Абдола Кадер

Ворон

Кадер Абдола

Ворон

Повесть

1. Магазин

Дорогой читатель!

Я — поставщик кофе и живу на канале Лаурирграхт в доме 37. Я никогда не хотел продавать кофе, но так порядилась жизнь.

Я родом из страны, которая раньше называлась Персией, — страны древних царей, золота, ковров-самолетов, писаных красавиц и Заратустры.

У себя на родине я мечтал стать писателем, но в Нидерландах одним пером на хлеб с маслом не заработаешь. Поэтому я занялся продажей кофе. Если я не уезжаю к клиентам, то продаю кофе в своем маленьком магазинчике, над которым находится моя квартира.

По вечерам после работы я пишу. Моей жене это не по душе, потому что тогда я всю ночь провожу в комнате на чердаке.

Признаюсь, именно я написал книгу, которую Вы сейчас держите в руках, однако мое имя вымышленное. Таким образом я пытаюсь не смешивать поставщика кофе и писателя.

Я сам выбрал это имя, и потому у меня не получается отделять в своих произведениях правду от вымысла.

Иногда, когда я описываю тот или иной случай, я сомневаюсь, произошел ли он на самом деле, но, к моему удивлению, моя версия получается более правдоподобной, чем реальные события.

Возможно, причина кроется в том, что я покинул родину, спасаясь от преследования. Тот, кому путь домой заказан, начинает постоянно фантазировать.

Опираясь на эту истину, я начал писать эту книгу.

Я хочу поведать Вам, что произошло со мной и как я оказался в доме 37 на канале Лаурирграхт.

А пока я вынужден с Вами ненадолго проститься: мне нужно на кофейную биржу. Вскоре я приглашу Вас приступить к чтению.

2. Портрет

У меня был необыкновенный отец, он был плотником.

Он едва умел читать, но в его рабочей сумке всегда была одна и та же книга.

Вообще-то, мой отец был художником, но никто в округе не знал этого слова. Вечерами он рисовал простым карандашом на больших листах бумаги. В основном портреты известных исторических личностей, великих поэтов, писателей и царей. Эти портреты он вешал в нашем доме. Моя мать, мои сестры и я были единственными, кто видел, как он рисовал, но мы никогда не говорили об этом. Мы также не обсуждали двери, шкафы и окна, которые он делал в мастерской. Он просто был нашим отцом, который плотничал и рисовал.

Однажды вечером один его рисунок поразил меня. Он нарисовал портрет шаха, и казалось, будто тот разговаривает. Мне так понравился этот рисунок, что я взял его с собой в школу, чтобы показать учителю рисования. Месяцем позже этот портрет был напечатан в небольшой местной газете рядом с фотографией моего отца.

Это стало вершиной его карьеры в качестве художника.

Мой дорогой отец запретил мне навещать его в мастерской: «Я не хочу, чтобы ты полюбил запах дерева и стал плотником».

Я не столько хотел попасть к отцу, сколько к старому ткачу, который работал в соседней мастерской. У ткача был маленький радиоприемник. Я присаживался рядом. Пока он ткал, я подавал ему разноцветную шерсть и слушал радио.

В нашем краю у всех мужчин были обычные профессии: плотник, бакалейщик, каменщик, пекарь, ткач и парикмахер. Мой отец говорил: «Может, все здесь и занимаются физическим трудом, но отец твоего деда был великим поэтом. Ты тоже должен попытаться стать таким».

Он повесил черно-белый портрет прадедушки над моей кроватью и тихо напевал нам его стихи вместо колыбельных.

Мой отец сделал так, что дух моего прадеда, словно лампада в нише, освещал наш старый дом.

Позднее, лет в пятнадцать, я захотел стать таким же персидским литератором, как и тот человек, портрет которого висел над моей кроватью. Но чем старше я становился и чем больше читал, тем меньше оставалось во мне желания, потому что я начал серьезно сомневаться в том, что смогу создать нечто, достойное чтения.

Меня зовет жена, я должен остановиться. Конец истории я дорасскажу завтра вечером, после того как закрою магазин.

3. Воображение

Наш город был маленьким, но у нас была большая библиотека, где хранились сотни произведений великих персидских авторов. Ряды старинных книг с коричневыми, черными и темно-зелеными обложками; Хафиз Ширази, Саади, Руми, Омар Хайям, Аттар, Фирдоуси и многие другие прославленные имена, которые повлияли на персидский язык и литературу.

Без этих классиков я чувствую себя рыбой, лишенной знакомого пруда.

Иногда на бирже я ловлю себя на том, что декламирую персидские стихи, словно в трансе. И тогда голландские поставщики кофе, толкая друг друга в бок, говорят: «Смотри, иранец опять читает свой Коран».

Один мой дядя жил в Тегеране, в то время он был молод и работал в киноиндустрии. Никто из нашего городка ни разу не был в кино, но дядя Джалель работал в кинотеатре, который открыл какой-то американец.

Однажды вечером Джалель застал меня в городской библиотеке.

— Не двигайся, стой, как стоишь, между шкафами, — сказал он и сделал несколько снимков. — Расскажи, о чем ты задумался?

Я обнял и поцеловал его. По дороге домой я поделился с ним тем грузом, что лежал у меня на сердце:

— Когда я смотрю на все эти книги, я теряю уверенность в себе. Великие классики уже обо всем написали и не оставили никакого пространства для меня. Что бы я ни создал, я всегда буду оставаться в их тени.

Дядя Джалель умел наслаждаться жизнью, он сказал мне:

— Ох парень, тебе не обязательно становиться писателем; в жизни есть много других вещей.

— Я не хочу ничего другого, — ответил я.

— Тогда я кое-чему тебя научу, — тихо сказал он. — Послушай, я прочитал почти всех персидских классиков. Все великие мастера прошлого уверяют, что Бог, создавая человека, оставил в нем некую часть себя. Он дал человеку одно из своих самых сильных качеств — силу воображения. Это — тайна, и доступна она только людям с чистым сердцем. Итак, молодой человек, вообрази себе что-нибудь и осуществи это. Бог сделал то же самое. Он представил себе человека и создал человека. Он представил себе солнце и создал солнце. В этом и заключается секрет.

— Что же мне вообразить? — спросил я.

— Представь, что ты открыл первый экземпляр своей первой книги и от радости прижимаешь его к лицу, вдыхаешь запах страниц. Понимаешь, о чем я?

— Да, то есть нет, не совсем.

— Например, пророк Мухаммед. Он был неграмотен, но он представил себе великую книгу. Он сам не мог ее написать, но, останавливая людей на улице, рассказывал о ней, он рассказывал о своей книге. Так он создал великую книгу, не написав своей рукой ни единого слова. Это сделали за него другие.

Я засмеялся:

— Дядя, о чем вы говорите?

— Это помогает и в любви, только не рассказывай об этом своему отцу. Я люблю красивых женщин и могу заполучить любую, какую пожелаю.

— Дядя, не следует говорить о таких вещах.

— Слушай, — сказал он серьезно, — ты должен придумать, как и где ты хочешь с ними встретиться. Все должно сначала произойти здесь. — Он постучал пальцем по моей голове.

Когда мы почти пришли домой, он прошептал:

— Не забудь: в твоей голове.

Лейла была самой красивой девушкой на нашей улице. Я думал о ней постоянно.

Наша местность славилась сочным лилово-красным виноградом, который женщины собирали осенью. Дома они делали из него сироп и всевозможные напитки.

В городе наступило время сбора лилово-красного винограда, а я был влюблен в Лейлу. Она принимала мои ухаживания, но побыть вместе нам почти никогда не удавалось. Выходя на улицу, женщины надевали чадру и не показывали себя чужим мужчинам. Мы часто встречались у входа в мечеть, рядом с моим домом. Оттуда мы шли друг за дружкой через длинный темный коридор в молельный зал. Лейла шла в нескольких метрах впереди меня, и я старался не терять ее из виду.

Однажды, когда в коридоре никого не было, она дала мне яблоко. Я не знал, как мне поступить, и понюхал его. Лейла улыбнулась и вошла в молельный зал.

По четвергам у нас на родине принято посещать кладбища. Прибрав на могилах, люди раскладывают коврики и садятся пить чай с финиками рядом с усопшими. Вечер четверга был любимым временем молодежи. Тогда можно было незаметно встретиться в толпе.

Однажды вечером Лейла и я покинули могилы своих родственников, она пошла впереди, а я последовал за ней. Наши руки случайно соприкоснулись. Я не знал, куда она хочет пойти, может, у нее не было особой цели. Мы, довольные, бродили по кладбищу, пока не дошли до маленького храма Святого Салеха, куда могли войти только женщины. Лейла сняла перед входом обувь, вошла внутрь и исчезла за занавеской. Я слегка сдвинул ее в сторону. Лейла стояла и делала вид, будто не догадывается, что я тайком за ней наблюдаю. Она положила свою черную чадру на пол и развязала платок. Тогда я впервые увидел ее волосы, ее золотую цепочку, ее серьги и ее темно-зеленую рубашку.

Мне захотелось взять ее за руку, когда она вышла на улицу. Но из уважения к похороненному там святому я не стал этого делать.

Я последовал совету дяди Джалеля и представил, как Лейла помыла ступни, подобрала подол юбки и вступила в большой чан с виноградом.

Теперь я должен был действовать.

Негоже красться по крышам, словно вор, но тайна, которую открыл мне дядя, поборола родительское воспитание. Я поставил на кон честь моего отца и пробрался по лестнице на крышу мечети.

В тени дерева, рядом с собранным виноградом стоял большой чан. Я лежал на крыше и выжидал. На веранде ненадолго появилась мать Лейлы. Я продолжал ждать. Во двор вышла ее старшая сестра и бросила в чан виноград. Ворон приземлился рядом и начал клевать ягоды.

— Проваливай, — раздался девичий голос, и в птицу полетел тапок.

Это была Лейла! Неужели моя фантазия превратится в реальность? Я задержал дыхание. Она спустилась по ступеням веранды и направилась к чану. Помыв ступни, она обеими руками подобрала подол юбки и вступила, будто танцовщица, в чан.

В тот же момент на крыше мечети появился муэдзин и начал читать азан, призывая всех к молитве. Он провозгласил начало священного месяца Рамадан. В это свято чтимое время ангелы спускаются к земле, чтобы наблюдать за людьми, а Бог на седьмом небе садится у окна, чтобы полюбоваться на свое творение.

Бог следил за мной, он видел Лейлу. Я закрыл глаза.

Одна восточная мудрость гласит: когда Бог закрывает перед тобой одну дверь, он где-то открывает для тебя другую.

Это был месяц поста, и муэдзины будили людей рано, чтобы те успели поесть до восхода солнца.

Тогда запах еды наполнял весь дом, чай был готов, мой отец декламировал священные строфы, было слышно, как гремят на кухне кастрюли, и петухи кукарекают на крышах.

В середине Рамадана у нашего муэдзина умерла мама, и ему пришлось уехать в свою деревню. Привратник мечети искал кого-то, кто мог бы подменить муэдзина. Я предложил свою кандидатуру.

— Прекрасно, ты пойдешь на крышу и окажешься ближе к Богу. Он увидит тебя и вознаградит.

Всю ночь я не смыкал глаз от волнения. Я боялся, что просплю и что солнце уже взойдет высоко над городом, когда я проснусь.

Когда момент настал, я взобрался по лестнице, повернулся в сторону спальни Лейлы и прокричал:

Hajje alllal salat

Hajje alllal salat

Hajje ala ghair al-mal.

Просыпайтесь,

Люди, вставайте

На молитву

Для славных дел,

Для счастья,

Аллах велик.

Как только я прокричал «Hajje allai salat», в комнате Лейлы зажегся свет, и ее тень упала на штору. Отодвинув в сторону занавеску, она — сонная и в пижаме — осталась стоять у окна. Недолго. Она не смотрела на меня, потому что это было запрещено во время Рамадана, Бог за ней наблюдал. Поэтому она вновь забралась в постель и выставила из-под одеяла свои великолепные ноги.

— Зачем ты так громко кричишь, мой мальчик, ты напугаешь ангелов, — заметил папа на вторую ночь.

Утренний ритуал повторялся вновь и вновь, пока однажды, когда до конца Рамадана оставалось всего несколько ночей, свет в комнате Лейлы больше не зажегся. Как бы я громко ни кричал, занавеска в ее комнате не двигалась.

Лейла больше не показывалась. Ни на нашей улице, ни в мечети.

В то время меня всецело занимала тема Бога. Я все больше сомневался в его существовании. И вот когда я почти утратил надежду когда-нибудь вновь увидеть Лейлу, я бросил ему вызов. Я написал в своем дневнике: «Бог! Если ты существуешь, тебе известно, как я скучаю по Лейле. У меня одно простое желание. Я хочу увидеть Лейлу. Сегодня воскресенье, без десяти час пополудни. Ровно в час я пройду мимо дома Лейлы. Бог, пусть в час дня она подойдет к двери. Если она подойдет, ты существуешь. Если она не покажется, то тебя нет».

Я переоделся, надел свои новые башмаки, причесался и пошел к дому Лейлы. До часу дня оставалось три минуты, две минуты, одна минута, пробил час дня, прошла еще минута, две, три, четыре, пять, шесть, семь. Лейла не вышла.

Бог исчез из моей жизни. Если я хотел заполучить Лейлу, я должен был полагаться только на собственные силы. Я постучал в дверь ее дома, ответа не последовало. Я постучал сильнее и услышал шаги. Дверь открыл отец Лейлы. Он сердито посмотрел на меня и спросил:

— Что тебе надо?

— Лейлу! — ответил я.

Я думал, он меня ударит. Но он этого не сделал. Захлопнул дверь перед моим носом. Я вернулся домой. И написал рассказ «Муэдзин».

Я хотел, чтобы моя печаль, моя история, так же как рисунок моего отца, оказалась на страницах местной газеты. Через две недели мой рассказ напечатали — он занимал всего четыре страницы в районной газетенке, она была небольшого формата и публиковала официальные объявления городской администрации.

За издание этой газеты отвечал старик, у него были очки и седые длинные усы. Он сидел в маленьком кабинете за старой печатной машинкой «Олимпия». Я поприветствовал его и чуть неловко замер перед его письменным столом.

— Что я могу для тебя сделать, молодой человек?

— У меня рассказ.

Я вытащил его из внутреннего кармана куртки.

— Рассказ таким ранним утром, в этом должна быть острая необходимость, — заметил он.

Он начал читать. Прочтя последнюю строчку, он снял очки и сказал:

— Я сорок лет сижу здесь и выполняю эту скучную работу, публикую некрологи, объявления об аренде, решения судов о наследстве, не говоря уже о поздравлениях этого пройдохи — бургомистра — по поводу повышения зарплат. И вот передо мной лежит рассказ. Однако, молодой человек, мои читатели не привыкли к подобному. Если я не ошибаюсь, ты — сын плотника, художника. Ты не думаешь, что поставишь отца в неловкое положение?

— Вам же не обязательно ставить под этим рассказом мое имя.

— Это правда, у тебя есть псевдоним? — спросил он.

— Нет, то есть да, вы можете поставить под рассказом имя Ашна.

— Неплохо. Я посмотрю, что смогу для тебя сделать, но ничего не обещаю.

Слово «ашна» означало известный.

Неделю спустя в нашей газете под псевдонимом появился рассказ «Муэдзин». Так был опубликован мой первый рассказ на персидском языке.

4. Несерьезные книги

В Амстердаме мрачный серый день и идет дождь. Я закрыл дверь магазина, из-за этого запотели окна.

В последнее время я часто ездил в командировки и потому не мог писать. А когда я не пишу, то неважно себя чувствую.

Как я уже говорил, я пытаюсь разделять работу и творчество. Это не всегда удается, и, когда в магазине мало посетителей, я все же берусь за перо. Как, например, сегодня. К полудню я больше не мог терпеть. Я положил тетрадь на прилавок, раскрыл ее и начал писать.

Прокаркал старый ворон, свивший гнездо на нашем доме, и я открыл окно в своей комнате. Птица облетела вокруг дома, еще раз прокаркала, взмыла вверх, приземлилась на минарет мечети и продолжала вести себя беспокойно.

Что-то вспугнуло голубей, обитавших в мечети, они взлетели и приземлились на ее купол. Наша и соседские кошки быстро вскарабкались на деревья, чтобы оттуда забраться на крышу.

Я закрыл окно и поспешил присоединиться к остальным зрителям.

По улице шли несколько незнакомцев, таких мы раньше не видели. Они были высокими, на них были кепки и солнцезащитные очки.

