Виланд

Сергей Петренко

Страничка автора: http://samlib.ru/p/petrenko_s_s/

В Виланде Тёмном — зима... зима... зима.

Голубые тени деревьев в оранжевом свете вечернем

Ложатся на снег, как забытые, кем-то кому-то

Подаренные письмена.

Они вот-вот исчезнут, и над белым простором,

Над тёмной лесною страною поднимется

Тревожная, будто туго натянутый сон,

Луна.

Виланд Вечерний. Скрипят по морозу шаги.

Далёкий стук топора. Звонкий цокот ветвей.

Пар из распахнутой двери.

Протянулись в небо дымы.

Оранжевый запад. Чистый, как детский сон.

Санки мои — из самой лёгкой берёзы.

Старой яблони ветка — в спинке.

Красиво изогнулась она.

Полозья железного дуба —

Слышишь, свистят!

В Виланде реки уснули. Полыньи черны.

* * *

Я проснулся от грозы. Она вымыла лес. Дубовые листья были удивительно блестящие и тугие. Когда я выбежал на Южную Ветку, они блестели, как лакированные.

Тучи рвутся и летят почему-то в разные стороны. Будто кто-то сдувает их сверху, будто хочет получше рассмотреть Лес. Солнце вспыхивает внезапно.

Я сходил за волшебным Кристаллом и тоже стал смотреть на Лес.

К востоку от моего Дуба тянется длинная Прогалина. Её обживают молоденькие берёзки и осинки, тоненькие и светлые.

За Прогалиной берёт начало Овраг.

Но вот я поворачиваюсь и направляю Кристалл на запад.

Там, за ручьём с мостиком из девяти длинных жердей есть холм. У холма, на поляне раскинул ветви огромный Ясень. Димкин Ясень.

Видимость в Кристалле сегодня очень хорошая. Я отлично различаю каждую трещинку, каждую шершавинку на коре древнего старикана. Надо же, колдовской прибор тоже от погоды зависит!

Навожу Кристалл на дверку в дупле. Переключаю Кристалл в режим слежения — теперь, как бы я ни вертелся, Кристалл не потеряет из виду дупло и дверь.

Дверь заперта. Димка сегодня ещё не показывался наружу, я могу это определить по своим, особым приметам. Никто не знает, но я так часто наблюдал (ну ладно, подглядывал, подумаешь!) за Димкой, что иногда у меня возникает иллюзия, будто я знаком с ним очень давно и каждый день хожу к нему в гости.

Это моя тайна, я никому её не расскажу!

Дверка дупла еле заметно дрогнула. Распахнулась. Высунулась Димкина взлохмаченная голова. Он опёрся ладонями о порожек, повертел головою... Увидел большую каплю-дождинку на листке, улыбнулся, осторожно поднёс листок к губам.

Я засмеялся — Димка был сейчас такой смешной!

Он поднял лицо, я увидел его глаза — близко-близко! На секунду мне показалось, будто он знает, что я его вижу — так весело и хитро посмотрел Димка прямо на меня! Но этого, конечно, не могло быть. Никто в Лесу не знает про мой Кристалл. Такие вещи — большая редкость. Я купил его за огромные деньги — сто лимонов и сто апельсинов, да и то — мне повезло.

Поэтому я улыбнулся, довольный собой и утренним Лесом — и выключил Кристалл.

В такое чистое утро появляются необыкновенные идеи, и иногда это совсем сумасшедшие идеи, а иногда — просто очень интересные мысли, которые в другой раз могли бы промелькнуть незамеченными возле самого носа.

Спрятав Кристалл, я ещё разок посмотрел на Лес просто так. Мне почудилось, будто на севере, в синеватой дымке, виднеется вершина Айри-Гарас, Скала Снов... Впрочем, говорят, она так далеко, что видение было, скорее, создано моею фантазией и воодушевлением ясного утра.

Люк в Южной был открыт, я нырнул в полутьму, сухую, с чуть терпким ароматом древесных соков.

Южная Ветка — ужасно длинная. Я не могу в ней просто идти — я мчусь, сломя голову, я раскидываю руки и, наверное, что-то кричу. Встречные Мохи, вытаращив глаза, жмутся к стене — вот перепугались!

У Овальной двери сидит Башмачник. Он всегда там сидит. Дело в том, что на Лестницах у многих теряются башмаки. У горбатого Башмачника всегда есть работа. А ещё — он много чего знает. В смысле, новостей. Это, как бы, входит в плату за обувку. И тот, кто поднимается наверх, и кто спускается вниз, — пока Башмачник подбирает им сандалии или сапожки по размеру, починяет: подбивает, прошивает, — охотно делятся новостями. Башмачник почти никогда не поднимает на подошедшего глаз — ему горб мешает разгибаться, и к тому же, белесые, будто бельмастые его глаза плохо видят на расстоянии большем вытянутой руки. Но на слух он определяет очень многое.

Сейчас даже Башмачник удивлённо пытается распрямить спину — редко так бегают в Южной Ветке.

— Привет, дядька Шмачбак! — кричу я. Он редкозубо ухмыляется — мало кто роняет столько сандалет, как я. — Подъёмник свободен?

— Только что кончил скрипеть, сударь...

— Ага-га!.. Здорово! — Я дёргаю за шнурок звонка, толкаю Овальную дверь. Входы в Малые Ветки делают круглыми, только двери в Большие (или, соответственно, выходы из них в Ствол) — всегда овальные. Чтобы не перепутать и ненароком не свалиться в бездонную глубину Ствола.

За дверью — небольшая площадочка с перильцами, лестница, вьющаяся по внутренней стороне Дерева. И верёвки с подъёмником. Подъёмник — дорогое удовольствие, потому обыкновенный народ — лесовики, гномы, но́ры и мо́хи, прельники, коряжники, паутинные старички, стуканцы и Бродяги — чаще всего карабкаются по лестницам.

Не успел я сосчитать, сколько новых алых колпачков выставил на продажу Скрипан Гнук, ворчливый портной из Северной Ветки, как подъёмник был подан. Лихо!

— Здоро́во, Светка! — завопил я, задравши лицо кверху. — Прямо моментально... Давай к Сломанной Ветке!

В дереве, в Стволе, слышимость отличная. То есть, внизу, в комле, очень хорошо слышно, что творится в верхушке Ствола. А вот ближе к Кроне — там скрипы разные, ветер... но Светка меня услышала — побежало по стенкам горошком-эхом её цокающее хихиканье. Это она не в насмешку, а просто от хорошего настроения. У белки Светки, нашей подъёмщицы на колесе, оно почти всегда хорошее...

В Сломанной Ветке жил Дед Пнюк. Про которого все знали, что он колдун. Но вслух его так не называют — не любит он. Дед Пнюк — и всё.

Непростой это был тип. Не то хитрый, не то мудрый. Когда-то он жил в Горелой Сосне — пока та совсем не рухнула однажды в бурю.

В нашем Дубе главным считается древнюк Дох, которого за глаза кличут: Дубец. Крепкий он, широкий, любит, когда ему почёт оказывают. Но с тех пор, как Дед Пнюк в Дубе поселился, говорят, народ со всякими своими насущными надобностями больше к колдуну ходит.

Когда я заявился к нему в гости, Пнюк был не один. Он восседал на широком сосновом кругляше, верхняя сторона которого была стёрта под форму Пнюкова зада; длинными, костлявыми лапами колдун то упирался в пол, то чесал ими впалую грудь — вообще, он в этой позе изрядно смахивал на престарелого, отощавшего орангутана.

В углу Пнюкова обиталища копошился ещё один субъект. Им оказался молодой лешонок. Увидев меня, Пнюк изобразил на своей морде довольную и широкую ухмылку, и замахал одной лапой, приглашая садиться.

— К полудню... ветер поднимется, — скрипуче объявил он. — А так — погода приличная... С чем пришли-с?

Я сделал "выразительные" глаза, покосившись на лешонка. Пнюк радостно закудахтал.

— Говорите при нём всё, сударь! Этого я взял в услужение. А у меня работники знают, что им слышать положено, а что — нет.

Я недоумённо помолчал. Лешего — в услужение?! Чересчур безалаберный народ, и не то чтоб с мозгами туго — просто у них свои понятия. Леший, к примеру, не держит слово — не потому, что он злой или лгун, но всё, что он делал в прошлом, для него ничего не значит. Так же, как и то, что случится в будущем. А ещё — лешие не умеют бояться за себя — и этим запросто собьют с толку любого, кто рассчитывает их испугать.

Впрочем, пусть лешонок будет Пнюковой заботой. Обещает, что тайна не покинет его жилища — пеняй на себя!

— Я, вот чего, уважаемый Пнюк... Мне бы пробраться на ту сторону ручья...

— Ручья? — Колдун почесал затылок — сперва одной пятернёй, потом — видно, всерьёз задумавшись — обеими. — Какого?

— Сами знаете, какого. Прозрачного. И мне надо туда быстро, и чтоб никто не узнал.

Крепко Пнюк задумался... Я решил уже — будет молчать, покуда мне самому не надоест дожидаться его ответа — вдруг блеснули белками глаза...

— Допустим, доставить вас туда можно — почему бы и нет, экая забота, и не то ещё делали... А вы-то, сударь, как посмотрите, ежели на той стороне что-нибудь такое случится... такое, знаете, ведь, если позволите сказать, ужас, что может быть у нас тут, ежели у вас там что-то не так...

— Может, будет, может, обойдётся. Только я, уважаемый Пнюк, уже всё решил. Так что, лучше, если это дело кто-то знающий поможет обставить.

— А-а-а... ну, тогда что ж? Тогда... вы, сударь, подземца Глюка знаете?

— Который... Который в самом Низу, который гнилушками торгует?

— Ну, гнилушками там, ещё кой чем... Так вот, подходите-ка аккурат к полуночи к его норе. Я ему сообщу, он всё и устроит.

— А пораньше нельзя?

— А пораньше тайны не получится. Никак...

— Да ведь разве в полночь мало народу по Корням шатается? Они же...

— А ежели кто из Нижних спросит по пути — скажете честно — иду, мол, к Глюку, за порошком от древоточца... Только к Норе его спускайтесь по лестницам, подъёмник не тревожьте. Ни к чему Светке нашей про вас знать — болтунья она, всё раззвонит.

Мне было всё равно, ведь вниз спускаться — не наверх пыхтеть. Только проворчал для порядка:

— С её-то беличьей памятью...

Когда решаешься на какой-нибудь неожиданный для себя самого поступок, появляется такое чувство, будто всё вокруг стало немного свежее и шире. Это здорово.

Договорившись с Пнюком, я отправился завтракать. Я довольно долго готовился, собирал обстоятельно только те вещи, которых заслуживало именно это, удивительно необычное утро. Был, впрочем, уже полдень. Я придирчиво отнёсся и к выбору дневных занятий — ничто не имело права испортить этот особенный день.

Гномские полукопчёные колбаски — знаете, такие тоненькие, длинные, сала в них совсем немного, но они оказываются изумительно сочными, когда их поджариваешь с яичницей... Потом я выпил земляничного чаю, и мне захотелось посмотреть в Кристалл.

Я не настраивал его, он сам!.. Я прыснул, прижав ладони к щекам — до того забавно было видеть... Димка чистил картошку! На маленькой глиняной площадке перед Димкиным дуплом горел костерок, булькала вода в котелке, лежали две, довольно аппетитные и уже почищенные и выпотрошенные рыбки. Сазанята, насколько я мог судить... Глядя на то, как забавно и неумело Димка выковыривает глазки у картофелин, высунув от старательности язык, трудно было поверить, что рыбу он чистил сам.

Димка был не один. Он то и дело вскидывал лицо кверху и что-то говорил, улыбался, смешно сдувал с голых локтей надоедливых мух. С кем он разговаривал, я не видел, а перенастраивать Кристалл было неохота.

Одна особенно большая картофелина выскользнула из Димкиных ладошек, упала в ведёрко, обрызгав Димку. Димка фыркнул, замотал головой...

Затем я отправился погулять на Развилку. На солнцепёке становилось жарко, поэтому многие мамы с детёнышами в этот час собрались на Развилке. Большие Качели были заняты, к ним образовалась очередь, несмотря на то, что многие с удовольствием качались по двое, по трое, и даже целой гурьбой. Десятка два малышей возились в Удобном Уголке перед Дуплом. Было так славно! Даже странно, почему это мне раньше казалось, что Развилка — слишком шумное место?!

Я хотел покачаться на Больших Качелях, но в очередь становиться было неинтересно, а без очереди лезть — вообще противно. Но ничто не могло испортить моего настроения... Я уселся у входа в подъёмник, и скоро оттуда выглянула Светка и подмигнула мне.

Веселье закипало! Спустились по верёвочным лесенкам Щипунки — со свистульками и в башмаках-дроботопах. Из Поддуба вытащили бочку с пивом. Толстенькие Щипунки сгрудились вокруг бочки, стуча кружками о её бока. Кто-то сказал, что вот-вот на Развилку явится сам Сыч, но я не очень поверил — я видел его однажды, господин Сыч стал таким толстым, что летает с трудом, и четверо молодых неясытей сопровождают его всякий раз, когда тому вздумается перебраться с ветки на ветки... К тому же, до ночи было ещё далеко, а я не мог представить себе дело, которое могло заставить Сыча покинуть свои Хоромы белым днём.

Было бы хорошо, появись сейчас на Развилке Сыч — интересно, всё-таки...

У самого входа в Дупло о чём-то спорили двое Бродяг — в плащах, коричневокожие, с выгоревшими волосами и светлыми глазами. Я стал прислушиваться, но сквозь общий гам ничего не разобрал — зато упустил момент, когда на Развилке началась паника.

Расхватали малышей с Удобного Уголка — тащили их к Дуплу, к дверям в Ветви. Впрочем, разбегались не все — кое-кто с любопытством озирался по сторонам, Бродяги замолчали и тоже посмотрели наверх.

— Осиное гнездо разбилось! — крикнули у меня почти над ухом. Громко плакали двое ребят на Качелях, которые почему-то никак не останавливались...

...Когда из подъёмника появился сам древнюк, от беспорядка осталась одна только насторожённая тишь. Древнюк Дох и двое лесовиков помладше прошествовали на середину Развилки.

— Ну, и чего это тут стряслось?

Доха обступили, стали объяснять наперебой. А я ушёл — чудной какой-то переполох... будто пошутил кто-то. На как зло и умело пошутил! Так всех растревожил в самый беззаботный час. Неужели какого-то слуха оказалось достаточно, чтоб всполошить кучу народа в самой уютной части нашего, мирного, в общем-то, Дерева?..

Замечательно попить кваску, воротившись в прохладную каморку с полуденного пекла! Ставни закрыты, тишь, только слышно, как похрустывает Ветка — звук этот еле уловим, его и не замечаешь обыкновенно, настолько с ним свыкся; вот когда его нет — сразу тревожно, чего-то не хватает. А так — будто тик-потикивают где-то за стенками старые-старинные часы...

Растянулся на лежанке и продрых до позднего вечера. Распахнул оконце — струя прохладного воздуха смахнула дремотную одурь, вспомнилось — мешкать нельзя. Сколько там до полуночи?

— Эй, Безумная, который час?!

Она не ответила — наверно, улетела далеко. Безумная — моя соседка, обыкновенно она висит, запахнувшись в свои крылья, на ветке неподалёку. Безумной её прозвали за то, что она не боится Охотников Сов. А те Безумную почему-то не трогают. Я на этот счёт слышал забавную историю, но не стоит сейчас из-за неё отвлекаться...

Кто-то негромко откашлялся, скрытый тьмой и замершей листвой — и сипло выговорил:

— Десять с четвертью.

— Благодарствую!

Время ещё есть, но его уже мало. Только-только кое-как перекусить перед дорогой и — вниз, по Лестницам...

Какая уж тут тайна! Ночью народу по нашему Дереву шатается — даже, кажется, больше, чем днём. Правда, это только кажется, потому как тени на Лестницах мечутся, скользят вслед за своими хозяевами, тьма скрадывает дальние углы, светляки, фонари и фонарики мелькают, зажатые в руках. Ветер над Дубом не шумит, Дерево не поскрипывает, оно, замерев, отдыхает, поэтому всё топанье и шарканье вдесятеро громче.

По ночам через Дуб пробираются всякие тёмные типы. Все они какие-то сгорбленные, скрюченные, шмыгливые, и фонариков-то у них, у большей части, при себе нет — вернее, есть, но они лежат незажжённые в торбах. Самое удивительное — я и породу этих бродяг определить не могу — кто они? Откуда идут? Чего им надо? Жителей Дуба они всячески избегают и безобразий никаких не чинят — да и попробовали бы только!..

Подъёмник замер где-то высоко во тьме. Светка дрыхнет. Ночью её редко тревожат, кому надо топают ножками.

Спускался я, сперва диковато зыркая по сторонам. Вот-вот кто-нибудь знакомый глаза вылупит — чего это, мол, нашего Альва по ночам нелёгкая носит?!..

А потом понял — хитрый Пнюк опять прав! Никто меня в упор не видит, никому дела нет. Мало у меня среди ночных жителей знакомых, добропорядочные соседи в постельках почивают. А если уж идёшь ты куда-то — значит, дело у тебя есть, и любопытствовать негоже — главное, чтоб покой и порядок соблюдён был.

Надо было почаще ночные прогулки устраивать. Интересно всё-таки ночью. Всё по-другому. И в сон не тянет. Впереди меня шлёпала по ступеням мягкими лапами компания мо́хов. Обсуждали промеж собою падение осиного гнёзда. Один, совершенно седой, хотя и крепкий на вид, мох рассказывал, что осы, озверев, чуть было не покусали самого Дубца, но их умудрились отогнать Вонючим Дымищем. Те, что не вконец очумели от дыма, полетели со зла грабить Хранилище. Сторож, немой нор Хрыч еле ноги унёс. Осы сожрали трёхмесячный запас Повидла, приготовленного для Большого осеннего Пира, праздника, что во всех Деревьях справляют в конце сентября. Теперь Повидла может не хватить, нужно будет озаботиться прикупить заблаговременно.

Дорога в Корнища длинна. Но время летело легко, как крылатое семечко с клёна. Несколько раз вверх мимо меня бесшумно проносились мыши с седоками на спинах. От взмахов их чёрных крыл у меня волосы на голове ерошились, и казалось, будто чьи-то невидимые, мягкие ладони выплёскиваются из темноты и, проказничая, касаются меня, и снова исчезают.

Когда я был уже в самом Низу, у входов в Корнища, распахнулась какая-то дверь, и сиплый голос возвестил:

— Полчаса до полуночи!

Я чуть-чуть опережал назначенное время — до норы Глюка минут десять ходьбы, не больше. Я решил подождать здесь, отодвинулся в сумрак, устроился поудобнее на отполированном сотнями седалищ наросте — а может, то был просто причудливо изогнувшийся корень... И не удержался, опять достал Кристалл.

Светила яркая луна. Светились листья, чуть заметно колышась, казалось, будто лучатся они своим, внутренним светом, источая медовое сияние. Чудилось — я вижу, как струится между листвою лёгкий, ночной ветер, может быть, просто воздух тёплый поднимается от согретой дневными лучами земли. В воздухе — словно мелкие, мельчайшие искорки растворены, и когда он движется — как будто текут во́ды медленной, чудесной реки.

Тени ужимаются, никнут, льнут к ветвям, прячутся в трещинки, бороздки коры...

Тени, как бабочки-невидимки, мелькают над бледным, словно у заснувшего зачарованным сном принца, Димкиным лицом. Губы у Димки чуть приоткрыты, и мне кажется, будто я слышу, как он дышит. Дрожит в скользящем мимо воздухе прядка волос над виском.

Я сдвинул Кристалл. Ничего не понимаю — он что, спит снаружи, прямо на ветке?! А если упадёт?!..

Я передвигаю Кристалл... Вот его ладонь — пальцы что-то сжимают... Что? Прозрачный камешек? Тоже Кристалл?.. Ой, не может быть! Неужели, он тоже мог меня видеть?!

Я, смешавшись, застыл над Кристаллом, не в силах отвести взгляд...

Очнулся я оттого, что кто-то тронул меня за плечо...

С Глюком мне раньше встречаться не доводилось, но я хорошо представлял его по описаниям. Был он похож на квёлого дождевого червяка, насаженного на рыболовный крючок. Он и согнулся почти втрое, и мокрым шёпотом проплямкал мне в ухо:

— Ходите, сударь, за мною. Не здесь сидеть. Не здорово...

Я сообразил, что, наверно, прозевал условленный час, и Глюк сам выполз из своей норы... да откуда он узнал, что я к нему пойду?! Неужели, Пнюк предупредил?

Мы нырнули во мрак Корнищ. Огни здесь едва брезжили, совсем редкие, зато чёрных дыр всяких нор и норок было ужас как густо — и в каждой будто затаился кто-то, прислушивающийся и выглядывающий...

Но, наверно, мне это только мерещилось, потому что редкие путники, встречавшиеся нам в Корнищах, не видели нас в упор. Не иначе, Глюк отводил им глаза. Он семенил впереди, и теперь, осевший, больше походил на живой мешок с мукой. В Корнищах становилось всё тише... нет, словно затопляла меня какая-то глухота. И сквозь эту глухоту пробивался один звук — то ли плеск, то ли смех, то ли шелест. Мы опускались ниже и ниже. Огни совсем пропали, но дорогу я каким-то чудом различал. Вдруг Глюк стал. Я едва не ткнулся в его студенистое тулово.

— Водичка...

У ног обнаружился ручей. Глюк перегнулся пополам, исчез... Я чуть не вскрикнул от неожиданного его фокуса — но он так же внезапно возник — в трёх шагах от меня. С лодкой.

— Ложитесь, сударь, в плывач.

— И что дальше?

— Водичка унесёт... Вот-вот Пропавший Час наступит. Никто вас не увидит. В Пропавший Час Мосты появляются... — Он бормотал ещё что-то, но совсем уже невнятное — качался, будто пьяный, и я почувствовал, что помощь его на этом закончилась, и больше я от Глюка ничего не добьюсь.

Лодка оказалась хорошая, остойчивая, большая — я-то к лодкам, и вообще, к плаванью не очень-то привычный, и посматривал на неё с сомнением — но вот поплыла она, и Глюк пропал в кромешной тьме, и берегов не было видно, течение казалось быстрым, но ровным, без всяких там камней, бурунов, порогов. Скользит лодка, невидимая, по подземной реке, и куда меня вынесет — даже гадать бесполезно. Я сперва сидел на скамье, вцепившись руками в борта, потом расслабился, понял, что Глюк правильно сказал — в лодке лучше лежать. Но если сон сморит — не проплыву ли мимо нужного мне места? Подземная речка наверняка вырвется где-нибудь на поверхность и... повстречается с Ручьём. С тем самым Ручьём...

Как же мне узнать, когда придёт пора причаливать? Почему я не расспросил Пнюка поподробнее?! Ах, да, там был этот лешонок, а мне очень не хотелось при нём выбалтывать свои планы, и я постарался поскорее уйти. Дурень!..

Ладно, рассудил я, Ручей от Дуба всё равно не близко. Вряд ли подземная река донесёт мою лодку туда раньше, чем наступит утро. Да и Глюк говорил: ложитесь, мол... И я так и сделал. Ухом прислонился к борту — вода бьётся о борт, будто сердце её стучит... И ещё шелестит тихонько. Что-то мне это напоминает... только что? Словно было уже так, и не однажды — чуть качалась подо мною жестковатая лежанка, что-то постукивало внизу, и добродушно шумел огромный ветер снаружи, дрожали, будто отражения звёзд в воде, мириады огоньков, разлившиеся беспокойным, таинственным океаном по обе стороны от несущегося вперёд... лодки?..

Ой, всё-таки заснул! Ну, ничего не случилось. Странное такое ощущение — голова будто чуть прояснилась, зато всё, что вокруг — как бы затуманилось (хотя, можно ли так говорить о том, чего всё равно не видно — темнота как была, так и есть — кромешная), затуманилось... и оцепенело. Ещё колдовство какое-то? Что там Глюк бормотал о Пропавшем Часе? Не слышал раньше про такой. Зато в памяти всплывает чуть-чуть другое: "Тайный Час". Но и это — хоть лбом о корягу — не помню, из какой байки. Легенд по нашему Дубу немало ходит, есть среди них и такие, что, ежели уши развесить, их и оттоптать могут, уши эти. Вот недавно довелось услышать, что, будто бы, гостили у Древлюка странники из дальних краёв, и рассказывали, будто на Востоке Лес наш делается настолько глухим, что деревья стоят, плотно сцепив верхушки, и света вглубь вовсе не пропускают, так что обитатели Леса живут там, в вечной полутьме, солнца и звёзд не зная, глазищи у них сделались преогромными и даже сами светятся. И бродят там, рассказывают, меж деревьями жуткие существа, на которых управы нет никакой, потому что появляются и исчезают они бесшумно, могут пролезть в щелку, затаиться в глухом углу и напасть — а нападают они почти всегда сзади, хотя обликом они, рассказывают, так страшны, что могли бы одним видом своим несчастных жертв в оцепенение вводить.

Бывали странники и на Севере — Лес там карабкается в горы, теряется в глубоких и мрачных ущельях. Ледяные ветры воют и по ночам, будто злые великаны тоскливо и протяжно перекликаются с вершин скал — скалы эти такие древние, что древнее даже Леса, но куда труднее разобрать их мысли, и случайно забредшему путнику кажется, словно неприступные громады их презрительно и холодно взирают на весь прочий мир. Рассказывают также, что даже неприступность их обманчива, ибо вдоль и поперёк, от вершин и до самых глубинных корней, уходящих в огненное чрево земли, изрыты они норами, громадные пещеры таят подземные города, а существа, обитающие там, столь загадочны и непохожи на всех прочих, что несведущему жителю Леса, скорее всего, и не заметить их, не понять, живые то твари или какой-нибудь выступ скалы.

А самые дивные чудеса начинаются на Западе. Великая равнина, которую с незапамятных пор занимает наш Лес, там делается словно бы ещё просторней, деревья вырастают ещё выше, совсем уж подпирая небеса, а стоят они реже, и отовсюду к широким рекам сбегают чистые и звонкие ручьи, и света столько, что он словно сгущается в воздухе в лазурные ступени, по которым можно всходить в небо — а иные так и делают, ибо парит там над Лесом множество воздушных замков, и невесомо-хрустальные мосты то и дело вспыхивают и сверкают меж ними, а ветры носятся взад-вперёд, играя и шаля, точно юные зверьки на солнечных полянах.

А ещё дальше реки и небеса словно сливаются в бескрайнем, дышащем, пронизанном светом и пропитанном тьмой просторе, который называется Океан...

...Уносили меня грёзы в горячее, стремительное от полётов утро, я летал там под самым небом, и летел всё дальше, Океан качался и пел, и Солнце было всё ярче, всё горячее — но я не боялся его, потому что пламя его было добрым, и отдыхать, забывшись на солнечных лучах, было так же приятно, как окунаться в тёплые воды Океана...

— Лети! Дыши! Дыши мною! — казалось, этот голос, чистый, светлый, звонкий ещё поёт во мне и здесь, в глухой подземной тьме. Этот голос... чудесный голос, я вздрагиваю от него, словно сто миллионов водопадов счастья обрушивают на меня свои потоки... Кто-то был со мною там, летел совсем близко, так, что я мог коснуться его рукой... Он пел мне, звал меня, и мне кажется, я отдал бы всё, чтобы увидеть его снова, вернуться в тот горячий, сияющий полёт...

...Сколько-то раз я уже так забывался? Узы всё сильней, я подняться силился, чтобы плыть сидя — но нет, не смог — тело не слушалось меня. Хоть бы искорка света взблеснула в темноте — ничего, ни зги... И река, казалось, несёт меня всё стремительней, а слышать я её уже не слышу. Спать — не сплю — или что-то со слухом моим стало, может, чары какие напали?! Жутковато мне сделалось, а поделать ничего не могу. Лодка летит всё быстрей и быстрей, мне шевельнуться невозможно — вот-вот ухнет река, и я с нею, в бездонную пропасть, в тартарары...

И — вот оно, падение! Кровь в жилах остановилась, из груди рвётся вопль — но я знаю, что и закричать-то не смогу. С бешеным усилием продираюсь, словно сквозь паутину гигантского паука, наружу, паутина рвётся со страшным шумом и бьёт меня по глазам слепящим светом!..

Ух!..

Как славно-то! Ничего не случилось, лодка тихо скользит, и я, счастливый, ощупываю её борта, себя — чтобы удостовериться, что я сам себе не померещился, и дышу, дышу, дышу жадно, полной грудью.

...И вдруг различаю берег!

Ни огней никаких, ни луны, ни звёзд — ничего нету. А видно, как колышется тёмная гладь воды, серой полосою проплывают мимо прибрежные отмели, а за ними — уже не разобрать, то ли косогор высится, то ли лес встал стеною...

Лес? Может, река меня на поверхность земли успела вынести?

Пристать бы к берегу, да посмотреть, что за место... А почему бы и нет? Начал я лодку обшаривать в поисках весла или шеста хотя бы. Но ничего найти не мог. Заволновался я — как же так, выходит, лодка моя совсем неуправляема?! Может, я выронил весло это? Вот влип...

И до того в голове моей сумбурно сделалось, что я борта лодки снаружи ощупал — вдруг, прицеплено там что?

И не знаю — качнуло лодку, или я, одурев, совсем утратил осторожность — выкувыркнулся в воду без звука, даже не вполне осознал в первые мгновения, что произошло. Лодка, однако, осталась на плаву, и я очень удачно, падая, не потерял её, вцепился рукою в борт. Втянул судорожно ртом воздух, будто думал, что тонуть начну сей же миг — но потом быстро опомнился, приказал себе рот зря не разевать, а то, воды наглотавшись, и в луже утонуть недолго.

Обернулся я — а берег совсем близко. Течение реки, казалось, совсем замерло. Всё сделалось неподвижным, и я чуть расслабился, погрузился в воду по самый подбородок. Есть! Берег под ногами есть!

Я боялся, что будет холодно и неуютно — берег пустой, а я весь мокрый. Плыть дальше я не мог. Это было одно из тех, странных знаний, объяснить которые почти невозможно. Именно потому, что можно придумать тысячу объяснений, но главное и настоящее так и останется где-то за полосой тумана.

Я лёг на песок, и показалось, будто он тёплый. Он согревал меня не только снизу, а всего. Я лежал на животе, а сумка с Кристаллом давила мне в бок, но я долго не отодвигал её, чувствуя благодарность, что Кристалл со мной.

Сперва мне казалось, что я усну. Мне было хорошо так лежать, но мысли оставались ясными. Тогда я вытащил Кристалл. Я подумал, что минутку посмотрю на Димку, а потом попробую определить, где я сам очутился.

Кристалл привычно засветился, я пододвинул его очень близко к лицу, он почти касался моей щеки. Я ждал, но в глубине Кристалла было темно, и я не мог этого понять, потому что Кристалл прежде показывал даже скрытые в подземельях клады... Я рассердился и чуть-чуть испугался. Сжимая Кристалл в ладони, я прямо чувствовал, как вхожу в него весь, всё глубже и глубже... и, наконец, что-то появилось — золотисто-серые очертания... я сперва не мог понять, что это? Пока не сдвинул изображение чуть в сторону. Оказалось — самая обыкновенная чашка. Картинка была такою, словно её освещал слабый-слабый свет луны. Я с облегчением выдохнул — дальше я увидел Димкину ладонь и спутавшиеся пряди волос. Кристалл как будто не хотел показывать его лицо, скользил мимо... Такого ещё не бывало, что за фокусы!? Я забеспокоился всерьёз и очень жёстко захотел увидеть Димкины глаза. Кристалл подчинился. Димкино лицо (он спал, конечно), надвинулось на меня, но картинка не замерла — я сам, будто соскользнув с обледенелой ветки, стал падать в неё...

...Через тьму. Тьма была короткой, я не успел испугаться очень сильно...

Вспыхнули яркие, зелёные и золотые — а потом и лазурные — краски. Я хотел зажмуриться, но то ли не сумел, то ли свет проникал в меня не через глаза... Яркий свет не слепил, как случается, если смотришь глазами, и жмуриться было совсем не обязательно.

Потом я увидел деревья...

Можно не догадаться, что это деревья — они были до смешного крошечные, я мог их стволы обхватывать руками!!

Какое странное место! Я бы решил, что оно мне не нравится, если бы не удивительные, сияющее белые цветки на деревьях, на иных — так много, что кажется, будто на землю опустились облака, залитые солнцем, из тех, самых высоких, ослепительно свежих, сотканных из самых прозрачных капелек и самого чистого света, ни разу не касавшегося земли...

* * *

Я заблудился. И мой Кристалл ничего не показывает. И пошёл дождь. А в камышах бродит что-то тёмное. Может, медведь. Или ведьма.

Когда я вышел на берег, я думал, что попаду снова в лес. Но берег превратился в топь. Вокруг не было ничего, кроме камышей, воды и кочек. Время от времени я останавливался и вслушивался. Пока идёшь, грязь под ногами чавкает, прошлогодние стебли травы хрустят, а собственное пыхтение кажется кровожадным дыхание какого-то чудовища, крадущегося в тумане. Но стоит замереть — и все звуки исчезают. Зато жуть никуда не девается. Она стягивается отовсюду...

Запах дыма. Я обрадовался и завертел головой, но так и не определил, откуда его принесло.

Повелитель всех болотных троллей, утопленников и чертей! Клянусь, если до сумерек выберусь на сухой берег, я... полюблю это болото почти так же сильно, как Лес!

И зашагал наугад, и увидел костёр. Правда, это ещё не был желанный конец топей, но у костра сидел знакомый Хмарь, бродяга, он пожирал рыбу, кидая обугленных карасиков с головой и хвостом в широкий рот, быстро их проталкивая в глотку длинным, суставчатым пальцем.

Заметив меня, он удивлённо смигнул, перестал есть и как-то испуганно подвинулся на самый краешек перевёрнутой лодки. Потом вгляделся пристальней и кивнул.

— Я помню тебя. Только где... Уж не грабишь ли ты могильники в Приречьях?

Я решил ничего не отвечать на такой странный вопрос.

— Лучше скажи, в какой стороне лес?

— Лес?! — Он закатил глаза. — Лес! Здесь на много вёрст вокруг нет никакого леса. Что ты говоришь!

— Пусть так. — Сделалось как-то не по себе, но виду я постарался не подавать. — Ведь где-то же он есть.

— Да. Где-то очень далеко. Где-то...

Мне ужасно хотелось посидеть у костра в покое и умиротворённости, чтобы всё хоть немного встало на свои места. Но Хмарь здесь вызывал во мне раздражение... Как странно — когда он был гостем в Лесу, он казался занятным существом, с таким интересно поболтать о том, о сём...

На несколько минут я всё-таки задержусь у костра. Мне необходима передышка. Я, было, скинул сандалии, просушить у огня, но потом сказал себе, что это бессмысленно... и повесил их на прутик.

Я не стал спрашивать разрешения присоседиться у Хмаря — обойдётся. Будь на моём месте болотный хыр или мокрая чоха, бродяга сам уже улепётывал бы через камыши напрямик, только бы хруст стоял.

А ведь он, хмырь корявый, дорогу-то знает! Если не к Лесу, то к ближайшему краю болот. Плут ждёт, чтобы я сперва представился, да рассказал, каким лешим меня в этот угол занесло.

Обойдётся, сварливо подумал я. И решил всё-таки добиться от Кристалла толку. Не люблю показывать кому попало Кристалл, но сейчас было интересно, как Хмарь глазки свои раззявит.

— Ну же! Давай мне Лес! Лес... ну, давай!

А появился — Димка. И я почему-то вздрогнул — хотя, что такого, мог бы и догадаться...

Димка — близко-близко было его лицо — тёр заспанные глаза. И снова, на один только миг, как будто глянул прямо на меня. Как будто в зрачках его что-то блеснуло — какая-то светлая точка.

Треск и шлепки подошв по воде отвлекли меня, я поднял лицо, и Кристалл тут же погас. Хмарь улепётывал, ухватив свою котомку. Костёр и сухой бугорок остались в моём распоряжении, но я чувствовал только досаду. Надел мокрые сандалии, спрятал Кристалл и, не спеша, зашагал по протоптанной дорожке.

К вечеру я так страшно устал, что уснул бы, кажется, и по колени в воде. Но когда стало смеркаться, местность чуть поднялась, там и тут потянулись неглубокие овражки, сквозь траву уже не приходилось проламываться грудью, она лишь ласково касалась метёлками ладоней.

Потом я увидел что-то такое, отчего захватило дух. Это были деревца. Совсем крошечные, чуть повыше меня. Я бы ни за что не назвал их деревьями, они совсем не похожи на настоящие, на Деревья в Лесу. Но... я знал, что это тоже деревья.

Рассмотреть их как следует я не успел — наступила ночь. Я улегся на мягкую, густую траву между невысокими холмиками и почти сразу уснул.

...Но что со мной творится?! Едва глаза закрыл — вместо обыкновенного беспамятного забытья в пустоте — будто плыву куда-то! И странно... Ведь не бывает видений во сне, сон — лишь отдых, время, чтобы возбуждённые сознание и тело охладились и свежей чувствовали мир. А тут — словно кто-то управляет мною, тянет куда...

Я плыву. Глаза по-прежнему ничего не видят, но подо мной будто качается плот, и течёт... может, вода, а может... время. Оно движется мимо, а я перемещаюсь назад. И слышу голоса.

— ...Пиши, пиши, охламон! "...И Кряжичу, и Мохничу, и Дупличу, и Листвичу, и Гнездичу, и Преличу, и Корничу, и..."

Какие у них тогда были имена! Я чуть-чуть не сдерживаюсь, усмехаюсь. Хоть беззвучно, но косматый колдун бросает на меня быстрый взгляд.

— Ладно, хватит! — бурчит он ученику. Тот со вздохом позволяет свернуться свитку. — Спустись в ямину, принеси холодненького.

