Владимир Першанин

Пограничники Берии. «Зеленоголовых в плен не брать!»

Глава 1

Еще до войны

Весна сорок первого года выдалась на Волыни холодная, с частыми дождями. В конце мая пришло тепло. Сплошным ковром вымахнула изумрудная трава, зеленели буковые рощи, тянулись вверх вековые платаны и огромные корабельные сосны.

Пограничный секрет в составе двух человек лежал на правом берегу реки Сан. Этот приток Вислы, неширокий в среднем течении, еще не вошел в берега и катился быстрым мутным потоком на северо-запад.

Сержант Николай Мальцев всматривался в тающую пелену утреннего тумана. Его напарник, Петро Чернышов, тоже делал вид, что внимательно наблюдает. Но парень к концу дежурства устал и порядком замерз. В первой половине июня ночи в здешних местах прохладные и влажные.

Пограничный секрет – та же засада. Утомительное наблюдение в укрытии за всем, что происходит в пределах видимости. Короткая ночь показалась Чернышову бесконечно долгой. Он находился на заставе около трех месяцев и, в отличие от Мальцева, еще не успел привыкнуть к ночным бессонным дежурствам. Хотя перед этим давалось полдня, чтобы хорошенько выспаться.

В очередной раз встряхивая головой, Чернышов почувствовал, как его плечо больно сжали пальцы сержанта. Поперек течения быстро двигалась плоскодонка, в которой угадывались три человека. Один из них умело и бесшумно работал веслами. Шла она со стороны польского (скорее немецкого) берега. Лодка причалила шагах в восьмидесяти ниже по течению. С нее спрыгнули двое, оттолкнули плоскодонку, а человек на веслах так же быстро погнал свою легкую посудину снова к левому берегу.

Все это происходило практически бесшумно. Чернышов слышал журчание воды на перекате, стук колес далекого поезда, плеск крупной рыбины, догоняющей добычу. Но впервые увиденный переход границы поразил его своей быстротой и призрачным беззвучием. Он понял, если бы не Мальцев, сам Петро прозевал бы лодку – слишком стремительно все происходило.

Действия наряда в таких случаях отрабатывались десятки, если не сотни раз, на занятиях в учебном отряде и позже на заставе. Сбросив шинели, оба пограничника бежали наперерез людям с другой стороны. Мальцев с автоматом ППД, Чернышов с винтовкой. Чужаки, увидев пограничников, бросились в разные стороны.

– Беги за тем, – отрывисто приказал Чернышову сержант. – Не упусти.

Человек, за которым бежал сам Мальцев, носил обычную одежду местных жителей: пиджак, брюки с напуском, сапоги.

– Стоять! Вы нарушили государственную границу.

Это было обязательное предупреждение. Совершенно ненужное для людей, прекрасно знавших, что они делают. Мальцев, служивший без малого два года, не сомневался, что догонит чужака, хотя тот бежал довольно быстро, лишь изредка оглядываясь. Николай прибавил ходу, а нарушитель вдруг исчез.

Сержант тоже остановился. Он догадался, пришелец с другой стороны укрылся за деревом, а что последует за этим, один бог знает.

– Выходи на открытое место, иначе открываю огонь.

Мальцеву не нравились эти игры в прятки. В конце зимы нарушитель, которого он поймал, не пытался убегать, а сразу поднял руки. Но с зимы многое изменилось. И переходы пошли чаще, и на левом берегу прибавилось немецких войск. Нарушители стали решительнее, наглее и несколько раз вступали в перестрелку с пограничниками.

Мальцева беспокоило и то, что его напарник упустит второго чужака. Время тянуть было нельзя, но и срываться без оглядки вперед показалось сержанту рискованным. Николай уже приобрел за время службы то, что называется чутьем. Он повидал контрабандистов, беженцев, обычных крестьян, навещавших через границу родственников. Попадались люди с военной выправкой, непонятным взглядом, кое-кто имел при себе оружие.

С такими разбирались в особом отделе пограничного отряда и называли их киношным словом «шпион», которое сами погранцы употребляли редко. Чаще именовали их нарушителями, чужаками. Сейчас Мальцев явно почувствовал опасность.

– Вылезай, если не хочешь словить гранату. Быстрее.

В утреннем лесу негромкие слова были слышны далеко. Николай щелкнул затвором, сделал один и другой осторожный шаг. Услышал голос напарника, преследующего второго нарушителя, и в тот же миг ударил выстрел.

Пуля прошла в полуметре. Свист и щелчок о сосну заставили Мальцева отшатнуться. Человек в сером пиджаке выстрелил еще раз. Сержант увидел в его руке длинноствольный маузер, а пуля разрезала воздух совсем близко.

– Доиграешься. Бросай оружие!

Третья пуля выбила оранжевое облачко сосновой коры. Острая щепка вонзилась в шею. Игра разворачивалась по-крупному. Чужак знал, что пограничникам предписывалось открывать огонь в крайнем случае. Рассчитывал если не подковать сержанта, то приумерить пыл, остановить, а затем скрыться.

Дальше по склону холма начиналась густая чаща, в которой человек мог раствориться бесследно. Николай дал очередь, целясь в ноги. Здесь, на пограничном рубеже, существовали свои законы. Если в тебя стреляют, то сто китайских предупреждений не делают. По крайней мере те, кто постиг службу и не оглядываются на осторожные инструкции, которые можно толковать по-разному.

Приклад автомата ППД, к которому Мальцев привык как к родному, толкнул в плечо отдачей. Очередь взбила фонтанчики сухой хвои у ног бежавшего. Человек обернулся. Чего ты машешь своим маузером? Жри!

Пули хлестнули по сапогам, чужак вскрикнул, выронил оружие и покатился по земле, зажимая левую ногу. Мальцев, подбежав, отбросил в сторону маузер и наклонился над раненым.

Кажется, перестарался – левая нога перебита, вторая тоже прострелена. Из дырок в сапоге и штанины толчками вытекала кровь. Николай действовал быстро, прислушиваясь к шуму и голосу Чернышова на берегу.

Накладывать шину было некогда. Перетянул жгутом ноги под коленями, связал куском бечевки руки за спиной. Поймал наполненный болью и ненавистью взгляд мужика лет сорока пяти.

– Если подохну… перед своими же ответишь.

Это не украинец и не поляк. Судя по говору, русский. Похоже, из бывших офицеров.

– Полежи, отдохни. И не дергайся.

Подобрав маузер, кинулся к реке. Пробегая мимо тайника с телефоном, прикинул: может, позвонить сначала на заставу? Не захотел терять минуту на объяснения дотошному дежурному. На заставе наверняка слышали стрельбу, поймут, в чем дело. Важнее выяснить, что там у Чернышова.

Выскочив на берег, увидел странное зрелище. Петро Чернышов стоял, держа винтовку наготове, целясь в человека, с поднятыми руками медленно отступавшего по воде.

– Стоять! – время от времени кричал Чернышов и угрожающе двигал стволом.

– Стою, стою, – послушно отвечал нарушитель, парень лет двадцати трех, и делал пару шагов в сторону левого берега. – Только не стреляй… я поляк. Понял? Мирный поляк.

На противоположном склоне стояли человек семь немецких солдат и офицер. Они пересмеивались и махали руками.

– Русские, в нашу сторону не стрелять. Конфликт… провокация.

Немецкий офицер говорил по-русски довольно чисто, с характерным акцентом. Нахватался слов, которые любят повторять приезжающие на заставу проверяющие, особенно политработники.

– Я родню приезжал побачить. Оружия нема, контрабанды тоже, а вы стрелять в меня собрались.

Тихая размеренная речь и снова два шага к левому берегу. Убаюкивает Петьку, а посреди речки линия границы. Уйдет ведь, паскуда.

– Двинься с места, и я тебе яйца отстрелю, – свистящим шепотом пообещал Мальцев.

Немецкий офицер засмеялся. Ему было интересно, что произойдет дальше. Он знал, как скованно ведут себя русские в приграничной полосе. Не секрет, что им предписано всячески избегать стрельбы и открытых конфликтов. Летчики Красной Армии никогда не стреляли по самолетам-нарушителям, зенитчики тоже лишь наблюдали.

Но пограничники принадлежали к ведомству НКВД, в Германии хорошо был известен их могущественный шеф, Лаврентий Берия, земляк и ближайший помощник Сталина. Заставы были хорошо вооружены, а бойцы в зеленых фуражках, подготовленные, физически крепкие парни, действовали хоть и осторожно, но уверенно.

Лейтенант понял, что широкоплечий светловолосый сержант не намерен упускать добычу. Судя по автоматным очередям, он уже расправился с одним из людей, которым немецкие саперы помогли пересечь реку. Лейтенанту было приказано ни во что не вмешиваться. Да он и не рвался помогать людям, которых офицеры Абвера сопровождали до реки и напутствовали. На армейских офицеров абверовцы смотрели с легким пренебрежением. Если так, то расхлебывайте неудачу сами.

Солдаты, окружавшие лейтенанта, тоже улыбались, но винтовки и автоматы держали наготове. ППД Мальцева висел на плече. Если в лесу он открыл огонь без колебаний, то здесь требовалась осторожность.

Не раздумывая, Николай вошел в воду, догнал пятившегося парня, перехватил за шею и руку и поволок на берег. Изо рта нарушителя вырвалось придушенное:

– Убивают… большевики убива…

– Заткнись, – выволакивая нарушителя, как куль с мукой, шипел Мальцев.

Офицер выплюнул сигарету и строго крикнул:

– Убивать нельзя. Можно отпускать…

– Сейчас выпущу, дожидайся, – бормотал Николай и раздраженно окликнул застывшего напарника: – Убери винтовку, не дразни союзников. Лучше помоги.

Когда парня скрутили, сержант козырнул офицеру:

– Все в порядке.

– Порядок, – согласился немец. – Попался гриб, лезь в кузов.

Если офицер снова улыбался, то один из солдат мрачно крутил на ремне автомат, то поднимая, то опуская ствол. Мальцев это заметил, но не подал виду. Хотя стало не по себе. Врежет очередь, и уйдет вся компания как ни в чем не бывало. Наглеют немцы.

Но уже слышался топот приближавшейся подмоги. Союзники-германцы не спеша шагали прочь от места происшествия.

* * *

Начальник заставы капитан Журавлев вначале послал Мальцева к санитару Фомиченко. Ефрейтор ловко извлек пинцетом острую щепку, вонзившуюся в шею, протер кожу йодом и перебинтовал, несмотря на протесты Николая.

– Чего я как клоун с ошейником ходить буду!

– Как же без повязки? Боевое ранение, – ухмылялся ефрейтор.

Носатый, с покрытыми оспинами лбом, Данила Фомиченко убрал бинт, ножницы и объявил:

– Можешь идти. Там тебя начальство заждалось. Опять хвалить будут. Может, медаль получишь.

– Пошел ты!

Хвалить его вряд ли будут, но капитан – мужик опытный и справедливый. Разберется.

Иван Макарович Журавлев выслушал доклад сержанта, задал несколько вопросов, затем сказал:

– Молодцы, что нарушителей не упустили. Решительно действовали.

Мальцев никак не отреагировал на одобрительную оценку. Покосился на политрука Зелинского. Запустив пальцы в свою густую кучерявую шевелюру, тот что-то отмечал в блокноте. Опять пишет. Значит, недоволен.

– Крепко ты того мужика уделал, – вздохнул Журавлев. – Кость на две половинки. В окружной госпиталь повезли.

– А куда деваться? – по-простому объяснял ситуацию Мальцев. – Не абы с чем, а с маузером приперся. Три раза в меня стрелял.

– Это понятно. Если нарушитель оказывает вооруженное сопротивление, отвечать надо соответственно.

Политрук Илья Борисович Зелинский, оттопырив локти, вписал в свой блокнот какое-то важное слово и выразил свое отношение к происшествию.

– Вы, товарищ Мальцев, опытный пограничник, но пальбу зря открыли. Одиннадцать пуль в нарушителя выпустили. Хватило бы одной или двух. Грохот на весь берег.

Возможно, Николаю следовало ответить: «Виноват!» Но сержант виноватым себя не считал. Сейчас легко рассуждать, а когда в тебя садят с полусотни шагов из маузера, на все по-другому смотришь. Однако политрук считал, что Мальцев не понимает остроту ситуации, и напомнил ему:

– Обстановка на границе сложная. Глядя на вас, и подчиненный Чернышов такую же пальбу поднял бы.

– Не поднял бы, товарищ политрук. Чернышов парень выдержанный. К тому же у него винтовка. Если бы и выстрелил, то раз или два, как вы советуете.

– Я стрелять никому не советую! – возмущенно удивился Зелинский. – Вы что, совсем бестолковый?

– Стараюсь, – неопределенно ответил Николай.

Журавлев, пряча улыбку, погладил коротко стриженную голову. Он знал Мальцева более года и ценил его как решительного и опытного пограничника, знающего свое дело. Оружие и прочие вещи задержанных отвезли в отряд. На заставе имелся именной маузер у старшины Будько. Как крепко бьет эта реликвия Гражданской войны, все хорошо знали. Двухдюймовую доску навылет прошибает, под такую пулю лучше не подставляться. Поэтому капитан поддержал Николая:

– С маузерами шутки плохи. Это хорошо, что ты его обездвижил.

– Изрешетил, а не обезвредил. Помрет чего доброго, – нервничал политрук.

– Говно не тонет. Выживет, – отпарировал начальник заставы. – Значит, смеялись немцы?

– Дурака валяли.

– Это они любят. Самолет облетит наш аэродром или артиллерийский полк, после извиняются. Приборы навигации не так сработали, хотя видимость на полста километров. Культурная нация.

– Культурная, – подтвердил Илья Борисович Зелинский. – Товарищи Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Всякие там Шопены, Гете…

– Как Чернышов действовал? Для него, считай, боевое крещение.

– Нормально. Второго нарушителя под прицел взял, не дал уйти.

– Ладно, иди отдыхай, Николай, – закончил разговор Журавлев. – На вечернем разводе объявим обоим благодарность.

– Насчет отпуска ничего нового?

– Какой отпуск? Разве не знаете обстановки? – встрял Зелинский. – Повышенная боеготовность.

– Знаю. Но отпуск еще на день Красной Армии объявили. И перед майскими праздниками обещали.

– Не об отпусках, о службе надо думать.

Политрук был как всегда прав. Что ни слово, то истина. Хоть и прописная. Про службу и про осторожность на границе. Когда Мальцев вышел из здания заставы, Петр Чернышов спросил:

– Ну что там, не ругались?

– Благодарность обещали объявить.

– Слава богу. Я думал, шум поднимут.

– Шум подняли бы, если б шпионов упустили.

– Они точно шпионы? – озабоченно спросил Петро, которого чаще называли Чернышом.

– О том мы никогда не узнаем. Да и не наше это дело. А вот винтовку больше никогда в сторону немцев не наставляй. Понял?

– Чего не понять?

– Пошли тогда оружие чистить и завтракать.

Дежурный, принимая автомат, винтовку, патроны и гранаты Ф-1, механически глянул в стволы. Сделал запись о расходе боеприпасов: одиннадцать патронов к автомату.

– Пострелял, Николай?

– И в меня тоже постреляли.

– Я видел этого, с перевязанными ногами. Волчара еще тот, зыркает, сожрать готов. Правильно, что не церемонился.

В столовой было пусто. Ночные дозоры уже позавтракали и отправились спать, вечерние готовились к дежурствам. Кормили пограничников хорошо. Пшенная каша с мясом, хлеб с маслом, крепкий горячий чай.

Повар был тоже в курсе происшествия и мяса не пожалел.

– Еще молоко имеется. Будете?

– Мне достаточно, – ответил Мальцев. – Может, Черныш захочет.

– Я буду, – сказал Петро.

Повар глянул на перевязанную шею сержанта.

– Зацепили, Микола?

– Щепка острая отлетела. А пули мимо прошли.

– Сегодня мимо, а завтра…

Повар, растолстевший на своей сытой должности, по-бабьи, подперев кулаками подбородок, раскачивал головой в белом колпаке.

– Осенью, помнишь, Гуськова Антона прямо в лоб уделали.

– Помню.

Николай дождался, пока напарник допьет молоко, и поднялся. Только сейчас почувствовал усталость и даже мелкую дрожь в руках. Как ни крути, а побывал сегодня рядом со смертью.

* * *

На следующий день Журавлев вместе с Зелинским ездили на совещание в пограничный отряд. Ничего особенного, еженедельная накачка командного состава. Услышали последние новости.

Комиссар рассказал об активизации работы компартии Болгарии. Там проходят массовые митинги трудящихся с осуждением реакционной политики болгарского царя, заключившего союз с Гитлером. В Албании ширится партизанское движение против итальянских поработителей. Греческий патриот Манолис Глезос сорвал с афинского Акрополя фашистский флаг и водрузил на его место греческое национальное знамя.

Затем комиссар призвал всех еще раз к бдительности, потребовал не поддаваться на провокации и, утомившись, закончил довольно длинную речь.

Начальник пограничного отряда подполковник Платонов был более конкретен и в мировые проблемы не лез. Вел разговор о текущих задачах на охраняемом участке. Отметил, что только за последнюю неделю зафиксировано около двадцати случаев нарушения границы.

В основном идут навестить родственников, стараясь миновать посты. Есть контрабандисты, несут из Польши на продажу тряпки. Поймали при переходе на ту сторону местную жительницу, у которой обнаружили план аэродрома, где сосредоточен истребительный авиаполк.

– Это уже стопроцентная шпиенка, – наклонился к Журавлеву начальник соседней, пятой заставы, старший лейтенант Артем Ясковец. – Где же она его прятала? Не иначе, в трусах.

Предположение старшего лейтенанта услышали, прокатился негромкий смешок. Платонов, массивный, с бритой головой, поддержал смех и шевельнув щеточкой усов, заметил:

– Насчет аэродрома немцы осведомлены отлично. Его уже не раз самолеты-разведчики облетали. Ну, захотела тетка подзаработать, а не получилось. Ребята на восьмой заставе бдительность проявили.

– Ерунда какая-то, – не выдержал молодой начальник пятой заставы Ясковец. – Аэродром в двенадцати километрах от границы расположен. Если что, его из тяжелых орудий за полчаса уничтожат. Я уже не говорю про вражескую авиацию.

Поднялся шум. Сразу отреагировал комиссар отряда.

– Кто разнесет? Что за ерунда?

– Кому надо, те и разнесут, – упрямо лез на рожон старший лейтенант. – И чьи-то каракули, под одеждой спрятанные, не понадобятся.

– Аэродром надежно замаскирован, – важно произнес комиссар отряда. – Наготове дежурные истребители. И не наше дело обсуждать дела летунов.

Подполковник Платонов перевел разговор на другую тему. Напомнил о непростых взаимоотношениях с местным населением, которое частично сочувствует националистам и готово идти на сговор с немцами.

– А если конкретно, то призываю всячески укреплять отношения с местными жителями. Вот, на третьей заставе в прошлое воскресенье концерт провели. Местных жителей много пришло, особенно девушек. Хорошее дело.

– Бойцы уже поняли, – снова подал голос Ясковец. – Невестами активно обзаводятся.

– Тоже палка о двух концах, – развел руками подполковник. – Молодые, как их удержишь. Но нелишне напоминать бойцам, чтобы не увлекались. В артиллерийском полку лейтенант бесследно пропал. Вроде пошел на свидание, и с концами. Проводится расследование, однако результатов пока нет.

– Бандеровцы сработали, – сказал кто-то.

– Может, и они. Напоминаю, что в увольнения по одному ходить запрещено. Узнаю, пеняйте на себя.

Затем подняли Журавлева. Он доложил подробности задержания двух нарушителей. У старшего группы изъяли маузер с запасом патронов, записную книжку, хороший электрический фонарь и батареи, которые могут служить для питания рации.

– Четко твои ребята сработали, – одобрил действия подчиненных Журавлева начальник отряда. – Старший пытался отстреливаться, но был ранен. Птица не простая.

Подняли еще одного командира заставы. Напомнили, как дозор упустил нарушителя.

– Он до реки добежал и сразу на тот берег поплыл, – оправдывался лейтенант. – Ребята стрелять вслед не стали, там немецкий патруль с пулеметами находился. Я считаю, огонь открывать в такой ситуации было нельзя.

– Нельзя, – согласился Платонов. – Но если мы нарушителей упускать будем, за какой хрен нам деньги платят? У Журавлева сержант грамотно сработал, отрезал одному путь к реке, ранил в ноги после короткой перестрелки, а второго за шиворот из воды выволок. Кстати, на глазах у немецкого патруля.

– Сержант Мальцев пугнул его крепко, – добавил Журавлев. – Пригрозил, только шевельнись, яйца отстрелю. Ну и вытащил на берег.

– Сержант медаль заслужил, – раздались голоса.

– Орден! – хлопнул ладонью по трибуне Платонов. – Благодарность получит, а медали за службу я раздавать не намерен. Вопросы есть?

Вопросы имелись. Подполковнику верили и разговаривали откровенно, делились наболевшим. Местные жители упорно твердят, что вот-вот придут германцы. Уезжают евреи, которые побогаче и осведомлены о гонениях на иудеев в Германии, Польше. Буквально в пяти верстах от границы развернут слегка замаскированный танковый полк, много инженерных и саперных частей.

– Что это, война?

– Товарищи командиры, – морщился, как от кислого, Платонов. – Ну, чего одно и то же повторять? Мы же не бабки на картах гадать. Нашу политику вы прекрасно знаете. С Германией заключен пакт о ненападении.

Ненужный сейчас разговор о возможном столкновении с Германией начальник пограничного отряда свернул. Напомнил, что их главная задача усиливать бдительность, вести постоянные занятия с личным составом по боевой и служебной подготовке.

– На каждые стрельбы за семь километров ходим, – пожаловался кто-то из начальников застав. – Туда и обратно аж четырнадцать верст. А людям перед ночным дежурством отдохнуть надо.

– Ты предлагаешь возле границы из винтовок и пулеметов палить? Пустая проблема, и не надо ее поднимать. Кстати, пришли новые автоматы ППШ. На большинстве застав по несколько штук имеются. Сегодня можете получить кому сколько положено. Если не ошибаюсь, штук по пять-семь на заставу. Кстати, в стрелковых полках вообще этих автоматов нет. Даже разведчики карабинами вооружены. Так что цените. Лаврентий Павлович Берия о нас не забывает.

При упоминании всесильного наркома НКВД комиссар отряда встрепенулся, строго оглядел присутствующих. Достаточно ли уважительно реагируют на такое высокое имя?

После совещания Журавлев оформил документы на получение автоматов и боеприпасов. Зелинский притащил пачку свежих газет и несколько агитационных брошюр, рассказывающих о славных буднях пограничников. Эти тоненькие книжки Журавлев не любил. Слишком уж слащаво и неправдоподобно излагалась в них служба на границе.

Пользуясь случаем, заехали в лавку, купили кое-что из продуктов. Выгоднее было покупать на базаре, но он собирался в городке лишь по воскресеньям. Впрочем, хозяин лавки, польский еврей, толстяк лет сорока, делал постоянным покупателям скидку. Одетый в жилетку и полосатую рубашку с подвернутыми рукавами, он не спеша взвесил на старых весах домашнюю колбасу, овощи. Позвякивая медными гирьками, шумно вздыхал. Ему помогала старшая дочь, девушка лет шестнадцати с красиво очерченными полными губами.

– Чего вздыхаешь, Натан? – спросил Журавлев.

– В мои годы прыгать и радоваться чего-то не хочется, – хозяин моргнул блестящими темными глазами. – Хорошего впереди не видно.

– Вон, дочка какая красавица выросла. Невеста.

– Неизвестно, кому эта невеста достанется. Рита, сходи в подвал, набери вина.

Журавлев понял, что хозяин хочет с ними как всегда поговорить наедине. Темы были знакомые: не конфискуют ли новые власти у него лавку и что нового на границе.

– За два года не отобрали, значит, не отберут, – привычно ответил Журавлев.

– Так, так. Но когда задумают отбирать, вас не предупредят, господин капитан.

Что происходит на границе, Натан знал не хуже командиров, еврейское устное радио работало четко. Журавлеву всегда было интересно послушать умного, быстро схватывающего ситуацию торговца.

– Ваши солдаты вчера немного постреляли? – зная, что не дождется ответа, Натан продолжил сам: – Неспокойное время. Моя родня в Люблине носит шестиконечные звезды на пиджаках. Их метят как овец в стаде, чтобы не растерять. Говорят, для иудеев отгораживают специальные зоны в городах и отправляют в концлагеря.

Об этом в советских газетах не писали, и Журавлев снова промолчал.

– Если вы не отберете у меня лавку, то это сделают ваши друзья, германцы.

– Не забывай, Натан, – сказал Зелинский. – Ты гражданин Советского Союза. Тебя защищают его законы и армия.

– О, я об этом всегда помню. Две недели назад я отправил мать с двумя младшими сыновьями в Киев, там тоже живет родня. Я ведь имею на это право, господа офицеры?

– Товарищи…

– Ну, товарищи. Сразу переехать всем сложно, у меня еще две дочери, сын и жена. Я тоже подумываю об отъезде, однако продать лавку не так просто. Местные торгаши сговорились и не дают даже половины нормальной цены. Терпеливо караулят нас, как вороны подыхающую овцу. Только что слюну не пускают от нетерпения. Знают, ждать недолго осталось.

– Войны не будет, – решительно заявил политрук.

– Какие хорошие слова произносит молодой комиссар! Каждый день бы их слушал. Но немцы в апреле захватили Югославию. Им понадобилось для этого всего одиннадцать дней. Югославия была самой сильной страной на Балканах, армия полмиллиона солдат, пятьсот самолетов. А перед этим была великая Франция с армией в шесть миллионов. Мощный флот, а у офицеров также красивые френчи и блестящие сапоги. Французы продержались лишь сорок дней.

Речь Натана текла печально и негромко, темные глаза внимательно смотрели на пограничников.

– Армия капиталистической страны не может быть по-настоящему крепкой, – запальчиво возразил политрук.

Хозяин лавки, будто не слыша его, продолжал загибать пальцы, перечисляя другие страны, которые были завоеваны Германией. В дверях стояла Рита с кувшином вина и слушала отца.

– А перед этим была Польша, Норвегия, Греция. Возможно, Бог наказал их за излишнюю гордость. Но чем провинились мы, евреи?

Натан повернулся к дочери:

– Рита, поставь кувшин и иди к матери. Мы выпьем вина с доблестными русскими офицерами.

Девушка послушно поставила кувшин на стол, окинув взглядом обоих командиров. Журавлев особого интереса не вызвал. Зато на молодом политруке в ладно пригнанной форме, туго затянутой в ремни, взгляд ее остановился немного подольше. Неуловимая женская улыбка тронула губы, она повернулась и вышла. Илья Зелинский невольно кашлянул.

– Сегодня жаркий день, – сказал Натан, – а вино прохладное. Я нарежу к нему сыра и свежего хлеба.

У гостеприимного лавочника задержались часа на полтора. Но это не было просто так проведенным временем. Начальник и политрук заставы узнали, что в городке, на станции и в окрестных селах все больше появляется беженцев.

Они явно встревожены. Покупают в запас продукты и едут дальше на восток. Несколько дней назад внезапно снялась и целиком уехала большая семья местного ювелира, приятеля Натана.

– Его ограбили какие-то люди с оружием, – рассказывал лавочник. – Мой приятель никуда не заявлял, хотя его били, вымогая деньги. Они пригрозили, что сожгут дом и изнасилуют дочерей.

– Это были бандеровцы?

– Не все ли равно, как их называть? Они уверены, что скоро все изменится, и утверждают, что уже нынешним летом на Украине будет новая власть.

Осторожный торговец выкладывал информацию не просто так. В свое время Журавлев помог ему оформить разрешение на выезд матери и двоих сыновей. Сейчас он просил снова помочь с разрешением на выезд жены и остальных детей.

– Один останешься?

– Какое-то время поживу один. Пока не найду покупателей на лавку. Но, в любом случае, числа до двадцатого июня уеду.

– А что должно произойти двадцатого июня?

– Пан офицер – умный человек. Он все понимает лучше меня. Так вы позвоните в комендатуру насчет разрешения?

– Когда? – резко спросил начальник заставы, и торговец понял, что увильнуть от прямого ответа не удастся:

– По слухам, они собирались начать в середине мая, но перенесли срок. Сами видите, какая холодная выдалась весна. А для техники нужны хорошие дороги. После двадцатого июня все и начнется. Или продолжится.

Когда выходили из лавки, Журавлев смахнул пот. Такие разговоры одновременно раздражали и напрягали его. Немцы стягивают все больше войск, самолеты крутятся над границей постоянно. Он закурил и, прочитав немой вопрос в глазах политрука, усмехнулся.

– Прав он. Как страус, голову в песок не спрячешь. Пружина сжимается.

– Иван Макарович, ты начальнику отряда доложишь о разговоре? – спросил Зелинский.

– Какой толк? У него особый отдел под боком, снабжают полной информацией. Говорил я с ним на прошлой неделе. Он посоветовал не нагнетать обстановку.

– Надо доложить, – настаивал Зелинский.

– Пожалуй, – после паузы согласился Журавлев. – Ладно, заедем еще раз в отряд, а затем на склад.

Как и ожидал капитан, начальник отряда выслушал его рассеянно, поглядел на часы.

– Слухи, сплошные слухи и ничего конкретного, – буркнул он.

– Куда уж конкретней. Я вам уже докладывал, каждый день увеличивается число немецких войск на той стороне. Позавчера они разместили гаубичный дивизион в четырех километрах от границы.

– А может, полк? Или бригаду? – насмешливо переспросил Платонов. – Разве к войне готовятся так открыто?

– Не знаю. Может, и готовятся.

– Зато наверху лучше нас все понимают.

В голосе подполковника послышались нотки досады.

– Ладно, спасибо за информацию. Езжай, Иван Макарович.

На складе артвооружения забрали ящик с пятью новыми автоматами ППШ в густой заводской смазке, по два диска к ним и просмоленные коробки с автоматными патронами, по сто штук в каждой. Еще в списке значился станковый пулемет ДС-39, несколько ящиков гранат и двенадцать тысяч винтовочных патронов.

– Пулемет – это неплохо, – пробежав список, сказал Журавлев. – А на гранаты и патроны я заявку не давал. У меня запас приличный.

– Приказ по отряду, – пожал плечами завскладом.

Осмотрели один из пулеметов. Станковый «дегтярев» на треноге выглядел неплохо. В два раза легче «максима», с ребристым массивным стволом и без кожуха водяного охлаждения. Понравилась металлическая лента и переводчик скорости стрельбы до 1200 выстрелов в минуту.

– В войсках его не хвалят, – поделился сомнениями интендант. – Но там и самозарядку СВТ ругают. Не умеют с ними обращаться, а у вас неплохо работают. Так ведь, товарищ капитан?

– Так, – согласился Журавлев. – За пулеметом и всем остальным хозяйством я старшину пришлю.

– И не меньше трех сопровождающих с оружием.

– Новые порядки? Раньше хватало одного. Ладно, дам, сколько положено. К вам ехать – целый день терять.

– Зато вооружитесь до зубов.

Когда возвращались на заставу, остановились по дороге перекусить. Сказочные места в Закарпатье. Густая зелень, мелкие речки, сосновый лес, на горизонте горы. Выпили по кружке – второй густого красного вина, с аппетитом набросились на домашнюю колбасу с пшеничным хлебом и мелкими пупырчатыми огурцами.

Ездовой, из старослужащих пограничников, тоже выпив кружку, деликатно удалился с ведром в руке, чтобы напоить коня и не мешать командиру с политруком поговорить наедине.

– В курортных местах служим, – порозовев от вина, сказал Зелинский. – Век бы здесь жил. Один воздух чего стоит! Чистейший, не то что в Ленинграде.

– Чего же тогда жену поторопился отправить? – поддел его Журавлев.

– А то ты не догадываешься! Беременность три месяца. Да и не это главное. Случись что…

– Случись… а сам талдычишь как попугай, все в порядке, все спокойно. Вон, целую повозку патронов и гранат получаем. Беженцев не сосчитать. А мне свою жену отправлять нельзя. Никто не разрешит, панику, мол, разводишь.

– У тебя Вера русская. Чего спрашиваешь? Знаешь ведь, как немцы к евреям относятся. Да и бандеровцы не лучше.

– Ладно, выпьем еще по кружке и поедем.

Когда дорога спустилась в лощину, окруженную густым лесом, все трое невольно насторожились. Ездовой придвинул поближе карабин, а Журавлев с Зелинским внимательно оглядывались по сторонам. Место называлось Лисий овраг, хотя правильнее его можно бы назвать «волчьим». Слишком мрачное место.

Дорога сузилась до трех метров. Кое-где над ней сплетались ветки деревьев, плотными островками росли кусты. Вскоре лес расступился, но нехорошие предчувствия не обманули Журавлева. Перед бревенчатым мостом через быструю горную речку увидели оборванные провода, свисающие с телеграфного столба. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что это не случайность, столб был густо намазан дегтем, а часть проводов срезали и унесли.

– Тьфу, черт! – сплюнул Журавлев.

Настроение у него окончательно испортилось. Вот тебе и курорт на границе! Связь, как по расписанию, раза два в неделю обрывают.

– А ведь это после нас срезали, – ощупывая пистолетную кобуру, заметил политрук. – Может, тебя и меня подстерегали? Одним разом заставу обезглавить.

– Вот мы им нужны! Пришлют других командиров. Не станут они со стрельбой связываться. Знают, что тут же комендантскую роту пришлют, все прочешут, подозрительных похватают. Бандеровцам лишний шум пока не нужен.

– Пока, – язвительно повторил Зелинский. – А числа двадцатого в самый раз будет.

– Не трать нервы. Автоматы в следующий раз возьмем.

– Вот они в этой глухомани помогут!

* * *

Николай Мальцев вместе со своим старым товарищем по службе Щербаковым Андреем шли в небольшой хуторок, расположенный в двух километрах от заставы. Журавлев хоть и вернулся вчера с совещания не в духе, но Николая и Андрея в увольнение отпустил.

– Смотрите, осторожнее там. Провода опять порезали. И чтобы до темноты вернулись. Если на патруль наткнетесь, объясните, что идете поговорить с местными активистами. Пропуска не забудьте!

Оба сержанта – ребята надежные, служат давно. У Николая подруга в хуторе. Не отпустишь раз да другой, самовольно может уйти.

Мальцев родом из Быковских Хуторов, поселка в ста километрах от Сталинграда. Закончил восемь классов, девятый не успел. Умер отец, пришлось идти работать. Детей в семье пятеро, сестра Катя учительница в начальной школе, остальные трое – малышня. Мать работает в колхозе почти даром, за палочки – трудодни. И никуда не уйдешь, иначе приусадебного участка лишат.

Николай сумел попасть в рыболовецкую бригаду, там хоть какие-то деньги платят и рыбы разрешают понемногу брать. Получалось, что Волга всю семью кормила. Да еще огород в три десятины, где худо-бедно растет на жаре картошка, огромные тыквы, помидоры, баклажаны.

На Волге добывали рыбу наплавными сетями на тяжелых деревянных баркасах. Ребята в бригаде подобрались дружные, да и сама обстановка свободнее, чем в колхозе, где гоняют то на прополку, то овец пасти. Председатель колхоза – полновластный хозяин, с небес на простой народ смотрит. Попробуй заикнись насчет платы. Перед бригадирами или счетоводом не успеваешь шапку ломать, не дай бог в немилость попадешь. Изведут дармовыми наря дами.

Николай этого сумел избежать. За три года научился не только рыбацким премудростям, но и разбираться в старом двигателе, который стоял на одном из баркасов, остальные – весельные. А когда понадобился шофер на полуторку, отвозить рыбу на приемный пункт, научился и водительскому делу.

Осенью тридцать девятого года призвали в пограничные войска. Сначала проходил шестимесячную учебу под Брестом. Там познакомился с Андреем Щербаковым. Отслужили в Белоруссии, а затем обоих перевели к новой границе на Западную Украину. Далеко от дома, трое суток поезд идет.

Андрей почти земляк, из-под Саратова. Оба жили в степи, а сейчас попали в чужой лесной край. За год привыкли, обжились, хотя многое казалось чужим и даже враждебным.

Несмотря на все потуги политработников представить действия Советского Союза как великий освободительный поход, местные жители смотрели на новую власть настороженно. Раздел части помещичьих земель в пользу крестьян вызвал некоторое оживление. Но не все рисковали начинать обработку земли, постоянно возникал вопрос о колхозах.

Коллективизации боялись, как огня, и даже призывы о создании кооперативов порождали открытую враждебность. Слухи о советских колхозах дошли сюда давно, и местные крестьяне хорошего ничего от них не ждали. Ребята на заставе, призванные из городов, удивлялись:

– И что они колхозов боятся? Неплохо ведь там живется, правда, Николай?

Мальцев, Щербаков, остальные сельские парни предпочитали помалкивать. Все же пограничные войска относились к НКВД. Лишние разговоры быстро пресекали. А начнешь рассказывать, что в колхозах практически задарма работают, обвинят в антисоветской пропаганде.

За полгода подготовки на хорошем пайке ведомства НКВД даже сельским ребятам умудрялись вдалбливать в голову, что колхозы – это шаг вперед, а кто этого не понимает – враги социализма.

Николай познакомился с Басей, переселенкой из Польши, когда по осени проводили запланированное политотделом мероприятие – помощь бедняцким семьям. Вместе с красноармейцами стрелкового полка привозили лес, заготавливали дрова на зиму, ремонтировали дома.

Все это должно было означать смычку Красной Армии и пограничников с трудовым крестьянством. Николай и Андрей убедились, что живут местные куда лучше, чем они в своих деревнях в Поволжье.

После работы тогда состоялся митинг, общий обед, танцы. Начальство близкие контакты не одобряло. Несмотря на это, познакомившись с Басей, не на шутку увлекся молодой женщиной, и они встречались, используя любую возможность.

Будь на заставе вместо Журавлева другой начальник, непременно бы пресек «ненужную связь». Но Журавлев был снисходителен к подчиненным, тем более Николай Мальцев считался одним из лучших сержантов заставы. Правда, категорически запрещалось оставаться в хуторе на ночь.

– Баська, увезу я тебя к себе, – обнимая подругу, говорил Николай.

– Лучше сам с нами живи. Куда я мать брошу?

Бася – небольшого росточка, светловолосая, по отцу полька, по матери украинка, побывала замужем, имела трехлетнего сына. Муж сгинул во время недолгой войны тридцать девятого года, наверное, погиб.

И Николай, и Бася старались не слишком задумываться о будущем. Все решится само собой. А как? Бася ни за что не хотела покидать родные края.

Россия представлялась ей враждебной холодной страной, где людей сгоняют в колхозы и запрещают верить в Бога. Николай тоже бы не остался в чужом краю, да и демобилизация в ближайшее время не светила.

До хутора дошли быстрым шагом за полчаса. Бася как чувствовала, ждала возле дома. Андрей был вроде и не к месту, но отлучаться за пределы заставы в одиночку запрещалось. Подбежал трехлетний сын Баси. К Николаю он уже привык. Мать тоже смирилась, хотя поначалу бурчала:

– На что тебе москаль сдался? Люди косо смотрят. Или в Сибирь к нему ехать собралась?

– Коля не в Сибири, а на Волге живет.

– Хрен редьки не слаще. Ничего там путного нет в ихней России. Нищета сплошная, и в Бога не верят.

Как бы то ни было, а преодолевая все преграды, Коля Мальцев и Бася все больше привыкали друг к другу. Оба подумали об одном, уединиться хоть на полчаса. Но мать приготовила обед, пришлось посидеть за столом, затем подправили ворота в хлеву и натаскали зерна.

Пока возились, подступил вечер. Возвращаться в темноте и подставлять товарища Николай не хотел. Пришлось собираться. Бася проводила обоих до поселка, минут десять постояли, обнимаясь. Андрей деликатно отошел в сторону, свернул самокрутку.

– Бася, пойдем прогуляемся вон к тому стожку? – не выдержал Николай.

– Что, крепко приспичило? – улыбалась, прижимаясь к нему, Бася.

Взявшись за руки, пошли к стожку. Андрей вроде бы остался на охране. Когда вернулись, он, скрывая смущение, заговорил о каких-то пустяках. Бася поцеловала его в щеку.

– Прости, что задержали. Ладно, идите, а то темнеет, – подумав, добавила: – Вы поосторожнее, чужие объявились.

– Много?

– Двое парней с той стороны. Где-то прячутся. Кажется, с оружием.

Возвращались, ускорив шаг. Если днем все было ярким и зеленым, то на закате спускался с гор туман, а зеленый цвет сменился на серый. Кустарник на обочине казался мрачным, сливаясь в темное пятно. Оба сержанта невольно сдвинули автоматы с плеч, держа их наготове.

Возле шестой заставы последнее время было тихо. Но поначалу было тихо и год назад. Затем пошли происшествия. Кто-то обстрелял двух красноармейцев из саперной части, рискнувших уйти в самоволку. Они были без оружия, сумели как-то убежать, поймав несколько картечин в ноги. Затем пропал без вести интендант вместе с повозкой.

Мальцев и Щербаков принимали тогда участие в прочесывании местности. Особый отдел силами комендантской роты и пограничников пытался прочесать лесной массив, вызывающий подозрение. Участвовали в операции и местные милиционеры, которые особого рвения не проявляли.

За целый день блуждания по влажному от дождя лесу нашли землянку – схрон, покинутый обитателями, и остов интендантской брички без колес. Впрочем, здесь и батальона бы не хватило, чтобы проверить заросшие овраги, нависающие над ручьями кручи, густые заросли молодого сосняка.

* * *

Позже, сменив тактику, особисты сработали по-тихому. Устроили одну-другую засаду, кого-то повязали. Несколько подозрительных семей отселили подальше от границы. Других следов пропавшего интенданта так и не нашли. Сгинул человек, как в омут провалился. Да и сам Мальцев в декабре сорокового года едва не попал в историю.

Снег был уже глубокий, рыхлый. Пошел к Басе на лыжах. На окраине леса возле сосен стояли двое. Как специально поджидали. Николай остановился в ста шагах, окликнул незнакомцев.

– Иди к нам, разговор есть, – ответили ему по-украински.

Сразу два выстрела. Оба молодые, стрелки неважные. Но винтовки – оружие опасное. Первые пули прошли мимо, следующие ближе. Мальцев ответил короткими очередями из ППД, целясь в ноги. Возможно, кого-то задел. Незнакомцы пятились в лес, торопливо выпуская пулю за пулей.

Николай ходить на лыжах научился с детства. Охотился на зайцев и лис вместе с отцом, а одну зиму бегал за шесть верст в соседнее село, где была школа-десятилетка. На соревнованиях выступал за район. На заставе переделал и укоротил тяжелые военные лыжи и тоже занимал призовые места в спортивном пятиборье.

Преследовал чужаков, перелетая от дерева к дереву, но вовремя опомнился, когда втянулся в лес и пули засвистели в опасной близости. Обнаружил кровь на снегу, значит, точно подранил кого-то из бандеровцев, или черт их поймет кто!

Вернулся на заставу, предложил политруку организовать преследование. Журавлев был на учебе, а Зелинский рисковать не любил. Отчитал Николая за самодеятельность, за то, что нарушил приказ и сунулся в лес один. Грозился посадить на гауптвахту, но еще больше опасался лишнего шума. Ведь о перестрелке надо докладывать в отряд.

Случай замяли. Мол, находился сержант в парном дозоре, стреляли по нарушителям, но не догнали их. А Мальцеву вернувшийся с учебы Журавлев запретил на месяц ходить к Басе.

– Как поумнеешь, тогда отпущу. И только вдвоем.

Но все это было давно. Время прошло, на счету у Мальцева свыше десятка нарушителей. В штабе отряда висит на доске почета. И обстановка к началу лета сорок первого сделалась другой. Полгода назад о войне не говорили, а сейчас это слово повисло в воздухе. И хоть официально начальство помалкивает, но между собой все делятся тревожными мыслями. Неужели немцы что-то замышляют? А может, обойдется?

* * *

Стрельбище в пяти километрах от заставы оборудовано на уровне. Впрочем, и вся пограничная служба, с ее комендатурами, укрепленными заставами, отличается от армейских подразделений.

Форма добротная, и личный состав проходит полугодовую учебу, прежде чем отправят на границу. Земляк Николая Мальцева, из пехотного батальона прикрытия, как-то рассказал, что за год всего два раза на боевых стрельбах побывал. Выпустили по три патрона из винтовки, вот и вся практика. Остальное лишь в теории.

На заставе совсем по-другому, боевая подготовка на высоком уровне. Стрельбы по расписанию и дополнительные. Товарищ Берия Лаврентий Павлович для кого-то грозный нарком, беспощадный к врагам, но для пограничников отец родной. Граница должна быть на замке – попробуй не выполни.

Для этого средств не жалеют. Питание, форма, обучение и все остальное. Вооружение хоть и стрелковое (пушек, минометов не предусмотрено), но самое современное. Поэтому застава из 50 – 70 человек по огневой мощи значительно превосходит обычную стрелковую роту.

На шестой заставе численность личного состава пятьдесят шесть бойцов и командиров. Два станковых «максима» и четыре ручных пулемета. На днях получили новый ДП-39. Из него тоже сегодня будут стрелять. Журавлев хочет глянуть, что это за штука. Двадцать автоматов, в том числе новинка ППШ-41.

Кроме трехлинеек имеются несколько самозарядных винтовок Токарева. В войсках их не хвалят, часто отказывают. Но Журавлев самозарядку СВТ оценил (позже ее оценят немцы). Хорошо почищенные самозарядки Токарева с аккуратно набитыми магазинами сбоев не дают.

