решают, что с ним делать.

— Она только усугубила ситуацию. — Послушать Бентона — это он все решает. — Не вмешивайся, не звони ей.

— Что такого плохого она сделала? Попыталась повлиять на медэксперта? — спрашиваю я.

— В письме есть несколько некорректных ключевых пунктов. Джонни не читает ужастики и, насколько мне известно, не ходит на такие фильмы. Эта деталь ему не поможет. Далее. Марка Бишопа убили не сразу после полудня, а где-то ближе к четырем. Миссис Донахью, похоже, не вполне понимает значение своих показаний, желая помочь сыну.

Ветер вдруг стихает, и пурга прекращается так же внезапно, как и началась.

Мелкие и колючие, как песок, снежинки кружат над дорогой и собираются в сугробики на обочине.

— Джонни действительно был в «Бисквите» с подругой, как здесь и сказано, — продолжает Бентон, — но, по его словам, не до часа, а до двух. Судя по всему, они бывали там нередко, но какого-то строгого графика не придерживались, то есть не сидели там каждую субботу ровно с десяти до часу.

«Бисквит» находится на Вашингтон-стрит, минутах в пятнадцати от нашего дома в Кембридже. До моей командировки мы с Бентоном ходили по субботам в это небольшое кафе. Там меню было написано мелом на доске и стояли деревянные скамейки. Интересно, пересекались ли мы с Джонни и его подругой?

— Что говорит его подруга? Когда они ушли из кафе?

— Она утверждает, что поднялась из-за стола около часа пополудни и ушла, потому что он вел себя странно и уходить с ней отказался. Согласно данным ею показаниям, Джонни говорил, что собирается поехать в Салем — узнать свою судьбу, и, когда она выходила из кафе, он все еще оставался за столиком.

Значит, Бентон уже познакомился с показаниями, взятыми полицией, или, по крайней мере, знает, что говорил свидетель. Интересно. Его роль не в том, чтобы определять виновность или невиновность, но в том, чтобы решить, говорит ли пациент правду или симулирует и способен ли предстать перед судом.

— Человеку с синдромом Аспергера трудно понять концепцию предсказания по картам или чему-то подобному, — говорит Бентон, и чем больше он говорит, тем больше я запутываюсь.

Бентон ведет себя так, словно он детектив, и мы работаем вместе, но, когда речь заходит о Джеке Филдинге, начинает скрытничать. Это не случайно. Мой муж редко проговаривается, даже если со стороны может показаться, что дело обстоит именно так. Когда Бентон думает, что я должна получить информацию, сообщить которую напрямую невозможно, он устраивает так, чтобы я сама ее вычислила. Если же мой муж решает, что мне лучше ничего не знать, помощи от него ждать не стоит. Вот так мы и живем. Могу сказать одно: скучно с ним не бывает.

— Джонни не способен мыслить абстрактно, он не понимает метафор. Он очень конкретен, — продолжает Бентон.

— А что другие посетители? Кто-то из них может подтвердить показания его подруги или заявление самого Джонни?

— Ничего более определенного они не говорят, в основном подтверждают, что Джонни Донахью и Дона Кинкейд были в кафе в субботу утром, — говорит Бентон. Не помню, чтобы видела его таким обеспокоенным после эвалюации. — Были ли такие субботние встречи чем-то вроде еженедельного ритуала, никто сказать не может. Следует помнить, что к тому времени, как Джонни выступил с признанием, прошло несколько дней. Остается только удивляться, какая у людей паршивая память и как они потом начинают не вспоминать, а гадать.

— Значит, у тебя нет сейчас ничего, кроме того, что говорит Джонни. А теперь еще есть письмо его матери. — Я повторяю то, что уже слышала. — Он утверждает, что ушел из «Бисквита» в два часа, и, следовательно, ему могло не хватить времени, чтобы добраться до Салема и совершить убийство около четырех. А вот его мать утверждает, что Джонни ушел в час, а значит, и времени у него на час больше.

— Как я уже сказал, пользы от ее письма никакого. Наоборот, оно лишь усугубляет ситуацию для Джонни. До сих пор поколебать его признание можно было лишь одним способом: показать слабость временного графика. Но дополнительный час многое меняет не в его пользу.

Я мысленно рисую картину: около часа дня Джонни поднимается из-за столика в «Бисквите» и отправляется в Салем. В зависимости от обстоятельств — плотности движения, времени отбытия из Кембриджа или Сомервилла и выезда на I-95, — он мог оказаться у дома Бишопов, в историческом районе города, к двум или половине третьего.

— У него есть машина? — спрашиваю я.

— Джонни не водит автомобиль.

— Такси? Поезд? Паром в это время года не ходит, и садиться пришлось бы в Бостоне. Но ты прав. Без машины времени на дорогу ушло бы больше. Час многое решает для человека, которому нужно найти транспорт.

— Я только не понимаю, откуда она это взяла. Может быть, он ей сказал. Может быть, Джонни снова изменил показания. Прежде он утверждал, что вышел из «Бисквита» около двух, но теперь поменял время на час, добавив важнейшую деталь, потому что считает, будто кто-то так хочет. Странно. И в высшей степени необычно.

— Ты же был с ним всего лишь утром.

— Я не из тех, кто стал бы заставлять его менять показания.

Бентон имеет в виду, что деталь эта новая, и он не верит, будто Джонни изменил свою первоначальную версию относительно времени ухода из кафе. Похоже, миссис Донахью просто ошиблась. Я пытаюсь представить, как такое могло случиться, и чувствую — здесь что-то не так.

— А как он вообще попал в Салем?

— На такси или поездом, но свидетельств у нас нет. Его не видели, никаких билетов не найдено, как нет никаких указаний на то, что Джонни был в Салеме или как-то связан с семьей Бишоп. Ничего, кроме признания. — Бентон бросает взгляд в зеркало заднего вида. — Важно вот что. Его версия в точности совпадает с тем, что говорится в новостях, и детали он меняет соответственно. В этой части письмо миссис Донахью верно отражает сложившуюся ситуацию. Джонни повторяет детали как попугай. Повторяет за кем-то, кто предлагает сценарий или информацию. Другими словами, он следует за тем, кто его ведет. Суггестивность, податливость к манипулированию, поведение, способное в некоторых своих проявлениях вызвать подозрение, — это все признаки синдрома Аспергера. — Снова взгляд в окно. — И еще дотошное внимание к деталям, к мелочам. Кого-то такое может поразить. Взять хотя бы вопрос со временем. Джонни всегда утверждал, что ушел из «Бисквита» в два. Точнее, в три минуты третьего. Спроси, что он делал в такое-то время, и он распишет буквально по секундам.

— Но почему же Джонни изменил показания?

— На мой взгляд, он их не менял.

— То есть Джонни посчитал, что будет лучше назвать более раннее время. Что в таком случае люди охотнее поверят в то, что Марка Бишопа убил именно он.

— Вопрос не в том, что он хочет, чтобы люди ему поверили. Вопрос в том, что он верит в это сам. Верит не потому, что помнит, а потому, что не помнит и полагается на предложенный ему кем-то вариант.

— Но кем? Джонни признался в убийстве еще до того, как попал под подозрение и был допрошен. Значит, к ложному признанию его подтолкнула не полиция.

— Он не помнит. Убежден, что перенес диссоциативный эпизод после того, как вышел из «Бисквита» в два часа, добрался каким-то образом в Салем, убил из пневмомолотка мальчика…

— Он не убивал, — перебиваю я. — Могу заверить с полной гарантией. Джонни не убивал Марка из пневматического молотка. Его никто так не убивал.

Некоторое время Бентон молчит и только смотрит перед собой на снежинки, бьющиеся в ветровое стекло с таким звуком, словно кто-то бросал в него песок.

— Мне лично ясно, что миссис Донахью неверно истолковала мнение Джека Филдинга. — Я говорю с полной убежденностью в своей правоте, хотя в глубине души испытываю немалое беспокойство. Как мне поступить с ней? Воспользоваться советом Бентона и не звонить? Поручить моему помощнику по административной части, Брайсу, связаться с ней и передать — с соответствующими извинениями, — что я не вправе обсуждать ни дело Марка Бишопа, ни какое-либо другое. Важно, чтобы Брайс произвел нужное впечатление. Нельзя, чтобы миссис Донахью подумала, будто я слишком занята, будто меня не тронуло ее горе. Мне снова вспоминается утренний разговор с матерью рядового первого класса Гэбриэла, которая сказала мне так много неприятного.

— Полагаю, отчет о вскрытии ты уже видел.

— Да.

— Тогда ты знаешь, что в отчете Джека Филдинга не упоминается пневматический молоток, а говорится только, что причиной смерти стало повреждение головного мозга гвоздями. — Решаю, что поручать Брайсу разговор с миссис Донахью от моего имени, пожалуй, не стоит. Я свяжусь с ней сама и попрошу больше не беспокоить. Подчеркну, что это ради ее же блага. Тут меня начинают одолевать сомнения, и я уже ни в чем не уверена. Раньше я знала, что умею успокаивать родственников умерших, людей, переживающих утрату и объятых гневом, но сегодня я не понимаю, что произошло утром. Миссис Гэбриэл назвала меня фанатичкой. Никогда раньше я ничего подобного в свой адрес не слышала.

— Знающие люди, в том числе и Джек Филдинг, не исключали возможность использования пневматического молотка, — сообщает Бентон.

— Верится с трудом.

— Он сам это говорил.

— Впервые слышу.

— Джек говорил об этом всем, кто был готов его слушать. И наплевать, что написано в поданном им отчете. Ты сама видела. — Бентон снова смотрит в зеркало.

— Но зачем ему говорить то, что противоречит лабораторным заключениям?

— Не знаю. Я лишь передаю его мнение. Филдинг считал, что орудием убийства является пневматический молоток.

— Такое утверждение абсолютно противоречит научному и медицинскому факту. — В зеркале заднего вида я вижу далеко за нами пару фар. — Пневматический молоток оставляет следы, совпадающие с отметинами при механическом ударе и схожие с вмятиной от ударника на патронной гильзе. В данном случае на гвоздях имеется след, совпадающий с отметиной от обычного ручного молотка. След от молотка есть и на черепе мальчика. Там же виден и ушиб. Пневматические молотки часто оставляют пороховую гарь, схожую с той, что бывает при огнестрельных ранах, но на ранах Марка Бишопа ни свинца, ни бария не обнаружено. Об использовании пневматического молотка не может быть и речи, и, если ты хочешь сказать, что полиция и прокурор считают иначе, меня это, откровенно говоря, сильно удивляет.

— Нетрудно понять, чему именно предпочитают верить многие в таком деле. — Бентон доводит скорость до максимально разрешенной.

Смотрю в зеркало — фары теперь намного ближе. Голубовато-белые огни бьют в стекло. Нас нагоняет внедорожник с ксеноновыми противотуманными фарами. Марино. А за ним, надеюсь, Люси.

— Как я уже сказал, — продолжает Бентон, — многим хочется верить, что все так и было, как рассказал Джонни. Что нападение было внезапное, что Марк Бишоп никакой опасности не ожидал, а иначе бы сопротивлялся. Никто же не думает, что мальчика удерживали силой, а он стоял и ждал, когда ему в голову загонят гвоздь. Такого никому не пожелаешь, упаси Господь.

— Защитных ран нет, свидетельств сопротивления тоже, как и того, что мальчика удерживали. Это все есть в отчете Филдинга. Думаю, ты тоже это видел, и не сомневаюсь, что Джек дал необходимые объяснения и прокурору, и полиции.

— Уж лучше бы ты провела это чертово вскрытие. — Бентон продолжает посматривать в зеркало.

— Что еще говорил Джек, кроме того, что есть в отчете? Кроме того, что допускал использование пневмомолотка?

Бентон молчит.

— Может быть, ты ничего не знаешь?

— Филдинг говорил, что не исключает возможности применения пневмомолотка. Говорил, что дать определенный ответ невозможно. Его спросили о молотке в связи с признанием Джонни. Спросили напрямую: мог ли убийца воспользоваться пневматическим молотком.

— Мой ответ: однозначно нет.

— Он бы с тобой поспорил. Повторяю. Джек сказал, что дать определенный ответ невозможно, но орудием убийства мог быть и пневмомолоток.

— А я говорю, что это невозможно. Но возможно дать определенный ответ. Кстати, я сейчас впервые услышала о пневмомолотке. В Интернете о нем и раньше писали, но я новостную информацию в расчет не принимаю, если только не уверена в источнике.

— Филдинг высказал такое предположение, что если приставить пневмомолоток к голове, то получится отметина, схожая со следом от среза дула при контактной ране. И возможно, именно это и видно на скальпе и подлежащей ткани. Потому нет и признаков борьбы. Или же мальчик знал, что происходит.

— Никакой отметины, схожей со следом при контактной ране, получить нельзя. Это невозможно. Повреждения, которые я видела на фотографиях, нанесены обычным молотком, а отсутствие признаков борьбы еще не означает, что мальчика не склонили каким-то образом — угрозами, убеждением или обманом — к участию в некой игре. На мой взгляд, кто-то намеренно игнорирует определенные факты в угоду своим предпочтениям. Что крайне опасно.

— Думаю, факты игнорирует именно Филдинг. Возможно, умышленно.

— Господи, Бентон. Джек, конечно, не ангел, но…

— Или же дело в обычной небрежности. Либо одно, либо другое. — У Бентона определенно что-то на уме. — Послушай. За последние шесть месяцев ты сделала все, что могла.

— Что ты имеешь в виду? — Я знаю, что он имеет в виду. То, чего я больше всего боялась все те дни, что находилась в отъезде.

— Помнишь те давние времена, когда Джек был твоим заместителем в Ричмонде? — Бентон подходит к черте, за которой начинается запретная зона, хотя, возможно, и не знает об этом. — С первого дня он не мог работать с детьми, как ты сама только что сказала. Как только поступал ребенок, Джек подавался в бега и не появлялся порой целыми днями. Ты ездила по городу, пыталась его найти, заходила к нему домой, наведывалась в его любимые бары, в спортзал, в этот чертов клуб тхеквондо, а он тем временем напивался до бесчувствия или избивал кого-нибудь до полусмерти. Работать с мертвыми детьми никому удовольствия не доставляет, но у Джека с этим была настоящая проблема.

Еще тогда мне следовало убедить Филдинга сменить специализацию, заняться хирургической патологией, перейти в лабораторию. Но вместо этого я наставляла его и всячески поддерживала.

— Однако же от дела Марка Бишопа он отказываться не стал, — говорит Бентон, — хотя мог бы передать его кому-то другому. Надеюсь, он по крайней мере не солгал вдобавок ко всему прочему. — Но я знаю, Бентон думает, что Филдинг врет.

— К чему прочему? — Смотрю в зеркало. Почему Марино висит у нас на бампере?

— Надеюсь, он не следует чьей-то подсказке и не говорит о пневмомолотке, сам не веря в эту версию. — У Бентона получается смотреть в зеркало, не поворачивая головы. Привычка, выработанная в те годы, когда он работал под прикрытием и постоянно был настороже.

— Чьей подсказке?

— Не знаю.

— А мне кажется, что знаешь. Но говорить не хочешь. — Выпытывать бесполезно. Если не говорит, значит, не может. Это началось двадцать лет назад, и с тех пор легче не стало.

— Полиция хочет побыстрее закрыть дело, здесь и думать нечего. Пневмомолоток их устраивает больше, потому что о нем упомянул в своем признании Джонни и потому что работать с ним легче, чем с обычным молотком. Я опасаюсь, что на Филдинга кто-то надавил.

— Так надавил или это только твои догадки?

— Я не исключаю того, что, может быть, как раз Джек и влияет на других, — говорит Бентон, выражая теперь свое собственное мнение.

— Хорошо бы Марино наконец отклеился. Эти его дурацкие фары только слепят. Что он вообще делает?

— Это не Марино. У «субурбана» другие фары и номерной знак впереди. У этого таблички нет. Машина либо из другого штата, где такая табличка необязательна, либо ее специально сняли или прикрыли чем-то.

Я оборачиваюсь, и свет бьет в глаза. Нас разделяет три-четыре корпуса, не больше.

— Может, кто-то пытается нас обойти, — вслух размышляю я.

— Давай посмотрим, хотя я так не думаю. — Бентон сбрасывает газ, и идущий за нами внедорожник делает то же самое. — Ну же, проезжай, — обращается Бентон к другому водителю и, повернувшись ко мне, добавляет: — Когда будет проезжать, постарайся рассмотреть его номер.

Мы почти остановились. Наш преследователь притормаживает, потом резко сдает назад, разворачивается и, набирая скорость, уносится в снежную ночь. Разобрать номер на заднем бампере мне не удается, как и вообще что-либо рассмотреть. Я лишь вижу, что автомобиль большой и темный.

— Зачем кому-то нас преследовать? — спрашиваю я, как будто Бентон может знать ответ.

— Понятия не имею.

— За нами следили. Это была именно слежка. Видимость плохая, вот они и держались поближе, чтобы не упустить, если мы вдруг свернем.

— Идиотов хватает. Какой-то особенной изобретательности я не заметил. Разве что он хотел, чтобы его заметили, или думал, что мы ничего не видим.

— Но кому это надо и зачем? Мы едем через пургу. Откуда он, черт возьми, взялся? С неба, что ли, свалился?

Бентон берет телефон и набирает номер.

— Ты где? — спрашивает он кого-то и после небольшой паузы добавляет: — Большой внедорожник, ксеноновые противотуманные фары, без номера впереди. Сидел у нас на хвосте. Точно. Развернулся и ушел. Да. Мимо тебя ничего такого не проскакивало? Странно. Должно быть, свернул. Ладно, если… Да. Спасибо.

Бентон кладет телефон на приборную доску.

— Марино. Отстает на пару минут. Люси идет за ним. А внедорожник исчез. Если за нами кто-то следит, то, скорее всего, должен повторить свою попытку, и тогда мы его вычислим. Если же он хотел просто попугать, то плохо нас знает.

— Нас уже запугивают.

— Знал бы, с кем связывается, не стал бы и пытаться.

— Из-за тебя.

Бентон не отвечает, но так оно и есть. Любой, кто мало-мальски знает моего мужа, понимает, что запугивать его бессмысленно. Я и сейчас ощущаю его стальную ауру. Я знаю, на что он способен в ответ на угрозу. В этом смысле у него много общего с Люси. Для них опасность — желанный вызов. Только Бентон хладнокровнее, расчетливее и сдержаннее.

— Эрика Донахью. — Я называю первое пришедшее на ум имя. — Она уже прислала своего шофера в аэропорт и, по-моему, не вполне понимает, сколь опасен работающий с ее сыном симпатичный психолог.

Бентон даже не улыбается.

— Не вижу смысла.

— Сколько человек знают, где мы сейчас находимся? — Настроение у моего мужа самое серьезное, и всякие попытки как-то ободрить его обречены на провал. Бдительность у Бентона особого калибра, и он скрывает ее намного лучше, чем Люси. — Или где нахожусь я. Сколько? Кто, кроме матери Джонни и ее шофера? Что еще натворил Джек?

Бентон добавляет газу и молчит.

— Ты же не думаешь, что у Джека есть причина запугивать меня?

Ответа нет. Мы едем молча. Внедорожник с противотуманными ксеноновыми фарами больше не появляется.

— Люси считает, что он стал сильно выпивать, — говорит наконец Бентон. — Но об этом ты лучше ее поспрашивай. И Марино. — В бесстрастном тоне слышится жесткая нотка презрения. Никаких других чувств к Филдингу у моего мужа не осталось.

— Но зачем Джеку лгать? Зачем на кого-то влиять? — Я возвращаюсь к прежней теме.

— На работу опаздывает, часто пропадает, и у него снова какие-то проблемы с кожей, — продолжает Бентон, оставляя мой вопрос без ответа. — Надеюсь, хотя бы на стероиды снова не подсел. В его-то возрасте…

Обычно я отвечаю, что экзема и алопеция обостряются у Джека под влиянием стресса, и с этим ничего не поделаешь. Его отношение к собственному телу — классический пример мегарексии и мускульной дисморфии и, вероятно, может быть объяснено сексуальным насилием, которому он подвергся в детском возрасте. Продолжать список было бы глупо, и я воздерживаюсь от комментариев. В кои-то веки. Посматриваю в зеркало, но ксеноновые фары больше не появляются.

— Зачем ему лгать именно в этом случае? — снова спрашиваю я. — Зачем воздействовать на чье-то мнение?

— А я вот не могу представить, как сделать так, чтобы ребенок, зная, что с ним делают, продолжал стоять спокойно. — Бентон имеет в виду Марка Бишопа. — Родители были дома и утверждают, что не слышали никаких криков. Вообще ничего не слышали. Все случилось как-то внезапно, вот только что мальчик играл во дворе, а в следующую минуту он уже лежит лицом вниз. Пытаюсь представить, как такое могло случиться, и не могу.

— Ладно, давай поговорим об этом, раз уж ты не отвечаешь на мои вопросы.

— Стараюсь воссоздать всю картину, и ничего не получается. Семья дома. Двор небольшой. Как возможно, чтобы никто ничего не увидел и не услышал?

Лицо у него хмурое. Мы проезжаем мимо «Лейнс энд геймс», боулинг-клуба, где частенько пропадает Марино. Его команда называется… да, «Беспощадные». Его новые друзья-приятели — полицейские и военные.

— Я думал, что повидал всякое, но вот эта реконструкция у меня не получается, — повторяет Бентон, потому что говорить о Филдинге начистоту он либо не может, либо не хочет.

— По меньшей мере один человек все видел и все слышал. — В отличие от Бентона я легко и даже детально воспроизвожу картину происшествия. — Этот кто-то сумел найти с мальчиком общий язык и, возможно, вовлек его во что-то. Может быть, Марк думал, что они играют.

— Незнакомый человек приходит к нему во двор и вовлекает мальчика в игру с пневмомолотком и гвоздями… — Бентон ненадолго задумывается. — Может быть. Хотя у чужака такое вряд ли получится. Не знаю. Я так давно с тобой не разговаривал.

— Он не был чужаком. По крайней мере, Марк не принимал его как такового. Думаю, это был человек, которому мальчик вполне доверял, даже если тот просил его о чем-то странном. — В своем предположении я основываюсь на том, что знаю о ранах. — На теле нет никаких указаний на то, что Марк боялся, паниковал или пытался бежать. Скорее он был знаком с убийцей и не боялся его. Мне тоже не хватало тебя, но теперь-то я здесь, а ты со мной не разговариваешь.

— Разговариваю.

— В один прекрасный день я подсыплю тебе пентотал натрия и узнаю все, о чем ты мне не рассказал.

— Я бы и сам то же самое сделал, да только не работает такое средство. С другой стороны, проблемы были бы у обоих. На самом деле ты ведь не хочешь знать все. Или не должна. И я, наверное, тоже не должен.

— Четыре пополудни, тридцатое января. — Я пытаюсь представить, было ли темно, когда Марка убили. — Когда в этот день садится солнце? И какая была погода?

— В половине пятого было уже совсем темно, холодно, облачно. — Будь Бентон следователем по делу, все эти детали он выяснил бы в первую очередь.

— Не могу вспомнить, лежал ли снег.

— В Салеме снега точно не было. Шел дождь.

— Значит, никаких следов во дворе Бишопов не нашли.

— Нет. В четыре уже смеркалось, к тому же двор затенен кустами и деревьями. В двадцать минут пятого мать Марка, миссис Бишоп, вышла, чтобы позвать сына домой, и обнаружила его лежащим вниз лицом на траве.

— На каком основании считается, что он был уже мертв? Насколько я понимаю, ничего такого, что позволяло бы привязать время смерти к шестнадцати часам, не найдено.

— Родители помнят, что выглядывали в окно примерно без четверти четыре и Марк играл во дворе.

— Играл? Что именно это значит? Как играл? Во что?

— Точно не знаю, — уклончиво отвечает Бентон. — Надо бы поговорить с родителями. — Подозреваю, что он уже разговаривал с ними. — Очень многое упущено. Так или иначе, мальчик играл во дворе, но, когда мать снова посмотрела в окно в четверть пятого, она его уже не увидела. Вышла, обнаружила на земле, попыталась поднять, потом просто взяла на руки и сразу же отнесла домой. В шестнадцать двадцать три позвонила по 911. Была сильно взволнована, сказала, что сын не дышит и, как ей кажется, чем-то подавился.

— Почему она решила, что он чем-то подавился?

— Наверное, потому, что, выходя из дому, Марк сунул в карман оставшиеся после Рождества сладости. Она еще сказала ему, чтобы он не сосал леденцы, когда будет бегать.

Такую деталь Бентон мог узнать только от самих Бишопов. Значит, он все-таки разговаривал с ними.

— Во что он играл, мы не знаем. Бегал один во дворе?

— Меня привлекли к делу только после признания Джонни. — Бентон снова уходит от прямого ответа. О том, что именно мальчик делал во дворе, он почему-то говорить не хочет. — Уже потом миссис Бишоп рассказала полиции, что никого поблизости от дома не видела, а о том, что его убили, узнала только в отделении неотложной помощи. Гвозди вошли в голову по самую шляпку, их скрывали волосы, а крови не было. Еще одна деталь: пропала обувь. Марк вышел из дому в кроссовках «адидас», и они исчезли. Найти их не смогли.

— Сумерки. Мальчик играет у себя во дворе. Трудно поверить, что он станет общаться с незнакомцем. Разве что тот расположил его чем-то, вызвал инстинктивное доверие.

— Пожарный. Полицейский. Мороженщик. Кто-то в этом духе. — Бентон рассуждает легко — наверное, тема безопасная. — Или же, что гораздо хуже, родственник, член семьи.

— Член семьи убивает мальчика, убивает жестоко, по-садистски, а потом снимает и уносит обувь? Как сувенир?

— Возможно, чтобы именно так и решила полиция.

— Я не психолог. Я играю твою роль, а так быть не должно. Мне нужно посмотреть, где это случилось. Джек на место преступления никогда не выезжал, а следовало бы. — Настроение, и без того не самое радужное, падает еще ниже. Он не был во дворе, где убили Марка Бишопа, и не был в Нортон’с-Вудс.

— Может быть, виноват другой мальчишка. Дети часто играют в игры, которые заканчиваются смертью.

— В таком случае этот ребенок очень хорошо знает анатомию.

В моей памяти фотография со вскрытия — голова мальчика с отвернутым назад скальпом. На сканере компьютерной томографии трехмерные изображения проникших в мозг четырех двухдюймовых железных гвоздей.

— Тот, кто это сделал, выбрал самое подходящее для своей цели место, — объясняю я. — Три гвоздя прошли через височную кость над левым ухом и проникли в варолиев мост. Четвертый вошел в затылок по направлению вверх, разрушив верхний шейный отдел спинного мозга.

— Насколько быстро могла наступить смерть?

— Почти мгновенно. Мальчик мог умереть от четвертого гвоздя в течение нескольких минут, за то же время, что умирает человек после остановки дыхания. Повреждения спинного мозга на уровне С-один и С-два нарушают дыхание. Трудно представить, что полиция, прокурор и суд поверят в то, что все это мог сделать другой ребенок. На мой взгляд, целью было именно причинение смерти, и убийство можно квалифицировать как преднамеренное, если только молоток и гвозди не лежали где-то во дворе. А они, судя по всем отчетам, там не лежали. Ведь так?

— Молоток был. Но в каком доме нет молотка? И отметки не совпадают. Но это ты уже знаешь. Гвоздей, таких, как те, которыми его убили, в доме не нашли. Как не нашли и пневматического молотка.

— Насколько я понимаю, такими гвоздями, с L-образной шляпкой, пользуются при настилке полов.

— По данным полиции, таких гвоздей в доме не нашли, — повторяет Бентон.

— Не стальные, железные, — продолжаю я, мысленно держа перед глазами фотографии из лабораторных отчетов и ловя себя на том, что иду по делу с Бентоном так, словно оно мое. И его. Словно мы работаем над ним вместе, как в те, далекие уже, наши первые дни. — Со следами ржавчины, несмотря на цинковое покрытие. Следовательно, купили их не только что. Возможно, они лежали в каком-то сыром месте, или на них воздействовала морская вода.

— На месте ничего подобного нет. Никаких гвоздей с L-образной шляпкой. И вообще никаких железных гвоздей. Слухи о пневматическом молотке распространял отец Марка. По крайней мере, публично.

— То есть говорил об этом репортерам.

— Да.

— Но когда? Когда отец Марка рассказал репортерам о пневмомолотке? Это важно. Откуда и когда пошел слух? Можно ли с уверенностью говорить, что все началось с отца, потому что если это так, то, значит, он обеспечивает алиби, называя в качестве орудия убийства вещь, которой у него нет, и направляя полицию на ложный путь.

— Мы так же считаем, — соглашается Бентон. — Возможно, мистер Бишоп действительно предложил средствам массовой информации эту версию, но вопрос в том, не предложил ли ему эту же версию кто-то другой?

В вопросе Бентона слышится подтекст. А что, если он уже знает, откуда пошел слух о пневмомолотке? Знает, с кого все началось. И тогда нетрудно догадаться, что именно он имеет в виду. На мнение людей об этом деле пытается повлиять мой заместитель. За распространившимся по новостным каналам слухом стоит Джек Филдинг.

— Нам нужно провести ретроспективный анализ. Тот детектив в Салеме, как его… — Столько упущений, столько надо наверстать. А я даже не знаю, с чего начать.

— Сент-Илэр. Джеймс Сент-Илэр.

— Нет, не знаю. — Я словно чужак в своей собственной жизни.

— Сент-Илэр убежден в виновности Джонни Донахью. Боюсь, уже в ближайшие дни против Джонни будет выдвинуто обвинение в убийстве первой степени. Действовать нужно быстро. Ситуация усугубится, когда Сент-Илэр прочтет письмо миссис Донахью и еще больше уверится в своей правоте. Необходимо срочно что-то предпринять. Меня это дело вроде бы не касается, но я знаю, что Джонни никого не убивал, а присяжным он точно не понравится. Он неадекватен. Он плохо понимает людей, а они превратно воспринимают его, считают высокомерным и бессердечным. Он смеется и хихикает, когда смешного ничего нет. Он груб, резок и делает все невпопад. Вся эта история — полнейший абсурд. Пародия. Классический пример самооговора.

— Тогда почему он до сих пор в госпитале? Под замком?

— Джонни необходимо психиатрическое лечение, но держать его в палате с душевнобольными недопустимо. Таково мое мнение, но меня никто не слушает. Может быть, ты поговоришь с Рено и Сент-Илэром, и они прислушаются к твоему мнению. Поедем в Салем, пройдем вместе по всем эпизодам, осмотримся.

— А как же срыв? — спрашиваю я. — Если верить миссис Донахью, первые три года в Гарварде он был в порядке, а потом его вдруг пришлось госпитализировать. Сколько ему сейчас?

— Восемнадцать. Джонни вернулся в Гарвард прошлой осенью, и все заметили, что он сильно изменился. Вербально и сексуально агрессивный, возбужденный… одним словом, параноик. Искаженное мышление и искаженное восприятие. Симптомы сходные с шизофренией.

— Наркотики?

— Доказательств никаких. После признания в убийстве его проверили на наркотики — результат отрицательный. Даже в волосах ничего не нашли. С алкоголем то же самое. В МТИ у него есть подруга, Дона Кинкейд. Они вместе работали над проектом. Состояние Джонни не улучшалось, и Дона в конце концов позвонила ему домой. Это было в декабре. Неделю назад его приняли в Маклин с колотой раной на руке. Тогда-то он и сообщил психиатру, что убил Марка Бишопа. Сказал, что доехал до Салема поездом, с пневмомолотком в рюкзаке. Что должен был совершить человеческое жертвоприношение, чтобы избавиться от овладевшей им злой сущности.

— Но почему гвозди? Почему не какое-то другое оружие?

— Он как-то связывал это с магической силой железа. Об этом говорили в новостях.

Припоминаю, что читала в Интернете о костях дьявола.

— Верно, — подтверждает Бентон. — В Древнем Египте железо так и называли. В Салеме кости дьявола продают в некоторых магазинчиках.

— Это кости, связанные в форме буквы Х, их нужно носить в красном атласном мешочке. Как амулет. Но на гвозди они не похожи. Скорее на спицы. И по-моему, они не оцинкованные.

— Считается, что железо защищает от злых духов — вот и объяснение, почему Джонни воспользовался железными гвоздями. То есть это он так объясняет. В целом история оригинальностью не блещет. Как ты и сказала, она была лишь одной из версий, появившейся в новостях вскоре после его признания. — Бентон замолкает, потом добавляет: — Твой собственный офис предложил в качестве мотива черную магию. Вероятно, из-за связи с Салемом.

— Выдвигать теории не наше дело. Мы должны быть беспристрастны и объективны. И мне непонятно, что ты имеешь в виду, говоря, что мы предложили какой-то мотив.

— Я лишь говорю, что это обсуждалось.

— С кем? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Джек всегда был непредсказуемым. Но теперь он, похоже, совсем себя не контролирует.

— По-моему, мы уже сошлись на том, что у Джека проблема, решать которую я больше не намерена. Что за проект? — Я возвращаюсь к подруге Джонни Донахью, о которой упомянул Бентон. — И какая у него специализация?

— Вычислительная техника. С начала прошлого лета Джонни стажировался в «Отуол текнолоджиз» в Кембридже. Как отметила его мать, парень необычайно талантлив в некоторых областях…

— Что он там делал? Чем занимался? — Перед моими глазами внушительный бетонный фасад, поднимающийся, подобно плотине Гувера, неподалеку от того места, где мы только что проезжали и где пропал преследовавший нас внедорожник с ксеноновыми фарами.

— Проектировал программное обеспечение для БНМ и подобных технологий. — Бентон сообщает об этом, словно о каком-то пустяке, потому что не знает о БНМ того, что знаю я.

Беспилотные наземные машины. Военные роботы наподобие прототипа РЭБПа в квартире убитого.

— Что здесь происходит? — с чувством спрашиваю я. — Ради бога, скажи мне, что здесь происходит?

7

Метель улеглась, ветер стих. Все вокруг укрыто снегом. Движение по Мемориал-драйв обычное; привыкшие к местным зимам жители Новой Англии почти не обращают внимания на погоду.

Крыши общежитий МТИ и спортивные площадки слева от дороги накрыты плотной белой шапкой, с другой стороны снег плывет, подобно дыму, над велосипедной дорожкой и лодочной станцией и растворяется в ледяной черноте реки Чарльз. Дальше к востоку, там, где река впадает в бухту, на фоне ночного неба призрачно маячат прямоугольные формы и светлые пятна Бостона. Небо над аэропортом Логана чистое, нет ни одного самолета.

— Необходимо как можно скорее встретиться с Рено. Чем раньше, тем лучше. — Бентон думает, что Пола Рено, окружного прокурора Эссекса, необходимо поставить в известность, что в деле Джонни Донахью могут вскрыться новые обстоятельства, что студент Гарварда и неизвестный в холодильном боксе моего морга как-то связаны между собой. — А если здесь замешано АПИ? — неожиданно добавляет он.

— АПИ финансирует проекты «Отуола». Но речь идет не об АПИ и не о Министерстве обороны. «Отуол» — частное гражданское предприятие, — отвечаю я. — Другое дело, что оно определенно тесно связано с правительством посредством весьма значительных, исчисляемых в десятках миллионов долларов грантов, выделявшихся после довольно неудачного изобретения РЭБПа.

— Вопрос в том, чем еще они занимаются. Возможно, чем-то таким, что могло бы иметь какое-то значение во всем этом деле.

— Точно сказать не могу. Но чтобы понять очевидное, достаточно посмотреть на это место. — Направляясь в Ханском, мы проезжали бы сейчас примерно в миле от «Отуол текнолоджиз» и примыкающей к нему испытательной станции — огромному автономному комплексу с собственной полицией. — Скорее всего, они занимаются радиационным материаловедением и его применением в новых технологиях.

— В робототехнике.

— Роботы, нанотехнологии, технологии программирования, синтетическая биология. Люси что-то об этом знает.

— Возможно, больше, чем просто «что-то».

— Скорее всего, да. Намного больше.

— Они там, может быть, уже делают каких-нибудь гуманоидов, чтобы у нас не было недостатка в солдатах.

— Может быть. — Я не шучу.

— И Бриггс знает о роботе в квартире того парня. — Бентон имеет в виду квартиру мертвеца из Нортон’с-Вудс. — Откуда? Из видеоклипа? Что еще ему известно? Интересно, не сказал ли он что-то Джеку? Позвонил, стал задавать вопросы, а Джек насторожился.

Я рассказываю ему о мертвеце из Нортон’с-Вудс и об обнаруженной Люси видеозаписи, той, что Марино, проявив неуместную расторопность, отправил генералу еще до того, как ее — мимоходом, по дороге в Доверский аэропорт — успела посмотреть я. Рассказываю о злополучном шестиногом роботе, РЭБПе, стоящем у двери в квартире мертвеца. Напоминаю о спорах и разногласиях с некоторыми политиками, и в особенности с Бриггсом, по поводу использования машины для эвакуации пострадавших с поля боя.

Я говорю о бессердечности и ужасе, внушаемом этой металлической конструкцией, работающей на бензине и гудящей, как цепная пила. Она должна ползти по земле и подбирать людей, раненых и мертвых, с помощью захватов, похожих на мандибулы[21] гигантского муравья-бульдога.

— Представь себя на месте умирающего, который видит, что за чудовище прислали за ним его товарищи. Представь себя на месте родных и близких жертвы, когда они увидят такого монстра в новостях.

— И с такими пламенными речами ты выступала перед членами сенатского подкомитета, — резюмирует Бентон.

— Дословно не помню.

— Уверен, друзей в «Отуоле» ты не приобрела. А вот врагов нажила точно, причем таких, о которых и не знаешь ничего.

— Речь шла не об «Отуоле» и не о какой-то другой компании. «Отуол» всего лишь создал автономного транспортного робота. Так называемое полезное применение ему нашли люди в Пентагоне. Думаю, вначале РЭБП рассматривался как пэкбот, не более того. Об «Отуоле» я вспомнила только сегодня. Раньше как-то и не думала. У меня были разногласия с Пентагоном, и уступать я не собиралась. — С языка едва не сорвалось «в тот раз не собиралась», но в последний момент мне удается сдержаться. Бентон не знает, что однажды я все же уступила.

— Ты нажила врагов, которые ничего не забыли. Такие никогда ничего не забывают. Жаль, я ничего об этом не знал. — Его и впрямь не было рядом в дни моих схваток на Капитолийском холме. Как участник программы по защите свидетелей, Бентон не мог ни помочь мне советом, ни даже ободрить сообщением, что он жив. — У тебя должны быть протоколы тех заседаний или записи.

— Зачем они тебе?

— Хотелось бы взглянуть. Возможно, кое-что и прояснилось бы.

— Что?

— Я хочу посмотреть все, что у тебя есть.

Расшифровки стенограмм моих выступлений, видеозаписи фрагментов, транслировавшихся по Си-СПЭН. Все, что осталось, хранится в моем сейфе, в подвале. Вместе с кое-какими вещами, не предназначенными для глаз Бентона. Толстая серая папка с фотографиями, которые я сделала своей камерой. Испачканные кровью квадратики белого картона, которые использовались до появления наборов для сбора ДНК, потому что высохшая на воздухе кровь сохраняется навсегда, и я уже тогда понимала, в каком направлении развивается наука. Самые обычные белые конверты с образцами ногтей и волос. Оральные, анальные и вагинальные мазки. Разорванные и испачканные кровью трусики. Пустая бутылка из-под шабли, пивная банка. Материалы, которые я умыкнула с далекого темного континента два с лишним десятилетия тому назад, иметь мне было не положено. Все эти вещи я, в нарушение закона, протестировала сама. Я даже думаю, что, если бы Бентон узнал о тех кейптаунских делах, его чувства ко мне уже не были бы прежними.

— Как гласит старая пословица, месть — это то блюдо, которое лучше подавать холодным, — продолжает он. — Ты провалила громадный, многомиллионный проект, совместное предприятие Министерства обороны и «Отуол текнолоджиз», наступила кое-кому на мозоль, и, хотя лет прошло немало, есть, я не сомневаюсь, люди, которые ничего не забыли, даже если забыла ты. И вот ты здесь, работаешь с Министерством обороны под боком у «Отуола». Прекрасная возможность рассчитаться.

— Рассчитаться? То есть человек, упавший замертво в Нортон’с-Вудс, — это расчет?

— Полагаю, нам нужно знать список действующих лиц.

Мы умолкаем — впереди балочный мост, соединяющий Кембридж с Бостоном, который местные, в зависимости от личных предпочтений, называют Гарвардским или МТИ. Здание, в котором располагается и моя служба, смахивает на маяк — семиэтажное строение в форме зернового элеватора со стеклянным куполом наверху, титановыми уплотнениями и стальной арматурой. Марино, в первый раз увидев ЦСЭ, решил, что он напоминает пулю дум-дум[22], и сейчас, глядя на здание в этой снежной ночи, я с ним согласна.

Свернув с Мемориал-драйв в сторону от реки, мы заезжаем на парковочную площадку, освещенную единственным фонарем и окруженную оградой с покрытием из черного хлорвинила. Ни забраться по ней, ни разрезать ее невозможно. Я достаю из сумочки пульт дистанционного управления и нажимаю кнопку. Ворота открываются, и мы проезжаем по следам колес, почти полностью запорошенным свежей белой пудрой. Анна и Олли уже на месте, их машины припаркованы возле полноприводных микроавтобусов и внедорожников. Один из последних — всего их четыре — отсутствует, уехал еще до снегопада, возможно, по вызову дежурного судмедэксперта.

Интересно, кто сегодня дежурный и почему его нет в машине? На выезде? Или отдыхает дома? Я оглядываюсь. Как будто оказалась здесь впервые. Над оградой возвышаются здания лабораторий, принадлежащие МТИ, сооружения из стекла и бетона, с антеннами и блюдцами радаров на крышах. Окна темны, лишь кое-где мерцает чахлый свет, как будто кто-то оставил включенной настольную лампу. Бентон подъезжает к отведенному для директора месту. Соседняя, определенная для Филдинга площадка пуста и укрыта ровным слоем снега.

— Можно бы и в гараж поставить, — с надеждой говорит Бентон.

— Это было бы немного неуместно, потому что остальные сделать то же самое не могут, — отвечаю я. — В любом случае въезд разрешен только служебному транспорту.

— Тебя испортил Довер. Может, мне теперь и честь отдавать?

— Только дома.

Мы выходим из машины и оказываемся по щиколотку в снегу. Снег не утрамбовывается, потому что холодно, и снежинки мелкие и колючие. Я набираю код на панели у двери, и та начинает с лязгом отходить в сторону. На парковку въезжают Марино и Люси. Приемный отсек похож на небольшой ангар с монорельсовым краном, моторизованным подъемником для больших и тяжелых тел. Рядом с ведущим к металлической двери пандусом стоит белый фургон — в Довере такой называют хлебовозкой, — рассчитанный на перевозку шести тел. При необходимости его можно использовать как мобильную криминалистическую лабораторию.

Дожидаясь Люси и Марино, я прихожу к выводу, что оделась не по нашей погоде. Куртка была хороша в Делавэре, но здесь в ней холодно. Стараюсь не думать о том, как было бы чудесно сидеть перед камином с односолодовым скотчем или марочным бурбоном, рассказывать Бентону о вещах, не имеющих никакого отношения к трагедиям, предательствам и злопамятным врагам, и ни о чем не тревожиться. Хочется выпить и поговорить откровенно, отбросив притворство и ухищрения, без утайки. Мне так недостает нормального общения с ним, но что такое нормальное общение, мы оба толком и не знаем. Даже занимаясь любовью, мы таим свои секреты, что совсем ненормально.

— Ничего нового, — предвосхищая наши вопросы, говорит Марино, как только за нами с лязгом закрывается дверь. — Только Лоулесс прислал фотографии с места преступления — наконец-то. А вот с собакой не повезло. Ни одного заявления насчет найденной борзой.

— Какой борзой? — спрашивает Бентон.

Увлекшись описанием РЭБПа, я забыла упомянуть о том, что еще было на видеофайле, и теперь чувствую себя немного глупо.

— Борзая из Нортон’с-Вудс по кличке Сок. Похоже, убежала, пока «скорая помощь» занималась нашим делом.

— Откуда ты знаешь кличку?

Я объясняю, держа большой палец на стеклянном сенсоре биометрического замка, пока тот сканирует мой отпечаток. Открыв дверь, ведущую на нижний уровень здания, говорю, что у пса мог быть микрочип с информацией, важной для установления личности его хозяина. Некоторые приюты для животных, прежде чем отдать грейхаунда[23], в обязательном порядке ставят микрочип.

— Интересно, — говорит Бентон. — По-моему, я их видел.

— Он смотрел прямо на тебя, когда ты выезжал на своем спорткаре вчера в четверть четвертого пополудни, — сообщает ему Люси.

Мы входим в препараторскую, просторное помещение с постом охраны, электронными платформенными весами и целой стеной массивных стальных дверей, ведущих в холодильные камеры и встроенный морозильник.

— Ты о чем? — спрашивает Бентон, обращаясь к моей племяннице.

— Такая дальняя дорога, метель, а ты даже не ввела его в курс дела? — Люси поворачивается ко мне. Когда она в таком вот настроении, иметь с ней дело нелегко.

«Она ведь тоже тебя знает, — раздраженно думаю я. — Знает так же хорошо, как ты знаешь ее». Люси прекрасно известно, с каким упрямством я держу при себе то, что не дает мне покоя. Знает, что я нахожусь в таком состоянии с самого отъезда из Довера. Глупо, конечно, не поделиться деталями, с которыми Бентон мог бы помочь. Более проницательного психолога я не знаю, и он, конечно, заметил бы многое, просмотрев короткую запись, сохранившуюся в наушниках мертвеца.

Вместо этого я увлеклась рассказом об АПИ, потому что думала только о Бриггсе. Я не могу пройти мимо того, что случилось утром, и того, что произошло много лет назад, потому что начатое им тогда никак не заканчивается. Он знает об этом темном уголке моего прошлого, который закрыт даже для самых близких, и какая-то часть меня никогда не простит его за этот уголок. Именно Бриггс придумал послать меня в Кейптаун. Такой у него был замечательный план.

— Они с борзой прошли мимо вашей дорожки за несколько минут до того, как он умер. — Люси рассказывает Бентону, но смотрит на меня. — Если бы ты не уехал, то услышал бы сирену и, скорее всего, вернулся бы посмотреть, что случилось, и, может быть, делился бы сейчас с нами какой-то ценной информацией.

Она смотрит на меня, как на тот темный уголок, и я снова повторяю себе, что ей ничего о нем не известно, что о его существовании не знают ни Люси, ни Бентон, ни Марино, ни кто-либо еще. Все документы, кроме тех, что забрала я, были уничтожены. Бриггс пообещал мне это, когда я уходила из Института патологии и собиралась переезжать в Вирджинию. К тому времени отчеты уже пропали. Комбинацию цифр на моем замке от сейфа Люси не знает. И Бентон тоже не знает. Никто не знает.

— Загляни в лабораторию, — обращается племянница к моему мужу, — покажу видеофайл.

— Ты ведь его не видел. — Я тоже обращаюсь к Бентону, потому что не уверена, видел ли он запись. Бентон ведет себя так, словно ничего не видел, но, может быть, это только игра, еще один маленький секрет.

— Не видел, — отвечает он, и это похоже на правду. — Но хочу посмотреть. И посмотрю.

— Так странно, что и ты там оказался, — говорит Люси. — И ваш дом тоже туда попал. Жутковато. Мне даже не по себе немножко стало, когда все это увидела.

Ночной дежурный за стеклянным окошком кивает нам, но из-за стола не выходит. Его зовут Рон. Крупный, мускулистый темнокожий мужчина с коротко постриженными волосами и хмурым взглядом. Меня он то ли боится, то ли недолюбливает. Сразу ясно, что его инструктировали не покидать пост и ни с кем не любезничать. Можно только представить, что ему довелось тут услышать. Снова вспоминается Филдинг. Что с ним? Каких бед он натворил? Какой ущерб причинил всем нам?

Я подхожу к окошечку и проверяю регистрационный журнал. После трех часов дня в морг поступило три тела: жертва ДТП, мужчина, умерший от огнестрельного ранения, и неизвестная, задохнувшаяся под надетым на голову пластиковым пакетом.

— Доктор Филдинг здесь? — спрашиваю я.

Бывший военный полицейский, он неизменно аккуратен и подтянут. Форма на нем темно-синяя, с американским флагом, нашивками Службы медэкспертизы Вооруженных сил на плечах и латунным значком ЦСЭ на рубашке. Выражение лица настороженное и ничуть не смягчается, когда он докладывает, что не видел доктора Филдинга. Потом добавляет, что Анна и Олли на месте, а больше никого нет. Нет даже дежурного медэксперта, Рэнди. Все это излагается на одном дыхании, бесстрастно, с повторяющимся через слово «мэм», которое звучит абсолютно холодно, равнодушно и снисходительно. Как же оно надоело мне еще в Довере. По причине непогоды Рэнди работает дома, продолжает Рон. Очевидно, добро дал Филдинг, хотя это не положено и является прямым нарушением установленных мною правил. Дежурный медэксперт не может работать дома.

— Мы будем в рентген-кабинете, — говорю я Рону. — Если кто появится, найдете нас там. Но прежде чем кого-то пропускать, дайте мне знать и дождитесь подтверждения. Придет доктор Филдинг, тоже сообщите. И вообще, кто бы ни появился, я должна об этом знать.

— Да, мэм. При появлении доктора Филдинга я должен поставить вас в известность, — повторяет Рон, то ли сомневаясь, что правильно понял, то ли выказывая таким образом свое несогласие.

— Именно так. Без моего разрешения войти в помещение никто не должен. И такой порядок остается до моего особого распоряжения.

— Понял, мэм.

— Радио, телевидение? Никто не появлялся?

— Я слежу за этим, мэм. — На стене перед столом дежурного три монитора. Разделенные на сектора, они принимают сигналы от внешних камер наблюдения, расположенных в коридорах, у входов и выходов, лифтов и в вестибюле. — Знаю, что есть проблемы из-за мужчины, доставленного из парка. — Рон смотрит поверх моего плеча на Марино, как будто между ними существует некая договоренность.

— Хорошо. Теперь вы знаете, где мы будем. — Я открываю другую дверь. — Спасибо.

Длинный белый коридор с выложенным серой плиткой полом ведет к расположенным в логическом порядке помещениям. Первая остановка — комната идентификации, где поступающие тела фотографируют, где с них снимают отпечатки и личные вещи, которые укладывают в шкафчики. Следующая — рентгеновский кабинет с компьютеризованным томографическим сканером. Далее — секционный зал, «грязная» комната, вестибюль, раздевалки, антропологическая и бактериологическая лаборатории. Обогнув внутренние помещения, коридор заканчивается там, где начался, — в приемном отделении.

— Что известно охраннику о нашем клиенте из Нортон’с-Вудс? — спрашиваю я у Марино. — И почему Рон говорил о каких-то проблемах?

— Я ничего ему не говорил.

— Я спрашиваю, что он знает.

— Когда мы уезжали отсюда утром, Рона здесь не было. И я его сегодня не видел.

— Меня интересует, что ему сказали, — терпеливо повторяю я, потому что не хочу ругаться с Марино в присутствии остальных. — Ясно, что ситуация весьма деликатная.

— Перед отъездом я распорядился, чтобы все вели себя осторожнее, и предупредил насчет репортеров. — Марино на ходу снимает кожаную куртку.

Мы подходим к рентгеновскому кабинету. Красный свет над дверью указывает на работающий сканер. Без меня Олли и Анна начинать бы не стали, но таким образом они удерживают посетителей от проникновения в помещение, где уровень радиации выше безопасного.

— И насчет Рэнди и других, кто работает дома, я тоже никаких решений не принимал, — добавляет Марино.

Я не спрашиваю, как долго здесь существуют новые порядки и кто эти «другие». Кто еще работает дома? Здесь не частная лавочка и не надомное производство, а государственное полувоенное учреждение.

— Черт бы подрал этого Филдинга, — бормочет Марино. — Наломал дров…

Я молчу. Сейчас не самое подходящее время разбираться, кто и что наломал.

— Ты знаешь, где меня искать. — Люси поворачивает к лифту, тычет локтем в большую кнопку и исчезает за раздвижной стальной дверью, а я прижимаю большой палец к еще одному биометрическому сенсору. Щелкает замок.

В аппаратной, за толстым освинцованным стеклом, сидит радиолог, доктор Оливер Гесс. Заспанное лицо и растрепанные волосы выдают человека, которого только что вытащили из постели. Дальше, через открытую дверь, я вижу матовый, цвета яичной скорлупы компьютерный томограф «Сименс соматом сенсейшн» и слышу приглушенный шелест вентилятора системы охлаждения. Сканер представляет собой модифицированную версию аппарата, которым пользуются в Довере, и оснащен фиксатором головы и предохранительными ремнями. Стол накрыт толстой виниловой накидкой, защищающей многомиллионный аппарат от контаминатов, таких, например, как телесные жидкости. Сейчас сканер находится в режиме готовности, и техник Анна Махоуни ставит маркеры на трупе из Нортон’с-Вудс. Вхожу в кабинет со странным чувством. Человек на столе знаком мне, хотя я никогда его не видела, если не считать некоторых деталей одежды.

Узнаю смуглый оттенок кожи и изящные руки, лежащие на синей одноразовой простыне, тонкие, длинные пальцы слегка согнуты и скованы мышечной ригидностью.

Просматривая видеоклип, я слышала его голос, видела ботинки, одежду, руки, но не видела лица. Трудно сказать, каким он представлялся мне, но хрупкие черты, вьющиеся каштановые волосы, россыпь веснушек на гладких щеках смущают и вызывают неясное беспокойство. Я отворачиваю простыню — худощавый, рост — пять футов и восемь дюймов, вес — не более ста тридцати фунтов, волосяной покров выражен слабо. На вид лет шестнадцать. Мне сразу вспоминается Джонни Донахью, который не намного старше. Дети. И это все, что их объединяет? Или есть что-то еще? Например, «Отуол текнолоджиз»?

— Ну что? — спрашиваю я Анну, тридцатилетнюю женщину неброской внешности, с русыми волосами и большими карими глазами. В моем штате она, пожалуй, самый ценный сотрудник, способный выполнить едва ли не любую работу: от рентгенографии до оказания помощи на месте преступления. И самый безотказный.

— Вот. Заметила, когда раздела. — Анна поворачивает тело на бок и указывает на крохотное повреждение с левой стороны спины, на уровне почек. — Санитары не заметили, потому что рана не кровоточила. По крайней мере, не сильно. А знаете, что я увидела, когда пришла сканировать его сегодня рано утром? После помещения в мешок и транспортировки у него случилось обильное кровотечение изо рта и носа.

— Мы потому и приехали. — Я выдвигаю ящик и достаю ручную лупу.

Бентон уже стоит рядом с хирургической маской на лице, в халате и перчатках.

— У него какое-то повреждение, — говорю я ему и, наклонившись, рассматриваю через лупу ранку величиной с небольшую петельку. — Определенно не входное пулевое отверстие. Колотая рана, нанесенная очень узким лезвием, чем-то вроде обвалочного ножа, но с двумя режущими кромками. Что-то похожее на стилет.

— И удар стилетом в спину свалил бы его на месте? — Бентон скептически смотрит на меня поверх маски.

— Нет. На месте его свалил бы разве что удар в основание черепа, который перерезал бы спинной мозг. — Я думаю о Марке Бишопе и гвоздях, вколоченных в его голову.

— Может, ему что-то впрыснули, — снова предлагает свое объяснение Марино. Он полностью облачился в защитный костюм, включая маску и шапочку, словно опасается переносимых по воздуху патогенов или смертоносных спор, например сибирской язвы. — Какую-то анестезию. В смысле, смертельную инъекцию. Такую, что наверняка человека с ног свалит.

— Во-первых, при анестезии тиопентал натрия вводится в вену, как и панкуроний бромида или хлорид калия. — Я натягиваю перчатки. — В спину такие инъекции не делают. Это же относится к мивакуриуму и сукцинилхолину. Если хочешь убить кого-то быстро и наверняка с помощью нервно-мышечного блокатора, вводи его в вену.

— Но и при введении в мышцу они же все равно убивают, так? — Марино открывает шкаф и достает фотоаппарат, потом, порывшись в ящике, находит шестидюймовую пластмассовую линейку. — Когда при исполнении смертного приговора игла не попадает в вену, заключенный все же умирает.

— Медленно и мучительно. По всем имеющимся свидетельствам, смерть этого человека медленной не была, а рана нанесена вовсе не иглой.

— Не хочу сказать, что в тюрьме промахиваются умышленно, но такое случается. Может, кто и нарочно это делает. Известно же, что кое-кто специально охлаждает коктейль, чтобы злодей, так сказать, почувствовал холодную руку смерти. — Рассказывая обо всех этих ужасах, Марино поглядывает на Анну, убежденную противницу смертной казни. Флиртуя, он норовит побольнее задеть ее при каждом удобном случае.

— Отвратительно, — говорит Анна.

— Ну да. Только они ведь тоже не сильно переживали за тех, кого убивали, так? И про то, как те страдали, не больно-то задумывались. Как аукнется, так и откликнется. Эй, кто спрятал аппликатор?

— Я спрятала. Всю ночь лежала и думала, как бы с тобой посчитаться.

— Ого! А за что ж?

— За то, что ты — это ты.

Марино заглядывает в другой ящик и находит там аппликатор.

— А парень-то выглядит куда моложе, чем санитар описывал. Кроме меня, кто-нибудь это заметил? Тебе не кажется, что ему меньше двадцати? — Он обращается к Анне. — Совсем еще мальчишка.

Она согласно кивает.

— Нынешние студенты, по-моему, все такие. Как дети.

— Мы не знаем, был ли он студентом, — напоминаю я.

Марино отрывает ярлычок с отпечатанной датой и номером дела и наклеивает на пластмассовую линейку.

— Пройду сам по району, порасспрашиваю потихоньку, может, кто и узнает. Если он жил там, а судя по видео, так оно и есть, кто-нибудь должен вспомнить если не его самого, то борзую. Сок. Ну что за кличка для собаки. А?

— Может, это не полное ее имя, — говорит Анна. — Беговым собакам в питомнике дают довольно сложные клички. Что-нибудь вроде Сок Штопаный Носок или Сок Сладенький Кусок.

— Я ей постоянно говорю, чтобы смотрела «Свою игру», — ворчит Марино.

— Возможно, его стоит поискать по регистрациям, — предлагаю я. — Что-нибудь с Соком. Только надо иметь в виду, что с микрочипом нам пока не повезло.

— Как и с собакой.

— Проверим его отпечатки и ДНК. Прямо сейчас, да? — Бентон пристально, словно разговаривает с ним, смотрит на тело.

— Отпечатки я снял еще утром. Прогнал через систему пропавших без вести и неопознанных лиц. Увы, ничего. Результаты по ДНК будут завтра. Пробью по CODIS[24]. — Марино ставит линейку под подбородок мертвеца. — Что-то не то с этим псом. Кто-то же должен был его забрать. Думаю, надо дать объявление о пропавшей собаке и оставить номер, чтобы люди могли звонить.

— Только не наш телефон, — предупреждаю я. — От репортеров нам сейчас надо держаться подальше.

— Верно, — кивает Бентон. — Не надо, чтобы плохие парни знали, что нам вообще-то известно о собаке. И уж тем более что мы ее ищем.

— Плохие парни? — беспокойно спрашивает Анна.

— Что еще? — Я по привычке прохожу вокруг стола, внимательно осматривая тело с головы до ног. Люси называет это «рекогносцировкой».

Марино щелкает фотоаппаратом.

— Сегодня утром, перед тем как возвращать клиента в холодильник, я проверил его руки и собрал личные вещи.

— Насчет личных вещей впервые слышу. У него же вроде бы ничего и не было.

— Было кольцо с печаткой. Часы «касио» в стальном корпусе. Пара ключей на брелоке. Так, что еще? Да, бумажная двадцатка. Деревянный коробок, стэшбокс[25], пустой, но я все-таки взял мазок на наркотики. Этот стэшбокс и на видео есть. Мелькает у него в руке уже в Нортон’с-Вудс.

— Где была коробка? — спрашиваю я.

— В кармане.

— Итак, он достал стэшбокс из кармана в парке и потом положил его обратно. — Я вспоминаю, что действительно видела на айпаде коробку в руке в черной перчатке.

— Думаю, надо искать либо что-то курительное, либо нюхательное. Лично я ставлю на травку, — продолжает Марино и, повернувшись ко мне, добавляет: — Не знаю, заметила ли ты, но у него на столе, рядом с пепельницей, лежала стеклянная трубка.

— Посмотрим, что покажет токсикологическая экспертиза. Проведем экспресс-тесты на алкоголь и наркотики. Что там, работы много?

— Скажу Джо, чтобы поставил в начало очереди. — Анна имеет в виду главного токсиколога, которого я привезла с собой, бесстыдно переманив из криминалистической лаборатории управления полиции Нью-Йорка. — Вы — босс. Только попросите. — Она перехватывает мой взгляд. — С возвращением.

— Что за печатка и какая цепочка? — спрашивает Бентон.

— Печатка с гербом — раскрытая книга с тремя коронами. — У Марино преимущество над Бентоном; ЦСЭ — его территория, и ему доставляет удовольствие чувствовать свое превосходство. — Никаких надписей, никаких высказываний на латыни, ничего такого. Может, герб Гарварда или МТИ, не знаю.

— Только не тот, что ты описал. — Бентон поворачивается к компьютеру. — Я могу им воспользоваться?

— Брелок обычный, стальные колечки на кожаной петельке, такие пристегивают к ремню, — продолжает Марино. — Бумажника не было, сотового тоже, что довольно странно. Теперь ведь без телефона никто и не выходит.

— Он собирался погулять с собакой и послушать музыку. Может быть, рассчитывал отлучиться из дома ненадолго и разговаривать по телефону не хотел, — говорит Бентон, вводя в строку поиска ключевые слова.

Я поворачиваю тело на правый бок и смотрю на Мариино:

— Помочь не хочешь?

— Три короны и раскрытая книга. Городской университет Сан-Франциско. — Бентон впечатывает что-то еще. — Дистанционное образование. Специализация — медико-санитарные дисциплины. И при этом выпускной перстень?

— В каком шкафчике его личные вещи? — спрашиваю я.

— Numero uno[26]. Если что, ключ у меня.

— Я возьму. Что-нибудь еще надо проверить в лаборатории?

— По-моему, ничего.

— Тогда пусть полежат пока у нас, а потом передадим в похоронное бюро или родственникам, если установим личность.

— Есть еще Оксфорд, — комментирует Бентон, продолжая поиски в Интернете. — Но тогда на печатке была бы надпись «Оксфордский университет», а ты сказал, что никакой надписи или девиза нет.

— Нет, — подтверждает Марино. — По-моему, его изготовили по заказу — обычное золото с гравировкой. То есть оно не официальное, поэтому ни девиза, ни надписи.

— Возможно, — соглашается Бентон. — Но если оно изготовлено на заказ, то мне трудно себе представить, что его заказал выпускник Оксфорда. Скорее уж кто-то, кто учился дистанционно. Заказал, потому что другого способа получить кольцо нет. А продемонстрировать то, что он выпускник университета, очень хотелось. Да, это герб Городского университета Сан-Франциско. — Бентон отодвигается в сторону, чтобы Марино мог увидеть картинку на экране: герб с золотисто-голубым орнаментом, золотой совой с тремя золотыми лилиями вверху, тремя золотыми коронами внизу и раскрытой книгой посередине.

Марино уже взялся за тело и теперь, щурясь, смотрит на экран и пожимает плечами:

— Может быть. Только если человек делал печатку для себя, то обошелся без каких-то деталей.

— Обязательно посмотрю, — обещаю я, осматривая тело и делая пометки на планшете.

— Никакой борьбы не было, так что рассчитывать на образец ДНК убийцы на часах или чем-то еще не приходится. Но ты же меня знаешь. Мазки взял со всего. Ничего необычного, кроме того, что часы остановились. Они у него с автоматическим заводом, вроде тех, что Люси нравятся. Хронограф.

— Когда они остановились?

— Я записал. Где-то после четырех утра. Через двенадцать часов после его смерти. Получается, хронограф у него был, а телефона не было. О’кей. Пусть так, если только он не оставил сотовый дома или его кто-то не забрал. Может быть, заодно с собакой. Вот я и думаю…

— В той записи, что я видела, телефон лежал на столе, — напоминаю я. — Если не ошибаюсь, он был подключен к зарядному устройству рядом с лампой. Рядом с той самой стеклянной трубкой.

— Мы же не видели всего, что он делал, прежде чем уйти. Может, прихватил телефон в последнюю секунду, — размышляет вслух Марино. — Или, может, у него не один, а несколько телефонов. Откуда нам знать?

— Узнаем, если найдем его квартиру. — Бентон распечатывает то, что нашел в Интернете. — Я бы посмотрел фотографии с места преступления.

— Хочешь сказать, когда я найду его квартиру. — Марино устанавливает камеру. — Потому что искать буду я. Копы сплетничают хуже старух. Найду, где парень живет, а уж потом обращусь за помощью.

8

Двадцать три часа пятнадцать минут. Тело в состоянии полного трупного окоченения и очень холодное после пребывания в камере. Делаю соответствующую пометку на диаграмме. Темно-багровые трупные пятна и серовато-белые участки указывают на то, что покойник лежал на спине с вытянутыми по бокам руками, ладонями вниз, полностью одетый. На левом запястье часы, на левом мизинце кольцо. С момента смерти прошло по меньшей мере двенадцать часов. Посмертный гипостаз, более известный как трупные пятна, или livor mortis, — это один из моих любимых индикаторов, хотя и вводящий нередко в заблуждение даже тех, кто должен бы разбираться в таких вещах. Похоже на гематому, полученную вследствие травмы, но истинная причина явления — заурядное физиологическое явление, связанное с отсутствием циркуляции крови, которая под действием силы тяготения собирается в мелких сосудах. Гипостаз имеет темно-красный или багряный цвет с более светлыми пятнами там, где тело лежало на твердой поверхности. Что бы ни говорили мне об обстоятельствах смерти, само тело никогда не лжет.

— Вторичной синюшности, которая указывали бы на то, что тело перемещали при формировании гипостаза, не наблюдается. Судя по тому, что я вижу, его, уже в мешке, положили на поддон и больше не передвигали. — Я прикрепляю диаграмму тела к планшету и отмечаю бледные места вдавливания от пояса, ремня, ботинок, носков.

— Ни руками не шевелил, ни метался — это уже хорошо, — говорит Анна.

— Вот именно. Если бы очнулся, то, по крайней мере, пошевелил бы рукой. Так что и впрямь хорошо, — соглашается Марино, выводя картинку на экран компьютера.

Ни пирсинга, ни татуировок на теле нет. Кожа чистая и гладкая, ногти аккуратно подстрижены, как у человека, не занимающегося физическим трудом или работой, при которой на руках или ногах могли бы образоваться мозоли. Я ощупываю голову, но никаких дефектов вроде трещин, переломов или чего-то еще не обнаруживаю.

— Вопрос. Лежал ли он лицом вниз, когда упал. — Марино просматривает присланный следователем Лестером Лоу имейл. — Или оказался на спине, как показывают эти фотографии, потому что его перевернули ребята из неотложки?

— Если они делали искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, то должны были положить его на спину. — Я подхожу ближе.

Марино просматривает фотографии. Они все одинаковые, но сделаны с разных точек: жертва на спине, темно-зеленая куртка и джинсовая рубашка расстегнуты, голова повернута в сторону, глаза полузакрыты; вот лицо крупным планом — на губах мусор, частички сухих листьев, травы, песчинки.

— Дай крупнее, — говорю я, и Марино кликает «мышкой» — картинка приближается, увеличивается, лицо заполняет экран.

Я возвращаюсь к телу, осматриваю лицо и голову, ищу повреждения и отмечаю ссадину на подбородке. Отворачиваю нижнюю губу и нахожу маленькую ранку. Скорее всего, при падении он ударился лицом о гравий и слегка прикусил губу.

— Слишком мелкая для того количества крови, что я видела, — говорит Анна.

Я соглашаюсь.

— Но это значит, что он падал лицом вниз, то есть свалился как подкошенный. Не успел даже руки выставить вперед. Где мешок, в котором его доставили?

— Я расстелила его на столе в прозекторской, подумала, что вы захотите взглянуть. И одежда там же сушится. Когда раздела, то все убрала в шкаф возле вашего рабочего стола.

— Хорошо. Спасибо.

— Может, его кто-то ударил, — говорит Марино. — Отвлек толчком или ударом локтем в лицо. А потом уже пырнул в спину. Но тогда это было бы на записи.

— Если бы кто-то ударил его в лицо, след остался бы более заметный, чем та ранка на губе. Посмотри на мусор на губах и положение наушников. — Я подхожу к компьютеру, щелкаю «мышкой» и показываю. — Похоже, он все-таки упал лицом вниз. Наушники лежат вот здесь, футах в шести, под скамейкой. Следовательно, удар о землю был достаточно сильный, чтобы они отлетели на такое расстояние и отсоединились от спутникового радио, которое, скорее всего, лежало в кармане.

— Если только их кто-то не убрал, — вставляет Бентон. — Возможно, отбросил, чтобы не мешали.

— Это второй вариант, — соглашаюсь я.

— Ты имеешь в виду кого-то, кто хотел ему помочь, — говорит Марино. — Сбежались люди, суета, и наушники оказались под скамейкой.

— Или же кто-то отбросил их умышленно.

Я замечаю кое-что еще и, пропустив несколько снимков, останавливаюсь на том, где показано левое запястье. Нацеливаюсь на стальные часы с тахеометром, на циферблат из углеродного волокна. Временная отметка на фотографии — пять семнадцать пополудни, однако часы показывают другое — десять четырнадцать, на пять часов позднее.

Я указываю на снимок и обращаюсь к Мариино:

— Ты сказал, что, когда снимал часы сегодня утром, они уже вроде бы стояли. Точно? Или, может, ты так решил, потому что время на них было другое, не наше?

— Нет, они стояли. Говорю же, часы самозаводящиеся, остановились где-то утром, около четырех.

— Похоже, их поставили на пять часов позже нашего ВПВ[27]. Видишь?

— Вижу. Тогда получается, что они остановились около одиннадцати вечера по-нашему. Значит, их с самого начала поставили неправильно, а потом они еще и остановились.

— Может, он находился в какой-то другой часовой зоне и прилетел откуда-то издалека, — замечает Бентон.

— Вот закончим здесь, и я сразу отправляюсь на поиски его квартиры, — обещает Марино.

Я проверяю записи в регистрационном журнале — стандартное отклонение равно нулю, уровень шума системы в пределах нормы.

— Готовы?

Мне не терпится начать сканирование. Я хочу посмотреть, что у этого парня внутри.

— Делаем томограмму, собираем данные и переходим к трехмерному осмотру с пятидесятипроцентным перекрытием, — говорю я Анне.

Она нажимает кнопку, и стол уходит в сканер.

— Изменим немного порядок. Начнем не с головы, а с грудного отдела, но как контрольную точку оставим, разумеется, глабеллу.

Глабелла, или надпереносица, — место между бровями, над носом, используемое нами при пространственной ориентации.

— Поперечный разрез грудной клетки точно коррелируется с отмеченной вами областью.