Мы с колдуном выходим под свет звёздный. Ночь глубока. Но деревья отстоят далеко друг от друга, а искры звёздные так щедро горят, что я и не помню сейчас, светлее ли день?

Думается — для того ли мы придумывали руны, чтобы мучить охламонистых человечьих подростков?.. Кто же из колдунов первым решил, будто Дубу потребно это громоздкое обращение? Чтоб ненароком не забыть хоть самого ничтожного из сотни обитателей раскидистых хором.

— Будет из него что-то? — негромко спросил я, имея в виду юнца. Колдун молчал. Потом заговорил, будто про другое:

— Приходят карлики. Предлагают проклятую воду из подземных ручьёв. От неё, говорят, границы разума расширяются до аж каких-то бескрайних...

— Что за вода ещё?

— Не слыхали?

Я дёрнул головой. Давно не говорил с подземными. Что они могли выдумать?

— Будто гнилью напитана болотной. Я сам её не пробовал, но про иных слышал. На безумцев они похожи, и быстро гаснут.

— Ясное дело, гаснут, раз сознание расширяется. Разлетится ошмётками во все концы, и всё тут... Да для чего это подземным?

— Вода им ни для чего, им души нужны. Обычных-то смертных они, слышно, немало извели, но те, говорят, слабы. Вот недавно предлагают — отдай нам Имчу, парня то есть. Из него мы хозяина глубин создадим, а тебе десяток рабов пригоним, и огня жидкого... А я им — говорите с парнем. Я его не держу. А не захочет — подите прочь.

— Отказался?

— Отказался... будто бы. Да мысли у него теперь всё набок сползают. Чуть что не так — уж думает, не напрасно ли он премудростью мучается, когда можно одним махом в небеса взлететь. А от меня ему поблажки нет — коль сбежит, так чтоб раньше.

Перед рассветом поднялись мы с Укрутом на холм. Был тот холм, как перст, указующий в небо, один-единственный посреди лесной равнины, высокий, с крутыми каменистыми склонами. Немного раньше в этом краю росли такие же леса, но холм был выше, был он тогда, собственно, и не холмом, а гранитным столбом, подняться на который человеку не под силу. Со столба этого, рассказывали, Аварит, колдун Железной Бабы, управлял волчьими стаями. Потом другой колдун, имени которого не знаю, пробил в скале ступени. Когда Баба проиграла битву за лес, столб стал быстро выветриваться, трескаться, оседать...

— Вон и река.

Светлый изгиб Радуги я увидел не сразу. Казалось — она должна быть ближе, заметнее... Впрочем, сама река ни при чём — раз холм сделался ниже.

— Недалеко время, когда она затеряется в лесах и сгинет навеки. Никому не отыскать дороги к ней...

...Не отыскать. Не отыскать. Не...

...Совсем в другие времена, странствуя по горячим и пыльным дорогам, я остановился на привал у перекрёстка. На обочине, полузаросший травой, лежал древний каменный истукан, поверженный идол этой земли. Лежал он ликом вниз, и люди не знали, на чьё тело садятся, давая отдых натруженным ногам. В тот раз на камне расположились старуха с ребёнком лет шести, видимо, внуком, а скорее что и правнуком. Возвращались они из соседней деревни, с чьих-то похорон, и внук расспрашивал бабку о смерти. Что случается с человеком потом?

— Как исходит душа из тела, попадает она на берег Реки, а через Реку ту нет иного моста, кроме радуги. И живому человеку не то что по радуге перейти — отыскать её не дозволено. А мёртвый — если душа у него светлая, взбежит на мост, и оттуда ему все долы-раздолы чудесные открываются...

— Бабушк... а обратно? Вернуться он может?

— Так он, Тилка, имечко своё позабывает, а не то что вертаться... А после уж Реки той не найти.

Видно было, Тилке слова эти не по душе.

— А что же... если мамка вдруг умрёт... она и не вспомнит про меня?

— А вы там, за Рекой, как встренетесь, так и снова вам вместе радостно будет. Коль ты мамку-то свою как следует любишь...

Тилка отчаянно закивал, а я тогда опустил голову и разговора больше не слышал.

...Чем дальше ухожу от Реки, от Леса — больше вспоминается. И такое, что помнить неохота, а больше — светлого. Но главное — знаю — не попасть мне обратно в Лес, нет его по эту сторону Реки. В земле Смертных...

А Димку мне так просто не найти. Потому что живёт он среди людей, возвращаясь в наш Лес лишь во сне.

По эту сторону Реки иные сны. В них не забываешься в глухой пустоте.

* * *

Всё началось с письма. Димка получил письмо. Кто оставил его на крыльце, Димка не знал. Когда письмо было прочитано, Димка очень пожалел, что таинственный почтальон появился и исчез незаметно. Ведь содержание письма оказалось удивительным. Вот таким:

"Дима! Приглашаем Вас на Праздник Осенней Луны во дворец Ласточки. Будьте, пожалуйста, готовы 25 сентября, за Вами пришлют. Распорядитель Лучинка".

Сам Димка сразу поверил, что Приглашение — настоящее. Оно было написано странным, "завитушечным", но разборчивым почерком на бумаге, которая казалась Димке кусочком очень большого дубового листа. Видны были прожилки, бумага пахла лесом, горячей от солнца древесной корой, и цвет у неё был удивительный, золотисто-зелёный.

Мама сказала: "Кто-то пошутил".

Димка не стал спорить, спрятал листок в книжку с любимыми сказками про Винни-Пуха и Мумми-троллей, а перед сном доставал его и рассматривал. Листок, гладкий и тёплый, в электрическом свете блестел медовым глянцем и пах чем-то совершенно заморским. Димка мечтал. Он представлял, как огромный медведь ведёт его тайными тропами в страну, где в лесу стоят домики сказочных существ, а на большущей поляне возвышается дворец с множеством башенок...

Наступило 25 сентября. Димке ужасно не хотелось идти в школу, он боялся, что пока его не будет дома, за ним придут, чтобы отвести на Праздник. Но мама и слышать ничего не желала. И Димка на уроках был невнимательным, часто поглядывал в окно, на берёзовую аллею. По этой аллее Димкина мама всегда возвращалась из города, эта была самая короткая дорога от автобусной остановки к Димкиному дому. Может быть, я их увижу, думал Димка. Тех, кто придёт за мной...

А в этот день, как назло, в аллее то и дело показывался какой-нибудь прохожий, и Димка чуть не вскакивал с места, вытягивал шею...

— Дима, если не прекратишь вертеться, станешь в угол! — с досадой сказала Мария Андреевна. И Димка вздрогнул. Его никогда не ставили в угол. Он просто умрёт от стыда. И, кроме того, из угла уже, наверное, не разглядишь, что делается за окном!

Покраснев, Димка опустил глаза и целую четверть часа не отрывал взгляд от парты. Вдруг за окном раздался свист. И Димка не вытерпел!

Какой-то калека-старичок плёлся по дорожке у школьных клумб. На поводке он вёл такого шелудивого и тощего пса, что было вообще непонятно, как это животное ещё не испустило дух?!

Димка почувствовал на себе взгляд учительницы и от страха перед неминуемым наказанием даже зажмурился на секунду.

— Встань, Дима, — сухо сказала она.

В этот миг свист повторился.

Бамц! Стекло как раз у учительского стола высадили каким-то непонятным предметом. Предмет этот влетел в окно, упал возле доски. Кое-то из девчонок взвизгнул.

Димке сперва показалось, что на полу копошится комок старых тряпок величиною с футбольный мяч. Вдруг комок распрямился, и весь класс, замерев от изумления, уставился на крохотное человекоподобное существо. Мордочка его напоминала лисью тоненьким носом, узеньким подбородком и треугольным разрезом глаз. Соломенные волосы топорщились во все стороны, а одежда лилипута была такою драной и грязной, как будто целая стая собак дралась из-за неё целый час.

— Бородавка ты волосатая! — выкрикнул лилипут кому-то в окно. — У них же тут форточка есть!

В этот момент Мария Андреевна решила упасть в обморок. Пока дети лихорадочно соображали, кому глазеть на удивительное "чудо из окна", а кому бежать в учительскую, чтобы спасать Марию Андреевну, послышался хруст и звон, и остатки стекла свалились на пол, а в окно просунулась рука. Это была очень длинная, очень жилистая рука с мосластыми пальцами и тёмной, почти как у негра, кожей.

За рукой показались волосы, которые любой принял бы просто за вороньё гнездо, не окажись под ними головы. А голову можно было узнать по глазам. Глаза были белые и мигали. Всего на миг они задержались на лилипуте, сощурились и стали пристально обшаривать класс.

Анька Дурнова пронзительно заверещала.

— Цыть! — сказал обладатель вороньего гнёзда.

И Анька поперхнулась, как будто ей в рот попала лягушка.

— Окно-то поправим, плёвое дело! — пробормотал лилипут. — Чё блажить-то?.. Кто тут Дима? Ты, видно?

Димка обомлел от радостного понимания — за ним, это за ним!

— Я... — прошептал он. И, испугавшись, что не услышат, повторил звонко: — Я!

...Длиннорукий и длинноногий Жердюн (тот, с гнездом на голове) помог Димке вылезти в окно. Портфель Димка забыл у парты и не скоро про него вспомнил. Лилипут уходил последним, дунул на осколки — и стекло сложилось, как мозаика, встало на место, даже сделалось новым и чистым. За ним Димка, обернувшись, видел обалделые лица ребят...

— Времени у нас ещё много, — сообщил Димке лилипут. — Дома-то знают, что ты идёшь в Лес?

Димка вздохнул и помотал головой:

— Не поверила мамка... Давайте зайдём, пусть она вас увидит, а? Пожалуйста!

— Дак оно... это... — Жердюн смутился. — Люди же...

— А пускай! — махнул ладошкой лилипут. — Чего ж...

— А не выпугаем? Штобы кровь не застыла... Надо было Голобоку с тобой идти, он благообразный.

— Ты глазьми своими совьими поменьше лупай. Стань за уголок, а с женщиной я сам говорить буду.

Пока шли к Димке, лилипут, исчезнувши на пару минут, вынырнул откуда-то едва ли не из под самых Димкиных ног с букетом огромных, пахнущих так, будто целый июньский луг вздохнул в лицо Димке росной, утренней свежестью, цветов, белых, сияющих. Их он и вручил Димкиной маме, едва переступив порог, и тараторил при этом, как полуразбитый велик на ухабах:

— Ах, дражайшая хозяюшка-сударыня! Что за день! Вседобрейший денёк! А уж мы как рады! Позвольте вам... Я, значит, зовусь Колотун, из Леса мы, но пугаться нас не надо, никак не надо, так как мы к такой дорогой хозяюшке расположены исключительно дружелюбно и намерения имеем самые порядочные.

И — поразительно — мама не испугалась. Ну, почти не испугалась. Удивилась, конечно, просто до того, что глаза у неё сделались круглыми, как у птицы. А когда она пришла в себя, Димке даже показалось, будто мама чуть-чуть помолодела. Хотя — ну, чего же тут странного — удивление всякого человека делает моложе...

А потом мама разрешила Димке идти с Колотуном и Жердюном в лес. Не услышал бы Димка этого своими ушами — не поверил бы. Он отправляется в лес на ночь и ещё день!

Поблизости от Димкиной деревни никаких лесов не было. Самый настоящий, с вековыми деревьями, глухими чащобами и дикими зверями имелся, по Димкиным подсчётам, километрах в тридцати. Сам Димка там ни разу не бывал, но взрослые рассказывали, что в этом лесу есть и лоси, и кабаны, и гадюки. Только медведей никто не видел, но, наверно, те просто жили скрытно, гуляли по самым дальним полянам и решительно не собирались показываться людям на глаза.

Тихий, тёплый день бабьего лета незаметно сделался ранним и таким же тёплым вечером. В воздухе повисли тучи мошкары, густел запах дыма от множества костров — повсюду жгли бурьян и ботву на огородах, а ещё — запах яблок и груш из садов, этим летом яблок и груш уродилось так много, что они осыпались и гнили, хозяйки просто не могли употребить всё это добро в дело.

Вечер был таким чудесным, что на несколько минут Димка даже перестал думать о цели своего путешествия. Он представил себе, как всё было бы, если б его деревня целиком перенеслась вдруг в волшебную страну. Бабки, что сидят у ворот и провожают путников насторожёнными взглядами, варили бы по вечерам разные зелья, дома сделались приземистей, а в некоторых жили всякие чудные существа — коренастые гномы, скрытные домовые и колдуны. Мальчишки искали бы клады, зачарованные урочища и могильники с привидениями. А он, Димка, добыл бы волшебную книгу, учился в школе волшебников, подружился там с кем-нибудь, и они вместе стали бы открывать новые чудеса и чудесные страны.

Тем временем три необычных путника покинули деревню и зашагали к роще у оврага. Стемнело. Зажглись звёзды, а луны не было видно. "Она пока за тем вон холмом", — сообщил Колотун. Из низин полз холодный туман, напоминая всем обитателям луга, что лето уже кончилось.

Вдалеке Димка увидел небольшой костёр. Колотун и Жердюн, судя по всему, направлялись именно к нему.

— Что там? — спросил Димка.

Жердюн странно хмыкнул. Или хихикнул, Димка не разобрал. Зато лилипут объяснил:

— Наши там... балуются.

Когда подошли к костру совсем близко, Димка удивился — у огня сидели две девчонки. Девчонки как девчонки, Димка их не узнал, да и костёр к этому времени больше дымил, чем горел, Димка различил только, что у девчонок длинные волосы и одеты они в куртки. Одна что-то ворошила палочкой в золе. На путников они даже не обратили внимания.

— Они... тоже из Леса?! — запоздало сообразил Димка. Костёр уже затерялся в тумане, и стало как-то необычно тихо — только шуршала под ногами трава.

— Из Леса, а как же...

— А почему они такие? Как девчонки...

— Девчонки? Хм... Это они балуются. Вот был бы на твоём месте кто другой, да нас с Жердюном поблизости не оказалось...

Неужели, съели бы? — хотел спросить Димка, но в этот момент запнулся за корень, замахал руками. Кто-то поддержал его. Димка вцепился в протянутый ему локоть... и замер. Локоть был очень шершавый, твёрдый и... это была ветка!

— Ой! — сказал он.

— Что? — обеспокоился Колотун. — Никак налетел на что?

Димка разжал ладони, отскочил, вглядываясь... но тьма сделалась такая — будто ночью да в погребе!

— Там... деревья, — пролепетал он.

— Деревья, да... В Лесу мы уже. Сейчас светляки слетятся, дорогу укажут — и веселее будет!

Правда — Димка только успел глаза потереть, соображая, не ослеп ли он? — как вдруг вспыхнули бледно-зелёными точками, даже целыми гроздьями — огоньки. Впереди, у самых ног, и дальше — убегала вдаль, мерцая мириадами живых искр, тропинка. Она была не прямой — как ручеёк, виясь, находит себе дорогу среди бугорков и кочек, так и тропа — змеилась, петляла, где-то исчезала в глыбах лесной тьмы — и выныривала чуть дальше, всё такая же летучая, живая, оттого что светлячки не сидели на месте.

Тропинка вывела путников на поляну, и тут же в небе обнаружилась луна, чуть-чуть не полная, спелая, сказочная, близкая. И домик приветно светил навстречу жёлтым окошком.

— Пришли, — с блаженством в голосе выдохнул Жердюн. Димка растерялся.

— А как же... Дворец Ласточки? (Он подумал, что хватит вполне и маленькой лесной избушки, главное ведь совсем в другом, в волшебстве!.. Но почему писали именно про "Дворец"?)

— Дак на сегодня-то, он имеет в виду. Дорога была дальняя, время позднее. Перекусим да отдохнём, мы сегодня не на малую толику дело продвинули, да, Жердюнушка? — сладко зевнув, видно, в предвкушении близкого отдыха, проговорил лилипут. — Куда торопиться-то? Луна, вон, ещё не полная.

— А мама? Меня же только до завтра отпустили? — заволновался Димка.

— А! — махнул рукой Колотун. — Ну, ты, прям, будто про волшебство раньше и слыхом не слыхал... Мы ж не олухи какие, мы дело знаем. Сказали так, думали эдак, мамка-то твоя запомнила не то, сколько дней тебя не будет, а то, что беспокоиться о тебе нечего, у добрых "людей" ты, у надёжных, и на пользу тебе путешествие это, значит, пойдёт.

Димка облегчённо вздохнул. Чудесно так — значит, впереди у него не один даже день удивительных событий!

В избушке Димку ждали. Громыхнув ухватом, метнулась от печки к порогу старушка. Малюсенькая, как Колотун, седые волосы собраны на затылке в пучок, лицо широкое, нос огромный.

— Охо-ох-ох! — закричала она. — Вот и они!

Задрала голову, разглядывая Димку — всего миг, но очень внимательно; потащила его к лавкам у стены, ухватив обеими руками за запястье.

У маленькой старушки было чудное имя — Лазуля. Она оказалась суетливой и доброй, хлопотала, мечась по избушке, появлялась там и тут, и бормотала что-то себе под нос. Один раз Димка заметил, как, потянувшись к горшочку на высокой полочке, она легко сняла его, а через миг — уже наливала в Димкино блюдечко золотистый, душистый мёд, наливала, приговаривая:

— Чего тебе к медку-то, солнышко, молочка холодного, или горячего, или взвару лесного, кисленького?..

Наелся, напился Димка, сморил его сон. Но спал он недолго. Очнулся на лавке, укрытый чем-то мягким и тяжёлым. Наверное, шкура медвежья, решил он.

Приподнялся осторожно, чтобы не разбудить хозяев. В окошко светила луна, и как ни вглядывался Димка, в избе никого больше не увидел. Скамейки были пусты, тишина стояла, только еле слышно поскрипывала и дышала изба.

Димке сделалось жутковато — что ни говори, оказался один в доме посреди леса... И, будто в ответ на его страхи, что-то сдвинулось в углу. Мигнули два зелёных глаза. Сердце у Димки ёкнуло, но он тут же сообразил — кот!

— Что-то я раньше тебя тут не видел, а, котик? — прошептал Димка. Сон улетучился совершенно. Димка опустил босые ноги на прохладный пол, глубоко вдохнул пахнущий какими-то медвяными травами воздух. Кот потёрся о Димкины ноги, отошёл. Димка надумал выглянуть на крыльцо — может, хозяева неподалёку?

Вышел Димка на крыльцо — и дух захватило. Вверху сияла луна. Поляну укрыл туман. Лунный свет дробился, и сверкали крупные капли росы. А впереди, всего в полусотне шагов, чернело лесное озеро. Из воды, будто спины спящих дельфинов, цепочкой выглядывали верхушки валунов. Мокрые, они тоже блестели в лунном свете.

Что-то коснулось коленки. Димка вздрогнул.

— Это снова ты, кот?!.. Что мне делать, ты знаешь? Так хочется пойти по озеру... Но может, это нельзя? — Кот молчал. — Знаешь, кот, давай так. Ты ведь, наверно, всё понимаешь, ты же волшебный? Ты говорить не хочешь или не можешь? Если ты возвращаешься — я тоже иду в дом. А если... — В этот миг что-то тихо прошуршало в траве, и кот, выгнув спину, бросился в туман. Димка только вздохнул. И спрыгнул со ступеньки в холодную росу.

Чем ближе подходил Димка к воде, тем громче слышалось загадочное журчанье, мелодичный переплеск. Где-то в озеро впадает ручей, подумал Димка.

А у самого берега Димка встал и позабыл, зачем он к озеру шёл. Потому что ручей там, правда, был, и падал он тремя тоненькими струйками с гладкого, белого камня. Струйки эти маленькие, прозрачные ручки ловко и споро свивали в нить, нить убегала в облачко тумана, в тумане же пряталось и само существо, которое пряло ручьистую пряжу. Оно пело:

Серебро звонкое вьётся, льётся,

Лунная косичка в мою нить впрядётся.

Быстрая водичка, тонкий голосок —

Лети за листочком, словно ветерок...

Димка послушал, не дыша. Ему было ужасно интересно, что за нитку прядёт обитатель тумана?.. Но вот какое-то облачко перебежало луну, свет и тени мигнули и сдвинулись, и береговой прядильщик исчез. Димка подождал ещё минутку, вздохнул и прыгнул на камень, полускрытый водою. Валун был скользким, Димка отчаянно замахал руками, но удержался. Чтобы почувствовать себя уверенней, он присел на корточки и стал оглядываться по сторонам. И удивлённо приоткрыл рот — потому что озеро оказалось речкой!

Из тьмы во мглу тумана несла свои воды медленная, тихая река. Димке был виден только небольшой кусочек противоположного берега с покосившимся домиком на берегу. В домике вдруг отворилась дверь, и в проёме, тёплом от жёлтого, колеблющегося света обнаружился силуэт... Димка привстал растерянно — это...

— Колотунчик!.. Это ты?.. — негромко позвал он. Лесной карлик услышал.

— Не пугайся, Дима! Речная магия перенесла тебя на тот берег — так и было нужно. Мне с тобою дальше нельзя, но тебя никто не обидит, скоро другой проводник тебя найдёт.

— А что мне делать?

— Осмотрись и иди, куда больше захочется. Тропинка выведет... — И карлик помахал Димке рукою — несколько раз.

Димка довольно долго брёл один непонятно куда. Было почти совсем темно, потому что луна скрылась за деревьями. Тропинки Димка не видел, наверное, угадывал её — и тихо удивлялся — как же это он не боится, идёт один, глухою ночью по лесу?!

Вот сейчас громко ухнет филин — и я как вздрогну, и душа прямо в пятки!..

И филин ухал, и вскрикивали, и жалобно стонали другие птицы, и кто-то шумел в темноте слева, и что-то потрескивало впереди, вспыхивали и исчезали какие-то огоньки, подозрительно похожие на глаза... А Димка шёл, и в голове у него вертелась прилетевшая невесть откуда, из дальней дали, мелодия, и хотелось придумать к ней слова...

Лес расступился. Перед Димкой лежал пологий склон, поросший какими-то кустиками и травой, а дальше, чуть слева, чернело что-то большое, странной, изломанной формы. Димка думал — чем оно может быть — дракон свернулся в клубок и уснул? Или... И вдруг Димка понял — он даже засмеялся и подпрыгнул — потому что в развалинах (ну, конечно, это были развалины замка!) засветилось окно. Димка быстро зашагал по склону, раскинув руки и чувствуя, как метёлки травы касаются ладоней. От развалин отделилась невысокая фигурка.

— Эй! — окликнула она. И махнула рукой. И побежала к Димке. Димка удивлённо смотрел. Он ждал, что появится опять кто-нибудь, ещё волшебней — но Димку встретил мальчик, на вид — его ровесник, может быть, только на полгодика старше.

— Я проспал, — сказал мальчик. — Надо было встретить тебя у реки... Ты не испугался в лесу?

— Меня никто не пугал.

— Ну и замечательно! Тогда идём в мой замок, а потом ты решишь, когда отправляться дальше — до рассвета или сначала погостишь у меня.

— Ты живёшь здесь?

— Ну да! Здесь замечательно, только место немного пустынное.

— А ты не пойдёшь со мною дальше?

Мальчик пожал плечами:

— Я ещё не знаю.

Хозяин замка повёл Димку по длинной галерее. Потолок и стены были в трещинах, через некоторые проглядывали звёзды и какие-то непонятные огни. Мальчик сказал, чтобы Димка не опасался ходить по замку:

— Он с виду такой хлипкий, но на нас ничего не обвалится.

Димка не стал спрашивать, почему? Догадывался, что его маленький проводник вовсе не такой уж обыкновенный мальчик, как Димка подумал сперва.

У стен во множестве стояли сундуки. И совсем меленькие, шкатулки, и огромные, в которых можно было прятать что угодно, например, льва.

Мальчик заметил, что Димку заинтересовали сундуки.

— Здесь так много всего хранится, что я уже и не помню... Ну-ка!.. — Он откинул крышку одного из них, отчего в воздух взвилось облако пыли. Димка сморщился и зажал нос. Мальчик стал рыться в сундуке.

— А! Одежда всякая!.. — Он выбросил на пол расшитый золотом парчовый халат, широкие штаны, туфли на пряжках, пояс с кинжалом в ножнах, кожаную куртку, наконец, вытащил тёмный, бархатный берет с приколотым к нему листиком из сверкающих камешков — наверное, изумрудов и бриллиантов. Драгоценности заиграли светом от фонаря, рассыпав по лицу мальчика цветные искры. Он улыбнулся.

— Хочешь? Он подойдёт тебе... — И надел берет на Димку.

Потом он ухватил Димку за руку.

— Идём на второй этаж! Там есть замечательные закоулки. В них слышно, как шумит ветер...

...Димка не помнил, сколько времени они носились по замку, сколько тайн открыли, всяких Дверей и бесконечных коридоров... В конце концов, они уснули, усталые, на огромной кровати под тяжёлым балдахином с золотистыми кисточками и серебряными звёздами, которые чуть заметно мерцали даже во сне...

...Димка раскрыл глаза и увидел, что уже утро. Солнце ярко светило в высокие, стрельчатые окна с цветными стёклами, а одно окно было распахнуто, и тёплый ветерок, пахнущий июнем и горячим лугом, дунул Димке в лицо.

Димка заозирался — где же мальчик? Постель рядом с ним оказалась смятой так, что ясно было — хозяин замка не приснился Димке. Но...

— Эй... — нерешительно позвал он. И вспомнил, что даже не узнал имени мальчишки.

На столе, под тяжёлой, бронзовой чернильницей Димка нашёл записку: "Счастливого пути тебе, Димка! Мы ещё встретимся, да?! А."

Димка пожал плечами. Записка ничего не объясняла, но Димка всё равно был рад, что таинственный "А." её написал.

Раздумывая о том, как быть ему дальше, следует ли немедленно искать дорогу во Дворец Ласточки, и где её искать? — Димка подошёл к открытому окну. И охнул. К створке окна была привязана верёвка, а другой конец этой верёвки удерживал... плот. Плот, связанный из брёвен, каким никого не удивишь на реке или озере — но этот плот висел в воздухе, висел так, словно умел летать, а верёвка не позволяла ему улететь ещё дальше, выше, к облакам.

— Я, конечно, знал, что будут чудеса, — прошептал Димка. — Ну...

Лететь он нисколько не боялся. Сердце, правда, стало колотиться быстро-быстро, когда он ступил на плотик сначала одной ногой, потом — всего на секундочку оглянувшись — другою.

Плотик чуть дрогнул.

— Мама... — Димка закусил губу и упёрся ладонями в брёвна... Они были горячими от солнца. Димка поднял глаза — оказалось, что верёвка отвязалась. Развалины замка удалялись. Димка глубоко вдохнул.

Леса, овраги, речки и холмы... Димка лёг на плотике лицом вниз, чтобы смотреть, как наплывает земля, расстилается, ширится и убегает в сизый, мутный горизонт позади.

Равнина вспучилась холмами, поднимались они всё выше и выше, плотик летел, казалось, ещё быстрее, замелькали каменные осыпи, верхушки синеватых елей метнулись к Димке, и Димка в страхе перестал дышать — но не зажмурился. Земля, казалось, встала на дыбы, и вот уже гряда старых, поросших лесом гор преградила путь. Димка изо всех сил вцепился пальцами в края плотика... и гранитные глыбы, обросшие лишайниками валуны вдруг провалились, ухнули вниз, пропустив Димкин плотик, который скользнул над ними в нескольких сантиметрах. Под Димкой распахнулась пропасть!

У него захватило дух! Что это была за пропасть! Никто никогда не видел такой! Под Димкой качнулся и замер целый мир! Плотик летел быстро, но мир был слишком огромен. Наверно, даже самые высокие горы, если бы оказались теперь там, внизу, не дотянулись своими ледяными пиками до Димки.

Димка засмеялся, увидев под собой облака. Они сияли, они были ослепительно белы. А в просветах между ними, как будто игрушечная, виднелась земля. Солнце вспыхивало в зеркальцах озёр, кипело радугой в водопадах, пропитало светом зелень лесов, свежую и яркую.

Наконец, плотик стал снижаться. Опустился он возле удивительной башенки, тонкой и высокой, и такой необычной, что Димка, сколько ни смотрел на неё, не мог понять, часть ли это замка, искусно замаскированная под дерево — или всё-таки дерево, которое волшебники превратили в чудесный замок?!!

Едва плотик коснулся земли, Димка спрыгнул с него — ему не терпелось всё здесь как следует рассмотреть. Но не успел Димка сделать и двух шагов, как кто-то несильно толкнул его сзади. Димка повернулся — и весело охнул — плотик плыл по воздуху за ним следом, будто верный щенок за хозяином.

— Ты теперь всегда будешь моим?! — удивлённо спросил его Димка. И чуть вздрогнул, услышав в ответ:

— Давайте, сударь, я привяжу его — там у нас целая плотилия, и ему будет не скучно, и не потеряется. — Откуда-то из-под корней дерева-башни выбрался гном. Димка сразу же решил, что это гном, он был ростиком Димке всего до пояса, зато крепенький, широкоплечий, с широким лицом, круглыми глазами и смуглой, загрубелой кожей. Одет он был в коричневую кожаную куртку и такие же штаны, а голова его оказалась совсем лысой и безбородой.

— Спасибо, — ответил Димка. — А вы не скажете мне, что это за место?

— Это, сударь, и есть замок Ласточки, куда вас, по всей видимости, и пригласили, так что путь ваш покамест окончен, а как вам здесь всего приятнее отдохнуть и осмотреться — в этом деле лучше вам положиться на проводника — вон он, кстати, уже и спешит сюда, увидел, как вы подлетали...

Тут только Димка заметил, что ствол дерева-башни обвивает лестница с перилами (впрочем, Димка совершенно ясно же помнит — минуту назад на дереве никаких лестниц не было... как она там появилась — ломать голову Димке было недосуг). А по лестнице вприпрыжку спускалось какое-то существо, которое Димка принял сперва за обезьянку. Потом оказалось, что личико у "обезьянки" почти человечье, только глаза, опять же, как и у гнома, круглые, а ещё — озорные и весёлые, а губы — плотно сжаты, но подвижны, уголки их носятся то вверх, то вниз, будто "обезьянка" знает тысячу разных удивительных новостей, только говорить ей пока не велено.

Не допрыгав до Димки семи-восьми ступенек, "обезьянка" замахала ему руками.

Правда, что ли, немая? — удивился Димка и заторопился вверх по лестнице. Они поднялись уже довольно высоко, так что Димка увидел внизу верхушки дубов и вязов, раскидистых, старых, вставших у подножия дерева-башни, словно стража...

— Вы не разговариваете? — насмелился наконец Димка задать вопрос своему провожатому.

— Ну да! — воскликнула "обезьянка". — Ну да! Получше некоторых!.. — Она помолчала, и, видимо, решила уточнить: — Гномов... Прошлый раз постарался я — лучше некуда! Рассказал гостю за пять минут то, чего это гномы мямлили бы неделю! Не люблю я, когда гость ходит неприкаянный, спросить робеет, а дундуки эти от важности надуваются, мимо шагая, а гость, понимаете, должен гадать и маяться, что же здесь и как, и к чему... Учти, ты можешь задавать вопросы обо всём и кому угодно, а если кто-то тебе не ответит, обращайся ко мне, и тогда мы вместе пойдём и зададим им трёпку!

— А когда Праздник?

— Сегодня вечером. Но... — "Обезьянка" приложила палец к губам. — Тс-с-с! Я хочу открыть тебе тайну! Наклонись!

"Обезьянка" обхватила ручками Димкину шею и торопливо и горячо зашептала ему в ухо — пожалуй, слишком уж громко:

— Все будут делать вид, будто тебя пригласили просто так. Ты притворись, что веришь. На самом деле, они хотят испытать тебя!

— Зачем? — Димка даже немного испугался. Он не любил всяких испытаний.

— Да не пугайся! Даже если у нас ничего не получится, ты вернёшься домой, да ещё с подарками... А уж если мы сумеем!.. — И "обезьянка" подпрыгнула от воодушевления.

— Сумеем — что?

— Понимаешь, хозяин всего этого — великий и могущественный маг. Я сам не видел его ни разу, но... Но про него здесь все знают. Так вот, раз в год, на Праздник Осенней Луны он приглашает из человеческих поселений одного ребёнка — обыкновенно, лет от восьми до двенадцати. Если этот ребёнок окажется способным, то сможет приходить сюда и уходить, когда захочет, станет помогать хозяину устраивать всякие волшебства, а, может быть, и сам сделается великим магом и хозяином страны. Главная загадка в том, что никто толком не знает, чего хочет хозяин? Бывали у нас и ужасно умные, и очень добрые, и доверчивые, и... всякие-всякие... Кое-кто остался. Но, я подозреваю, главное-то всё-таки впереди.

— Зря ты мне всё это рассказал, — озабоченно проговорил Димка. — Тебе попасть может... вдруг маг узнает? Если он такой... великий.

— Ну да! — "Обезьянка" фыркнула. — С меня никто слова не брал, тайну я ниоткуда не тырил — до чего сам додумался, то тебе и рассказал.

Димке было приятно, что проводник поделился с ним тайной, и он решил не расстраиваться, даже если его не выберут в маги. Ведь я ещё увижу много удивительного, подумал Димка. Может, я даже с кем-нибудь подружусь по-настоящему, и мы сами будем устраивать такие приключения, каких нам хочется!

Тут Димка вздрогнул — их внезапно накрыла тень. Что-то чёрное упало сверху, почти бесшумно, махнули крылья. Димка прижался к бугристой коре лопатками.

— Куда ты ведёшь гостя, Йолла? — Крошечный, не больше Димкиного локтя, человечек в алой шапчонке, остроухий и черноглазый, прилетел верхом на огромной летучей мыши. Мышь озабоченно вертела головой и била крыльями о воздух так, что Димке было совершенно ясно — зависать в воздухе она не умеет и вовсе не мечтает этому учиться.

— Мы ещё не решили... — Димкин проводник замигал круглыми глазами, словно смутился.

— Так он, может, и в Блистающем Зале ещё не был?!

Йолла опустил голову. Димка растерянно переводил взгляд с него на наездника.

— Авантюрист!.. — скрипуче рассмеялся человечек. — Древлюк на тебя рассердится.

Тут летучей мыши, по-видимому, надоело строить из себя жаворонка, она камнем понеслась вниз, так что у Димки, глядевшего на них, ёкнуло сердце — только у самой земли она спланировала куда-то в сторону и исчезла.

— Идём в Блистающий? — нерешительно спросил Йолла.

— А ты сперва хотел куда?

— Ну... я же, правда, не знаю. Только глупо это — сразу тащить гостя в Блистающий! Ну да, там сверкает всё. Всякие драгоценности, что гномы веками отовсюду тащили... Да ну их, гномов! Думают, если они всё умеют руками делать, так теперь самые важные персоны в лесу. И Древлюк их больно много стал слушать... А я не люблю, когда сразу в Блитсающий. Тогда в голове один блеск, и всё остальное тебе, может, тусклым покажется. А оно, может, куда важнее, только его разглядеть нужно.

...От ствола дерева-башни, словно мост в небо, устремилась на юг огромная ветка. В ветке была дверь, и внутрь вёл ход, а кто хотел, мог шагать снаружи, по отшлифованной тысячами подошв дорожке. Вдоль дорожки тянулись верёвочные перила.

Йолла повёл Димку на ветку. Мимо, шумно споря, пронеслись два бельчонка. Подул ветер, и Димка повернулся к нему лицом, даже рот приоткрыл — ему захотелось пить.

Йолла замахал кому-то руками, тут же принеслась откуда-то сорока — и тоже волшебная, ростом почти с Димку. На шее у неё болтался бочоночек.

— Сок берёзовый, холодный, ледяной, с пузырчиками, шипучий! — крикнула она. — Пять лимончиков бочонок!

— Для гостя, — сказал её Йолла. — За счёт мага, значит.

Сорока покосилась на него — но молча. Ловко сбросила груз к Димкиным ногам и в мгновение ока растворилась в листве.

— Пей, — сказал Йолла. — Знаешь, как силы прибавляет!

В бочонке оказалось сока литра полтора. Они уселись на ветке, болтая ногами, отпивали по очереди действительно ледяной и невероятно вкусный напиток. Димка крепко держался за верёвки-перила. Высота была страшенная, казалось, дерево немного покачивается. У Димки даже начинала кружиться голова, но потом вдруг стало хорошо и легко, и даже почти не страшно смотреть вниз.

Лес был большой. Внизу расстилались волнистые моря — обычные деревья — дубы, липы, берёзы, клёны, сосны... А над ними, то там, то тут вздымали свои тысячеметровые вершины башни-исполины...

Далеко на юге, за сизой дымкой проглядывали серебристые и тёмные отроги гор.

— А за ними — что?

— Говорят, будто город там. Большой. И море.

— А, — сказал Димка. — А я моря совсем ещё не видел.

— Я тоже. — Йолла смешно закинул ногу и почесал за ухом пальцами, будто йог. — Говорят, наш маг там часто бывал... раньше.

— Раньше? А что теперь?

— Говорят, там стало опасно. Пришли из Пустыни какие-то Псы. Жители бросили город. А некоторые пропали.

Димке сделалось грустно. Он-то уже начал думать, будто попал в совсем-совсем добрую сказку...

— Ты не бойся, — Йолла потряс бочонок, убедился, что он пуст, и с сожалением отставил его в сторону. — Это же ужасно далеко.

...Начинался закат.

Пилипички — человечки, похожие на паучков, с волосами, торчащими во все стороны, с длинными руками и ногами, спускались на верёвках из круглых дырочек в ветках. Каждый из них тащил за собою ворох гирлянд, быстро и ловко развешивая их; и когда облака на западе заполыхали вовсю, словно декорации к волшебному спектаклю, в листве им ответили мириады крошечных лампионов: синих, жёлтых, рубиновых, изумрудных.