Стрельбы хоть и проводятся часто, но каждый раз получается вроде небольшого праздника. Мужики любят оружие, это у них в крови. А для солдат оружие, особенно хорошее, значит, очень многое.

В тот июньский, пасмурный с утра день на стрельбище пришли без малого тридцать человек. Собрать полностью заставу невозможно, часть людей всегда на охране границы. Остальные, в том числе пришедшие с ночных дозоров, будут сегодня тренироваться.

Каждый вел огонь из штатного оружия. Начинали, как обычно, командир и политрук. Журавлев, заложив левую руку за спину, не спеша послал в мишень три пристрелочных пули. Затем, осмотрев пробоины, учел разброс и выпустил оставшуюся часть обоймы.

Иван Макарович Журавлев был опытным стрелком. Пули легли кучно, не выходя за грудной силуэт мишени.

Политрук Зелинский, каждый раз переживая за свой авторитет, очень старался, но две пули ушли в «молоко». Да и остальные раскидало, как попало. Результат получился на «тройку», но старшина Яков Павлович Будько, ответственный за стрельбы, великодушно добавил один балл.

Сам Будько, небольшого роста, жилистый, с клещеватыми ногами старого кавалериста, аккуратно выпустил пять пуль из потертого маузера, который путешествовал с ним по заставам с конца двадцатых годов. Стрелял он неплохо, да и длинноствольный маузер давал ему преимущество.

Затем вели огонь бойцы заставы из винтовок, автоматов, ручных пулеметов. В основном результаты получались неплохие, сказывались постоянные тренировки. Выделялись меткостью Николай Мальцев, командир отделения станковых пулеметов Миша Колчин и молодой боец Костя Орехов.

Двое-трое ребят помоложе, вторые номера ручных пулеметов Дегтярева, давали излишне длинные очереди. От сильной отдачи стволы подбрасывало вверх, не помогали даже сошки.

– Прижимайте приклады крепче к плечу, – командовал Журавлев. – Поставить оружие на предохранитель!

Обойдя тройку ручных пулеметчиков, капитан закурил, наблюдая, как молодые парни держат оружие. Затем приказал одному из сержантов проверить. Тот оглядел напряженно замерших стрелков. Наметанным глазом заметил ошибку и, подойдя к крайнему пулеметчику, внезапно поддел носком сапога кожух «дегтярева» возле сошек.

Боец сжимал пулемет расслаблено и едва удержал подскочивший «дегтярев» в руках.

– Нельзя так расслабляться, – объяснял сержант. – Прижимайте и держите пулемет крепко. Как женщину.

Рядом засмеялись.

– Он еще женщину в руках не держал. Не знает.

– Научится. Отдача сильная, поэтому ствол у вас водит и подбрасывает.

Молодые сделали еще несколько очередей. Пули пошли точнее.

– Ну вот, а кто-то смеялся, что парень держать в руках ничего не умеет.

Затем испытывали новый станковый пулемет ДС-39. Стреляли по очереди. Сначала командир отделения Михаил Колчин, затем старшина и начальник заставы. Половина ленты ушла без задержек. Массивный ствол и удобный станок-тренога помогали хорошо держать прицел.

Но когда перевели рычажок на скоростную стрельбу, тысяча двести пуль в минуту, затвор после длинных очередей заело раз и другой. Журавлев рассматривал смятые гильзы, которые застревали в казеннике. Старшина заметил:

– На такой скорости закраины у гильз мешают. Надо пострелять на обычном режиме, чтобы детали как следует притерлись.

Несколько человек остались на полигоне пристреливать пулемет, остальные зашагали к заставе под строевую песню.

На границе тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят,

На высоких берегах Амура

Часовые Родины стоят…

Далеко отсюда Амур, да и Россия не близко. Чужая земля и горы, к которым надо привыкать. А песню привез капитан Журавлев, который долго служил на Дальнем Востоке:

Июньский день походил к концу. Спокойный хороший день.

Глава 2

Что будет завтра?

Об этом старались не думать. Вторую неделю застава рыла полевые укрепления. Не просто окопы, а траншеи с отсечными ходами, щели для укрытия. Оборудовали пулеметные гнезда, на правом фланге саперы сооружали дзот с двумя амбразурами, перекрытый шпалами и сосновыми бревнами.

В помощь пограничникам, которые кроме строительных работ несли усиленные наряды, прислали саперный взвод под командой лейтенанта Кондратьева. Прораб Федор Кондратьев был призван из запаса в тридцать семь лет, прошел краткие курсы саперов и получил «лейтенанта».

Отделение Мальцева, работавшее с шести утра, устало. Хоть и привычные к труду, ребята набили мозоли от кирок и ломов. Кроме рытья земли, приходилось выворачивать тяжелые камни, порой в половину человеческого роста.

– Перекур, – объявил сержант.

Пошел к недостроенному дзоту, где сидели Михаил Колчин и снайпер Василь Грицевич. Белорус из-под Ковеля пришел в прошлом году, закончив школу Ворошиловских стрелков, что-то вроде краткосрочных снайперских курсов.

С возвышения, где располагалась застава, хорошо просматривалась граница, река, польский (а точнее, немецкий) берег. После ночного дождя воздух был прозрачен и чист. Виднелась небольшая деревенька верстах в четырех, по дороге пылили военные грузовики.

Сюда же поднялся командир саперов, лейтенант Кондратьев. «Кубари» на петлицах лейтенанта гляделись странно. Да и сам он, в мятой гимнастерке и облепленных землей сапогах, мало напоминал строевого командира. Хотя добросовестно носил на широком ремне кирзовую кобуру с наганом.

– Через денек – другой дзот закончим, – сказал Кондратьев, усаживаясь рядом. – Замаскируем как следует, и будет хорошая огневая точка.

– Покурите, Федор Прокофьевич, – отозвался Колчин. – Ребята за полдня выдохлись, да еще земля размокла.

Лейтенант вытянул ноги, зажмурился, подставляя лицо солнечным лучам. Василь Грицевич попросил у него бинокль и долго всматривался вдаль.

– Глянь, немец на нас вылупился, – толкнул он локтем Мальцева. – Тоже с биноклем.

Не отрывая окуляры от глаз, Василь помахал рукой крохотной фигуре на другом берегу реки Сан. Немец тоже поднял руку в знак приветствия.

– О, бля, союзник, – сплюнул Грицевич. – В Бресте маршировали вместе, парад непонятно в какую честь. А что завтра будет, никто не знает.

Лейтенанта Кондратьева занесло сюда аж из-под Вологды. Сначала обещали, что командировка продлится три месяца. В конце июня заканчивался срок. Но Федор Кондратьев уже видел, что обстановка такая, что дай бог, если к осени домой отправят.

Он скучал по детям. Старшая дочь внезапно объявила матери, что собирается замуж. Уже приходили родители жениха. Жена ничего определенного им не обещала, дочери только семнадцать исполнилось. Просила подождать до возвращения отца, но дочь психанула и пригрозила уйти из дома.

Сын, кое-как заканчивая семилетку, настроился работать, хотя Федор хотел, чтобы он продолжил учебу в строительном техникуме. Уже договорился со старыми приятелями, что они помогут.

Но решать семейные дела его никто не отпустит. Политруку заставы не разрешили отлучиться даже на три дня, чтобы отвезти беременную жену. Кондратьев много чего повидал за свои годы, хватил краем войну с басмачами в Средней Азии и сейчас старался не задумываться о будущем. От него ничего не зависит. Что будет, то будет.

Немного поговорили с ребятами о разных мелочах. Лейтенант еще раз осмотрел выдолбленные бойцами окопы для станковых пулеметов. Посоветовал:

– Углубите гнезда, а сверху плахи – пятидесяти в два слоя настелем. Добрые укрытия и для расчетов и для «максимов» получатся. Особенно от мин. У «максимов» водяные кожухи очень уязвимы. Один-другой осколок кожух пробьет, и все. Отстрелялись. А у немцев в каждой роте минометы имеются.

– Слыхали, видели на плакатах, – сказал Колчин, – а с чем их едят, пока не знаем.

– Нам на учебе в Ярославле специальный курс читали. По возведению укреплений для защиты от навесного огня. Мины под углом девяносто градусов падают. Опасная штука.

– Ну, не опасней, чем артиллерия, – спорил Колчин. – Нас тут пушками не очень-то достанешь. Ближе, чем на семьсот метров, мы никого не подпустим, а с такого расстояния прицельного огня у них не получится.

– Минометам большой прицельности не требуется. Они количеством берут. Трубы и мины к ним дешевые. Вложат сотню штук за десяток минут, тяжко придется. Не первая, так двадцатая в цель попадет.

– А что же тогда делать? – спросил Николай Мальцев.

– Узкие щели неплохо защищают, перекрытия кое-где поставим. Блиндажей у нас не предусмотрено, в бою действовать согласно обстановке и во время обстрела не высовываться.

Колчин возразил, что немецким минометам разгуляться не дадут. Танки и авиация у нас сильная, сметут все живое, если полезут.

– Разве не так, товарищ лейтенант?

– Так, конечно…

Кондратьев, кряхтя, поднялся и направился к своему взводу. За ним последовал Николай. Самоуверенность товарища выглядела несерьезно. Да и вообще многое, по мнению Мальцева, не учитывалось. А сержант Колчин говорил Грицевичу:

– Все же тонковата кишка у этих землекопов. Всего опасаются, роют щели да ямы. Я больше на пулеметы надеюсь. Если правильно огонь вести, все подходы под обстрелом держать будем.

Белорус ничего не ответил, подхватил кирку и пошел к месту, которое готовил для снайперской точки.

* * *

Разговоры о возможности нападения Германии не приветствовались. Думать человеку не запретишь, но распускать язык не по делу командиры, а особенно политработники, не позволяли.

Политрук Зелинский, узнав о разговоре, вызвал к себе Кондратьева и довольно резко отчитал его. Напомнил, что саперный взвод временно прикомандирован к шестой заставе и его задача проведение фортификационных работ. Любая застава в любое время должна быть укреплена, и такие работы еще не повод вести пустые разговоры о вражеском нападении, минометном обстреле.

– Вы хоть понимаете, товарищ лейтенант, что мы относимся к ведомству НКВД? Что это такое, объяснять не надо. К чему эти ненужные разговоры о летящих сверху минах? Вам что, война снится?

Кондратьев сидел молча. Что такое НКВД, он хорошо знал. Но никогда не думал, что политрук прицепится к его чисто рабочим советам по оборудованию позиций.

– Ладно, учту, – выдавил взводный. – Возможно, я действительно обронил что-то лишнее. Разрешите идти?

Но безропотность лейтенанта, который был на десяток лет старше политрука, еще сильнее распалила Илью Борисовича. Зелинского задевало, что с ним, выпускником высшего погранично-политического училища в Петергофе, не слишком считается начальник заставы Журавлев, снисходительно посматривает старшина Будько.

– Вы знаете, что я обязан постоянно докладывать в политотдел отряда о моральном состоянии личного состава? Так вот, ваши неграмотные рассуждения в кругу пограничников попахивают паникерством и безответственностью. И своими «ладно» вы так просто не отделаетесь.

В какой-то момент, не заметив этого, Зелинский переступил черту служебной беседы. От слов о паникерстве Кондратьева передернуло. Он поднял морщинистое, усталое лицо и тихо спросил:

– Вы только службу начинаете, а уже нахватались выражений. Как по-газетному чешете. Докладывайте куда хотите, раз приспичило. Другого занятия у вас, кажется, нет.

Илья Борисович сделал еще одну глупость. Подражая кому-то из своих начальников в политотделе, стукнул кулаком по столу.

– Как вы со мной разговариваете! Или забыли, какую должность я занимаю?

– В батальоне у меня есть свой комиссар, я ему доложу. Пусть он с вами общается, а мне некогда.

Кондратьев встал, надел фуражку.

– Сидеть! Я вас никуда не отпускал.

Обычно сдержанный политрук уже не владел собой. Неизвестно, чем бы закончился разговор, но в кабинет вошел Журавлев и, оглядев обоих, коротко объявил:

– Илья Борисович, обстрелян наряд в Лисьем овраге. Собирайтесь, поедем туда.

– Есть жертвы?

– На месте разберемся, – и, не удержавшись, добавил: – В бою имеются не жертвы, а потери личного состава.

Запоздало поздоровался с Кондратьевым:

– Ну вот, даже времени пообщаться нет. Заходи вечерком, Федор Прокофьевич, обсудим дела, по рюмке пропустим.

– Я уже с твоим комиссаром наобщался. Досыта!

– Ладно, не горячись. После разберемся, что и как.

* * *

Через Лисий овраг, а точнее, лесистую лощину, шла дорога в райцентр от пятой и шестой заставы. Пограничники это мрачное место не любили. Именно здесь чаще всего обрывали провода и нарушали связь.

С одной стороны лощину подпирала высокая гора, поросшая лесом. У дороги местные жители долгое время вырубали деревья. Там все заполонил густой кустарник. С другой стороны дороги расстилалась узкая кочковатая полоса, словно кем-то изрытая.

Здесь после ливней скапливались лужи, кое-где превратившиеся в болотца. Дорога превращалась в ловушку, с которой никуда не свернешь. И снова шел кустарник до горной безымянной речки. Удобное место для засады. Хоть на дороге, хоть возле бревенчатого узкого мостика, где две телеги не разъедутся.

С утра прервалась связь с соседней заставой и отрядом. Журавлев вызвал Андрея Щербакова и связиста Юрия Пащенко.

– Возьмите лошадь, повозку и устраните повреждение.

Если Щербаков коротко ответил «есть», то Юрий Пащенко мялся, переспрашивал. Он служил на границе более трех лет, подлежал демобилизации еще прошлой осенью, но из-за сложной обстановки был оставлен, как нужный специалист. Пащенко с нетерпением ждал замены, считал дни. А еще было заметно, что обычно исполнительный связист в то утро нервничал. Наверное, у людей все же есть предчувствие нехорошего.

– Вдвоем поедем? – спросил Пащенко.

Журавлев внимательно посмотрел на него и, не задавая вопросов, коротко ответил:

– Возьми с собой помощника, пусть привыкает. И будьте внимательны, особенно в Лисьем овраге.

Едва миновали мост, все трое увидели срезанные провода. Кто-то постарался на совесть. Телефонную линию оборвали в пяти-шести местах, часть проводов исчезла. Пащенко выругался, рассматривая обрезанные ножом концы, затем нарастил провод и с помощью металлических «кошек» быстро взобрался на столб.

Его помощник, Геннадий Белых, стоял с катушкой внизу, а Щербаков, держа наготове новый, недавно полученный ППШ, настороженно оглядывался по сторонам. Выстрел хлопнул непонятно откуда, эхо отдалось над ручьем, вернулось к лесу и снова растворилось в тишине.

Юрий Пащенко вцепился в перекладину, обхватив ее руками. Помощник торопливо снимал из-за спины винтовку.

– Юра, слезай вниз! – крикнул Андрей.

В тот же момент ударили два выстрела подряд. Одна пуля ударила в связиста, вторая прошла рядом с сержантом. Андрей дал в ответ автоматную очередь. Юрий Пащенко выпустил перекладину, тело, выгнувшись, ударилось о столб и повисло на «кошках», прицепленных к сапогам.

Когда Щербаков подбежал к столбу, одна «кошка» отцепилась, а вторая, бороздя шпорами древесину, поползла вниз. Они едва успели подхватить раненого товарища и опустили его на траву. Связист получил две пули: в спину и правую руку.

По существу, это было первое нападение на пограничников шестой заставы. Случалось, стреляли издалека и тут же исчезали. Здесь, в глухом углу, тяжело ранили связиста и убегать не спешили. Пока перевязывали раненого, из зарослей на склоне горы хлопнули еще два винтовочных выстрела, уже ближе к дороге.

Пуля ударила в повозку, расщепила доску. Лошадь невольно дернулась, но не побежала, осталась на месте. Погрузили на повозку раненого, который то терял сознание, то снова приходил в себя и пытался приподняться.

– Неужели умру… я чувствовал.

Связист хрипло кашлял, изо рта летели мелкие брызги крови. Андрей на секунду перехватил тоскливый, полный безнадежности взгляд товарища.

– Юрок, все хорошо будет, поверь, – успокаивал Андрей связиста. – А ты, Гена, увози повозку побыстрее вдоль кустов. На дорогу не влезай.

Сам Андрей отступал следом. Человек выскочил на дорогу и дал трескучую очередь из незнакомого Щербакову автомата. Это был немецкий МП-38, хороший в ближнем бою, но сыпавший пули на более далеком расстоянии. Сержант тоже ответил очередью, целясь в ноги.

Попал или нет – непонятно, но человек отпрыгнул в кусты, откуда выпустил еще одну очередь. Хлопнули подряд несколько винтовочных выстрелов – значит, нападавших как минимум трое. Они упрямо преследовали пограничников, выпуская пулю за пулей. Знали, что в этом месте стрельбу на заставе не услышат.

Возле ручья Андрей отвел лошадь в ложбину. Понял, что мост, выложенный из поперечных сосновых плашек, им с ходу не преодолеть. Все трое пограничников и лошадь превратятся в мишень.

Повязка на груди пропиталась кровью. Связист Юра Пащенко уже не приходил в себя. На губах вскипали розовые пузырьки, конвульсивно дергались кончики пальцев. Его помощник со страхом смотрел на умирающего товарища.

– Легкое пробито, – сказал Щербаков. – Геннадий, дуй быстрее на заставу за помощью, помрет человек.

– Он, кажется, уже помирает.

– Бегом, Гена, не рассуждай.

– А вы один останетесь, товарищ сержант?

– Отобьюсь как-нибудь. Автомат, винтовка в запасе. Не рискнут они слишком наседать. Может, на заставе выстрелы услышали.

– Вряд ли. Место глухое, горы любой звук гасят.

– Ладно, иди.

Геннадий Белых, молодой пограничник, прибывший из учебки три месяца назад, перебрался по камням на другую сторону ручья. Побежал, торопясь пересечь открытый участок. По нему выпустили несколько пуль. Одна ударила у самых ног, разбросав каменное крошево.

Парень убегал пригнувшись, держа винтовку наперевес, прыжками уходя от пуль. Андрей поймал в прицел высунувшегося между кустов человека в польской армейской куртке. Такие куртки носили многие местные жители.

Очередь срезала верхушки кустов, нападавший мгновенно исчез, а из молодого сосняка снова отстучал МП-38, рассыпав пули по щебню дороги и подняв песчаные фонтанчики на кромке берега.

– Эй, прикордонник, бросай автомат. Прибьем! Ты один остался.

Андрей не понимал смысла такого упорного и агрессивного нападения. С месяц назад случилось нападение на местных милиционеров. Их подкараулили на дороге, обстреляли, бросили гранату. Выпустив полсотни пуль, нападавшие мгновенно исчезли.

Объяснение могло быть только одно. Бандеровцы, боевики (называй как хочешь) почувствовали уверенность, возможно, в ожидании каких-то событий. А каких? Слово «война» в который раз невольно приходило в голову.

Сержант глянул на повозку. Тело связиста расслабилось, приоткрылся рот. Кажется, умер, не дождался помощи. Щербаков отложил автомат, в котором оставалось меньше половины диска, и загнал патрон в ствол винтовки.

Как бы то ни было, а нападавшие не рисковали приближаться, готовые исчезнуть, если к окруженному сержанту подоспеет помощь. Что им надо? Его оружие, лошадь или он сам как источник информации? В любом случае, ноги у этого нападения растут из польской территории, оккупированной немцами.

Надо хорошо подковать хоть одного из чужаков, тогда остальные наверняка уберутся. Андрей поставил планку прицела на расстояние сто пятьдесят метров. Выстрелил, когда человек перебегал от одного куста к другому.

Снова не понял, попал или нет. Быстрые автоматные очереди прижали его к краю речного откоса. Еще один чужак стрелял из винтовки. Но, судя по суете, сержант в цель попал.

На пустынной дороге показалась крестьянская телега. Ее перехватили и затащили в кусты. А спустя несколько минут выскочил мужик лет пятидесяти и, оглядываясь назад, побежал к мосту. Андрей вел его на мушке, но быстро понял, что это обычный крестьянин. Когда тот приблизился шагов на пятьдесят, сержант крикнул:

– Стоять на месте!

Но крестьянин продолжил бег, только вытянул вперед руки, показывая, что у него нет оружия.

– Вам велели передать, пан прикордонник, скоро конец червонной власти. Приказали сложить оружие, иначе вон на том столбе повесят. Их трое, а вы один.

Мужчина в серой рубашке и поддевке, тяжело дыша, снял картуз и вытер пот с багрового от напряжения лица. Он смотрел на сержанта с ненавистью, с трудом произнося слова:

– Отобрали коня, повозку… там покупки, новые сапоги. Из-за вас все. Вы их товарища сильно поранили. Они вас повесить обещали… на столбе вниз головой. И повесят!

– Сядь здесь и не шевелись, – приказал Андрей.

– Воды бы мне.

– Потерпишь.

А спустя полчаса появилась подмога. Приехали Журавлев и человек шесть пограничников с ручным пулеметом. Санитар Данила Фомиченко осмотрел тело связиста и коротко произнес:

– Умер. Легкое просадило, кровью захлебнулся.

Прочесали кусты и деревья возле дороги. Нападавшие исчезли. Нашли гильзы от винтовки «маузер» и автомата калибра 9 миллиметров.

– Оружие немецкое, – заметил кто-то из пограничников.

– Винтовка могла быть польской, – Журавлев повертел в пальцах блестящую, пахнувшую порохом гильзу. – Поляки еще в двадцатых годах винтовки у Германии закупали.

…Черный день на заставе. Старшина распоряжался приготовлениями к похоронам. В это же время прибыл батальон войск НКВД, оперативники. И вместе с пограничниками двух ближайших застав сутки прочесывали местность.

Николай Мальцев вместе со своим отделением также участвовал в операции. Гора, густо поросшая лесом, была окружена со всех сторон. Цепь бойцов густой гребенкой охватывала склоны, взбираясь на вершину. И хотя люди шли на расстоянии пятнадцати шагов друг от друга, зачастую теряли из виду соседей.

Более-менее проходимые участки соснового леса сменялись зарослями вязов, орешника, колючего кустарника. Склоны в разных местах пересекали промоины и овраги. Спустившись в один из таких оврагов, где даже в солнечный полдень стоял полумрак, Николай с трудом продирался сквозь густую, цепляющуюся за сапоги траву.

Склоны были покрыты мхом, а по дну оврага струился ручей. Сваленная береза, через которую пытался перелезть Петро Чернышов, рассыпалась в труху, а сам он скатился к ручью.

– Николай, – негромко позвал он. – Глянь, что это такое?

Они вышли к истоку ручья, где пробивался из-под земли ключ. Замшелая колода была наполнена темной водой, неподалеку вкопан деревянный крест. С трудом разобрали несколько букв на русском языке.

– Откуда он здесь взялся?

– Еще с той войны, – ответил Николай. – Здесь в Первую мировую бои сильные шли. Ладно, карабкаемся наверх, а то от своих отстанем.

– Тоска в таких местах воевать, – с трудом карабкаясь наверх, пыхтел Чернышов. – Даже неба не видно.

– Оно нигде воевать не сладко.

Ближе к вершине собаки обнаружили схрон. Без овчарок прошли бы мимо и ничего не заметили. Но собака принялась облаивать неприметный бугорок. Его окружили, а один из оперативников нашарил деревянную крышку и с трудом поднял ее.

Из темного отверстия пахнуло сыростью и кислым духом прелой древесины. Николай спрыгнул вниз. Несомненно, здесь жили люди. Нары были покрыты кусками овчины, старыми польскими шинелями. На грубо сколоченном столе стоял закопченный чайник, оловянные кружки.

Под потолком висела керосиновая лампа, нашли также бидон с керосином, кое-какой инструмент, соль, муку и пшенку в рогожных кулях. Лейтенант из особого отдела посветил фонарем в угол. В раскрытом мешке лежали пустые консервные банки, обертки от еды. Лейтенант поднял замасленную тряпку, понюхал ее.

– Масло оружейное. Вот тебе и погребок. Судя по тому, как потолок закопчен, долго здесь жили. Может, зимовали.

– Тяжкая жизнь, – заметил Николай. – Ослепнешь как крот через неделю.

– Живут. Зато без собак черта с два найдешь, – продолжая копаться в мешке, отозвался лейтенант. – Обитатели совсем недавно нору покинули. Может, нас услыхали.

Схрон взорвали зарядом тола, предварительно вытащив керосин, хотя вряд ли в этом сыром месте мог случиться пожар. Еще одну нору обнаружили у подножия склона. Оттуда вылез мужчина лет тридцати в вязаной свитке и шинели. Под нарами обнаружили старую, хорошо смазанную винтовку и обоймы к ней.

Особисты коротко допросили мужчину. Тот тряс головой, то ли был контужен, то ли притворялся. Что-то быстро говорил по-украински, глотая слова. Лейтенант, не церемонясь, отвесил ему затрещину.

– Хватит театр устраивать. Где остальные?

– Ушли.

И снова забормотал бессвязное, хотя глаза косили на лейтенанта изучающе и настороженно. Особисты подозвали Андрея Щербакова.

– Знакомая физиономия? Его среди нападавших не было?

– Я толком лиц не разглядел. Близко боялись приближаться. А подранил одного крепко, следы крови нашли.

– Эй, самостийник, куда раненого спрятали?

– Не маю. Какой раненый?

Получил еще затрещину.

– В камере не так запоешь. Все вспомнишь, – пообещали ему.

В глазах задержанного плескались ненависть и страх. Несомненно, он боялся. Но еще больше опасался сказать лишнее. Свои не только его, но и родню не пощадят. Развесят, как елочные игрушки на любом дереве – противоборство идет жестокое. Женщины и братья как заложники ответят за предательство «борца за свободу».

Вышли к небольшому хутору, где с такой же тщательностью проверили дома, подвалы, сараи. Жители, десятка два человек, на вопросы отвечали односложно, отмалчивались.

– Кто-нибудь знает этого человека? – спросил старший лейтенант из особого отдела.

– Не знаем, – покачали головой сразу несколько мужчин.

Женщины отмалчивались. Смотрели на советских бойцов и командиров настороженно, боялись, что заберут мужчин.

– Конечно, не знаете, – усмехнулся старший лейтенант. – Схрон в километре от хутора вырыт, а еду им с неба сбрасывали.

– Может, пан капитан, ваши солдаты проголодались или пить хотят?

Молодая женщина смотрела на старшего лейтенанта с такой же усмешкой. Была она красива, хорошо сложена и цену себе знала. Старший лейтенант резко ответил:

– Есть мы ничего не будем. А то поднимете шум до небес – грабят вас тут.

– Пан офицер неправ.

– Ладно, помолчи. Не тронем мы никого. А воды холодной принесите, день жаркий.

* * *

Спустя несколько дней начальник заставы поехал по делам в стрелковый батальон, который в случае чрезвычайной ситуации обеспечивал оборону на его участке. Увиденное подействовало на Журавлева удручающе.

В отличие от хорошо подготовленных, строго соблюдавших дисциплину пограничников, бойцы выглядели расхлябанно: мятая форма, кое-как закрученные обмотки, грязные ботинки.

Сержант, начальник поста, который пропускал повозку, вяло козырнул, а на вопрос, где находится командир батальона, пожал плечами.

– Товарищ комбат передо мной не отчитывается. Спросите у дежурного.

Где находится дежурный, Журавлев спрашивать не стал, а с минуту внимательно смотрел на сержанта. Тот поежился, встал ровнее и застегнул верхнюю пуговицу на воротнике. Толкнул помощника, щуплого, мелкого ростом красноармейца в гимнастерке до колен.

– Трогай, – скомандовал Журавлев ездовому.

Бойцы ковырялись в земле, рыли окопы, оборудовали землянки. Заспанный комбат Зимин вылез из блиндажа, поздоровался с начальником заставы за руку. Они были немного знакомы, встречались на совещаниях в отряде.

– Вчера в полку допоздна задержался, – объяснил капитан Зимин. – Вот и проспал маненько.

Комбат был мужик простой. С ним можно обсуждать вопросы взаимодействия, не кивая на высокое начальство. Но эта простота Журавлева сейчас раздражала. Батальон выдвинут к границе, считай на передовую линию, а выглядит, как цыганский табор.

– Чайку попьешь? – спросил комбат.

– Спасибо. Если попозже. Укрепления у тебя слабоватые.

– Сильные на старой границе остались. Там и доты имелись и блиндажи, а здесь все своими руками делаем. Спасибо Кондратьеву, специалистов иногда присылает.

Журавлев и его застава, хоть и принадлежали к другому ведомству, но знали, что по приказу наркома обороны еще с мая началось сосредоточение частей Красной Армии ближе к западной границе, как противовес скоплению немецких войск. По этому поводу начальник отряда Платонов в узком кругу язвительно заметил, что идет это сосредоточение ни шатко ни валко и, дай бог, если к осени завершится.

– Никто не спешит. Покой, тишина, с Германией пакт о ненападении. Чего беспокоиться?

Молодой энергичный начальник пограничного отряда, не терпевший медлительности, был прав. Из стрелковой дивизии, которая передислоцировалась в зону ответственности отряда, выдвинулись к границе лишь один полк и часть артиллерии. Штаб застрял в отдалении, непонятно где.

Теперь Журавлев увидел, как разворачивается батальон, и не удержался от вопроса комбату:

– Слушай, тебе артиллерия хоть придана?

– Обещают. Батарею полковых трехдюймовок. Мне и минометы положены, да и звание очередное полгода идет – не дойдет. Все в капитанах хожу.

– Получишь ты майора, – обнадежил его Журавлев. – Но мне интереснее, если бы ты артиллерию хоть какую-нибудь получил.

– Я тоже не против. Не дают пока.

– Так что у тебя имеется?

Григорий Пантелеевич Зимин, воевавший в Финляндии, перечислял, загибая отмороженные под городом Сортавала пальцы. На шее виднелся лиловый бугорчатый шрам от минометного осколка.

– Три стрелковые роты, саперный взвод, пулеметный взвод. Артиллерию обещают.

– А минометы?

Зимин невольно тронул пальцами шрам и сообщил, что минометов пока тоже нет и вряд ли предвидятся.

– Жаль. Говорят, эффективная штука.

– Их маршал Кулик не любит. Трубы самоварные и ничего больше. Но нам туго приходилось, когда финны начинали сверху мины сыпать. Их немцы в достатке снабдили. Зато у нас пушки восьмидюймовые имелись. Полк или два перед укреплениями угробим, подтягивают орудия на тракторах. Снаряды краном подавали. Постреляют часок, опять в атаку идем. А финны из минометов с запасных позиций пачками мины сыпят. Пулеметы из подземных бункеров жару добавляют. Эх, славно повоевали.

– Вижу, – показал на большую серебряную медаль «За отвагу» Журавлев.

– Всем по чину. Мне, как командиру взвода, медаль. Ротного убили, ему ничего, комбату с комиссаром Красную Звезду, полковому начальству – Красное Знамя.

– Быстро ты из взводных в комбаты прыгнул.

– Так мне и годков уже тридцать шесть. Я взводом долго командовал, а на Финской много должностей освободилось. Поставили на роту, а прошлой весной на батальон.

– Не тяжко?

Зимин понимающе засмеялся.

– У вас на заставах все по линейке, сапоги блестят, дорожки небось песочком посыпаны. А мы ведь махра, пехота. У меня половина личного состава либо желторотики, либо из запаса недавно призваны. Рады до смерти, что из полка вырвались, где их шагистикой да политзанятиями затюкали. А я уже стрельбы два раза провел. По пять патронов.

– Еще одну медаль тебе за это!

Комбат Зимин все больше нравился ему. Подпоясавшись командирским ремнем с кобурой, он надел фуражку и предложил Журавлеву.

– Пойдем, глянешь на мое хозяйство.

Рассмотрев получше батальонные позиции, Журавлев не мог не оценить стараний Зимина и его батальона. Траншеи по тогдашнему Уставу рыть не предписывалось. Но пулеметные гнезда, часть стрелковых ячеек и командные пункты были соединены ходами сообщения.

– Пушек пока нет, – рассуждал Григорий Пантелеевич. – Зато «максимов» целых восемь штук и «дегтяревых» полтора десятка. Глянь, как мои орлы гнезда оборудовали.

Орлы, старательно тянулись, украдкой подтягивая обмотки и застегивая на все пуговицы гимнастерки. Были здесь совсем молодые ребята, почти мальчишки, и люди старшего возраста, лет за тридцать. Сержанты держались уверенно, несмотря на сильно поношенное обмундирование и те же ботинки с обмотками.

Пулеметные гнезда для «максимов» были оборудованы на совесть. Угадывалась умелая рука саперов Кондратьева. Толстые березовые плашки служили подставкой для пулеметов и одновременно прикрывали оружие и расчеты в случае артиллерийского обстрела.

Имелись узкие щели для укрытия бойцов, запасные позиции. Комбат Григорий Зимин делал все что мог, но Журавлева не покидало гнетущее чувство какой-то бутафорности.

Конечно, командование полка, а может, и дивизии, непременно проверит систему обороны. Останутся довольны: земли перелопачено много, имеются командные пункты, пристреляны (теоретически) ориентиры.

Но без поддержки артиллерии все это рухнет. Толстые плахи не защитят «максимы» от попаданий даже снарядов среднего калибра. А что будет, когда на батальон обрушатся сотни мин? От них не спасут и глубокие щели. А вражеская авиация? Комбат все это понимал, но прыгнуть выше головы не мог.

Странная обстановка складывалась в приграничных военных округах. Войска выдвигались и укреплялись, но происходило все это с заметным формализмом. Развернули батальон, не торопятся давать артиллерию. Где находятся остальные силы полка и дивизии – неизвестно.

Зимин пригласил выпить и перекусить. Журавлев со скрипом согласился, ему еще предстояло ехать в отряд, решать кое-какие вопросы. Но и с комбатом, который будет тебя поддерживать в бою, тоже следовало познакомиться поближе.

Опрокинув полкружки водки, Григорий Зимин заговорил откровеннее. Он не сомневался, что военные действия в ближайшее время начнутся. Оба командира не собирались толочь воду в ступе и повторять то, о чем шли разговоры последние месяцы: нападет Германия или не рискнет. Гадать смысла нет – все и так понятно.

– Не продержишься ты здесь долго, – прямо заявил начальник заставы. – Не вижу я системы обороны. Торчит один твой батальон, а фланги голые.

– Говорят, еще один батальон на подходе.

– Тоже без артиллерии?

– Наверное. Макарыч, шумни своему начальству. Все же НКВД. Пусть хоть батарею пришлют фланги прикрыть.

– Шумну, – пообещал Журавлев.

– Тогда давай еще по одной опрокинем.

– Я не буду. Не хочу в отряде светиться выпившим.

– Ну как хочешь. А мое начальство носа не кажет. Я выпью.

Но делового разговора в пограничном отряде не получилось. Там все гудело, как в улье. Литерной почтой пришла газета «Правда» с сообщением ТАСС от 14 июня 1941 года. Комиссар отряда сунул одну из газет Журавлеву.

– Какая там артиллерия? Прочитай внимательно, изучи с личным составом. Твой политрук уже вызван, проведете разъяснительную работу.

Журавлев пробежал сообщение раз-другой. Странным был текст, опубликованный в главной газете СССР за неделю до войны.

Советское правительство убеждало всех, что слухи, распространяемые иностранной, особенно английской, печатью, о приближающейся войне между СССР и Германией не имеют никаких оснований. Советский Союз, так же как и Германия, строго соблюдает условия договора о ненападении.

Более того, наше правительство, по существу, расписывалось за Германию, заявляя, что слухи о готовящемся нападении на Советский Союз также не соответствуют действительности.

– Теперь понял? Понял? – переспрашивал Журавлева комиссар отряда.

– Что я понял? – оторвался от газеты Журавлев. – Немцы сосредоточили уйму войск на том берегу, а выходит, мне только кажется.

– Перекрестись, если кажется. Хороший ты командир, Иван Макарович, но политического чутья еще не нажил.

– Значит, войны не будет? – Журавлев посмотрел на комиссара в упор.

– Тебе уже ответили.

Продолжать разговор не имело смысла. Подполковник Платонов молчал, никак не реагируя на непонятное заявление ТАСС. Недовольно сопел, слушая Журавлева, который передал ему просьбу пехотного комбата. Черкнул несколько строк в перекидном календаре.

– Вообще-то, у них свое начальство. Не любят, когда мы вмешиваемся. Попробую звякну.

Журавлев ждал, что подполковник скажет свое мнение насчет заявления ТАСС, но не дождался. Осторожно напомнил:

– К нам дня четыре назад проверяющий из штаба приезжал. Он пограничную книгу просматривал. Не докладывал вам?

– Докладывал, ну и что?

– Я записи о состоянии оперативной обстановки каждый день заношу. Не слишком обстановка радует. В хуторах разговоры всякие идут, а германцы, уже не стесняясь, войска, как по шахматной доске, двигают. Вчера лично танки и грузовики километрах в трех от границы видел.

– Танки у нас тоже имеются. Целая дивизия неподалеку сосредоточена.

– Где эта дивизия – непонятно. А немецкие танки под носом.

– Ладно, Иван Макарович, езжай к себе. Занимайся своими обязанностями, – коротко приказал Платонов, прекращая разговор.

И Журавлев поехал.

За тринадцать лет службы он не достиг высоких званий и должностей. Был всего лишь начальником небольшой заставы в капитанском звании. Так сложилось.

Начинал, как и старшина Будько, в Средней Азии. Там прошел такую школу, которую не пройдешь ни в одной академии. Необъявленная война длилась до тридцать первого года.

В Туркестане не принимали Советскую власть и упорно дрались, отстаивая свою прежнюю жизнь. Даже полунищие крестьяне смотрели с нескрываемой враждебностью. За это время понял, что такое настоящий враг и как умело он умеет наносить удары. Получил ранение, гепатит, именные часы за храбрость и был переведен на Дальний Восток. Там было немногим слаще.

Среди сопок на границе с Маньчжурией пролетели еще несколько лет. Там другой, более опасный враг – Япония. В глухомани среди сопок шла необъявленная война, которая вылилась в бои у озера Хасан в августе тридцать восьмого года.

События на Халхин-Голе происходили, когда Журавлева перевели на другую окраину страны, в Западную Украину. Без малого два года уже пролетело. Судя по всему, не миновать столкновения с Германией. Надо бы отправить подальше жену. Хорошо, хоть сына и дочь забрали на лето родители. Поразмыслив, понял, что не разрешат отправить жену. Скажут, что подает дурной пример, паникует. От невеселых мыслей его оторвал голос ездового:

– Товарищ капитан, что в «Правде» пишут? Говорят, войны не будет.

– Говорят… замполит вам все растолкует.

Ездовой хотел что-то спросить еще, но, видя, что начальник заставы не склонен к разговорам, замолчал. Замполит, конечно, растолкует. Он для того и поставлен. Только не легче от этого. Попахивает, как перед грозой.

* * *

Следующая неделя пролетела незаметно. Служебные дела не давали слишком задумываться. Жена Журавлева, Вера, к мужу с вопросами не лезла. Хотя, бывая в райцентре, наслышалась разного.

Уехал хозяин лавки Натан, продав ее за половину цены. Очень спешил, но все же выкроил время, попрощался с начальником заставы.

– Спасибо за все, Иван Макарович. До свидания.

– И тебе спасибо. Хорошего помощника теряю.

– Я тебе уже не нужен. И так все ясно.

Уточнять сказанное он не стал.

Увольнения запретили, и Бася сама дважды приходила к Николаю. Глянув на вырытые окопы и укрепления, вздохнула.

– Опять воевать будете?

– Если немцы полезут. Вон их сколько скопилось на том берегу.

– Конечно, полезут, – проговорила девушка и смахнула слезу. – Пропадешь ты, Коля. Бежать отсюда надо. Что вы против германцев с их танками-самолетами сделаете?

– У нас армия посильнее. А насчет бежать, больше такие разговоры не заводи.

– Ну, конечно, ты же храбрый солдат. Одного мужика в тридцать девятом потеряла, тоже воевать рвался. Теперь ты…

Проводил до окраины леса. Постояли, повздыхали.

– Может, в воскресенье, двадцать второго, придешь? Мать обед приготовит, на озеро сходим.

– Конечно, сходим.

В его готовности прийти Бася уловила фальшивые нотки. Поняла, что вряд ли отпустят с заставы. Поцеловались на прощанье, и каждый пошел в свою сторону. Тягостно тянулись эти июньские дни.

Комбату Зимину наконец выделили батарею легких трехдюймовых «полковушек». Об этом он сразу известил Журавлева:

– С меня магарыч. Спасибо за содействие.

– Брось, мелочи все это. Соседи не подошли?

– Пока нет. Командир полка наведывался, обещал подтянуть дополнительные силы.

– Долго он собирается.

Зимин промолчал. Командир полка, из штабных выдвиженцев, по мнению комбата действовал слишком вяло. Все ждал приказов и разъяснений. К Зимину относился неплохо, даже похвалил за добросовестно подготовленную оборону. Лучше бы обругал! Неужели не видит, что один батальон без поддержки соседей, без долговременных огневых точек, сметут первым же ударом.

Для борьбы с бронетехникой подвезли новые противотанковые гранаты РПГ-40. Весили они кило двести граммов и сразу получили у бойцов прозвище «ворошиловские килограммы». Командир полка гранаты хвалил:

– Любой фашистский танк возьмут!

Зимин относился к этим штуковинам скептически. Капризные в обращении, тяжелые. Дальше чем на пятнадцать шагов не бросишь, а главное, пользоваться ими никто не умеет. По плакатам изучали.

– Тренировку бы надо провести, – предложил комбат. – Ящик потратим, зато будем знать, как и что.

– Брось, Григорий Пантелеевич, – воспринял это как шутку комполка. – И так все ясно в инструкции указано. Ни к чему лишний грохот поднимать, да и, не дай бог, ЧП случится.

Командир полка отбыл, а Зимин приказал отрыть для новых гранат отдельную щель. Рванут ненароком десять ящиков, траншеи обвалят.

В воскресенье, 22 июня, должны были состояться спортивные соревнования. Комиссар хотел было вызвать лучших спортсменов пограничных застав на трехдневные сборы, но его осадил начальник отряда Платонов:

– Какие, к черту, сборы! Пусть службу несут. Неспокойно на границе.

– Не накручивай, Алексей Викторович. Может, и соревнования прикажешь отменить?

– Может быть. Сейчас караулы усиленные нужны, а не соревноваться друг с другом, кто быстрее пробежит.

– Ну уж нет, – вскинулся комиссар. – И так разговоры всякие идут. А соревнования и другие мероприятия должны подтвердить стабильность обстановки.

В субботу, как обычно, на заставах устраивали банно-прачечный день. Звонил Артем Ясковец, начальник пятой заставы. Сообщил, что задержали перебежчика, польского солдата. Передавать по телефону все детали разговора с перебежчиком старший лейтенант не рискнул.

– Приезжай на часок в воскресенье, – пригласил он Журавлева. Не удержавшись добавил: – Плохие новости.

– Я хороших и не жду, – отозвался капитан. – Подъеду, встретимся.

Жена Вера запланировала кое-какие покупки в райцентре.

– Ты со мной не поедешь?

– Нет. Но ребята на соревнования собираются, тебя проводят.

– Когда это будет? Мне бы с утра пораньше надо на базар успеть.

Командир саперного взвода Кондратьев тоже решал свои проблемы. Его подразделение оставалось, по существу, безоружным. На тридцать бойцов насчитывалось всего четыре винтовки, которые выдавали караульным. В ответ на просьбы вооружить саперов Кондратьева осаживали:

– Вы что, воевать там собрались? Работы полно, а тебе винтовки понадобились.

– А если провокация со стороны немцев?

– Ты не о провокациях думай, а как лучше укрепления построить.

– Строим, но без оружия нельзя. Мы все же воинское подразделение.

В пятницу настрой начальства изменился. Кондратьеву позвонили и приказали получить оружие. Журавлев выделил ему повозку, и в субботу лейтенант привез винтовки и патроны. Планировал раздать их в воскресенье.

Много чего планировали люди на воскресенье, двадцать второго июня сорок первого года.

Глава 3

Двадцать второго июня

Один из самых черных дней в истории России. Как поется в знаменитой песне неизвестного автора:

Двадцать второго июня,

Ровно в четыре часа,

Киев бомбили, нам объявили,

Что началася война…

Первые выстрелы на участке шестой заставы раздались, когда едва забрезжил рассвет. Николай Мальцев и Петр Чернышов находились на посту возле речки Сан. Две надувные лодки выплыли из зарослей левого берега, в каждой сидели по несколько человек. Кто они, разглядеть было невозможно. Лишь когда первая лодка достигла середины речки, оба пограничника увидели, что это немецкие солдаты.

Выделялись массивные каски, виднелись стволы оружия. Кажется, в лодке были пятеро, двое бесшумно и умело гребли. Возможно, Мальцев не рискнул бы открыть огонь. Слишком усердно призывали не поддаваться на провокации, особенно в последнюю неделю после сообщения ТАСС.

Но, кроме лодок, в небе тройками проносились самолеты с той стороны, и где-то справа хлопнула раз и другой винтовка, отстучала автоматная очередь. На левом берегу мелькали расплывчатые тени, а ближняя лодка уже приближалась. Надо было принимать решение.

– На самолетах кресты, – шепнул Чернышов. – Вот чертовщина…

– Открываем огонь.