Мы возвращаемся в аппаратную, и я на ходу пробегаю глазами по списку.

— Устанавливаем локализацию раны, изолируем эту область и все сопутствующие повреждения, ищем любые ключи в раневом проходе.

Я сажусь между Олли и Анной. За спиной у нас устраиваются на стульях Бентон и Марино.

За стеклянным окном сканера видны голые ноги покойника.

Я даю инструкции.

Слышатся звуки электронной пульсации — в рентгеновской трубке начали вращаться детекторы. Первый скан выполняется за шестьдесят секунд. Я вижу все на экране компьютера в режиме реального времени, но не вполне понимаю, что именно вижу. Нет, такого быть не должно. Может, это со сканером что-то случилось? Или — совсем уж безумная мысль — мы получили доступ к какому-то другому файлу и видим другого человека?

Что это?

— Господи, — выдыхает Олли, всматриваясь в странные изображения, которых просто не может здесь быть.

— Сориентируйся по времени и в пространстве, выровняй рану слева направо и вверх, — командую я. — Покажи входное отверстие, вот так. Раневой канал есть, а потом он исчезает? Как такое может быть?

— Это что еще за чертовщина? — озадаченно вопрошает Марино.

— Никогда такого не видела, — говорю я. — И уж точно не при колотой ране.

— Во-первых, воздух, — недоумевает Олли. — Чертовски много воздуха.

— Темные области здесь, здесь и здесь. — Я показываю их Марино и Бентону. — На компьютерной томографии воздух выглядит темным. Более плотные области выглядят более светлыми. Кости и обызвествление — яркие. О том, что есть что, можно судить уже по плотности пикселей.

Тянусь за «мышкой» и веду курсор по ребру, чтобы они поняли, что я имею в виду.

— КТ-число — тысяча сто пятьдесят один, а вот здесь, в не такой яркой области, всего сорок. Это кровь. Темные области — кровоизлияние.

Подобные поражения и разрывы тканей бывают при ранениях высокоскоростными пулями и напоминают повреждения, полученные от взрывной волны. Но мы же имеем дело не с пулевым ранением и не с последствиями детонации какого-то взрывного устройства.

— Раневой канал идет через левую почку, далее через диафрагму и в сердце, оставляя по пути глубокие повреждения. А вот это, — я указываю на затемнения вокруг сдвинутых и срезанных внутренних органов, — подкожный воздух. В параспинальных мышцах. В забрюшинном пространстве. Как в него попало столько воздуха? И здесь. И здесь. Повреждение костных тканей. Трещина в ребре. Трещина в поперечном отростке. Гемопневмоторакс. Ушиб легочной паренхимы. Гемоперикард. И снова воздух. Здесь. Здесь, здесь. — Я показываю на экране. — Воздух вокруг сердца и в сердечных камерах. В венах и в легочных артериях.

— И ты ничего подобного раньше не видела? — спрашивает Бентон.

— И да и нет. Сходные повреждения возможны при использовании оружия военного назначения, например противотанкового или некоторых видов полуавтоматического, если применяются фрагментирующиеся высокоскоростные боезаряды. Чем больше скорость, тем больше и кинетическая энергия, рассеивающаяся при ударе, тем значительнее повреждения, особенно полых органов, таких как кишечник и легкие, и неэластичных тканей, печени и почек. Но в данном случае раневой канал должен быть чистый и содержать пулю либо ее фрагменты. Чего мы не наблюдаем.

— А воздух? — спрашивает Бентон. — В тех случаях, о которых ты говорила, тоже наблюдаются такие вот воздушные карманы?

— Не совсем. Взрывная волна может вызвать воздушную эмболию, проталкивая воздух через воздушно-кровяной барьер, например через легкие. Другими словами, воздух оказывается там, где его не должно быть, но здесь его уж слишком много.

— Чертовски много, — соглашается Олли. — Да и откуда взяться взрывной волне при колотой ране?

— Сделай срез по вот этим координатам, — говорю я ему, показывая интересующую меня область, отмеченную ярко-белой горошиной, рентгеноконтрастным маркером, помещенным рядом с раной, на левой стороне спины. — Начни отсюда и возьми на пять миллиметров выше и на пять ниже отмеченной маркерами области. Да, да, именно этот. И переформатируй на виртуальный трехмерный объем. Тонкие, в один миллиметр, надрезы и инкремент между ними? Что думаешь?

— Ноль-семьдесят пять на ноль-пять вполне подойдет.

— Хорошо. Посмотрим, на что это будет похоже, если мы пройдем виртуально по каналу.

Кости лежат перед нами как будто голые, внутренние органы и другие структуры показаны в сером цвете различных оттенков. Верхняя половина тела медленно вращается перед нами в трехмерном изображении. Пользуясь программой, разработанной первоначально для виртуальной колоноскопии, мы проникаем в тело через крохотную ранку и вместе с виртуальной камерой медленно проплываем через серовато-мутные облака тканей мимо разорванной, словно астероид, левой почки.

Перед нами зияющая рваная дыра в диафрагме. За ней все разворочено. Что же с тобой случилось? Я ничего не понимаю и чувствую себя беспомощной, наблюдая разрушения, как будто отрицающие законы физики. Я вижу следствие без причины. Пули нет. Нет фрагментов, нет ничего металлического. Не видно и выходной раны, только маленькая входная на левой половине спины. Я повторяю вслух важнейшие пункты, чтобы все поняли то, что понять невозможно.

— Постоянно забываю, что здесь ничего не работает, — говорит Бентон, глядя на свой айфон.

— Ничего не вышло, и ничего не высветилось. — Прикидываю, что делать дальше. — Никаких следов железа, но подстраховаться не мешает.

— Не представляю, что бы это могло быть, — констатирует, поднимаясь со стула, Бентон. Шуршит халат. — Как говорится, ничто не ново под луной. Но похоже, кое-какие мудрости все же устарели.

— Здесь определенно что-то новое. По крайней мере, для меня.

Он наклоняется и стягивает бахилы.

— О самоубийстве речи, конечно, нет.

— Если только парень не проглотил какую-нибудь мексиканскую гадость, — подает голос Марино.

Я с опозданием осознаю, что Бентон ведет себя как-то подозрительно.

— Эффект как от высокоскоростной пули, только это не пуля. Если она вошла, то где же вышла? — повторяю я рассеянно. — Где, черт возьми, металл? Чем в него выстрелили? Сосулькой?

— Об этом был сюжет в «Разрушителях легенд»[28], — отзывается Марино. — Они там доказали, что такое невозможно из-за высокой температуры. — Хотя… не знаю. Интересно, если ружье зарядить сосулькой и до последнего держать в холодильнике, получится что-то или нет?

— Если ты снайпер и работаешь в Антарктиде, — говорит Олли. — Кстати, откуда вообще сама идея? Из «Дика Трейси»?[29]

— По-моему, из «Джеймса Бонда», только не помню, из какого именно фильма.

— Может быть, мы просто не замечаем выходное отверстие. — Анна смотрит на меня. — Помните, был случай, когда пуля вошла в челюсть, а вышла через нос?

— Тогда где раневой канал? — возражаю я. — Нам нужна большая контрастность между тканями. Прежде чем браться за вскрытие, мы должны точно знать, что ничего не упустили.

— Если требуется помощь, могу позвонить в госпиталь, — предлагает Бентон, открывая дверь. Явно торопится, но почему?

Дело ведь не его.

— А если нет, то проверю, что там нашла Люси, — продолжает он. — Посмотрю видеозапись. Проверю еще парочку вещей. Если не возражаешь, воспользуюсь телефоном.

— Я сама позвоню в центр Маклина и обо всем договорюсь, — говорит Анна. — Прослежу, чтобы сканирование провели как следует.

Возможно, когда-нибудь мы сможем обходиться без отдела здравоохранения и без Гарварда с аффилированным медицинским центром, в распоряжении которого есть четыре магнита силой от 1,5 до 9 тесла. Когда-то давно я договорилась о проведении магнитно-резонансного сканирования в лаборатории нейровизуализации Маклина. Анна подрабатывала там техником, а потом Бентон порекомендовал ее мне. На его мнение можно положиться, он хорошо разбирается в людях. Надо было поручить ему набрать весь штат. Интересно, кому он собирается позвонить? И почему он вообще здесь?

— Если это все, то мы можем отправиться прямо сейчас, — говорит мне Анна. — Проблем не будет, да там и нет пока никого. Войдем через главный вход, внесем, а потом вынесем.

Бродить по кампусу душевнобольные пациенты не должны, решаю я, и большого риска, что кто-то из них увидит, как туда-сюда носят труп, нет.

— А что, если его застрелили из водяной пушки? — Марино как завороженный смотрит на тело, поворачивающееся на экране, белые ребра которого выгибаются и поблескивают в трехмерном пространстве. — Серьезно. Я часто слышал, что это идеальное преступление. Заполняешь оболочку водой, выстреливаешь, и она, как пуля, проходит через тело, но следа не оставляет.

— Мне такие случаи не встречались.

— Но это же возможно, — стоит на своем Марино.

— Теоретически. Но входная рана такой не будет. Давайте поторопимся. Я хочу, чтобы его унесли отсюда до начала рабочего дня. — На часах почти полночь.

Анна щелкает по иконке «инструменты» и сообщает, что ширина раневого канала до встречи с диафрагмой составляет от 0,77 до 1,59 миллиметра при глубине 4,2 миллиметра.

— И это говорит нам…

— А в дюймах сколько? — ноет Марино.

— Обоюдоострый предмет или лезвие шириной не более полдюйма, — объясняю я. — И когда оно проникло на глубину примерно два дюйма, случилось нечто, приведшее к разрушительным внутренним повреждениям.

— Хотелось бы мне знать, какая часть наблюдаемой нами анормальности имеет ятрогенный характер, — изрекает Олли. — Как-никак санитары работали с ним минут двадцать. Возможно, это первое, о чем нас спросят. Надо быть готовыми ко всему.

— Исключено. Если только массаж делал Кинг-Конг. По-моему, этого человека укололи чем-то, что создало огромное давление в грудной клетке и вызвало обширную воздушную эмболию. Он наверняка испытал сильную боль и умер в течение нескольких минут, что совпадает с показаниями свидетелей, говоривших, что он схватился за грудь и упал.

— Тогда откуда потом взялась кровь? — спрашивает Марино. — Почему кровоизлияние не произошло мгновенно? Как могло случиться, что кровотечение не началось по пути сюда и даже еще раньше?

— У меня нет ответа на этот вопрос, но он определенно умер не у нас в холодильнике. — В этом я уверена. — Он умер еще до того, как попал сюда, еще в лесопарке.

— Но нам придется доказывать, что кровотечение началось после смерти, — упорствует Марино. — А труп не может истекать кровью, как какая-нибудь зарезанная свинья.

— И кому мы должны это доказывать? — Я пристально смотрю на Марино.

— Откуда мне знать, кому Филдинг что-то об этом сказал. Мы даже не знаем, где он сам.

Ты и сам много чего сказал, думаю я, но молчу.

— Вот почему так важно проявлять осторожность и не разглашать подробности дела до получения всей информации, — предупреждаю я.

— Нам не оставили выбора, — не унимается Марино. — Нам придется давать объяснения, почему у трупа открылось кровотечение.

Я беру куртку и поворачиваюсь к Анне:

— Первым делом полное сканирование тела и головы. Тщательная, дюйм за дюймом, магнитно-резонансная томография. Результаты сразу же сюда.

— Я сам отвезу, — встревает Марино.

— Тогда иди и готовь машину. Пусть прогреется. Возьми один из микроавтобусов.

— А вот согревать как раз не надо. Включу кондиционер на полную.

— Тогда поезжайте вдвоем, а я вас там встречу.

— Серьезно. Начнем прогревать, а у него опять кровотечение откроется.

— Ты слишком много смотришь телевизор. Особенно пятничные шоу.

— Дэн Экройд уделывает Джулию Чайлд. Помнишь? «Вам понадобится нож. Очень, очень острый нож. И кровь ударит фонтаном»[30].

Все трое смеются.

— Да, было забавно.

— Старые лучше. Розана Розаннаданна[31].

— Вот кого я обожаю!

— У меня они все на DVD.

Я выхожу и слышу, как они продолжают смеяться.

Приложив палец к сканеру, я вхожу в первое, после приемного отделения, отделение идентификации, белую комнату с серыми столами.

Встроенные в стену стальные шкафы для хранения вещественных улик пронумерованы. Ключом, который дал мне Марино, я открываю верхний левый, где лежат личные вещи нашего трупа. Здесь они будут храниться до тех пор, пока мы не передадим их под расписку в похоронное бюро или родственникам, когда установим наконец личность покойника и выясним, кто имеет на них право. В шкафчике лежат бумажные пакеты и конверты с аккуратно наклеенными ярлычками. К каждому приложен заполненный формуляр — этим занимается Марино. Я нахожу небольшой конверт из плотной бумаги, в котором лежит печатка, и отмечаю в формуляре время изъятия. Потом заношу ту же информацию в компьютерный журнал и только тогда вспоминаю про одежду покойника.

Надо посмотреть ее, пока я здесь, не ждать вскрытия, до которого еще несколько часов. Я хочу увидеть дыру, оставленную неведомым лезвием, которое проникло в спину жертвы и причинило такие разрушения. Хочу понять, насколько сильным могло быть кровотечение из этой раны. Я выхожу из комнаты и иду по серому коридору. Дверь в рентген-кабинет открыта. Марино, Анна и Олли, смеясь и подшучивая друг над другом, готовят тело к перевозке в Маклин. Я прохожу мимо и открываю двойную стальную дверь, за которой находится секционный зал.

Просторное, открытое помещение выкрашено белой эпоксидной краской и выложено белой керамической плиткой. Проложенные по всей длине белого потолка галогенные лампы изливают холодный отфильтрованный свет. Двенадцать стальных столов расположены у стальных раковин с ножным управлением, поливным шлангом, измельчителем, промывочной ванночкой и мусоросборником. Каждое рабочее место представляет собой мини-модульную операционную с вентиляционной системой нижней тяги, прогоняющей весь воздух за пять минут. Здесь есть и компьютеры, вытяжные колпаки, тележки с хирургическими инструментами, галогенные светильники с гибкими «плечами», секционные столы, контейнеры для формалина, стойки с пробирками и пластиковыми емкостями для проведения гистологии и токсикологии.

Мое рабочее место — первое по порядку. В какой-то момент у меня возникает мысль, что им кто-то пользовался, но уже в следующий я корю себя за глупость. Конечно пользовались. Скорее всего, это был Филдинг. Но это не важно, да и какое мне дело? Однако же я замечаю, что инструменты на тележке лежат не в том порядке, в котором я привыкла. Впечатление такое, что их сполоснули — не очень тщательно — и бросили на белую полиэтиленовую доску. Я беру из ящика пару латексных перчаток и торопливо их натягиваю, потому что не хочу прикасаться к чему-либо голыми руками.

Обычно меня это не беспокоит или беспокоит не настолько сильно, как следовало бы, потому что я принадлежу к старой школе судмедэкспертов, людям стоическим и закаленным, испытывающим даже своеобразную, в некотором смысле извращенную гордость оттого, что они ничего не боятся и ни к чему отвращения не испытывают. Черви, испражнения, гниющая плоть, раздувшаяся, скользкая, позеленевшая, и даже СПИД — им все нипочем. В отличие от остальных, живущих в мире фобий и федеральных инструкций, предусматривающих и регламентирующих абсолютно все. Я помню, как ходила когда-то по моргу — без защитной маски, с сигаретой и чашкой кофе, как трогала мертвецов, осматривала раны и производила измерения. Но я никогда не была неряшливой в обращении с инструментами и всегда содержала в чистоте и порядке свое рабочее место. Я никогда не была небрежной.

Я бы никогда не положила на инструментальный столик препаровальную иглу, не вымыв ее в горячей мыльной воде. В тех моргах, где мне довелось работать, эта вода постоянно гремела в глубоких металлических раковинах. Уже работая в Ричмонде — и даже раньше, в Армейском медицинском центре Уолтера Рида, — я знала о ДНК и ее будущем использовании в суде и прекрасно понимала, что все, что мы делаем на месте преступления, в прозекторской и лабораториях, может быть поставлено под сомнение защитой. Контаминация грозила стать безжалостной Немезидой, и хотя мы теперь не всегда отправляем хирургические инструменты в автоклав, но точно не швыряем их на грязную доску, едва сполоснув под краном.

Я беру восемнадцатидюймовый анатомический скальпель и замечаю пятнышко засохшей крови на рифленой стальной рукоятке. Замечаю на лезвии, которому полагается быть острым как бритва и блестеть как полированное серебро, царапины и зазубрины. Замечаю кровь на зубцах медицинской пилы и засохшие пятна на катушке дратвы и на игле. Я перебираю зажимы, ножницы, костоломы, долото, гибкий зонд и с огорчением вижу, в каком все запущенном состоянии.

Скажу Анне — пусть все здесь вымоет. Вскрытие надо проводить в чистом помещении. Дав себе зарок — до конца моей первой недели проверить все системы, — я подхожу к столу, рядом с которым на стене висит диспенсер для бумажных полотенец. Отрываю бумагу и накрываю секционный стол — не свой, а другой, который почище. Надеваю одноразовый халат — возиться с лямками не хватает терпения — и возвращаюсь к своему рабочему месту. У стены — большой белый полипропиленовый сушильный шкаф на резиновых колесиках и с двойной акриловой дверцей, которую я открываю, набрав код на цифровой панели. В шкафу бледно-зеленая нейлоновая куртка с черным флисовым воротником, джинсовая рубашка, черные рабочие брюки, трусы-боксеры — каждый предмет на своей стальной вешалке. Внизу — потертые кожаные ботинки и серые шерстяные носки. Кое-что из одежды я уже видела на экране айпада, и оттого, что теперь они здесь, мне становится как-то не по себе. Вентилятор и сухие воздушные фильтры негромко урчат. Просматриваю ботинки и носки — ничего примечательного. Трусы белые, из хлопка, с эластичным поясом — ни пятен, ни каких-либо дефектов.

Я раскладываю куртку на застеленном бумагой столе, проверяю карманы, убеждаясь в том, что в них ничего нет, беру диаграмму одежды и планшет и начинаю делать пометки. На воротнике пыль, песок, сухие бурые листья — все, что прилипло, когда парень упал. Трикотажные манжеты тоже грязные. Материал, из которого пошита куртка, грубый, непромокаемый, черная подкладка тоже плотная, так что проткнуть и то и другое можно лишь хорошим, очень острым лезвием. Крови внизу на подкладке нет, как нет ее и вокруг небольшой дырочки на наружной стороне куртки, но в районе плеч, на рукавах и спине с внешней стороны темные засохшие пятна. Кровотечение открылось, когда его положили в мешок для транспортировки в ЦСЭ, и кровь скопилась именно под плечами и верхней частью спины.

Не знаю, сколько времени продолжалось кровотечение, пока он лежал сначала в мешке, а потом в холодильной камере, но одно мне ясно: кровь шла не из раны. Я раскладываю рубашку — джинсовую, с длинными рукавами, размер S, — улавливаю слабый запах то ли одеколона, то ли лосьона и вижу темное засохшее пятнышко крови возле оставленного лезвием разреза. Похоже, Марино и Анна действительно не ошиблись — кровотечение изо рта и носа открылось, когда наш клиент, полностью одетый, лежал в мешке. Кровь стекала с лица в мешок, собиралась в лужу и, просачиваясь, капала на землю и на пол. Предположение подтвердилось, когда я заглянула в мешок, самый обычный, взрослого размера, черный с нейлоновой застежкой-молнией. По бокам у него плетеные ручки с заклепками. Если нет дыр, если все в порядке с термосваренными швами, то протечка случается именно в этих местах, особенно если мешок дешевый. Как, например, этот, за двадцать пять долларов, из толстого полихлорвинила.

Принимая во внимание то, что я видела на экране, очевидную быстроту и внезапность нападения и почти мгновенный разрушительный эффект, кровотечение выглядело совершенно нелогичным. И теперь еще более нелогичным, чем утром, когда Марино рассказал о случившемся в Довере. Обширное разрушение внутренних органов могло вызвать легочное кровоизлияние и кровотечение из носа и ротовой полости, но оно случилось бы почти мгновенно. Почему этого не произошло сразу, я не понимаю. Кровь должна была пойти и потом, когда санитары пытались реанимировать его, и тогда стало бы ясно, что дело не в аритмии.

Я выхожу из секционного зала и поднимаюсь наверх, припоминая, на что еще обратила внимание, когда смотрела видеофайл. Черные перчатки. Зачем он надел их, собираясь на прогулку в парк? И где они сейчас? Перчаток я не видела. Ни в сушильном шкафу, ни в шкафу для вещественных улик, ни в карманах куртки. Судя по записи, сделанной скрытой камерой, в момент смерти наш клиент был в перчатках. Что именно я видела на айпаде, когда ехала с Люси и Марино? Рука в перчатке появилась в рамке, как будто мужчина отгонял какое-то насекомое, шорох от контакта перчатки с наушником и голос — Какого?.. Эй!.. — голые деревья, летящая в камеру галька, глухой удар падения и мелькнувший край длинного черного пальто. И потом тишина… голоса окруживших его людей…

Дверь рентген-кабинета закрыта, все ушли, тихо, в полутемной комнате мерцает лишь белый экран сканера. Останавливаюсь, чтобы позвонить Анне, хотя если она уже в Маклине, в лаборатории нейровизуализации, то толстые бетонные стены не пропустят сигнал. Но, к моему удивлению, она отвечает.

— Где вы? — спрашиваю я и слышу музыку.

— Подъезжаем. — Анна, должно быть, в машине, Марино за рулем, включено радио.

— Когда ты убирала одежду, ты не видела пару черных перчаток? У него могли быть толстые черные перчатки.

Пауза. Слышу, как она обращается к Марино. Потом слышу его голос, но слов разобрать не могу.

— Нет, — говорит Анна. — И Марино их тоже не видел. Когда тело поступило в отдел идентификации, перчаток на нем не было. По крайней мере, Пит их не помнит.

— Расскажи подробно, что именно случилось вчера утром.

— Постой здесь минутку. Нет, не там, а то они выйдут. Охранники. Просто подожди здесь. — Анна разговаривает с Марино, потом снова со мной. — Ну вот. В начале восьмого в рентген-кабинет пришел доктор Филдинг. Мы с Олли, как вы знаете, всегда приезжаем раньше, к семи. К тому же он беспокоился из-за крови. Капли были на полу в холодильнике и около него. В мешке тоже было много крови.

— Тело оставалось в одежде?

— Да. Куртку и рубашку расстегнули санитары, когда делали реанимацию, но он был в одежде, и его никто не трогал, пока не пришел доктор Филдинг и не распорядился готовить тело.

— Что значит «готовить тело»?

Никогда раньше Филдинг — кроме разве что самых первых дней — не готовил тело к аутопсии, не снисходил до таких «мелочей», как выемка тела из холодильника и транспортировка его в рентген-кабинет. Заниматься этим он поручает тем, кого презрительно называет лаборантами, а я — техниками-прозекторами.

— Я знаю только, что он обнаружил кровь и сразу послал за нами, потому что ему позвонили из кембриджской полиции. Как вам уже известно, сначала предполагалось, что этот парень умер то ли от сердечной аритмии, то ли от «ягодной» аневризмы, то ли от чего-то еще.

— И что потом?

— Потом мы с Олли посмотрели на тело и позвонили Марино. Он приехал и тоже посмотрел. Было решено воздержаться от сканирования и вскрытия.

— Тело оставили в холодильнике?

— Нет. Марино предложил перевезти его в идентификационную, снять отпечатки и взять мазки, чтобы проверить по базе данных и попытаться установить личность. Никаких перчаток не было, потому что иначе Марино пришлось бы снимать их, чтобы взять отпечатки пальцев.

— Тогда где же они?

— Он не знает, и я тоже.

— Можешь передать ему трубку?

Пауза. Затем голос Марино:

— Да. Я расстегнул мешок, но его не вынимал. Крови было много.

— Что именно ты сделал?

— Взял отпечатки. Если бы были перчатки, я бы точно их увидел.

— Может, санитары сняли их, а потом сунули в мешок, а ты просто не заметил? И потом они куда-то подевались?

— Нет. Я там все осмотрел, когда забирал личные вещи. Часы, кольцо, ключница, двадцатка… Все карманы проверил. И мешок я всегда осматриваю, ты же знаешь. На случай, если санитары сунут что-нибудь лишнее, шапку там, очки или что еще. Те же наушники. И спутниковое радио. Они уже были в бумажном пакете и к нам попали вместе с телом.

— А что кембриджская полиция? Я знаю, что следователь Лоулесс привез «глок».

— Привез и сдал под расписку в баллистическую лабораторию в десять утра. Больше у него ничего не было.

— Значит, и у Анны, когда она вешала одежду в сушилку, перчаток тоже не было.

Он говорит что-то, и трубку снова берет Анна.

— Нет. Я не видела перчаток, когда вешала одежду в шкаф. Это было около девяти вечера, почти четыре часа назад. Готовила тело к сканированию и сняла одежду. Незадолго до того, как вы приехали. Шкаф предварительно вымыла, чтобы было стерильно.

— Приятно слышать, что хотя бы что-то стерильно. Мое рабочее место тоже нужно вымыть.

— Да, да, — говорит Анна, но уже не мне. — Подожди же, Пит. Господи… Держи.

— Были еще и другие дела, — бубнит мне в ухо Марино.

— Извини, что?

— Вчера утром были и другие дела. Может, кто-то и убрал куда-то перчатки, но зачем? Даже не представляю. Разве что подобрали по ошибке.

— Кто проводил вскрытие?

— Доктор Ламбот и доктор Буккер.

— А Джек?

— Кроме парня из Нортон’с-Вудс были еще двое. Женщина, ее сбил поезд, и старик без страховки. Джек мараться не стал, его как ветром сдуло. На место не поехал, и вот результат — тело потекло в холодильнике, а мы теперь доказывай, что парень был уже мертв.

9

Дирекция организации, которая ныне именуется Кембриджским центром судебной экспертизы и моргом, размещается на верхнем этаже, и в какой-то момент обнаружилось, что объяснить, как меня найти, когда здание круглое, довольно сложно.

Обычно я говорю посетителю, что ему следует выйти из лифта на седьмом этаже, повернуть налево и отыскать офис номер 111. Офис этот находится рядом с офисом 101, и осмысление этого странного факта требовало некоторых умственных усилий. Будь в здании коридоры и углы, мой кабинет занимал бы угол длинного коридора, но ни того ни другого здесь нет. Есть только один большой круг с шестью офисами, просторным конференц-залом, читальной комнатой с системой распознавания голоса, комнатой для отдыха и глухим, без окон, бункером, где Люси поставила компьютер и организовала лабораторию экспертизы документов.

Миновав офис Марино, я останавливаюсь перед номером 111, который он называет Центкомом, Центральным командованием. Столь претенциозное наименование — в этом я нисколько не сомневаюсь — изобретение самого Марино, и дело не в том, что он считает меня своим командиром, а в том, что он полагает, будто исполняет некий высший патриотический долг, близкий по значимости и смыслу к религиозному призванию. Это его преклонение перед всем военным явление довольно новое. Еще один парадокс Питера Рокко Марино, которого только и недоставало для дефиниции его непоследовательного и противоречивого «я».

Воспринимай его спокойнее, говорю я себе, открывая тяжелую, усиленную титаном дверь. Не такой уж он плохой и ничего особенно ужасного не сделал. Он предсказуем, так что удивляться тут нечего. В конце концов, кто понимает его лучше меня? Розеттский камень[32] к Марино лежит не в Байонне, штат Нью-Джерси, где он рос уличным хулиганом и где стал сначала боксером, а потом полицейским. Ключ к нему даже не в отце, никчемном алкоголике. Первая и самая важная разгадка — его мать, а потом уже его детская любовь, Дорис, ныне бывшая супруга. Обе эти женщины, внешне податливые, услужливые, покорные и милые, на самом деле далеко не безобидны.

Я включаю лампу, встроенную в энергосберегающий стеклянный геодезический купол, вид которого неизменно напоминает мне о Бакминстере Фуллере[33]. Если бы прославленный изобретатель был жив, он наверняка бы похвалил и мое здание, и, возможно, даже меня, но вряд ли нашу работу. Хотя, при нынешнем состоянии дел, я бы тоже нашла что ему предъявить. Мне, например, трудно согласиться с его верой в спасительную миссию техники. Более цивилизованными она определенно нас не делает, скорее наоборот.

Я ступаю на серый, с синеватым отливом коврик за порогом и останавливаюсь, словно жду разрешения войти или, может быть, из-за того, что, принимая право на владение этим пространством, я принимаю и жизнь, от которой устранялась большую часть последних двух лет. А если уж быть честной до конца, устранялась даже десятилетиями, с самых первых дней пребывания в Центре Уолтера Рида, где занималась потихоньку своими делами в тесной, без окон комнатке Института патологии Вооруженных сил, когда туда, не постучав, вошел Бриггс и бросил на стол серый конверт со штампом «СЕКРЕТНО».

4 декабря 1987 года. Я помню тот день так ясно, что могу описать, что ела, во что была одета и какая стояла погода. В тот день я много курила и изрядно выпила, потому что была взволнована и напугана. Такое случилось дело, и начальство выбрало меня. Точнее, Бриггс выбрал. К весне следующего года меня досрочно освободили из ВВС — не по причине примерного поведения, а потому что того пожелала администрация Рейгана. Я ушла при определенных условиях, вспоминать о которых стыдно и больно даже сейчас. Наверное, есть проявление кармы в том, что меня занесло в это круглое здание. В моей жизни ничего не закончилось и ничего не началось. Что было далеко, теперь рядом. Получается, это как будто одно и то же.

Самая явная, бросающаяся в глаза примета моего шестимесячного отсутствия — контраст между уютно обставленным соседним офисом Брайса и моим, пустым и заброшенным. Здесь уныло и сиротливо; небольшой стальной стол для заседаний гол, нет даже горшочка с каким-нибудь растеньицем, хотя там, где я работаю, всегда есть что-то живое. Орхидеи, гардении, суккуленты, комнатные деревца, вроде ареки или саговой пальмы, — мне нравится жизнь, нравятся ароматы. Но все, что было здесь, когда я въезжала, погибло от избытка воды и удобрений. Брайс получил четкие указания и три месяца, чтобы все убить. Ему хватило даже двух.

На моем столе — ничего. Буквально ничего. Пусто. Между двумя высокими окнами с видом на реку Чарльз и Бостон на горизонте — модульная рабочая станция из стали марки 22 с черной ламинированной поверхностью и в пару ей шкаф с картотеками и открытыми полками. На черной гранитной столешнице, проходящей вдоль всей стены за офисным креслом «аэрон», нашли место система лазерной микродиссекции с видеодисплеями и прочими атрибутами и мой верный микроскоп «лейка» для повседневного использования, управлять которым я научилась одной рукой — без всякого программного обеспечения и спецсеминара. И больше почти ничего — ни папок, ни свидетельств о смерти, ожидающих подписи, ни почты. Личных вещей — всего ничего. Оглядевшись, понимаю, что в таком идеально организованном кабинете нет ничего хорошего. Уж лучше был бы бардак. Удивительно, как много чувств рождает пустое рабочее пространство. Опуская в пластиковый пакет письмо Эрики Донахью, я вдруг понимаю, почему не радуюсь миру, так поспешно избавляющемуся от бумаги. Мне нравится видеть врага, огородившегося стопками документов, и находить покой в компании друзей.

Я убираю пакет в ящик, когда в офис бесшумно, как призрак, проскальзывает Люси в просторном лабораторном халате, который помогает согреться и под которым можно легко спрятать все, что угодно. К тому же ей нравятся большие карманы. В белом халате она кажется обманчиво безобидной и почти юной в свои тридцать с лишком. Впрочем, для меня племянница навсегда останется маленькой девочкой. Наверное, все матери воспринимают так своих дочерей, даже когда дочери сами становятся матерями или, как в случае с Люси, особами вооруженными и опасными.

И хотя за поясом у нее, возможно, пистолет, я вдруг понимаю, как эгоистично радуюсь тому, что она дома. Со мной, а не во Флориде и не с людьми, которых мне приходилось терпеть. В их число входила и манхэттенский прокурор Джейми Бергер. Я смотрю, как моя племянница, мой единственный «суррогатный» ребенок, входит в кабинет, и ничего не могу с собой поделать: я была бы рада, хотя и никогда не скажу ей об этом, если бы они с Джейми разбежались.

— Бентон еще с тобой?

— На телефоне. — Люси закрывает за собой дверь.

— И с кем же он разговаривает в такой час?

Люси усаживается в кресло и подбирает ноги под себя.

— С кем-то из своих людей. — Люси намекает, что Бентон разговаривает со своими коллегами по Маклину, но это не так. В Маклине сейчас Анна и Марино, и они вот-вот начнут сканирование. И зачем Бентону разговаривать с ними или с кем-то еще в госпитале?

— Ну, тогда нас здесь всего трое, — многозначительно говорю я. — Кроме, полагаю, Рона. Но если хочешь закрыть дверь, закрывай. — Я даю понять, что ее скрытность не укрылась от моего внимания, и это требует объяснения. Мне нужно знать, почему она что-то скрывает, если не откровенно лжет мне, своей тете, своей почти что матери, а теперь еще и боссу.

— Знаю. — Люси достает из кармана халата коробочку для вещественных улик.

— Знаешь? Что ты знаешь?

— Что Анна и Марино отправились в Маклин, потому что тебе нужна МРВ. Меня Бентон ввел в курс дела. Почему ты сама не поехала?

— Они и сами прекрасно справятся, а от меня помощи мало, ведь МРВ не моя специальность. — В доверском морге магнитно-резонансную визуализацию не проводили из-за того, что туда поступали преимущественно жертвы боевых действий, в теле которых почти всегда присутствовал металл. — Лучше я сделаю кое-что здесь, а когда пойму, что ищу, займусь вскрытием.

— Весьма необычный, если подумать, метод, — задумчиво изрекает Люси, не сводя с меня зеленых глаз. — Обычно ты делала вскрытие, чтобы узнать, что ищешь. Сейчас оно нужно тебе как подтверждение того, что ты уже знаешь, и как способ сбора улик.

— Не совсем. Сюрпризы еще не закончились. Что в коробочке?

— Кстати, да. — Она кладет коробочку на мой гладкий, без единого пятнышка стол, и подталкивает ко мне. — Можешь взять, перчатки не нужны. Только будь аккуратнее.

В коробочке, на хлопчатобумажной подстилке, лежит что-то похожее на крыло насекомого, может быть мухи.

— Давай же, возьми, — подгоняет меня Люси, подаваясь вперед. Глаза ее блестят, щеки порозовели, как будто я собираюсь открыть подарок.

Тонкая прозрачная мембрана оказывается неожиданно жесткой, как будто сделана из пластика.

— Искусственное. Интересно. А теперь объясни, что это такое и откуда оно у тебя взялось.

— Слышала про «Священный Грааль» флайботов?

— Признаюсь в полном своем невежестве.

— Годы и годы исследований. Миллионы и миллионы долларов, потраченных на создание совершенного флайбота.

— Близко с темой не знакома. А сказать по правде, вообще плохо представляю, о чем идет речь.

— Прибор, оснащенный микрокамерами и трансмиттерами для скрытого наблюдения за людьми. Или обнаружения взрывчатых или биологически опасных веществ. Работа велась в Гарварде, МТИ, Беркли, в других местах как здесь, так и по другую сторону океана. Разрабатывать их начали еще до киборгов. Сейчас эти насекомые оборудованы микроэлектромеханическими системами и соответствующим интерфейсом. Потом что-то подобное станут делать с другими живыми существами, черепахами и дельфинами. В общем, на мой взгляд, не самые славные моменты Агентства перспективных исследований Министерства обороны.

Я возвращаю крыло в коробочку.

— Давай вернемся немного назад. Где ты взяла эту штуковину?

— Мне очень тревожно.

— Значит, нас уже двое.

— Когда Марино доставил его утром в отделение идентификации, — Люси говорит о трупе из Нортон’с-Вудс, — я решила рассказать о записывающей системе в наушниках и поэтому спустилась вниз. Он как раз снимал отпечатки, и я заметила на воротнике что-то похожее на первый взгляд на крылышко насекомого, прилипшее к ткани вместе с листьями и песком, пока он лежал на земле.

— И оно не упало, когда санитары расстегнули куртку, чтобы провести реанимационные процедуры.

— Очевидно, не упало. Я же говорю, зацепилось за ткань, — нетерпеливо объясняет Люси. — Что-то в нем мне показалось странным. Присмотрелась получше…

Я достаю из ящика стола ручную лупу и включаю лампу. В ярком свете увеличенное крыло уже не выглядит настоящим. У основания, там, где крыло крепится к туловищу, находится шарнирное соединение, а проходящие по крылу жилки представляют собой тончайшие проводки.

— Возможно, углеродный композит. В каждом крыле по пятнадцать соединений, что просто изумительно. — Люси описывает то, что я вижу. — Само крыло — электроактивная полимерная рама, воспринимающая электрические сигналы, которые заставляют крылья работать так же быстро, как у настоящих насекомых. Как, например, у обычной домашней мухи. Флайбот взлетает вертикально, как вертолет, и летит как ангел, что считается его главным конструктивным недостатком. Вторая проблема — он должен обладать достаточной мощностью, чтобы свободно летать в любой среде, то есть нести в себе микромеханическую систему одновременно автономную и не слишком громоздкую. Как обычно, конструкторы ищут вдохновение в живой природе.

— Где искал его и Леонардо да Винчи, создавая свои изобретения. — Интересно, помнит ли она о выставке, на которую я водила ее в Лондоне, и заметила ли постер в комнате нашего покойника. Конечно же заметила. Люси все замечает.

— Постер над диваном, — говорит она.

— Да, я видела.

— На том видеоклипе, где он надевает ошейник на собаку. Жуть, да?

— Жуть? О чем ты?

— Ну, у меня, в отличие от тебя, была возможность посмотреть записи повнимательнее. — Нюансы ее поведения я различаю так же легко, как ткани под микроскопом. — Это постер с той же выставки, на которую ты водила меня в галерею Курто. И дата — лето того же года. — Она говорит спокойно, явно преследуя какую-то цель. — Может быть, мы были там одновременно с ним, если, конечно, он туда ходил.

Вот и цель. Вот о чем думает Люси. О связи между покойником и нами.

— Сам по себе постер ничего не значит, — продолжает моя племянница. — Я это прекрасно понимаю. Не значит в том смысле, который важен для суда, — добавляет она с иронией, как бы бросая камешек в огород Джейми Бергер, с которой, похоже, ее уже ничто не связывает.

— Кто, по-твоему, этот человек? — спрашиваю я напрямик.

— Соблазнительно, конечно, пофантазировать, что он мог быть в галерее в одно время с нами, но я вовсе не хочу сказать, что он там был. Вовсе нет.

Нет, Люси так не думает. Я вижу это по ее глазам, слышу в ее голосе. Она всего лишь предполагает, что он мог там быть. Но откуда у нее такие мысли в отношении покойника, имени которого мы еще не знаем?

— Ты ведь не занимаешься снова хакингом? — без обиняков спрашиваю я, как если бы речь шла о курении, выпивке или какой-то другой, вредной для ее здоровья привычке.

Я уже думала — и не раз, — что Люси сумела каким-то образом обнаружить персональный компьютер или сервер, куда сбрасывались записанные видеофайлы. Для нее файрвол или другое средство защиты информации — примерно то же самое, что «лежачий полицейский» для автомобилиста, незначительная помеха на пути к тому, что ей нужно.

— Я не хакер, — отвечает она.

«Это не ответ», — думаю я, но ничего не говорю.

— Просто нашла странное совпадение: он мог быть в Курто одновременно с нами. И может быть, постер в комнате указывает на какую-то его связь с той выставкой. Сейчас такой не купишь. Я проверяла. И кто станет вешать постер, если то, что на нем изображено, не близко тебе?

— Если только мы не сильно ошибаемся насчет его возраста, то в то время он был еще ребенком, — указываю я. — Выставка проходила летом 2001-го.

Я вспоминаю, что время на его часах опережало наше на пять часов, то есть оно было установлено на временную зону Соединенного Королевства, а выставка проходила в Лондоне. Разумеется, это ничего не доказывает. «Связь, но не очевидность», — говорю я себе.

— Та выставка несомненно должна была произвести сильное впечатление на юного изобретателя.

— Как произвела и на тебя. Ты ведь ходила на нее четыре раза. И даже купила компакт-диск с лекциями.

— Подумай только, маленький мальчик в галерее в одно время с нами…

— Ты так говоришь, словно это установленный факт.

— И вот почти десять лет спустя мы все здесь: ты, я и он, покойник. Вот тебе и шесть степеней разделения[34].

Для меня всегда потрясение, когда Люси упоминает что-то, о чем я думала незадолго до того. Сначала лондонская выставка, теперь громадная паутина, в которую мы все оказались вплетены, как и все люди на нашей планете.

— Никак к этому не привыкну, — продолжает Люси. — Встречаешься с кем-то, а потом он убит. Я, конечно, не представляю его мальчиком в лондонской галерее и лица его тогдашнего не вижу. Но мы, может быть, стояли рядом и даже разговаривали. Оглядываясь назад, всегда думаешь, что, зная будущее наперед, ты мог бы изменить как-то чью-то судьбу. Или свою собственную.

— Тебе Бентон сказал, что человека из Нортон’с-Вудс убили, или ты узнала это от кого-то еще?

— Мы поделились информацией.

— И, делясь информацией, ты рассказала ему о флайботе. — Я не спрашиваю. Конечно, Люси сообщила Бентону о крыле летающего робота и обо всем том, что ему, по ее мнению, следует знать. Это ведь она совсем недавно горячо доказывала в вертолете, что доверять, кроме меня, можно только ему одному. Хотя я особого доверия с ее стороны так и не почувствовала. Прежде чем поделиться информацией, Люси всегда просеивает ее и отбирает, а я хочу, чтобы она ничего от меня не утаивала. Хочу, чтобы она не хитрила и не врала. Но я уже убедилась, что в отношении Люси благие пожелания никогда не сбываются. Желать можно что угодно, но ее поведение от этого ничуть не изменится.

Я выключаю лампу и возвращаю ей коробочку с крылом.

— Что значит «летит как ангел»?

— Это общепринятое в художественном мире представление о парящем полете ангелов. Ты наверняка видела их на картинах. — Люси тянется за бумагой и лежащей рядом с телефоном ручкой. — Тело ангела всегда находится в вертикальном положении, как будто у него за спиной джетпак, реактивный ранец. У птиц же и насекомых тело в полете расположено горизонтально. Флайботы летают вертикально, как ангелы, и это их недостаток. Как и размеры, кстати. Тот, кто решит эту проблему, найдет, образно выражаясь, «Священный Грааль». До сих пор решить эту задачу не удавалось даже самым светлым умам.

Она изображает схематическую фигуру, напоминающую летящий крест.

— Если мы хотим, чтобы ведущий скрытое наблюдение флайбот походил на сидящую на стене муху, то он и выглядеть должен как муха, а не как нечто с прилепленными вертикально крыльями. Если бы я встречалась в Иране с Ахмадинеджадом и увидела, как что-то, пролетев вертикально, садится на подоконник в стиле феи Динь-Динь[35], то, несомненно заподозрила бы что-то неладное.

— Если бы ты встречалась в Иране с Ахмадинеджадом, поводов для подозрений у меня хватило бы и без этого. Забудем пока, почему у моего клиента было на воротнике крыло этого самого шпионского флайбота, при условии, конечно, что твое предположение верно…

— Не совсем так, — перебивает Люси. — Это не обязательно был шпион. О том-то и речь. Я думаю, это был «Священный Грааль».

— Чем бы он ни был, с какой целью, по-твоему, его могли использовать?

— Я могла бы составить целый список, но, имея перед собой только одно крыло, наверняка не знаю ничего. И все же отмечу некоторые примечательные пункты. Жаль, не удалось найти остальное.

— Остальное? Ты имеешь в виду туловище? И где найти?

— На месте преступления.

— Ты ходила в Нортон’c-Вудс?

— Разумеется. Как только поняла, с чем имею дело. Конечно же я сразу отправилась туда.

— Мы были вместе несколько часов, — напоминаю я. — Вдвоем. В кабине. На всем маршруте от Довера.

— Интеркомы — такая чудная штука. Даже когда я уверена, что он отключен, я все равно не уверена на все сто. Тем более что дело важное, и мне не хотелось, чтобы кто-то что-то услышал. Марино об этом ничего не должен знать. — Она указывает на крохотное крылышко в белой коробочке.

— Почему?

— Поверь мне, ты тоже не захочешь, чтобы он что-то знал. Это крыло — всего лишь малая часть кое-чего большего.

Она продолжает в том же духе, уверяя меня, что Марино не должен ничего знать о Нортон’c-Вудс. Он не знает ни о крыле, ни о том, что именно оно сыграло определяющую роль в ее решении лететь в Довер и доставить меня домой на вертолете. А молчала об этом до сих пор потому, объясняет моя племянница, что сейчас доверять никому нельзя. Никому, кроме Бентона, добавляет она. Ну и меня. Сама Люси очень и очень осторожна, следит за тем, что и кому говорит, и мы все тоже должны быть осторожны.

— Если только там все не почистили, — говорит Люси, имея в виду, что мой офис уже проверен, а иначе и там вести разговоры было бы небезопасно.

— Ты проверила мой кабинет на наличие следящих устройств? — Нельзя сказать, что я шокирована. Люси знает, как отыскивать скрытые микрофоны и камеры, потому что знает, как шпионить. Лучший взломщик — слесарь. — Думаешь, кто-то мог поставить «жучки»? Но кто?

— Кто и почему — точно пока не знаю.

— Но не Марино же, — говорю я.

— Ну, если бы он и поставил, то какую-нибудь ерунду из того набора, что продают в магазинах «Рэдио-шек». Конечно нет. Насчет этого я совершенно спокойна. Меня беспокоит его болтливость. По крайней мере, в тех случаях, когда дело касается вполне определенных людей.

— В вертолете ты говорила о РЭБПе. И не тревожилась из-за того, что Марино может услышать.

— Это не одно и то же. Небо и земля. Захочется Марино потрепаться о роботе в квартире убитого, пусть треплется. Кому интересно, те уже знают, — на этот счет можешь не переживать. Но я не могу допустить, чтобы Марино болтал о моем дружке. — Люси смотрит на белую коробочку. — Он, конечно, ничего плохого не хочет. Он просто не понимает некоторых реальностей в отношении определенных людей. В первую очередь генерала Бриггса и капитана Аваллон.

— Не знала, что тебе о ней известно. — О Софии Аваллон я Люси ничего не говорила.

— Познакомилась, когда она приезжала сюда. Джек все ей показал, Марино угостил ланчем и только что не облизал. Он же ничего о них не знает, ничего не знает, если уж на то пошло, об этом чертовом Пентагоне, и наивно считает, что они — одни из нас.

Хорошо, что Люси хотя бы это понимает, но поощрять ее недоверие к Марино я не намерена ни в коей степени. Отношения между ними складывались нелегко, случалось всякое, но теперь они снова друзья и близки так же, как и в ту пору, когда Люси была еще ребенком, а Марино учил ее водить машину и стрелять. Увлеченность наукой у племянницы от меня, а вот тяга к полицейской работе — определенно от него. В ее жизни, жизни вундеркинда-всезнайки, он был крутым копом, и он любил и ненавидел ее так же сильно, как и она любила и ненавидела его. Теперь они друзья и коллеги. И пусть оно так остается. «Будь осторожна, — говорю я себе. — Главное — сохранить мир».

— Насколько я могу судить, Бриггс об этом ничего не знает. — Я смотрю на белую коробочку. — И капитан Аваллон тоже.

— А они и не должны знать. С чего бы?

— Сейчас в моем офисе «жучки» есть?

— Мы можем разговаривать, ни о чем не беспокоясь, — отвечает она, но это, конечно, не ответ.

— А что Джек? Он о флайботе что-то знает? Ты ведь ничего ему не рассказала.

— С какой еще стати?

— Ему ведь могли позвонить. Поинтересоваться. Может быть, крыло кто-то ищет.

— Думаешь, убийца стал бы звонить сюда и искать крыло пропавшего флайбота? Будем пока для удобства называть это так. По-моему, это было бы глупо. Позвонивший только выдал бы себя, показал, что он имеет к убийству какое-то отношение.

— Исключать ничего нельзя. Убийцы порой ведут себя глупо. Особенно если они в отчаянии.

10

Люси поднимается и идет в мою личную ванную, где есть кофеварка на одну чашку. Я слышу, как она наполняет резервуар водой из-под крана и проверяет маленький холодильник. Сейчас час ночи, снег все еще валом валит, густой и белый, и, когда мелкие крупинки задувают в окна, звук такой, будто в стекло бросили песок.

— Обезжиренное молоко или сливки? — кричит Люси, по всей видимости, из комнаты для переодевания, которая включает и душевую. — Брайс такая хорошая хозяюшка. Забил твой холодильник.

— Я по-прежнему пью черный. — Я начинаю выдвигать ящики своего письменного стола, плохо представляя, что ищу.

Я думаю о беспорядке на своем рабочем месте в комнате для вскрытий. Думаю о людях, сующих свой нос куда не следует.

— Да, но тогда зачем здесь молоко и сливки? — доносится до меня громкий голос Люси. — «Грин маунтин» или «Блэк тайгер»? Тут есть еще «Лесной орех». С каких это пор ты пьешь «Лесной орех»? — Вопросы риторические. Она знает ответы.

— Ни с каких, — ворчу я, глядя на карандаши, ручки, писчую бумагу, скрепки. И в нижнем ящике обнаруживаю пачку мятной жвачки.

Она наполовину пуста, а я не жую жвачку. Кто любит мятную жвачку и имеет основание заглядывать в мой стол? Не Брайс. Он чересчур тщеславен, чтобы жевать жвачку, и, если б я застигла его за этим занятием, не одобрила бы, потому что считаю невежливым жевать жвачку публично. Кроме того, Брайс не стал бы шарить в моем столе без разрешения. Просто не посмел бы.

— Джек любит «Лесной орех», «Французскую ваниль» и все в этом роде и пьет это с обезжиренным молоком, если не сидит на своей диете с высоким содержанием протеинов и жиров, — доносится голос Люси из ванной. — Тогда он употребляет натуральные жирные сливки, такие, как здесь. Но полагаю, если бы у тебя были гости или бы ты ждала посетителей, то могла запастись и сливками.

— Ничего ароматизированного, и сделай, пожалуйста, покрепче.

— Он такой же сверхпотребитель, как и ты, — говорит Люси. — Его отпечатки пальцев здесь повсюду, как и твои.

Я слышу, как горячая вода извергается в кофейную чашку, и использую это как долгожданный перерыв. И думать даже не хочу о том, что Джек Филдинг мог быть у меня в кабинете во время моего отсутствия, угощаться чем-нибудь, пить кофе, жевать жвачку и делать бог знает что еще. Но когда я осматриваюсь, это кажется маловероятным. Мой кабинет выглядит нежилым. И уж точно не похоже, чтобы кто-то работал здесь, а что еще ему тут было делать?

— Я поехала в Нортон’с-Вудс раньше кембриджских полицейских. Марино попросил их вернуться из-за спиленного с «глока» серийного номера. Но я добралась туда первой, — доносится из ванной громкий голос Люси. — Беда в том, что я не знала, где парень ходил, где его ранили — то, что мы знаем сейчас. Без фотографий с места происшествия невозможно было выделить точный район поисков, только приблизительный, поэтому я прочесала все тропинки в парке.

Она выходит с исходящим паром кофе в черных кружках с весьма необычным гербом службы медэкспертизы, покерной комбинацией из тузов и восьмерок, известной как «рука мертвеца», которую, как полагают, держал Дикий Билл Хикок[36], когда был застрелен.

— Это все равно что искать иголку в стоге сена, — продолжает Люси. — Флайбот, вероятно, в половину маленькой скрепки, размером, ну, примерно, с комнатную муху. Ничего же не известно.

— То, что ты нашла крыло, не значит, что и все остальное было там, — напоминаю я племяннице, когда она ставит передо мной кофе.

— Если оно было там, то оно должно быть сильно повреждено. — Люси возвращается к своему стулу. — Лежит себе под снегом без крыла. Но очень может быть, оно еще живое, особенно когда попадает на свет, если, конечно, нет других повреждений.

— Живое?

— Не буквально. Вероятно, питается от микросолнечных панелей, потому что батарейка уже бы сдохла. Свет попадает на нее и — полная абракадабра. Именно к этому все движется. И наш маленький друг, где бы он ни был, — футуристический шедевр микротехнологии.

— Как ты можешь быть в этом уверена, если нашла всего лишь крыло от него?

— Не простое крыло. Угловые и гибкие сочленения весьма оригинальны и предполагают совершенно определенную двигательную конструкцию. Он летает уже не по принципу набора высоты, а горизонтально, как настоящее насекомое. Что бы это ни было и каковы бы ни были его функции, мы говорим о чем-то новом, передовом, о чем-то таком, чего я никогда раньше не видела. О нем не было публикаций в прессе, потому что я просмотрела всю техническую литературу, которая есть в Интернете, плюс все новейшие исследования, и ничего. Все указывает на то, что это проект, который классифицируется как совершенно секретный. Очень надеюсь, что остальная его часть лежит где-то на земле, надежно укрытая снегом.

— А что вообще эта штука делала в Нортон’с-Вудс? — Я представляю руку в черной перчатке, появляющуюся в поле зрения скрытой видеокамеры, словно мужчина отмахивается от чего-то.

— Верно. Принадлежала ли эта штуковина нашему покойнику или кому-то еще? — Люси дует на свой кофе, держа чашку в обеих руках.

— И этот «кто-то» ищет ее? Думает, что она здесь, или считает, мы знаем, где она? — снова задаюсь я вопросом. — Никто не упоминал, что его перчатки пропали? Ты, случайно, ничего не заметила, когда была внизу, пока Марино снимал с тела отпечатки пальцев? Судя по всему, наш клиент надел перчатки, когда вошел в парк, что показалось мне любопытным. Я полагаю, что он умер в перчатках, так где же они?

— Это интересно, — говорит Люси, и я не могу понять, знала ли она уже, что перчатки пропали.

Я не могу быть уверена в том, что она ничего не знает. Может быть, лжет.

— Их не было в лесу, когда я бродила там вчера утром, — сообщает мне племянница. — Я бы увидела пару черных перчаток, если бы их, скажем, случайно оставили военные, труповозка или копы. Конечно, их мог подобрать кто-нибудь из случайных прохожих.

— На видео кто-то в длинном черном пальто проходит мимо сразу после того, как мужчина падает на землю. Возможно ли, что тот, кто убил, задержался, чтобы снять с него перчатки?

— Ты имеешь в виду, что это какие-то непростые перчатки, «умные» перчатки, вроде тех, которые используют во время боевых действий, перчатки со встроенными сенсорами для портативных компьютерных систем, — говорит Люси, словно такие рассуждения о паре пропавших перчаток в порядке вещей.

— Мне просто интересно, что такого важного может быть в перчатках, чтобы кому-то снимать их с трупа, если их сняли, конечно, — отвечаю я.

— Если в них встроены сенсоры, и именно так он управлял флайботом, при условии, что флайбот принадлежал покойнику, тогда перчатки были бы крайне важны, — говорит Люси.

— А ты не спрашивала про перчатки, когда была внизу с Марино? Не подумала проверить одежду на предмет возможных встроенных сенсоров?

— Если бы у меня были эти перчатки, то шансов найти флайбот, когда я вернулась в Нортон’с-Вудс, было бы гораздо больше, — поясняет Люси. — Но у меня их нет, и я не знаю, где они, если это то, о чем ты спрашиваешь.

— Я спрашиваю потому, что это называется кражей улик.

— У меня их нет, клянусь. Я не знаю наверняка, что те перчатки были управляющими, но если это так, то в свете всего остального это имело бы смысл. К примеру, то, что он говорит на видео непосредственно перед смертью, — задумчиво добавляет Люси, прокручивая что-то в уме. Или, может, уже прокрутила, но хочет, чтобы я поверила, будто ей в голову пришла свежая мысль. — Он все время повторяет: «Эй, дружок».

— Я полагала, он разговаривает с собакой.

— Может, да, может, нет.

— И он говорил еще кое-что, что я вначале приняла за команды собаке. Что-то вроде «дай пять» и «сидеть». Но если он говорил не с собакой… А флайбот может понимать голосовые команды?

— Очень даже возможно. Но та часть на видео неразборчива. Я тоже это слышала, но как следует не разобрала, — говорит Люси. — Но другое дело, если он управляет флайботом. Тогда и то, что мы слышали, может быть голосовыми командами. Попробую еще раз усилить звук.

— Еще раз?

— Ну да, я уже пыталась. Без толку. Он мог называть координаты джи-пи-эс, которые были обычной командой реагирующему на голос устройству — если ты говоришь ему, куда лететь, к примеру.

— Если бы тебе удалось узнать джи-пи-эс координаты, может, ты смогла бы отыскать и место, найти само устройство.

— Сильно сомневаюсь. Если флайбот управлялся перчатками, по крайней мере, частично управлялся сенсорами, то… Когда наш парень махнул рукой? Не в тот момент, когда его ударили?

— Правильно. И что тогда?

— Не знаю… У меня нет устройства и нет перчаток, — говорит Люси, пристально глядя прямо мне в глаза. — Я их не нашла, но очень хотелось бы.

— А Марино не упоминал, что кто-то, возможно, следил за нами с Бентоном после того, как мы покинули Ханском? — спрашиваю я.

— Мы искали большой внедорожник с противотуманными фарами. Я не говорю, что это что-то значит, но у Джека темно-синий «навигатор». Подержанный, куплен в октябре. Тебя здесь не было, поэтому ты его и не видела.

— С чего бы Джеку следить за нами? И я ничего не знаю о новом «навигаторе». Думала, у него джип «чероки».

— Полагаю, он его продал. — Люси потихоньку отхлебывает из чашки. — Я не говорю, что он мог следить за вами или следил. Или что у него хватило бы глупости въехать тебе в бампер. Разве что в метель или в туман, когда видимость из рук вон плохая, какой-нибудь неопытный «хвост» может подъехать слишком близко, если не знает, куда направляется цель. Не представляю, с чего бы Джеку беспокоиться. Разве он не знал, что вы едете сюда?

— А с какой стати вообще кому-то беспокоиться?

— Если кто-то знает, что флайбот пропал, — говорит Люси, — он — или она — наверняка его ищет и, возможно, не остановится ни перед чем. Он должен найти его раньше, чем он попадет не в те руки. Или как раз в те. Это зависит от того, с кем и с чем мы имеем дело. Если за вами следили из-за флайбота, то вполне логично предположить, что тот, кто убил парня, не нашел флайбот. Другими словами, устройства у него нет или оно же оно потеряно. Ты, наверное, и сама знаешь, что засекреченное патентованное техническое изобретение вроде этого может стоить целое состояние, особенно если кто-нибудь украдет идею и выдаст ее за свою. Если кто-то ищет его и имеет основания опасаться, что флайбот нашли вместе с телом, то у этого человека может возникнуть желание посмотреть, куда вы едете и что намерены предпринять. Он или она может полагать, что флайбот здесь, в ЦСЭ, или где-то еще. Возможно, даже у тебя дома.

— Зачем бы мне держать его в доме? Я вообще дома не была.

— Когда человек в отчаянии, логика бессильна, — отвечает Люси. — Если бы это я была тем, кто ищет, то могла предположить, что ты дала указание своему мужу, бывшему фэбээровцу, спрятать устройство у тебя дома. Я могла бы предположить все, что угодно. И если флайбот все еще не найден, я буду продолжать искать его.

Я слышу голос убитого: «Что за?.. Эй!..» Может быть, его удивленно-испуганная реакция была вызвана не только внезапной резкой болью в пояснице и сильнейшим давлением в груди. Может быть, что-то полетело ему в лицо. Или, может, на нем были управляющие перчатки, и его испуганный возглас стал причиной поломки флайбота. Я представляю, как крошечное устройство летит, а потом ударяется о руку в черной перчатке и врезается в воротник куртки.

— Если на ком-то были «умные» перчатки и он искал флайбот до начала снегопада, возможно ли, что он его не нашел? — спрашиваю я племянницу.

— Само собой. Зависит от ряда обстоятельств. Например, насколько сильно устройство повреждено. После того как наш клиент упал, там собралась куча народу. Если флайбот лежал где-то поблизости на земле, его могли раздавить или повредить, а может, даже сломать, окончательно и бесповоротно. Или же он валяется где-нибудь под деревом или в кусте — да где угодно.

— Полагаю, робот-насекомое мог использоваться в качестве оружия. Поскольку я не имею представления о том, что вызвало внутренние повреждения жертвы, нужно учесть все вероятные возможности.

— В том-то и дело, — говорит Люси. — В наши дни возможно почти все, что только можно себе представить.

— Бентон рассказал, что мы видели на сканере?

— Не понимаю, как микромеханическое насекомое могло вызвать такие внутренние повреждения, — отзывается Люси. — Если только в тело жертвы не было каким-то образом введено микровзрывное устройство.

Ох уж, моя племянница с ее фобиями! Со своей одержимостью взрывами. Со своим крайним недоверием к правительству.

— Но я от всей души надеюсь, что это не так, — говорит она. — Фактически, если был задействован флайбот, то речь может идти о нановзрывах.

Опять она со своими теориями о супервзрывчатке. Я вспоминаю замечание Джейми Бергер в последнюю нашу встречу на День благодарения, когда мы все были в Нью-Йорке и обедали у нее в пентхаусе. «Любовь не может победить все. У нее просто не хватает сил», — сказала Джейми, выпив лишнего и поспорив с Люси об 11 сентября, использованной там взрывчатке, присутствовавших в краске наноматериалах, которые могли вызвать ужасные разрушения, когда в них врезались большие самолеты с полными топливными баками.

Я давно перестала даже пытаться образумить мою циничную племянницу — у нее свои «тараканы», а избыток ума никому еще счастья не приносил, — да она и слушать бы не стала. Не важно, что никаких фактов в поддержку ее теорий почти нет, а есть лишь голословные заявления о неких остатках взрывчатки, найденных в пыли после обрушения башен. Потом, спустя несколько недель, пыль собрали еще раз, и анализ показал те же остатки окиси железа и алюминия, высокоэнергетического наносоединения, которое используется в производстве пиротехники и взрывчатки. Да, на эту тему писали в заслуживающих доверия научных журналах, но таких статей мало, и они отнюдь не доказывают, что наше правительство помогало в разработке и осуществлении теракта, чтобы получить повод для развязывания войны на Ближнем Востоке.

— Знаю, как ты относишься к теории заговоров, — говорит Люси. — В этом вопросе мы сильно расходимся во мнениях. Я видела, на что способны так называемые хорошие парни.

Она не знает о Южной Африке. Если бы знала, то поняла, что мы с ней и не расходимся вовсе. Мне слишком хорошо известно, на что способны так называемые хорошие парни. Но 11 сентября — другой случай. Так далеко они зайти не могли. Я думаю о Джейми Бергер и представляю, как трудно влиятельной и авторитетной манхэттенской прокурорше поддерживать отношения с таким партнером, как Люси. Любовь побеждает не все. Как это верно. Быть может, паранойя, проявившаяся в отношении 11 сентября и страны, в которой мы живем, вновь загнала ее назад, в одиночество, которое, по сути дела, никогда и не прерывалось надолго. Я очень надеялась, что Джейми — это именно то, что нужно Люси, и их связь будет длительной, но теперь чувствую — ничего не вышло. Я хочу сказать племяннице, что мне очень жаль, что я всегда буду рядом и мы будем говорить обо всем, о чем она захочет, даже если это идет вразрез с моими убеждениями. Но сейчас не время.

— Думаю, надо принять во внимание, что мы можем иметь дело с каким-то ученым-ренегатом, а может, и не с одним, задумавшим какую-то пакость, — продолжает Люси. — Это очень важный момент. И я имею в виду серьезную пакость, очень серьезную, тетя Кей.

Я рада, что она называет меня тетей Кей. Когда такое случается — а в последнее время это случается очень редко, — мне кажется, что между нами снова тесная связь. Даже не припомню, когда в последний раз она меня так называла. Когда я снова становлюсь ее «тетей Кей», то почти забываю о том, что представляет собой Люси Фаринелли, что она — гений, но при том еще и немножко социопат. Бентон такой диагноз высмеивает. Быть «немножко социопатом» — все равно что быть немножко беременной или немножко мертвой, говорит он. Я люблю свою племянницу больше жизни, но понимаю и мирюсь с тем, что, когда она ведет себя хорошо, это либо волевое усилие, либо ей просто так удобно. Мораль тут почти ни при чем. Ей важна только цель, оправдывающая средства.

Я внимательно присматриваюсь к ней, хотя понимаю, что все равно ничего не увижу. Ее лицо никогда не выдает того, что может задеть по-настоящему.

— Мне нужно задать тебе один вопрос.

— Можешь даже не один. — Люси улыбается, и по ней ни за что не скажешь, что она способна причинить боль, поступить жестоко, если только не распознаешь силу и ловкость ее спокойных рук и быструю смену выражения глаз, когда в них, подобно молнии, вспыхивают мысли.

— Ты не имеешь ко всему этому никакого отношения. — Я говорю о белой коробочке с крылом летательного устройства. Я говорю о покойнике, которому делают сейчас сканирование в центре Маклина, о том, с кем наши пути могли пересечься на выставке да Винчи в Лондоне еще до катастрофы 11 сентября, организованной, по глубокому убеждению Люси, нашим же правительством.

— Нет. — Она произносит это просто и легко, ни жестом, ни взглядом не выдав беспокойства или смущения.

— Потому что ты теперь здесь. — Я напоминаю, что она работает на ЦСЭ, то есть на меня, и я несу ответственность перед губернатором Массачусетса, Министерством обороны, Белым домом. Я отвечаю перед множеством людей — вот что я ей говорю. — Я не могу допустить…

— Ну конечно же нет. Никаких проблем из-за меня у тебя не будет.

— Дело не только…

— Здесь не о чем говорить, — вновь прерывает она меня, и глаза ее вспыхивают. Они такие зеленые, что кажутся ненастоящими. — В любом случае, у него нет термальных повреждений, ведь так? Ожогов?

— Судя по тому, что я видела, нет.

— Ладно. А что, если кто-то ткнул его каким-то модифицированным гарпуном? Ну, ты знаешь, одним из этих дротиков с чем-то вроде прикрепленного к наконечнику оружейного патрона. Только в нашем случае это был крошечный микроскопический заряд, содержащий нановзрывчатку?

Я включаю настольный компьютер.

— Тогда это не выглядело бы как то, что я только что видела. Это выглядело бы как контактная огнестрельная рана минус след от дула. Даже если мы говорим об использовании нановзрывчатки в противоположность какому-то типу огнестрельных боеприпасов на кончике дротика или чего-то вроде дротика, ты права, мы бы увидели термическое повреждение. Были бы ожоги на входе, а также на подлежащих тканях. Полагаю, ты подозреваешь, что флайбот мог быть использован для доставки нановзрывчатки. Ты опасаешься, что именно этим может заниматься тот так называемый ученый-ренегат?

— Доставка. Детонация. Нановзрывчатка, наркотики, яды. Одному богу известно, что может натворить подобное устройство.

— Надо посмотреть запись камер слежения, где видно, как протекает мешок с трупом. — Я ищу файлы в своем компьютере. — Мне ведь не придется идти за этим к Рону, нет?

Люси обходит стол и начинает печатать на моей клавиатуре, вводя свой пароль системного администратора, который дает ей полный доступ в мое царство.

— Проще простого. — Она ударяет по клавише, открывая файл.

— Никто не мог залезть в мои файлы без твоего ведома?

— В киберпространстве — нет. Но кто-то вполне мог побывать в твоем физическом пространстве, ведь я же не нахожусь здесь постоянно. Тем более что я, когда можно, работаю дистанционно, — говорит Люси, но я сильно сомневаюсь, что она бы не знала об этом.

Более того, я в это не верю.

— Но влезть в твои защищенные паролем файлы уж точно никто не мог, — продолжает Люси, и этому я верю. Она бы такого не допустила. — Ты, кстати, можешь мониторить камеры слежения откуда угодно. Даже со своего айфона, если хочешь. Все, что нужно, — это доступ в Интернет. Я обнаружила это раньше и сохранила как отдельный файл. Пять сорок две пополудни. Именно тогда это и попало на камеру внутренней системы наблюдения.

Она кликает по клавишам, усиливает звук, и я вижу, как двое служащих в зимних куртках толкают каталку с телом в черном пластиковом мешке по кафельному полу коридора нижнего уровня.

Колесики щелкают, каталка останавливается перед холодильным устройством, и теперь я вижу Жанель, коренастую суровую брюнетку, покрытую татуировками. Ее нашел и нанял Филдинг.

Жанель открывает массивную дверь из нержавеющей стали, и я слышу гул вентиляции.

— Давай сюда… — указывает она, и я замечаю, что на ней темная куртка с надписью «Судмедэкспертиза» большими ярко-желтыми буквами на спине. Она в выездной одежде и бейсболке, будто бы собралась выходить на холод или только что пришла с улицы.

— Вот тот поддон? — спрашивает санитар, когда они вместе поднимают мешок с телом с каталки. Мешок прогибается при переноске, тело внутри такое же податливое, как и при жизни. — Черт, с него капает. Проклятие. Надеюсь, он не болел СПИДом или еще чем. Прямо мне на штаны, на ботинки, черт побери.

— Нижний. — Жанель указывает на поддон в холодильнике и отступает в сторону. Ее нимало не заботит, что кровь из мешка с телом капает на пол. Она, похоже, даже этого не замечает.

— Жанель Великолепная, — комментирует Люси, когда видеозапись резко заканчивается.

— У тебя есть журнал учета? — Я хочу посмотреть, в какое время судебно-медицинский следователь — другими словами, Жанель — вчера пришла и ушла с работы. — Похоже, вечером была ее смена?

— В воскресенье работала в две смены, пчелка наша трудолюбивая, — говорит Люси. — Дежурила за Рэнди, который по графику дежурит в выходные вечером, но он позвонил и сказал, что болен. То есть остался дома, чтобы посмотреть Суперкубок.

— Надеюсь, что это не так.

— А сейчас Дэнди Рэнди отсутствует из-за погоды. Как бы дежурит дома. Неплохо устроился, и служебный внедорожник под рукой, и получаешь за то, что сидишь дома, — говорит Люси, и я слышу в ее тоне презрение. — Можно сказать, нашел работу под себя. Надеюсь, ты перестанешь наконец искать оправдания для своих служащих.

— Для тебя я их не ищу.

— Это потому, что и повода нет.

Я просматриваю записи в журнале, сделанные вчера Жанель, шаблон на экране своего монитора, в котором очень мало заполненных полей.

— Не собираюсь констатировать очевидное, но ты на самом деле не слишком в курсе того, что здесь происходит, — говорит Люси. — Только в общих чертах, без подробностей. Да и как иначе? — Она возвращается на свою сторону стола и берет кружку с кофе. Но не садится. — Тебя тут не было. Тебя почти никогда тут не бывает с тех пор, как мы открыли это дело.

— Это все? Все записи за вчерашний день?