Потом внизу сгустилась темнота, и лес вдруг зашевелился. И у Димки холодок пробежал по спине — такого он не ждал увидеть. Сперва ему почудилось, будто деревья стряхнули свои уборы из листьев и двинулись к Башне... Но...

— Это Дыхи, — шепнул Йолла ему на ухо. — Спящие.

Они походили на громадных богомолов, на высохших, жилистых леших, или на странных созданий, надумавших прицепить к рукам и ногам длинные, сухие коряги и ветки. Двигались они будто бы неторопливо, но вдруг оказывались вовсе не там, где их рассчитывал увидеть, а гораздо ближе...

Сам Праздник, оказывается, проводили не в Блистающем (зал, даже такой большой, и не вместил бы всех собравшихся), а на Развилке. На высоте, наверное, двадцатиэтажного небоскрёба Дерево разветвлялось, три ветки, расходясь в стороны, образовали площадь, которую все здесь называли Развилкой.

Скоро на Развилку сошлось столько народу, что Димке в темноте казалось — Дерево дышит, шевелится и летит куда-то... наверное, в восточную страну, где, как рассказывал Йолла, живут самые страшные колдуны, а леса и горы делаются непроходимыми даже для диких зверей.

Гирлянды мерцали...

Вдруг!..

Димка на миг зажмурился. Но потом раскрыл глаза, боясь пропустить волшебнейшее Явление... Да и свет тот ни чуточки не слепил!

Как будто большая, сияющая бабочка упала с неба. Кто-то засмеялся тихо. Димка вдруг подумал, что Она — и есть Луна. Хотя вовсе не круглая, и не серпиком... Совсем не такая, какой её видят с земли. Но самая настоящая. И древняя, и юная. Яркая... Живая! Сказал бы Димке кто — опиши, какая же она? Кто она, всё-таки? Какой она формы, с ногами она, что ли, с руками, или с крыльями... Засмеялся бы Димка непонятливости того человека, что пристаёт с глупым вопросом! Луна она! Та, которая светила, когда ещё не придумались планеты.

Мгновения неслись, словно кусочки цветных снов, осыпающихся с первым лучом солнечного света, ворвавшегося в спальню из внезапно распахнутого окна.

...И вдруг все ахнули.

А может, наоборот, замерли, застыли, перестали дышать. Как и сам Димка, который неведомо как оказался перед нею, и она взяла его за руки, и, может быть, что-то негромко сказала или улыбнулась просто... А потом легко пробежала куда-то в темноту.

Димка понял, что Она говорила с ним. И он отвечал. Это даже не разговор был, у них словно появился общий сон. А что было в этом сне, Димка не помнил. Потому что снился сон одно мгновение, а на самом деле — дольше, чем вся Димкина жизнь.

...Глубокой ночью Праздник раскатился по Дереву. На земле, у Корнищ, жгли огромные костры. Хороводы искр кружились, поднимаясь снизу, как созвездия. Кто-то с гомоном и визгом носился мимо Димки вверх и вниз, и с веток было сброшено множество верёвочных лестниц и качелей.

А у Димки всё смешалось в голове. Праздник бурлил вокруг, как одна, сумасшедшая карусель. Она манила Димку. Забыться, сделать шаг — и тогда растает усталость, темнота наполнится мириадами огней, и можно всю ночь бегать по лестницам, зажигать искрящиеся гномьи свечи, пробовать угощение у костров, кружиться, дав ухватить себя за руки, в пляске, качаться на качелях, таких, что, кажется, летишь в черноту, прочь от дерева, от огней, словно стремительная птица — и вдруг замираешь, и снова падаешь в самую гущу праздника.

Но только Димку не отпускал, не давал забыться сон. Сон, который ему не приснился. Сон словно был где-то рядом, за потайной дверкой, и кто-то наблюдал оттуда за Димкой — и странными были те глаза...

Наконец, он не вытерпел — и когда Йолла потащил его смотреть чудесную заморскую гостью — птицу-медузу, попросил:

— Давай пойдём куда-нибудь, чтобы было тихо, таинственно и красиво?..

Йолла быстро закивал:

— Есть замечательное место! Я припас его напоследок...

Он открыл дверь в Дерево, нырнул в темноту, тут же зажёг фонарь и поманил Димку.

Внутри Дерева тоже тянулись лестницы. Когда Димка закрыл за собою дверь, воцарилась необычная тишина — полная растворённых в ней скрипов, еле уловимого гула и отголосков эха, потерявшегося в высоченном пространстве — Дерево-Башня было полым изнутри. До начала Праздника по этим лестницам спускался и поднимался самый разный народ — но сейчас внутри Дерева нельзя было обнаружить ни души.

— Эй! — весело прошептал Йолла. — Сейчас поедем наверх!

— В этих корзинах? — догадался Димка. Из пустоты внизу в пустоту вверху уходили две цепочки корзин, соединённых между собой толстым тросом. — А как они двигаются?

— Сейчас мы подтянем одну из корзин к краю нашей площадки. Потом выкатим вон из той щели груз, он по жёлобу скатится в корзину, и вся эта штука поедет вниз, а соседняя — вверх. Тогда мы прыгаем в корзину и поднимаемся, куда нам надо...

Йолла проделал всё быстро и умело, и у Димки, засомневавшегося, стоит ли доверяться подозрительному механизму, просто не оказалось времени, чтобы высказать эти опасения вслух. Он вслед за Йоллой очутился в корзине и перевёл дух. Корзина чуть покачивалась. Йолла объяснял:

...-А чтобы остановиться, бросаешь якорь. Вот этот крючок. Он цепляется за перила, и подъёмник останавливается...

— Высоко нам подниматься?

— Если бы топали по лестницам, целый час. Надо почти в самую верхушку. В Мёртвую ветку.

У Димки по спине пробежал холодок.

— Как это — Мёртвую?

— Ну, сухую. Там никто не живёт. И я не помню, чтобы кто-нибудь жил...

— А почему она засохла?

— Я разное слышал. Одни говорят, будто давным-давно, во времена, когда из Пустынь на Город напали Безголовые, в Дерево явился чужой колдун. Он прилетел на большом корабле, и в этой ветке у него был разговор с древлюком. Что-то меж ними произошло, и колдун наслал заклинание, чтобы погубить Дерево. Но двревлюк отразил его. Только ветка засохла... А ещё говорят, будто её просто опалила молния...

— А Дереву много лет?

Йолла вытянул губы трубочкой... И вскочил, хватая якорь.

— Ай! Мы чуть не проехали!

В Мёртвую ветку вела обыкновенная дверь. Она выглядела только чуть ссохшейся и неплотно прилегающей, а деревянная дверная ручка утратила полированную гладкость и треснула посередине. Димке в нос попала труха, он изо всех сил зажал себе нос — но сдержаться не сумел и чихнул.

— Ой... — сказал он. — Слышишь?

— Что?

— Какой-то шум...

— Это начался дождь. — Йолла приложил ухо к стене и прикрыл глаза.

— Он помешает Празднику?

— Вряд ли. Это лёгкий дождик, и внизу, у корней, его, наверное, даже не заметят.

Они пошли по длинному коридору; то справа, то слева Димка видел маленькие, в его рост, а иногда и меньше, круглые дверки. Некоторые из них были приоткрыты. Димке показалось, будто в Мёртвой ветке повис тонкий, но пропитавший абсолютно всё, горьковатый запах полыни.

...А коридор вдруг разветвился.

Димка повернул направо и даже успел сделать несколько шагов, но тут же удивился, почему это он сам выбирает дорогу, а не спрашивает у проводника. Он улыбнулся и обернулся к Йолле, но Йоллы не было.

На миг Димка испугался, так что даже оцепенел. И увидел мелькнувший позади отсвет. Йолла просто свернул в другой коридор, сообразил Димка, и мы оба задумались, и не заметили, как разошлись!

— Йолла! — позвал Димка и побежал на свет. Свернул, наткнулся на кого-то, охнул, облёгчённо и часто задышал.

— Йолла... — и поднял глаза. — Ой..! Это ты?!.. А... я думал...

Мальчик, его старый знакомый, хозяин замка, прижал палец к губам. И прошептал:

— Я открою тебе одну тайну. Может, тебе пригодится... Потом. Тебя пугает это место, эта Мёртвая ветка. Но если потребуется помощь, приходи сюда. Здесь много тайн...

— А как ты... ты сюда попал?

Мальчик улыбнулся и приложил ладонь к Димкиным губам.

— Если начну рассказывать, я не удержусь и заговорю тебя на целые сутки. А твой проводник тревожится... — И он отступил в темноту, задул огонь в фонаре и исчез.

А Димка открыл ещё одну дверку — просто потому, что она оказалась впереди — и увидел Йоллу.

— Ты что-то нашёл? — догадался тот. Димка вдруг подумал, что рассказывать о встрече с необычным мальчиком ему не хочется. Никому.

...На другой день Димка проснулся поздно. В большое, круглое окно светило солнце. Над Димкиной кроватью висел гамак, и Димка вспомнил, что опробовал его накануне, но с непривычки гамак показался Димке чересчур подвижным местом для спанья.

Димка схватил со стола огромную, сочную грушу и вышел на ветку. Йоллы нигде не было. Хотя обаятельный, похожий на обезьянку проводник великолепно исполнял вчера эту роль, Димка решил, что побродить по Дереву в одиночку сейчас даже интереснее. Можно спокойно разобраться в своих впечатлениях, ни о чём не заботясь, помечтать о самых замечательных событиях, которые, очень вероятно, произойдут уже завтра...

Около часа Димка провёл, оглядывая сверху страну, расстилавшуюся под ним. Он обнаружил дороги, по которым двигались путники — в основном, это были гномы с повозками, запряжёнными маленькими, лохматыми пони. На затерянных в лесных дебрях тропах Димке порою удавалось заметить леших — что они делали, Димка понять пока не мог, потому что вообще очень мало знал о них — не принимать же в расчёт всякие глупые истории о том, как лешие играют в кости на стада зайцев и белок или подглядывают за русалками у омутов...

Ещё Димка видел множество птиц — одни парили высоко в небе, словно нарисованные чёрными мазками на пронзительной голубизне, и Димка гадал, опускаются ли они вообще когда-нибудь на землю? Однажды он читал, что, например, ласточки даже спят в полёте, а земля им нужна только для того, чтобы вывести птенцов.

Иные же птицы то и дело срывались с ветвей, с громким гомоном носились над зелёным царством, оживляя лесной простор, и снова исчезали. Временами появлялись огромные и величавые крылатые создания — они были больше орлов, и — Димке казалось — могли носить на себе взрослого человека.

Два раза Димка видел, как над холмами плыли по небу плоты — не такие, как тот, что принёс сюда Димку, а побольше, на одном Димка разглядел даже шалашик.

Иногда над лесными полянами, над спрятавшимися в чаще избушками начинали куриться дымки́. А у самой границы топей большой, пятнистый зверь прыгнул с дерева на спину косуле.

Дальше Димка смотреть не захотел. Он решил найти Йоллу и узнать планы на остаток этого дня.

Но не успел он пройти и половины пути до своей комнатки, как случилась новая встреча. Димка увидел самого настоящего человека. Это был старик в белых одеждах, наверное, он оказался бы среднего или даже высокого роста, однако, старик сильно горбился, опирался на клюку, только взгляд, который он устремил на Димку, был ясным и твёрдым.

Димка оробел. И, кажется, пролепетал еле слышное "здравствуйте"...

Старик протянул к Димке ладонь, коснулся его груди и молча кивнул. Молчал он так долго, что Димка забеспокоился. Может быть, он просто собирается с мыслями? А может, ждёт от Димки чего-то такого, о чём Димку забыли предупредить?..

— Я — Хранитель Двери, — наконец произнёс старик. — Маг сказал мне, что для тебя мы нарушим установившийся порядок. Обыкновенно наши гости-люди получают несколько дней на то, чтобы осмотреться, и лишь затем мы предлагаем им избрать себе занятие по душе. На этот раз мы поступим иначе. — Тут старик достал из-под полы плаща свёрток. Края серой ткани соскользнули, и Димка увидел на ладони Хранителя красивейший кристалл. Чистый и прозрачный, словно бриллиант, он своими гранями так причудливо преломлял лучи, что Димке показалось, будто внутри кристалла спрятан целый мир света. Форма кристалла тоже оказалась странной — граней было совсем немного, однако кристалл не был ни кубом, ни пирамидой, ни каким иным известным геометрическим телом — наверное, всё дело было в том, что некоторые грани только выглядели плоскими, создавая иллюзию простоты.

Димка даже не понял, как Кристалл оказался в его руках. Старый Хранитель не произнёс больше ни слова, а Димка так и не задал ни одного вопроса. Он опомнился только у самого порога своей комнатки, где на него налетел Йолла — тоже чересчур возбуждённый какой-то идеей, чтобы что-то замечать вокруг себя.

— Из Дерева отправляют экспедицию! — завопил Йолла. — К Гор... Ой! Это же Кристалл! Почему он у тебя?!..

— Я встретил Хранителя...

— Здорово! — Йолла ухватил Димкины запястья, чтобы притянуть Кристалл к себе ближе (коснуться Кристалла сам он не посмел). На миг Димка уловил в Кристалле отражение его глаз — они были огромными и какими-то одурелыми... Что он там увидел?!

— Ты уже делал с ним что-нибудь? — нетерпеливо подпрыгнул Йолла.

— А ты знаешь, что с ним делают?

— С Кристаллом можно что угодно. Если умеешь, конечно.

— А я не умею.

Йолла пожал плечами.

— Хранитель тебе его дал... А ты уже смотрел в него?

— Нет. А что я увижу?

— Всё, что сумеешь. Я слышал, про Кристалл написано много мудрых книг, но сам я не читал ни одной.

— Ты не любишь читать? — удивился Димка.

— А! Мне некогда... И потом, зачем читать, когда всё, о чём могут написать в книгах, случается на глазах?.. Слушай, не бойся, посмотри в Кристалл. Мне ужасно интересно, что ты увидишь...

Честно говоря, Димка предпочёл бы заняться этим, оставшись один. Но объяснить это Йолле он не мог.

— Я попробую...

Димка уселся на кровать поудобнее (мало ли что!), зажмурился, потом глубоко вздохнул и раскрыл глаза. Поверхность Кристалла закачалась перед ним, словно пронзительно голубой кусочек опрокинутого неба.

Димка беззвучно вскрикнул, вцепился руками во что-то невидимое и упал.

Впрочем, он даже не ушибся. Он лежал на траве. Небо над ним было очень жарким. Рядом журчала вода. Димка раскинул руки и потянулся. Несколько секунд, очень долгих, ему было удивительно хорошо. Всё растворялось в горячем воздухе, нагретый берег под ним чуть покачивался, убаюкивал... и вдруг кровь у Димки во всём теле стала льдом, и, задыхаясь, он вскочил, и речка с ивами, склонёнными над водой, кувыркнулась куда-то, погасла...

— Чего ты... Чего там случилось-то?.. — шептал испуганный Йолла. Димка счастливо замигал.

— Мне... показалось... будто это всё снилось только...

— А! — всплеснул руками Йолла. Тоже с облегчением. — Так Кристалл тебя, наверно, домой переносил?

Димка задумался.

— Не... не знаю. Там лето. А у меня дома — осень.

— Всё бывает... — не очень понятно проворчал Йолла. — А в Кристалл тебе всё равно глядеть придётся, если ты волшебством заниматься хочешь.

— Да я же не против! Только Хранитель мне ничего не объяснил.

— Он Хранитель. Он хранит, а не объясняет.

— А Маг?

— Про Мага я не знаю. Ты, Димка, подумай — до тебя я был кто? Проводник. Водил гостей по Дереву. А как только они с Деревом освоятся — так и уходят. А теперь мне самому непонятно, что делать — раз Кристалл тебе дали, значит, тебе, вроде и занятие определено. А с другой-то стороны, ты же ничегошеньки не знаешь... Вот дела!

Шевелится ветер в Дереве, забавляется. То вдруг запахнет земляникой, то, будто окунувшись в странные, горькие и ночные цветы, понесётся с другого края земли, чтобы всплеском, остатком, "отцветком" неизведанного запаха встревожить, изумить, голову закружить, сбить с толку...

Димка удивляется. Вдыхает удивительный воздух, но ещё и глаза раскрывает широко, и рот — чем ещё можно бы заморский ветер ухватить, распробовать?

— Это что?!..

Йолла встал на руки, и на руках обежал вокруг Димки. Потом упал, толкнув Димку в колени.

— Заговорился я про Кристалл, а про экспедицию забыл. Корабль новый пробуют. А когда ветер паруса надувает, он и пахнуть начинает по-особенному. Магия там такая потому что... Воздушная.

...Димка и себе не смог бы объяснить — почему он попросился в экспедицию. Неужели мало ему показалось тех открытий и приключений, что поджидали любого охочего до них мальчишку прямо тут, в Дереве-Башне. Может, Димка почувствовал невысказанную жажду путешествий Йоллы-Проводника? Или всем здесь управляла хитро сплетённая цепь случайностей?..

Так или иначе, на корабль, с восходом отправлявшийся в полёт к южным границам Лесной Страны, и дальше, к загадочному разрушенному Городу, Димку взяли без лишних разговоров, и даже, будто бы с охотой. Димка не спал почти всю ночь, волновался. Перед рассветом он достал Кристалл, сжал в ладонях — просто хотелось как-нибудь отвлечься, а мысли о предстоящем путешествии притупили дневные страхи.

Кристалл засветился мягко, словно успокаивал Димку, мол, в первый раз нечаянно, с непривычки так вышло, как лучше я хотел, а вовсе не думал тебя напугать! И Димка, закрывая глаза, вдруг представил себе, будто держит в руках живого и доверчивого котёнка...

Солнце сияло вовсю! Котёнку стало жарко, он напружинился, коротко мяукнул и прыгнул куда-то в сторону. Димка испуганно присел, оглядываясь — где котёнок, не ушибся ли? Но котёнок уже сиганул в лопухи. А Димка, осмотревшись, вздохнул восхищённо — место это было чудесное. Димка стоял на крыльце. Что там позади, за Димкой и за крыльцом, Димка пока не узнал — что-то не давало ему увидеть дверь, в которую он вошёл (или вышел). Зато справа и слева был сад. Роскошный сад. Глухой и запущенный, как решили бы взрослые, но Димка-то знал, что это не так. По саду разбегались тропинки, они извивались и прятались — под сенью старых, раскидистых груш, в колючих дебрях терновника и молодой поросли вишен, слив, в прохладных, затканных паутиной лабиринтах под огромными лопухами.

Куда пойти?! Сладкое замирание — мгновение выбора. Никто в мире не помешает Димке выбирать. И — что бы он ни выбрал, он знает — ошибки не будет. Потому что сад этот его, Димкин, и все тайны здесь будут дожидаться Димку, никуда они не денутся, и раскроются в своё время, самое подходящее, а которые не раскроются вовсе — не для того они созданы, чтоб их раскрывали, но — просто чтобы были, и сад от них делался больше и лучше.

Пожалуй, решил Димка, сейчас я никуда не пойду. Пока достаточно, что я увидел. Так лучше.

И Димка повернулся и закрыл за собою дверь.

Потом Димка долго не мог решить — уходил он в сад на самом деле, или то был просто сон.

Димка уснул и спал всего чуть больше часа. Но когда Йолла явился за ним, он очнулся бодрым, быстро оделся, на завтрак не оставалось времени, да и не хотелось есть. Димка попил холодного берёзового сока, и приятели побежали к Причалу.

Причал — или Причальная Ветка — была скрыта от непогоды, от шквалов ветра в самой гущине кроны. Лишь в одном направлении виднелся свободный проход для кораблей, лодок и плотиков. На Причале царил полумрак, там во множестве собирались летучие мыши. Они висели рядами — и Димка едва не прыснул от смеха, потому что на ум пришла картинка из какого-то фильма — большая кладовка с подвешенными к потолку окороками.

Капитан понравился Димке, а Димка пришёлся по душе капитану. Он сказал:

— Бывают те ещё сушёные окуни — не выносят, чтоб на судне кто-то путался под ногами. Мол, паруса не терпят легкомыслия всякого. А я ребятишкам рад... А то ведь скрючишься и присохнешь к мачте, как мумий какой...

Капитан был страшен. Лицо всё в шрамах. Когда-то он плавал по морям и, если верить Йолле, был настоящим пиратом. Однажды он и его команда взяли на абордаж судно с богатым грузом. Но судьба подшутила над храбрецами — хозяин судна оказался могущественным чародеем. И пришлось пиратскому кораблю и всей команде не один век скитаться по морям. Смерть их не брала, стали ходить легенды о жутком Летучем Голландце...

Димка верил рассказу Йоллы, и не верил. Всё-таки капитан Рогас выглядел живым человеком, да и корабль у него оказался новый. Был этот корабль красив, как мечта, и, насколько Димка об этом мог судить — на вид ничем не отличался от настоящего, морского. Димка спросил капитана:

— А ваш корабль и по морям может... — Тут Димка запнулся. Из книжек он знал, что следует сказать: "ходить" — но почему-то слово это никак не хотело слетать с языка. — ...Летать?

Капитан Рогас присел перед Димкой на корточки и положил тяжёлую ладонь на его плечо.

— Когда-то — очень давно! — я пришёл на крохотное судёнышко моего дяди и тоже задавал вопросы... — Он помолчал. — Дядя мой был большой любитель выпивки. Он глянул на меня мутным глазом (второй ему выбили в кабаке) и сказал, чтобы я не приставал к нему с глупостями... В тот день я поклялся, что когда я стану капитаном, любому мальчишке, оказавшемуся у меня на судне, ответят на любой вопрос, какой только будет задан... И я скажу тебе — я очень надеюсь, скоро мы оба убедимся в том, что мой новый корабль так же хорош в штормовом море, как хорош он среди белых облаков...

На палубе "Скользящего" — такое имя было у корабля! — закрепили и Димкин плотик. Димка обрадовался, ходил проведать его, плотик был тёплый от солнца, а глазки от сучков на брёвнах весело поглядывали на маленького хозяина.

Потом полёт. Совсем непохожий на первый, на плотике. Лететь на огромном корабле, когда над тобою вздымаются громады мачт и белоснежные, тугие крылья парусов... Исполинское Дерево-Башня распахивает свои лиственные ворота, и сумрачные чертоги уплывают, сверху обрушиваются водопады света, небесная лазурь и бесконечное пространство внизу, чуть качнувшись, замирают, и потом "Скользящий" идёт ровно, как по струночке, чувство скорости изменяет Димке, он начинает думать, будто корабль отчего-то стал неподвижен...

К Димке подскочил Йолла. За щеками у него — какая-то тайна — Димка уже знает, если Йолла надувает щёки, значит, нетерпение распирает его, он гоняет воздух из-за одной щеки под другую.

Но Димка хитрит. Он не расспрашивает, он ждёт.

— Я сейчас слышал, — выпалил Йолла. — Штурман сказал капитану, что видел у тебя Кристалл. Я надеялся, сказал он, что Маг сам отправится в Город, и разберётся с этим делом, а вместо Мага в экспедиции оказался беспомощный ребёнок... А капитан возразил. Он покачал головой и проворчал, что дело тут хитрое, и всё вышло, может быть, и к лучшему!

Димка слушал, и ему, честно говоря, было мало что понятно.

— Значит, это Маг подстроил — чтобы я летел в Город? Меня хотят испытать?

Йолла покачал головой:

— Если я что-то в чём-то понимаю, Город — неподходящее место для испытаний. Он опасный.

— Может, мне выбрали особое испытание?

— Нет-нет-нет! — заволновался Йолла. — Самое трудное испытание у нас — как раз такое, когда тебе кажется, что ты можешь ничего не делать, просто дрыхнуть, поплёвывать в потолок. И если ты так и делаешь, и ничего не хочешь и не можешь придумать, а только маешься от скуки — то ты обыкновенный человек, и такого просто возвращают домой!

Димка засмеялся:

— Да, трудная задачка — заскучать тут у вас... Смотри! Какие птицы!

Над кораблём пронеслась птичья стая. Димка сперва принял птиц за ласточек, но в следующую секунду тройка летучих созданий решила, видно, познакомиться с воздухоплавателями поближе. Птицы, одна за другою, сорвались вниз, молниями мелькнули перед Димкой — а спустя мгновение были снова там, над белыми парусами. Вся стая описала большую дугу и направилась к западу, стремительно набирая высоту и тая в небе.

Корабль приближался к горной гряде. Когда вершины, позолоченные солнцем, проплывали внизу, Димка тихо застонал от восторга. Ему отчаянно захотелось быть не на корабле, а так... нет, не обязательно птицей. Просто воздухом над этими серо-золотыми гигантами, древними царями Земли в серебристых мантиях. Неподвижных — но не мёртвых. Они думают! — хотелось крикнуть Димке. Если бы я мог прикоснуться к ним, сказать им, что я их слышу!

А они думают, что к ним уже никто не придёт!..

Потом над горными долинами потянулись, будто жемчужные бусы, цепочками облака. Ветры, как пастухи, бережно собирали белорунное стадо со всех концов земли. Облака прятались в тумане, за тремя седыми, высоченными пиками. Что там за страна такая, где облака ночуют, чтобы поутру вновь напоить землю прохладой — даже Йолла сказать Димке не мог.

К полудню остались за кормою горы, южные подножия утопали в джунглях — деревья и лианы, какие-то яркие птицы с пронзительными криками вырывающиеся из-под зелёного сумрака. В джунглях не было Деревьев-Башен, но зрелище всё равно оказалось завораживающим. Деревья здесь росли в несколько этажей. Огромные тропические секвойи и эвкалипты вздымали свои кроны на сотни метров, получался как будто лес над лесом. Средний ярус был сплошным лиственным морем, над которым носились стайки птиц. И только изредка в этом море обнаруживались прогалины и провалы, тёмные ущелья и склоны, поросшие травами и кустарником. Заметив корабль в небе, заверещали среди листвы обезьяны, зашумели ветвями, перебегая — то ли испугавшись, то ли желая забраться повыше и как следует рассмотреть чудесное летучее творение. Но удивительней всего была деревня над лесом. Под самыми вершинами стометровых гигантов пристроились домики туземцев. Они напоминали обыкновенные хижины дикарей, сделанные из брёвен и веток, с той только разницей, что лепились к стволам деревьев на жуткой высоте, — спускаться на землю человеку пришлось бы несколько часов по лесенкам из коротеньких кусков брёвен, прикреплённых к дереву.

— Как же они там сидят, когда бушует гроза и налетает ураган?! — изумлённо проговорил Димка. — Йолла, ты где?

— Я тут. Я обедаю. Я звал тебя, между прочим.

— Я не хочу есть! — отмахнулся Димка.

Тем временем и джунгли растворились в дымке позади, а под килем теперь расстилались болота. Сколько Димка ни вглядывался, кроме пары длинноногих птиц не заметил больше ни одного живого существа. Островки, озёра, затянутые ряской, редкие, кривые деревца...

— Тут никто не живёт?

Йолла с набитым ртом покачал головою, мыча:

— М-м-м... Што ты! Колдовство! Отводит глаза. Полно шалашей, гатей... А к ночи — столько огней! Они, болотные, что невидимки — очень приловчились прятаться. На открытом-то месте иначе нельзя.

Край болот отмечал холм с одинокой башней. Йолла указал рукою дальше на юг.

— Вон Город. За курганами.

От башни к Городу протянулась дорога, когда-то обсаженная могучими кедрами. Теперь деревья погибли — выворотила с корнями или сожгла их неведомая сила, а те, что устояли, окаменели, были белыми и страшными, с раскинутыми ветвями, словно остовы древних витязей.

Воздушный корабль снизился и завис над башней. С кормы бросили канат, по которому, проворно перебирая руками и ногами, сбежало вниз коричневое существо. Оно закрепило конец и возвратилось обратно.

— Дальше не полетим? — удивился Димка. — Почему?

Йолла пожал плечами.

— Сейчас спрошу у капитана. А... вот он и сам идёт!

— Вижу, вижу вопросы в ваших глазах! — Капитан улыбнулся Димке, но, обернувшись к Городу, помрачнел, сунул в рот огромную, жёлтую трубку. Димка замер: сейчас Рогас раскурит её и превратится в самого настоящего морского волка!..

Но капитан, помолчав, вернул трубку за пояс.

— Маг не велел мне рисковать, не стоит приближаться к этой дьяволовой дыре, покуда не станет ясно, насколько велика опасность, и как далеко простёрлись щупальца... Мы пробудем здесь до рассвета, и у меня есть просьба... — Он наклонился к самому уху мальчика и прошептал:

— Ты умеешь пользоваться этой штуковиной? Кристаллом?

Димка вздохнул.

— Если бы... Боюсь, я не сумею принести никакой пользы. Только обуза...

— Хранитель не даёт Кристалл кому попало. В этой стране, Дима, о тебе будут судить не по тому, как много ты умеешь, а по тому, что ты сможешь уметь в будущем. Не сомневайся... И послушай... ты ведь уже заглядывал в Кристалл?

— Да, но каждый раз я видел совсем не то, к чему готовился. Думаю, Кристалл управляет мною, а не наоборот.

— Не знаю, как работает Кристалл. Просто, если сможешь, попробуй взглянуть в него и понять, опасно ли сейчас в Городе?

— Ладно. Я постараюсь.

— Отлично. Но сперва — ужин! Иначе мы ужасно расстроим кока — десерт он готовил специально для тебя...

— Ох...

— Сказать по правде, наш Крошка Пуп обожает всякие кулинарные изыски, но не верит, что мы, простые моряки, способны оценить их по достоинству. Так что сегодня у него редкая возможность блеснуть своим талантом. Он утверждает, будто однажды победил в конкурсе поваров Бретани... бог его знает, может, так и было...

Ночь выдалась лунная, глубокая — видны были самые дальние дали. В лунном свете изменились холмы и скалы, на болотах замерцали огни, в небе промелькивали тени. Стояла тишина. Димка смотрел и не мог насмотреться на безмолвную, безлюдную страну внизу. Каждый миг взгляд отыскивал что-то новое в сером ночном мире. Лунный, лимонно-серебристый свет, и тени, похожие на чёрные провалы, на норы, ведущие в самое сердце тьмы, быстрое движение луны по небу — каждый миг меняли пейзаж. Порой Димка долго гадал, чем может оказаться какое-нибудь пятнышко замысловатой формы у дороги — вдруг картина неуловимо менялась, и в следующее мгновение Димка отчётливо видел там просто разрушенный колодец, ничем не примечательный при дневном свете.

Наконец, Димка решился. Сперва он стал искать место на корабле, где его никто не побеспокоит. Команда у Рогаса необычная, и непонятно ещё, нужен ли этим существам отдых и сон? Кто знает, чем они могут заниматься этой ночью?..

Укромное местечко скоро подыскалось — между шлюпками и громадной бухтой каната. Димка умостился поудобнее, положил на колени Кристалл.

Луна отразилась в магическом камне, совсем как настоящая, плавала там над серебристыми волнами тумана, мерцающего загадочными россыпями искр.

Димка поднял глаза, чтобы взглянуть на ту луну, что в небе. Вздрогнул. В небе было теперь две луны.

Димка торопливо спрятал Кристалл в сумку. Он решил найти капитана и сообщить ему о лунах. Конечно, на корабле кто-то должен стоять на вахте...

Тишина сделалась слишком тяжёлой. Она сдавила ватными ладонями Димке уши, и Димка, мотая головой, остановился. Позади, дыша погребной стылостью, кралась жуть.

Больше Димка терпеть не мог.

— Эй... — позвал он негромко. — Йолла... Тут есть кто-нибудь?!..

С тихим шорохом отворилась дверь... в мачте. И страх, наперекор всем правилам, поник и улетучился. Шорох разбавил тишину, которая опять стала обыкновенной.

— Я. Чего-нибудь хотите?

— Н-не знаю... Я просто позвал... Так. Извините. Вы прямо здесь живёте?

— Здесь? Я везде живу. Я хожу. Здесь и там... Как это ты меня позвал?

— Я немного испугался...

— Люди пугаются. Да. Удивительно, что ты меня позвал...

— Но я...

— Высшие не обращают на нас внимания, а другие просто не видят и не слышат нас. Ты не Великий Маг?

Димка засмеялся.

— Я... Скажи, пожалуйста, ты не знаешь, почему там две луны?

— Луны? Две?

Димка поднял лицо и охнул. Корабль исчез. Вокруг было что-то совершенно непонятное — тусклый, серый свет, какие-то стены, балки, лестницы.

— Куда я попал?!

— Ваши маги называют это Междустеньем. Внутри стен и перегородок, самых разных, лежит это пространство, и соединяет все стены на свете... Похоже, ты открыл двери вот этим. — Существо, казавшееся комком пыли, указало на Кристалл. — Если хочешь, я выведу тебя наружу.

— Мне нужно попасть в город... м-м-м... его видно с того места, откуда я вошёл. Ты не мог бы мне помочь?

— Это легко. В городах много стен. Только тебе придётся представить какое-нибудь здание. Ты был в этом городе?.. Ну, хотя бы, ты видел в нём какую-нибудь башню или дворец, или крепостную стену вблизи?

Димка разочарованно покачал головой

— Ладно. Попробуем. Ты позвал меня, и это уже немало, надеюсь, тебе повезёт снова.

Перед ним распахнулась узенькая дверца — такой тесный проём, что Димка еле протиснулся. Пол ушёл куда-то вниз, Димка не удержался и упал, съехал, судорожно взмахивая руками, по дощатому спуску и упёрся ладонями в каменную стену. Оцарапанный локоть саднило, Димка боялся пошевелиться...

— Неприятное местечко, — проговорил проводник. — Пахнет смертью. Правда, давней... Выходи, я подержу дверь открытой — но не очень долго. Они этого не любят.

Димка замер. С тяжёлым шумом накатилась и рассыпалась лунными брызгами волна, зашуршала галька, огромное морское пространство с каждым новым вздохом врывалось в открытую дверь, растворяя тьму.

Он не заметил, как ступил на берег. Залив, освещённый яркой луной, не спал — море словно надвигалось, тревожное, пропитанное ночным сиянием, и всё-таки — непроницаемо-чёрное.

— Что это за место?! — прошептал Димка. Обернувшись, увидел над собой каменную громаду — башню-маяк. Маяк был слеп и заброшен. Тропинка в скалах, убегавшая к городу, исчезала под завалом.

Никого здесь нет, подумал Димка. Никого и ничего. Лет сто уже нет.

И, точно в насмешку, услышал голоса. Весёлые выкрики, звонкие шлепки ладоней по тугому мячу, плеск и бултыханье.

— Ай! — отчётливый, чистый ребячий голос. — Тинки, куда ты лупишь?! Кто за ним полезет?..

И в тот же миг из-за утёса вылетел золотистый, как луна, надумавшая притвориться солнцем, мяч. Он упал в двух шагах от Димки, а Димка от изумления не двинулся с места, но ему захотелось подхватить этот мяч, наполненный сиянием ночи.

— Смотрите! Ой, кто это?!

Вынырнув из воды, положил на неё ладони и замер мальчик. С таким весёлым удивлением мигал он, стоя по пояс в ночной зыби — Димка улыбнулся и присел, чтобы поднять мяч, и вдруг увидел... Мальчик светился! Совсем чуть-чуть, казалось, кожу его обсыпали мельчайшими искринками с лунной дорожки...

С волною вырвались из-за гряды камней два его спутника. Димка мгновение видел, как легко изогнулись их тела, они плавали голышом, и хотя ничего рыбьего — ни хвоста, ни плавников — Димка не различил, он почувствовал — словно вздох неведомой Силы — эти существа не были людьми.

Морские мальчики! Мальчики-русалки... Димка опомнился, когда вошёл вводу по колени. И как он пожалел, что не умеет плавать! А ещё — вспомнились сказки, в которых русалки заманивали людей в омуты, заставляли бросаться с кораблей в волны, и люди уходили на дно.

Если меня заколдовали, подумал Димка, то это — самое чудесное волшебство!

Но мальчики-русалки были поражены не меньше Димки! Вдруг они испуганно попятились и в мгновение ока исчезли в море. Только Димке ещё долго казалось, будто он видит их — их глаза, полные удивления и желания остаться, чтобы узнать друг о друге... В конце концов Димка стал думать, что мальчиков-русалок просто вернула в море какая-то сила из глубин.

— Жалко... — прошептал он.

Ночь скоро кончится, а дело, за которое взялся Димка, всё ещё не исполнено. Теперь Димке захотелось расправиться с задачей поскорей, а иначе, он боялся, его разорвут на части все мысли, все желания, которые обязательно должны быть осуществлены! Он хотел стать нужным Волшебной Стране! Он хотел путешествовать на корабле Рогаса до самого Края Света! И во что бы то ни стало он вернётся сюда, на этот берег, потому что похожая на сон встреча с русалками-мальчишками — самое удивительное чудо, которое не может оборваться так...

Мяч! — ахнул Димка. Мяч качался на воде у Димкиных ног. Он сделался меньше, но по-прежнему светился. Димка поднял его, соображая, как же поступить?

— Я не могу с тобой расстаться! — проговорил Димка. — А они... они не обидятся, если я унесу тебя? Я же обязательно вернусь!

Димка поднёс мяч к лицу, и тот вдруг быстро сжался, стал величиною с шарик для пинг-понга, как раз такой, что мог поместиться в кармашке Димкиной тенниски.

— Теперь — в Город. Мне кажется, я его сейчас почти и не боюсь.

Город начинался недалеко от моря. Димка взобрался по тропинке к маяку и увидел башни и красивые здания самых причудливых форм. Правда, когда он прошёл половину пути, стало ясно, что необычные строения были, чаще всего, полуразвалившимися мостами, арками и дворцами. Развалин оказалось не очень много, но они завораживали Димку странной и страшной незавершённостью. Здесь были дома совершенно целые, за исключением чёрных, кривых трещин, прорезавших их каменные тела, словно удар огромной, изломанной сабли. Были виадуки, у которых рухнули почти все опоры, и основная часть сооружений висела в воздухе — время будто остановилось для них. Видел Димка и огромный храм — вернее, оставшуюся от него стену высотою с десятиэтажный дом, а напротив — ряд колонн с контрфорсами, которые когда-то поддерживали уже несуществующие купол и другую стену храма.