Нажимая на спуск, Николай ощутил легкий холодок, что сейчас все оборвется, уйдет прежняя жизнь, и, кажется, началась война. Короткая очередь взбила фонтанчики воды у носа лодки, и эти удары пуль о воду звучали едва не громче, чем сами выстрелы. Сержант вначале почти неосознанно занизил прицел, но уже через секунду ударил более длинной очередью в чужие силуэты.

В лодке сверкнули вспышки. Над головой с тугим быстрым свистом пронеслась светящаяся трасса. Следом еще. Мальцев выпустил три очереди подряд. В лодке кто-то вскрикнул, один из солдат перевалился через борт.

По воде шлепали веслом, торопясь преодолеть последние метры. Другое весло плыло по течению. Поперек борта лежал немец, каска слетела с головы, светлым пятном выделялись белокурые волосы.

Впереди будет долгая война, путь между жизнью и смертью, потеря близких людей, но сержанту Мальцеву навсегда врезались в память до мелочей эти минуты первого боя. Как он ломал себя, стреляя во врага, который еще вчера считался союзником. Когда лодка все же ткнулась в берег, она была пробита в нескольких местах, съежилась и с шипением выпускала воздух.

Из нее выбрались двое и сразу залегли у кромки кустов. В лодке кто-то шевелился, стонал, она осела под тяжестью трех тел, убитых и раненых. Двое под берегом стреляли, не высовываясь под огонь.

Мальцев не выпускал из виду вторую лодку, которая торопилась уйти по течению подальше от выстрелов русских пограничников. Следовало спешить к ней, но и бежать под пулями двоих высадившихся немцев было слишком рискованно.

Петро Чернышов, опустошив обойму, забивал в казенник следующую. У обоих имелось по одной гранате Ф-1, которыми можно было добить оставшихся солдат из первой лодки. Но не так просто дается переход от мира к войне. Доставая тяжелую ребристую «лимонку», Николай все еще медлил, прежде чем выдернуть кольцо.

Мальцев дал команду сменить позицию. Оба отползали метра на три. Из-под берега продолжал сыпать очереди чужой автомат, хлопала винтовка. С противоположного берега ударил пулемет, нащупывая трассами русских пограничников.

Слегка приподнявшись, Николай швырнул гранату и сразу прижался к земле. «Лимонка» взорвалась в воде. Сам взрыв прозвучал коротко и приглушенно. Зато с шумом выплеснулся фонтан воды, звонко хлопнув о вздернутый нос лодки, где скопился воздух.

Закричал автоматчик. Полез на берег, прикрыв лицо ладонью и вытянув вперед вторую руку. Возможно, он обернулся на всплеск упавшей лимонки, и осколки угодили ему в лицо.

Пулемет на левом берегу молотил непрерывно. Петро выстрелил в автоматчика, но промахнулся. Мальцев тянул товарища прочь с этого места, которое простегивалось вдоль и поперек. Брызнула, словно скошенная, густая, влажная от росы трава, ивовый куст смахнуло, разлетелись в стороны верхушки.

Николай спешил ко второй лодке, Чернышов бежал рядом. Оба на несколько секунд увидели результаты взрыва. Шестисотграммовая Ф-1 с сильным зарядом взрывчатки изрешетила осколками и чугунным крошевом лодку, сбросила в воду тело светловолосого солдата.

Раненый автоматчик продолжал брести, закрыв ладонью лицо и шаря перед собой другой рукой. Уцелевший немец под берегом стрелял не целясь. Вторая лодка ткнулась в прибрежный откос, из нее выскакивали люди в касках, устанавливали пулемет на сошках.

Начинать с ними бой было бы безрассудно. Против пяти человек с пулеметом они ничего не сделают. Пулемет дал одну и другую очередь, прикрывая солдат, подковой залегших на берегу. От левого берега отделились еще две лодки, переправу уже не остановить.

Над заставой, шипя, взвились три красные ракеты, через короткий промежуток еще одна – сигнал сбора всех постов.

– Николай, на заставе тревога, – показывал рукой Чернышов.

– Подожди… сейчас.

Мальцев забрал у напарника гранату, бросил ее из-за дерева и, дождавшись взрыва, шепнул Петру:

– Уходим.

Вслед трещали очереди и одиночные выстрелы. Мальцев и Чернышов, как было предписано, бежали к заставе. Черныш, не в силах сдержать возбуждение, бормотал:

– Крепко мы их уделали. Наверное, всю команду той лодки положили.

Николай то ли не расслышал его, то ли думал о своем.

– Война… Вот ведь черт, напали сволочи…

На восток проносились новые звенья чужих самолетов. Вдалеке глухо отдавались взрывы. К берегу причаливали резиновые и деревянные лодки, с них быстро высаживались и бежали вперед отделения немецких солдат.

Из разорванной лодки вынесли два трупа и раненого. Санитары бинтовали лицо автоматчику, получившему несколько осколков. Он пытался подняться, отталкивал санитаров, искал свое оружие.

– Успокойся, – слегка похлопал его по плечу унтер-офицер. – Для тебя война закончилась.

– Почему так темно? – испуганно воскликнул он.

Солдату никто не ответил.

* * *

Если Мальцев с напарником сумели провести свой первый бой быстро и довольно успешно, то другому посту на сухопутной части границы повезло меньше.

Сержант на вышке, заметив чужие самолеты, сразу соединился с заставой и доложил дежурному.

– Видим, – коротко ответили ему. – Продолжать наблюдение.

Сержант взвел недавно полученный автомат ППШ, окликнул второго часового, находившегося неподалеку от вышки:

– Костя, будь наготове.

– Так точно, товарищ сержант.

Костя Орехов пришел на заставу в конце зимы. До этого полгода находился в учебном полку. В службу втянулся, участвовал в задержании нескольких нарушителей и действовал уверенно.

Винтовка заряжена, поставлена на предохранитель. В подсумках на поясе имелось одиннадцать запасных обойм и граната в брезентовом чехле. Сержант на вышке пришел из учебки вместе с Ореховым и опыта имел не больше. Получил сержантские угольники за успешную учебу и хорошо сданные зачеты.

Костя Орехов, несмотря на семь классов образования, путался в формулировке уставов, которые надо было старательно зубрить, да и политподготовка хромала. Особенно терялся он, когда приходилось перечислять должности и звания высших лиц государства. Однако в вопросах службы быстро показал себя смышленым и уверенно действующим бойцом, а по стрелковой подготовке занимал место в первой пятерке.

Когда Орехов увидел в утреннем тумане медленно передвигающиеся силуэты, он снял винтовку с предохранителя и отступил за ствол толстого тополя. До них было шагов сто пятьдесят. Силуэты приостановились, впереди было расчищенное от деревьев и кустарника открытое место.

Кажется, чужих солдат трое, все они пересекли границу и контрольно-следовую полосу. Остановились лишь на несколько секунд, затем не спеша зашагали дальше. У них было оружие, Костя разглядел каски, солдатские ремни, противогазные коробки на боку.

Это были не просто нарушители, а солдаты, спокойно идущие сквозь пограничную зону. Орехов беспокойно зашевелился, хотел окликнуть сержанта на вышке, но не стал. Тот не хуже его видит нарушителей.

– Стоять, – скомандовал сержант. – Вы нарушили государственную границу Советского Союза.

Костя услышал, как он торопливо докладывает на заставу о появлении вооруженных немецких солдат. У реки послышалась автоматная очередь, по звуку наш ППД. Затем очереди и выстрелы слились в сплошную пальбу. Трое продолжали свой путь. Один из них, шагавший впереди, поднял руку, возможно желая что-то объяснить.

Сержант снова приказал остановиться и щелкнул затвором. Костя держал на мушке немца, поднявшего руку. Дальше все происходило быстро и неожиданно.

Из-за спины старшего группы выдвинулся человек и вскинул автомат. Стрелял он частыми короткими очередями, к нему присоединился еще один автоматчик. Пули прошили ограду вышки, сержант отшатнулся и упал на дощатый пол.

У него была пробита грудь, не действовала рука. Дисциплинированный, но нерешительный сержант из последних сил поднял трубку полевого теле фона:

– Провокация… обстреляна вышка номер два, я ранен… слышите меня?

Сознание мутилось, сержант чувствовал, как из ран вытекает кровь, но даже сейчас он не рискнул произнести слово «нападение» и отгонял мысли, что это война. Он продолжал докладывать, что нападавших трое, а самолеты, кажется, с крестами.

На самом деле трубка выпала из рук. Сержант лежал на досках в луже расплывающейся крови и не видел, как, пытаясь ему помочь, стрелял в нападавших напарник.

Орехов сумел ранить автоматчика, двое других залегли и били короткими очередями. Пули свистели совсем рядом. Несколько штук ударили о ствол тополя, сверкнули вспышки мелких разрывов. Крошечные осколки хлестнули по щеке и левой руке, которой он сжимал ложе винтовки.

Бьют разрывными! Костя отполз в сторону, сменил обойму. Оставаться здесь было слишком опасно, но и бросить раненого товарища он не мог. Девятнадцатилетний парень еще не знал, что уже действуют жестокие законы войны, которые рушат прежние понятия. Пуля сорвала с головы фуражку, он уткнулся лицом в траву и выстрелил наугад.

Старший из немецкой разведгруппы знал, что на вышке находится телефон. Там ворочался недобитый пограничник, возможно пытался связаться с заставой. Несколько очередей пробили наискось доски и умирающего сержанта. Затем огонь обрушился на Костю Орехова, и он стал отползать, понимая, что больше ничего сделать не сможет.

* * *

Связь с отрядом прервалась в очередной раз часа в два ночи. Журавлев после недолгого колебания приказал поднять заставу по тревоге. На другой стороне границы слышался гул моторов, угадывалось перемещение немецких частей. Затем стали поступать звонки с постов. Над заставой прошли самолеты, затем сразу в двух-трех местах завязалась перестрелка.

– Неужели война?

Когда раздались взрывы первых авиабомб, Журавлев в этом уже не сомневался. События разворачивались быстро. С вышки номер два пришел непонятный звонок о какой-то провокации. Дежурный слышал в телефонной трубке звук автоматных очередей.

С вышки на территории заставы докладывали, что видят вспышки выстрелов. Журавлев вместе с политруком Зелинским обходил траншеи, где согласно боевому расписанию пограничники быстро заняли свои места. Старшина Будько с помощником носили ящики с патронами и гранатами.

Прибежал командир саперного взвода Кондратьев и, козырнув, доложил, что его люди построены. В наличии тридцать один человек, вооружение двадцать четыре винтовки и тысяча пятьсот патронов.

– Занимай левый фланг.

– Иван Макарович, подбрось патронов и дай еще несколько винтовок.

– Веди людей, а оружие и патроны принесет старшина.

В этот момент вошел Николай Мальцев и торопливо доложил о боевом столкновении с немцами. Снова позвонил дежурный, а из траншеи застучал станковый пулемет.

Атака началась с ходу, сразу с трех сторон. Под прикрытием нескольких пулеметов короткими перебежками приближались десятки немецких солдат, многие вели огонь на ходу.

– Что они делают? – то ли спросил, то ли удивился Зелинский.

– Выполняют приказ, – отозвался Журавлев, вглядываясь в бинокль.

Для него, как и для многих на заставе, мгновенный переход от мира к войне был не только неожиданным, но и оглушительным по своей внезапности. Но люди действовали быстро, и приказы Журавлева исполнялись мгновенно.

Капитан сгоряча дал команду открыть огонь из всех семи пулеметов. Но буквально через несколько минут отменил приказ, оставив один «максим» и два ручных «дегтярева» в резерве.

Немцы были уже хорошо видны в лучах восходящего за спиной солнца. Серо-голубые мундиры, солдаты туго затянуты в портупеи, на головах у всех каски, вооружены винтовками и автоматами.

Наступали они грамотно. Это была не та атака, которую начальнику заставы пришлось видеть на совместных учениях с войсками округа. Тогда красноармейцы бежали волнами без остановки, с примкнутыми штыками и криками «ура».

Вели огонь холостыми зарядами полевые пушки и станковые пулеметы. Условный противник тоже отвечал густым треском холостых патронов, но разве остановишь молодецкий напор красноармейских цепей, сверкавших начищенными штыками!

Здесь подобная лихая атака была бы обречена. Пять пулеметов, плотный огонь автоматов и винтовок положили бы наступающие цели. Журавлев видел, что его бойцы подготовлены, ведут прицельную частую стрельбу, и противник так просто их не возьмет.

Впрочем, какой к черту противник! Надо забыть это слово. Есть враг, и воевать, судя по всему, он умеет. Немецкие солдаты появлялись и тут же исчезали, находя любые укрытия. Хотя кустарник и даже высокая трава на подступах к заставе были выкошены.

Метрах в трехстах продвижение немцев замедлилось. Зато усилили огонь пулеметы. В основном это были скорострельные МГ-34, знакомые Журавлеву по учебным плакатам на курсах переподготовки. Преподаватели, следуя обычной советской методике, отзывались насчет МГ-34 свысока. Перечисляли кучу недостатков, хвалили наши «максимы» и «дегтяревы».

Сейчас Журавлев наяву слышал рычащий звук этих мощных пулеметов, посылающих тринадцать пуль в секунду. Сменные стволы и металлические ленты позволяли вести непрерывный огонь.

Новый деревянный забор, гордость старшины Будько, перекосило от множества попаданий, в нескольких местах выбило доски. Звенели и разлетались окна в здании заставы. Крошился кирпич-сырец, часть пуль пробивали стены, кое-где вспыхивало пламя от зажигательных пуль. Пока его быстро гасили, но появились первые потери.

Пара немецких пулеметов работали на эффект, дырявя длинными очередями забор, сараи, кроша кирпичные стены заставы. Два-три других не жгли с такой быстротой патроны, а пристреливались к русским «максимам» и «дегтяревым». Началась дуэль с целью погасить русские пулеметные точки.

Какие потери несли расчеты немецких МГ-34, было неясно, зато уже через несколько минут Журавлеву доложили, что убит второй номер одного из «максимов».

– Заменить, – коротко приказал начальник заставы.

Он подошел к пулеметному гнезду. Первый номер продолжал стрелять. За минуту в щит с лязгом врезались несколько пуль. Удары встряхивали тяжелый пулемет, дымился от попаданий бруствер. Пуля пробила и подбросила пустую коробку из-под ленты.

Журавлев наклонился над убитым. Боец был из последнего пополнения, совсем молодой. Смерть исказила черты лица, оно неестественно пожелтело, глаза динамическим ударом выбило из орбит, волосы слиплись от крови. Это был первый убитый на войне его подчиненный. Впрочем, на дальних постах тоже имелись погибшие.

Капитан накрыл лицо парня фуражкой. Сержант Миша Колчин уже подводил к пулемету нового помощника. Оба несли коробки с лентами и цинковый ящик патронов. Пулеметчик обернулся к начальнику заставы, вытер пот с лица.

– Веду огонь по немецким пулеметам, – доложил он. – Патроны быстро расходуются.

Пули снова хлестнули по брустверу, все невольно присели. Давать какие-то указания не имело смысла, и Журавлев лишь кивнул головой.

– Не высовывайся. Ты мне живой нужен.

Через минуту прибежал боец с другого конца оборонительной полосы и доложил, что немецкими пулями продырявлен кожух «максима». Вместе с командиром пулеметного отделения Колчиным торопливо зашагали на правый фланг.

Люди на секунду отрывались от оружия и провожали взглядами Журавлева. Затем снова начинали вести огонь. Возле «максима» уже находился старшина Будько. Журавлев осмотрел издырявленный кожух, видимо сюда попали разрывные пули.

– Попробую заменить кожух, – сказал Будько. – У меня есть запасной.

– Давай. Колчин, пусть открывает огонь резервный «максим». Как твой «дегтярев-станковый»?

– Вроде ничего. Помощник из него стреляет.

На минуту заглянул в дзот. Бревенчатое, засыпанное слоем земли сооружение держало пули. Одна из амбразур была закрыта металлической заслонкой. Из второй вел огонь ДС-39.

Хоть и замаскированный, дзот выдавался горбом на фоне траншеи и забора. Он притягивал к себе пули. Толстые доски по краям амбразуры были излохмачены прямыми попаданиями. Если пулеметчики в траншее могли менять позиции, то здесь Колчин и его помощник чудом уклонялись от пуль.

На глазах Журавлева расщепило бревно над амбразурой, посыпалась земля. Пули прошли насквозь и звучно вонзились в дерево над головой. Начальник заставы и оба пулеметчика пригнулись. Дзот уже не казался капитану таким надежным укрытием.

– Перетаскивайте «дегтярева» к другой амбразуре, – сказал Журавлев.

– Есть, – отозвался сержант.

Но едва открыли заслонку второй амбразуры, как туда влетели сразу несколько пуль.

У Журавлева не было возможности даже для короткой передышки, чтобы сбегать узнать, все ли в порядке с женой. Приходилось решать множество вопросов, хотя сержанты действовали вполне самостоятельно. В течение получаса погибли еще двое пограничников, человек пять раненых перенесли в полуподвал, где с ними занимались санитар Данила Фомиченко и жена Журавлева Вера.

Легкораненые оставались на своих местах, бинтуя друг друга. Здесь лежали и сидели тяжелые, получившие пули в лицо, грудь, с перебитыми руками. Фомиченко умело останавливал кровь, накладывал шины, делал перевязки, но помочь тяжелораненым был не в силах. Растерянно обратился к начальнику заставы:

– Надо срочно вывозить людей. Двое без сознания, у этого легкое пробито. Им врач срочно нужен.

Стрельба шла уже на флангах. Журавлев вызвал Андрея Щербакова.

– Бери ездового, грузите раненых и дуйте в отряд. Хватит одной повозки? Вторую в запас бы надо оставить.

– Хватит, товарищ капитан, – кивнул Фомиченко. – Один безнадежный, его трогать не надо.

Безнадежным был младший сержант, раненный двумя пулями в голову. Он не приходил в сознание, лишь иногда пробегала дрожь по рукам с синеющими ногтями.

– Вера, ты тоже поедешь. Здесь тебе делать нечего.

Жена молча кивнула. Они прожили вместе одиннадцать лет. Прожили неплохо, и Вера не могла представить, что мужа могут убить. Она хотела остаться рядом с ним. Казалось, что на ее глазах с Иваном ничего не случится. Но спорить было бесполезно. Они торопливо попрощались, и через десяток минут Вера вместе с Андреем Щербаковым торопливо шагала вслед за повозкой.

В кармане сержанта лежала записка, адресованная командиру отряда. Журавлев лаконично сообщал: «Застава ведет бой. Связь прервана, ждем помощи от стрелкового полка прикрытия».

В конце записки капитан хотел дописать фразу: «Свой долг выполним». Ее подсказал Илья Зелинский. Журавлев ответил:

– Здесь не партсобрание. Пошли, кажется, опять началось.

* * *

Впрочем, бой не прекращался. Николай Мальцев расстрелял оба диска к своему ППД и торопливо заряжал их, захватывая горстями патроны из раскрытой коробки. Под ногами хрустели гильзы, которыми было засыпано дно траншеи. Виднелось впитавшееся в землю большое пятно крови.

В отделении Мальцева один человек уже выбыл с тяжелым ранением. Пять минут назад был убит другой. Парень присел, чтобы сменить обойму. Когда вставал, немцы словно поджидали его. По брустверу хлестнула очередь, пуля попала в лицо и вышла из затылка.

Тело отнесли в дальний угол траншеи, а винтовку погибшего и подсумки с обоймами Николай оставил себе. Неподалеку стрелял из снайперской винтовки Василь Грицевич. Белорус действовал на редкость хладнокровно и вел неторопливый огонь, словно выполняя обычную работу.

С час назад, когда все начиналось и не до конца были ясны масштабы нападения, Грицевич растерянно предположил:

– Может, пограничный конфликт? Случалось ведь такое…

Но в небе сплошным потоком шли немецкие бомбардировщики. Отбомбившись, одни возвращались, их сменяли новые эскадрильи, тяжело завывая перегруженными моторами. Взрывы отдавались толчками за многие километры. Сомнений уже не оставалось – это война.

У Василия Грицевича семья жила в поселке под Ковелем, сто километров от границы. Значит, они тоже не останутся в стороне.

– Чего им надо? – бормотал снайпер, выцеливая что-то впереди.

Выстрелив, сразу пригнулся. В ответ пронеслась пулеметная трасса. Полетели комья земли с бруствера, затрещал от новых попаданий сплошь издырявленный забор. Петя Чернышов невольно лязгнул зубами, хотел что-то сказать, но сумел лишь глотнуть воздух.

Он стоял в двух шагах от погибшего товарища, тот угодил под пулеметную очередь. Черныш успел пригнуться, пуля пробила верх зеленой фуражки, шевельнув волосы жутким холодом. Теперь он каждый раз преодолевал страх, высовываясь для очередного выстрела.

– Страшно, Петя? – спросил Грицевич.

– Нет. А чего бояться? От судьбы не уйдешь.

– Врешь, Петька. Страх, он всегда в башке сидит. Ломаешь его, а он снова приходит.

– Глянь, что делают, сволочи, – пристраивая автомат, крикнул Мальцев.

Группа из полутора десятков немецких солдат под прикрытием пулеметного огня заходила с левого фланга там, где оборону держали строители-саперы. Это было штурмовое отделение, одно из нескольких, которые нащупывали слабые места в обороне.

Они двигались быстрыми короткими перебежками, большинство были вооружены автоматами. Вели огонь на ходу. Когда ложились, тоже стреляли, поддерживая бегущих камрадов. Следом за этой группой приближалась другая. Чувствовалось, что солдаты хорошо обучены. Они возникали на мушках оружия на считаные секунды, затем снова исчезали. Целиться в них было трудно, пули летели мимо. Журавлев приказал Мальцеву, Грицевичу и Чернышову:

– Бегом к саперам. Гляньте, почему молчит пулемет. Миша, выбивай унтеров. У них серебряная окантовка на воротнике.

Ручной пулемет Дегтярева молчал, потому что был убит первый номер и опустели диски. Второй номер перезаряжал их, но дело продвигалось медленно. У парня сыпались между пальцев патроны, он невольно глядел на убитого пулей в лицо сержанта. Удар разрывной пули вышиб из орбит глаза, торчавшие, как мутные виноградины.

– Черныш, помоги зарядить диски, – толкнул в плечо помощника Мальцев.

Накрыл лицо пулеметчика брезентовой сумкой и побежал дальше. Саперы держались молодцами, но стреляли плохо. Не пройдя такой подготовки, как пограничники, они почти не целились, кое у кого застревали от спешки патроны в казеннике. Кроме того, под ногами лежали несколько погибших, вид которых невольно действовал на остальных.

Лейтенант Кондратьев стрелял из винтовки, умостив локти на бруствер. Он имел небольшой опыт, воевал месяца три на Дальнем Востоке и, кажется, один из всего взвода целился как следует. Но один он ничего сделать не мог.

– Федор Прокофьевич, – встряхнул его за плечо Мальцев. – Заставьте своих стрелять в цель, а не в небо. Поднимите их, слышите!

Вдвоем с лейтенантом заставили саперов встать, а не выныривать для слепого выстрела. Грицевич свалил слишком активного унтер-офицера. Заработал «дегтярев». Но остановить продвижение штурмового взвода было трудно. У немцев тоже играли нервы. Они несли потери и торопились сблизиться с русскими, чтобы расстрелять их в упор из автоматов и забросать гранатами.

Теперь обе стороны разделяло расстояние шагов в восемьдесят. На этом участке близился перелом. Или немцы сделают последний бросок и ворвутся в траншеи, или саперы возьмут себя в руки и начнут попадать в цель. Пока чаще поражали цель германские солдаты благодаря высокой плотности огня.

Николай Мальцев стрелял из ППД. По крайней мере, одного немца свалил. Но рядом вскрикнул высокий крепкий сапер и, зажимая ладонями глаз, побежал вдоль траншеи.

– Убили… насмерть убили.

Крики смертельно раненного заполнили траншею. Бойца бросало из стороны в сторону. Теряя силы, он стал сползать по стенке, не переставая стонать. Это действовало на саперов сильнее, чем вражеский огонь.

Некоторые снова опустились на дно траншеи. Кто-то растерялся и, глядя на умиравшего товарища, слишком высоко поднял голову. Пуля ударила его в висок, убив наповал. Стрельба ослабла. У Николая осталась половина диска, он вел огонь короткими очередями. По-прежнему размеренно хлопала снайперская винтовка Василия Грицевича, но остальные трехлинейки либо молчали, либо посылали пули куда попало.

Николай вложил очередь в ноги вырвавшемуся вперед фельдфебелю с серебристыми погонами. Тот упал лицом вниз, пополз в низину. Ему попытался помочь кто-то из подчиненных, но угодил под пулю Грицевича.

Петро Чернышов заряжал диски к «дегтяреву». Пулеметчик, вскрикнув, схватился за щеку. Пуля прошла вскользь, насквозь пробила ухо. Черныш перехватил пулемет и повел огонь быстрыми очередями. Кондратьев раздавал гранаты наиболее опытным саперам.

Человек двадцать немецких солдат, встав в рост, бежали к траншее. Николай отчетливо разглядел не только лица, но и все детали экипировки. Распластанный орел над правым карманом, портупеи через оба плеча, саперные лопатки, подсумки на поясах.

Они бежали молча, губы были плотно сжаты, некоторые вели огонь на ходу, другие берегли патроны для ближнего боя. Автомат Мальцева замолк, дымился кожух, пахло горелым маслом.

Понимая, что винтовка сейчас не поможет, он снял с пояса и, выдернув кольца, бросил две «лимонки». Они взорвались с недолетом, но заставили немцев пригнуться и замедлить бег. Сержант вытащил из ящика увесистую РГД, взвел запал поворотом рукоятки и, встряхнув, бросил следом. Рядом тоже кидали гранаты.

Из окопа выскочил долговязый лейтенант Кондратьев, держа винтовку как дубину – штык примкнуть не успел, а обойма была расстреляна. Вслед за ним бежали его саперы. Двое-трое упали, срезанные автоматными очередями, остальные уже сблизились с врагом.

Петр Чернышов, не имея возможности вести огонь – мешали дружно наступавшие саперы, – подхватил трехлинейку и тоже вымахнул наверх. Следом – пришедший в себя пулеметчик с разорванной щекой. Штыки их винтовок были примкнуты.

Рукопашная схватка была короткой и страшной в своей ожесточенности. Кондратьев с такой силой обрушил приклад на голову унтер-офицера, что приклад разлетелся на куски. Каска не спасла завоевателя. Оглушенный, он на несколько секунд застыл на месте. Лейтенант ударил его металлическим казенником сбоку, сломав лицевые кости. Отбросил согнутую винтовку и, вытянув длинные граблястые руки, схватил бегущего следом солдата за горло.

– В гробину мать… убью сволочь!

Лицо высоченного русского лейтенанта было забрызгано кровью, рот перекошен. Он упал вместе с немцем, оказавшимся довольно крепким, оба покатились по траве. Сапер, спешивший за своим командиром, был убит выстрелом в грудь. Другой боец из взвода Кондратьева не слишком умело попытался достать вражеского солдата штыком. Тот легко, как на учении, отбил удар примкнутым ножевым штыком и пропорол саперу бок.

– Шайзе! Свиньи!

Дерущимся насмерть людям было мало убить друг друга. Они орали, выкрикивали ругательства каждый на своем языке. Немец, а точнее австриец, выбрал следующую цель (добивать раненого русского не было времени), но боковым зрением поймал мгновенный и жуткий блеск отточенного лезвия, нацеленного ему в живот.

Он понял, что ничего не успеет сделать, лишь ахнул, делая попытку довернуть свою винтовку навстречу смертельному жалу. Красноармеец Петр Чернышов за полгода учебы старательно постигал хитрости штыкового боя. Оружием владел, как и большинство пограничников, умело.

Четырехгранное лезвие с шипением вошло в тело австрийца повыше пряжки ремня с вещей надписью «С нами Бог». В тот момент Бог явно отвернулся от спортивно сложенного парня из австрийского города Линц. Чернышов так же легко выдернул штык и побежал дальше.

Второй номер ручного пулемета получил очередь в упор, выронил винтовку и упал лицом вниз. Автоматчик успел срезать двоих саперов и направил ствол на Чернышова. Сержант Мальцев ударил его штыком, но тот отшатнулся, лезвие пробило руку. Пальцы другой руки надавили на спуск. Последние три пули из магазина унеслись светлячками в сторону леса.

Николай примеривался для нового удара. На него с криком летел широкоплечий солдат с винтовкой. Оба сцепились штыками, не отрывая взгляда друг от друга.

– Шайзе!

– Гадина…

С земли, наконец, поднялся Кондратьев. Своими мощными пальцами он раздавил горло немцу, но тот надорвал ему ухо, сплющил нос. Лейтенант, вывалянный в земле, с окровавленным лицом, схватил сзади солдата, с которым дрался Мальцев.

– Пришибу б…!

Взводного ударили прикладом по голове, но Мальцев, получив секунду передышки, перехватил винтовку и сумел вогнать штык под ключицу врагу. Выдернуть застрявшее в кости лезвие Николай не смог. Выпустил из рук трехлинейку и подобрал чужую винтовку с широким ножевым штыком.

Саперы вместе с пограничниками гнали прочь остатки штурмового взвода. Мальцев побежал следом. Но в помощь поредевшему штурмовому взводу спешил другой. Неизвестно, как бы дальше сложился исход боя на левом фланге, если бы на помощь не пришли посланные Журавлевым трое пулеметчиков во главе с Михаилом Колчиным. С ходу воткнули в землю станок-треногу, защелкнули в креплениях массивное тело ДС-39 и сразу открыли огонь.

Станковый «дегтярев» работал без задержек – не зря новый пулемет чистили и смазывали каждый день. Настильный огонь положил остатки штурмового взвода, заставил залечь и отползти второй взвод.

Израненные, тяжело дышавшие бойцы спрыгивали в траншею, тащили тела погибших или потерявших сознание – в горячке не разберешь. На «дегтяреве» сосредоточили огонь сразу два МГ-34, срезали наповал пулеметчика, ранили помощника.

Колчин с уцелевшими бойцами стащили ДС в траншею, успели подхватить коробки с лентами. Прибежал политрук Зелинский. Размахивая пистолетом, громко командовал:

– Всем в траншею! Готовиться к отражению новой атаки.

Вряд ли люди, только что закончившие рукопашный бой, его понимали. Возбуждение смертельной схватки не отпускало их. Все прерывисто, тяжело дышали, трясущимися руками сворачивали самокрутки, кто-то жадно пил воду.

Саперу с распоротым боком перетянули рану нательной рубашкой и вели по траншее к заставе. Николай Мальцев прикладывал к ссадине на лице мокрую тряпку и не мог вспомнить, где получил удар. То ли когда упал на землю, то ли его достал прикладом немец.

Петр Чернышов обжигал губы окурком и бестолково перебирал пулеметные диски. В ушах стоял звон, он с трудом приходил в себя.

– Почему никто не следит за обстановкой! – продолжал кричать политрук. – Немцы под боком.

– Не орите, – трогая надорванное ухо, кривился от боли лейтенант Кондратьев. – И так в башке все переворачивается.

Зелинский затих, огляделся и поймал взгляд бойца, привалившегося спиной к стенке траншеи. Тот смотрел на политрука широко открытыми безмятежными глазами.

– Подбери винтовку, товарищ, – уже тихо посоветовал Зелинский и осекся.

– Мертвый он, – отозвался Николай. – Сейчас передохнем и отнесем его.

* * *

На остальных участках немцев близко не подпустили. Понеся потери, они залегли и оказались в трехстах метрах. Но Журавлев видел, как обтекая заставу, на восток проследовала колонна, не менее двухсот человек. Они могли бы ударить с тыла, но быстрым шагом миновали пограничников. Видимо, у этой роты была своя задача.

На всякий случай капитан выставил на восточной части периметра отделение для защиты заставы с тыла. Заглянул в дзот, откуда пришлось срочно забрать станковый пулемет для обороны левого фланга. Теперь здесь находился сержант с ручным пулеметом и его помощник.

– Патронов хватает? – спросил Журавлев.

– Шесть дисков и целый ящик, – ответил сержант. – Вы только в амбразуру не выглядывайте. Пристрелялись гады по бугру, здесь уже двое наших погибли. Оба в голову убиты.

Только сейчас капитан обратил внимание, что к запаху сгоревшего пороха примешивается кислый дух крови. Земляной пол дзота присыпали песком, но черные пятна проступали и сквозь него.

Сержант помялся, хотел задать вопрос, с которым к начальнику заставы обращались уже не раз.

– Подойдут наши. Скоро подойдут, – сказал Журавлев, и, выбравшись из дзота, направился дальше вдоль периметра обороны.

Возле издырявленного покосившегося забора пригнулся. Пулеметная очередь прошла по верхушкам досок, полетели щепки. В ответ открыл огонь ручной пулемет из дзота.

В здании заставы имелась небольшая аккуратная санчасть. Скорее закуток, с тремя аккуратно заправленными койками, столом, белыми шкафчиками на стенах и учебными плакатами, как правильно остановить кровотечение, наложить шину и уберечься от клещей. Санитар Данила Фомиченко оборудовал санчасть своими руками, чем немало гордился.

Сейчас он торопливо собирал в узел одеяла, простыни, сыпал в вещмешок бинты, вату, коробки с лекарствами, пузырьки с йодом. Всего этого имелось в достатке на вещевом складе, но оставлять запасы было жалко. Пропадут.

Здание заставы было расклевано пулями, выбиты стекла, виднелись следы потушенного пожара. Фомиченко вернулся на склад, где на матрацах и одеялах лежали полтора десятка раненых.

– Когда в санбат отправят? – спрашивали его со всех сторон.

– Скоро. Часть уже отправили.

Спокойный, по-крестьянски обстоятельный, ефрейтор Фомиченко казался старше своих двадцати четырех лет. Он и женился еще до армии, имел ребенка и с нетерпением ждал запаздывающей демобилизации. Теперь о скорой встрече с семьей предстояло забыть. Даже если наши погонят германца, демобилизации не жди.

Даниле помогали легкораненые. Он никогда не думал, что война сразу обернется таким количеством убитых и покалеченных. На дворе за сараем лежали накрытые плащ-палатками погибшие. Восемь или десять человек. Сейчас несли еще тела, в том числе саперов. Фомиченко менял повязки, но, продолжая сохранять уверенный вид, понимал, что многие умрут, если не подоспеет врачебная помощь.

Пулевые ранения в лицо, грудь, живот, перебитые руки, глубокие раны от немецких штыков. Он приказал своим помощникам вынести умершего пулеметчика. В углу лежали четверо пограничников и саперов, которые вряд ли протянут до вечера.

Когда пришел политрук, Фомиченко сразу заговорил с ним об эвакуации раненых. Изменяя своему обычному спокойствию, показывал рукой на самых тяжелых, путано объяснял характер ранений, почти кричал.

– Подбери слюни и не паникуй, – оборвал его Зелинский. – Наши будут здесь через пару часов. Или ты думаешь, Красная Армия не сумеет дать отпор фашистам?

– Хоть отпор, хоть запор, – неожиданно брякнул ефрейтор. – Люди помирают, вывозить срочно надо.

– Выйди на минуту и возьми себя в руки. – Политрук сверлил его тяжелым взглядом, слова ронял тихо и холодно. Затем, отвернувшись, обошел просторное помещение, время от времени останавливаясь: – Держитесь, товарищи… надо потерпеть. Скоро придет помощь, войска уже на подходе.

Если пограничники, более привычные к дисциплине, кивали головами, соглашаясь с ничего не значащими фразами, то саперы спрашивали в лоб:

– Когда нас вывезут? Некоторые уже кровью истекают.

– Помощь придет непременно. Я…

– Да что я? – перебил его сержант-сапер лет тридцати. – Вон парнишка лежит с тремя пулями в животе. Автоматную очередь словил, завонялся уже. У другого голову насквозь просадило. У меня плечо перебито, распухло как колода. Надо не ждать, а что-то делать. Если ничего не можете, позовите командира.

Пришел Кондратьев с перевязанной шеей, немец крепко помял ему горло. Кровь с лица смыл, но виднелись царапины, а кожа возле надорванного уха была смазана йодом. На плече висел трофейный автомат. Саперы ему верили, да и пограничники видели, что лейтенант человек решительный и попусту болтать не станет.

– Одну лошадь убили, – сказал он, – а на другой еще утром первых раненых в отряд отправили. Эвакуировать вас не на чем. Будем ждать помощи.

– Долго?

– Направили опытного сержанта наладить связь. А немцам мы неплохо вломили. С десяток возле траншей валяется, и дальше на поле еще лежат. Думали нахрапом взять, но хрен им! Перекусить, наверное, пора?

– Если бы спиртика для очищения нутра, то можно поесть, – ответил сержант с перебитым плечом. – Эй, санитар, можно спирта?

– Можно, – сказал политрук. – Понемногу.

И поторопился уйти из полуподвала, где висел густой дух запекшейся крови и человеческого пота.

Журавлев обходил траншеи. На юге, в трех километрах южнее, не прекращалась стрельба, доносились приглушенные взрывы. Там сражалась пятая застава, более многочисленная, где также работали саперы, кажется, два взвода. Видимо, немцы крепко навалились на нее, используют минометы и легкие пушки.

Глядя на издырявленный забор, выщербленные стены, Иван Макарович напряженно ожидал, когда нападающие подтянут артиллерию к его заставе. Даже легкая 37-миллиметровка способна развалить и поджечь старое здание, сложенное из сырца, обрушить дзот, траншеи. А еще минометы…

Старшина Будько кормил людей консервами, хлебом и картошкой, которую успел сварить. Бойцы, несмотря на потери, держались бодро, хотя в глазах сквозил вопрос: «Когда подойдут наши?»

Журавлев поговорил с сержантами Мальцевым и Колчиным. Один командир отделения погиб еще на рассвете, находясь на сторожевой вышке. На его место Иван Макарович поставил Костю Орехова, приказав принять отделение.

– Цепляй на петлицы угольники. Теперь ты сержант.

– Есть, – козырнул Костя. – Правда, в отделении всего шесть человек вместе со мной.

Николай Мальцев и его отделение спешно набивали диски автоматов, раскладывали в нишах гранаты. Михаил Колчин проверял пулеметы. «Максим» с издырявленным кожухом починить не удалось, одна из пуль погнула ствол. Оставались еще один «максим» и станковый ДС-39 на треноге.

Опасаясь, что артиллерия может разрушить оружейный склад, Журавлев приказал перенести ящики с патронами и гранатами в траншеи. Боеприпасами застава, рассчитанная на автономность, была обеспечена хорошо, но потери оказались велики. Если бы не взвод саперов, траншеи оставались бы полупустыми.

Снайпер Василь Грицевич протирал винтовку. Увидев Журавлева, встал.

– Ну как первый бой? – спросил начальник заставы.

– Я человек пять фашистов уложил, – ответил Василь. – Ребята нормально дрались. Но без армии долго не продержимся. Мы в окружении. Я сквозь прицел видел, как мотоциклы, грузовики в наш тыл потоком идут.

Белорус, как всегда, говорил прямо, что думал. Слово «окружение» двадцать второго июня еще не приобрело тот страшный смысл обреченности и предчувствия гибели многих людей, как это будет позже.

Большинство верили, что немецкие войска не сегодня так завтра остановят, отбросят. Иного быть не может. Все видели фотографии парадов на Красной площади: колонны танков, тяжелую артиллерию, пролетающие самолеты. Вся эта мощь никуда не исчезла и непременно обрушится на врага.

– Немецкие бомбардировщики, судя по всему, уже на десятки километров проникли, – продолжал сержант Грицевич. – Я по номерам определил, они тем же путем с бомбежки возвращаются. И все целые-невредимые.

Слишком откровенные высказывания простого и смелого бойца были сейчас лишними. Журавлев понимал все это и сам.

– Ладно, Василь. У нас свой долг, и мы его выполним.

Прозвучало с излишним пафосом, как на партсобрании. Капитан смутился и хлопнул Грицевича по плечу:

– Все будет нормально. Ряшку фрицам мы начистили. Полезут на рожон, снова начистим.

Белорус смотрел на Журавлева внимательными серыми глазами. В этом взгляде отсутствовали деланая бодрость и желание подстроиться под командира. Он словно хотел сказать: «Не все так просто, как думали раньше. Война идет уже несколько часов, однако мощных ответных ударов что-то не слыхать».

А немцы снова лезть на рожон не торопились. Подвезли два легких 50-миллиметровых миномета, затем 37-миллиметровую пушку. Начался методичный обстрел позиций.

Через час горело здание заставы, обрушился дзот, из которого едва успел выбраться пулеметный расчет. Разбило один из «дегтяревых». Но хуже всего, небольшие мины размером с переспелый огурец стали влетать в траншею и узкие укрытия.

Снова гибли люди. Ранения от многочисленных осколков были тяжелые. Перебинтованных до половины туловища бойцов укладывали в ряд. Смотрелись они как жуткие коконы. Люди страдали от невыносимой боли, кое-как помогал спирт. Тяжелораненые закрывали глаза и погружались в забытье. Некоторые уже не просыпались.

Минометы били из окопов с расстояния четырехсот метров, достать расчеты было трудно. Пулеметчики выкатили «максим» на бугор, заставили вражеские расчеты затаиться и прекратить огонь. Кто-то был убит пулями, пробившими бруствер.

Но 37-миллиметровая пушка вскоре достала «максим», хотя бойцы постоянно меняли позиции. Взрыв подбросил искореженный пулемет, командир расчета погиб.

Двое метких стрелков под началом снайпера Грицевича вскарабкались на деревья. Тоже сумели на какое-то время заставить минометы замолчать. Но несколько МГ-34 и станковый МГ-08 еще кайзеровского образца убили одного и тяжело ранили другого стрелка.

Василий Грицевич, рискуя, вел огонь с полуразбитой сторожевой вышки и послал довольно точно несколько пуль. Его прикрывал дым горящего здания. Немцы быстро разглядели снайпера, прижали пулеметным огнем, а затем всадили в вышку несколько снарядов.

Один из них прошел в метре над головой, перебил стойку, на которой держалась крыша, но взорвался с запозданием, что спасло Грицевича. Он уже катился вниз по разбитой лестнице, когда следующий осколочно-фугасный снаряд разнес деревянную коробку и обрушил на Грицевича груду обломков. Василь получил сильный удар по голове и плечу, отбежал в сторону, прижимая к себе винтовку с оптикой, и с полчаса отлеживался, приходя в себя.

Журавлев впервые ощутил беспомощность, в которой никому бы не признался. Оставаться здесь дальше под непрерывным обстрелом и ждать, когда застава погибнет? Но и отходить без приказа капитан не имел права. Чтобы уменьшить потери, он приказал сержантам укрывать людей во время обстрела в подвалах оружейного и продовольственного склада, а в траншеях оставить дежурных наблюдателей. Вместе с ними какое-то время оставался политрук Зелинский.

Он был осторожным человеком и без нужды не высовывался. Когда ручной пулеметчик открыл огонь по перемещавшимся немецким солдатам, политрук высунулся, чтобы посмотреть. Взорвавшаяся неподалеку мина оглушила его, изорвала мелкими осколками верх фуражки.

Журавлев, подбежавший к нему, дал пару очередей из автомата, затем взглянул на съежившегося в углу политрука. В руках тот растерянно мял продырявленную фуражку.

– Иди к раненым, – сказал начальник заставы. – Да брось ты ее, не надевай. Нечего людей пугать, старшина новую даст. Отлежись. Когда надо, вызову.

Сержанты Мальцев и Колчин, переходя с места на место, вели огонь. Меняя диск ручного пулемета, Николай спросил Журавлева:

– Сколько времени, товарищ капитан?

– Не высовывайся, – машинально ответил начальник заставы и глянул на часы. – Четверть первого.

Это был самый длинный день в году. Сегодня он казался бесконечным.

Глава 4

Самый длинный день

Ездовой спешил. Жена начальника заставы Вера Журавлева с трудом поспевала за повозкой, где лежали четверо тяжелораненых. На колдобинах колеса подкидывало. Тряска приводила людей в сознание, заставляя стонать от боли. У пограничника с простреленной грудью пошла горлом кровь. Его перевернули лицом вниз, чтобы не захлебнулся.

– Не торопись, – хмуро приказал ездовому сержант Щербаков. – Помрут люди.

Молодой пограничник подчинился, хотя постоянно оглядывался по сторонам, то и дело задирая голову вверх. Он шагал рядом с повозкой. Лошади устали и кое-как тянули груз. В небе по-прежнему проплывали немецкие самолеты. Тяжелый вой моторов, отдаленные взрывы пугали лошадь. Она инстинктивно чувствовала опасность и жалась ближе к обочине.

Миновали тряский мостик перед въездом в Лисий овраг. Здесь погиб связист заставы Юрий Пащенко и принял свой первый бой Щербаков. С тех пор прошла целая жизнь. Уже несколько часов шла война и на заставе гибли люди.

Провода в этом месте оказались снова оборваны. Андрей приказал ездовому приотстать, а сам с автоматом на изготовку двинулся метрах в семидесяти впереди. Телеграфные столбы на этот раз не спиливали, рассчитывали, что они еще пригодятся. Но на одном был нарисован мелом трезубец, на другом свастика.

Щербаков сошел с дороги и двигался под прикрытием кустов. Каждую минуту ожидал выстрела. Впереди с карканьем взлетели вороны, сержант вскинул ППШ. За поворотом лежали тела двух пограничников.