— Да. Жанель пришла в четыре. Если верить тому, что написано в журнале. — Люси стоит, пьет кофе и смотрит на меня. — Между прочим, компания у нее еще та. Приятели-сослуживцы. Большинство — копы, есть и офисные «хомячки». Те, перед кем можно выставиться. Знаешь, она играет в «вышибалы». А кто играет в «вышибалы»? Только ловкие да изворотливые.

— Если она пришла в четыре, то почему одета для выезда, даже в куртке? Как будто только что с улицы.

— Как я уже говорила, не всегда надо верить тому, что написано в журнале.

— Дэвид был на дежурстве до нее и тоже не отозвался? — спрашиваю я. — Джек мог бы послал его в Нортон’с-Вудс. Дэвид ведь сидел тут, так почему Джек не отправил его на место происшествия? Отсюда минут пятнадцать езды.

— И этого ты тоже не знаешь. — Люси идет в ванную и споласкивает свою кружку. — Ты не знаешь, сидел ли Дэвид тут, — говорит она, снова входя и останавливаясь возле двери. — Лучше бы ты поспрашивала кого-то другого…

— Кроме тебя, похоже, и спросить некого. Никто ничегошеньки мне не рассказывает. Что, черт возьми, здесь происходит? Работники что, хотят — приходят на работу, не хотят — не приходят?

— По большей части так и есть. Приходят и уходят, как кому заблагорассудится. Все идет сверху.

— Все идет от Джека.

— По крайней мере, тебе так представляется. Лаборатории — другая история, потому что ими он не интересуется. За исключением баллистиков. — Она прислоняется к закрытой двери и прячет руки в карманы лабораторного халата.

— В мое отсутствие он должен тут всем руководить. В конце концов, Джек — содиректор. — Мне не удается скрыть возмущение и негодование.

— Как бы то ни было, он не интересуется лабораториями, и сотрудники не обращают на него внимания. Не считая баллистиков, как я уже сказала. Ты же знаешь, как Филдинг помешан на всяких ружьях, ножах, арбалетах и охотничьих луках. Нет на свете такого оружия, к которому его бы не тянуло. Поэтому он и торчит у криминалистов. Да и там успел отличиться. Изводил Морроу, пока не довел до увольнения. Я точно знаю, что он активно ищет другую работу, и нечего удивляться, что его лаборатория не закончила с «глоком», который был при убитом. Спиленный серийный номер. Чепуха. Умчался сегодня утром, и плевать ему на все.

— Умчался? Отсюда?

— Он как раз отъезжал, когда я возвращалась из Нортон’с-Вудс. Около половины одиннадцатого.

— Ты разговаривала с ним?

— Нет. Может, плохо себя чувствовал. Не знаю, но я не понимаю, почему он не потрудился поручить кому-то заняться «глоком». Не попробовал использовать кислоту. Неужели это заняло бы так много времени? Он ведь должен был знать, как это важно.

— Не обязательно, — отвечаю я. — Если кембриджский детектив — единственный, кто разговаривал с ним, откуда ему было знать, что «глок» так уж важен? О том, что случай в Нортон’с-Вудс — убийство, тогда еще речи не было.

— Да, пожалуй что так. Морроу, наверное, даже не в курсе, что мы ездили за тобой, что ты вернулась из Довера. Филдинг тоже испарился, хотя уж ему-то прекрасно известно, что тут возникла большая проблема, виноват в которой — это понятно всем, у кого есть голова на плечах, — он сам. Он принял звонок о происшествии в Нортон’с-Вудс. Он сам не поехал на место происшествия и никого туда не отправил. Хочешь знать мое мнение, почему Жанель в верхней одежде? Она явилась сюда не в четыре, как записала в журнале, а пришла только, чтобы впустить служащих, расписалась в получении тела, потом развернулась и ушла. Могу доказать. Должна быть запись, когда она отключила сигнализацию, чтобы войти в здание. Все дело в том, хочешь ли ты раздуть из этого дело.

— Я удивлена, что Марино не потрудился известить меня о масштабах проблемы. — Это единственное, что приходит на ум. В моей голове пусто.

— Как тот мальчик, что кричал «Волк!», — говорил Люси, и это правда. Марино жалуется всегда и на всех, и я уже перестала его слушать. Вот мы и вернулись к моим промахам. Я не обращала внимания. Я не слушала.

— У меня кое-какие дела. Где найти, знаешь, — говорит Люси и, распахнув дверь, уходит. Дверь остается открытой.

Я беру телефон и снова набираю номер Филдинга. На этот раз не оставляю никакого сообщения. А ведь и его жена не отвечает на телефонный звонок. Она должна была бы увидеть номер на автоответчике. Или, может, не берет трубку как раз потому, что знает, кто звонит. Уехали из города? В понедельник вечером, в разгар снежной бури, когда он прекрасно знает, что я мчусь домой из Довера, чтобы разобраться со срочным делом?

Я выхожу и прикладываю большой палец к электронному замку, чтобы отпереть дверь справа. Вхожу в кабинет своего заместителя и медленно оглядываю его, словно это место преступления.

11

Я выбирала ему кабинет, настояв на таком же уютном, как и мой. Комната Филдинга просторная, с собственным душем. Из окна открывается вид на реку и город, хотя жалюзи опущены, что меня нервирует. Должно быть, закрыл, когда было еще светло, хотя я не понимаю, зачем ему это было нужно. Все это выглядит как-то подозрительно. Что бы ни сделал Джек Филдинг, ничего хорошего ждать не приходится.

Я хожу, открываю жалюзи и через стекло с отражающим серым оттенком вижу размытые огни центра Бостона и колышущиеся волны ледяной мороси, сердито колотящейся в окно. Вершины высоток, башен Пруденшл и Хэнкок, почти не видны, и порывистый ветер завывает и стонет вокруг купола у меня над головой. Мемориал-драйв бурлит и вспенивается транспортным потоком даже в этот час, и река Чарльз — это что-то черное и бесформенное. Вернется ли когда-нибудь Филдинг в эту комнату, которую я оформляла и обставляла для него? Мне почему-то кажется, что нет, не вернется, хотя никаких свидетельств того, что он ушел навсегда, не заметно.

Самая большая разница между нашими кабинетами в том, что его забит напоминаниями о хозяине: всевозможные свидетельства, сертификаты и благодарности, коллекции на полках, бейсбольные мячи и биты с автографами, кубки и значки, полученные на соревнованиях по тхеквондо, модели самолетов и фрагмент настоящего, потерпевшего крушение. Я подхожу к письменному столу и оглядываю подборку реликвий Гражданской войны: ременную пряжку, котелок с ложкой, пороховницу, несколько ружейных пуль, которые, я помню, он собирал в нашу бытность в Вирджинии. Но здесь нет фотографий, и мне становится грустно. На пустых пространствах стен я вижу маленькие дырочки от крючков, которые он не потрудился залепить после того, как снял.

Больно задевает, что Джек больше не выставляет знакомые фотографии той поры, когда он был моим патологоанатомом. Снимки простые, искренние: мы с ним в морге или на выезде к месту происшествия вместе с Марино, старшим детективом отдела убийств в Ричмондском полицейском управлении в конце восьмидесятых — начале девяностых, когда и Филдинг, и я только-только начинали, хотя и совершенно по-разному. Он был красивым доктором, еще только начинающим свою карьеру, тогда как моя уже перемещалась с государственной службы в область частной деятельности. Я только-только привыкала к гражданской жизни и руководящей роли, изо всех сил стараясь не оглядываться. Может быть, теперь и Филдинг предпочитает не оглядываться, хотя я и не представляю почему. В те времена у него, в отличие от меня, все было хорошо. Он не участвовал в сокрытии преступления. Никогда не совершал ничего такого, от чего приходилось бы прятаться. По крайней мере, насколько я знала. Но что я знаю теперь?

Почти ничего, не считая ощущения, что он избавился от меня, быть может, избавился от всех нас. Сейчас, я чувствую, он оставил позади больше, чем когда-либо раньше. Я в этом уверена, хотя и не знаю почему. Конечно, его личные вещи все еще здесь: непромокаемый костюм на крючке, неопреновые «болотники», мешок со снаряжением ныряльщика и чемоданчик для выездов в шкафу, коллекция полицейских блях и полицейских и военных значков. Я помню, как помогала ему переезжать в этот кабинет. Я даже помогала расставить мебель, и мы оба ворчали и смеялись, потом опять ворчали, передвигая письменный стол, потом стол для совещаний, а потом двигая их еще и еще.

— Что это, Лорел и Харди?[37] — пошутил он. — В следующий раз ты будешь толкать вверх по лестнице мула?

— У тебя нет мула.

— Подумываю купить лошадь, — сказал он, когда мы взялись переносить стулья, которые только что перенесли. — Примерно в миле от дома есть конеферма. Я мог бы держать там лошадь, быть может, ездить на ней на работу, на вызовы.

— Я внесу это в трудовой договор. Никаких лошадей.

Мы шутили и поддразнивали друг друга, и он так хорошо выглядел в тот день — бодрый и оптимистичный, с буграми мышц под короткими рукавами формы. Цветущий, великолепно сложенный, лицо все еще по-мальчишески красиво, русые волосы растрепаны, симпатичная небритость. Он был сексуальным и забавным, и я помню, как перешептывались и хихикали сотрудницы, проходя мимо его открытой двери и стараясь при каждой возможности поглазеть на него. Филдинг, казалось, был так счастлив, что он здесь, со мной, и я помню, как мы вместе вспоминали наши прежние дни и расставляли фотографии — фотографии, которых теперь нет.

На их месте те, которых я не припоминаю. На снимках, развешанных на стенах и расставленных на полках, он в официальных позах рядом с политиками и военным начальством, на одном — с генералом Бриггсом и даже с капитаном Аваллон, вероятно, с той экскурсии, на которую ее водил. Здесь Филдинг выглядит скованным и скучающим. На фотографии, где он в белом кимоно наносит удар ногой по воображаемому врагу, — злым. Лицо красное и полное ненависти. Разглядывая недавние семейные снимки, я прихожу к выводу, что и на них он не слишком довольный, даже когда обнимает двух своих девочек или жену Лауру, хрупкую блондинку, чья красота со временем блекнет и увядает, словно тяжкие испытания накладывают отпечаток на ее внешность, прорезая морщины и борозды на некогда прелестном, гладком лице.

Она для него номер три, и я, просматривая запечатленные моменты в хронологическом порядке, могу проследить его нравственный и физический упадок. На первых, когда он только женился, мой заместитель энергичный, без малейших признаков высыпаний или преждевременных залысин. Я задерживаюсь, чтобы полюбоваться им — потрясающий мужчина, с крепким торсом, в спортивных шортах, моющий свой «мустанг-67» вишневого цвета. А вот снимки, сделанные прошлой осенью. Тут у него уже жирок на талии, кожа в красных пятнах, волосы зачесаны назад и смазаны гелем, чтобы скрыть залысины. На состязании по боевым искусствам, всего месяц назад, он, в форме грандмастера и с черным поясом, не кажется ни физически здоровым, ни душевно уравновешенным. Это уже не тот человек, который находит радость в прекрасной форме или технике. И не тот, кто почитает и уважает других людей и умеет владеть собой. Потрепанный. Слегка неуравновешенный. И совершенно несчастный.

Почему? Я задаю безмолвный вопрос той старой фотографии с машиной, где он такой потрясающе красивый, такой беззаботный и энергичный, мужчина, в которого легко влюбиться, кому не страшно вверить руководство, кому можно доверить даже свою жизнь. Что изменилось? Что сделало тебя таким несчастным? Что на этот раз? Он терпеть не может работать на меня. То же было и в прошлый раз, в Уотертауне, где он долго не задержался. Теперь все повторяется в ЦСЭ, где, по всей видимости, ситуация только обострилась. Перемены к худшему начались летом, когда мы наконец стали заниматься уголовными делами. Но тогда меня даже не было в Массачусетсе, я всего лишь приезжала на один уик-энд в День труда[38]. В чем я виновата? Получается, во всем. Я всегда винила себя за неудачи и промахи Филдинга, а их у него столько, что и не сосчитать.

Я его поднимаю, а он опять падает, только каждый раз ударяется все сильнее. Каждый раз все страшнее, все кровавее. Снова и снова. Как ребенок, который не мог ходить, а я никак не признавала этого, пока он не покалечился окончательно и бесповоротно. Драма с предсказуемым концом — так охарактеризовал происходящее Бентон. Филдингу не следовало становиться патологоанатомом, а из-за меня он им стал. Ему бы лучше вообще не встречаться со мной той весной 1988-го, когда он еще толком не знал, чего хочет в жизни, а я сказала, что знаю. Давай я тебе покажу. Давай я тебя научу. Если бы он не приехал в Ричмонд, если бы не столкнулся со мной случайно, то мог бы выбрать жизненный путь, который вполне бы его устроил. У него была бы своя карьера, своя жизнь, ему бы не пришлось вечно находиться при мне.

В том-то и проблема, что его жизнь проходит в исключительно деструктивном окружении, что все его старания обречены, а когда терпеть уже невозможно, он снова срывается, ищет себе оправдания и вспоминает, что таким, какой он есть, его сделала я. В его несчастной, горькой жизни я — нечто огромное и темное, как билборд. На все срывы и кризисы у него один ответ. Он исчезает. В один прекрасный день Джек Филдинг просто пропадает, а то, что остается после него, ужасно и отвратительно. Дела, с которыми он не справился. Дела, до которых у него не дошли руки. Записки, демонстрирующие отсутствие контроля с его стороны и опасную ошибочность принимаемых решений. Голосовые сообщения обиженных и недовольных, которые он не стер умышленно, с тем расчетом, чтобы их услышала я.

Я сажусь в его кресло и начинаю выдвигать ящики стола. Долго рыться не приходится.

Папка без ярлычка, никак не обозначенная. В ней четыре листка, отпечатанные 8 февраля, то есть вчера утром, в восемь ноль три. Речь, взятая с веб-сайта КИОСа, Королевского института объединенных служб. И чем же мог заинтересовать Филдинга Британский исследовательский центр с вековой историей и отделениями, разбросанными по всему миру, занимающийся в том числе и передовыми разработками в сфере национальной и международной безопасности? Доклад представлен Расселом Брауном, теневым министром обороны, и в нем изложены его взгляды по военным вопросам. Я пропускаю не блещущие оригинальностью комментарии этого консерватора насчет того, что Соединенное Королевство отнюдь не обязательно будет исполнять роль союзника и что война может иметь катастрофические последствия. Далее член парламента позволяет себе замечания, в которых едва ли не напрямую обвиняет Соединенные Штаты в том, что они организовали неоправданное вторжение в Ирак и втянули в войну Соединенное Королевство.

Через три месяца Британию ожидают парламентские выборы, ввиду чего все, происходящее в этой стране, крайне политизировано. Борьба идет за шестьсот пятьдесят мест, и один из ключевых вопросов кампании — участие в войне с талибаном десятитысячного британского корпуса. Филдинг никакого отношения к армии не имеет, никакого интереса к военным делам не проявлял, как, впрочем, и к международным, в том числе и к выборам в другой стране. Откуда же теперь такое пристальное внимание к происходящему в Соединенном Королевстве? И тем не менее он взял этот материал и оставил в ящике стола специально, чтобы я его прочитала. Филдинг хотел, чтобы именно это я нашла после его очередного трюка с исчезновением. На что он хотел указать мне?

Прежде всего, почему его заинтересовал КИОС? Нашел ли он речь сам или ее кто-то прислал ему? Если прислали, то кто? Попросить Люси залезть в его почту? Нет, пока я еще не готова прибегнуть к таким мерам. А еще я не хочу, чтобы меня поймали. Можно запереть дверь, но ведь мой заместитель все еще может появиться, а рассчитывать на охранника не приходится — задерживать Филдинга или предупреждать меня он не станет. Рон доверия не вызывает, он настроен враждебно и относится ко мне без должного уважения. Я не доверяю этим людям, моим подчиненным, и они не чувствуют себя в безопасности со мной и не исполняют мои указания, а Филдинг может появиться в любой момент.

Это было бы вполне в его духе. Исчезнуть без предупреждения, потом столь же неожиданно появиться и застать меня на месте преступления, сидящей за его столом, просматривающей его файлы. Он обязательно использовал бы этот момент против меня, как не раз делал в прошлом. Что делал Филдинг у меня за спиной? Посмотрим, что найдется еще, а потом решим, что делать дальше. Я снова бросаю взгляд на отметку времени и представляю, как Филдинг сидит в этом самом кресле в начале девятого и распечатывает речь британского парламентария, в то время как Люси, Марино, Анна, Олли и все остальные взбудоражены тем, что обнаружилось в нашем холодильнике.

Странно, что мой заместитель оставался здесь, в своем кабинете, когда внизу все стояли на ушах. А волновало ли его вообще, что человек, запертый в холодильной камере, мог быть жив? Конечно волновало. Как же иначе? В конце концов, случись худшее, отвечать пришлось бы ему. Потом, в итоге, виноватой и безработной оказалась бы я, мое имя трепали бы в новостях, но ведь и он не усидел бы в своем кресле. И тем не менее мой заместитель был здесь, на седьмом этаже, вдалеке от шума и неразберихи, как будто он уже решил что-то для себя. А может быть, его исчезновение связано с чем-то еще? Я откидываюсь на спинку кресла, оглядываю кабинет и цепляюсь взглядом за блокнот и шариковую ручку рядом с телефоном. На верхнем листке заметны слабые оттиски.

Я включаю настольную лампу, беру блокнот и поворачиваю под разными углами, пытаясь разобрать, что же было написано на оторванном верхнем листочке. Рука у Филдинга тяжелая, и это проявляется во всем, что он делает, — в работе со скальпелем, в обращении с клавиатурой, в письме от руки. Для человека, долгое время увлекающегося боевыми искусствами, он на удивление груб, легко расстраивается и быстро вспыхивает. У него сохранилась детская привычка прижимать ручку или карандаш двумя пальцами, а не одним, как будто он держит палочки. Из-за этого он постоянно все ломает, и больше всего страдают маркеры.

Мне не нужно никакое специальное оборудование, чтобы разобрать немного старомодный и трудно различимый почерк заместителя. Записей, похоже, две. Одна — телефонный номер с кодом 508 и «ДС/18/СК МинОб ЖР 2/8». Вторая — «Унив. Шеффилд сегодня@Уайтхолл. Конец передачи». Присматриваюсь к последним двум словам. Да, верно, «Конец передачи». А еще есть песня в стиле хеви-метал с тем же названием. Помнится, она и звучала в машине Филдинга, когда он в первый раз приехал в Ричмонд. Конец передачи, он каждый раз так и говорил, когда грозился уйти, когда хотел сказать, что с него хватит, когда подначивал меня. Не мне ли адресованы эти слова? Или есть какое-то иное объяснение?

Я нахожу в ящике чистый листок и переписываю то, что разобрала в блокноте. Что это все значит? Что хотел сказать мне Филдинг? Он знает меня. Знает, что я загляну в его кабинет и прочту оттиск на листке блокнота. Он прекрасно знает, в каком направлении пойдут мои мысли. Шеффилдский университет — один из лучших исследовательских центров в мире. Он расположен на Уайтхолле, в бывшем Уайтхолл-Пэлас, где когда-то размещался Скотленд-Ярд. Там же находится штаб-квартира КИОС.

Я вхожу в «Интелликвест», поисковую систему, созданную Люси специально для ЦСЭ, набираю КИОС, дату, 8 февраля, и Уайтхолл. Первый заголовок на экране — «Гражданские и военные. Сотрудничество». Лекция, которую, по-видимому, и имел в виду Филдинг, была прочитана вчера, в КИОСе, в десять утра по британскому времени. Докладчик — доктор Лайам Зальц, нобелевский лауреат, чьи высказывания о военных технологиях вызвали глубокое недовольство у Агентства перспективных исследований. Я и не знала, что он преподает в Шеффилдском университете. Мне казалось, Зальц работает в Беркли. Был в Беркли, теперь в Шеффилде, а летом 2001-го выступал в галерее Курто, где мы с Люси его и слышали. Мало того, потом доктор Лайам Зальц, как и я, был активным критиком РЭБПа.

Гражданские и военные. Сотрудничество. Я задумываюсь. Для мятежного доктора Зальца тема довольно странная. Укротили? Человека, который еще совсем недавно громогласно заявлял, что огромные, более двухсот миллиардов долларов, ассигнования США на разработку будущих систем оружия — это путь к полному уничтожению человечества. Возможно, роботы и хороши на поле боя, предупреждал он, но что будет, когда они, как использованные джипы, вернутся домой? Так или иначе, рано или поздно они придут в гражданский мир и займутся наблюдением, возьмут на себя полицейские функции. Бездушные машины заменят людей. Машины, оснащенные камерами и записывающими устройствами. Машины, умеющие стрелять.

Я слышала выступления доктора Лайама Зальца, в которых он предсказывал различные сценарии с выезжающими на место преступления «робокопами» и раскатывающими по улицам «робопатрульными», пугал роботами, преследующими нарушителей дорожного движения, безжалостно выселяющими за мельчайшую провинность квартиросъемщиков или, не дай бог, получающими приказ употребить силу. Роботы поражают нас тазерами[39] и стреляют на поражение. Роботы, похожие на громадных жуков, вытаскивают раненых и убитых с поля боя. Как и я, хотя и не в одно время со мной, доктор Лайам Зальц выступал в качестве эксперта на слушаниях в сенатском подкомитете. Высказав свое мнение, мы доставили немало неприятностей одной компании, «Отуол текнолоджиз», о которой я вспомнила совсем недавно.

Мы встретились с ним лишь однажды, на Си-эн-эн. Увидев меня, он сказал:

— Аутботси.

— Простите? — ответила я, отстегивая микрофон.

— Роботоаутопсия. Когда-нибудь они заменят вас, мой дорогой доктор. И может быть, гораздо раньше, чем вы думаете. Предлагаю выпить после шоу.

Он напомнил мне постаревшего хиппи — ясные, живые глаза, длинный седой хвост, худое лицо и бьющая через край энергия. Это было два года назад, и мне, наверное, следовало принять предложение и подождать его после передачи, выпить, получше познакомиться с его идеями и представлениями о мире, потому что не такие уж они и безумные. С тех пор мы не встречались, хотя в средствах массовой информации имя доктора Лайама Зальца присутствовало постоянно. Пытаюсь вспомнить, упоминала ли о нем в разговорах с Филдингом. Вроде бы нет. Да и с какой стати? Связи. Какие? Я продолжаю поиск.

Шеффилдский университет находится в Южном Йоркшире, и у них там отличный медицинский факультет. Его девиз — Rerum Cagnoscere Causas — «Познавать причины вещей». Как раз то, что мне надо. И я ищу. Глобальное потепление, глобальное истощение почв, инженерия переосмысления в сочетании с передовым компьютерным программированием, изменение ДНК в стволовых клетках человека…

Я возвращаюсь к записи в блокноте.

«ДС/18/СК МинОб ЖР 2/8».

ДС — аббревиатура от показателя смертности в автоавариях. Начинаю новый поиск, на этот раз в базе данных ЦСЭ. Вбиваю дату — 18 августа прошлого года. Передо мной запись: двадцатилетний британец по имени Дэмиен Паттен погиб в ДТП с участием такси в Бостоне. Вскрытие проводил не Филдинг, а один из штатных медэкспертов. Дэмиен Паттен был младшим капралом 14-го полка связи и в Бостон приехал, взяв отпуск, чтобы жениться. Что-то знакомое.

Я снова ввожу данные в строку поиска, в соответствии с датой в журнале учета Министерства обороны. Выхожу на новый блог. Последняя запись — список убитых вчера в Афганистане британских солдат. Пробегаю глазами, ищу что-нибудь знакомое. Младший капрал 1-го батальона Колдстримского гвардейского полка. Младший сержант 1-го батальона Гренадерского гвардейского полка. Его соотечественник из 2-го батальона полка Герцога Ланкастерского. Сапер из оперативного подразделения по разминированию, погибший в горной местности на северо-западе Афганистана. В провинции Багдис. Той самой, где в воскресенье 7 февраля погиб и мой пациент, рядовой первого класса Гэбриэл.

Я задаю очередной поиск, хотя одну деталь знаю сама — сколько военнослужащих НАТО погибло в Афганистане 7 февраля. В Довере это знают всегда. Это как подготовка к буре, как черная туча, вгоняющая всех в депрессию. Девять человек, четверо из них американцы, погибли в тот день от взрыва самодельной бомбы, превратившей «хаммер» рядового Гэбриэла в пылающий ад. Но ведь это случилось 7-го, а не 8-го. Может быть, умерший 8-го числа британский солдат был ранен днем раньше?

Проверяю — так и есть. Сапер Джеффри Миллер, двадцати трех лет, недавно женатый, ранен при взрыве самодельной бомбы в провинции Багдис утром в воскресенье и умер на следующий день в военном госпитале в Германии. Возможно, речь идет об одном и том же взрыве. Знали ли они друг друга, сапер Миллер и рядовой Гэбриэл? И как связан с ними британец Дэмиен Паттен, погибший в ДТП в Бостоне? Был ли он знаком с Гэбриэлом и Миллером в Афганистане, и при чем тут Филдинг? Какое отношение имеют к ним доктор Зальц, РЭБП, убитый в Нортон’c-Вудс?

Тело Миллера доставили к нему на родину, в английский Оксфорд, в прошлый четверг. Читаю дальше, но найти ничего не могу, хотя при желании сделать это не так уж трудно. Можно позвонить пресс-секретарю Рокману. Можно позвонить Бриггсу. Кстати, наверное, даже нужно. Он ведь просил, а фактически потребовал, чтобы я держала его в курсе дела человека из Нортон’c-Вудс и докладывала всю новую информацию сразу по поступлении, в любое время дня и ночи. Но ему я звонить не стану. Нет. Не сейчас. Я еще не знаю толком, кому можно доверять. Задержавшись на этой мысли, я постепенно понимаю, что влипла в большие неприятности.

И о чем это говорит, когда не можешь попросить помощи у тех, с кем работаешь? О многом. Чувство такое, словно земля разверзлась под ногами, и я падаю в холодную, пустую черноту, где бывала уже и раньше. Бриггс хотел, используя меня, перевезти тело человека из Нортон’c-Вудс в Довер. Филдинг ловчил в мое отсутствие, совал нос в дела, которые совершенно его не касаются, и даже работал в моем кабинете, а теперь прячется — по крайней мере, я на это надеюсь. Подчиненные замышляют мятеж, а незнакомые люди знают детали моего возвращения домой.

На часах два часа ночи, и меня так и тянет снять трубку и набрать номер с блокнотной страницы Филдинга, разбудить и, воспользовавшись эффектом внезапности, попытаться получить хоть какой-то ключик к тому, что здесь происходит. Вместо этого я пытаюсь выяснить, кому может принадлежать номер с кодом 508. Результат приводит меня в шоковое состояние. Секунду или две я сижу неподвижно, стараясь взять себя в руки. Стены отчаяния надвигаются, и я пытаюсь раздвинуть их в надвигающемся тумане смятения.

Джулия Гэбриэл, мать рядового первого класса Гэбриэла.

На экране передо мной ее дом и служебный адрес, семейное положение, зарплата, которую она получает на должности фармацевта в городе Вустер, штат Массачусетс, имя ее единственного ребенка, девятнадцатилетнего сына, погибшего в воскресенье в Афганистане. Перед тем как приступить к вскрытию ее сына, я разговаривала с ней едва ли не час по телефону, стараясь как можно мягче объяснить, почему невозможно взять его сперму. И все это время она кричала и плакала, обвиняла в бессердечности, в том, что не мне решать за других то, с чем я сама никогда не сталкивалась.

Отбор спермы у мертвых для использования в оплодотворении живых — не тот вопрос, который ставит передо мной неразрешимую моральную дилемму. У меня нет собственного мнения насчет того, медицинская это проблема или юридическая, религиозная или этическая. Решение должны принимать заинтересованные стороны, а не врач. Для меня важна процедура, практика, набирающая популярность в связи с войной. Мне важно, чтобы все делалось в соответствии с законодательством и должным образом, а мои взгляды на право посмертной репродукции в деле рядового Гэбриэла в любом случае спорны. Тело его сильно обгорело и уже разлагалось, мошонка почти обуглилась, а вместе с ней пострадал и семявыносящий проток. Сказать это миссис Гэбриэл я не могла. Я старалась быть вежливой, старалась проявить сочувствие и не принимать ее обвинения на свой счет, пока она изливала гнев и боль на последнего врача ее сына.

У Питера была девушка, согласившаяся выносить его детей, как и детей его друга, и они заключили что-то вроде договора, объясняла миссис Гэбриэл, а я никак не могла понять, о чем речь и кто этот друг. Друг Питера рассказал ему о другом своем друге, который погиб в Бостоне в день свадьбы прошлым летом, но только миссис Гэбриэл не сказала, что этого друга звали Дэмиен Паттен. «Все трое теперь мертвы, трое молодых, чудесных мальчиков», — сказала по телефону миссис Гэбриэл, а я так и не поняла, о ком идет речь. Теперь понимаю. Она говорила о Паттене, друге того друга, с которым договорился ее сын. Вторым, возможно, был Джеффри Миллер, сапер, на которого и указал мне Филдинг.

Все трое теперь мертвы.

Обсуждал ли Филдинг с миссис Гэбриэл дело Паттена и с кем она говорила раньше, со мной или с ним? Мне миссис Гэбриэл позвонила примерно без пятнадцати восемь. Я точно помню, что сделала соответствующую пометку, когда сидела в своем крошечном кабинете в доверском морге, просматривая результаты сканирования, чтобы определить расположение осколков в обгоревшем теле ее сына. Судя по тому, что она сказала мне, разговор с Филдингом состоялся раньше. Тогда становится понятным и ее постоянное упоминание о «других делах».

Эту идею ей явно подбросили. Женщина пребывала в полном убеждении, что экстракция семени у погибших — операция рутинная и даже поощряемая нами же. Помню, что меня ее заявление ошеломило, поскольку процедура еще не получила официального одобрения и была чревата юридическими осложнениями. Я и представить не могла, кто внушил ей такие мысли, и, наверное, даже спросила бы об этом, если бы она не сорвалась на крик. Каким чудовищем должна быть та, что препятствует женщине, желающей выносить детей своего друга! Мы же делаем это для других, так почему отказываем ее сыну? «У меня никого не осталось. А вы просто бюрократы, так и скажите! — кричала она мне. — Бюрократы, покрывающие еще одно расовое преступление!»

— Кто дома? — спрашивает Бентон.

Миссис Гэбриэл назвала меня милитаристкой и фанатиком. «Вы делаете это для других только потому, что они белые! Вы следуете не „золотому правилу“, а „правилу белых“. Вы позаботились о том парне в Бостоне, а он даже не был американцем, как мой сын, отдавший жизнь за свою страну. Наверное, потому, что его кожа была другого цвета». Я ничего не понимала — откуда такая информация? — но не стала интересоваться, потому что все это походило на истерию, и я тогда же все ей простила, хотя она здорово меня задела и надолго выбила из равновесия.

— Эй? — Бентон входит в кабинет.

«Еще одно расовое преступление, но только теперь о нем узнают, и таких, как вы, по головке не погладят!» Она не стала объяснять, что имела в виду, произнося такие слова, а я не попросила объяснений и даже не обратила внимания на сказанное, потому что крики, обвинения и оскорбления для меня не новость. Нас ругают и оскорбляют, нам угрожают, и на нас нападают люди, в обычных условиях вполне цивилизованные и разумные. Там, где я работаю, нет небьющегося стекла, и я не боюсь, что мертвые нападут на меня.

— Кей?

Бентон стоит в дверях с двумя чашками, стараясь не расплескать кофе. Почему Джулия Гэбриэл, прежде чем звонить мне, позвонила сюда? Или, может, это Филдинг позвонил ей. Но зачем? Марино говорил, что Питер Гэбриэл стал первой жертвой из Вустера, и средства массовой информации подняли шум, призывая ЦСЭ забрать тело из Довера и вернуть домой, в Массачусетс. Возможно, таким образом Филдинг и узнал о миссис Гэбриэл, но все остальное… Если миссис Гэбриэл и позвонила сюда, то только по ошибке. Она ведь не могла не знать, что ее сына отправили в Довер. Как я ни стараюсь, найти оправдывающую Филдинга причину не могу. Во мне копится возмущение. Да как он смел!

Филдинг — не военный и не консультант Службы медэкспертизы Вооруженных сил. Он гражданский служащий и не имеет права ни разглашать информацию о военных потерях, ни вообще вести разговоры на эту тему, потому что его она не касается. И КИОС его не касается. И выборы в Англии тоже. А вот тем единственным, что его касается, что является его долгом и его ответственностью, он постыдно пренебрег, предав при этом и меня.

— Очень мило, — рассеянно говорю я Бентону. — Кофе не помешает.

— Где ты сейчас была? Как будто воевала с кем-то? И, судя по выражению твоего лица, даже убить готова.

Бентон подходит к столу, наблюдая за мной так, как делает всегда, когда пытается понять, о чем я думаю, потому что тому, что я скажу, он не верит. Или, может быть, он знает, что сказанное мною будет только началом и что обо всем прочем я даже не догадываюсь.

— Ты в порядке? — Бентон ставит чашку на стол и пододвигает поближе стул.

— Нет, не в порядке.

— Что случилось?

— Я поняла, что это такое, когда человек достигает критической массы.

— Так в чем дело?

— Во всем.

12

— Пожалуйста, закрой дверь. — До меня доходит, что я начинаю вести себя как Люси. — Не знаю, с чего начать, так много всего случилось.

Бентон закрывает двери, и я замечаю простое платиновое кольцо на безымянном пальце его левой руки. Меня все еще иногда застает врасплох тот факт, что мы женаты. Мы всегда сходились на том, что нам ни к чему все эти формальности, потому что мы не такие, как остальные, а потом все же поженились. Церемония была скромной, простой, напоминающей больше приведение к присяге, чем празднование, ибо для нас слова «пока смерть не разлучит нас» были не пустым звуком. После всего, через что мы прошли, они, эти слова, походили на клятву при вступлении в должность или при посвящении в духовный сан или, быть может, это был краткий итог прожитой жизни. Не пожалеем ли мы когда-нибудь об этом? Вот, к примеру, не жалеет ли он сейчас, что не может вернуться к тому, как было? Я бы не винила Бентона; к тому же из-за меня у него столько всяких осложнений.

Он продал свой семейный дом, красивый особняк XIX века на Бостон-Коммон, и ему не нравились некоторые места, где мы жили или останавливались из-за моей необычной профессии и занятий. Вопреки всем моим благим намерениям, наша жизнь слишком часто напоминала хаотичное и дорогое существование. В то время как его практика судебного психолога оставалась стабильной, моя карьера в последние три года постоянно менялась: частный бизнес в Чарльстоне, Южная Каролина, пришлось свернуть; офис в Уотертауне закрылся по причинам экономии, потом были Нью-Йорк, Вашингтон, Довер, и вот теперь я здесь.

— Что, черт побери, здесь происходит? — спрашиваю я, как будто он знает, а я не понимаю, откуда он может это знать. И все же чувствую — знает, или, может быть, я просто хочу этого, потому что начинаю впадать в отчаяние и, паникуя, пытаюсь за что-нибудь ухватиться.

— Черный и очень крепкий. — Он садится и пододвигает кружку с кофе поближе ко мне. — И не «Лесной орех». Хотя, я слышал, у тебя его целые залежи.

— Джек до сих пор не показывается, и, полагаю, никто ничего о нем не слышал.

— Здесь его точно нет. Думаю, ты можешь спокойно хозяйничать в его кабинете, как он хозяйничал в твоем, — говорит Бентон так, будто имеет в виду нечто большее.

Я замечаю, как он одет.

Раньше он был в зимнем пальто, а в рентгеновском кабинете, перед тем как отправиться в лабораторию Люси, в наброшенном поверх одежды халате. Я толком и не обратила внимания, что на нем было еще. Черные армейские ботинки, черные брюки, темно-красная фланелевая рубашка и водонепроницаемые часы со светящимся циферблатом. Как будто ждет, что придется выходить в непогоду или отправиться туда, где без такой одежды не обойтись.

— Стало быть, Люси рассказала тебе, что он, похоже, пользовался моим кабинетом. Зачем, не знаю. Но может быть, ты знаешь.

— Я и без подсказок понимаю, какие умонастроения царят в этой конторе. Как там ее Марино называет? Центком? Или это относится только к святая святых, или тому, что должно им быть, твоему кабинету. Сама знаешь, что бывает, когда на корабле нет капитана. Команда поднимает «Веселый Роджер»[40], в психушке начинают распоряжаться пациенты, баром заведуют пьяницы — прошу прощения за смешанные метафоры. Менталитет мародеров.

— Почему ты ничего не сказал?

— Я не работаю в ЦСЭ. Вы — не мой клиент. Я здесь просто приглашенный по случаю гость.

— Это не ответ, и ты это прекрасно знаешь. Почему ты не защитил меня?

— Так, как, по-твоему, должен был сделать, — уточняет Бентон, поскольку предполагать, что он не пожелал меня защитить, глупо.

— Что здесь творилось? Может, если бы ты рассказал мне, я бы придумала, что нужно предпринять. Знаю, Люси держала тебя в курсе. Было бы неплохо, если б кто-нибудь держал в курсе и меня. Информировал. Подробно и откровенно.

— Мне жаль, что ты злишься. Жаль, что ты вернулась к такой неприятной ситуации. Возвращение домой должно быть радостным.

— Радостным. Что это такое, черт возьми?

— Есть такое слово, теоретическое понятие. Как полная откровенность. Я могу рассказать, что наблюдал непосредственно, что случалось, когда приходил сюда несколько раз. Обсудить дела. Меня привлекали к двум. — Он устремляет взгляд в пространство. — Первым был футболист. Это случилось осенью, вскоре после того, как ЦСЭ взялся за уголовные дела штата.

Уолли Джеймисон, двадцати лет, футбольная звезда Бостонского колледжа. Обнаружен в Бостонской гавани 1 ноября на рассвете. Причина смерти — кровопотеря от раны, нанесенной тупым предметом, и множественных порезов. Вскрытие проводил Том Буккер, один из моих медэкспертов.

— Джек этим не занимался, — напоминаю я.

— Ну, если б ты спросила его, то, возможно, у тебя сложилось бы иное впечатление, — говорит Бентон. — Джек разбирал случай Уолли Джеймисона так, словно дело его. Доктор Буккер не присутствовал. Это было на прошлой неделе.

— Почему на прошлой неделе? Я ничего об этом не знаю.

— Поступила новая информация. Мы хотели поговорить с Джеком, и он, похоже, рвался сотрудничать, предложить массу информации.

— Мы?

Бентон берет свой кофе, потом передумывает и ставит чашку на широкий, заставленный безделушками стол Филдинга.

— Думаю, позиция Джека такова: может, он и не делал вскрытие, но это лишь техническая деталь. Ему бы в НФЛ играть, этому твоему заместителю, Железному человеку[41].

— Железному человеку?

— Не повезло. В тот день, когда Уолли Джеймисона избили и порезали до смерти, его не было в городе. Уолли повезло и того меньше.

Полиция считает, что Джеймисона похитили и убили на Хеллоуин. Место преступления неизвестно. Подозреваемых нет. Мотива и сколь-либо вразумительной версии тоже. Только спекуляции насчет инициации какого-то сатанинского культа. Целью была выбрана спортивная звезда. Сначала держали в каком-то тайном месте, потом жестоко убили. Тема для Интернета и утренних новостей. Сплетня, ставшая неопровержимой истиной.

— Плевать мне на то, что чувствует Джек, — говорит моя черствая половина, та, что в шрамах и сыта по горло Джеком Филдингом.

Я ловлю себя на том, что чертовски на него зла, и неожиданно для себя осознаю, что в корне моих с ним нездоровых отношений лежит тихая, сдерживаемая ярость.

— И Марк Бишоп, тоже на прошлой неделе. В среду футболист, в четверг мальчик, — продолжает Бентон.

— Мальчик, убийство которого может быть связано с каким-то посвящением. Банда, культ, — вставляю я. — Те же спекуляции, что и в отношении Уолли Джеймисона.

— Спекуляции — ключевое слово. Чьи спекуляции?

— Не мои. — Я думаю о Филдинге. Сержусь. — Если я и высказываю какие-то предположения, то только за закрытыми дверями и с тем, кому доверяю. Мне прекрасно известно, что ничего не должно выходить за пределы этих стен, а то, не ровен час, твои предположения подхватит полиция, потом средства массовой информации. А там, глядишь, и присяжные в них поверят.

— Модели и параллели.

— Ты связываешь Марка Бишопа и Уолли Джеймисона. — Это кажется невероятным. — Не вижу, что у них может быть общего, кроме тех самых спекуляций.

— Я был здесь на прошлой неделе, консультировал в обоих случаях. — Бентон пристально смотрит на меня. — Где был Джек на Хеллоуин? Ты знаешь?

— Единственное, что я знаю наверняка, где была сама. Пока была в Довере, только это и знала, и знать больше мне не полагалось. Я не нанималась ему в няньки, черт побери. И понятия не имею, где, разрази его гром, он был на Хеллоуин. Догадываюсь, ты мне скажешь, что он не ходил со своими детишками по домам, выпрашивая угощение.

— Он был в Салеме. Но не с детьми.

— Не желаю этого знать и не понимаю, откуда ты об этом знаешь. И почему это важно.

— Это и не было важно до очень недавнего времени, — отвечает Бентон.

Я опять смотрю на его ботинки, на темные штаны с фланелевой подкладкой и накладными карманами для магазинов и электрических фонариков. Такие штаны он надевает, когда работает в полевых условиях, выезжает на место преступления или на стрельбища с копами, с ФБР.

— Где ты был до того, как забрал меня из Ханскома? — спрашиваю я его. — Что делал?

— Нам со многим нужно разбираться, Кей. Боюсь, проблем больше, чем я думал.

— Ты уже был в этом, когда забирал меня в аэропорту? — А может, и нет. Он переоделся недавно. И ничего еще не предпринимал, но явно собирается.

— У меня всегда в машине сумка, ты же знаешь, — говорит Бентон. — Поскольку никогда не знаю, куда меня могут вызвать.

— И что? Тебя куда-то вызвали?

Он смотрит на меня, потом в окно на бледное бостонское небо в снежной мгле.

— Люси сказала, ты говорил по телефону. — Я пытаюсь выудить из него информацию, хотя уже вижу, что ничего он мне сейчас не скажет.

— В режиме нон-стоп. И думаю, все не так просто, как я предполагал. — Это все, что изрек Бентон. Продолжения не будет. Больше из него ничего не вытянешь.

Он куда-то собирается. В какое-то место, нехорошее место. Он разговаривал с кем-то о чем-то не очень приятном и не намерен ничего мне сейчас рассказывать. Полная откровенность! Когда такое случается, понимаешь, что это всего лишь намек на то, чего у нас нет.

— Ты приходил в среду, потом в четверг. Обсуждал здесь дела Уолли Джеймисона и Марка Бишопа. И полагаю, Джек тоже присутствовал на обсуждении дела Марка. Он принимал участие в обоих обсуждениях. И ты даже не заикнулся об этом, когда мы совсем недавно разговаривали в машине.

— Ну, не совсем недавно. Больше пяти часов назад. За это время много чего случилось. Возникли, как ты знаешь, новые осложнения. Не последнее из которых то, что — как мы теперь знаем — произошло еще одно убийство. Номер три.

— Ты связываешь смерть мужчины из Нортон’с-Вудс с Марком Бишопом и Уолли Джеймисоном.

— Вполне возможно. По сути дела, я бы сказал — да.

— А что насчет встреч на прошлой неделе? С Джеком? Он был там, — настаиваю я.

— Да. В прошлую среду и четверг. В твоем офисе.

— Что ты имеешь в виду — в моем офисе? В этом здании? На этом этаже?

— В твоем личном кабинете. — Бентон указывает на мой кабинет, находящийся по соседству.

— В моем кабинете. Джек проводил встречи в моем кабинете. Ясно.

— Он проводил обе встречи в твоем кабинете. За твоим столом для совещаний.

— У него есть свой стол для совещаний. — Я смотрю на черный лакированный овальный стол с шестью эргономическими стульями, которые я приобрела на правительственном аукционе.

Бентон молчит. Он не хуже меня знает, что никуда не годное решение Филдинга использовать мой личный кабинет не имеет никакого отношения к мебели. Я вспоминаю брошенные вскользь слова Люси о проверке моего кабинета на предмет скрытых подслушивающих устройств, хотя она так и не сказала прямо, кто может шпионить и шпионит ли вообще. Самый вероятный кандидат — моя племянница. Именно ей легче всего проникнуть в мой офис и незаметно поставить «жучки». Возможно, она сделала это, будучи уверена в том, что Филдинг присваивает то, что ему не принадлежит. Интересно, не велась ли тайная запись происходящего в моем кабинете, пока я отсутствовала?

— И ты ни словом не обмолвился, — продолжаю я. — Мог бы рассказать, когда это произошло. Мог бы прямо сказать мне, что он пользуется моим кабинетом, как будто он шеф и директор этой конторы.

— Я узнал об этом только на прошлой неделе, когда встречался с Филдингом. Но я не отрекаюсь, что не слышал о ЦСЭ и о нем раньше.

— Неплохо бы узнать, что именно ты слышал.

— Слухи. Сплетни. Ничего такого, что подтверждалось бы фактами.

— Значит, ты должен был сказать мне неделю назад, когда узнал факты. В среду у тебя было первое обсуждение, и оно проходило в моем кабинете, хотя Джек не имел права его использовать. Что еще ты мне не рассказал? Какие новые осложнения?

— Я рассказываю тебе только то, что могу и когда могу. Уверен, ты меня понимаешь.

— Не понимаю. Ты должен был все мне рассказывать. И Люси должна была. И Марино.

— Это не так просто.

— Предательство — очень просто.

— Никто тебя не предает. Ни Марино, ни Люси. И уж точно не я.

— То есть это делает кто-то еще. Не вы трое.

Он молчит.

— Мы с тобой разговариваем каждый день. Бентон! Ты должен был рассказать, — твержу я.

— Ну хорошо, давай разберемся: когда, по-твоему, я мог бы вывалить на тебя всю эту информацию? Ведь ты была в Довере. Может, когда ты позвонила мне в пять утра перед тем, как отправиться в морг, чтобы позаботиться о наших павших героях? Или в полночь, когда наконец оторвалась от своего компьютера и перестала изучать свои записи?

Он не защищается и не упрекает, но я понимаю, к чему он клонит, и вынуждена с ним согласиться. Я несправедлива. Я эгоистка. Чья была идея: не говорить о работе и домашних мелочах, потому что у нас фактически нет времени друг для друга? Это я не хотела, чтобы работа заполняла все наше время. Ведь это — как рак. Я скора на умные медицинские аналогии и блестящие догадки. Мой муж — психолог. Он возглавлял отдел профайлинга ФБР в Квантико, он работает на факультете психиатрии в Гарварде. Но ведь это я, со всей своей мудростью и убедительными примерами, сравнивая работу и надоедливые домашние мелочи и эмоциональные травмы с раком, некрозами, шрамами, утверждала, что если мы не поостережемся, то в один прекрасный день никакой живой ткани не останется, а дальше наступит смерть. Я чувствую себя глупо. Неловко. Боже, какая я дура!

— Да, я не заговаривал с тобой на определенные темы, пока мы не приехали сюда, и сейчас рассказываю больше, рассказываю то, что могу, — говорит Бентон со стоическим спокойствием, словно мы находимся в его кабинете на сеансе психотерапии, который он в любой момент может прекратить.

Но я все-таки не остановлюсь, пока не узнаю то, что должна знать. То, что он должен мне рассказать. Это не просто вопрос справедливости, это вопрос выживания, и я ловлю себя на том, что не совсем уверена в Бентоне, словно он не мой муж и не мой друг. У меня такое чувство, будто что-то изменилось, как если бы к фирменному домашнему блюду добавился какой-то новый ингредиент.

Что же это?

Я анализирую то, что чувствую на интуитивном уровне, словно могу определить добавку на вкус.

— Я говорил тебе о своей озабоченности тем, что то, как Джек интерпретирует раны Марка Бишопа, крайне проблематично, — осторожно продолжает Бентон. Он взвешивает каждое слово, как будто его слушает кто-то еще или ему придется докладывать о нашем разговоре другим. — Так вот, основываясь на твоих замечаниях относительно следов молотка на голове мальчика, интерпретация Джека просто чертовски неверна, хуже просто некуда, и я заподозрил это тогда, когда он обсуждал дело с нами. Я заподозрил, что он лжет.

— С нами?

— Я говорил тебе, что кое-что слышал, но, если быть откровенным, с Джеком не общался.

— Почему ты говоришь «если быть откровенным»?

— Я всегда откровенен с тобой, Кей.

— Конечно же нет, но сейчас не время вдаваться в эти подробности.

— Да, сейчас не время. Я знаю, ты понимаешь. — Он долго удерживает мой взгляд. Словно говорит: «Пожалуйста, перестань».

— Ладно. Извини. — Перестану, хоть мне и не хочется.

— Я не встречался с ним несколько месяцев, и то, что увидел… в общем, во время тех обсуждений стало вполне очевидно, что с ним что-то не так, — резюмирует Бентон. — Он плохо выглядел. Мысли перескакивали с одного на другое. Он был многословен, напыщен, чрезмерно возбужден и агрессивен. И лицо красное, как будто вот-вот лопнет. Я определенно чувствовал, что он говорит неправду, намеренно вводит нас в заблуждение.

— Что ты имеешь в виду — нас? — И тут до меня начинает доходить, о чем речь.

— Находился ли он когда-нибудь на лечении в психиатрической больнице, может быть с нервным расстройством? Он никогда не упоминал при тебе чего-то такого? — неожиданно спрашивает Бентон, и от его тона мне становится не по себе, как уже было в машине, когда мы ехали сюда. Только сейчас это ощущение более очевидно и узнаваемо.

Он ведет себя так же, как в бытность агентом, когда от имени федерального правительства насаждал закон. Я улавливаю в его тоне властность и уверенность, которых я не слышала много лет, с тех пор, как он перестал участвовать в программе по защите свидетелей. Бентон вернулся потерянным, слабым. Он стал простым ученым, не более того. Он сам жаловался мне на свое состояние. Выхолощенный. ФБР пожирает молодых сотрудников, оно сожрало и меня. И это в награду за то, что я преследовал организованный преступный картель. Я наконец-то вернулся к обычной жизни, но мне она не нравится. Пустая скорлупа. Я — пустая скорлупа. Я люблю тебя, но, пожалуйста, пойми — я не такой, каким был раньше.

— Он никогда не бредил, не буйствовал? — продолжает задавать вопросы Бентон, и это не простое любопытство.

Он меня допрашивает.

— Джек должен был понимать, что ты расскажешь мне, как он хозяйничает в моем кабинете, словно у себя дома. Или что я узнаю об этом сама. — Я вновь думаю о Люси, шпионаже и скрытых «жучках».

— Я знаю, что он вспыльчив, — продолжает Бентон, — но говорю о буйных вспышках, возможно сопровождаемых диссоциативным расстройством личности, исчезновением на несколько часов, дней, недель, после которых человек либо ничего не помнит, либо помнит очень мало. Это то же самое, что мы наблюдаем у некоторых мужчин и женщин, вернувшихся с войны: провалы в памяти, вызванные сильной травмой, которые часто путают с симуляцией.

От этих же симптомов, насколько можно понять, страдает Джонни Донахью, только я не уверена в том, что бедолаге кое-что не внушили.

Бентон говорит так, словно он на самом деле уже знает ответ:

— Джек определенно симулянт, уклоняющийся от ответственности.

Я создала Филдинга.

— Чего ты мне о нем не рассказывала? — продолжает Бентон.

Я создала Филдинга таким, какой он есть. Он — мой монстр.

— У него что-то было? — не отстает Бентон. — Что-то, что неизвестно даже мне, даже ФБР? Я мог бы узнать, но хотелось бы, чтобы ты сама рассказала мне об этом.

Бентон и ФБР. Опять все сначала. Он, конечно, не простой агент. Не могу этого представить. Следователь-аналитик, аналитик данных, аналитик угроз. В Министерстве юстиции так много аналитиков, агентов, у которых академические знания сочетаются с оперативным опытом. Если ты сел в тюрьму или получил пулю, то вполне возможно, в твоей беде виноват коп с докторской степенью по психиатрии.

— Что ты знаешь о своем протеже Джеке, чего не знаю я? — снова спрашивает Бентон. — Кроме того, что он больной на голову ублюдок. Это так. В глубине души ты сама это понимаешь, Кей.

Я — монстр Бриггса, а Филдинг — мой монстр.

— Мне прекрасно известно о сексуальном насилии, — спокойно заявляет Бентон, словно ему наплевать, что произошло с Филдингом, когда тот был ребенком.

В нем говорит не психолог, но кто-то еще, я уверена. Копы, федеральные агенты, государственные обвинители, те, кто защищает и наказывают, не чувствительны к оправданиям. Они судят «субъектов» и «представляющих интерес лиц» по тому, что те сделали, а не по тому, что сделали с ними. Таким людям, как Бентон, наплевать, почему этим беднягам невозможно помочь. В душе Бентона нет сочувствия к отвратительным, опасным типам, и годы, когда он работал врачом и консультантом, были для него настоящим мучением. Он занимался не своим делом и, как не раз признавался, чувствовал себя пустышкой.

— Это известный факт, поскольку дело было передано в суд. — Бентон чувствует необходимость рассказать мне то, о чем я никогда не спрашивала Филдинга.

Не помню, когда и как я впервые услышала о спецшколе возле Атланты, которую посещал Филдинг еще мальчишкой. Вспоминается упоминание Джека о некоем «эпизоде» в прошлом, опыте общения с каким-то «терапевтом», в результате чего ему крайне трудно иметь дело с любой трагедией, касающейся детей, в особенности если они подверглись насилию. Я никогда не пыталась выпытывать у него подробности. Особенно в те дни.

— 1976-й, — говорит Бентон. — Джеку пятнадцать, хотя все началось, когда ему было двенадцать, и продолжалось до тех пор, пока их не поймали, занимающимися сексом в кузове ее фургона, припаркованного на краю футбольного поля. Она как будто хотела, чтобы их поймали. Была уже беременна. Еще одна жалостливая история об интернате, на этот раз, слава богу, не католическом, а для трудных подростков. Это было одно из тех частных исправительных учреждений, в названии которых присутствует слово «ранчо». Ты не рассказывала мне о том, что сделала терапевт, признанная виновной по десяти пунктам обвинения в сексуальном насилии в отношении несовершеннолетнего.

— Я не знаю подробностей, — наконец отвечаю я. — Почти никаких. Я не помню ее имени, если вообще знала его, и не имела понятия, что она была беременна. Это был его ребенок? Она родила?

— Я просмотрел материалы дела. Да. Родила.

— У меня не было причины заглядывать в материалы дела. — Я не спрашиваю, что за причина была у Бентона. Он все равно не скажет сейчас, а может, и никогда. — Как жаль, что на свете есть еще один ребенок, которого Филдинг плохо воспитывал. Или вообще не воспитывал, — добавляю я. — Как печально.

— У Кэтлин Лоулер тоже жизнь была не сахар.

— Как печально, — повторяю я.

— Женщину признали виновной в совращении несовершеннолетнего, — говорит он. — Не знаю, что стало с ребенком, девочкой, она родилась в тюрьме и была отдана в приемную семью. Принимая во внимание дурную наследственность, возможно, тоже сидит в тюрьме или уже мертва. Кэтлин Лоулер то и дело попадала из одной заварухи в другую, сейчас находится в исправительной тюрьме для женщин в Саванне, Джорджия, отбывает двадцатилетний срок за непредумышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Джек поддерживает с ней связь, он ее тюремный друг по переписке, хотя использует для этого вымышленное имя, и это не то, чего ты мне не рассказала, потому что я сомневаюсь, что ты об этом знаешь. По сути дела, я даже не представляю, что ты могла знать.

— Кто еще был на совещаниях на прошлой неделе? — Я так замерзла, что посинели кончики пальцев, и жалею, что не взяла с собой куртку. На двери я замечаю лабораторный халат Филдинга.

— Мне пришло это в голову, когда мы сидели в твоем кабинете, — говорит Бентон, бывший агент ФБР, бывший защищенный свидетель и мастер секретов, который больше не ведет себя как «бывший».

Он ведет себя так, будто расследует дело, а не консультирует. Я убеждена, что мои подозрения верны. Он наверняка вернулся к федералам. Замкнутый круг.

— Психическое расстройство. Я много думал об этом, пытался вспомнить его в прежние дни. Много размышлял о том, каким он был тогда. — Бентон рассуждает прозаично, как будто не испытывает никаких чувств к объекту разговора. — Он никогда не был нормальным. Вот что я хочу сказать. У Джека серьезная скрытая патология. Потому его и отправили в интернат. Чтобы научился справляться со своим гневом. Когда ему было шесть лет, он ткнул другого мальчишку в грудь острием шариковой ручки. В одиннадцать ударил мать по голове граблями. Потом его отправили на ранчо под Атлантой, где он стал только злее.

— Понятия не имела, что он делал, когда рос. У нас как-то не принято раскапывать подноготную врачей, которых нанимаешь на работу. Ничего такого не было, когда я начинала, когда он начинал. Я же не агент ФБР, — язвительно добавляю я, — и не раскапываю все, что можно, о людях, не расспрашиваю соседей, среди которых они росли. Не пытаю их учителей. Не отслеживаю друзей по переписке.

Я встаю из-за стола Филдинга.

— Хотя, возможно, следовало бы. Теперь, наверное, буду. Но я никогда не покрывала его. Никогда не защищала его в этом отношении. Признаю, что была чересчур снисходительной. Признаю, что исправляла его ошибки и провалы или, по крайней мере, пыталась это сделать. Но я бы никогда не сделала ничего неэтичного ни для него, ни для кого другого. — Больше — нет, мысленно добавляю я. Однажды бес попутал, но теперь — хватит, и я сделала это не ради Джека Филдинга. И даже не ради себя, но ради высшего закона страны.

Я иду через кабинет, замерзшая, вымотанная, пристыженная. Снимаю лабораторный халат с крючка на двери.

— Не знаю, что, как ты считаешь, я тебе не рассказала. Понятия не имею, в чем он замешан и с кем. Понятия не имею о его маниях, диссоциативных состояниях или провалах памяти. При мне ничего этого не было, и он никогда ни о чем таком мне не рассказывал, если это правда.

Я надеваю лабораторный халат. Он огромный, и я улавливаю слабый запах эвкалипта, как у «викс», у «бенгей»[42].

— Возможно, психическое расстройство с примесью нарциссизма и приступами взрывного гнева, — продолжает Бентон, как будто не слыша меня. — Или наркотики. Возможно, те его дурацкие средства, что принимают спортсмены. Он плохо представляет ЦСЭ, и это еще очень мягко сказано. От Дугласа и Дэвида ничего не скроешь. Плохие слухи о ЦСЭ появились с начала ноября, когда они занимались похищением и убийством Уолли Джеймисона. Можешь себе представить, что дошло до Бриггса и других. Джек буквально в шаге от того, чтобы все разрушить, а это открывает возможности для разных пройдох. Как я и говорил, это порождает менталитет мародера.

Я останавливаюсь перед окном и смотрю на темную, заснеженную улицу, как будто могу найти там то, что напомнит мне, кто я есть, что даст мне силы и утешение.

— Он причинил много вреда, — доносится сзади голос Бентона. — Не знаю, было ли это сделано намеренно. Но подозреваю, что в какой-то степени это произошло из-за ваших с ним сложных отношений.

Снег падает под острым углом, ударяясь в окно почти горизонтально, с резким стуком, напоминающим постукивание ногтями, что-то беспокойное и тревожное. Когда я смотрю на снег, бьющий в стекло, у меня кружится голова и все плывет перед глазами.

— Так вот в чем все дело, Бентон? В наших сложных отношениях с Филдингом?

— Мне надо об этом знать. Лучше спрошу я, чем кто-то другой.

— Ты говоришь, что все из-за этого идет насмарку. В этом корень всех бед. — Я не поворачиваюсь, не отрываю взгляда от окна, пока не могу больше смотреть на летящие ледяные крупинки снега и дорогу внизу, на темную реку и переменчивую зимнюю ночь. — Так ты считаешь. — Я хочу, чтобы он подтвердил то, что только что сказал. Хочу знать, включает ли то, что пошло насмарку, нас с Бентоном.

— Мне просто надо знать, о чем ты мне не рассказала, — настаивает он.

— Не сомневаюсь, что тебе и кое-кому другому надо это знать, — зло отзываюсь я, чувствуя, как участился пульс.

— Я понимаю, что дела из прошлого не решаются легко. Понимаю, какие грозят осложнения.

Я поворачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом. И то, что я вижу в нем, — не просто уголовные дела и покойники, или моя мятежная контора, или мой свихнувшийся заместитель. Я вижу недоверие Бентона ко мне и моему прошлому. Вижу его сомнения в моем характере и в том, кто я для него.

— Я никогда не спала с Джеком, — говорю я. — Если это то, что ты пытаешься узнать и избавить кого-то другого от неловкости спрашивать меня. Или ты беспокоишься, что неловко будет мне? Этого ты не раскопаешь, потому что этого не было. Если ты об этом пытаешься спросить меня, вот тебе ответ. Можешь передать его Бриггсу, ФБР, генеральному прокурору и всем, кому хочешь.

— Я бы понял, когда Джек был твоим аспирантом, когда вы оба только начинали в Ричмонде.

— У меня нет привычки спать с людьми, которыми я руковожу, — отвечаю я с неожиданной вспышкой раздражения. — Мне бы хотелось думать, что я не похожа на эту, как ее, Лоулер, бывшую воспитательницу, которая сидит в тюрьме в Джорджии.

— Но Джеку было не двенадцать, когда вы с ним встретились.

— Еще раз повторяю: этого никогда не было. Я не поступаю так с людьми, которыми руковожу.

— А с людьми, которые руководят тобой? — Бентон пристально смотрит мне в глаза.

— У нас с Джоном Бриггсом проблема возникла не по этой причине, — сердито отвечаю я.

13

Я возвращаюсь за стол Филдинга, сажусь в его кресло и, сунув руку в карман его халата, достаю тонкий, как лист бумаги, прозрачный квадратик.

— Состояние дел в ЦСЭ произвело на федеральные власти не самое лучшее впечатление, но ты, уверен, сможешь все исправить. — Бентон говорит так, словно уже сожалеет о том, что только что сказал.

Я улавливаю слабый запах эвкалипта от болеутоляющего пластыря и с горечью думаю: «Да, конечно, федеральные власти. И как же я рада, что смогу изменить их мнение обо мне к лучшему».

— Тебе не нужно слишком негативно воспринимать все, что здесь произошло, все, к чему ты вернулась, — продолжает Бентон. — Пользы от такого настроя не будет, и делу этим не поможешь. Да, нужно многое сделать, но мы справимся. Знаю, что справимся. Мне очень жаль, что разговор перешел определенные границы. Жаль, что нам пришлось это обсуждать.

— Давай-ка вернемся к Дугласу и Дэвиду. — Я называю имена, упомянутые им вскользь. — Кто они?

— Ничуть не сомневаюсь, что ты преодолеешь трудности и организуешь работу наилучшим образом. Центр станет примером для всех, даже для лучших учреждений Австралии и Швейцарии, даже для тех, кто ступил на этот путь раньше, включая и Довер. Я полностью в тебе уверен и хочу, чтобы ты об этом не забывала.

Чем больше он твердит о том, что верит в меня, тем меньше у меня этой самой уверенности.

— Правоохранительные органы относятся к тебе с уважением, военные тоже, — добавляет Бентон, и я снова ему не верю.

Будь так на самом деле, он ничего бы и не говорил. Ну и что, думаю я со взявшейся невесть откуда злостью. Мне не нужны ничьи симпатии и уважение. Это же не состязание в популярности. Разве не так всегда говорит Бриггс? Это вам, полковник, не состязание в популярности. Точнее, это не состязание в популярности, Кей. При этом он криво усмехается, и в глазах его появляется лукавый стальной блеск. Ему наплевать, нравится он кому-то или нет. Наоборот, он как будто подписывается чужой неприязнью. Как и я теперь. К черту всех. Я знаю, что нужно делать. И я сделаю это. Пусть никто не сомневается. А если кто-то думал, что я вернусь и приму все так, как оно есть, позволю кому-то поступать по-своему, то черта с два. Не выйдет. Не получится. Тот, кто питает такие надежды, просто не знает меня по-настоящему.

— Кто такие Дуглас и Дэвид? — в раздражении повторяю я.

— Дуглас Берк и Дэвид Макмастер.

— Впервые слышу. И кто они тебе? — Теперь я выступаю в роли дознавателя.

— Оба из Бостона. Первый из отделения ФБР, второй — из Национальной безопасности. Ты местных пока еще не знаешь, по крайней мере тех, кто принимает решения, но со временем познакомишься. Включая и ребят из береговой охраны. Я со всеми тебя познакомлю, если, конечно, позволишь. Может, хотя бы раз на что-то сгожусь. Я уже забыл, когда помогал тебе чем-то, а мне это нужно. Знаю, ты расстроена.

— Я не расстроена.

— У тебя лицо горит. И выглядишь ты расстроенной. Извини, виноват. Но я должен был все это тебе сказать.

— Теперь доволен?

— Сейчас очень важно знать, в какой ситуации ты находишься и какую роль в ней играешь.

Я смотрю на тоненький квадрат размером с сигаретную пачку, поднимаю его к свету и вижу отпечатки пальцев: большой — Филдинга и поменьше — должно быть, мой. Филдинг постоянно качает мышцы, и у него вечно все болит и ноет, особенно когда он грешит анаболиками. О возвращении к прежним привычкам можно догадаться по запаху — пластырь пахнет, как ментоловый леденец от кашля.

— Какое отношение имеют Национальная безопасность и береговая охрана к тому, о чем мы говорили? — Я выдвигаю ящики стола, ищу нуприн, мотрин, пластырь «бенгей», «тигровый бальзам» — все, что подкрепило бы мои подозрения.

— Тело Уолли Джеймисона плавало в бухте неподалеку от их поста. Прямо у них под носом. Полагаю, так и задумывалось, — отвечает, наблюдая за мной, Бентон.

— Или, может быть, потому, что там нет никого ночью. На тот причал можно даже на машине заехать, а таких мест немного. Уж я этот район хорошо знаю. Как, впрочем, и ты. Не удивлюсь, если и те, кто там работает, узнают нас, когда мы надумаем наведаться туда. Может, хоть там побудем вдвоем и поговорим по-человечески, не ругаясь. Хотя мы ведь столько раз бывали там вдвоем… — Я слышу в своем голосе недобрый сарказм.

— Допуск на причал разрешен только по пропускам. Ты можешь сказать, что ты ищешь? Уверен, что это лежит где-то на виду.

— Офис мой. Все это здание — мой офис. И я имею полное право искать здесь все, что только мне заблагорассудится. На виду оно или нет. — Я снова чувствую, как учащается пульс и начинает кружиться голова.

— Причал — место не общественное. И на машине туда никто не заедет. — Бентон по-прежнему наблюдает за мной, но уже с беспокойством. — Не думал, что так тебя расстрою.

— Мы часто там бывали, и никто никаких пропусков не спрашивал. И с автоматом там никто не стоит. Это туристическая зона. — Я не хочу спорить, но спорю.

— Командный пункт береговой охраны — это не туристическая зона. И чтобы попасть на причал, нужно проехать мимо поста со шлагбаумом, — спокойно и рассудительно возражает мне Бентон, поглядывая то на свой айфон, то на меня.

— Я так давно там не бывала. Давай выберемся как-нибудь на несколько деньков. — Я знаю, что веду себя ужасно, и стараюсь исправиться. — Вдвоем. Только ты и я.

— Да. Обязательно. Мы все это устроим.

Я вдруг с поразительной ясностью представляю наш любимый номер в уходящем пальцем в море отеле «Фэйрмонт» на Бэттери-Уорф, по соседству со станцией береговой охраны. Я вижу темно-зеленую воду бухты, слышу, как плещет вода о сваи, как поскрипывают причалы, бьются о мачты снасти. Слышу басовые гудки больших кораблей, как будто они перенеслись сюда, в кабинет Филдинга.

— Мы не будем отвечать по телефону, будем гулять, заказывать еду в номер и смотреть из окна на высокие суда и буксиры. Вот чего мне бы хотелось. А тебе? Тебе тоже? — как будто мягко спрашиваю я, но получается все равно сердито и придирчиво.

— Если хочешь, так и сделаем. В ближайшие выходные, — отвечает Бентон, читая что-то на экране айфона и перелистывая странички большим пальцем.

Я отодвигаю кофе, и край стола кажется уже не острым, а закругленным. Перебрала кофеина. Гулко ухает сердце. Кружится голова.

— Ненавижу, когда ты все время смотришь на свой телефон, — снова срываюсь я. — Ты же знаешь, как мне это не нравится, когда мы разговариваем.

— Сейчас это необходимо, — говорит он, не поднимая глаз.

— Выезд с Девяносто третьей на Коммершл-стрит, — и ты уже там. — Я возвращаюсь к прежней теме. — Удобный способ избавиться от тела. Отвозишь и бросаешь в воду. Без одежды, чтобы не осталось никаких следов от пребывания в багажнике. — Я задвигаю нижний ящик и неожиданно для себя бормочу: — Пластыри. Их здесь нет. И в моем столе их тоже не было. Только жевательная резинка. Сама я не очень ее любила. Разве что еще ребенком. Помню, была такая, «дабл-бабл хеллоуин», в желтых фантиках.

Я и сейчас вижу ее. Чувствую ее вкус. Даже слюнки текут.

— Есть один секрет, который я никому не рассказывала. Я жевала ее, а потом снова заворачивала в обертку. И она лежала несколько дней, пока весь вкус не пропадал.

Я невольно сглатываю.

— А жевать перестала тогда же, когда прекратила в Хеллоуин ходить с другими детьми по домам и выпрашивать угощение. Видишь, ты напомнил мне о том, о чем я не вспоминала уже много лет. Как-то вдруг само выскочило. Я иногда забываю, что была когда-то ребенком. Юной, глупой и доверчивой.

У меня дрожат руки.

— Что не можешь себе позволить, то лучше и не пробовать, так что у меня нет привычки жевать жвачку.

Я уже вся дрожу.

— В тебе нет ничего вульгарного, ничего пошлого, — говорит Бентон, настороженно наблюдая за мной. Похоже, я его пугаю.

Но меня несет, и остановиться нет сил.

— А я старалась. Всю жизнь и изо всех сил старалась не быть вульгарной и пошлой. Ты не знал меня тогда. Я еще понятия не имела, какими могут быть люди, особенно те, что имеют власть над тобой, перед которыми ты преклоняешься. Я даже не представляла, что они способны вовлечь в такую заваруху, после какой ты уже никогда не будешь прежним. Потом ты прячешь это, закапываешь поглубже, как то трепещущее сердце под пол в рассказе Эдгара По[43], но все равно знаешь — оно там. И сказать никому не можешь. Даже если просыпаешься по ночам. Ты не можешь сказать даже самым близким, что оно там, под половицами, это холодное, мертвое сердце, и что это ты виноват в том, что оно там.

— Господи, Кей.

— Странно, но все, что мы любим, всегда как будто находится рядом с чем-то ненавистным и мертвым. Ладно, не все.

— Ты в порядке?