Это были американцы.

Позднее я узнал, что в тот вечер, когда я появился на свет, ЦРУ совершило у меня на родине государственный переворот.

Америка сместила нашего демократически избранного премьер-министра и помогла вновь прийти к власти ранее бежавшему из страны шаху.

С этого дня американцы вместе с шахом делали все, чтобы насадить в моей стране американские порядки.

Американские бизнесмены и крупные международные компании вкладывали деньги во многие города, но в нашем незначительном для экономики городе они не спешили рисковать.

Спустя годы, когда страна стала достаточно сильной, они все же решили построить у нас несколько крупных машиностроительных заводов.

И вот мимо мечети шли американские инженеры, приехавшие исследовать наш город. Им предстояло несколько лет прожить в новом микрорайоне за пределами города. Это было великолепное место, на постройке которого трудились лучшие каменщики, кузнецы и электрики Тегерана. Американцы искали хорошего плотника для различных несложных дел.

Однажды перед нашим домом остановился джип. Я в это время торчал на улице. Впереди сидел американец в солнцезащитных очках, он что-то сказал, и его водитель хотел мне это перевести, но моего школьного уровня английского хватило, чтобы его понять:

— Мы ищем плотника по имени Ага Акбар. Он дома?

Вскоре отец взял сумку с инструментами и отправился вместе с ними.

Я не знаю, как она к нему попала, но однажды вечером я нашел американскую книгу с порванной обложкой среди отцовских принадлежностей для рисования. Я пролистал ее, прочел несколько предложений и забрал к себе в комнату.

Старый ворон летал над домом и каркал. Он заметил, что я спрятал книгу за поясом брюк.

Он сел на ветку дерева напротив моей комнаты, чтобы видеть, что я делаю.

Я забрался в кровать со словарем и американской книгой в руках. Это было невероятно.

— Если американцы могут писать книги на подобные темы, то я тоже смогу, — прокричал я на следующее утро ворону.

Он чуть не упал с ветки от неожиданности, взлетел высоко, каркнул и сообщил эту новость миру.

5. Исфахан

У моего отца в сумке с инструментами всегда была книга — маленький Коран. Когда ему нечего было делать, он присаживался, брал ее в руки и начинал нараспев читать. У меня, как и у моего отца, тоже всегда с собой важная книга, которую я читаю, когда в командировках мне нечем заняться. Ее автор — так же как и я — продавец кофе. Помимо этой книги я, как правило, беру с собой еще одну — какое-нибудь классическое произведение нидерландской литературы.

У Нидерландов почти нет классиков, но я, тем не менее, употребляю это слово. Я читаю эти книги с карандашом в руках, подчеркиваю те слова, которые не понимаю, и ищу в словаре их значение.

Время от времени мне в этих книгах встречаются пассажи, которые как будто написал я сам. Я выписываю эти отрывки в свою тетрадь. Когда мне скучно в магазине, я переписываю их по несколько раз, так я упражняюсь, стараясь улучшить свой нидерландский.

Сегодня я уже семнадцать раз переписал первую строфу поэмы «Май» Хермана Гортера. Поэт описывает девушку по имени Май, «одну из двенадцати сестер», лодка которой пристает к морскому берегу.

Меня душила зависть, оттого что не я, а Херман Гортер написал это стихотворение:

Новую песню сложила весна:

Звонкою трелью пусть льется она,

Трелью, что летом встречает закат,

Город старинный ей будет рад —

В доме темно, но снаружи пока

Сумерки лишь начались, облака

Солнечный блик опалил, и в окно

Мне помахал из-за домов.

Начал на дудке мальчишка играть,

Сочные ноты стал ветер срывать,

Словно спелые вишни в саду,

Где он гуляет, встречая весну…

Природа, которую описывает Гортер, — это природа Исфахана!

А девушка Май — это девушка из Исфахана, о которой я вскоре вам расскажу.

Я включил это стихотворение в повествование потому, что слова другого писателя, попадая в твое произведение, в той или иной степени становятся твоими.

Херман Гортер сделал то же самое. То, что он представил нам как оригинальное голландское стихотворение, на самом деле является древним персидским текстом — это одно из персидских стихотворений о весне, которые я читал в юности. Гортер использует почти тот же сюжет, те же слова и выбирает ту же направленность, но, что удивительно, голландская версия получилась более сильной, убедительной и напряженной. Персидский читатель во мне видит, как девушка Май исчезает на таинственных улицах Исфахана.

Словно дитя, чью жизнь бог оборвал,

Словно цветок, который увял,

Так лежит скошенный мак в полях.

Она лежала в закатных лучах,

Солнце ее в последний раз обожгло

И вместе с ней в небытие ушло.

К сожалению, Херман Гортер так и не смог полюбоваться Исфаханом. В отличие от меня. И любой, кто отправится в Исфахан, несомненно встретит там Май, оставит там свое сердце и станет поэтом.

Я должен ненадолго прерваться. В магазин зашел мой постоянный клиент из Афганистана. Сегодня вечером моя жена вместе с подружками пойдет по магазинам. Тогда у меня будет время рассказать вам, каким ветром меня занесло в Исфахан и как он на меня повлиял.

Когда несколько лет спустя я собирался поступать в Тегеранский университет, чтобы изучать персидскую литературу, меня все отговаривали: «Это не профессия, только те, у кого обе руки левые, идут на литературу».

Поэтому я стал изучать точные науки.

Однако технические специальности таили в себе наибольшую опасность. Родители, затаив дыхание, наблюдали за своими детьми, если те выбирали это направление. Говорили, что ребенок поступает в университет невинной овечкой, а через несколько лет выходит оттуда львом. Студенты этого направления были самыми сообразительными молодыми людьми в стране. Позднее именно они будут занимать ключевые посты в государстве. Однако важнее было то, что эти студенты полагали, будто народ нуждается в них. Они полагали, что их призвание — думать об Иране, и знали, что если в будущем в стране начнутся перемены, то они будут теми, кто даст им старт. Поэтому эти студенты довольно быстро становились политическими активистами. Интересы страны были важнее учебы.

Едва поступив в университет, я познакомился со студентом последнего курса отделения индустриального проектирования. Он пригласил меня в кафе, которое находилось за пределами университета.

Год спустя я уже был активным участником подпольной газеты левого толка, выступавшей против шаха, а значит, и против американцев.

В то время Советский Союз еще был очень могущественной страной, и у Ирана с ним была общая граница протяженностью более двух тысяч километров.

Вместо американских и европейских книг я начал читать русские.

Таких писателей, как Оноре де Бальзак, Виктор Гюго, Эрнест Хемингуэй, Эмиль Золя, Альбер Камю, Марк Твен и Даниель Дефо сменили такие русские авторы, как Белла Ахмадулина, Анна Ахматова, Чингиз Айтматов, Федор Достоевский, Николай Гоголь, Антон Чехов, а особое место среди них занимал Михаил Шолохов и его шедевр «Тихий Дон», а также Максим Горький и его роман «Мать».

Чтобы стать знаменитым писателем, я должен был стать голосом народа, точно таким, каким был Михаил Шолохов, или Максим Горький.

Дядя Джалель был тем, кто стал причиной нового поворота в моей жизни. Во время одного нашего разговора он сказал:

— Поезжай в Исфахан, прежде чем всерьез взяться за перо.

Я спросил его зачем.

— Ты сам поймешь.

Дядя Джалель всегда оказывался прав. Я отправился в Исфахан. Всем стоит хоть раз побывать в Исфахане. Приехав туда, ты говоришь себе: «Это мой город. Я хочу здесь остаться».

Что-то странное в воздухе этого города, здесь отсутствует связь времен. Такое чувство, будто когда-то давно ты забыл здесь часть самого себя.

С ума можно сойти от его таинственной красоты, от синих мечетей, от старых площадей, от реки Заянде, которая была свидетелем многих исторических событий и которая завораживающе красиво несет свои воды через город, от старого моста Си-о-Се Поль, который, будто старинное каменное стихотворение, соединяет две части города друг с другом.

Дядя Джалель, который понял, что я почти утонул в русском интеллектуальном наследии, хотел, чтобы я вернулся к своим культурным истокам. Исфахан сразу вызывает любовь и пробуждает желание поведать об этой красоте. Но нельзя сказать синей мечети: «О, как ты прекрасна!»

Нужно найти женщину, девушку из Исфахана, чтобы сказать ей: «О, как ты прекрасна! Твоя красота убивает меня».

Одинокий, потерянный, я стоял в синей мечети и вдруг заметил девушку. Ее таинственное лицо было скрыто под черной чадрой. На плече у нее висела школьная сумка.

Она сразу мне понравилась. Взгляд ее карих глаз позволил мне следовать за ней, мы проходили улицу за улицей, переулок за переулком. Она оглянулась только один раз.

Мы подошли к дому с большими воротами, он показался мне замком.

Как принцесса из старинных сказок она вошла в замок, еще раз оглянулась на пороге и исчезла.

Я подумал, что на этом все закончится и мне следует возвращаться, но в этот момент на верхнем этаже отодвинулась занавеска. Окно открылось. Девушка сняла чадру и выглянула наружу, при этом я увидел ее длинные тяжелые локоны. Она послала мне улыбку.

Отец девушки был приверженцем строгих традиций, он продавал ковры на исфаханском базаре. Мы поддерживали связь четыре года, но так никогда и не смогли спокойно поговорить. Она была молода, а я был чужаком.

Я жил в Тегеране, в семистах пятидесяти километрах от нее. Дорога на автобусе до Исфахана занимала целый день.

Для меня это было время борьбы, наша любовь была под запретом, но я регулярно писал ей, мои письма порой достигали двадцати пяти страниц. Я писал для нее книгу, хоть и не мог посылать ей тексты по почте. Она боялась, что ее отец узнает об этом. Поэтому я доставлял ей письма лично.

Обычно я хранил их до тех пор, пока больше не мог терпеть, и тогда я садился в ночной автобус, который прибывал в Исфахан в семь часов утра. Со станции я шел пешком до ее дома. Я ждал ее на перекрестке под старым деревом до без четверти восемь — в это время она выходила из дому, чтобы идти в школу.

Каждый день она бросала взгляд на это старое дерево, чтобы узнать не стоит ли там ее поклонник.

Она прошла мимо меня, ее улыбка была скрыта чадрой. Я последовал за ней, стараясь, чтобы мои шаги были едва слышны. В пустом переулке, где она могла сказать мне «Салам», я отдал ей свои письма, тексты и рассказы. После этого я проводил ее в школу.

Позавтракав на базаре, я купил кое-какие безделушки для нее и пошел к синей мечети. Там я лег на землю и рассматривал магические мозаики, пока не уснул.

Когда муэдзин на мечети начал кричать «Hajje allai salat», я понял, что ее занятия закончились и что я снова ее увижу.

В пустом переулке я быстро вложил ей в руки подарки, после чего она продолжила путь домой.

Она отблагодарила меня тем, что показалась в окне. Она отбросила свои волосы назад и продемонстрировала мне сережки и бусы, которые я ей купил. Занавеска опустилась, нет, вот опять отодвинулась. Она быстро помахала мне и скрылась из виду. Я поспешил назад, чтобы успеть на автобус в Тегеран.

Так продолжалось четыре года. Я писал ей, я писал для нее, я писал целые стопки рассказов для нее — моего единственного читателя.

В моей стране произошла революция, и левое движение стремилось стать частью новой власти. Были захвачены казармы, похищено оружие, тысячи людей выходили на митинги, американские банки были сожжены, шах бежал, генералы последовали его примеру, агенты ЦРУ исчезли. Миллионы людей пришли в аэропорт, чтобы приветствовать духовного лидера аятоллу Хомейни. Для любви не оставалось места. Но я все также продолжал ездить в Исфахан.

Последний раз, когда я там был, школы были закрыты из-за забастовок. Чтобы ее увидеть, мне пришлось бы пойти к ней домой, но нельзя было просто так постучать в дверь дома только для того, чтобы увидеть дочь. Сделай я это, мне пришлось бы официально просить ее руки, а я еще был к этому не готов. Мне еще было далеко до супруга и зятя. Поэтому я вернулся в Тегеран.

Позднее, когда исламское духовенство наконец пришло к власти, а наше левое движение осталось не у дел, я вновь сел на ночной автобус. Я хорошо все взвесил. Теперь я был молодым взрослым мужчиной, а она из девочки превратилась в молодую женщину. Помимо этого, произошла исламская революция, встречаться с ней мимоходом на улице стало неприлично. Садовник, знавший о нашей тайне, отворил мне дверь и специально оставил ее приоткрытой. Он возвратился в сад. Там стояла женщина, ее лицо было скрыто под темной чадрой. Я узнал ее, но она показалась мне незнакомкой. Она действительно превратилась в молодую даму, и, похоже, стала женой другого. Она не улыбнулась мне и не побежала наверх. Ее лицо оставалось закрытым.

Она казалась памятником минувшему.

Она сделала свое дело, благодаря ей я начал писать. Теперь я должен был самостоятельно двигаться дальше.

6. Курдистан

Исфахан — магический город, а Курдистан — таинственный край. Нужно пройти по холмам, селам и дорогам Курдистана, чтобы понять, почему курды так гордятся им и своими традициями. Магия Исфахана — в сочетании искусства, архитектуры и религии. Таинственность Курдистана — в его природе, простоте жизни и открытости курдов. Не стоит туда отправляться в попытке забыть дорогого человека, потому что вороны будут постоянно напоминать тебе о нем. Об этом знал курдский поэт Баба:

Вороны, каркая, летают над нашим домом,

Подавая знак, что ты стоишь у окна.

Голуби раз за разом летят к твоему дому,

Принося тебе мои письма.

Любимая, оставайся стоять у окна,

Однажды я прилечу вместе с сотнями птиц

И заберу тебя к себе домой.

Пока власть в Иране менялась, курды воспользовались нестабильной ситуацией, чтобы заявить о независимости.

В ответ революционная гвардия новой власти вошла в Курдистан, и разгорелась война между вооруженными курдами и исламским религиозным режимом.

Вернувшись в Тегеран, я взял рюкзак и тайно отправился через горы в Курдистан. Будучи журналистом подпольной газеты, я решил отправиться на передовую, чтобы больше не думать о Исфахане.

Государственным газетам было запрещено писать об этой войне. Поэтому никто не знал, что на самом деле происходит в Курдистане. Курдистан — это край с большим количеством тайн и сюрпризов. Я разговаривал с курдами и писал об их жизни, их мечтах. Я записывал песни о Курдистане, которые мужчины пели, повесив ружья на плечи. И я заходил в их дома. В деревне Бардараш я зашел в мастерскую старого кузнеца. Казалось, что, входя в эту кузницу, попадаешь в Средневековье. Там было темно. Не горело ни одной лампы. В сиянии, исходившем от полыхавшего огня, виднелись неясные контуры изделий. Гвозди, подковы и лемехи плуга. Кузнец ковал серп. Он сунул его в пламя, и оно разгорелось с новой силой. Достав серп из огня, кузнец положил его на наковальню и начал постукивать по нему молотком. Я спросил его:

— Вы работаете здесь один?

— Нет, нас двое, — ответил мужчина.

Когда он опустил серп в жар печи, пламя вновь стало ярким. Я осмотрелся, но никого не увидел. Было темно, огонь разгорался, и серп в печи раскалился добела. Каким образом разгорался огонь? Где был тот второй человек? Мое внимание привлекла дыра в стене. Мне показалось, что я слышу, как работают кузнечные мехи. Я посмотрел в дыру. Там никого не было, но я услышал вздох ребенка.

— Кто там?

Мне никто не ответил.

— Есть там кто-нибудь? — крикнул я.

Тихий девичий голосок ответил:

— Да, я, Захра.

Я вздрогнул от неожиданности и проговорил:

— Можно мне тебя увидеть?

Из темноты, из-за средневековых кузнечных мехов сверкнули испуганные глаза. Глаза Захры, внучки кузнеца.

Шесть месяцев спустя я закончил рукопись, которая состояла из подобных историй.

Я послал ее в различные издательства Тегерана, но в то время никто не решался ее опубликовать. Отчаявшись, я отправился в самое крупное издательство. Редактор, пролистав мою рукопись, сказал:

— Возвращайся через час.

Я отправился в кафе, заказал что-то перекусить и несколько стаканчиков чаю, чтобы скоротать время.

— Это серьезная хроника, литературный манифест. Я бы очень хотел это издать, но, к сожалению, не могу, — сказал редактор, когда я вернулся в его кабинет.

Это был мой последний шанс, я стоял на улице, не зная, куда податься.