Дорога здесь раздваивалась и шла к пятой заставе. Оба пограничника были убиты из засады, когда их послали восстанавливать связь. Нападавшие стреляли наверняка, чтобы не рисковать в преддверии прихода немцев. Гимнастерки бойцов лохматились многочисленными пробоинами, вокруг расплылась огромная, уже подсохшая лужа крови.

Мухи облепили восковые лица погибших. Один из пограничников, старший сержант, был добит выстрелом в глаз. Лицо второго было обезображено ударами тесака. Разрезанный рот кривился в жуткой гримасе, торчало крошево выбитых зубов.

Сапоги с обоих пограничников сняли, оружие и патроны исчезли. Валялся лишь моток провода, обрывки писем и фотографий, которые бойцы обычно носили в карманах. За спиной Щербакова вскрикнула Вера.

– Звери! Что они делают?

Ездовой сдернул с плеча винтовку, дослал в ствол патрон. Вера заплакала, ее трясло. Нервы при виде обезображенных тел пограничников не выдержали. Смешалась жалость к погибшим парням, страх за мужа, который тоже мог быть убит в любую минуту.

Женщина в ужасе пятилась назад. Андрей взял ее за руку и осторожно провел мимо. Лошадь испуганно косила блестящим глазом на мертвых, затем тревожно заржала.

– Тише ты!

Ездовой водил стволом винтовки, ожидая выстрелов из засады. Но люди, сделавшие свое страшное дело, давно исчезли, им предстояло сегодня много работы.

Андрей вспоминал, как выселяли весной зажиточных крестьян (кулаки, пособники Бандеры и фашисты!), как их везли вместе с детьми и домашним скарбом на станцию. Разве они простят новой власти такое! Некоторые сбежали по дороге, укрылись в лесу и ждали прихода немцев. Они тогда уже знали, что скоро начнется война.

Умер боец с простреленной грудью. Несмотря на опасность оставаться дальше в этом глухом месте, Щербаков принял решение похоронить товарища. Быстро вырыли неглубокую могилку, забросали ее землей, оставив едва приметный бугорок.

– Садитесь на повозку, Вера Игнатьевна.

– Я могу идти.

– Садитесь, – настойчиво повторил Андрей. – Теперь поспешим.

Городок, где размещались санчасть и штаб отряда, представлял странное зрелище. Дома и калитки были плотно закрыты. Местные жители попрятались, лишь украдкой выглядывали сквозь проемы заборов. Куда-то быстро шли беженцы с ручными тележками, чемоданами, узлами.

Возле полуторки со спущенными шинами возился шофер и несколько красноармейцев. Рядом нервно расхаживал техник-интендант и, задирая голову, смотрел в небо. Городок не бомбили, ухало где-то в отдалении. Со стороны станции тянулся шлейф черного маслянистого дыма.

– Эй, сержант, подойди сюда, – окликнул техник-интендант Щербакова.

Андрей неохотно подчинился.

– Ты откуда?

– С заставы.

– Что там?

– Идет бой, а я послан эвакуировать раненых и доложить обстановку командованию отряда.

– Немцы крепко напирают?

Щербаков хотел повернуться и уйти. Но его внимательно слушали красноармейцы. Даже шофер оставил свою работу и подошел ближе.

– Напирают крепко, но застава сражается. Фашисты несут потери… мы тоже. А ваши бойцы, я гляжу, даже без оружия. На дорогах стреляют. Двоих пограничников неподалеку отсюда убили.

– Нам колючки подбросили, – растерянно сообщил интендант, совсем еще молодой парень из тыловой службы. – Сразу две шины прокололи.

– Андрей, давай быстрее в санчасть, – подал голос один из раненых.

– Извините, мне некогда.

– Значит, все же война?

Вопрос техника-интенданта остался без ответа. Раненых сдали в санчасть. В саду возле небольшого домика лежали и сидели уже десятки перевязанных пограничников. Коротко переговорив с двумя-тремя бойцами, Щербаков узнал, что бои идут по всему участку границы.

С трудом пробился к начальнику отряда Платонову. Подполковник не дослушав его, быстро начиркал короткую записку, запечатал в конверт и протянул сержанту.

– Отдашь лично Журавлеву… или политруку.

Андрей понял, что означает короткая пауза. Начальник отряда не был уверен, что Журавлев еще жив.

– Зачем политруку? Лично товарищу капитану вручу.

– На словах сообщишь, что до ночи вам следует удерживать позиции. А дальше Журавлев решит сам.

– Наши войска на подходе?

– На подходе, – буркнул подполковник. – Возвращайся на заставу.

– Со мной жена товарища Журавлева. К кому ей обратиться? Поезда еще ходят?

– Эвакуацией занимается мой заместитель по тылу. Она его знает. Пусть подойдет, он формирует группы.

Андрей понял, что бесполезно спрашивать про пожар на станции и как скоро появятся регулярные части Красной Армии. Он попрощался с Верой, которая стояла в толпе жен и детей командиров. Со многими из них она был знакома. Кто-то уже потерял мужей, погибших в первые часы войны. Одна из женщин плакала и жаловалась, что ей не разрешили толком попрощаться и похоронить мужа.

– Я ведь даже не найду его могилу.

– Скоро здесь будут наши войска и погонят немцев, – уверенно и громко рассуждала молодая хорошенькая женщина с комсомольским значком.

Это была жена командира соседней, пятой заставы Артема Ясковца. Остальные тревожно переговаривались друг с другом. Своим женским чутьем они уже понимали, что заваривается крутая каша и говорить о том, что немцев вот-вот погонят назад, преждевременно.

– Я самолетов с крестами больше сотни насчитала, – рассказывала одна из жен командиров. – Идут и идут на восток…

Вера поцеловала Щербакова в щеку, обняла его:

– Андрей, поберегите Ивана. Ты же знаешь, он везде вперед лезет.

– Конечно. Не переживайте, Вера Игнатьевна.

Он торопливо выбрался из толпы и поспешил к повозке. На улицах прибавилось людей в военной форме. В царившей суете чувствовалась растерянность. Особенно среди красноармейских подразделений.

Андрей и его помощник видели, как из ворот пограничной комендатуры вышла колонна бойцов и зашагала по улице. Рота была полностью экипирована. Кроме оружия, пограничники имели на поясах по несколько гранат, запасные подсумки, саперные лопатки. На двух повозках везли станковые пулеметы, громоздились ящики с патронами. Люди под командой старшего лейтенанта шли в ногу, твердо вбивая шаг в булыжник базарной площади.

У обочины, под высокими тополями, сидели и лежали бойцы из только что прибывшей красноармейской части. Никакой команды они пока не получили и чего-то ждали.

– Андрей, они тут уже часа два околачиваются, – заметил ездовой. – Я эту толпу еще на пути сюда приметил.

Щербаков внимательно оглядел красноармейцев. Их было человек триста, наверное, батальон. Все в ботинках с обмотками, из оружия лишь винтовки и несколько ручных пулеметов. Молоденький паренек, сняв ботинки, тер сбитые во время марша ступни. Несколько человек спали на расстеленных шинелях.

Двое бойцов несли корзину с мелкими недозрелыми яблоками. Человек десять кинулись к ним, хватали и грызли яблоки, морщась от кислого.

– Не увлекайтесь, пронесет! – крикнул им ездовой.

– Не боись, у нас животы крепкие, особенно на дармовщину.

Бойцы с любопытством разглядывали обоих пограничников, потом один показал пальцем на Щербакова:

– Ты чего такой закопченный, сержант? Картошку на костре пекли и умыться забыли?

Лейтенант с новенькой полевой сумкой сидел в тени, перебирая какие-то бумаги, не обращая внимания на подчиненных. Наверняка имелись командиры постарше его. После увиденных смертей своих товарищей Андрей был настроен совсем по-другому, чем прибывшие красноармейцы. Громко ответил, обращаясь больше к лейтенанту:

– Наша застава с четырех утра бой ведет. А закоптился, потому что сотни три пуль по фашистам выпустил.

Лейтенант оторвался от бумаг и спросил Щербакова, далеко ли его застава.

– Отсюда слышно, если уши прочистить.

Лейтенанту стало неудобно за свое войско, развалившееся в тени и звучно хрупающее твердые яблоки.

– Масштабная провокация, – озабоченно покачал он головой. – Мы скоро боеприпасы получим и тоже в бой.

Андрей вспомнил изуродованные лица пограничников пятой заставы, лежавших на дороге. Не выдержав, съязвил:

– Чего же вы без патронов, как на прогулку, собрались?

– А это уж не твое дело, – разозлился лейтенант. – Иди куда идешь, пока документы не проверил. Шляются тут всякие.

– Проверяйте. Заодно в повозку загляните. Там брезент и сено сплошь в крови. Раненых в санчасть привезли, а один по дороге умер. Патроны, наверное, до вечера получать будете?

Лейтенант ничего не ответил, а пограничники ускорили шаг. Потом случилась еще одна встреча. Навстречу везли на двух бричках раненых и обожженных летчиков. Переднюю лошадь вел, намотав вожжи на руку, старшина технической службы. Он был не только закопчен. Багрово-красное лицо покрылось волдырями, комбинезон в подпалинах.

– Эй, погранцы, закурить есть?

Остановились, насыпали махорки, покурили вместе. Старшина рассказал, что их аэродром разбомбили на рассвете. Налетели в темноте штук шесть немецких самолетов, сбросили множество мелких бомб. Часть истребителей сгорела, а большинство повреждены осколками.

– Вы даже взлететь не успели?

– Почему? – старшина втоптал окурок каблуком. – Наш комполка одну эскадрилью вечером на запасную площадку приказал отогнать. Ребята уже по два-три вылета сделали. На штурмовку наступающих колонн. С ихними самолетами схватывались. Тоже горят как миленькие. Ладно, двинулись мы.

Известие о том, что «сталинские соколы» дают фашистам отпор, немного подняло настроение. В сторону станции проследовала батарея зенитных трехдюймовых орудий на конном ходу. Каждую пушку тянули шесть лошадей, следом шагали расчеты. Позади растянулась длинная цепочка повозок, загруженных ящиками со снарядами.

Эти люди знали, куда и зачем идут. Мимо пограничников прошли молча и сосредоточенно. Командир батареи, молодой капитан с короткими усиками, ехал на сером в яблоках жеребце. Мельком глянул на Щербакова сверху вниз и поскакал в голову растянувшейся на полкилометра колонны.

Боевой вид артиллеристов внушал доверие. На двух повозках находились готовые к бою зенитные пулеметы «максим» на треногах. Снимай, ставь их на землю и с ходу открывай огонь, пока развернутся тяжелые «трехдюймовки».

– Очень уж они растянулись, – высказал опасение ездовой. – Налетят германцы, раздолбают к чертовой бабушке.

– Не каркай, – ответил Андрей, хотя подумал то же самое.

Через полчаса увидели, как в сторону станции идут три тройки немецких бомбардировщиков. Щербаков узнал их по плакатам, это были двухмоторные «Юнкерсы-88» с горбатой застекленной кабиной. Они шли на высоте полутора километров, постепенно снижаясь. Массивные двигатели звенели от напряжения, каждый самолет нес две тонны бомб. Затем послышались взрывы и треск пулеметов.

– Кажись, зенитчики отстреливаются, – неуверенно проговорил ездовой.

– «Юнкерсы» по шесть пулеметов имеют, так что неизвестно, кто стреляет. «Трехдюймовки» молчат, а «максимы» этим громадинам не страшны.

Остаток пути ехали молча. Станция горела, половину неба застилала полоса дыма. Убитые связисты лежали на том же месте. Их немного оттащили к краю дороги, а кто-то из местных не побрезговал и снял с мертвых тел брюки.

– Похоронить бы… по-человечески, – зло процедил сержант Щербаков, но не замедлил хода.

Перехватил вожжи и подхлестнул лошадь. Вскоре показалась горевшая застава, где трещали выстрелы. Следовало спешить.

Укрыть людей от обстрела в подвалах Журавлеву не удалось. Когда немцы заметили, что траншеи опустели, сразу два взвода пошли на штурм, заходя с флангов. Бойцы занимали свои места. Снова посыпались мины, звонко хлопала пушка, которую подтащили поближе, ударили несколько пулеметов.

Атаку отбили с трудом. Немцам подвезли боеприпасы и мин не жалели. Они взрывались, едва коснувшись земли. Смертельный дождь мелких осколков в первые же минуты убил и тяжело ранил несколько человек.

Мина угодила прямо под ноги ручному пулеметчику. Тело до пояса было порвано десятками стальных кусочков. Раны выглядели безобразно и страшно, вырвало промежность, переломило кости. Крик смертельно раненного человека заставил многих оцепенеть.

Санитар Фомиченко быстро перевязал его и, взвалив на плечи, потащил к подвалу, где размещалась временная санчасть. Он не надеялся чем-то помочь обреченному человеку, лишь хотел унести его подальше. Остальным не обязательно видеть, что вытворяет с людьми война.

Он шагнул в пролом забора и был сбит на землю вместе со своей ношей взрывом очередной мины. На твердой земле, под ярким солнечным светом, 50-миллиметровые мины взрывались без вспышки. Резкий хлопок, клубок пыли, тугая динамическая волна, веер мелких осколков, разрывающих тело.

Данилу Фомиченко и пулеметчика отнесли в подвал, оба были без сознания. Политрука Зелинского колотило мелкой дрожью, когда по приказу Журавлева он встал за пулемет, ложе которого было липким от крови.

Он вытер его носовым платком и дал очередь. Диск опустел. Илья Борисович нагнулся, шаря в поисках запасного. За час до этого политрук перекусил вместе с остальными. Сейчас его едва не вырвало, когда он увидел вязкую темную лужу и окровавленные клочки человеческого тела.

К застывшему возле «дегтярева» политруку подбежал старшина Будько. Сразу все понял, схватил саперную лопатку с расщепленной рукояткой, быстро сгреб клочки тела, забросал лужу землей. Достал запасной диск. Чертыхнувшись, отложил его в сторону, диск был смят взрывом. Нашел еще один, вставил в паз пулемета и слегка подтолкнул Зелинского.

– Бери оружие. Я сейчас тебе помощника пришлю, диски заряжать будет.

Уходя, глянул на медленно двигающегося политрука, покачал головой и ничего не сказал.

Журавлев прочитал записку начальника отряда и, похвалив Андрея за расторопность, направил его на правый фланг.

Николай Мальцев стрелял поочередно из винтовки и ППД. Очередями прижимал к земле наступавших перебежками немецких солдат, затем брал на мушку тех, кто высовывал головы. Прицелиться как следует не удавалось, слишком плотным был встречный огонь.

Немецкий лейтенант в такой же каске, как его подчиненные, продвигался впереди. В какой-то момент, когда на секунды установилась тишина, он прокричал команду. Мальцев уже два раза промахнулся, целясь в него, но третий выстрел оказался точным.

Все услышали, как громко звякнула пуля о металл, пробивая каску. Лейтенант вскрикнул, поднялся, даже сделал шаг-другой и тут же упал. Залегли поднявшиеся было по его команде солдаты и открыли огонь из всех стволов.

Федор Кондратьев с папиросой в зубах чиркал отсыревшие спички, пытаясь прикурить, и при этом матерился в три этажа.

– Хотели с маху нас взять. А хрен им… крепко ты офицерика уделал. У остальных охоту отбил, мать их!

Наконец прикурив, он высунулся и дважды выстрелил из винтовки. Трофейный автомат, добытый командиром саперного взвода в бою, лежал на бруствере. Все магазины к нему были расстреляны.

Снайпер Василь Грицевич и сержант Костя Орехов вели огонь по пулеметным расчетам. Михаил Колчин вместе с помощником били по 37-миллиметровый пушке из единственного станкового пулемета ДС-39, оставшегося на заставе.

Немецким артиллеристам было не отказать в смелости, они подкатили свое легкое орудие метров на триста. Снаряды летели со скоростью 800 метров в секунду. Звонкий хлопок – и сразу взрыв.

Колчин, лучший пулеметчик на заставе, сумел пристреляться по опасно приблизившейся пушке. Ранил двух подносчиков снарядов, а когда огонь ослаб, точной очередью уложил неосторожно высунувшегося командира орудия.

Сержант хотел добить, вывести из строя скорострельную пушку. Пули звенели о щит, откатник, наполненный маслом, рвали резину колес. Звякнув, разлетелся прицел. Михаил не заметил, как сужается вокруг него кольцо минных разрывов. Опасность разглядел второй номер, потянул Колчина за рукав.

– Товарищ сержант…

Мина весом девятьсот граммов (мощность двух ручных гранат), звеня, набирала высоту. Затем стремительно понеслась к земле. Помощник успел отпрыгнуть, а Колчин ничего не сумел понять.

Его отшвырнуло, хлестнуло осколками в лицо, грудь, живот.

Пулемет выбило из станка и бросило на землю рядом со смертельно раненным сержантом. Второй номер потянул тело своего командира, сумел втащить его в траншею. Очередная мина влетела следом и убила обоих.

Мальцев, отложив винтовку, бежал к месту взрыва. Своего друга, с кем вместе прослужили больше года, Николай узнать бы не смог. Тела сержанта и его помощника были исковерканы и лежали окровавленной грудой. Гимнастерка одного из них была разорвана в клочья, виднелись многочисленные раны.

Подбежали политрук Зелинский и старшина. Политрук не смог оторвать взгляда от несуществующего лица Михаила Колчина с черными отверстиями на месте глаз и раздробленной нижней челюстью. Яков Павлович Будько, наглядевшийся в жизни смертей, быстро набросил на погибших шинель.

– По местам… всем по местам.

Мальцев непроизвольно всхлипнул. Заплакать он бы не смог, даже если бы захотел. Внезапно начавшаяся война, совсем не такая, которую могли ожидать, гибель товарищей – всего этого оказалось слишком много для нескольких часов одного дня.

Николай был всего лишь двадцатилетним парнем, по существу мальчишкой. Напряжение, страх, жалость к погибшим и самому себе смешались в нем. Но то, что называется чувством долга, пересиливало все остальное. Он еще на рассвете крепко взял себя в руки и, сам того не замечая, стал одним из тех командиров, на ком держалась оборона заставы.

– По местам, – повторил старшина.

При этом он смотрел на Зелинского, который застыл перед телами убитых, накрытых шинелью с проступающими кровяными пятнами.

– Пойдемте, товарищ политрук, – осторожно потянул его за руку Мальцев.

А старшина проговорил вслед:

– Слышь, Николай. Сам за «дегтярева» встань. Побило пулеметчиков, стрелять некому.

– Есть, – отозвался Мальцев.

День близился к вечеру. Постепенно бой затихал. Замолчали минометы, возможно, закончился боезапас. Оттащили в низину исклеванную пулями пушку. В разных местах лежали тела убитых немецких солдат. Видимо, наступавшее подразделение получило приказ временно приостановить штурм заставы.

Да и заставы как таковой уже не существовало. Крыша рухнула, торчали остатки стен, дымили сгоревшие обломки. От забора остались отдельные доски и перекладины, вышка рухнула.

Умирали один за другим раненые. Журавлев приказал выкопать могилу, однако этого не дали сделать немецкие пулеметчики, простегивая открытый со всех сторон двор трассами длинных очередей. Им отвечали из ручных пулеметов Кондратьев и Мальцев. Одиночными выстрелами огрызались лучшие стрелки заставы Василь Грицевич и Костя Орехов.

Позвали Кондратьева, чтобы уточнить списки погибших. Федор Прокофьевич передал «дегтярев» своему сержанту, предупредив:

– Бей короткими. Ствол сильно греется.

Пригибаясь, пошел на командный пункт. Сел рядом с Журавлевым, попросил закурить и достал из полевой сумки мятый список взвода.

Послюнив химический карандаш, стал делать отметки.

– Этот ранен… этот стреляет… эти двое погибли.

Молчала пятая застава. Стрельба на ней затихла часа в три дня. В небе кружил на малой скорости разведчик «Хеншель-126» с ярко-оранжевым капотом и таким же ярким стабилизатором хвоста. На всю высоту фюзеляжа выделялся черно-белый крест. Возле двухместной кабины виднелся какой-то тевтонский знак в виде разноцветного щита.

– Как в цирке, раскрасили, – сплюнул Кондратьев. – Долбануть бы по нему из пулемета.

«Хеншель» крутился на высоте километра, пулей не достанешь. Словно расслышав угрозу, пилот снизил машину и сбросил две небольших бомбы. Они взорвались в стороне. В ответ ударил из ручного пулемета Николай Мальцев и выпустил магазин самозарядной винтовки Костя Орехов.

«Хеншель» взвился как пришпоренный. Полетели мелкие куски обшивки, а стрелок в кормовой части кабины дал несколько очередей. Бегство немецкого самолета пограничники и саперы сопровождали смехом и матюками.

– Долетался гадюка!

– Уноси ноги, б…!

Однако вскоре стало не до смеха. С ближнего немецкого аэродрома прилетели два легких бомбардировщика-биплана «Хеншель-123», чем-то похожие на «кукурузник» У-2. Несмотря на малую скорость, эти устаревшие немецкие машины были опасным противником.

Оба самолета сделали круг и пошли на пикирование, выставив шасси с острыми, словно шпоры, закрылками. На высоте семисот метров вниз полетели четыре бомбы.

Все бросились на землю, кто-то спрыгнул в траншею. Лишь один Журавлев, бледный, со сжатыми кулаками, встречал фашистские самолеты в полный рост. Он не желал показывать заставе, что боится врага. Его с размаху толкнул в спину старшина Будько.

– Макарыч, ложись… убьют!

Это были пятидесятикилограммовки, далеко не самые крупные бомбы в арсенале немецкой авиации. Но мощность их превышала снаряды тяжелых гаубиц, а грохот взрывов был оглушительный. Столбы поднятой земли и дыма окутали заставу густой пеленой.

Николая Мальцева, лежавшего на дне траншеи, подбросило на полметра. На голову и спину посыпались комья земли. Через минуту он поднялся и увидел поодаль огромную дымящуюся воронку. Часть забора снесло, переломило тополь. Траншея справа от него была на четверть завалена, там кто-то шевелился и звал на помощь.

Он сделал один, другой шаг, но услышал вой моторов. Оба бомбардировщика снова пикировали. Первый раз они боялись спускаться ниже, так как поврежденный самолет-разведчик получил десяток пробоин, был ранен наблюдатель. Сейчас, оглушив защитников заставы, они сбросили последние четыре «полусотки» с высоты пятисот метров.

Мальцев упал лицом в рыхлую землю, прикрыв голову руками. Одна из бомб взорвалась на левом фланге, две – во дворе заставы. Обрушились обломки догоравшего здания и козырек вещевого склада, где лежали раненые.

«Хеншели» сделали третий заход над самой землей, лихо всаживая в клубящуюся пелену длинные очереди своих спаренных пулеметов МГ-15 (тысяча выстрелов в минуту). Эти тихоходные машины командование «люфтваффе» боялось выпускать в глубину русской территории. Уцелевшие И-16 уже сбили несколько «мессершмиттов» и «юнкерсов», а с «хеншелями» справились бы и подавно.

Поэтому легкий бомбардировочный полк, несмотря на известия о разгроме советских аэродромов, держали для такой вот зачистки, чтобы сберечь драгоценные жизни немецких солдат. Однако настроение от победы пилотам частично испортил Петр Чернышов.

Он разглядел среди клубов дыма хвост уходящего на малой высоте «хеншеля» и двумя длинными очередями разрядил вслед диск ручного пулемета. Из стрелкового оружия самолеты сшибают либо в кино, либо в донесениях политработников. Свалить цельнометаллический биплан с хорошо защищенным двигателем молодой сержант не смог. Но пули, звонко бьющие о корпус, крылья, грозящие перебить тяги, заставили пилота резко увеличить скорость и рвануть подальше от упрямо стреляющей заставы.

* * *

Усиленная пехотно-штурмовая рота, согласно разработанному плану, должна была покончить с заставой к полудню, сдать своих немногочисленных раненых, похоронить двух-трех убитых (больших потерь не планировали) и продвигаться в составе своего полка дальше на восток. Но все пошло совсем не так, как ожидали. Убитые появились уже в первые минуты великого похода, когда пограничные посты встретили разведгруппы огнем. Застава оказалась крепким орешком.

Еще вчера командиру штурмовой роты самой большой проблемой виделась будущая судьба пленных пограничников. Существовало негласное указание не брать их живыми, но обер-лейтенант, офицер немецкой армии в третьем поколении, брезгливо воспринимал расстрелы пленных.

– А что с ними делать еще? – рассуждал его заместитель-лейтенант. – Это ведь живодеры НКВД. Могу взять на себя их ликвидацию. Сделаем все тихо.

Лейтенант, хоть и хороший помощник, был из семьи торгашей, которых командир штурмовой роты воспринимал так же брезгливо.

– Я не могу марать честь своего подразделения. Передадим пленных людям Гиммлера. Эсэс как раз и предназначен для таких дел.

Заместитель кивнул, соглашаясь с командиром. Теперь, когда на левый берег отправили полтора десятка тел погибших солдат, эти рассуждения о будущих пленных пограничниках казались пустыми и никчемными. Еще с десяток убитых лежали возле русских траншей, их тела предстояло отбить.

И чересчур старательный лейтенант получил пулю в голову. Она пробила добротную каску и лоб помощника, застряв в мозгах. Его срочно эвакуировали вместе с другими тяжелоранеными, но фельдшер безнадежно покачал головой.

– Он не выживет. С ранениями в голову у нас четверо, не считая убитых. У пограничников активно действуют снайперы.

Обер-лейтенанту послышался намек на его неспособность справиться со снайперами, да и с заставой.

– Занимайтесь своими делами, – не теряя спокойствия, посоветовал фельдшеру командир роты. – И пусть санитары действуют шустрее, когда вытаскивают раненых.

– Их обстреливают и не смотрят на красные кресты.

Сейчас, когда самолеты забросали остатки русских бомбами, настала пора провести последний штурм, чтобы не торчать здесь до утра.

– Так что делать с пленными? – спросил новый заместитель.

– Вы сначала их захватите, – коротко ответил командир роты. – Главное, сберечь наших людей.

Последний в тот день штурм, дружный и решительный, возможно увенчался бы успехом, будь на месте заставы недавно развернутая воинская часть, где большинство бойцов имели на счету редкие учебные стрельбы по три патрона, а боевые гранаты держали в руках впервые.

Пограничники же были подготовлены как следует, морально и в боевом отношении. Это отмечали в своих дневниках командиры немецких подразделений вплоть до генералов.

Небольшие заставы в первый день войны оказали злое и умелое сопротивление. Наносили передовым немецким частям потери, которые руководство вермахта не ожидало.

Наркома НКВД Лаврентия Берию хоть и расстреляли в 1953 году после смерти Сталина, но дело свое он знал. Личный состав пограничных войск обучали хорошо. По уровню подготовки, владению оружием, пограничники без преувеличения выигрывали по сравнению с немецкими солдатами, как спецназ перед обычной пехотой.

Это короткое отступление от рассказа о шестой заставе не превозносит пограничников над бойцами Красной Армии. Просто заставы оказались немногими воинскими частями, полностью готовыми к боевым действиям, умеющими владеть хорошим русским оружием, и свое умение воевать они доказали в первый день войны.

Атаку поредевшей штурмовой роты поддерживал срочно переброшенный дополнительный взвод, несколько новых пулеметных расчетов. К минометам и поклеванной пулями пушке подвезли машину мин и снарядов, прислали из резерва полка артиллеристов взамен убитых и раненых.

На прореженной большими потерями заставе не осталось станковых пулеметов, уцелели лишь три ручных «дегтярева». За них встали самые опытные бойцы: старшина Будько, сержанты Мальцев и пулеметчик, заменивший погибшего командира отделения Михаила Колчина. Вели плотный огонь автоматы и винтовки. Грицевич, прикусив губу, ловил в оптику немецкие пулеметные расчеты, сбивая прицел и выводя из строя самых активных солдат. Боеприпасов на заставе хватало.

К командиру штурмовой роты подошел заместитель с простреленной рукой и, зажимая рану, доложил о новых потерях. В отличие от советских командиров, с офицеров вермахта за потери личного состава спрашивали строго. Обер-лейтенант понял, что лучше прекратить атаку, и проницательно заметил:

– Их там всего ничего осталось. Ночью русские уйдут.

Над заставой после многих часов опустилась тишина. Ясным и теплым был тот июньский вечер. Голубое небо, пушистые облака, сосновый лес, четко очерченные Карпатские горы.

Но всю эту красоту перебивал запах гари и стелющийся над заставой дым. Догорали обломки здания, рухнувшая сторожевая вышка, тлели бревна, приготовленные Будько для строительства и ремонта. Бомба-«полусотка», накрывшая траншею, похоронила не менее пяти-шести пограничников и саперов. Сначала пытались их откопать, но попадались лишь куски тел, искореженное оружие, клочья обмундирования.

– Бесполезно, – сказал старшина Будько. – Мальцев, Чернышов, возвращайтесь на свои места. Гансы могут снова атаковать.

Другая группа разбирала завал над вещевым складом. Перекрытие кое-где рухнуло, но в основном помещение, где лежали раненые, уцелело. Их перенесли в более тесный полуподвал оружейного склада. Почти половина раненых умерли от потери крови, некоторых придавили массивные балки.

Угол, где хранилось зимнее обмундирование, был полностью завален. Яков Павлович Будько, покрытый копотью, с разодранной щекой, повторял как заведенный:

– Сорок овчинных полушубков… валенки, шинели… за один пропавший полушубок можно под суд попасть.

Маленький кривоногий старшина, прошедший Гражданскую войну, Среднюю Азию, с маузером, болтавшимся возле колен, впервые за день растерялся. А может, что-то сдвинулось в голове от множества смертей.

– Яков Павлович, да бросьте вы за шмотки переживать, – сказал кто-то из старых пограничников. – Вон сколько ребят погибло, а вы полушубки считаете.

Старшина бросил на него непонимающий взгляд, поправил фуражку, маузер и выбрался наверх. Политрук Зелинский курил папиросу и кашлял. Он не привык к табаку, закуривая лишь после выпивки, но сейчас смолил папиросу за папиросой.

– Илья Борисыч, – позвал его старшина, – у тебя рукав оторван. Тебе принести новую гимнастерку? И ребят переодеть надо. Чего добру пропадать.

Пограничники вместе с саперами в несколько лопат, меняясь, быстро копали братскую могилу. Журавлев, оторвавшись от списка личного состава, сказал:

– Принеси ему гимнастерку, да и брюки тоже. А ребят позже переоденешь. Ночью будем уходить. Видать, не дождемся своих.

Когда политрук переоделся, Журавлев приказал Зелинскому:

– Шагай в траншею. Будешь дежурить вместе с Кондратьевым. – Не выдержав, добавил: – Приди ты в себя! Бойцы же смотрят. Проверь у всех оружие, наличие боеприпасов. И сам автомат возьми.

Перед уходом требовалось соорудить носилки для раненых. Единственная уцелевшая повозка могла вместить не более пяти человек, в то время как только тяжелораненых насчитывалось двенадцать.

Журавлев наклонился над санитаром Данилой Фомиченко, которого уважал и ценил. Парень гордился своей должностью, всерьез говорил, что после службы станет работать у себя в деревне фельдшером. Хотя и не имел образования. Гордился… был. Почему все в прошедшем времени? Ведь Данила еще жив. Он дышит, иногда открывает глаза, но тело пробито множеством осколков.

Капитан вспомнил, как Фомиченко лечил простуженных товарищей аспирином, горячим молоком с медом, заставлял вдыхать горячий пар картошки. Люди выздоравливали. Он умело перевязывал раны и останавливал кровь, быстро накладывал шины, употребляя к месту и не к месту малопонятные самому медицинские термины. Еще одна жизнь, которая вот-вот прервется…

Затем хоронили погибших. Журавлев приказал сровнять могилу с землей. Коротко объяснил:

– Ночью двинемся на соединение с основными силами. Какое-то время здесь будут хозяйничать фашисты. Ни к чему, чтобы они топтали наши могилы. Через сколько-то дней мы вернемся и тогда поставим героям памятник.

Он помолчал и поднял над головой список погибших:

– Еще один экземпляр находится у товарища Зелинского. Если со мной что-то случится, старшина Будько возьмет этот лист и допишет мою фамилию. Но умирать я не собираюсь. Сейчас перекусим, все переоденутся в новую форму, остальное сожжем.

* * *

Если день длился до бесконечности долго, то половина ночи пролетела быстро. Немцы больше не лезли, лишь напоминали о себе их пулеметчики. В ответ летели очереди из «дегтяревых». Обнаружилась куча дел, выполнить которые надо было обязательно.

Зелинский настаивал, чтобы на повозку погрузили небольшой, но тяжелый сейф с партийными и комсомольскими учетными карточками. Набралось полмешка протоколов собраний, папки с документами о поощрениях и взысканиях.

– Про сейф забудь, – сказал Журавлев. – Мне важнее раненых вывезти. Учетные карточки сложи в сумку, сам их будешь охранять. Остальную макулатуру сожги. Я тоже все документы сожгу, кроме пограничной книги и списка личного состава.

– Нарушение партийной дисциплины. Извини, Иван Макарович, но я отражу это в политдонесении.

– Э, да тебя немецкие бомбы крепко встряхнули, – присвистнул начальник заставы. – Или башку на сторону ведет. Сейчас, что ли, писать будешь?

– Да, сейчас.

– Не дури, – впервые обругал политрука Журавлев. – Нам еще документы жечь надо, уничтожать материальное имущество, взорвать боеприпасы, которые не сможем взять. Вон Будько акты строчит, а кто дежурить ночью будет? Кондратьев с Мальцевым?

– Ладно, потом напишу, – согласился политрук.

В строю остались двадцать три пограничника (считая Журавлева и Зелинского) и шестнадцать саперов во главе с лейтенантом Кондратьевым. Погибли около тридцати человек.

Оставлять врагу любое воинское имущество приравнивалось Уставом к преступлению. Даже после жестокого боя и бомбежки оставалось много чего, что надо было уничтожить.

Каждый из четырех десятков уцелевших бойцов получил по двести патронов и несколько гранат. Торопливо снаряжали диски для ручных пулеметов и автоматов. Будько раздал людям сухари, консервы, сало, махорку, но оставалось еще много чего, что предстояло срочно сжечь.

Обливали керосином старое и новое обмундирование, продукты. Не выдержав такого расточительства, старшина навязывал бойцам пачки печенья, масло, гречневые концентраты.

– И так загружены под завязку, – отказывались люди. – А масло растает.

– Ну хоть животы набейте перед дорогой.

– Ага, с полными животами под пули!

– Поджигай быстрее, – не выдержал Журавлев.

Пока собирались, умерли двое раненых. При свете горящих складов торопливо копали новую могилу. Немцы, встревоженные суетой, открыли огонь. Один из пограничников был убит пулей в голову. Могилу пришлось расширить.

Выход был назначен на час тридцать ночи. Будько подорвал оставшиеся боеприпасы. Люди торопливо шагали на северо-восток, туда, куда их вел Журавлев.

Немцы не препятствовали уходу пограничников. Шестая армия и Первая танковая группа уже глубоко вклинились на советскую территорию. Уничтожить русских на марше будет легче, чем снова и снова штурмовать их траншеи и терять людей.

Мы вернемся! Эту фразу упрямо повторяли тысячи бойцов, покидавших свои заставы. Здесь не было никакой рисовки и пафоса. Пограничники, которые нанесли первые, довольно болезненные, удары по вражеской армии, верили в победу.

Тогда еще никто не предполагал, что война продлится четыре года.

Глава 5

Смерть на дорогах

На рассвете вышли к райцентру. Там уже находились немцы. На окраине стоял легкий танк, неподалеку были вырыты окопы. Двинулись на запасное место сбора в шести километрах от городка.

Бойцы, упорно сражавшиеся весь долгий день двадцать второго июня и не спавшие две ночи, буквально свалились, когда одолели последний километр. Здесь находился штаб пограничного отряда, остатки нескольких застав и часть батальона прикрытия капитана Зимина.

Доложившись подполковнику, Журавлев узнал, что почти полностью погибла соседняя, самая ближняя к нему пятая застава. Немцы сразу применили там артиллерию. Через несколько часов был убит командир заставы Артем Ясковец, с которым служили рядом почти два года.

Восемь уцелевших пограничников, раненых и контуженых, во главе с политруком прорвались сквозь окружение. Шли по той же дороге, по которой выслали на рассвете связистов и по которой вывозил раненых и жену Журавлева Андрей Щербаков. Всем троим и раненым с ними повезло, они благополучно миновали опасное место. Остатки пятой заставы спустя несколько часов попали здесь в засаду.

Хлопцы батьки Бандеры, видя быстрое продвижение немецкой армии, действовали активно, хорошо зная местность. Они перехватили группу на повороте узкой дороги и расстреляли в упор. Сумели спастись только двое.

– Что делать дальше? – спросил Журавлев начальника отряда.

– Выставь караулы, а люди пусть отдыхают. Должны подойти еще два батальона, штаб полка и артиллерия.

Когда капитан вернулся к своим, все спали. Лишь Кондратьев и Будько упрямо держались на ногах. Со стороны эти двое выглядели почти комично. Долговязый лейтенант-сапер и мелкий, едва достающий ему до плеча кавалерийский старшина Яков Будько.

За последние два месяца, с тех пор, как взвод был прикомандирован к заставе, они крепко сдружились. И сейчас охраняли спящих людей. Рядом лежала фляжка с водкой и открытая банка консервов.

– Выпьешь, Иван Макарович? – предложил старшина. – Надо хоть немного напряжение снять, да и погибших помянуть.

– Наливай, чтобы вам меньше досталось. Свалитесь ведь.

– Я же кавалерист! – объявил Будько. – Меня фляжкой не собьешь.

Подошел командир батальон Зимин, сел рядом. Ему тоже налили. Капитан с жадностью доел тушенку, грыз сухари.

– Открыть еще банку? – спросил Будько. – У нас этого добра хватает.

– Давай. За весь день кусок хлеба проглотил, да ребята откуда-то огурцов принесли.

– Я для вас окопы в полный профиль вырыл, – укоряюще сказал Кондратьев. – Командный пункт, землянки. Ни хрена не дождались. Сами, без вашей поддержки воевали.

– И как воевали, – раскачиваясь, жмурил глаза старшина. – Геройски! Не меньше чем с двумя ротами схватились. Они перебежками наступают, пулеметы строчат, а мы их укладываем. Бойцы гибнут, другие на их место встают. Когда минометы и пушку подтащили, совсем тяжко стало. Но мы половину расчетов перебили. Миша Колчин на пригорок пулемет вытащил и по той пушке давай садить. Погиб парень смертью храбрых.

– Хватит, Яков, – перебил подвыпившего старшину Журавлев. – Еще песню запой!

– А что? И спою в память о хороших ребятах. Взвод германцев в землю вогнали. Целый взвод, даже больше, – упрямо повторял Будько. – Я из этой винтовки двенадцать обойм выпустил. Из пулемета стрелял.

– Ты поспи лучше, – предложил Журавлев. – А у тебя как дела, товарищ комбат?

– Одна рота из трех осталась, да еще тыловики. Расколотили нас, опомниться не успели.

Григорий Пантелеевич Зимин отложил опустошенную консервную банку и рассказал свою невеселую историю.

Оказалось, поначалу батальон Зимина неплохо ударил по немецкой разведке. В субботу очень вовремя подвезли артиллерию, батарею легких «трехдюймовок» с запасом снарядов. Разбили бронеавтомобиль, два мотоцикла, ударили по наступающей колонне.

– Пулеметчики хорошо работали, – рассказывал Зимин. – Ну, думаем, сопатку германцу набили, подумают, прежде чем снова лезть.

Но немцы снова в атаку не пошли, а принялись долбить батальон из минометов. Затем налетела четверка истребителей «Мессершмитт-109».

– Честно говоря, они меня не испугали, – прикуривал папиросу Зимин. – У меня батальон почти пятьсот человек, одних пулеметов два десятка. Приказал открыть огонь из «дегтяревых», ожидаю, вот-вот наши соколы появятся.

– Появились? – спросил Будько.

– Подожди, дай досказать. «Дегтяревы» не помогли. Самолеты с такой скоростью пронеслись, что никто прицелиться толком не успел. Сбросили штук шесть «полусоток», чтобы нас для начала оглушить. Рвались, будь здоров, грохот и дым до небес.

– Мы их на себе тоже попробовали, – вставил старшина.

– Ну вот, а затем контейнеры посыпались. Раскрываются, а из них то ли бомбочки, то ли гранаты целыми пачками над головой взрываются. Сплошной железный дождь из осколков, никакой окоп не спасает.

Зимин продолжал рассказывать, что первым не выдержал молодняк. Едва «мессершмитты» исчезли, начали выскакивать наверх и разбегаться.

– Я вместе с другими командирами их за шиворот и назад в окопы. Кричим, наганами грозим, а тут все четыре «мессера» возвращаются и давай из пушек и пулеметов садить. Несется, сволочь, а впереди снаряды и пули полосу метров пять шириной вспахивают. Тут мы все начали в окопы прыгать. Мой ротный бойца вниз столкнул, а ему в спину как засадят, только брызги полетели.

– Ну а наши самолеты?

– Прилетели два «ишачка», спасибо им. Все четыре немца разом на них кинулись. Ничего, смелые наши соколята, не дрогнули. Только с «мессершмиттами» разве сравняются? У тех скорость и пушки, корпуса из металла. Расклевали «ишачков», в воздухе на куски развалились, летчики даже выскочить не успели. Одного немца подранили, он задымил и к себе заковылял. Зато трое других снова за нас взялись, только треск стоял. Самолеты улетели, бронемашины и мотоциклы пошли, следом танки, а встретить их нечем.

– Куда же батарея делась? – спросил Журавлев.

– Две пушки сразу вдребезги, а две другие осколками избитые. Расчеты контужены, пальнули раз несколько, их танки смели. Из пулеметов как в тире стреляли, людей на гусеницы наматывали. После такой свистопляски остался у меня один ротный командир, два взводных и неполная сотня бойцов с винтовками. Пулеметы, пока бежали, бросили. И как людей осуждать? Сплошная смерть вокруг и никакой подмоги.

– Знаешь, только не надо плакаться, – поморщился Журавлев. – Тебя послушать, конец всем. На нас тоже мины сыпали и два штурмовика бомбы бросали. Половина людей из строя выбыла, в основном погибшие да тяжелораненые. Но ведь никто не бежал.

– Чего ты сравниваешь твоих и моих? – вскинулся Зимин. – Я тоже не первый день замужем, финскую войну, слава богу, прошел. Но кто думал, что так внезапно навалятся?

– Брось. И ты и я еще недели две назад уже точно знали, что нападение состоится.

– Знали. А я без артиллерии сидел и пополнение получал. Каждый третий – местный. О чем думали, когда их призывали? Почти все разбежались, кто ноги унести сумел.

Неугомонного старшину все же свалила усталость. Он заснул где сидел, подняв воротник шинели. Заговорили потише, чтобы не будить его и бойцов. Разговор шел уже более спокойный.

Все трое: начальник заставы Журавлев, пехотный комбат Зимин и самый старший из них, сапер Кондратьев, были людьми, много чего повидавшими. Делились мнениями о нападении немцев.

Да, война началась внезапно, но ведь все трое знали, ее не миновать. И хотя сбивало с толку странное заявление ТАСС о соблюдении Германией пакта о ненападении, из Москвы едва не каждый день приходили директивы о повышении боеготовности.

Понемногу подтягивалось вооружение и в то же время шли настойчивые приказы не давать малейших поводов для провокаций. Разве повод является проблемой? Была бы сила, а повод для нападения найти легко. В этой противоречивости мы демонстрировали Гитлеру свою нерешительность.

Трое командиров не могли судить о готовности армии к отражению нападения. Но они видели, что стрелковая дивизия, обязанная прикрывать этот участок границы, передвигает свои подразделения с черепашьей скоростью, рассредоточивая их на большом расстоянии. Словно нерешительный шахматист долго чешет затылок перед каждым ходом, затем осторожно перебрасывает батальон ближе к границе и снова чего-то ждет.

Одна дивизия в масштабе фронта всего лишь песчинка. Но изменить положение на участке подполковника Платонова она могла вполне. Ее штаты составляли 18 тысяч человек, а вооружение 130 орудий разного калибра, не считая пулеметов. Однако разбросанная в разных местах дивизия не дала о себе знать.

Даже штаб полка так и не прибыл, вели бои два батальона и небольшое количество артиллерии. Организовать отпор немецким частям они не сумели. Об этом свидетельствовала история батальона Григория Зимина, который в меру своих сил пытался что-то сделать и потерял две трети личного состава. Судя по разрозненным сообщениям, авиационно-истребительный полк был также в основном уничтожен.

Штаб стрелкового полка не прибыл. Платонов, как старший по должности, организовал на месте сбора оборону и разослал в разные стороны разведку. Он все еще надеялся на скорый подход частей Красной Армии.

Радисты тщетно пытались наладить связь. Сквозь треск помех слышались обрывки разговоров, в основном на немецком языке. Танковый командир безуспешно искал один из пропавших батальонов.

– Четвертый, отзовитесь… четвертый.

В ответ раздавались быстрые команды на немецком, разные голоса что-то уточняли. Кто-то из немецких связистов, перехватив волну, стал передавать призыв окруженным частям сдаться. Перебивая всех, вдруг подала голос мощная радиостанция националистов. Там не скрывали радости по поводу быстрого наступления германских войск. Не слишком выбирая слова, предрекали червонной армии и всем большевикам вместе с жидами скорый конец. В виде одолжения тоже предлагали сдаваться, предварительно перебив комиссаров. «А мы глянем. Кого и домой отпустим…»

– Ищи наших, – прикрикнул на радиста штабной командир. – Чего всякую ерунду слушаешь!