— В полном. Просто стресс. А у кого его нет? Вот наш с тобой дом недалеко от Нортон’с-Вудс, где вчера убили человека. Может быть, он был в галерее Курто в то же лето, когда и мы с Люси были там, еще до 11 сентября. Кстати, Люси считает, что это все мы устроили. Одним из лекторов у Курто был Лайам Зальц. Я его больше не видела, но у Люси он есть, на компакт-диске. Не помню, что он там рассказывал.

— Интересно, почему ты о нем сейчас вспомнила?

— На веб-сайте, который просматривал Джек, есть на него ссылка.

Бентон молчит и пристально смотрит на меня.

— И мы с тобой ходим в «Бисквит», когда я бываю дома по выходным. Может быть, мы даже были там в одно время с Джонни Донахью и его подругой из МТИ. — Я говорю, говорю и не успеваю за собственными мыслями. — Нам нравится Салем, все эти масла и свечи в витринах магазинчиков, тех самых, где продают железные гвозди, кости дьявола. Наше любимое место в Бостоне находится рядом с бухтой, где на следующее утро после Хеллоуина нашли тело Уолли Джеймисона. Может быть, за нами кто-то следит? Может быть, кто-то знает обо всем, что мы делаем? И зачем Джек ездил в Салем на Хеллоуин?

— Тело Уолли доставили туда, где его нашли, на лодке, — вставляет Бентон.

Интересно, откуда у него эта информация?

— Если собрать все воедино, то можно подумать, что мы живем в маленьком городке.

— Ты неважно выглядишь.

— Конечно, на лодке. — Такое чувство, что у меня климактерический прилив. Я дотрагиваюсь до щеки, прижимаю ладонь. — Господи, вот что меня ждет.

— Более значим тот факт, что кто-то намеренно бросил тело в том месте, где стоят стофутовые катера с охранниками на борту. — Бентон не сводит с меня глаз. — Люди приходят на работу рано утром — и персонал станции, и другие. Выходят из машин и видят лежащее на воде изуродованное тело. Это дерзость. Вызов. Убить мальчика во дворе его собственного дома, едва ли не на глазах у родителей — тоже дерзость и вызов. Убить человека в воскресенье, когда страна смотрит матч за Суперкубок, в Нортон’с-Вудс, во время ВИП-свадьбы — дерзость и вызов. И то, что все это делается в нашем квартале, — тоже дерзость. Да, вот так!

— Сначала ты узнаешь про лодку. Потом про то, что свадьба не простая, а ВИП. — Я не спрашиваю, а просто перечисляю факты. Бентон не говорил бы, если бы не знал. — Почему Джек был в Салеме? Что он там делал? На Хеллоуин в Салеме даже номер в отеле не снимешь. На машине не проедешь — столько народу на улице.

— Ты точно в порядке?

— Думаешь, это личное? — Не могу успокоиться — в каком же маленьком мире мы живем. — Я возвращаюсь домой, и вот что меня встречает. Безобразия, смерть, обман и предательство — практически у меня под носом.

— До некоторой степени — да.

— Ну, спасибо.

— Я сказал, до некоторой степени. Не все. Постарайся успокоиться. Дыши медленнее. — Он тянется к моей руке, но я не даю ему дотронуться до меня. — Медленно, Кей, медленно.

Я отстраняюсь, и он убирает руку, кладет на колено, туда, где лежит айфон, который то и дело светится красным, принимая очередное сообщение. Не хочу, чтобы он меня трогал. Ощущение такое, что у меня нет кожи — только обнаженные нервы.

— Здесь можно что-нибудь съесть? Я бы заказал что-нибудь. Может быть, у тебя понизился сахар в крови. Когда ты в последний раз ела?

— Нет, сейчас не могу. Все хорошо. Ты сказал «ВИП-свадьба», почему? — Я слышу себя как будто со стороны.

Бентон снова смотрит на айфон, тревожно мигающий красным цветом.

— Анна, — говорит он, читая сообщение. — Она уже едет, будет здесь через несколько минут.

— Что еще? Я могу загрузить скан, посмотреть…

— Она ничего не прислала. Звонила тебе в офис, но ты, наверное, уже оттуда ушла. На свадьбе были агенты под прикрытием. Охраняли некое важное лицо, но, как оказалось, охрана требовалась другому. Мы не знали, что он пойдет туда.

Делаю глубокий вдох. Пробую определить, не сердечный ли это приступ.

— Агенты видели, что случилось? — Ближайшая больница, пожалуй, «Маунт-Оберн». Ехать в больницу не хочу.

— Те, что находились у внешних дверей, на него не смотрели и ничего не видели. Увидели, когда вокруг парня собрались люди. Поскольку никакого интереса он вроде бы не представлял, агенты остались на посту. Действовали согласно инструкции, ведь это мог быть отвлекающий маневр. Когда кого-то охраняешь, важно всегда оставаться на посту и, за редкими исключениями, не отвлекаться.

В груди неприятное ощущение, не хватает воздуха. Легкое головокружение, потливость, но в руках боли нет. В спине тоже. В подбородке нет. Нет и иррадирующей боли. К тому же при сердечном приступе мысли остаются ясными. Смотрю на руки. Держу их перед собой, как будто на них что-то есть.

— Когда ты видел Джека на прошлой неделе, от него пахло ментолом? — спрашиваю я. — Где он? Что именно натворил?

— А при чем тут ментол?

— Он пользовался пластырями — нуприном, «бенгеем» и тому подобными. — Я поднимаюсь из-за стола. — Если Джек носил их все время, если от него пахло эвкалиптом, ментолом, то это верный признак физического перенапряжения, того, что он надрывается в спортзале, на турнирах по тхеквондо и, следовательно, испытывает хроническую и острую мышечную и суставную боль. Когда Джек на стероидах… Они всегда служили прелюдией к чему-то еще.

— Судя по тому, что я видел на прошлой неделе, так оно и есть.

Я уже снимаю лабораторный халат Филдинга. Складываю, аккуратно кладу на стол.

— Здесь есть место, где ты можешь прилечь? — спрашивает Бентон. — Думаю, тебе надо лечь. В дежурной, внизу. Там есть кровать. Отвезти тебя домой я не могу. Сейчас туда нельзя. Не хочу, чтобы ты выходила из здания без меня.

— Я не буду ложиться. Ни к чему. Только хуже будет. — Я иду в ванную, достаю из ящика под раковиной мусорную корзину.

Бентон уже встал и смотрит на меня. Я засовываю халат в корзину и возвращаюсь в ванную. Мою руки и лицо мылом с горячей водой. Тру кожу там, где она могла касаться пластыря из кармана халата Филдинга.

— Наркотики. — Я снова сажусь.

Бентон тоже. Он напряжен и как будто готов вскочить в любую секунду.

— Что-то трансдермальное, но определенно не нуприн и не мотрин. Не знаю что, но выясню.

— Тот пластырь, который ты трогала…

— Если только ты не подмешал яд в мой кофе.

— Может быть, это обычный никотиновый пластырь?

— Ты ведь не хочешь меня отравить, да? Чтобы освободиться от брака, есть средства попроще.

— Не понимаю, зачем ему никотиновый пластырь. Как стимулятор? Наверное. Что-то в этом роде.

— Нет, не в этом роде. Я сама пользовалась никотиновым пластырем и никогда не испытывала ничего подобного. Даже когда наклеивала двадцатиодномиллиграммовый. Зависимость определенно была. Но не от наркотиков. Так что же он натворил?

Бентон смотрит на кофейную кружку, проводит пальцем по эмблеме Службы медэкспертизы на черной глазурованной керамике. Его молчание подтверждает мои подозрения. Во что бы ни впутался Филдинг, это было как-то связано со мной, с Бентоном, Бриггсом, мертвым футболистом, мертвым мальчиком, человеком из Нортон’с-Вудс, погибшими солдатами из Великобритании и Вустера. Как самолеты в ночи связаны с диспетчерской вышкой невидимыми нитями, так и все мы соединены вместе некими силами, являющимися частью чего-то большего, чего-то непостижимо огромного.

— Ты должна доверять мне, — негромко произносит Бентон.

— Бриггс выходил на контакт с тобой?

— Есть кое-что, что началось не сегодня и не вчера. Ты в порядке? Не хочу уходить, пока не буду знать, что все хорошо.

Я решаю принять все как есть. Так легче понять, что нужно делать.

— Я прожила без тебя шесть месяцев. Шесть месяцев вдали от всех. Я от всего отказалась ради того, чтобы вернуться домой и узнать, что здесь, оказывается, что-то происходит. Какие-то тайны.

Как вначале, едва не срывается с языка, когда я была всего лишь судмедэкспертом и слишком молодой и наивной, чтобы разобраться в ситуации. Я слишком быстро брала под козырек и, что еще хуже, доверяла начальству, более того, уважала власть и даже, что уж совсем плохо, восхищалась ее представителями. В особенности Джоном Бриггсом. Восхищалась до такой степени, что была готова сделать все, чего бы он ни пожелал. И вот результат — я там же, где и начинала. Все повторяется. Тайные планы. Ложь и вранье. Невинные люди становятся расходным материалом. Хладнокровно исполненные преступления. Я вижу Джоанну Рул и Нуни Пьесту так ясно, как будто они здесь, передо мной.

Я видела их на разбитых колясках с поржавевшими сварными швами и колесами и помню, как шла по старому каменному полу и как прилипали к нему подошвы. Этот белый пол в кейптаунском морге вечно был грязным. Тела лежали повсюду, и за ту неделю, что я провела там, мне довелось увидеть всякое, порой нелепое и абсурдное, а порой настолько безобразное, насколько прекрасен этот континент в своей величественной красоте. Людей сбивали поезда и автомобили, они умирали дома, в лачугах, от побоев и наркотиков, на них нападали акулы в бухте Фолс-Бей, а один турист разбился насмерть, свалившись со Столовой горы.

Порой мне кажется, что, если я спущусь и войду в холодильник, тела тех двух убитых женщин будут ждать меня там так же, как в то декабрьское утро, после девятнадцатичасового перелета. Добраться быстрее было просто невозможно. К тому времени, как я появилась в Кейптауне, их уже осмотрели и представили, как будто для съемок в кино. Невинные молодые женщины, убитые ради власти, влияния и голосов избирателей. И я не смогла остановить это преступление.

Я не только не смогла его остановить, но и помогла ему произойти, потому что допустила, чтобы это случилось. Я вспоминаю все сказанное матерью Питера Гэбриэла насчет того, что меня не погладят по головке. Мой офис в Довере рядом с кабинетом Бриггса. Пока я разговаривала с ней, кто-то несколько раз прошел мимо закрытой двери моего кабинета. И по крайней мере дважды останавливался. Может быть, этот кто-то хотел войти, но услышал мой голос и воздержался от своего намерения. Скорее всего, подслушивал. Кто-то что-то затеял, Бриггс или его человек, и Бентон прав — это началось не сегодня.

— Выходит, эти последние шесть месяцев были не чем иным, как политической игрой. Как печально. Как дешево. Как прискорбно. — Голос звучит ровно и совершенно спокойно, как всегда перед тем, как я приступаю к какому-то делу.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Если да, то нам нужно спуститься. Анна уже здесь. Надо поговорить с ней, а потом мне придется уехать. — Бентон поднимается, идет к двери и останавливается, поджидая меня с телефоном в руке.

— Попробую угадать. Бриггс устроил так, чтобы я заняла эту должность и оставалась на ней до тех пор, пока ее не понадобится освободить для кого-то другого. Для кого-то, кто нужен ему здесь по-настоящему. — Сердце замедляет бег, нервы успокаиваются. — Я просто согревала для кого-то место. Или он воспользовался мной, чтобы убедить верхи построить этот центр, привлечь МТИ, Гарвард и всех прочих, оправдать тридцатимиллионные гранты?

Бентон читает сообщения, которые падают на его айфон словно из ниоткуда, одно за другим.

— Мог бы и не утруждать себя так, — говорю я, поднимаясь из-за стола.

— Ты не уйдешь. — Бентон даже не поднимает головы. — Не доставишь им такого удовольствия.

— «Им». Значит, в деле не только Бриггс.

Он не отвечает, печатает что-то большими пальцами.

— Что ж, так было всегда.

Мы выходим вместе в коридор.

— Они только и ждут, чтобы ты ушла. Уйдешь, дашь им то, чего они добиваются.

— Такие люди сами не знают, чего хотят. — Я закрываю дверь, проверяю, сработал ли замок. — Они только думают, что знают.

Мы спускаемся в мой вылепленный в форме пули корпус, по ночам и в сумрачные дни окрашивающийся в цвет свинца.

В лифте, выбранном мною лично по той причине, что он на пятьдесят процентов снижает энергопотребление, я рассказываю Бентону об оттиске на блокнотном листке. Тот факт, что Филдинг заинтересовался выступлением доктора Лайама Зальца в Уайтчепеле, не может быть совпадением. Кабина соскальзывает с этажа на этаж, цифры на светодиодном дисплее мягко помигивают, а я думаю о том, что работу этого грузоподъемника никто из работающих здесь так и не оценил. Большинство только жаловались на то, что он слишком медленный.

— Он представляет одну крайность, АПИ — другую, и каждый в чем-то не прав. — В моем представлении доктор Зальц — не только ученый-айтишник и инженер, но и философ, и теолог, чье искусство, увлечения и занятия ни в коей мере не связаны с войной. Он ненавидит и войны, и тех, кто их затевает.

— Я хорошо знаю, кто такой Зальц и что представляют собой его теории, — неодобрительно отзывается Бентон. Кабина останавливается, и стальные створки бесшумно расходятся в стороны. — И хорошо помню, как мы поругались после его выступления на Си-эн-эн.

— Не помню, чтобы мы поругались.

В приемной за стеклянной перегородкой по-прежнему сидит Рон, все такой же строгий и бдительный, как и несколько часов назад.

На секционных экранах видеодисплеев я вижу машины, стоящие на задней парковочной площадке: внедорожники с включенными фарами и чистыми крышами. Агенты или полицейские под прикрытием. Я вспоминаю, что, когда мы с Бентоном приехали ночью, в нескольких окнах высящегося за стеной здания МТИ еще горел свет. Теперь понятно почему. ЦСЭ под наблюдением, и ФБР и полиция даже не пытаются скрыть факт своего присутствия здесь. Впечатление такое, словно нас изолировали.

С того самого момента, как я вышла из доверского морга, я находилась либо в каком-то охраняемом здании, либо под чьим-то наблюдением. И причина такого внимания вовсе не та — или, по крайней мере, не только та, — что мне представили. Никто не спешил поскорее доставить меня к телу, которое заливалось кровью в холодильнике. Эта задача, конечно, значилась в списке приоритетов, но занимала отнюдь не первую позицию. Вполне определенные люди использовали мертвеца как повод для того, чтобы меня сопровождать, и среди них оказалась моя племянница, которая, бряцая оружием, сыграла роль моей телохранительницы. Поверить в то, что это решение принималось без ведома моего мужа — независимо от того, знал он что-то или не знал, — мне трудно.

— Может, ты еще помнишь, как он в тебя втюрился, — говорит Бентон, пока мы идем по серому коридору.

— Тебя послушать, так я переспала со всеми.

— Не со всеми.

Я улыбаюсь. Почти смеюсь.

— Ну вот, тебе уже лучше. — Он нежно касается моей руки.

Помутнение — а как еще это назвать? — прошло, и я жалею лишь о том, что сейчас раннее утро. Вот был бы кто-нибудь в лаборатории трасологии, и мы бы посмотрели повнимательнее на тот квадратик тонкой бумаги из халата Филдинга, может быть, даже исследовали его с помощью электронного сканирующего микроскопа и инфракрасного спектрометра Фурье. А может быть, использовали бы другие детекторы, чтобы узнать, что такое нанесено на пластырь Филдинга. Я никогда не принимала анаболические стероиды и не знаю, какой эффект они оказывают, но вряд ли тот, что я испытала наверху. По крайней мере, их действие не могло быть таким быстрым.

Кокаин, кристаллический метамфетамин, ЛСД — ничего из того, что могло проникнуть в мою кровь мгновенно и трансдермально, к моему случаю, надеюсь, отношения не имеет. Но с другой стороны, откуда мне знать, что чувствует принимающий их человек? Чаще всего на пластырь наносят какой-то опиоид, вроде фентанила, но даже сильный болеутоляющий препарат не вызвал бы такой реакции. И опять же, откуда мне знать? Мне никогда не вводили фентанил. Люди реагируют на лекарства по-разному, к тому же бесконтрольные препараты могут быть загрязнены, а дозы их значительно разниться.

— Нет, правда. — Бентон снова дотрагивается до меня. — Как себя чувствуешь? Ты точно в порядке?

— Не знаю, что это было, но все прошло. Иначе я не стала бы работать. Ты со мной? В секционную?

— Выпивка. — Он возвращается к Лайаму Зальцу. — Человек случайно сталкивается с тобой на Си-эн-эн и предлагает выпить с ним в полночь. Разве это нормально?

— Даже не знаю. Но польщенной я себя точно не почувствовала.

— Он пользуется не меньшим успехом у женщин, чем некоторые политики, чьи имена мы не будем называть. Как это теперь называется? Сексуальная аддикция?

— Тебе такое не грозит.

Мы проходим мимо рентген-кабинета. Дверь закрыта, красный свет выключен — сканер не работает. На нижнем уровне пустынно и тихо. Интересно, где Марино? Может быть, с Анной.

— После того случая у него были с тобой какие-то контакты? Сколько времени прошло? Года два? — спрашивает Бентон. — Или, может быть, он контактировал с кем-то из твоих соотечественников? В центре Уолтера Рида или в Довере?

— Со мной — нет. Насчет других не знаю. Но среди тех, кто так или иначе связан с Вооруженными силами, у доктора Зальца поклонников нет. Его не считают патриотом, и это несправедливо, если проанализировать, что он на самом деле говорит.

— Проблема в том, что никто уже не понимает, что говорят другие. Люди ведь не желают слушать. Зальц не коммунист. Не террорист. Родину не предавал. Он просто не знает, как умерить свой энтузиазм и поменьше болтать. Но правительству Зальц неинтересен. По крайней мере, раньше не был.

— И вдруг стал интересен. — Я предвосхищаю следующие слова Бентона.

— В Уайтхолле его вчера не было. Даже в Лондоне не было. — Бентон сообщает об этом лишь теперь, воспользовавшись паузой, возникшей перед закрытыми стальными дверьми секционного отделения. — Ты ведь не успела заглянуть в Интернет, пока ломала голову над тем, что там Джек написал на листочке. — В его тоне угадывается что-то еще. Нотка враждебности, направленной не на меня, но на Филдинга.

— Откуда ты знаешь, где был и где не был Лайам Зальц? — спрашиваю я, думая о том, что Бентон упомянул вскользь наверху. Говоря о происшествии в Нортон’с-Вудс и ВИП-свадьбе, он сказал, что там находились охранники, агенты под прикрытием. Жаль, я была тогда не в том состоянии, чтобы обратить должное внимание на его слова.

— Свою программную речь он донес до слушателей через спутник. Публика в Уайтхолле встретила его обращение тепло. — Бентон говорит так, словно сам там присутствовал. — Но у него возникли какие-то семейные проблемы, так что ему пришлось уехать.

Я думаю о человеке, лежащем за этими стальными дверьми. Его часы в момент смерти, возможно, показывали британское время. В его квартире стоял робот РЭБП, тот самый, против которого выступали мы с Лайамом Зальцем, убеждая власти отказаться от его использования.

— Джек поэтому искал его вчера утром? Поэтому заглядывал в КИОС или куда там еще? — спрашиваю я, открывая дверь.

— Мне вот интересно, как это было. То ли он, получив звонок, заглянул в Интернет, то ли уже знал, что Зальц уже в Кембридже, — отвечает Бентон. — У меня вообще много вопросов. Надеюсь, скоро будут и ответы. Точно я знаю только то, что доктор Зальц присутствовал здесь на свадьбе. Замуж выходила дочь его нынешней супруги, биологический отец которой не смог исполнить свои обязанности, потому что слег со свиным гриппом.

— Я посылала вам сообщение, — говорит Анна. Она уже переоделась и работает на компьютере, заключенном в водонепроницаемый стальной чехол, с клавиатурой на подставке, позволяющей печатать стоя. За спиной у нее, на секционном столе № 1, сияющем теперь чистотой, лежит человек из Нортон’с-Вудс.

— Извините, — рассеянно говорю я, думая о Лайаме Зальце. Что могло связывать его с этим мертвецом, кроме роботов? — Мой телефон в кабинете, а меня там не было. — Спрашивая, я поворачиваюсь к Бентону: — У него есть другие дети?

— Он сейчас в отеле «Чарльз». И к нему уже поехали — поговорить. Что касается детей — да, есть. И свои, и приемные от многочисленных браков.

— Я только хотела сообщить вам, что, на мой взгляд, лучше не загружать сканы и не пересылать их сюда, — продолжает Анна. — Мы ведь не знаем, с чем имеем дело, вот я и подумала, что осторожность лишней не будет. Если собираетесь остаться, придется что-нибудь накинуть. — Это уже Бентону. — Не представляю, что с ним сделали, но сигнализация не сработала. По крайней мере, не радиоактивный. То есть то, что в него попало, не радиоактивное.

— Полагаю, в госпитале все было тихо. Прошло без инцидентов? — интересуется Бентон. — Но я оставаться не собираюсь.

— Охрана помогла. И встретили, и проводили, а больше мы никого не видели — ни пациентов, ни служащих.

— Что-нибудь обнаружили? — спрашиваю я.

— Микрочастицы металла. — Защищенные перчатками пальцы Анны пробегают по клавиатуре и кликают «мышкой». И клавиатура, и «мышка» покрыты промышленным силиконом. Здесь, в секционной, следов неряшливости не видно: в мойке вода и большая губка, на доске сияют аккуратно разложенные хирургические инструменты, на полке — точильный брусок, которого не было раньше, в углу — швабра.

— Поразительно, — говорю я, оглядываясь.

— Олли постарался, — кивает, кликая «мышкой», Анна. — Я позвонила, он приехал и навел порядок.

— Шутишь.

— Мы ведь и сами старались, чтобы все было как надо. Но Джек — он работал на вашем месте — дал понять, что нам лучше не вмешиваться.

— Как же так получилось, что компьютерная томография не показала присутствия металла? — Бентон смотрит на экран, где открываются файлы, созданные в лаборатории нейровизуализации.

— По-видимому, частицы очень малы, — объясняю я. — Пороговый размер для томографа — пять десятых миллиметра. Если частица меньше, аппарат ее уже не обнаружит. Вот почему мы решили провести магнитно-резонансное сканирование. И по-видимому, не зря.

— Будь он жив, возможно, ничего бы и не получилось. — Анна открывает очередной файл. — Присутствие ферромагнетика в живом организме опасно, поскольку он может перемещаться. Как металлическая стружка в глазу. Человек может и не знать, что она там есть, пока не попадет на МРВ. Чаще всего так и бывает. Или взять пирсинг, про который тоже обычно не говорят. Или, не дай бог, кардиостимулятор. А ведь металл не только перемещается, но и нагревается.

— Ваши предложения? — спрашиваю я, глядя на видеодисплей. Что, какое оружие могло причинить такие разрушения?

— Я понимаю не больше вашего, — отвечает Анна.

Перед нами представленные в высоком разрешении картины внутренних повреждений, темной области сигнальной пустоты, начинающейся от небольшой ранки и становящейся менее выраженной по мере проникновения в органы и мягкие ткани груди.

— Магнитное поле позволяет обнаружить даже самые мелкие частицы. — Я указываю на экран. — Вот здесь и здесь. Эти темные участки, куда сигнал не проникает. Да, так и есть, некие чужеродные ферромагнитные тела определенно присутствуют.

— Что это может быть? — спрашивает Бентон.

— Я собираюсь извлечь их и провести анализ. — Люси говорила о термите. Такой же ферромагнетик, как и пуля; и то и другое представляет собой металлический композит, и в первом, и во втором присутствует оксид железа.

— Ноль-пять? Размером с пылинку? — Бентон думает о чем-то другом.

— Немного больше, — отвечает Анна.

— Скорее размером с частичку несгоревшего пороха, — добавляю я.

— Пуля может быть уменьшена до фрагмента не больше частицы сгоревшего пороха, — задумчиво повторяет Бентон, и я понимаю, что он связывает сказанное мной с чем-то еще. Интересно, что же именно сообщила ему моя племянница, когда они сидели вдвоем в ее лаборатории? Я думаю о дротике подводного ружья и нановзрывчатке, но напоминаю себе, что ни термических повреждений, ни ожогов не обнаружено. Какая-то бессмыслица.

— Никакой пули я не видела, — говорит Анна, и я соглашаюсь с ней. — Нам известно что-то еще о том, кем он может быть? — Она кивает в сторону лежащего на столе тела.

— Надеюсь, скоро узнаем, — отвечает Бентон.

— Похоже, какие-то догадки у тебя уже есть.

— Первый отправной пункт — он пришел в Нортон’с-Вудс в то время, когда там находился доктор Зальц. Здесь нужна проверка, поскольку у этих двоих были определенные общие интересы. — Судя по всему, Бентон имеет в виду роботов.

— Доктор Зальц? Не слышала.

— Ученый, получивший Нобелевскую премию. Экспатриант. — Наблюдая за ними, я напоминаю себе, что Бентон и Анна — коллеги и друзья, что общаются они легко и непринужденно и что мой муж выказывает ей доверие, которого редко удостаиваются даже близкие люди. — И если он, — Бентон указывает взглядом на труп, — знал, что доктор Зальц приезжает в Кембридж, то встает вопрос откуда.

— А нам известно, что он знал? — спрашиваю я.

— Наверняка — нет.

— Итак, доктор Зальц присутствовал на свадьбе. Но наш клиент был одет не для свадьбы. И у него был с собой пистолет. И собака.

— Пока мне известно только, что невеста — дочь жены Зальца от другого брака. — Бентон говорит так, словно этот факт уже установлен. — Отец, который и должен был выдать ее замуж, заболел, и невеста обратилась к отчиму. Поскольку все случилось в последнюю минуту, успеть в два места он не мог. В субботу Зальц прилетел в Бостон и на церемонии в Уайтхолле появился виртуально, трансляция шла через спутник. С его стороны это немалая жертва. Уверен, меньше всего ему хотелось приезжать в Штаты, и тем более в Кембридж.

— А как же агенты под прикрытием? — спрашиваю я. — Зачем его охранять? Да, у него есть враги, но с какой стати ФБР предлагать свою защиту гражданскому ученому из Соединенного Королевства?

— В том-то и дело, что охраняли не его. Большинство приглашенных прибыли из Великобритании. Дело в семье жениха. Жених — сын Рассела Брауна, Дэвид. Приемная дочь Лайама Зальца, Рут, и Дэвид вместе учились в Гарвардской школе права. В том числе и по этой причине свадьбу устроили здесь.

Рассел Браун. Теневой министр обороны, речь которого я только что читала на веб-сайте КИОС.

— И наш клиент идет на свадьбу в такой вот одежде, имея при себе пистолет со спиленным номером? — Я направляюсь к секционному столу.

— Верно. Для чего ему оружие? — Бентон смотрит на меня. — Для защиты? Для нападения? И если для защиты, то, может быть, по причине, никак не связанной ни со свадьбой, ни с людьми, которых я упомянул?

— Возможно, это как-то связано со сверхсекретными технологиями, в разработке которых он участвовал, — говорю я. — Это стоит больших денег. За них могут и убить.

— И не исключено, что убили. — Анна бросает взгляд на тело.

— Надеюсь, скоро узнаем, — повторяет Бентон.

Я тоже смотрю на труп. Он лежит на спине, и его пальцы, руки, ноги, голова точно в том же положении, что и раньше, — ни перевозка, ни сканирование ничуть его не потревожили. Трупное окоченение уже сковало его члены, но при осмотре он не сопротивляется — из-за худобы. Мышечной ткани совсем мало, а раз так, то и мало ионов кальция, которые осели в ней после остановки нейромедиаторов. Я справляюсь с ним без труда. Я могу легко подчинить его своей воле.

— Мне пора, — говорит Бентон. — Знаю, тебе не терпится заняться делом. Когда закончишь здесь, мне понадобится твоя помощь. Напомни ей, чтобы позвонила, — обращается он к Анне, которая наклеивает ярлычки на пробирки и коробочки для образцов ткани. — Позвони мне или Марино. Заранее, примерно за час.

— Марино будет с тобой? — спрашиваю я.

— Да, мы работаем кое над чем. Он уже на месте.

Я больше не спрашиваю, что значит «мы», и Бентон смотрит на меня еще раз, долго, с особым выражением нежного прикосновения, а потом поворачивается и выходит из секционной. Я слышу звук его быстрых шагов, потом голос — он разговаривает с кем-то, может быть с Роном. Слов не разобрать, но голоса звучат серьезно и напряженно. Потом — тишина. Бентон выходит из приемной и внезапно, немного даже испугав меня, появляется на видеодисплее. Он идет по коридору, застегивая на ходу меховое пальто, которое я подарила ему так давно, что уже не помню, в каком году, помню только, что это было в Аспене, где у нас был свой домик.

Я вижу, как Бентон открывает боковую дверь, выходит из здания — теперь его показывает другая камера, — проходит мимо своего зеленого внедорожника, припаркованного на моей стоянке, и садится в другой, темный и большой, с включенными фарами и работающими «дворниками». Кто за рулем, не видно. Внедорожник сдает назад, потом проезжает вперед, останавливается перед воротами и наконец исчезает из виду. На часах четыре утра, и мой муж едет куда-то неизвестно с кем, может быть, со своим другом из ФБР, Дугласом. Куда и зачем они отправляются, мне так и не удосужились сообщить.

14

В приемной я готовлюсь к сражению так же, как и всегда, — надевая броню из пластика и бумаги.

Я никогда не чувствую себя врачом, тем более хирургом, когда нужно проводить аутопсию, и боюсь, только тот, кто зарабатывает на жизнь, препарируя мертвых, поймет, что я под этим подразумеваю. Во время обучения в медицинском колледже я ничем не отличалась от других докторов, заботившихся о больных и раненых в палатах и отделениях «Скорой помощи», потом ассистировала на хирургических операциях в Орегоне. Так что мне известно, что это такое — резать теплые тела, у которых присутствует кровяное давление и которым есть что терять. То, чем я собираюсь заняться, не слишком сильно от этого отличается, но когда я впервые вставила лезвие скальпеля в холодную, бесчувственную плоть и сделала первый надрез на моем первом мертвом пациенте, то утратила нечто такое, чего уже никогда не смогла вернуть.

Я перестала думать, что могу быть богоподобной, героической или более одаренной, нежели другие смертные. Я отбросила все иллюзии относительно того, что могу излечить любое живое существо, включая саму себя. Ни один врач не способен заставить кровь свертываться, ткань или кость обновиться, а опухоль рассосаться. Мы не создаем, а только побуждаем биологические функции работать (или не работать) самостоятельно, и в этом отношении доктора более ограниченны, чем механики или инженеры, которые действительно выстраивают что-то из ничего. Мой выбор медицинской специализации, который мать и сестра до сих пор считают ненормальным, вероятно, сделал меня более честной, чем большинство медиков. Я знаю, что, когда занимаюсь мертвыми, их совершенно не заботят ни я сама, ни мои манеры. Они остаются такими же мертвыми, как и были прежде. Они не говорят «спасибо», не посылают мне открыток по праздникам, не называют в мою честь детей. Конечно, я была осведомлена обо всем этом и тогда, когда только решила стать патологоанатомом, но это все равно что заявить, будто ты знаешь, каково это — воевать, когда только записываешься в морскую пехоту и отправляешься в горы Афганистана. В действительности люди не знают, на что та или иная штука похожа, пока сами с ней не столкнутся.

Чувствуя едкий, масляный, резкий запах формальдегида, я всегда вспоминаю, какой наивной была, когда полагала, что вскрытие трупа, отданного науке для обучающих целей, подобно аутопсии незабальзамированного человека, сама причина смерти которого стоит под вопросом. Мое первое вскрытие проходило в морге больницы Хопкинса, заведении более грубом в сравнении с тем, что у меня за стеной. Я складываю полевую форму судмедэксперта на скамью, совершенно позабыв о стыдливости или существовании индивидуального шкафчика. Той женщине, чье имя все еще сидит в голове, было всего тридцать три. Умерев от послеоперационных осложнений аппендэктомии, она оставила без матери и жены двух маленьких детей и мужа.

И по сей день мне жаль, что она была моим научным проектом. Мне жаль, что ей вообще довелось стать проектом какого-либо патологоанатома, и я помню, как думала тогда: до чего ж это абсурдно: такая молодая здоровая женщина, и надо же — умерла от инфекции, вызванной удалением из толстой кишки похожего на червя, относительно бесполезного отростка. Мне хотелось сделать для нее что-нибудь, прихорошить ее. Работая над ней, упражняясь, я жаждала, чтобы она встала и спрыгнула с этого исцарапанного стального стола, стоящего на грязном полу в самом центре унылого подвала, в котором поселился запах смерти. Мне хотелось увидеть ее живой и здоровой, почувствовать, что я принесла ей хоть какую-то пользу. Я не хирург. Я лишь раскапываю, извлекаю улики, сокрытые в теле, чтобы отстоять справедливость, когда иду на войну с убийцами или — что менее драматично, но более типично — с адвокатами.

Анна позаботилась о том, чтобы у меня были свежевыстиранные халат и брюки из хлопчатобумажной ткани, среднего размера и того казенного зеленого цвета, к которому я привыкла. Надеваю их, после чего накидываю на себя одноразовый фартук и плотно завязываю его на спине. Потом натягиваю раздобытые где-то Анной резиновые медицинские сабо, а поверх них — выплюнутые раздаточным аппаратом бахилы. Затем наступает черед защитных нарукавников, шапочки, маски, защитного щитка и двух пар перчаток.

— Не попишете за мной? — прошу ее я, возвращаясь в комнату, где проходит аутопсия, просторное, пустое помещение, вся обстановка которого состоит из отбрасывающих яркие отблески стальных предметов. Если учитывать моего пациента, нас здесь всего трое. — На тот случай, если не смогу сразу надиктовать, мне, возможно, придется уйти.

— Только не уходите одна, — напоминает мне Анна.

— Бентон забрал ключи от машины, — парирую я.

— Ну и что; машин у нас хватает, так что не пытайтесь меня одурачить. Когда придет время, я позвоню, и аргументов у вас уже не останется. — Что бы Анна ни говорила, из ее уст это никогда не звучит неуважительно или грубо.

Пока я беру мазок с входного отверстия в нижней части спины, Анна делает снимки. Я беру еще два мазка на случай, если это убийство могло иметь сексуальный подтекст, хотя, основываясь на услышанном, даже и не представляю, что такое возможно.

— Мы ищем единорога, а не заурядного пони. — Я запечатываю анальный и оральный мазки в бумажные конверты и подписываю их. — Так что, раз уж не удалось посетить место преступления, придется все ставить под сомнение.

— Ну, там не был ни один из нас, — говорит Анна. — Что конечно же ужасно досадно.

— Даже если бы там кто-то и побывал, я бы все равно искала единорога.

— Я вас не виню. На вашем месте я бы тоже не верила тому, что мне говорят.

— На моем месте… — Я вставляю новое лезвие в скальпель, пока Анна заполняет формалином помеченную биркой пластиковую баночку.

— Я не стала бы лгать, ловчить или присваивать себе то, что мне не принадлежит. Не стала бы вести себя здесь так, словно это место — мое. Ну да ладно. Не следует мне лезть во все это. — продолжает Анна, не глядя на меня.

Я и не хочу, чтобы она лезла. Не стоит ставить ее в положение, когда приходится предавать людей, предавших меня. Я знаю, каково это. Приходится снова и снова лгать, открыто или посредством недомолвок, и это ощущение мне тоже знакомо. Ложь поселяется в твоем сердце и остается, словно непереваренное зернышко, какие находят в египетских мумиях. От лжи не избавишься, если только сам ее не вырвешь с корнем, и я не уверена, что мне достанет смелости сделать это, когда думаю о ветхих деревянных ступенях, ведущих в подвал нашего дома в Кембридже, о шероховатых каменных стенах и пятисотфунтовом сейфе с композитной дверью два дюйма толщиной, снабженной тремя замками.

— Вы, наверное, не в курсе, кто и где находился, когда вы и Марино были в Маклине. — Я делаю глубокий Y-образный надрез, от одной ключицы до другой и резко вниз, с небольшим крюком в районе пупка и заканчивающийся у лобковой кости в нижней части брюшной полости. — Знаете, кто был на парковке и что вообще происходит? Я ведь вроде как под домашним арестом по причинам, которые никто не удосужился мне объяснить.

— ФБР. — Анна не говорит мне ничего нового, подходя к стене, на которой, рядом с пластиковыми вешалками для формуляров и диаграмм, висят на крючках дощечки с зажимом. — По меньшей мере двое агентов на парковке и еще один следовал за нами. За нами точно был «хвост». — Она собирает необходимые бумаги и снимает дощечку, убедившись, что в привязанной к ней авторучке еще остались чернила. — Детектив или агент. Уж и не знаю, кто именно, но, несомненно, тот, кто предупредил охрану прежде, чем мы туда добрались. — Она возвращается к столу. — Когда мы заявились в лабораторию нейровизуализации, нас там уже ждали трое охранников Маклина, такие взбудораженные, какими я их никогда не видела. И потом еще тот, другой, на внедорожнике, темно-синем «форде», «эксплорер» или «эскпедишн».

Возможно, на том самом, на котором только что отъехал от офиса Бентон.

— Этот последний, он или она, выходил из машины? Полагаю, вы с ним не говорили? — Я отгибаю мягкую ткань. Мой пациент такой худой, что жир практически отсутствует, — уже в следующее мгновение ткань вновь становится кроваво-красной.

— Разглядеть было трудно, а подходить ближе и рассматривать в упор я не собиралась. И агент все еще сидел во внедорожнике, когда мы вышли, а потом поехал за нами сюда.

Она берет с хирургической тележки реберные кусачки и помогает мне открыть внутренние органы. Я вижу обширное кровоизлияние и ощущаю запах уже начавшегося разложения. Запахи, исходящие от разлагающегося человеческого тела, редко бывают приятными. Это вам не трупик птички, опоссума или даже самого крупного млекопитающего, как многие склонны полагать. В смерти мы так же отличаемся от других живых существ, как, кстати, и в жизни, и зловоние гниющей человеческой плоти я распознаю где угодно.

— Как вы хотите это сделать? Извлечем органы, а потом разберемся с металлом? — спрашивает Анна.

— Думаю, нам следует синхронизировать все, что мы делаем, дюйм за дюймом, шаг за шагом. Не уверена, что смогу распознать эти ферромагнитные инородные тела, если только не рассмотрю их через увеличительное стекло. — Я вытираю окровавленные руки полотенцем и подхожу поближе к разделенному на квадраты видеодисплею, чтобы все снимки были передо мной.

— Разброс такой же, как у пороха при огнестрельном ранении. Хотя сами металлические частицы не видны, потому что не дают сигнала.

— Верно. И пустот в начале больше, нежели в конце. Наибольшее количество у входа. — Я указываю окровавленным пальцем в экран.

— Но никаких следов на поверхности, — говорит она. — И в этом отличие от огнестрельной контактной раны.

— Здесь все совсем другое, чем при огнестрельной ране.

— Эта штуковина, чем бы она ни была, начинается, как вы можете видеть, вот здесь. — Анна указывает на входную рану в нижней части спины. — Но не на поверхности. Сразу под ней, возможно, в полудюйме от входа, что очень странно. Я пытаюсь представить, что это может быть, и не могу. Если приставить что-то к спине и выстрелить, то порох останется и на одежде, и на входной ране, но не в дюйме внутри.

— Одежду я уже видела.

— Ни ожогов, ни следов выстрела не обнаружено.

— Ничего такого, что бы присутствовало в значительном количестве, — поправляю я, потому что, если остатки пороха не видны, это еще не означает, что их там нет.

— Именно. Ничего визуально.

— Как насчет Морроу? Не думаю, что он спускался вчера вниз, пока Марино занимался телом, снимал отпечатки и собирал вещи. Вряд ли кому-то пришло в голову попросить Морроу провести презумптивный тест на нитриты на одежде, раз уж мы не думали тогда ни о следах пороха, ни о входной ране, которая может коррелироваться с разрезами на одежде.

— Чего не знаю — того не знаю. А вот ушел он рано.

— Слышала. Что ж, провести тест еще не поздно, но я буду сильно удивлена, если это окажется тем, что мы видим на сканах. Когда появится Морроу — или, быть может, Фил, — пусть проведет тест Грисса, исключительно для того, чтобы удовлетворить мое любопытство. Могу поспорить, результат будет отрицательный, но тест не деструктивен, так что ничего еще не потеряно.

Тест Грисса — простая, быстрая процедура, предполагающая использование десенсибилизированной фотобумаги, которую обрабатывают раствором сульфаниловой кислоты, дистиллированной воды и альфа-нафтола в метаноле. Когда бумагу прикладывают к исследуемому участку одежды, а затем выпаривают, остатки солей окрашиваются в оранжевый цвет.

— И конечно, проведем растровую микроскопию с ЭДС, — добавляю я. — Но в наше время искать лучше не что-то одно, а сразу несколько, поскольку свинец понемногу уходит из боеприпасов, а большинство тестов нацелены на поиски свинца, который токсичен для окружающей среды. Так что нам следует начать с тестов на сплавы цинка и алюминия плюс различные стабилизаторы и пластификаторы, которые добавляют в порох в процессе производства. Во всяком случае, у нас, в Соединенных Штатах. В боевых условиях, где отравление окружающей среды тяжелыми металлами считается прекрасной идеей, это не так распространено. Там другая задача — создать грязную бомбу, и чем грязнее, тем лучше.

— Перед нами, надеюсь, такая задача не стоит.

— Нет. Этим мы не занимаемся.

— Уж и не знаю, чему верить.

— Зато я знаю, по крайней мере, кое-что относительно некоторых вещей. Я знаю, с чем к нам возвращаются те, кого доставляют в Довер. Знаю, что в них есть, а чего нет. Знаю, что производится нами, а что — другими, например иракскими повстанцами, талибаном, иранцами. Этим, помимо всего прочего, мы здесь и занимаемся — анализируем материалы, чтобы выяснить, кто что изготавливает, кто поставляет.

— То есть, когда я слышу про снаряды или бомбы, изготовленные в Иране…

— Да, там их и производят. А здесь, в США, мы узнаем об этом от наших убитых солдат, именно такую информацию они нам и дают.

На этом мы заканчиваем нашу беседу о войне, так как у нас тут война другая, та, на которой был убит молодой парень, которому бы еще жить да жить. Он вышел в цивилизованный мир Кембриджа погулять с собакой и оказался на моем секционном столе.

— В Техасе разработали одну весьма интересную технологию, и я хочу ее испытать. — Я возвращаю разговор к прежней, более безопасной теме. — Объединили твердофазную микроэкстракцию с газовой хроматографией и азотно-фосфорным детектором.

— Неудивительно, если принять во внимание, что в этом штате едва ли не каждый ходит с пушкой. — Наверное, у них огнестрельное оружие не подлежит обложению подоходным налогом?

— Ну, не совсем так, — отвечаю я. — Но было бы неплохо иметь нечто подобное в ЦСЭ, так как производство «зеленых» боеприпасов будет лишь увеличиваться.

— Конечно. Не загрязняй окружающую среду, когда палишь из проезжающего автомобиля.

— В Форте Сэм Хьюстон создали штуку, которая может обнаружить даже одну-единственную частицу пороха, что для нашего дела существенно, поскольку нам известно, что металла внутри много, хотя и на микроскопическом уровне. Во всяком случае, Марино сначала следовало проверить наличие следов выстрела на его руках. Раз уж наш клиент был вооружен.

— Насколько мне известно, он так и сделал, прежде чем снял его отпечатки, — говорит Анна. — Именно из-за оружия, хотя, судя во всему, из него не стреляли. Но я видела у него валик, когда заходила в отдел идентификации.

— Однако рану он не осматривал, так как вы обнаружили ее позднее. С нее мазки не брали.

— Я ничего такого не делала. Это не в моей компетенции.

— Хорошо. Я займусь сама, когда мы его перевернем, — решаю я. — Давайте извлечем органы, тогда я смогу обработать поверхность раневого канала промокательной бумагой. Постараюсь собрать побольше этих металлических частиц. Пусть даже мы их и не видим. Нам известно, что это металл. Вопрос лишь в том, какой именно и каково его происхождение.

В обитых сталью шкафах со стеклянными дверцами я нахожу коробку с промокательной бумагой, в то время как Анна вынимает из тела органы и кладет их на секционную доску.

— Люди носят в себе столько металла, — говорит она, выбирая фрагменты органов из грудной полости, которая открыта и пуста, как фарфоровая чашка; за блестящими красными тканями тускло мерцают ребра. — Включая старые пули. В госпитале объявили прием волонтеров, и приходили вполне нормальные люди. Но сколько же в них всего. И никто ни на что не жалуется. Словно это абсолютно нормально — жить со старой пулей в теле.

Она расставляет фрагменты левой почки, левого легкого и сердца в их правильной анатомической позиции в блоке органов, словно собирает пазл.

— Такое случается гораздо чаще, чем обычно думают. Не вы, конечно, ведь в морге такое постоянно случается. А потом — как заведенная пластинка: пули свинцовые, магнит на свинец не действует, так что сканировать возможно. Свинец, железо, никель, кобальт. Все пули, дробь намагничиваются; уж и не знаю, являются ли они так называемыми «зелеными», но магнитное поле заставляет их вращаться. Если человек носит этот осколок в непосредственной близости от кровеносного сосуда или какого-то органа, это уже проблема. Не дай бог, чтобы что-то осталось в мозгу, если бедняге выстрелили в голову целых сто лет назад. И никакой паксил, нейронтин или другие препараты не помогут бедняге с психическим расстройством, если старая пуля переместится вдруг в неподходящее место.

Она промывает часть почки и кладет на секционную доску.

— Сейчас мы замерим, сколько крови осталось в брюшине. — Я гляжу на дыру в диафрагме, которую уже видела несколькими часами ранее, когда отслеживала раневой канал во время компьютерной томографии. — По моим прикидкам, по меньшей мере триста миллилитров у пробитой диафрагмы и как минимум пятьдесят миллилитров в перикарде, что обычно свидетельствует о том, что он умер от потери крови не сразу, а через какое-то время. Но эти повреждения, похожие на разрывные раны, весьма серьезны. Жил недолго. Умер сразу, как перестало биться сердце и остановилось дыхание. Если бы я захотела использовать термин «мгновенная смерть», данный случай именно так и следовало бы квалифицировать.

— Это необычно. — Анна протягивает мне крошечный фрагмент почки, жесткий и коричневатый, с втянутыми краями. — Я имею в виду, что это такое? Выглядит застывшим или сварившимся… даже и не знаю, как сказать.

Все еще хуже. Когда я подвожу лампу ближе и направляю свет на блок органов, то замечаю тяжелые, сухие частицы левой легочной доли и левого же желудочка сердца. Воспользовавшись стальным стаканом, я вычерпываю накопившуюся кровь из средостения, или среднего отдела грудной полости, и нахожу еще частицы и крошечные, затвердевшие сгустки крови. Получше присмотревшись к пробитой левой почке, я замечаю периренальное кровоизлияние, внутритканевую эмфизему и другие свидетельства тех же анормальных изменений ткани в непосредственной близости от раневого канала, той области, что легче всего поддается разрушению от взрыва. Но какого взрыва?

— Ткани выглядят так, словно подверглись сухой заморозке, — говорю я, прикрепляя к промокашкам ярлычки с аббревиатурами, поясняющими, откуда поступил образец. ЛЛД — для левой легочной доли, ЛП — для левой почки, ЛЖ — для левого желудочка сердца.

При сильном свете хирургической лампы и увеличении ручной лупы мне с трудом удается различить темные серебристые пятнышки того, что разорвалось в этом парне, когда его укололи в спину. Я вижу волокна ткани и прочие фрагменты, которые удастся распознать только под микроскопом, но меня уже начинает переполнять надежда. Здесь отложилось нечто такое, чего преступник предпочел бы не оставлять. Этот след может дать информацию об оружии и том, кто его использовал. Я переключаю вытяжной колпак на нижнее деление и начинаю осторожно промокать раневой канал.

Я касаюсь стерильной бумагой поверхности разорванной на куски ткани и краев раны и один за другим подкладываю листки под вытяжной колпак, где слабо циркулирующий воздух должен облегчить выпаривание, высушивание крови без того, чтобы что-нибудь на нее налипло. Собираю образцы как будто замороженной ткани и опускаю их в пластифицированные картонные коробочки, а также в небольшие баночки с формалином, после чего говорю Анне, что нам нужны будут и другие фотографии, потому что я хочу попросить своих коллег взглянуть на снимки внутренних повреждений. Я хотела бы спросить, видели ли они такое прежде, и, говоря все это, уже думаю, к кому обратиться. Не к Бриггсу. Я не осмелюсь спросить его об этом. Естественно, не к Филдингу. Ни к одному из тех, кто здесь работает. Разве что Бентон и Люси, чье мнение мне, конечно, не поможет, да и не может иметь никакого значения. Что ж, решать придется самой, нравится мне это или же нет.

— Давайте перевернем его, — говорю я. Без органов его туловище легче, а голова как будто тяжелее.

Я измеряю входную рану и описываю, как она выглядит и где в точности находится; изучаю раневой канал, находя все места, пробитые узким лезвием, об этом я могу теперь сказать с уверенностью.

— Если вы взглянете на рану, то отчетливо увидите два заостренных уголка отверстия, проделанного двумя острыми краями, — объясняю я Анне.

— Понимаю. — В ее глазах за пластиковыми очками заметно сомнение.

— Но посмотрите сюда. Раневой канал заканчивается у сердца. Видите, как идентичны оба края раны — какие они острые? — Я подвожу лампу ближе и передаю ей лупу.

— Немного отличаются от раны на спине, — говорит Анна.

— Да. Это потому, что, когда лезвие достигло сердечной мышцы, оно вошло в нее не так уж глубоко — лишь слегка пробило кончиком. — Я показываю ей. — Вошел кончик, а за ним — и все лезвие, и, как вы можете видеть, один из краев раны немного притуплен и слегка вытянут. Особенно это заметно здесь, где лезвие пробило левую почку и продолжило движение.

— Думаю, я понимаю, что вы хотите сказать.

— Это не то, чего можно ожидать от ножа-бабочки, обвалочного ножа для мяса, кинжала — словом, всего, что имеет две заостренные кромки, от кончика лезвия до рукоятки. Здесь было нечто с копьевидным наконечником — острое с обеих сторон у самого кончика, но в то же время лишь с одной заостренной кромкой, наподобие некоторых боевых ножей, в частности ножа Боуи[44] или штыка, у которых кончик лезвия заострен с обоих краев, что облегчает проникновение внутрь. Итак, что мы имеем: линейное входное отверстие в три восьмых дюйма; оба края раны — острые, один немного более притупленный, по сравнению с другим. Далее ширина увеличивается до пяти восьмых дюйма.

Я замеряю, и Анна заносит данные в диаграмму.

— Итак, лезвие достигает трех восьмых дюйма у своего кончика и пяти восьмых — в самой широкой своей части. Довольно узкое. Почти как стилет, — говорит она.

— Но у стилета обе кромки — заостренные, все лезвие такое.

— Может, какой-то самопал? Такая штука, которая впрыскивает нечто взрывающееся.

— Не вызывая термических повреждений или ожогов. По сути, то, что мы наблюдаем, больше похоже на заморозку, при которой ткани становятся жесткими и обесцвеченными, — напоминаю я, замеряя расстояние от раны на спине убитого до макушки. — Двадцать шесть дюймов, в двух дюймах слева от середины позвоночника. Направление: вверх и вперед, с большой подкожной и тканевой эмфиземой вдоль раневого канала. Лезвие прошло через поперечный отросток позвонка в области левого двенадцатого ребра, параспинальную мышцу, периренальный жир, левый надпочечник, левую почку, диафрагму, левое легкое и перикард и уткнулось в сердце.

— Какой длины должно быть лезвие, чтобы пробить все эти органы?

— Как минимум пять дюймов.

Анна включает пилу, с помощью которой мы проводим вскрытие, и мы снова переворачиваем тело на спину. Я подкладываю под шею подголовник и делаю надрез от уха до уха, строго по линии волос, чтобы позднее не были заметны швы. Верхушка черепа белая как яйцо. Я оттягиваю скальп, и лицо сползает, как носок. Черты сжимаются, словно мертвец вот-вот заплачет.

15

Я открываю дверь офиса, и в его высоких окнах меня встречает чистое голубое небо. Солнце встало, и арктический фронт умчался на юг.

Семью этажами ниже, по скованной белой ледяной коркой дороге, медленно продвигаются машины; по другой стороне, в противоположном направлении ползет снегоочиститель с желтым скребком, поднятым, как лапа краба. Отыскав подходящее место, он с лязгом, которого я не слышу, опускает скребок и принимается за работу, хотя очистить тротуар полностью невозможно из-за льда.

Берег занесен снегом, и река напоминает старое бутылочное стекло, гладь которого морщинится от течения. Вдалеке, на горизонте, в лучах солнца виден Бостон и возвышающийся небоскреб Хэнкок-Тауэр, могучий, крепкий, как одинокая колонна на руинах древнего храма. Неплохо бы выпить кофе. Я захожу в ванную и смотрю на кофеварку у раковины и заготовки кофе, в том числе с «Лесным орехом».

Стимуляторы уже не помогут, да и кофеин я почувствую разве что в желудке, давно уже пустом. За волной тошноты приходит ощущение голода, потом все стихает. В голове туман от недосыпания и настойчивый намек на боль, скорее фантомную, чем реальную. Резь в глазах. Тяжелые, неуклюжие мысли бьются, как море о дамбу, о те же неуступчивые вопросы. Мне нужно многое сделать, и я не стану никого ждать. Ждать нельзя. И выбора нет. Если понадобится, я переступлю границы. А почему бы нет? Те границы, что установила я сама, беззастенчиво нарушены другими. Я сделаю все сама. Сделаю то, что знаю и умею. Я одинока, более одинока, чем раньше, потому что стала другой. Меня изменил Довер. Я сделаю то, что необходимо, и, возможно, это будет совсем не то, чего хотят от меня люди.

На часах половина восьмого. Все это время я провела внизу, потому что, закончив с человеком из Нортон’с-Вудс, чье имя так и не установлено, а если установлено, то мне об этом не сообщили, мы с Анной занялись другими делами. Теперь я знаю о нем много такого, что ни в коей мере меня не касается, но не знаю самого главного: кто он, кем был и кем надеялся стать, о чем мечтал, что любил и что ненавидел. Я сажусь за стол, просматриваю сделанные Анной записи, добавляю к ним свои, где указано, что незадолго до смерти он съел что-то с маком и желтым сыром. Общий объем крови и сгустков в левой половине грудной клетки составлял тысячу триста миллилитров, и его сердце разорвалось на пять неравных фрагментов в области клапанов.

Нужно обязательно обратить на это внимание обвинения, говорю я себе, потому что думаю уже о суде. Для меня все заканчивается там, по крайней мере в штатской стороне моей жизни. Я уже представляю себе, как обвинитель, используя выражения и тон, недоступные мне, рассказывает присяжным, что покойный съел булочку с маком и сыр, взял собаку и отправился на прогулку. А потом его сердце разорвалось на куски, вызвав внутреннее кровоизлияние, и в течение нескольких минут в полости тела излилась почти третья часть всей его крови. Вскрытие не выявило цель смерти, но причина ее достаточно проста, и я, продолжая размышлять и строить планы, привычно записываю:

Атипичная колотая рана/прокол в левой нижней части спины.

Морфологический диагноз, кажущийся неуместно банальным после всего увиденного. Я останавливаюсь, пытаясь вспомнить, встречалась ли с чем-то подобным раньше. В этой ужасной смерти, в этом обширном, взрывном разрушении органов, в этом хладнокровно рассчитанном убийстве есть что-то загадочное, наглое и показное. Я снова вижу промелькнувший край длинного черного пальто и представляю, что случилось за несколько секунд до того, как некто в этом пальто ударил жертву в спину. Сначала ощущение удара, шок и боль, удивленное «Эй!..», потом он схватился за грудь и упал лицом на посыпанную галькой дорожку.

Я представляю, как человек в черном пальто быстро наклоняется, стягивает с рук умирающего черные перчатки и торопливо уходит, спрятав орудие убийства в рукав или, может быть, в сложенную газету — не знаю. Но я знаю, что он — убийца, и камера сняла его. Вопрос только в том, кто записывал. Может быть, убийца ухитрился вставить микрозаписывающее устройство в наушники, чтобы следить за будущей жертвой? Я представляю, как фигура в длинном черном пальто появляется из-за деревьев, догоняет жертву, которая не слышит ничего, кроме музыки в наушниках, и бьет в спину. Умер ли мой сегодняшний клиент, так и не узнав, кто его убил? И что потом? Было ли все так, как предположила Люси? Если да, то человек в черном просмотрел видеозаписи и решил, что будет лучше не удалять их, а оставить.

«На все есть причина», — говорю я себе. Да, так оно всегда и бывает, хотя, увязнув в проблеме, с трудом в это веришь. Ответы есть, и я найду их. И пусть механизм смертельного ранения остается пока непостижимой загадкой, убийца, несомненно, оставил какие-то следы. У меня есть отпечатки на промокательной бумаге, которые приведут к тому, кто это сделал. «Тебе это преступление не сойдет с рук, — мысленно обращаюсь я к убийце. — Надеюсь только, что ты не имеешь ко мне отношения, что ты не тот, кого я учила быть аккуратным, расчетливым и умелым». Я уже решила, что Джек Филдинг либо в бегах, либо задержан. Может быть, даже мертв. Моя голова соображает туго. Я устала. Я слишком долго не спала. Мысли разбредаются. Нет, не может быть, чтобы Джек умер. С какой стати? Все мертвецы внизу, я их видела, и Джека среди них нет.

Мои остальные утренние дела не представляют собой ничего сложного: жертва ДТП — сильный запах спиртного, полный мочевой пузырь указывают на то, что человек выпил в баре, сел за руль в метель и врезался в дерево. Застреленный в грязном мотеле — следы уколов и тюремные татуировки свидетельствуют, что умер он так же, как и жил. Задохнувшаяся пожилая вдова — на шее пластиковый пакет с выцветшей красной атласной ленточкой, оставшийся от какого-то праздника из давно минувших лучших времен, в желудке растворившиеся белые таблетки, возле кровати — пустой пузырек из-под какого-то бензодиазипина, прописанного от бессонницы и для успокоения нервов.

Сообщений нет ни в офисе, ни на сотовых, нет и никаких важных писем. Люси в лаборатории тоже нет, и, переключившись на пост дежурного, я обнаруживаю, что Рон уже ушел, а его место занял незнакомый мне охранник по имени Фил, долговязый и лопоухий, как Икабод Крейн[45]. На мой вопрос он отвечает, что машины Люси на стоянке нет, а ему даны инструкции не впускать никого в здание без моего разрешения. Говорю Филу, что инструкции отменены — люди вот-вот начнут приходить на работу, а кто-то, может быть, уже пришел, а я не сторож. Так что пусть входят все, кто имеет на это право. Кроме доктора Филдинга. Едва сделав эту оговорку, я понимаю, что необходимости в ней не было, и Фил определенно в курсе того, что доктор Филдинг не может, не желает или не имеет возможности прийти на работу. А еще он в курсе того, что на моей парковке обосновалось ФБР. Взглянув на видеодисплей, я ясно вижу их внедорожники.

Я поворачиваюсь к рабочему столу с черной гранитной столешницей, на которой выставлен мой арсенал микроскопов и сопутствующих атрибутов, и, натянув перчатки, вскрываю один из белых конвертов, которые сама же запечатала белой клейкой лентой, прежде чем подниматься наверх. В конверте лист промокательной бумаги с пятном застывшей крови, взятой из области левой почки, где обнаружилось плотное скопление инородных металлических тел. Я включаю лампу моей верной «лейки» и осторожно кладу лист на предметный столик. Наклоняю окуляры так, чтобы не вытягивать шею и не напрягать плечи, и обнаруживаю, что параметры установки изменены для человека более высокого и праворукого и, похоже, пьющего кофе со сливками и предпочитающего мятную жвачку. Изменен также окулярный фокус.

Переключившись на управление для левой руки и установив нужную мне высоту, я начинаю с увеличения 50Х — одной рукой подстраиваю фокус, а другой передвигаю лист. И вот то, что я ищу, передо мной — беловато-серебристые чешуйки и сколы в группе других частиц, таких мелких, что когда я довожу увеличение до 100Х, то все равно вижу только неровные края, царапины и бороздки на самых крупных, напоминающих несгоревшие металлические стружки и опилки, измельченные какой-то машиной или инструментом. Здесь нет ничего похожего на частицы несгоревшего пороха, никаких, даже отдаленно ассоциирующихся с ними хлопьев, дисков и шариков, как нет и рваных фрагментов заряда или его оболочки.

Еще более любопытен смешавшийся с кровью мусор, разноцветное конфетти, из которого и состоит обычная уличная пыль, вперемешку с напоминающими стопки монет красными клетками и гранулами лейкоцитов, похожих на застывших во времени амеб, плавающих и резвящихся в компании с разнообразными насекомыми. При сильном увеличении все это напоминает ту саму картину, которую Роберт Гук в XVII веке опубликовал в своей «Микрографии». Именно он явил соотечественникам зубастые пасти и когти паразитов, обитающих в кошачьей шерсти и матрасах, что повергло Лондон в панику. Я распознаю грибки и споры, крошечные частички лапок и защитной оболочки яиц насекомых, похожих на тонкие скорлупки от орехов или сферические коробочки, вырезанные из пористой древесины. Передвигая лист, я снова вижу косматые конечности давно умерших монстров, вроде клещей и комаров, глаза обезглавленного муравья, тонкое щупальце того, что, возможно, было москитом, чешую животного волоса — лошади, собаки или крысы — и красновато-оранжевые крапинки чего-то, что может быть ржавчиной.

Я подтягиваю телефон и звоню Бентону. Он отвечает, и я слышу чьи-то голоса на заднем фоне.

— Я думаю, что нож был заточен и обработан на чем-то вроде токарного станка, возможно ржавом, в мастерской или старом подвале. Может быть, там хранятся овощи и есть плесень и гниль, может быть, лежит сырой ковер, — говорю я, открывая поисковую страницу и впечатывая слова «нож» и «взрывчатые газы».

— Что заточенное? — спрашивает Бентон и говорит что-то неразборчивое кому-то еще. — Я в машине… здесь плохо слышно.

— Я говорю об орудии убийства. Оно, вероятно, изготовлено на токарном или шлифовальном станке, возможно старом, со следами ржавчины, судя по металлической стружке и очень мелким частичкам. Думаю, лезвие было заточено, острие сделано обоюдоострым, наподобие копья. Скорее всего, использовался рашпиль или напильник.

— То есть речь идет о механических инструментах, старых и ржавых. Много ржавчины?

— Это из-за инструмента для металлообработки, не обязательно механического — точнее сказать не могу. — Взрывающиеся внутренности. Как очистить свечи зажигания. Обычные газы, ассоциирующиеся с металлообработкой и ножами ручной ковки. Разговаривая с Бентоном, я читаю появляющиеся на экране компьютера строчки. — Не стану изображать из себя эксперта-трасолога, но здесь нет ничего такого, чего бы я не видела раньше, просто тогда я не видела этого в теле человека. С другой стороны, и не искала целенаправленно. Зачем? И пользоваться промокательной бумагой, чтобы взять образец из колотой раны, толком не умею. В таких ранах, колотых, огнестрельных, резаных, могут присутствовать всевозможные невидимые частицы: ткани, мусор — все, что угодно.

Слушая себя, я читаю о таких вещах, как дротики с транквилизатором, пневматическом оружии, действующем на углекислом газе и выстреливающем в жертву шприц с иглой и зарядом транквилизатора. Если так, то почему бы не сделать то же самое с ножом, высверлив в лезвии узкий канал с выпускным отверстием у острия?

Я впечатываю в поисковую строку «инжекторный нож».

— Вышел, — говорит Бентон. — Буду на месте минут через сорок пять, если в пробку не попадем. На дорогах не так уж плохо. Сто двадцать восьмая почти чистая.

— Вот, не так уж это и трудно. — Я разочарована. Оказывается, найти обладающее смертоносным потенциалом оружие не составляет труда.

— Что не трудно? — спрашивает Бентон.

Я в полном изумлении взираю на стальной боевой нож с выпускным отверстием и неопреновой рукояткой.

— Баллончик с углекислым газом помещается в рукоятку… — читаю я вслух. — Воткнуть пятидюймовое лезвие в цель и нажать большим пальцем на спусковую кнопку под гардой…

— Кей, ты с кем сейчас?

— В тело вводится более сорока кубических дюймов газа под давлением восемьсот фунтов на квадратный дюйм, — продолжаю я, рассматривая помещенные на сайте фотографии. Сколько же человек обзавелись таким оружием и держат его в машине, в доме или даже ходят с ним по улицам? Да уж, нож впечатляет — страшнее я мало что видела. — Одним ударом можно уложить крупное млекопитающее…

— Кей, ты одна?

— Вызывает эффект мгновенной заморозки, задерживая таким образом кровотечение, которое могло бы привлечь других хищников, так что, если вы защищаетесь, к примеру, от большой белой акулы, кровь попадет в воду с задержкой, когда вы уже успеете убраться подальше. — Мне становится нехорошо. — Называется эта штука WASP. Стоит меньше четырехсот долларов.

— Поговорим при встрече, — бросает Бентон.

— Никогда ни о чем подобном не слышала. — Я читаю дальше об инжекторном ноже, купить который может каждый, кому исполнилось восемнадцать лет. — Он предназначен для спецназа, пилотов, оказавшихся в открытом море, дайверов. Рекомендован к использованию против крупных морских хищников… или других ныряльщиков…

— Кей?

— Или против медведей гризли, если вы повстречаетесь с ним во время мирной прогулки по лесу. — Я уже не пытаюсь скрыть сарказм, но еще сдерживаю злость. — И конечно, в боевых условиях, хотя ничего подобного у погибших я не видела…

— Я на сотовом, — перебивает меня Бентон. — Тебе лучше никому об этом не рассказывать. Никому из твоего офиса. Или ты уже кому-то рассказала?

— Нет.

— Ты одна? — снова спрашивает он.

— Да.

— Очисти кэш, убери всю историю просмотров на случай, если кому-то вздумается проследить за тобой.

— Люси я остановить не смогу.

— Люси пусть посмотрит.

— Ее здесь нет. Даже не знаю, где она.

— Зато я знаю, — говорит Бентон.

— Ладно. — Сказать, где сейчас моя племянница, муж не спешит. — Поработаю пока здесь, сделаю, что смогу, а когда приедешь, встречу внизу. — Я даю отбой и пытаюсь обдумать то, что сейчас случилось, не обижаясь на мужа.

Ни удивления, ни особого беспокойства Бентон не выразил. И встревожился он не из-за моего открытия, а из-за того, что я могла кому-то о нем рассказать. Все это лишь подтверждает мои первоначальные догадки. Возможно, не я одна пытаюсь докопаться до правды. Возможно, я лишь последняя в этом списке, и остальные не хотят, чтобы я что-то узнала. Ситуация довольно неожиданная, хотя и небеспрецедентная. Размышляя об этом, я выполняю указания Бентона: очищаю кэш, чтобы посторонний не смог узнать, что же я искала в Интернете. И кстати, кто попросил меня об этом, Бентон или агент ФБР? С кем я разговаривала?

На часах около девяти, и большинство моих сотрудников уже на месте, не считая тех, кто воспользовался выпавшим снегом как предлогом, чтобы остаться дома или найти более интересное занятие, например, покататься на лыжах в Вермонте. Я вижу паркующиеся машины и выходящих из них людей. Некоторые направляются к задней двери, но большинство предпочитают главный вход и каменный вестибюль с устрашающими рельефами и флагами, избегая унылого прибежища мертвых на нижнем уровне. Эксперты редко встречаются с клиентами, чьи телесные жидкости и одежду им приходится изучать. И вот наконец я слышу, как открывает дверь соседнего офиса мой администратор, Брайс.

Я убираю лист промокательной бумаги в чистый конверт и отпираю ящик стола, чтобы собрать другие вещи, стараясь не думать о том, что видела на сайте, и о том, сколь изобретательны люди в своем стремлении причинить вред другим живым существам. И все это только ради того, чтобы выжить, обычно говорят они, защищаясь. Но, говоря откровенно, чаще всего это делается не ради собственного выживания, а ради умерщвления кого-то еще; все дело в ощущении власти, которое дает возможность ломать, калечить и убивать. Это ужасно и отвратительно, и я уже не сомневаюсь в том, что именно случилось с человеком из Нортон’с-Вудс. Кто-то подошел к нему сзади и ударил в спину инжекторным ножом, вогнав в него заряд сжатого газа, и если этим газом был CO_2, то никакая экспертиза ничего не даст. Двуокись углерода присутствует повсюду, и в самом воздухе, которым мы дышим. Передо мной то, что показала компьютерная томография: темные карманы воздуха, ворвавшиеся в грудную клетку. Что он чувствовал? Как ответить на вопрос, который задают чаще всего?

Он страдал?

Правильно было бы сказать, что этого не знает никто, кроме умершего, но я всегда отвечаю — нет, не страдал. Наверное, он что-то почувствовал. Понял, что с ним происходит нечто ужасное. Он оставался в сознании недостаточно долго, чтобы испытать агонию последних минут жизни, но он ощутил тычок в спину и нарастающее давление в груди, когда все органы вдруг подверглись разрушению. Возможно, в самый последний миг он успел понять, что умирает… Я останавливаюсь. Запрещаю себе думать об этом, представлять, потому что ничего уже не исправишь. Я только расстроюсь, а в таком состоянии ничем не смогу ему помочь.

Я — беспомощна и бесполезна, если дам волю чувствам. Так уже было, когда я ухаживала за отцом и научилась загонять вглубь эмоции, стремившиеся наружу, словно отчаявшееся, пытавшееся выбраться из меня существо. «Меня очень тревожит то, что ты узнала, моя маленькая Кэти», — говорил отец. Мне было двенадцать, а он, высохший как скелет, лежал в задней комнате, где всегда было слишком тепло, где стоял запах немощи и хвори и куда свет проникал через щели в ставнях, которые я в последние месяцы держала закрытыми. «Ты узнала то, что не должна была знать, особенно в твоем возрасте, моя малышка Кэти», — говорил он мне, когда я перестилала под ним постель. Я научилась обмывать его, чтобы не было пролежней, и меняла под ним белье, передвигая казавшееся полым и мертвым тело, в котором жил лишь огонь болезни.

Я бережно перекатывала отца на бок, удерживая его одной рукой и прижимая другой к себе, потому что в конце он не мог уже ни подниматься, ни даже сидеть. Врач сказал, что у него последняя стадия миелоидной лейкемии, и он был слишком слаб, чтобы хоть как-то мне помогать. Иногда, облачившись в защитную одежду и глядя через защитные очки на то, что ждет меня на стальном столе, я вспоминаю отца и ощущаю его присутствие в моей жизни.

Я заполняю бланки запросов на лабораторные анализы, которые предстоит подписать экспертам. И поднимаюсь из-за стола.