Город притворялся пустым, но Димка отчего-то не верил этому. Он хотел получить какое-нибудь доказательство. Должно было произойти что-то такое, что-то особенное... Увидеть или услышать, или узнать... ну, или хотя бы почувствовать... Главную тайну Города.

Димка шёл по очень длинной и прямой улице. Ему казалось, эта улица должна вывести к центру. Царила тишина, Димка слышал только своё дыхание, звуки своих шагов, не оставлявшие эха, и лёгкий, едва заметный шорох — как будто ветер шевелил опавшие листья в темноте дворов. Димка знал, что листьев нет. Деревья в Городе давным-давно мертвы. Да и ветер не залетал в это пространство каменных зданий, лунного света и чёрных, непроницаемых теней.

Как всё странно! — думал Димка. Может, я всё-таки сплю? Ведь не самом деле я бы уже помер здесь от страха! А так — страх есть, но он, как будто и не мой. Мне страшно — но я не боюсь!

Мальчишки хвастаются, что ночью ходили на кладбище. Вот глупые... сюда бы их!

Димке вдруг почудилось, будто позади кто-то перебежал улицу. Димка замер — и быстро повернулся. И вот тогда настоящий страх обрушился на него. Он не мог дышать.

Никого... Никого нет, уговаривал он себя. Видишь, кругом пусто!

Да. Только тени... Двигаются. Очень медленно. Так, чтобы я не заметил. Окружают.

Вот бы крикнуть! Оглушительно, пронзительно!

...Димка увидел кота. Абсолютно чёрного. Кот появился, как привидение, и глаза его горели ярче, чем луна. Кот разинул пасть и шагнул к Димке, а Димка чуть пришёл в себя, подумав, что кусающиеся коты — это непонятно и неприятно, но всё же лучше, чем сочащаяся отовсюду жуть.

— Ты не оборотень?

Димке почудилось — кот ухмыльнулся в ответ. Зато и наступать перестал. Пасть его закрылась, так что можно было посчитать эту выходку обыкновенным зевком.

— Чего ты хочешь, котик?

Кот отвернулся, словно раздумывая — не обидеться ли на несолидное обращение? А может быть, прислушивался к чему-то. Затем он приглашающе (как показалось Димке) дёрнул хвостом и пошёл по улице — как раз в ту сторону, куда увлекал Димку неслышимый зов.

Скоро Димка стоял у ворот дворца, такого же безжизненного на вид, как и весь Город. Ворота были закрыты, но кот легко взобрался на стену и оттуда оценивающе посмотрел на Димку.

— Не нравится мне это...

Внутри ворот что-то лязгнуло. Димка толкнул калитку, и та подалась — ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться худенький мальчишка. Димке вспомнилась история о том, как Винни Пух застрял в норе Кролика.

— Надеюсь, я не растолстею здесь...

За воротами Димку окутала почти полная темнота. Огромные, мёртвые деревья дворцового парка не заслоняли луну, однако свет её редел и таял, оставляя у земли слой непроницаемой тьмы.

Димка стал искать кота, но кот исчез. Зато Димка увидел огонь — в одной из башен дворца как будто кто-то оставил в окне свечу.

— Я уже почти дошёл!

Теперь Димка торопился так, точно невидимые часы отсчитывали последние мгновения. Он больше не обращал внимания на тьму и не колебался. Очутившись в башне, Димка на миг удивился — как смог он войти, если дверь была закрыта и, кажется, заперта?!..

Ну и ладно! — отмахнулся он. Это всё потом...

И вот наконец Димка оказался у порога таинственной комнаты. Дверной проём был заложен камнями, но Димка не успел даже растеряться — преграда рассыпалась в песок и пыль. Димка отступил, заслоняя лицо.

— Войди, пожалуйста!..

Димка охнул. И качнулся вперёд, широко раскрыв глаза.

Зачарованная комната слабо светилась — сиял хрусталь, заполнивший в ней всё пространство. Димке было жутковато — ещё шаг, и он сам очутится внутри расплавленного кристалла.

— Тебя что-то испугало, Димка?

— Здесь воздух странный... Как стекло.

— А... С ним я ничего не могу поделать. Но для тебя это не опасно.

Димка кивнул, помедлил ещё секунду и вошёл, сделав глубокий вдох.

— Где ты? Под этим "занавесом"?

— Это называется балдахин. Да...

Последний шаг дался Димке труднее всего. Коснувшись тяжёлого, бархатного занавеса, Димка на один миг увидел комнату совсем иной — серой и глухой от пыли, паутины, с истлевшим балдахином, осколками посуды и осыпавшейся штукатуркой в углу.

Судорожно вздохнув, Димка отодвинул полог балдахина.

— Ну, и как я выгляжу?

— Нормально, — прошептал Димка. Он опустился на край ложа. Честно говоря, совсем замечательно, подумал он. Ему показалось — губы заколдованного принца чуть дрогнули. — Ты слышишь, о чём я думаю?

— Два или три раза. Ты боялся, что увидишь высохшую мумию?

Димка помолчал. Мальчик на ложе был точь-в-точь таким, каким Димка видел его в полуразрушенном замке, тогда, в самом начале пути.

— А как ты говоришь со мной?

— Так же, как разговаривал мой призрак. Но здесь, в Городе, мне труднее. Я не могу создавать призраков. Вся сила уходит, чтобы держать ЭТО.

В ладонях мальчик, казалось, сжимал невидимый шар. Димка похолодел, представив, сколько времени длится эта борьба!..

— Я бы сошёл с ума... — прошептал он.

— Да нет, всё не так ужасно. Наверное, какой-то кусочек моего сознания отделился и держит Иглу...

— Что?

— Я назвал это Иглой. Когда я её схватил, она была как длиннющее, чёрное жало из сердца земли... А потом... я почти перестал её видеть... Я боюсь двинуться, ведь я не знаю, что может случиться. Она очень сильная.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Не знаю. Если... ты хочешь... ты мог бы поискать.

— Мага?

— Да нет же! Маги — это чепуха!

— Но на Дереве говорят...

— Димка! Послушай... Они... видели меня. Так же, как и ты. Только для них я был магом. Я искал кого-нибудь, кто знает, что нужно сделать... или кого-то очень сильного.

— Но ты очень сильный! Ты делаешь такое...

— Я вообще не понимаю, как это получается. Димка, тебе пора. Уже рассвет, Рогас будет тебя искать.

— А почему ты не расскажешь им?

— Димка... Они... испугаются. Сейчас они думают, будто война, та, что разрушила Город, давно кончилась... Тебе пора. Попробуй открыть Переход прямо отсюда.

— Этот Кристалл... Я почти не умею им пользоваться.

— Я тоже. Но в нём заключены огромные силы. Попробуй просто посмотреть в него и представить "Скользящий".

— Ага... — Димка медлил. Он смотрел на мальчика, и ему казалось, будто самое главное, ради чего он пришёл в Город, так и не сделано.

Я должен был взять у него это. Иглу.

— Не вздумай!! Чокнулся?!..

Димка засмеялся. Мальчик открыл глаза, и Димке почудилось — Город и башня вздрогнули.

— Сумасшедший... — прошептал принц. Димка коснулся его локтя. Они смотрели друг на друга, будто заколдованные, и Димка понял, что принц боится отвести взгляд, боится увидеть... то, что сжимают его ладони.

— Её уже видно, — сказал Димка. — Она белая... как яйцо. Наверно... твоя сила скатала её в шарик и заперла.

Принц кивнул. Его бил озноб. Димка забрал шарик и положил на пол у окна. Только теперь он заметил, что комната изменилась. Исчезло сияние, пропитавшее воздух, в стенах проявились трещинки, и от тонкой пыли першило в горле.

— Сейчас всё обрушится?!

— Не-е... — Мальчик закашлялся. — Раз не обрушилось сразу... Дим, мне так холодно! — И он жалобно улыбнулся.

* * *

Йолла обиделся.

— Ты полночи провёл в Городе, и я об этом ничего не знал?!

— Это из-за Кристалла, — объяснил Альви. — Димка просто хотел посмотреть в Кристалл.

— Да-да-да... Но теперь-то вы всё расскажете?

— Только не я! — простонал Альви. — Я не знаю, что Рогас намешал в это питьё, но мне сейчас так хорошо, как ни разу не было за последние лет пятьсот! Я страшно хочу спать! Выспаться безо всяких тревог... — Он виновато оглядел собравшихся.

— Тогда Димка!

И Димка закивал, хотя, честно говоря, ему казалось, рассказывать особенно и нечего. Встреча с существом из стен и вид ночного Города — всё это не очень-то передашь словами. История Альви для Димки ещё оставалась загадкой, а про встречу с мальчиками-русалками Димке говорить не хотелось. В этом была какая-то хрупкая тайна...

— Ничего опасного в Городе я не встретил, — сказал он капитану. — Хотя было страшно... Я точно не знаю, но, наверно, Альви справился с теми, кто нападал на Город.

— Кораблю в Городе теперь делать нечего, — откликнулся Альви. — Ведь это я попросил Древлюка устроить экспедицию.

Капитан пожал плечами:

— Я-то и не рвусь... Если первая цель экспедиции достигнута, можно продолжить путь — меня ждут на острове Инис Роа. Хозяева Ветров приготовили большую партию летучей парусины.

К полудню "Скользящий" летел над океаном. Альви спал в каюте, а Димка, прислонившись к лееру, забавлялся тем, что смотрел на волны — то просто так, то через Кристалл. Он думал о русалках.

Йолла сперва не отходил от него ни на шаг, подозревая, что приключения потянутся к Димке, как мотыльки на свет. Впрочем, очень скоро непоседе наскучило разглядывать однообразный океанский простор, Йолла занялся исследованием корабля, носился по всем мачтам и реям, палубам и трюму, всюду суя нос.

— Чёртова обезьяна! — орал кок, едва не уронив кастрюлю с кипятком, когда Йолла прошмыгнул между ним и плитой...

Димка улыбался. Интересно, Йолла не обиделся на кока?

Потом ему почудилось, будто волны внизу замерцали крохотными бирюзовыми искрами. Димка быстро поднёс Кристалл к лицу...

И вскрикнул.

Забывшись, он взялся за Кристалл обеими руками. Леер "Скользящего" был Димке по грудь, но что-то случилось — корабль накренило внезапной волной? — Димка не понял. Он падал.

...Кто-то обхватил его за пояс. Прошептал:

— Возьми мою ладонь.

Горячий ветер, как самая нежная перина, держал его. Альви летел рядом и сжимал Димкину ладонь, но было ясно, что он делает это только чтобы Димка не боялся.

Они полетели быстрее, и ветер вдруг исчез, Димке сделалось горячо от солнца и прохладно от волн, он широко раскрыл глаза и перестал дышать — горизонты придвинулись и расступились — как будто его глаза видели скрытое за краем земли — а потом Димку всего окатило прохладой, он взвизгнул и закувыркался... и ветер снова летел отдельно от него. Димка увидел, как дурачится Альви, кружась с вихрем, то появляясь, то исчезая... А потом внизу появился остров — жёлтый и зелёный. Огромные ветряки на холмах махали своими деревянными руками, как спятившие великаны.

— Инис Роа...

И вдруг всё замелькало и завертелось, какой-то шум на миг оглушил Димку. Он вскинул ладони к лицу, еле устоял на ногах — таким тяжёлым показалось собственное тело, а всё вокруг — неудобным и странным. Палуба и борт — слишком твёрдыми, океан — маленьким и тусклым.

Йолла выкатился откуда-то из-за бухт канатов и удивлённо уставился на Димку.

— Кристалл! — пискнул он. Кристалл висел в воздухе. Димка уронил его, испугавшись шума.

— Что с тобою?! Ты опять колдовал?

— Сам не знаю. — Димка помотал головой. — Будто сон какой-то...

— Тебе повезло, что Кристалл не захотел с тобой расставаться.

...Капитан выглядел озабоченным.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Димка. Они поужинали — всё ещё без Альви, который, будто бы, спал. До Инис Роа было уже рукой подать.

— Ветер не стихает... — проговорил Рогас. — Ты слышал что-нибудь о мысе Горн?

— Кажется, там всегда дурная погода?

— Близко, близко... Дьявол, но ты откуда знаешь... А, я забываю — у вас теперь знаний стало больше, чем тех, кто желает эти знания получать!.. Так вот, Инис Роа для воздушных судов — место столь же коварное! Здешние мастера как-то приманивают ветра — те двигают их ткацкие станки, а ещё, говорят, напитывают своей магией нити летучей парусины. Так или нет — только приставать к острову — дело не из лёгких. Я рассчитывал, что ветра поутихнут к ночи, да только солнце уже лижет горизонт, и непохоже, что обойдётся без встряски... Эй, Ногивруки! Где Шепелявый? Найди-ка его!

Штурман Шепелявый, хромой и длинный, с бритой головой и громадными, по-птичьи круглыми глазами — такого не забудешь, однажды увидев — неторопливо поднялся на бак. Не говоря ни слова, вцепился взглядом в появившийся на горизонте остров. Покачал головою-яйцом:

— И огней нет. Шего-то не понимаю...

— Каких огней? — спросил Димка. Рогас пояснил:

— Сигнальных. Два огня на вершине Драконьей Скорлупки — потухшего вулкана. Когда оба по курсу — это и есть самый безопасный коридор для судов... А сейчас не видать ни одного... Что скажешь, Шепелявый, не стоит ли нам опустить "Скользящий" на воду, а то и обогнуть Роа, попробовать зайти с другой стороны?

— Я бы оставил косые паруса и подошёл к острову ближе, — заявил боцман Половина. — Самый удобный случай испытать нашу птичку в деле — покамест Древесное Царство не так далеко, и на борту у нас хоть какой ни на есть — волшебник! Кораблю полезно знать свой предел, и теперь сам бог назначил испытание.

— Или дьявол... — пробормотал Шепелявый. — От этого оштрова не шнаешь, тего шдать.

— Ну, что же... — И Рогас почему-то посмотрел на Димку. — Рискнём...

Димке сделалось знобко, подумал он и о курточке, которую оставил в Дереве, и ещё подумал — боится он или нет? Волнуется, пожалуй, да... Проснулся бы Альви!

А капитан как будто подслушал Димкины мысли. Он сказал:

— Разбудили бы вы принца. Надо быть готовым ко всяким неприятностям.

Минут через десять, когда Альви уже встал, оделся, умылся и напился тепловатой и не очень вкусной воды, к мальчикам в каюту просунул голову матрос:

— Эй, господа маги, дуйте-ка на мостик, капитан хочет вам кой-что показать!

Рогас встретил ребят словами:

— "Скользящий" больше не слушается ни руля, ни парусов... Правда, я позвал вас вот из-за этого. — И он указал рукою на небо. — Понятия не имею, что это может означать. Я-то ничего не вижу, но чувствую — там что-то есть...

Небо было совершенно ясным. И пустым. Но в пронзительно-голубую пропасть нельзя было смотреть без того, чтобы замирало сердце и перехватывало дух — как будто небесные пределы отодвинулись выше, и ещё выше, огромные, невидимые чудовища вошли в небесные окна — а одно из них, подхватив невесомый кораблик на ладонь, несло его, словно дорогую невидаль.

— Вижу поломанные ветряки! — крикнули с марса.

— Худо дело... Смотрите-ка, нас несёт не к острову, но отклоняет на два румба к северу.

И не прошло минуты — всем на корабле стало ясно, что "Скользящий" минует Инис Роа. И не только минует — корабль, кажется, несло по большой дуге — сперва он поменял курс до северного, затем ветер отклонился к востоку, но уже самую малость. Димка представления не имел, чем он может помочь Рогасу; Альви, в ответ на вопросительные взгляды только пожал плечами.

— Всё, что я умел призраком — исчезать в одном месте и появляться в другом. Теперь и это не могу. Я — простой мальчишка. Только о-очень древний... — хихикнул он.

— По-моему, ты притворяешься, — проворчал Йолла. — Про Мага все говорили, что он может много чего.

— Это потому, что я рассказывал разные истории и что где происходит. Я мог пробраться к любой мудрой книге или принести какой-нибудь колдовской амулет. И ещё — я не боялся в Лесу никого.

Но Йолла ему не поверил.

— Уж про Кристалл-то ты должен знать больше.

— Про Кристалл известно только то, что он помогает своему Владельцу. Может воплотить самые удивительные замыслы. Но как — это всякий раз зависит от того, кто им пользуется. Если я всё правильно понял, до сих пор Димка попадал через Кристалл в какое-нибудь другое место. Но ведь корабль-то не втащишь за собой?

Димке не нравился этот разговор.

— Когда бы я ни посмотрел в Кристалл — приключается новая неожиданность. Только раз всё получилось нормально — там, в Городе. Я просто открыл Переход.

— Ты точно знал, чего хотел, — сообразил Альви. — Вот и весь секрет!

— Ладно, — сказал Димка. — Капитан, пока я могу только одно — если опасность будет очень большой — я открою... попробую открыть... Переход. Мы сможем уйти — но корабль я спасти не сумею.

— Буду иметь это в виду. — Рогас кивнул. — Про нас говорят, будто мы не боимся смерти и давно умерли — только на самом деле мы живые, а смерть для нас — такая же мрачная тайна. В этих краях мы медленно старимся и меньше страдаем от болезней, голода, холода...

Очень скоро со всех сторон наползли тёмные облака, и началась настоящая буря. Корабль нёсся со страшной скоростью и в любую секунду мог разбиться вдребезги, а мгла стала такою плотной, что временами Димке начинало казаться, словно у него завязаны глаза — и от этого делалось ещё страшнее. В каюту спускаться никто не хотел, надеясь увидеть в буре хоть что-нибудь — спасение или гибель.

Рогас приказал установить все паруса "на подъём", однако никто не мог понять — набирает ли "Скользящий" высоту?

Грохот и треск — разорвавшие небо и землю! Что-то ударило Димку, и он решил, что следующей секунды уже не будет...

— Держись! — кричал Альви. Димка обнаружил, что жив, и что ему даже не больно, а корабль всё ещё летит, хотя и трясётся ужасно. Порыв ветра притиснул его к леерам, Йолла влепился в Димку всем телом и раскрыл рот — может быть, тоже кричал, но Димке не слышал. Альви стоял рядом, одной рукой стискивая Димкин локоть.

...-Огонь! — различился наконец Йоллин вопль.

— Вулкан впереди! Открывай!.. Открывай Перех...

Димка заставил себя оторвать одну руку от каната, чтобы взять Кристалл, и тут с ужасом понял, что не сумеет сейчас ничего! Он повернулся к Альви, на что-то надеясь. Альви помотал головой:

— Пробуй! Я ничего не могу...

И Димка отчаянным ударом воли заставил себя увидеть в Кристалле какой-то проблеск. Палуба исчезла под ногами, Димка ахнул, выронил Кристалл.

...Димка открыл глаза и удивился — как тихо! Правда, в глубине этой тишины шевелились два звука: лёгкий шелест и далёкое токанье каблуков по кафелю. Эти звуки, всё равно, только усиливали тишину.

Ой, подумал Димка, что-то неправильно!

Он смотрел вверх, но там ничего не было... То есть был... самый обыкновенный потолок. Белый. Димка пошевелил рукой. Потом ногою. С удивлением вдохнул глубоко — приятный и немного кружащий голову аромат... Димке представились астры, множество букетов. Первого сентября у школы все клумбы полыхали ими...

Астры... Школа! Где я??!

Димка сел.

— Я что, в больнице?! — получилось громко и испуганно. — А что у меня болит?

Кто-то засмеялся. Димка хотел подбежать к окну, но комната как-то покачнулась, он едва не упал, выбросил вперёд ладони, и подоконник оказался рядом. Димка опёрся, и опять — глубоко-глубоко — вдохнул.

За окном был парк.

Значит, это только болезнь? — прошептал Димка — одними губами. Пустота, — и даже заплакать он не смог бы. В палате кроме Димки были ещё какие-то люди, но Димка знал, что ни Альви, ни Йоллы нет. Он не хотел, чтобы на него смотрели, ещё он подумал, что нужно узнать, как давно он здесь, и почему... но не спрашивать же у тех, кто смеялся! Поэтому Димка не стал поворачиваться. Смотреть на деревья было лучше.

Позади распахнулась дверь.

— Уже очнулся? Славно...

Доктор был молодой, бородатый и улыбчивый. Димка подумал, что с ним можно поговорить.

— А у нас к тебе много вопросов... Но сначала давай-ка я проверю пульс, затем ты позавтракаешь. Нигде не больно? Голова не кружится? Не тошнит?

Димка растерянно замотал головой. Значит, они тоже не знают?!.. Но, хорошо хоть эта противная слабость исчезла. Димка чувствовал себя абсолютно здоровым. И голодным.

— Что со мной случилось? Я не помню...

Доктор улыбался Димке, смотрел в глаза, но Димка понял, что ответ доктор надеялся услышать как раз от него. Он сник.

— Тебя нашли у дороги. Вначале решили, что сбила машина — но травм не было. Скажи, с тобой не случалось раньше ничего... такого. Приступы какие-нибудь, обмороки?

— Нет...

Доктор помолчал.

— А... с тобой не было какой-нибудь зверушки?

— Зверушки?

— Обезьянки... Женщина, которая вызвала "скорую", сказала, будто звали на помощь. Когда она увидела тебя, какой-то зверёк, похожий на обезьянку, был, по ёе словам, с тобою рядом. Но едва она подошла ближе, обезьянка бросилась в переулок и исчезла.

Сердце Димкино затрепыхалось так, что мерить пульс теперь не было никакого смысла.

— Ну-ну... — проговорил доктор. — Так радуются, пожалуй, только здоровые люди. Хочешь что-нибудь?

— Я... хочу ещё вспомнить. Скажите, а... какой это город?

У Йоллы болела голова. Раньше он и не знал, как это бывает — болели синяки и царапины, болел живот, когда объедаешься тушёных грибов или незрелых груш. Давным-давно — времени этого Йолла почти и не помнит, он был удивительно юным и почти ничего не знал — его зачем-то привели на Развилку. Явились какие-то "гости", и в числе их — старый Хрыч, хозяин соседнего дерева. Рассказывали всякие истории, для юного Йоллы большей частью скучные, и показывали фокусы — ужасно яркие, громкие и замечательные. Йолле запомнился один карлик из свиты Хрыча — его называли Сухой Моль. Он был сумасшедшим — по крайней мере, Йолла был уверен в этом. Сухой Моль появлялся в толпе гуляющих с негромкими, но ужасно унылыми, сухими стонами, и сообщал, что у него "болит, болит голова, просто раскалывается!.." Йолле было смешно на него смотреть, он подкрался сзади и легонько дёрнул карлика за куртку. Тот обернулся очень медленно и прошёлся по юному нахалу таким скучным и скорбным взглядом, что Йолла почувствовал, будто у него начинают сохнуть все внутренности. Он юркнул в сторонку, затерялся в листве, а спустя минуту позабыл об унылом Моле.

...Они не могут здесь жить! — с ужасом говорил себе Йолла. — Это какой-то обман... В городе нельзя жить!

И всё-таки Йолла не растерялся. И не потерял Димку ни на минуту после той страшной катастрофы, когда исчез и корабль, и вся команда с капитаном, и даже море и неистовствующий ураган. Димка не подавал признаков жизни, и Йолла мог уповать только на какого-нибудь неведомого спасителя, который возникнет из воздуха и развеет злой морок...

Но явилась только женщина, она вызвала зловонную, человечью железную повозку, в которую положили Димку. Йолла не доверял человекам в белом, выпрыгнувшим изнутри повозки, поэтому незаметно взобрался на её крышу. Двигалась повозка ужасно. А её вой!..

Уже тогда Йолла почувствовал дурноту. Но разбираться в своих ощущениях ему было недосуг.

...Димке разрешили погулять в парке. Листва клёнов как раз была того золотого цвета, который, кажется, вот-вот одолеет своей сияющей силой грядущую зиму, и откроет какое-то новое, небывало-невиданное время года, в котором и время другое, и солнце, и не хочется, чтобы что-то менялось — такая власть у сказочного золота замирающих деревьев!

Город, где очутился Димка, называли Светополем. В этом городе ничего не слышали о городах, которые знал Димка. Врач качал головой и молчал, а Димка подумал, что о нём сообщат в милицию, отправят в какую-нибудь больницу для психов, откуда невозможно убежать. Поэтому побег откладывать было нельзя.

Найдёт ли его Йолла? И что сталось с Альви? Скитаться по незнакомому городу совершенно одному, без денег, еды и тёплой одежды — Димке делалось тоскливо, и он думал, что не решится ни на какой побег.

Вот сейчас мне очень-очень нужен Кристалл! Наверное, даже нужнее, чем там, на корабле — ведь тогда вокруг было волшебство, волшебная страна, и можно было на что-то надеяться...

Димка нашёл яблоню с раздвоенным у самой земли стволом. Устроившись в развилке, он прислонился к коре щекой. Яблоня была будто живая. Сквозь полуопущенные веки Димка видел, как дрожат блики осеннего света на листве. Казалось, небо и Дальний Мир медленно вращаются вокруг Ближнего Мира, центром которого был золотой парк и Димкина яблоня.

— С тобой хорошо... — прошептал Димка. — Ты знаешь, какие я видел деревья?!.. Ты бы хотела туда?

— Эй! — окликнули сбоку. Димка вздрогнул. На дорожке стояли двое мальчишек, и Димка вспомнил, что видел их — в палате. Они не понравились Димке — толстый парень, стриженый ёжиком, с маленькими глазками; и другой, узколицый и пухлогубый, с назойливым взглядом. Чёрт их принёс! — подумал Димка. — Следили за мной. Даже яблонька от них не скрыла.

Димка отвернулся. Ему не хотелось говорить с ними.

— Мы всё видели, — сказал узколицый. — Как ты устроил фокус с окном.

Димка удивлённо вскинул глаза. Про какой фокус они говорят?

— Да ладно. Не хочешь, не признавайся врачам — но мы-то видели! Как этот подоконник придвинулся, когда ты падал. Скажешь, у нас обоих глюки?

— Мы не сболтнём, — просипел толстяк. Он ухватился за ветку ладонями, оставив на коре следы пота. Димке даже ухмылка его показалась влажной — как скомканная половая тряпка. — А чё, правда, не помнишь, что с тобой было? У моего другана папаша неделю пил, потом, говорил, память как отшибло. А он раньше боксом занимался. Ну, шли они с братаном по улице, а к ним подваливают — так и так. Этого зацепили, тут он им вделал, а пока отмахивался, говорит, память и вернулась.

— Такой метод у них есть, в медицине. Если чего не помнишь, надо чтоб условия создать, чтоб способность эта сама сработала.

— Ага. Вот с крыши прыгнуть...

— С крыши опасняк. Вдруг не получится.

— Ну, хоть со второго этажа.

— Прыгайте сами — хоть с телевышки! — выдохнул Димка — и счастливо замахал рукою. — Йолла! Ты что там делаешь?!

А Йолла сам озадаченно мигал — он уснул прямо на дереве, дожидаясь, когда Димка очнётся — и разбудил его Димкин возглас. Теперь Йолла вертел головою, соображая, что делает он среди ветвей каштана, и кто такие эти люди возле Димки?

— Твоя обезьяна? — спросил толстый. Он протянул к Йолле руку, но тут же отдёрнул, и стал пятиться. Лицо его сделалось пунцовым, потом белым, а потом пошло пятнами — точно его мяли невидимые пальцы, приняв за комок сдобного теста.

Его приятель, обернувшись, молча побежал к больничному корпусу. Димка всё ещё не понимал, что так испугало мальчишек. По ногам словно тянуло холодом, он поёжился.

— Йолла! Ты заметил?

Йолла спрыгнул к Димке. Долго, почти минуту, он оглядывал парк. И покачал головой.

— Там... чёрный... волк! — пыхтел толстый.

— Волк! — Йолла фыркнул. — Я бы почуял волка!

Обнаружив, что Димкина "обезьянка" говорит, парень выпучил глаза и сел, прислонившись к дереву.

— Йолла, надо уходить! Я боюсь — они, врачи, решат, будто я какой-нибудь ненормальный, и запрут в больнице совсем... Нам бы спрятаться где-нибудь, Йолла...

— Это разве не твой родной город?!.. Плохи дела. Где мы — совершенно непонятно — это раз! Кристалл исчез — это совсем прямо ужас! Даже не "два", это...

— Миллион... Неудачно вы себе "героя" подыскали. Я себя-то не могу спасти, а про других и говорить нечего.

— Волшебной Стране героев хватает, Димка. Она их сколько хочешь сотворит из ничего.

— Тогда кто ей нужен?

— Я проводник. Я всего объяснять не умею. Только я думаю, что никто не ошибся.

Димка посмотрел на толстого мальчишку — тот слушал, раскрыв рот, и, кажется, дышать забыл.

— Идём уже. Тут, наверно, ещё и забор высокий? Если мы Альви не отыщем — я себе этого не прощу!

— Забор — ерунда... — Йолла озабоченно потёр переносицу. — А куда идти-то? И, знаешь, Димка, нам вместе ходить не стоит. Так на нас все внимание обращать будут. А если один — я незаметненько проскользну — это я умею.

Толстый мальчишка, заикаясь от волнения, предложил:

— Я вот дом знаю — то, что надо! Там мой дядька живёт, а дом с чердаком. На чердак жильцы почти не лазят — я вам точно говорю, в прошлом году я там двое суток от папаши прятался — так никто туда и не сунулся, только шуршало чего-то ночью — да мышь, небось... Так вы ж не девки, чтоб от мышей пищать!

...С утра моросил дождь. День выдался мутный, как стекло в чердачном окне, сквозь которое был виден двор с поломанными качелями, песочницей без песка и мокнущим бельём на верёвке. Ещё во дворе время от времени возникала бездомная дворняга, и Димке казалось, будто она наблюдает за странным обитателем чердака с неизвестной, но, очень возможно, враждебной целью.

Димка грустил. Йолла исчез утром, пообещав достать одежду, продукты и разузнать о городе Светополе. За Йоллу было тревожно. Конечно, он юркий и сообразительный. Но ведь человеческие города ему незнакомы, а оставаться юрким и незаметным с полной сумкой в руках совсем непросто.

Хорошо хоть, чердак оказался уютнее, чем Димка ожидал. Тут была даже розетка — электричество провели зимою бомжи, объяснил Филипп (тот самый толстый мальчишка). Филипп же достал одеяло, кастрюлю, кружку и кипятильник.

— Смотрите, аккуратно с ним тут!..

В больницу возвращаться Филиппу страх как не хотелось — но он всё-таки ушёл, оставив Димке свой адрес.

Вчера вечером, укладываясь спать, Димка шёпотом спросил у Йоллы:

— Как думаешь, волшебство ещё действует... ну, не волшебство, а... моя мама, она всё ещё обо мне не беспокоится?

Йолла рассудительно сказал:

— Чтобы совсем не беспокоилась — так не бывает.

— Йолла... а у тебя мама... есть?

— Я не знаю, Дим. У нас всё по-другому. Мы, волшебные существа, и на свет-то появляемся по-разному. Кто-то от начала Мира жил, кто-то сам собой породился, а кто-то раньше был зверьком, или деревом... или человеком. Вы, люди, рождаетесь беспомощными, о вас много заботиться нужно, а когда о ком-то заботишься, то и любишь. А я... не помню я, Димка... Ну, если только очень смутно... Может, это мне даже только снилось...

Йолла объявился ближе к вечеру, встревоженный и весёлый. Ни одежды, ни еды он не принёс.

— На меня бросились два барбоса! — выпалил он. — И поблизости не оказалось подходящего укрытия. Пришлось оставить сумку — это их задержало... Но это всё чепуха, Дим! Дальше было такое... Вот слушай — я бегу и думаю, как бы оставить этих псин с носом?! Позади — они, а впереди — площадь. На дерево я влезать не хочу — люди увидят, соберётся вокруг толпа, а сбежать некуда. Тут я увидел столб — ну, ты знаешь, их полно в городе, они для электричества у вас... И когда я совсем близко подбежал, я увидел, что столб... он, оказывается, пустой внутри — вот, как наши Деревья — и внизу у него такой проёмчик, вроде дверки, который железной плитой на болтах закрывается. А тут эти болты свинчены, кроме одного, и дверка сдвинута. Я даже не думал, правильно я делаю, что в эту дыру бросаюсь? Протиснулся еле-еле, думал, сейчас успеть дверку за собой задвинуть и держать её изо всех сил... А вместо этого я — раз! — и провалился. Прямо как в колодец. Правда, там совсем не глубоко и узко очень. Ты бы туда не пролез... В общем, очутился я в каком-то переходе, я даже обрадовался — вылезть-то я могу, когда захочу, и от барбосов отделаюсь. Чувствую — ход в обе стороны ведёт, я решил проверить, что это за норы у них тут устроены? Пополз наугад, и скоро нашёл пещёрку побольше, а в ней — снова вроде колодца. Тут уж я задумался... Ну, такой у меня характер — не могу я мимо тайны пройти! И полез вниз. И вот, ещё одним ярусом ниже, там уже другие туннели. Просторные. Там даже ты, не наклоняясь, идти можешь.

— Это, наверно, городская канализация?

— А вот и нет! Там, Димка, мёртвый город!

— Что?!

— Вот представь — город засыпало по самые крыши — песком там, или камнями... Сверху новый город построили. А под ним — вместо улиц — только туннели. Иногда они просто в земле тянутся. А иногда — вдоль этих самых засыпанных домов. Там окна, двери, карнизы... И, ты знаешь, мне показалось, дома эти совсем не разрушены. Их только засыпало.

Димка поёжился — он почувствовал, что обнаруженная Йоллой Тайна — очень важная.

— Ты увидел что-нибудь ещё?

— Теперь я подошёл к самому главному! Едва собрался выбираться обратно, я услышал крыс. Тихий шелест — их хвосты волочились по камням, я сперва и не понял, что крысы. Думал, змея... Они спрыгивали из дыры в потолке туннеля, и я сообразил, что верхние, узкие норы — специально для крыс. А по нижним ходит кто-то ещё. Тогда-то мне сделалось страшновато...

— Я бы там с ума сошёл! Ещё и в полной темноте...

— Дим... ты знаешь... это очень странно, но мне сейчас кажется, что темнота была не полная. Я тогда об этом не думал, но... да, ты знаешь, как будто безлунной ночью, когда ладонь перед собой разглядеть ещё можно...

— Может, ты умеешь видеть в темноте?

— Совсем-пресовсем в темноте — не могу.

Они разом пожали плечами — и улыбнулись.

— Ну, фонарей там уж точно не было! — заверил Йолла. — Эти крысы — их прибежало больше десятка — цепочкой потянулись куда-то, и до того мне стало интересно, что возвращаться я думать забыл. И знаешь, Дим, они привели меня к... башне!

Димка вздрогнул. Башня...

— Как ты понял? Что это башня?

— Я понял потом. Дверь отворилась и впустила крыс. Я хотел выждать минутку на всякий случай — но дверь снова кто-то закрыл, и я не смог с нею справиться. Зато рядом в стене оказалось окно, до которого мне нетрудно было добраться. Я очутился в комнатке, ужасно пыльной и пустой, из неё прошёл в другую — и там стояли сундуки. С книгами. Одну, верхнюю, я полистал — но разобрать, что написано, невозможно — слишком темно. Тогда я побежал дальше и попал на винтовую лестницу. Сперва хотел идти наверх, только тут что-то засветилось внизу. Хороший такой свет — меня к нему потянуло. Как будто... живая золотая рыбка в банке с водой трепещет... Я пошёл, и ничего вокруг не видел, только этот свет. И вдруг он погас. Там был кто-то. Он повернулся ко мне спиною, а свет был у него в руках. Я сперва будто ослеп, но шёл дальше, ничего не соображая, пока он, тот, что со светом, снова повернулся. И тогда он меня увидел! У него глаза были чёрными, как пустота... Лица почти не различить, а глаза... Я в них проваливаюсь, будто пылинка в пропасть, и знаю, что умираю, а поделать ничего нельзя.

Йолла помолчал, переводя дух — до того взволновал его собственный рассказ.

— А очнулся я, целый-невредимый, в парке, недалеко отсюда. Прямо на траве лежал. Вот... Я всё тебе рассказал. Что мы будем делать?

Димка вздохнул. Тайны, которых они коснулись, казались Димке слишком большими и важными. От того, что сделает Димка, зависели какие-то большие и важные события. Димка боялся. Не опасности для себя — это был страх сделать что-то неправильно. События, готовые случиться, нависли над ним, как огромное здание. Можно было спасти это здание или обрушить одним неверно сдвинутым камешком.

— Мы ещё подумаем. До утра, — сказал Димка. — Я тоже схожу на разведку. Хочу получше узнать город.

— Нужны деньги. А я, растяпа, даже еды не принёс!

Без еды было плохо. Ещё утром Димка съел пряники оставленные Филиппом, а сейчас живот сводило от голода. Воровать еду, особенно в городе, Димка считал ужасно рискованным делом. Нужна сноровка, нахальство, умение быстро соврать и не бояться быть пойманным. Димка же был уверен, что его-то схватят при первой попытке стянуть даже самый крохотный сухарик!

— Я спущусь во двор. Может быть, там с кем-нибудь познакомлюсь...

На самом деле, Димка очень сомневался, что у него достанет смелости знакомиться с кем-то в совершенно чужом городе. Ему просто ужасно надоело прятаться на чердаке, а ещё — Димка втайне надеялся, что какая-нибудь добрая тётенька случайно решит угостить его пирожком...

Во всяком случае, сказал себе Димка, когда совершенно не хочется есть, тебя то и дело пытаются накормить!