Неутешительные сведения приносили разведчики. Все основные дороги были заняты немецкими войсками. Серьезных боев не наблюдалось, хотя кое-где звучали выстрелы, а вражеские самолеты бомбили какие-то цели километрах в тридцати восточнее.

* * *

По прикидкам Николая Мальцева, в лесу скопилась не менее пятисот-семисот человек. Остатки их заставы вместе со взводом саперов и батальоном (скорее ротой) Зимина выдвинули ближе к проселочной дороге и приказали рыть окопы.

Надо отдать должное, Платонов сумел быстро сколотить из разрозненных групп неплохо организованное подразделение. Периметр охранялся патрулями, создавалась оборонительная линия. В центре временного лагеря размещался штаб, полевая санчасть, комендантская рота.

Патрули не давали бойцам бесцельно слоняться, проверяли документы у вновь прибывающих. Но скопление в километре от дороги такой массы людей не могло долго оставаться не замеченным с воздуха.

Сержант Мальцев, под началом которого было всего лишь отделение из шести пограничников, не хуже больших командиров понимал, что дольше чем сутки – двое им не продержаться. Артиллерия практически отсутствовала. На их участке Николай увидел лишь старую горную пушку на деревянных, окованных железными обручами колесах.

Щит был диковинной, изогнутой, как сухой лист, формы, с торчавшим, словно обрубок, коротким стволом. Артиллеристы вяло ковырялись в земле. Ни шатко ни валко рыли капонир. У них осталось не более десятка снарядов и единственная лошадь. На небольшом костерке самый младший из расчета варил овсяную кашу, лошадь хрупала тот же овес.

Бойцы батальона Зимина, узнавшие вчера, что такое бомбежка и танки, рыли окопы резвее. Из оружия у них имелись лишь винтовки и пара пулеметов Дегтярева с малым запасом патронов.

Да и шестая застава (вместе с саперами Кондратьева) составляла, по существу, всего лишь взвод. Кроме винтовок и автоматов имелись три ручных пулемета. Боеприпасов вынесли сколько смогли, но они израсходуются в течение первого же боя. Вчера Николай убедился, как быстро пустеют коробки и ящики с патронами.

Соседним отделением командовал Щербаков Андрей. Сели вместе перекурить, к ним присоединился Василь Грицевич. Смотрели, как снова идут на восток тройки бомбардировщиков. Неподалеку на поляне паслись кони. Несмотря на запрет, дымили костры. В батальоне Зимина тоже варили еду.

Туда уже спешил патруль. После короткой ругани огонь залили водой из кипящего котелка.

– Мы почти сутки не жрали, – выкрикивал кто-то. – Вы, что ли, нас накормите?

Но патрульные уже бесцеремонно раскидывали костер артиллерийского расчета. Босой парнишка, развесивший портянки и обмотки на кустах, едва успел спасти котелок с недоваренным овсом.

– Обуйся, – приказали ему. – Расселись, как на именинах. Немцы кругом.

Другой патруль провел мимо них человек пять красноармейцев. Лишь у двоих имелись винтовки. Один поспешил содрать звездочку с пилотки, а обмотки были сняты и висели на плече.

– Вояки, мать их, – ругнулся Грицевич. – Обнаружат скоро наш табор и бомбами закидают.

– А все эти окопы как мертвому припарка, – мрачно проговорил Щербаков, стругая ножом ветку. – У бойцов в батальоне по несколько обойм на винтовку. Гранат совсем нет. Спросил, куда делись, а они отвечают, бросили мол, когда от танков убегали, как лишнюю тяжесть. Не в танки их кидали, а в кусты. Ну вояки!

– Танк гранатой не возьмешь, – заметил Николай.

– Связкой можно. В пяти штуках РГД шестьсот граммов тротила. Любую гусеницу порвет и даже днище проломит.

– Кроме покойного Миши Колчина, такую связку никто бросить не сумеет. Три килограмма веса.

Спор был пустой, так, от нечего делать. Все отходили от напряжения вчерашнего дня. Вспомнили погибшего пулеметчика Колчина, смелого парня, первого силача на заставе. На соревнованиях должен был вчера выступать. В субботу вечером тренировался, гири, как мячики, подбрасывал.

– А потом его миной подбросило. Какой парень был, от пулемета к пулемету бегал, пулям не кланялся.

Вспомнили остальных ребят, санитара Фомиченко.

– Помнишь, смеялись над ним, когда он диагнозы больным ставил? По-латыни даже чесал, чтобы умнее казаться.

– Ребенок и жена остались.

– Вдова, – поправил товарища Андрей Щербаков. – А Данила раненых под пулями вытаскивал. Смелый парень оказался. Как он сумел Мишку на горб взвалить? Тот в два раза его крупнее. Политрук тоже старался, но терялся с непривычки.

Мальцев был настроен более жестко.

– Кто из нас привычку к войне имел? Ну, может, Журавлев да еще старшина… Для остальных как удар по башке. Ничего, стояли на местах, стреляли. А у Зелинского крепко страх играл. Хреновый пример для всех.

– Не сбежал ведь. Даже из пулемета стрелял.

– Паршивенько он стрелял, руки тряслись.

– Так его другим вещам в училище обучали.

– Во-во, языком чесать, да политзанятия проводить.

Подошли двое бойцов из батальона Зимина, попросили закурить. Угостили их махоркой.

– Это у вас, что ли, костер залили?

– У нас. Концентрат пшенный сварить хотели. Ваши же погранцы не дали.

– Правильно сделали. Демаскируете всех своим дымом.

– А без жратвы как? Ребята сырьем эти концентраты грызут. По четвертушке на брата.

– Без еды не повоюешь, – согласился Грицевич. – Чего же вы так плохо подготовились? Ни харчей, ни патронов, ходите махорку стреляете. Старшина-то ваш живой?

– Живой, а что толку? Обоз и полевые кухни разбили. Да и черт с ним, с обозом. Из роты тридцать человек осталось. Кого постреляли, кто пропал, а местные в лес убежали.

– Ты, выходит, снайпер? – спросил другой красноармеец, показывая на винтовку с оптическим прицелом. – Первый раз такую штуку вижу.

– А я первый раз в человека вчера стрелял. То бишь в фашиста. Ничего, валятся с ног и дальше не бегут.

– Много побил?

Грицевич промолчал, а Мальцев ответил, что всей заставой положили не меньше взвода.

– А вы гранаты в кусты покидали, – добавил он.

– Покидали, – согласился красноармеец и попросил еще махорки. – Как тут не бросишь, когда нас бомбами закидали, а потом танки пустили. Идут, громыхают, из пушек и пулеметов лупят. Наши пушчонки «хлоп-хлоп», а танки идут как ни в чем не бывало. Смяли пушки в блин вместе с расчетами, и пошла потеха. Я так бежал, что не только про гранаты, а собственное имя забыл. Ладно, спасибо за махорку, пошли мы.

– Шагайте, защитники, – сплюнул Василь. – Салом пятки не забудьте смазать.

Бойцы на обидное напутствие даже не обернулись. Наверное, еще не до конца верили, что живыми вырвались.

Из штаба вернулся политрук Зелинский. Он побрился, привел в порядок новенькую форму со звездой на рукаве и, кажется, пришел в себя. Собрал заставу, взвод Кондратьева и торжественно объявил, что вчера по радио выступил товарищ Вячеслав Михайлович Молотов. Оглядел всех, сделал паузу, чтобы все прочувствовали важность момента. В руках Зелинский держал листы с печатным текстом.

– Чего тянет? – шепнул на ухо Мальцеву, Василь Грицевич. – Будто про мощный ответный удар сообщить хочет. Что-то не похоже.

Однако ничего нового о положении на фронте бойцы не услышали. Политрук с выражением зачитывал заявление председателя совета народных комиссаров Молотова, время от времени внимательно оглядывая бойцов.

– Эта война, – читал Зелинский, – навязана нам не германским народом, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии. Наше правительство призывает вооруженные силы самоотверженно сражаться с фашистскими захватчиками.

Отрываясь от текста, политрук снова вспоминал события вчерашнего дня и говорил, что шестая застава, как и остальные пограничные заставы, нанесли ощутимый удар по агрессору и будут воевать так же умело в дальнейшем.

Собираясь на совещание политработников, Зелинский слегка переборщил. Кроме полевой сумки и кобуры с пистолетом, он захватил с собой автомат, который весил вместе с заряженным диском пять с лишним килограммов. ППШ оттягивал плечо, мешал держать листки и постоянно сползал.

– Товарищ Молотов заявляет, – подтягивая в очередной раз автомат, продолжал политрук, – наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами. Теперь всем ясна обстановка? Кто хочет выступить?

– Еще вчера все ясно стало, – сказал старшина Будько. – Вот ведь черт, третья война на моем счету. Опупеть можно.

Слишком примитивное отношение неграмотного старшины к правительственному заявлению политруку не понравилось, но он не стал делать замечание. Поднял Василя Грицевича:

– Что скажете вы, товарищ сержант, как представитель братской Белорусской Социалистической республики.

– Какой я представитель? Я – снайпер.

– Свое отношение скажите.

Василь немного подумал и ответил:

– Ситуация понятная. Ничего хорошего, война началась. Фашистов надо бить, а не бегать и гранаты по кустам раскидывать. А соседи из стрелкового батальона без патронов сидят и пшенные концентраты сырьем грызут. Покормить бы их. Мы-то салом с сухарями позавтракали, спасибо Якову Павловичу. Заботливый у нас старшина. И одел нас нормально. Без шинелей в здешних местах ночью намерзнешься.

– При чем тут шинели? Как ты речь товарища Молотова понял?

– Как все. Будем воевать.

Высокий, спортивно сложенный сержант был отнюдь не простачком. Василь Грицевич закончил девять классов, работал до армии на железной дороге, собирался учиться в техникуме.

Ему не понравилось излишне торжественное, словно на большом собрании, выступление политрука. Он постоянно вспоминал о своей большой семье и с тоской думал, что не сегодня так завтра все они окажутся под фашистом. Сестренке семнадцать лет, красивая девка, а средний брат комсомолец. Коммунистический союз молодежи… немцы своих коммунистов сгноили, не пощадят и остальных.

Матери грыжу недавно вырезали, в больнице лежит. А ей под шестьдесят, как лечиться будет? И старший из братьев, Антон, в Минске мастером работает. Может, в армию призвали, а может, под бомбежку попал. Ведь говорится в заявлении, что бомбили Житомир, Киев, Севастополь и другие города. Минск тоже рядом с границей, меньше трехсот километров расстояние.

Делать замечание Грицевичу политрук не стал. Молчаливый белорус был явно чем-то раздражен. Кроме того, он хладнокровно и метко стрелял вчера в фашистов, чем сразу завоевал авторитет.

– Вы воюете лучше, чем выступаете перед товарищами, – с добродушной улыбкой пытался сгладить неловкую паузу Зелинский.

– Как умею, – буркнул снайпер, не реагируя на душевность политрука, похвалившего его.

А Будько, тот еще фрукт, пригревшийся возле Журавлева, ехидно шевельнул прокуренными усами и посоветовал:

– Вы, товарищ политрук, снимите автомат с плеча. Мешает он вам воспитывать личный состав. Бой-то в ближайшее время вряд ли начнется.

Подначивает старшина. Напоминает, как вчера Илья Борисович возле пулемета топтался и его пришлось менять. Авторитет политработника подрывает! На самом деле немолодой старшина Будько сильно умаялся и хотел поспать. Долгое выступление Зелинского его утомило. К счастью, подошел Журавлев, глянул на часы и озабоченно спросил:

– Заканчиваете, Илья Борисович? – И сразу, не дожидаясь ответа, приказал всем разойтись по местам. – Скапливаться нежелательно. Немцы с воздуха разглядеть могут. Мальцев, ты останься, разговор есть.

– Мне тоже можно остаться? – с долей обиды спросил политрук.

– Оставайся, если других дел нет.

– Дел у меня хватает, – начал было объяснять Илья Борисович. – Замначальника политотдела просил…

– После поговорим, хорошо? Слушай, Николай. От нас просили двух человек в помощь тыловикам. У них полуторку по пути на станцию немецкие самолеты повредили. А ты парень расторопный, в моторах разбираешься, даже машину водить умеешь. Помоги им, ну и охрану обеспечь. Возьми Петра Чернышова и шагай в штаб. Там тебя техник-интендант ждет.

Журавлев помялся и заговорил потише:

– И личная просьба. Я за жену переживаю. Узнай, если сможешь, ушел состав с эвакуированными? На станцию соваться нельзя, там немцы, но переезд «восьмой километр» в лесу по дороге находится. Может, обходчик или другие люди что-то знают.

– Выясню, Иван Макарович, – кивнул Николай.

– Я бы Андрея Щербакова послал. Но он в технике не разбирается.

– Выясню, – повторил Мальцев. – Не беспокойтесь.

* * *

Техник-интендант, невысокий, с кубарями в петлицах гимнастерки и пистолетной кобурой на ремне, только что имел неприятный разговор с начальником штаба отряда. Майор высказывал все, что думает о тыловиках. Напомнил, что отдают под суд даже за потерянную винтовку, а техник оставил на произвол судьбы целый грузовик с боевым имуществом и боеприпасами.

Техник-интендант из службы тыла был не так и виноват. Они ехали вдвоем с водителем и были обстреляны с воздуха. Пробило три колеса, радиатор, кабину. Полуторку кое-как загнали в лес. Жечь машину интендант не решился. В первый день войны многие еще не рисковали произносить слово «война» и действовать согласно боевой обстановке.

Теперь ящики с патронами и гранатами (если их не перехватили немцы) были бы очень кстати для скопившегося в лесу отряда. Двинулись в путь пешком, ни лошади, ни повозки начштаба не выделил.

– Для раненых не хватает. Да и опасно по дорогам раскатывать. Если все будет в порядке, назад осторожнее добирайтесь.

– А если нет? – невольно вырвалось у техника-интенданта.

Он был призван в армию недавно. На учебных курсах столько вдалбливали об уголовной ответственности за утерю имущества, что парень ожидал самого худшего. Начштаба, хорошо послуживший майор, вздохнул и лишь отмахнулся. Он видел за прошедшие сутки столько брошенных, неисправных или поврежденных машин, что пугать старательного тыловика не имело смысла.

Миновав охранение, зашагали по выбитой тележной колее. Если интендант больше думал о спасении вверенного груза, то Мальцев опасался засады местных боевиков. Немцы в каждую дыру еще не забрались, рвутся вперед, а хлопцы Степана Бандеры знают все тропы, и пощады от них не жди.

Оглядев помятого, толком не выспавшегося парня, Николай спросил:

– Товарищ техник-интендант, у вас пистолет хоть заряжен?

– Заряжен, – встрепенулся снабженец. – Не надо мне выкать, обращайся по имени. Олег меня зовут.

– Меня Николай. Зря вы винтовку не захватили.

– Зато к ТТ две обоймы и еще пачка патронов.

– Держите его наготове, – увидев, как неловко сжимает Олег пистолет, попросил: – Только ствол на нас с Петром не направляйте. Пальнете невзначай.

– Понятно. Что, на немцев можем натолкнуться?

– Скорее на бандеровцев.

– На бандитов, значит.

– Они не бандиты и воевать умеют. Остатки соседней заставы при отступлении положили, сразу шесть человек. Нападают из засады.

– Слышал, – кивнул интендант, водя стволом поверх головы.

– Я пойду шагах в двадцати, вы – следом. Петро, смотри по сторонам.

Черныш кивнул. Он уже не напоминал того растерянного парня, бежавшего вчера на рассвете к траншее. Долгий бой, в котором Петро Чернышов не только сумел выжить, но и уложить нескольких врагов, изменил его. Винтовку он держал наготове, на поясе, кроме подсумка, висели две «лимонки». За него Николай был спокоен.

– Слушай, Олег, – посоветовал сержант. – В случае чего не торопись стрелять. Твое дело довести нас до грузовика.

Интендант молча кивнул. Вскоре вышли к дороге. Это была не основная трасса, почти пустынная. Но зрелище открывалось мрачное. Осторожно двигаясь по направлению к разъезду, насчитали за час восемь погибших красноармейцев, три сгоревших грузовика, несколько брошенных повозок.

Некоторые бойцы были разуты, карманы вывернуты. Другие как погибли, так и остались лежать. Июньская жара быстро делала свое дело. Лица и тела распухли, приобрели желто-сизый оттенок. Стараясь не вдыхать трупный запах, Николай достал документы, затем подобрал винтовку и выгреб из подсумка обоймы.

– Возьми, Олег. Пистолет, он для боя мало пригоден. Стрелял когда-нибудь из трехлинейки?

– Учили на курсах, – принимая оружие, ответил интендант. – Два раза по три выстрела.

– Ничего, привыкнешь. Петро вчера не меньше сотни патронов истратил.

– Пожалуй, больше, – отозвался Чернышов. – Как бы не двести.

– Я слышал, заставы крепко дрались. По всей линии границы стрельба не прекращалась. Немцы, наверное, сильно напирали.

– Умеют воевать. Цепями на пулеметы сдури не бросаются. Перебежки, плотный огонь, пулеметная поддержка. А когда пушку и минометы подвезли, мы большие потери стали нести.

– Что-то не похоже на фильм «Если завтра война». В нем наши танки уже на второй день по немецким дорогам катили.

– Олег, а чего ты в тыловики пошел? – перевел разговор Мальцев. – Если имеется образование, да на командирские курсы определили, шел бы в танкисты или артиллерию.

– Меня не спрашивали. Собрали прошлым летом весь курс института, экзамены в срочном порядке сдали и кого куда. Некоторые рядовыми служить пошли, а кто в военное училище. Через полгода повесили по два лейтенантских кубаря, а мы, оказывается, не командиры, а тыловики.

– Кому-то и этим делом надо заниматься. Ты где учился?

– В институте лесного хозяйства. Два курса успел закончить.

– Хорошая специальность. Я из-под Сталинграда, места степные, у нас лес очень ценится.

– А я из Смоленска, – сказал Олег. – Отец, мать, две младшие сестренки.

– Отца, наверное, в армию заберут?

– Нет, он на военном предприятии. А там кто знает.

Осторожно шагали по обочине. Мальцев услышал впереди голоса и поднял руку, предупреждая Петра и Олега об опасности. Но голоса были женские, вроде и детские тоже. Сержант миновал придорожные кусты и увидел небольшую группу: двух женщин, мальца лет тринадцати и парня своего возраста. Парень метнулся к повозке, потянул винтовку. Мальцев прижал палец к губам и сделал знак не двигаться.

Парень послушно замер и показал пустые руки. Женщины вначале растерялись, разглядывая пограничника, затем старшая громко заговорила с сильным украинским акцентом:

– Убери ружье, прикордонник. Тебе бежать отсюда надо со всех ног, а ты шляешься по чужой земле. Иди, куда идешь.

Это были мародеры. Через минуту появился усатый дядька лет сорока пяти, с шинельной скаткой и двумя парами армейских ботинок, которые висели на плече.

Он поглядел на военных, что-то негромко сказал женщине и спокойно положил свою ношу на повозку. Там было много всего. Еще несколько шинельных скаток, ремни, воинская обувь, в том числе командирские сапоги. Лежали женские и детские вещи, наверное, брошенные беженцами. Отдельно был сложен инструмент, найденный в автомашинах: гаечные ключи, напильники, запасные камеры, насосы. Здесь же лежали винтовки, подсумки с патронами, а под ними банки с консервами.

Женщина, опасаясь за присвоенное добро, продолжала кричать, делая шаг за шагом навстречу троим русским.

– Заткнись, – коротко оборвал ее Мальцев. – Еще один шаг, и я тебя мордой в землю уложу.

– Попробуй только.

– А мужиков на месте пристрелю, если шевельнутся. Мы с фашистами бьемся, а вы мертвых обдираете.

– Дождетесь, немцы появятся, они прикордонников не щадят. Вы же все из НКВД. Звери, а не люди.

Петро вышел вперед и приказал мужикам, молодому и старому:

– Сидайте на землю и не шевелитесь.

– Немцы тоже мародеров не щадят, – сказал Николай. – А лучше молитесь Богу, чтобы они здесь не появились. Начнется бой, вам не поздоровится.

Резко изменив тон, приказал:

– Всем сесть на траву. И ты, мордастая, тоже.

Женская интуиция срабатывает быстро. Жена усатого хуторянина сразу поняла, что крепкий светловолосый сержант недавно вышел из боя. Об этом говорила перевязанная ладонь, запекшаяся кровь на щеке, гранаты на поясе. Да и помощник его, с винтовкой на изготовку, того и гляди пальнет в мужиков. Тоже с ободранной закопченной мордой, от злости щека дергается, и ствол ходуном ходит.

Третий, в командирской фуражке, хоть и молчит, но тоже держит винтовку в руках.

– Гляньте, товарищ лейтенант, – меняя звание, позвал Мальцев интенданта. – Надо камеры на всякий случай забрать. Вот эти две совсем новые. Да и винтовки с патронами тоже.

– И консервы, – добавил Чернышов. – Мужики в батальоне голодные сидят. Эй, ты, усатый, собери консервы в мешок. А вообще, пристрелить бы сволочей! Сколько ребят хороших погибло, а эти твари мертвых обдирают. Из винтовок в нас собрались пулять, не иначе.

– Мародеры согласно военным законам, – по-командирски уверенно объявил техник-интендант, – подлежат расстрелу.

Дородная женщина в расшитой юбке побагровела от прихлынувшей крови. Русские баб не тронут, но мужиков вполне могут пострелять. Немцы им вломили как следует, вон они и злые. Принес их черт!

Хозяйка хутора ненавидела советскую власть. Их хозяйство пока не трогали, но могли в любой момент загнать в колхоз и отобрать все нажитое.

Она плевалась тайком в сторону плакатов, развешанных в райцентре, на которых освобожденный западник взасос целовался с советским солдатом. Пели русские сладко, но тех, кто пытался сопротивляться новой власти, безжалостно выселяли куда-то на восток, чуть ли не в ледяную Сибирь.

И хлопцев Бандеры, взявшихся за оружие, выслеживали и сажали в тюрьму, а кого-то и убивали при сопротивлении. Она злилась на жадность мужа и сына, которые зачем-то подобрали ружья и патроны. Хотя за хорошее солдатское ружье можно выменять годовалого боровка.

– Не надо никого стрелять, – попросила женщина. – Мы хлеборобы, одежки не хватает, а мертвые не обидятся. У нас детей четверо.

– Видно, какая ты хлеборобка, – съязвил Николай. – Брюхо как мешок висит. Работников, небось, держишь. Сама-то до земли не дотянешься.

Женщина в ответ заплакала. Пустила слезу баба помоложе, захлюпал носом мальчишка, подпоясанный красноармейским ремнем.

– Быстрее, – торопил усатого Мальцев. – Петро, забирай камеры и винтовки. Уходим. А вы сидите полчаса тихо.

Торопливо зашагали прочь. Черныш не мог отойти от злости, фыркал и плевался. Винтовки, камеры для колес и мешок с консервами распределили на троих, ноша оказалась тяжелой.

– Надо было повозку забрать, – жалел Петро. – Тащим все на себе, а то бы везли.

– Они за эту повозку и коня уже всю округу бы подняли. Вот ведь, черт, я совсем забыл про поезда узнать. Журавлев просил.

Сделав крюк, зашли на переезд, где стоял железнодорожный дом: барак с пристроенным складом. Мастер-путеец, разговаривая с Мальцевым, заметно нервничал и оглядывался по сторонам. Сюда, на Западную Украину, его приманили жильем. Он приехал вместе с семьей и сейчас не знал, что с ними будет дальше.

Рассказал, что поезда двадцать второго июня шли в обе стороны часов до восьми утра, но вскоре их поток прервался. Затем на восток проследовали два грузовых и один пассажирский состав. Второй пассажирский застрял на взорванных путях, километрах в двух отсюда. Люди разошлись кто куда.

– Кто там был? Гражданские, военные?

– Беженцы. Немцы их не бомбили, но все ушли. Что с нами теперь будет?

– Скоро фашистов вышибут, – почти механически отозвался Николай.

– Скоро… а мне уже грозят. Смотри, москаль, разберемся с тобой и твоим отродьем. Как же вы допустили такое? В кино совсем другую войну показывали.

Сержант ничего не ответил. Он уже понял, что с эвакуацией тянули до заявления Молотова, а потом стало поздно. Техник-интендант маялся и напоминал, что время идет. Надо идти к спрятанной в лесу машине.

– Сходим вначале к брошенному эшелону, – заявил Мальцев.

Чтобы легче шагать, спрятали в лесу обе лишние винтовки. Эшелон, состоявший из товарных и пассажирских вагонов, увидели сразу за поворотом. Паровоз застыл возле развороченных путей, позади него поперек насыпи виднелась еще одна воронка.

Вагоны оказались пустые. У паровоза сидели машинист с помощником и два проводника. Они подтвердили, что пытались вывезти беженцев, но ничего не получилось.

– А куда люди пошли?

– Кто дальше на восток, а кто в райцентр вернулся. Там уже немцы. А нас тут обдирали, кто хотел. Сами гляньте.

Мальцев увидел, как в две повозки сносят какие-то вещи.

– Вчера целая толпа понаехала, – рассказывал проводник. – Сначала брошенное барахло собирали, потом из пассажирских вагонов одеяла, простыни потащили. Мы помешать пытались, по нам из винтаря шарахнули, напарника чуть не ухлопали. Провались оно все пропадом! Скорее бы ремонтники подъезжали.

Когда шли, спрямляя расстояние, к оставленному грузовику, техник-интендант спросил Мальцева:

– Николай, ты книгу Герберта Уэллса «Война миров» читал?

– Это про нападение марсиан на Землю? Читал, похожая картина.

– Вчера в городке был. Все в подвалы попрятались, на улицах беженцы мечутся. Повозки сломанные, вещи валяются, а на станции пожар.

– Да и сегодня насмотрелись. Трупы на дорогах, поезда не ходят.

– А давно марсиане на нас нападали? – простодушно поинтересовался Чернышов.

– Не нападали они. Это вроде предсказания. Похоже, получается, фашисты как чума прошли и дальше рвутся.

Шофер выскочил им навстречу. Рассказал, что за полдня натерпелся страха. Мимо проезжали немецкие мотоциклисты, даже останавливались, но машину, к счастью, не заметили. Молодой расторопный водитель время зря не терял. Снял с брошенной полуторки радиатор и заменил пробитый. Успел разбортировать колеса и поставить в одно из них новую камеру.

Небольшого роста, конопатый, совсем не боевого вида, он не мог отойти от возбуждения.

– Пришли… я думал, про меня уже забыли. Решил, до вечера подожду, а затем поеду.

– Один, что ли?

– А чего? У меня еще одна камера есть, правда вся в заплатах. Заклеил бы потихоньку и в дорогу…

– Куда? – скептически спросил Петро Чернышов.

– На восток, наших искать, – во весь рот улыбался шофер.

Водитель все больше нравился Николаю своей решительностью.

– Тебя как зовут?

– Тимка. То бишь красноармеец Шугаев. Товарищ лейтенант, наверное, думали, что меня на месте уже нет? А я вот он, вас жду и полуторку потихоньку латаю.

– Успокойся, Тимоха, – остановил его техник-интендант. – Камеры клеить не надо, мы две новые принесли.

– Вот хорошо.

За час сменили камеры на двух пробитых колесах. Николай осмотрел фанерную крышу кабины, прошитую наискось пулей. Больше всего досталось колесам и кузову, пробило несколько ящиков.

– Что в них? – спросил Мальцев.

– Винтовочные патроны, гранаты РГД-33, противогазы, обувь, – перечислял интендант.

– Лучше бы консервы вместо противогазов загрузили, – сказал Тимоха Шугаев. – С вечера ни крошки во рту. Землянику ползал собирал. Мало ягод, да и не наешься ими.

– У нас тушенка и «щука в томате» есть. Сейчас вместе перекусим.

– Хорошо бы, – оживился Петя Чернышов. – Завтракали рано утром, а уже время за полдень.

– Половина третьего, – уточнил интендант Олег, поглядев на свои массивные с решеткой вместо стекла часы. – Отец подарил, еще до революции сработаны.

Хлеба не оказалось. Олег достал из полевой сумки полпачки мятого печенья. Прибрали банку свиной тушенки и две «щуки в томате».

– Хватит, – вытирая ложку пучком травы, сказал Николай. – А то на сон потянет.

Остальные молча согласились. Получилось так, что хоть интендант Олег был старшим по званию, но подчинялись все сержанту Мальцеву, как самому опытному из четверых.

Вместе обсудили маршрут. Самое лучшее было бы добираться до места сбора по малонаезженным лесным колеям. Но ткнувшись в лес в одном-другом месте, увидели, что не даст проехать густой кустарник и вязкая почва. Колеса тонули в ней до ступиц, машину едва вытолкнули.

Оставался один выход – выехать на грунтовку, миновать переезд и преодолеть километров семь по проселочной дороге.

– Других вариантов нет? – разглядывая карту Олега, спросил Мальцев.

– Вряд ли. В лес мы уже совались. Дальше попробуем еще какой-нибудь въезд найти. Но дороги не миновать.

– На немцев нарвемся, – коротко предупредил Николай.

– Может, до ночи подождать? – предложил шофер.

– Меня и так за этот груз едва не сожрали, – вскинулся Олег. – Нельзя до ночи здесь околачиваться. Заплутаемся в темноте, да и наши могут сняться.

Мальцев с минуту раздумывал. До темноты ждать долго, много воды утечет, но и соваться на дорогу слишком рискованно.

Словно подтверждая его слова, в небе пронеслась пара немецких истребителей. Тимофей тыкал им вслед пальцем.

– Точно такие нас подковали. Вымахнули из-за деревьев и давай строчить.

– Это «мессершмитты». Повезло, что без бомб летели, да и пушки в ход не пустили.

– Наверное, снаряды кончились.

– Давайте собираться, – сворачивая карту, объявил техник-интендант.

Это прозвучало как команда, и спорить со старшим по званию не приходилось. Мальцев и Чернышов влезли на ящики. Сержант предупредил водителя:

– Тимофей, гляди в оба. И главное, реагируй на наши сигналы. Поехали, поехали, – торопил Шугаева интендант.

Отыскав в целости и сохранности груз, Олег стал увереннее и торопился довезти его до места. Винтовку держал возле колен, а заряженный пистолет в руке.

«Неужели в войну собирается играть?» – с досадой подумал Мальцев.

Ни в коем случае с немцами сталкиваться нельзя. Даже пост из двух-трех солдат слишком опасен. Интендант и водитель пороху не нюхали. Немцы машину увидят издалека, а стрелять они умеют.

Миновали переезд. Вдалеке виднелся застрявший эшелон, где терпеливо ждали ремонтников. Стали попадаться люди. Ездовой, нахлестывая лошадь, промчался мимо, мельком глянув на полуторку.

Затем встретили группу беженцев, в основном женщин и детей. О семьях пограничников они ничего не знали, просили взять их с собой.

– Нельзя, – объяснял интендант. – Боеприпасы везем.

– Может, нам по дороге? Вы не в райцентр?

– Мимо проедем, а затем свернем.

– Ну хоть до поворота, – упрашивали его.

Тимофей тронул машину и прибавил газ. Вскоре увидел сразу три подбитые, со спущенными шинами, полуторки. Четвертый грузовик, тяжелый ЗИС-5 сгорел. Вокруг машин валялись патронные ящики, некоторые разбитые, в пыли россыпью лежали винтовочные обоймы.

Кузов и кабину ЗИС-5 разнесло и сплющило. Виднелись лопнувшие цинки, патроны взорвались от огня. Метрах в трехстах стояли на обочине еще несколько грузовиков, тоже загруженные.

– Меня за одну полуторку под трибунал грозились отдать, – возмущался интендант Олег. – А здесь целую колонну бросили. Вон, ЗИС-5 целехонький стоит. Может, на ходу. Давайте завести попробуем.

– Не надо останавливаться, – убеждал его Мальцев. – Будем гнать, пока немцев не видно.

Но в интенданте, возрастом не старше Николая, уже играло мальчишество. Олег хотел показать, что он не просто тыловик, а энергичный, смелый командир. Вместо одной машины две пригонит.

– Тимофей, ну-ка глянь.

Водитель послушно спрыгнул, за ним последовал техник. Олег не понимал, что нельзя останавливаться на дороге, по которой движется враг. Прошли передовые части, за ними следуют другие. В любой момент может показаться посыльный мотоциклист, а то и броневик.

Мальцев приказал Петру следить за дорогой, а сам подбежал к брошенному грузовику. Поодаль разглядел тела двух красноармейцев. Тимофей, не обнаружив ключа, пытался соединить зажигание напрямую. Опыта ему явно не хватало.

Связываться с незнакомой машиной хлопотное дело. Это знали и Николай Мальцев, и шофер Тимофей Шугаев. Но неожиданное упрямство проявил техник-интендант.

– Вот эти провода соединяй… и тот посмотри.

– Не получается, – бормотал Тимоха.

Николай выругался, осмотрел шины. Они были целые, значит, машина может двигаться. Увидев открытую крышку бензобака, догадался, в чем дело. Сунул в горловину сухой прут.

– Бак пустой! Бросайте все и бегом в машину.

– Дольем из запасной канистры, – начал было спорить интендант Олег.

Но им махал и одновременно кричал сверху Петр Чернышов, девятнадцатилетний пограничник, принявший вчера свой первый бой.

– Немцы! Фашисты! Сюда катят.

Потребовалось три минуты, чтобы среагировать на опасность, бросить ЗИС-5 и добежать до своей полуторки. Нагретый двигатель завелся с полуоборота, и машина стала набирать скорость.

Но слишком тихоходными были эти неприхотливые машины, а упущенные на войне три минуты – немалое время. Кому-то это будет стоить жизни.

* * *

Их догонял не бронеавтомобиль и даже не патрульный мотоцикл, которые часто вооружены пулеметами. Старую полуторку, которую со скоростью тридцать пять километров гнал по ухабистой дороге шофер Тимоха Шугаев из саратовской деревни Нижняя Банновка, преследовал немецкий грузовик «Опель-Блитц», тоже не новый, но более скоростной.

В нем сидели четверо связистов во главе с фельдфебелем. Старший группы понял, что это одна из русских машин, спешно выбирающаяся из окружения. Связисты еще не участвовали в бою, но видели следы успешного наступления передовых частей. Все четверо решили проявить инициативу.

Силы, по существу, были равные. У фельдфебеля имелся автомат системы Бергмана, у связистов – карабины. Фельдфебель, прошедший через побежденную Францию и захваченную в считаные дни Югославию, был уверен, что русские ошеломлены внезапным ударом и не окажут сопротивления.

Неопытный интендант Олег совершил большую ошибку, остановившись в опасном месте. Но и гораздо более опытный тридцатилетний фельдфебель с двумя наградами и заряженным автоматом в руке тоже потерял осторожность.

Он считал, что это уже завоеванная территория, а русский грузовичок с фанерной кабиной, подпрыгивающий на ухабах из-за никудышной амортизации, их законная добыча. Сержант Мальцев, сидевший на ящиках, так не считал. А водитель «опеля», самый старший среди связистов, недовольно бормотал:

– Чего мы за ними гонимся? Вон сколько их, русских машин, на обочине. Бери любую.

Его никто не слушал. Двое молодых солдат, возбужденные погоней, уже дослали патроны в казенники. Сейчас, когда смерть гуляла в этом чужом краю, желание кого-то убить заражало каждого немецкого солдата, а особенно молодых. Даже водитель в азарте погони советовал им:

– Не торопитесь, наверняка бейте. Как зайцев на поле.

Сравнение понравилось обоим героям вермахта, и они засмеялись, поудобнее пристраивая оружие. Когда расстояние сократилось до ста метров, фельдфебель дал одну и другую очередь поверх кабины полуторки.

Он был хозяйственным человеком, владел фермой и не хотел портить добро. Пригнать к своим хоть и примитивный, но исправный грузовик, да еще с пленными, было бы неплохо. Фельдфебель понятия не имел (кто бы стал это афишировать!), как упорно воевали пограничники. Он видел лишь разбитую технику на дорогах, колонны пленных, которые уже на второй день войны куда-то гнали целыми толпами. И это хваленая Красная Армия!

Под одобрительные возгласы пожилого водителя открыли беглый огонь оба молодых нетерпеливых связиста. Николай дал в ответ одну и другую очередь. Фельдфебель мгновенно пришел в себя и пригнулся. Тряска не давала возможность сержанту нормально прицелиться. Интендант Олег, встав на крыло машины, опустошил обойму своего ТТ, опьяненный собственной смелостью и ветром, бьющим в лицо.

Вообще-то тыловикам полагались наганы, но кто мог запретить взять у приятелей на складе новенький вороненый ТТ, которые имелись далеко не у всех командиров пехотных рот? Вылетела последняя гильза из обоймы, затвор, лязгнув, встал в крайнее заднее положение. Надо перезарядить ТТ.

Олег вытянул шею, пытаясь разглядеть результаты своей смелой стрельбы, и ахнул, почувствовав резкий удар в правое плечо. Рука сразу одеревенела, а новенький пистолет брякнулся о накатанную дорогу. Еще не осознав случившегося, интендант кричал шоферу:

– Стой… пистолет подбери.

Он еще не понимал, что рана тяжелая, тело обмякло, а вместо команды из сведенного судорогой рта вылетало бессвязное бормотание. Его с трудом втащил в кабину расторопный шофер, неожиданно сильный и жилистый для своего мелкого роста.

– Останови, слышишь! – теряя выдержку от злости на никудышного командира-интенданта, кричал Мальцев.

Сержант был уверен, что когда прекратится тряска, он достанет очередью вражескую машину и отобьет у немцев охоту к дальнейшему преследованию. Но Тимофей Шугаев и не думал останавливаться. Втянув голову в плечи, он нажимал на газ и одновременно придерживал обмякшее тело своего командира. В голове билась лишь одна мысль: «Быстрее! Надо смываться».

Он не заметил, что «опель», поднажав, догоняет его. Молодые солдаты в кузове молотили подошвами кованых сапог и, крича от возбуждения, выпускали пулю за пулей. Они хорошо подковали русского лейтенанта, сейчас добьют остальных.

И осторожный фельдфебель снова пристраивал свой «бергман», рассчитывая прикончить автоматчика в кузове, который казался ему самым опасным из экипажа русского грузовичка.

Мальцев привык к своему ППД, выпустив из него вчера не меньше десятка дисков. Он чувствовал оружие, его высокую скорострельность и пробивную способность сильных патронов. Очередь, хоть и вразброс (помешал очередной ухаб), разбила стекло кабины, угодила в голову фельдфебеля, выбила из рук автомат.

Водитель «опеля» невольно притормозил. Он понял, что зря они ввязались в догонялки с русскими. Вот и дождались! Фельдфебель мотал головой, стонал, зажимая смертельную рану. Связисты в кузове мгновенно прижухли, а Чернышов Петро опустошал вторую винтовочную обойму.

– Тимоха, не сбавляй ход. Любой поворот, и уходим в лес.

– Понял. Лейтенант весь в крови, кажись без сознания.

Быстро преодолеть этот участок дороги не получалось. Мешали воронки, разбитые повозки. Тимофей невольно замедлил ход, когда перед колесами возникли тела убитых красноармейцев. Он старался их объехать, заползая на обочину и буксуя. Интендант сполз на дно кабины и мешал переключать скорости.

– Товарищ лейтенант! Слышите, подвиньтесь.

Олег любил, чтобы к нему обращались «лейтенант», но сейчас парню, кажется, было все равно. Новую опасность опять первым разглядел Чернышов.

– Обоз впереди!

– Что делать? – кричал Тимофей Шугаев. – Съезда в лес не видать.

– Гони, – скомандовал Мальцев и сменил диск. Чернышова предупредил: – Сядь и не вздумай палить. Может, проскочим мимо обозников.

Обоз оказался небольшой. Штук двенадцать добротных немецких повозок на резиновом ходу, каждая запряжена парой рослых битюгов. Ездовые, в отличие от связистов, спокойно подали вправо, уступая дорогу мчавшейся автомашине. Обозники были люди в возрасте, много чего повидавшие. У них имелось свое задание, и на рожон они не лезли. Русские или не русские гонят сломя голову, но связываться с ними неразумно. Война может продлиться долго, надо ли соваться в каждую дырку?

Толчки привели в сознание тяжело раненного интенданта. Он кричал от боли, упираясь подошвами в рычаг скоростей. Это мешало вести машину, но, хуже всего, начала закипать вода в радиаторе. Дорога как назло становилась все более оживленной, а съезда в лес шофер не видел.

– Скоро должен быть, – бормотал он, провожая взглядом громоздкие вездеходы, нагруженные понтонами.

Саперы тоже были заняты своими делами. Зато на русскую полуторку обратили внимание велосипедисты, остановившиеся на привал. Часть из них ковырялась в брошенных повозках, кто-то выворачивал карманы убитых красноармейцев, фотографировался.

Один из солдат велосипедного взвода, рыжеволосый ефрейтор, вертел в руках самозарядную винтовку Токарева и что-то объяснял своим товарищам. Вроде в шутку навел ствол в избитую, сбавившую ход полуторку и вдруг встрепенулся:

– Русские! Вы что, не видите?

Примерно так кричал он, отбросив самозарядку и вытягивая из-за спины карабин. Велосипедисты, привыкшие быть впереди, хорошо обученные, действовали быстро. Щелкали затворы карабинов и автоматов. Мальцев и Чернышов опередили их. Сержант бил быстрыми очередями, Черныш лихорадочно посылал пулю за пулей. Главное, прижать их, не дать открыть огонь в упор.

В какой-то мере это удалось. Свалился в пыль не успевший достать карабин любознательный ефрейтор, не вовремя заинтересовавшийся русской самозарядкой. Звякнул и подскочил от попаданий пуль велосипед. Автоматчик откатился в сторону, уклоняясь от фонтанчиков близко ударившей очереди.

Но двое или трое спешенных велосипедистов уже делали первые выстрелы. Водитель наконец разглядел съезд с дороги и, не обращая внимания на свистевший, как чайник, двигатель, выжимал из «газика» все, что мог.

Пули выбивали щепу из деревянных ящиков, дырявили борта, зашипела спущенная шина. У Мальцева закончился второй, последний диск к ППД. Он нашаривал на поясе гранату, когда увидел широко раскрытые глаза своего товарища и напарника Петра Чернышова.

Одной рукой он держался за борт машины, второй зажимал рану под горлом.

– Петька, что с тобой? Я сейчас…

Машину встряхнуло с такой силой, что Чернышов свалился. Из раны между ключицами толчками выбивало кровь. Петр что-то пытался сказать, но сумел лишь схватить Николая за рукав. Изо рта тоже брызгала кровь.

Через километр машину остановили. Петр Васильевич Чернышов, пограничник шестой заставы, умер от тяжелого ранения. Его положили на траву и принялись срочно бинтовать техника-интенданта.

Дела у него обстояли плохо. Пуля пробила тело в месте соединения руки с плечом. Пока тряслись на ухабах, он наполовину истек кровью. Круглое лицо вытянулось, стало бледным и спокойным.

Перевязать такую рану трудно. Истратили три индивидуальных пакета, навертели сверху комок из нательной рубахи запасливого шофера.

– Умер лейтенант… кажись. Не дышит.

– Немного дышит, – приложив ухо к груди, возразил Николай. Не удержавшись, выругался: – Кой черт его понес грузовик смотреть! Дружка моего убили, и сам такую рану получил, что вряд ли выживет. Рука почти напрочь оторвана. Зато настрелялся вдоволь.

– Малахольный он был, – вроде с сочувствием проговорил шофер. – Все вперед рвался, любил, чтобы его лейтенантом называли. Стеснялся, что снабженец.

– Нельзя ни за хрен людей подставлять, – не мог успокоиться Мальцев. – Петро такой бой пережил, сколько людей на заставе полегло. Но мы свой долг выполняли, а здесь этот Олег дурью маялся. Ладно, грузим в кузов обоих.

Но интендант Олег уже не дышал. Когда привезли на место сбора исклеванную пулями машину и доложились майору, начальнику штаба, тот кивнул головой и стал расспрашивать насчет обстановки на дорогах.

– Немцы кругом. Идут потоком и на машинах, и на велосипедах. Интендант погиб и наш пограничник, Петро Чернышов.

– Ваш… наш, – рассеянно кивнул начштаба, разглядывая документы Олега. – Старательный парень был.

– Товарищ майор, – обратился кто-то из тыловиков, разгружавших машину. – Тут патронов кот наплакал. Гранат немного и ящиков десять противогазов. Обувь еще, портяночный материал – три рулона.

– Раздайте людям, пригодится. А ты, сержант, шагай к своим.

– Мне бы дружка забрать. Похоронить…

– Без тебя похоронят. Иди к Журавлеву, мы тут не в тылу отсиживались. Тоже потери имеются.

Глава 6

Окружение

Пока шел к своим, Николай увидел, как всего за несколько часов изменился лес. Заметно прибавилось людей, паслись лошади, стояли распряженные повозки. Виднелись воронки от бомб, сосны топорщились свежей щепой, по оранжевым стволам стекала смола. Под ногами хрустели сбитые ветки.

В одном месте взрыв свалил огромное дерево, оно торчало обрубком на высоте метра, а ствол проломил целую просеку. Несколько красноармейцев лениво ковырялись в земле. Здесь была песчаная почва, копать легко, но распоясанные бойцы в нательных рубашках не торопились.