16

После короткого стука я открываю дверь в офис Брайса.

Наш общий вход находится как раз напротив двери моей ванной, которую я почти всегда оставляю слегка приоткрытой. Обе двери стальные и одинаково серые, что не раз вызывало путаницу: я заглядывала к Брайсу, собираясь сделать кофе или умыться, и попадала в туалет, когда хотела передать ему какую-то бумагу. Сейчас мой администратор сидит за столом, в офисном кресле. Пальто он уже снял и повесил на спинку стула, но дизайнерские солнцезащитные очки еще на носу. Нелепые и огромные, они как будто нарисованы толстым темно-коричневым карандашом. Отъехав от стола, Брайс сражается с парой «снегоходов» марки «L.L.Bean», выбивающихся из тщательно подобранного ансамбля, состоящего сегодня из темно-синего кашемирового блейзера, узких черных джинсов, черной водолазки и кожаного ремня ручной работы с большой серебряной пряжкой в форме дракона.

— Меня не беспокоить, буду на телефоне, — говорю я, как будто никуда и не уезжала и провела здесь все последние шесть месяцев. — Потом мне нужно будет отъехать.

— Кто-нибудь объяснит, что здесь вообще происходит? И кстати, босс, с возвращением. — Брайс смотрит на меня через большие темные очки, скрывающие его глаза не хуже любой маски. — Те машины на стоянке, что это за сюрприз? Я-то знаю, что ничего такого не заказывал. Нет, я, конечно, не против их присутствия, но ведь сейчас они здесь не из-за меня? Не знаю, кто это такие, но, когда я подошел к одному и вежливо попросил объяснений, а заодно и подвинуть задницу, чтобы я мог занять свое место, он… как бы это сказать… повел себя недружелюбно.

— Это из-за вчерашнего утреннего дела…

— А, так это из-за него? Что ж, ничего удивительного. — Лицо моего администратора проясняется, как будто я сообщила какие-то хорошие новости. — Так и знал, что здесь что-то важное. Но он ведь умер не у нас, ведь правда? Пожалуйста, скажите, что вы не нашли ничего такого, ничего ужасного и возмутительного? Или, боюсь, мне придется прямо сейчас начать поиски новой работы и предупредить Итана, что мы не сможем купить то бунгало. Уверен, вы уже во всем разобрались и выяснили, что здесь произошло. Вам ведь и пяти минут достаточно.

Брайс стаскивает второй ботинок и отодвигает оба в сторону, а я лишь теперь замечаю, что он поменял прическу и сбрил бородку и усы. Крепко сбитый, Брайс не поражает внушительным телосложением, но он далеко не слабак. С бородкой и усами он был совсем другим, и в этом, возможно, весь фокус: стать кем-то иным, сменить облик, приобрести мужественность и силу, вроде как Джеймс Бролин[46]. Тогда тебя начинают побаиваться и воспринимать всерьез, как, например, Вольфа Блитцера[47]. У моего администратора и верного помощника много знаменитых вымышленных друзей, о которых он говорит легко и непринужденно, будто, поймав на большом телеэкране и сохранив на ТиВо[48], их можно сделать такими же реальными, как и ближайших соседей.

Специалист в области криминальной юстиции и государственного управления, Брайс Кларк относится к своим обязанностям очень серьезно, хотя и выглядит немного нелепо, как будто пришел сюда из «Е!»[49], чем я не раз и с успехом пользовалась за те несколько лет, что он работает у меня. Посторонние и даже кое-кто из коллег не всегда понимают, что шутить с этим модником и неисправимым болтуном, моим администратором и правой рукой, не рекомендуется. Помимо прочего, он еще вуайерист и обожает, пользуясь его выражением, «держать меня в курсе». Больше всего на свете ему нравится собирать информацию — все, что находит, он, как сорока, тащит в свое гнездо. Для тех, кто ему не по вкусу, Брайс опасен. Его треп и намеренная аффектация на самом деле прикрытие, за которым скрывается другой, более серьезный Брайс. В этом отношении он напоминает мою прежнюю секретаршу, Розу. Те, кто относился к ней свысока и считал недалекой старушкой, в один прекрасный момент обнаруживали, что жестоко ошибались.

— ФБР? Национальная безопасность? Раньше я никого из них не видел. — Брайс наклоняется и расстегивает спортивную нейлоновую сумку.

— Может быть, ФБР… — начинаю я, но закончить не успеваю.

— Тот, что мне нагрубил, определенно из этой братии. Качок в сером костюме и пальто из верблюжьей шерсти. Думаю, ФБР избавляется от тех, кто отпускает животик. Что ж, удачи в поиске работы. Выглядит, конечно, потрясно, ничего не скажешь, упасть — не встать. Вы его там видели? А как зовут, знаете? Интересно, из какого он отделения? В Бостоне я его явно не встречал. Может, какой-то новенький.

— Кто? — Мои мысли налетают на стену.

— Господи, вы дико устали. Агент в большом черном гадком «форд-экспедишн» — один в один тот футболист в «Лузерах»…[50] Ах да, вы же сериалы не смотрите, хотя это лучшее шоу на ТВ, и я даже представить себе не могу, как можно не любить Джейн Линч[51], ну разве что вы совсем ее не видели и не знаете, кто она такая, потому что не смотрели «Мир Л». Но, может быть, видели хотя бы «Победители шоу» или «Короли дорог»? Боже, какая прелесть. Этот парень из бюро в черном «форде» точь-в-точь Финн…

— Брайс…

— Да-да, я видел всю эту кровь, сколько ее вылилось в мешок, где лежало тело из Нортон’с-Вудс… это ужасно. Я еще сказал себе: вот так. Все. Финиш. И Марино все шумел и орал — как только стены устояли! — что вот, привезли живого, и он умер в холодильнике. Я так и сказал Итану, что придется затянуть пояса, потому как я могу остаться без работы. А что сейчас с рынком рабочих мест? Безработица десять процентов или что-то вроде этого. Кошмар. И я серьезно сомневаюсь, что у «Доктора Джи»[52] найдется для меня местечко, потому что нет на планете работника морга, который не мечтал бы попасть в ее шоу, но, если здесь все полетит в трубу, я попрошу, чтобы вы — пожалуйста! — порекомендовали меня ей. Кстати, почему бы нам самим не сделать шоу? Нет, я серьезно. У вас ведь было свое шоу на Си-эн-эн несколько лет назад, так почему бы не устроить что-то такое здесь?

— Мне нужно поговорить с тобой… — Бесполезно. Когда на Брайса находит, остановить его невозможно.

— Я рад, что вы здесь, но мне очень жаль, что в нашем доме творится черт знает что! Не спал всю ночь, думал, что скажу репортерам, а когда увидел столько внедорожников на парковке, решил — вот телевизионщики слетелись…

— Брайс, тебе нужно успокоиться и, наверное, снять очки…

— Но в новостях не было ничего такого, чего бы я не знал, газетчики не звонят, и сообщений никто не оставил…

— Мне необходимо кое-что уточнить, а ты, пожалуйста, помолчи, — резко обрываю я администратора.

— Знаю. — Он снимает очки и всовывает ногу в модную черную кроссовку. — Просто немного переволновался. А вы же знаете, какой я бываю, когда переволнуюсь.

— От Джека что-нибудь есть?

— Хотите сказать, где же «Уста истины»[53], когда они вам нужны? — Брайс завязывает шнурки. — Не просите меня притворяться, и я обращусь к вам с почтительной просьбой проинформировать его, что я напрямую ему не подчиняюсь. А теперь, когда вы дома, — тем более, слава богу.

— Почему?

— Потому что он только и знает, что командовать, как будто я подавальщицей в «Вендис»[54] работаю. Рычит, кричит, а еще у него волосы выпадают. Я уже боюсь, что он меня выгонит или задушит этим своим черным поясом или что еще там за хрень у него, извините за мой французский. И чем дальше, тем хуже, а беспокоить вас в Довере не разрешали. Я так всем и сказал, чтобы оставили вас в покое, а иначе будут иметь дело со мной. До меня только сейчас дошло — вы ведь не спали всю ночь. Выглядите ужасно. — Он поднимает на меня свои голубые глаза, оценивает мой костюм, состоящий из рабочих брюк цвета хаки и черной футболки с эмблемой Службы медэкспертизы Вооруженных сил, которые я как надела в Довере, так до сих пор и не снимала.

— Приехала сразу сюда, а переодеться не во что. — Мне удается наконец вставить слово в словесный поток моего администратора. — Не понимаю, зачем тебе понадобилось менять «снегоходы» на старые кроссовки. Они у тебя небось со времен баскетбольного лагеря.

— Вы прекрасно знаете, что в баскетбольном лагере я никогда не был, потому что каждое лето ездил в музыкальный. А это, между прочим, «Хьюго Босс». Куплены за полцены на «endless.com»[55] плюс бесплатная доставка. — Брайс поднимается с кресла. — Пойду приготовлю кофе, вы выпьете. А что касается Джека, то никаких вестей нет. И не мне вам говорить, что у нас тут проблема, и связана она, может быть, с теми агентами на нашей парковке, которые, по-моему, страдают серьезным изменением личности. Могли бы вести себя подружелюбнее. Будь у меня большой пистолет и право арестовывать людей, я бы всем улыбался, как Маленькая мисс Счастье[56]. А почему бы и нет? — Он проходит мимо меня и исчезает в ванной. — Могу, если хотите, заскочить к вам домой и привезти сюда пару вещичек. Вы только скажите. Деловой костюм или что-нибудь повседневное?

— Если я здесь застряну… — говорю я, надеясь поймать его на слове.

— Нет, правда, нам надо устроить что-то вроде гардеробной. От-кутюр в нашей штаб-квартире. Поставим шкафчик? — напевает он, готовя кофе. — Вот было б у нас шоу, был бы и гардеробчик, парики, макияж, и вам не пришлось бы ходить в одной и той же грязной одежде, ощущать запах смерти… нет, нет, я вовсе не хочу сказать, что вы… Вот так. Лучше всего бы вам сейчас отправиться домой и поспать. — Кипяток громко льется в чашку. — Или могу выскочить и принести что-нибудь перекусить. Лично я, если устал и недоспал… — Брайс выходит из ванной с двумя чашками кофе. — Жир. Всему свое место и время. «Данкин донатс»[57]. Круассан с сосиской и яйцом, вы как? А если два? Вы даже похудели немножко. Военная жизнь не для вас, дорогой босс.

— Скажи, ты знаешь что-нибудь о женщине по имени Эрика Донахью? Она звонила сюда? — спрашиваю я, возвращаясь к столу с кофе, который, может быть, и не выпью. Выдвигаю ящик — должен же где-то заваляться хотя бы пузырек с адвилом.

— Звонила. Несколько раз. — Остановившись у порога разделяющей нас двери, Брайс осторожно подносит к губам чашку и делает глоток.

Он замолкает, и мне приходится брать инициативу на себя.

— Когда звонила?

— После того, как в новостях заговорили о ее сыне. Наверное, неделю назад, когда он признался в убийстве Марка Бишопа.

— Ты разговаривал с ней?

— В последний раз просто переключил ее на Джека Филдинга, когда она снова спросила вас.

— Снова?

— Лучше об этом спрашивайте у него. Я подробностей не знаю. — Таким осторожным Брайс редко со мной бывает.

— Но он разговаривал с ней.

— Это было, дайте посмотреть… — Он по привычке устремляет взгляд в потолок, как будто все ответы находит там. А еще это его излюбленная тактика затягивания. — В прошлый четверг.

— И ты с ней разговаривал. Прежде чем переключить на Джека.

— По большей части слушал.

— Как она держалась? Что говорила?

— Очень вежливая, воспитанная, интеллигентная женщина, судя по тому, что я слышал. Вообще, о семье Донахью и Джонни Хинкли-младшем столько всего написано и сказано. Он стал просто знаменитостью… И, увидав, что натворил, в кобуру вложил свой верный пневмомолоток… Но вы, наверное, не читаете все то дерьмо, что выливается на сайтах вроде «Морбидия Тривия», «Викид-как-ее-там-педия», «Криптозаписки» и прочих, а мне приходится, это часть моей работы, и я обязан знать, о чем говорят в этой грехолюбивой киберландии.

Успокоился. Снова стал самим собой. Ему неприятно, лишь когда я расспрашиваю его о Филдинге.

— Мамочка в прошлой жизни была почти знаменитой концертирующей пианисткой, играла в симфоническом оркестре. По-моему, в Сан-Франциско, — продолжает Брайс. — Где-то даже писали, что ее учил Юнди Ли[58], но я серьезно сомневаюсь, что Ли дает уроки, к тому же ему только двадцать восемь, так что нет, не верю. Разумеется, она тревожится за сына, вы же представляете? Говорят, он какой-то ученый, выдающиеся способности, умеет различать отпечатки протекторов. Об этом и детектив, если можно так сказать, салемский, Сент-Илэр — вы его еще не знаете, — говорил. Ясно, что этот самый Джонни Донахью может посмотреть на отпечаток протектора и выдать: «„Бриджстоун батл винг“ от переднего колеса мотоцикла». Я это только потому, что у Итана такие же на БМВ, который он, по-моему, любит слишком сильно. Считается, что этот Джонни умеет решать в уме математические задачки, причем определенно не те, где один банан стоит восемьдесят девять центов и нужно вычислить, сколько будут стоить шесть, но такие, эйнштейновские, сколько будет три на корень квадратный из семи. Но это вы, конечно, и без меня знаете. Вы ведь уже в курсе дела?

— Что конкретно она хотела обсудить со мной? Эрика вам говорила?

Я знаю Брайса. Он не передал бы Эрику Донахью кому бы то ни было, не дав ей выговориться до последнего слова или не исчерпав ее терпение до последней капли. Моего администратора хлебом не корми, но дай сунуть нос в чужие дела, а в голове у него настоящая мельница, перемалывающая все слухи и сплетни.

— Мальчишка, понятное дело, никого не убивал, и, если бы кто-то потрудился беспристрастно рассмотреть факты, он сразу обнаружил бы несовпадения и непоследовательности. Противоречия. — Не глядя на меня, Брайс дует на кофе.

— Какие именно противоречия?

— Она говорит, что разговаривала с ним в день убийства около девяти утра, перед тем как он отправился в то кафе в Кембридже, которое стало теперь таким знаменитым. Оно же рядом с тем местом, где вы живете… «Бисквит»? Такая реклама — теперь очереди на улице. Еще бы — убийство. По словам мамочки, в тот день Джонни не очень хорошо себя чувствовал. Ужасная аллергия или что-то там, а еще он жаловался, что таблетки или уколы больше не помогают, что ему приходится увеличивать дозу и что из-за этого он чувствует себя полным придурком. Она так и сказала — придурком. Заключение такое: если у человека течет из носа и резь в глазах, он никого убивать не пойдет. Я не стал ей говорить, что присяжные в такое алиби не очень-то поверят…

— Мне нужно позвонить, а потом заняться делами, — вмешиваюсь я, потому что говорить Брайс может бесконечно. — Загляни в трасологическую лабораторию и, если Эвелин там, пожалуйста, скажи ей, что у меня есть кое-что срочное для нее. Начнем с этого, потом проверим отпечатки, потом ДНК, токсикологию и еще кое-что отработаем в лаборатории Люси. Что у нас с Шейном? Ждать его или нет? Мне необходимо получить заключение по одному документу.

— Ну, мы же не команда регбистов, застигнутая метелью в Андах и уже готовая обратиться в шайку каннибалов, — упаси бог.

— Между прочим, метель мела всю ночь.

— Вы слишком долго жили на юге. У нас что? Восемь дюймов снега? Немного приморозило, вот и все.

— А еще лучше, если прямо сейчас попросишь Эвелин спуститься и проводишь ее в кабинет Джека. — Я вспоминаю про свернутый лабораторный халат в корзине и понимаю, что откладывать не стоит.

Я объясняю Брайсу, что лежит в кармане халата, и говорю, что это нужно незамедлительно проверить на сканирующем электронном микроскопе и что мне понадобится неразрушающий химический анализ.

— Будь очень осторожен. Не открывай пакет и ни к чему не прикасайся. И скажи Эвелин, что на пластыре есть отпечатки. А значит, будет и ДНК.

Пока мой администратор тихонько занимается делами по другую сторону нашей общей закрытой двери, я решаю повременить со звонком Эрике Донахью и как следует продумать, что делать дальше. Мне нужно сосредоточиться.

Глядя на ясное голубое небо, я вспоминаю все, что случилось после того, как я улетела из Довера. Разговор с матерью Питера Гэбриэла остался как похмелье. Воспоминание о Джулии Гэбриэл отравляет меня, как и присутствие трупа в доверском морге. Ее обвинения и оскорбления были горьки и неприятны, но я не пропускала их в себя, не давала им власти надо мной, пока не прочитала записи на листке в кабинете Филдинга. С тех пор тень, холодная и темная, как не видящая Солнца сторона Луны, омрачает мои мысли и настроение. Я не знаю, что говорят обо мне и какие решения принимаются в связи с моей персоной, но понимаю, что что-то воскресло, подобно некой хладнокровной твари, так и не умершей окончательно и теперь снова очнувшейся от забытья.

Что такое они нашли, чего я втайне боялась и о чем в то же время забыла? Хотя правда всегда была рядом, как нечто непристойное, запертое в кладовке, то, чего я сама никогда не искала, но о чем, стоило лишь напомнить, знала всегда. Эта гадость не ушла, потому что ее не выбросили и не вернули законному владельцу, которым я никогда и не была. Но ее, эту отвратительную тварь, как не в чем ни бывало передали мне. И она так и осталась со мной. До тех пор пока содеянное в Южной Африке висит, скрытое от глаз, в моей кладовке, будет хорошо. Это мне дали понять после возвращения в Центр Уолтера Рида. Меня даже поблагодарили за оказанную Институту патологии услугу и отпустили досрочно на все четыре стороны. Долг выплачен сполна. Мне нашли уютное место в Вирджинии и оставили в покое — с условием, что я буду молчать и заберу с собой грязное белье.

Что-то случилось снова? Бриггс снова использовал меня и вскоре намерен избавиться от Кей Скарпетты окончательно? Куда он отправит меня на сей раз? В досрочную отставку? Ситуация развивается явно не по лучшему сценарию, одна мерзость тянет за собой другую — после такого не выживают, прихожу я к выводу, потому что ничего другого придумать не могу. Бриггс передал кому-то информацию, кто-то сказал Джулии Гэбриэл, а уже она обвинила меня в расизме, предубеждении, бесчестии и черствости, и теперь мне нужно помнить, что ядовитые миазмы отравляют каждое мое решение. Они и усталость. Будь чрезвычайно осторожной. Думай. Не поддавайся эмоциям. Помня о том, что Люси говорила о записях внутренней системы безопасности, я поднимаю трубку и звоню Брайсу.

— Да, босс, — бодро, словно мы не разговаривали несколько дней, отвечает он.

— Когда здесь была капитан Аваллон из Довера? Насколько я понимаю, Джек устроил ей что-то вроде экскурсии?

— Ох, давненько. По-моему, в ноябре…

— За неделю до Дня благодарения она отправилась в Мэн. Я знаю это, потому что мне пришлось остаться. Работы было слишком много.

— Да, наверное, так. Именно тогда она здесь и была, в пятницу.

— Ты сопровождал их на той экскурсии?

— Нет. Меня не пригласили. Они с Джеком долго сидели в вашем кабинете. За закрытой дверью. И ели за вашим столом.

— Вот что мне нужно, — говорю я. — Найди Люси. Отправь ей сообщение или сделай что-то еще, но найди обязательно. Скажи, чтобы подготовила все записи, где присутствуют Джек и София. Включая и ту, на которой они сидят в моем кабинете.

— В вашем кабинете?

— Он долго им пользовался?

— Ну…

— Брайс? Долго?

— Да практически постоянно. Каждый раз, когда хотел пустить кому-то пыль в глаза. То есть он не часто в нем работал, но если требовалось произвести впечатление…

— Скажи Люси, что мне нужны записи из моего кабинета. Она знает, о чем речь. Я хочу посмотреть, о чем они беседовали в моем офисе.

— Какая прелесть. Уже бегу.

— Мне нужно сделать важный звонок — пожалуйста, позаботься, чтобы никто не беспокоил. — Уже положив трубку, вспоминаю, что скоро здесь будет Бентон.

И все же я не поддаюсь соблазну и не спешу. Пусть мысли войдут в свое русло, а в голове прояснится. Мне нужна ясность. Ты устала. Не забывай об осторожности. Сыграй умно. Правильный путь всегда только один, все остальные не верны. Но то, что он правильный, можно понять, лишь ступив на него. Если мысли путаются, ошибки не избежать. Я тянусь за кофе, но останавливаюсь. Сейчас он не поможет, только желудок расстроишь. Я достаю из ящика еще одну пару перчаток и вынимаю документ из пакета, в который сама же его и положила.

Два сложенных листа плотной почтовой бумаги выскальзывают из конверта, который я вскрыла в машине Бентона, когда мы мчались через метель. Кажется, это было в другой жизни, хотя на самом деле с тех пор прошло лишь двенадцать часов. После всего случившегося еще более странным представляется тот факт, что благоразумная, воспитанная женщина, пианистка, заклеила свой красивый конверт грубой клейкой лентой, широкой, серо-свинцового цвета. Почему бы не воспользоваться обычной, тонкой, прозрачной и почти невидимой? Почему не сделать то, что всегда делаю в таких случаях я, и не поставить на клапане свои инициалы? Чего опасалась Эрика Донахью? Что ее водитель прочтет то, что она адресовала кому-то с фамилией Скарпетта, которую он явно никогда прежде не слышал?

Я разглаживаю листки ладонью, стараясь представить, что могла написать мать студента, признавшегося в убийстве ребенка, как будто то, что она чувствовала и во что верила, обращаясь ко мне с просьбой, есть некое химическое вещество, абсорбировав которое я проникну в ее мысли. Наверное, такая аналогия пришла мне в голову из-за найденной в кармане халата пленки. Лишь теперь, спустя несколько часов после того неприятного инцидента, я понимаю, насколько плохо было мне и как нелегко пришлось Бентону. Может быть, поэтому он был непривычно скрытен и так настойчиво предупреждал о неразглашении информации. Как будто я сама этого не знаю. Может быть, он не верит в то, что я смогу держать себя в руках и рассуждать здраво и логично. Может быть, боится, что ужасы войны изменили меня. Может быть, не уверен, что женщина, вернувшаяся к нему из Довера, — та самая, которую он знает.

Я не та, которую ты знал. Я даже сомневаюсь, что ты вообще меня знал.

Мысли тихим шелестом проплывают в голове.

Скользя взглядом по ровным строчкам, я нахожу удивительным тот факт, что на двух страницах нет ни единой ошибки, ни одного исправления, ни малейшего следа подчистки.

Моей последней печатной машинкой была темно-розовая «Ай-би-эм селектрик», которой я пользовалась в первые годы своей работы в Ричмонде. Помню, что у меня постоянно возникали проблемы с лентами, которые рвались и пачкали бумагу; с валиком, оставлявшим пятна; со сменой шрифта. Не говоря уже о том, что мои торопливые пальцы так и норовили ударить не по той клавише. И хотя с правописанием и грамматикой у меня все хорошо, я все же иногда ошибалась.

Как говорила моя секретарша Роза, входя в кабинет с очередным творением, вышедшим из той проклятой машинки, «и на какой же странице мне искать это у Стрэнка[59] и Уайта? Я же все равно переделываю, но вы упрямо печатаете сами». Слова сопровождались характерным жестом, словно говорившим — ну зачем так себя утруждать?

Я отгоняю эти мысли, потому что не могу думать о ней без печали. Мне не хватает Розы каждый день, и, будь она сейчас рядом, все было бы по-другому. Яснее и понятнее. Она была моей четкостью. Я была ее жизнью. Такие люди не должны уходить, и я все еще не могу поверить, что ее больше нет, а вместо нее за дверью сидит молодой блондин в модных черных кроссовках. Надо сосредоточиться. Настроиться на Эрику Донахью. Что я буду с ней делать? А делать что-то необходимо, но вести себя следует умно.

По всей видимости, письмо переписывалось несколько раз, прежде чем получилось безупречным. Я напоминаю себе, что ее шофер, приехав на «бентли», похоже, не знал, что получатель заклеенного грубой клейкой лентой дорогого конверта — женщина, и принял за меня представительного седоволосого мужчину. Я напоминаю себе, что мать Джонни Донахью не знает также, что психолог, которому поручено провести эвалюацию ее сына, — этот самый седоволосый мужчина, мой муж. Она не знает, что в центре Маклина нет палаты для «невменяемых» и что никто не считает Джонни таковым, а сам этот термин — юридический и никак не может быть диагнозом. По словам Бентона, она неверно излагает и другие факты.

Миссис Донахью перепутала детали, тем самым серьезно усугубив положение сына и подорвав алиби, являвшееся самым сильным пунктом его защиты. Заявив, что Джонни ушел из «Бисквита» в час дня, а не в два, как утверждает сам Джонни, она дает ему больше времени, чтобы успеть добраться до Салема и убить Марка Бишопа около четырех часов пополудни. Далее в письме говорится, что ее сын увлекается «ужастиками» и испытывает пристрастие к сценам насилия. И наконец, не соответствуют действительности или остаются неясными фразы о Джеке Филдинге, пневмомолотке и сатанинском культе.

Откуда у нее все эти опасные подробности? Может быть, их внушил ей сам Филдинг в телефонном разговоре? Если так, то это он и распространяет слухи, и откровенно лжет, как считает Бентон. Впрочем, независимо от того, что сказал или не сказал Джек Филдинг, говорит ли он правду или лжет, мои вопросы адресуются матери Джонни Донахью. И мне придется их задать, потому что я не вижу главного: мотивации. Само письмо не увязывается со всем остальным.

Для человека щепетильного в отношении шрифтов и стилей, занимающегося музыкой, она, на мой взгляд, поразительно равнодушна к тому, что ее сын сознался в совершении отвратительного акта насилия. В таких делах важна каждая мелочь, и умная, образованная женщина, имеющая в своем распоряжении дорогих адвокатов, не может этого не знать. Почему же она доверяется мне? Ведь она меня совсем не знает… Да еще делает это письменно, понимая, что ее сын может оказаться в психиатрическом учреждении, где проведет всю свою жизнь, или, что еще хуже, в тюрьме, где убийца ребенка, чудак с синдромом Аспергера, решающий в уме сложные математические задачи, не сумеет справиться с элементарными повседневными вопросами? В тюрьме он не протянет и года.

Перечисляя все эти факты и ключевые пункты, я ловлю себя на том, что они как будто и впрямь важны для меня. А ведь так быть не должно. Я должна быть объективной. Ты не должна принимать чью-нибудь сторону. Тебе безразличен и Джонни Донахью, и его мать. Ты не детектив и не агент ФБР. Ты не адвокат Джонни и не терапевт. Ты ни во что не вмешиваешься. Я несколько раз повторяю себе это, потому что не чувствую должной уверенности. Мне приходится бороться с сильными внутренними импульсами, и я уже не знаю, что с ними делать: отогнать их или прислушаться к ним.

За время работы не только в Довере, но по гражданским делам, подпадающим под юрисдикцию Службы медэкспертизы Вооруженных сил, я поняла, что не хочу возвращаться к прежней, спокойной работе. Армия или гражданка? И то и другое, но не что-то в отдельности. Я работала и в Вашингтоне, и на военной базе. Меня посылали на места крушения самолетов и туда, где люди погибали в ходе учений. В последние месяцы я занималась делами с участием спецназа, секретной службы, федерального судьи и даже астронавта, побывала в деликатных ситуациях, говорить о которых не имею права. Мои чувства, как говорится, не часть уравнения. Я не готова принимать все ограничения и сидеть сложа руки, потому что что-то — не мое дело.

От меня ожидают участия в расследовании определенных аспектов жизни и смерти, которые выходят далеко за рамки обычных клинических решений. Материалы, извлекаемые из тел, типы ранений и повреждений, сила и слабость защитных костюмов, инфекции, болезни, поражения организма — от паразитов и песчаных блох, жары, обезвоживания, скуки, депрессии и наркотиков — все это вопросы национальной обороны и безопасности. Информация, которую я собираю, не направляется в суд и не помогает простым семьям, но принимается во внимание на слушаниях по военным вопросам и проблемам внутренней безопасности. От меня требуется задавать вопросы. От меня требуют идти по следу. От меня требуют передавать информацию вверх, в Министерство обороны. Я должна быть предприимчивой и активной.

Теперь ты дома. Ты не хочешь, чтобы тебя воспринимали как полковника, командира или примадонну. Ты не хочешь, чтобы твои дела проваливались в суде или просто не принимались к рассмотрению. Ты не хочешь причинять неприятности. Может, уже достаточно? Чего тебе не хватает? Бриггс не хочет, чтобы ты оставалась здесь. Ты не оправдываешь его надежд. Твои собственные подчиненные не желают тебя видеть. Не создавай себе трудностей. Единственная цель твоего контакта с Эрикой Донахью состоит в том, чтобы вежливо попросить ее не связываться больше с тобой или твоим офисом — ради ее же собственного блага и безопасности.

Я решаю, что именно так и скажу, и, почти убедив себя, набираю номер, указанный в конце письма Эрики.

17

На другом конце линии, похоже, не понимают, что я говорю, поэтому приходится повторить. Объясняю, что я — доктор Кей Скарпетта, звоню в связи с письмом, которое получила от Эрики Донахью, и прошу пригласить ее к телефону.

— Прошу прощения, — произносит хорошо поставленный голос. — Но кто со мной говорит? — Голос женский, я в этом уверена, хотя и низкий, и вполне мог бы принадлежать молодому мужчине. Слышен звук фортепиано.

— Миссис Донахью? — Мне становится не по себе.

— Кто вы и почему звоните? — Голос звучит строже и четче, тон становится сухим и слегка раздражительным.

Еще раз повторяю сказанное. Узнаю музыку — этюд Шопена — и вспоминаю концерт в Карнеги-холл. Михаил Плетнев мастерски исполнил на том концерте эту совсем не легкую в техническом отношении пьесу. Сейчас играет человек внимательный и дотошный, предпочитающий, чтобы все было так, как должно быть. Человек четкий и скрупулезный, не допускающий ошибок. Такой не станет пачкать тисненый конверт, запечатывая его клейкой лентой. Исполнитель явно не отличается импульсивностью, он все обдумывает очень тщательно.

— Я не знаю, кто вы на самом деле, — говорит голос, принадлежащий, в чем я уже не сомневаюсь, именно миссис Донахью, голос твердый, но с резкими нотками недоверия и боли. — И я не представляю, как вы узнали номер моего телефона, ведь в справочниках его нет. Если это какой-то розыгрыш, то вам, кто бы вы ни были, должно быть стыдно…

— Уверяю вас, это не розыгрыш, — торопливо говорю я, пока она не положила трубку и не вернулась в свой мир Шопена, Бетховена, Шумана, мир тревоги и мучительной боли по сыну, который, скорее всего, доставил ей немало проблем с самого своего рождения. — Я — директор Кембриджского центра судебной экспертизы, главный судебно-медицинский эксперт штата Массачусетс. — Я говорю уверенно и спокойно, тем же голосом, что и с родными умерших, которые в любой момент могут потерять контроль над собой и сорваться. Говорю так, словно она — Джулия Гэбриэл и вот-вот закричит на меня. — Меня не было в городе, и, когда я прибыла в аэропорт прошлым вечером, ваш водитель ждал меня там с письмом, которое я внимательно прочитала.

— Это невозможно. У меня нет водителя, и я не писала вам. Я не писала никому в ваш офис и понятия не имею, о чем вы говорите. Кто вы на самом деле и что вам от меня нужно?

— Письмо передо мной, миссис Донахью.

Я положила его на стол и теперь аккуратно разглаживаю еще раз. Мне не терпится спросить ее о Филдинге, почему она звонила ему и что он ей сказал, но я не хочу задевать ее чувства, не хочу, чтобы она сочла меня бездушной и жестокой. Возможно, Филдинг представил ей меня не в самом лучшем свете, как произошло, вероятно, в случае с Джулией Гэбриэл. Я уже решаюсь задать вопрос, но в последний момент останавливаюсь. Что сказали Эрике Донахью? В чем ее убедили? Нет, не сейчас. Держи себя в руках.

— Если оно, как вы предполагаете, от меня, то о чем оно? — возмущенно интересуется миссис Донахью.

— Оно написано на плотной бумаге с водяным знаком. — Я подношу верхний лист к настольной лампе, поворачиваю ее так, чтобы свет проходил через бумагу, и на ней явственно — как внутренности краба под еще несформировавшимся панцирем — проступает рисунок. — Открытая книга с тремя коронами, — произношу я, не веря своим глазам.

Мне удается не выдать себя голосом, не дать ей почувствовать то, что вихрем проносится в моей голове при виде проступившего на бумаге знака: открытой книги между двумя коронами с третьей короной внизу и тремя пятилистниками вверху. Именно о них, этих цветках, и забыл упомянуть Марино, и именно они указывают на то, что герб не имеет никакого отношения ни к Оксфорду, ни к Городскому университету Сан-Франциско. Передо мной совсем не тот рисунок, который сегодня утром нашел в Интернете Бентон, но идентичный тому, что я видела на печатке, которую достала из сейфа перед тем, как подняться наверх.

Я беру плотный конверт для вещдоков, вытряхиваю на ладонь кольцо, и золото ярко вспыхивает под светом лампы. Я поворачиваю его так и этак и замечаю, что оно сильно поцарапано и что низ ободка очень тонкий. Печатка выглядит старой, почти старинной — по крайней мере, на мой взгляд.

— Похоже, и герб, и бумага мои. Да, согласна, — говорит миссис Донахью, и я зачитываю адрес на конверте и шапку фирменного бланка. Она снова подтверждает, что и первое, и второе — ее.

— Моя почтовая бумага? Но как это возможно? — Сердитые нотки в ее голосе подтверждают, что она напугана.

— Что вы можете сказать о вашем гербе? Пожалуйста, объясните, что он означает, — прошу я, рассматривая выгравированный на золотой печатке идентичный герб под увеличительным стеклом. Гравировка местами стерлась, пятилистники едва различимы — печатка определенно старая и, возможно, сменила не одного владельца, последним из которых был человек из Нортон’с-Вудс, носивший ее в день смерти на мизинце левой руки. В том, что это его кольцо, сомнений нет; оно и поступило в морг вместе с телом. Ни полиция, ни санитары, ни похоронное бюро ничего не могли напутать. Кольцо было при погибшем, когда Марино вчера утром взял личные вещи убитого и запер их в шкафчике, ключ от которого потом передал мне.

— Моя девичья фамилия — Фрэзер, — объясняет миссис Донахью. — И этот герб — герб моей семьи. Последние изменения в дизайн внес, по-видимому, мой прадед, Джексон Фрэзер, добавивший в его основание лазурь, кайму и третью корону. Увидеть детали можно лишь на дубликате герба, он точно воспроизводит тинктуры и хранится в моей музыкальной комнате. Так вы хотите сказать, что некто написал письмо на моей почтовой бумаге и передал его вам через шофера? Не представляю, как такое возможно и что все это значит. Кому это нужно? А какой был автомобиль? Но мы, разумеется, не держим шофера. У меня есть старый «мерседес», а мой муж ездит на «саабе». В любом случае мужа сейчас нет в стране, но шофера, еще раз повторяю, у нас никогда не было. Мы берем водителя, только если путешествуем.

— Скажите, ваш фамильный герб присутствует еще на каких-то вещах? Может быть, вышит на чем-то или выгравирован? Где-то, помимо вашей музыкальной комнаты. Может быть, он был где-то опубликован или выставлен? — Как я ни стараюсь выражаться как можно мягче, Эрика сразу же настораживается.

— Но зачем? С какой целью?

— Хорошо. Возьмем, к примеру, бумагу. Давайте подумаем, кому и для чего она могла понадобиться?

— На том письме, которое у вас, печать или тиснение? — спрашивает она. — Вы знаете, чем отличается печать от тиснения?

«Ты не знаешь, кто он, — думаю я. — Не знаешь, что человек, умерший с этим кольцом, не член семьи, не родственник тех, кому это кольцо принадлежало». Бентон говорил, что у Джонни Донахью есть старший брат, который работает в Лэнгли. Что, если вчера в Кембридже был именно он? Остановился где-то неподалеку от Гарварда, может быть, у друга, в квартире которого есть старый пэкбот, который держит у себя борзую и, возможно, работает в какой-то робототехнической лаборатории? Что, если старший брат или кто-то другой, хорошо знакомый миссис Донахью человек, находился в Великобритании и неожиданно вернулся, а теперь мертв и она ничего об этом не знает? Только вот как выглядит старший брат Джонни?

Только не спрашивай у нее.

— Бумага тисненая, — отвечаю я.

Что, если ее семья неким образом связана с Лайамом Зальцем или кем-то, кто мог присутствовать на свадьбе его падчерицы в воскресенье? Может быть, Донахью имеют отношение и к члену парламента по фамилии Браун?

Не касайся этого.

— Тисненую бумагу просто так не возьмешь и за минуту не сделаешь, — произносит миссис Донахью.

Я смотрю на конверт, на клейкую ленту, которую не разрезала и сохранила в целости.

— Тем более если у вас нет трафарета, — добавляет миссис Донахью.

Эксперты-криминалисты пользуются клейкой лентой постоянно, снимая трасологические улики — волокна, чешуйки краски, кусочки стекла, пороховую копоть и даже ДНК и отпечатки пальцев — с ковров, обивки мебели и прочих поверхностей, включая человеческое тело. Это может знать каждый. Достаточно посмотреть телевизор или задать в Интернете поиск: «Осмотр места преступления. Методы и оборудование».

— Может быть, кто-то раздобыл мой трафарет? Но кто? Кто мог это сделать? Без трафарета работа займет недели. Я не вижу в этом никакого смысла.

Нет, заклеить грубой клейкой лентой конверт, на изготовление которого требуются недели, она не могла. Только не эта щепетильная, гордая женщина, в доме которой звучат этюды Шопена. А если это сделал кто-то другой, то можно предположить почему. Особенно если этот «кто-то» хорошо меня знает.

— Кстати, наш герб присутствует на некоторых вещах. Ведь он принадлежит нам на протяжении веков, — добавляет миссис Донахью, потому что ее уже тянет поговорить. Выговориться. Излить душу.

Пусть.

— …шотландский, но вы, наверное, уже и сами догадались, по фамилии. Он висит в рамке, как я уже упоминала, в музыкальной комнате, и еще выгравирован на фамильном столовом серебре. Часть его украла несколько лет назад экономка. Мы ее уволили, но обвинение выдвигать не стали — к удовольствию бостонской полиции, — поскольку доказать ничего не могли. Полагаю, что украденное вполне могло оказаться в каком-нибудь ломбарде. Но мне трудно представить, чтобы это имело какое-то отношение к моей почтовой бумаге. Насколько я понимаю, вы полагаете, что кто-то мог изготовить такую же бумагу, чтобы выдать себя за меня. Или же ее кто-то украл. Вы имеете в виду кражу?

Что сказать? Насколько далеко я могу зайти?

— Не могли у вас украсть что-то еще? Что угодно, но с семейным гербом? — Спрашивать напрямик о печатке я не хочу.

— Почему вы спрашиваете об этом? Есть что-то еще?

— У меня есть письмо, предположительно от вас. — Я уклоняюсь от прямого ответа. — Оно отпечатано на машинке.

— Да, я до сих пор пользуюсь машинкой, — с некоторым недоумением подтверждает миссис Донахью. — Но обычно пишу письма от руки.

— Позвольте поинтересоваться, чем?

— Чем? Ручкой, конечно. Перьевой авторучкой.

— А какой у вас шрифт на машинке? Извините, вы, может быть, не знаете тип гарнитуры. Это не каждый знает.

— У меня портативная «оливетти». Шрифт — курсив. Как рукописный.

— С ручным приводом, должно быть, старая. — Я смотрю на письмо, на знаки, оставленные на бумаге металлическими литерами, бившими по чернильной ленте.

— Машинка принадлежала моей матери.

— Вы знаете, где она сейчас?

— Обычно стоит в шкафу в библиотеке. Сейчас схожу туда.

Я слышу, как миссис Донахью, судя по звуку, кладет трубку на какую-то твердую поверхность и идет по дому. Открываются двери или, может быть, дверцы шкафа, а еще через секунду она возвращается и, слегка запыхавшись, говорит:

— Да, ее нет. Машинка пропала.

— А вы помните, когда видели ее в последний раз?

— Не знаю. Несколько недель назад. Может быть, перед Рождеством. Не знаю.

— Ее не могли поставить в другое место? Или у вас ее кто-то позаимствовал?

— Нет. Это ужасно. Кто-то взял мою машинку и, возможно, почтовую бумагу. И тот же человек написал вам письмо от моего имени. Я определенно не писала.

Первым приходит на ум ее сын, Джонни. Но он в госпитале Маклина. И он не мог взять машинку, ручку, бумагу, а потом еще и нанять шофера с «бентли», чтобы доставить письмо мне. Мог ли Джонни узнать, что я прилетаю на вертолете с Люси? Спрашивать об этом его мать я не собираюсь. Чем больше спрашиваешь, тем больше информации выдаешь.

— А что написано в письме? — слышу я настойчивый голос миссис Донахью. — Что этот человек написал вам от моего имени? И кто мог взять мою машинку? Наверное, нам следует позвонить в полицию? Но что я им скажу? Вы ведь и есть полиция.

— Я — судмедэксперт, — сухо поправляю я. Темп музыки ускоряется. Тоже Шопен, но этюд уже другой. — Не полиция.

— Но ведь такие же, как вы, доктора занимаются расследованиями и ведут себя так же, как и полицейские. И право оскорблять у них тоже есть. Я разговаривала с вашим заместителем, доктором Филдингом, о предъявленном моему сыну обвинении. Вы ведь тоже в курсе дела. Я звонила в ваш офис, задавала вопросы. Вам должно быть известно, как это несправедливо. Мне кажется, вы — женщина беспристрастная. Знаю, вас здесь не было, но должна сказать, я не понимаю, как можно этому потакать.

Я поворачиваюсь на кресле лицом к стеклянной стене. Мой кабинет, если положить его набок, имеет ту форму, что и само здание, — цилиндрическую, с закруглением в одном конце. Утреннее ясно-голубое небо, выдраенное, как говорит Люси. На мониторе какое-то движение — я вижу на парковочной площадке черный внедорожник.

— Мне сообщили, что вы звонили и разговаривали с моим заместителем. — Внутри все кипит и грозит вырваться наружу. Что несправедливо? Чему я потакала? Откуда ей известно, что меня не было в городе? — Понимаю вашу озабоченность, но…

— Я не невежа, — обрывает меня миссис Донахью. — Я разбираюсь в таких вещах, хотя и никогда не имела отношения к этим кошмарам. Но это не может служить оправданием его грубости. У меня есть права. Не понимаю, как вы могли потворствовать этому. А может быть, и не потворствовали. Может быть, вы действительно не знаете об этой мерзости, но ведь вы за все отвечаете, и теперь, раз уж вы позвонили, то объясните, как могло случиться, и насколько справедливо и законно, что человек, занимающий должность вашего заместителя, вовлечен в это дело и имеет такую власть.

Осторожно! В голове как будто вспыхивает и пульсирует красным цветом предупреждающий неоновый знак.

— Мне очень жаль, если он был груб с вами и не смог помочь. — Я еще раз напоминаю себе об осторожности. — Вы понимаете, что мы не имеем права обсуждать…

— Доктор Скарпетта. — Резкие ноты пианино — словно эхо ее жесткого тона. — Я бы никогда не стала писать вам письмо. С вашего позволения, выключу. Вы, наверное, не слышали Валентину Лисицу?[60] Боже мой! Если бы только можно было слушать и слушать! Если бы только все эти ужасы не гремели в голове, словно чугунные котлы! Моя бумага, моя пишущая машинка… мой сын! О боже, боже… — Музыка умолкает. — Я не была назойлива с доктором Филдингом, не расспрашивала его об убитом. Если он сказал вам другое, то это ложь. Гнусная ложь. Но впрочем, я не удивлена.

— Вы хотели поговорить со мной, — говорю я, потому что только это и знаю наверняка, помимо ее заявлений о невиновности Джонни. Миссис Донахью, очевидно, считает, что у меня уже состоялся разговор с Филдингом, и если я буду игнорировать ее заявления или преуменьшать их значимость, то тем самым спровоцирую собеседницу на большую откровенность.

— Я звонила вам в конце прошлой недели. Потому что вы — главная, и от доктора Филдинга я ничего не добилась. Вы, конечно, понимаете мою озабоченность, а такое положение вещей по меньшей мере неприемлемо, если не преступно. Я хотела пожаловаться, и мне жаль, что вы по возвращении застали такую ситуацию. Когда вы позвонили и я поняла, что это не розыгрыш, то подумала, что дело в жалобе, которую я подала. Пока о жалобе знает наш адвокат и юрисконсульт ЦСЭ. Возможно, я ее отзову, но это будет зависеть от наших с вами договоренностей.

Договоренностей? О чем? Не знаю, но и не спрашиваю. Оказывается, миссис Донахью была в курсе, что я возвращаюсь домой, и это вполне соотносится с тем, что в аэропорту Хэнсом-Филд меня встречал водитель.

— Что в письме? Вы можете прочитать его мне? Почему нет? — снова спрашивает миссис Донахью.

— Мог ли кто-то еще из членов вашей семьи написать мне на вашей бумаге и воспользоваться вашей машинкой?

— И поставить мою подпись?

На это мне нечего ответить.

— Полагаю, то, что у вас есть, подписано якобы моей рукой, иначе у вас не было бы иных оснований считать, что это письмо принадлежит мне. Мой муж, кстати, с прошлой пятницы в Японии, по делам, хотя время и не самое подходящее. В любом случае он не мог написать такое. И не стал бы.

— Письмо написано от вашего имени, — говорю я, умалчивая о том, что оно подписано именем Эрика, и что имя получателя написано авторучкой, заправленной черными чернилами.

— Не понимаю, почему вы не хотите прочитать его мне. Я имею право знать, что там написано. Думаю, нашему адвокату все же придется иметь дело с вами. Он представляет интересы Джонни. А что касается письма, то оно — фальшивка, и все сказанное в нем — ложь. Грязный трюк кого-то из тех, кто стоит за всем этим. Мой мальчик был вполне здоров, пока не пошел туда, а потом вдруг стал мистером Хайдом[61], как ни печально так говорить о собственном ребенке. Но я должна это сказать, чтобы вы поняли, как сильно он изменился. Наркотики. Иначе и быть не может, хотя тесты дали негативный результат и наш адвокат утверждает, что Джонни никогда их не принимал. Ему виднее. Мой сын знает, что он необычный мальчик. А что еще, если не наркотики? Кто-то приобщил Джонни к какой-то дряни, это изменило его и сильно повлияло на его личность. Кто-то злонамеренно сломал ему жизнь, подставил его…

Она говорит и говорит, не останавливаясь и все больше расстраиваясь. В дверь стучат, кто-то трогает ручку, потом приоткрывается другая дверь, и я киваю Брайсу головой. Не сейчас. Он шепотом сообщает, что здесь Бентон, и спрашивает, можно ли его впустить? Я разрешаю. Брайс закрывает одну дверь, а другая тут же открывается.

Я включаю громкую связь.

Бентон притворяет за собой дверь, и я поднимаю конверт, показывая, с кем разговариваю. Он придвигает поближе стул. Миссис Донахью не умолкает, и я пишу в блокноте: «Говорит, она не писала — водитель не ее и „бентли“ тоже».

— …в этом месте. — Голос звучит так ясно, словно миссис Донахью здесь, в моем кабинете.

Бентон сидит молча и на мое сообщение не реагирует. Лицо у него бледное, усталое. Выглядит он не слишком хорошо, и от него пахнет древесным дымом.

— Я никогда там не была, потому что посетителей не допускают без крайней необходимости…

Бентон берет ручку и пишет на том же листке: «Отуол»? Слушает он невнимательно, безразлично, без всякого любопытства.

— И потом, там такие меры безопасности, как в Белом доме и даже еще строже. Я верю сыну, он так напуган и подавлен все последние месяцы. С лета уж точно.

— О чем вы говорите? — спрашиваю я и снова пишу Бентону: «Из ее дома пропала печатная машинка».

Он смотрит на листок и кивает, как будто уже знает, что старенькая машинка «оливетти» исчезла, возможно, украдена, если то, что говорит миссис Донахью, правда. Или же ему уже все известно. А если мой офис прослушивается? Люси говорила, что проверила кабинет на «жучки», а раз так, то она же, скорее всего, их и ставила. Я скольжу взглядом по стенам, как будто могу обнаружить крошечные камеры и микрофоны, скрытые в книгах, ручках или телефоне. Смешно. Если Люси что-то и поставила, то я бы об этом и не догадалась. И, что еще важнее, Филдинг тоже бы не догадался. Надеюсь, я еще увижу запись беседы с капитаном Аваллон, которую они вели с Филдингом, не догадываясь, что их записывают. Надеюсь, я раскрою их заговор, нацеленный на то, чтобы скомпрометировать меня и изгнать из ЦСЭ.

— …где проходил интернатуру. Технологическая компания, где делают роботов и вещи, о которых никому знать не положено… — говорит миссис Донахью.

Бентон положил руки на колени и переплел пальцы, как делает всегда, желая показать, что он спокоен. На самом деле он совсем не спокоен. Я знаю язык его тела — как он сидит, как смотрит — и могу разглядеть нервозность даже в полной его неподвижности. Он вымотался и устал, но есть и что-то еще. Что-то случилось.

— …Джонни пришлось подписать контракты и какие-то соглашения, обязывающие не разглашать информацию относительно компании и даже не говорить, что означает ее название. Можете такое представить? И ничего удивительного, учитывая, что они там задумывают. Громадные секретные контракты с правительством. Жадность. Невероятная жадность. Что же удивляться, когда пропадают вещи и одни люди выдают себя за других.

Я понятия не имею, что означает «Отуол». Раньше я полагала, что это имя одного из основателей компании, некоего Отуола. Смотрю на Бентона. Он слушает миссис Донахью и рассеянно смотрит куда-то в сторону.

— …ни о чем и уж точно ничего о том, что там происходит. Все, что он там создал, принадлежит им и у них останется. — Она говорит быстрее, и голос звучит так, словно идет не от диафрагмы, а от горла. — Мне страшно. Кто эти люди и что они сделали с моим сыном?

— Почему вы думаете, что они сделали что-то с Джонни? — спрашиваю я.

Бентон, не говоря ни слова, пишет что-то в блокноте — губы плотно сжаты, как бывает всегда, когда он сосредоточен.

— Потому что случайностей не бывает, — отвечает миссис Донахью, и ее голос напоминает шрифт ее старенькой «оливетти» — что-то элегантное, но слабеющее и расплывающееся. — То он был здоров, а то вдруг стал болен, а теперь вот заперт в психиатрическом центре и признается в убийстве, которого не совершал. И вдобавок это… — Она хрипловато прокашливается. — Письмо на моей бумаге и от моего имени, которое я не писала. Я представить не могу, кто его вам доставил. И машинка пропала…

Бентон пододвигает мне блокнот, и я читаю то, что он написал.

«Мы это знаем».

Я смотрю на него, недоуменно хмурясь. Не понимаю.

— …Зачем им понадобилось обвинять его в том, чего он не совершал? Как им удалось настолько промыть ему мозги, что он поверил, будто действительно убил ребенка? Наркотики. Ничего другого я предположить не могу. Может быть, кто-то из них убил того мальчика, и им понадобился козел отпущения, а тут и подвернулся мой бедный Джонни. Он ведь доверчивый, не умеет просчитывать реальную ситуацию, как это делают другие. Что может быть лучше, чем подросток с симптомом Аспергера…

Я все еще не могу оторваться от записки Бентона. Мы это знаем. Я читаю снова и снова, как будто если прочту еще раз, то пойму, о чем знает мой муж и эти загадочные невидимки, которых он объединяет с собой словом «мы», и что они об этом знают. Сосредоточившись на том, что говорит миссис Донахью, стараясь разгадать, о чем все же идет речь, и осторожно вытягивая из нее информацию, я не могу избавиться от чувства, что Бентон ее и не слушает. Похоже, рассказ матери Джонни ему совсем не интересен, что весьма необычно для него. За этим безразличием просматривается желание, чтобы я поскорее закончила разговор и ушла с ним, как будто что-то уже закончилось и осталось только завязать узелки, подчистить. Чаще всего Бентон ведет себя так после завершения долгого, месяцами, а то и годами тянувшегося дела, когда все уже решилось или жюри вынесло вердикт и машина вдруг остановилась, но ни сил, ни радости от этого успеха нет.

— Когда вы заметили, что ваш сын изменился? — Я не собираюсь заканчивать только потому, что Бентон что-то знает и что он устал.

— В июле… в августе. В сентябре уже определенно. Интернатура в «Отуоле» началась в мае.

— Марка Бишопа убили тридцатого января. — Я пытаюсь указать на очевидное — ее утверждения о том, что Джонни подставили, противоречат здравому смыслу, — время не сходится.

Если изменения личности начались прошлым летом, когда он работал в «Отуоле», а убийство Марка Бишопа случилось лишь в конце января, то получается, что кто-то сумел запрограммировать Джонни на месяцы вперед. Между тем в деле Марка нет ничего, что указывало бы на тщательное планирование, но отчетливо просматривается бессмысленное и садистски жестокое нападение на ребенка, игравшего во дворе собственного дома. Сами обстоятельства говорят в пользу преступления, не спланированного заранее, но совершенного под влиянием момента, убийства, совершенного из жестокости, зловещей игры хищника, возможно, с наклонностями педофила. Не заказное убийство, не устранение террориста в ходе тайной операции. Я не верю в то, что смерть ребенка была предусмотрена неким планом, имевшим определенную цель и связанным с национальной безопасностью, борьбой за политическую власть или деньги.

— …Люди, которые не знают, что такое синдром Аспергера, полагают, что страдающие от него склонны к насилию, что их и людьми-то назвать нельзя, что они не похожи на нас и не испытывают никаких чувств. Люди много чего полагают на основании того, что я называю необычностью. Это не болезнь и не отклонение — это недостаток. — Миссис Донахью говорит быстро, и мысли ее не всегда последовательны. — Вы указываете на тревожные изменения в поведении, и люди сразу думают — это он. Для Джонни необычность стала еще одним печальным недостатком, как будто только этого ему и не хватало. Но дело не в необычности, а в том, что, когда он в мае прошлого года начал работать в «Отуоле», с ним стало происходить что-то ужасное…

Мне вспоминаются слова Бентона о том, что смерть Марка Бишопа может быть связана с другими смертями: футболиста, найденного в Бостонской бухте в прошлом ноябре, и даже, не исключено, человека из Нортон’с-Вудс. Если Бентон прав, то на Джонни должны были бы повесить все три убийства, но это ведь невозможно. Так, например, во время последнего он находился в Маклине. Я знаю, что он не мог совершить это преступление, и не понимаю, как его можно было подставить в этом случае — не выпустив из Маклина и не вооружив инжекторным ножом.

Бентон пишет очередную записку: «Нам пора». И подчеркивает.

— Ваш сын принимает какие-то лекарства? — спрашиваю я.

— Вообще-то нет.

— Рецептурные или, может быть, те, что в свободной продаже? — Я стараюсь не нажимать, хотя дается это с трудом — мое терпение на исходе. — Может быть, вы все же скажете, что он принимал, прежде чем попал в центр Маклина? Или, может быть, у него есть какие-то другие медицинские проблемы?

Я едва не сказала были вместо есть, как будто он уже умер.

— Э… назальный спрей. Особенно в последнее время.

Бентон поднимает руки ладонями вверх, как бы говоря, что это уже не новость. Он знает, какие лекарства принимает Джонни. Терпение его на исходе, что проявляется в прорывающихся из-под обычной непроницаемости жестах и взглядах. Он хочет, чтобы я поскорее закончила разговор и поехала с ним.

— Почему именно в последнее время? У него появились респираторные проблемы? Аллергия? Астма? — Я достаю пару перчаток и протягиваю Бентону, потом передаю конверт с печаткой.

— Аллергия на животных, пыль, пыльцу, глютен… едва ли не на все. Джонни — аллергик, лечится почти всю свою жизнь. До прошлого лета дела шли неплохо, а потом все вдруг перестало помогать. Сезон для аллергиков был очень тяжелый, к тому же добавился стресс. Он снова начал пользоваться назальным спреем с кортизоном… не могу вспомнить название…

— Кортикостероид?

— Да. Правильно. Я сомневалась, не знала, как это отразится на его состоянии и поведении. Бессонница, перепады в настроении, раздражительность. При обострениях доходило до потери сознания и галлюцинаций, так что в конце концов нам пришлось его госпитализировать.

— Вы сказали «снова». То есть он и раньше пользовался спреем с кортикостероидами?

— Да, на протяжении нескольких лет. До того, как начал новый курс лечения. Примерно год все шло прекрасно, но потом вдруг стало хуже, и ему пришлось возобновить прием назального спрея.

— Расскажите об этом новом курсе.

— Вы, конечно, знаете… драже под язык.

Я знаю, что сублингвальная иммунотерапия еще не получила одобрения Управления по контролю за пищевыми продуктами и лекарственными препаратами, поэтому спрашиваю:

— Ваш сын участвует в программе клинических испытаний?

Пишу еще одну записку Бентону: «Спрей и драже — в лабораторию. Немедленно».

— Да, участвует, благодаря нашему врачу-аллергологу.

Смотрю на Бентона — интересно, известно ли ему об этом? Мой муж читает записку, натягивает перчатки и бросает взгляд на часы. Впечатление такое, что он все видел, в том числе и печатку, и либо знает, что это не важно, либо уже принял какое-то решение. Что-то случилось. Что-то закончилось.

— …Недокументированное использование, так это называется. Курс проходит под наблюдением врача, но Джонни избавлен от необходимости еженедельно приходить и делать инъекции. — Говорить об аллергии миссис Донахью заметно легче, чем о чем-то другом.

Нынешнее обострение аллергии наводит на мысль, что с лекарствами Джонни кто-то поработал. Если химический состав того, что он кладет под язык или впрыскивает в нос, подвергся изменению, это могло не только снизить эффективность лекарств, но и негативно повлиять на его состояние. Краем глаза смотрю на Бентона — он с непроницаемым лицом рассматривает печатку. Поднимаю и показываю письмо, указывая на водяной знак. Никакой реакции. Замечаю у него на брови клочок паутины, протягиваю руку, снимаю. Бентон возвращает кольцо в конверт, поворачивает голову и делает большие глаза, как иногда на вечеринках и обедах, — уходим.

— …Джонни ежедневно принимает несколько драже, и какое-то время это давало прекрасные результаты. Потом они тоже перестали действовать, и ему бывает иногда очень плохо. В прошлом августе он вернулся к спрею, но стало только хуже, и к тому же обозначились встревожившие меня изменения личности. Другие тоже это заметили, у него начались проблемы с поведением. Его, как вы знаете, удаляли с занятий, но того мальчика он никогда бы не обидел. Не думаю, что Джонни даже мог обратить на него внимание, не говоря уж о том, чтобы сделать что-то…

Бентон снимает перчатки и бросает их в мусорную корзину. Я указываю на конверт, и он качает головой. Не спрашивай миссис Донахью о печатке. Он не хочет, чтобы я упоминала о ней, или, может быть, в этом нет необходимости из-за того, что Бентон уже что-то знает. Мой взгляд случайно падает на его запыленные ботинки. Странно, когда мы с ним находились в кабинете Филдинга, обувь была чистой. Тут я замечаю, что брюки моего мужа тоже в пыли, а рукава пальто грязные, как будто он терся обо что-то.

— …Главное, о чем я хотела поговорить с вами, вопрос, скорее, личного свойства и касается человека, который занимается с ним боевыми искусствами и, как принято считать, обязан следовать некоему кодексу чести, — говорит миссис Донахью, и я тут же настораживаюсь — уж не пропустила ли чего. Или, может, неправильно ее поняла. По крайней мере, то, что я услышала, представляется невозможным. — Проблема по большей части в этом, чем в чем-то другом, что бы вы ни думали или что бы он вам ни сказал. Все ложь, я абсолютно уверена, потому что если ваш заместитель утверждает, что я звонила с целью разузнать какие-то детали, касающиеся того мальчика, то это неправда. Говорю вам, я не спрашивала о Марке Бишопе, которого, кстати, мы лично не знали. Мы только иногда его видели. Я не выведывала никакой информации…

— Миссис Донахью, извините. Связь иногда прерывается. — Это не совсем так, но мне нужно, чтобы она повторила то, что сказала. Для полной ясности.

— Это все переносные телефоны. Так лучше? Извините. Я хожу… хожу по дому.

— Спасибо. Будьте добры, повторите, пожалуйста, последнее, что вы сказали. Насчет боевых искусств.

Не веря своим ушам, я слушаю то, что должна, как она считает, знать. Ее сын познакомился с Джеком Филдингом на занятиях тхеквондо. Когда она звонила сюда несколько раз, чтобы поговорить с моим заместителем, а потом и пожаловаться мне, то именно из-за этих отношений. Филдинг был инструктором Джонни в кембриджском клубе тхеквондо. Филдинг же был также и инструктором Марка Бишопа в классе «тигрят», но Джонни не знал Марка, и они определенно не занимались в одном классе. Миссис Донахью упорно это подчеркивает, и я интересуюсь, когда Джонни начал заниматься боевыми искусствами. Объясняю, что не знаю всех деталей, а они необходимы, чтобы разобраться в ее жалобе на моего заместителя.

— Джонни начал ходить в клуб в мае прошлого года, — говорит миссис Донахью, и мои мысли разлетаются и бьются друг о друга, как шары в карамболе. — Вы понимаете, как легко мой сын, никогда не имевший настоящих друзей, может попасть под влияние человека, которого обожает и уважает…

— Обожает и уважает? Вы имеете в виду Филдинга?

— А кого же еще? — язвительно отвечает миссис Донахью, и я понимаю, как сильно она ненавидит моего заместителя. — В этом клубе какое-то время занималась его подруга. Некоторые женщины, похоже, воспринимают тхеквондо очень серьезно. Когда эта девушка познакомилась с моим сыном — они вместе работали, — они подружились. Именно она уговорила Джонни присоединиться к ней. Уж лучше бы он ее не слушал. Вот и пожалуйста. Эти занятия и конечно же «Отуол» со всем, что там происходит, — и вот результат! Но вы, разумеется, понимаете, как Джонни хочется быть сильным, способным постоять за себя, перестать быть одиночкой, хотя, бесспорно, в Гарварде, в отличие от школы, над ним никто не издевался и никто его не задирал…

Она рассказывает, часто сбиваясь и путаясь, и тон ее уже не властный и строгий, а в ее голосе слышно отчаяние. Оно как будто висит в воздухе, и я, поднимаясь из-за стола, отчетливо его ощущаю.

— …Как он только смеет! Это же явное нарушение клятвы врача. Как смеет он заниматься делом Марка Бишопа в свете того, что мы теперь знаем.

— Что именно вы имеете в виду? — Я смотрю в окно. Утро выдалось ослепительно ясное, а солнце такое яркое, что у меня слезятся глаза.

— Его предвзятость. — Ее голос звучит у меня за спиной. — Он никогда не питал симпатий к Джонни, позволял себе делать ему бестактные замечания перед всем классом. «Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, а не на этот чертов выключатель». И прочее в том же духе. Вы же понимаете, что внимание Джонни, в силу его необычности, часто привлекают вещи, кажущиеся другим бессмысленными. Он плохо переносит зрительный контакт и обижается, когда люди не понимают, что так работает его мозг. Вы знаете, что такое синдром Аспергера? Может быть, ваш муж…

— Только общее представление. — Я не собираюсь вдаваться в детали того, что рассказал или не рассказал мне Бентон.

— Джонни фиксируется на какой-то детали, совершенно незначительной для других, и смотрит на нее, пока вы с ним разговариваете. Я иногда говорю ему что-то важное, а он смотрит на мой браслет или брошь, отпускает какой-то комментарий или начинает смеяться. И доктор Филдинг отчитывал его за это. Унижал на глазах у всех. Однажды Джонни не выдержал и попытался ударить его ногой. Представьте себе моего мальчика с его ста сорока фунтами веса и взрослого мужчину со всеми степенями и черным поясом. Вот тогда ему и пришлось уйти из клуба. Доктор Филдинг заявил, что никогда больше ни на какие занятия его не допустит, и пригрозил занести в черный список, если он попытается пойти в другой клуб.

— Когда это случилось? — Я слышу свой голос. Он звучит как чужой.

— Во вторую неделю декабря. У меня и число записано. Я все записываю.

«За шесть недель до убийства Марка Бишопа», — думаю я ошеломленно, словно меня ударили.

— И вы предложили доктору Филдингу… — говорю я, обращаясь к телефону, словно он и есть миссис Донахью.

— Разумеется! — с вызовом отвечает она. — Когда Джонни начал нести эту чушь насчет того, что у него случился провал в памяти и что он убил ребенка, а вскрытие проводил их инструктор по тхеквондо! Можете представить мою реакцию!

Их инструктор по тхеквондо. Кого еще она имеет в виду? Подругу Джонни по МТИ или кого-то другого? Кто еще мог заниматься у Джека Филдинга и что побудило Джонни Донахью сознаться в убийстве, которого он, по мнению Бентона, не совершал? Почему Джонни считает, что убил кого-то в период провала памяти, так называемого блэкаута? Кто повлиял на него до такой степени, что он не только признался в ужасном деянии, но и назвал орудием убийства пневматический молоток, который никак этим орудием быть не мог? Но расспрашивать миссис Донахью я больше не собираюсь. Я и без того зашла слишком далеко. Все зашло слишком далеко. Я задала ей больше вопросов, чем следовало бы, а все ответы уже знает Бентон. Это ясно уже по тому, как он сидит в кресле, глядя в пол, и лицо его хмурое и жесткое, как металлическая облицовка этого здания.

18

Я кладу трубку и стою перед стеклянной стеной, глядя на мозаику из черепичных крыш, снега и церковных шпилей. Королевство ЦСЭ.

Я жду, когда сердце замедлит бег и улягутся эмоции, с натугой сглатываю, заталкивая в горло боль и злость, стараюсь отвлечься, скользя глазами по лежащим передо мной корпусам МТИ, уходящим дальше, к Гарварду. Здесь моя империя — много-много окон, — и, глядя на то, чем мне полагается управлять, когда с людьми случается худшее, я понимаю, почему Бентон ведет себя вот так. Понимаю, что закончилось. Джек Филдинг, вот что.

Смутно припоминаю, как однажды, вскоре после того, как мы перебрались сюда из Чикаго, Джек сказал, что записался в клуб тхеквондо и не сможет иногда, по выходным или вечерами, помогать мне, потому что у него обязательства перед тем, что он называл своим искусством, своей страстью. Отвлекаясь на турниры, он считал само собой разумеющимся, что я проявлю «гибкость». Исполняя обязанности директора во время моих долгих командировок, он снова говорил о «гибкости», почти выговаривал мне.

Помню, как меня коробили его требования, потому что это ведь он обратился с просьбой принять его на работу в ЦСЭ, и я по глупости отдала ему должность, о которой он никогда и не помышлял. В Чикаго его ценили не слишком высоко, он был всего лишь одним из шести медэкспертов без шансов на повышение, о чем по секрету поведал его шеф, когда мы договаривались о переводе Филдинга. Отличная возможность для профессионального роста, сказал шеф, и для него лично — вернуться к своим, быть вместе с семьей. Меня глубоко тронуло, что Филдинг считает нас своей семьей. Мне льстило, что он скучает и хочет возвратиться в Массачусетс и снова, как в былые дни, работать со мной.

Его разговоры о «гибкости» злили меня, и мне уже тогда следовало поставить его на место, а не уступать. Меня бесило, что он твердит о «гибкости», словно это я прихожу и ухожу, когда хочу, беру выходные и убегаю на турниры, исчезаю по уик-эндам, отдаваясь какому-то своему искусству или страсти, которую ставлю выше работы и профессионального долга, выше того, что делаю каждый день, изо дня в день. Моя страсть — это то, чем я живу каждый день. Это смерть, с которой встречаюсь ежедневно. Это люди, которых оставляет мне смерть и которым я помогаю идти дальше. Я слышу свой голос и понимаю, что говорю это все вслух. Бентон подходит сзади, обнимает меня за плечи и стоит так, пока я вытираю слезы.

— Что я наделала?

— Ты со многим мирилась и много терпела, слишком многое, но ты ничего не сделала. Не знаю, на что он подсел, но похоже, не только принимал, но и продавал. Да. Ты ведь и сама с этим сталкивалась, так что можешь себе представить. — Мой муж говорит о наркотиках, которыми Филдинг, возможно, «заряжал» свои болеутоляющие пластыри и которые, как оказалось, продавал.

— Вы нашли его? — спрашиваю я.

— Да.

— Его задержали? Арестовали? Или только допрашиваете?

— Он у нас, Кей.

— Так, наверное, лучше. — Больше спросить не о чем, разве что как там Филдинг, но Бентон все равно не ответит.

Что с ним делать? Держать в смирительной рубашке? Или поместить в обитую войлоком палату? Мне трудно представить его в заключении. Долго он не протянет. Будет биться о железные прутья, как мошка о лампу, пока не убьет себя, если раньше это не сделает кто-то другой. А если он мертв? Внутри все немеет, как будто мне сделали проводниковую анестезию.

— Нам пора. Объясню, как смогу. Все сложно, — говорит Бентон.

Он отступает, отходит, и меня уже как будто ничто здесь не держит, и я могу выплыть из окна, но в то же время есть какая-то тяжесть, словно я превратилась в металл или камень, во что-то неживое и нечеловеческое.

— Я не мог сказать тебе раньше, не все было ясно до конца. Извини, что приходилось утаивать информацию.

— Почему… почему он… — Я начинаю задавать вопросы, на которые так никогда и не получила ответа, вечные вопросы. Почему люди жестоки? Почему они убивают? Почему получают удовольствие, причиняя боль другим?

— Потому что мог, — говорит Бентон. Он всегда так говорит.

— Но почему он? — Я знаю, Филдинг не такой. В нем нет зла. Эгоистичный, несобранный, инфантильный — да. Но не злой. Он не способен просто так, ради забавы, убить шестилетнего мальчика, а потом повесить убийство на юношу с синдромом Аспергера. И Филдинг не смог бы срежиссировать столь хладнокровную игру.

— Деньги. Стремление к контролю. Зависимости. Декомпенсация. И в конце концов, самоуничтожение, потому что именно это он делал, уничтожая других. — Бентон все рассчитал и понял. Все поняли. Кроме меня.

— Не знаю, — бормочу я и приказываю себе собраться. Мне это просто необходимо. Если я не соберусь с силами, то не смогу помочь ни Филдингу, ни кому-то другому.

— Он плохо замел следы, — продолжает Бентон, и я отхожу от окна. — Как только мы вычислили, куда смотреть и где искать, все остальное проявилось само собой.

Кто-то подставляет людей. Кто-то за всем этим стоит. Вот почему следы плохо заметены. Вот почему все проявилось само собой. Так было задумано — выдать обман за правду, направить нас на ложный след. Я не приму объяснения, что за всем стоит Филдинг, пока не проверю все сама. Соберись. Ты должна во всем разобраться. Нечего слезы лить. Нельзя!