Было многолюдно, и мне это не нравилось. Я свернул в тихий переулок. Кто-то окликнул меня:

— Подожди!

Я обернулся и увидел молодого мужчину, я узнал его, это был вахтер издательства. Я надеялся, что редактор послал его за мной, потому что передумал. Он схватил меня за руку и зашептал:

— Если хочешь, я издам твою книгу нелегально. Я не могу тебе заплатить, и, после того как ты отдашь мне рукопись, мы больше никогда не увидимся. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Договорились?

Это было время революции и войны, время, когда твоя возлюбленная в одночасье могла стать женой другого. Мне нужно было быстро принять решение.

— Договорились.

Я вручил ему рукопись, мы обменялись рукопожатием, нам больше не суждено было встретиться.

— Подожди минутку! — крикнул он. — Мне нужно имя, имя писателя. Я же не могу напечатать твое имя на обложке. У тебя есть псевдоним?

Второй раз в моей жизни мне задали этот вопрос. В этот раз мне также не пришлось долго думать:

— Рэфик Фоад!

С Рэфиком Фоадом, доктором, которого впоследствии казнили, я познакомился еще студентом. Позднее он стал известен и уважаем в Курдистане. У него не было своей практики, и он ездил по холмам и долам на старом джипе от пациента к пациенту.

Во время моей поездки в Курдистан я на неделю остановился у него. Он жил у родителей в большом старом доме. Было здорово вновь увидеть его спустя столько лет, к тому же я мог сопровождать его во время визитов к больным.

Когда я решил продолжить путь, он вывел коня из стойла, вручил мне ружье и сказал: «Езжай на этом проверенном скакуне по моему Курдистану и пиши о нашей боли».

Вскоре его арестовали. Вернувшись в Тегеран, я узнал, что его казнили.

Вахтер сдержал свое слово. Моя первая книга на персидском языке была опубликована и продавалась на улицах. На обложке красовалось имя Рэфик Фоад.

Я купил один экземпляр, быстро вдохнул запах его страниц и спрятал за поясом брюк. Мое сердце бешено колотилось от счастья.

7. Американцы

Я был свидетелем разных направлений американской политики, но до сих пор так и не смог понять американцев. На протяжении двадцати пяти лет они использовали шаха, чтобы, словно полицейские, следить за Персидским заливом, но чего они добились? Тоталитарного теократического режима.

В 2001-м американцы вошли в Афганистан, затем они со своими танками вторглись в Ирак. Но чего они достигли этим?

Из-за американской политики миллионы людей стали беженцами, и многие из них нашли пристанище в Европе.

Некоторое время назад ко мне в магазин заходил один турок, мой клиент. Он торгует недвижимостью, и у него под мышкой были зажаты большие свертки со строительными чертежами.

— Вы занимаетесь новым зданием? — спросил я, снедаемый любопытством.

— Мы строим мечеть. Количество мусульман в Амстердаме увеличилось, и потребовался более просторный молельный зал.

Позднее я пошел посмотреть на то место, где собирались возвести самую большую мечеть в Европе. Там как раз забивали сваи. Мой турецкий знакомый увидел меня и предложил мне сигарету.

— Это здание будет дорого стоить, потребуется несколько миллионов, чтобы его построить. Откуда возьмутся все эти деньги? — спросил я его.

— Это мечеть, Аллах позаботится об этом, — сказал он с улыбкой.

Я покачал головой.

— Невероятно, мавры, то есть марокканские берберы, несколько веков пребывали в печали, ожидая исполнения своей мечты. Они построили Мескиту в Кордове, несомненно самую красивую мечеть в мире, но им не удалось завоевать оставшуюся часть Европы. Они были повержены. Теперь, десять веков спустя, сотни свай забиваются в центре Амстердама, чтобы осуществить мечту тех марокканских берберов.

Турок громко рассмеялся, поиграл со своими четками, привезенными из Мекки, и подмигнул мне.

— Как говорят голландцы, мечты обманчивы, не так ли?

Я никому не рассказывал о своей книге, но не смог противостоять желанию поделиться этим с дядей Джалелем. Он в то время уже работал на улице Лалезар в киностудии, где снимали документальные фильмы. Улица Лалезар в то время была чем-то вроде Голливуда в миниатюре.

Завидев меня, он вышел из-за монтажного стола, и мы обнялись:

— Наш бунтарь принес какие-то важные новости, раз зашел ко мне без предупреждения. Рассказывай!

Я протянул ему книгу. Он сразу понял, что написал ее я. Он погладил обложку, раскрыл книгу, пролистал ее, прочел несколько абзацев, посмотрел мне в глаза, поцеловал меня в лоб и сказал:

— Я слышал о ней. Я ждал появления твоей книги, но это не она.

— Почему нет? — спросил я, разочарованный.

— Забудь Маркса, Ленина, Че Гевару, Кастро и остальных. Напиши собственную историю, ты ярко и драматично описал жизнь, но это не искусство. Как писатель ты не присутствуешь в книге. Повествование ведешь не ты, а Че Гевара.

Я был почти сломлен тем, что дядя Джалель раскритиковал меня, и все же я чувствовал себя счастливым, когда вышел на улицу и пошел по направлению к площади Тупхане.

В то время Тегеран бурлил от новостей. Мне поручили написать статью для нашей газеты, и я искал подходящий сюжет.

У американского посольства постоянно проходили митинги. В тот день народу собралось больше, чем обычно. Ежедневно там можно было увидеть флаги и транспаранты, что само по себе не являлось интересным новостным поводом.

Я увидел группу студентов на противоположной стороне улицы. С ними был молодой имам в черной чалме. Где же я его видел раньше? Я не знал, что они задумали, но странная тишина, окружавшая этих людей, молодой имам и непривычно безропотное повиновение ему студентов заинтриговали меня. Они остановились на тротуаре напротив посольства. Казалось, будто они смотрят на митингующих или любуются высокими воротами, железной оградой и большим американским флагом.

Ворота посольства были закрыты, а вокруг здания патрулировали вооруженные бойцы из Корпуса Стражей Исламской революции.

Этот молодой имам! Я несколько раз видел его по телевизору рядом с аятоллой Хомейни.

Имам прокричал: «Аллаху акбар! Аллаху акбар!» — и кинулся на большие ворота посольства. Студенты последовали за ним. Группа перелезла через металлическую решетку и спрыгнула в сад.

Я почуял запах новостей и тоже перелез через решетку.

Под крики «Аллаху акбар! Аллаху акбар!» имам побежал к большому зданию, стоявшему посередине сада. Американцы не рассчитывали на такую молниеносную акцию. Группа протаранила дверь здания и ворвалась внутрь. Американцы искали спасения на верхних этажах, за ними по пятам гнались имам со студентами. Американцы вбежали в зал для собраний и закрыли дверь изнутри. С помощью длинного стола студенты высадили дверь зала. Имам вытащил пистолет и прокричал по-английски: «Все на землю, руки на затылок».

Женщины вопили, но, так же как и мужчины, легли на пол и сделали то, что им приказали.

Я вдруг осознал, что присутствую в историческом месте и являюсь свидетелем исторического момента. Эта акция могла положить начало войне и повлечь серьезные последствия для многих людей.

Я понял, что, находясь там, поставил под угрозу собственную жизнь. Имам без колебания пристрелил бы меня, увидев меня за дверью.

Я еще мог незаметно выбраться оттуда и уйти, но как журналист не мог себе этого позволить.

Спустя некоторое время все американцы с завязанными глазами и со связанными за спиной руками были выведены из зала.

Имам шел впереди. Каждый студент вел заложника, чтобы тот не упал с лестницы.

Вдруг имам посмотрел на меня.

— Кто ты? — крикнул он.

Я попытался убежать, но три студента побежали за мной, и я, оступившись у двери, упал. Меня пнули в живот и подняли за волосы. Имам несколько раз дал мне кулаком в лицо и, схватив за шиворот, потащил к воротам посольства. Неожиданно он ударил меня пистолетом по затылку и толкнул к Стражам Исламской революции.

Из-за сильного удара у меня потемнело в глазах и подкосились ноги, а моя книга, которая была заткнута у меня за поясом, выпала на землю.

— Он один из левых сволочей, арестуйте его! — крикнул имам.

У меня не было шанса что-либо сказать, солдаты били меня, куда попало. Я думал, что мне пришел конец, пока одна девушка не растолкала бойцов. Она встала между ними и мной и прокричала:

— Хватит, вы его убьете! Смотрите! Они выходят. Американцев длинной вереницей выводили на улицу, где их уже ждали несколько военных джипов.

Моя книга все еще лежала на земле. Некоторые американцы с завязанными глазами наступали на нее, другие проходили мимо.

— Ты со мной? — спросила девушка, помогая мне встать. Мы незаметно смешались с толпой.

Тысячи людей, собравшихся перед посольством, скандировали: «Аллаху акбар! Аллаху акбар!»

Американцев увезли.

Имам исчез.

Студенты тоже.

Моя книга тоже исчезла.

Но девушка осталась. Она была красавицей и жила в Тегеране.

Женщина, с которой я живу на канале Лаурирграхт в доме 37, — это та самая девушка, спасшая меня у посольства. У нас есть дочь, она изучает нидерландскую литературу в Амстердаме.

8. Война

В моей душе нет места для ненависти и вражды. Единственное чувство, которое я не способен побороть, — это зависть. Я желаю каждому большой дом, дорогую машину, полные карманы денег и золота. Но я умираю от зависти, когда, например, читаю стихотворение «Скорбь» Геррита Ахтерберга:

Скорбь, я не дам

Звезде — светить,

Глазам — смотреть и видеть,

Вселенной — в равновесье быть,

Танату — счет всем предъявлять,

Что нас с ней разлучил.

Антология его стихов «Проезжая последний город» лежит в ящике под моим прилавком. Его стихотворения недлинные, я могу читать их между делом у себя в магазине.

Хотя я не питаю ненависти, но есть глубоко укоренившиеся чувства, которые присутствуют сызмальства и обусловлены родным языком, литературой и обычаями.

У нас, персов, испокон веков были проблемы с арабами. Мне стыдно об этом писать, но это исторический факт. Лично мне нравится арабский язык, арабская литература, арабские женщины и свежие арабские финики. Я даже знаю наизусть многие суры Корана. Но с тех пор как магометане четырнадцать веков назад вторглись на территорию Персидской империи, сожгли наши дворцы, бросили наши сочинения в реки, объявили вне закона наш язык, упразднили дарованную нам Заратустрой религию и уничтожили наши древние храмы огня, чтобы заменить их на мечети, персы испытывают ненависть к арабам.

Здесь, в Амстердаме, среди моих постоянных клиентов есть три арабки — сунитки родом из Ирака. Они носят хиджаб, это красивые женщины с красивыми, большими, карими глазами. Каждая из них — будто новое воплощение Шахерезады из «Тысячи и одной ночи».

Я понимаю арабский язык и немного на нем говорю. Когда они входят, я встаю со стула и приветствую их по-арабски: «Ahlan wa sahlan marhaba!» Тогда они мне улыбаются, хотя обычно не дарят улыбок посторонним мужчинам, но они знают, что в моем магазине они желанные гости и могут не опасаться приставаний. Для них я взвешиваю лучший, свежайший кофе.

У себя на родине они были неграмотными. Здесь, в Амстердаме, они ходят на языковые курсы. По большому счету, это районный культурный центр, где добровольцы обучают иммигранток нидерландскому языку и арифметике.

Они не ходят в кафе или в кино. И даже в библиотеку, потому что еще недостаточно хорошо владеют нидерландским языком. По-моему, мой магазин — это единственное публичное место, куда они заходят, чтобы перекинуться с кем-нибудь парой слов.

Они мне не представились, поэтому я не знаю, как их зовут. Вчера они снова заходили.

— Как прошел урок? — спросил я.

— Сложно, — сказала одна из них.

— Что вы сегодня изучали?

— Счет.

Они показали мне свои записи. Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться. У них, не умевших читать, был совершенно иной взгляд на мир.

В своих тетрадях они тренировались писать числа: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0, но у них явно были сложности с 6 и 9. Они их путали. Поэтому им пришлось написать целую страницу шестерок и страницу девяток. Но они так забавно загибали хвостики у этих цифр — то вверх, то вниз, то влево, то вправо, — что те напоминали криптографию.

— Невероятно, — сказал я.

Они посмотрели друг на друга с улыбкой.

— Мы стесняемся своего почерка, — сказала та, у которой были самые красивые глаза, — но с тех пор как мы занимаемся числами, мы их видим повсюду: на дверях, на машинах, на нашей одежде и на нашей обуви.

— Это фантастика, — сказал я.

— Амстердам стал красивее, с тех пор как мы научились различать цифры, — сказала она.

Вошел клиент. Женщины быстро собрали тетради и ушли.

— Wedaen! До свидания! — крикнул я.

— Wedaen! — ответили они хором.

Ирак и Иран — это соседние страны. Иракцы — арабы, а иранцы — персы, у каждого из этих народов свой язык. На протяжении тринадцати веков персы и арабы воевали друг с другом. Затишье продлилось девяносто лет, в течение которого у нас было негласное перемирие, но Америка вновь пробудила старую вражду арабов и персов во время правления Саддама Хусейна. Американцы хотели отомстить за революцию и продолжительную акцию с захватом заложников в Тегеране. Они обеспечили поддержку Саддаму, и тот напал на Иран.

Каждую ночь иракские военные самолеты, пролетая над нашими городами, сбрасывали бомбы на дома, лишая людей сна.

Каждую ночь гибли и получали ранения сотни людей.

Мои воспоминания об этом ясны как день. Я отправился домой, чтобы навестить свою родню. Моя младшая сестра была на сносях. Мы все вместе сидели на ковре во дворе и ели. Из ниоткуда с оглушающим шумом появился истребитель, времени убежать не было. Моя мать прыгнула вперед и накрыла собой живот моей сестры, а мой отец накрыл собой мою мать.

Война продлилась восемь лет, обе стороны потеряли в общей сложности миллион человек.

Как иракцы, так и иранцы массово покидали свою страну.

Иранские власти опасались, что левая оппозиция, воспользовавшись ситуацией, при поддержке Советского Союза захватит власть. Было решено полностью избавиться от левой оппозиции. Тысячи людей были арестованы, сотни казнены без суда и следствия.

Я оказался в безвыходном положении. Мне нужно было что-то предпринять.

Герой Виллема Фредерика Херманса Карел Р. в своем военном дневнике пишет:

«Я достал из шкафа пистолет с таким спокойствием, будто никогда не собирался его использовать.

Мне придется его всегда носить с собой? Но где? В боковом кармане? Но тогда одно мое бедро станет подозрительно широким, а пистолет будет болтаться во время ходьбы.

Во внутреннем кармане пиджака? Тяжелый предмет постоянно на моей груди? А разве это не будет заметно?

Может быть, лучше в заднем кармане брюк, или нет: лучшим местом все же остается боковой карман плаща.

Нет, пиджак — его я не снимаю».

Главный герой книги Херманса покидает свою страну, засунув пистолет во внутренний карман пиджака.

Я не хотел уезжать, я хотел остаться и писать книги.

9. Кабинет Ленина

На прошлой неделе я не мог писать, так как ездил по делам в Германию. В перерывах между встречами в различных фирмах я читаю ту книгу, которую всегда беру с собой. Эту привычку я перенял у отца.

Одна персидская пословица гласит: «Не пытайся продать икру тому, кто живет на Каспийском море». Каспийское море — это место, где ее добывают.

Иммигрантам в Нидерландах довольно сложно зарабатывать на хлеб коммерцией. И уж тем более, если они хотят заниматься продажей кофе. Этот бизнес непрост во всем.

Торговая палата ставит целый ряд условий. Банки не желают давать ни цента. Крупные фирмы, занимающиеся продажей кофе, просто принуждают тебя открыть фастфуд с ближневосточной кухней.

Не бывать этому.

Мои усопшие родные в гробу бы перевернулись и легли бы спиной к Нидерландам, если бы узнали, что их потомок, когда-то мечтавший стать писателем, с длинным ножом стоит за прилавком забегаловки, продающей шаурму.

Я не стал выходить на нидерландский рынок, а в основном поставляю кофе в Германию и Бельгию. Поэтому я часто в разъездах. Когда я уезжаю, мои жена и дочь по очереди следят за магазином.

Тот, кто покинул родной кров и очаг, больше никогда не будет прежним.

Многих из нас переезд наделил новым характером.

Приезжая в Германию, я часто встречаю старых товарищей. Когда-то они, с ружьями на спине, скитались по горам, пытаясь завоевать города. Теперь они все — водители такси. То, что в лице таксистов Германия получила так много квалифицированной, высокообразованной рабочей силы, — это хорошо, но мне больно, когда я это вижу.