Николай хотел сказать им, что без окопов не обойдешься. Увидел лежавшие в ряд тела, не меньше десятка, понял, что роют братскую могилу.

– Эй, сержант, закурить есть? – спросил здоровяк с пухлой, как у бабы, грудью.

– А ты откуда взялся такой откормленный? – Еще заметил, что тот сидит без ботинок, как у себя дома, а винтовки вообще не видно.

– Не хами, я тоже сержант. Старший…

– А чего тогда сопли жуешь? Расселись, пятки чешете, а ваших товарищей мухи жрут. Копайте, раз приказали!

Приближенный к старшему сержанту красноармеец взвесил в руке лопату. Мальцев, не в силах сдержать злость, невольно шевельнул стволом автомата.

– Что, стрельнуть собрался? У нас тоже винтари имеются.

– Нечем стрелять. Оба диска час назад в немцев высадил.

– Ерой, значит, – ухмыльнулся здоровяк. – А мы простые красные армейцы, своих павших товарищей хороним. Иди, не мешай нам.

В душе Мальцева уже до края поднялась злость. Он хотел сказать что-то язвительное, но от напряжения из горла вырвалось лишь шипение. Он сделал шаг к здоровяку в распахнутой рубахе.

– Титьки, как у бабы, отрастил, вояка хренов! Винтовки в песке валяются.

– Шагай отселя, – подняла гвалт вся компания. – Командир нашелся!

На шум приблизился патруль. Свои, пограничники. Мальцева тоже узнали.

– Чего случилось?

– Я с шестой заставы. Вот эти рожи мне доверия не внушают.

Бойцы, понимая, что с патрулем шутить опасно, встали, подобрали винтовки, стали вынимать красноармейские книжки. Оказалось, остатки роты того же самого полка, куда входил батальон Зимина.

Прибежал куда-то отлучившийся лейтенант, совсем молодой.

– Сколько у вас людей? – спросил патрульный.

– Сюда пришли тридцать с лишним.

– Постройте их.

Оказалось в наличии человек на семь меньше, некоторые без винтовок. Пока патруль разбирался, Мальцев добрался до своих. Встретили, как будто год не виделись.

– Черныша убили, – сказал Николай и прислонил к дереву его винтовку.

– Что там произошло?

Выслушали невеселую историю, покачали головами, пожалели Петро Чернышова. Будько в сердцах выругался:

– Надо же было затеваться с этим ЗИС-5! Тут без вас целый обоз приблудился, и боеприпасы, и харчи. Даже артиллерией обзавелись.

– Насчет беженцев ничего не узнал? – спросил Журавлев.

– Ничего определенного. Кого-то успели отправить, но тянули до заявления Молотова. Не верили, что война началась. А затем, когда эшелоны на восток пустили, немцы железную дорогу разбомбили.

Чтобы успокоить капитана, стал объяснять, что многие двинулись своим ходом на восток. Немцы беженцев вроде не трогают. Глядишь, доберется Вера потихоньку до своих.

– Беженцы пешком, а немцы на колесах, – с горечью заметил Журавлев. – Тянули до последнего, не разрешали уезжать. Вот и мечутся по дорогам женщины да дети. Что, немцы с воздуха станут разбираться, где военные, а где бабы с детишками?

Николай промолчал. Успокаивать Журавлева бессмысленно. Все сам хорошо понимает. Пошел к ребятам, поговорили о невеселой обстановке.

Затем Мальцева отозвал в сторону начальник заставы. Туда же подошли политрук Зелинский, комбат Зимин и старшина Будько. Журавлев при всех избегал спрашивать Николая насчет общей обстановки. В воздухе висело слово «паникерство», Зелинского уже дважды вызывали к комиссару, требовали поддерживать боевой дух личного состава, пресекать панические разговоры.

– Ничего хорошего, – отрывисто, стараясь избегать ненужных эмоций, докладывал сержант. – На дорогах немцы. Наши автомашины подбитые, почти все с грузом, некоторые в исправном состоянии брошены. Убитые по обочинам лежат, хоронить некому. Повозки бросили, а на лошадях в тыл убежали.

– Вы-то как прорвались?

– Случайно. Да и то двоих потеряли. Оба диска израсходовал. Петро тоже в немцев стрелял, молодец парень.

– Значит, дороги для нас закрыты? – уточнил Зимин.

– Большой группой пробиться можно. Танков я не видел. Отдельные части, обозы, в общем, второй эшелон. Саперы на нас даже не глянули, куда-то понтоны торопятся доставить. Думаю, кольца пока сплошного нет. Прорваться можно, особенно ночью.

– Куда прорваться? Мы не в кольце, – заявил политрук Зелинский. – Части Красной Армии ведут бой. Что, артиллерии не слышите?

– Неизвестно, чья артиллерия огонь ведет, – хмуро заметил комбат Зимин. – Я наших пушек что-то поблизости не видел.

– Глаза пошире откройте, товарищ капитан.

– Вон, твари, опять летят, – показал на тройки немецких бомбардировщиков Будько. – Откуда у них столько самолетов?

– У нас не меньше, – заявил политрук.

Искренности в его восклицаниях не слышалось. Комиссар отряда подстегнул политруков, вот они и демонстрируют уверенность. Спор Журавлеву не понравился.

– Ладно, Николай, иди, перекуси и принимай отделение. И строго соблюдать маскировку. Хотя черта с два такой табор незаметным останется. Люди голодные, костры жгут, еду варганят. Командиров не хватает.

– А у начальства какой настрой? – спросил Кондратьев.

– Платонов собирал нас. Считает, что в ночь надо пробиваться к своим. Комиссар и начальник штаба предлагают подождать подхода воинских частей. Обороняться, мол, есть чем. Тысячи полторы штыков, пушек штук пятнадцать, боеприпасы появились.

– А тут наконец штаб полка отыскался, – добавил Федор Зимин. – Пока метались – под бомбежку попали, едва от танков ушли. Батальон худо-бедно с собой привели и тыловую шушеру. Правда, артиллерию и минометы где-то утопили. Пугнули их крепко, водкой успокаиваются.

– Командир полка ваш тоже на прорыв не слишком настроен, – сказал Журавлев.

– А-а, ни рыба, ни мясо, – отмахнулся Зимин. – Рапортовать зато четко научился и командиру дивизии в рот заглядывать.

– Не слишком ты его любишь? – усмехнулся Журавлев.

– Что он, баба, чтобы его любить? Командуй, порядок держи, а не плетись на поводу.

Мальцев вернулся в свое отделение. Посидели, покурили вместе с Андреем Щербаковым, Василем Грицевичем, Костей Ореховым. Четыре сержанта, помощники начальника заставы.

К древней горной пушке, стоявшей неподалеку, прибавилась батарея новеньких, зеленых, как ящерицы, полковых «трехдюймовок».

– Есть чем фашистов встретить, – сказал Щербаков. – У Зимина два «максима» появились, гранаты людям раздали.

– Норы выкопали поглубже, – в тон ему продолжил Грицевич. – Ничего мы тут не высидим. Правильно, что начальник отряда прорываться решил.

– Правильно, – согласился долговязый комвзвода Кондратьев. – От такого бесцельного сидения одна только неразбериха.

Подошла группа красноармейцев во главе с лейтенантом и здоровяком с петлицами старшего сержанта.

– Ба, старые знакомые, – усмехнулся Мальцев. – Не дали вам в кустах отсидеться.

– Мы погибших хоронили, – веско заметил старший сержант, который, судя по всему, верховодил в группе. – Вливаемся отдельным взводом в батальон капитана Зимина. Где он находится?

– Ну-ну, вливайтесь. В ста метрах правее. Найдете.

Здоровяк оглядел орудия, открытое поле, расстилающееся за опушкой. Потоптался и спросил:

– Значит, мы теперь вроде крайних. Оборону держать будем?

– А чего ты вперед лейтенанта встреваешь? – хмуро спросил Грицевич. – Прикрой поддувало, вояка, и шагай молча за командиром.

– Я помкомвзвода, – заявил старший сержант. – А лейтенант у нас новенький, только что училище закончил. Службы еще не знает.

– Заткни ты ему рот, товарищ лейтенант, – не выдержал Мальцев. – Или смени брюхана на нормального сержанта.

Лейтенант с мальчишеским лицом и пушком над пухлой верхней губой промолчал. Он был совсем молодой, лет девятнадцати, а его помкомвзвода послужил уже достаточно, даже ряшку сумел наесть.

– Идите, не толкитесь, – отмахнулся Грицевич. – Там Зимин с вами разберется.

* * *

За считаные часы до наступления темноты обстановка резко изменилась. Готовились к ночному маршу или прорыву – как получится. Над лесом покружился разведчик «Хеншель-126». Затем немцы решили, что русских скопилось достаточно, и пустили тройку двухмоторных «юнкерсов».

С пологого пикирования они сбросили не меньше полусотни авиабомб разного калибра и несколько контейнеров с мелкими осколочными бомбами-гранатами. Будь это на открытом месте, потери были бы куда значительнее. В лесу бомбежка или артобстрел теряет свою убойность.

Однако по мозгам тяжелые «сотки» ударили крепко. Бомбы помельче, «полусотки» и двадцатипятикилограммовки тоже понаделали дел. Взлетали, переламываясь в воздухе, сосны, деревья помоложе валило как ураганом, кое-где загорелась хвоя.

Повторялось обычное дело. Неопытные бойцы выскакивали из окопов и щелей (гнал страх быть заживо погребенными) и попадали под взрывную волну, осколки, падающие деревья. Крики: «Пожар!», «Горим!» всколыхнули целую массу недавно призванных парней, которых еще не переодели в военную форму.

Комбат Зимин вместе с новым комиссаром батальона делали все, чтобы остановить бегство. Кого-то загнали снова в окопы. Другие убегали, потеряв голову, лишь бы скрыться подальше от взлетающих фонтанов земли, дыма, грохота и криков смертельно раненных людей.

Молодого бойца придавило сосновым стволом, сломав спину. Он тонко и пронзительно скулил на одной ноте, не в силах шевельнуть руками и ногами.

– Все ко мне! Помочь человеку.

Подбежали несколько красноармейцев, в том числе здоровяк-помкомвзвода. Кое-как приподняли обломок ствола. Сверху послышался треск осколочных бомб-гранат, пачкой вылетевших из контейнера, словно молотил огромного калибра пулемета.

Железный дождь добил красноармейца, осколок угодил в голову комиссару, свалил еще несколько человек. Юный лейтенант, командир взвода, только что прибывший из училища, получил несколько острых кусочков металла в спину, плечи, ноги.

Он полз, истекая кровью. По щекам текли слезы от жалости к себе и почти детской обиды. Он готовился к подвигам, видел себя во главе роты, даже батальона. Вел людей в отчаянную атаку и побеждал. Вместо этого взвод, который не принял его всерьез, посмеивался над петушиным срывающимся голосом и наивностью в военных мелочах. А теперь, взамен будущих подвигов и орденов, санбат или госпиталь, а там и война закончится. Лейтенант не понимал, что получил смертельные раны – юность не верит в смерть.

– Лыков, – позвал он помкомвзвода, которого побаивался и не любил. Но сейчас голос умирающего лейтенанта был тверд. – Лыков, ты… ты примешь взвод. Все бумаги в планшете. Меня надо перевязать… и в санбат, как сильно жжет внутри… неужели кишки пробило.

– Все будет нормально, товарищ лейтенант, – козырнул старый солдат Зиновий Лыков, который уже насмотрелся смертей и видел, что лейтенант обречен. – Сейчас перевяжем и прямиком в санбат. Там быстро помогут.

– Как печет… мама.

С командира взвода сняли портупею, гимнастерку. Один из бойцов, подступивший с бинтом, растерянно пробормотал:

– Как его перевязывать? В боку дыра в два кулака, ребра сломанные торчат.

– И кишки наружу, – добавил другой.

– Бинтуйте поперек, чего стонете! – прикрикнул здоровяк Зиновий Лыков, цепляя на пояс кобуру с наганом лейтенанта.

Подошел к Зимину и доложил, что лейтенант умирает. От силы полчаса или час протянет. Самолеты уже улетели. Между поваленными расщепленными деревьями висела пелена дыма. Комбат спрятал в планшет документы лейтенанта, с минуту всматривался в фотографию худенькой девушки лет семнадцати. Машинально прочитал надпись на обратной стороне карточки: «Буду ждать с победой. Ты вернешься, я знаю. Люблю, твоя Валя». Стояла дата, второе июня сорок первого года. Как давно это было.

– Он еще курсантом тогда числился, – сказал Лыков. – А девка, видать, школьница.

– Невеста, – поправил Зимин. – Совсем дети. А ты перед ним выделывался.

– Воспитывал, – поправил старший сержант. – Взвод под команду дали, а он самых простых вещей не знает. А парень простой был, душевный. Мы его не обижали, слушались.

– Ладно, помолчи. Примешь временно взвод.

– Есть, товарищ капитан.

– Людей привести в порядок, побриться, почистить оружие.

– Что, выходим в ночь?

– Видимо, так. Для погибших вырыть могилу. Доложить об исполнении.

Зиновий Лыков помялся и сообщил:

– Четверо местных, которые западники, сбежали. Я им кричал, но разве остановишь. У меня во взводе человек двенадцать осталось.

– Примешь людей из третьего взвода. Там командира нет.

Но самым болезненным ударом по объединенному, готовому к маршу отряду стала гибель подполковника Платонова. Его завалило взрывом вместе с начальником штаба. Не менее энергичный, хоть и желчный по натуре начальник тыловой службы был тяжело ранен.

Как это часто случается, выбыли из строя самые решительные и опытные командиры. После недолгого совещания полк (теперь эту группу назвали так) возглавили командир стрелкового полка и комиссар пограничного отряда.

Оба сразу отменили приказ покойного подполковника, проявив при этом полное единодушие. Были срочно вызваны командиры подразделений. Журавлева не пригласили. Может, посчитали, что застава слишком мелкая единица, хотя капитан командовал и взводом Кондратьева, а также получил пополнение из числа разрозненных групп пограничников и красноармейцев. По сути, под командой Ивана Макаровича Журавлева уже набралась полноценная рота, хорошо вооруженная, готовая к опасному марш-броску.

Комиссар отряда предложил почтить память погибших, затем изложил свои соображения. Командиры и комиссары в 1941 году имели равные права, и комиссар сразу взял руководство в свои руки. Командир стрелкового полка, заметно обескураженный событиями первых дней войны, не возражал.

Комиссар умело обосновал свое решение, одновременно угадав настрой не слишком решительных командиров. Пускаться в рискованный марш с боями, когда вот-вот подойдут части Красной Армии, пожалуй, преждевременно.

Ситуация несколько изменилась. В результате сильной бомбежки погибли двадцать и получили ранения около сорока человек (потери относительно небольшие). Всего же раненых насчитывалось более ста бойцов. Как эвакуировать такую массу?

Комиссар приводил все новые аргументы в пользу того, что следует выждать еще немного, а не кидаться очертя голову по заполненным фашистами дорогам. Сам не замечая того, он толковал все в пользу своего решения в ущерб реальному положению дел.

Половина раненых могла передвигаться своим ходом и не создавала пока проблемы со своей эвакуацией. Имелось довольно большое количество повозок и лошадей.

Насчет успешной обороны комиссар преувеличивал возможности кое-как сколоченного полка. Имелось семнадцать пушек, в том числе три тяжелые гаубицы. Но запас снарядов был невелик и через час-два интенсивного боя орудия превратятся в бесполезное железо.

Количество патронов – по тысяче-полторы на пулемет и по две сотни на стрелка – казалось комиссару достаточным запасом. Бывалые командиры знали, что без подвоза все это израсходуется за весьма короткое время. Они считали, что имеющиеся возможности позволят полку прорваться на соединение с главными силами, а задержка на день-два влечет за собой риск оказаться в плотном кольце. Немцы выжидать не станут и перекроют пути отступления.

Кроме того, командиры батальонов и рот были уверены, что сразу после объявления приказа о переходе к обороне начнется бегство. Самовольно уйдут навстречу нашим войскам те, кто желает сражаться. Сидеть и чего-то ждать под бомбами и снарядами они не захотят.

Побегут бойцы из местных, так называемые «западники». По рукам ходили листовки, в которых «братьев-украинцев» призывали бежать из чужой для них армии и обещали всякие блага.

На обещания клевали не все, особенно бывшие активисты, комсомольцы и мужики, понимавшие, что нарушая присягу, они становятся предателями и могут попасть под расстрел. Но таких было немного. Бегство местных призывников обещало стать повальным.

Выражать свое мнение насчет дезертиров командиры не решались. Кроме обвинений в паникерстве, ничего не дождешься. Могут и под суд отдать. Мол, не умеете людей держать, в беспомощности расписываетесь.

Но нашлись командиры, которые решительно настаивали на немедленном прорыве этой же ночью. В их числе был начальник особого отдела пограничного отряда майор Лесков.

Седой, с сутулой широкой спиной, Михаил Андреевич начал свою службу на границе еще в начале двадцатых. Сейчас он прямо высказывал то, о чем не решались говорить другие.

– Бездействие для военных людей неприемлемо. Развал дисциплины, паника.

– Ну, паники пока не наблюдается, – с непонятной улыбкой заметил старший политрук Анатолий Усанов, помощник комиссара по работе с комсомолом. – Наши комсомольцы как один готовы…

– Может, оставим пустые рассуждения? – раздраженно перебил политрука майор Лесков. – Война – это не комсомольское собрание.

Главным аргументом оборонительной тактики комиссара отряда и идущего у него на поводу командира стрелкового полка было твердое убеждение, что вот-вот нанесут удар регулярные части Красной Армии. Этого ждали с часу на час, и большинство в такой несокрушимый удар верили. Но далеко не все. Сомневались в этом майор Лесков и комбат Зимин, хотя последний и помалкивал. Высказать свое мнение ему бы все равно не дали.

– У вас имеются сомнения, Михаил Андреевич, что наступление Красной Армии задерживается? – осторожно спросил комиссар отряда.

– Да, такие сомнения есть. Общую обстановку на фронте мы не знаем. Пока немецкому командованию не до нас. Но полторы тысячи вооруженных людей они у себя в тылу не оставят. Обстрел уже ведется, и он наверняка усилится. Подтянут тяжелую артиллерию, хорошо отбомбятся, и через сутки мы мало на что будем способны.

Начальник артиллерии, подполковник лет пятидесяти, тоже высказался за отход. Снимая и вновь надевая круглые очки, он заявил, что у него в настоящее время имеется полноценный дивизион, около двадцати орудий.

– Правда, пушки трех калибров, но это неважно. Мы способны вечером поставить заградительный огонь, затем вывезти полевую артиллерию, а тяжелые гаубицы взорвать.

Подполковник говорил не спеша, перечислял количество снарядов, лошадей, приводил еще какие-то аргументы. Не выдержав, его оборвал командир полка.

– Достаточно. Все ясно. Предложение товарища комиссара мне кажется наиболее разумным. Крепкая оборона, удары из всего оружия, если надо, контр атаки, а когда понадобится, нанесем встречный удар в помощь наступающим частям Красной Армии.

Комиссар из молодых выдвиженцев недавно прибыл с учебы на высших политических курсах. Грамотный, вполне подготовленный политработник, он и сам не заметил, когда здравый смысл сменился в нем крепко вдолбленными истинами.

Красная Армия велика, могуча и непобедима. О повальном отступлении не может быть и речи. Уводить в неизвестность вооруженный полк – значит потерять веру в свою армию, усилить панические разговоры таких вот замшелых особистов и комбатов, не видящих дальше своего носа.

Окончательное решение сформировалось, когда на совещании появился молодой, туго затянутый в ремни капитан. Четко, по-уставному, он доложил, что прибыл саперный батальон. В наличии триста пятнадцать бойцов и командиров, двадцать повозок с имуществом, оружие – винтовки и наганы.

– Имеется также двести килограммов тротила, – молодецки рапортовал капитан, чувствуя себя в центре внимания больших командиров. – Бикфордов шнур, взрыватели, дымовые шашки. Люди, правда, немного устали, отдохнуть бы, и готовы выполнить любой приказ.

– Вот, вот, – не находил нужных слов комиссар. – Двести килограммов взрывчатки, гору можно свернуть. Три сотни свежих бойцов. Отдохнут пару-тройку часов и начнут укреплять периметр. Шанцевый инструмент в наличии?

– А как же, товарищ комиссар!

Прибытие саперного батальона поставило точку на обсуждении. Правда, Зимин не оставил своего скепсиса и, выбрав момент, спросил бравого капитана:

– Так у тебя лишь винтовки?

– Еще наганы.

– И ни одного пулемета?

– Не предусмотрено по штату.

– И патронов, наверное, кот наплакал.

– Ну и что? – изобразил удивление сапер. – На первый бой хватит.

– А на второй? Горы взрывать будешь? Мог бы и запастись.

– У меня ребята орлы! Перевернут и горы.

– Ну-ну, – только и вздохнул Григорий Пантелеевич Зимин.

* * *

Трудно принимать решения в сложной обстановке. Комиссар всего несколько дней назад наблюдал учения танковой бригады. Около сотни машин, в том числе новейшие Т-34 и КВ-1, преодолевали преграды, высаживали десант, уничтожали макеты вражеских танков, пушек и бревенчатые укрепления.

Легкие Т-26 и БТ-7 поражали своей скоростью, мчались по воде и кочковатому полю, дружно разворачивались, вели огонь из небольших, но скорострельных 45-миллиметровых орудий.

– Натиск, мощь, огонь, – оживленно жестикулировал на дружеском ужине молодой комбриг с орденом Красного Знамени. – И таких бригад у нас не одна и не две. Мехкорпуса развернуты. Ударим, в случае чего, брызги полетят.

Крепкий кулак впечатался в стол, задребезжали бутылки и стаканы. Засмеялись женщины-врачи и медсестры, украшение ужина. Одна из них с интересом посматривала на молодого комиссара в таком высоком звании.

– Мы тоже не подкачаем, – громко провозглашал комиссар и чокался с красивой хирургической сестрой, которую он затем провожал и провел с ней ночь.

Где она сейчас? Жива ли? Комиссар обходил позиции в сопровождении майора-особиста и адъютанта. Ночь была относительно тихой. Лишь изредка взлетали ракеты, раздавались отдаленные пулеметные очереди.

Тогда, в самом начале войны, наши командиры не знали, что немцы без крайней нужды не воюют ночью. Предпочитали наносить подготовленные удары при дневном свете, когда четко наблюдается взаимодействие всех родов наступавших войск.

Начальника особого отдела майора Лескова тревожила тишина. За свои пятьдесят лет Михаил Андреевич достаточно повоевал начиная с Гражданской войны, выполнял задания в Китае, два года провел в Испании. Лесков воспринял тишину как враждебное живое существо, готовое ударить исподтишка.

– Тихо… Звезды какие яркие, – сказал комиссар.

– Горы, прозрачный воздух. А артиллерия у немцев что-то молчит.

Спустя десяток минут в ночи вдруг застучали пулеметы, потянулись трассы светящихся пуль. На северо-востоке ракеты взлетали одна за другой. Раздавались хлопки винтовочных выстрелов, гранатные разрывы.

– Кто-то воюет… на прорыв идет, – проговорил майор-особист.

Слово «прорыв» комиссар словно не услышал, а насчет боя заметил, что им завтра тоже предстоит воевать.

– Всем войны хватит, – снисходя к чьей-то ненужной активности, благодушно рассуждал комиссар.

Мимо прошмыгнули несколько человек. Шли быстро. Когда адъютант с автоматом наперевес кинулся вслед, они уже исчезли в кустах.

– Везде находятся крысы, – сменил благодушие на строгость комиссар. – Надо усилить патрули.

Но усиленные патрули удержать беглецов не могли. Утром Николай Мальцев увидел, что окопы справа от них пустые. Сбивая густую росу, подошел к сержанту и красноармейцу, сидящим возле «максима» с заправленной лентой.

– Где остальные?

– Четверо местных еще ночью ушли и молодого сманили. Обещали невесту найти, а здесь, мол, все равно пропадать.

– А вам невест не обещали? – насмешливо спросил Мальцев.

– Я женатый, – подумав, ответил сержант. – Под Ярославлем живу, чего мне здесь искать? Пулемет, опять-таки, казенное имущество, его бросать нельзя.

– А ты? – обратился Николай ко второму номеру.

– Я с дядей Иваном остался. Присягу все же принимал.

– Чего же ты, дядя Иван, дезертиров не остановил?

Вопрос был пустой, можно было и не спрашивать.

– У них винтовки и штыки. Если бы пикнул, сразу бы припороли. Зачем вообще западников призывали? Думали, они за наши колхозы воевать кинутся? Из трехлинеек нам же в спину стрелять станут.

Ночью уходили не только местные. Снялась рота какого-то независимого старшего лейтенанта, который посчитал, что здесь они ничего не высидят. Исчезали мелкие группы и одиночки, вышедшие случайно к месту сбора пограничного отряда.

– Без них воздух чище, – отмахивался Зимин. Обошел взвод старшего сержанта Лыкова. Окопы были вырыты и замаскированы, оборудованы гнезда для ручных пулеметов.

– У тебя, Зиновий, люди на месте?

– Сбежали двое, – ответил здоровяк. – Остальные готовы к бою. Пожрать бы еще не мешало.

– Завтрак будет попозже, – пообещал Зимин. – Старшина чего-то варит.

– Как бы нам «гансы» аппетит не испортили, – заметил один из красноармейцев. – Наблюдатель с рассвета кружится, все высматривает.

Как в воду глядел боец. На смену воздушному разведчику прилетела четверка двухмоторных штурмовиков «Хеншель-129». С высоты километра каждый бросил по четыре стокилограммовки.

Применение таких тяжелый бомб было рассчитано на психику. Взрывы с небольшими промежутками поднимали огромные фонтаны земли, ломали и подбрасывали деревья. Грохот метался эхом из стороны в сторону, выталкивая, как вчера, людей из окопов, заставляя бежать сломя голову непонятно куда.

Носовые пушки и пулеметы на втором заходе добавили паники, вколачивая сплошную трескотню очередей. Старший сержант Зиновий Лыков втащил за шиворот обратно в окоп молодого красноармейца.

– Сиди здесь, если подохнуть не хочешь. Погранцы вон стреляют даже. Чем мы хуже?

Вел огонь из пулемета Андрей Щербаков, высадил обойму снайпер Василь Грицевич. Дал несколько очередей Николай Мальцев. Знали, что толку от их пальбы не будет, но хоть прогонят страх.

Политрук Зелинский крикнул им, чтобы прекратили огонь – накличут бомбы на собственные головы. Но «хеншели» улетели, и политрук похвалил стрелков:

– Так и надо. Пусть знают наших!

Комиссар, взявший на себя командование, в силу небольшого опыта не предусмотрел многих деталей. Продукты были сданы еще вчера на пункт питания. Четыре полевые кухни, дымившие с рассвета, как паровозы, не остались без внимания люфтваффе.

Бомбу вложили так удачно, что два котла на колесах разнесло вдребезги. Сгорел временный склад, в котором хранили основную часть продовольствия. Из-под обломков склада-землянки пробивались синие языки горевшего сахара, лопались банки с консервами, растекалась огромная лужа дымившего растительного масла.

В санчасти кричал и метался ошпаренный повар. Поубивало и покалечило тыловиков, обычно крутившихся возле кухни.

– Чем людей кормить? – растерянно спрашивал у комиссара интендант, заменивший опытного заместителя по тылу.

– Режь убитых лошадей и вари.

– Котлов нет…

– Найди и больше ко мне не приставай.

Старшина Будько скептически воспринял известие, что полк возглавил комиссар. Он не стал сдавать часть продуктов, оставил вещмешок с салом и сухарями.

– Еще сахар есть, – докладывал он Журавлеву. – Пусть бойцы иван-чай собирают и в котелках кипятят. Без горячего скоро ноги протянем.

Расторопные саперы Кондратьева принесли несколько вывалянных в земле больших кустов конины.

– Вон там выройте яму и обложите камнями, – командовал Будько. – Найдем ведра, обед сварганим.

* * *

Комиссар и командир полка рассчитывали артиллерией и пулеметами крепко вломить обнаглевшему врагу, однако немецкое командование им такой возможности не предоставило.

Германские части обтекали изрезанный оврагами и мелкими речками участок леса, где занял оборону вновь сформированный полк. Время от времени налетали истребители и легкие бомбардировщики, сбрасывая бомбы и обстреливая поляны из пулеметов.

По периметру, метрах в семистах от линии обороны, патрулировали несколько мотоциклов и легкий бронетранспортер, наблюдая за русскими. Комиссар дал приказ начальнику артиллерии обстрелять одну из немецких колонн, обтекающих лес с юга.

Дружно ударили 122-милиметровые гаубицы и «трехдюймовки». Вели огонь по навесной траектории на расстоянии двух километров. Немецкие командиры проявили явную самоуверенность. Взрывы опрокинули и зажгли два грузовика, несколько пароконных подвод. Горел, опрокинувшись в кювет, легкий бронетранспортер. Движение по дороге прекратилось. Там возились санитары, вытаскивая убитых и раненых.

– А вы как думали! – торжествовал комиссар, потрясая кулаком. – Легкой прогулки захотели? Не получится!

Помощник по комсомолу обходил батальоны, теребил политруков и собирал заявления о срочном приеме молодежи в комсомол.

– Нашел время, дурак, – не стеснялся в выражениях старшина Будько, прислушиваясь к гулу приближающихся самолетов. – Сейчас они нам покажут и комсомол, и кузькину мать.

Авиации на этом участке у врага не хватало. Отбомбились лишь легкие бомбардировщики, подняв очередную волну беготни и паники. Появились новые убитые и раненые, гибли лошади.

– Раненые умирают, – прибежала к комиссару начальник санчасти, майор Руденко Наталья Викторовна, молодая светловолосая женщина лет тридцати. – У меня всего два хирурга, оперируем все втроем, не успеваем.

– Идите на свое место, – оборвал ее комиссар. – Занимайтесь делом.

Дальше началось нечто вроде издевательства. Немцы подкатили на возвышенность штук двенадцать разнокалиберных орудий. Все наши, советские, доставшиеся врагу в качестве трофеев.

Начался обстрел позиций. Равномерно ухали гаубицы, звонко и часто били трехдюймовые пушки Ф-22, посылая фугасы, осколочные снаряды, шрапнель и все, что нашли на захваченных складах немецкие трофейщики.

Им ответила артиллерия под командованием пожилого подполковника, стрелявшего по войскам Кайзера еще в Первую мировую войну. Дуэль закончилась в пользу немцев. Быстро иссякли боеприпасы, на один выстрел немецкие артиллеристы отвечали десятком снарядов.

Николай Мальцев видел, как прямое попадание разнесло на части старую горную пушку с деревянными колесами. От огромной дымящейся воронки отползал наводчик, волоча перебитые ноги. Его пытались перевязать, но артиллерист истекал кровью на глазах.

Подполковник, сняв фуражку, лично наводил орудие, чтобы одним из последних снарядов заткнуть глотку хоть одной «шестидюймовке». Не успел. Тяжелый снаряд искорежил, перевернул пушку. Подполковник с усилием поднялся, по лицу стекала кровь, мелко дрожал обрубок руки, мундир был изорван.

– Какая глупость… глупость.

Старый артиллерист свалился рядом с разбитым орудием. Можно было только догадываться, кого он обвинял в глупости.

Врагу нельзя было отказать в четкости действий. Орудия вели огонь, перенося прицел с квадрата на квадрат. Наши родные полуторки и ЗИС-5 исправно подвозили врагу ящики со снарядами. Когда перегревались одни орудия, им давали остыть, а в это время стреляли другие. Привезли еще несколько пушек, в том числе 122-миллиметровые гаубицы.

В лесу творилось невообразимое. Грохот взрывов не смолкал ни на минуту. Разносило на части деревья, срезанные ветки устилали землю. Если люди находили какое-то спасение в окопах, то лошади гибли одна за другой.

Небольшой табун под предводительством жеребца порвал уздечки и кинулся прочь из заполненного дымом и грохотом леса.

Когда снарядов падает много, начинает срабатывать теория вероятности. Взрывы доставали людей в окопах, превращая в месиво. Снова начинался исход. Осколочные снаряды, врезаясь в стволы деревьев, скашивали дождем осколков бегущих людей.

Немецким артиллеристам подвезли шрапнель. Стаканы, наполненные металлическими шариками, рвались на высоте полусотни метров, находя все новые жертвы.

На глазах у главврача санчасти Натальи Викторовны Руденко шрапнель наповал убила капитана-хирурга и раненого, лежавшего на операционном столе. Медсестре шрапнельная пуля угодила в лицо, опрокинув на истоптанный окровавленный пол. Ее торопливо перевязали и унесли. Девушка кричала, боясь увечья больше, чем смерти.

Закуривая папиросу, майор Руденко приказала навести порядок в операционной. Отпила глоток холодного чая и обратилась к оставшемуся в живых хирургу, бывшему детскому доктору:

– Будем вдвоем работать, – поглядела на багровое лицо измотанного недосыпанием старого врача и коротко заметила: – Да пейте вы свой спирт здесь, не убегайте каждый раз.

– Только на нем и держусь. Гляньте, какая очередь к нам.

Шестикилограммовый фугас рванул неподалеку, разбросал в сторону несколько тел. Донесся отчетливый мальчишеский крик:

– Маманя… больно-то как… помираю.

– Несите мальчишку, который помирает, – распорядилась Наталья Викторовна.

Восемнадцатилетнего парня спасли, ампутировали раздробленную ступню. Но у многих дела обстояли гораздо хуже. Руденко обошла длинный ряд раненых, ждавших операции. Этому уже не поможешь, перитонит в последней степени. У лейтенанта разорвано осколком легкое. Шансов мало. Двое с перебитыми руками подождут.

– Несите вон того, с осколочным ранением в живот.

Светловолосую женщину с папиросой во рту слушали беспрекословно. Она со злостью думала о том, что бесцельное сидение в этом лесу принесет еще много смертей.

Застава Журавлева (скорее рота) оборудовала окопы и щели по всем правилам и ждала начала вражеской атаки. Снаряды падали в глубине, потерь у пограничников и во взводе Кондратьева было немного. Но от этого легче не становилось. Плотный артиллерийский огонь каждую минуту уносил чьи-то жизни.

– Глянь, Василь, – показывал Мальцев. – Из наших пушек по нам бьют. Специально подкатили, морально нас раздавить. Стрельни, что ли, по ним.

– Без малого полтора километра, – отозвался Грицевич. – Из винтовки даже с оптикой не возьмешь.

Несколько «трехдюймовок» перенесли огонь на батальон Зимина. Окопы и траншеи, вырытые на краю леса, накрыли столбы разрывов. Там послышались крики. Пригибаясь, убегали двое красноармейцев.

Не иначе как от отчаяния заработал в ответ «максим». Рядом застучал второй, из отделения, которое ночью почти разбежалось. Теперь сержант, с которым утром разговаривал Мальцев, действовал самостоятельно.

– Николай, – приказал Журавлев, – сбегай к нему, скажи, чтобы прекратил огонь. Нечего патроны зря жечь. Напросимся, в нас снаряды полетят.

– Правильно, – согласился политрук.

– Что правильно? – насмешливо спросил его Журавлев. – Как куры расселись и ждем пока всех не перебьют?

– Должны наши подойти, – прошептал Зелинский. – Ведь так?

– Ваши, наши… С вечера полторы тысячи штыков имели. Нечего ждать было, а наступать, драться.

Тем временем Николай угомонил пулеметчика, у которого не выдерживали нервы. Угостил расчет махоркой, покурил вместе с ними.

– Теперь вы в моем отделении. Без команды не стрелять. Сколько патронов осталось?

– Две с половиной ленты.

– Так чего же вы их жжете без толку?

– От страха, – признался второй помер. – Вы бы нам махорки про запас отсыпали, и жрать хочется, сил нет.

– Не испортили аппетит? – спросил пулеметчик, показывая на траншеи Зимина, окутанные разрывами снарядов.

– Поесть все равно надо.

Тем временем решительная и обозленная Наталья Руденко прибежала в штаб. С порога обрушилась на командира полка и комиссара пограничного отряда. Говорила резко, но без надрыва, приводя цифры потерь:

– В санчасти скопились сто восемьдесят раненых. Почти все тяжелые. От обстрела погибли тринадцать человек, в том числе хирург и медсестра. Мы делаем все что можем, но к ночи умрет еще не меньше пятидесяти раненых. Людей надо эвакуировать.

– Успокойтесь, Наталья Викторовна, – широко улыбался подполковник, командир полка. – Посидите, выпейте чайку. А может, коньячку для нервов?

– У меня нервы в порядке, – огрызнулась хирург Руденко. – Этот обстрел прекратится когда-нибудь или нет?

– Наташа, – начал было комполка, которому женщина нравилась. – Сейчас мы ничего не можем сделать. Надо…

Рослый седоватый подполковник тоже когда-то нравился Наталье. Она видела в нем решительного и уверенного руководителя. Сейчас все это расползалось в некое растерянное подобие командира, размягченного водкой, и, кажется, не понимающего ситуации.

– Делайте что-нибудь, – воскликнула она. – Вы же мужчина!

В этот момент в блиндаж вошел комиссар отряда с биноклем на груди, туго перепоясанный портупеей, с планшетом и пистолетной кобурой на поясе. Он слышал окончание разговора.

Самолюбие мешало ему признаться, что надо было уходить еще вечером. Он не ожидал, что события станут развиваться таким образом. Не будет ни прочной обороны, ни смелых контратак. Полк просто расстреливали, выбивая из бойцов и командиров остатки уверенности.

И это были даже не вражеские самолеты, а свои же собственные пушки, как издевательство выставленные в ряд. И снаряды к ним подвозили на советских полуторках и ЗИС-5. Кажется, кто-то видел водителей в нашей форме за рулем. Предатели!

Неподалеку взорвался снаряд. С потолка посыпались струйки земли, земляной пол слегка встряхнуло. Комиссар невольно пригнулся.

– Метров двадцать, не ближе, – усмехнулась военврач. – И калибр так себе, дюйма три. Не прошибет ваш каземат.

– Блиндаж, – поправил ее подполковник.

Комиссару стало неприятно, за свое короткое испуганное движение. Блиндаж вырыли глубокий как погреб – четыре наката, щебень с землей, трехдюймовым снарядом его не возьмешь. Раздражал командир полка, не знавший, куда себя деть и опять выпивший. Было стыдно, что командный пункт (или убежище?) захламлен. В углу валяются пустые бутылки, на столе рядом со штабными картами – объедки, кружки.

– Вражескую артиллерию мы заставим замолчать, я обещаю. Вам нужна какая-то помощь, Наталья Викторовна?

В серых глазах женщины он прочитал нескрываемую неприязнь, злость на бездействие и слабость командиров.

– Чем вы мне поможете? Раненых вот в такие блиндажи перенесете? А сами где прятаться будете? Не в окопах же?

И отвернувшись от комиссара, толкнула массивную, обитую листовым железом дверь убежища. Командным пунктом эту нору не назовешь – слишком глубоко спрятана.

* * *

Что преобладало в дальнейших действиях комиссара? Он уже понял недальновидность своего решения, принятого вчера. Обороняться, стоять насмерть, быть готовым помочь наступающим войскам! Все это пустые слова, нерешительность, ожидание, что все уладится само собой. Прилетят наши самолеты, придут свежие полки и колонны танков.

Зачем обманывать себя? Плохой полководец отличается от хорошего тем, что не способен принять правильное, пусть и рискованное, решение. Лучше подождать… у моря погоды!

– Умойся и приведи себя в порядок, – брезгливо оглядев помятого комполка, посоветовал комиссар. – Воевать будем.

– Воевать – это не по-нашему, – бестолково тряс головой подполковник, снимая гимнастерку с тяжело бряцающими орденами. Когда и за что он их успел получить?

Комиссар не планировал собирать такое многочисленное совещание, как вчера. Он стыдился никчемных, пустых рассуждений, звучавших сутки назад. Когда подчиненные заглядывали ему в рот и одобряли любое решение.

Но возникло много вопросов. Кроме того, следовало сразу же обсудить вопросы прорыва из кольца. С комиссара как шелуха слетело вчерашнее упоение своей властью. Он никому бы не признался в своих ошибках (не тот характер), но круто изменил тактику. Сообщил, что в ночь полк будет вырываться из кольца.

– Вчера этого кольца еще не было, – желчно напомнил особист Лесков, но комиссар сделал вид, что не услышал.

– Прежде всего надо ударить по немецкой артиллерии. Мы несем потери, затруднено управление.

– Артиллерия советская, и это деморализует бойцов, – снова вмешался особист. – А потери растут. И решение желательно принять незамедлительно без лишней болтовни.

И снова комиссар проглотил подковырку. Были обговорены детали атаки, в которой главная роль отводилась батальону Федора Зимина и неполной заставе Ивана Журавлева. Предполагалось использовать несколько уцелевших мотоциклов, две полуторки и конное разведывательное отделение.

Атаку поддержат огнем легкие пушки (по несколько снарядов на ствол). Когда немецкий дивизион будет захвачен, саперы на повозках доставят взрывчатку и уничтожат орудия.

– А если атака сорвется? – спросил командир саперного батальона.

– Забудьте это слово. Сорвется – побежим. Назад хода никому не будет, пусть каждый запомнит.

– А из захваченных орудий открыть огонь по фашистам! – опять гнул свое командир полка, который, кажется, еще не опомнился. – С землей их смешать!

– Орудия взорвать, – повторил комиссар. – И уничтожить по возможности грузовики, подвозящие боеприпасы. Затем будем готовиться к прорыву. Кто возглавит атаку?

– Могу я, – встряхнул кудрями командир полка, плечистый, видный подполковник. – В нем играли алкоголь, бесшабашность и желание сбить спесь с немцев.

– Командир полка нужен здесь, – оборвал его начальник особого отдела.

Совещание продолжалось дольше, чем планировал комиссар отряда. Проявилась растерянность одних командиров, неподготовленность к подобным операциям других. Кто-то отчетливо понимал, что преодолеть полтора километра до орудий будет стоить таких потерь, что страшно даже начинать. Комиссару просто не хватало опыта, а командир полка сводил всю тактику к стремительному удару.

Неизвестно, как бы все повернулось, но начальник особого отдела Лесков предложил возложить операцию на комбата Зимина. Капитан, на которого после недавнего разгрома его батальона посматривали косо, вдруг оказался в центре внимания.

Вспомнили, что Зимин неплохо воевал на Финской войне, имеет опыт, боевую медаль, да и вообще командир энергичный и думающий.

– Решили доверить это дело тебе, – торжественно объявил комиссар. – Думаю, не подведешь. Люди в батальоне сознательные, настроены патриотично…

Дождавшись, когда комиссар сделает небольшую паузу, Григорий Зимин сразу взял быка за рога. Говорил коротко и по делу:

– У меня сто семьдесят штыков. Для атаки на дивизион слишком мало. Человек пятнадцать я отстраняю – это балласт.

Комиссар запротестовал, воины Красной Армии не могут быть балластом.

– Могут. Западники мне не нужны. Кроме того, есть пять-семь человек из Средней Азии. Пусть шинели сторожат. А вот заставу Журавлева вместе с саперами прошу выделить. Они воевали крепко, в них я верю.

Спорить с комбатом не стали. Кроме того, Зимин потребовал все мотоциклы и отделение конной разведки. Из артиллерии остались лишь две «сорокапятки» с небольшим запасом снарядов.

– Сосредоточим в кулак обе пушки и с десяток «максимов». Против орудий они ничего не сделают, но грузовики с боеприпасами поджечь смогут. Хотя бы один-два, чтобы панику навести.

– Какую роль будут играть мотоциклы? – спросил помощник комиссара по комсомолу Усанов.

Пустой, никчемный вопрос. Лишь бы показать свое участие.

В этот момент Григория Зимина прорвало. Он злился на комиссара, чья медлительность уносила все новые жизни. Его раздражал командир полка, не в меру благодушный, не отошедший от выпитой водки. Но больше всего он ненавидел рослого, видного, как картинка с агитплаката, старшего политрука Анатолия Усанова, который, как всегда, намеревался остаться в стороне и спокойно постукивал пальцами по туго набитой полевой сумке.

– Тяжелые мотоциклы М-72 будут действовать как ударный взвод. Машины скоростные, грузоподъемные. На каждый посадим по четыре бойца. Иван Макарович, кого назначим старшим?

– Николая Мальцева. Этот не подведет.

– Ну а поднимать их боевой дух будет старший политрук Усанов. У него и автомат имеется, и вижу, что в бой рвется, не удержать.

При этих словах среди командиров прокатился негромкий смешок. Все знали, что бравый на вид старший политрук, получивший «шпалы» на петлицы в двадцать пять лет, умел выдать патриотическую речь на любую тему, хорошо пел на командирских вечеринках, пользовался успехом среди связисток и медсестер, но в бой никогда не стремился.

Анатолий Усанов непринужденно усмехнулся. Быстро заговорил о предстоящем собрании, сверке комсомольских билетов, даже расстегнул толстый планшет, набитый бумагами. Он спохватился и замолчал, лишь когда почувствовал неладное.

Все тоже молчали и смотрели на Усанова неприязненно. Нервно дергалась щека у комиссара отряда, который чувствовал свою вину за непростительную медлительность и сверлил глазами трусоватого помощника.

Детали операции обсудили быстро. Рассуждать долго не приходилось. Снаряды продолжали лететь один за другим, безнаказанно убивая и калеча людей.