— Что мне надо взять с собой? — Я беру куртку со спинки кресла. Я в ней прилетела из Довера, здесь она совсем не по погоде.

— У нас там все есть. Захвати только удостоверение на случай, если кто спросит.

Конечно, у них там все есть. Всё и все там, кроме меня. Я снимаю сумочку с вешалки у двери.

— Когда ты понял? Когда собрал достаточно доказательств, чтобы объявить его в розыск? Как это вообще случилось?

— Все решилось, когда ты выяснила, что в Нортон’с-Вудс произошло убийство. Это был поворотный пункт, связавший Филдинга с еще одним преступлением.

— Не понимаю.

Мы выходим вместе, и я не говорю Брайсу, что ухожу. Не хочу никого видеть. Не хочу ни с кем разговаривать, быть любезной или даже просто вежливой. — Как?

— Из лаборатории баллистики исчез «глок». Да, тебе не доложили. Об этом немногие знали.

Вспоминаю, как Люси говорила, что видела на парковке Морроу около половины одиннадцатого вчера утром, примерно через полчаса после того, как ему передали пистолет. Если она и знала о пропавшем пистолете, то со мной этой информацией не поделилась. Интересуюсь у Бентона, почему, по его мнению, она сознательно солгала мне, своему боссу.

— Люси работает здесь. — Мы ждем у лифта, чтобы подняться на наш этаж. Кабина застряла на нижнем уровне, словно кто-то нарочно не дает дверцам закрыться. Так бывает, когда что-то загружают или выгружают. — Она моя подчиненная, и не имеет права утаивать информацию. Не имеет права лгать мне.

— Она тогда не знала об этом. Знали только мы с Марино.

— Вы знали о Джеке, знали о Джонни и Марке. Знали про тхеквондо. — Я уверена — Бентон знал. Возможно, и Марино тоже.

— Мы наблюдали за Филдингом. Занимались им. Да. После убийства Марка на прошлой неделе я узнал, что Филдинг учил его и Джонни.

Я думаю о фотографии, пропавшей из офиса Филдинга, о дырочках в стене, оставшихся от крючков.

— Тогда и стало понятно, почему Джек взял под свой контроль некоторые дела. Дело Марка, например. Хотя он терпеть не может заниматься детьми. — Бентон оглядывается, проверяя, нет ли кого поблизости. — Отличная возможность скрыть собственные преступления.

Или чужие преступления. Прикрыть кого-то — это в натуре Джека. Он отчаянно жаждет власти, жаждет быть героем. Перестань защищать его, напоминаю я себе. У тебя нет доказательств. Какой бы ни оказалась правда, я приму ее. Мне вдруг приходит в голову, что фотографии, исчезнувшие из кабинета, могли быть групповыми. Это на него похоже. Возможно, снимки с занятий по тхеквондо. Снимки с Марком и Джонни.

Я не спрашиваю, кто их убрал, Бентон или Марино, а между тем мой муж объясняет, как Филдинг путем манипуляций пытался выставить эмоционально ранимого, не уверенного в себе подростка убийцей и сделать козлом отпущения и какие меры он предпринял после устранения человека в Нортон’с-Вудс. Именно так, устранения. Филдинг устранил его, потом узнал об обнаруженном на теле «глоке» и понял, что совершил серьезную тактическую ошибку. Весь его план разваливался. Он проигрывал и сорвался, как Тед Банди[62], перед тем как его схватили.

— Роковой просчет Филдинг допустил вчера утром, когда заглянул в баллистическую лабораторию и спросил Морроу насчет «глока», — продолжает Бентон. — Через какое-то время пистолет исчез, а вместе с ним пропал и сам Джек. Решение импульсивное, отчаянное и неразумное с его стороны. Он мог бы ничего не предпринимать, а потом просто заявить, что оружие потеряно или украдено. Любой другой шаг был бы лучше того, что он сделал. Похоже, Джек совсем потерял контроль над собой и думал только о том, как убрать оружие из лаборатории.

— То есть ты хочешь сказать, что «глок», найденный у человека из Нортон’с-Вудс, принадлежал Джеку?

— Да.

— Конечно.

Кабина идет вверх, делая по пути множество остановок. Перерыв на ланч. Люди направляются в комнату отдыха, кто-то спешит к выходу.

— Пистолет, найденный в кармане убитого, мог привести к Филдингу после восстановления спиленного номера, — говорит Бентон, и я понимаю, что он знает имя человека из Нортон’с-Вудс.

— Это сделали не здесь. — Мне не хочется думать, что в моем офисе творилось что-то еще, о чем я не знаю.

— Не здесь. Там. Несколько часов назад. Идентификацию провели на месте.

— ФБР.

— Нужно было срочно выяснить, кому принадлежит пистолет. Получить подтверждение наших подозрений. Потом «глок» вернули в ЦСЭ, и сейчас он заперт в сейфе баллистической лаборатории. С ним еще нужно поработать.

— Если убийство в Нортон’с-Вудс — дело рук Джека, он должен был понять, какую проблему представляет «глок», когда его вызвали утром в воскресенье. Однако же он ждал до утра понедельника, и только тогда предпринял какие-то действия, зная, что улика может привести к нему. Почему?

— Чтобы не вызвать подозрений. Если бы он стал расспрашивать полицейских о «глоке» до поступления тела в ЦСЭ или требовать немедленной передачи оружия, когда лаборатория была закрыта, это могло бы показаться кому-то странным. Кто-то мог бы обратить на это внимание. Филдинг не стал спешить, обдумал ситуацию и к утру понедельника был, наверное, во взвинченном состоянии и уже планировал свои действия после того, как пистолет доставят в ЦСЭ. Вероятно, он решил забрать его и сбежать. Не забывай, Филдинг уже не мог рассуждать рационально. Важно помнить, что злоупотребление наркотиками вызвало у него когнитивные нарушения.

Я пытаюсь восстановить хронологию событий, реконструировать вчерашние шаги Филдинга, основываясь на информации из ящика его стола и записи в блокноте. В самом начале восьмого он, похоже, разговаривал с Джулией Гэбриэл, которая затем позвонила мне, а примерно полчаса спустя вошел в холодильник и еще через несколько минут сообщил Анне и Олли о непонятном кровотечении тела, доставленного из Нортон’с-Вудс. Логично предположить, что именно тогда Филдинг узнал мертвеца и понял, что «глок», о котором он слышал от полиции, могут связать с его именем. Если Джек не узнал убитого до утра понедельника, то получается, что его убил не он, говорю я, и Бентон отвечает, что у Филдинга был мотив, о котором мне, скорее всего, неизвестно.

Отчим убитого — Лайам Зальц. Подтверждение пришло совсем недавно, когда агент ФБР побывал в отеле «Чарльз», поговорил с доктором Зальцем и показал ему сделанную Марино фотографию. Убитый — Илай Гольдман, двадцати четырех лет, аспирант МТИ и служащий «Отуол текнолоджиз». Он занимался спецпроектами в области микромеханики. Видеоклипы с наушников Илая удалось отследить. Они привели к сайту на сервере «Отуола», сообщает Бентон, умалчивая о том, кто занимался этим отслеживанием. Может быть, Люси?

— И что, он сам установил камеру? — спрашиваю я. Лифт наконец останавливается, и створки расходятся.

— Похоже что так. Парню нравилось мастерить всякие штучки.

— А РЭБП? Его он где взял? И для чего? Тоже смастерил? — Получается немного цинично.

Кое-кто уже все для себя решил, но я окончательные выводы делать не готова. Нельзя так рубить сплеча.

— Это копия. Модель. Он сделал ее еще в школе, — объясняет Бентон. — У отчима была фотография настоящего робота, она сохранилась с той поры, когда вы с доктором Зальцем выступали перед сенатским подкомитетом. Судя по всему, Илай изобретал и конструировал роботов едва ли не с пеленок.

Я спрашиваю, почему «Отуол» принял на работу приемного сына человека, названного клеветником и очернителем. А еще мне интересно, что означает название компании.

— О. Т. Уол, — отвечает Бентон. — Игра слов. Фамилия основателя была Уол. — Кстати, и фамилия Илая не Зальц, — добавляет он, словно забыв, что уже называл ее — Гольдман. Илай Гольдман. Но «Отуол» ведь должен был навести справки о нем перед приемом на работу, недоумеваю я. И, наведя справки, установил бы, кто его отчим.

— РЭБП — дело давнее. Думаю, в «Отуоле» и понятия не имели, что Илай и его отчим придерживаются сходных взглядов.

— И как долго он у них работал?

— Три года.

— Может быть, три года назад «Отуол» и не занимался ничем таким, что могло бы обеспокоить Илая или его отчима.

Мы идем по серому коридору, сопровождаемые внимательным взглядом из-за стеклянной перегородки. Я даже не киваю Филу. Не то настроение.

— Илай забил тревогу еще несколько месяцев назад и собирался устроить перед отчимом демонстрацию технологии, которая вызвала его несогласие. Это и была та самая муха. Муха на стене, которая могла и вести разведку, и обнаруживать взрывчатку, и доставлять ее — или наркотики и яды, кто знает?

Робот размером с муху, переносящий нановзрывчатку или наркотики? Раздумывая об этом, я иду мимо подчиненных, которых не видела несколько месяцев. Не здороваюсь, не киваю, даже не смотрю ни на кого.

— Илай намеревался передать отчиму важную информацию, отправился с ним на встречу и умер. Очень кстати для кого-то.

— Вот именно. Тот самый мотив, о котором я упоминал. Наркотики. — И Бентон рассказывает о том, что еще ФБР узнало от Лайама Зальца лишь несколько часов назад.

С болью и печалью я слушаю Бентона, представляя молодого человека, столь очарованного своим отчимом, что каждый раз перед встречей с ним Илай переводил свои часы на ту временную зону, в которой жил доктор Зальц. Причуда вполне понятная, принимая во внимание горькое прошлое Илая, в котором не было толком ни дома, ни родителей. Мысленно я снова вижу, как они, человек и собака, идут по парку, и, запуская воображение, представляю, как доктор Зальц появляется из здания, где проходит свадьба, на которую Илая не пригласили. Я представляю, как нобелевский лауреат оглядывается и ищет глазами пасынка, даже не догадываясь, что случилось ужасное, что Илай мертв и уже лежит в пластиковом мешке, никем не опознанный. Молодой мужчина, почти юноша. Мальчик, которого мы с Люси могли встретить на лондонской выставке летом 2001 года.

— Кто убил его и за что? — спрашиваю я, когда мы проходим мимо пустого бокса. — Все, что ты рассказал, не дает оснований считать, что Илая убил Джек.

— Все указывает на него. Мне очень жаль, но это так.

— Не вижу ни причины, ни цели. — Я открываю дверь — день чудесный, солнечный и холодный.

— Понимаю, это трудно.

— Ради чего? Пары киберперчаток? — Мы идем по заледенелому скользкому снегу. — Микромеханической мухи? Кто убивает инжекторным ножом и почему?

— Наркотики. Так или иначе, Илай имел несчастье связаться с Джеком или наоборот. Он принимал средства для наращивания мышечной массы. Очень опасные средства. Вероятно, пользовался ими, а поставщиком был Джонни или кто-то из «Отуола». Мы не знаем. Но тот факт, что Илая убили, когда он вышел из дому с флайботом и направлялся на встречу с отчимом, далеко не случаен. Это мотив.

— Но зачем Филдингу флайбот? И что ему за дело до встречи отчима с пасынком?

Мы медленно, шажок за шажком, идем к парковочной площадке.

— Черт, настоящий каток, — жалуюсь я. О том, чтобы посыпать дорожку песком, никто и не подумал. И вообще, здесь все делается кое-как.

— Мне очень жаль, что в этом деле расставлены уже все акценты. Связь — наркотики. Не уличные наркотики. И конечно, «Отуол». Огромные деньги. Война. Потенциальное насилие в международном масштабе.

— Если все так, как ты говоришь, то выходит, что Джек шпионил за Илаем. Вмонтировал в наушники записывающее устройство и проследил за ним до Нортон’с-Вудс. Но это имело бы смысл, если бы убийца преследовал цель предотвратить встречу Илая с отчимом. Как еще Джек мог узнать о планах Илая? Только если следил за ним. Или сам, или с чьей-то помощью.

— Сомневаюсь, что Джек имел какое-то отношение к наушникам.

— Вот и я о том же. Джек не интересовался ни такого рода технологиями, ни компаниями вроде «Отуола». Думаю, ты говоришь не о Джеке. Он слишком нетерпелив, слишком прост, чтобы сделать то, что ты ему приписываешь. — Я едва не сказала «примитивен», потому что эта примитивность всегда была частью его обаяния. Его гедонизм, увлеченность спортом, прямолинейность. — И наушники… Наушники наводят на мысль, что здесь замешан кто-то еще.

— Я понимаю твои чувства. Понимаю, почему ты хочешь так думать.

— А доктор Зальц знал, что его дорогой пасынок увлекается наркотиками и незаконно владеет оружием? Он, случайно, не упомянул о наушниках? Не назвал людей, с которыми мог быть связан Илай?

— О наушниках не знал ничего, о личной жизни Илая — очень мало. Только то, что тот беспокоился о своей безопасности. Знаю, Кей, тебе нелегко это слышать.

— А что именно его беспокоило? — Я думаю, что кто-нибудь обязательно поскользнется здесь, сломает что-нибудь и предъявит счет ЦСЭ.

— Илай участвовал в опасных проектах, его окружали не слишком хорошие люди. Так описал ситуацию сам доктор Зальц. Объяснить предстоит еще многое, и не совсем то, что ты себе представляешь.

— Он знал, что у его пасынка есть незаконное оружие? — повторяю я свой вопрос.

— Не знал. Думаю, Илай не сказал ему об этом.

— Слишком много предположений.

Я останавливаюсь и смотрю на Бентона. Наше дыхание светлыми струйками улетает в холодный воздух. Мы стоим у дальнего края площадки, возле ограждения.

— Илай знал, как доктор Зальц относится к оружию. А «глок» ему, возможно, дал или продал Джек.

— Или кто-то еще. И кольцо с гербом Донахью ему тоже дал кто-то. И в то, что Илай занимался тхеквондо, поверить трудно. — Я оглядываю чужие внедорожники, но не смотрю на агентов, удобно устроившихся в них. Я вообще ни на кого не смотрю и только заслоняюсь ладонью от солнца.

— Он и не занимался, — говорит Бентон. — И футболист, Уолли Джеймисон, тоже не занимался, но пользовался спортзалом. Возможно, Илай тоже бывал в этом спортзале.

— Илай совсем не похож на человека, посещающего спортзал. Мускулатура совершенно не развита.

Бентон направляет брелок на черный «форд-эксплорер», и дверца открывается с бодрой трелью.

— И зачем Джеку его убивать? — снова спрашиваю я, потому что это выглядит бессмыслицей. Но может быть, постичь логику мешает усталость. Недосып, шок, утомление…

— Нам неизвестно, чем еще занимался Джек, какие незаконные сделки проворачивал, связан ли как-то с «Отуолом» и Джонни Донахью и какие еще сюрпризы тебя ждут. Нам неизвестно, чем он занимался в ЦСЭ и как зарабатывал деньги, пока тебя не было, — говорит Бентон, открывая мне дверцу. — Я знаю не все, но достаточно, и ты была права, когда спросила, что делал во дворе Марк Бишоп. Во что он играл. Я тогда не смог ответить на твой вопрос. Марк занимался у Джека, как дала понять миссис Донахью, в группе для детей от трех до шести лет. Занятия начались в декабре, и мальчик отрабатывал во дворе свои любимые удары, когда там появился тот, чье имя мы теперь знаем. И опять же, скорее всего, ты была права насчет того, как это произошло.

Бентон идет к своей дверце, а я открываю сумочку и нетерпеливо ищу солнцезащитные очки. На коврик падают ручки, помада, тюбик с кремом, но очков, увы, нет. Наверное, оставила где-то. Может быть, в Довере, который я уже почти не помню. Кажется, это было сто лет назад. Сейчас мне просто тошно от всего происходящего, и слова Бентона, что я права насчет чего-то, ничуть меня не радуют. Наплевать, кто там прав, если вообще кто-то прав. Я просто этому не верю.

— Марк увидел человека, которому он доверял. Это был его инструктор по тхеквондо. Он вовлек его в некую придуманную игру и убил, — продолжает Бентон, заводя мотор. — А потом придумал, как переложить вину на Джонни.

— Вот этого я не говорила. — Я собираю и запихиваю вещи в сумку, набрасываю и защелкиваю ремень безопасности.

— Чего этого? — Бентон вводит адрес в джи-пи-эс.

— Не говорила, что Джек придумал, как убедить Джонни в том, что это он вогнал гвозди в голову Марка Бишопа. — В салоне тепло, в стекло бьют лучи солнца.

Я снимаю куртку и бросаю ее на заднее сиденье, где стоит большая коробка с ярлыком почтовой службы «Федерал экспресс». Кто получатель, меня не интересует, может быть, какой-то агент, знакомый Бентона, может быть, тот самый Дуглас, с которым мне, похоже, предстоит скоро познакомиться. Я еще раз затягиваю ремень, так сильно, что сдавливаю грудь и сердце начинает колотиться.

— Я не имел в виду конкретно тебя. Вопросов все еще остается много, — говорит Бентон. — И ты нужна нам, чтобы найти как можно больше ответов.

Мы сдаем назад, выезжаем со стоянки и ждем у ворот. Не знаю почему, но я чувствую, что мной манипулируют, меня направляют. Пожалуй, еще никогда я не ощущала себя такой ненужной, как будто я некая досадная помеха, мириться с которой люди вынуждены в силу занимаемой мною должности и требований политкорректности, но которую не принимают всерьез.

— Я думал, что видел все. Предупреждаю, Кей, там плохо, — глухо и устало произносит Бентон.

19

Серый каркасный дом со старым каменным фундаментом и погребом построил какой-то морской капитан в далекие уже века. Обращенный к морю, облезлый и ободранный, он стоит одиноко в самом конце узкой, обледенелой улицы, торопливо и кое-как посыпанной песком. Там, где упали сломанные ветви, прихватившая замерзшую землю ледяная корка треснула и поблескивает, как битое стекло под высоким солнцем, слепяще ярким, но скупым на тепло.

Бентон едет медленно, высматривая место для парковки, и песок похрустывает под колесами внедорожника. Смотрю из окна на желтую дорогу, неспокойную синеву моря и безмятежную голубизну ясного неба. Спать больше не тянет, да я бы и не уснула, даже если бы попыталась это сделать. В последний раз я поднялась с постели вчера в Делавэре, без четверти пять утра и бодрствую вот уже около тридцати часов. Со мной такое не впервые, и в этом, если подумать, нет ничего особенного для человека моей профессии — люди ведь убивают и умирают не только в определенные, рабочие, часы. Но сегодняшняя бессонница — незнакомая, чужая. К ней примешивается нервное, граничащее с истерией волнение, что и неудивительно после того, как мне сказали — или дали понять, — что значительную часть жизни я прожила рядом с чем-то смертельно опасным и что таковым оно сделалось из-за меня.

В столь откровенной форме этого, конечно, никто не выразил, но я знаю, что так оно и есть. Бентон дипломатичен, но меня не проведешь. Он не сказал, что это я виновата в смерти одних, унижении и оскорблении бесчисленного множества других, чьих имен мы, возможно, никогда не узнаем… Он не обвинял меня в гибели подопытных морских свинок, «лабораторных крыс», как выражается Бентон, погибших и пострадавших в ходе научного проекта по изучению особо мощной формы анаболического стероида или тестостерона с добавкой галлюциногена, призванного наращивать силу и мышечную массу и увеличивать агрессивность и бесстрашие. Цель проекта — создать машины для убийства, превратить людей в монстров без лобной коры, не осознающих последствий своих действий людей-роботов, убивающих самым жестоким образом и не чувствующих при этом буквально ничего, даже боли. Бентон поделился тем, что рассказал сегодня утром Лайам Зальц.

Доктор Зальц предполагает, что его пасынок участвовал в разработке секретной неразрешенной технологии и, оказавшись свидетелем пугающего результата неудавшегося эксперимента, решился предупредить своего отчима, лауреата Нобелевской премии, чтобы он предпринял шаги по прекращению дальнейших исследований. Но самого Илая остановил Филдинг, использовавший те самые наркотики и, возможно, помогавший распространять их, но самое главное — пристрастившийся к ним из-за своего неудержимого стремления к силе и физической красоте. Таково теоретическое обоснование отвратительных преступлений моего заместителя. Я не верю, что все так просто, и даже допускаю, что дело обстоит совсем не так. Но другие комментарии Бентона представляются вполне убедительными и справедливыми. Я была слишком добра к Филдингу и отказывалась видеть его таким, какой он есть, не желала признавать за ним потенциала серьезной угрозы, а следовательно, сама допустила то, что случилось.

Ближе к океану воздух становится теплее, и снег сменяется ледяным дождем. Из-за обрыва линий передачи в районе Салем-Нек подача электричества прекращена и на Уинтер-Айленд, где у Филдинга есть собственность, о существовании которой я и не подозревала. Чтобы попасть туда, нужно проехать мимо основанного Каролиной Пламмер исправительного учреждения для мальчиков, чудного старинного особняка, расположенного на лужайке с видом на море и раскинувшийся вдалеке курортный городок Марблхед. Мысли невольно поворачивают к тому, с чего многое начинается и чем заканчивается. Все идет по кругу.

Жизнь Филдинга остановилась здесь, по соседству с живописным местом для детей, которые уже не могут жить со своими родными. Выбрал ли он это место намеренно, чтобы удалиться сюда после выхода на пенсию или с выгодой продать, когда рынок недвижимости полностью восстановится? Сыграла ли при этом какую-то роль, может быть даже подсознательно, близость исправительной школы? Ремонтом дома Филдинг занялся сам, и справился с этим плохо, так что, предупредил Бентон, мне предстояло увидеть свидетельство его дезорганизованности, хаотичности и неспособности к самоконтролю. Мне предстояло увидеть, как жил и чем закончил мой протеже.

— Ты еще с нами? — Бентон дотрагивается до моей руки. — Знаю, ты устала.

— Все хорошо.

— А вот выглядишь не лучшим образом. И плачешь.

— Я не плачу. Это солнце. Забыла где-то очки.

— Можешь взять мои. — Он поворачивается и смотрит на меня через эти самые очки. Внедорожник осторожно ползет по хрустящей дороге под безжалостно слепящим солнцем.

— Спасибо, не надо.

— Почему бы тебе не сказать, что с тобой? Другого шанса поговорить в ближайшее время у нас с тобой не будет. Я вижу, ты сердишься на меня.

— Ты выполняешь свою работу, только и всего.

— Ты злишься на меня, потому что злишься на Джека.

— Я не боюсь узнать о нем плохое, но боюсь всех остальных.

— Можешь уточнить?

— Я ощущаю, что в этом деле что-то не то, но ты со мной не согласен, так что давай на этом остановимся, — говорю я, глядя на холодный синий океан и далекий горизонт с едва различимыми домиками.

— Ты можешь выражаться точнее? Что ты ощущаешь? Появились какие-то новые мысли?

— Нет. В любом случае меня и слушать никто не станет. — Мы кружим, выискивая место для парковки.

Мысли мечутся, как зверьки, которые ищут безопасное место. Бентон привез меня сюда ради чего-то, что началось и продолжается уже несколько часов, и, похоже, уже жалеет, что впустую потратил на ожидание немало времени. Я оказалась здесь в разгар дела, как будто это мюзикл или опера, и мне не важно, приходить ли в середине акта или ближе к концу.

— Да это же смешно. Негде припарковаться! Хоть бы кто-нибудь догадался оставить для нас место! Надо было сказать Марино, чтобы отгородил какой-нибудь уголок. — Бентон изливает досаду на растянувшиеся вдоль узкой улочки машины, потом обращается ко мне: — Я все же хочу послушать. Новые соображения или старые — выкладывай. Пока у нас еще есть минутка.

Говорить о чем-то еще помимо того, что я уже сказала, бессмысленно. Да, я чувствую, что за всем случившимся с Уолли Джеймисоном, Марком Бишопом, Илаем Гольдманом и, да, Джеком Филдингом кроется чья-то расчетливая, холодная, жестокая и тщательно выверенная логика. Очевидно, существует какая-то программа. Я не знаю все детали этого плана, но уверена в его существовании, и меня бесполезно убеждать в обратном. Положись на свое чутье. Не верь ничему другому. Главное здесь — власть. Она позволяет контролировать людей, внушать им покой, благость или страх, обрекать на невыносимые страдания. Власть над жизнью и смертью. Я не намерена повторять то, что для других лишено смысла и выглядит как бред. Я не стану повторять Бентону, что ощущаю неутолимую жажду власти, присутствие некой злобной, кровожадной сущности, затаившейся, наблюдающей за нами из темного угла, выжидающей. Что-то уже закончилось, но не все, и говорить об этом Бентону я не намерена.

— Ладно, приткнусь здесь, и черт с ним. — Разговаривая не столько со мной, сколько с собой, он подъезжает едва ли не вплотную к каменной стене, чтобы не занимать половину узкой улочки. — Только бы не зацепил какой-нибудь придурок. А уж если кто зацепит, то его ждет не самый приятный сюрприз.

Наверное, он имеет в виду, что неосторожному водителю вряд ли будет приятно узнать, что поцарапанная им дверца, помятый бампер, погнутое крыло являются собственностью ФБР. Внедорожник, на котором мы приехали, типичный служебный автомобиль, черный, с затемненными стеклами, обитыми тканью сиденьями и спрятанными под радиаторной решеткой сигнальными стробами. Сзади, на полу, картонная коробка с двумя кофейными чашками и свернутый пакет с продуктами. Настоящая «боевая колесница» дежурного агента, аккуратного и опрятного, но не всегда имеющего возможность выбросить мусор в положенном месте. О том, что Дуглас — женщина, я узнала только тогда, когда Бентон употребил в отношении владельца внедорожника местоимение «ее». Дуглас выяснила, что черный четырехдверный «бентли» 2003 года выпуска, шофер которого встречал нас в Ханскоме прошлым вечером, принадлежит лично директору Бостонской сервисной службы. Водитель, сидевший в тот вечер за рулем «флайинг спур», объяснил, почему на машине не было номерного знака.

Заказ поступил по Интернету, причем заказчик воспользовался электронным почтовым адресом Джонни Донахью, находившегося в Маклине. А там выхода в Сеть не было. Само сообщение было отправлено вчера с IP-адреса Интернет-кафе, находящегося рядом с салемским колледжем. Отправитель расплатился кредитной карточкой Эрики Донахью, которая никогда в жизни не пользовалась компьютером. Разумеется, ФБР и полиция и мысли не допустили, что «бентли» и водителя заказал кто-то из Донахью, мать или сын. Они полагают, что это сделал Филдинг, что он получил доступ к информации о кредитной карточке миссис Донахью через платежи, которые поступали за занятия в клубе тхеквондо, куда ее сын ходил до тех пор, пока не попытался ударить инструктора, моего заместителя, обладателя черного пояса седьмого дана. Неясно только, как Филдинг получил доступ к почтовому аккаунту Джонни, разве что молодой человек сам выдал ему пароль.

Шофер, к которому претензий нет — хотя он и мог бы узнать, кто такая доктор Скарпетта, прежде чем браться за поручение, — пояснил, что задание получил от диспетчера. Диспетчер, в свою очередь, рассказал, что никто из представителей сервисной компании с миссис Донахью не встречался и даже по телефону с ней не разговаривал. В заказе речь шла об «автомобиле класса люкс» и указывалось, что дальнейшие инструкции будут переданы с письмом, направленным на адрес головного офиса. Означенное письмо бросили в почтовый ящик, прикрепленный к двери офиса, а уже через четыре часа водитель появился на Ханском-Филд, где и вручил письмо Бентону, которого принял за меня.

Выходим. День холодный и ясный, повсюду искрящийся лед, как будто мы оказались в хрустальной лампе. Заслонившись от солнца ладонью, я смотрю на колышущееся темно-синее море, накатывающее и разбивающееся о каменистый берег, на котором никто не живет. Отсюда когда-то давным-давно построивший дом капитан любовался видом, скорее всего не изменившимся за пролетевшие сотни лет: изломанной береговой линией с рощицей хвойных деревьев, включенной в состав прибрежного рекреационного парка с лодочным причалом.

Еще дальше, за кемпингом, находится пристань, где сегодня утром полиция и обнаружила двадцатифутовый «мако» Филдинга. Смутно припоминаю, что слышала от него о водолазном боте, но где Джек его держит, не знала. Двадцать четыре часа назад мне и в голову не могло прийти, что бот, как и темно-синий внедорожник-«навигатор» без переднего номерного знака или «глок» со спиленным серийным номером, станет предметом уголовного расследования, а все, чем владеет мой заместитель и что сделал за свою жизнь, подвергнется тщательному изучению.

По холодному голубому небу ползет на небольшой высоте оранжевый вертолет «дофин», и его десятилопастный рулевой винт «фенестрон» производит звук, описываемый как «негромкий шум», но напоминающий мне зловещее завывание транспортного С-17. Национальная безопасность проводит воздушную разведку. Мне непонятно, зачем федеральные ведомства затеяли такую масштабную воздушно-наземно-морскую операцию, разве что у властей есть основания беспокоиться за безопасность в районе Салемской бухты, поблизости от которой находится крупная электростанция. Я уже слышала слово «терроризм» — сначала от Бентона, потом от Марино, которому позвонила несколько минут назад. Впрочем, в наше время это слово звучит повсюду. Биотерроризм. Химический терроризм. Домашний терроризм. Промышленный терроризм. Нанотерроризм. Технотерроризм. Все, если как следует подумать, терроризм. Как и любое насильственное преступление есть на самом деле преступление на почве ненависти.

Я снова и снова возвращаюсь к «Отуолу». Все ниточки сходятся там. Потом мои мысли перескакивают на старого знакомого, РЭБПа, точная копия которого, похожая на гигантское механическое насекомое, стояла в съемной кембриджской квартире Илая Гольдмана. Тревожно за доктора Лайама Зальца, этого противоречивого ученого, чье сердце, должно быть, безнадежно разбито случившейся трагедией. Какое несчастье быть отчимом блестящего молодого человека, ставшего на скользкий и опасный путь — грязная наука, губительные наркотики, незаконное оружие…

И вот этот молодой человек, практически мальчишка, слишком головастый, как выразился Бентон, убит во время прогулки. На его пальце было старинное кольцо, пропавшее из дома Эрики Донахью вместе с печатной машинкой, почтовой бумагой и авторучкой — вещами, которыми каким-то образом завладел, должно быть, Филдинг. Скорее всего, они попали к нему от богатого гарвардского студента, Джонни Донахью, которого он запугивал и третировал. И совсем не важно, что мне такой вариант представляется нереальным. Я не могу доказать, что он не обменивал «глок» на наркотики. Не могу убедить, что есть другая причина, почему у Илая были кольцо и пистолет, и эта причина намного отвратительнее и опаснее той, которую предлагают Бентон и другие.

Я могу сказать и уже не раз говорила, что Илай Гольдман был помехой на пути реализации корыстных планов компании. «Отуол» — а не тхеквондо или Филдинг — вот общий знаменатель. Если и впрямь виновен только один Филдинг, как все здесь утверждают, то нам следует повнимательнее присмотреться к «Отуолу» и задаться вопросом: что еще он делал помимо того, что был пользователем, испытуемым или даже распространителем экспериментальных наркотиков, которые в конце концов и уничтожили его самого.

— «Отуол» и Джек Филдинг, — сказала я Бентону, отвечая на его вопрос. Если Филдинг виновен в убийстве, фальсификации улик, воспрепятствовании правосудию и всей этой лжи, то он тесно связан с «Отуолом», вплоть до их парковочной площадки, где и пропал прошлой ночью, во время метели, его «навигатор». — Ты должен доказать важность этой связи, — несколько раз повторила я, пока мы добирались в эту глушь, в это до боли прекрасное и, увы, загаженное место, как будто само пребывание здесь Филдинга стало грязным пятном, испортившим этот восхитительный пейзаж. — «Отуол текнолоджиз» и дом XVIII века на Салем-Нек, — сказала я и спросила мужа, что он сам об этом думает, честно и откровенно.

В конце концов, должно же у него быть объективное мнение, сложившееся на основе информации, полученной от прежних товарищей и коллег по ФБР, к которому он якобы не имеет ни малейшего отношения. Разумеется, я ему не верю. Мой муж снова с ними, снова скрытен, снова в деле, как в давно уже минувшие дни, и я бы, наверное, смирилась с этим, если бы не чувствовала себя такой одинокой.

Он даже больше меня не слушает, как будто выключился после моей последней реплики о том, что Филдинга и «Отуол» связывает нечто большее, чем занятия боевыми искусствами с несколькими талантливыми студентами, стажирующимися в технологическом холдинге. Эта связь должна быть чем-то большим, чем только наркотики. Пропитанные наркотиками болеутоляющие пластыри не могут быть полным объяснением того, что я обнаружу в скромной каменной пристройке, которую Филдинг поначалу превратил в гостевой домик и для которой нашел потом другое применение, что позволило называть его и по-другому.

«Коттедж смерти, — с горечью думаю я и мрачно добавляю: — Дом семени».

Во время Хеллоуина, который растягивается здесь на весь октябрь, в Салем стекается до миллиона паломников, Филдинг пополнил список здешних аттракционов. Еще один пример популярности, выросшей на злодеяниях, которые уже не кажутся реальными. Эти небылицы выглядят почти гротескно-комичными, как и неизменный логотип Салема, ведьма на метле, присутствующий повсюду, даже на дверцах патрульных автомобилей. Поосторожнее с тем, что вы ненавидите и убиваете, потому что однажды оно овладеет вами. В Городе ведьм есть место, называемое теперь Парком Висельного холма, куда сгоняли когда-то мужчин и женщин. Оно схоже с тем, где Филдинг купил дом морского капитана. Места злодеяний становятся парками. Только Висельный холм отвратителен и ужасен, как и должно быть. Открытое, разоренное ветром, бесплодное поле. Камни, сорняки да клочья грубой травы. Там ничего не растет.

Такие мысли как солнечные вспышки, контролировать их я не в состоянии. Бентон трогает меня за локоть, потом крепко его сжимает. Мы пересекаем закончившуюся тупиком улицу, превратившуюся в паркинг для служебных автомобилей, некоторые из которых украшены эмблемой Салема, товарным знаком города — силуэтом ведьмы на метле. Возле дома, у задней двери, белый фургон ЦСЭ, на котором Марино приехал сюда, пока я была в прозекторской и не представляла, что происходит здесь, в тридцати милях к северо-востоку. Задняя дверца фургона открыта. Марино там, внутри, на нем зеленые резиновые сапоги, ярко-желтый шлем-каска и такого же цвета защитный костюм, которым мы пользуемся в случае биологической и химической угрозы.

Змеящиеся по стальному полу кабели спускаются из фургона, ползут по заледенелой дорожке и исчезают в каменной пристройке, бывшей уютным и милым коттеджем до тех пор, пока Филдинг не превратил его в застывшую под серой коркой льда строительную площадку с голыми фундаментными блоками. За капитанским домом открывается удручающая картина: рассыпанный цемент, кирпичи, бревна, ржавеющие инструменты, кровельная дранка, герметики и гвозди, повсюду гвозди. Ветер треплет кусок черного брезента, которым прикрыта брошенная тачка, и растянутую по периметру желтую оградительную ленту.

— Бензина здесь много, еще на сто двадцать минут работы, — сообщает Марино.

Речь идет о вспомогательной силовой установке, обеспечивающей работу электрической системы фургона при выключенном двигателе.

— Если, конечно, подачу не восстановят. Может, нам еще и повезет. Говорят, на Дерби-стрит много деревьев повалило, из-за них и сбой. Да вы и сами, наверное, видели, когда ехали сюда. С другой стороны, если даже свет и дадут, легче от этого не станет. — Он кивает в сторону пристройки. — Там нет отопления. Холодрыга, жуть! Сначала вроде ничего, а потом до костей пробирает. — Марино внутри фургона, а мы с Бентоном стоим на ветру. Я поднимаю воротник куртки. — Примерно то же самое, что в нашем холодильнике, если просидеть там несколько часов.

Как будто я никогда не работала в плохую погоду и незнакома с нашим холодильником.

— Не все, конечно, так уж плохо, — продолжает Марино. — Когда отрубается электричество, а в этих краях такое случается, и у тебя нет генератора…

Другими словами, у Филдинга генератора не было.

— Остановка холодильника — большие убытки. Включить обогреватель на полную — значит уничтожить ДНК, и тогда мы не узнаем, от кого он получал эту дрянь. Думаешь, такое возможно? — спрашивает он.

— Не уверена, что…

— Что мы их не идентифицируем. — Марино говорит, не умолкая, как будто все то время, что мы не виделись, он только и делал, что пил кофе. Глаза у него покраснели, взгляд остекленевший. — Думаешь, такое возможно?

— Нет, — отвечаю я. — Не думаю, что такое возможно. Но полагаю, мы все выясним.

— Значит, ты не думаешь, что это без толку.

— Боже, — вздыхает Бентон. — Я бы и без этого прекрасно обошелся. И черт бы тебя побрал с этими пищевыми аналогиями.

— Нам ведь немного и надо, — напоминаю я Марино. Для получения профиля ДНК достаточно трех человеческих клеток. Все будет в порядке, если сохранилось хотя бы несколько.

— Ладно, постараемся. — Марино обращается исключительно ко мне, как будто Бентона здесь и нет вовсе, как будто он сам здесь главный и не нуждается в напоминаниях о моем муже, то ли бывшем, то ли не бывшем фэбээровце. — Я к тому, а что, если б это был твой сын?

— Согласна, идентифицировать нужно всех, а потом и родственников оповестить, — отвечаю я.

— И если подумать как следует, то и с иском в суд обратиться, — рассуждает Марино. — Может, и не стоит никому ничего говорить. Нам ведь важно установить, откуда все пошло. Зачем сообщать семьям? Только банку с червями откроем.

— Полное разглашение, — иронически замечает Бентон, как будто и впрямь знает, что это такое. Потом смотрит на айфон, читает информацию на его экране и добавляет: — Потому что большинство уже, скорее всего, в курсе. Мы исходим из того, что Филдинг изначально договорился оплачивать предлагаемые им услуги авансом. И скрыть тут что-то невозможно.

— Но этого и не будет, — твердо заявляю я. — Мы не станем ничего скрывать. Точка.

— Ну, я так скажу. Думаю, нам действительно пора установить камеры слежения в холодильнике. Не только снаружи, в коридоре и некоторых помещениях. Но и в нем самом. — Марино говорит об этом так, словно всегда считал, что камеры должны стоять и в холодильнике, и даже в самом морозильнике. На самом же деле до сих пор ничего такого он не предлагал. — Вот только будут ли они там работать…

— А почему нет? Снаружи ведь работают, а на улице зимой температура часто пониже, чем в холодильнике. — Бентон пожимает плечами и на Марино почти не смотрит.

Тот же пребывает в возбужденном состоянии, явно наслаждаясь своей ролью в разворачивающейся драме. К тому же и Филдинг никогда ему не нравился. Весь его вид — одно большое НУ Я ЖЕ ГОВОРИЛ!

— Нет, это точно надо сделать, — обращается он ко мне. — Поставим камеры, и все, никакого дерьма. Чтобы никто не думал, что ему это сойдет с рук.

Я смотрю на выстроившуюся рядком обувь у входа в коттедж. Коттедж смерти. Коттедж семени. Некоторые копы называют его Маленьким магазинчиком ужасов[63].

— Камеры, — бормочет у меня за спиной Марино. — Вот стояли бы они в холодильнике, и все бы было у нас на пленке. Черт, а может, оно и к лучшему. Ты только представь, что такое уплывет на «ютуб». Как Филдинг вытворяет это все с мертвецами. Господи иисусе. Хотя в Довере наверняка камеры есть.

Он вручает нам желтые защитные костюмы, такие же, как и у него.

— В Довере камеры точно должны быть, да? Министерство обороны за такую идею двумя руками ухватится, а лучшего момента и не придумаешь, ведь так? В свете обстоятельств ничего лучше и быть не может, когда речь зайдет об усилении безопасности в таком месте, как наше…

До меня доходит, что Марино разговаривает со мной, но я не отвечаю. Что лежит в том ящике, в кузове? Эта мысль не дает мне покоя. В какой-то момент меня захлестывает жалость. Я стою, дрожа на ветру от холода, зажав под мышкой защитный костюм, в то время как Бентон уже натягивает свой.

Марино же продолжает свое, бодро и жизнерадостно, словно мы на карнавале:

— Я уже говорил, хорошо, что сейчас холодно. Даже не представляю, как бы мы работали в жаркий денек, при тридцати с лишним, как бывало в Ричмонде, когда воздух такой, что хоть отжимай, и даже листок не колышется. В смысле, какая ж свинья. Ты только на туалет не смотри — в последний раз смывали, должно быть, в ту пору, когда здесь ведьм сжигали…

— Их вешали, — слышу я собственный голос.

Марино пялится на меня с дурацким выражением лица. Нос и уши у него красные, каска на лысой голове, как крышка пожарного гидранта.

— Как он? — Я киваю в сторону ящика в кузове.

— Наша Анна — просто доктор Дулиттл[64]. Знаешь, она ведь поначалу хотела ветеринаром стать, а только потом в мадам Карри подалась.

Он так и говорит, «карри», словно о приправе, и сколько бы я его ни поправляла — Кюри, как химический элемент кюрий, названный в честь мадам Кюри, — все бесполезно.

— Я вот что тебе скажу. Хорошо, что тепло в доме отключали не больше чем на пять-шесть часов. У таких собак шерсти не больше, чем у меня. Закопался бедолага под тряпье на лежбище Филдинга, но все равно продрог. Трясся, как будто у него припадок. Понятно, перепугался до усрачки. Копы, фэбээровцы, все лезут, да еще в полном боевом облачении. К тому же, говорят, борзые не любят, когда их одних оставляют. У них это… как оно… синдром разлуки.

Он открывает ячейку и, даже не спрашивая про размер, подает мне сапоги.

— Откуда ты знаешь, что там было лежбище Джека?

— Там повсюду его дерьмо. Чье ж еще?

— Нам нужно точно все знать, — снова повторяю я. — Здесь его никто не видел и не слышал, соседей нет. Ты уверен, что он был здесь совсем один? Уверен, что ему никто не помогал?

— Кто? Кто, черт возьми, мог ему помогать вытворять такое? — Марино смотрит на меня, и я вижу по его крупному лицу, о чем он думает. Что я, когда речь заходит о Филдинге, не могу рассуждать здраво. И скорее всего, это понимает не только Марино.

— Исключать ничего нельзя, — отвечаю я и снова спрашиваю, как собака.

— В порядке. Анна его покормила. Принесла цыпленка с рисом из той греческой забегаловки на Бельмонте, постельку устроила поудобнее, обогрев включила. Там сейчас как в духовке. Ему там лучше, чем нам здесь. Хочешь познакомиться?

Марино передает нам толстые резиновые перчатки и одноразовые нитриловые. Бентон дует на пальцы, продолжая писать и читать сообщения. Наш с Марино разговор его, похоже, не интересует.

— Сначала займемся делом, — отвечаю я, чувствуя, что не смогу смотреть на брошенного пса, оставленного в темном, пустом, холодном доме, запертого здесь человеком, который убил его хозяина. По крайней мере, согласно общепринятой версии.

— Все как обычно. — Марино дает нам по ярко-желтой каске. — Вот туда, где те пластиковые лохани. — Он указывает на хлипкую дверь коттеджа. — За периметр выходить не стоит.

Рядом с тремя наполненными водой ванночками стоит бутылка с посудомоечной жидкостью и с десяток пар обуви, среди которых я узнаю армейские ботинки мужского размера. Ясно, что в группе работающих здесь следователей есть и кто-то из военных. Может быть, сам Бриггс.

Марино, наклонившись, проверяет дисплей вспомогательной силовой установки, потом спускается по металлическим ступенькам. Снег искрится, обледенелые голые деревья будто остекленели. Свисающие с веток длинные и острые сосульки напоминают гвозди и копья.

— Так что одевайся-ка поскорее, — торопит Марино, потому что Бентон уже уходит, по-прежнему занятый своим айфоном. Он совсем не обращает на нас внимания.

Мы с Марино направляемся к коттеджу. Идем медленно и осторожно, стараясь не поскользнуться. Повсюду мусор и грязь, убрать которые Филдинг так и не удосужился.

— Обувь оставь здесь, — говорит Марино, — а если куда надо, то лучше отойти в сторонку. Главное, сапоги сполоснуть. Дерьма тут хватает, так что растаскивать его не стоит. Что именно за дерьмо, точно пока не знаем, я к тому, что всякое может быть. Говорят, вирус СПИДа после смерти долго не живет, но на себе проверять не стоит.

— Что тут творилось? — Я разворачиваю защитный костюм, и ветер норовит вырвать его у меня из рук.

— Творилось такое, что боже упаси! Тебе точно не понравится. Да ведь оно тебя и не касается. — Марино сует свои большие замерзшие руки в фиолетовые перчатки.

— Я буду делать все, что полагается в таких случаях.

— Если захочешь к чему-то прикоснуться, то не забудь надеть толстые резиновые перчатки.

Так и хочется сказать ему что-нибудь резкое, напомнить, что я приехала сюда не только спектакль смотреть. Разумеется, я буду прикасаться ко всему, что вызовет мой интерес, а перед Марино отчитываться не собираюсь. Да, никто не хочет, чтобы я оказалась виноватой в том самом, в чем миссис Донахью обвинила Филдинга. И мне конфликтовать тоже не хочется. К тому же я в общем-то и не должна осматривать того, кто был моим подчиненным и с кем, если верить слухам, у меня когда-то был секс.

Непонятно только одно, почему мне все безразлично. Осталась лишь жалость к одинокому псу по кличке Сок, который спит сейчас на полотенцах в ящике нашего служебного фургона. Видеть пса я сейчас не хочу — боюсь, что сломаюсь. Что будет с ним дальше? В собачий приют отдавать точно нельзя. Я этого не допущу. Лучше всего было бы, если бы собаку забрал Лайам Зальц, но он живет в Англии, а доставить туда собаку можно только в грузовом отсеке самолета, чего я тоже не допущу. Бедное животное и без того натерпелось.

— Ты только поосторожней, — не умолкает Марино, как будто я какой-то новичок и не соображаю, что здесь происходит. — И чтоб знала, у нас тут мини-вэн бегает.

Знаю. Я сама об этом распорядилась. Бентон возвращается к машине, разговаривая на ходу по телефону. Обо мне он как будто забыл. Будто я здесь лишняя, посторонняя. Никому не помогаю, никого не интересую.

— Почти безостановочно. Тридцать или сорок образцов ДНК уже в работе, многие еще не оттаяли…

Я наклоняюсь и развязываю шнурки.

— Анна носится как черт. Вот уж не знал, что она такая лихачка. Думал, водит как старушка, но она такое на льду выписывала! Это что-то! — продолжает Марино. — Да и все тут пашут, как помощники Санты. Генерал говорит, что может вызвать подкрепление из Довера. Ты уже знаешь?

Я ничего не знаю и ничего не хочу. Я думаю только о том, что мне необходимо оценить ситуацию и самостоятельно принять решение.

— Это не твоя проблема, — говорю я Марино, развязывая другой шнурок. — Сама справлюсь.

— Лаборатория идентификации была бы не лишней. — Он произносит это как-то странно, и я бросаю взгляд на армейские ботинки возле ванночек с водой.

То, что Бриггс здесь, настроения не добавляет. К тому же он вполне мог прилететь из Довера не один.

— Кто с ним еще? — спрашиваю я, прислоняясь для равновесия к блочной стене. — Рокман или Прюитт?

— Полковник Прюитт.

Еще один армейский. Прюитт — директор лаборатории идентификации Вооруженных сил.

— Они прилетели вместе, — добавляет Марино.

Я их не просила, но им мое приглашение и не требуется. Генерала пригласил Марино, в чем сам и признался, когда мы разговаривали по телефону. Сказал, что позволил себе проявить инициативу и надеется, что я не стану возражать, тем более что Бриггс вроде как звонил, а ему никто не отвечал, и генерал каким-то образом попал на него. Бриггс расспросил о парне из Нортон’c-Вудс, и Марино рассказал ему об этом, а потом выложил и остальное. Сообщив эту новость, он выразил надежду, что я не стану возражать.

Я ответила, что очень даже стану, но что сделано, то сделано. Наверное, я повторила это несколько раз, пока разговаривала с ним из машины. Сказала, что он принимал решения, которых я бы никогда не приняла, и что я не могу управлять офисом в таких условиях. Было очевидно, что Бриггс прилетел именно из-за меня. Он здесь, потому что я наладить работу не могу, и если бы в ЦСЭ все было организовано так же, как в Гарварде или МТИ — чего от меня и ждали, — то никто бы сейчас здесь не мерз, потому и никакого места преступления не существовало бы.

Костюм жесткий, ворот трется о подбородок. Я натягиваю зеленые резиновые сапоги, и Марино отодвигает дверь. За ней, словно ковер, болтается толстый и широкий лист полупрозрачного пластика.

— Еще раз повторяю, что здесь распоряжаться буду я, — снова обращаюсь я к Марино. — И работать будем, как обычно.

— Как скажешь.

— Вот так и говорю.

Говорить так у меня есть полное право. Бриггс через закон не переступит и будет вынужден соблюдать установленный порядок. Плохо ли, хорошо ли, но это дело находится в сфере юрисдикции штата Массачусетс, где и произошло преступление.

— Я только к тому, что помощь лишней…

— Мне твое мнение известно, — резко обрываю я Марино.

— Послушай, никакого суда уже не будет, — говорит он. — Филдинг сэкономил штату чертову кучу денег.

20

Воздух тяжелый от запаха древесного дыма. Камин у дальней стены забит недогоревшими поленьями, над которыми кружит облачками серовато-белая зола, похожая на спряденную пауком завесу. Горело что-то чистое, вроде хлопчатобумажной скатерти или дорогой бумаги с низким содержанием древесной пульпы.

Тот, кто разводил огонь, оставил дымоход закрытым. Предполагается, что сделал это Филдинг, но зачем, никто толком объяснить не может. Разве что совсем тронулся рассудком или надеялся, что его Маленький магазинчик ужасов сгорит дотла. Но если что-то такое и замышлялось, то исполнение оказалось не на уровне. Мысленно я отмечаю стоящую в углу канистру и несколько банок с растворителем. Там же кучка тряпок и дрова. Учинить пожар при желании не составило бы труда, горючего материала предостаточно, так что разводить камин для этой цели Филдинг стал бы только в том случае, если бы уже и вовсе не мог соображать. Но возможно, огонь развели для какой-то иной цели, а не для того, чтобы уничтожить улики. И сделать это мог кто-то другой.

Оглядываюсь. Освещение неровное. На раздвижных стойках болтаются провода, на крючках висят лампочки в металлической сетке. На старой, поцарапанной, заляпанной краской скамейке разложены инструменты, дрели, кисточки, зажимы, тут же стоят пластиковые ведерки с фасонными гвоздями и отвертками. Рядом циркулярная пила, шлифовальный утюжок, токарный станок. На скамье и бетонном полу — металлическая стружка и пыль. Все грязное, со следами ржавчины, все открыто морскому воздуху. Лишь на окне прибитый гвоздями кусок пластика да приколоченные кое-как деревянные планки. Вторая дверь широко распахнута, и оттуда, точнее, из подвала, куда ведут ступеньки, доносятся голоса и другие звуки.

— Что собрали? — спрашиваю я, осматриваясь и вспоминая, что видела под микроскопом. Скорее всего, взятые на рабочем месте Филдинга образцы оказались бы мусором — волокнами, плесенью, грязью, останками насекомых.

— Посмотри хотя бы на металлическую стружку — есть свежая, еще без ржавчины, даже блестит, — отвечает Марино. — Образцы взяли и уже отправили в лабораторию. Может, попадется что-то похожее на то, что ты нашла в теле Илая Зальца.

— Его фамилия не Зальц, — в десятый, наверное, раз напоминаю я.

— Сравнят следы обработки, — продолжает Марино. — Но, по-моему, тут и думать нечего. Ясно, что все — дело рук Филдинга. Мы и коробку нашли.

Коробку, в которой прислали инжекторный нож.

— Пара использованных баллончиков из-под газа, запасные рукоятки, даже руководство по использованию. Полный комплект. Из компании сообщили, что Джек заказал все еще два года назад. Может, собирался с ним нырять. — Марино пожимает своими огромными плечами в желтом костюме. — Не знаю. Но убивать Илая он два года назад точно не планировал. К тому же Джек был тогда в Чикаго. Ты, конечно, спросишь, зачем ему WASP в Чикаго. — Марино идет по комнате в здоровенных зеленых сапогах, посматривая туда, где начинаются ступеньки в подвал. Наверное, ему интересно, что там говорят и что делают. — Если в Великих озерах и есть что-то, способное тебя убить, так это ртуть в рыбе.

— Все останется у нас. И коробка, и баллончики. Все у нас. — Я хочу знать, в какие лаборатории попадут образцы. Не хочу, чтобы Бриггс отправил их в Довер.

— Да, все у нас. Кроме ножа, что был в коробке. Его пока не нашли. Думаю, Джек избавился от него после того, как уколол Илая. Бросил с моста в реку или куда-то еще зашвырнул. Потому и не хотел, чтобы кто-то выезжал на место преступления. — Марино смотрит на меня налитыми кровью глазами, потом рассеянно оглядывается, как делают люди, уже не рассчитывающие обнаружить что-то новое. Он приехал сюда раньше, за несколько часов до меня.

— Что здесь? — Я опускаюсь на корточки перед камином, старым, сложенным из огнеупорных кирпичей, из которых, наверное, был сложен и сам дом. — Здесь искали? — Каска постоянно сползает на глаза, я снимаю ее и кладу на пол.

— А что такое? — Марино наблюдает за мной с того места, где стоит.

Я протягиваю руку к беловатой золе. Она легкая и поднимается от колыхания воздуха, и мои мысли как будто колышутся вместе с этими пылинками. Как сохранить то, что я вижу? Зола слишком хрупкая и легкая, чтобы собрать ее полностью, и я уже уверена, что знаю, что случилось в камине. Знаю если не все, то многое. Я уже видела это некоторое время назад, может быть, лет десять или даже больше. В наше время тоже сжигают документы, но они ведь другие. Другая печать, другая бумага — дешевая, с большим содержанием древесной пульпы, которая сгорает не полностью и оставляет черный тяжелый пепел. Продукты сгорания бумаги из хлопчатобумажного сырья выглядят совершенно иначе, и мне сразу вспоминается письмо Эрики Донахью, которое она, по ее утверждению, никогда и не писала.

— Полагаю, — обращаюсь я к Марино, — камин следует накрыть, причем осторожно, чтобы сохранить золу. Потом сфотографируем, и тогда уже можно будет ворошить. Давай так и сделаем. А образцы соберем в банки.

Он подходит ближе.

— А зачем?

На самом деле Марино имеет в виду другое: почему я веду себя как эксперт-криминалист. Мой ответ — если бы я потрудилась ответить, чего в данном случае не будет, — прозвучал бы так: кому-то же надо.

— Сделаем все так, как следует, как делаем всегда и как умеем. — Я встречаю его пристальный взгляд и отвожу глаза не сразу, пытаясь внушить ему, что ничего еще не закончено. И пусть думают что хотят, — наплевать. Ничего не закончено, пока я все не осмотрю и не проведу исследования.

— Посмотрим, что тут у нас. — Марино опускается на корточки рядом со мной. Наши костюмы шуршат, а их запах напоминает запах новой занавески для душа.

— Здесь отпечатались знаки. — Я снова протягиваю руку, и зола начинает шевелиться.

— Ну вот, теперь и ты ясновидящая. Открывай лавочку. Раз уж читаешь по пеплу…

— Ты и сам можешь это сделать. Когда сгорает дорогая бумага, она сгорает чисто, и зола получается белая. Если на бумаге печатали что-то, чернильные знаки могли сохраниться. Мы ведь такое и раньше видели. Просто давно с этим не встречались. Видишь, на что я показываю? — Воздух колышется, и зола вместе с ним. — Здесь же часть тиснения, той шапки, что на письме миссис Донахью. Указан город Бостон и часть почтового кода. Того самого кода, что был на письме, полученном от Эрики, хотя она и утверждает, что ничего не писала, а машинка из ее дома исчезла.

— Здесь есть машинка. Зеленая, старая, переносная. На обеденном столе. — Марино поднимается на полусогнутых ногах, как будто у него болят колени.

— Зеленая печатная машинка? Здесь?

— Я думал, Бентон сказал.

— Наверное, времени не хватило. За час ведь всего не расскажешь.

— Ладно, не злись. Не мог, наверное. Ты не поверишь, какое там, за дверью, дерьмо. Можно подумать, как перебрался сюда, так ни разу за собой и не убирал. Везде какие-то коробки. Настоящая свалка.

— Сомневаюсь, что у него была печатная машинка. Сомневаюсь, что она принадлежала Филдингу.

— Если только он не сговорился с этим парнишкой, Донахью. Отсюда и все это дерьмо.

— Если верить матери, Джонни симпатий к Филдингу не питал. А если так, то откуда бы машинке миссис Донахью здесь взяться?

— Если это ее машинка. Мы же пока не знаем. И не забывай про наркотики. Джонни определенно на них подсел, когда начал ходить на занятия по тхеквондо. Один да один будет два, так?

— Это мы скоро узнаем. Конверты? Бумага?

— Не попадалось.

— Похоже, все здесь. — Я указываю взглядом на камин, в котором сгорела, по крайней мере, часть бумаг миссис Донахью. А может быть, и все, что осталось после того, как она написала мне письмо, от которого теперь открещивается.

— Послушай… — Марино не договаривает, и в этом уже нет необходимости. Я знаю, что он хотел сказать. Марино собирался напомнить, что я не могу судить о Филдинге объективно. Потому что у нас что-то было. Марино ведь и сам многое видел и помнит, каким был Филдинг в те далекие уже дни, когда работал со мной в Ричмонде и был не только моим коллегой и протеже, но и, по мнению многих, чем-то большим.

— Это здесь так и было? — спрашиваю я, указывая на катушку широкой клейкой ленты, которая лежит на скамейке.

— Ну да. Конечно. — Марино открывает кейс и достает пакетик для вещдоков, чтобы сопоставить потом край ленты с ее полоской на конверте. — Ты все-таки расскажи. Как он мог ее достать и зачем она ему понадобилась.

Ему, то есть Филдингу. Как Джек раздобыл печатную машинку Эрики Донахью и для чего написал письмо якобы от ее имени, а затем и позаботился о том, чтобы его лично мне вручил водитель, который обычно обслуживал солидные мероприятия, вроде бар-мицвы[65] и свадеб. Мог ли он получить машинку, бумагу и конверт от Джонни? Если так, то почему Джонни так поступил? Может быть, Филдинг манипулировал пареньком? Заманивал в ловушку?

— Подставить хотел мальчишку, — говорит Марино, отвечая на собственный вопрос и повторяя мою мысль, от которой я сама уже готова отказаться. — Бентона бы спросить.

Но Бентона рядом нет и не видно. Он где-то разговаривает по телефону, советуется со своими коллегами, может быть, с агентом по фамилии Дуглас. Меня это беспокоит, и я лишь надеюсь, что мое беспокойство — обычная, здоровая паранойя и что веских причин для тревоги нет, а со спецагентом Дуглас у моего мужа исключительно деловые отношения. Надеюсь, та, вторая, чашка кофе на заднем сиденье внедорожника не принадлежала Бентону, что он не катался с ней, пока я сидела в Довере и еще раньше, когда меня посылали в Вашингтон. Я теперь не только плохой руководитель, но еще и плохая жена. Все вокруг рассыпается. Всему конец. Чувство такое, будто здесь умерла я сама, будто та жизнь, которую я знала, не выдержала моего отсутствия и тихо скончалась, и вот теперь мне приходится вести расследование, чтобы установить, что же все-таки меня прикончило.

— Вот что нам сейчас нужно, — говорю я Марино. — Полагаю, к машинке никто не прикасался. Это ведь «оливетти»? Или мы еще этого не знаем?

— Вообще-то мы все здесь были заняты, — ворчливо отвечает Марино, давая понять, что у полиции есть дела поважнее какой-то печатной машинки. — Нашли, как ты уже знаешь, собаку. Осмотрели спальню. Похоже, Джек там и ночевал, когда приезжал. И там же, наверное, все и произошло. Машинка в футляре, стоит на столе в столовой. Я только поднял крышку, посмотрел, что внутри.

— Возьми с клавиш мазки на ДНК, потом упакуй и отправь в лабораторию. Мазки передай следующим же рейсом. Их нужно проанализировать в первую очередь, и они скажут, кто написал то самое письмо.

— Думаю, мы оба уже знаем.

— Машинку проверить на совпадение с письмом по курсиву. Потом сравним эту клейкую ленту с тем, что у нас есть, — по линии обрыва. С нее тоже взять мазок на ДНК, снять, если есть, отпечатки. Не удивлюсь, если все укажет на Донахью.

— Почему?

— Потому что подставляют их сына.

— Вот уж не думал, что Джек такой сообразительный.

— Я не сказала, что он кого-то подставлял, — отвечаю я ровным, бесстрастным голосом. — Профиль его ДНК и отпечатки у нас есть, как и всех остальных сотрудников. Так что с ним проблем не будет. Вопрос в том, есть ли что-то еще. Найдем ли мы ДНК более чем от одного источника? Скорее всего, да. Все сразу же прокатаем через CODIS.

— Ладно. Раз уж ты так хочешь.

— Это нужно сделать незамедлительно. Где Джек, нам известно. А вот вовлечен ли во все это кто-то еще? Например, Донахью? Нельзя терять ни минуты.

— Ладно, док. Как скажешь, — говорит Марино, и я без труда читаю его мысли.

Это дом Джека Филдинга. Его Коттедж смерти, его Маленький магазинчик ужасов. Чего еще суетиться? Но высказывать мысли вслух Марино не спешит. Он предполагает, что я просто не желаю принять очевидное. Льщу себя безумной надеждой, что Филдинг никого не убивал, что его собственностью кто-то воспользовался, а сам Джек — лишь жертва, а не монстр, как все теперь считают.

— Мы не знаем, бывала ли здесь его семья, — терпеливо и сдержанно, но сухо напоминаю я Марино. — Жена, две девочки. Мы не знаем, кто здесь бывал и кто что трогал.

— Вряд ли они приезжали из Чикаго, чтобы побывать на этой свалке.

— Когда они уехали из Конкорда? — Семья Джека жила там, вместе с ним, в арендованном доме, найти который помогла ему я.

— Прошлой осенью. Все сходится. — У Марино завелось еще одно предположение. — Футболист и все, что случилось после того, как семья вернулась в Чикаго, а он перебрался сюда, купил этот домик и жил тут, как бродяга. Мог бы, по крайней мере, написать тебе, признаться, что жизнь в личном плане не удалась, а семья сбежала в Чикаго.

— Он ничего мне не сказал. И очень жаль.

— Да. Только не говори, что это я должен был сделать. — Марино упаковывает катушку с клейкой лентой. — В чужие дела не лезу. И начинать карьеру с того, чтобы закладывать коллег, — это не мое. Идея пригласить Филдинга принадлежит тебе, хоть ты и должна была понимать, что он, как всегда, облажается.

— Хочешь сказать, что этого следовало ожидать? — Я смотрю в налитые кровью глаза Марино.

— Надень каску, прежде чем спускаться. Дерьма там хватает, с потолка всякая гадость свисает… как гирлянды рождественские. Я пройдусь до фургона. Знаю, тебе минутка-другая не помешает.

Я подтягиваю ремешок каски, понимая, что Марино не хочет спускаться со мной в подвал не из-за того, что мне потребуется какое-то время, чтобы прийти в себя и побыть одной, без него. Особенной чувствительностью Марино не отличается. Просто он убедил себя, что так надо. Но я, слыша, как он обмывает сапоги в ванне с водой и медленно уходит, представляю совсем другую картину. Дело не в тех малоприятных телесных жидкостях, что оттаяли и растеклись по полу подвала, и не в страхе Марино перед вирусами гепатита, ВИЧ или бог знает чего, а в том, как эти жидкости туда попали. Обмывая в ванной сапоги, он пытается очиститься от чувства вины.

Марино не видел, как Филдинг это делает, и теперь перед ним возникла проблема. Как я объяснила Бентону, пока мы ехали сюда, а потом рассказала по телефону и Марино, изъятие семенной жидкости мало чем отличается от обычной вазэктомии, за исключением того, что с мертвым эту процедуру провести легче, чем с живым, быстрее и проще. Причины очевидны — не требуется местная анестезия, не приходится думать о том, как чувствует себя пациент, не испытывает ли он каких-то неудобств.

Все, что требовалось от Филдинга, — это сделать небольшую пункцию на мошонке и ввести иглу в семяпроводящий проток, чтобы откачать сперму. Минутное дело. Скорее всего, он забирал семя не во время вскрытия, а еще раньше, в холодильнике, когда рядом никого не было. Потому, наверное, он и кровотечение у человека из Нортон’c-Вудс заметил раньше других. В понедельник явился пораньше на работу, прошел в холодильник, пока там было пусто, и вот тогда-то заметил на поддоне, под мешком, кровь. Вышел, поднялся к себе и вызвал Олли и Анну.

Если кто-то и должен был что-то заметить за те шесть месяцев, что я была в Довере, то только Анна. Об этом я Марино и сказала. Может, она и не замечала, а может, догадывалась, но молчала. Теперь мы знаем, судя по тому, что обнаружилось в морозильнике в подвале и что вылилось на пол, что Филдинг отобрал сперму по меньшей мере у сотни пациентов, и это принесло бы ему сотню тысяч долларов — в зависимости от назначаемой цены. Возможно, масштаб был больше, и богатым семьям цена выставлялась более высокая. Жидкое золото — так называют копы сперму. А Филдинг торговал ею на созданном им самим черном рынке. Я постоянно думаю, почему он выбрал Илая, и не нахожу ответа на этот вопрос. Возможно, мы никогда этого не узнаем.

Так или иначе, но, когда вчера утром Филдинг вошел в холодильник, там находилось лишь одно пригодное для экстракции спермы свежее мужское тело. Тело Илая Гольдмана. Другой мужчина был постарше, и покупателей на его семенную жидкость наверняка бы не нашлось. Третьей была женщина. Если Филдинг и впрямь, пойдя на немалый риск, убил Илая Гольдмана инжекторным ножом, значит, потенциальный покупатель у него уже был. Но кто? Ведь, продавая сперму Илая, Филдинг практически сознавался в убийстве.

Меня не отпускает мысль, что Джек не знал, кто тот мужчина в Нортон’c-Вудс, о смерти которого его известили в воскресенье. Он не поехал на место преступления, не проявил ни малейшего интереса и, возможно, не имел на то никаких причин. Он ни о чем не подозревал, пока не вошел в холодильник, где и узнал Илая Гольдмана, с которым уже пересекался раньше. Возможно, в связи с наркотиками или по поводу пистолета. Может быть, Филдинг подарил или продал Илаю «глок». Кто-то же это сделал. Наркотики, пистолет, возможно, что-то еще. Вот бы заглянуть в мысли Филдинга, когда он вошел в холодильник вчера, в начале восьмого утра. Тогда бы я знала. Тогда бы я знала все.

Я отвожу лампочку, чтобы не удариться о нее каской, и спускаюсь по каменным ступенькам в неудобном желтом костюме и больших резиновых сапогах.

По спине ползет холодный пот. Я с тревогой думаю о Бриггсе и предстоящей встрече с ним, а еще беспокоюсь о собаке по кличке Сок. Беспокоюсь обо всем, о чем только можно беспокоиться, потому что не могу думать о том, что предстоит мне увидеть. Но так оно и лучше, и, как бы я ни жаловалась на Марино, он поступил правильно. Я бы не хотела, чтобы тело Филдинга отправили в ЦСЭ, не хотела бы увидеть его в мешке на стальной каталке или на поддоне в морге. Марино хорошо меня знает и прекрасно понимает, что, если решение оставить за мной, я потребую показать Филдинга таким, каким он был, когда умер. Я непременно должна убедиться в том, что сделанные Бриггсом выводы совпадают с моими. Это относится и к причине, и к роду смерти[66].

Подвал каменный, с побеленными стенами, сводчатым потолком и без окон. Народу здесь слишком много, все одеты примерно так же, как и я, в желтые защитные костюмы, на всех каски, на руках — черные резиновые перчатки, на ногах — зеленые сапоги. Лица у некоторых скрыты под защитными щитками и хирургическими масками. Я узнаю троих своих подчиненных из лаборатории ДНК. Они берут мазки с каменного пола, усеянного осколками разбившихся стеклянных пробирок с черными пластиковыми пробками. Неподалеку обогреватель, о котором упоминал Марино, и стальной криогенный морозильник той же марки, что и у нас, — для хранения биологических образцов.

Дверца морозильника распахнута, на полочках ничего нет — кто-то, вероятно Филдинг, разбил содержимое о каменный пол, а потом включил обогреватель. Замечаю на некоторых осколках обрывки ярлычков. Если не считать стекла, пол чистый. Стены покрыты чем-то матовым, вроде грунтовки. Подвал напоминает переделанный в лабораторию погреб винодела — стальная раковина, стальной стол, штативы для пробирок, большие стальные емкости для жидкого азота. Есть еще металлический стол и несколько стульев, один из которых выдвинут, как будто на нем только что сидели. Я смотрю на стул, ищу кровь, но ничего не нахожу.

Стол накрыт белой оберточной бумагой, и на нем лежат ярко-голубые длинные криоперчатки, ампулы, ручки-пятновыводители, длинные пробки, измерительные штанги. Под столом несколько белых картонных ящиков с надписью «криокуб» для алюминиевых контейнеров, используемых при транспортировке биологических образцов. Температура минус 150 в таких контейнерах может сохраняться на протяжении пяти дней. Можно перевозить и замороженную сперму, поэтому второе их название — «семенной танк». Они особенно популярны у заводчиков скота.

Можно только предполагать, что оборудование и материалы для своего нелегального бизнеса Филдинг получал через ЦСЭ, вынося необходимое под покровом ночи мимо бдительной охраны или же указывая в заказах другой адрес получателя. Не исключено, что-то приходило прямиком сюда, в домик на берегу. Пока я складываю кусочки мозаики, сам Филдинг находится рядом, лежит под синей простыней на чистом каменном полу. Под головой у него, насколько можно судить, большая лужа крови. Кровь уже разделяется и свертывается, но процесс разложения замедлился из-за низкой температуры в подвале. Холодно здесь так, что можно видеть парок от собственного дыхания.

Вспыхивает и гаснет фотовспышка. Кто-то широкоплечий в желтом костюме фотографирует угол подвала с установленной желтой треногой. Насколько я могу судить, электрооптическая дальномерная система уже выполнила свою работу, записав координаты каждой мелочи, включая и то, что фотографирует полковник Прюитт, — почерневший участок стены над полом. Поймав мой взгляд, Прюитт опускает камеру. Я подхожу к омерзительному черному пятну и улавливаю запах смерти, тяжелый, едкий, густой запах крови, пролившейся и высыхавшей на протяжении месяцев в этом не знающем солнца, холодном подвале. Я чувствую плесень. Чувствую пыль. Замечаю клочья старого грязного ковра и куски фанеры у дальней стены. Судя по пыли и грязи на белом полу, ковер и фанеру принесли сюда не так уж и давно.