В конце дня, после того как я посетил всех своих немецких клиентов, я отправляюсь на вокзал. Там я всегда встречаю земляков. Их сразу можно заметить среди других таксистов.

В ожидании пассажиров они сидят за рулем и читают газету или книгу на персидском языке. Они узнают меня по логотипу на моем фургончике: ПОСТАВЩИК КОФЕ РЭФИК ФОАД АМСТЕРДАМ.

Они сразу выходят из такси. Мы пожимаем друг другу руки, обнимаемся, и они покупают пачки кофе, которые я специально привез для них.

Мы разговариваем, обмениваемся последними новостями о родине. Разговоры обычно длятся недолго, потому что, как только прибывает поезд и пассажиры выходят наружу, мои товарищи бегут к своим машинам, чтобы проехать немного вперед, когда очередь из такси продвигается. Мне хочется поговорить на серьезные темы, но вести с ними такие беседы невозможно. Ни в Германии, ни в Бельгии, ни в Нидерландах.

Еще один мой товарищ живет в Кёльне, он поэт. На родине он отвечал в нашей подпольной газете за страницу, посвященную искусству. В Кёльне он несколько лет проработал в маленьком ночном магазинчике, принадлежавшем одному турку. На самом деле, это был киоск, где мог поместиться только один человек, при этом, когда появлялись клиенты, он должен был стоять согнувшись за прилавком, разговаривая с ними через окошко в стеклянной стене.

Когда посетителей не было, он работал над своими стихами.

Приезжая в Кёльн, я навещал его. Наши разговоры через окошко постоянно прерывали клиенты.

Работа в этом киоске отнимала у него жизнь. Он ушел от турка и открыл свою овощную лавку.

— Почему именно овощную лавку? — спросил я его.

— Это проще всего, капитал не нужен. Ставишь несколько ящиков фруктов и зелени в лавке, и готово. Открываюсь в одиннадцать утра, закрываюсь в шесть. Тогда весь вечер я могу заниматься своими делами.

Вчера в Кёльне я разговаривал с ним. Оказалось, что свободное предпринимательство — это не такое простое дело:

— Ты никогда не боялся огурца? Ты никогда не осознавал, что груши могут тебя убить? Я сижу здесь, в магазине, и смотрю на огурцы, на груши, на шпинат в коробке, это ужасно, они все гниют. Эти испорченные баклажаны угрожают моему существованию.

Конечно, не каждый стал таксистом или продавцом овощей. Многие получили высшее образование и нашли хорошую работу. В первую очередь, женщины воспользовались новой ситуацией, чтобы добиться достойного положения. И все-таки создается впечатление, будто первое поколение беженцев оставило позади свои мечты, чтобы обеспечить своим детям лучшие шансы в жизни. Они, будто спортсмены, передающие эстафетную палочку следующей группе бегунов.

В Нидерландах я наблюдаю целую волну иммигрантских детей, получающих высшее образование. Они в десять раз усерднее своих нидерландских однокурсников, потому что они осознают свое положение. Сейчас такие компании, как «Heineken», «Shell», «Philips» и «KLM» стремятся заполучить самых умных студентов-иммигрантов. Я очень хочу участвовать в этом новом течении, распахнуть свои двери этим изменениям.

Чудесно снова быть дома, я рад вновь оказаться на чердаке и писать: о себе, о моих земляках и других странах.

Когда я бежал из Ирана, все мое прошлое превратилось в восьмизначное число. Это был код, который сообщила мне моя подпольная партия на случай крайней необходимости. Мой связной сказал мне тогда:

— Если придется бежать из страны, попробуй через Афганистан. Или отправляйся в горы и переходи границу с СССР. Если не удастся, попробуй через Пакистан или Турцию. В любом случае, тебе будет нужно обратиться в русское посольство. Там ты спросишь посла и назовешь ему тайный код. Тогда посол все устроит в соответствии с правилами международной солидарности пролетариата. Ты получишь паспорт и отправишься в Москву, об остальном там уже позаботятся.

Этот код, будто магическое число, отпечатался в моем мозгу. Иногда я начинал сомневаться, правильно ли я его запомнил. Поэтому я записал его цифры в нескольких местах в обратном порядке, в том числе и на внутренней стороне каблука моего левого ботинка.

Попытки пересечь границу с СССР на севере часто заканчивались неудачно. Посторонних замечали за десятки километров до границы и арестовывали.

Я подумал, что Афганистан будет наилучшим вариантом. Глубокой ночью я отправился к восточной границе, однако бегство подчиняется только своей собственной логике. Даже если продумаешь несколько вариантов, лишь дорога укажет, куда тебе идти.

Мне помогла старинная мудрость: «Выбери путь, и он поведет тебя».

Я выбрал путь в Афганистан и оказался в Турции.

Турция — красивая страна, а турки — необычайно хорошие люди. Я люблю их. Но не турецкую полицию — она ужасна, именно она в свое время превратила Турцию в ад для моих соотечественников.

Бог не мог помочь путнику в турецких приграничных районах, в отличие от пачки «Marlboro». Она должна была быть красной и длинной. Она действовала словно магическое заклинание. Не взять в дорогу доллары было не так страшно, как не иметь при себе «Marlboro». Тому, у кого в карманах при обыске не находили сигарет, могло не поздоровиться.

Худой и оголодавший, я наконец добрался до Стамбула.

Хотя я понимал, что не являюсь единственным беженцем, но все-таки не ожидал увидеть, как тысячи моих соотечественников бродяжничают на улицах Анкары и Стамбула.

Я был наивен, не мог представить, что могу стать одним из них, и не хотел иметь с ними ничего общего. Я был на пути в Москву, где собирался продолжить борьбу. И у меня еще было достаточно денег, чтобы прожить некоторое время в Стамбуле в ожидании русского паспорта.

Я поселился в приличном отеле. Ранним утром следующего дня я, начистив ботинки, отправился в советское посольство. На его воротах не было охраны, за происходящим на улице следили видеокамеры.

Я позвонил в дверь и долго ждал, пока мне ответят.

— Что надо? — спросили меня по-английски.

Это был не тот вопрос, который я ожидал услышать. Я представлял себе, что распахнется дверь и я прошепчу секретарю на входе: «Мне нужно поговорить лично с послом».

— Что надо? — повторил голос.

— Я не могу говорить об этом здесь, мне нужно лично поговорить с послом, — прошептал я в дырочки старого бронзового коммунистически) домофона. Ответа не последовало.

— С послом, и только, — прошептал я.

На балконе появился русский дипломат, он был в костюме. Окинув меня взглядом, он отвернулся. Опять пришлось ждать целую вечность. Русский военный спустился по лестнице и подошел ко мне. Он взялся двумя руками за прутья решетки, просунул лицо между ними и сказал по-английски с сильным русским акцентом:

— Кто ты? И что ты хочешь?

Я сразу почувствовал в нем товарища и прошептал:

— Международная солидарность пролетариата. Я только что из Ирана, у меня есть тайный код. И согласно договору я должен встретиться с послом с глазу на глаз.

Он отошел, но спустя пять минут вернулся, чтобы открыть маленькую дверь в воротах. Я чувствовал, что это особенный момент в моей жизни: я у русских товарищей из Советского Союза, здесь безопасно.

Меня отвели в комнату с коричневыми деревянными скамейками в коммунистическом стиле, и я присел. Я впервые увидел портреты великих коммунистических вождей, чьи книги я читал, будто священные тексты. Ленин, Сталин и Леонид Брежнев. Там также висел большой плакат, на котором были изображены тысячи демонстрантов с алыми флагами на Красной площади в Москве. Я был так растроган, что у меня навернулись слезы на глазах.

Мне не пришлось долго ждать посла. У него было лицо Ленина и черты Сталина. Мы пожали друг другу руки, и он проводил меня в свой кабинет. Это был незабываемый момент, будто я входил в кабинет самого Ленина. Все прошедшие годы я читал об этих вождях, я так часто рассматривал фотографию кабинета Ленина, что точно знал, какие предметы стояли на его рабочем столе. И теперь я находился в этой комнате, и все было так, как на фотографии, за исключением портретов.

Посол усадил меня на коричневый кожаный диван.

— Говорите, — сказал он.

Мне потребовались ручка и бумага, чтобы сообщить ему секретный код. Он дал мне блокнот с эмблемой серпа и молота. Переполненный эмоциями я доверился восьмизначному числу. Для пущей уверенности я снял левый ботинок и проверил цифры. Это был последний раз, когда я сомневался в коде. Число обрело плоть: 95736240. Вообще-то, его легко было запомнить:

9 — 5 = 4

7 — 3 = 4

6 — 2 = 4

4 — 0 = 4

Затем я должен был умножить это число на два и записать в обратном порядке: 2 × 95736240 получалось: 084274191.

Все сошлось.

Посол положил листок во внутренний карман пиджака, предложил мне стакан русского чая, задал несколько общих вопросов об Иране и сказал:

— Возвращайтесь на следующей неделе.

Оказавшись на улице, я пошел, нет, взлетел и начал парить в голубом небе.

10. Скитания

В одном своем письме Луи Куперус сетовал:

Куда мне податься!

Как я мог все это знать!

Я — поэт, мечтатель, художник, искатель, трубадур, что я знаю об этой теме!

Я ничего не знаю о ней.

Но я постоянно о ней думаю: во мне не осталось ничего другого: война, только Война и бегство от нее.

О, вот бы никогда больше не думать: наслаждаться изяществом книги, картины, античной скульптуры, погодой, игрой света в облаках, запахом цветка, полетом птиц.

Как было бы чудесно, быстро — душой, всего лишь мыслью, чувством — воспарить, прочь от этой земли, в лазурную летнюю ночь.

Целую неделю я парил в лазурном небе над Стамбулом, все предвещало, что я получу русский паспорт и через Болгарию отправлюсь в Москву.

Я уже представлял, как вновь поступлю в университет в Москве. На родине я хотел стать писателем, теперь же я хотел попытать судьбу в Москве. Я бы мог писать по-русски и стать русским писателем иранского происхождения.

Может, Луи Куперус и не мог радоваться игре света в облаках, запаху цветов и полету птиц, пока был вынужден жить в Германии во время войны. А я мог; всю неделю я приходил на Галатский мост, ложился на теплые камни и смотрел на облака и птиц, которые стаями то садились на воду, то вновь взлетали.

Я посетил все мечети в городе и, словно помешанный, разговаривал с воронами, обитавшими в этих мечетях: «Ворон! Еще пара дней, и я буду в Москве!»

Однажды вечером, услышав, как сотни воронов каркают в кронах деревьев на площади Таксим, я прокричал на персидском: «Эй, турецкие вороны, мне передать от вас привет московским?»

Они взлетели, шумно хлопая крыльями.

Турки смотрели на меня с удивлением: «Что прокричал этот человек?»

Это была длинная неделя ожидания и короткая неделя счастья.

Утром следующего понедельника я вернулся в русское посольство, чтобы забрать паспорт, который мне должна была обеспечить международная солидарность пролетариата.

Я позвонил в домофон и знакомый голос спросил:

— Чего тебе?

Я прошептал:

— У меня встреча с послом.

— Посла нет, — ответил голос.

Я подождал немного, еще раз нажал на кнопку, но никто не ответил. Я вновь позвонил, но аппарат молчал.

Я встал у ворот. Ровно в пять часов вечера на улицу вышел военный. Он даже не посмотрел в мою сторону.

— Товарищ, — сказал я робко, — может, вы знаете, когда посол вернется в посольство?

— Нет, не знаю, — сказал он и попрощался со мной.

После этого в течение шести месяцев я каждое утро приходил к посольству, звонил в домофон и спрашивал:

— А посол уже на месте?

— Нет, — отвечали мне.

Я спрашивал себя: может, я сообщил неправильный код или, может, моя партия дала мне неправильный код.

Но не в этом было дело. Посла действительно не было в посольстве, а его сотрудники не имели ни малейшего представления, о чем идет речь.

В Москве произошло важное событие, Советский Союз был на грани распада, но остальной мир еще не знал этого. Вероятно, я был первым, кто стучался в ворота погибшей империи незадолго до того, как принципы международной пролетарской солидарности перестали действовать. Огромный коммунистический корабль потонул, и вперед выдвинули Горбачева, чтобы он попытался спасти то, что еще осталось. Все в Москве занимались своими делами, каждый пытался обезопасить свое существование. Тайные коды? О чем вы? Работа советских посольств по всему миру была приостановлена, а все послы отозваны в Москву.

На самом деле пройдет еще несколько лет, прежде чем Советский Союз распадется, но в моем сознании это произошло именно тогда.

Я продержался в Стамбуле шесть месяцев, до тех пор пока жить там стало совершенно невозможно.

В первый день своего пребывания я, еще полный надежд на будущее, поселился в красивой гостиничной комнате с двуспальной кроватью. Это было излишне, но из номера открывался прекрасный вид на Босфор. Я мог себе позволить прожить там неделю. Осознав, что срок моего пребывания в Стамбуле затягивается, я переехал на третий этаж в комнату поменьше. Спустя несколько недель я перебрался в еще более маленький номер на четвертом этаже. И в конце концов — в самую крохотную комнатку в отеле на пятом этаже.

У меня еще было немного денег, но кто знал, сколько мне еще предстоит пробыть в Турции? Я должен был оставить что-то про запас: на взятки полицейским на тот случай, если вдруг попаду к ним в руки. Я скромно питался, ел только хлеб и иногда позволял себе тарелку супа. Приближался день, когда мне придется или залезть в свои денежные запасы, или покинуть отель. Я предложил хозяину гостиницы свои часы. В обмен на них, он позволил мне еще три дня ночевать в другой комнате.

Это была не комната, а чулан. Обувь нужно было снимать перед дверью, за которой сразу стояла постель. Шагу ступить было негде. В чулане не было света. Казалось, будто лежишь в могиле.

«Ах, — думал я, — может, на следующей неделе я уже окажусь в Москве, в гостиничном номере на Красной площади, из окна которого буду смотреть на древние золотые купола».

В чулане воняло, но я не жаловался. Однажды ночью я услышал писк. Под кроватью кишели десятки крыс. В панике я тут же покинул отель.

Оказалось, что чулан был туалетом. Хозяин просто положил на дыру в полу доски и поставил на них сверху кровать.

11. Кошмары

Меня преследовали ужасные кошмары. Мне снилось, что я иду по узкой стамбульской улочке, по одной из тех, что выходят к железнодорожным путям.

Был поздний вечер, небо было черным, фонари не горели. Но все пространство пронизывал, будто туман, слабый, рассеянный сумеречный свет — свет загробного мира, где нет ни дня, ни ночи.

Свесившись из окон, за моими движениями безмолвно следили люди.

Вдруг я услышал шаги. Они были очень похожи на стук колес бегущего по рельсам поезда. Их звук разросся до невыносимого гула. Передо мной оказались мои родители. Я заметил, что они не отбрасывают тени.

— Мальчик, это ты? — прошептала мама. — Я не могу подать тебе руки, как видишь.

— Почему вы так торопитесь?

Отец указал на один из нарисованных им портретов у себя под мышкой.

— Что это?

— Портрет твоего прадеда.

— Почему он у тебя с собой?

Он нагнулся ко мне, хотя был меньше ростом, чем я, поднял руки к моему лицу, чтобы я мог видеть его жесты и сказал:

— Это… слишком опасно.

Он передал рисунок матери и с помощью складного ножа приподнял крышку колодца. В колодце была железная лестница, по которой он начал спускаться. Мать последовала за ним.

Этот фрагмент я позаимствовал из новеллы «В тумане царства теней» Виллема Фредерика Херманса. Это военный дневник, в котором Хермане от имени студента Карела Р. описывает мысли и переживания жителя оккупированного Амстердама.

Когда я читал это произведение, я переписал этот пассаж в свою тетрадь.

Потому что однажды мне приснился такой же кошмар.

В Стамбуле меня преследовали страшные сны. Я бросил на произвол судьбы жену и дочь, больше не мог вернуться на родину, и мне некуда было податься. Тот, кто хотел вместе со своими товарищами принести свободу своему народу, стал скитальцем.

Бродя по стамбульским улочкам, я избегал той, где находилось посольство. Я стал одним из бесчисленных беженцев и положился на волю судьбы.