* * *

В эти первые дни войны обе стороны с удивлением обнаруживали в действиях противника методы и приемы, которых совсем не ожидали.

Наше командование столкнулось с четким взаимодействием немецких частей, которые умело продвигались на восток, находя слабые места в обороне красноармейских подразделений.

Для немецкого командования стало неожиданным и неприятным сюрпризом, когда дружно и зло огрызнулись пограничные заставы. Имевшие лишь стрелковое оружие, они вели ожесточенные бои весь первый день войны, несмотря на явное преимущество частей вермахта в тяжелом вооружении и количестве личного состава.

Возле каждой разрушенной до основания заставы оставались немецкие кладбища. Ряды аккуратных березовых крестов с табличками и касками наверху говорили, что упорство штурмовых частей наткнулось на такое же упорство пограничников.

Уже не стоял вопрос, брать ли бойцов погранзастав в плен или нет. Пограничники, принадлежавшие к ведомству НКВД, в плен не сдавалась. Те немногие, кто попадали раненые или контуженые, снисхождения не заслуживали – слишком велики были потери вермахта в бою с ними уже в первые часы боевых действий.

Зажатое в лесу довольно крупное соединение пограничников и бойцов Красной Армии обстреливали и бомбили уже сутки. Рассчитывали, что к ночи обескровленные батальоны и роты не выдержат непрерывного огня и рассеются, разбегутся по лесным дорогам, где станут легкой добычей частей второго эшелона и отрядов оуновцев.

Майор-баварец, командовавший сборным дивизионом трофейных русских орудий, вначале с азартом взялся за дело. Но многочасовой обстрел леса утомил его. Давал знать о себе возраст, виски сдавливало от непрерывного грохота, особенно тяжелых гаубиц.

Солдаты тоже устали, но продолжали исправно, как на учении, вести огонь. Вышли из строя две старые трехдюймовые пушки, сработанные еще при русском царе, ровесники давно ушедшей молодости майора. У одной из них разорвало истонченный казенник, вырвало затвор.

От сильного взрыва еще сильнее разболелась голова. Майор удалился в свою палатку, где выпил горячего кофе, поручив помощнику-лейтенанту продолжать огонь.

– Можете немного снизить темп стрельбы, чтобы не перегревать орудия, но снаряды должны лететь в русских непрерывно. В конце концов у них не выдержат нервы.

– Надо запросить у трофейщиков новые пушки, – проявлял активность молодой артиллерист.

– Запросите, – устало согласился майор.

– И сотни три-четыре шрапнельных снарядов. Они более эффективны в лесу.

– Действуйте, – дружески кивнул старый солдат кайзера.

Вскоре заменили неисправные орудия, а вышедшие из строя стали цеплять к грузовикам, чтобы везти на ремонтную базу. Именно в этот момент майор почувствовал изменение обстановки. Усилился пулеметный огонь из леса. Одна из пуль пробила верх палатки, чертыхнулся кто-то из шоферов. Послышались близкие взрывы легких снарядов, скорее всего, 45-миллиметровых.

Взрывная волна качнула полотняный полог, осколки звякнули о щит пушки. Майор достаточно повоевал в своей жизни, чтобы не обращать внимания на такие мелочи. Он закрыл глаза и задремал. Звуки орудийной пальбы ему не мешали, он привык к ним.

Лейтенант обходил батареи. Задержался возле шестидюймовой гаубицы, короткоствольной, с изогнутым щитом. Это было крепостное орудие образца 1909 года, бросающее сорокакилограммовые снаряды. Разглядел клеймо фирмы «Шнайдер». Когда-то русские купили пушку в Германии. Минуло много лет, и вот она бьет по большевикам.

– Русские что-то развоевались, – доложил командир орудия. – Сыпят из пулеметов почем зря.

– Есть потери?

– Двое легко ранены.

– Я распоряжусь, чтобы «трехдюймовки» прихлопнули пулеметы. Вот-вот доставят шрапнель.

Лейтенант неторопливо зашагал к позициям 76-миллиметровых пушек. Легкий снаряд прошуршал в стороне, взорвался возле разворачивающегося грузовика. Офицер ускорил шаг и вдруг услышал крики. Он обернулся.

Зрелище выглядело совершенно неправдоподобным. Из леса, вдоль лощины, пригнувшись к седлам, неслись десятка полтора всадников. Из-за деревьев появились несколько мотоциклов с колясками, облепленные русскими. Моторы М-72 ревели от напряжения, но мотоциклы двигались довольно быстро.

Следом бежала красноармейская цепь с примкнутыми штыками. Виднелись пилотки, буденовки со звездами, зеленые пограничные фуражки. Лейтенант потерял несколько минут, оценивая происходящее. Он не увидел опасности в этой бутафорской атаке. Русские собрали все, что могли, даже казаков с шашками, и в очередной раз бездумно гонят своих людей на верную смерть. Лейтенант приказал развернуть несколько полевых пушек в сторону атакующих и открыть беглый огонь.

Зато опасность хорошо разглядел опытный фельдфебель, распоряжавшийся артиллерийским хозяйством. Он знал, что танк и два бронетранспортера, прикрывающие их участок, недавно перебросили на другое место.

Теперь все немалое хозяйство дивизиона прикрывал лишь бронеавтомобиль «Хорьх» с легкой броней и 20-миллиметровой пушкой, а также расчет пулемета МГ-08 старого кайзеровского образца.

Бронеавтомобиль открыл огонь по конному отделению, но скорострельность пушки не позволяла эффективно поражать рассыпавшихся по полю всадников. Это были остатки конного разведывательного эскадрона, казаки, призванные из Забайкалья, умелые и отчаянные наездники. Они неслись, пригнувшись к холкам своих лошадей, а над головой сверкали в солнечном свете отточенные клинки.

– Дикари… они свихнулись, – пробормотал лейтенант.

Фельдфебель знал русских еще по той войне и не считал, что они свихнулись. Он уже дал приказ части артиллеристов занять оборону с карабинами и ручными гранатами. Вели беглый огонь полевые пушки, но цепь охвата была слишком велика, и фонтаны взрывов терялись на большом пространстве.

Лейтенант подгонял расчеты «трехдюймовок», которые действовали на пределе своих возможностей. Тогда лейтенант побежал будить майора.

Фельдфебель действовал более разумно. Два десятка подносчиков и ездовых уже зарядили карабины и приготовили ручные гранаты. Расчет МГ-08, старого пулемета с водяным охлаждением, тоже пока не спешил, подпуская русских поближе, и посылал время от времени пристрелочные очереди.

Расчеты «трехдюймовок» крутили рукоятки наводки, снижая прицел. Бронеавтомобиль свалил одного и другого всадника, брызнули клочья пробитых тел. Мотоцикл М-72 из штурмового взвода занесло на повороте, он опрокинулся, придавив водителя и пулеметчика в коляске.

Станковый МГ-08 определил для себя оптимальную дистанцию и повел огонь ровными прицельными очередями. Пулемет находился ближе всего к лесу.

Очередь прошила еще один мотоцикл. Водитель успел сбросить газ и сунулся лицом в спидометр. Старший политрук Усанов, сидевший на заднем сиденье, успел скатиться в траву и замер, хотя пули его не задели. Ему и в голову не пришло открыть огонь из своего ППШ: главное, заползти глубже в траву.

Пограничник, сидевший на заднем колесе, опустошил магазин своей самозарядки. Толчок бросил его на землю, он вскочил, вставил новый магазин и тут же упал, зажимая простреленное горло. Он пытался звать на помощь. Изо рта брызгами летела кровь, заливая гимнастерку старшего политрука и заставляя глубже втискиваться в траву, подальше от дергающихся в агонии ног погибающего бойца.

Пулеметчик в коляске добивал диск. Сумел ранить второго номера из расчета МГ-08, но получил сразу две пули в лицо и, дернувшись, замер. Всадники, потеряв еще одного товарища, налетели сбоку на расчет станкового пулемета. Шашка врезалась в основание шеи унтер-офицера, почти напрочь перерубив голову. Третий из пулеметной команды обернулся на бегу и вытянул руку навстречу сверкнувшему клинку.

Кисть отлетела в сторону, следующий удар стесал кусок кожи вместе с мундиром и бросил чудом спасшегося пулеметчика на дно траншеи. Всадники летели прямиком на орудия, их сбрасывал на землю огонь карабинов.

Двое прорвались к массивной шестидюймовке с клеймом завода «Шнайдер». Встав на стремена, стремительно заработали шашками. Кто-то из расчета сумел выхватить пистолет и застрелил страшного, забрызганного кровью русского казака.

Последний из конных сбил стрелка лошадью. Перегнувшись, полоснул, развалив надвое плечо. Ошалевшими глазами смотрел, кого зарубить еще, но остатки расчета разбежались, а конь танцевал от напряжения и бьющего в ноздри запаха парной крови.

Николай Мальцев сидел за пулеметом в коляске мотоцикла. Сменив расстрелянный диск, снова открыл огонь. Пуля свалила стоящего на одном колене артиллериста с карабином. За спиной Николая послышался шлепок пули о живую плоть. Красноармеец упал с мотоцикла на землю.

Костя Орехов стрелял из автомата, тоже в кого-то попал. Их М-72 оказался в мертвом пространстве, снаряды летели над головой. Мотоцикл, двигавшийся следом, исчез в клубке земли и дыма. Прямое попадание снаряда разнесло его вместе со всем экипажем, вспыхнул бензин, охватив пламенем обломки.

Водитель М-72, где находились Мальцев и Орехов, резко крутнул вправо, уходя от выстрелов из карабинов. За ним последовал другой уцелевший мотоцикл. На несколько минут они оказались лицом к лицу с артиллеристами.

Семь человек на мотоциклах и одинокий всадник, сумевший увернуться от пуль. Под ним свалился убитый конь. Казак с ревом полоснул шашкой ближнего к нему артиллериста. Мальцев и Орехов били длинными очередями. Андрей Щербаков менял диск, но не успел. Пуля угодила ему в живот.

Артиллеристы добили бы и остальных, слишком неравные были силы. Но на позицию прорвался грузовик с саперами (второй горел на поле), приближалась бегущая цепь. Майор вместе с адъютантом и двумя-тремя офицерами открыли огонь из автоматов. Расчеты тяжелых орудий тоже взялись за карабины и выдергивали запалы гранат.

С холма на подмогу дивизиону катил на скорости патрульный мотоцикл «цундапп» с пулеметом в коляске. Очереди выбивали людей из наступающей цели. Бронеавтомобиль «Хорьх» вел огонь из 20-миллиметровки и автомата, торчавшего из бойницы.

Полуторка получила снаряд в радиатор, еще один, пробив кабину, вмял тело водителя в окровавленную подушку сиденья. Из парящего грузовика выскакивали саперы во главе с лейтенантом Кондратьевым. Кто-то споткнулся, схватившись за перебитую ногу. Автоматные очереди из броневика свалили еще одного сапера.

Трассирующие снаряды неслись навстречу бойцам огненными стрелами. Плотность их огня была не так и высока. Но скорость, почти километр в секунду, жуткий свист, шлепки о человеческое тело заставили многие залечь.

Два уцелевших мотоцикла М-72 били из ручных пулеметов по броневику. Но броня в восемь миллиметров держала удары пуль, а плоская башня ловила новую цель – русские мотоциклы. Пули разбили обе фары броневика, рвали куски резины из колес, звеня, искрили от брони.

– Не взять! – крикнул водитель М-72 и круто рванул прочь, уходя от пушечных вспышек.

Другой М-72 не успел. Снаряд разорвал бак, убил наповал мотоциклиста. Бензин из горящего бака выплеснулся на пулеметчика, который за долю секунды успел выпрыгнуть.

В какой-то момент летевший наобум бронеавтомобиль оказался в полусотне метров от Мальцева. Он выпустил вновь заряженный диск почти в упор. Сорвалось с креплений запасное колесо, замолчала пушка. Удары пуль оглушили стрелка или что-то нарушили в механизме. Броневик уходил прочь, исклеванный пулями, заваливаясь набок.

Волна наступающих захлестнула орудийные позиции. Часть артиллеристов вела огонь до последнего, лихорадочно передергивая затворы карабинов. Майор и его адъютант опустошили магазины автоматов. Выхватили пистолеты, но успели сделать лишь несколько выстрелов.

Обоих с ходу проткнули штыками в живот и продолжали остервенело колоть дергающиеся, исходящие криком тела. В бою, а особенно в рукопашном, не берут пленных и не просят пощады. Смелые дерутся до последнего, а трусов убивают в спину.

Немецкий лейтенант расстрелял два автоматных магазина, выдернул из-за голенища сапога третий. Выпрямившись, поймал взгляд капитана-пограничника, целившегося в него из автомата с массивным круглым диском.

Лейтенант выпрямился и с ненавистью швырнул магазин в русского. Было обидно умирать, когда разгром России только начался и главные победы были впереди. Как жаль, что он не доживет до них. Очередь скорострельного ППШ разорвала грудь и опрокинула лейтенанта. «Цундапп» с пулеметом в коляске, мчавшийся на выручку артиллеристам, вел на мушке Василь Грицевич. Рядом стреляли и мазали бойцы из батальона Зимина. Его выстрел хлопнул не громче других, но снайперская пуля угодила точно в цель.

Мотоциклист не успел погасить скорость. Мощный, новейшего образца «цундапп» с массивными рамами, сделанными специально для русского бездорожья, завяз в песке. Пулеметчика сильно ударило грудью о край коляски. Он потянулся к своему МГ-34, но перед глазами сверкнула вспышка. Его застрелил в упор набежавший красноармеец.

Фельдфебель и его группа отстреливались до последнего. Понимая, что карабинами русских не остановишь, он дал команду:

– Гранаты к бою!

И первым выдернул запальный шнур. Метнули гранаты еще двое-трое. Но команда запоздала, все они были заколоты штыками хлынувшей к орудиям пехотной цепью. Остальные побежали – слишком жутко и неотвратимо приближалась смерть в виде отточенных, как жало, штыков.

– Трусы! Вас убьют, – ворочался тяжело раненный фельдфебель, сумев достать и выдернуть запальный шнур еще одной гранаты.

Она взорвалась возле его руки, изрешетив осколками тело и убив красноармейца, пытавшегося достать его штыком. Разбегавшихся артиллеристов догоняли ударами штыков, а тех, кто убегал слишком резво, расстреливали в спину.

Остатки расчетов сгрудились возле своих (точнее, трофейных) пушек. Они не имели права бросать вверенные орудия. В любой армии мира за это отдают под суд и не щадят провинившихся.

Артиллеристы, так азартно и безнаказанно посылавшие снаряды в окруженных русских, оказались не готовы к внезапной атаке. Они представляли, что творится в изломанном, разбитом взрывами лесу, как прячутся в щели недобитые солдаты Сталина.

Когда из горящего, переломанного снарядами леса выскочили атакующие казаки, пограничники и красноармейцы, немецкие артиллеристы прозевали начало неожиданной атаки. Однако быстро организовали отпор и выбили осколочными снарядами едва не половину наступавших.

Но волна русских, которым нечего было терять, захлестнула артиллерийские позиции с такой яростью, что их ничто уже не могло остановить.

Началось уничтожение расчетов – месть за безжалостный артиллерийский огонь и погибших друзей. Костя Орехов длинными очередями свалил троих из гаубичного расчета. Еще двоих артиллеристов закололи красноармейцы комбата Зимина.

Политрук Зелинский, не рискуя приблизиться к капониру, откуда стучали ответные выстрелы, всаживал в щит «трехдюймовки» длинные очереди. Пули звенели и рикошетили, выбивая снопы искр. Увидев Журавлева, устыдился собственной нерешительности и бросился было вперед.

– Постой, – дернул его за руку здоровяк Лыков.

Сопя, взвел гранату и бросил ее в капонир. Оттуда выскочили трое артиллеристов. Зелинский нажал на спуск, но прозвучал лишь один выстрел – диск опустел.

– Куда ж ты лез? – крикнул Зиновий Лыков.

Бросил вслед еще одну гранату, но немцы уже исчезли. Несколько человек прыгнули в грузовик, водителя застрелил Журавлев, остальных закололи штыками.

Саперы-лейтенанты Кондратьева, заранее разделенные на группы, взрывали толовыми шашками орудия. Но взвод был саперно-строительный, многие были призваны недавно и с взрывчаткой дела не имели.

Получалась бестолковщина. Упаковка двухсотграммовых шашек, привязанная к замку «шестидюймовки», рванула с такой силой, что убила не успевшего укрыться сапера. В другом месте под взрыв подсунулся красноармеец, собиравший трофеи.

Его отшвырнуло, сломало руку. На помощь Кондратьеву пришел капитан Журавлев. Обоих торопил комбат Зимин.

– Быстрее!

Немцы подогнали бронетранспортер и открыли огонь. В его сторону развернули легкую полковую пушку и отогнали снарядами. Раненых погрузили на грузовик, нашу полуторку ГАЗ-АА, дважды сменившую хозяев.

– Вывози раненых, – приказал политруку Журавлев.

– Я с вами останусь, – упрямо мотал головой Зелинский. – Отходить с боем придется. Я буду воевать.

– Ложись, – пригнул его к земле Кондратьев. – Сейчас рванет.

Заряд тола, заложенный в ствол шестидюймовой гаубицы, развернул его лепестком. Второй заряд смял орудийный замок.

Из отсечного хода выскочил прятавшийся там артиллерист. Сначала поднял руки, затем, видя, что русским не до него, бросился убегать. Лыков выстрелил, промазал и засвистел вслед:

– Уноси ноги, урод фашистский!

Невесть откуда появился помощник по комсомолу старший политрук Усанов. Щека была свезена, гимнастерка покрыта засохшей кровью, исчез автомат, но выглядел главный комсомолец бодро.

– Ты ранен? – спросил Кондратьев.

– Так, немножко, – отмахнулся рослый политрук. – Мотоцикл подбили, товарища насмерть ранило, а я от фашистов отбивался. Два диска выпустил, врезал гадам.

Федор Зимин внимательно оглядел политрука. Тот стушевался. Комбат был проницательным человеком и следил за ходом боя.

– Не ври. С твоего мотоцикла пулемет стрелял и пограничник из самозарядки.

Адъютант Зимина, шустрый худощавый парнишка, сбегал и принес ручной пулемет и автомат Усанова. Диск ППШ был полный.

– Там трое убитых. Винтовку я брать не стал, ложу переломило.

– Так где ты околачивался, Усанов? – повернулся к нему комбат. – Под мотоциклом отлеживался?

Федор Зимин произнес фамилию комсомольского вожака очень четко, растянув согласную «с», отчего фамилия политрука прозвучала издевательски. Бойцы засмеялись.

– А ведь тебя шлепнуть за трусость следует, чтобы другим неповадно было.

– Это второй диск, – в отчаянии выкрикнул Усанов. – Первый я по врагу выпустил, а второй едва зарядил, а тут меня контузило.

И Зимин, и подошедший Журавлев видели, что политрук врет. Оба не колеблясь бы расстреляли его. Но Усанов состоял в штате политотдела. Следовало доложить комиссару отряда, писать какие-то бумажки, чего оба командира делать не любили.

Не догадываясь, насколько близок сейчас к смерти, Усанов разглядывал исковерканные взрывом тела красноармейца и немецкого фельдфебеля. У немца была оторвана рука, сквозь клочья френча торчала расщепленная кость. Красноармейцу снесло осколками лицо, превратив в запекшийся кусок мяса. Рядом лежали еще несколько убитых, гимнастерки топорщились от засыхающей крови.

– Господи, жуть какая, – подперев по-бабьи подбородок, бормотал старший политрук, мгновенно растеряв свой боевой вид. – Это офицер немецкий? Нашивки серебряные и крест.

Он нагнулся, чтобы снять крест, но его бесцеремонно отпихнул ногой комбат Зимин.

– Это – солдаты. Погибшие. Которые не прятались, как ты. Пошел вон! Впрочем, постой. Полуторку с ранеными надо доставить в санбат. Становись на крыло и гони. Попробуй брось на полдороге!

– Вы что, товарищ комбат. Я…

– Шевелись, обстрел начался.

– Зря ты ему раненых доверил, – сказал Журавлев.

– А куда еще этого урода девать? Довезет, из шкуры вылезет. Ему и свою жизнь спасать надо.

Немцы усилили пулеметный огонь и приближались мелкими группами. Оставшиеся орудия взрывали, как попало. Когда закончились толовые шашки, бросали в стволы гранаты.

Никак не могли осилить массивную «шестидюймовку». Костя Орехов принес канистру бензина, подтащили ящик с пороховыми зарядами и подожгли.

Николай Мальцев возился с грузовиком ЗИС-5, пытаясь его завести. Некоторые шины были пробиты, но хоть на ободах преодолеть эти полтора километра. Кто-то предложил прицепить легкую полковую пушку.

– Она всего девятьсот килограммов весит.

– Дай бог людей погрузить, – отозвался Журавлев.

Пули нащупали цель, начали взрываться первые мины. Зимин уже отправил в сторону леса легкораненых и часть молодняка. Они, пригибаясь, бежали, иногда кто-то падал. Огонь усиливался. Бойцы уже подкатывали «полковушку», собираясь зацепить ее за крюк.

– Пушка легкая, пригодится…

Взрыв подбросил слишком настырного красноармейца. Остальные прыгали в кузов. Втащили неудачливого артиллериста, штаны были излохмачены мелкими осколками. Едва тронулись, как по кузову резанула одна, другая очередь, полетели щепки. Мальцев гнал машину, пригибая голову, пули вышибли лобовое стекло, ранили стоявшего на подножке красноармейца.

Машина слушалась с трудом. Баранку выворачивало из рук, хлопали, тормозя движение, пробитые скаты. На вражеский огонь отвечали очередями «дегтяревых», винтовочными выстрелами. Боезапас к автоматам ППШ израсходовали во время боя.

У опушки леса двигатель заклинило, бойцы бежали, захватив погибших. Разрывы мин плясали вокруг грузовика. Сорвало крышу капота, разнесло деревянную кабину, затем рванул бак и ЗИС-5 вспыхнул огромным костром.

Вымещая злость за свои потери, немцы всадили в него еще несколько мин, раскидав далеко в стороны горящие обломки.

– Валяйте, беситесь! Поздно локти кусать, – кричали бойцы.

– Пушки ваши тю-тю…

Возбуждение длилось недолго. Ну, провели удачный бой, уничтожив полтора десятка своих же собственных орудий, захваченных немцами. Политрук Зелинский насчитал без малого полсотни убитых немцев.

– Сбавь десяток, – усмехался Журавлев. – Или тебе по должности так считать положено?

– Точно, сорок, – стоял на своем возбужденный боем политрук.

Возбуждение вскоре прошло. Чему радоваться, если наших погибло почти сто человек и сколько раненых в санчасть отнесли. Батальон Зимина снова сократился до размеров роты.

Немцы (их тогда иногда называли «гансами»), глядя на искореженные орудия, больше не пытались дразнить окруженных русских.

До вечера мелкими группами налетали самолеты, сбрасывали бомбы, одной из которых был смертельно ранен командир полка. Перед смертью он позвал комиссара, пытался с усилием шутить с красивым хирургом Натальей Викторовной.

– Не успели мы с тобой, Наташа…

Главврач, у которой за день умерли в санчасти десятки раненых, даже не пыталась изобразить улыбку. Ей был глубоко неприятен этот безвольный и нерешительный командир, так и не постигший к сорока годам науку воевать.

Волею судьбы и одного из земляков-генералов, он возглавил полк, три тысячи человек. Разбросал его по частям, не задумываясь о смысле приказов, и фактически погубил.

Когда умершему командиру полка закрыли глаза, а интендант суетливо снимал размеры для гроба, она неприязненно спросила комиссара:

– Теперь вы, конечно, будете командовать. К кому мне обращаться насчет раненых?

Если бы комиссар ответил утвердительно, она и к нему потеряла бы уважение. Но комиссар многое понял за последние сутки и дал ответ, неожиданный для многих.

– Я комиссар пограничного отряда. Полком должен командовать профессиональный военный. Предлагаю кандидатуру комбата Григория Пантелеевича Зимина. У него достаточно опыта, сегодня он это доказал, уничтожив вражеский дивизион, почти два десятка орудий.

Начальник штаба полка погиб еще раньше. Выбирать предстояло из комбатов. Один из них, в майорском звании, видимо, не сомневался, что выдвинут его.

– Зимин смелый и опытный командир. Умеет принять правильное решение, батальоном командует грамотно…

– Ну, дальше, дальше, – повернулся к выступавшему всем телом начальник особого отдела Лесков. – Телись быстрее. Ты какую-то другую кандидатуру хочешь выдвинуть?

– Да, хочу.

Седые волосы от резкого движения надвинулись на глаза. Особист откинул их и уставился на майора.

– Товарищ Зимин хороший комбат, – начал майор. – Но опыта руководства крупными подразделениями не имеет. Долгое время занимал должность взводного командира. На Финской войне был повышен до командира роты, а батальоном командует всего одиннадцать месяцев.

– Точно одиннадцать? – щурил с непонятной усмешкой белесые светло-голубые глаза особист. – Хорошо считать научились. Наверное, готовились к выступлению, все по полочкам. Сам-то ты воевал?

– Не пришлось, – поднялся майор-комбат, хотя вставать было не обязательно. Особист не являлся его командиром. – Но батальоном командую четыре года. В прошлом году закончил академию имени товарища Фрунзе.

– А чего ж твой батальон не послали немецкие орудия уничтожить? Григория Зимина послали, и он справился. А насчет тебя я не уверен.

Кандидатуру Зимина утвердили. Кроме комиссара и особиста, поддержали капитана командир саперного батальона и заместитель комполка по тылу. Не теряя времени, новый командир начал подготовку к прорыву из окружения. Предстояло решить множество разных вопросов и в том числе организовать эвакуацию раненых.

Глава 7

Прорыв

Упущенное время сильно осложнило положение полка. Если вчера еще можно было просочиться, выйти под покровом недолгой ночи, то сейчас обстановка стала совсем другой. За прошедшие сутки батальоны, роты, остатки пограничных застав понесли большие потери.

Сбежали, исчезли, не выдержав губительного огня и бомбежек, не менее двухсот человек. Самой главной проблемой оставалась эвакуация раненых. Довоенная концепция наступательных операций (об отходе и речи не шло!) как-то не учла, что многочисленные раненые и контуженые могут связать по рукам и ногам крупное подразделение.

Начальник санчасти Наталья Руденко не ждала от нового командира полка чего-то большего, чем от прежнего, плетущегося в хвосте событий.

– У меня сто сорок тяжело раненных и контуженных. Остальных, получивших ранения и способных идти, я не включаю в это число. Имеется двадцать три повозки, на них мы погрузим восемьдесят человек. Для переноски шестидесяти раненых требуются двести двадцать крепких здоровых бойцов. Часть людей понесут санитары.

– По четыре человека на носилки, – подвел итог Зимин.

В голосе нового командира полка главврач уловила желание побыстрее закончить разговор.

– А вы хотели по два носильщика? Через полчаса они начнут спотыкаться, а еще через час выбьются из сил. Я гляжу, раненые становятся обузой. Ну, давайте их оставим… вместе со мной. Бандеровцы развесят их по деревьям, как елочные игрушки.

– Вы меня не так поняли, – смутился Зимин. – Людей я обязательно выделю.

– И десятка три саперов. Надо сколачивать носилки, не хватает брезента.

Уже в темноте сформировали колонну и определили порядок движения. Место для раненых определили в центре походной колонны. Замыкали движение застава Журавлева и взвод Кондратьева, которые объединили в одно подразделение, усилили людьми и ручными пулеметами.

Капитану Зимину пришлось решать десятки разных задач, и своими четкими действиями он доказывал, что командиром полка его назначили не зря. Он вызвал в штаб командира одной из рот и приказал выступить на час раньше.

– Пойдете с шумом, стрельбой. Словом, будете отвлекать на себя внимание. Дополнительно получите запас патронов и гранаты.

– Продуманное решение, – только и ответил старший лейтенант, того же возраста, что и Зимин. – Главное, оригинальное. Интересно, как быстро нас перебьют?

– Думаю, часа на два-три вас хватит, – безжалостно ответил командир полка. – У тебя есть другое решение?

– Быстро ты изменился, – с горечью проговорил старший лейтенант. – Старых товарищей, как хворост в костер, бросаешь.

– Тебя заменить? Пусть другой пойдет?

– Не надо, – безнадежно отмахнулся ротный. – Детей жалко, трое их у меня.

– Тогда пробейся и выживи. И полку помоги.

– Брось, Григорий Пантелеевич! Списаны мы уже подчистую. Гансы нас не выпустят из лап.

Зимина начал раздражать пустой разговор. Вмешался комиссар.

– Другого выхода нет. Отвлекающий маневр необходим. Через десять минут получите маршрут движения и в путь.

– Есть! – козырнул старший лейтенант.

Когда ротный вышел, комиссар с сомнением заметил:

– Как бы не струсил. Двинется втихаря, выскользнет потихоньку.

– Нет, мужик надежный. Я его по Финской знаю. Просто умирать никому не хочется.

Оставался еще один непростой вопрос. Среди тяжелораненых были два командира, которым ни в коем случае нельзя было попадать в плен – начальник оперативного отдела дивизии и шифровальщик передвижной радиостанции, еще вчера разбитой снарядом.

– Неизвестно, как повернется наш прорыв, – сказал Лесков. – Ночью любая ситуация может случиться. Рядом с ними будет находиться один из моих особистов. В случае угрозы их пленения он сделает, что положено. Оба командира ранены тяжело, передвигаться самостоятельно не могут. Будет лучше, если они сами решат свою судьбу.

– Ты предлагаешь их добить? – вскипел комиссар. – А я не включен в этот список? Или ты, Михаил Андреевич? В случае ранения нам тоже помогут расстаться с жизнью? Какая забота.

– Это здравый смысл. И немцы, да и наши службы, умеют выбивать информацию. И утечка ее обойдется слишком дорого даже в такой неразберихе.

– Вы отучились верить в людей! – продолжал возмущаться комиссар.

– Ладно, прекрати пустые разговоры. Я пойду сам в санчасть.

– Каков гусь! – не мог успокоиться комиссар, мужчина в рассвете лет, не желавший думать о смерти, ценивший жизнь и все ее удовольствия.

А начальник особого отдела имел короткий и жесткий разговор с двумя обреченными командирами. Капитан-шифровальщик получил тяжелое ранение в бок. Из-под плотной повязки выпирал вспухший ком, лицо было покрыто крупными каплями пота.

– Я вас понимаю, Михаил Андреевич. Другого выхода нет. Да и жить мне осталось всего ничего.

Морщась от боли и торопясь закончить все быстрее, он извлек из карманов документы, письма, фотографии жены и детей.

– Письмо жене напишите сами. Скажите, я погиб в бою. Прощайте. Пистолет у меня с собой. Господи, ну уходите быстрее!

Спустя минуту хлопнул выстрел. Помощник майора накрыл одеялом лицо шифровальщика и, забрав ТТ, подошел а Лескову.

Подполковник, начальник оперативного отдела дивизии, раненный в руку и ногу, смотрел на особистов с нескрываемым страхом.

– Вы не имеете права! Даже если я случайно… случайно попаду в плен, то из меня не выжмут ни слова. Вы мне не верите?

– Сдача в плен приравнивается к предательству, – сухо обронил Лесков.

– Я никогда не стану предателем. Я неплохо себя чувствую, мне надо лишь немного отдохнуть. Через сутки я встану в строй и буду сражаться вместе со всеми. Я ненавижу фашистов.

Лесков выжидающе смотрел на подполковника. У него была перебита нога, и встать в строй или двигаться самостоятельно он не сможет ни завтра, ни даже через неделю.

Немцы снова открыли артиллерийский огонь. По периметру взлетали разноцветные ракеты, и быстрые тени бежали по траве. В километре, не далее, слышался звук моторов. Кольцо стягивалось со всех сторон. Если до этого особист Лесков собирался оставить вместе с подполковником своего помощника-лейтенанта, то сейчас он раздумал.

Начальник оперативного отдела дивизии являлся носителем многих важных сведений, и не только о своей дивизии. В сумятице отступления, когда подразделения перемешаны, частично уничтожены или рассеяны, вряд ли сведения подполковника будут иметь слишком большую ценность. Майор Лесков колебался.

Подполковник сам решил свою участь. Он уговаривал особиста сохранить ему жизнь, клялся в верности присяге. При свете ракет блеснула слеза, катившаяся по щеке. Лесков понял, что подполковник слаб духом и, в случае чего, спасая жизнь, расскажет немцам все, что знает.

– Заканчивайте, – коротко приказал он лейтенанту.

– Не надо, – закричал подполковник.

Выстрел оборвал крик. Свидетелем невольно стала главврач Руденко, спешно готовившая раненых к эвакуации. Схватив за рукав фельдшера, она шептала:

– Звери! Какое зверство. Добивать раненых командиров!

Фельдшер, который прошел Гражданскую войну и видел всякое, убеждал женщину:

– Значит, не было другого выхода. Забудьте, что видели. У нас полторы сотни раненых, дай бог, если спасем половину. Да успокойтесь же, товарищ капитан!

– Я спокойна. Я очень спокойна.

Она закурила и пошла дальше отдавать необходимые распоряжения. На поясе у главврача висел в замшевой кобуре небольшой пистолет системы Коровина. Капитан Руденко не собиралась сдаваться в плен. Она была сильной женщиной. Война ломала в ней прежние понятия о милосердии, доброте.

Но эпизод с подполковником выбил ее из равновесия. Наталья Викторовна ненавидела в эти минуты Лескова. И одновременно с брезгливостью вспоминала мольбы о пощаде подполковника, который по ряду причин был обречен, но потерял всякое мужество.

Когда ей доложили, что застрелились молодой политрук и сильно обожженный летчик, она распорядилась:

– Отнесите тела в воронку и присыпьте землей. Не забудьте взять документы.

– Что делать с их оружием?

– Отдайте медсестрам. Им тоже лучше не попадать в плен. Они знают, что с ними будет.

* * *

Прорыв начался по намеченному плану. В стороне, отвлекая на себя внимание, вела бой обреченная рота старшего лейтенанта.

Батальон майора, претендовавшего на должность командира полка, действовал решительно. Разведгруппы быстрыми перебежками двигались по влажной росистой траве и снимали посты. Поначалу это удавалось сделать бесшумно. Но беспечностью немцы не страдали, хотя и не любили воевать ночью.

Разведчик задел сигнальную мину. Взрыв был громкий и яркий. Взвились ракеты. Трое других разведчиков не успели добежать до пулемета и были срезаны один за другим очередями в упор.

Уцелевший красноармеец бросил две гранаты, опрокинул МГ-34, но неподалеку заработал другой пулемет. Его обогнула с фланга группа саперов и взорвала связками тола. Но стрельба шла уже на всем пути прорыва.

Пока это были отдельные посты, пулеметные расчеты, редкие полевые пушки. Немецкое командование, следуя приказу развивать наступление на восток, пока не имело достаточно сил, чтобы захлопнуть капкан.

Но уже стягивались новые части. К месту прорыва спешили на грузовиках и мотоциклах солдаты дорожно-комендантской службы, связисты, тыловики, все, кого удалось собрать.

Пятитонный бронетранспортер «Бюссинг» со спаренным пулеметом над десантным отделением возник из темноты лоснившейся в свете ракет тушей. Удлиненный на полкорпуса капот высвечивал мощными фарами голову русской колонны, а спаренная установка МГ-34 посылала длинные очереди со скоростью двадцать шесть пуль в секунду, пробивая брешь в строю бегущих красноармейцев.

Разведчики нырнули в темноту, где обрывался ослепительный в ночи свет фар, выхватили гранаты. Успели бросить несколько штук. Они взорвались, не причинив вреда гусеницам и скошенной под углом броне.

«Бюссинг», с поросячьим визгом скрежетнув по камням траками, мгновенно развернулся. Двое отчаянных бойцов были сплющены и размазаны гусеничной лентой, двое других убиты выстрелами.

Он уже натворил дел, этот «Бюссинг» с его умелыми пулеметчиками и автоматами, расстреливающими колонну сквозь бойницы. Расчет сменил раскаленные стволы, мгновенно вставил новые, скрепленные попарно ленты. Приготовились продолжить бойню.

Десятки тел лежали неподвижно, другие пытались встать, звали на помощь, но огонь с нескольких сторон находил новые жертвы. Комиссар упал от сильного удара в руку. Пуля перебила локтевой сустав, обездвижив левую руку и сковав тело болью. С трудом повиновался голос. Комиссар сделал знак сопровождавшим, показывая на бронетранспортер:

– Уничтожить…

Других слов произнести не мог, голос ему не повиновался. Хирург и санитары, сделав перевязку, спешно накладывали шины на перебитые кости. Двое пограничников из охраны штаба бежали к «Бюссингу» с гранатами. Одного из них насквозь пронзили желтые трассы.

– Сжечь гадину! – собрав силы, крикнул комиссар.

Несмотря на тяжелое ранение, он продолжал сжимать в правой руке пистолет. Ствол уткнулся в спину старшему политруку Анатолию Усанову. Тот не на шутку испугался. Ведь прибьет с дури!

Он кинулся следом за лейтенантом-особистом. Майор Лесков послал своего помощника, зная, что тот умеет обращаться со взрывчаткой и способен справиться с бронированной машиной. Если повезет…

Небольшого роста, с покатыми плечами гимнаста, лейтенант сразу исчез в темноте. Усанов не отставал от него, нашаривая за поясом «лимонку». Особист сжимал в правой руке связку из немецкой гранаты М-24 (длинная деревянная ручка) и прикрученных к ней двух толовых шашек. Массивный, два метра в высоту, корпус возник совсем рядом. Он стоял на месте, давая возможность экипажу из пяти человек вести прицельный огонь. Лейтенант бросил килограммовую связку, целясь в десантный кузов.

Не добросил. Она скатилась по броне, звонко лопнула, выплеснув в темноту клубок пламени. «Бюссинг» пытался набрать скорость, но рвалась, скручивалась в клубок, правая гусеница, с хрустом сломалось треснувшее колесо.

Лейтенант прошел в свое время польскую кампанию 1939 года, которая была отнюдь не легкой прогулкой. Краем захватил бои на Карельском перешейке и пришел в пограничный отряд Юго-Западного округа далеко не новичком.

Лейтенант отполз на несколько метров и бросил запасную гранату РГД. Она взорвалась на узкой пулеметной площадке, выбив один ствол и перекосив щит. Унтер-офицер выпрыгнул из кабины, целясь в лейтенанта. Но магазин его автомата был пуст, он не жалел патронов, добивая русских окруженцев.

Разглядел направленный в грудь ствол пистолета, замер, подбирая какие-то слова, которые хоть на секунды отсрочат неминуемую смерть.

– Товарищ… камрад!

Пуля ударила его между ключиц. Лейтенант ловко, как кошка, взобрался в узкий кузов. Пулеметчики и двое стрелков были контужены, но уже приходили в себя. Особист выпустил семь оставшихся в магазине пуль, стреляя в упор.

Перезарядив ТТ, он подобрал один из автоматов, выдернул из подсумков несколько запасных магазинов и спрыгнул вниз. Все это заняло не больше пяти минут. Увидел политрука, который только сейчас рискнул подняться с земли, обрадовался ему:

– Молодец, прикрыл меня! – Усанов не знал, что ответить, а лейтенант, увидев гранату на поясе, сказал: – Кидай ее в кабину. Жаль, что водитель успел смыться.

Политрук, оглушенный взрывом и стрельбой, не мог прийти в себя. Лейтенант сам достал «лимонку» и, выдернув кольцо, бросил в открытую дверцу.

– Ложись, сейчас ахнет!

Они благополучно вернулись. Колонна, огрызаясь огнем, продолжала движение.

– Уделали мы гадюку, – весело объявил лейтенант. Но ответа не получил.

Комиссар пограничного отряда угодил под взрыв мины и был смертельно ранен. Его обступили командиры. Наталья Руденко пыталась наложить повязку, но он лишь отмахнулся.

– Что перевязывать? Весь в дырах.

Изо рта хлынула кровь. Он долго и тяжело откашливался. Затем, теряя силы, стал что-то тихо говорить Григорию Зимину и начальнику особого отдела Лескову.

– Не теряйте времени, – повысил он голос, когда оба стали его о чем-то уговаривать. – Меня оставьте здесь.

Прежде чем кто-то успел возразить, комиссар выстрелил себе в висок. Майор забрал полевую сумку, документы, передал пистолет лейтенанту.

– Уходим. Задерживаться нельзя.

Огонь из темноты усиливался. Людей защищали деревья и кустарник, но на открытых местах каждую минуту кто-то падал. Тяжелораненых не подбирали, колонна почти бежала.

Повозки с ранеными шли по неглубокой промоине. Упала одна, вторая лошадь, пули с треском проламывали тонкие дощатые борта. Военврач Руденко вместе с санитарами металась от одной повозки к другой, перегружала людей.

Пулеметная очередь хлестнула по телам тяжелораненых, лежавших грудой на повозке. Кровь брызнула на лицо Натальи Викторовны, она вытерла ее платком.

– Сгружайте мертвых.

Образовалась пробка из нескольких телег. Минометы нащупывали в темноте скопление людей, крики, ржанье лошадей. Взрыв срезал куст орешника, оставив пучок прутьев.

Еще две мины рванули поодаль, убив кого-то. Через мертвое тело перешагивали, не замедляя ход. Взрыв перекосил повозку, оторванное колесо ударило в живот санитара. Раненые расползались в стороны, их накрыл очередной взрыв.

Бойцы из комендантской роты растаскивали пробку, подгоняли лошадей.

– Быстрее… быстрее.

В самом невыгодном положении оказались носильщики. Когда пуля или осколки настигали одного из четырех, самодельные носилки валились на траву. Трое уцелевших кое-как поднимали свою ношу и продолжали путь.

Пулеметная очередь свалила сразу двоих носильщиков. Двое других едва увернулись от трассирующих стрел и побежали. Один успел сделать лишь несколько шагов и тоже упал. Раненый полз по траве и звал на помощь.

– Застрелю трусов! Подобрать раненого!

Капитан медицинской службы Руденко размахивала своим маленьким пистолетом, кому-то грозила, поднимала с земли залегших под пулями санитаров и носильщиков.

Дантист отрядной санчасти, старичок с седой бородкой, хотел что-то сказать главврачу. Пуля ударила его в голову. Он упал с широко открытыми удивленными глазами. Взрыв свалил сразу четырех носильщиков, полетели клочья парусины и обломки деревянных ручек.

Наталья Викторовна бросилась к дымящейся воронке, успела разглядеть оторванную ногу, чье-то окровавленное туловище.

– Санитары! Сюда. Здесь люди умирают.

Она схватила за руку спешившую медсестру, но главврача встряхнул особист Лесков.

– Прекратите суету! Вперед, только вперед. Минута задержки – пять погибших.

Майор подтолкнул ее. Наталья Викторовна послушно побежала следом за носилками. Когда упал один из санитаров, она перехватила шершавую, грубо оструганную ручку и потащила носилки вместе с тремя другими бойцами. Это было самое разумное, что опытный врач могла сейчас сделать.

* * *

Голова колонны и ее основная часть хоть и с потерями, но пересекли открытое место, где защитой служили лишь кустарник и кучки деревьев. Теперь передовые подразделения и обоз с ранеными снова углублялись в лес.

Вслед летели мины, снаряды, пулеметные трассы, падали убитые, но все это было несравнимо с тем ударом, который немцы нанесли по группе, которая прикрывала отход колонны.

Застава Журавлева вместе с саперным взводом Кондратьева, дополнительно усиленные бойцами, двумя легкими трехдюймовыми полковыми пушками и пулеметами медленно отходила, сдерживая натиск немецких частей.

Артиллеристы сумели поджечь один из танков Т-38 чешского производства и проломить борт сунувшемуся вперед бронеавтомобилю «Магирус» с его 20-миллиметровкой и двумя пулеме тами.

Обе полковые «трехдюймовки» были вскоре разбиты. Второй танк Т-38 налетел с фланга, прокладывая дорогу снарядами и пулеметными очередями. Саперы Кондратьева бросили несколько связок с толовыми шашками. Но бикфордов шнур или взрывал заряды раньше времени, или шипел, подбираясь к взрывчатке с запозданием, когда танк уже миновал опасное место.

Кто управлял этой машинкой, немцы или танкисты из сорокатысячной словацкой бригады, кинувшейся в компании с германцами делить Россию, было неизвестно. Девятитонная машина крутилась, посылая длинные очереди из пулеметов и осколочные снаряды из 37-миллиметровой пушки. Настигая раненых, давила, наматывая тела на гусеницы.

Танк, в придачу к многочисленным пулеметным точкам и беглому минометному огню, разрезал хвост колонны пополам. Сержант-пограничник, единственный уцелевший боец из пятой заставы, скрутил ремнем две гранаты РГД и пошел на танк. Машина, напрягая слабосильный движок, который годился лишь для погони за пехотой, ударила сержанта корпусом и перемолола тело узкой гусеницей.

Бледный от злости и бессилия Василь Грицевич выстрелил из снайперской винтовки и едва успел отскочить от дыхнувшей жаром и гарью танкетки. Сапер поджег короткий запальный шнур. Пулеметы Т-38 прошили бойца, а пакет с толом взорвался, раскидав сапера на части.

Федор Кондратьев держал в руках два других пакета с толом.

– Колька, ты со мной?

– Давай один сюда, – отозвался Мальцев.