К вечеру небо над городом разъяснилось, а стены домов приобрели оранжевые оттенки заходящего солнца. Дворик был пустым, только две девчонки с мячом бегали под липами. Димка постоял минут пять у подъезда, думая, о чём спросить какого-нибудь прохожего, не вызвав лишних подозрений? Что им с Йоллой вообще важно знать? Казалось, кусочки головоломки вот-вот сложатся, и тогда Димка всё увидит и всё поймёт.

Женщина с полными сумками шла к подъезду. У неё был усталый вид, и Димка не решился заговорить. А она, заметив Димку, изменилась в лице, стала, опустив сумки на асфальт. Димка испуганно попятился.

Из подъезда вышла другая женщина. Пока Димка раздумывал, стоит ли ему убегать, соседки завели разговор.

— Тамара, да ты позеленела, ровно задыхаешься? Сумки, что ль, тяжёлые?

— Сумки... Умоталась я... Лидочка, а чей это паренёк тут вертится? Не к твоему Антону?

— Да нет, первый раз вижу... Ох, постой!

— Тоже заметила? Утром в новостях показывали — ровнёхонько такого же мальчишку Оборотень придушил!

— Не придушил, не до конца он его. В три часа вот сказали — "скорая" подобрала, их врач, как увидел ту передачу, так мальчонку и признал. А самого Оборотня не видел, говорит. Никак испугалась чего тварь эта?

— Испугаешь дьявола!.. Что теперь делать-то, Лида? Прежде на детей хоть не нападал... Ты бы своих в деревню отправила, раз такое творится, ведь ему что в доме, что на улице — всё равно утащит, если, не допусти Хранитель, пожелается ему!

— А на кого я их, на бабку повешу? Это мне самой уезжать, а работа как? Потом ведь не пристроишься... Может, притихнет он, Оборотень-то? Не так уж часто выходит, аспид проклятый.

Димка разрывался между желанием убежать и дослушать разговор. Он пятился маленькими шажками, чтобы снова не привлечь внимание тёток, мало-помалу дошёл до угла дома и очутился на улице. Прохожих было немного, казалось, их уж точно не интересовал обыкновенный с виду мальчишка. Димка огляделся. Улица ему нравилась — на ней было много деревьев, широкие тротуары и газоны, а чуть дальше виднелся парк.

Я пройдусь до парка, а по дороге, может, что-нибудь и придумаю... Например, расклеить объявления, что мы с Йоллой будем ждать Альви в парке, каждый день в такое-то время... Ещё нужно завтра пойти к Филиппу и расспросить о старых временах, о том, что было на месте Светополя в древности.

Навстречу Димке шли парень и девушка. Они весело говорили о чём-то, а Димка, задумавшись, едва не столкнулся с ними.

— Эй, смотри, куда несёшься! — Парень стёр каплю мороженого с локтя, а его подруга удивлённо посмотрела на Димку — такие растерянные, испуганные были у мальчика глаза.

— Хочешь банан?

...После этой странной сцены Димка почти бежал. Почему-то было невыносимо стыдно, словно он стоял на тротуаре с протянутой рукой — но ведь девушка сама предложила банан, сунула его Димке в руку, хотя Димка ничего ей так и не ответил...

В парке отыскался уголок — безлюдный, тёмный и тихий. Димка присел, прислонившись спиною к каштану. Когда от банана осталась одна кожура, Димка с ужасом вспомнил о Йолле. От злости на себя и обиды на весь свет Димка чуть не заплакал. Было уже почти совсем темно. Если не вернуться немедленно, Йолла начнёт беспокоиться.

Я позвоню в любую квартиру и попрошу для Йоллы хоть кусочек хлеба, решил Димка. Это ведь не для себя, это я должен суметь!

Он встал. Оказалось, он не знает, в какую сторону идти, однако Димка не испугался, потому что помнил название улицы и номер дома. Надо было просто выйти из парка и спросить...

Аллея всё не кончалась. На столбиках по обе стороны засветились фонари, и тени сделались чернильно-глубокими. Димка часто оглядывался, ему казалось, звук шагов то делается оглушительно громким, то захлёбывается в волнах ватной тишины.

— Мальчик!

В груди словно расплескали ледяные иглы... Он притворился, будто ничего не услышал и постарался не сбить шаг. Кто-то догонял его. Димка умолял все волшебные силы на свете, чтобы парк закончился, и вокруг оказались люди, и они бы его спасли...

Он знал, что нельзя оборачиваться — после этого уже не притворишься, будто ничего не происходит. Но Димка оглянулся. Позади была пустая аллея. Димка вздохнул. Он даже представил, как расскажет Йолле о своём приключении...

...И налетел на кого-то, ударившись плечом.

— Мальчик, я служу Хранителю. Простите... Я напугал вас...

А Димка вдруг обнаружил, что страх ушёл. Словно шарик воздушный лопнул, не выдержав растяжения. Это не Оборотень, решил Димка. И, кажется, не бандит. Вот только зачем я ему?

— Хранитель желает встретиться с вами. Он полагает, что вы можете оказать нам большую услугу. У Хранителя достаточно власти, чтобы отблагодарить вас.

— Он знает, откуда я?!

— Хранителю известно, что вы — не обычный житель этого города.

— Хорошо. Только я должен предупредить Йоллу.

Посланник кивнул. И проговорил:

— Позвольте, я сокращу ваш путь?

...Йолла бросился к Димке, облапив его.

— Я тут сижу и ругаю себя, что не пошёл с тобой! Просто болван! А как ты прокрался через двор — я же следил за подъездом, не отрываясь!

— Прошёл другой дорогой. — Димка оглянулся. Тёмные углы чердака дышали пустотой, подслушивая, подглядывая... Там, в парке, Посланник провёл Димку к невысокой каменной стене. Димка, зачем-то привстав на корточки, заглянул за стену. Сумерки колыхнулись, и Димка несколько мгновений видел пустырь, и за ним — изгороди и сады, крыши домов, и сердце Димкино дрогнуло — а потом он очутился прямо здесь, на чердаке.

Всё это Димка пересказал Йолле.

— Здорово! Значит, всё скоро выяснится!

— Наверно... У меня какое-то странное чувство... Будто ничего здесь хорошего нет. Не опасность... а просто какая-то пустота. Точно в последний день каникул — дождь, беспросветный дождь!

С чердака их провели тёмным и тесным переходом в глухое здание с каменными стенами. Увидев винтовую лестницу, Йолла вздрогнул и бросил выразительный взгляд на Димку.

— Та самая? — шепнул мальчик. Йолла пожал плечом...

— Что это за место? — спросил Димка у посланника.

— Истинный Город. Мы почти пришли. Хранитель расскажет всё.

Они долго спускались по лестнице, и с каждой минутой Димка явственнее чувствовал странную и неизъяснимую связь — этой башни со всем, что окружало её — с домами и улицами, людьми и деревьями, с холмами, и даже с солнцем, и с луной, с морским заливом, блиставшем в лунном свете, и с замершими на латунно-зыбкой равнине залива кораблями... Башня связывала всё. И Димка, опускаясь в её подземные ярусы, растворялся в незримой силе, впитывал силу, и сила делала небо тяжёлым, как будто сам он стал мифическим атлантом, державшим небосвод.

Казалось, Йолла ничего подобного не испытывает — он выглядел возбуждённым и рвался заглянуть в каждое из немногочисленных окон, — узких и высоких, настоящих бойниц — которые попадались на пути. Что он там смог углядеть, Димка не знал. Ясно было только, что увиденное немало удивляет Йоллу.

Ещё до того, как вошли к Хранителю, Димка почувствовал его присутствие. Хранитель был неподвижен и тяжело болен. В зале повис приторный и горький запах — курились благовония, показавшиеся Димке ядом.

Всё тело и лицо Хранителя скрывала хламида с капюшоном. Рука в серой перчатке лежала на страницах раскрытого фолианта.

Из проёма слева выступил ещё один человек. Он поклонился Димке и произнёс:

— Я — Голос Хранителя. Устраивайтесь в креслах, чтобы выслушать... Считают, что болезнь Хранителя не передаётся по воздуху и через предметы. Мы сжигаем здесь эти смеси для поддержания сил самого Хранителя.

Но Димка не боялся Хранителя — будто его притягивала чернота под капюшоном старца и книга, в которой были записаны главные тайны Города — и не только Города...

— Около пятисот лет назад, — произнёс "Голос" (а Йолла вздрогнул — ему показалось, говорит другой человек; бархатно, весомо катились слова, словно из глубины сознания — и сливались с мыслями, и Йолла принимал их...) — В соседней стране, восточнее Города, вспыхнула эпидемия чумы. Страною правил лорд, чей замок стоял на высоком холме, а столица, охваченная смертью, располагалась у подножия. Лорд надеялся, что его семью беда обойдёт стороной, он запер все ворота и двери, запасов еды в замке хватило бы надолго, а воду слуги брали из глубоких колодцев...

Город у холма умирал на глазах, и казалось, вот-вот лапы Чёрной Смерти разожмут хватку — великая дань была собрана...

В тот вечер сын лорда, десятилетний А...

..."Голос" умолк и попятился, а книга сползла к краю стола, сам Хранитель, словно откинутый назад невидимой силой, заслонил голову руками. Башня, казалось, вращалась...

Димку подхватили под руки, на мгновение он увидел глаза Йоллы — но они исчезли, сменившись огромными и страшными кольцами...

— Оборотень здесь! — не то прошептал, не крикнул "Голос". Димка улыбнулся — по сравнению с настоящим Властелином Города, "Голос" Хранителя был всего лишь говорящей игрушкой...

У стены стояла странная штука. Димка подумал, что она похожа на спортивные козлы — такого же размера, с четырьмя ногами, только ноги не были приделаны, они просто росли из туловища. Туловища, у которого не имелось головы.

Значит, подумал Димка, кольца, что я видел, это его глаза... То есть, не глаза. Взгляд. Глаз у него нету, но он видит.

Так странно! Эта штука у стены... Она просто коснётся... и всё. Всё.

Тёмное существо, казалось, слышало Димку. Оно дрогнуло и шагнуло — но не к Димке, а как-то наискосок... И опять — замерло. Потом отступило назад, дёрнулось в сторону.

Как телёнок... Только что родившийся телёнок! Но у этого нет головы, оно не думает.

Оборотень стал проваливаться. Он медленно проминал каменные плиты пола, словно те были из пластилина. Пока не ушёл в них совсем.

В башне снова вскрикнули. Краем глаза Димка увидел Хранителя — капюшон спал с его головы, открыв обезображенный проказой череп. Руки Хранителя сжимали Кристалл.

— Не нужно было именовать его. Даже мысленно.

...В спальне принца горели две свечи, окно закрыто, душный, уксусный воздух застывал в груди ядовитой, липкой слизью.

— Пошла вон! — прошептал он сиделке. Ты задела в панике стул, принц тихо застонал.

— Тебе больно, светлячок? — Отец взял его пальцы. Едва касаясь их — он не боялся чумы, но внезапно, закрыв глаза, вспомнил лето, когда принц учился ездить на пони. Дорога увела далеко за холмы, и замок скрылся из виду. Звон повис над травами. Отец спешился, а мальчик ещё оставался в седле.

— Я упаду, а ты подхвати меня. Я будто полечу!..

Лорд кивнул, и так же, как теперь, легко коснулся ладони сына.

...Мальчик долго не открывал глаз. Лорд наклонился над его лицом.

— Не больно. Только плохо. Одежда нехорошая, давит на меня везде... и жжёт.

— Сейчас я принесу другую. — Он встал. — Только потерпи чуть-чуть...

Минуту, две, бесконечность... Отец смотрел на мальчика.

— Я сошёл с ума... весь мир... сумасшедший... Сжечь всё... ничего, ничего не должно жить, радоваться...

Он сбежал в залу, где семья прежде собиралась за столом. Он увидел жену, она стояла у камина неподвижно. Трёхлетняя Ани жалась к её ноге.

— Почему ты ничего не делаешь? Почему ты не делаешь для него ничего, а стоишь тут..?

— Ани можно спасти! Ещё можно... — прошептала она. — Отошли её из замка.

— Ты... — Нечем дышать. — Ты... уже отказалась от него!

...Мальчик видел в бреду крыс. Одна из них укусила мальчика. Рана была небольшой, но она болела. Теперь мальчик видел, будто его окружило целое море крыс. Боль охватила всё тело, и вдруг чёрный, живой ковёр колыхнулся, вспучившись, и какое-то чудовище, мерзкий уродец с крысиной мордой и коренастым туловищем дворфа, прошёл мимо кровати мальчика, ухмыльнувшись.

— Не беспокойся, — проскрипел он. — Ты не умрёшь. Твой родитель заплатит за тебя хорошую цену!

Мальчик закричал. Негромко, но протяжно и жалобно, как будто предчувствуя столетия мук...

...Лорд протащил женщину за волосы до лестницы.

— Ты будешь сама ухаживать за ним как следует. Не служанка, ты, сама. Не сомкнёшь глаз — и не желаю, чтобы ты пережила его!

Ани, беззвучно раскрывая рот, захлёбывалась, пока не прибежала служанка и унесла её прочь. У двери в спальню принца лорд едва не споткнулся о какого-то карлика. Безумными глазами уставился на гостя.

— Я могу спасти принца, — негромко, но так, что слова его были отчётливо слышны, проговорил дворф. Лорд помотал головой, прогоняя наваждение.

— Я могу спасти принца. Но для этого осталось совсем немного времени.

— Делай! — прохрипел лорд. — Делай — ты получишь всё!

Карлик кивнул.

— Велите подать карету. И самых лучших лошадей. И запасных лошадей тоже. Я должен успеть довезти принца в Ардол, город, где находится наше святилище.

...Его мутило. Боли теперь почти не было, но всю дорогу — когда он приходил в сознание — приступы тошноты обращали мир в грязно-серый, крутящийся кисель...

— Что ты замыслил сотворить с ним?! — Белки глаз налились кровью, страшен стал лорд, хотя последние часы безумие отчасти разжало тиски. Он понимал, что сделался орудием в каких-то мерзких затеях карликов. Слишком точно всё было рассчитано — уж не подстроен ли мор, и когти Чёрной Смерти дотянулись до принца через высокие и глухие стены не случайно?!

— Что ты возьмёшь за свой... за это?

— Ничего, — усмехнулся карлик. — Ты заплатил. Уже.

...Трое — дворф и лорд с принцем на руках — спускались глубоко в подземелья Ардола. В пустом зале карлик велел положить мальчика на пол.

— Теперь ты должен уйти.

— Что с ним будет?

— Тёмный Огонь Бездны коснётся его. Ты не можешь здесь быть. Смертные не могут выдержать силу Огня. Их дух пожираем Огнём Бездны — Огонь слишком могуч для смертных.

— Но мой сын!..

— Этот мальчик — не обычный человек. В нём возродился дух Изначальных. Получив силу Огня, он легко справится с болезнью и восстановит тело. Сила Изначальных возродится. Ты обретёшь живого сына, а мир — утраченную Силу. Твой сын сможет стать великим владыкой. Одним из самых великих...

— Нет... — шептал лорд. — Что-то не так... Не так! Неправильно. Обман...Здесь обман... Он не сможет... Он не справится! Я знаю. Я чувствую!..

Дворф махнул рукой, и появившиеся из подземелья карлики в мгновение опутали человека верёвками. Сознание снова вернулось к мальчику, он успел увидеть ладонь отца, пальцы, впивающиеся в камень, отчаянно желающие раскрошить...

— Снимите с него эти вонючие тряпки! — приказал Дворф. — Несите бальзамы и чаны с водой... Маленький человечек... Тонкая кожа, тонкие кости... может быть в этот раз Тримир окажется прав, и твой дух выстоит... Ты будешь благодарен мне. — Присев, он заглянул принцу в глаза. — Может быть, ты обретёшь такую Силу...

...Димка услышал вскрик. И глухой стук. Хранитель упал, ударившись виском об угол стола. Кристалл выскользнул из рук. Димка потянулся к Кристаллу, узнавая его, и Кристалл откликнулся. Засиял, вплывая в Димкины ладони. Пел, мерцал, переливался...

— Мой хороший...

Какие-то люди в тёмных одеждах возились у тела Хранителя. На Димку они почти не обращали внимания. Кроме одного. Он подошёл к Димке и тихо сказал:

— Этим Кристаллом Хранитель уводил Оборотня. Следил через Кристалл. Когда Оборотень поднимался, Хранитель смещал пространство так, чтобы уберечь людей. Оборотень — тварь, полная бессознательной, слепой силы. Пока её не смогли запереть в глубинах, она является, чтобы пожирать новых и новых жертв. Их дух. Получив жертву, Оборотень обретает на время подобие разумности, но затем сознание в нём опять распадается, Оборотень теряет контроль над собой и мечется, охваченный безумием и жаждой.

— Значит... он не смог... Замкнуть её всю, — прошептал Димка. — Альви... где ты пропадаешь, Альви?..

Суета утихла, и Димке сказали, что Хранитель мёртв. Димка сам это понимал. Он ждал, когда ему объяснят, как быть дальше, но слуги Хранителя напоминали подавленных, напуганных детей. Точно всех их подчиняла воля Хранителя, а едва хозяина не стало, его големы разбрелись кто куда, впадая в оцепенение.

— Дурное место! — заявил Йолла. — Ты получил Кристалл, значит, мы можем вернуться. Искать Альви.

— А город? Он достанется Оборотню?

Йолла посмотрел на него, как на сумасшедшего:

— Ты хочешь стать Хранителем? Такой же гнилой развалиной, как этот старик? Сидеть сто лет в подземелье, управляя десятком полумёртвых человеков!.. Если тебе хочется спасти город, уж придумай что-нибудь получше!

Навеки остаться в башне... Нет, Йолла прав! Неизвестно, что заставило прежнего Хранителя вычеркнуть себя из живого и яркого мира — страшная болезнь или нечто иное — Димка не хотел больше думать об этом. Оставить башню Хранителя далеко-далеко — а потом решать прочие вопросы. И я больше не боюсь Кристалла, уверял себя Димка. Я должен научиться пользоваться им — если бы там, на "Скользящем", я сделал всё правильно, мы, наверное, были сейчас все вместе и в безопасности!

— Йолла, — тихо сказал Димка. — Стой возле меня, я попробую...

Кристалл дрогнул в ладонях. В нём на миг будто разошлись облака. Ослепительно белые мосты в пронзительной лазури. И реки, которые текли вверх.

— Куда-нибудь, — подумал Димка. — Где нет опасности, где мне будут рады... куда я по-настоящему хочу. И Йолла...

И он удивился, увидев, как потемнело небо. Ярко, сочно засветилась луна. И вдруг рассыпалась рябью, грянули оглушительные хоры лягушек.

Димка вытянул руку. Ночной воздух приветливо, как добрый пёс, лизнул Димке лицо, откинув волосы со лба. Димка качнулся вперёд... и обмер. Какая-то упругая сила не пускала его. Димка оглянулся. Первый страх — что слуги Хранителя пришли в себя, осознав Димкин замысел, сумели остановить похитителя Кристалла...

Но я не в башне! — понял Димка. И... не знаю, где?! И один! Йолла пропал, темнота, ни луны, ни звуков нет, я даже не чувствую ничего. Стою или лежу? Я даже не знаю, дышу я? Нет? Не слышу, как сердце бьётся...

— Димка! Это я, не пугайся...

— Ой, Альви... Ты здесь... почему? Где ты? Почему так темно?

— Димка, я не могу тебе врать. Любому бы смог. Я... так хотел, чтобы ты пришёл. Я думал, что сумею... Всегда верил в такие сказки... Что, если с кем-то, то можно всё... Одолеть любую силу. Надо было тебе сразу рассказать, а я боялся.

— Альви, что ты говоришь?! Ты скажи...

— Я — Альви, Димка. И я — Оборотень. Я храню лесное волшебство и делаю фонарики из лунного света, я собираю звуки ночного дождя в хрустальные корзиночки и разношу детям, когда им не спится; я знаю все летучие паутинки — какую куда несёт ветер...

Когда ты пришёл и разбудил меня там, в башне, я подумал, что всё получилось. Казалось, тёмный Огонь и вправду замкнут в кольцо. Я верил... и не верил. Димка! Я чувствовал себя свободным, я даже не хотел больше Силы. Я подумал, что я самый счастливый мальчишка на свете, ничего не умеющий, не способный больше на самое малюсенькое волшебство! Я так радовался, что у тебя получается быть волшебником безо всякого Тёмного Огня. Ты будто пришёл из света, из-за тех облаков, которые вдруг расступаются, открывая Бесконечность... Знаешь, когда видишь такое, становится ясно — этого хватит навсегда... Димка! А потом...

* * *

...Вершина Владычицы Снов проступила над облаками, Йолла на минуту замер — она будто плыла навстречу — медленно, легко. Выше неба, больше земли... Едва начался рассвет, её снежные пики засияли оттенками белого, и Йолла с изумлением понял, что он, оказывается, до этих пор ничего не знал о цветах, о том, каким может быть самый первый и главный цвет мира. Золотистые нимбы над серебром искр, дымка молочных туманов и нежно-фиолетовые мантии теней, и розоватые дали востока.

— Смотри, дружок, твоя челюсть прирастёт к земле и пустит корни! Придётся звать садовников, — добродушно ухмыльнулся толстячок в расшитой золотом жилетке. Его тележка с пони укатилась вперёд, прежде чем Йолла двинулся следом. Скоро он догнал человека с тремя медведями на поводках, затем перешёл по мостику ручей, а затем ещё один — и вдруг оказалось — вся долина впереди просто пронизана ручьями. Изящные, воздушные мостики вырастали из тумана тут и там, серебристые, точно сами сделанные из росы и тумана, просто удивительно, как они выдерживали вес тяжёлых повозок...

Воздух был подвижен от голосов и негромкого звона колокольчиков. Иногда Йолле казалось, будто вокруг двигаются настоящие толпы народу — такие же изумлённые путники, как он, и более опытные, обитатели самого Посёлка... Но затем всё менялось. От попутчиков оставалось только эхо, неверное, как туман. Туман рассеивался, гасло эхо, яркие утренние лучи наполняли долину сиянием, бесчисленное множество цветов искрилось от росы, и ручьи текли как-то странно — снизу вверх, свиваясь друг с другом и закипая в небе соцветьями брызг.

Откуда-то появлялись, журча, как эти ручьи, стайки детей с ведёрками, наполняли вёдра водой и убегали, восторженно визжа и вопя, ничуть не заботясь о том, чтобы не расплескать сверкающую свежесть родников.

Снова — на какие-то мгновения — делалось тихо. Набегали, как волны, звуки июньского леса, звон и стрекот, переливчатое, цветное, сумасшедшее пение птиц.

Дорога превращалась в тропинки, тропинки бежали вперёд и назад, выше и ниже — тропинки были всюду — внизу, у Йоллы под ногами, тянулись какие-то террасы, вверх взмывали виадуки и аркады. Кто-то сидел над Йоллиной тропинкой, болтая ногами, ловил рыбу, Йолла видел только его жёлтые, испачканные в глине сандалии и удилище. Поплавок помаячил у самой щеки...

Плыли мягкие облака, пахнущие морозным полднем. Ветер лениво приподнял туман, и Йолла оказался на улице Посёлка. Домики, похожие на песочные куличики, деревья, в которых тоже кто-то жил, верёвочные лестницы в небо и лестницы с перилами под землю, в жутковатые норы, огороженные воткнутыми в землю палочками или уложенными в круг камнями. Шалаши и гнёзда. И даже глухой переулок, затканный паутиной, и пруд с крохотной водяной мельницей.

Жителей Посёлка Йолла нисколько не интересовал. Во всяком случае, так казалось. Конечно, рассудил Йолла, так и должно быть, они все очень разные, их много, и путников, которые в Посёлке не живут, а приходят по каким-нибудь своим делам — наверное, ещё больше.

Поэтому, если я хочу от них чего-то добиться, нужно действовать решительно!

И Йолла направился к самому большому, богатому и причудливому дому, напоминающему хрустальную люстру. Бесчисленные мостики, лесенки, хитроумные коридорчики с множеством дверей, дверок и окон, сплетались в лабиринт. Йолла долго искал хозяев странного дома, затем удивление его сменилось недоумением, и он позвал:

— Эй, есть тут...?! — сперва не очень громко, а потом крикнул изо всех сил, так что хрустальные столбики и башенки, окна и ставни, и всякие прочие висюльки и фитюльки вразнобой дзвенькнули и жалобно запели.

— Здесь жить невозможно, — сказал себе Йолла. — Дурацкий дом, хотя красивый, конечно.

Он с трудом отыскал выход...

— Ищете что-то, сударь? — обратился к нему старичок, маленький, ниже Йоллы, но широкий и длиннорукий, точь-в-точь вставший на задние лапы краб.

— Мне нужен самый главный в Посёлке. Или тот, кто много знает о дворфах.

— О дворфах? Непременно ли о дворфах, или же о карликах вообще? Дворфы — народ таинственный, подземный... Да, сударь, здесь, в Приступнях, вам и никто не поможет. Поднимайтесь выше, в Середнины... А главных в Посёлке не бывало. Живём сами, не мешаем другим...

Дальше Йоллу вёл ручеёк, резвый и весёлый, выбирающий дорогу поудобней — вокруг были каменистые осыпи, бездонные трещины и неприступные склоны — но путь вдоль русла ручья показался Йолле лёгким и безопасным. Затем ручей внезапно ушёл в скалу, а Йолла обнаружил устье пещеры. Запах дыма и поджаристого хлеба явственно указывал на то, что пещера обитаема.

— Лысый леший, — пробормотал Йолла. — Как есть хочется!..

Карлик, похожий на грубо вытесанные из горной породы глыбы, прикреплённые друг к другу непонятным образом, пёк на камнях маленькие круглые хлебцы. Они были почти чёрными, но от их запаха у Йоллы рот наполнился слюною, так что, даже приветствуя хозяина, Йолла самым нескромным образом косился в сторону хлебцев.

— Воздух гор пробуждает аппетит, — усмехнулся карлик. — У меня нет недостатка в муке и молоке, яйцах и сыре, а воды здесь и вовсе сколько угодно. Утоли голод и расскажи, зачем идёшь так высоко?..

...-Можешь назвать своё имя, можешь и не называть. Меня же зовут Трам, из горных великанов.

Йолла аж поперхнулся! Этот Трам — великан?! Ну и ну!.. Но хозяин пещеры не обиделся.

— Если мне надо перешагнуть расщелину или разобрать завал, или отмахать изрядное количество вёрст — я делаюсь большим. Разве жители Леса не поступают так же?

Йолла хотел было возразить, как вдруг вспомнил, что будто бы в прежние времена имелось такое свойство и у лесного народа, во всяком случае, в историях о делах многотысячелетней давности... да ведь в те времена многое бывало, и сны обращались явью.

— Ты ведь пришёл из Леса, так? Думаю, ты ищешь что-то? Какая-то загадка не даёт покоя?

— Какая-то... — Йолла с мрачным видом отставил кружку с водой. Он насытился и вспомнил о цели путешествия. — Есть много тайн, в которые я с удовольствием окунулся бы весь, но почему-то тебя суют носом в самую гнусную и мрачную... Мне даже неохота без толку говорить о ней...

— Ну, сейчас-то как раз есть смысл... Ведь дорога твоя привела тебя в особенное место.

— Особенное? — усомнился Йолла. Не хотелось ему обижать гостеприимного карлика-великана, но на пути к пещере он успел повидать и куда удивительнее чудеса! — А если мне нужно разузнать о дворфах? Многие слышали о них, да только рассказать могут не больше, чем о Башнях-В-Океане...

— Башни-В-Океане?!

— Да, это присказка у нас такая! — отмахнулся Йолла. — Есть, мол, такое чудо, далеко в Океане, из глубин мерцают огни чудесных дворцов... Не видел их никто, а сказки рассказывают.

— Отчего же сказки? Небесные альвы строят дворцы в облаках, а пучины свои чудеса хранят.

— Не видел их никто... — ещё сильней насупился Йолла.

— Да искал ли ты их? — усмехнулся карлик. — А насчёт дворфов... вряд ли больше меня тебе расскажут. Самого Тримира Проклятого видел, вот как тебя, и говорил со многими, а что было важного — в книги записывал, хоть память моя не человечьей чета... Тебя послал кто?

— Послал...

...Очень быстро — для Йоллы, так просто внезапно — Владычица погрузилась в ночь. Стало совсем темно, но Йолла обернулся и увидел внизу мерцание тысяч огней. Серебристыми, чуть видными призраками двигались от расщелин лоскуты тумана. Какие-то тени скользили по крутым тропам. Застучали молотки — далёкий, но отчётливый звук. Гора коротко рыкнула.

Трам, выслушав историю Альви, думал и курил. Его трубка и в самом деле была великанской, и в ней то вились сизые дымные змеи, то вдруг вспыхивали россыпями волшебных рубинов искры, как глаза саламандр — трубка казалась колодцем в их мир.

— Чем бы я мог ему помочь?.. — проговорил Трам — и Йолла вздрогнул, словно забыв о том, что он не в одиночестве здесь. — Дворфы никогда не имели власти над той силой, что выпустили. А носитель её всегда был обречён... На этот раз, думается, чёрные карлики замахнулись на небывало огромную добычу. Звезда, позабывшая, что она — звезда, затерялась тусклым огоньком во тьме... Кто способен освободить её? — разве что другая звезда, засияв, разбудит Вечный Свет...

— И ты мне ничем не помог, Трам, — вздохнул Йолла.

— Может, и ничем. Всё, что Альви хочет узнать, он знает давно. Ему нужен не совет, но решимость... Впрочем, напомни ему ещё о Зеркалах.

— Зеркалах?!

— Да. Он должен был слышать о них. Больше, чем я...

* * *

...-Альви, а где мы? И почему тут так... ничего нет? Я вообще ничего не чувствую.

— Не знаю, как называется это место, Дим. И чувствую себя точно так же. Будто я — это только мои мысли, и больше ничего. Здесь темно и пусто, зато я точно знаю, что Оборотень не войдёт сюда никогда. Мы только вдвоём, ты и я. Я бывал тут раньше, когда мне делалось страшно и плохо. Наверное, подземному Огню нужно тело, какое-нибудь вещество, а в этой пустоте нет ничего. И я будто совсем свободен, кажется, даже когда вернусь — та Сила не найдёт меня больше...

— Может быть, если оставаться здесь очень долго, она и правда останется ни с чем?

— Я не могу не возвращаться, Димка! Понимаешь... когда вокруг нет ничего, и ничего не происходит... Сперва я спохватываюсь, что одна и та же мысль длится минуты и часы (не знаю, как я отмеряю время, но это правда!), или повторяется раз за разом. Мысли делаются пустыми и простыми, и вдруг, очнувшись, я словно захлёбываюсь ужасом — я перестаю думать! Перестаю существовать!.. И страх заставляет меня забыть о том, что на земле я рано или поздно снова сделаюсь Оборотнем. Я возвращаюсь... Пока я прячусь здесь, Сила творит с моим телом, что хочет, оно превращается в какую-то мерзость — да ты видел её, в этот раз она была похожа на пса без головы...

Оборотень нападает на людей, потому что ему нужны сознания. Силе нужны. Иначе она рассеется. Поэтому, когда я здесь, Оборотень бродит среди людей, поедая их сознания. Когда я возвращаюсь, первое время у меня нет тела, я живу как призрак. Это время для меня — самое счастливое, ведь Сила где-то далеко... Проходят месяцы, а иногда даже годы... И однажды я чувствую её в себе. Я просыпаюсь... Я раскрываю глаза и вижу себя лежащим в той проклятой башне...

А когда появился ты, я подумал — её нет больше.

— Что мы будем делать?

— Не знаю. Сейчас... выбрать можешь только ты. Если хочешь, я устрою так, что ты вернёшься домой. Или в Лес. Куда хочешь.

— А ты?

— Не знаю... Теперь, раз я рассказал тебе всё, наверно, буду ещё отчаянней искать способ победить Оборотня. Потому что... я должен спешить. Я не хочу снова остаться один, если ты вырастешь.

— А я не хочу расти! Ты знаешь, как не расти?

— В Лесу это, наверно, можно. Но пока ты у себя, в той стране, где твоя деревня, ты будешь расти.

— Почему?

— Наверное, дело в силах. В твоей стране законы физики — они главные. Они сильнее. И их не преодолеешь изнутри, одним только желанием. Мне кажется, это не под силу никому. Если я попаду туда, я очень скоро стану обык... новенным... Димка, нет! Я боюсь...

— Чего? — прошептал Димка.

— Быть взрослым. Если я останусь там надолго, я вырасту... я стану обыкновенным человеком.

— Но ты же хотел?

— Мальчиком, да. Но мальчик — это совсем другое. В любом ребёнке есть возможность... неопределённость. Я боюсь быть взрослыми. Они... как будто всю жизнь делают что-то, совсем не то, что хотят. Не то, о чём мечтали в детстве.

— И капитан?

— Капитан? Не знаю. Мне кажется, он тоже не прочь бы вернуться в то время, когда он мог придумывать себе мир. Взрослые — они всего лишь то, чем стали. Другими им уже не быть. Их выбор давно сделан, и то, что осталось — только иллюзия выбора. Их мир уже не изменится. А мы — мы можем выбирать вечно.

— Помнишь тот полуразвалившийся замок на краю Леса, где я увидел тебя первый раз?

— Ещё бы!

— Мне очень хочется вернуться туда. Пока Оборотень не вернётся, мы могли бы жить в замке, я навещал бы маму и папу, мы ходили бы в Лес...

* * *

После того, как Йолла отдохнул, хозяин пещеры заявил, что поможет ему добраться до Гавани. Йолла очутился на твёрдом и неудобном плече Трама, и когда горный карлик шагнул вниз, Йолла подумал, будто земля качнулась и ушла куда-то. Как водопад со скалы, неслись они, не замечая трещин и пропастей. Если бы я был человеком, сказал себе Йолла, я бы умер со страху. Но я — Йолла, и это очень хорошо!

А в Гавани его ждал корабль. Потрёпанный ужасным штормом, "Скользящий" выглядел неважно — ведь у Рогаса не было времени как следует заняться ремонтом. Грот-мачту так и не поставили, а боцман клялся, что если это сито, вдруг отчего-нибудь лишённое волшебной силы, опустится на воду, то... лучше команде заранее отращивать себе жабры и плавники.

Удивительно, думал Йолла, что команда и Рогас не обижены на нас за то, что мы исчезли с корабля в самый опасный момент. Однако Рогас всё объяснил:

— Мы повидали много, и поняли, что ветра взбесились именно из-за вас. Едва вас не стало, корабль очутился в полнейшем штиле над этакой чудесненькой зелёненькой долиной. Одно скверно — там не оказалось подходящей древесины для ремонта. Мы денёк приходили в себя, а потом потихоньку взяли курс на Эльдевус. Ясное дело, застань нас по пути ещё один, хотя бы и маленький ураганчик, от "Скользящего" осталась бы сейчас разве что пара неплохих летающих плотов.

— Но что вы делаете в Гавани?

— Как — "что?" — настал черёд удивляться капитану. — Разве ты отправишься в Лес не на "Скользящем"?!

— Я... — И тут Йолла не нашёл, что сказать.

— Знаешь, — Рогас задумчиво осмотрел свою, только что набитую табаком трубку. Что-то не понравилось в ней капитану, и он, вытряхнув табак на парапет, потянулся за кисетом. — Есть какая-то сила... Одни называют её Богом, другие — дьяволом, третьи ещё как-то... Я не силён в философиях, но я скажу тебе одно — а поймёшь ты это или нет — как угодно, ведь ты не рождён человеком... Так вот, у нас, там, откуда мы пришли, из-за края света, как говорят... у нас много размышляют про чудеса, про Бога и про всякое такое... Да только любой человек с соображающей башкой рано или поздно должен был понимать — ничего этого нет. Брехня попов, сказки для детишек и полоумных старух. И все мы, втайне мечтая о несбыточном, на самом-то деле не сомневались — там нет ничего. Мы все сгниём, и ничего — ничего! — не будет иметь значения, цены. Мы готовили себя к осознанию этого, и когда смерть вставала бок о бок с нами, мы умели не думать о ней, потому что нет ничего бессмысленней — думать о смерти, когда она близко. Нет, Йолла, мы думали о жизни. О том, что она получилась не такой уж плохой.

А потом... потом появилась та сила, что бросила нас сюда. И мы увидели чудеса. Не рай, нет... Рай — это глупость. Рай и ад — у каждого внутри, никто тебе не даст рая, если ты не найдёшь его сам. Помочь, помешать — могут... Да, так вот — увидели чудеса. И мы обрели... не бессмертие. Мы обрели свободу. Свободу распоряжаться жизнью. Брать её столько, сколько можем унести. И эта свобода, Йолла, открыла нам новое чувство. Каждый из нас... Оно глубоко, оно внутри, и мы не очень-то сумеем сказать о нём. Это не преданность, не любовь, нет... Я не знаю. Но мы пойдём за этой силой, открывшей для нас миры, куда угодно. В бездну или в небеса. — Он помолчал — и закончил, совсем другим тоном. — Да, а ты тут толкуешь мне, что старому Рогасу пора на покой!..

* * *

Димка не помнил, как случился этот переход. Как тьма стала просто густою мглой, а мгла — туманом, а туман был уже самым обычным, под ногами захрустели камешки, затем появились травинки, и белые, и жёлтые цветы. Димке вспомнилась песенка про эдельвейсы, которую пела какая-то американская девочка, конечно, он не знал, как называются эти цветы, но для себя Димка решил считать их эдельвейсами.

Я буду ждать тебя внизу, сказал ему Альви. Где-нибудь там... Мне нужно пока оставаться призраком, чтобы ЭТО не скоро меня нашло.

Потом подул ветер, и Димка понял, что ветер прилетел с моря. Он распахнул туман, Димка на минуту зажмурился от яркого света, но впереди было не море, а огромная, зелёная долина. Несколько дорог, обсаженных деревьями, сходились в ней со всех сторон. Зелёные изгороди и сады, над которыми кружили стайки птиц, ручьи и речушки, и маленькие домики повсюду, домики, как в книжке про маленьких сказочных человечков — под яркими крышами, круглые и с башенками, и похожие на пни, и на хоббичьи смиалы. Димка улыбнулся, подумав, как, должно быть, интересно там, внизу, и пошёл, почти запрыгал вниз, раскидывая руки, чтобы лучше чувствовать ветер.