Найти крышу над головой было не просто. Турки думали, что все иранские беженцы были богачами, что у них у всех в Иране по нефтяной скважине. Поэтому когда кто-то из моих соотечественников снимал жилье, цена была в три раза выше, чем обычно. На каждом углу дежурили полицейские, поджидая добычу. Завидев их, все разбегались по переулкам. Если полицейские подозревали, что у кого-то из беженцев есть деньги, то его задерживали.

«Паспорт!» — был их первый вопрос, потому что они знали, что почти все беженцы находятся в Турции нелегально. Если документы оказывались в порядке, они выясняли, где ты живешь, и, заполучив адрес, больше не давали тебе проходу. Они могли прийти и посреди ночи требовать денег. Если ты не платил, они сразу забирали тебя в участок. Нужно было всегда иметь наготове десятидолларовую купюру, иначе они обыскивали твои вещи до тех пор, пока не находили деньги.

Все свои сбережения я хранил в воротнике куртки и постоянно опасался, что однажды полицейские их все-таки обнаружат.

Чтобы не сойти с ума, я часами бродил по городу. Я всегда сдерживал слезы. Но в один прекрасный день, выйдя на берег Босфора и увидев проплывающий мимо большой грузовой корабль, я разрыдался.

Однажды я увидел сотни моих соотечественников перед главным полицейским участком. Это было странное зрелище, потому что обычно все старались держаться подальше от этого места. Беженцы подали много жалоб в ООН на турецкую полицию. И вот делегация ООН прибыла в участок, чтобы указать полицейским на их неподобающее поведение.

Я поискал в толпе знакомые лица, но никого не приметил. Один юноша прокричал что-то в сторону полицейского участка. Он был сломлен и зол — это было видно по его поведению и по поднятому вверх сжатому кулаку. Другие тоже выкрикивали проклятия. Меня поразило, что мои земляки массово начали скандировать по-турецки:

«Türk polisi fasist!»

«Yardim! Yardim! Yardim! Помощь! Помощь! Помощь!»

Полицейские, почувствовав опасность, начали бить людей дубинками, арестовывать всех, кто им попадался, людей тащили по земле в полицейский участок.

Тот юноша, который первым начал кричать, достал бутылку из внутреннего кармана и вылил ее содержимое себе на голову и одежду. Я не догадался, что это был бензин. Достав из кармана зажигалку, он поджег себя. Когда я осознал, что он сделал, было уже слишком поздно, языки пламени пробирались по его телу вверх. Я бросил рюкзак на землю, стащил с себя куртку и кинулся к нему. От боли его, словно марионетку, бросало из стороны в сторону, из-за чего у меня не получалось его схватить. Все были шокированы, и полицейские тоже. Одному моему земляку все же удалось прыгнуть на него и повалить на землю. Я набросил на голову юноши свою куртку, чтобы потушить пламя. Женщины вопили, мужчины начали еще громче скандировать лозунги, представители ООН выбежали наружу. Эмоции накалялись.

Прибыли «скорая помощь» с включенной сиреной и группа конных вооруженных полицейских. Последние въехали в толпу демонстрантов, которые начали разбегаться, чтобы не попасть в руки полиции. Я подобрал с земли куртку, бросился в длинный переулок и побежал. Свернув в конце направо, я ударился лбом обо что-то твердое и упал на землю.

Я не знаю, как долго там пролежал, но мне кто-то помог подняться, и я увидел, что это был иранец.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

Я не мог вспомнить.

— Твое лицо и руки обожжены, и одежда тоже обгорела.

Я еще не был в состоянии говорить.

— У тебя здесь есть семья? Жена? Дети?

Мне жгло глаза, а по щекам текли слезы. Его вопрос тронул меня за живое и заставил прийти в себя. Ком в горле мешал ответить.

— Где ты ночуешь? — спросил он.

Я спал в дешевом общежитии за пределами города, где нельзя было появляться раньше десяти вечера и оставаться после шести утра. Ночи я проводил в одном помещении с турецкими сезонными рабочими. Спал я на полу и платил за это по три доллара за ночь.

Мужчина отвел меня в кафе, где я поведал ему часть своей истории.

Он был хирургом по образованию и когда-то служил в армии. Он намекнул, что был активным участником того же подпольного движения, что и я.

— Ты выглядишь нездоровым, — сказал он обеспокоенно. — Пойдем со мной. Там тебе будет лучше.

— Где ты живешь? — спросил я.

— Одна пожилая пара сдала мне дом, им он слишком дорого обходится. Они — иранские армяне, собираются уехать в Америку, но их документы еще не готовы. В этом доме, помимо меня, живут еще трое. Нелегально. Мы можем заходить только после того, как стемнеет. Утром, если нет никаких дел, мы можем оставаться внутри. Они милые люди. Женщина готовит. Мы платим по семь долларов с человека в день и можем есть вместе с ними. Один из постояльцев уехал. Ты можешь занять его место.

Это было странное предложение, а я вообще-то никому не мог доверять, но терять уже было нечего. Я больше не мог выносить одиночество.

Эту покосившуюся развалюху едва ли можно было назвать домом. Но это было неважно, лишь бы там было место, где я мог присесть.

В очень темном коридоре мне в нос ударил знакомый аромат иранской кухни. Я почувствовал запах свежего хлеба и услышал шепот на персидском языке. Это были по-матерински нежные слова:

— Проходи, сынок. Ах, что произошло с твоим лицом?

Я не хотел огорчать ее новостями об инциденте, произошедшем перед полицейским участком, поэтому просто поприветствовал ее:

— Салам, какой у вас милый дом.

Комната была обставлена просто, было тепло и уютно и пахло домом.

Чай был уже готов, что-то болтал маленький телевизор, а из динамика красного магнитофона раздавалась песня на персидском языке. Трое мужчин, сидя на полу, читали и играли в шахматы, увидев меня, они поднялись. Я не знаю почему, но в этот момент я рухнул на пол.

Мужчины помогли мне встать, отвели в ванную, засунули меня в большой медный чан, в такой, какой используется в хаммаме, и начали обливать теплой водой. Они помыли меня, будто я был их братом, дали мне чистую одежду и позволили занять место рядом с печкой, где пожилая женщина поставила передо мной круглый поднос с мисочкой супа и куском теплого хлеба.

— Хорошо, что твоя семья не видит тебя в таком состоянии. У тебя есть жена и дети?

Я поведал ей о своей семье и о том, как я здесь оказался.

— Твоя жена знает, что ты сейчас в Турции?

— Я послал ей открытку с надписью «Привет из Стамбула». Не знаю, получила ли она ее.

Целую неделю я не покидал дом и получал вкуснейшие горячие супы из заботливых рук иранки. Я пил чай, смотрел телевизор, читал старые газеты, играл в шахматы, проигрывал, проигрывал каждый раз. До тех пор пока не начал выигрывать и не обыграл всех в той уютной комнате.

Однажды ночью я тайком выбрался на улицу, чтобы прогуляться и подумать о том, что мне делать дальше. В одном переулке меня остановил полицейский. Он прижал меня к фонарному столбу и произнес:

— Я знаю, где ты живешь. Гони деньги или я тебя арестую. Я всунул ему в руку купюру. В свете фонаря он увидел, что это была десятидолларовая бумажка. Он сильно ударил меня кулаком в плечо и сказал:

— Это за твою сестру, давай еще!

У меня в карманах было немного мелочи. Остальное — в воротнике моей куртки. Если бы он об этом узнал, я бы и того лишился.

— У меня больше нет ничего, — попытался я его убедить. Он ударил меня еще раз и, схватив за шиворот, потащил к полицейской машине, которая стояла на улице под деревьями. Мне никто не смог бы помочь, если бы меня арестовали.

— Подожди, — проговорил я и вытащил две последние банкноты.

— У тебя неделя. Не уедешь, вернусь. Ты понял?

— Понял.

Я достаточно скитался, ждать было бессмысленно, и я решил выкинуть Москву из головы. Неделя отдыха и хорошего питания придала мне сил и помогла принять решение.

Мне нужно было, чтобы меня, как это уже произошло с тысячами других беженцев, нелегально вывезли из страны.

Для этого мне требовались деньги. Родственник пожилой пары, у которой я жил, помог мне связаться с женой, и она переслала мне несколько тысяч долларов через одну иранскую фирму, находившуюся в Стамбуле.

Все нелегальные беженцы искали контрабандистов, которые могли бы переправить их через границу. Из сотен человек, занимавшихся этим делом, ни один не заслуживал доверия, но выбора не было.

Закон джунглей гласит, что выживает сильнейший. Если ты платил высокую цену, то тебя отправляли в лучшие места в мире.

За десять тысяч долларов контрабандисты могли в течение недели доставить тебя в Нью-Йорк.

За девять тысяч долларов можно было через три дня попасть в Лондон.

За восемь тысяч — оказаться через три дня в Париже. Берлин стоил семь тысяч, Стокгольм — пять, Осло — четыре, а Копенгаген — три.

У кого была всего пара тысяч долларов, тот мог рассчитывать только на Нидерланды.

В Нидерланды никто не хотел. Никто точно не знал, где находится эта страна. Слово «Нидерланды» звучало подозрительно, туда ехать отговаривали: «Не стоит этого делать, это пустая трата денег. Язык очень сложный и страна малюсенькая. Забудь это место, там каждый день идет дождь и постоянно дует ветер».

После того как я расплатился с долгами, у меня осталось ровно две тысячи семьсот пятьдесят долларов. На эти деньги я также собирался купить костюм, рубашку и пару ботинок. Несколько сотен долларов мне нужно было приберечь на случай крайней необходимости. Контрабандисты, занимавшиеся отправкой людей, любили круглые числа, для них у меня оставалось как раз две тысячи долларов.

У них не было офиса, и они всегда пользовались псевдонимами, их звали, например, Атильджан, Айаз, Саффет, Йахйа. Их деятельность покрывали полицейские.

Было одно кафе, где можно было найти контрабандистов. Потенциальный клиент должен был сесть за столик, стоявший на улице под деревом. В кафе сидели люди, которые за тобой наблюдали, если ты выбирал тот столик. Если ты внушал доверие, они подсылали к тебе одного из помощников, который садился рядом и предлагал закурить. Таким образом завязывался разговор.

— Сколько у тебя денег?

— Две тысячи долларов.

Помощник сплюнул в сторону дерева и отошел. Я не стоил их усилий. Я посидел еще пятнадцать минут.

Молодой человек, мой ровесник, по острому взгляду которого было понятно, что он не является помощником, сел рядом со мной и сказал на смеси турецкого и английского:

— С двумя тысячами долларов ты никуда не попадешь.

Он тоже предложил мне сигарету.

— Это все, что у меня есть.

Он посмотрел мне прямо в глаза, испытывая меня взглядом, и сразу понял, что я не вру.

— Поехали со мной, — сказал он.

Мы петляли по улочкам на его мотоцикле, он хотел убедиться, что за нами никто не следует. Он остановился у убогой забегаловки на окраине города и заказал еду для нас обоих.

— У тебя есть дети? — спросил он дружелюбно.

— Да, дочка.

— У меня тоже есть, и тоже дочка, — улыбнулся он.

У него было приятное лицо, темные вьющиеся волосы, карие глаза.

— Где твои жена и дочь?

— Дома, в Иране.

— Разумно, такие поездки не для них.

Когда мы поели, он протянул мне лист бумаги и сказал:

— Запиши адрес, где ты живешь. С завтрашнего дня ты вечерами не выходишь из дома. Деньги держи наготове. Никакого багажа. Рот на замке.

Я написал адрес, он засунул бумажку в карман, расплатился и уехал. Я пошел пешком домой.

Пятнадцать вечеров и пятнадцать длинных ночей я тщетно ждал его. Может, я предложил ему недостаточно денег? Или он мне все-таки не доверял? Обстановка была все еще небезопасной?

У него не было передо мной никаких обязательств. Возможно, он встретил более подходящих клиентов. К счастью, у меня еще были мои деньги. Я знал многих, кто заплатил контрабандисту вперед и так его больше никогда и не увидел. Были и такие, которые отдавали по десять тысяч долларов, думая, что летят в Америку, а потом их самолет приземлялся в другом турецком городе. В глубине души я верил, что мой контрабандист меня не подведет.

Я оказался прав. На шестнадцатую ночь он за мной приехал. Мужчины, с которыми я делил крышу над головой, и хозяева дома пожелали мне удачи. Я обнял каждого и поцеловал женщину. Выйдя на улицу, я пошел вслед за контрабандистом к мотоциклу, который был припаркован под деревом, и сел сзади. Он ехал за город, туда, где начинались поля. В пустынном месте он остановился и потребовал отдать ему деньги.

Что мне оставалось делать?

Я вытащил конверт из-за пазухи.

В свете фары мотоцикла он пересчитал купюры. Две тысячи долларов. Он засунул конверт во внутренний карман куртки. Теперь он мог бы уехать и бросить меня одного. Он этого не сделал. Мы еще пятнадцать минут ехали по извилистой дороге. Впереди я увидел очертания большого грузовика.

Контрабандист остановился у машины. Шофер вылез из кабины, чтобы открыть дверь прицепа. Он хлопнул меня по плечу и сказал по-деловому: «Iyi sanslar, удачи!»

Я залез внутрь и начал пробираться между грузовыми поддонами, чтобы сесть подальше от выхода. Мой провожатый уехал. Красный огонек его мотоцикла медленно удалялся в ночи, пока не исчез. Грузовик тронулся, прошло некоторое время, прежде чем я услышал голоса других попутчиков, прятавшихся среди поддонов с грузом. Вместе со мной ехало еще шесть или семь мужчин. Никто не знал, что уготовила им жизнь.

12. Порядок в хаосе

Я только что был в гостях у одного сирийского друга по имени Салех бин Ахамд, он писатель, примерно моего возраста. Живет один. Целый день он сидит дома и пишет рассказы на арабском языке. Мы познакомились, когда он однажды зашел в мой магазин. После короткого разговора на ломаном нидерландском он ушел.

Постепенно он стал задерживаться у меня все дольше, при этом продолжал говорить, даже если заходил клиент.

Потом он начал ходить по городу со складным стульчиком. Иногда он ставил его перед моим магазином и часами молча сидел и курил.

Мне это не нравилось, но прогнать его я не мог. Даже в том случае, если бы из-за него потерял всех клиентов.

Писатель Салех бин Ахамд оказался вне своего родного языка. Иногда он отсутствовал месяцами, чтобы однажды вновь передо мной появиться. Так недавно он опять неожиданно очутился у меня на пороге. Было раннее утро. У него на спине веревочкой был привязан оранжевый надувной молоток с текстом ВПЕРЕД, ГОЛЛАНДИЯ, ВПЕРЕД!

Я сдул молоток, свернул его и отвел растерянного Салеха домой.

На следующий день я услышал крики, доносившиеся с противоположного берега канала. Там стояла «скорая помощь». Из-за собравшейся толпы мне не было видно, что произошло. Но я разглядел в руках у полицейского оранжевый надувной молоток. Я побежал туда, но не успел я перебежать, как «скорая помощь» уже уехала.

В писателе Салехе бин Ахамде я вижу себя. Он — моя боль. Он написал горы рукописей на арабском. Когда я пишу у себя на чердаке, я часто думаю о нем.

Сегодня его выписали из психиатрической лечебницы. Я пошел навестить его.

— Мне уже лучше, — сказал Салех. Мне очень хотелось в это верить.

Салех бин Ахамд будит во мне воспоминания о том, как я жил в Стамбуле.

Голландцы часто ездят в Турцию в отпуск. Рассказывают, что там рай и восхищаются таинственными стамбульскими мечетями.

Десятки раз я рассеянно бродил по тем переулкам, мимо исторических мест и молельных домов.

Недавно я прочел книгу одного турецкого писателя о Стамбуле. Это было невероятно. Только прочитав эту книгу, я по-настоящему смог увидеть этот город.

Этот турецкий автор пришел к следующему выводу: «Чтобы получить удовольствие от пребывания в Стамбуле и насладиться виноградниками, деревьями и руинами, нужно прежде всего быть им чужим».

Долгое время я был чужестранцем в Стамбуле и не видел ни его виноградников, ни деревьев.

И потому я боюсь, что Салех бин Ахамд все еще не видит амстердамских каналов, лодок, церквей и площади Дам.

Я оставил Стамбул позади, забравшись в восемнадцатиколесный грузовик.

Сидя в прицепе, я не имел ни малейшего представления о том, каким маршрутом мы едем. Сейчас я сам часто езжу по Германии и почти уверен, что грузовик по пути в Нидерланды проезжал Дюссельдорф. Должно быть, водителей было двое, потому что за все время дороги у нас было всего три коротких остановки.