К стене, на высоте моей головы, прикручены якорные скобы, напоминающие те, что используют в подъемниках. Веревки, шприцы для смазки, крепления, тележки, захватные крюки, вертлюг с кольцами на потолке… Оглядывая все это, я понимаю, что Филдинг создал здесь механизм для перемещения тяжелых емкостей с жидким азотом, и в какой-то момент, когда он занялся своим нелегальным бизнесом, вся эта система обратилась против своего создателя.

— Насколько я смог понять, пользовались колуном — отсюда и сила удара, и резаные повреждения, — говорит Прюитт вместо приветствия, как будто наша встреча здесь в порядке вещей, обычное продолжение того, что было в Довере. — По сути, кувалда с одной стороны и что острое, вроде ледоруба, с другой. Плюс длинная рукоять. Лежала под ковром, вместе со спортивной курткой бостонского колледжа, кроссовками и другой одеждой. Предположительно, все принадлежало Уолли Джеймисону. Здесь все этим было накрыто. — Он показывает на ковер и фанеру, и я понимаю, что ими прикрывали место преступления. — Вещи, включая, разумеется, и колун, уже отправили в вашу лабораторию. Вы орудие убийства не видели? — спрашивает он.

— Нет.

— Представляю, что бы я почувствовал, если бы ко мне с таким заявились. Господи. Сразу Лиззи Борден[67] вспоминается. Да еще окровавленные веревки болтаются. — Он указывает на привинченные к стене кольца, почерневшие от старой, давно высохшей крови, и я почти ощущаю запах страха, невообразимого ужаса, который испытал тот футболист, замученный и убитый на Хеллоуин.

— Почему он все это не убрал? — Я задаю первый пришедший в голову вопрос. Подвал выглядит так, как будто в нем и не прибирались после жестокого, садистского убийства Уолли Джеймисона.

— Выбрал путь наименьшего сопротивления. Забросал тряпками и фанерой и махнул рукой. Поэтому здесь столько грязи и прочей дряни. Такое впечатление, что после убийства он даже ничего не помыл. Собрал в кучу и сдвинул к стене — вот и все.

— Не понимаю, почему он ничего не вымыл, — повторяю я. — Ведь прошло три месяца. Оставил все как есть. Странно…

— По одной версии, это его возбуждало. Есть такие люди, они что-то фотографируют и снимают, а потом дома как бы продолжают делать то же самое. Филдинг каждый день возвращался сюда, зная, что его здесь ждет, и от этого получал кайф.

Он или кто-то другой. Джек не мог получать кайф от вида крови. Его даже на вскрытии иногда тошнило. Бентон скажет, что это все наркотики. И остальные тоже так скажут. Может быть, так оно и есть. Филдинг изменился, стал другим — этого я отрицать не могу.

— Наши специалисты могут вам помочь, — говорит Прюитт, глядя на меня через пластиковый щиток, который постоянно запотевает от дыхания. Живые карие глаза смотрят дружелюбно, но в них заметно беспокойство. Чувствует ли он то же, что и я? Чувствует ли, что здесь что-то не так? Может быть, глядя на почерневшую стену с привинченными к ней якорными скобами, он задается тем же вопросом, что и я.

Почему Джек это сделал?

Экстракция семени для продажи безутешным семьям — дело почти понятное. Можно, конечно, обвинять его в жадности и стремлении к наживе. Но он мог пойти на это и по другой причине: он чувствовал свое могущество каждый раз, когда возвращал жизнь взамен отобранной. Но я вспоминаю фотографии и видеозаписи изуродованного тела Уолли Джеймисона и те мысли, что пришли ко мне тогда. Его убийство называли преступлением на сексуальной и эмоциональной почве, как будто тот, кто набросился на парня со страшным оружием, питал к нему какие-то чувства. Разве что так можно сказать о ярости, утихшей лишь после того, как на теле футболиста не осталось живого места. А потом убитого отвезли на катере, может быть на боте Филдинга, в бухту и сбросили в воду у пункта береговой охраны — акт, по мнению Бентона, дерзкий и вызывающий в отношении правоохранительных органов. И тоже плохо совместимый с характером Филдинга, которому просто не хватило бы смелости сыграть такую роль.

— Спасибо. Давайте посмотрим, что еще нужно, — говорю я Прюитту.

— Нужно только ДНК. У нас уже сотни образцов, которые требуется связать с донорами.

— Знаю. Работа предстоит огромная и закончится еще не скоро, потому что мы не знаем всего, что здесь произошло. Нам известно о содержимом морозильника, известно об убийстве студента Бостонского колледжа Уолли Джеймисона. — Я называю имя, и он как будто встает передо мной — крепкий, с решительным подбородком, черноволосый, с ясными голубыми глазами. — Вы когда сюда попали?

— Мы с Джоном прилетели рано, а сюда приехали часов семь назад.

Я не спрашиваю, где Бриггс сейчас.

— Он провел внешний осмотр и передаст материалы, когда вы будете готовы, — добавляет Прюитт.

— И до вас никто ничего не трогал?

Тело Филдинга обнаружили в начале четвертого ночи. По крайней мере, мне так сказали.

— Когда мы приехали, он лежал так же, как и сейчас. И накрыт был так же. Пистолета здесь нет. ФБР восстановило спиленный номер, и «глок» отправили в вашу лабораторию.

Об этом мне уже говорил Бентон.

— Я узнала обо всем совсем недавно. По дороге сюда.

— Послушайте, будь я здесь в три ночи, конечно… — Прюитт говорит, что он сразу же поставил бы меня в известность. — Но ФБР хотело сделать все по-тихому, потому что никто не знал, есть ли у него сообщники или он волк-одиночка. — То есть Филдинг — волк-одиночка. — Сыграли роль и другие факторы. Доктор Зальц, парламентарий и так далее. Терроризм.

— Да. Только здесь не тот терроризм, которого опасается Бюро. Здесь что-то личное. Разве вы не чувствуете? Сами что об этом думаете?

— Когда тело обнаружили, его никто не трогал. — Высказывать свое мнение Прюитт явно не хочет. — Я точно знаю, что температура тела была такая же, как и в подвале, но об этом вам лучше с Джоном поговорить.

— В три часа ночи тело и воздух были одной температуры?

— Да, где-то от плюс четырех до плюс пяти. Потом немного поднялась, когда народ собрался. Повторяю, детали вам лучше узнать у Джона.

Прюитт смотрит на покрытую синей простыней кучку у противоположной стены подвала, около морозильника и растекшихся по полу жидкостей. Следователи в наколенниках собирают осколки, кладут каждый в отдельный конверт и надписывают. Я не хочу делать расчеты, пока не проверила тело, но то, что уже услышала, только подкрепляет мои подозрения. Здесь что-то не так.

21

На белой стене, примерно в шести футах над каменным полом, виднеется уродливое темное пятно — по всей видимости, след головы и шеи Уолли Джеймисона, в том месте, где его, заковав в цепи, избили и искромсали до смерти. От самого большого пятна в стороны разлетелось целое созвездие мелких точек, крошечных черных отметин. При ближайшем рассмотрении они оказываются слегка удлиненными и располагаются под углом. Так разлетается только кровь от оружия, которое раз за разом с размаху соприкасается с человеческой плотью. Я тотчас представляю себе колун, который упоминал Прюитт, и соглашаюсь с ним. Боже, какая кошмарная смерть! И тут же на ум приходит инжекторный нож. Еще одно не менее отвратительное оружие. Садисты.

— Наверное, у него была какая-то система, позволявшая отслеживать образцы, — говорю я Прюитту, глядя, как следователи в ярких желтых комбинезонах на четвереньках ползают по полу. Некоторых из них я не знаю. Может, это Сент-Илэр из Салема, может, Лестер Лоулесс из Кембриджа. Я точно не знаю, кто здесь сейчас. Очевидно одно: ФБР работает вместе со специальной оперативной группой, в которую входят следователи из разных отделов, члены Северо-Восточного Массачусетского совета по поддержанию законности и правопорядка.

— Если он торговал спермой, то, скорее всего, каким-то образом регистрировал образцы. — Я обращаю внимание Прюитта на этикетки, прилепившиеся к разбросанным по полу осколкам стекла. — Такая информация помогла бы нам с идентификацией, пусть даже первичной.

— Я знаю, что этим занимается Марино. У него выделен отдельный человек, который проверяет всех возможных доноров из молодых мужчин. Особенно если вскрытия проводил сам Филдинг.

— При всем уважении хочу заметить: это все-таки мое направление, а не Марино.

Я слышу в собственном голосе плохо скрытое раздражение, но, сказать по правде, этот самозванец, Пит Марино, сидит у меня в печенках. Мне уже не раз намекали, что именно он руководит моим центром.

— Журнал регистрации мы еще не нашли, — говорит Прюитт. — Но Фаринелли уже колдует с его ноутбуком. Правда, не думаю, что она так уж сильно продвинулась. Лэптоп сдох точно так же, как и его владелец. Что ж, будем надеяться, журнал все же найдется.

Мне всегда казалось странным, что следователи называют мою племянницу по фамилии. Люси, должно быть, где-то рядом, в доме, где нет ни света, ни отопления, если, конечно, подача энергии уже не возобновилась. И тут же понимаю, что определить этого не смогу, поскольку мы здесь пользуемся аварийным генератором. Я подхожу к открытому ящику с инструментами у основания лестницы и, взяв оттуда фонарик, возвращаюсь к стене, направляя луч света на следы крови. Что они расскажут мне, прежде чем я взгляну на моего заместителя, работавшего в своем Коттедже смерти? «Мой зам, волк-одиночка», — скептически думаю я, чувствуя, как во мне нарастает злость на полицию, ФБР и всех, кто прибыл сюда раньше меня.

Под самым темным пятном на белой стене есть еще одно, на белом полу; мириады мелких капель, слившихся в лужу, которая, насколько я могу судить, есть не что иное, как кровь, почти черная и уже запекшаяся. Большая ее часть пропитала собой пористый каменный пол.

Некоторые капли по краям большого пятна почти идеально круглые, если не считать небольших искажений, возникших по причине неровности пола. Это следы кровотечения жертвы. Другие пятна размазанные, возможно, это сделал нападавший, когда наступил на них или тащил через них кого-то, пока они еще были свежими. Или же волок ковер или куски фанеры.

Единственные пятна, указывающие направление, разбросаны на стене и потолке — черные и продолговатые или в форме слезы, из чего я делаю вывод, что их причиной были повторяющиеся удары по жертве каким-то тяжелым предметом.

Судя по разлету капель, бедняга находился в вертикальном положении и был прикован к стене. Единственное, чего я не могу определить, — это время нанесения удара, оказавшегося роковым. Произошло ли это в самом начале или позже? Вообще-то чем раньше, тем лучше, думаю я, представляя эту жуткую картину: страдания и ужас несчастного. Я хочу надеяться, что мучился он недолго, что артерия лопнула уже в самом начале, по всей видимости сонная, с левой стороны шеи. Отчетливо выраженная волновая картина подтверждает мою догадку: кровь изливалась ритмично, соответствуя такту биения сердца. Мне тотчас вспомнились фотографии — глубокие раны на шее.

Получив такое ранение, Уолли Джеймисон прожил считаные минуты. Сколько же еще длилось истязание, сколько раз орудие убийства обрушивалось на парня после того, как он уже испустил дух? Откуда эта слепая ярость? И какая связь могла существовать между Уолли Джеймисоном и Джеком Филдингом?

Вряд ли дело ограничивалось тем, что они посещали один и тот же спортзал. Уолли не относился к числу любителей боевых искусств и, насколько мне известно, не был лично знаком ни с Джонни Донахью, ни с Илаем Гольдманом, ни с Марком Бишопом. Он не работал и не проходил практику в «Отуоле» и, похоже, не имел никакого отношения ни к робототехнике, ни к технике вообще. Про Уолли Джеймисона известно лишь одно: он родом из Флориды, в колледже изучал историю, как футболист пользовался популярностью у девушек, был любителем вечеринок и вообще считался дамским угодником. Я не вижу ни единой причины, почему Филдинг мог быть знаком с этим парнем, если только их не соединила случайная встреча — в спортзале, по поводу наркотиков или из-за того самого гормонального коктейля, о котором упомянул Бентон.

Токсикологический анализ показал отсутствие в крови у Уолли Джеймисона как незаконных, так и легальных препаратов, а также алкоголя. С другой стороны, мы, как правило, не делаем анализов на стероиды, если только не подозреваем, что они могут являться причиной смерти. Но смерть Уолли Джеймисона явно не из этого разряда. И у нас нет оснований полагать, что его убили стероиды. По крайней мере, прямой взаимосвязи не прослеживается. Но даже если она и есть, то теперь уже поздно. Нам не получить образец его мочи, хотя мы могли бы провести анализ волос, где обычно накапливаются молекулы разных веществ, в том числе и стероидов. С другой стороны, достоверность такого анализа была бы невероятно мала, и тем более он ничего не скажет о том, получал ли Уолли стероиды от Филдинга, знал ли он его и стал ли его жертвой. Но почему бы и не попробовать? Я готова, потому что, обводя взглядом подвал и видя накрытое простыней тело Филдинга, хочу знать, почему он это сделал. Хочу знать правду и никогда не удовлетворюсь ответом вроде того, что он свихнулся. Это не объяснение. Это не ответ.

Я возвращаюсь к ящику, беру пару наколенников, надеваю и, опустившись на пол рядом с голубой простыней, оттягиваю в сторону край, чтобы посмотреть на лицо Джека Филдинга. Я не готова к тому, что видят мои глаза. Ничего живого, ничего вибрирующего, трепещущего не осталось. Он как будто спит, хотя на вид и не совсем здоров. Как будто болезнь наложила на него неизгладимый отпечаток. Я лихорадочно подмечаю детали. Жесткие пряди волос, которые он мазал гелем, чтобы скрыть лысину. Красные пятна на бледном, одутловатом лице. Я оттягиваю пластик дальше, и он шелестит в моих руках. Присаживаюсь на корточки и осматриваю тело целиком. Мое внимание привлекают намазанные гелем рыжеватые волосы, редеющие на темени и местами выпавшие вообще, и кровь, запекшаяся вокруг уха и собравшаяся в лужу под головой.

Я представляю, как Филдинг приставляет дуло к левому уху и нажимает на спусковой крючок. Я пытаюсь проникнуть в его сознание, пытаюсь представить его последние мысли. Зачем он это сделал? Почему стрелял в ухо? Обычно самоубийцы стреляют в висок. И почему в левое ухо, а не в правое? Филдинг ведь был правша. Я, помнится, дразнила его за «патологическое праворучие», потому что левой рукой он практически не владел, по крайней мере, в тех делах, что требовали сноровки и ловкости. Так что выстрелить себе в левое ухо он никак не мог, тем более держа пистолет в правой руке, если только в мое отсутствие он не стал гимнастом. Возможно, что именно эта тема и станет в ближайшее время предметом для спекуляций. Но сначала надо проверить угол. Я приставляю к левому уху указательный палец правой руки так, как если бы это было дуло пистолета.

— Все не так уж и плохо, — раздается за моей спиной басовитый голос. — Но до этого еще не дошло.

Генерал Джон Бриггс. Оборачиваюсь и поднимаю глаза. Он возвышается надо мной, расставив ноги и заложив руки за спину. На голове каска, лицо суровое, слегка потемневшее от щетины, с резкими, ястребиными чертами. Бриггс брюнет, и как бы старательно ни брился, всегда кажется, что бритва ему бы не помешала. Глаза того же серо-стального цвета, что и титановое покрытие на крыше нашего дома. В темных волосах поблескивает седина, которой не так уж и много, если вспомнить, что ему уже шестьдесят.

— Полковник, — говорит он и, присев на корточки рядом со мной, берет в руки фонарик, который я положила на каменный пол. — Похоже, вам не дает покоя тот же вопрос, что и мне.

С этими словами генерал включает фонарик.

— Лично мне вся эта история представляется крайне сомнительной, — отвечаю я, пока он светит лучом в левое ухо Филдинга.

— Интересно, где он находился, — говорит Бриггс. — Желательно обнаружить брызги, что-то такое, что подтвердило бы, что он действительно был именно здесь. Потому что иначе непонятно. Выходит, он встал рядом со своей криогенной камерой и зачем-то сунул себе в левое ухо пистолет?

Я беру у него из рук фонарик, чтобы направить луч туда, куда мне нужно, и заглядываю Филдингу в левое ухо. Там много запекшейся крови, но стоит присмотреться, как я замечаю небольшое входное отверстие. Оно продолговатой формы и расположено под углом. Голова Филдинга лежит в луже крови. Правда, кровь уже почти свернулась. Она густая и липкая, потому что в подвале сыро. Я втягиваю воздух. Судя по сладковатому запаху, кровь уже начала разлагаться, но мой нос улавливает алкогольную нотку. Я бы не удивилась, узнав, что Филдинг решил напоследок напиться. Застрелился ли он сам или его застрелил кто-то другой, он в любом случае был нетрезв. Мне вспоминается внедорожник с противотуманными фарами, что шестнадцать часов назад висел у нас на хвосте, когда мы возвращались в ЦСЭ. Я прихожу к выводу, что за рулем внедорожника сидел сам Филдинг, что «навигатор» был его и что он сам снял табличку с номером, чтобы мы не могли определить, кто нас преследует.

Никто ничего вразумительного так и не сказал. Зачем ему понадобилось ехать следом за нами с Бентоном и как он сумел испариться в мгновение ока после того, как мой муж остановился посреди заснеженной дороги, рассчитывая на то, что преследователь будет вынужден проехать мимо. Я, пожалуй, единственная, кто обратил внимание на тот факт, что «Отуал текнолоджиз» расположена совсем рядом с тем местом, где внедорожник с ксеноновыми фарами неожиданно растворился в темноте. И если водитель знал код или был знаком с охранниками, то вполне мог спрятать там свою машину. Был и исчез с концами. Как говорится, ищи ветра в поле. Я так и сказала Бентону, но тот лишь отмахнулся. «Откуда у Джека Филдинга мог быть доступ в „Отуол текнолоджиз“? — спросила я Бентона по дороге сюда. — Даже если у него там работают знакомые, неужели его впустили бы на автостоянку? Мог ли он въехать туда так быстро, причем с полной уверенностью в том, что охранники, которые патрулируют территорию фирмы, не скажут ему ни слова против?»

Я притрагиваюсь к рукам Филдинга. Они холодны, как и каменный пол в этом подвале. Тело успело окоченеть. Если учесть накачанную мускулатуру, ощущение такое, будто пытаешься передвинуть руки мраморной статуи. Навожу луч фонарика на крупные, сильные кисти, осматриваю их. Первое, что бросается в глаза, — это аккуратные ногти. Скажу честно, такого я не ожидала.

Думала, что они окажутся грязными, ведь он, по общему мнению, был ненормальным, который и за собой-то толком уже не следил. Я замечаю мозоли, которые вечно украшали его ладони — он то возился в спортзале, то ремонтировал машину, то чинил что-то в доме. И вот умер, сжимая пистолет в левой руке. Или кто-то постарался, чтобы мы подумали, что случилось именно так. Пальцы сжаты, на ладони осталась вмятина от ребристой рукоятки. Чего я не замечаю на его руке, так это мельчайших капелек крови, которые должны были забрызгать кожу, когда он нажал на спусковой крючок. Эти брызги из той серии улик, которые невозможно сфальсифицировать.

— Проверим кожно-гальваническую реакцию на руках, — комментирую я и тут замечаю, что на пальце Филдинга нет обручального кольца. Когда я в последний раз видела его живым, кольцо красовалось на руке. Впрочем, то было в августе, и он все еще жил со своей семьей.

— На дуле была кровь, — говорит Бриггс. — Внутри ствола, как то обычно в таких случаях.

Это явление, обратное всасывание, обычно случается, когда при выстреле ствол плотно прижат к коже.

— А где отстрелянная гильза? — спрашиваю я.

— Вон там. — Бриггс указывает на белый пол примерно в пяти футах от правого колена Филдинга.

— А пистолет? В каком положении? — Я просовываю руки под голову Филдинга, чтобы нащупать кусок покореженного металла чуть выше правого уха, там, где пуля, прошив череп, застряла под кожей.

— Был зажат в левой руке. Думаю, ты заметила сжатые пальцы и вмятины на ладони. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы вынуть из его руки пистолет.

— Понятно. Выходит, что он застрелился левой рукой, хотя в жизни был правша. Что ж, допустимо, хотя крайне маловероятно. И он либо уже лежал на полу, когда сделал это, либо упал, не выпуская пистолета из рук. Мышечный спазм, и пальцы сомкнулись как каменные. А он сам аккуратно упал на пол, на спину. Хотела бы я на такое взглянуть! Джон, ты ведь меня знаешь, и про мышечный спазм у трупа тоже.

— Такое случается.

— Да, и в лотерее тоже выигрывают. Бывает. Жаль, со мной такого не случилось ни разу.

Я чувствую, как раздробленная кость черепа слегка смещается под кончиками моих пальцев. Осторожно пальпирую голову Филдинга и пытаюсь представить себе траекторию раны: вверх и слегка вперед. В результате пуля застряла в трех дюймах от нижнего угла правой челюсти.

— И он застрелился вот так? — Я вновь изображаю левой рукой пистолет и под неудобным углом вставляю затянутый в резиновую перчатку указательный палец себе в ухо, как если бы хотела выпустить в него пулю. — Даже если он держал пистолет в левой руке, хотя и не был левшой, все равно неудобно. Например, ему пришлось бы опустить локоть и слегка отвести его назад. Что ты на это скажешь? Кроме того, на руке должны были остаться мелкие брызги крови. Впрочем, это же не прописные истины, — говорю я, сидя посреди выбеленного каменного подвала в доме Филдинга. — Кстати, есть одна странность. Когда люди стреляют себе в ухо, они обычно боятся оглохнуть от грохота, что совершенно глупо, потому что все равно умрут. Но такова человеческая натура. Например, можно выстрелить себе в глаз, но этого почему-то почти никто не делает.

— Нам нужно поговорить, Кей, — говорит Бриггс.

— И самое странное — когда открыли дверцу в криогенную камеру. Кто-то включил обогреватель и что-то сжег там, наверху, по всей видимости бумаги Эрики Донахью. Если все это проделал Джек, прежде чем пустить себе в ухо пулю, то почему на полу под ним нет ни спермы, ни осколков стекла? — Я пытаюсь приподнять мертвое тело, но Филдинг неподъемен, он совершенно окоченел и не желает сдвигаться с места. Тем не менее я успеваю рассмотреть, что пол под ним абсолютно чистый. — Если он спустился сюда и разбил пробирки, а потом выстрелил себе в ухо, то под ним тоже должна быть сперма и битое стекло. Но они лишь вокруг него, а не под ним. Кроме того, осколок застрял в его волосах.

Я вытаскиваю из волос кусочек стекла и рассматриваю его.

— Кто-то устроил здесь погром уж после того, как Джек умер, когда он уже лежал на полу.

— Осколок вполне мог застрять в его волосах, когда он крушил пробирки и все вокруг себя, — говорит Бриггс, как будто терпеливо объясняет что-то неразумному ребенку. Ему как будто жаль меня.

— Ты уже пришел к какому-то выводу, Джон? Ты и все остальные? — спрашиваю я, глядя ему в глаза.

— Можно подумать, ты не знаешь. Нам нужно о многом поговорить, но я не хотел бы делать это здесь, в присутствии всех этих людей. Как только освободишься, приходи. Буду наверху.

Подача электроэнергии в Салем-Нек возобновилась примерно в половине третьего. Примерно тогда же я закончила осмотр тела Джека Филдинга. Я ползала вокруг него по холодному полу, пока не затекли и не заныли коленки, хотя я предварительно и надела на них наколенники.

В кухне горит свет, дом продрог, но скоро должно стать теплее — я чувствую это по потокам теплого воздуха, что поднимаются из отверстий в полу. Я расхаживаю в ботинках и куртке. Средства индивидуальной защиты сняла, оставив лишь одноразовые перчатки. Белая фаянсовая раковина забита посудой. Вода липкая, мыльная, на ее поверхности плавают желтоватые блестки жира. На окне, над раковиной, прозрачные желтые занавески не первой свежести, все в пятнах.

Повсюду остатки пищи, мусор, следы алкогольных возлияний. Впрочем, такое я вижу не впервые. Почти вся моя работа — лицезрение подобных сцен: грязь, мусор, гнилостные запахи, отчего кажется, что настоящим преступлением была жизнь, предшествовавшая смерти, а не сама смерть. Последние месяцы пребывания Филдинга в этом мире были куда более мучительными, нежели он того заслуживал. Хотел ли он того, что получил? Я отказываюсь в это верить. Не думаю, что о такой судьбе он мечтал, не для этого он появился на свет. Мне то и дело приходит на ум его любимая фраза — я не для того родился, — звучавшая каждый раз, когда я поручала ему какую-то малоприятную или нудную работу.

Останавливаюсь у деревянного стола с двумя деревянными стульями. Стол у окна, которое выходит на заледенелую улицу; дальше — темно-синяя зыбь. На столе — старые газеты и журналы. Разворачиваю их затянутыми в перчатки руками. «Уолл-стрит джорнал», «Бостон глоуб», «Салем ньюз». Самые свежие номера — субботние. Вспоминаю, что видела несколько припорошенных снегом газет на тротуаре перед домом. Как будто почтальон бросил их под дверь, однако никто не удосужился внести их в дом до начала снегопада.

Нахожу с полдесятка номеров журнала «Менз хелс». Почти на всех указан почтовый адрес Филдинга в Конкорде. Январский и февральский номера были перенаправлены сюда, как и многое другое из той корреспонденции, что я просматриваю. Вспоминаю, что Филдинг снял дом в Конкорде почти год назад, и, судя по вещам и мебели, которые, как я понимаю, принадлежат ему, и тому, что он рассказывал мне о своих жилищных проблемах, продлевать аренду не стал. Вместо этого он переселился в старый, продуваемый ветрами дом, лишенный по причине своего плачевного состояния какого-либо очарования. И хотя я легко могу представить, какие планы он строил, когда влюбился в это место, что-то потом изменилось в его жизни.

Что с тобой случилось? Я обвожу взглядом оставленную им грязь. Кем ты был в конце жизни? Представляю его мертвые руки, вспоминаю, какими холодными и тяжелыми они были, когда я держала их в своих руках. Но с чистыми, ухоженными ногтями. И эта деталь никак не вписывается в омерзительную картину, которую я сейчас наблюдаю. Кто оставил эту грязь? Ты или кто-то другой? Может быть, в твоем доме жил какой-то свихнувшийся неряха? Последовательность — это чёртик мелких умов, как писал Ральф Уолдо Эмерсон[68]. Суть человека не так-то просто объяснить, не так-то просто загнать в рамки, люди чаще всего непоследовательны в своих поступках. Возможно, Филдинг деградировал, но тщеславие не позволяло ему опуститься окончательно. Отсюда — чистые ногти. Такое очень даже возможно.

Впрочем, правды теперь уже не узнать. Ни томография, ни вскрытие этого не скажут. Как и многого другого, в том числе и того, почему он никогда не рассказывал мне про этот дом в Салеме. По словам Бентона, Филдинг купил его сразу, как только переехал в Массачусетс, то есть примерно год назад, но мне даже словом об этом не обмолвился. Не знаю, скрывал ли он что-то незаконное, что совершил или планировал совершить. Но у меня такое ощущение, будто он просто хотел, чтобы это касалось лишь его самого и не имело бы ко мне никакого отношения, чтобы у меня не сложилось по этому поводу своего мнения и в результате я не стала бы вмешиваться в его дела, помогать, докучать советами. Он не хотел, чтобы я поучала его, когда он обзавелся капитанским домиком, — с расчетом либо сделать его своим жилищем, либо потом продать, либо что-то еще.

«Если правда такова, то как это, однако, печально», — думаю я, глядя на сапфировые волны, что разбиваются о каменистый берег по другую сторону заледенелой улицы. Я прохожу через широкий проем, в котором когда-то были раздвижные двери, и попадаю в столовую. Темные дубовые балки, белый оштукатуренный потолок, весь в каких-то пятнах. Свисающий медный светильник явно взят из коридора, ему не место над ореховым обеденным столом. Сам стол пыльный, в окружении потертых стульев, они от другого гарнитура, и их обивка ветхая и рваная.

Я не осуждаю Филдинга за то, что он не приглашал меня сюда. Я слишком критична, слишком уверена в своем непогрешимом вкусе, у меня по любому поводу есть обоснованное мнение. Неудивительно, что этим я подчас доводила его до белого каления. Я выступала не просто в роли советчика, но плохой матери; на самом же деле я не имела права быть даже хорошей. Мне полагалось быть только его начальником, и, окажись Джек сейчас здесь, я бы извинилась перед ним. Попросила бы прощения за то, что я знала его и заботилась о нем. Но какая от этого польза? И что хорошего я ему сделала?

Я перевожу взгляд на другой конец стола, где пыль местами вытерта. Здесь кто-то ел или работал, возможно, здесь стояла пишущая машинка. Кстати, и стул, который стоит там, крепче остальных. Его потертое, затянутое красным бархатом сиденье цело. Наверное, садиться на него можно было без опаски. Филдинг сидел на этом стуле и что-то печатал.

Я пытаюсь представить его за этим столом, в доме со скрипучими окнами, из которых открывается унылый вид на подъездную дорожку из гравия. Получается плохо. Я не вижу Джека сидящим на стуле под свисающим с потолка фонарем, за пишущей машинкой, раз за разом перепечатывающим на бумаге с водяными знаками письмо, пытаясь достичь безупречного результата.

Филдинг и его большие, нетерпеливые пальцы. Он никогда не умел хорошо печатать на машинке, был самоучкой, или, как он сам выражался, «не умел толком давить блох». Тогда какой смысл в этом документе, якобы полученном от Эрики Донахью? Если письмо написал Джек, весь его смысл теряется.

Учитывая состояние Филдинга и то, что видел Бентон, когда встретился с ним на прошлой неделе у меня в кабинете, с трудом верится, что мой заместитель пустился во все тяжкие лишь для того, чтобы оклеветать гарвардского студента, взвалив на него вину за убийство Марка Бишопа. И с какой стати Филдингу убивать шестилетнего мальчика? Меня не убеждают слова Бентона, утверждающего, будто Филдинг, вгоняя гвозди в голову Марка Бишопа, убивал в этом ребенке себя и вколачивал гвозди в гроб собственного нелегкого детства.

Однако я спешу напомнить себе, что в жизни есть много такого, что имеет смысл для некоторых людей. Другие порой даже не могут взять в толк — зачем? Даже когда нам объясняют, почему они это совершают, объяснение часто не вписывается ни в какие разумные рамки. Я останавливаюсь перед окном. Я пока не готова к тому, чтобы выйти из этой комнаты и шагнуть в следующую, где уже расхаживает Бриггс. Слышу, как он разговаривает с кем-то по телефону, и тоже вытаскиваю свой, чтобы проверить, нет ли текстовых сообщений. Есть, от Брайса.

«Можете позвонить Эвелин?»

Звоню в криминалистическую лабораторию, и мне отвечает голос молодого эксперта по имени Мэтью.

— У вас рядом есть компьютер? — Голос Мэтью звенит от волнения. — Эвелин вышла в туалет, но мы хотим послать вам кое-что совершенно уму непостижимое. Я все думаю, может, это ошибка или нам просто попался какой-то загрязненный образец. Вы знаете, что диаметр человеческого волоса примерно восемьдесят тысяч нанометров. А теперь представьте четыре нанометра. Другими словами, волос в двадцать тысяч раз толще того, что мы тут обнаружили. И это что-то неорганического происхождения, хотя почти на все сто чистый углерод. Кроме этого, мы обнаружили остаточные следы фенциклидина.

— Вы обнаружили фенциклидин? — перебиваю его я.

— Да. Или, как его еще называют, «ангельскую пыль». Совсем чуть-чуть, можно сказать, всего ничего. При увеличении в сто раз, даже на обычном микроскопе, можно различить гранулы и кучу всякого микроскопического мусора, особенно хлопковых волокон на обратной стороне болеутоляющего пластыря. Так вот, возможно, среди этих гранул и есть фенциклидин, нуприн или мотрин, в зависимости от того, что это был за пластырь. Может, найдутся и другие соединения.

— Мэтью, вы не могли бы помедленнее?

— При увеличении в сто пятьдесят тысяч раз вы увидите то, о чем я говорю, размером с хлебницу. Именно это мы и хотим вам послать, доктор Скарпетта.

— Присылайте, я включу компьютер в автобусе. Впрочем, можете прислать PDF, тогда я попробую вывести изображение на айфон. Кстати, как эта ваша штуковина выглядит?

— Похожа на бакиболл или гантель, составленную из бакиболлов, но только с ножками. Она явно искусственного происхождения, размером примерно с цепочку ДНК, как я уже сказал, четыре нанометра в диаметре и состоит из чистого углерода. Одно непонятно — что это такое и что оно должно было доставить. Там еще есть следы полиэтиленгликоля. На наш взгляд, это что-то вроде внешней оболочки для этой штуковины.

— Давайте подробнее про это самое «доставить». Вы имеете в виду, что нечто, имеющее такие наноразмеры, должно было доставить остаточные следы фенциклидина, я правильно поняла?

— Это не моя область, и у нас нет атомно-силового микроскопа, так что это все наши догадки. Потому что я бы сказал, что мы вошли в новый день, где теперь приходится искать вещи вроде этой, которые нужно увеличивать в миллионы раз. Лично я считаю, что для того, чтобы такое собрать, нужен атомно-силовой микроскоп, нужна наносборка, нужно манипулировать нанотрубками и наночастицами. Нужны нанощупы, чтобы все это дело склеить, ну или типа того. С нашим сканирующим электронным микроскопом мы многое могли бы сделать, но, если дела обстоят так, как я только что описал, нам бы очень даже пригодился атомный микроскоп.

— То есть вы сами не знаете, что нашли, но, по вашему мнению, это какой-то нанобот для доставки в организм препарата или препаратов. Я правильно поняла? И вы нашли его на обратной стороне пленки, которая лежала в кармане лабораторного халата.

Я не говорю, чей это халат.

— Да, смешанный с партикулятом, волокнами и прочим мусором, потому что мы не анализировали всю пленку, а лишь ее фрагмент, который установили на подставку. Остальная часть сейчас проверяется на отпечатки пальцев, после чего будут анализы ДНК, а затем спектральный анализ, — продолжает грузить информаций Мэтью. — А он сломан или начал разлагаться.

— Кто сломан?

— Нанобот. Ну, или нам кажется, что он сломан или же постепенно разлагается. По идее ему полагается иметь восемь ног, но я вижу лишь четыре с одной стороны и две с другой. Я сейчас сброшу вам информацию, в том числе и пару фотографий, чтобы вы все увидели своими глазами.

Я могу просматривать на айфоне изображения. Ни с чем не сравнимое ощущение — видеть эту жутковатую симметрию. Я отмечаю про себя, что нанобот — это что-то вроде молекулярной версии микромеханической мухи. Не знаю, похожи ли флайботы Люси на этот нанобот, увеличенный в сотни раз, но искусственная структура на экране моего айфона, с ее сероватым, продолговатым тельцем, ужасно напоминает насекомое. Тонкие, словно волоски, конечности — те, что еще целы, — согнуты под прямым углом и имеют на концах нечто вроде хватательного механизма. Последний предназначен то ли для того, чтобы цепляться к стенам клеток, то ли чтобы зарываться в кровеносные сосуды или ткани внутренних органов, выискивая цель, чтобы затем прилипнуть к ней и доставить лекарства, а может, незаконные наркотические препараты, предназначенные для определенных рецепторов мозга.

Так вот почему в крови Джона Донахью не нашли никаких наркотиков. Ничего удивительного! Если добавить наноботы к его противоаллергическому препарату, который он рассасывал под языком, или, еще лучше, к его кортикостероидному назальному спрею, то никакие пробы не дадут ничего, потому что количество наркотика будет ниже уровня порога чувствительности. Что еще более удивительно, наркотики могли вообще не проникнуть сквозь барьер кровеносный сосуд / мозг, а были запрограммированы на то, чтобы образовывать связи с рецепторами фронтальной коры. Если наркотик не попадает в кровяное русло, значит, и с мочой он тоже выведен не будет. Равно как не окажется в конце концов в волосах. В этом и заключен смысл медицинских нанотехнологий — лечить заболевания препаратами, которые не имеют системного воздействия и потому наносят меньший вред организму. Но, как это обычно бывает, все, что может использоваться в благих целях, обычно используют в дурных.

Гостиная Филдинга — это голые полы и стены. Она почти до потолка уставлена пыльными коричневыми коробками одинакового размера, с логотипом компании «Джентл джайнт», которая занимается перевозками. Их здесь десятки, поставленных друг на друга, словно кубики. Впечатление такое, что с того момента, как их сюда внесли, к ним никто даже не прикасался.

Посередине этого картонного бункера сидит Бриггс, чем-то напоминающий генерала времен Гражданской войны, вроде тех, что снимал Мэтью Брэди[69], — в желто-зеленом камуфляже, армейских ботинках, с «маком» на коленях. Широкие плечи расправлены, спина прижата к спинке стула. Мне кажется, он предпочел бы остаться сидеть, чтобы я стояла и ощущала всю свою ничтожность. Так ему легче направлять наш разговор в нужное русло. Но он встает. Не надо, говорю ему я, спасибо, я постою. В результате мы оба остаемся стоять, лишь немного отходим к окну, где он ставит на подоконник ноутбук.

— Любопытная деталь — у него здесь беспроводная связь, — говорит Бриггс, глядя на океан и скалы по ту сторону обледенелой улицы, занесенной желтым песком. — Скажи, из всего того, что ты здесь видела, логично ли предположить, что у него здесь беспроводная связь?

— Может, он здесь жил не один.

— Может быть.

— По крайней мере, такую вероятность отметать нельзя. А вот такое мало кто делает.

Я кладу айфон на подоконник, чтобы ему был виден дисплей. Бриггс смотрит, потом отворачивается.

— Представь два вида наноботов, — говорит он, будто разговаривает с кем-то, кто стоит по ту сторону старого окна. Будто внимание его сосредоточено на солнце, на играющих на воде бликах, а не на женщине, что стоит рядом с ним; той, которая вечно робеет в его присутствии, хотя сама уже давно далеко не девочка, а специалист своего дела.

— Есть нанороботы, которые разлагаются естественным путем, — говорит он, — другими словами, доставив крошечную дозу психоактивного препарата, они в какой-то момент бесследно исчезают. Но есть и второй вид — те, что воспроизводят себя.

Рядом с Бригсом я вечно чувствую себя кем-то еще, только не самой собой. Мы стоим рядом, и наши рукава соприкасаются, я ощущаю исходящее от него тепло и не могу не думать о том, что он во многом сформировал меня, как в хорошем смысле, так и не в очень.

— Нас больше беспокоят эти вторые, которые себя воспроизводят. Представь, что внутрь тебя что-то попало, — говорит он, и я действительно чувствую внутри себя непреодолимую силу по имени генерал Джон Бриггс. Прекрасно понимаю, что чувствовал Филдинг, как он одновременно уважал и ненавидел меня.

Я понимаю, как ужасно и вместе с тем приятно быть всецело во власти другого человека. Это как наркозависимость — вам хочется от нее избавиться и одновременно сохранить. Вот так действует на меня Бриггс. И мне не избавиться от него до конца моих дней.

— Те нанороботы, которые сами себя воспроизводят, делают возможным постоянный выброс какого-то вещества, вроде тестостерона, — говорит Бриггс, и я чувствую бьющую внутри его энергию.

Я отдаю себе отчет в том, как близко мы стоим друг к другу, как нас неодолимо тянет друг к другу. Так было всегда, хотя так быть не должно.

— Разумеется, такой препарат, как фенциклидин, воспроизвести себя не может, это, так сказать, тупиковая версия. Он может вновь попасть в организм только тогда, когда тот, кто его принимает, пользуется назальным спреем или вводит инъекции, или с помощью этих новых трансдермальных пластырей, на которые нанесены нанороботы, разлагающиеся естественным путем. Однако есть нечто такое, что наше тело производит естественным путем, что можно заставить воспроизводить себя, и тогда нанобот будет свободно перемещаться по телу, проникать в артерии, в нужные ему области, такие как лобные доли коры головного мозга, и для этого ему не понадобятся никакие источники питания. Он движется сам и воспроизводит себя сам.

Бриггс смотрит на меня, и взгляд его тверд как сталь, но есть в его глазах нечто такое, что он всегда приберегает для меня, некая привязанность, которая столь же постоянна, как и противоречива. Мне как будто в очередной раз напомнили, кем мы были в Центре Уолтера Рида, когда наши судьбы еще оставались тайной за семью печатями, когда перед нами открывались неограниченные возможности, когда он был старше и потому представительнее, а я считалась юным дарованием. Он так и называл меня, Майор Продижи[70]. Потом я вернулась из Южной Африки и приехала в Ричмонд, а он даже не позвонил, более того, несколько лет хранил молчание. Сказать, что наши отношения сложны и запутанны, значит не сказать ничего, и всякий раз, видя его, я напоминаю себе об этом.

— Нам больше не нужны войны, — продолжает Бриггс. — По крайней мере, в привычном смысле этого слова. Мы стоим на пороге нового мира, по сравнению с которым прошлые войны могут показаться простыми и гуманными.

— Джек Филдинг не был из породы ученых, — возражаю я. — Он не производил эти пластыри и, возможно, стал бы сопротивляться, если бы кто-нибудь попытался соблазнить его препаратом, доставляющим в организм наноботы. Я бы удивилась, если бы он вообще знал, что такое нанобот, или хотя бы понимал, что впустил себе в организм. Возможно, он думал, что принимает какие-то новые стероиды, некий специально разработанный препарат, который поможет сохранить мышечную массу, снять сопутствующие бодибилдингу хронические боли, предотвратить старение. Ведь он страшно не хотел стареть. Все что угодно, только не старость.

— Теперь у него отпала необходимость волноваться по этому поводу.

Это уж точно. Но вслух я говорю совсем другое:

— Не верю, что он наложил на себя руки потому лишь, что боялся старости. Не верю и имею на этот счет большие сомнения.

— Я так понимаю, что ты имела несчастье испытать на себе эффект одного из пластырей, и хотел бы выразить сочувствие по этому поводу. Не случись этого, ты бы так и не узнала, что это такое. Кайф Кей Скарпетты. Кстати, это мысль. Жаль, меня там не было. Хотелось бы взглянуть собственными глазами.

Не иначе как ему рассказал об этом Бентон.

— Вот что нам противостоит, Кей. Наш прекрасный новый мир, который я называю нейротерроризмом. Пентагон называет его Большим страхом. Сделайте из нас психов, и вы победитель. Сделайте из нас психов, и мы убьем самих себя, и крутым парням не придется марать руки. Дайте нашим войскам в Афганистане опиум, дайте им бензодиазипины, дайте им галлюциногены, нечто такое, что поможет скрасить скуку. И тогда посмотрим, что они начнут вытворять, когда сядут в свои вертолеты, истребители, танки и бронемашины. Посмотрим, что будет, когда они вернутся домой подсевшими на наркоту, когда они вернутся домой настоящими психами.

— И «Отуол» занят разработкой такого оружия? — уточнила я.

— Нет. АПИ платит миллионы долларов совсем за другие вещи. Но кто-то из работников компании ведет такие разработки, и вряд ли делает это в одиночку. Некий мегамозг проводит эксперименты в этой области, не спрашивая ни у кого одобрения или разрешения, и чем дальше, тем становится опаснее.

— Насколько я понимаю, тебе известно, кто это.

— Чертовы сопляки, — говорит он, глядя в окно. Там — ясный солнечный день. — Лет по семнадцать-восемнадцать, с заоблачным ай-кью, помешанные на своих экспериментах, но вот здесь — пусто. — Бриггс выразительно стучит себя по лбу. — Ты и сама все о них знаешь — недоразвитые передние доли, дойдут до кондиции разве что годам к двадцати пяти. А пока они занимаются дурью в нано-лабораториях или играют в игры со сверхпроводниками, робототехникой, синтетической биологией, да с чем угодно. С ними не сладко, когда мы сажаем их в бомбардировщики или даем им в руки оружие, — сурово произносит Бриггс. — Но в армии, по крайней мере, есть правила. Есть структуры, уставы, есть командиры, субординация, а что, по-твоему, есть в таком месте, как «Отуол», где во главу угла поставлена не национальная безопасность, не дисциплина, а лишь деньги и личные амбиции? Эти же юные гении, вроде Джонни Донахью и его дружков, они об этом даже не задумываются. Афганистан, Пакистан, Ирак, какая им разница. Они ведь не нюхали, что это такое, военная база.

— Не вижу никакой связи между Джеком и тем, что ты сейчас говоришь, за исключением того, что он преподавал некоторым из них боевые искусства. — Небо за окном безупречно лазурного цвета, и синий океан под ним мерно вздыхает.

— Он связался с ними, и, сдается мне, сам того не подозревая, стал своего рода научным экспериментом. Да ты сама знаешь, как обычно бывает с лабораторными исследованиями и клиническими испытаниями. Только те, о которых мы знаем, проводятся под строгим контролем разного рода комиссий и комитетов. Так где же взять нашим восемнадцатилетним гарвардским гениям добровольцев для своих опытов? Мы можем только предположить, что Джек вошел с ними в контакт, по всей видимости благодаря спортивному залу или через клуб тхеквондо. У него всегда были проблемы, особенно в том, что касается стероидов. И вот тут появляется кто-то, кто готов предложить эликсир жизни, источник вечной молодости, и все это благодаря болеутоляющим пластырям. Увы, он получил совсем не то, что хотел. Как и Уолли Джеймисон, Марк Бишоп и Илай Гольдман.

— Уолли Джеймисон не работал в «Отуоле».

— Какое-то время он встречался с девушкой, которая там работает. С Доной Кинкейд. Еще одна нейротеррористка.

— И лучшая подруга Джонни Донахью, — говорю я. — Кстати, а где она сейчас? Такое впечатление, что все, кого ты упомянул, мертвы. Все, кроме нее.

У меня внутри как будто раздается сигнал тревоги.

— Пропала без вести, — отвечает Бриггс. — Не появилась на работе ни вчера, ни сегодня. Предположительно находится в отпуске.

— Да? Ну конечно.

— Именно. Но мы найдем ее и тогда услышим остальную часть истории, потому что только она может нам все рассказать, учитывая ее познания и опыт в наноинженерии и химическом синтезе. Исходя из того, что нам известно, похоже, именно Дона занималась разработкой особенно опасных наноботов, которые пробрались в организм Джека Филдинга и сделали из него, мягко выражаясь, мистера Хайда.

— Мистер Хайд, — повторяю я. — Эрика Донахью так называла своего сына, — добавляю я. — Правда, сомнительно, что Джонни кого-то убивал.

— По крайней мере, не того мальчишку.

— Ты считаешь, что это сделал Джек?

— Да. Потерял контроль над собой…

— А потом он убил Илая. — Слова повисают в воздухе. Интересно, Бриггсу они тоже кажутся неубедительными, как и мне? Чувствует ли он, как я всеми силами отказываюсь в это верить?

— Ты понимаешь, это все из-за свиного гриппа. — Он по-прежнему смотрит в пыльное окно. — Если бы биологический отец падчерицы Лайама Зальца не заболел, то видный ученый не удостоился бы чести вести ее к алтарю, а значит, не приехал бы в самый последний момент в Америку, в Кембридж, в Нортон’с-Вудз. И Джеку не пришлось бы вонзать в спину Илаю этот чертов нож.

— Я бы еще поняла, если бы Илай хотел рассказать доктору Зальцу или кому-то еще, что Джек торгует спермой, которую крадет у трупов. Тогда бы, по крайней мере, присутствовал мотив.

— Нам неизвестно, что, собственно, знал Илай. Но он явно был в курсе, какие препараты принимает Джек, более того, был довольно близко с ним знаком, раз носил его пистолет. Джек наверняка не пришел в восторг, узнав от полиции, что у покойника нашли его «глок» со спиленным серийным номером.

— Смотрю, Марино просветил тебя на эту тему. Причем так, будто это все — истина в последней инстанции, а не одна из версий. У нас нет доказательств того, что Джек кого-то убивал.

— Он знал, что вляпался в неприятности. Вот и все, что мы можем пока сказать, — отвечает Бриггс.

— Похоже на то. Согласна, он вряд ли стал бы забирать пистолет из лаборатории, если бы не опасался, что возникнут проблемы. Но мой вопрос о другом: прикрывал ли он себя или кого-то еще?

— Он отлично знал, что мы восстановим серийный номер и рано или поздно выйдем на него.

— Мы. Последнее время я постоянно слышу это «мы».

— Отлично тебя понимаю. — Бриггс опирается ладонями о подоконник и наклоняется вперед, как будто у него болит спина. — Ты считаешь, что я пытаюсь у тебя что-то отнять? Ты так полагаешь? — Он хмуро улыбается. — Сюда прошлой осенью приезжала капитан Аваллон.

— Пониже рангом, чтобы не вызывать подозрений.

— Вот именно. Мол, ехала мимо по своим делам и решила заглянуть. Как ты понимаешь, мы кое-что слышали, кое-что, что нам не нравилось. Про то, как твой заместитель руководит ЦСЭ. И не мне тебе рассказывать, что у нас здесь свой шкурный интерес. Как и у Службы медэкспертизы, и у Министерства обороны, и у многих других. Так что пострадала бы не только ты.

— Речь не обо мне. Судя по всему, я допустила чудовищную ошибку еще до того, как…

— Неправда, — перебивает он меня. — Я виноват не меньше. Ты выбрала Джека, вернее, уступила его желанию вернуться, я же не стал тебе в этом препятствовать, хотя, черт возьми, должен был. Мне не хотелось на тебя давить, хотя в том, что касается твоего решения, я должен был сказать свое твердое «нет». Понадеялся, что месяца через четыре ты одумаешься. Честно говоря, я даже представить себе не мог, что натворит Джек за такое короткое время. Он же связался с этими идиотами из «Отуол текнолоджиз», подсел на наркотики и покатился вниз.

— И поэтому ты задерживал мой отъезд из Довера? Чтобы у тебя было время сменить руководство? Чтобы подыскать мне замену? — Я произношу эти слова как можно более бодро.

— Наоборот. Чтобы не вмешивать тебя в это дело. Я не хотел, чтобы на тебя легло черное пятно. Потому и задерживал, стараясь, чтобы со стороны это не походило на похищение. Но тут отец невесты в Лондоне подхватывает свиной грипп, а у трупа открывается кровотечение. Твоя племянница появляется в Довере на вертолете. Я пытался задержать тебя, предлагал перевезти тело в Довер, но ты и слышать об этом не желала, и вот чем все закончилось. А теперь ты снова здесь.

— Да, теперь я снова здесь.

— Неприятности случались и раньше. И будут случаться и впредь.

— Ты не присылал за мной Люси.

— Нет, не присылал. Да она и слушать меня не станет. Слава богу, ей в голову не пришло подать рапорт о зачислении. Дело бы кончилось в Левенворсе[71].

— Ты не просил ее установить у меня в кабинете «жучки».

— Это предложение было сделано мимолетно, чтобы точно знать, чем там занимается Джек.

— Сделать такое предложение мимолетно — примерно то же самое, что пригласить людоеда к обеду.

— Неплохая аналогия.

— Люди принимают такие предложения к сведению, ты это сам знаешь.

— Люси принимает что-то к сведению, когда ей это выгодно.

— А капитан Аваллон? Она вступила с Джеком в заговор против меня?

— Нет. Я же объяснил, почему она появилась здесь в ноябре прошлого года. Она тебе не враг.

— Но рассказала Джеку про Кейптаун. — Я сама не верю, что произношу это вслух.

— Этого не было. София ничего не знает про Кейптаун.

— Как же тогда о нем узнала Джулия Гэбриэл?

— Когда она кричала на тебя? Понятно. — Он произносит это так, будто я только что ответила на вопрос, который он и не задавал. — Я остановился у двери твоего кабинета, чтобы переговорить с тобой кое о чем. Слышал, что ты разговариваешь с кем-то по телефону, причем разговор шел на повышенных тонах. Потом она разговаривала со мной. Разговаривала с кем-то еще после того, как до нее дошли слухи, что мы в Довере извлекаем сперму, что этим занимается едва ли не каждый судмедэксперт и что это уже обычное дело, рутина. Полная чушь, разумеется. Если бы мы и делали нечто подобное, то только на законных основаниях, получив разрешение. У нее же сложилось такое впечатление, потому что Джек втихаря делал это в ЦСЭ. Например, в случае с тем мужчиной, который погиб в Бостоне в такси в день собственной свадьбы. Кто-то связался со вторым сыном миссис Гэбриэл. Теперь ты понимаешь, почему она решила, что ее Питер заслуживает такого же особого к себе отношения.

— Она же ничего не знает обо мне лично. И разговор шел о другом.

— А почему ты принимаешь все эти разговоры так близко к сердцу?

— По-моему, Джон, ты знаешь причину.

— Вряд ли она имела в виду что-то конкретное. Вздорная, склочная женщина, просто выпускала пар. Мне, кстати, досталось не меньше. И еще кое-кому в Довере. Фанатики. Расисты. Нацисты. Фашисты. В то утро досталось почти всем. Поверь, оскорбления просыпались не на тебя одну.

Бриггс отступает от окна и берет с подоконника ноутбук — знак того, что ему пора уходить. Он не может вести разговор, если тот затягивается дольше двадцати минут. Мы же с ним проговорили даже больше, так что терпение его на исходе.

— Хотел бы попросить об одном одолжении, если ты не против. Прекрати говорить всем, что это я сказал, будто РЭБП — самое лучшее, что есть в мире, после нарезанного хлеба.

Здесь явно не обошлось без Бентона, думаю я. Эти двое очень даже неплохо спелись.

— Это не так. И мне, право, жаль, что у нас на этот счет разногласия, — продолжает Бриггс. — Тем не менее, если выбирать между роботом, который вытаскивает с поля боя труп, и живым человеком, который ради этого рискует собственной жизнью?.. Это то, что я для себя называю «выбором Софии»[72]. Нехороший выбор. Плохо и то и другое. Ты была не права. Но и я был не прав.

— Тогда давай не будет затрагивать эту тему. Мы оба принимали неверные решения.

— Можно подумать, мы не делали этого раньше, — бормочет он.

Мы выходим с ним из капитанского дома, минуя комнаты, в которых я уже побывала. Везде царит гнетущая пустота, как будто в них никто никогда не жил. Как будто Филдинг приезжал сюда лишь ночевать и тайно работать в подвале. Я даже не знаю, что подтолкнуло его к этому. Может быть, деньги. Ему всегда хотелось иметь побольше денег. У нас же он их в таком количестве заработать не мог, и ему не давало покоя, что я в ином положении. Что я работаю лучше других. Я умею планировать. Что у Бентона есть наследство. И еще есть Люси, чудовищно разбогатевшая на компьютерных технологиях, которые успешно продавала еще в те дни, когда была не старше, чем эти нейротеррористы, о которых говорил Бриггс.

По крайней мере, изобретения Люси вполне законные.

Сейчас она сидит в автобусе ЦСЭ вместе с Марино и Бентоном. Они уже сняли защитные желтые комбинезоны и каски. Вид у всех уставший. Анна повезла в лабораторию улики, а ведь ее уже ожидают новые. Белые коробки, набитые белыми бумажными пакетами, снова ждут ее.

— Там для тебя в машине сверток, — говорит Бриггс при всех. — Последний, самый лучший, бронежилет четвертого уровня защиты, специально разработанный для женщин. Как было бы прекрасно, если бы вы, дамы, такое еще носили.

— Если жилет не слишком удобный…

— Думаю, что удобный, но мое телосложение отличается от твоего. Проблемы возникнут, если он не будет закрывать бока. У нас уже были случаи, когда пуля или осколок находили слабое место.

— Могу испробовать на себе, — предлагает Люси.

— Отлично, — говорит ей Марино. — Ты его наденешь, а я постреляю.

— Или на предмет травмы от непосредственного силового воздействия, о чем вы, ребята, как правило, забываете, — говорю я Бриггсу. — Пули не пробивают броню, но, если удар будет такой силы, что предмет проникнет внутрь на сорок четыре миллиметра, выжить невозможно.

— Давно не была в тире, — говорит Люси, обращаясь к Марино. — Можно наведаться в Уотертаун. Кстати, ты был в их новом тире?

— Я играю в боулинг с начальником тамошнего тира.

— Ах да, эта ваша команда кретинов. Как там она называется, «Отстойные шары»?

— «Беспощадные». Приходите как-нибудь поиграть, — обращается Марино к Бриггсу.

— А вы, полковник, не будете против, если лаборатория идентификации пришлет вам в помощь команду специалистов? — Бриггс обращается ко мне. — Тем более что мы скоро будем похоронены под лавиной улик.

— Будем рады любой помощи, — отвечаю я. — А ваш жилет примерю прямо сейчас.

— Сначала как следует отоспитесь, — говорит Бриггс, и слова его звучат как приказ. — На вас смотреть страшно.

22

При Массачусетской ветеринарной лечебнице есть служба круглосуточной помощи. Хотя в данный момент Сок, похоже, совершенно спокоен и, свернувшись, похрапывает, как какой-нибудь миниатюрный чихуахуа или пудель, который может уместиться в дамской сумочке, мне нужно выяснить о нем все, что только возможно. Уже почти стемнело. Сок лежит у меня на коленях, и мы с ним сидим на заднем сиденье чужого внедорожника, едущего на север по трассе I-95.

Установив личность убитого в парке, я намерена продолжить его благое дело и позаботиться о борзой. Лайам Зальц не знает, да и раньше не подозревал о том, что у его пасынка Илая есть пес или вообще какое-то домашнее животное. Управляющий домом близ Гарвард-сквер сказал Марино, что держать животных в квартирах запрещается. Судя по имеющимся сведениям, когда прошлой весной Илай снял квартиру, никакой собаки у него не было.

— Вовсе не обязательно было делать это сегодня вечером, — говорит Бентон.

Я поглаживаю пса по шелковистой шерсти. Мне так его жаль. Стараюсь не прикасаться к ушам, потому что он этого не любит. Кроме того, на острой мордочке остались старые шрамы. Он ведет себя тихо, как будто вообще не может издавать никаких звуков. «Если бы ты только умел говорить», — думаю я.

— Доктор Кессель не возражает. Мы быстро справимся со всеми делами.

— Я не о том, будет или не будет возражать какой-то там ветеринар.

— Знаю, что не о том. — Поглаживая Сока, я прихожу к выводу, что, пожалуй, хочу оставить его у себя. — Пытаюсь вспомнить имя женщины, которая присматривает за Джет-рейнджером.

— Не хочу туда ехать.

— Люси тоже никогда не бывает дома, и у нее это прекрасно срабатывает. Думаю, ее зовут Аннет или, может, Ланнет. Я спрошу Люси, сможет Аннет или Ланнет заходить в течение дня и каждое утро тоже. Забирать Сока и отвозить его к Люси, чтобы они с Джет-рейнджером составили друг другу компанию. Тогда эта самая Аннет, или как там ее зовут, смогла бы отвозить Сока вечером обратно в Кембридж. Что в этом сложного?

— Когда придет время, мы подыщем для Сока нормальный дом, — говорит Бентон и сворачивает на выезд в направлении Вудберна. Свет фар падает на дорожный указатель, и тот отсвечивает зеленым. На пандусе Бентон сбрасывает скорость.

— У тебя будет замечательный дом, — обращаюсь я к Соку. — Секретный агент Уэсли только что об этом сказал. Ты сам слышал.

— Причина, по которой ты не можешь держать собаку, та же, что и всегда. Держать собаку — не для тебя, — доносится с переднего сиденья голос Бентона. — Твой ай-кью сразу же опускается на пятьдесят пунктов.

— Да ты что! Тогда будет отрицательный показатель. Минус десять или что-то вроде этого.

— Прошу тебя, прекрати сюсюкать и нести чушь, когда обращаешься к животным.

— Где бы нам остановиться, чтобы купить для него еды?

— Может, мне высадить вас, а я тем временем слетаю в какой-нибудь магазин или на рынок и куплю продукты, — говорит после паузы Бентон.

— Только ничего консервированного. Мне нужно сначала войти в тему, разобраться в брендах. Купи, пожалуй, маленькую упаковку для старшего возраста, потому что он уже не птенчик желтоклювый. Кстати, давай приготовим куриную грудку, белый рис, белую рыбу — треску, например, — и что-нибудь полезное для здоровья. Ну, например, злаки типа квиноа. Боюсь, тебе придется поискать бакалейный. Кажется, где-то поблизости есть «Хоул фудс»[73].

В ветеринарной лечебнице мне предлагают пройти по длинному, ярко освещенному коридору, по обе стороны которого тянутся двери, ведущие в смотровые кабинеты. Служитель отнесся к Соку по-доброму, но тот, как я замечаю, ведет себя довольно вяло и идет по коридору медленно, как будто никогда в жизни ни в каких бегах и не участвовал.

— Мне кажется, он напуган, — говорю я служителю.

— Они очень ленивы.

— Кто бы мог подумать такое о собаке, которая способна бежать сорок миль в час!

— Это когда они должны бежать. А сами этого не хотят, предпочитают поспать на диване.

— Знаете, я не хочу его тянуть. Он уже и хвост опустил.

— Бедняга, — говорит служитель и останавливается погладить Сока.

Доктор Кессель, похоже, поднял по тревоге весь свой персонал. Нас окружают сочувствием, заботой и вниманием, как будто Сок какая-то знаменитость, чего, как я искренне надеюсь, не случится. Если о нем узнают, ничего хорошего нас не ждет. Бедняга станет темой активного обсуждения на Интернет-форумах и предметом дурацких шуток, которых мне и без того хватает. Может, взять Сока в морг? Обучен ли он опознавать мертвых? Как поведет себя, если от меня после работы будет пахнуть мертвецами?

Температуры у него нет, десны и зубы здоровые, пульс и дыхание в норме. С сердцем все в порядке, признаков обезвоживания не обнаружено. Однако я не разрешаю доктору Кесселю взять анализы крови или мочи. Предлагаю отложить полный осмотр до лучших времен, потому что не хочу подвергать животное лишнему стрессу.

— Пусть привыкнет ко мне, прежде чем я стану ассоциироваться у него с болью и страданиями, — говорю я доктору Кесселю, худощавому мужчине в медицинском халате и брюках. Для выпускника ветеринарной школы выглядит слишком юным. Используя небольшой сканер, ветеринар ищет микрочип, который мог быть имплантирован под кожу Сока. Я сижу рядом и поглаживаю пса по голове.

— Да, у него вот в этом месте, в районе лопаток, есть миниатюрный чип с электронной меткой, — объявляет доктор Кессель, глядя на дисплей сканера. — Получается, у нас есть идентификационный номер. С вашего позволения я сделаю короткий звонок в Национальную регистратуру домашних животных, и тогда мы узнаем, кому принадлежит этот песик.

Доктор Кессель звонит по телефону и делает какие-то записи в блокноте. Потом протягивает мне листок с телефонным номером и именем: Потерявшийся Сок.

— Неплохое имя для беговой собаки, верно, парень? — говорит ветеринар. — Наверное, был его достоин, вот и отпустили на вольные хлеба. Местный почтовый индекс 770. Есть какие-то соображения на этот счет?

— Не знаю.

Он подходит к компьютеру и вбивает в поисковую строку почтовый индекс.

— Дугласвилл, штат Джорджия, — произносит доктор Кессель. — Возможно, местная ветеринарная лечебница. Хотите позвонить туда, узнать, работают ли они? Ты оказался очень далеко от дома, дружок, — говорит он, обращаясь к Соку, и я уже понимаю, что обязательно сменю его кличку.

— Ты больше никогда не потеряешься, — говорю я псу, когда мы возвращаемся в машину. Звонить в присутствии посторонних не хочу.

Мне ответила женщина. Я объясняю причину звонка — у меня собака с этим номером на микрочипе.

— Тогда он один из наших спасенных, — отвечает женщина с характерным южным говором. — Наверное, из Бирмингема. Нам передавали много собак, которые больше не участвуют в бегах. Как его зовут?

Я называю имя.

— Черно-белый, пяти лет.

— Да, верно, — подтверждаю я.

— С ним все в порядке? Никаких ран? Здоров? У нас с ним хорошо обращались.

— Лежит у меня на коленях. Абсолютно здоров.

— Они все такие. Самое лучшее в нем то, что он терпимо относится к кошкам и маленьким собакам, а также прекрасно ладит с детьми, пока те не начинают таскать его за хвост или за уши. Если подождете минутку, я проверю его данные по компьютеру и попытаюсь выяснить адрес хозяина. Помню, его брала какая-то студентка, но не могу вспомнить, как ее звали. Откуда-то с севера. Не знаю, что с ней потом случилось. А вы откуда звоните? Да, я знаю, что он прошел обучение и социально адаптирован. У вас прекрасный пес. Уверена, его хозяйка места себе не находит и пытается найти любимца.

— Обучение? Адаптирован? — переспрашиваю я и думаю о том, что хозяйкой Сока была какая-то студентка. — По какой программе? Ваша группа связана с особой программой, по которой борзых забирают в приюты или лечебницы?

— В тюрьмы, — отвечает моя невидимая собеседница. — В прошлом июле его сняли с бегов и отправили на девятинедельную программу, по которой дрессировку проводят заключенные. В данном случае вашего песика отправили в Саванну, штат Джорджия.

Вспоминаю, что Бентон рассказывал мне о женщине-терапевте, отбывавшей срок в тюрьме в Саванне, осужденной за попытку растления малолетнего Джека Филдинга, сосланного для исправления на ранчо близ Атланты.

— Да, мы имеем к этому отношение, потому что готовим собак для поиска взрывчатых веществ, и решили пойти навстречу, раз уж им захотелось чего-то более теплого и пушистого, — продолжает женщина, и я перевожу телефон в режим громкой связи и увеличиваю громкость. — Например, взяв такого милого песика, заключенные учатся терпению и ответственности, начинают понимать, что это такое, когда тебя любят беззаветно, а борзая привыкает выполнять команды. В любом случае Потерявшегося Сока обучала женщина-заключенная. Она еще сказала потом, что хочет оставить его себе, когда выйдет на свободу, но я боюсь, что это случится не скоро. Потом Сока взяла по ее рекомендации некая молодая женщина из Массачусетса. У вас есть чем записать?

Она называет мне имя, Дона Кинкейд, и диктует несколько телефонных номеров. Адрес — то самое место, в котором мы только что побывали, в Салеме. Дом Джека Филдинга. Я серьезно сомневаюсь в том, что Дона Кинкейд проживала там постоянно, но вполне могла там бывать. Я также сомневаюсь, что она все время жила с Илаем Гольдманом, но вполне может быть, что он присматривал за ее собакой. Очевидно, он знал ее, их обоих, по «Отуолу». Бриггс вроде бы обмолвился, что сфера интересов Доны Кинкейд — химический анализ и нанотехнологии. Для любого, кто является экспертом в нанотехнологиях, установить в наушники скрытую камеру — детская забава. И получить доступ к наушникам Илая со спутниковым радиоприемником ей тоже ничего не стоило. Она ведь работала вместе с ним. Ее собака жила в его квартире, из чего следовало, что и она сама могла там часто бывать. Могла оставаться ночевать, могла иметь ключ от входной двери.

Брайс, когда я наконец нахожу его, все еще в ЦСЭ. Говорю, что сделала ксерокопию письма Эрики Донахью, прежде чем передать его в лабораторию, и прошу найти и прочитать телефонные номера. Интересуюсь, как обстоят дела в лаборатории идентификации.

— Спины не разгибают, — отвечает Брайс. — Надеюсь, вы сюда не вернетесь на ночь глядя. Отдохните немного.

— Полковник Прюитт вернулся в Довер или все еще в лаборатории?

— Недавно видел его. Он там с генералом Бриггсом. Есть и еще люди из Довера. Вообще-то они ведь тоже ваши…

— Свяжись с полковником Прюиттом и спроси, идут ли профили с пишущей машинки непосредственно в CODIS или прежде поступают куда-то еще? Может быть, их уже получили? Он поймет, что я имею в виду. Но что действительно важно, так это то, что я хочу, чтобы все профили Джека Филдинга ввели в CODIS и сравнили с профилем заключенной из исправительного учреждения в Саванне, штат Джорджия. Ее зовут Кэтлин Лоулер. — Я называю фамилию по буквам, чтобы он правильно записал. — Рецидивистка…

— Где сидит?

— В женской тюрьме возле Саванны, штат Джорджия. Ее профиль должен быть в базе CODIS.

— Но какое это имеет отношение?..

— У них с Джеком был ребенок, девочка. Мне нужен семейный поиск.

— Что?! Что у него с кем было?

— И латентные отпечатки пальцев на пластиковой пленке…

— О’кей. Вы меня совсем запутали.

— Брайс, распутывайся и помолчи. Запиши все, что я сказала.

— Так точно, босс.

— Я хочу, чтобы отпечатки, взятые с пленки, сравнили с моими отпечатками и отпечатками Филдинга. Я хочу также как можно быстрее получить анализ ДНК. Поверь, кто еще мог держать пленку в руках. Мне кажется, что в «Отуоле» могли брать отпечатки пальцев у своих сотрудников и хранить их где-то. В каком-то надежном месте. Нам очень важно точно знать, от кого были получены эти тайно подделанные пластыри. Полковник Прюитт и генерал Бриггс в курсе.

Я звоню Эрике Донахью. Бентон проезжает через Кембридж по той же дороге, по которой Илай в последний раз шел с Соком в воскресенье, направляясь на встречу с отчимом, чтобы сообщить о происходящем в «Отуол текнолоджиз» человеку, который мог что-то предпринять.

— Желанная гостья, что вы имели в виду? Как часто она заходила к вам? — спрашиваю я миссис Донахью, после того как она по громкой связи сообщает, что Дона Кинкейд часто бывала в их доме на Бикон-Хилл и всегда была желанной гостьей. Чета Донахью ее просто обожала.

— Приходила на ужин или просто заглядывала к нам, проходя мимо, особенно по выходным. Знаете, ей нелегко пришлось. Бралась за любую работу, попадала в разные неприятные истории. Ее мать погибла в автоаварии, потом трагически умер отец. Я, правда, забыла отчего. Славная девушка. Всегда так добра к Джонни. Они познакомились прошлой весной, когда он пришел работать в «Отуол». Правда, она старше. Если не ошибаюсь, училась в Массачусетском технологическом, перевелась туда из Беркли. Необычайно умная и такая привлекательная. А вы откуда ее знаете?

— Боюсь, я с ней незнакома. Мы никогда не встречались.

— Она была единственным другом Джонни. Единственным настоящим. Самым близким из всех. Но ничего романтического, хотя я и надеялась. Боюсь, ничего и будет. Думаю, она встречается с кем-то из «Отуол текнолоджиз», с каким-то ученым, который работает там вместе с ней.

— Вы знаете, как его зовут?

— Простите, не могу вспомнить. Да я и не знала его. Он, по-моему, тоже из Беркли и оказался здесь после Массачусетского технологического и «Отуола». Южноафриканец. Я слышала, как Джонни довольно грубо отзывался об африканце, с которым встречается Дона, называл такими словами, которые мне не хотелось бы повторять. А перед этим был какой-то странноватый шотландец, по словам моего сына, очень ревнивый…

— Странноватый шотландец?