Димка гадал, кого встретит первого у этих, почти конфетных домиков? А ещё — представлял, будто Альви идёт рядом, и даже легко касается пальцами его ладони. Это — пекарня, весело, горячим, как губы летнего ветра, шёпотом рассказывает Альви. Кисловатый, острый запах кваса, и запах румяных оладий, и горячего масла, и дыма. Берёзовые поленья — такие аккуратные, что кажутся Димке палочками варёного сахара...

А там делают сыр. Большущие фляги для молока выстроились у порога. А ещё дальше — прачечная, ряд столбов с верёвками, которые сейчас пусты, только на одной — ласточка самозабвенно щебечет о чём-то. Ласточек не считают певчими птицами, а Димке показалась красивой её песня.

Возле каждого домика пристроилась какая-нибудь мастерская. Даже удивительно, что и в этот ранний час улицы пусты. Димка дошёл почти до края посёлка, но один дворик поразил воображение — Димка никак не мог понять, чем же занимается хозяин. На жердях сушились рыболовные сети, валялись где попало обручи от бочек, тележные колёса, громоздились мешки, ящики с яблоками, посреди двора стоял шалаш и шест с ветряком, в сарайчике уже проснулись куры и несколько раз прокричал петух. Димка, как зачарованный, стоял у полуоткрытой калитки, чувствуя, что не уйдёт отсюда, не повидав хозяев странного двора.

Ещё минута — и Димка очутился у окошка. Оно было круглым, как иллюминатор, Димка, не удержавшись, заглянул в него.

И ахнул. Сперва ему почудилось, будто смотрит внутрь освещённого солнцем аквариума. Комнатка была полна густым аквамариновым сиянием, качались предметы — полки, стол, стулья и диван, качался пол, потолок, качался, дрожал и тёк воздух...

— Это стекло у меня такое! — сказали сзади. Димка дёрнулся — и так смешно вытаращил глаза, что застигший его врасплох мальчишка засмеялся. Он был помладше Димки, кругловатый и добродушный на вид, с такими пышными кудрями на голове, что его вполне можно было принять за девчонку.

— Это настоящее морское стекло! Мне подарил его Лэрили с Апрельских островов. Оно меняет цвет, как само море.

— Там, в доме у тебя всё, правда, такое, как видно через стекло?

— Заходи! Я — Тим. У меня в доме кавадрак, но мы же не девчонки, чтобы ужасаться из-за незаправленной койки.

— Ты живёшь один?

— А! Ты новенький, конечно... Здесь у каждого свой домик. А ещё много пустых... Ты знаешь, как называется это место? Промыслы-У-Холма. Тут чего только не делают! Колбаски и сласти, и вино, и шёлковые платья, и посуду, и оружие... А всё из-за Лабиринта.

— Какого Лабиринта?

— Ещё ниже, у подножия холма. Там трава, кусты, камни и родники. И туман. И ещё всякие странные вещи. Далеко в Лабиринт заходить опасно, потому что там Зеркала, а с окраин можно отправиться в любую страну. У нас, в Промыслах и живут-то больше те, кто потерялся. Заблудился там, у себя, и вышел из Лабиринта... Тут хорошо, никто никого не обижает, и делай, что хочешь. Кто хочет, уходит в леса, или в Город. А здесь живут карлики, они всякие вещи делают на обмен. Носят их через Лабиринт к людям и меняют на что-нибудь. А ещё — здесь люди, которые не хотят далеко от Лабиринта селиться. Потому что ходят домой... ну, туда, где раньше жили.

— А ты?

— А я... научиться всему хочу! Тут же волшебство всякое. Они же, карлики, волшебством пользуются, когда делают всё... Не только волшебством — они мастера, конечно... А я выучусь, буду так же по разным местам бродить, всё посмотрю, и меня знать все будут. Прихожу я в город какой-нибудь, а у меня тележка с такими конфетами, каких люди никогда и не пробовали! Все сбегутся... А я буду продавать только хорошим. А бедным детям буду дарить... А ещё лучше — научиться делать всякие волшебные игрушки. Шары с картинками внутри и огоньками, ракеты...

Тим заболтал Димку — он говорил о чём угодно и с удовольствием, — а Димке было хорошо в гостях у Тима — сидеть и просто слушать. Наступило время завтрака, посёлок проснулся, Тим захотел напоить Димку чаем и сказал, что приготовит бутерброды с помощью волшебства. Димка опасливо заозирался — из чего юный чародей собирается делать хлеб, масло, сахар?!..

— Ты не беспокойся! — фыркнул Тим. — Еда у меня настоящая. Волшебством я только зажигаю огонь, переношу чашки и режу сыр и ветчину.

Димка, даром что навидался чудес, с любопытством следил за чародейскими упражнениями Тима. В маленькую железную печурку мальчик насыпал древесного угля, и через минуту повалил дым, запахло дёгтем, угли засветились алыми прожилками, потом раскалились почти добела, зашумела вода в чайничке. Хлеб и ветчина сами разделились на аккуратные ломтики.

— Сейчас попробую сделать блинчики! — сообщил Тим. — Они не всегда удаются... Молоко для теста не должно быть холодным, а масла на сковородку нужно совсем чуть... Я люблю, чтобы тоненькие и румяные!

Тим самозабвенно колдовал над сковородкой, тесто шипело, блины переворачивались и шлёпались на тарелку.

— Пожалуйста, подай мне масло, вон то, сливочное... Я боюсь отвлекаться — очень трудно поднимать блин, чтобы не порвать его и не скомкать!

...Славный получился завтрак!

А когда он закончился, Тим сам почувствовал, что гостю наступило время идти дальше.

— Тебе, наверно, нужен Лабиринт, — с лёгкой грустинкой в голосе предположил Тим. — Скажи, а ведь, по-правде — ты видел чудеса куда удивительней моих, да? Ты, наверно, маг, только кажешься мальчиком, да?

Димка улыбнулся.

— Ты замечательный волшебник, Тим! Ужасно хорошо, что я зашёл именно к тебе, и я буду всегда помнить, как мы пекли блины!

— Да, — сказал Тим. — Замечательное оказалось утро. Мне и сны снились такие... хорошие были сны. Проводить тебя до Лабиринта?

* * *

...Казалось, "Скользящий" заблудился в облаках. Тёмные пещеры грозовых туч сменялись сияющими разрывами, где солнце словно рассекало облака лезвием белого огня. Йолла надеялся, что ему повезёт, и он увидит один из небесных замков, о которых жители Леса любили послушать истории, а историй этих было множество, Йолла мог только гадать, сколько в них правды.

Но замки не встретились на пути "Скользящего". Случилось другое. Едва корабль вырвался на чистый, лазурный простор поднебесья, и Йолла замигал, щурясь, и обернулся, чтобы полюбоваться облачными громадами со стороны, он заметил маленькое золотое пятнышко — словно солнечный зайчик скользил по склонам туч. Йолла перестал дышать — и вдруг увидел это совершенно отчётливо — лёгкая, призрачная фигурка, как будто ребёнок с раскинутыми руками — она то неслась вниз, то взмывала к самым вершинам, туда, где облака пылали, ослепляя...

...Однажды — давным-давно — Йолла спросил кого-то из древних обитателей дерева:

— Ужасно обидно, почему мы не можем летать?!

— Нельзя объять всё. Если бы мы могли быть счастливы одним лишь полётом — и всегда — мы бы летали. Когда-то все умели летать. Но появились леса, и мы пришли в эти леса, а небо делалось для нас выше и выше... Право вернуться утеряно, даже если мир обратится к Началу — кто знает, будем ли там мы?

* * *

— Это — Лабиринт?

Обогнув большой камень у подножия холма, Димка увидел перед собой плоскую, уютную ложбину. С соседних холмов в неё сбегали овражки и рощицы, пели жаворонки, кузнечики перекликались в траве, мелькнула и исчезла, качнув стебельки цветов, золотистая ящерка.

— Ты увидишь, — заверил Тим.

Они постояли молча. Потом Тим тихо проговорил:

— Я пойду...

На полпути к другому краю ложбины Димка подобрал сухую ветку. Почти прямую и без сучков. Димка решил, что эта ветка будет его волшебным мечом. Потом из-за куста дикой розы выпрыгнула кошка, пронеслась бесшумно и грациозно у самых ног — и так же внезапно пропала. Димка на секунду замер от нахлынувшего ощущения, такого знакомого, сильного — и неясного. Он мучительно силился вспомнить, когда что-то подобное было с ним ещё?!..

Но мысли сделались вязкими. Словно он задремал на крыльце, на самом солнцепёке, и мама зовёт в дом, а подниматься лень, лень, лень...

— Да Димка же!!! — И он вздрогнул и стряхнул сонный морок. Огляделся — как будто не изменилось ничего вокруг. Я будто в Кристалле! Может, Кристалл — это тоже Лабиринт? Только с виду другой...

Эта догадка заворожила Димку, и он думал и думал, и шёл, не глядя по сторонам, пока дорогу ему не преградил ручей. Димка решил прыгнуть, но почему-то просто шагнул, а шаг получился длинный-длинный, и Димка будто повис над говорливой, в солнечных бликах, водой. Я лечу, подумал Димка. Чтобы не упасть, надо собрать всю воду, весь ручей в ладони... Так не бывает, конечно, я понимаю, но у меня это почему-то получается... Она у меня уже почти вся — плещется в пригоршне, светится, играет. Даже дух захватило...

Димка сжал ручей в ладонях и очнулся.

— Какой сон был... — улыбнулся он яркому утру. Сон оказался до того чудесным, что даже пробуждение не могло расстроить Димку — его словно всё ещё окутывало облако нездешних ароматов и мелодий. Димка соскользнул с дивана, удивился, какие пыльные у него ноги — если он сам так набегался, что улёгся, как был, спать — неужели ничего не заметила мама?!

А она уже услышала, что Димка проснулся, вошла — лицо беспокойное, под глазами тени — что же такое с ней, ой?! — но тут она засветилась вся, обняла Димку, притиснула к себе.

— Мам... — Димка слегка обалдел. — Мам, что...

— Где ты был, маленький мой, где ты пропадал!?..

И у Димки сделалось вдруг сразу горячо и холодно в груди.

...Кристалл лежал на столике у дивана, заляпанный илом, но целый, ни царапинки. Димка взял его, всё ещё до конца не веря, что он — настоящий. Сел на диван, мама примостилась рядом, снова взяла Димку за плечи.

— Мы же думали, ты в лагере... Я и не волновалась-то почти — теперь сама себе удивляюсь! А тут с утра, будто слабость какая-то, прямо руки опускаются. Не нахожу места, и о тебе всё думаю, думаю... А перед обедом дядька Михаил тебя приносит... Нашёл, говорит, у ручья, лежит — как спит, и дышит, и сердце бьётся — а не просыпается. Ох, я...

Прошла неделя. Дни становились всё жарче, словно вместо октября сентябрь сменяло надумавшее возвратиться ещё на месяц-другой лето. Димка ходил в школу в рубашке с короткими рукавами, а его одноклассники, Витька с Лёшкой даже купались в речке. Лёшка после заболел, но Витька всех уверял, что это не простуда, а опасная, заразная болезнь менингит.

К бабке Вале в доме напротив приехала внучка Наташа. Димка решил, что она красивая, но знакомиться с ней опасался, считая, что красивые девчонки — задаваки и воображалы. В первом классе он, было, почти влюбился в одну, даже подарил ей самодельную снежинку из бумаги — но подарок был возвращён с холодным презрением.

Казалось, ничего не происходит. События по ту сторону обычного замерли, превратившись в картинки. Димку не беспокоило это, словно он знал — оживить картинки можно в любой момент. И пока что такой момент не наступил.

В школе Димку притягивало окно, через которое Колотун и Жердюн проникли в класс. Стекло было вставлено новое, но никто не обсуждал явление лесных гостей — будто у всех — учителей и одноклассников — что-то случилось с памятью. Димка из осторожности тоже не задавал вопросов. Правда, порой казалось, что Мария Андреевна посматривает на него с опаской, а уж вызывать к доске просто избегает.

Димке снились сны. Каждую ночь. Начинались они по-разному, но Димка сразу научился угадывать их, узнавать в чреде обыкновенных. Эти сны были иными. Словно кусочки огромной мозаики, объединённые невидимой канвой, они должны были составить вместе какую-то грандиозную историю. Историю, равной которой не придумывал ни один смертный сочинитель.

Обрывки — ни начала, ни конца — странных и древних легенд. Там не было людей — лишь тени давно исчезнувших созданий. Творили, искали, радовались, цепенели в отчаянии неудач. Когда Димка видел их глаза, ему хотелось петь или плакать, а иногда его захватывала музыка, похожая на ветер, летящий над бесконечной землёй.

Иногда в эти сны Димка попадал не один. Они встречались — и вели себя так, словно именно сны были настоящей жизнью. И хотя Димка понимал, что на самом деле всё наоборот, в снах он не мог быть иным. Он точно раздваивался — и одна его часть считала сон реальностью, другая — только видением, чудесным, но бесплотным. Тот, иной Димка был не человеком — но удивительным, умеющим летать и строить небесные города существом из своих же снов. А настоящий Димка оставался с ним рядом, всё чувствовал, видел и слышал — и не мог ни на что повлиять, пока не наступал момент пробуждения.

Он часто виделся с Альви. И этот Альви был беззаботным, лёгким, светлым — в играх и разговорах не проскальзывало даже намёка на тьму, превратившую мальчика-альва в Оборотня — как будто кошмар в Городе сам был мгновенным, болезненным сном.

Димка хотел проникнуть в эту тайну, хотел поговорить о ней с Альви — но всякий раз убеждался, что у него нет власти вмешаться в безоблачное течение сна. Он лишь наблюдатель. В глазах Альви только один миг он видел понимание — и просыпался.

В понедельник, 6 октября, Колька Грищук принёс в школу коробку с мышами. Он выпустил их в классе в середине второго урока. Потом учителя кричали и разбирались, зачем он это сделал — Колька и сам не знал, зачем, сказал, что на уроке иностранного языка ему очень скучно.

Когда Димка пришёл из школы, оказалось, дома никого нет. Мама в эти часы обыкновенно хлопотала по хозяйству, так что Димка удивился, обнаружив замок на двери. Димка поискал записку, но безрезультатно, и это его встревожило, встревожила тишина, даже запах — дом дышал пустотой.

Димка заглянул на кухню — и удивился снова, потому что на столе увидел миску с супом, хлеб и котлеты, и суп был тёплым.

— Я сейчас, переоденусь, — сказал Димка зачем-то вслух. Тишина неодобрительно дрогнула. Димка снял рубашку и брюки, и стал искать футболку в шифоньере. Вдруг почувствовав себя очень неуютно спиною к дверям, он выпрямился и, прислонившись к стене, оглядел спальню. Как будто в доме кто-то был. Димка прокрался в большую комнату, но здесь ему сделалось по-настоящему жутко, потому что одна дверь вела в спальню, другая — в коридор, а ещё было трюмо. Димка решил, что лучше укрыться в своей комнате и достать из ящика Кристалл. Но для этого придётся миновать трюмо, увидеть в зеркалах другую комнату, и то существо, которое притворяется пустотой.

Димка ждал и ждал, стоя неподвижно, и у него затекла нога, а потом лязгнула калитка, он опрометью бросился бежать, наткнулся на что-то, увидел огромную, тёмную кляксу, отделившуюся от стены, и закричал — негромко и жалобно.

* * *

— Мы снижаемся! — воскликнул Йолла. Он перегнулся через фальшборт, рассчитывая увидеть цель путешествия — что-нибудь особенное, древний замок, или скалу, или, хотя бы, поляну в диком лесу. Однако, "Скользящий" опускался посреди ничем не примечательной равнины, на все четыре стороны простиралась каменистая степь, которую осень превратила в однообразное, унылое пространство (вот странно, отметил Йолла, лес кажется красивее осенью, а степь — в начале лета, как будто у их хозяев совсем разный вкус).

— Черви мне в башку, если в моей жизни было ещё одно такое сумасшедшее плаванье! — пробормотал Рогас. — Мы потерялись. Я не знаю, куда направлять корабль дальше, Путевая игла замерла, как будто из неё украли всю магию!

Он сложил подзорную трубу и повернулся к Йолле:

— Может быть, у тебя есть какие-нибудь мысли?

— Я одинаково плохо понимаю — что в магии, что в плаваньях. Но, если двигаться куда-то надо, я бы следовал за солнцем.

— За солнцем? Почему же?

— Просто потому, что оно единственное здесь, за чем вообще можно следовать.

— Э, сразу видно, ты не смыслишь в светилах! Ведь солнце обгонит нас и сядет на западе, а утром вынырнет с другой стороны, и нам придётся менять курс и идти на восток? "Скользящий" будет метаться взад-вперёд, как раненая акула!

— Может, я и говорю глупости, — упёрся Йолла. — Но я слышал в старых историях о том, что есть направления, не привязанные к сторонам света.

— Ладно-ладно! Я подумаю...

Рогас отошёл, а через минуту Йолла увидел его снова, что-то негромко объяснявшего боцману. Распахнулась дверь камбуза, и перепуганный кок высунул красное лицо.

— Господин Йолла! Там... вас! Зеркало!..

— Что?!

— Ну, идите же скорее сюда! Магия... Магия в зеркале!

Кок на "Скользящем" был ещё и брадобреем, а когда-то давно, в далёкой земной жизни — лекарем и зубодёром. В камбузе он держал большое зеркало в дорогой раме, единственное на корабле.

Едва Йолла переступил порог, кок бросился за капитаном, бормоча что-то невразумительное. Йолла, чувствуя неприятный холод в спине, подошёл к зеркалу. Оно стояло на полу, чуть завалившись назад и вбок, Йолла удивлённо замигал — камбуз, отражавшийся в зеркале, казался неестественно длинным. Было что-то ещё... что-то до ужаса неправильное. Йолла наконец понял — и оцепенел — в зеркале не было его, Йоллы.

Стало холодно. Холодный воздух тёк оттуда, из зазеркального коридора.

Маленькие Йоллы делают большущие глупости, и поэтому они никогда не станут большими Йоллами. Вопрос только один — они, эти Йоллы, так и останутся маленькими, или их не станет вовсе? — И он скорчил рожу, и обиженно вздохнул:

— Могло бы и показать, как это выглядит... Эй!

— Йолла! — звал капитан. Голос доносился издалека, как будто длинный коридор уже отделил Йоллу от корабля. Судорожно вдохнув, точно ступая в ледяную воду, Йолла поднял ногу и шагнул назад... он хотел назад — и понял, что пространство его уже не слушается. Зеркало захватило добычу.

* * *

Трюмо было разбито. Правильней сказать даже: расколочено. Мама растерялась — и кто это мог сделать, как не её Димка?! — но потом увидела, что у него жар. Дала парацетамол, который Димка ненавидел, а сейчас послушно проглотил, жадно запив кружкой воды.

— Болит что-нибудь? Может, горло? Или живот?

Димка помотал головой. Ничего не болело. Он знал, что опасность пока отступила. Ещё он знал, что не разбивал зеркало. Он не понимал, как это случилось, и хорошо, что мама не задаёт сейчас трудных вопросов. Но она решила вызвать врача. Димка хотел уговорить её подождать — ведь он не болен, а только испугался. Димка боялся врачей, но не из-за уколов, а из-за того, что врач может сделать с тобой всё, что угодно, хоть плачь, хоть закатывай истерику... Родители всегда слушаются врачей.

Димка выпил чаю и лёг на диванчик в своей комнате. Мама хотела, чтобы он поспал, но Димка знал, что уснёт не раньше, чем от него отстанут со всякими дурацкими врачами. Поэтому взял с полки самую весёлую книжку — про девчонку, которая мечтала стать укротительницей тигров. Эту книжку Димка мог читать когда угодно и сколько угодно, но сейчас буквы и слова скакали в голове, точно маленькие, шустрые зверьки, и Димка их сторожил, не давая разбежаться со страниц.

Потом Димка достал коробку с Кристаллом, и рассматривал через него буквы. Иногда они виделись большими и с радужными контурами, иногда исчезали совсем. Однажды Димке даже показалось, будто в Кристалле видна совершенно другая книга, и он будто бы даже успел прочитать в ней несколько строк — это была завораживающе таинственная история, но что-то отвлекло Димку, и потом он уже не мог, как ни старался, найти те страницы, даже не мог вспомнить, о чём рассказывалось в прочитанном отрывке.

Врач сказал Димкиной маме, что ничего страшного не нашёл, но, похоже, у Димки тахикардия, и это, в общем-то, тоже не опасно, однако, выяснить, отчего она — нужно. Возможно, она пройдёт сама собой, так часто случается в их возрасте... И всё-таки он напишет направление, чтобы Димку обследовали.

Этого ещё не хватало! Димка растерялся. Не для того же он вернулся домой, чтобы его теперь отправляли в больницу!

В Лесу его, наверно, ещё помнят. А Йолла — тот, конечно, будет рад, если Димка объявится в Дереве. Димка не знает дороги, зато у него есть Кристалл... Если бы только устроить всё так, чтобы не волновалась мама!

Ночью Димке приснился Альви. Сон был хороший. Они бегали по холмам и оврагам, и, как будто, искали что-то — клад или просто всякие предметы, которые остались от прежних обитателей этих мест. Димке повезло — он нашёл старую книгу — ей было лет пятьдесят, и она называлась "Арифметика" — большая, с интересными картинками, с большими буквами и цифрами. Димка и Альви, усевшись на горячем от солнца валуне, долго листали книгу.

Когда сон заканчивался, Альви посмотрел на Димку, словно спрашивая о чём-то.

Я хочу к тебе, прошептал Димка одними губами.

Сон длился вечность. Он был таким ярким, что, открыв глаза, Димка испугался тьмы и сел. Темнота мешала дышать.

Какая глухая ночь! — подумал Димка. А мне казалось, будто я спал много часов.

Как будто время стало. Если выйти во двор, увидишь, что листья на деревьях не колышутся, и свет звёзд иссяк.

И Димка пробрался на цыпочках на крыльцо, и замер, дожидаясь, пока прохладный ночной воздух заполнит его до самой последней клеточки, пока вязкая и сонная кровь сделается чистой и летучей...

Во дворе напротив горел свет. Зачем?! — удивился Димка. Достал и покачал на ладонях Кристалл. Светись! Пожалуйста...

Димка вздрогнул — показалось — весь Кристалл состоит из тысяч, миллионов зеркал. Тех, внутри которых притаилась тьма, бездушная и пустая, такая же, как та, что испугала накануне...

— Катись ты... к чёрту!

Осколки зеркал разлетелись. Распахнулась бездна, и Димка понял, что сейчас полетит туда, в неведомое...

— Нет! Я здесь!

И он первый раз сумел удержаться. Чувствовал, как горячий ветер — или потоки света — чуть покачивают его на краю, далеко внизу раскрываются и уплывают, словно огромные цветы или гроздья салюта, или сны... пространства.

Кристалл сиял. Димка, подумав, что вот-вот задохнётся — или захлебнётся светом — отодвинул его от лица.

Утром Димка проснулся очень поздно. Начинался яркий день, и, открыв глаза, Димка даже замигал — такими свежими красками было наполнено всё вокруг. Он попытался вспомнить, стоит ли теперь лето, или уже пришла зима, и это выпавший снег придаёт дню такую ослепительную яркость? В памяти сдвинулись вдаль все события жизни, и почти невозможно понять, что случилось вчера и неделю назад, а что происходило раньше — и год назад, и в самом раннем детстве.

Во всём виноваты закружившие голову сны. Они этой ночью были такими чудесными.

Сны тают до обидного быстро. Димка хорошо знает. Сейчас всё смешалось в голове, но пройдёт пять минут, и осколки снов растают, улетят, затеряются, память даже помимо желания расставит всё по местам, и как потом будет жаль этих странных, пограничных мгновений между сном и явью.

Димка потянулся. Он чувствует себя упругим и свежим. Утро пропитало прыгучей силой — согни ноги, упрись локтями, напружинься — и выметнешься из кровати, как солнечный зайчик.

И Димка уже во дворе, и день будет жаркий и ясный, как раз такой, какого ждал. И ветер — несильный, прогретый солнцем, но по-осеннему терпкий.

Мама шла с ведёрком, в ведёрке — сливы, наверно, последние в этом году.

Словно солнце вспыхнуло ярче. Димка замер.

— Ты что? — засмеялась мама. Поставила ведёрко у Димкиных коленок. — Будешь? Бери, а то компот из них сварю.

Димка, обмирая от непонятного счастья, взял, сколько поместилось в ладони.

Выйдя за калитку, он уже отчётливо почувствовал осень. Но это была осень, какой Димка не знал.

Большая стая пестрогрудых дроздов опустилась на деревья, наполняя улицу скрипом и чивканьем, и шумом крыльев. Воздух был лёгок и пах яблонями и морем. Сквозь пожухлую траву пробивалась свежая зелень, а ласточки носились в вышине так стремительно, словно только этим утром научились летать.

Разве не нужно идти в школу? Сегодня воскресенье?

— Скоро ударит...

— А? — Димка обернулся. Соседская Наташа. Она первый раз заговорила с ним. Подошла неслышно и смотрела в небо, как и Димка. Ему понравилось такое начало — будто не знакомятся, а всегда учились в одном классе.

Димка искоса окинул девчонку взглядом — она яркая! Ярко-оранжевая. Короткие, светлые волосы, апельсиновые футболка и шорты. Если скользнуть по ней взглядом очень-очень быстро — кажется, мазок солнечного пламени замер, художник какой-нибудь вместо осторожного касания махнул кисточкой по холсту...

— Ты совсем не чувствуешь? — удивилась Наташа.

— Чего?

— Бури... — сказала она почти шепотом. — Смотри же, какое небо!

Димка смотрел. Небо было пронзительно-чистым. Чистота звенела, свод поднимался выше и выше, а нижние слои, словно охваченные призрачным сиянием, придвинулись, заполняя светом дома, деревья, землю. Неужели птицы не видят этого? Но они, наверно, просто не боятся...

— Ты кто? — Димка встретил её взгляд — спокойных и пронзительных, золотистых глаз.

— Миэлике... Но удивительно — ты совсем не видишь бури!

— Только небо. Сияет... Откуда буря?

— Альви разрушил кокон. Освободил Иглу, уйдя в Зеркала.

— Зачем?.. — ошеломлённо проговорил Димка.

— Кто может знать желания Альви? Пустота давно выела в нём дыру... Наверное, он рассчитывал, что сумеет замкнуть Зеркала.

— Какие Зеркала?

— Ты не помнишь?! — Миэлике пытливо прищурилась, потом распахнула глаза широко, как будто обратившись к незримому. — Мы создали пространство, почти в точности копирующее наше, но в котором ничто не происходит само по себе. В него лишь отражаются все события реальности. Когда у нас что-то получалось не так, и мы желали вернуть всё обратно, мы обращались к Зеркалам. Потом мы перестали так поступать, потому что мир стал слишком сложен, а мы — слабы и осторожны. Но Зеркала остались... Удивительно, что ты обрёл Силу, но не вспомнил ничего...

— А что я должен был помнить?

— Ты — один из нас. Тех, кто делали мир. Я увидела тебя, когда ты вышел из Лабиринта. Я шла за тобою, я хотела понять, кто ты... А потом ты зажёг Кристалл.

— Кристалл..! — Димка сжал ладони. Он совсем забыл... Что с Кристаллом?!

— Кристаллы — тоже Зеркала. Так говорят... Но особенные. В них — Свет, то, из чего появился мир и мы, и вся наша Сила. Я знаю очень немногих, кто решился бы освободить Свет Кристалла. Когда я увидела, что ты делаешь, я оцепенела, а потом — потом я испытала восторг. Я очень давно не видела, чтобы так просто разливали Свет! Я завидую тебе. Ты сделал то, чего миллионы лет не делал уже никто. Мы алчем Света и сохнем над каждой его крупинкой, ибо давно уже утратили источники Его в себе — и вдруг появляется Некто, умеющий одним лишь мановением отдать миру фонтан Света! Зависть, мука, восторг! Кто ты — удивительно?

Димка вздохнул.

— Я — это я. Значит, Кристалла нет больше?

— Его нет. И он есть. Ты изменил им мир вокруг — разве не видишь?

— Я, наверное, вижу. Только я так перепутал необычное с обыкновенным... И необыкновенное кажется мне самым правильным, только от него будто кружится голова.

* * *

...Море только казалось морем. Тёмное, замершее, напряжённо-ждущее. А когда Йолла кинулся в него, оказалось — это всё песок. Барахтайся в нём, отплёвываясь... Впрочем, плевался зря. После суток пути, бесконечного, страшного, Йолла узнал, что такое жажда...

Песок был будто бы не мёртв. Он как-то будто двигался. Неживая жизнь вечных сумерек к исходу суток стала адом.

Ведь я не умру, думал Йолла. Я же не человек... Как хорошо, что со мною нету Димки — я бы сошёл уже с ума, глядя, как он мучится!.. Но я не умру. Почему-то я это знаю. Я просто высохну, и сначала стану окаменелой, неподвижной мумией, которая будет одиноко чернеть посреди пустыни, маня путников, — если, конечно, кто-то из живых попадает сюда хоть раз за тысячу лет... И кто-то прислонится ко мне, чтобы отдохнуть, а я высосу его влагу, кровь, жизнь... А ещё спустя тысячу лет я рассыплюсь и стану песком. И это будет уже абсолютная неподвижность, потому что здесь нет даже ветра... И всё это время я останусь живым. Я буду думать. Звать... Как тысячи таких же несчастных до меня. Никто не поможет. Никто не услышит, как плачет песок.

...Но я-то услышал! Я упал в Зеркало, потому что меня позвали. Это не была ловушка — отчаянный крик... Разве что я опоздал? И никому не смогу помочь. И мне.

...Спустя сутки Йолла увидел след.

Ветра не было, но след медленно, неумолимо исчезал. Песок словно боялся отпечатков на поверхности, как убийца страшится памяти, стирая из неё лица жертв.

Йолла пробежал несколько шагов — и следы проявились ещё, отчётливей, они принадлежали человеку.

— Эй! — Теперь Йолла бежал и бежал.

Когда впереди проявилось дерево, он даже улыбнулся. Я победил Пустыню, подумал Йолла.

Дерево было чёрным. Мёртвым, колючим, кривым. Йолла остановился в двух шагах от него. След исчезал. Радоваться или плакать, Йолла не знал. Возможно, он нашёл место, где Пустыня прятала разгадку своих тайн. А может быть, она просто издевалась...

Йолла почувствовал одуряющую усталость. Но это даже хорошо — можно не мучиться, ломая голову, а просто уснуть — во сне останется место надежде. Во сне пролетят часы, и может быть, что-то изменится. К лучшему.

Он закрыл глаза, и тут же замелькали в темноте цветные искры, проносясь кружащим голову вихрем. Я попал в стайку падающих звёзд!.. Йолла вспомнил, что спит, и провалился в прохладную темноту. Без снов.

Очнулся он от холода. Как любой обитатель Леса, Йолла не боялся замёрзнуть до смерти. Но покрываться инеем заживо — очень сомнительное удовольствие! Йолла обхватил себя за плечи и, крупно дрожа, огляделся. Пустыня и дерево остались. Не изменилось ничего... нет! Неподалёку Йолла различил какой-то тёмный комок на песке. Сперва показалось, что комок этот величиною со средних размеров собаку... Йолла и подумал было, что видит собаку, свернувшуюся в клубок на остывшем песке.

Походить ближе Йолла боялся. Он напряжённо ждал. Наверное, не очень долго. Когда пошевелился, показалось — то, чёрное, немедленно сделает что-нибудь. Кинется на Йоллу. Или исчезнет. Но ничего не изменилось. Точнее, появилось новое ощущение — пустоты. Как будто во всём мире не осталось больше живых. Один Йолла. А этот чёрный комок... давно мёртв. Или искусно притворяется мёртвым.

Олух я! Пролежень паршивый! Мокрица склизкая!.. Гнался за тем, кому, быть может, нужен, а догнал — и жду! Может, я сейчас теряю последние секунды! Да хотело бы оно меня сожрать — умяло бы за милую душу, пока я дрых тут...

Йолла сделал всего один шаг — и сразу стало ясно: чёрное существо — человек. Даже странно, как Йолла раньше этого не видел. Человек был одет в узкие брюки и куртку, он лежал на боку, поджав колени к груди. Лица его Йолла рассмотреть не мог. Он подошёл совсем близко, понял — человек не мёртв!

Йолла осторожно потянул незнакомца за сапог, и нога неожиданно легко распрямилась. Осмелев, Йолла стал переворачивать его на спину. Лицо, очень бледное, удивило Йоллу. Он подумал, что совершенно не способен определить возраст этого человека. Подросток, мужчина, старик?!.. Йолла растерялся.

— Ты живой? Ты слышишь?..

* * *

— Бурю... её описать никто не сможет, — уверенно заявил Димка. — Потому что это в сто раз труднее, чем пересказать самый удивительный сон. Потому что, как я могу объяснить, почему мне во сне что-то совсем простое и несуразное кажется самым правильным, важным и чудесным?! Сам сон так устроен. Он тебя меняет так, что если надо, ты увидишь обыкновенный стол — а будешь обмирать от счастья. Потому что сон управляет правилами, по которым всё случается, а не тем, что происходит. Я, если хочу описать сон, должен рассказывать не о том, что видел, а о том, что чувствовал, а почему я это чувствовал, никто не сможет понять, это понять совершенно нельзя!

Димка воспользовался тем, что его слушатели притихли, откусил "голову" шоколадному слону. Играть в шахматы Димка не очень любил, но этой партии избежать было никак нельзя — иначе фигурки покроются белым налётом или даже, чего доброго, в них заведутся червячки!

Ни Димка, ни Альви не любили белый шоколад. Что делать с белыми фигурами? Не выбрасывать же...

— Я съем! — успокоил их Йолла. И партия началась. Странная же, впрочем, партия! В которой никто не думал о выигрыше. Ходы делались просто так. Иногда — чтобы фигурки расположились красиво. Иногда — игроки дурачились и убегали друг от друга, ферзь от пешки... а белый король бок о бок с чёрным обходил "границы". Если кому-то хотелось "съесть" фигурку, выбирали из тех, каких ещё не пробовали, поэтому к концу игры пешек оставалось очень много.

Альви не торопил Димку. Понимал — всё равно не сможет удержаться, рассказ будет продолжен.

— Она пришла, как волна. Волну ведь можно видеть глазами, а можно чувствовать... Так вот, Миэлике её видела, а я нет. Я словно стоял к ней спиной. А когда она нахлынула... все вещи, дома, деревья, трава... всё-всё, оно... перестало быть, ну, таким, обычным, твёрдым, жидким... оно всё превратилось в ветер. В звуки, во взгляды. Как если бы вы стали посреди огромного оркестра, когда он ещё молчит, а потом закрыли глаза — а оркестр заиграл! И сам исчез! От каждого инструмента остались только его звук, его след. И все эти звуки — живые. И я сам — точь-в-точь такой же. Как кусочек этой музыки, летаю среди них...

И тогда... в какой-то миг мне понятно всё! Каждый звук. Как растёт трава, как дует ветер — я знаю, где он был и пять минут назад, и час... и вижу каждую трещинку в кирпиче дома... а захочу — и этих трещинок не станет! Как это получится, я не знаю... Просто, раз всё — музыка, она и связывает всё. Меня — и пылинку где-нибудь в тысяче километров отсюда. Если я подумаю о ней, она это почувствует, потому что музыка у нас одна! Очень сложная — но если она хорошая, и если оркестр хороший, в нём все инструменты чувствуют друг друга... иначе никакой дирижёр не справится.

А потом я увидел... то, что называют Силой Бездны. Ну, это просто шум. Когда всё звучит изо всех сил, а потом разрушается. Миэлике оказалась рядом и сказала, что поставит стену... Но я видел, что стена не выстоит. Не надо, сказал я ей. Ведь когда-то этого не боялись. Пусть каждый звук в мире возьмёт частичку шума и превратит его в музыку!

Миэлике... она будто испугалась. Только я не понял — чего? Потом всё вспыхнуло, и мир стал громче. Ярче. Я думаю, даже в Бездне — есть Свет, только им разучились пользоваться.

"Только им разучились пользоваться..." Димка, Димка... ты так говоришь, словно не хочешь, чтобы мне было больно. Ты же понимаешь? ТЫ — не разучился. Ты — не боишься. Ты, может быть, плакал, когда тебе делали укол, или испугался злой собаки на улице, или хулигана, у которого изо рта воняет табаком, и в глазах нет ничего. Но ты никогда не боялся падения. Потому что нет падения, есть полёт. Нет Бездны, есть лишь Прорыв в Неведомое. Нет смерти — есть прыжок в новый Мир. Который нам недоступен, ибо нами владеет страх. Мы слишком долго были людьми, нас учили быть людьми, нам не позволяли быть теми, кем мы явились в Мир. Лучами Света, рассекающими Бездну.

Вечер. Небо чистое-чистое. В таком прозрачном воздухе лёгкие мысли поднимаются выше и выше — над закатом. Им видно, как ветерки укладываются спать в уютных рощицах и оврагах.

Йолла кажется усталым. Обыкновенно беззаботный — но у него словно болит зуб. Не сильно, но постоянно. А Йолла привык не замечать боли, только вдруг смертельно надоедает она...

Сейчас Йолла уснул, и Димка уводит Альви из дома.

Димка видит, что у Альви есть свой рассказ, и ясный осенний вечер пронизан дрожанием невидимой струны.

Димке немного грустно, потому что ему нравилось время, когда Альви был таинственным и сильным. Димка был готов бежать за ним в сказку, как трёхлетний малыш за ярким, цветным воздушным змеем.