Мы сидели за грузовыми поддонами на полу, места прилечь не было. Мы не могли друг друга видеть и должны были вести себя спокойно, так как кислорода было недостаточно. В щель под дверью прицепа проникало мало воздуха, из-за чего мы все время пребывали в полусонном состоянии. Время от времени я слышал, как кто-то говорил, невнятно и вяло.

— Гдеее мыыы, дуууумаееешь?

— Неее знаааа….

Я пытался не заснуть, опасаясь, что задохнусь во сне. Через час сидения на корточках у меня ужасно затекли ноги. Мне во что бы то ни стало нужно было их вытянуть, но для этого не хватало места. Я больше не мог это выносить, мои колени буквально разрывало от боли. Я уперся руками в пол, чтобы снять напряжение. В этом положении я тоже долго не высидел. Я поменял позу и положил голову на пол. Стало получше, но так оказалось сложнее дышать. Преодолевая усталость я пополз между груженых поддонов к двери. У щели я несколько раз глубоко вдохнул. Свежий воздух прогнал боль в ногах и шее.

— Подползите к двери. Иначе вы умрете, — прошептал я по-английски другим.

Поначалу реакции не последовало, но потом я услышал, как они зашевелились.

У меня не получалось разглядеть их в темноте и, несколько раз тихо похлопав ладонью по полу, я сказал:

— Подбирайтесь к щели под дверью и глубоко вдохните.

Когда они почувствовали себя лучше, завязался разговор. Нас было семеро: афганец, иранец, армянин из Сирии, иракец, турецкий курд и два болгарина.

Чтобы убить время, мы коротко, вымученно переговаривались. Английский знали не все.

В нашем воображении мы видели себя вновь гуляющими по Еревану, Дамаску, Курдистану, Исфахану и Багдаду.

Когда фура замедляла ход, мы заползали назад за поддоны с грузом.

По пути дверь в прицепе открывалась трижды. Шоферы молча меняли полное ведро с нечистотами на пустое. Мы не испытывали недостатка в воде и хлебе.

В последний раз, когда дверь разблокировали, внутрь хлынуло море воздуха и водитель начал нас подгонять:

— Acele, çabuk… поторапливайтесь!

Мы не могли встать, потому что слишком долго сидели, не меняя позы. Мы на карачках поползли к двери и встали на ноги, подтянувшись и ухватившись руками за груз на поддонах.

— Acele! Bu sekilde… быстро! В ту сторону! — прокричал шофер.

Согнав нас в темноту, он вновь завел грузовик.

Я понятия не имел, куда делись остальные и где они оказались. Сам я пошел по длинной дороге, которая пролегала вдоль ферм и канав. Я не мог ни на что ориентироваться, потому что здесь не было ни гор, ни холмов, пока вдали не показалась церковная колокольня.

В деревне, в которую я пришел ранним утром, вероятно, еще никогда не было чужаков. Люди смотрели на меня с удивлением. Наверное, я выглядел растерянным. Когда я подошел к колокольне, рядом со мной остановилась полицейская машина. Я поднял руки вверх и крикнул: «Убежище!»

Это слово прошептал нам на ухо один из водителей грузовика.

В полицейском участке меня допросили. Полицейский записал основные события и взял отпечатки пальцев. После этого он доставил меня в центр для беженцев, в бывшую казарму, где не встретишь обычных граждан.

Я оказался в мире, о существовании которого никогда не знал. Несколько сотен мужчин, с бородой и без, они курили и говорили на всевозможных языках; мусульманки в цветастых, длинных юбках; русские женщины в мини; болгарки на последних сроках беременности; монгольские дети на велосипедах; военные беженцы из Сомали; китайские младенцы на руках у юных, маленьких матерей; иранские поэты; боснийские актеры и актрисы; турецкие армяне; повстанцы из Рабочей партии Курдистана; афганские красавицы; преступники; бывшие диверсанты; бывалые генералы; наркоторговцы; проститутки; шпионы; воры; обманщики; мученики; голландские кошки и собаки: здесь все жили вперемешку.

Высоко на дереве сидел ворон, который внимательно следил за всем и каждым.

Меня определили в маленькую комнату, где, кроме меня, спали еще пятеро мужчин на двухъярусных железных кроватях.

Я только прилег и положил руки за голову, как территория вдруг наполнилась воем сирен полицейских машин. Все выбежали наружу. Молодого серба зарезали в душевой. Всех мужчин поставили лицом к стене и сказали держать руки на затылке. Я стоял между боснийцем и иракцем.

Царил хаос. Пока полиция искала преступника, группа беженцев, изнуренных долгосрочной голодовкой, лежала на матрасах в телевизионном зале. Эти мужчины вместе со своими семьями вот уже на протяжении восьми лет жили в лагере, но суд все еще не вынес решения об их статусе.

Люди больше не могли выносить неопределенность и хаос. Они искали контрабандистов, перевозивших людей в Канаду или Америку. День и ночь перед единственной телефонной будкой в лагере стояла длинная очередь. Они звонили родным.

— Продай наш дом, пришли денег.

— Продай нашу машину, пришли денег.

— Пойди к отцу, попроси денег.

— Продай золотые украшения, пришли денег.

Дважды я собирался позвонить жене и сказать: «Зайди к моему отцу и попроси денег».

Я знал, что он был готов продать дом, чтобы помочь мне, но как только я дозванивался, то клал трубку: я не мог так с ним поступить.

Когда я в третий раз поднял трубку, собираясь набрать номер, по стеклу будки постучали. Группа добровольцев пыталась внести порядок в царивший хаос, организовав уроки нидерландского языка.

Кто-то из них — это была женщина — позвала меня через стекло:

— Там урок нидерландского! Ты пойдешь?

Я положил трубку и решил пойти с ней.

Ворон, каркая, пролетел над лагерем.

13. Фарс о корове

Много лет минуло с того моего первого урока, и я за это время прочитал почти все серьезные нидерландские книги, которые мне следовало прочитать.

Иногда, когда мне хочется задержаться на том или ином тексте, я пытаюсь перевести его на персидский. У меня нет читателей, понимающих этот язык, я делаю это для себя.

Недавно я перевел «Фарс о корове» амстердамского драматурга Гербранда Адрианса Бредеро — жемчужину литературы Золотого века.

Это забавная история о коварном, наглом мошеннике и глупом крестьянине. Мошенник украл корову у крестьянина, после чего исхитрился продать скотину ее законному владельцу:

Мне, милый друг и господин,

Сюжет украсить нет причин.

Коль не по вкусу эта пьеса,

Перо мое тому виной,

И в лучшие стихи порой

Изъян, бывает, закрадется.

Не мудро поступает тот,

Кто слабости не признает.

Я написать шедевр старался,

Но, если он совсем плохой,

Прости меня, читатель мой,

Коль фарс мой не удался.

Разумеется, я не мог самостоятельно перевести текст, написанный на амстердамском диалекте семнадцатого века. Мне помог в этом Харри. Он — фотограф и сделал серию портретов амстердамских продавцов и магазинов. По его мнению, историю города лучше всего можно продемонстрировать, показав изменения, произошедшие с его магазинами.

— За прошедшие десять лет многие иммигранты открыли новые магазины. Я уверен, что являюсь свидетелем поворотного момента в истории города. Я только что запечатлел целый ряд ночных магазинов, ресторанов восточной кухни, афганских бакалейных лавок, марокканских пекарен, иранских кафе с кальянами, а еще турецкий хлеб, пахлаву, большие арбузы и много всякой всячины.

Фотографии он продает муниципалитету и редакциям газет.

— Твой магазин отличается от других. Он расположен в особом, историческом, амстердамском здании. И твоя вывеска завершает картину, — говорит Харри.

Он сделал отличную фотографию, на которой я стою перед магазином: «Поставщик кофе Рэфик Фоад».

Фотографию напечатали в «Амстердамской газете».

Мы с Харри иногда ходим в бар за углом. Он научил меня пить холодный старый джин. У меня дома в холодильнике всегда стоит бутылка этого напитка. В баре мы с ним каждый раз читали новый отрывок из «Фарса о корове». Нас связал нидерландский язык.

Периодически он заходит ко мне и спрашивает:

— У тебя еще есть вопросы, Фоад?

Тогда я открываю тетрадь и даю ему прочесть фрагменты моих рассказов. Это отрывки, которые плохо получаются. Харри правит их. Я компенсирую ему потраченное время своим кофе.

Я не знаю из-за кого и почему, но однажды один охранник лагеря беженцев велел мне собрать вещи и следовать за ним. Я решил, что меня хотят выслать из страны. Вместе с двумя другими мужчинами я покорно сел в служебную машину. Охранник ехал по прямой дороге, которая шла параллельно с поросшей зеленью дамбой. Через полчаса он остановился у маленького, одиноко стоявшего дома. Мне вместе с двумя другими мужчинами разрешили пока там пожить. Лагерю нужны были наши кровати для новых беженцев.

Казалось, что неопределенное время мне придется делить жилье с незнакомыми людьми, но спустя неделю они исчезли и больше не вернулись. Я бы не удивился, узнав, что их нелегально переправили в Америку.

Оставшись там в одиночестве, я должен был сделать так, чтобы эти дамбы, дожди, коровы и знание языка помогли мне организовать приезд жены и дочери.

В доме было три маленьких спальни с металлическими кроватями и белыми простынями. В гостиной был коричневый, круглый журнальный столик, купленный на барахолке, и телевизор. Черная кофеварка одиноко стояла в пустой кухне.

Мне нужно было соблюдать осторожность, чтобы дом меня не убил.

Я часто выходил наружу, земля, на котором он стоял, была недавно осушена и пахла рыбой и водорослями. Жить там было необычно. Раньше все, что меня окружало, было старым. Горы, реки, виноградники, ворон с нашего дома, мечеть, ковры. Мужчины были седовласы, а женщины носили паранджу. Здесь все было новым и молодым. Даже ворон на фонарном столбе был молод. Я жил в полдере и черпал в этом вдохновение.

В первый месяц мне хватало моего окружения, но потом дела пошли плохо. На родине я боролся, сначала — с шахом, затем — с властью исламского духовенства. Попав в Турцию, я боролся с турецкими полицейскими. В этом полдере было пугающе спокойно. Никто мне не угрожал. Я терял душевное равновесие.

Каждый день я до поздней ночи писал на персидском. Теперь у меня было много свободного времени, покой, безопасность, и все же у меня не получалось написать ничего стоящего. Я чувствовал себя больным, мне становилось душно, когда я начинал писать по-персидски. Я чувствовал себя умирающим писателем и видел, как пески полдера все глубже затягивают меня.

Ты пишешь для того, чтобы поделиться с кем-то, иначе твои собственные слова начинают тебя душить. У меня не было читателя, кроме того, мой драгоценный персидский язык был во власти духовенства. Он стал ядовитым и угнетал меня.

Досада застряла комом в горле, этот ком стал твердым как камень, из-за чего я едва мог дышать.

Только оказавшись в этом доме, я осознал, что мир меняется. Лагерь беженцев был явным симптомом этого, а я, того не зная, стал частью этих перемен.

Какой смысл писать на родном языке, если никто не читает того, что я пишу? Я должен был начать заново и рассказывать иные истории. Истории о тех, кто покинул родной дом и языковую среду, истории о тех, кто прибыл сюда, и о тех, кто стал свидетелем их переезда.

Не время было поддаваться усталости и задыхаться с досады.

Я гулял, наслаждаясь покоем, царившим в полдере, и размышлял.

В начале прошлого века многие восточные писатели ездили в Европу. Некоторые жили по несколько лет в Париже, в числе их иранский писатель Садег Хедаят. Он выучил французский язык и познакомился с современной французской литературой. Вернувшись на родину, он написал свой первый роман на персидском языке.

Хедаят не был единственным, это стало модно на Среднем Востоке. Писатели учили язык тех стран, куда они приезжали, и по возвращении на родину привносили серьезные изменения в родную культуру.

Например, Мошир Алдолла. Он перевел на персидский язык Французский гражданский кодекс. Этот перевод позднее лег в основу первой иранской конституции.

Эти интеллектуалы учили французский язык, но еще не случалось, чтобы кто-то писал на языке той страны, в которой он был гостем.

Однажды я увидел по телевизору правительницу, на ее голове была корона. Она сидела на королевском троне и читала длинный текст. Я догадался, что это королева Нидерландов, и продолжал смотреть. Я ни слова не понял из ее речи. Это была вереница звуков. Я подумал: писать на языке этой королевы будет волшебно.

Инстинктивно я потянулся к ручке. Страницу за страницей я писал в тетради сумбурные тексты. К моему удивлению, закончив, я почувствовал себя хорошо. Камень в моем горле исчез.

Я написал двадцать три страницы на нидерландском языке. Там было много настоящих слов, но только я один понимал связь между ними.

Предложения были ломанными, с кучей грамматических ошибок. Я знал, что я имею в виду, но другой человек не смог бы в этом разобраться.

Как мне казалось, я написал текст на языке королевы Нидерландов. Чтобы сделать его понятным для других, мне требовался больший запас слов.

Так что я сел на велосипед и отправился в районную библиотеку за книгой.

14. Большая нидерландская кровать

На берегу пруда было жарко и безмолвно. Казалось, что солнце, красное и изнуренное своей ежедневной работой, ненадолго задержалось отдохнуть на дальнем крае дюн, после чего исчезло. Гладь воды почти целиком отразила его раскаленный лик. Листья бука, свисавшие над прудом, воспользовались штилем, чтобы еще раз внимательно рассмотреть себя в отражении. Одинокая цапля, стоявшая на одной ноге между широких листьев кувшинок, позабыла, что вышла на охоту за лягушками и, погруженная в свои мысли, пристально смотрела поверх клюва.

Это цитата из одной нидерландской книги, имеющей большое значение для нидерландской литературы. Книга лежала на столе в столовой лагеря беженцев, где Миранда писала дипломную работу.

Миранда проходила там стажировку. Изучала иммигрантскую проблематику. Несколько раз она беседовала со мной на эту тему.

— Присаживайся, — предложила она.

Я взял книгу и пролистал ее:

— Хорошая книга?

— Очень хорошая, написана прекрасным языком, собственно говоря, романтическим.

Я не мог ее прочесть, но запомнил название и имя писателя: «Маленький Иоханнес» Фредерика ван Эдена.

Именно эту книгу я взял в районной библиотеке. К сожалению, она все еще была слишком сложна для меня.

Я отставал от нидерландских писателей моего возраста на тридцать три года. Я должен был писать, не боясь ошибок. Именно благодаря этим сотням, тысячам ошибок мне предстояло выучить язык.

Пока что мне не обязательно было понимать Фредерика ван Эдена, мне нужно было выучить слова, которые он использовал, и придумать, где будет разворачиваться действие моей первой истории на нидерландском языке.

Вот она, читатель.

Один нидерландский бизнесмен открыл магазин в большом складе старой фермы, где раньше хранился урожай картошки.

Ферма располагалась на дороге, по которой на велосипедах или пешком беженцы небольшими группами ежедневно отправлялись в город.

Бизнесмен продавал подержанные вещи: кровати, шкафы, лампы, велосипеды, пылесосы, стиральные машины, вилки, ножи, стулья, радиоприемники, телевизоры и прочую домашнюю утварь.

Это были предметы, которые четверть века назад были очень современными, но теперь вызывали у владельцев желание от них избавиться.

Большинство беженцев были из тех стран, где шла война, таких как Афганистан, Ирак, Сербия, Хорватия и Эфиопия, и они с удовольствием копались в его магазине. Для них вся эта утварь была довольно модной.

Семьи, ожидавшие вида на жительство, откладывали деньги, которые они получали на карманные расходы, одалживали у других беженцев, залезали в свои кубышки, где хранились средства на черный день, и покупали вещи для дома своей мечты. Зачастую им приходилось долго ждать получения жилья, и торговец придумал решение. Тот, кто совершал крупную покупку, временно мог оставить ее в кладовой, где раньше хранился урожай лука. Так хитроумный коммерсант зарабатывал золотые горы на иностранцах.

Одной из его постоянных клиенток была маленькая, одинокая сомалийка. После трех лет, проведенных в лагере, она получила квартирку в городе, на пятом этаже в старом многоквартирном доме.

Вместе с несколькими мужчинами из лагеря мы решили помочь ей с переездом.

Мы носили ее мебель, зеркала и стулья наверх. С кроватью справиться не получалось. Она застряла на четвертом этаже между перилами и стеной.

Это была двуспальная кровать для двух высоких голландцев. В ней могли спокойно уместиться четыре афганца, иракца, сомалийца или эфиопа. Кровать была оснащена радиоприемником «Philips» с четырьмя колонками по бокам. Кроме того, у нее имелся рычаг, за который можно было поднимать и опускать матрас во время просмотра телевизора.