— Нехорошо так говорить о том, кто так трагически погиб. Но Джонни порой бывает так бестактен! Это тоже часть его своеобразности.

— Вы знаете имя этого погибшего человека?

— Не помню. Это тот футболист, которого нашли в бухте.

— Джонни разговаривал с вами об этом случае?

— Вы же не хотите сказать, что мой сын мог иметь что-то общее с…

Я спокойно заверяю, что не имею в виду ничего подобного, и заканчиваю разговор, когда внедорожник выезжает на дорожку, покрытую хрустящей корочкой снежного наста. В конце ее, под голыми ветвями огромного дуба, стоит старый каретный сарай, переделанный нами в гараж. Свет фар падает на двойные деревянные двери.

— Ты сам все слышал, — обращаюсь я к Бентону.

— Из этого не следует, что Джек не виноват. Из этого не следует, что не он убил Уолли Джеймисона, или Марка Донахью, или Илая Гольдмана. Нам нужно быть осторожными.

— Конечно, нам нужно быть осторожными, — соглашаюсь я. — Мы всегда осторожны. Ты ничего этого не знал?

— Я не могу рассказывать о том, что сообщил пациент. Но позволь выразиться следующим образом: то, что сказала миссис Донахью, очень интересно, и я не утверждал, что убежден в виновности Филдинга. Повторяю, нам нужно быть осторожными, потому что мы пока еще ничего не знаем точно. Но узнаем, обещаю. Сейчас все ищут Дону Кинкейд. Я передам последнюю информацию, — говорит Бентон, и по его тону можно понять, что мы пока ничего не можем и не должны предпринимать. Он прав. Мы не можем, как какой-нибудь поисковый отряд из двух человек, отправиться на поиски Доны Кинкейд, которая в данный момент находится в тысяче миль отсюда.

Бентон останавливает внедорожник и наводит пульт на замок гаража. Дверь открывается, и внутри зажигается свет. Там стоит черный «порше»-кабриолет. Три других места свободны.

Он ставит внедорожник рядом с «порше», а я надеваю ошейник с поводком на длинную изящную шею Сока и помогаю ему слезть с моих колен, а затем выбраться из машины и войти в гараж. Здесь очень холодно из-за выбитого окна в задней части. Я веду Сока по прорезиненному покрытию и выглядываю в пустой черный квадрат окна на заснеженный двор позади гаража. Там очень темно, но я все-таки различаю множество следов на снегу. Соседские ребятишки срезают путь, проходя по нашей земле. Надо этому положить конец. У нас ведь теперь есть собака, и я распоряжусь, чтобы задний двор обнесли оградой. Пусть меня считают злобной и мелочной соседкой, не позволяющей никому и шагу сделать по своей земле.

— Вот так дела, — говорю я Бентону, когда мы выходим из гаража на заснеженную дорожку. Ночь холодная, белая и очень тихая. — Ты установил в гараже систему сигнализации, но все равно любой желающий может в него забраться. Когда мы застеклим окно?

Мы подходим к задней двери, осторожно шагая по скрипучему снегу, который Соку явно не по нраву. Он опасливо семенит, поджимая лапы, как будто это не снег, а горячие угли. Кроме того, бедняга дрожит от холода. Темные деревья раскачиваются на ветру. Ночное небо усыпано звездами, и луна, повисшая над крышами домов и кронами деревьев Кембриджа, кажется маленькой и белой, как кость.

— Досадно! — говорит мой муж, беря пакет с покупками в другую руку. Ищет в кармане ключ. — Я обязательно его поставлю. Вот завтра утром и поставлю. Просто меня давно не было дома…

— Неужели так трудно поставить изгородь для Сока? Тогда можно будет выпускать его, не боясь, что он случайно убежит.

— Ты же сказала мне, что он не любит бегать, — говорит Бентон и открывает входную дверь.

Вдалеке проступают темные силуэты парка Нортон’с-Вудс. Деревянное здание с трехъярусной металлической крышей почти сливается с темнотой. Внутри ни единого огонька. Я с печалью смотрю на штаб-квартиру Американской академии искусств и наук и думаю о Лайаме Зальце и его убитом пасынке. Думаю о том, что где-то лежит изуродованный корпус его флайбота, замерзший и бездыханный, как сказала Люси, потому что солнце не может добраться до него и подзарядить его батареи. Что-то подсказывает мне, что его уже нашли. Может быть, ФБР. Может быть, люди из АПИ или Пентагона. А может, и Дона Кинкейд.

— По-моему, ему нужна какая-нибудь обувка, — говорю я. — Для собак на зиму делают такие специальные башмачки, ему без них никак не обойтись, потому что иначе он обязательно порежет лапы на снегу.

— Далеко по такому холоду он не уйдет, — говорит Бентон и открывает дверь. Пронзительно верещит сигнализация. — Поверь мне. Гулять с ним в такую погоду — намучаешься. Надеюсь, он не гадит в квартире, а просится наружу.

— Еще ему понадобится пара комбинезончиков. Странно, если узнаю, что Илай или Дона не купили ему ничего на зиму. Но здесь, у нас, борзой без одежды не обойтись. Не лучший край для собак этой породы, но никуда не денешься, Сок. Ты не бойся, о тебе позаботятся, не допустят, чтобы ты голодал или мерз.

Бентон нажимает код на пульте и сразу, как только дверь за нами закрывается, переустанавливает сигнализацию. Сок жмется к моим ногам.

— Разведи огонь, а я приготовлю что-нибудь выпить, — говорю я Бентону. — Потом я сделаю цыпленка с рисом или, может, треску и квиноа, но только попозже. Он и без того весь день ел курятину с рисом, и я не хочу, чтобы его стошнило. А ты что бы хотел на ужин? Или, может, правильнее будет спросить, что съедобного есть в нашем доме?

— В холодильнике все еще лежит пицца.

Я зажигаю свет. Витражные окна вдоль лестницы темны, но снаружи, подсвечиваемые из дома, смотрятся, видимо, потрясающе. Я представляю подсвеченные французские пейзажи, которые увижу, когда ночью выведу Сока прогуляться, представляю, как он будет рад. Весной и летом, когда потеплеет, мы будем играть с ним на заднем дворе. Как будут светиться окна по ночам, какой мирной и спокойной будет картина. Я буду жить на окраине Гарварда и возвращаться домой из офиса к моему старому псу, разобью розовый сад на заднем дворе. Звучит превосходно.

— Мне пока ничего не готовь, — говорит Бентон, снимая пальто. — Всему свой черед. А вот выпью с удовольствием. И что-нибудь покрепче.

Он идет в гостиную. Сок, клацая когтями по голому полу, следует за мной на кухню, потом ступает на ковер. На кухне он жмется к моим ногам. Я открываю шкафчики над мойкой. Куда бы я ни шагнула, пес от меня не отстает и постоянно жмется к ногам. Я достаю из шкафчика стаканы, из холодильника лед. Беру бутылку превосходного виски, «Гленморанджи» двадцатипятилетней выдержки, рождественский подарок Джейми Бергер. Разливаю виски по стаканам, а сердце сжимается от боли. Я думаю о том, что Люси и Бергер расстались, вспоминаю о давно умерших людях; о том, что Филдинг сделал со своей женой, и о том, что теперь он мертв. Он все время медленно убивал себя, а потом кто-то довершил это дело за него — приставил дуло «глока» к левому уху и спустил курок. Скорее всего, он стоял тогда возле аппарата криогенной заморозки, где хранил добытую тайком сперму, которую продавал потом женам, матерям и любовницам тех мужчин, что умерли молодыми.

Кто же был тот, кому Филдинг доверял настолько, что разрешил зайти в свой подвал, с кем поделился своей тайной и, возможно, всем, что имел, и кого впустил в свой дом? Я вспоминаю, что говорил его прежний начальник в Чикаго. Что рад переезду Джека в Массачусетс, потому что там он будет ближе к семье. Правда, при этом он не имел в виду Люси, Марино и меня, никого из нас, ни даже его жену и двоих детей. У меня возникает ощущение, что шеф имел в виду того, о чьем существовании я до этого не знала. Не будь я такой эгоисткой, возможно, поняла бы раньше.

Это вполне в моем духе — придавать такое значение жизни Филдинга, а ведь он вообще не думал обо мне, когда говорил своему бывшему шефу о своей семье. По всей видимости, Филдинг имел в виду дочь от той женщины, с которой у него впервые был секс, терапевта с ранчо неподалеку от Атланты. Она родила ему дочь, которую он бросил точно так же, как много лет спустя бросили и его самого. Девочка была с отягощенной наследственностью, которая, по словам Бентона, непременно приведет ее в тюрьму, если она не умрет раньше. В прошлом году она приехала сюда из Беркли, а Филдинг вернулся в наши края из Чикаго.

— Тысяча девятьсот семьдесят восьмой, — произношу я и отправляюсь в темную и уютную гостиную со встроенными книжными шкафами. Свет выключен, лишь в камине горит огонь. Когда Бентон ворошит угли кочергой, вверх взлетают искры. — Она того же возраста, что и Люси. А ей сейчас тридцать один.

Я протягаю мужу стакан с доброй порцией виски и кубиками льда. В свете камина цвет виски обретает цвет меди.

— Думаешь, это она? Дона Кинкейд — биологическая дочь Филдинга? Я думаю, что да. Надеюсь, ты этого не знал.

— Клянусь, не знал. Если это действительно так.

— А ты не думал о Доне Кинкейд? О ребенке, которого Филдингу родила женщина, которая сейчас в тюрьме.

— Нет. Не забывай, Кей, времени прошло всего ничего. — Мы садимся рядышком на диван, после чего Сок устраивается у меня на коленях. — До прошлой недели на Филдинга никто не обращал внимания. По крайней мере, никто не замечал за ним ничего криминального, ничего, связанного с насилием. Да, мне следовало взять на себя хлопоты по поиску приемного ребенка, — говорит Бентон, и в его голосе слышится недовольство самим собой. — Знаю, что рано или поздно я все равно занялся бы этим, но тогда это дело не казалось мне настолько важным.

— Я знаю и не хочу тебя ни в чем обвинять. Тебе незачем оправдываться.

— Изучая архивы, я выяснил, что ребенка, девочку, отдали на удочерение, несмотря на то что ее мать впервые оказалась в тюрьме. Этим занималось Агентство по усыновлению детей в Атланте. Видимо, как и все все приемные дети, она, повзрослев, решила выяснить, кто ее биологические родители.

— Для такой умной девушки это было нетрудно.

— Господи! — Бентон делает глоток виски. — Таким вещам чаще всего не придают слишком большого значения. Всегда кажется, что с этим можно подождать.

— Знаю. Так и есть. На этой детали обычно не акцентируют внимания.

Мы сидим на диване, глядя на огонь в камине. Сок по-прежнему лежит у меня на коленях. Похоже, пес уже привязался ко мне. Не выпускает меня из вида, постоянно прикасается ко мне, чтобы убедиться, что я никуда не исчезла и он снова не останется один в заброшенном доме, где происходят ужасные вещи.

— Думаю, весьма высока вероятность того, что анализ ДНК расскажет нам кое-что о Доне Кинкейд, — продолжает Бентон ровным, спокойным голосом. — Жаль, что мы не узнали этого раньше, но ведь тогда просто не было причин обращать на это внимание.

— Ну что ты заладил одно и то же. С какой стати ты стал бы этим заниматься? Кто мог знать, что с нашим делом следует увязать факт удочерения девочки в подростковом возрасте?

— Пожалуй, ты права. Я знал, что он писал Кэтлин Лоулер, отправлял ей письма по электронной почте, но в этом нет ничего криминального и подозрительного. В них ни разу не упоминалась особа по имени Дона, лишь их общий интерес. Я вспоминаю фразу об их общем интересе. Подумал, что он, черт его побери, имел в виду какое-то преступление, может быть старое преступление, и то, как оно изменило их, — грустно говорит Бентон, пытаясь во всем разобраться и рассуждая вслух. — Теперь мне приходится задаваться вопросом о том, был ли общим интересом их ребенок, может быть, та же самая Дона Кинкейд? Печально, что Джек так и не смог перевернуть эту страницу своей жизни, что сохранил связь с Кэтлин Лоулер, что она не порвала с ним. А теперь вот дочь, которая унаследовала от него ум и все черты характера, как лучшие, так и худшие. И лишь одному дьяволу известно, где может находиться эта девица, которая никогда не жила с отцом и которая до своего совершеннолетия, по всей видимости, даже не знала о его существовании. Безусловно, с нашей стороны это всего лишь предположения.

— Не совсем. Это что-то вроде аутопсии. В большинстве своем показывает то, что ты уже знаешь.

— Боюсь, что и мы могли бы знать. Могли бы. И в итоге — вот такой ужас… Знаешь, все эти разговоры о дурном семени и отцовских грехах…

— Правильнее было бы сказать, что в данном случае речь идет о материнских грехах.

— А ведь надо было только сделать несколько звонков, — говорит Бентон, отпивая из стакана, и садится перед камином.

Его взгляд прикован к огню. Он сердится на себя. Ему неприятна сама мысль о том, что он мог что-то упустить. Считает, что прежде всего нужно было искать младенца, которого больше тридцати лет назад родила заключенная в тюрьме женщина. А я считаю, что ему не следует винить себя. Откуда ему было знать, что эта история впоследствии может иметь какое-то значение?

— Джек никогда не говорил мне о Доне Кинкейд или о брошенной дочери, абсолютно ничего такого. Я даже представления об этом не имела. — От виски становится тепло, и я продолжаю поглаживать Сока, чувствуя под рукой ребра и испытывая грусть, которая поселилась во мне и не желает покидать. — Я серьезно сомневаюсь в том, что она когда-либо жила с ним, разве только совсем недавно. Во всяком случае, не в Ричмонде, это абсолютно исключено. Не похоже, чтобы его жены позволили дочери, родившейся в результате этой преступной связи, стать частью их жизни, если предположить, что они о ней знали. По всей вероятности, он ничего не рассказывал им, разве что ссылался на трудности с делами, связанными с мертвыми детьми. Если, конечно, он вообще что-то рассказывал своим женщинам.

— Но тебе-то он сказал.

— Я не его женщина. Я была его начальством.

— Но это далеко не все.

— Прошу тебя, не заводи снова старую пластинку, Бентон. В конце концов, это просто становится смешно. Я знаю, ты не в настроении, и мы оба устали.

— Мне все время кажется, что ты не совсем откровенна со мной. Мне все равно, что ты тогда делала. Я не имею права совать нос в твою прошлую жизнь.

— Нет. Тебе не все равно. И ты имеешь право знать все, что хочешь. Но сколько раз мне тебе повторять, что между нами ничего не было?

— Я помню первый раз, когда мы с тобой были вместе.

— Как старомодно это звучит. Словно влюбленная парочка из пятидесятых в воскресный вечер. — Я беру его за руку.

— 1982-й. Итальянский ресторан. Помнишь заведение Джо?

— Каждый раз, когда я выходила куда-нибудь в свет вместе с копами, веселье всегда заканчивалось именно там. Нет ничего лучше огромной тарелки спагетти после того, как ты побывал на месте убийства.

— Ты недолго была начальством, — говорит Бентон, устремив взгляд на огонь и нежно поглаживая мою руку. Получается, что мы вдвоем поглаживаем Сока. — Я спросил тебя про Джека, потому что ты так заботливо относилась к нему, так его оберегала, была так внимательна. Мне это казалось странным. Я пытался понять, но ты всегда уклонялась от объяснений. А я никогда не забывал об этом.

— Дело не в нем, — отвечаю я. — Дело во мне самой.

— Это все из-за Бриггса. Трудно быть в подчинении у такого человека. Я не в том смысле. Не обязательно быть под ним или кем-то другим. Можно быть и сверху.

— Какая ж ты язва.

— Да, язва. Мы с тобой слишком устали, вот и обижаемся на шутки. Прости.

— В любом случае в том, что произошло, виновата я. Поэтому и не виню ни его, ни кого-то другого. Он был тогда богом. Для таких, как я. Я ведь не знала жизни. Ходила в школу, училась, думала о резидентуре — боже, сколько лет впереди, как долгий сон, в котором есть только работа, работа и постоянный недосып. Я, разумеется, делала то, что мне приказывали те, в чьих руках была сосредоточена власть. Я даже никаких вопросов не задавала. Мне казалось, что я недостойна быть врачом. Мой удел — торговать в бакалейном магазинчике отца, стать женой и матерью, жить просто, как и все в нашей семье.

— Джон Бриггс был самым влиятельным человеком из всех, кого я когда-либо знал. Теперь я понимаю почему, — говорит Бентон, и я думаю, что он знает Бриггса лучше, чем мне представлялось. Интересно, как часто они разговаривали друг с другом в последние полгода, причем не только о Филдинге, но и обо всем остальном?

— Пожалуйста, не позволяй ему запугивать тебя, — говорю я. Интересно, что Бентон знает о Бриггсе и, самое главное, что Бентон знает обо мне. — Мое прошлое, все, что с ним связано, больше не важны. В любом случае все дело в моем восприятии. Именно таким я и хотела видеть его — влиятельным, властным. Мне так было нужно. Тогда.

— Потому что твой отец ни могущественным, ни властным не был. Все те годы он болел, и ты заботилась о нем, брала на себя ответственность. Ты хотела, чтобы когда-нибудь хотя бы раз кто-то позаботился и о тебе.

— И когда ты получаешь то, что хочешь, угадай, что обычно происходит? Джон был очень внимателен. Он так заботился обо мне. Или, вернее сказать, я сама заботилась о себе. Меня уговорили, убедили пойти против собственной совести и участвовать в нехорошем деле.

— Политика, — произносит Бентон таким тоном, как будто все точно знает.

— Хочешь знать, что тогда случилось? — спрашиваю я и смотрю на мужа. Отблески пламени из камина играют на его красивом лице.

— По-моему, если военные оплачивают обучение в медицинской или юридической школе, должник расплачивается двумя годами службы за каждый год учебы. Так что, если только у меня не совсем плохо с математикой, ты должна правительству США восемь лет.

— Шесть. Я закончила школу Хопкинса за три года.

— О’кей. Но отслужила сколько, год? И каждый раз, когда я спрашивал об этом, ты заводила одну и ту же песню о том, что Институт патологии начал программу по подготовке специалистов в Вирджинии и на тебя возложили ответственность за ее осуществление.

— Мы действительно начали внедрять эту программу. В то время было не так уж много мест для желающих специализироваться в судебной медицине. Поэтому мы и добавили в нее Ричмонд. Теперь в ней и мы, Кембрижский центр судебной экспертизы. Мы скоро все наладим. Как только мне дадут отмашку.

— Политика, — повторяет Бентон и отпивает из стакана. — Ты всегда винишь себя в чем-то, и я очень долго считал, что это из-за Джека. Потому что у тебя был с ним роман, который был похож на тот, что нанес ему первую душевную травму. Властная женщина, его начальница, вступает с ним в сексуальные отношения и снова делает его жертвой, невольно возвращая его на место первого преступления. Такое ты себе простить не могла.

— Вот только ничего такого и не было.

— Точно?

— Точно.

— И все же что-то ты сделала. — Он не намерен останавливаться, пока я не выложу все.

— Да, сделала. Но это было еще до Джека.

— Ты сделала то, что тебе приказали, Кей. И ты не должна мучить этим себя, — говорит он, потому что знает. Разумеется, знает.

— Я никогда не говорила их семьям, — отвечаю я, и Бентон молчит.

— В Кейптауне убили двух женщин. Я не могла позвонить их родственникам и рассказать о том, что на самом деле случилось. Они считали произошедшее проявлением расизма, делом рук белых экстремистов во времена апартеида. В ту пору уровень преступности был довольно высокий, черные часто убивали белых. Такое положение вполне устраивало некоторых политиков. Они хотели, чтобы так все и оставалось. Чем больше, тем лучше.

— Этих политиков уже нет, Кей.

— Позвони кому надо, Бентон. Позвони Дуглас или кому-то еще и расскажи о Доне Кинкейд, о том, кем она была, и о тех анализах, которые я распорядилась провести.

— Администрация Рейгана давно готовилась к отставке, Кей. — Бентон собирается разговорить меня, я же убеждена, что об этом уже и без того много говорилось. По-видимому, Бриггс сказал ему что-то, ведь он лучше других знает, что я ничего не забыла.

— То, что я сделала, не такое уж давнее прошлое.

— Черт побери, ты не сделала ничего плохого. Ты не имеешь никакого отношения к их смерти. Мне не нужны подробности, потому что я и так это знаю, — говорит Бентон, сплетая пальцы с моими пальцами, и наши руки ритмично поднимаются и опускаются в такт дыханию Сока.

— У меня такое чувство, будто я имею отношение ко всему.

— Это не так, — возражает он. — Другие люди — да, имеют. Тебя же просто заставили молчать. Ты ведь знаешь, что часто бывает так, что я не могу тебе многое рассказать? Да вся моя жизнь такая! А иначе было бы еще хуже. Это испытание. Разговоры приводят только к тому, что начинают страдать другие. Primum none nocere[74]. Прежде всего не навреди. Поэтому я всегда взвешиваю за и против и знаю, черт возьми, что ты делаешь то же самое.

Не хочу слушать лекции.

— Думаешь, это сделала она? — спрашиваю я, слушая, как медленно, размеренно дышит Сок. Ему здесь хорошо и спокойно, как будто он все время жил в нашем доме. — Убила их всех?

— Не знаю… — Бентон смотрит на свой стакан, содержимое которого стало янтарного цвета.

— Чтобы вытащить Джека?

— Она, наверное, ненавидела его, — рассуждает Бентон. — Это и влекло девушку к своему отцу. Хотела посмотреть на него. Если, конечно, это вообще сделала она.

— Вообще-то я не думаю, что она заковала Уолли Джеймисона в наручники и забила его до смерти. Если Уолли сам, добровольно приехал в тот дом в Салеме, то, наверное, его пригласила Дона. Может быть, предложила какие-нибудь зловещие сексуальные игры — в тот вечер праздновали Хеллоуин. Возможно, она проделала нечто подобное и с Марком Бишопом. Она умеет очаровывать и, как только эти парни оказывались в ее власти, наносила удар. Для таких дьявольских созданий в этом весь смысл.

— Вторая жена Лайама Зальца, мать Илая, родом из Южной Африки, — говорит Бентон. — Как и ее предыдущий муж, биологический отец Илая. Сам Илай носил кольцо, взятое из дома Донахью. Скорее всего, Дона украла его вместе с пишущей машинкой и гербовой бумагой. Возможно, использовала клейкую ленту, чтобы собрать в доме Донахью какие-то улики для анализа ДНК. Подделала письмо, написав от имени матери Джонни, чтобы еще больше ослабить его алиби.

— Ты уже мыслишь так же иррационально, как и я. Думаю, так оно и было. Или почти так.

— Игра, — задумчиво произносит Бентон, и в его голосе слышится ненависть ко всему злу. — Снова игра. Все хитрее, изощреннее. Жду не дождусь встречи с этой гребаной стервой. Просто руки чешутся.

— Может, хватит с тебя виски?

— Вот уж нет. Кто мог лучше манипулировать Джонни Донахью, чем такая, как она, привлекательная и умная женщина, постарше возрастом? Внушить бедному мальчику, будто он убил шестилетнего ребенка в состоянии помутненного сознания, вызванного наркотиками, которые она же сама и добавляла в его лекарства. То же самое она проделала с лекарствами Джека. Кто знает, с кем еще она так обошлась? Мерзкая, отвратительная личность, уничтожающая тех, кого якобы любила, расплачивающаяся за все плохое, что ей сделали. Плюс генетическая предрасположенность и, возможно, тот коктейль, на который подсел Филдинг.

— Как говорится, идеальный шторм.

— Посмотрим, какой машиной смерти могу быть я, — произносит Бентон все тем же тоном. Я знаю, что увижу, если загляну ему в глаза. Презрение. — И когда игра закончилась, кроме нее, никого не осталось. Неуязвимая, что ей…

— Возможно, ты прав. — Я вспоминаю про коробку, которую оставила в машине. — Может, сейчас и позвонить, кому собирался?

— Садизм, манипулирование, нарциссизм…

— Наверное, в каких-то людях присутствуют все эти качества. — Я ставлю на стол чашку и, сняв Сока с колен, опускаю его на ковер. — Забыла коробку, подарок Бриггса. Возьму с собой Сока. — Я поднимаюсь с дивана и обращаюсь к псу: — Ты готов? Потом разогрею пиццу. Да, для салата у нас, пожалуй, ничего нет. Чем ты питался все время, пока меня не было? Попробую угадать. Ходил за китайской едой к Чанг Анну и набирал на три дня?

— Я бы и сейчас не отказался.

— Ты, наверное, так и делал каждую неделю.

— Твою пиццу могу есть в любое время.

— Не подлизывайся.

Иду на кухню за поводком Сока. Надеваю ему на шею и беру из шкафчика фонарик, старенький «мэглайт», который Марино подарил мне тысячу лет назад. Это длинный фонарик с корпусом из черного алюминия. В него вставляются похожие на бочонки массивные круглые батарейки, напоминающие о старых временах, когда полицейские носили массивные, как дубинки, фонарики, совсем не похожие на современные, марки «шурфайр», которые обожает Люси. Бентон хранит их в ящичке для перчаток. Я отключаю сигнализацию и, лишь когда мы спускаемся с последней ступеньки крыльца, понимаю, что забыла надеть пальто. Потом замечаю, что датчик освещения на гараже не работает. Пытаюсь вспомнить, работал ли он примерно час назад, когда мы вернулись домой, но вспомнить точно так и не удается. В доме и вокруг него нужно столько всего сделать и отремонтировать, что мысли разбегаются. С чего же мне начать завтра?

Бентон оставил дверь в гараж открытой — какой смысл закрывать, если в нем разбито окно размером с огромный телевизор. Внутри гаража темно и ужасно холодно. В открытое окно дует ветер. Пытаюсь включить фонарик, но он никак не хочет зажигаться. Должно быть, батарейки сели. Глупо, конечно, что я не проверила «мэглайт» еще в доме. Засовываю ключ в замок внедорожника. Дверца открывается, но свет в салоне при этом не зажигается, потому что это, черт его побери, служебный автомобиль, и спецагенту Дуглас свет в салоне, видите ли, не нужен. На ощупь нахожу на заднем сиденье коробку, которая оказывается достаточно большой, и понимаю, что внести ее в дом, ведя на поводке Сока, будет трудновато. Или даже невозможно.

— Извини, Сок, — обращаюсь я к собаке, которая, дрожа всем телом, прижимается к моим ногам. — Знаю, здесь ужасно холодно. Просто дай мне минутку. Извини, дружище. Как ты уже понял, я очень глупая особа.

Сдираю клейкую ленту с коробки и вытаскиваю жилет. Эта модель мне незнакома, но я узнаю фактуру из грубого нейлона и твердость кевларовых пластин, которые Бриггс или кто-то другой уже вставил во внутренние карманы. С треском отдираю липучки по бокам, чтобы раскрыть и натянуть жилет на плечи. Ощущая на себе его тяжесть, захлопываю дверцу машины. Сок отпрыгивает от меня по-заячьи, вырвав поводок из руки.

— Это всего лишь дверца машины, дружок. Все в порядке, иди ко мне…

Я не успеваю закончить фразу, потому что вижу чей-то силуэт, который проскользнул в гараж со стороны разбитого окна. Оборачиваюсь, но внутри слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

— Сок? Это ты там?

Меня обдает темная волна холодного воздуха и что-то с невероятной силой ударяет в спину как раз между лопаток. Кажется, будто меня атакует злобно шипящий дракон. Я теряю равновесие. Пронзительный крик, шипение. Теплое и влажное туманное облачко касается моего лица. Я падаю, больно ударяюсь о крыло внедорожника и изо всех сил бью наугад. Фонарик с хрустом врезается во что-то твердое, что сразу оседает от удара и уходит в сторону. Я снова бью, но ощущение уже совсем другое. Чувствую во рту и на губах металлический привкус крови и, развернувшись, наношу новый удар, на этот раз мимо цели, в воздух. В следующее мгновение вспыхивает свет. Я жмурюсь. Чувствую кровь, как будто меня обрызгали краской из баллончика. Посередине гаража стоит Бентон, целясь из пистолета в светловолосую женщину в черном пальто, которая лежит лицом вниз на прорезиненном покрытии пола. Из-под ее правой руки растекается лужа крови. Рядом — отрубленный кончик пальца с покрытым белым лаком ногтем. Возле него нож с тонким стальным лезвием и толстой черной рукояткой с кнопкой на блестящей металлической гарде.

— Кей, с тобой все в порядке? Кей! С тобой все в порядке?

Я наконец понимаю, что это Бентон кричит мне, и опускаюсь на корточки возле незнакомки. Прикоснувшись к шее, нащупываю пульс. Убеждаюсь, что она дышит, и пытаюсь перевернуть ее, чтобы проверить зрачки. Все ее лицо залито кровью от моего удара фонариком. Я поражена ее сходством с Филдингом. Светло-русые, коротко постриженные волосы, резкие черты лица, полная нижняя губа, как у Джека. Маленькие, плотно прижатые к черепу уши, точно как у него. Она не очень высокая, примерно пять футов шесть-семь дюймов, но кость широкая, как и у покойного отца. Меня как будто накрывает волной. Я говорю Бентону, чтобы срочно звонил в 911 и принес из холодильника лед.

23

Теплый атмосферный фронт, пришедший ночью, принес снег. На этот раз он падал бесшумно, приглушая все звуки, покрывая все уродливое, смягчая все колючее и угловатое.

Я сижу в постели, в спальне на втором этаже нашего кембриджского дома. На улице снег, и его становится все больше на голых ветвях дуба, растущего рядом с ближним ко мне окном. Еще мгновение назад на самой короткой ветке, ловко балансируя, сидела жирная серая белка, и мы с ней смотрели друг другу в глаза. Она что-то грызла, а я перебирала бумаги и фотографии, лежащие у меня на коленях. Я чувствую запах старой бумаги и пыли, а еще мази, которой недавно смазывала Соку уши. Сначала это ему не понравилось, но я ласково разговаривала с ним и вручила сладкую картофелину, полученную от Люси вместе с лекарствами, которыми она лечила своего любимца, бульдога. Миконазол-хлоргексидин весьма хорошее средство для толстокожих. Я совершила ошибку, сказав об этом племяннице рано утром, когда она заехала навестить меня.

Джет-рейнджер вряд ли одобрил бы свое причисление к толстокожим, возразила Люси. Он не слон и не гиппопотам. Люси посадила его на диету и заставляет делать определенные упражнения, которые даются ему с трудом, ведь у пса побаливают бедренные кости, а на лапах от снега появляется сыпь, да и сами лапы у него слишком короткие для прогулок по глубокому снегу. Поэтому в это время года он даже на короткое время не может выйти из дома, продолжала без умолку болтать Люси, решительно добавив, что своими словами я ее обидела. Но именно так с Люси и надо разговаривать, когда она обеспокоена и испугана. Более всего моя племянница недовольна тем, что ее не было здесь вчера вечером и что ее лишили возможности расправиться с Доной Кинкейд. В отличие от нее меня это ничуть не огорчает. Я не испытываю гордости оттого, что треснула злоумышленницу фонариком по голове, результатом чего стали трещина в черепе и сотрясение мозга, но если бы Люси оказалась в гараже вместо меня, то одним покойником точно было бы больше. Моя племянница наверняка прикончила бы Дону Кинкейд, скорее всего, застрелила бы ее, но ведь смертей и без того достаточно. Нельзя исключать и того, что и сама Люси могла бы запросто погибнуть, что бы она там ни говорила и как бы ни храбрилась. Два момента определили то, что я сейчас дома, а Дона Кинкейд сидит взаперти в корпусе судебной медицины местной больницы. Думаю, она не ожидала, что я приду в гараж. Скорее всего, пряталась за гаражом возле разбитого окна и ожидала, когда я в темноте выведу Сока на прогулку на задний двор. Однако я поступила иначе: сразу вошла в гараж и, прежде чем она проникла внутрь через разбитое окно, успела надеть бронежилет с уровнем защиты IV-А. Когда Дона ударила меня в спину инжекторным ножом, лезвие наткнулось на кевларовые пластины, в результате чего нападавшая пострадала сама. Прорезала до кости три пальца и отсекла кончик мизинца в тот момент, когда выпустила углекислый газ. Вот тогда меня и обдало брызгами ее крови.

Я объяснила Люси, что, не будь на ее стороне элемента внезапности и защитного жилета, ей вряд ли повезло бы так, как мне. После моих убеждений племянница перестала повторять, как ей жаль, что ей не пришлось разобраться с Донной, — будто я сама не сумела с ней разобраться, пусть даже и благодаря везению. Про себя же я думаю, что справилась с этим приключением вполне достойно, и надеюсь, что не хуже справлюсь с другим, более важным делом.

— Она сказала, что были угрозы и отвратительные комментарии, — рассказывает мне по телефону миссис Пьеста, дело дочери которой мы обсуждаем. — Ее обзывали буром. Кричали, чтобы буры убрались домой. Вы, наверное, знаете, так называют всех белых, живущих в Южной Африке. Я постоянно говорила тому человеку из Пентагона, что мне не важно, считают они Нуни и Джоанн белыми, американками или бурами. Но они конечно же не были бурами. Мне все равно. Я просто не хотела верить тому, о чем он рассказывал.

— Вы помните, кем был этот человек из Пентагона? — спрашиваю я.

— Адвокатом.

— А не военным, полковником? — с надеждой спрашиваю я.

— Какой-то молодой адвокат из аппарата Министерства обороны. Я не помню его имени.

Значит, не Бриггс.

— Он так быстро говорил, — возмущенно добавляет миссис Пьеста. — Помню, он мне не понравился. Да мне не понравился бы любой, кто рассказывал бы то же, что и он.

— Могу утешить вас только одним, — повторяю я, — Нуни и Джоан не мучились так, как в этом пытаются всех убедить. Не могу сказать с абсолютной точностью, что они не чувствовали, как их душат, но вполне возможно, что и ничего не ощущали, потому что им в питье добавили наркотик.

— Но ведь было расследование, — произносит миссис Пьеста, в голосе которой я слышу массачусетский акцент, она не может произносить звук «р». Я совершенно забыла, что она родом из Андовера. После убийства Нуни миссис Пьеста, как я выяснила, переехала в Нью-Гемпшир.

— Миссис Пьеста, думаю, вы понимаете — никакого должного расследования не было.

— Почему же вы не сделали этого?

— Судебно-медицинский эксперт в Кейптауне…

— Но вы же подписали свидетельство о смерти, доктор Скарпетта. И отчет о вскрытии. У меня есть копии этих документов. Мне прислал их тот самый адвокат из Пентагона.

— Я их не подписывала. — Я отказалась подписывать документы, которые считала фальшивкой, но поскольку знала, что это фальшивка, то отчасти чувствовала свою вину в случившемся. — У меня нет документов, которые могли бы вас убедить, — добавляю я. — Мне их никто не присылал. Есть лишь мои личные записи, которые я отправила в США до того, как покинула Южную Африку, потому что беспокоилась за безопасность багажа и документов.

— Но на тех, что есть у меня, стоит ваша подпись.

— Клянусь вам, я их не подписывала, — отвечаю я спокойно, но твердо. — Предполагаю, что кто-то подделал мою подпись на этих сфальсифицированных документах на тот случай, если я вдруг решу поступить так, как сейчас.

— Если вы решите рассказать правду…

Мне трудно слышать слова, произнесенные таким упрямым тоном. Правда. Получается, что до сих пор я лгала.

— Мне очень жаль. Вы имели право знать правду тогда, сразу после того, как погибла ваша дочь. И подруга вашей дочери.

— Я могу понять, почему вы тогда ничего не сказали, — с легким огорчением говорит миссис Пьеста. Больше всего ей хочется говорить о том, что наложило печать на всю ее жизнь. — Когда люди делают подобное, никто не знает, чем все это закончится. Для них нет заслонов. А страдают другие, такие, как вы.

— Я не хочу, чтобы пострадал кто-то еще. — Я чувствую себя отвратительно, как будто моя собеседница намекает, что я молчала, тревожась за собственную жизнь. Да, я боялась многого и многих, в том числе людей, которых никогда не знала. Я боялась за других, за ложно обвиненных.

— Надеюсь, вы понимаете, что когда я беру в руки свидетельство о смерти и отчет о вскрытии, то, хотя и не понимаю медицинских терминов, думаю, что вы написали все правильно, — заявляет миссис Пьеста.

— Там все было неправильно. Это были фальшивые документы. Реакции тканей на ранения не было. Все они были нанесены после смерти. Через несколько часов, миссис Пьеста. То, что сделали с Нуни и Джоан, случилось через много часов после того, как они умерли.

— Если не было проверки на наркотики, то как вы можете с уверенностью утверждать, что их чем-то опоили?

Я слышу на том конце линии щелчок. В следующее мгновение в трубке звучит другой голос.

— Это Эдвард Пьеста, — произносит мужской голос. — Я отец Нуни.

— Соболезную вашему горю, — неуверенно произношу я. — Мне очень хотелось бы подобрать правильные слова, чтобы утешить вас обоих. Мне очень жаль, что вам говорили неправду и что я не смогла рассказать вам, как все было. И хотя мне не хотелось бы оправдываться…

— Мы понимаем, почему вы не могли сказать о том, что случилось раньше, — говорит отец Нуни. — Понимаем, что вы чувствовали, понимаем, что наше правительство тайно сотрудничало с теми, кто желал сохранить апартеид. Именно поэтому Нуни и занималась тем документальным фильмом. Съемочную группу в Южную Африку не пускали. Им пришлось приехать туда под видом туристов. Большой грязный секрет состоял в том, что наше правительство поддерживало творившиеся там зверства.

— Не такой уж и большой, Эдди, — звучит в трубке голос миссис Пьесты.

— Белый дом делал хорошую мину при плохой игре.

— Вам, конечно, рассказывали о документальном фильме, который снимала Нуни? Ее ждало большое будущее, — вздыхает миссис Пьеста, а я мысленно представляю ее дочь такой, какой ее родителям лучше бы никогда не видеть.

— О детях апартеида. Я видела этот фильм, когда его показывали у нас по телевидению.

— О том, какое это зло. А все идея превосходства белых, — говорит она. — Любое превосходство недопустимо.

— Я пропустил первую часть вашего разговора. — Это опять мистер Пьеста. — Выходил из дома очистить от снега подъездную дорожку.

— Он не слышит, — поясняет его жена. — Мужчина в его возрасте еще может чистить снег, но слышит уже плохо, — добавляет она печально и ласково. — Доктор Скарпетта рассказывала о том, что Нуни и Джоан подмешали в питье наркотик.

— Неужели. Вот как…

— Я побывала в квартире через несколько дней после их смерти. Это была инсценировка. Но там остались банки из-под пива, пластиковые чашки, а в мусорном ведре на кухне лежала пустая бутылка вина. Бутылка из-под белого вина, изготовленного в Стелленбоше[75]. Мне удалось забрать банки, чашки и эту бутылку. Все это я переслала в Штаты, где потом провела анализы. В остатках вина в бутылке и кофе в чашках мы обнаружили высокий уровень гамма-гидроксибутириловой кислоты, наркотического препарата, известного как «наркотик для свиданий».

— Об изнасиловании ничего не сообщалось, — говорит миссис Пьеста с той же отстраненной интонацией.

— Я не знаю точно, имело ли место изнасилование. Физических следов обнаружено не было, да и каких-либо травм, кроме тех, что были нанесены после смерти, тоже. Потом — уже вернувшись в США — я исследовала мазки и следов спермы не нашла. — Я просматриваю фотографии обнаженных, привязанных к стульям молодых женщин. Они умерли до того, как их посадили и связали.

Я смотрю на эти фотографии, взятые крупным планом трупные пятна, которые подсказали, что эти женщины пролежали в кровати на смятых простынях по меньшей мере двенадцать часов после смерти. Я перебираю снимки, сделанные моим фотоаппаратом. На них колотые и резаные раны, которые почти не кровоточили, и лигатуры, которые практически не оставили следов на коже, потому что злодеи, совершившие это преступление, были слишком невежественны, чтобы знать, что творят. Кто-то нанял или отрядил приказом оперативников, чтобы те подпоили женщин отравленным вином. По всей видимости, эти люди стали друзьями девушек, убитые их не опасались. Я говорю, что серологические тесты, проведенные мной, когда я уже вернулась домой, свидетельствуют о присутствии какого-то мужчины. Позднее, проведя анализ образцов ДНК, я получила профиль белого мужчины, личность которого до сих пор не установлена. Не могу с уверенностью утверждать, что это профиль убийцы, но добавляю, что в квартире точно находился некий мужчина, который пил пиво.

Я описываю супругам Пьеста, что, на мой взгляд, случилось на самом деле. После того как Нуни и Джоан под действием наркотика потеряли сознание, злоумышленник положил их на кровать и задушил подушкой, о чем свидетельствуют точечные кровоизлияния. Потом он по какой-то причине ушел. Может быть, хотел вернуться позднее с сообщниками или ждал где-то, когда подойдут его подельники. Этого я не знаю. Но когда женщин привязали к стульям и безжалостно изуродовали, они уже были мертвы, это стало мне понятно сразу, как только я увидела их бездыханные тела.

— У нас здесь навалило снега на четыре дюйма, — сообщает мистер Пьеста, явно не желая слушать дальше. — Снег лежит поверх корки льда. У вас в Кембридже тоже гололед?

— Наверное, нам нужно подать куда-то жалобу, — вступает в разговор миссис Пьеста. — Разве в таких делах кто-то отменял срок давности?

— Как бы давно это ни случилось, самое главное — установить истину. По убийствам действительно нет срока давности.

— Надеюсь, они не станут наказывать тех, кто на самом деле не виноват, — говорит миссис Пьеста.

— Дела остаются нерасследованными. Предполагается, что преступление совершили молодые африканцы из какой-то банды, но никаких арестов произведено не было, — отвечаю я.

— Но вы же сказали, что там был какой-то белый.

— Белый мужчина пил пиво в их квартире, только это можно утверждать с уверенностью.

— Вы знаете, кто это сделал? — спрашивает моя собеседница.

— Мы хотим, чтобы их наказали, — вступает в разговор ее муж.

— Я знаю лишь, какие люди могли это сделать. Трусы, связанные с властными структурами и политиками. А вам следует поступать так, как вам подсказывает сердце.

— Эдди, что ты на это скажешь?

— Я напишу письмо сенатору Чэппелу.

— Ты отлично знаешь, что это делу не поможет.

— Тогда напишу Обаме, Хиллари Клинтон, Джо Байдену. Всем напишу.

— И чем они смогут нам помочь? — обращается миссис Пьеста к мужу. — Эдди, я не смогу пережить это еще раз.

— Пойду почищу дорожку, — говорит он. — Снег все идет. Спасибо, что уделили нам время, мэм. Спасибо вам за ваши старания. Спасибо за то, что рассказали нам правду. Знаю, что для вас это было трудное решение. Уверен, что моя дочь оценила бы вашу заботу, если бы могла сказать об этом.

Положив трубку, я сижу какое-то время на кровати и складываю бумаги и фотографии в серую папку, где они пролежали последние двадцать лет. Потом решаю поставить папку в шкаф в подвале. Но не сейчас. Позже. Не хочу спускаться вниз. Я будто слышу, как кто-то подъезжает к дому, как хрустит снег у кого-то под ногами. Выйти и посмотреть, кто это?

Нет.

Лучше посижу еще здесь. Может быть, составлю список покупок или поручений или просто поиграю пару минут с Соком.

— Послушай, я не могу отвести тебя на прогулку, — говорю я ему.

Пес лежит, свернувшись калачиком, рядом со мной, положив голову на мое бедро. Печальный разговор, свидетелем которого он только что стал, ничуть его не встревожил. Соку невдомек, о чем шла речь и как это связано с миром, в котором мы живем. С другой стороны, он уже знаком с его жестокостью, может быть, даже лучше, чем мы.

— Никаких прогулок без жилетки, — продолжаю я. Пес зевает и лижет мне руку. Я слышу, как отключают сигнализацию, как открывают дверь. — Пожалуй, мы сейчас опробуем твои башмачки, — сообщаю я Соку, и в следующую секунду до меня доносятся голоса Марино и Бентона. — Тебе, Сок, возможно, не понравится та обувка, что делают для собак. Мне, признаться, она не очень нравится, но за качество ручаюсь. Кстати, у нас гость. — Я узнаю тяжелые шаги Марино, поднимающегося по лестнице. — Ты его помнишь, потому что видел вчера. Большой мужчина в желтой одежде. Постоянно действует мне на нервы. Но я тебя предупреждаю заранее — бояться его не нужно. Он неплохой человек, и, как ты, пожалуй, догадался, люди, которые давно знакомы, обычно ведут себя друг с другом грубее, чем с незнакомыми.

— Есть кто дома? — Голос Марино доносится раньше, чем он поворачивает дверную ручку спальни и лишь после этого стучит. — Бентон сказал, что ты в приличном состоянии. С кем это ты тут разговаривала? По телефону, что ли, болтала?

— Тогда он ясновидящий, — отвечаю я с кровати, где лежу под покрывалом, в одной лишь пижаме. — И я не говорила по телефону и вообще ни с кем не разговаривала.

— Как поживает Сок? Как дела, старина? — спрашивает Марино, не дожидаясь ответа. — Как-то странно от него пахнет. Что ты ему давала, какое-нибудь лекарство от блох? В это время года? Хорошо выглядишь. Как себя чувствуешь?

— Я чистила ему уши.

— Так как ты все-таки себя чувствуешь, док?

Марино нависает надо мной глыбой и кажется крупнее обычного, потому что на нем плотная куртка-парка, крепкие походные башмаки и бейсболка, а на мне всего лишь фланелевая пижама, и я прикрыта одним только одеялом. В руках у него небольшая черная коробочка, в которой я узнаю айпад Люси, если, конечно, он не захватил свой собственный, в чем я сильно сомневаюсь.

— Со мной все в порядке. Просто лежу в постели, как раз собиралась вставать. Полагаю, Дона Кинкейд тоже неплохо себя чувствует. Судя по последним новостям, ее состояние стабильное.

— Стабильное? Шутишь?

— Я говорю о ее физическом состоянии. У нее отсечен один палец, остальные три серьезно повреждены. Ей повезло, что в гараже было холодно. Мы положили отрезанный палец в лед. Надеюсь, это пригодилось. А ты что-нибудь о ней знаешь?

— Шутишь, да? — повторяет Марино и смотрит на меня налитыми кровью глазами; такими же они были у него и вчера, в Салеме.

— Я не шучу. Я правда ничего не знаю. Бентон сообщил только, что они выяснят все подробности, но я думаю, так ничего и не узнал.

— Он все утро разговаривал с нами по телефону.

— Может, сделаешь доброе дело и позвонишь в больницу?

— Да мне наплевать, потеряет она один палец или все остальные, — отвечает Марино. — Тебе-то какая печаль? Боишься, что подаст в суд? Конечно, все может быть, ну и что с того? Может, и подаст. Утратила работоспособность, не сможет клепать наноботы и прочую хрень. Я так считаю, что психопаты всегда стабильны. Разве можно быть сумасшедшим и психопатом? И при этом подходить для работы в «Отуол текнолоджиз»? Погоди, она еще станет для нас большой проблемой. Представляешь, что будет, если она вдруг сбежит?

— С какой это стати она сбежит?

— Я говорю, что она станет для нас проблемой. Если она сбежит, ты ведь не сможешь чувствовать себя в безопасности? Да и все мы.

Марино присаживается на край постели. Кровать тут же опасно опускается под его весом, и у меня возникает ощущение, будто я сижу на горке. Он устраивается удобнее, поглаживает Сока и сообщает о том, что полиция и ФБР обнаружили «крысятню», однокомнатную квартиру, которую Дона Кинкейд снимала в Ревире, в пригороде Бостона. Там она жила, когда уходила от Илая Гольдмана, или своего биологического отца Джека Филдинга, или от кого-то еще, кого втянула в свою зловещую паутину. Марино вытаскивает из футляра айпад, включает его и рассказывает про то, как они с Люси и еще несколькими сыщиками несколько часов обыскивали квартиру, как прошерстили компьютер Доны и все ее вещи, в том числе и краденые.

— А ее мать? — спрашиваю я. — С ней кто-нибудь разговаривал?

— Дона общалась с ней, приезжала в Джорджию, где та отбывала срок в тюрьме, навещала ее там. Потом на несколько лет оборвала связи и с матерью, и с Филдингом. Она как клещ вцеплялась в кого-то, если ей от него что-то нужно. Первоклассный манипулятор и настоящий паразит.

— Ее мать знает о том, что случилось здесь?

— Да какое тебе дело до того, что думает эта гребаная детоубийца?

— Ее отношения с Джеком были отнюдь не простыми. Если бы я была на ее месте, то мне было бы неприятно узнать о том, что с ее дочерью случилось, из выпусков новостей.

— Да кому какое дело?

— Я бы никогда никому не пожелала узнавать о подобных вещах подобным образом. И не важно, кто это. Повторяю, ее отношения с ним были непростыми. Отношения такого рода простыми никогда не бывают.

— Для меня все предельно просто. Как черное и белое.

— Если она услышит об этом в новостях… — Я понимаю, что повторяюсь. — Я всегда ужасно не любила, когда такое происходит. Это бесчеловечно — узнать из новостей о том, что с кем-то из близких случилась беда. Меня это беспокоит.

— Она клептоманка, — объявляет Марино, потому что его в этом деле интересует лишь то, что сыщики обнаружили в квартире Доны Кинкейд.

Если верить Марино, получается, что так оно и есть. Прихватывала сувениры везде, где только могла, в том числе и у людей, о которых мы ничего не знаем. Кое-что уже опознали, например редкие монеты из дома Донахью, а также несколько ценных старинных партитур с автографами музыкантов. Об их исчезновении из домашней библиотеки миссис Донахью еще не знала.

В запертом ящике комода в квартире Доны Кинкейд нашли оружие, якобы пропавшее из коллекции Филдинга, а также его обручальное кольцо. Там же обнаружилась спортивная сумка с черным атласным поясом, белой формой для занятий боевыми единоборствами, снаряжение для спаррингов, спортивный инвентарь, коробка для завтраков, полная ржавых гвоздей, молоток и пара кроссовок маленького размера для занятий тхеквондо, которые Марк Бишоп надевал для отработки ударов на заднем дворе дома, где его и убили. Хотя никто точно не знает, как Дона Кинкейд уговорила мальчика лечь лицом вниз на землю.

— Первый вошел вот сюда, — продолжает размышлять вслух Марино, указывая себе на затылок возле основания черепа. — Первый гвоздь ведь мгновенно убил его, как ты думаешь?

— Да, если можно так выразиться, — отвечаю я.

— Я хочу сказать, что она, возможно, помогала ему на занятиях у Филдинга, в классе «тигрят», ведь так? — продолжает Марино. — Скорее всего, мальчик знал Дону и смотрел на нее снизу вверх. Выглядит она, что и говорить, круто. Пообещала показать какой-то приемчик, предложила выйти во двор и лечь на землю. Разумеется, она для него человек опытный и уважаемый. Поэтому он послушно ложится на землю. Уже темно, почти ничего не видно. И тут бац! Все кончено.

— Таких нельзя выпускать на свободу, — говорю я. — Она не остановится и в следующий раз, если, конечно, представится такая возможность, совершит что-то еще более гнусное.

— Она все отрицает. Почти ничего не говорит, только повторяет, что во всем виноват Филдинг, а она ни при чем.

— Но это не так.

— Я с тобой согласен.

— Ей будет трудно объяснить, откуда взялись эти вещи в ее квартире, — замечаю я, продолжая просматривать фотографии. Марино, должно быть, нащелкал их несколько сотен.

— Она красива, обаятельна и чертовски умна. А Филдинг мертв.

— Ей есть что предъявить. — Я повторяю это несколько раз. — И вот это поможет. Не понимаю, почему ты считаешь, что могут возникнуть проблемы.

— Могут. И непременно возникнут. Защита постарается все повесить на Филдинга. Эта стерва-психопатка получит команду адвокатов, о которых только можно мечтать, а уж они заставят присяжных поверить, будто все это натворил Филдинг. — Марино наклоняется ко мне, и край кровати вновь опасно кренится. Сок мирно похрапывает, нисколько не интересуясь своей бывшей хозяйкой или ее «крысятней», в которой есть даже место для собаки. Марино снова наклоняется, показывает один за другим снимки этой собачьей кроватки и каких-то игрушек, и я делаю знак, что лучше посмотрю все сама. Эти двое навалились на меня так, что вот-вот раздавят.

— Я просто подумал, что тебе надо увидеть. Это все я сделал.

— Спасибо, я как-нибудь сама. Ты молодец, хорошо потрудился.

— Заметь, собака, по всей видимости, оставалась здесь. — Марино имеет в виду, что Сок жил в квартире Доны Кинкейд. — И у Илая жил, и у Филдинга. Надо отдать ей должное, собаку она любила.

— Не забывай, что она оставила его одного в холодном доме, — отвечаю я, пролистывая фотографии, являющиеся, по-моему, убедительными свидетельствами преступных деяний этой девицы.

— Ей наплевать на всех, кроме себя самой. Когда ее что-то не устраивает, она просто избавляется от этого. Так что о Соке она заботилась лишь до тех пор, пока он был ей нужен.

— Вот это, пожалуй, больше соответствует истине, — соглашаюсь я.

Я смотрю на фотографии с расстеленной двуспальной кроватью, потом изучаю другие снимки крошечной спальни, которую Дона Кинкейд жутко, невообразимо захламила самым разным барахлом.

— Кроме того, у нее была еще одна причина, чтобы бросить пса, — продолжает Марино. — Оставляя собаку в доме Филдинга, она как бы подводила нас к тому, что это он все сделал, а потом покончил с собой. Собака остается там. Ее красный поводок тоже. Бот, с которого сбросили Уолли Джеймисона, тоже оказался у Филдинга. Одежду Джеймисона и орудие убийства находят в подвале дома Джека. «Навигатор» без задней номерной таблички тоже там. И ты начинаешь думать, что да, это Филдинг преследовал тебя и Бентона, когда вы выехали из Ханскома. Филдинг сошел с ума. Он ведет за тобой наблюдение. Он тебя преследует, пытается запугать, шпионит за тобой или даже собирается убить.

— В то время, когда нас преследовали, он уже был мертв. Не могу точно назвать время смерти, скорее всего, это случилось в понедельник днем, возможно сразу после того, как он приехал в Салем, побывав в ЦСЭ и захватив с собой «глок», который забрал из лаборатории. Это Дона преследовала нас на «навигаторе» в понедельник ночью. Это она сошла с ума. Она только что на бампер не садилась, чтобы мы поняли, что нас преследуют, а потом скрылась, свернув на парковку «Отуола». А мы грешили на Джека, который на самом деле в это время уже был мертв, убит из пистолета, который она, вероятно, дала своему другу Илаю, прежде чем убить и его. Но ты прав. Похоже, она пыталась представить все таким образом, чтобы подозрения пали на Джека и чтобы обвинили именно его. Оправдаться он уже не может. Она подставила Джека, представив дело так, будто это он подставил Джонни Донахью. Ужасно.

— Ты должна убедить присяжных.

— Это всегда нелегко, каким бы ни было дело.

— Плохо, что собака была в доме Филдинга. Это связывает его с убийством Илая. Черт, на этих видеозаписях Илай выгуливает Сока именно в тот день, когда парнишку и зарезали.

— Микрочип, — напоминаю я. — След от него ведет к Доне, а не к Джеку.

— Это ничего не значит. Он убивает Илая, потом берет собаку, а собака должна знать Филдинга, верно? — Марино говорит так, будто Сок не лежит мирно рядом и не спит, положив морду мне на колени. — Пес знает Филдинга, потому что Дона жила там, в Салеме, и какое-то время держала его в доме Филдинга. Итак, Филдинг убивает Илая, потом уходит и уводит с собой пса. Во всяком случае, Дона будет убеждать всех, что так оно и было.

— Но было-то не так. Джек никого не убивал. — В квартире Доны беспорядок такой же, как и в доме Филдинга в Салеме. Повсюду коробки. Одежда свалена кучами и разбросана. В раковине груда немытой посуды. По углам мусор. Стопки газет, журналов, компьютерных распечаток. На столе — горка вещей с наклеенными ярлычками. В том числе спортивные часы с джи-пи-эс той же модели, что я подарила Филдингу на день рождения несколько лет назад, антикварный набор хирургических инструментов времен Гражданской войны в США в футляре из розового дерева, похожий на тот, что я подарила ему в Ричмонде.

На сделанном крупным планом снимке пара черных перчаток. На одной на уровне запястья видна черная коробочка. Марино называет их беспроводными киберперчатками со встроенными акселерометрами, тридцатью шестью датчиками и ультранизкопрофильным интегрированным приемопередатчиком. Разобраться в описаниях Марино нелегко: надо все рассортировать и выстроить в правильном порядке. Перчатки, которые уже осмотрели Бриггс и Люси, явно предназначались для управления посредством системы жест-контроля роботом-флайботом, который был у Илая, когда его убила женщина, подарившая ему украденное кольцо с печаткой. Это кольцо и было на Илае, когда его тело привезли в Кембриджский центр судебной экспертизы.

— Значит, флайбот был в ее квартире. Слушай, Бентон предложил тебе кофе?

— У меня кофе уже из ушей лезет. Кое-кто вообще пока не ложился.

— Я работаю в постели. Как сон не засчитывается.

— Здорово. Я бы с удовольствием остался дома и поработал в постели. — Марино забирает у меня айпад и начинает просматривать какие-то файлы.

— Пожалуй, мы могли бы подкорректировать твою должностную инструкцию. Ты можешь оставаться дома и работать в постели определенное количество дней в году, в зависимости от возраста и состояния организма, которое нам придется каким-то образом оценивать. Полагаю, эвалюацию буду проводить я.

— Так, значит? А кто же, интересно, будет оценивать твое состояние? — спрашивает он и, найдя какой-то снимок, хочет показать его мне.

— Моему никакая эвалюация не требуется. Все очевидно.

Марино показывает сделанный крупным планом снимок флайбота; правда, понять с первого взгляда, что это такое, было очень трудно. Блестящий проволочный предмет на квадратике белой бумаги, лежащем на обеденном столе Доны Кинкейд. До меня только сейчас доходит, что это микромеханическое устройство могло быть сережкой. Серебряной сережкой, на которую кто-то наступил. Похоже, так оно и случилось, когда санитары «скорой» занимались Илаем. Дона нашла его потом, когда вернулась в Нортон’с-Вудс. По всей видимости, на ней было то же длинное черное пальто, в котором она пробралась в мой гараж. Пальто, вероятно, принадлежало Филдингу. Один свидетель утверждает, что видел молодого мужчину или женщину в длинном черном пальто. Этот некто в черном прогуливался по Нортон’с-Вудс с фонариком в руке через несколько часов после смерти Илая Гольдмана. Свидетелю показалось странным, что у него (или у нее) не было собаки, и он (или она) явно что-то искал (или искала), делая при этом какие-то странные жесты.

— Пальто было велико, полы едва ли не подметали землю, — сообщает Марино, поднимаясь с кровати. — Я не утверждаю, что она пыталась выдавать себя за мужчину, но с ее короткой стрижкой и длиннополым пальто, шляпой и очками разве это так уж трудно? Можно было и ошибиться. Она ведь худая как вешалка. И Джек такой же, верно?

— Вообще-то я не замечала, что у Джека большой бюст.

— Да я про телосложение.

— Поэтому Дона и вернулась, когда решила, что опасности больше нет, а мухобот, хотя и пострадал, на радиосигналы с киберперчаток отвечал, ведь так? — Я выключаю айпад и возвращаю его Марино.

— Думаю, что она просто заметила что-то блестящее на земле, когда посветила фонариком. Люси говорит, «жучок» был, как у нас говорят, мертв по прибытии. Раздавлен.

— Ты в курсе, для чего он предназначался?

Марино пожимает плечами. Он снова высится надо мной, в куртке, которую так и не удосужился расстегнуть, как будто не собирается надолго задерживаться в моей комнате.

— Знаешь, это не моя сфера компетенции. Я не понимал и половины того, о чем говорили Люси и генерал. Знаю только, что потенциал этой штуковины вызывает озабоченность, и Министерство обороны намеревается провести нечто вроде проверки «Отуол текнолоджиз», посмотреть, чем они там, черт возьми, занимаются. Да только мы ведь и без того все знаем, правда, док?

— Что ты имеешь в виду?

Он засовывает айпад в футляр.

— Я имею в виду, что правительству прекрасно известно, кто и чем тешится, но оно не желает, чтобы другие об этом знали. А потом детишки выходят из-под контроля, и дерьмо летит на вентилятор. Кстати, ты когда выходишь на работу?

— Уж точно не сегодня, — отвечаю я.

— Знаешь, у нас куча дел, надо как-то разгребать, — бурчит Марино.

— Спасибо за предупреждение.

— Звякни, если что понадобится. Я позвоню в больницу и дам знать, как там эта психопатка.

— Спасибо, что заехал.

Я жду, когда утихнет звук его тяжелых шагов. Внизу хлопает дверь. Тихо. Потом я слышу, как Бентон заново включает сигнализацию. Слышу шаги, легкие, не то что у Марино. — Бентон возвращается по лестнице в заднюю часть дома, где находится его кабинет.

— Давай-ка просыпайся. Пошли! — говорю я Соку. Он открывает глаза, смотрит на меня и зевает. — Знаешь, что такое «до свидания»? Наверное, нет. В тюрьме тебя этому не учили. Ты просто хочешь спать, верно? Ну так вот, у меня кое-какие дела, так что пошли. Да ты и впрямь лежебока. Ты точно побеждал на бегах или хотя бы участвовал в них? Что-то верится с трудом.

Я отодвигаю его голову и опускаю ноги на пол. Где-то неподалеку должен быть магазин для домашних любимцев, а уж там наверняка найдется все, что нужно, для тощей ленивой старой борзой в такую, как сейчас, погоду.

— Пойдем прогуляемся, — говорю я Соку, подбирая тапочки и халат. — Посмотрим, что там поделывает секретный агент Уэсли. Наверняка сидит у себя в кабинете и снова на телефоне, как ты думаешь? По-моему, он уже и трубку из рук не выпускает. Согласись, это немножко раздражает… Может, он отвезет нас за покупками, и тогда я приготовлю пасту, домашнюю папарделлу с хорошим болонским соусом, отбивной телятиной, красным вином, грибами и чесноком. И давай сразу договоримся, что ты получаешь лишь обычную собачью еду — таковы правила этого дома. Думаю, сегодня будет треска и квиноа, — продолжаю я, спускаясь по лестнице. — Отличная замена курице с рисом из греческого ресторанчика.

~~~

Patricia Cornwell

PORT MORTUARY

Copyright © 2010 by CEI Enterprises, Inc.

© С. Самуйлов, перевод на русский язык, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство Азбука®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

Лорен Ральф — американский модельер и бизнесмен, удостоен Советом дизайнеров США титула «Легенда моды». (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

2

Деконтаминация — очищение поверхности от загрязнителей — контаминантов.

3

Ламантины — род больших водных млекопитающих монотипного семейства Trichechidae, отряда сирен. Эти травоядные животные обитают на мелководье и питаются водной растительностью.

4

«Ред Сокс» — бейсбольная команда из Бостона.

5

ЦСЭ (англ. FC) — Центр судебных экспертиз. (Прим. перев.)

6

Ду-Би (англ. Do-Bee) — шмель из детского телесериала, наставляющий детей, как следует себя вести. (Прим. перев.)

7

По Цельсию — 4,4 градуса. (Прим. перев.)

8

«Вакенхат» — охранная фирма.

9

Лоулесс (англ. lowless) — беззаконный. (Прим. перев.)

10

«Мейфлауэр» (англ. mayflower — майский цветок) — название морского судна, на котором группа английских переселенцев пересекла Атлантический океан и прибыла в 1620 г. в Северную Америку.

11

ЛИВС (англ. AFDIL) — лаборатория идентификации Вооруженных сил. (Прим. перев.)

12

Рицин — белковый токсин растительного происхождения.

13

«Катрина» — самый разрушительный ураган в истории США, произошел в конце августа 2005 г.

14

Эдвард руки-ножницы — герой одноименного фантастического фильма Тима Бёртона, первого фильма режиссера с участием Джонни Деппа (1990).

15

«Мечи» (англ. SWORDS — Special Weapons Observation Remote Direct-Action System) — специальная боевая система наблюдения и разведки. (Прим. перев.)

16

«Джетсоны» — американский научно-фантастический мультипликационный сериал студии «Ханна-Барбера» о приключениях семьи Джетсон. Большинство действий происходит в 2060-х гг. — через 100 лет после создания сериала.

17

АТО (англ. ATF) — Бюро по контролю за распространением алкоголя, табачных изделий, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. (Прим. перев.)

18

ПВП — правила визуальных полетов. (Прим. перев.)

19

«Мрачный Жнец» — юмористическое фэнтези английского писателя Терри Пратчетта (1991).

20

Поступайте с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами.

21

Мандибулы — верхние (парные) челюсти ротового аппарата членистоногих.

22

Дум-дум — экспансивные, они же — сплющивающиеся, разворачивающиеся пули.

23

Грейхаунд — английская борзая.

24

CODIS — комбинированная система индексации ДНК. База данных ФБР. (Прим. перев.)

25

Стэшбокс (англ. stashbox) — маленькая коробочка, обычно с цветным рисунком, традиционно используется для хранения марихуаны. (Прим. перев.)

26

Номер один (лат.).

27

ВПВ (англ. EST) — поясное время Восточного побережья США. На пять часов позже гринвичского времени. (Прим. перев.)

28

«Разрушители легенд» — американская научно-популярная телепередача.

29

«Дик Трейси» — кинофильм, экранизация комиксов Честера Гулда. В главной роли — Уоррен Битти.

30

Имеется в виду пародия комика Дэна Экройда на героиню кулинарной кинофантазии «Джули и Джулия» Нору Эфрон в исполнении Мэрил Стрип.

31

Розанна Розаннаданна — персонаж Гилды Рэднер из телешоу «Субботним вечером в прямом эфире» («Saturday Night Live», англ.).

32

Метафора. Имеется в виду расшифровка, ключ.

33

Фуллер Ричард Бакминстер (1895–1983) — американский архитектор, дизайнер, инженер и изобретатель.

34

Согласно теории «шести степеней разделения», любого человека на Земле можно связать с другим человеком цепочкой из шести знакомых.

35

Фея Динь-Динь — персонаж из сказки Дж. Барри «Питер Пэн».

36

Хикок Джеймс Батлер, более известный как Дикий Билл Хикок, — американский герой Дикого Запада, известный стрелок, разведчик и игрок в покер.

37

Лорел и Харди — Стэн Лорел и Оливер Харди — американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.

38

День труда — национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября.

39

Тазер — электрошоковое оружие нелетального действия.

40

«Веселый Роджер» — пиратский черный флаг с черепом человека и костями.

41

«Железный человек» — научно-фантастический боевик (2008), рассказывающий о приключениях одноименного персонажа комиксов компании «Марвел». Режиссер — Джон Фавро, в главной роли — Роберт Дауни-младший.

42

«Викс», «бенгей» — фармацевтические препараты.

43

По Э. Заживо погребенные.

44

Нож Боуи — крупный нож с характерной формой клинка, на обухе которого у острия выполнен скос, имеющий форму вогнутой дуги («щучка»).

45

Икабод Крейн — персонаж из фильма Тима Бёртона «Сонная лощина» (1999). В главной роли — Джонни Депп.

46

Бролин Джеймс (р. 1940) — американский актер театра и кино.

47

Блитцер Вольф — телеведущий из Си-эн-эн.

48

ТиВо — видеорекордер.

49

«Е!» — американский спутниковый телеканал.

50

«Лузеры» — американский художественный фильм (2010) режиссера Сильвена Уайта. В главных ролях — Джеффри Дин Морган, Зои Салдана и др.

51

Линч Джейн Мэри (р. 1960) — американская актриса, певица, сценарист и комик.

52

«Доктор Дж.: медицинское расследование» — документальный сериал, США (2009).

53

«Уста истины» — античная круглая мраморная плита с изображением маски Тритона, датируемая IV в. до н. э. и расположенная с XVII в. в портике церкви Санта-Мария-ин-Космедин в Риме. В Средние века уста считались своего рода детектором лжи: если лжец положит руку в приоткрытый рот, божество откусит ее.

54

«Вендис» — американская сеть ресторанов быстрого питания.

55

«endless.com» — интернет-магазин.

56

«Маленькая мисс Счастье» — комедийная драма известных рекламных и музыкальных клипмейкеров Валери Фарис и Джонатана Дэйтона, ставшая их полнометражным дебютом в кинематографе (2006). В главных ролях — Эбигейл Бреслин, Тони Коллетт, Грег Киннер.

57

«Данкин донатс» — международная сеть кондитерских закусочных.

58

Юнди Ли — китайский пианист-виртуоз (р. 1982).

59

Уильям Стрэнк-младший (1869–1946) — американский филолог, лингвист, автор справочных пособий по английскому языку.

60

Лисица Валентина (р. 1973) — американская классическая пианистка украинского происхождения.

61

Мистер Хайд — герой повести Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886). Мистер Хайд и доктор Джекил — это один человек, образ которого меняется из положительного в отрицательный с помощью волшебного снадобья.

62

Банди Теодор Роберт «Тед» (1946–1989) — американский серийный убийца, известный под прозвищем «нейлоновый убийца». Точное число его жертв неизвестно: оно колеблется в пределах от 26 до более 100, общее количество преступлений — 35. Банди был признан виновным в десятках убийств и казнен на электрическом стуле во Флориде.

63

Аллюзия на фильм с одноименным названием.

64

Доктор Дулиттл — главный герой комедии режиссера Бетти Томас, снятого по роману Хью Лофтинга (1986). В главных ролях Эдди Мерфи, Оливет Платт и др. Доктор Дулиттл замечает, что в нем просыпается когда-то присущая ему способность говорить на языке животных.

65

Бар-мицва — термин, применяющийся в иудаизме для описания достижения еврейским мальчиком или девочкой религиозного совершеннолетия.

66

Род смерти — судебно-медицинский термин. Определяется обстоятельствами, при которых наступает насильственная или ненасильственная смерть. (Прим. перев.)

67

Борден Лиззи (1860–1927) — американка, ставшая известной благодаря знаменитому делу об убийстве ее отца и мачехи, в котором ее обвиняли. Несмотря на большое количество доказательств ее вины, она была оправдана.

68

Эмерсон Ральф Уолдо (1803–1882) — американский эссеист, поэт, философ, общественный деятель; один из виднейших мыслителей и писателей США.

69

Брэди Мэтью — знаменитый американский фотограф (1923–1996).

70

Юное дарование; чудо (англ.)

71

Левенворс — город в штате Вашингтон; там находится федеральная тюрьма.

72

Аллюзия на известный фильм «Выбор Софи» режиссера Алана Пакулы (1982), экранизацию одноименного романа Уильяма Стайрона. В главной роли — Мэрил Стрип.

73

«Хоул фудс» — сеть супермаркетов.

74

Прежде всего не вредить (лат.).

75

Стелленбош — город в ЮАР, центр виноделия.

Content

Патрисия Корнуэлл
Обстоятельства гибели

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

~~~

Примечания