Альви словно стал старше.

...Буря наделала в деревне много дел.

На пустыре за школой теперь можно заблудиться. Он небольшой, но если бродить по нему долго, не проверяя, на месте ли школьная спортплощадка и парк у дома культуры, и деревенское кладбище... не ясно, что может быть. Неясно.

Стало больше сов и летучих мышей. В садах мальчишки видели совсем незнакомых, пёстрых птиц. Вода в колодцах сделалась вкусней, а за огородами, под холмом пробился новый родник. Был теперь октябрь, но в оврагах и на полянах можно было оказаться в почти настоящем лете. Солнце припекало спину, сновали мухи, звенела какая-то крылатая мелочь, и листья... не поймёшь, опадают они, или только притворяются, морочат голову.

В главном окрестном овраге, где были у Димки самые заветные ежевичные места, в этом году развелись такие громадные пауки, и тянули они такую крепкую, толстую паутину, что ягоды собирать стало совсем невмоготу.

Было и другое... Костры у холма, тропинки, и глаза, глаза... и странный проход, обнаруженный в малиннике, если отодвинуть доску забора.

На первый взгляд мир не изменился. Просто он стал в тысячу раз больше.

...Есть за деревенским кладбищем старые сады. Там растут дикие яблони и груши, вишни и сливы, и тёрн переплёл колючие ветки. Если и были у этих садов хозяева, Димка их никогда не видел. Здесь было тихо, а в самой гущине спрятались полянки, как будто отделённые ото всего мира колдовской завесой, сотканной из дрожания листьев, солнечных лучей, запахов всех времён года и птичьей тишины.

Альви прислонился к стволу дерева. Земля у него под ногами была усыпана мелкими, почерневшими уже грушами. Он поднял одну и зачем-то разломил её, выбросил.

— Здесь есть ещё хорошие. Хочешь, я найду?

Альви покачал головой. Потом проговорил:

— Тут тихо.

— Мало кто ходит. А через эту полянку — так, наверно, вообще никто. Может, только зверьки... видишь, под ветками, как будто тропа?

— Это не зверьки. Это брули. Хранители могил. Здесь ведь рядом кладбище... Они берут еду с могилок, иногда ухаживают за ними. Люди никогда их не видят, этих существ.

— А где они живут?

— Я не знаю... Они очень скрытные. Почти невидимки. Их так мало — тех, кто ещё остался возле человеческих поселений.

— Альви, ты... можешь ничего не рассказывать. Или расскажешь потом.

— Лучше не будет. Лучше сразу.

— Ну... тогда говори. — Димка сник. И вдруг быстро подошёл, взял Альви за локти. — Его же больше нет! Больше нет! Ты разбил его! Почему это снова...

— Да нет... Оборотень исчез. Только... он был частью меня. Теперь у меня не осталось Силы. Я пустой. Я...

— Я буду с тобой! Всегда... У нас будет общая Сила, всё, что ты хочешь...

— Димка... Я расту.

— Мы уйдём в Лес! Мы...

— Ты же понимаешь. Это не решение. Лучше начать сначала.

— Дурак! — крикнул Димка. — Ты!.. Сумасшедший. Ты помнишь, сколько их прошло, таких жизней?! Твоих и моих? В которых мы не могли ничего. У нас не было и этого. Ни Силы, ни Леса, не было даже надежды. Мы не знали... не могли встретиться.

— Но что будет, когда я вырасту? Стану старым, у меня будут путаться мысли, и я с умным видом буду изрекать всякую назидательную чушь! Конечно, можно сделать так, что я не буду болеть, меня не разобьёт паралич, и не будет вонять изо рта... Но ещё никто... Никто, Димка... это страшно! Если я каждое утро буду встречать тебя какою-нибудь дурацкой мыслью, сам себе умиляясь — какой я остроумный! А ты! Что будешь чувствовать ты?! Жалость?.. Если я уйду сейчас, будет легче. Потому что во мне осталась хотя бы воля, и в эти мгновения мне кажется, будто я не боюсь.

— Только я тебя не пущу. С тобой сейчас что-то творится... и ты мне будто не всё говоришь. Словно боишься. Не ухода, а другого.

— Себя... — прошептал Альви. — Такого, каким я становлюсь.

Димка широко раскрыл глаза. Он вдруг увидел...

— И ты этого боишься?!

* * *

...Были в Черноречье на рассвете. Мы ехали на восток, дорога тянулась по дну широкой балки, и встающее из тумана солнце сделало так, что весь мир впереди сиял — ослепительное золотисто-белое сияние, как в первый миг творения!

Лис что-то сказал Димке, а я не расслышал. Они улыбались. Димка почувствовал мой взгляд, посмотрел на меня.

— Хочется спать? — Он помотал головой, и, будто нарочно, прилёг, примостив локоть у меня на коленях. Волосы его тоже чуть-чуть золотились от солнца.

Лис чихнул. Потом махнул рукою и превратился в настоящего лисёнка. И исчез в траве, я даже рта раскрыть не успел. Димка скосил глаза туда, где только что сидел Лис, опять улыбнулся.

Деревня была обыкновенная. Мы встретили стадо и троих пастухов. Собаки, отлаявшись за ночь, уступили "эфир" петухам. В одном из дворов пробовал голос совсем ещё неумелый "певец" — вместо "кукареку" у него получалось нечто нелепое и смешное.

— Смесь козы с кукушкой! — засмеялся Димка.

Небольшой дом на выселках выбрал для нас Скорень. Впрочем, дом казался небольшим снаружи, а внутри в нём помещались две уютные комнатёнки, кухня и сенцы. В доме, правда, была не печь, а "груба", как здесь говорили — она поменьше, спать на ней негде.

Окна в доме маленькие, стены — толстые, из могучих, дубовых плах, дому, сказал Скорень, полсотни лет, и ещё полста лет простоит.

В сенцах, если закрыть двери — темным темно. Пахнет чуть-чуть извёсткой. И прогорклым постным маслом. Димка задевает коленкой ведро, оно звякает, Димка подаётся назад, толкая меня всем телом, и я тоже наступаю ногой на что-то непонятное — потом окажется, что это — примус.

Скорень нас ждал, и на плитке жарит картошку. С печёнкой и шкварками. Димке он тут же наливает в большую голубую кружку холодного молока, рассказывая:

— Постель вся новая, льняная, гномская. Кровать одну я выбросил, а вместо неё диван привёз, как просили. В погребе — картохи, морковка там, соленья-варенья, сам ещё всё не просматривал, чего там вам Глазуля понаставила... Сало, окорока, колбасы там — тоже наши; здешние, говорят, хуже. Молочко, хотите, местное можно брать, я тут с тёткой одной познакомился — ничего, тётка, добрая, понимает... Чего ещё? Ну, про дровишки я вам там ещё рассказывал... А мёд вот, наш, лесной, прямо жаром полденным дышит, как весь цвет и сок полянный, весь с солнцем перемешанный. Куда там здешним, с просоленных лугов...

Завтракали — как в сказке. Димка наклонился, прошептал с улыбкой:

— К этой картошке огурцов бы малосольных... Я давным-давно их не ел.

— Да я сделаю, если не забуду. Там дела... рассолом залить в банке, с укропом и чесноком — завтра будет готово.

— Так быстро?! — удивился Димка.

Огород при доме тоже был. Заросший, правда. И малинник. И сад. Всё это исследовать в самом скором времени...

— Ничего не будем сегодня делать? Только смотреть.

— Сегодня ничего и не получится, — согласился Димка. — У меня всегда такое странное состояние после дороги — будто устал, а уснуть нельзя. Будто от старого места ниточки оборвались, а к новому не приросли ещё...

Вещей у нас было с собой не много. И среди них — ничего ценного. Только Димкин Голубой Шар. Димка держал его в шкатулке, вымощенной гагачьим пухом — сомневаюсь, что Шарик было легко поцарапать или разбить, это, скорее, знак Димкиного отношения — к Шарику с берега Океана, из таких далёких пределов, что у меня и сейчас в душе будто ноет тонкая струна, когда я вспоминаю пронзительно прекрасное и чужое небо — как будто из совершённого и чистого фиолетового хрусталя... И неподвижную, не тронутую зыбью, водную гладь.

Как всегда, обживая новый дом, первым делом устраиваю небо в спальне — для Димки. Вешаю звёздочки, которые будут светиться в темноте. Из розовых, голубых и белых целлофановых лент, фольги и ниток делаю облака, и добавляю немного росы и серебристого тумана, и дождевых нитей из ёлочной мишуры. Две сосновые ветки над изголовьем кровати — и когда всё готово — взгляд из-под ресниц — сейчас всё это кажется чуточку смешным и примитивным, но после первых снов декорации оживут, поселится над облаками лёгкий ветерок, зашумят невидимые деревья-великаны, замерцают в тёмных углах крохотные светлячки...

Димки не было часа два. Он бродил по окрестностям Калинки, вернее, под окрестностями. Я заметил, что дверь дровяного сарайчика неплотно прикрыта, и посмотрел, что там, внутри. Труха, паутина, в одном углу уголь, в другом — ларь с остатками жмыха, у стены слева сложены дрова — Скорень, умница, обо всём позаботился. В сарае стоял ни с чем не сравнимый запах — смесь древесных — смолистых и прелой трухи, запаха дешёвого бурого брикетного угля, которым, наверно, топили прежние хозяева, и запах жмыха и мышиный дух, и ещё — еле уловимый — чего-то весеннего, дождевого и грозового, свежего. Я притворил за собою дверь и шагнул, пока глаза не привыкли к темноте, наугад. Димкина светлая тенниска будто мелькнула впереди, темнота распахнулась и снова захлопнулась за спиной. Я постоял, размышляя, нужен ли мне огонь и далеко ли стоит идти? Что-то хрустнуло и, тяжело толкнув крыльями воздух, мимо пронеслась сова.

Ух, ты!.. А под Калинкой-то не лес, не холмы — тут тоже какая-то деревня. Брошенная, древняя; сгнившие, развалившиеся избы — не избы, а почти одни остовы без крыш. Изгороди... а вдали — будто пятно света — луна или костёр, я не понял.

Я решил вернуться. Понял, что если не сделаю этого сейчас, прогулка растянется надолго.

Закрывал дверь сарая, и почудилось — что-то сквозняком или комком серой пыли проскользнуло мимо.

Громко айкнула тётка на улице, в калитку вбежал взлохмаченный чертёнок Йолла, уставился на меня, будто не узнавая, затем ухмыльнулся во весь свой широченный рот.

— Ну за каким ты лешим их пугаешь? Они потом про наш дом такое сочинят, что за мной попы с кадилами дюжинами будут бегать...

Йолла притворился, что ему стыдно.

— А Димка где?

— Осматривается...

Йолла вздохнул сокрушённо. Он, явно, пожалел, что не подоспел раньше, а то бы непременно увязался за ним.

— Ах, да, совсем позабыл! — воскликнул он, дёргая себя за ухо. — Рогас передал письмо.

Йолла надеялся меня обрадовать, но я-то ждал, что Рогас объявится сам.

— Он отправляется в плаванье, — сказал я, прочтя письмо — короткое и, как мне показалось, нарочито бодрое. — Ты знал?

— Я знал, что они переделывают корабль... Что за плаванье?

— По Океану.

— По?!

— Именно.

— Но зачем?! Это же так ужасно долго?!

"Ужасно долго!.." Ах, Йолла... Ужасно дольше, чем ты вообразил. Океан бесконечен... Вслух я сказал:

— Не всё можно увидеть сверху.

Появился Скорень, объявив, что сию минуту привезут песок, камни и напиленный штакетник. Я попросил Скорня проследить, чтобы всё сделали, как нужно, сам улизнул в дом готовить ужин.

Димка почти никогда не опаздывал к ужину, если знал, что я его жду. Появился вовремя и на этот раз, но было заметно, как он спешил.

Во всяком случае, ничего ужасного не произошло. Димка выпил кружку холодного молока, потом посмотрел на меня загадочно. Я улыбнулся — ясно, он что-то нашёл там, внизу.

— Ты же видел много разных библиотек, — сказал он наконец. — Та, что я нашёл — самая странная.

Я обожаю древние библиотеки. Димка это знает. Наверно, он почувствовал её сразу и захотел убедиться, что нет никакого обмана.

— Ужасно хотелось посмотреть там хоть что-нибудь! Но я себя пересилил. А дорогу я запомнил хорошо.

— А я бы не удержался! — вздохнул Йолла. — Прихватил бы что-нибудь с собой!

— Так нельзя, — строго откликнулся Димка. — Они этого не любят. Если унесёшь самое главное, всё место может умереть. Брать можно только после того, как оно признает тебя.

Йолла пожал плечами.

— Хорошо бы, гномы это усвоили! Уж они-то шныряют повсюду и не пропускают ничего, что плохо лежит...

— Гномы и сами создали немало, — заспорил я. — А то, что плохо лежит, пускай берут, ладно.

...Первая ночь в этом доме явилась незаметно и привычно, отгорел закат, как отзвучала чудесная и печальная баллада, ушли все краски, и медленные, тихие сумерки сделали ещё один день призрачной дымкой над озером снов.

Когда засыпал, чудилось — слышу далёкую перекличку каких-то странных птиц на высоких башнях. Равнине не было конца, башни, словно иглы, редкой цепью терялись в бесконечности.

Разбудил меня грохот и треск, похожий на удар грома, как будто молния свалила огромное дерево у самого дома. Затем наступила тишина, и, приподнявшись на локте, я долго соображал, что случилось. Димка лежал неподвижно, я не мог понять, спит он или нет.

В любом случае, я должен был встать. Ночные звуки не обязательно сообщают об опасности, но всегда важнее дневных, и внимание к ним часто бывает вознаграждено.

Звёзды и месяц на нитках сияли удивительно ярко, и в их свете я мельком увидел своё отражение в окне.

Я вышел из комнаты, думая о том, что Йолла мог задеть и свалить какое-нибудь ведро, спускаясь с потолка. Он предпочитал ночевать на чердаках, скучая по Дереву и высоте.

Странно, что Димка не проснулся...

Когда я миновал уже третью или четвёртую комнату, я, наконец, осознал, что происходит неправильное. Я был не дома. И если каждая комната была новым слоем реальности... я зашёл уже очень далеко. Так далеко, что даже Димке, может статься, будет непросто меня найти. Если, конечно, он ещё не проснулся.

Я медленно повернулся и посмотрел назад. И увидел зеркала. Коридор в зеркалах.

Неужели, ловушка? Но кому это нужно? На какую выгоду может рассчитывать похититель, если он знает, кто такой Димка?

Скоро я увидел и услышал местного жителя — он оказался дряхлым карликом. Держа в руке свечу, он двигался откуда-то слева, громко шаркая подошвами. Смотрел он себе под ноги и то и дело вытягивал вперёд ладонь, очевидно, не очень-то доверяя зрению. Я даже подумал, что карлик сам ничего не знает о моём появлении, и случившееся — результат вовсе не злого умысла, а всего лишь причудливая игра пространств.

— Вы здесь, сударь? Последние годы я, как лягушка, плохо различаю всё неподвижное, уж простите...

— Позвали бы в гости по-человечески, — выдохнул я. — Димка будет волноваться.

— Да причина-то именно в нём, в вашем спутнике. Я не хочу, чтобы он знал о нашей беседе, и мне стоило немалого труда устроить всё таким образом.

— Странно, что вы рассчитываете... я не скрою от него ничего.

— Да, я знаю. Но ведь это — потом. Когда наш разговор состоится. Вы всё поймёте.

Я — хранитель библиотеки. Это одна из самых древних сокровищниц дворвов, и одна из самых бесценных. Ваш спутник Дэни уже обнаружил хранилище, и я не в силах ему помешать. Когда вы войдёте в библиотеку вдвоём и увидите книгу... и когда вы прочитаете её, ваш спутник захочет уговорить вас не делать так, как написано в ней.

— Вот как? Значит, это опасная книга?

Карлик пожал плечами.

— Не самая опасная, насколько нам известно. Всего лишь описания опытов Тионата по смене тел.

Я почувствовал, как ледяные ладони прижимаются к моей спине.

— Тионат мог сколько угодно изменять своё тело — но что из этого?

— Не своё... — Карлик усмехнулся. — Он был единственным, кто умел перемещать чужие сознания. Вы знаете, скольким людям пришлось умереть? — одни стали жертвами бесчисленных неудачных опытов, другие послужили материалом. Тионат многим смертным правителям оказывал неоценимые услуги — и брал плату не холодным золотом и не бездушными самоцветами...

Конечно, я слышал о Тионате. Мастер, проникший в глубины магии — редкая книга о Древних и Магии не упоминала об опытах Тионата. Читая эти хроники, можно было подумать, что их авторы знали об одиозном мастере больше, много больше, чем решались доверить бумаге. Как будто судьба Тионата — одного из величайших магов, преступившего все и всяческие запреты, и, в конце концов, принявшего страшную смерть — леденила мысли, не позволяя им принять форму слов.

Если в книге, о которой говорил карлик, кроме осторожных упоминаний и намёков, действительно есть описание опытов, её ценность, равно как и опасность её, трудно даже оценить.

Очень мало можно найти книг, которые лучше уничтожить ещё до того, как прочтёшь. Книга Тионата, возможно, из их числа.

Я сказал это вслух. Карлик чуть заметно усмехнулся.

— Что ж, попробуй.

— Постой! Мне теперь кажется — ты подстроил это. Что Димка нашёл библиотеку.

— Подстроил? Нет... Мы, обитатели нижних миров, просто умеем ждать. Если надо — очень-очень долго.

— И если я откажусь...

— Мы просто подождём. Пройдёт ещё лет пятьсот. Пятьсот лет ваших. Снова страдания. Потери. Смерти. Сколько развоплощений выдержит твоё Сознание ещё, а, Эал?.. Для нас же мир замер, время остановилось... Я вижу, ты колеблешься? Хочешь, я предложу тебе в придачу ещё один, совсем уж ничтожный подарок? Мы не преувеличиваем его значения, это всего лишь жест... знак нашего желания идти до конца.

— О чём ты говоришь?

— Курулдин. Тот, кто вложил тебе в руки Иглу. Много-много лет назад. Он совершил ошибку, ибо соблазнился лёгким путём. Близость цели ослепила его. Мы тоже виновны, мы не решились помешать ему, Курулдин был силён, а его доводы убаюкали наш разум...

* * *

...Я чувствую следы. Это может случиться где угодно, но в вечерней тишине холмов, на лесных тропинках, в сумраке глубоких оврагов чувства обостряются, Их призрачное присутствие звенит тысячами струн. Они здесь. Всё помнит их. И ни один вещественный признак не подтвердит вам их существования. Их нет. И не было никогда.

Так бывает — идёшь по пустынной дороге, и в сумерках, за поворотом — ты знаешь — ещё теплится пепелище костра, ещё, может быть, дрожит ветка, задетая плечом...

Так бывает в пустой комнате, в которой словно ещё звучит чей-то звонкий всплеск радости, и удаляются лёгкие шаги.

Так случается даже в толчее улицы, когда вертишь головой, ища в незнакомых лицах промельк до боли знакомых (но в реальности никогда не встречавшихся) черт.

Этот другой мир, как будто чуть сдвинутый во времени... эти существа, которых ты любишь, никогда не видев... Ты готов идти на край света — только бы догнать, пересечь границу неосязаемости, обрести Единый, Истинный, большой Мир, мир, в котором одна дорога ведёт в тысячи разных мест — и тебе нужно лишь увидеть нужную, свою дорогу, и сказать ей: ты — моя; а она откликнется: ты — мой!

Время рассвета и время заката. Время, когда границы — зыбки, а пространства бесконечны. Удивительное время, когда невидимое видно, и бесплотные следы так же реальны, как сны в первые секунды пробуждения. Или погружения в сон.

Я набираю скорость. Я вижу, как мальчишка, раскинув руки, бежит по узкому перешейку двух высоких холмов. Ускользают травяные дали, вверху — жаворонки и небо.

Захлебнувшись воздухом, разрывается что-то, что держало небо и землю вместе, и они — небо и земля — падают. Вверх и вниз. Распахивая горизонт.

Я лечу так быстро, что мне жутковато — мир кончится, а я не смогу остановиться!..

Я опускаю взгляд и опять вижу мальчишку, который стоит внизу и машет мне.

Как забавно! Он всё-таки быстрей!

Закружившись, я падаю у его ног.

Я растрепал ему волосы. Замечательно!

— Замечательно! — смеётся он. Мы бежим и просыпаемся.

Димка — на самом деле встрёпанный, горячий, принёс с собою запах нагретых солнцем холмов — чабреца, земляники, медовый аромат белых соцветий "кашки".

Больше всего мне хочется узнать, пробуждались ли там мои силы — или Димка подыгрывает мне? Я могу спросить Димку, и он ответит мне честно, но я знаю, что не спрошу.

Не потому, что знаю ответ. Я лишь надеюсь, что и Димка не знает.

Утром мы строим из камней и деревянных брусочков город во дворе. Он примыкает к куче песка, будто к горе, в которой мы позже сделаем гроты, подземные ходы и спрячем клады.

Потом мы насадим леса с одной стороны горы.

Если мы задержимся здесь надолго, двор оживёт. В саду появится родник, и ручей потечёт через лес у подножия горы, мимо городских замков. Мы поставим запруды. В лунные ночи странные тени обманут, запутают кого угодно, и мы, выйдя из дому, почувствуем себя маленькими, зашагаем по аллеям к таинственным дворцам и паркам города снов...

Мы ещё не знаем, зачем. Наверно, чтобы мир делался больше.

Я рассказал Димке о ночном разговоре с Хранителем. Димка расстроился, потому что думал, будто библиотека, в самом деле, всеми потерянная.

— Хочешь почитать эту книгу? — спросил он. Но я уже всё решил.

— Нет. Я знаю, что в ней написано.

— Знаешь? — Димка, правда, удивился. Он даже встал передо мною, вскинул на меня глаза.

— Да, я догадался. Я знаю, что мне это не подходит. Во-первых, придётся убивать их... А... потом, нужна Сила, много Силы. Это значит, снова разбудить подземный огонь. Он всё ещё не даёт карликам покоя.

— А Курулдин? Зачем тебе его предлагали?

— Думают, я буду мстить. Снова Сила. Им не жалко Курулдина, только бы посмотреть, как можно уничтожить Бессмертного.

— Знаешь... карлики... Я вот думаю — неужели для них это всё никогда не кончится? Вечная жизнь в норах, какие-то козни, растянутые на тысячи лет... Неужели они не устали? У них нет ничего другого, почему они не хотят подняться наверх и посмотреть на Свет? Ведь у них много времени, может быть, достаточно, чтобы проснуться?

— Я не слышал, чтобы у кого-то из неперерождающихся это получилось. Видно, нет надёжнее тюрьмы, чем тело.

* * *

...Вначале была тьма.

Во тьме медленно проступало пространство. Во тьме раздвигались границы, и являлась глубина. Пространство звучало. Ибо звучание — свойство пространства.

Вначале я принадлежал пространству и звучанию, и не чувствовал музыки. Потом я отделился от тьмы, и увидел, что она — бесконечна. И услышал звучание. Оно было тихим, и казалось, что это была лишь одна нота. Однако тихим звучание представлялось мне оттого, что я сам был в этом звучании. По мере того, как я отделялся, звучание делалось громче и почти оглушительным, и в нём проявлялись бесконечные тона и полутона, и вибрации, и вскрики, и переливы...

И вдруг я увидел всю бесконечность.

Я разрушился. Ибо постижение бесконечности имеет такое свойство. И тьма распалась. И в ней остались миры. И один из "я" стоял на вершине одного из миров, а внизу было огромное пространство, и во мне была музыка. Я видел, как с великих гор скатывались в долины существа, и они сначала бежали по облакам, льду и снегу, затем они пустились бежать по вершинам деревьев, волнуя леса, словно ветерки. Потом они достигли океана, и некоторые из них побежали дальше, исчезая в блеске пробуждавшихся небес.

* * *

Лис сидел на подоконнике, болтая ногами.

— Собаки не лают, когда ты бегаешь. Они тебя боятся?

Он пожал плечами. Он не знал.

— Вы уже завтракали? Я голодный, как... лис.

— Есть пельмени, вчера Димка варил... где он, кстати?

— Сидит на ступеньках и смотрит на всё через свой Шар. — Лис состроил смешную гримаску. — А я боюсь смотреть!

— Почему?

— Может затянуть. Я же очень часто превращаюсь...

Я пошёл к Димке, но на ступеньках его уже не было. Мне показалось, будто его рубашка мелькнула в саду.

— Дим... — тихо позвал я — одними губами. Он стоял у кустов шиповника. Конечно, он не слышал. Но обернулся и махнул рукой. Я спустился с крыльца, прошёл мимо Йоллы, который собирал и ел малину. Странно, что Йолла меня не заметил...

Димка смотрел на меня, я видел в его глазах какое-то нетерпеливое напряжение. Я зашагал быстрее, ветки деревьев мелькали мимо, как будто я бежал.

Я, наконец, догнал его. Он взял меня за руку молча, повёл по дорожке. Кусты диких роз и какие-то садовые цветы, высокие, в рост человека — они тоже одичали, но цвели пышно, розовым, голубым, лиловым, белым и алым — по обе стороны превратили сад в полусказочную оранжерею.

Дорожка сделалась каменистой, узкой. Димка пошёл впереди. Он будто растворялся в цветовых пятнах сада. Если бы я смотрел по сторонам, а не на Димку, я бы увидел ещё многое. Это чувствовалось. Где-то за травяными джунглями должны были тянуться тёплые от солнца и зеленовато-бурые от времени каменные стены сада. За ними — замерли, накапливая тайны, развалины древних городов. Их взгляды касались кожи, осторожно, вопросительно — не явились ли мы оживить уснувшее?.. Нет?..

А потом вела вниз старая, извилистая каменная лестница. Солнце прихлынуло всей силой, и лучи напряжённо дрожали.

Огромные валуны, разбросанные тут и там, были тоже городом, заколдованным, безмолвным и бездвижным.

Я не смотрел никуда, я шёл за Димкой. И поэтому море вспыхнуло и распахнулось передо мной внезапно, как толчок в грудь. Как пробуждение.

Белые львы из матового с изумрудными и розовыми жилками камня встречали прибой — их было множество. Они сидели и лежали, будто странное воинство, ступившее на берег и остекленевшее от солёных брызг. Пока я стоял меж ними, мне чудились голоса в шорохе волн, и я ждал, что львы оживут.

Море отступало. Начался отлив. Димка шёл вслед за водой, чуть расставив руки, словно маленький танцор за мгновение до начала музыки-вихря. Мне было жутко, будто волны отступили не из-за отлива. Будто они собирались вместе — огромной и неостановимой стеной.

Потом сделалось совершенно тихо. Еле различимые, тянулись морские тропинки, пламенели невиданные никем из смертных цветы, скалы поднимались тут и там — круче и выше.

Удивительно, но я увидел его первым. И тронул Димку за плечо. Димка мгновенно обернулся.

— Это он?

Почти слившийся с бурой скалой мальчик шевельнулся и махнул нам рукой. Димка обхватил мою ладонь, но почему-то не двигался с места — только сердце колотилось...

— Идите! — крикнул мальчик. — Не бойтесь. Я же вас жду...

* * *

Это была самая ненастная ночь в году. Потоки воды хлестали так, что можно захлебнуться, если не опускать лицо низко, — впрочем, неважно было, куда смотреть, потому что в стонущей от ветра и ливня черноте всё равно не различить ни огонька, ни просто светлого пятнышка.

Я наслаждался погодой. Не знаю, может, виновата какая-то частица древнего хаоса, спящая во мне? Когда всё прочее испуганно замирает и забивается в щелочки, она заявляет о себе, и тогда... — теперь! — я несусь на безумстве непогоды, даже не зная, соединяются ли с воем ветра и рёвом струй мои собственные вопли, или я просто принимаю пение духов бури за своё?

На окраине деревни стоял сарай. Снаружи, и особенно для человеческого взгляда, это — полуразрушенная, неприметная постройка, в которую не сунутся даже местные алкаши или вездесущие ребятишки.

И я, конечно, удивился, обнаружив у сарайчика продрогшего и мокрого до нитки мальчишку, который безуспешно пытался открыть с виду хлипкую и незапертую дверь.

Мне нужно было сперва открыть дверь, а уж потом превращаться, но я то ли растерялся, то ли обалдел — и, сделавшись таким же мальчиком, шагнул сквозь дождь — вот когда мне безумно захотелось заорать! Ох, несчастный мой гость, как ему туго пришлось-то!

— Входи! — заорал я, распахивая дверь. И почти впихнул мальчишку внутрь. И тут же зажёг свечи и огонь в маленькой печке — но так, чтобы мальчик подумал, будто огонь горел и до его появления.

Он завертел головой, и брызги от волос-сосулек полетели во все стороны.

— Ты сумасшедший?! — весело спросил я. — Откуда ты взялся среди ночи?

Он повернул ко мне лицо — круглое, мокрое, смешное — и проговорил, дрожа — и мигая, чтобы стряхнуть с ресниц капли:

— Ведьма послала.

— Какая ведьма? Ты кто? — Я схватил его за локти — он оказался тоненький и горячий — подвёл к печке, достал шерстяное одеяло. — Ведьмы от насморка лечить не умеют. Снимай всё и закутывайся.

Одеяло тоже казалось горячим. И колючим. Но самое главное — оно было сухим. Мальчик сбросил рубашку и шорты, напнулся одеялом и взглянул на меня.

— А ты? Ты тоже мокрый.

Одеял у меня больше не было. Мы завернулись в одно. Было удивительно чувствовать кожей рядом с собой живого человеческого ребёнка — и как бьётся сердце, и каждый выдох и вдох, и лёгкое подрагивание мышц, какое обычно не замечают у себя.

— Долго ты мок?

— Я н-не знаю... Наверно, на самом деле не очень — минут пятнадцать. Но мне казалось, что долго. Я спускался с холма, когда всё началось. А потом я побежал...

— Испугался? — спросил я шёпотом.

— Не знаю... Я, наверно, больше растерялся. Я же не думал просто, что будет такая гроза!

— А почему ты не побежал к домам?

— Ну... там же люди. Они... не знаю меня. Удивятся. Будут спрашивать.

— Ох! А я ведь тоже всё спрашиваю...

— Да нет! — Он засмеялся. — Ты не так. Я бы тоже так спрашивал.

— Ты — удивительный! — засмеялся и я. — Как тебя зовут?

— Димка. А ты... тут живёшь?

— Ага... Только... Я тайно тут живу. Люди про меня не знают.

Он посмотрел на меня удивлённо, но ничего не сказал. А я подумал, что это замечательно — удивляться, и не быть чересчур любопытным. Мы немного помолчали, наслаждаясь теплом, уютом — особенно превосходным, когда знаешь, какое ненастье бушует за стеной.

— У тебя тут замечательно! — сказал Димка.

— Да. Когда хочу, я умею быть совсем незаметным. И делаю, что мне хочется.

Димка повёл плечом. Он уже высох, только волосы были чуть влажными. Я поглядывал на него искоса, думая о том, какой необычной выдалась эта ночь — я представить себе не мог, что может случиться в следующую минуту. Потому что был мальчик Димка, загадочно появившийся из самой глубины бури — настоящий, живой — и совершенно не такой, как все другие люди дня.

— Ты, наверное, устал и проголодался?

— Мне можно остаться до утра? Я бы поспал на соломе...

Кровать у меня была тоже одна, на которой я спал, только когда превращался во что-нибудь осязаемое. Но мне почему-то не хотелось сейчас объяснять это Димке.

— Ты можешь ложиться на койку и спать, сколько хочешь, потому что я-то совершенно не устал — я сплю не когда ночь, а когда мне спится.

Димка кивнул. Я пощупал его одежду над печкой и незаметно досушил.

— Есть молоко и булка. Бери, молоко свежее, только вечером подоили...

...Утро было ярким. Я проснулся словно от щекотки, когда лучи солнца, разбившись о капельки на паутине, задрожали на моём лице. Не помню, что мне снилось, но ночь оставила ощущение чудесных приключений и предчувствие удивительных событий впереди. Я не спешил подниматься, я даже не спешил думать — осколки волшебства, как цветная пыльца с крыльев бабочки, ещё дремали на моих ресницах, и я ждал, что, быть может, растаявшее видение захочет вернуться, оживёт, и я смогу вспомнить...

Ох! Я, как подброшенный, сел на кровати. А где же?.. Да, конечно, я дома. Сегодня воскресенье, и в школу не надо идти, в комнате тепло, и пахнет жареными пирожками — конечно, с яблоками, мои любимые! Вот только... Нет маленького, волшебного сарайчика на окраине, а в нём...

На дворе — конец ноября, морозец уже неделю как не спадает, но снега пока мало.

Я одеваюсь.

— Мам, я приду через полчасика!

Она удивляется и беспокоится — хоть бы позавтракал сперва...

— Ма, ну я же только проснулся. Я недолго...

Я иду по улице, радуясь тихому, солнечному утру так же, как во сне — наслаждался бурей. Почва от мороза твёрдая, на дороге застывшие комки грязи и лужицы в рытвинах, и когда я смотрю себе под ноги, то воображаю, будто лечу на самолёте над заснеженными арктическими странами.

Но вот улица кончилась.

Она была не такой, как во сне. За домами начинались луга, а дальше — холмы, унылые и серые. Даже солнце отыскало небольшую тучку и спряталось. Спрятался и мой удивительный, уютный сарайчик-невидимка... Димка...

Он был совсем-совсем настоящий! Я помню. Капельки на ресницах и волосы-сосульки, и горячие плечи, и как он тихо дышал, когда мы сидели рядом, укрывшись одним одеялом.

Мне стало страшно обидно, что наш разговор оказался таким коротким. Я не узнал о Димке ничего. Откуда он? Почему очутился далеко от дома в грозу? А ещё — он упоминал о какой-то ведьме. Правда, что ли, ведьма — или что он имел в виду?

* * *

Я проснулся и понял, что опаздываю на урок. Я только оделся и побежал так быстро, как мог. Альби, учитель, сердиться бы не стал, но это и была одна из причин, по которой я не хотел опоздать.

Альби давал уроки нам двоим — мне и Димке.

Димка стоял у дома Альби и ждал, когда я подбегу.

У Альби очень много карт. Его любимое занятие — принимать странников и по их описаниям составлять карты неизвестных стран, или дополнять — известных.

Альби встретил нас с саквояжем и дорожной тростью.

— Мне нужно отлучиться. Если хотите, полистайте книги. Когда надумаете уходить, закройте дверь на Малую Защёлку.

Листать книги в доме Альби — это было одно из самых любимых занятий у нас с Димкой.

Правда, когда Альби говорил так, вовсе не значило, что мы не можем заниматься чем-то другим.

И мы стали рассматривать самые последние карты Альби. На одной был остров, на другой — долина, затерянная меж гор. Обе карты казались ещё не законченными, то ли оттого, что Альби просто не успел их доделать, то ли странники смогли рассказать не очень много.

Я видел, что Димку особенно заинтересовала долина. Он внимательно изучал её, а я стал гадать, что именно так притягивает Димку. В долине была река, был лес. С одной стороны Альби нарисовал море.

Непонятно, кто жил в этой долине. В разных её концах я увидел домики, но это были не города, и даже не деревушки, потому что Альби никогда не обозначал большое поселение одним или двумя домами. Он вырисовывал все главные здания и замки, и помечал улицы и городские ворота...

Димка повернулся ко мне и сказал:

— Знаешь, у меня почему-то такое ощущение, будто я видел эту Страну.

— Видел карту или саму Страну?

Димка пожал плечами.

— Пока я не понял. А ты — не видел?

— Всё, что я могу сказать, глядя на карту — кажется, это хорошая Страна.

— Почему? — быстро спросил Димка.

— Так кажется. Но эти горы, леса и ручей — ни о чём мне не говорят. Разве что домики... Они... такие, будто их жители не беспокоятся... не ждут ниоткуда ничего плохого.

— Да, — кивнул Димка. И неожиданно заговорил совсем про другое. — Знаешь, мама водила меня вчера вечером к ведьме.

— Бр-р! Зачем?! С тобой разве что-то не так? И Альби... Он бы заметил...

— Мама сказала, что Альби рассеянный. Папа считает, что женщины не доверяют магам, потому что у магов на уме всякая чушь.

— А что с тобой случилось?

— Я... — Димка огляделся. — Знаешь, вчера утром я проснулся... мокрый.

— Какой?

— Ну, понимаешь, у меня почему-то трусы оказались мокрые. Но это не потому, правда! Как будто я купался, одежду сменил, а трусы не успели высохнуть. Я просто удивился, переоделся, ничего не сказал... а на простыне-то осталось пятно!

— Но ты же объяснил маме... Она не поверила?

— Чему? Я и сам не знаю... что случилось. А она говорит — ладно, но к ведьме надо сходить. Сразу. А то вдруг потом будет по-настоящему это. Даже если не болезнь, там же просто вода... всё равно, нельзя же просыпаться так...

— И что ведьма?

— Она молодая! — Димка состроил смешную гримасу. — Заставила раздеться... совсем. Поставила в свой дурацкий круг и смотрит. Нарочно! По-нормальному, у них сперва дым должен идти, а потом уже...

— Ты что-нибудь видел в дыму?

Димка кивнул.

— Очень много. Только потом почти всё забыл. Я теперь вспомнил, я видел, будто держу в руке фотографию, на которой я сам. А позади — эта Страна. Только всё равно непонятно — настоящая или карта?

— Жалко, что забывается всё, что видишь, правда? А то бы столько всего интересного можно узнать!

— Да, только говорят, наш мозг сам виноват. Эти картинки — они же сыплются на тебя почти одновременно — и как их удержать?

— Если бы я был магом, я бы придумал... Дим, и что сказала ведьма?

— Мне — ничего. По-моему, она сама очень уж обалдела от своего транса.