Необычные звуки на лестнице привлекли внимание голландских соседей. Они любовались кроватью. Один из них прибежал к нам на помощь с ящиком инструментов. Он разобрал кровать, и мы занесли ее по частям наверх. К сожалению, все усилия были потрачены впустую, потому что спальня сомалийки была слишком мала для этой кровати. Пришлось собрать кровать в гостиной. Мы поставили ее у окна, будто кушетку в сомалийском саду. Мы все присели на нее в ожидании чая, который нам предложила хозяйка. Хитроумный приемник, к сожалению, оказался сломан, поэтому нам пришлось ждать без музыки.

— Откуда у тебя этот антиквариат? — спросил голландский сосед.

— Это не антиквариат, я заплатила за нее семьсот гульденов, — ответила сомалийка.

— Семьсот гульденов за это? Тебе лучше было отправиться в «ИКЕА». За сто пятьдесят гульденов ты бы купила подходящую кровать и радиоприемник в придачу.

Голландский сосед хотел как лучше, но он не понимал: та кровать, на которой он сидел, была той самой кроватью, на которой сомалийка на протяжении долгих лет спала в своих мечтах.

Я написал рассказ, полный ошибок, на тему взаимоотношений иммигрантов с голландцами.

На следующий день я пригласил Миранду к себе домой. День выдался неожиданно солнечным. Я поставил ей стул в саду и в качестве угощения предложил свежие финики с чаем.

— Как славно, — сказала Миранда, пока она, попивая чай и надкусив финик, нежилась с закрытыми глазами на солнце.

Я точно не понял, что ей понравилось: солнце, чай или финики.

Она подобрала подол юбки, оголив ноги чуть выше колен, пока я читал ей вслух свой текст.

Она слушала и исправляла меня: слово за словом, предложение за предложением.

К концу дня ее ноги немного покраснели от солнца. Она открыла глаза и сказала:

— Ты написал интересную статью, да к тому же еще и на голландском языке.

Обнадеженный ее комментарием, я сел вечером на велосипед и отправился в городскую газету. На третьем этаже, где находилась редакция, горел свет.

Как я мог объяснить на своем ломаном нидерландском всем этим охранникам, секретарям и стажерам, зачем мне нужно в редакцию?

Тогда я поднял с земли камешек и бросил его в окно. Реакции не последовало. Я бросил еще один. Какой-то мужчина обернулся, но тут же возвратился к работе. После третьего камешка он все же посмотрел на улицу. Я помахал своим текстом. Он открыл окно.

— Что случилось? — прокричал мужчина.

— У меня есть текст.

— Что ты сказал?

— Рассказ, — крикнул я.

Он дал мне жестом понять, что сейчас выйдет.

В свете уличного фонаря он прочитал мою историю.

— Я подумаю, что с этим делать, — сказал он и записал мое имя и адрес.

На следующий день мое произведение было напечатано в газете.

Мой первый рассказ на нидерландском языке был опубликован.

Под моим собственным именем.

15. «Busselinck & Waterman»

Здесь на нашей улице, на канале Лаурирграхт, стоит большое здание: это кофейная компания «Busselinck & Waterman». Она уже на протяжении четырехсот лет торгует кофе, и, хотя я не представляю угрозы для этой фирмы, она отравляет мне жизнь.

На кофейной бирже сотрудники «Busselinck & Waterman» ведут себя почти грубо. Они делают вид, будто я не существую.

Один из них был одержим восточными женщинами. Каждый раз при нашей встрече он отпускал безвкусные шуточки.

«А душ мусульманки в чадре принимают?»

«Милые дамочки с одеялом на голове».

«Везунчик. Тебя сейчас дома на столе еда ждет, а мне все время приходится надевать передник и готовить для жены».

Несмотря на то что в ответ я всегда лишь вяло улыбался, он все продолжал шутить. До прошлой недели. Это был последний раз, когда он попытался «схохмить».

На бирже он вошел в лифт, в котором уже находился я.

— Ты, должно быть, уезжал?

— Да, в Германию, — ответил я.

— Когда твоя жена стоит за прилавком, выручка увеличивается. Кофе, который она продает, вкуснее, — сказал он с ухмылкой.

Возможно, он сказал это без злого умысла, но для меня это стало последней каплей. Кровь прилила к моему лицу. Я потерял самообладание и, подбоченившись одной рукой, и угрожающе выставив вверх указательный палец другой, прокричал:

— Саул, Саул, Саул, я грущу, как Давид я сбегу, но дворянином стану, но тебе не прощу, что ты, тиран, мне дал беду, беду, беду, беду!

Он не знал, как быстрее ему выбраться из лифта.

В общем-то, не произошло ничего особенного, я всего лишь, слегка изменив и переставив слова, продекламировал отрывок «Вильхельмуса» — гимна Нидерландов, — тот куплет, в котором Вильгельм Оранский, находившийся в изгнании, сетовал на судьбу:

Как Давид <…> спасся

От Саула-тирана:

Так и я от Саула сбежал

И дворяне со мною:

Но Бог, но Бог

От беды избавить смог

И Царство <…>

В Израиле пребольшое.

По нидерландским меркам я, пожалуй, успешный коммерсант, иначе ни один банк не дал бы мне кредит, благодаря которому я смог приобрести это маленькое здание. И все-таки с самого начала я знал, что в качестве поставщика кофе я не нужен Нидерландам. Это всего лишь промежуточный шаг.

Компания по продаже кофе «Busselinck & Waterman» недавно устроила большой праздник по случаю четырехсотлетнего юбилея со дня основания. Были приглашены все амстердамские поставщики кофе, кроме меня.

Я видел, как мои расфуфыренные конкуренты вместе со своими супругами идут на праздник. Я разинул рот от удивления, когда мимо моего магазина прошла королева. На ней была потрясающая оранжевая шляпа, она бросила беглый взгляд на витрину моего магазина и проследовала дальше, в сторону «Busselinck & Waterman».

В моем магазине лежит стопка рукописей, но мне не удалось издать ни одного романа в Нидерландах. Поэтому я все еще занимаюсь продажей кофе.

Некоторые из произведений имеют такое же большое значение, как «Макс Хавелар». Я перечитал этот шедевр Мультатули, потому что искал в нем упоминание о каком-нибудь вороне.

Мне наплевать, как ко мне относятся работники «Busselinck & Waterman».

Я жду того дня, когда тот самый неприятный сотрудник положит на стол своего начальника мою только что опубликованную книгу.

— Что это? — спросит тот.

— Дебютный роман того иранца! Что в доме 37 на канале Лаурирграхт.

16. Принсенграхт, 263

Мой отец никогда не плакал. Когда ему было грустно, он шел в храм безымянного святого. Там он преклонял колени, тихонько стукал камешком по надгробию, говорил со святым и, почувствовав себя лучше, отправлялся домой.

В Амстердаме нет могилы такого святого, поэтому вместо этого я прихожу к дому 263 на канале Принсенграхт, к музею Анны Франк. Я представляю, как смотрю из чердачного окна на каштан, на дерево, о котором Анна Франк в своем дневнике написала:

Наше каштановое дерево все в цвету, снизу доверху, на нем полно листьев, и оно гораздо красивее, чем в прошлом году.

Когда мне грустно, я присаживаюсь неподалеку от этого дома, под старым деревом.

В кроне этого дерева много лет назад птицы свили гнездо, в котором сейчас живет старый ворон. Вороны могут жить до ста лет. По-моему, я единственный, кто знает о его существовании. А он знает меня, и где я работаю. Когда темнеет, он выбирается из гнезда, прыгает на ветку и смотрит, закрылся ли я. Тогда он перелетает канал и приземляется рядом с магазином. Он клюет кусочки старого хлеба, которые я там оставляю, и пьет из мисочки, специально предназначенной для него. Наевшись и напившись, он улетает назад на дерево.

Этот ворон — свидетель, он видел, что произошло за прошедший век в Амстердаме: немецкая оккупация, преследование евреев и появление турок и марокканцев, приехавших в страну в качестве гастарбайтеров.

Анна Франк вдохновляет меня. В невыносимо тяжелое время она решила стать писательницей. Ей не суждено было увидеть, каким успехом пользовалась ее книга, но ее воображение победило насилие.

Сегодня воскресенье, и день выдался солнечным, я вижу, как люди сидят в своих садах под тенью деревьев.

У моего здания нет внутреннего дворика, так же как и балкона. Я больше не мог оставаться на чердаке и отправился в парк Вондела.

Там многолюдно, но меня это не беспокоит. Я прекрасно умею абстрагироваться и концентрироваться на том, что пишу.

Поработав несколько часов, я отправляюсь к Денису, в его кафе на площади, чтобы выкурить с ним сигаретку.

Дениса я знаю со времен моего пребывания в центре приема беженцев. Он был лидером одной подпольной группировки, объединявшей курдских повстанцев, которая боролась в Турции за независимость курдов. Мы с ним старые друзья, братья, наши жены и дочери тоже хорошо ладят друг с другом. Как только Денис меня видит, он вытирает руки тряпкой и выходит наружу с пачкой табаку, чтобы выкурить со мной самокрутку.

Когда я впервые посетил эту площадь, все магазины на ней еще принадлежали голландцам: пивной бар, старая табачная лавка, несколько сувенирных магазинов, торговавших делфтским фарфором, магазин фототоваров, аптека, маленький, симпатичный книжный магазин и несколько магазинов одежды. Сейчас вы не поверите своим глазам. Бывшие беженцы перекупили все магазины и кафе у голландцев. Если добавить немного воображения, то можно сказать, что из-за дыма от кебабов, которые жарят повара в ресторанчиках ближневосточной кухни, едва можно различить деревья на площади. Я знаю здесь всех владельцев, они покупают у меня кофе.

Денис начал с того, что открыл в районе Амстердам-Оост забегаловку, где продавал шаурму. Он остался владельцем того места, но недавно открыл еще одно на этой площади, и оно пользуется успехом.

— У твоей закусочной отличное расположение здесь на площади, — сказал я ему однажды.

— Да, но я хочу открыть большой, шикарный фастфуд в старом здании, в центре, в красивом месте на канале Херенграхт и продавать там шаурму. А потом еще один, на площади Лейдсеплейн, рядом с театром.

Мы от души посмеялись и продолжали курить.

У Дениса есть дочь по имени Алине, она родилась здесь и учится в Амстердамской академии моды. Курдские женщины по определению красивы, но Алине — амстердамско-курдская девушка, то есть красивая вдвойне.

Она — опора Дениса, она занимается его банковскими делами, заполнением налоговых деклараций и прочими административными вещами.

Если быть честным, все дочери иммигрантов особенные. Они независимы и являются надежной опорой отцов в их делах.

На прошлой неделе Алине предстояло получить диплом и провести свой первый модный показ. Денис позвонил мне:

— Ты с нами пойдешь?

Наши женщины отправились туда раньше. Я надел свою парадную одежду и отправился на площадь за Денисом. Он несколько раз тщательно вымыл руки с мылом, надел новый костюм, повязал галстук и сел в машину.

— От тебя сильно пахнет мясом, — сказал я, когда мы уже отъехали на приличное расстояние.

— Правда?

— Бараниной.

Я остановился у ночного магазина. Денис купил флакон дезодоранта, прыснул немного на свою одежду и голову, провел рукой по волосам и опять сел в машину. Я приоткрыл окна, чтобы проветрить. Мы ехали в академию, словно важные амстердамские господа.

У некоторых девушек иные мечты. Как, например, у Нилу.

На площади также находится афганский магазинчик, в котором можно купить разные продукты с Ближнего и Среднего Востока. Магазин называется «Джамаль», это семейный бизнес. Отец, мать и жена Джамаля всегда стоят за прилавком магазина.

Его дочь Нилу после школы частенько сидит за кассой. Ей лет четырнадцать.

— Здравствуй, Нилу, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — спрашиваю я ее, когда вижу.

— Доктором, — отвечает она с улыбкой, желая порадовать своего отца.

На первый взгляд Нилу кажется гадким утенком. Однажды она призналась мне, что хочет стать нидерландской королевой красоты.

Это наш с Нилу секрет, я сохраню его, пока она не станет самой красивой девушкой Нидерландов.

Когда придет время, ворон разнесет эту новость по миру.

17. Кофе

Хотя я торгую кофейными зернами, сам я кофе пью редко.

Я — перс, а персы предпочитают чай. Мы выращиваем самые вкусные сорта чая в мире. Чайный куст мы называем чайной веткой. На самом деле, это деревце, которое не достигает и трех метров в высоту. Листья у него зеленые и сочные. У нас их бережно собирают девушки. Они очищают листик за листиком и выкладывают их на специальную доску сушиться под ласковыми лучами солнца. После того как листья высохли, их отправляют на рынок. Это персидский чай. При заварке его запахом наполняется весь дом, двор и переулок. Все знают, что ты пьешь чай. А также, что ты не один. Чай надо пить с другом, с родными или с любимой. Ты пьешь горький чай, если у тебя умер отец. И если ты стал поставщиком кофе.

Чай — это часть личности любого перса. Стаканчики с чаем присутствуют во всех наших книгах. Почти никогда в наших произведениях не встречается слово «кофе».

В подсобном помещении у меня стоит самовар. Маленький, золотой, я его купил на блошином рынке на площади Музеумплейн. Он весь день горячий.

Своим первым знакомством с кофе я обязан бабушке по линии отца. Все истории, которые она рассказывала внукам, были об экзотических странах.

В одной из них речь шла о кофе, это было нечто нам неизвестное. Моя бабушка говорила, что первую чашку кофе она выпила в караван-сарае в соседнем с нами Ираке, где она останавливалась по пути в священный город Кербала.

Вместе с двумя старшими сестрами мы целую неделю ехали на верблюдах по пустыне, пока однажды вечером не прибыли в караван-сарай, где мы могли несколько дней отдохнуть. Обессиленные, мы раскатали ковер у стены, сели и вытянули затекшие ноги. Один эфиоп с угольной печкой в руках и корзиной на спине спросил нас, не хотим ли мы выпить кофе. Да, конечно, согласились мы. Эфиоп поджарил зерна кофе, тут же помолол их, приготовил напиток в маленькой кастрюльке и разлил в три чашечки.

Раньше нам еще не доводилось пробовать этот напиток. Покоренные его запахом, цветом и необычным горьковатым вкусом в сочетании со сладостью рафинада у нас во рту, мы насладились первым в нашей жизни кофе и заказали еще по чашечке. Но мы поступили глупо, не подозревая об этом. Мы пили крепкий кофе на голодный желудок, не зная, что это — восстанавливающий силы напиток. Мы, уставшие и хорошо воспитанные, обычно такие спокойные, начали громко разговаривать. Хихикать. Из-за кофе мы поставили в неловкое положение наших мужчин. В Кербале нам пришлось молиться святому имаму Хусейну, чтобы он простил нам наше дурацкое поведение.

История о моем знакомстве с кофе не настолько поэтична, как история моей бабушки.

В тот период, когда я прилагал все усилия, чтобы при помощи ООН переправить в Нидерланды жену и дочь, я получил письмо от муниципалитета, что их переезд невозможен, потому что у меня не было ни вида на жительство, ни работы.

Я не мог ничего сделать, чтобы ускорить получение вида на жительство. Но я мог найти работу.

С помощью Миранды я послал в муниципальные и другие государственные учреждения письма с просьбой о приеме на работу, но меня никто не приглашал на собеседование.

В то время я денно и нощно занимался нидерландским языком.

Я написал новый рассказ. Миранда прочитала его, исправила и отдала мне.

— Хорошо, твой нидерландский становится все лучше.

— Там было много ошибок?

— Да, конечно, — ответила она с улыбкой, — но я их все исправила. Некоторые вещи ты описываешь иначе, чем это делают другие писатели, я не знаю, исправить ли мне их или оставить. Я думаю, что это твой стиль и это на самом деле украшает историю. Подожди-ка.

Она вытащила из рюкзака газетную вырезку:

— Это адрес большой кофейной компании. Им требуется сотрудник в отдел производства. Думаю, у тебя есть шанс.

Это была американо-нидерландская фабрика. Я не ожидал, что они примут меня на работу, но я им все же подошел.

Я работал посменно, ходил вдоль конвейера, контролировал качество кофейных зерен, собирал образцы, тестировал их в лаборатории и заполнял формуляры.

Я был рад этому месту и получал ровно на десять процентов больше минимальной заработной платы.