* * *

Всё утро меня не оставляло ощущение, что я не умею плавать. Не то, чтобы я всерьёз из-за этого беспокоился, но, согласитесь — надо бы всё-таки выяснить такую мелочь, если отправляешься в путешествие на плоту. И при этом — бог знает куда!

То, что я не знаю, куда мы плывём, меня не особенно волновало.

...Где-то среди ночи я выбежал во двор. Воздух был — просто сказка. Я вышел за калитку и подумал, что это совершенно неправильно, что мы спим. Нет, взрослые пусть спят. У них работа, заботы всякие, им просто нельзя бродить по ночам. Но мы-то!.. Сколько мы теряем — наверное, половину?! Ночью же всё другое. Совсем-совсем другая жизнь. Мир совсем другой. Мысли другие... Да, я и сам совершенно не тот Серёжка, что днём...

Всё это трёп! — сказал во мне кто-то противным голосом. Любой пацан воображает о себе невесть что. А ты докажи!

Нечего доказывать! — подумал я. А на "слабо" только дураки ловятся.

Противный голос угас. Кажется, он бормотал ещё что-то — но только очень-очень глубоко. Конечно, я не собирался никому ничего доказывать — да и как? Но... голос сделал своё дело, ночь потускнела, а я почувствовал, что ещё немного — и, зевнув, отправлюсь спать...

Чёрт побери! Я зашагал по улице — не знаю, куда. Потом свернул в переулок, чтобы поскорее оборвать все нити. К тому же, переулок нырял в сады, а дальше начинались пустыри, пруды, дороги и луга...

Но только не в этот раз!

Я понял, что за мною кто-то следит.

Я даже не знаю, испугался я или разозлился. Ведь никого же не трогаю! Обязательно путешествие портить?!

Если это человек — он скоро выдаст себя. Если кошка — она сама уйдёт по своим делам. А если собака... Собака, которая не лает, может подойти тихо и грызануть за ногу!

Тут-то я и подумал, что в путешествие обязательно нужно отправляться вдвоём. Когда стоишь спина к спине — это здорово!

Я ждал, когда у моего преследователя лопнет терпение. Ужасные минуты! Тому, кто прячется, в тыщу раз лучше. Он может даже уснуть — или тихонько смыться, а я мучайся!

Так что скоро я не выдержал и стал медленно-медленно идти вперёд. Стало чуть светлее — наверное, из-за деревьев всходила луна. Что-то тёмное, высокое и тонкое, как палка, бесшумно понеслось через огород. На меня...

Я побежал. Молча. Несколько раз оглядывался, и не мог ничего понять — то мне казалось, что вокруг всё спокойно, а я испугался тени, — то краем глаза я будто бы снова ловил какое-то движение...

Дорога незаметно стала тропинкой, а тропинка повела меня куда-то вниз. Я увидел воду. И решил, что впереди пруд.

Сперва я испугался того, что у меня не будет пути к отступлению, и хотел свернуть. Но у берега оказался плот, а тропинку теперь обступили кусты.

На воде оно меня не достанет, подумал я. И прыгнул на плот. Он, покачиваясь, отплыл от берега на несколько шагов.

А шест! — мысленно простонал я. Впрочем, пруд у нас в селе небольшой, я...

И я увидел, что очутился где-то... где угодно, только места этого я не знаю! Это была река. Или длинное озеро с проточной водой. Течение уже подхватило плот, и было очевидно, что руками мне к берегу не выгрести.

У берегов кое-где стоял туман. Я увидел деревья — большие, лесные, тёмные.

Сделалось страшно. Плот показался маленьким, неустойчивым, а под ним — наверное, были уже метры глубины. Я вцепился руками в края брёвен и застыл так на несколько минут.

Немного придя в себя, я стал разглядывать берега и то, что находилось на них. Меня окружали места совершенно дикие — в самом воздухе, в воде, в звуках было растворено что-то такое, что убеждало меня — в этих краях нет и никогда не могло быть человека!

А потом я увидел впереди остров, услышал далеко разносившиеся весёлые вскрики и визги резвившейся на отмели ребятни.

Их было много, они носились по песку и ныряли с обрыва — словом, вели себя, как обычные дети у воды. Но я по-прежнему не замечал ни лодок, ни плотов, ни каких-либо признаков жилья.

— Эй! — крикнул я, махнув рукой. И задал довольно бестолковый вопрос: — Куда я плыву?!

Я понял, что сейчас надо мною будет помирать от хохота вся отмель... Но случилось другое. Они наперебой принялись обсуждать, куда течёт эта река, и куда меня может вынести... А трое или четверо бросились плыть мне наперерез, и скоро окружили плот, но взбираться на него не стали.

— А куда ты хочешь попасть? — спросил один мальчик, чуть постарше меня, переведя дух.

— За мною гналась какая-то дрянь, — сообщил я. — Я просто убегал от неё... Далеко отсюда до какого-нибудь села или пристани?

— Далеко, — откликнулся другой. — Хочешь — присоединяйся к нам, а вечером вернёшься. Домой.

Не знаю, что на меня нашло. Я посмотрел на реку, на берега и на остров. И спросил:

— А что там дальше, по реке?

Мне показалось, мальчишки смутились.

— Я не знаю.

— И я...

— Ты хочешь плыть? Подожди, мы спросим, наверняка кто-нибудь надумает с тобой...

Они подогнали плот к отмели. Малыши — лет шести-восьми — смотрели на меня и на плот, как будто я приплыл не на десятке связанных брёвен, а на каком-нибудь океанском гиганте-корабле.

— Это же плот Альда! — сказал кто-то позади меня. — Он их делает из деревьев тэлли!

Я обернулся и... обалдело опустил глаза. Ничего себе — девчонка здесь в одних плавках ходит, а я к такому совсем не привык. Уши у меня, наверно, как свёкла!

— Альд разозлится, что я взял плот? — пробормотал я.

— Он их нарочно оставляет. Так говорят.

Уйди! Ну, отойди же!

— Димка с тобой поплывёт, — крикнули мальчишки.

Уф!

Он сбегал, раскинув руки, по откосу, такому крутому, что мне опять захотелось зажмуриться. Он не купался со всеми, и был в футболке и в шортах. Когда он подбежал, я подумал, будто видел его уже где-то... Может, он приехал на каникулы из города?

— Привет! — заулыбался он.

— Ты с ума сошёл — так прыгать по обрывам!

Он удивлённо распахнул глаза. И взял меня за локоть.

— Ты... настоящий?! Ты здесь живёшь? Идём!

— Куда? — Он потащил меня от воды и от любопытных взглядов. Ребята провожали нас глазами, но не стали нам мешать.

— Мы попадаем сюда через сон, — сказал Димка. — Мы — не совсем настоящие. Полупризраки. Ну... не все догадываются, а те, кто догадались, не говорят другим, потому что им, может, хочется думать, будто они живут здесь всегда.

— Разве ты — призрак? — Я потрогал его плечо. Настоящее. Димка засмеялся.

— Я просто не знаю... правильного слова.

Я помолчал, осмысливая услышанное.

— А как ты понял, что я... не такой?

— Наверно, потому что ты испугался, когда я бежал. И потом... я уже видел тебя.

— Где?!

— Не помню. Ещё когда мне сказали, что какой-то странный мальчик хочет плыть вниз по реке, я будто... у меня появилось чувство, что так должно быть. Будто я ждал тебя. Будто мы договорились здесь встретиться.

Я подумал... я подумал сразу о многих вещах. И спросил:

— Ты знаешь, куда течёт эта река?

— Здесь никто не знает, — засмеялся Димка. — Как примета. Будто, кто много знает, скоро проснётся.

— Почему? Странная примета... Ребята же всегда любопытные. Во всех история они суют свой нос, куда только смогут им дотянуться.

— А здесь не так. Не знаю, почему. Может, оттого, что чем меньше мы знаем, тем легче нам удивляться и радоваться. А может, любознательность заставляет работать наши мозги, как наяву. Я слышал где-то, что всякие там законы физики разрушают сны. И наяву мы хотим всего, а можем мало. А во сне — нам можно всё, но только потому, что мы не всего хотим. Если мы станем желать больше, чем нужно, сон порвётся...

— Ты будто читаешь по книжке! — хмыкнул я.

— Я думаю, я это читал. Где-то... Ну, пошли?

— Плыть дальше?

— Ага...

Димка приторочил к брёвнам пару вёсел, а шестом оттолкнулся от песчаного дна. Я хотел спросить у Димки про вёсла — ведь на острове не было лодок! Но потом передумал...

...Подходило время обеда, и я понял, что жутко хочу есть

— Дим, а ты знаешь, когда проснёшься?

— Не всегда. — Он посмотрел на меня озабоченно. — Ты думаешь, что я могу исчезнуть, а ты останешься на плоту один?

Я думал не про это, но теперь такой вариант заставил меня поёжиться.

— Мне кажется, так не случится, — проговорил Димка. — Как будто, пока мы вместе, есть какая-то цепь... она меня удержит.

— Но ты же не можешь спать очень долго... А если кто-то начнёт будить тебя!?

— Ну... давай пристанем к берегу и пойдём пешком.

Это будет неправильно, подумал я.

— Потом. Сейчас течение не очень сильное, и я могу выгрести к берегу и один... Если ты исчезнешь...

Димка задумчиво смотрел на свои ладони, как будто хотел определить, насколько они настоящие.

— А... ты здесь ничего не ешь?

— Я? Ой, ты же голодный, наверно?!

— До вечера небось не помру.

— Иногда мы едим что-нибудь... Но я не помню, чтобы мне очень сильно хотелось есть.

Я расспрашивал Димку о том месте, где он живёт по-настоящему. Потому что, объяснил я, вдруг мы сможем встретиться наяву.

— Кажется, село называется Верхнее... где я живу. — Димка озабоченно нахмурился. — Или нет... Я иногда думаю, будто я живу в городе, но чаще, что в селе. Когда оказываешься здесь, ту жизнь вспоминать так же трудно, как сны. Если бы мы могли проносить с собою вещи, мы бы записали всё на листке бумажки.

— Но мы должны придумать что-нибудь! — Я стукнул кулаком по веслу. — Глупо же!

— Да. Я думаю — как интересно было бы так жить, правда? Будто и не спишь вовсе. Днём ходишь в школу, делаешь, что от тебя хотят, а ночью — мы здесь, совсем и не уставшие, и можем играть где и во что хотим. И с кем хотим...

— Дим... а интересно — как мы познакомились?

— Я не помню.

— И я.

— Хотя мне кажется, что это случилось очень-очень давно.

— Почему?

— Ну... у меня такое чувство, будто я могу говорить с тобой, о чём угодно. Ты не обидишься и не будешь смеяться. И вообще...

Я молчал. Я знал, что Димка прав, но когда я хотел сказать ему то же самое, у меня слова застывали в горле тугими комками. Неужели, я такой мямля?! Может, всё дело в том, что я не сплю? Во сне легче сделаешь такое, о чём наяву даже думать боязно.

Несколько секунд я смотрел на воду. Казалось, в ней мелькают тысячи снов...

— Я вспомнил один... одну нашу игру.

— Да? — Димка подсел ближе, ухватив меня за локоть.

— Словно мы играли в снежки... но это была не обыкновенная игра! Это... было в малиннике, а мы летали... дурачились вовсю!.. Ты не помнишь? Снег лепился так плохо, и снежки часто рассыпались в воздухе, и мы... мы будто помогали им лететь такими маленькими заклиналками...

— А я вспомнил библиотеку! — зашептал почему-то Димка. — Она была в подвале замка. Большая! Мы спускались туда со свечками и одеялами, потому что там было прохладно даже в самую жару. Усаживались в одно кресло, укрывали колени одеялом, и листали книги...

— Это я помню! — вскрикнул я. — Даже запах!

— Ага. — Я чувствовал, как Димка дрожит... или это я сам? — Там ещё было так тихо!

Потом мы долго молчали. Но мы и так наговорились обо всём — всласть! И я знал, что будем болтать ещё, и ещё. В тот момент мне казалось — ничего нет замечательней, чем плыть просто так, никуда, и говорить что угодно. Ну, правда же — любая чепуха делалась тогда интересной...

Димка наклонился, перегнувшись через мои колени — он хотел поймать ветку с белыми цветами — и как будто ветерок внезапный налетел, спутал нам волосы, качнулся плот, и мы испуганно вцепились друг в друга, и вдруг откуда-то запахло льдистой свежестью, словно в дом с мороза мама внесла кипу выстиранного белья...

Русло реки повернуло, берега раздвинулись, и в глаза нам хлынул ослепительный свет. Огромное солнце висело над гладью воды.

— Разве ещё утро?! — изумился я. — Столько уже плывём...

— Всё вообще спуталось. — Димка привстал, будто хотел оглядеться, но покачнулся. Тихо и наполовину шутливо вскрикнул. — Теперь не могу понять, сплю я или нет. Я так себя никогда не чувствовал!

— Я-то вообще ничего не понимаю. У нас нет такой реки... И плавать я, кажется, всё-таки не умею...

— Серёжка, город!!!

Он словно выкристаллизовался из солнечного света. Сияние не стало слабее, но глаза наши, наверное, привыкли, и мы различили впереди, прямо под солнцем, удивительно длинный и лёгкий арочный мост. Белый-белый. Позади и с боков от него поднимались тонкие башни, а ещё дальше — едва различимо проступали громады трёх горных вершин.

* * *

...Можно было не вслушиваться — и так все слова доносились отчётливо. И мамин голос, и папин. Раз сыночек пропадал где-то целые сутки, надо его наказать. Не выпускать из дому неделю — хорошо бы, да неразумно, погода стоит чудесная, а он и так хилый да бледный. Может, отобрать все его книжки? А самое правильное — не пускать к этому странному Альби!..

Я еле удержался, чтобы не выбежать и крикнуть им, что вот уж это — фиг получится! Благоразумно сообразил, что добьюсь самого отрицательного результата.

Тут что-то ударилось о стекло, я вздрогнул.

Моя комната была на втором этаже. Осторожно глянув в окно, я увидел на тротуаре Димку.

— Ты не придёшь сегодня? — громким шёпотом спросил он.

— Не пустят. А если убегу — тогда совсем...

Он кивнул.

— Хочешь, я залезу к тебе? У тебя есть верёвка?

...-Альби всё ещё нет дома, — сообщил Димка, оказавшись в комнате. — Если бы нам придумать что-то, чтобы тебе разрешили уйти хоть на пару часиков!.. Альби задумал какое-то важное дело, и сегодня мы могли бы об этом узнать. Я прямо чувствую — мы тогда были на самом краешке тайны!

— Есть только один способ. Если ты попросишь мою маму...

— Я?!..

— Ну... она всегда тает, когда видит тебя.

Димка глянул на меня удивлённо, но не стал спорить.

— Тогда я лезу назад?

— Да не надо! Папа через полчаса уйдёт, а мы пока можем...

...Мы с Димкой почти бежали. Я уже успел рассказать ещё одно приключение — оно случилось на окраине неприметной деревушки, в заброшенном сарайчике. Димка, промокший и продрогший, набрёл на обиталище призрака-отшельника, и этим призраком был я.

— ...И сказал, что тебя послала ведьма! Но зачем она тебя посылала?

Димка мотал головой.

— Не знаю. Наверно, это было как раз когда она колдовала. Может, она хотела понять, куда я путешествую в своих снах, и велела мне идти тою же дорогой, какой я хожу всегда... Но интересно, что её так обескуражило?!

— Промокла под дождём? — весело предположил я.

В этот раз дом господина Альби показался мне по-особенному отстранённым от всего окружавшего. Шпили на башенках были выше, а соседние дома будто ужались и посерели, растворяясь в обыденности.

Я представил на миг, что дверь не пожелает впустить нас... и как расстроится Димка, а мне придётся возвращаться домой, и день сделается тоже серым и пустым... Я отдёрнул руку:

— Открывай ты! — И Димка, догадавшись видно, чего я боюсь, распахнул дверь.

— Оно убежало!

— Ты тоже почувствовал?

В коридоре было почти совсем темно. Если Альби отлучался надолго, дом будто засыпал — сами собой закрывались ставни и занавески, темнели зеркала и гасли шары-светильники на лестницах. Вчера ещё дом гостеприимно впускал в себя дневные краски, а сегодня...

Но главное — я был уверен, что кто-то, таившийся у порога, с проворством и бесшумностью дикого зверька прыснул прочь, затаился в одном из закоулков волшебного дома, едва Димка открыл дверь.

— Зажги свет! — попросил я дом — уже чувствуя, что меня не послушаются. Где-то наверху засветились две крохотные люстрочки.

— Издевается...

— Да нет. — Димка взял меня за локоть. — Мы же ничего плохого не делали. Он кого-то прячет.

— Значит, мы не вовремя?

— Или наоборот. Идём?

Несколько шагов — а потом должна быть лестница наверх — но мы шли и шли... я обо что-то споткнулся.

— Ступенька?!

— Нет... Будто корень. Мне показалось — кто-то пискнул!

— В доме Альби — мыши! — Димка хихикнул. — Вот он удивится... Серёжка, дверь!

— Постой, не открывай. Посмотри налево.

— Ой!

— Видишь, да? Я думал, мне мерещится.

— Что это? Будто тени... только какие тени в такой темноте?

— Пропали...

— Пойдём туда!

— Кто-то дышит! Это не ты?

— Я не так дышу... Эй! Хватит прятаться!

— Да не орите, вы их распугаете! Это пастухи.

Мы с Димкой прижались друг к другу. Голос шелестел у самых ушей, а потом — два круглых, тускло горящих жёлтых глаза и существо, похожее на фонарный столб, взмахивая кривыми палками-руками, сгущало темноту, играло, словно фокусник — чёрным плащом. В доме горели лампы, даже небольшой костёр посреди комнаты — те, кто развёл огонь, спрятались, а "Фонарщик" сжимал огни, распахивал тени, отбрасывал лучи света от оконных стёкол прочь.

— Мастер задерживается... А пастухи явились в назначенный срок, о них нужно позаботиться.

Он скользнул в боковой коридор, потянув с собою сквозняки, шёпоты и самые тёмные клочки темноты.

...Я ненавижу врать. Но если кто-нибудь говорит мне, что не врёт никогда — я знаю точно, что он врёт так же легко, как дышит. Мне врать случается, но чтобы это выходило удачно, я должен подготовиться заранее. Иначе я просто растеряюсь и сделаю какую-нибудь глупость.

Но я никогда не видел, чтобы Димка врал. Поэтому мне хорошо было с ним говорить о чём угодно. Если он чего-то боялся, он просто признавался: "я боюсь". И его совсем не мучило, что кто-то будет за это над ним смеяться... Хотя, я думаю, над Димкой никто и не смеялся.

Я как-то спросил у Димки, врал ли он кому-нибудь.

— Наверно, да, — сказал он. — В школе, наверно. Если учительница спрашивает — видел ли я, кто пустил из-под парты самолётик — глупо же говорить, что видел! Ведь от этого никому лучше не будет — даже учительнице.

...И вечером к нам домой пришёл директор школы. Он поговорил о чём-то пять минут с папой, а потом позвали меня, и директор спросил, что мы изучали у Альби последние два дня. Я удивился и растерялся, и сказал, что ничего. Тогда он поинтересовался, не знаю ли я, где Альби сейчас.

И я соврал, совершенно не понимая, зачем я это делаю.

А когда я уснул, я первый раз сумел остаться на месте. Я лежал, думая о том, что сейчас делает Димка, и получилось ли у него то же самое. Потом я встал, и хотя мне ужасно хотелось поэкспериментировать, я побоялся опоздать. Куда опоздать, непонятно...

Однако, я всё-таки заглянул в спальню и увидел, что там никого нет. Кровать была даже не смята, и я удивился и немного испугался.

Потом я выглянул в окно, и тогда испугался по-настоящему. Дома были совершенно иными и очень жуткими. Потому что мостовая пропала — вместо неё далеко внизу клубилась тьма, здания уходили куда-то в бесконечность, а все окна были черны и без стёкол. По стенам кое-где ползали комки тьмы, как пауки.

Я, наверно, раскрыл рот и отскочил от окна.

Постучали в дверь.

Я вмиг догадался, кто это. Но сам звук заставил моё сердце перекувыркнуться в груди.

— Это вы, учитель?

...Он повёл меня по какой-то лестнице, причём лестница вела не вниз и не вверх. Я будто шёл по зубчикам шестерёнки.

— Почему в окне такой ужас? — тихо спросил я.

— Не бойся. — Он коснулся моего плеча, и правда — сделалось намного легче. Ведь меня никто же не собирался есть. — Это пустой уровень. Ни люди, ни другие существа, кроме Пастухов, не пользуются им, проскакивая сразу, в первые мгновения сна. Он был таким почти всегда. Относись к нему, как к тёмным сенцам в деревенском доме — там ведь тоже нет окон, а люди ходят через них множество раз за день.

— А почему?

— Чтобы мухи не летели. — Я не понял — Альби говорит серьёзно или шутит. — Если в сенях будет светло, вслед за тобой, всякий раз, когда ты откроешь дверь, в дом устремится десяток мух. И на рассвете они не дадут тебе спать...

— Мне и так трудно будет уснуть, — пробормотал я. — Теперь, когда я видел, через что мы ходим каждый раз.

— Не беспокойся. Лучше всего, забудь — хотя, это, конечно, вряд ли... Сюда попасть очень трудно, состояние сознания, соответствующее этому уровню Реальности таково, что человек не может здесь задержаться. Это миг, тоненькая плёночка, когда рвутся связи прежние, а новые ещё не возникли. Разум не осознаёт себя. Без моей помощи тебе сюда не попасть — пока, во всяком случае.

— Вы прячетесь? Директор спрашивал о вас.

— Да, некоторое время... некоторое время в Авалоне меня не увидят... Трудно сказать, что они сделают с домом, но книги и всё ценное оттуда мы уже убрали. Ты можешь заниматься по ночам, в любом из других моих домов.

— Но я же... родители заметят, что я не высыпаюсь.

— Ерунда. Ты разве ещё не понял, что сознание состоит из нескольких составляющих? Пока ты находишься здесь, другая часть твоего сознания в Авалоне отдыхает. И наоборот. Маги умеют перемещаться из мира в мир целиком, но тебе это сейчас не требуется.

...И я проснулся.

Я бы упал, если бы не гибкая ветка ивы. Казалось, это Альби поддержал меня, но в глаза вдруг хлынул свет — блестела под солнцем река, берег, ослепительно зелёный от травы...

Димка выскочил откуда-то сбоку, бросил ведёрко, ухватил меня за локоть, засмеялся.

— Давно ты здесь? — чуть-чуть обалдело проговорил я.

— Немножко давно. Идём, покажу тебе, как я тут устроился!

— Устроился?.. — Я снова едва не упал — ноги запутались в плетях ежевики. — Ты собираешься здесь жить?!

— Альби не объяснил тебе? Не успел? Магистрат Авалона запретил такую магию, но Альби считает, что мы всё равно будем учиться, если хотим.

— Почему запретил? Что в ней опасного?

— Альби... там много причин. Самая главная, что мы можем изменить Реальность, перемешав её слои. А ещё — люди, которые живут сразу в нескольких мирах, опасны, поэтому их должны учить под особым надзором.

"Димка — гроза и ужас Авалона!" — подумал я и почти засмеялся. Но потом вспомнил, как мы шли с учителем через теневой слой города. Если научиться этим пользоваться, можно, в самом деле, стать очень опасным! Но в Авалоне нет бандитов и вообще по-настоящему дурных людей. Почему-то я до сих пор принимал такое положение вещей, как должное. Как будто не знал, что бывают на свете всякие гады и даже убийцы... Не знал. В Авалоне их не было. А там... в других местах, где я тоже живу?..

— Почему у нас нет совсем плохих людей? — Я посмотрел на Димку, думая, придётся ли ему объяснять, что я имею в виду.

— Я не люблю думать о плохих. — Димка мотнул головой, словно отгоняя эти самые мысли. — Лучше спроси Альби. Наверно, Авалон не обычное место.

— Да. Но только в чём его необычность? В том, что плохие сюда не попадают? Или их исправляют? Или... они куда-то исчезают?

— Как он вообще устроен... — тихо проговорил Димка.

— Что?

— Я иногда думаю... будто Авалон — не одно место. Ну, его нет, как целого города. Будто его скроили из кусочков разных пространств.

Я вспомнил о множестве загадочных явлений — об улицах и домах, которые то были, то их не было, о парках, в которых стоит совершенно особое время года, о причудливой игре света на утренней и вечерней заре... Мальчишки обыкновенно приписывали это магии города. Но откуда она взялась, для чего и как она действует — никто не знал.

В тот день мы с Димкой не сделали ничего особенного. Сидели на краю обрыва, свесив ноги — а под нами неслась вода и изредка выпархивали вверх ласточки-береговушки. Димка бросил обустраивать домик — сказал, что ночевать будем в Авалоне. Потом, в лесу он подобрал ветку, прямую и тонкую. Когда вернулись на обрыв, Димка отреза́л от неё небольшие палочки и метал их перед собой. Они летели и вдруг замирали в воздухе — надолго, на целые минуты — потом разом осыпа́лись.

Я вообразил... нет, в эти мгновения я ни о чём не думал. А позже я представлял воздушные невидимые мосты. Они хрустальными нитями тянутся со всех концов земли, сходятся и разбегаются, ныряют во мрак лесов, пронзают камень гор...

Мы разводили костёр и собирали какие-то ягоды в кустах возле древней, заросшей дороги. Ягоды незнакомые, а Димка взял горсть и долго смотрел. А вдруг они ядовитые, да? И съел несколько штучек. Сумасшедший, прошептал я. Хотел тоже попробовать, но Димка не дал. Сказал, что кто-то же должен будет оказывать ему первую помощь.

Но оказалось, ягоды съедобные. Мы обнаружили возле дороги канаву, полузасыпанную сухими листьями и древесной трухой. Канава напоминала водосток, какие делают вдоль дорог в тех местах, где есть автомобили, чтобы ручьи не размывали насыпь.

Шершавый шорох клубком выкатился откуда-то из под затканной паутиной тени, и вдруг у самых наших носов из зарослей вырвалась змея. Димка тонко ойкнул. Змею, будто детский поезд-карусель, оседлали живые мохнатые шишки с глазами, у каждой за спиной была приторочена корзина. С орехами, ягодами, какими-то корешками. "Змеепоезд" остановился, "шишки" молча глазели на нас. А мы — на них. Димка заметил в одной из корзин такие же ягоды.

— Их можно есть! — обрадовался он. "Шишка" кивнула, и через миг все они исчезли, не оставив следа.

Мы смотрели друг на друга, беззвучно смеясь. Потому что было здорово!

Под вечер мы снова пришли на берег. Тихо сели. Птицы нас уже не боялись. Начинался закат, который был как сон. Противоположный берег словно опускался — вместе с солнцем — открывая дали. Лес, холмы, овраги, какие-то дороги и деревеньки, и снова леса, и невысокие, старые горы — бурые и почти красные. Солнечный огонь растекался шире, как будто из солнца текла его кровь. Она была удивительно прозрачная — и мне совсем не верилось, что скоро начнутся сумерки и ночь, — просто сменятся краски, звуки, расстояния — и всё будет по-другому.

Мы с Димкой сцепились руками, нам хотелось чувствовать не только закат, но и друг друга. Я подумал, что если сейчас вдруг умру, то стану ангелом.

Не помню, где я уснул. Пошли мы в дом или остались на берегу? Тусклый отпечаток беспокойства — а как это вообще случится, новый переход?.. И совсем почти неуловимое отражение, то ли настоящей памяти, то ли мимолётного сна — будто лежим мы, держась за руки, и мир чуть-чуть качается — может быть, под нами плот или палуба, или даже вода, а мы, как птицы, которые тоже умеют спать, распластавшись на волнах.

...Ветер... Ветер, ветер! Холодный ветер — и я снова и снова плотнее кутаюсь в плащ. Внизу ничего не видно. Вверху... ах, чёрт, едва не свалился! Что же это я — на лошади?!! Я же не умею, я не ездил на них никогда! Ма-а-ах!.. Удержался! Усидел. И теперь чувствую, что уже не упаду. Если, конечно, это создание не припустит рысью... или галопом.

А вверху — я всё-таки посмотрел — звёзды.

Теперь я начинаю ощупывать себя. Чтобы определить — кто я? Как это глупо — переходя из мира в мир, почти всё забывать. Хоть и не насовсем, но ужасно обидно... Есть, конечно, в этом какой-то смысл, потому что приключения не были бы такими свежими и головокружительными, если бы сознание тащило всякий раз за собой тяжеленный груз памяти обо всём-всём пережитом. Память — это искушённость, это скука. А иногда — осторожность.

Если вы имеете представление о квантовой механике, то учтите: наши сознания можно сравнить с поведением частиц в микромире. Во-первых, они размазаны во времени и в пространстве, а во-вторых, скачут с уровня на уровень, излучая и поглощая энергию...

Я засмеялся. Интересно, меня кто-нибудь слышал? Всадник на ночной дороге, при шпаге и в эдаком средневековом прикиде размышляет о квантовой механике.

Странно, что сейчас я помню о себе так много. Наверно, я в какой-то особой Реальности.

Дорога повернула, и из-за опушки леса стал выдвигаться город. Вернее, Город. Авалон.

У ворот города я различил еле заметную в тени серебристую полупрозрачную фигурку. Незаметно для себя чуть сильнее сжал бока лошади, высокие кипарисы по обе стороны дороги замелькали быстрей, засверкали, отражаясь в каналах, огоньки.

Серебристый призрак спрятался. Но я остановил лошадь у тумбы рядом с воротами, к которой цепляли объявления для входящих в Авалон.

— Выглядываешь?! — с ласковой усмешкой сказал я. — Всю ночь, что ли? Долго меня не было?

— Час... Или около...

По улицам я пронёсся уже настоящим галопом. Лошади под собой я не чувствовал, и не заметил, как спешился, как вбежал-влетел во внутренний двор замка. У меня было время, будто бы даже много времени — но отчего-то я спешил...

Ступеньки. Много. Отметил про себя, что там, на других уровнях, я запыхался, и даже давит в левом боку. А здесь, в Авалоне...

Распахнулась панорама. Сколько света в ночном мире Авалона! Светятся исполинские горы на северо-западе и северо-востоке. Сияет великий западный Океан. А небо уходит. Оно выше и выше — падает в вышину... Голова кружится.

А сам город медленно опускается во мрак. Меркнут мостовые, затем исчезают крыши домов. Наступает Запретный Час. Над Авалоном парят лишь башни нескольких замков. Серебристых, будто обсыпанных инеем.

Но потом и они делаются меньше и ниже. Уходят вниз. Не изменяются только скалы и океан. Остаётся и призрачные страж, и он больше не охраняет ворота. Он присел у круга камней, внутри которого — я знаю — притаился маленький город из песка. Город этот когда-то, ужасно давно, построили мальчики...

Сияние океана напитывает фигурку привратника, он делается настоящим, из плоти. Он встряхивает рукой, словно очнувшись, подбегает ко мне, шлёпнув ладонью по моему локтю, словно чтобы убедиться, что я тоже — настоящий.

— Не могу найти лодку, кой леший мог её утащить?!

— Да мы же грохнули её вчера с Димкой о рифы. Он не предупредил тебя?

Йолла задумчиво помотал головой.

— Ну, и что теперь делать?

— Димка придумает...

Мы направились вдоль берега к устью реки. Там уже был Альби с огромной вязанкой хвороста. Дрова были, конечно, мокрые, и теперь Альби их сушил — вытаскивал серебристые ниточки тумана, играл с ними, свивая и запутывая пальцами в немыслимые кружева, которые в конце концов сбивались в комки и падали в воду, а потом долго плыли, не распадаясь, светящиеся, будто живые.

Я смутно помнил, что встречал Альби совсем недавно в образе мудрого старика, открывавшего нам с Димкой Двери...

Димка обрушился на нас внезапно, верхом на летучей мыши. Вдруг вспыхнул огонь — Йолла решил проверить, не высохли ли дрова? Димка кубарем прокатился по песку, сел, уперев в землю ладони, и хохотал.

Мы сидели у костра, пекли яблоки, которые добыл Димка. Никто из нас не знал, в какой момент распахнётся Океан.

Ночь тянулась так долго, что некоторые созвездия несколько раз обошли землю по кругу, а потом удивлённо замерли, не сводя с нас глаз.

Но вот Йолла крикнул, указав на залив. Луны не было, но две лунные дорожки тянулись к нам — и вырвались из воды два мальчика, один остался лежать у берега, приподняв голову и плечи, а второй затанцевал по гальке, словно стряхивал с волос и кожи серебристый свет.

— Ты кто? Иди к нам! — Йолла разглядывал незнакомого гостя, остававшегося в воде. Казалось, у него серая кожа, но когда мальчик шевелился, по ней пробегали серебристо-голубые переливы.

— Я боюсь, — откликнулся он. — Там всё твёрдое!..

Тогда Йолла сам бросился в воду.

А тот, кого мы ждали, взглянул на Димку и на меня.

— Если мы поплывём быстро, вы увидите!

Димка схватил меня за руку, Алуэ за другую. Я хотел напомнить, что плаваю медленнее Димки, но потом понял, что не нужно...

Когда становишься ветром, мысли растворяются, существуют лишь чувства. Чем выше летит ветер, тем просторнее ему, и нет никаких причин осознать себя и остановиться. Лишь опускаясь, он рассыпается на вихри, те живут мгновения, но и в мгновения случается многое. Для вихрей время сжимается в тугой комок, пространство распахивается — а у ветра нет времени, нет пространства — он бесконечен.

Песни воздушного океана сложены из миллионов голосов, рождающихся в нём и замирающих. Как радостно, кажется, возвращаться к ним, взлетать с земли, слыша отклики вихрей со всех сторон... А потом понимаешь — эти мгновенные искры гаснут без следа, в них нет памяти. Человеку не довольно мгновенности существования, и он в панике падает.

Чего боялся я над бездной вод — ни задохнуться, ни быть раздавленным, ни вообще умереть... ведь я стал существом из воды. Но боялся бездны внизу, её голоса и её мыслей, касающихся меня с бесконечным безразличием. Что, если буду я опускаться туда, в глубину — и никогда не достигну предела, а тьма и тяжесть надо мной сделают невозможным возвращение; и мысли стихии, погружённой в себя, каждый миг всё более медленные... они станут и моими мыслями. Навсегда. Бездна подо мной. Я ей не нужен. И мириады таких же ненужных пылинок опускаются в темноту и тишину.

Но вот Димка крепко сжимает мокрыми и горячими пальцами мою ладонь. Облака сверкающих искр плывут навстречу — и неясно, движутся ли они от горизонта или поднимаются из пучин.

Дальние моря. Места, жители которых никогда не видели земли. Маленькие, тёмные человечки бродят по волнам, собирая листья лунного света. Вместо ладоней у них клешни, и смотрят они большими выпуклыми глазами, чёрными и блестящими. Кажется, из воды здесь поднимаются камни, образуя загадочный город — но это не камни, и даже не плавники невиданных рыб.

И ещё появились птицы. Небольшими стайками и поодиночке, сперва очень высоко, потом проносились над самой водой. Молчаливые, похожие на ласточек, только крупнее — они нас замечали, я даже чувствовал их интерес, спокойный, без тревоги и навязчивости. Птицы играли в воздухе, гоняясь друг за дружкой, случалось, падали, кувыркаясь, в воду, вырывались вверх (с чуточку "обалделым" видом, встрёпанные и смущённые).

Луна, приближаясь к горизонту, стала стремительно расти. Сияние её было таким, как будто волны катились через неё — и светились, напитываясь жидкой латунью. Кто-то вырывался из вод, достигая верхнего края луны, на миг задерживался, словно знал, что им любуются — и прыгал светлою волною вниз.

Вниз спускались множество лестниц. Освещённые гирляндами подводных огней — и тёмные, похожие на длинные, узкие листья водорослей или щупальца гигантских спрутов. Мириады пузырьков цепочками поднимались из глубины. Бесшумные тени, проносясь мимо нас, закручивали вихри — и пузырьки, сверкая, устраивали сумасшедшую пляску.

Луна опускалась в океан. Слой за слоем волны растворяли луну, открывая пространства бездны — подводные течения, словно ярусы бесконечных каньонов — на них серебрились поля невиданных трав и голубели рощи глубинных фонтанов. Далеко внизу бурлили реки подземного огня.

Тот, кто катался с луны, напоследок ринулся с бешеной скоростью вниз, скользя на подводных течениях, точно слаломист на склоне гигантской горы.

В какой-то момент Океан захватил нас совсем — он был и сверху, как слой чистого, бирюзового хрусталя, и я подумал, что неба над нами больше нет. Мы шли по течениям, словно те птицы, что день и ночь парят, распахнув крылья, на воздушных потоках. Иногда Алуэ показывал нам места, к которым приближаться не следовало, течения там обрушивались вниз.

А потом мы вдруг увидели остров. Он скалой вздымался ввысь, и укрытые мглою каменные уступы терялись где-то в бесконечности... Я подумал, что достигнуть вершины не удавалось никогда никому.

Течения, словно ветроногие лани, подхватили нас, огибая скалу, за которой открылись холмы и зелёные долины.

Я уловил запахи цветов и фруктов, хвои и горячей земли.

Алуэ оставил нас на заснеженном склоне. Ровный и сверкающий, он опускался к лесам, громадные деревья которых казались нам отсюда волшебными игрушками из снов.

А потом наш проводник рассыпался вихрем сверкающих кристалликов льда, ветер унёс его в пронзительно чистое небо.

Я зажмурился. А едва открыл глаза, увидел Димку, который одной рукой придерживал за спинку красивые санки.

— Сумасшедший! — прошептал я. Себе или Димке — непонятно.

Это будет полёт, будто пробуждение. Головокружительное падение в мир. Настоящих снов.

Воронеж — Великоархангельское

март 2000 — 2 сентября 2005 гг.

© Copyright Петренко Сергей Семёнович (Alfare44@mail.ru)

Content

Виланд