Руководитель отдела был мной доволен, однако работа была смертельно скучной. Ходить вдоль конвейера и внимательно наблюдать за тем, что там происходит, не доставляло мне особого удовольствия. Мои мысли разбегались во все стороны.

Приходя домой, я сразу же садился писать рассказы. Я посылал тексты Миранде по почте. Она дотошно проверяла их и приносила назад.

Я жаловался ей на то, что время на работе тянется ужасно медленно, и на то, что я, должно быть, тысячу раз за день успеваю посмотреть на большие настенные часы. Однажды вечером я сказал ей:

— Дай мне почитать стихи, Миранда, избавь меня от страданий!

С этого момента она каждый раз приносила мне по несколько новых нидерландских стихотворений.

Я записывал их на маленькой бумажке, умещавшейся в моей ладони. Проходя мимо конвейера, мимо больших печей, в которых обжаривались кофейные зерна, и мимо перемалывающих машин, я, опьяненный ароматом кофе, читал нараспев эти стихи.

Одно стихотворение Гвидо Гезелле заставило меня позабыть о больших настенных часах:

Все те часы у Вас

провел я с наслажденьем,

и ни один из них во мне

не вызвал сожаленья.

Все лучшие цветы для Вас

собрал в стихотворенья,

и как пчела, при Вас, при Вас,

их мед пил с восхищеньем;

мне час не мил, коль он без Вас.

18. Дорога

Прежде чем моя жена и дочь смогли приехать, прошло еще несколько лет. Чтобы обеспечить безопасность жены и дочери в Иране, мы перед моим отъездом для виду оформили развод. Теперь это стало препятствием. Я должен был доказать, что мы не разведены, иначе она не смогла бы приехать.

Я часто спрашивал себя, каково это — уволиться и полностью посвятить себя творчеству. Эту мысль я, как правило, быстро отгонял от себя. Без работы у меня не было бы шансов привезти жену и дочь в Нидерланды.

Я писал, в основном, карандашом, чтобы иметь возможность стирать резинкой ошибки. Компьютеры еще были не так широко распространены, но Миранда купила себе компьютер, чтобы писать диплом. Мои рассказы перекочевали с бумаги на компьютер.

Я не очень хорошо умел готовить, но в благодарность я несколько раз готовил для нее блюда иранской кухни, которые мы ели сидя за компьютером, пока она просматривала мои тексты. Иногда я задерживался у нее, мы выпивали и разговаривали о всякой всячине.

По совету Миранды, я начал посещать лекции по нидерландскому языку и литературе, чтобы получить более глубокие знания.

Я прилежно учился, несмотря на то что был изнурен работой. Я предъявлял к себе такие высокие требования, что это привело к моральному и физическому истощению. Я регулярно засыпал как на работе, так и за партой. А когда ложился в постель, то всю ночь, не смыкая глаз, размышлял о своей несчастной жизни.

Теперь, когда у меня была постоянная работа, я зарабатывал достаточно, чтобы содержать семью. Я продолжал забрасывать ООН письмами и обивать порог муниципалитета с одним и тем же вопросом: когда же я смогу заключить в объятия жену и дочь?

Сотрудники муниципалитета не давали мне никаких гарантий. И все же они не остались равнодушными к моей ситуации и, без моего ведома, помогали мне. Вместе с адвокатом центра по приему беженцев они помогли оформить мне вид на жительство. Это произошло благодаря моим первым рассказам. Или, может быть, благодаря Миранде. Она скопировала мои тексты и отослала их моему адвокату. «Раньше в моих снах мчались поезда. Они были причиной многих кошмаров. Теперь в моих снах появились самолеты. Они приземляются, потом взлетают. На них ко мне летят пассажиры. Доставив их, пустые самолеты улетают назад».

Я до сих пор отчетливо помню те чувства, которые испытал, читая письмо о том, что мне наконец дали постоянный вид на жительство.

Моя дочь подросла, и моя жена также изменилась, она уже не была той девушкой, которая спасла меня у американского посольства.

Сначала было невероятно здорово. Мы жили в доме, расположенном у дамбы. Но постепенно я начал замечать, что сложные годы, проведенные в Иране, и мой побег стали для жены очень тяжелым испытанием.

Когда мы жили в Иране, моя политическая деятельность и ее последствия превратили ее жизнь в ад. Она хотела покоя, она хотела семью, но я не мог ей этого дать. Мы медленно отдалялись друг от друга. Мое бегство из страны изменило ситуацию. Теперь, воссоединившись здесь, мы думали, что оставили прошлое позади. Но именно сейчас, в покое полдера, нас настигло это прошлое. Помимо этого, пережитые скитания полностью изменили меня.

Я делал все, чтобы им было приятно находиться дома, но это было непростой задачей. В свое время между нами пролегла трещина, и за период разлуки она лишь увеличилась. Мне хотелось побыть одному, посвятить себя творчеству, иметь собственный круг общения, но после их приезда это стало невозможно. Я должен был работать, при этом еще учиться, и к тому же находить время, чтобы писать. Я стал раздражительным, начал остро реагировать на любую критику со стороны жены и ссориться по пустякам.

Таким она меня раньше не видела. Она заподозрила, что я встречаюсь с другой женщиной. Она спросила меня об этом, но я все отрицал.

Я не мог уйти от жены и ребенка, да и не хотел этого. Я должен был вновь научиться поддерживать равновесие в семье, чтобы иметь возможность заниматься творчеством, и чувствовал, что время утекает сквозь пальцы.

Однажды вечером я шел со станции домой, и несколько раз меня окликнула Миранда. Она ехала позади на велосипеде, но я настолько был погружен в собственные мысли, что не слышал и не видел ее. Все еще сидя на велосипеде, она положила руку мне на плечо:

— Ты о чем задумался?

Я вздрогнул от неожиданности.

— Тебя подвезти?

Да, я хотел сесть на багажник ее велосипеда, но не сделал этого. Это место, позади нее, не было предназначено для меня.

— Я хочу смотреть, как ты будешь ехать на велосипеде, пока дождь не смоет твой силуэт, — сказал я.

Миранда поехала дальше, махнула мне и исчезла за пеленой дождя.

19. Старые товарищи

Вчера ко мне заходили Морад, Фарида и Самад, мы собирались пойти на площадь Дам на митинг против иранского режима.

Всех троих я знал еще с тех пор, как был студентом в Тегеране. Их тогда арестовали, и они не смогли закончить образование. Они бежали из страны на несколько лет раньше меня и, так же как я, случайно оказались в Нидерландах.

Морад получил диплом в Неймегене, теперь он руководит проектами Нидерландских железных дорог. Самад закончил Роттердамский университет имени Эразма и стал кардиохирургом, он пользуется всеобщим уважением и является одним из ведущих специалистов в своей области.

— Ты — иранский лекарь, восстанавливающий разбитые голландские сердца, — шутим мы над ним.

Фарида стала терапевтом, у нее частный врачебный кабинет в Гааге. Я знал ее, когда она еще была студенткой первого курса Тегеранского университета, ее черные волосы восхитительными волнами спадали на плечи.

— Ты стала блондинкой, Фарида, где твои темные локоны, — подтруниваю я над ней.

— Оставила дома у отца, — отвечает она.

Она всегда с энтузиазмом отзывается о своих пациентах:

— Мои больные представляют сто тридцать пять различных культур, и все они говорят по-голландски. Это удивительно, каждый день я узнаю что-то новое. Я многому учусь благодаря этому.

Я испытываю чувство гордости за моих старых товарищей, они знают, что я пишу, и порой я немного рассказываю им об этом. Я не религиозен и не суеверен, но все же боюсь, что мои книги могут растаять в воздухе, если я буду их с кем-нибудь обсуждать.

Я оставил свой дом и могилы родных, не для того чтобы до конца жизни продавать кофе в доме 37 на канале Лаурирграхт.

Я уже рассказывал, что у меня в магазине лежит стопка рукописей и что мне до сих пор не удалось их издать?

Уже на протяжении многих лет я рассылаю их по различным издательствам, но каждый раз получаю один и тот же ответ: «Вы написали интересное произведение, но оно нам не подходит».

Я терпелив, мое время еще придет.

Свои рукописи я храню здесь же, в кладовой, в шкафу между тюками с кофе, и терпеливо жду, так же как ждут мои слова и предложения. Я терпеливо жду, так же как старый персидский шах, который в начале прошлого века посетил Амстердам и написал об этом в дневнике. Я позаимствовал воспоминания этого шаха для одного своего произведения.

Он пишет:

Амстердам — красивый город, там чистые улицы, дома нагромождены друг на друга, словно коробки из-под печенья, кажется, будто город построен детьми. Король Нидерландов болен, у него есть маленькая дочь. Когда он умрет, она станет его наследницей. Если бы такое было возможно у нас, то нашим преемником была бы названа наша дочь Тадж Олсултан.

Мы ехали в каретах по городу. На улицах вдоль проезжей части стояло очень много людей, которые пришли посмотреть на нас. Мы видели много красивых женщин, по-моему, в этой стране нет некрасивых женщин.

Люди еще ни разу не видели перса, уж не говоря о персидском шахе. Они толкались, пытаясь протиснуться поближе к проезжей части, махали нам, а некоторые дамы даже посылали нам воздушные поцелуи. Мы испытывали из-за этого чувство неловкости, но нам было приятно.

Мы остановились в замечательной гостинице на берегу канала, она была очень чистой, и мы там хорошо выспались. Эти голландцы — цивилизованные люди.

20. Мечта

Сегодня целый день идет проливной дождь, в магазине не было почти ни одного клиента. Я пытаюсь описать дождь в письме иранскому товарищу, оставшемуся на родине. Но у меня нет подходящих слов. Поэтому я перевожу на персидский стихотворение Я. К. Блума. Потому что только настоящий нидерландский поэт может описать эту погоду:

Ноябрь пришел, а с ним ненастье,

Вновь осень, ливень день-деньской,

И сердце, что боится грусти,

Сжимает болью и тоской.

Всегда ноябрь,

Всегда боязнь и грусть.

Закончив письмо, я, пользуясь отсутствием клиентов, продолжаю свой рассказ.

Я точно не знаю, сколько прошло времени с того момента, как наша семья воссоединилась, но вскоре мне вновь начали сниться кошмары. Меня больше ничего не радовало, и я стал раздражительным. Писать тоже больше не получалось, у меня болели глаза и голова, я стал агрессивным.

Выяснения отношений дома проходили все более бурно. Я чувствовал, что теряю контроль над собой. Однажды вечером чуть не дошло до драки. Я ушел, хлопнув дверью.

На улице было холодно, лужи подмерзли, я пошел к дамбе. Меня остановили двое полицейских на мотоциклах.

— Что ты тут делаешь среди ночи? — спросил один из них.

— Я гуляю.

— Неподходящее время для прогулок. Иди-ка ты домой, — сказал другой дружелюбно.

— Я не хочу домой, — ответил я.

— Почему?

— Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Своих рук.

— Почему ты боишься своих рук?

Я промолчал. Свет от его карманного фонаря упал мне на лицо. Первый полицейский что-то передал в участок по пейджерной связи. Оказалось, что он попросил прислать полицейскую машину, чтобы доставить меня в пункт Армии спасения.

В большом зале было полно бродяг. Ночь обещала быть холодной, и потому там поставили дополнительные кровати.

Я ночевал там целую неделю.

Казалось, что Армия спасения — это последнее пристанище для таких, как я. Я бесконечно уважаю тех, кто там работает, это достойные люди, они предоставили мне возможность подумать. Я был в состоянии содержать семью, работать, учиться, заниматься творчеством и осмысливать прошлое, мне нужно было только найти иной подход. На седьмой день я уже знал, что мне делать.

Я подал заявление об уходе с работы.

— Почему? — спросил начальник производства. — Если ты останешься, я устрою тебя на лучшую должность.

— Нет, спасибо, мое будущее связано с другим.

Я попрощался с ним и отправился дальше в кабинет американского представителя. Обычно простым сотрудникам нельзя было заходить в руководящий отдел. Если возникала такая необходимость, то проблему нужно было решать с непосредственным начальником. Но я уже больше там не работал.

— Come in! — сказал американец.

Он был моим ровесником и уже однажды сталкивался со мной в отделе производства.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил он по-английски.

Я сообщил ему, что уволился, и сказал:

— Вы бы не могли позволить мне время от времени делать закупки в отделе отбракованной продукции?

— Отбракованной продукции? — спросил он с удивлением.

— У меня есть идея.

— Идея, связанная с отбракованной продукцией?

— Нет, с мечтой о нидерландской литературе.

— What are you talking about? — сказал он с улыбкой.

Я поделился с ним своими планами на будущее.

Американец помог мне осуществить то, что казалось нереальным. По опыту я знал, что во время проверки часть кофейных зерен отбраковывалась. Такой продукт не мог напрямую поступить в широкую продажу. Зачастую с таким кофе все было в порядке, но всегда существовал риск, что его качество было ниже принятых стандартов. В этом случае кофейные зерна попадали на склад «отбракованной продукции» и продавались по заниженной цене частным поставщикам.

У меня на родине подобные товары мелкие торговцы сбывали в сельской местности. В Нидерландах такие продукты попадают на рынки. Там можно купить в полцены шампуни, мыло, духи и зубную пасту известных марок.

Так было и с кофе. Я знал, что с ним все в порядке. Кофейные зерна, получавшие при обжарке чуть более темный оттенок, придавали особый аромат и делали напиток вкуснее и насыщеннее, чем обычно. Критерии отбора соответствовали американским стандартам. У американцев свои требования к кофе, в который они добавляют много карамели, шоколада и сахара, так что от оригинального вкуса ничего не остается.

Отбракованные кофейные зерна я продавал по очень низкой цене арабам, туркам и моим соотечественникам, которые владели ресторанами в Германии.

Я приобрел подержанный фургончик и стал поставщиком кофе.

Я уже не раз говорил и еще раз повторюсь: я люблю жизнь и верю, что жизнь любит меня.

Мои дела пошли в гору, и так как я, в отличие от других поставщиков, имел четкое представление о качестве, то всегда закупал самый лучший отбракованный кофе.

Через несколько лет я завоевал иммигрантский рынок в немецких городах. И даже захватил его часть в Нидерландах.

Спустя семь лет я сумел купить это маленькое здание по адресу Лаурирграхт, 37, на первом этаже которого находится мой магазин, над ним живем мы с женой и дочерью.

В Торговой палате я официально зарегистрирован как поставщик кофе, но не Торговой палате решать, кем мне быть.

Я — писатель! Это моя работа.

Я бы не смог вынести того, что мои товарищи погибли за свои идеалы и лежат в могилах, а я здесь преспокойно торгую отбракованным кофе. Эта работа не стоит того, чтобы ради нее покинуть родной дом. Что скажут мужчины из моего рода, если услышат подобное?

Их отпрыск, сын того самого плотника, который не допускал, чтобы даже голос Америки проникал из радиоприемника в мастерскую, торгует отбракованным американским кофе?

Я бы положил голову на этот прилавок и умер, будь это так — в прошлом или сейчас.

Я годами держался за мечту. Этому научил меня дядя Джалель. Я хотел, чтобы она стала реальностью.

Придет день, когда я устрою маленький праздник в магазине по случаю выхода моей первой нидерландской книги.

Я представляю это так: королева выходит из автомобиля. На ней необычная шляпа. С букетом разноцветных тюльпанов она чинно следует к моему зданию. Я стою на пороге вместе с женой и дочерью и слегка склоняю голову. Ее Величество протягивает мне букет и говорит: «Я прочла вашу книгу».

После этого остальные мои книги публикуются одна за другой.

У меня есть еще одна честолюбивая мечта.

Никто, кроме ворона, о ней не знает.

Я вынужден ненадолго с вами проститься; мне нужно на кофейную биржу.

Сегодня вечером я расскажу вам, что я задумал.

Когда вернусь.

Америка, 2010

В «Вороне» я процитировал важнейшие тексты нидерландской литературы. Порой я опускал в них несколько слов, а иногда — добавлял. Таким образом, я поместил эти цитаты, как красивые камни, в свой рассказ.

Content

Абдола Кадер Ворон

Кадер Абдола Ворон Повесть

1. Магазин

2. Портрет

3. Воображение

4. Несерьезные книги

5. Исфахан

6. Курдистан

7. Американцы

8. Война

9. Кабинет Ленина

10. Скитания

11. Кошмары

12. Порядок в хаосе

13. Фарс о корове

14. Большая нидерландская кровать

15. «Busselinck & Waterman»

16. Принсенграхт, 263

17. Кофе

18. Дорога

19. Старые товарищи

20. Мечта