Старшина Будько полосовал корму танка из ручного пулемета. С руганью сменил диск, пули рикошетили от брони в двадцать пять миллиметров. Два «максима» вели огонь по смотровым щелям. Грицевич ловил вспышки и посылал пулю за пулей в наступающих немецких солдат.

Политрук Зелинский опустошил оба диска ППШ и достал из кобуры пистолет.

– Иди к «максиму» на правый фланг, – приказал ему Журавлев. – Там всего один человек в расчете остался.

Политрук надвинул поглубже фуражку и зашагал навстречу своей гибели, которая, как он считал, произойдет в ближайшие минуты. Неужели нельзя было найти другого человека в расчет «максима»? Просвистевшая мимо пуля привела его в чувство. Зелинский пригнулся, сменил самоуверенную походку на бег трусцой и плюхнулся на живот рядом с пулеметом.

– Ленты направляй! – не оценив самоотверженности политрука, грубо прикрикнул сержант, командир расчета. – Рассохлись после дождя, надо ровно держать.

– Догадаюсь как-нибудь, – буркнул Зелинский.

Но пулеметчик его не слышал, посылая очереди в МГ-34, подобравшийся слишком близко.

А Коля Мальцев никогда не думал, что танк может так мощно сотрясать землю. Машина вдруг остановилась. Возможно, перезаряжали пулеметы или вглядывались в темноту. Затем сверкнули три пушечных выстрела подряд.

– Ты – справа, я – слева, – донеслась команда Федора Кондратьева.

Помогал Будько, снова стрелявший по танку из «дегтярева». Башня повернулась в его сторону, тонкий ствол калибра 37 миллиметров послал снаряд, который рванул с перелетом. Ствол пушки полз по вертикали вниз, ловя в прицел настырного русского пулеметчика. Будько не стал дожидаться выстрела и бросился в сторону.

Механик-водитель с ревом набирал скорость. На пути оказался густой куст ивняка. Командир дал команду его обогнуть, не желая забивать ходовую часть мешаниной вязких прутьев. Машина замедлила ход, крутнулась, и эти потерянные секунды стали для танка смертельными.

– Жри, в бога мать твою…

Решительный мужик Федор Кондратьев боялся громыхающей машины не меньше любого другого бойца, но, ломая страх, подбежал на десяток шагов и швырнул пакет.

С такой же руганью набегал с правой стороны сержант Мальцев. Все промелькнуло за эти секунды: дом на берегу Волги, лицо матери, девушка Бася, ждавшая от него ребенка, и какие-то яркие непонятные картинки. Тело подхватило вихрем, перевернуло и швырнуло в густую нескошенную траву.

Мальцев приподнялся на локтях, глядя на дергавшийся танк, который рывками преодолевал метр за метром. Скручивалась порванная гусеница, заднее колесо выбило, торчала погнутая ось. В голове Николая звенело, тело не повиновалось, из носа текла кровь.

Башня поврежденного танка вращалась, вели огонь пушка и пулемет. Но машину подковали крепко. Дымил двигатель, виднелась глубокая вмятина в броне, сорвало подкрылок.

Немцы (возможно, словаки) не поняли до конца степень ненависти, с которой дрались русские. Пулеметы свалили набегающего пограничника с гранатой, удары пуль расшлепали чье-то тело в темноте. Потерявший выдержку сапер кричал, наступая на подбитый танк с толовыми шашками. Он не поджег в горячке запальные шнуры и погиб от очереди в упор.

– Кончать, надо кончать, – бормотал Журавлев, прыгая на трансмиссию машины.

Изнутри почувствовали толчок. Башня крутнулась, едва не разбив с размаху тело резким ударом. Капитан распластался на горячем жалюзи, ствол описал круг над головой. Опытный старшина Будько с маху воткнул винтовку в щель между башней и корпусом.

Электромотор взвыл, перемалывая цевье и сгибая ствол, но башню заклинило намертво. Будько вытряхнул из колодки маузер и выпустил все десять зарядов в ближайшую смотровую щель.

– Вылезайте, твари! Живее, – махал он пустым маузером. – Спалим как свиней.

В другую щель стрелял из пистолета Иван Журавлев. Задерживаться было нельзя. Из темноты хлестали очереди и летели мины. С танком провозились слишком долго, но спасли от его огня многих из колонны. Спрыгнули с застывшего Т-38. Напоследок, Кондратьев навалился всем телом на башенный пулемет и согнул его своими мощными руками. Убегали, жалея, что не прикончили чешскую гадюку. Но экипаж наверняка почти весь перебили.

* * *

На рассвете между горами лег туман. Это давало возможность остаткам колонны пройти еще какое-то расстояние, избегая налетов авиации. Люди шли мокрые по грудь от густой росы.

Прибавилось число легкораненых, и заметно добавилось количество носилок с тяжелыми. Они становились легкой мишенью ночью при свете ракеты. Носильщики не имели возможности уклониться от огня.

В голове полка шли капитан Зимин и начальник особого отдела Лесков. Люди по-прежнему держались кучками, обозначая поредевшие батальоны, роты, заставы. Обязанности адъютанта исполнял старший политрук Усанов. Обходя колонну, задержался возле раненых, принялся их считать. Его прогнала Наталья Викторовна.

– Чего их считать? Умирают люди один за другим. Новых кладем на носилки. Передай Зимину, что санитары с ног валятся, замена нужна. Вот ты и становись. Ряшку отрастил, бегаешь как соба чонка.

– У меня другое задание, – попятился главный комсомолец.

Надо отдать должное, Усанов быстро обежал колонну и, вернувшись, доложил Зимину, что в наличии триста шестьдесят человек, включая сорок тяжелораненых. Имеются два станковых пулемета, остальное тяжелое оружие в ходе боя утеряно.

– Три четверти погибли, – подвел итог Зимин.

– Погибли меньше, – поправил его особист Лесков. – Часть потерялась, а многие сбежали. Многие…

– Ну так уж и многие!

– Вон мой лейтенант видел, как сразу человек двадцать в кусты кинулись. Он в их сторону очередь над головой, а ему пулю в ответ. Руку просадили, а могли и башку.

– Бандеры чертовы, – баюкал ноющую руку лейтенант. – Жаль, я им в спины не врезал.

Когда туман стал рассеиваться, устроили привал. Требовалось осмотреться, выслать разведку. А самое главное, сделать срочные операции нескольким раненым, поменять повязки и шины на перебитых костях. В санчасть привели сержанта Мальцева.

Наталья Викторовна мыла руки, готовясь к операции. Кондратьев и Орехов опустили тело парня на траву.

– Он танк взрывал. Контузило сильно.

– И тебя, лейтенант, контузило. Как из преисподней вылез.

Закопченный, с синяком на половину лица, Федор Кондратьев смущенно придерживал висевшую клочьями гимнастерку.

– Я ничего… тряхнуло маленько.

– Оставайтесь оба. Подождите немного.

Вместе с другим хирургом они вскрыли брюшную полость молодому пограничнику. Санитары, державшие тело, невольно отвернулись от густого духа разлагающейся плоти.

– Вечером ранило, – определила Руденко. – Разрывной пулей кишечник порвало. Перитонит в последней стадии. Безнадежный.

Затем оперировали раненного в грудь лейтенанта.

– Зашивайте, – сказала Наталья Викторовна. – Жить будет. Я пока наших героев осмотрю.

У Мальцева оказалось сотрясение мозга и сломан нос.

– Отлежишься, сколько обстановка позволит. По-хорошему тебе дня три бы отдохнуть, но не получится. Постарайся уснуть. Есть хочешь?

– Нет, тошнит.

– Разведите ему сгущенки с водой. А как проснется, чем-нибудь покормите. Теперь тебя посмотрим, красавчик.

Медсестра помогла стащить лохмотья гимнастерки. Долговязый мускулистый лейтенант Кондратьев тяжело дышал, ежась от холода. Наталья Викторовна ощупала ребра, живот:

– Здесь не больно? А здесь?

– Не больно. Отдайте гимнастерку, я пойду. У меня взвод там.

– А мне, значит, делать не хрена, кроме как на тебя любоваться! Что случилось, откуда синяки?

– Толовые шашки в танк вместе с Мальцевым бросали. Ну вот, килограмм тола слишком близко рванул.

– Ясно, тоже сотрясение. Полежишь часок-другой.

– Некогда мне, – буркнул Кондратьев, уводя взгляд от насмешливо прищуренных глаз военврача.

– А если я лично попрошу? Чтобы ты пришел в себя, а не свалился по дороге.

Их взгляды встретились. Медсестра Ольга Голубева, хорошо изучившая своего главврача, решительно заявила:

– Ложитесь и не спорьте. Шинель я вам дам, а затем найду гимнастерку. У вас такие плечищи, что размер не сразу подберешь.

Когда смертельно измотанный, попавший под взрывную волну, Кондратьев вытянул на траве ноющее тело, медсестра шепнула Руденко:

– А лейтенант ничего… мышцы как железные, и остальное…

Она добавила что-то еще, тихо засмеялась, а Наталья Викторовна уже осматривала кисть руки здоровяка Зиновия Лыкова. Осколок угодил в ладонь. Мизинец и безымянный палец торчали, как сухие палочки, ладонь распухла и покраснела.

– Оба пальца ампутировать, рану прочистить. Посмотри средний палец, что-то он мне не нравится. Возможно, тоже придется резать.

– Рана сильно инфицирована, а сыворотки от столбняка совсем мало осталось, – сказала Ольга, рассматривая ладонь.

Старший сержант Лыков столбняка не боялся. Но известие, что отрежут три пальца на правой руке, заставило его вскочить:

– Тогда уж руку пилите. Куда мне без пальцев? Я бондарь, бочки, кадушку клепаю.

– Успокойся и не ори, – осадила его Руденко. – Или подохнуть предпочитаешь? Мне тебя некогда уговаривать, вон люди операции ждут. Оля, налей горлопану сто граммов спирта.

– Сто пятьдесят…

– Пей и не торгуйся.

Большинство бойцов спали после долгого марша. В глубине леса донимали комары, сырая одежда вызывала озноб. Кто-то пытался вылезти на солнце. Патрули гнали бойцов обратно под деревья.

– Сунешься еще раз, прикладом в морду словишь! – не церемонились сержанты. – Хочешь весь полк под авиабомбы подставить?

– Какой полк? Дай бог, если батальон остался.

– А завтра всего рота…

Политрук Зелинский останавливался и разъяснял бойцам обстановку. Выйдем к своим, объединимся и врежем немцу как следует. Оживление вызвал истребитель И-153 «чайка», появившийся в небе.

Пилот сильно рисковал, пускаясь в одиночную разведку на этом устаревшем биплане. В те дни, да и позже люфтваффе гонялись за каждым русским самолетом в воздухе.

Политрук Зелинский, собиравшийся было рассказать бойцам о наших славных «соколах», прикусил язык, когда увидел два стремительных «мессершмитта», догонявших «чайку».

Истребитель и не думал спасаться бегством. Развернувшись, пилот занял выгодную позицию для стрельбы и встретил «мессеров» длинной трескучей очередью.

Головной «мессершмитт», не ожидавший лобовой атаки, опасно сблизился со скорострельными пулеметами «чайки». Несколько пуль выбили искры из дюралевого корпуса «мессершмитта», ударили в лобовое стекло, хоть и не пробили его.

Но «мессер» вильнул, ушел в сторону, и это вызвало восторженные крики бойцов.

– Кишка тонка!

– Бежишь от наших!

Но азартные крики быстро смолкли. Второй «мессершмитт» тоже пронесся мимо, не вступая в лобовой поединок, а через считаные минуты оба немецких самолета атаковали «чайку», обойдя ее на вираже.

Отважный ястребок был обречен. Снаряды калибра 20 миллиметров продырявили корпус, вывернуло одно из крыльев. Второй «мессершмитт» ударил сразу из двух пушек и двух пулеметов, развалив корпус на части.

Проследив за падением погибшего пилота и обломков «чайки», Зелинский сказал, снимая фуражку:

– Может, он нас искал, чтобы связь наладить.

Двое бойцов, гадавших, сколько продержится их часть, посмотрели на замполита с удивлением. Или он ничего не понял, или привык языком что ни попадя молоть? Какая связь, какие поиски? Таких ощипанных групп десятки и сотни по лесам выбираются.

Если бы пропавшую танковую бригаду искали или штаб корпуса, тогда бы понятно. А про эти остатки полков и батальонов никто уже и не помнит. Списали на вероломное нападение.

* * *

Вернулись разведчики. Две группы добрались благополучно, третья потеряла четверых бойцов. Сержант-пограничник с перевязанной ладонью доложил, что на лесной дороге их обстреляли бандеровцы из ручного пулемета и винтовок.

– Из нашего «дегтяря» метров с восьмидесяти врезали. Группа немаленькая, человек десять. Форма какая-то новая, кители, трезубцы на шапках и на рукаве. Поперли дуром, хотели всех перебить. Я по ним диск выпустил, а напарник гранату бросил. Одного свалили, кого-то ранили, а нам отходить пришлось.

– Что на дороге видели?

– Ничего хорошего. Грузовики сгоревшие, танк перевернутый. Гаубицы, штук шесть, стоят, вроде целые, никому не нужны. И штабеля со снарядными ящиками.

– И погибшие красноармейцы, – добавил второй разведчик.

– Тоже бандеровцы поработали? – спросил Зелинский.

– Ну что вы, товарищ политрук. Их сотни лежат. Немцы наступали. Распухшие, воронами поклеванные, без оружия, а вот обувь, наверное, местные сняли.

– Сотни, – недоверчиво покрутил головой Зелинский. – Вас послушать, полки разгромленные лежат.

– Ну, это вам судить, – недовольно буркнул сержант. – Мы доложили что есть. И четверых товарищей в бою потеряли.

– Осторожнее надо, – только и нашел, что ответить, политрук, который в разведку отродясь не ходил и мало представлял рискованную работу разведывательных групп, где слово «осторожно» часто граничит с нерешительностью и даже трусостью.

Две другие группы благополучно исследовали возможный маршрут движения километров на пятнадцать вперед. Хороших новостей они также не принесли. Наступления Красной Армии нигде не наблюдалось. Порой раздавалась отдаленная перестрелка, но, скорее всего, прорывались из окружения на восток такие же группы.

Единственное, что слегка поднимало настроение, разведчики из двух групп видели следы боев, несколько сгоревших немецких танков и автомашин. В одном месте наткнулись на немецкое кладбище – с полсотни березовых крестов, аккуратные таблички и надетые сверху каски.

Тем временем проснулись Федор Кондратьев и Николай Мальцев. Подрыв вражеского танка не прошел для них бесследно, оба еще не отошли от контузии, но стали собираться к себе.

– Может, поедите сначала? – спросила медсестра Ольга Голубева.

Оба дружно кивнули. Досталось по несколько ложек жидкой каши с волокнами тушенки и кружке горячего чая. Пришла военврач Руденко, курила, глядя на обоих бойцов (больше на Кондратьева). Предложила:

– Ты, лейтенант, мог бы еще отлежаться, крепко тебя приложило.

– Меня Федором зовут, – отставив пустую кружку, сказал Кондратьев. – А моего дружка Николаем. Оба один танк взрывали, но не слишком рассчитали.

– Наслышаны, – кивнула медсестра. – Если бы не вы, понаделал бы он делов.

Глаза военврача снова встретились с глазами Кондратьева. Федор кашлянул.

– Хорошо тут у вас, но треба до хаты.

– Выберешь время, зайдешь. Глянем еще раз твою голову, – сказала вслед Наталья Викторовна.

Мальцев заметил:

– Федор Пантелеевич, а на тебя врачиха глаз положила. Точно скажу.

– Красивая баба, – помедлив, отозвался Кондратьев. – Только какая тут любовь? Скоро опять двинем. Всю ночь идти, да и днем тоже. Быстро наши убегают, не догнать.

Рота Журавлева чистила оружие, подсчитывала патроны. Запас после ожесточенного ночного боя был скудный. Неполная лента к «максиму», по полтора диска к двум пулеметам «дегтярева», к винтовкам по три-четыре обоймы. Автоматы ППШ и ППД, гордость заставы, были практически пустые. Они хорошо помогли в ближнем ночном бою, но сейчас к ним оставались считаные патроны.

Кое-кто разжился ночью трофейными автоматами МП-40, но запасных магазинов к ним имелось всего несколько штук.

– На один бой, – подвел итог Журавлев. – Хорошо хоть гранат немного осталось.

Кондратьев раздавал опытным бойцам бруски тола. Одиночные и скрепленные по несколько штук, с обрезками бикфордова шнура.

– Толку с них немного, – признавался капитан. – Мы оставили кусочки шнура на десять секунд горения, но пока подождешь, да расчухаешься, танк или броневик тебя уже снесет. А раньше времени подожжешь – сам взорвешься к чертовой матери. Один прок, что шуму много.

– Но танк вы все же подорвали, – говорили Кондратьеву.

– С горем пополам, – отмахивался капитан, не любивший хвалиться и не терпевший пустую болтовню. – Вон политрук раззвонил, растрещал, как мы танки умело взрываем. А молчит, что это чешская колымага, так себе, почти танкетка. Пока мы с ней возились, не меньше взвода успела угробить.

Вышли в ночь, но дождь и крутые горные тропы замедлили ход. Сорвался с обрыва боец, другой споткнулся и сломал руку. Перед рассветом поползла окончательно раскисшая почва под ногами носильщиков. Раненый и один из санитаров покатились по склону, остальные сумели схватиться за кусты.

Руденко всматривалась в клубящееся туманом ущелье, раздумывала, но ее поторопили.

– Расшиблись ребята. Чего там высматривать? Надо вперед идти.

Суток трое шли с короткими привалами. Выматывали дожди, ночью шагать было тяжело и опасно. А днем то в одном, то в другом месте замечали немцев.

Дороги они перекрыли. На перекрестках дежурили мотоциклы и легкие бронемашины. Приходилось снова углубляться в лес, сырой, неуютный. В низинах по колено стояла вода, а на скользких горных тропах сорвались в обрыв еще двое бойцов.

Исчезали одни люди (в основном местные), присоединялись мелкие группы других. Старались не заходить без нужды в хутора. Добирали остатки крупы, зарезали двух ослабевших лошадей. Изредка приходилось посылать людей в хутора, рискуя, что их выдадут немцам.

Начфин отряда выделял деньги для покупки продуктов, но местные жители, умевшие считать рубли, мялись, жаловались на бедность и дружно убеждали бойцов поскорее уносить ноги, пока не нагрянули немцы. Порой возвращались с пустыми руками.

Разозлившийся не на шутку Зимин послал старшину Будько, Николая Мальцева, Грицевича и еще двоих бойцов вместе с беспалым здоровяком Лыковым. Знал, кого посылать.

Яков Павлович собрал жителей маленького хуторка, положил на лавку пачку червонцев и перечислил:

– Треба мясо либо сало, картошка, хлеб, молоко. Барсучий или гусиный жир для раненых.

– Ты слово «треба» забудь, – посоветовал рослый хуторянин в добротной польской куртке и армейских яловых сапогах. – Нет у нас ничего, кроме яблок на ветках. Корзину или две продадим, так и быть. И сматывайтесь, пока германец не пришел. Мы вас не выдадим, так и быть, но Советская власть кончилась. Немцы уже во Львове, и возврата не будет.

Он что-то сказал женщинам, повернулся, чтобы уйти, но Зиновий Лыков с перемотанной правой рукой, обозленный от боли и голодухи, с силой наступил ему на носок сапога своим разбитым башмаком сорок пятого размера.

– А ну стой, рожа фашистская! Тебя товарищ старшина никуда не отпускал.

Хуторянин оттолкнул Лыкова.

– Смотри, вторую клешню потеряешь!

Мальцев, встряхнув его за шиворот, посадил на траву.

– Сымай, сукин сын, красноармейские сапоги! Живее! – командовал Лыков.

У крайнего дома появились трое молодых мужиков с винтовками. Одна из женщин заголосила:

– Спасайте, сынки!

Мальцев вскинул автомат, Будько вытянул маузер, а Василь Грицевич умостив винтовку на сруб колодца, предупредил женщин:

– Поберегите сынков. Я без промаха любого свалю.

Несколько минут длилась напряженная пауза, невыгодная для красноармейцев. Неизвестно, кто прибежит еще. Грицевич выцеливал наиболее агрессивного из парней, палец лежал на спусковом крючке.

– Уходите, хлопцы, от греха, – добродушно посоветовал Яков Павлович Будько. – Война не шутка, а пулю не воротишь. И хутор сгорит, и новые кресты на кладбище появятся.

Обстановка немного разрядилась. В обмен на червонцы жители вынесли корзину прошлогодней вялой картошки, несколько брусков желтого, твердого, как подошва, сала. Добавили горку сморщенной свеклы и редьки.

– Больше ничего нет? – спросил Будько.

– Нема. Германцы все забрали. Вон яблок натрясите в свои мешки.

– Ладно, пять минут у нас есть, – сообщил старшина. – Будем дезертиров искать и краденое военное имущество. Мародеров к стенке! Церемониться с ними нечего.

Будько потерял терпение. Возвращение группы ждали три сотни голодных ртов, раненые, мечтавшие заглушить боль хоть на часок стаканом самогона. Хуторяне поняли грозившую опасность. Если с маузером, то из НКВД! Перевернут все вверх дном, а награбленного военного барахла в любом хуторе хватало.

Чтобы не дразнить москалей, погрузили на повозку мешка три картошки, пригнали двух овец, худых, запаршивевших – жрите, не жалко! Принесли немного хлеба и перелили в приготовленную канистру литров восемь самогона.

Зиновий Лыков пытался забрать сапоги – ведь наши, советские, с погибшего сняты! Но Будько запретил:

– Не доводи людей. Разойдемся миром.

Едва ушли из хутора, там началась свара, делили пачку червонцев. Громче всех кричали женщины, вырывая друг у друга банкноты. Посмеялись, но вскоре стало не до смеха.

Когда отошли километра на два, хлопнули выстрелы. Азартно палили из-за деревьев, особенно не целясь, но патронов не жалели. Ахнул, схватившись за ногу выше колена, молодой красноармеец. Рана хоть и вскользь, но кровь мгновенно пропитала штанину. Пришлось остановиться, перевязать ногу выше колена.

Грицевич что-то выцелил в лесу и три раза выстрелил. Напугал или попал – непонятно, но стрельба прекратилась. А Лыков, получивший как покалеченный стакан самогона (молодой красноармеец отказался), бурчал:

– Надо было сапоги забрать. Паскуды, а не люди.

Старшине надоело его слушать.

– Они на своей земле, а мы сюда за тысячу верст приперлись. Помолчи лучше.

– Значит, мы их напрасно от буржуазии освобождали? Ты мне ответь, старшина!

– Закрой поддувало, – оборвал его Мальцев. – Иди вперед, наблюдай за дорогой.

* * *

Варили в ведрах и котлах суп из двух мосластых овец, добавляя для навара накрошенное сало, молодые грибы. Раненые получили по половине кружки самогона, остальное забрала для дезинфекции ран начальник санчасти Руденко.

По ее приказу санитары из сельских ребят собирали листья чистотела, молодую крапиву, подорожник, еще какие-то травы, хоть как-то способные помочь раненым.

Закончился йод. Бинты стирали и перестирывали, собрав все имевшиеся у бойцов мыло. Раненые оставались главной проблемой. Умирали, несмотря на удачно сделанные операции: обострялись абсцессы в простреленных легких, возникала гангрена, и приходилось без наркоза пилить кости.

Пришел на перевязку Зиновий Лыков. Культи пальцев и глубокая рана заживали на удивление быстро.

– Чем от тебя так пахнет? – поморщилась медсестра Ольга Голубева. – Застудился?

Старший сержант помялся и рассказал, что раза три в день промывает рану мочой. Снова сделал комплимент, но хорошенькая медсестра отвернула нос. Зиновий Лыков казался ей по-деревенски неотесанным.

Федор Кондратьев, которого подталкивал Журавлев, почистился, побрился и пришел наконец к капитану Руденко. Не просто так, вручил начатый флакон «шипра».

– Подарок, что ли? – блеснула глазами Наталья Викторовна.

– Подарок… то бишь нет. Раненым для обеззараживания.

– Вон что… а я думала.

– Возьмите себе, если нравится, – простодушно предложил Кондратьев.

Волевой, смелый мужик, не побоявшийся кинуться на танк с самодельной миной, Федор терялся перед женщиной, которая нравилась ему и которая была сама неравнодушна к долговязому капитану. Немного поспорив, одеколон отдали в аптечку для раненых, а Руденко пригласила вечером капитана на чай.

Это был день отдыха. Измученным застуженным людям со сбитыми ногами дали наконец возможность поспать, помыться, починить обувь. Половина из оставшихся в строю имели легкие ранения, ушибы, контузии.

В тот день впервые услышали отдаленный звук орудийных залпов и гул танковых моторов. Наши наступают! Неужели началось? Сгоряча Зимин хотел отдать приказ о выходе, но понял, что людям надо хоть немного оклематься после долгого изнурительного марша. Перенесли выход на следующее утро.

А Кондратьев сходил на чай. Посидел рядом с Натальей Викторовной, поговорили о жизни, ловили взгляды друг друга, а затем военврач Руденко пошла проводить капитана.

– Ну, все, – сказала она, внезапно остановившись лицом к лицу с Федором. – Мне в санчасть пора.

С минуту молчали.

– До завтра, – с усилием выдавил Кондратьев.

– Ты очень торопишься?

– Вообще-то нет. Посты расставлены, сержанты у меня опытные.

– Забудем про сержантов. Ладно?

Она прижала палец к его губам, и минуты две они жадно целовались. Не заметив как, оба опустились на траву.

– Господи, она такая мокрая и холодная, – пожаловалась Наталья и засмеялась над собственной кокетливостью.

– Я плащ-палатку постелю, – предложил Кондратьев.

– Догадался. А то я за шинелью собиралась сходить, если кавалер такой недогадливый.

В глазах ее играли веселые искры. Федор пытался сказать что-то ласковое, что Наталья ему очень нравится, но женщина, прижавшись всем телом, целовала его в губы, щеки. Любые слова были бы сейчас лишними.

Глава 8

Путь на восток

На рассвете, когда полк (скорее, батальон) двинулся в путь, грохот орудий стал слышен отчетливо.

В районе Дубно, Луцка и Берестечко, что примерно в ста километрах северо-восточнее Львова, 26 – 30 июня развернулось мощное танковое сражение. На участке шириной шестьдесят километров столкнулись в бою почти две тысячи танков, причем преимущество было на стороне Красной Армии.

В шеститомнике Великой Отечественной войны, изданной во времена Хрущева, эта самая крупная битва начала войны описана странно.

Реальное развитие событий старательно заменили пустыми, ничего не значащими фразами о героизме, самоотверженности, упорных боях, и слова эти будут повторяться из тома в том. Чем-то надо заполнить тысячи страниц искаженной до неузнаваемости истории. Не правдой же? Легче до бесконечности приводить эпизоды сказочных подвигов наших бойцов, расписывать полководческие таланты увешанных орденами генералов, разбегавшихся как мыши под вражескими ударами. Причем бежали они впереди, а не позади своих войск. Так легче спасти свои бесценные, очень нужные стране жизни.

Подводя итоги этого жестокого побоища, современные военные историки, не скованные до такой степени цензурой, а особенно партийной идеологией, дали через много лет ясную, хоть и горькую для нас оценку тех событий.

В то время, когда капитан Зимин выводил с боями из окружения остатки стрелковых батальонов и пограничных застав, командиры наших механизированных корпусов и танковых дивизий (все в генеральских званиях!), не проявляя особой решительности, вводили по частям, разрозненно, без связи друг с другом свои силы.

А силы имелись немалые. В войсках первого эшелона Юго-Западного фронта насчитывалось около 5 тысяч танков, в том числе 600 самых современных машин Т-34 и КВ. Да и легкие БТ-7 и Т-26, которые партийные историки десятилетиями приравнивали к устаревшему хламу, по большинству показателей не уступали немецким танкам сорок первого года.

У них была слабая броня (впрочем, ненамного хуже немецкой), плохие радиостанции, но сильные для того времени 45-миллиметровые пушки, высокая маневренность и смелые экипажи. Главное, не хватало организованности и решительности командования.

Сотни танков шли с опозданием, плутали по дорогам, сжигали подшипники и останавливались, опустошив баки с горючим, не дойдя до места боя. Восьмой механизированный корпус, имевший 900 машин, в том числе 170 современных танков Т-34 и КВ, пройдя пятьсот километров, потерял половину своих машин, еще не вступив в бой. Не лучше обстояли дела и в других корпусах.

Я уже не говорю об орудиях, минометах, грузовиках, бесследно исчезавших среди неплохих дорог Западной Украины. Да и само сражение, как описывается в документах, почти не управлялось командованием фронта.

Результат: 175 тысяч погибших и попавших в плен бойцов и командиров, горы разбитой или вышедшей из строя бесхозной техники и торопливое отступление. Тридцатого июня немцами был взят Львов, а двумя днями раньше – Минск.

Но я пишу не историческое повествование. Моя цель рассказать об упорных боях пограничных застав, других частей, принявших удар на Юго-Западной границе. А уделил несколько слов танковому сражению, потому что оно имело весьма трагичные последствия для остатков полка капитана Зимина и шестой заставы Журавлева.

* * *

В тот день колонна шла ускоренным шагом навстречу гремевшему впереди сражению. Было ясно, это не бой местного значения, а что-то гораздо более серьезное. По дороге к полку Зимина присоединились остатки еще одного стрелкового полка.

Две сотни бойцов под командованием старшего лейтенанта, винтовки, ручные пулеметы и «сорокапятка» на конной тяге. До этого дня встречавшиеся группы предпочитали идти своим путем. Легче проскользнуть малым числом.

Вскоре к Зимину присоединилась еще одна группа красноармейцев, остатки пограничной заставы соседнего отряда, и даже полсотни уверенных в себе бойцов разведбата. В добротных сапогах, с автоматами и ножами на поясах.

– Пойдем пока вместе, – сделал одолжение лейтенант, их командир. – Мы обузой не станем. Разведку обеспечим и прочее.

Слишком вольный вид разведчиков очень не понравился Журавлеву. Шагали они вразброд, что-то грызли на ходу, смеялись. Старшина Будько хотел напомнить им, что все продукты сдаются в общий котел. Но, рассчитывая на скорое соединение с нашими войсками, оставил эту тему.

Правда, не выдержав, сделал замечание:

– Шагайте колонной и меньше шума. Немцы кругом.

– Не надоело бояться, папаша? – с усмешкой поддел его лейтенант в телогрейке с трофейным «парабеллумом» за поясом.

– Старшина заставы Будько, – сдерживаясь, представился он лейтенанту-разведчику. – Наведите порядок среди своих людей.

– Маузер у немца отнял? – спросил вместо ответа лейтенант.

– Награжден реввоенсоветом Туркестанского пограничного округа. Постройте взвод как положено.

– Пусть люди отдохнут. А после мы впереди пойдем, дорогу разведывать для вас будем.

Но Григорий Зимин проведение разведки слишком вольной группе не доверил:

– Немедленно представьте список личного состава адъютанту и шагайте в общей колонне. Не вздумайте разбредаться, патрули откроют огонь как по дезертирам.

Пограничники Журавлева и взвод Кондратьева двигались впереди вместе с полковыми разведчиками. Отделения охватывали дорогу, фланговые тропы и немедленно докладывали обстановку Зимину. Наталья Руденко, догнав Федора, остановила его. Достала из полевой сумки четвертушку шоколадки и протянула на ладони, как кормят детей.

– Съешь, пока не растаяла.

– Лучше раненым отдай.

– Только не кочевряжься. У тебя рост сто восемьдесят три, одни мослы да усохшие мышцы остались. Таким двойной паек положен. Ешь и не спорь.

Кондратьев заколебался, протянул было руку, но на них смотрели. Лейтенант, отмахнувшись, зашагал прочь.

Вскоре колонна остановилась. Предстояло решать, какой путь выбрать дальше. Лесная колея тонула в болоте и вела куда-то в сторону. По проселку двигались немецкие войска. Имелась еще одна дорога, малонаезженная, но она упиралась в мост.

На дне оврага билась о камни быстрая речка. Мост длиной метров восемнадцать представлял из себя три толстых сосновых ствола, переброшенных через каменистую трещину. Хлипкий настил позволял проехать в одну сторону телеге или разминуться двум всадникам.

Мост охранялся отделением немецких солдат, там же дежурили десятка полтора оуновцев в новой черной форме. Разглядели несколько пулеметов, которые на этом узком участке способны держать под огнем целый полк и не пропустить его.

Федор Кондратьев, возглавлявший разведку, доложил, что переправить семьсот человек и два десятка подвод займет часа полтора. Да и удастся ли взять мост? Тоже вопрос. В лоб не полезешь, перебьют…

– Лучше пройти по лесной дороге. Меньше риска, – высказал он свое мнение.

С ним согласился и Зимин, но повторная разведка обнаружила, что лесная дорога тоже перекрыта, а обочины заминированы. Окончательное решение приняли, когда впереди усилилась орудийная канонада.

Явственно слышался гул моторов. В небе вспыхивали короткие ожесточенные схватки. Эскадрилья бомбардировщиков наткнулась на советские истребители. Загорелся, разваливаясь в воздухе, один бомбардировщик, задымил второй. «Юнкерсы», беспорядочно сбрасывая бомбы, ушли. На тупоносые «И-16» накинулись «мессершмитты», к земле летели горевшие «ишачки», изредка немецкие истребители.

– Насмерть дерутся, – сказал помощник по комсомолу Усанов. – Вот что значит «сталинские соколы». А мы тут раздумываем…

Трусоватый, предпочитавший держаться в тени, старший политрук Анатолий Усанов после жалел о своей необдуманной фразе.

– Наши наступают, значит, и нам телиться нечего, – решительно проговорил Федор Кондратьев.

Его поддержал Журавлев. Начальник особого отдела Лесков задал несколько вопросов о проходимости лесной дороги, подумал и поддержал обоих:

– Завязнем в лесу, а тут каждый час дорог. Будем решаться, Григорий Пантелеевич?

Редко улыбавшийся особист сейчас весело хлопнул командира полка по плечу:

– Семьсот штыков! Свалился сверху и в бой!

У старшего политрука Усанова сжалось сердце. Он чудом уцелел, когда уничтожали артиллерийский дивизион, а перспектива атаковать простреливаемый со всех сторон мост могла обернуться неминуемой гибелью.

– Чертов мост, – потирал руки Зелинский. – Помните, Суворов такой штурмовал в Альпах? А чем мы хуже?

– Напрямую мы его не возьмем, – негромко отозвался Кондратьев. – Уже пытались до нас прорваться. Под обрывом сотни полторы трупов гниют. Отсюда слышно, как вороны каркают.

План составили довольно быстро – вариантов было немного. Раз-два и обчелся. Ночи решили не ждать, в темноте скорее шеи переломаешь. Едва не с шапками собирали по кругу патроны для штурмовых групп.

Выщелкнул из запасной обоймы патроны к ТТ капитан Зимин, протянул Журавлеву. Старший политрук Усанов высыпал на ладонь коробку с остатками патронов, протянул запасную обойму. Тоже хотел по примеру командира полка поделиться. Но его остановил особист Лесков, который уже не улыбался. Он что-то обсуждал с Кондратьевым, отблескивая рядом вставных железных зубов.

– Ты, Усанов, тоже на мост пойдешь. В качестве политрука штурмовой роты. Если случится заминка, поднимешь людей и возглавишь их. Трусов расстреливать!

Приблудившийся лейтенант-разведчик тоже участвовал в совещании и предлагал свои планы обходных маневров с фланга и тыла. Михаил Андреевич Лесков перебил его прямо, без обиняков:

– Я тебя не знаю, да и не глянулся ты мне что-то. Хвалишься, а дисциплинка хромает. Не верю я тебе. С тылу и флангов пойдут наши люди, проверенные в бою. А когда покончат с охраной, побежишь вместе со всеми в атаку. Впереди. У тебя автоматов много, с огоньком кинешься.

– А если не прикончат охрану?

– Все равно побежишь. И старший политрук тебе в поддержку. Вздумаешь залечь или другой хитрый маневр изобрести, расстреляем всю твою шайку из пулеметов. И раздумывать не будем. Чего смотришь?

– Ничего, – растерялся лейтенант.

– Иди, дожирай свою колбасу, которую в мешках прятал. Водку тоже допейте, чтобы веселей бежать было. Жаль, раньше не обнаружили, а то бы в санчасть отдали для раненых.

Лейтенант повернулся, чтобы уйти, но майор насмешливо окликнул его:

– Забыл устав? Через левое плечо разворачиваются. Ну-ка, дай сюда запасной диск для ППД. Нашим пригодится, – и окончательно добивая никудышного лейтенанта, заверил его: – Ты и один диск выпустить не успеешь, слишком сильный встречный огонь.

Лейтенант не был разведчиком, хотя числился по штату в отдельном разведбате. Там имелись всякие хозяйственные и тыловые должности. Из таких помощников он и сколотил свой взвод.

Теперь взвод вроде невзначай окружили пограничники. Кое у кого забрали автоматы и поменяли на винтовки.

– Со штыками ловчее в атаку бежать, – рассуждал старшина Будько. – Колоть врага умеете?

– Мы разведчики, – хмуро отозвался лейтенант.

– Хоть танкистом себя назови. А наступать по-пешему придется. Усанов, проведи с орлами беседу. Главное, убеди их направление не перепутать. Кинутся назад, я из «дегтяря» не промахнусь.

– По своим легко стрелять…

– Не переживай. Я и гансов не меньше десятка на тот свет отправил.

* * *

Две группы, отойдя примерно на километр от моста, спускались с двух сторон по обрыву. Штурмовую группу на левом фланге возглавлял лейтенант Кондратьев, другую группу – сержант Мальцев.

Несмотря на опасность, настроение у людей было приподнятое. Громыхающее впереди сражение свидетельствовало о крепком отпоре, который дают немецким войскам, и мало кто сомневался, что это начало мощного наступления Красной Армии.

В группе Николая Мальцева был Василь Грицевич, Костя Орехов, несколько других пограничников и саперы. Надежда, что это будет последний бой в окружении, вселяла в бойцов уверенность. С ними щедро поделились боеприпасами. Вытряхивали из дисков последние патроны и протягивали друзьям:

– Вам нужнее. А мы уж как-нибудь штыками.

Все в группе имели по две-три гранаты, а Мальцев получил от особиста Лескова пистолет ТТ.

– Будете как десантники действовать. Назад пути нет. Или мост оседлаете, или вообще не возвращайтесь. Но такого не будет.

Во второй группе были в основном саперы, тоже хорошо вооруженные, верившие в своего командира Федора Кондратьева. Переговаривались:

– Федор Пантелеевич, считай, из первых людей в полку. Всегда впереди.

– Танк взорвал, едва живой ушел, но не испугался.

Спускались по крутому обрыву. Неизвестно, что за место досталось Кондратьеву, но группа Мальцева сразу наткнулась на груду мертвых тел. Расстрелянных при попытке прорыва бойцов сбросили под откос.

Здесь лежали пехотинцы, пограничники, артиллеристы. Тела распухли и выпирали сквозь нательное белье, лица были исклеваны воронами. Обувь и часть одежды сняты, карманы вывернуты.

Группу Мальцева могли выдать вороны, с карканьем поднявшиеся в воздух, но мертвых тел и ворон вокруг хватало. Поднимались одни, спускались другие. Кроме жары и хищников, поработали бандеровцы.

Их привычки бойцы уже знали. Вспоротые животы, изрубленные тесаками и топориками головы, лица, сплющенные ударами дубин. И густой запах тления, выжимающий тошноту. Кто сказал, что у смерти сладковатый дух? Она пахнет разложившейся гнилой плотью и невольно гнетет людей, напоминая, как просто уходят из жизни на войне.

Один из бойцов поскользнулся. Падая, пробил локтем нательную рубаху погибшего и расползающееся тело. Густая вонь ударила в лица. Красноармеец растерянно смотрел на гимнастерку, покрытую бурой слизью.

– Снимай быстрее, – приказал Грицевич. – Задушишь всех.

– Что же я, нагишом пойду?

– Сейчас не зима, потерпишь.

В ручье голый по пояс боец вымыл руки, затем принялись карабкаться на противоположный склон. Веревок с собой не оказалось, пришлось связывать поясные ремни и, поддерживая друг друга, лезть по скале.

В одном месте обломился куст, за который уцепился красноармеец. Человек невольно вскрикнул, но его сумел удержать напарник. Переводя дыхание, Мальцев выговаривал остальным:

– Здесь обрыв метров двадцать. Если кто сорвется, рот не открывать. Падать молча, иначе всю группу погубите… да и полк тоже.

Люди промолчали. А напряженный, взъерошенный снайпер Грицевич спросил:

– Что, уши заложило? Если подыхать, то без воя и криков. Ясно?

– Чего злишься?

– Дело веселое впереди. Можно и позубоскалить.

На обрыв забрались без потерь. Отлеживались, тяжело дышали и смотрели на бьющуюся среди камней речку. Тянуть время было нельзя. Поднялись и двинулись цепочкой в сторону моста. Во главе группы осторожно шагали двое саперов. Сержант приказал напарнику:

– Не приближайся. Держись метрах в пяти и двигайся по моим следам. Иначе взлетишь на воздух. Вон мины торчат.

Красноармеец не видел осевших бугорков на месте зарытых противопехоток, зато сильно нервничал. Следы двоились, здесь проходили и другие люди. Наверное, немцы.

– Не останавливайся, – поторопил его сержант. – Мои следы самые четкие, не ошибешься.

Но молодой сапер уже не различал, где кто прошел и, видимо, сделал шаг в сторону. Взрыв ударил коротко, без вспышки. Взметнулся фонтан земли, мелких камней. Помощник катался по земле, зажимая обрубок ступни.

– Мама… больно как… помоги!

Остальные застыли на месте. Сержант увидел болтавшийся на обмотке ботинок с торчавшей костью и приказал:

– Застынь на месте… не двигайся, пропадешь. Слышишь!

Приказ бывалого сапера прозвучал впустую. Не помня себя от боли и страха, парень, быстро перебирая локтями, полз к товарищам, которые непременно ему помогут.

– Замри, – уже в голос крикнул сержант-сапер.

Вторая мина рванула под локтем. Боец истекал кровью, дергался обрубок руки, огромная лужа крови быстро расплывалась возле обреченного человека.

– Теперь только вперед. Завалили дело, – обернулся Мальцев к сержанту.

– Надо обойти по камням. Заминирована лишь тропа.

– Точно?

– Точно не точно… на камнях хоть опасность увидим.

Возле моста уже слышались тревожные голоса. Вскоре показались человек восемь бандеровцев в черных мундирах с белыми отворотами. Один нес на плече ручной пулемет Дегтярева.

– Вот и приплыли. Взяли мост!

– Всем залечь. Василь, бери на мушку пулеметчика, – приказал Мальцев. – Огонь по команде.

– Их восемь и нас восемь, – бормотал Костя Орехов, пристраивая между камней самозарядку СВТ.

Бежавшие были украинцы. Из них еще до войны сформировали полки и батальоны, воевать они умели. Грицевич вел на мушке пулеметчика. Старший группы, опережая команду Мальцева, крикнул:

– Усим лягать!

Все восемь бандеровцев исчезли между камней и среди травы. Слаженность действий сразу показала, что они неплохо подготовлены. Пулеметчик дал пару-тройку пристрелочных очередей в том направлении, где залегла группа. Одновременно ударили сразу несколько винтовок. Плотный огонь не давал снайперу Грицевичу как следует прицелиться.

Пограничник из девятой заставы, вошедший в группу Мальцева, немного приподнял голову. Пули ударили в камень, высекли крошево осколков, хлестнули по голове. Зеленую фуражку мгновенно издырявило, отбросило в сторону. Пограничник, выпустив из рук винтовку, зажал ладонями лоб, по которому струйками стекала кровь.

– Живой? – придвинулся к нему Костя Орехов.

– По башке как железной плеткой хлестнуло. Один глаз что-то не видит.

– Кровью залило, – соврал Костя. – Сейчас перевяжу.

Трое оуновцев под прикрытием пулеметов сделали перебежку и сменили позицию. Следом еще двое. По ним стреляли, но пограничников прижимал к земле пулеметный огонь. Продолжали бегло стрелять винтовки. Старший из бандеровцев, в кепи с трезубцем, встал на одно колено и частыми автоматными очередями дал возможность своим людям приблизиться еще на десяток шагов. Инициатива быстро переходила к врагу.

* * *

Не зря так долго колебались командиры, прежде чем принять решение о штурме моста. Группе, которую возглавлял лейтенант Кондратьев, тоже не везло.

Сложным оказался спуск. Сорвался с уступа сапер и сломал ногу. Ему торопливо наложили шину и оставили в ущелье рядом с бьющейся о камни речкой.

– Заберем после, сейчас некогда.

Боец кивнул и сказал, что обязательно их дождется. Когда поднялись на другой край обрыва, услышали два приглушенных взрыва, затем началась стрельба. Кондратьев понял ситуацию и поторопил своих людей:

– Пока идет бой – атакуем. Готовить гранаты.

Но и атака с левого фланга не увенчалась успехом. Навстречу бежали несколько немецких солдат вперемешку с оуновцами. Обе группы открыли с ходу огонь. Ручной пулеметчик из отделения Кондратьева сумел свалить двоих. Охрана моста отступила и спрыгнула в заранее вырытые окопы. Кондратьев видел лишь один выход. Не останавливаясь, догнать врага и добить гранатами. Его группа насчитывала двенадцать человек, и шансы на успех были. Станковый МГ-34 стоял возле моста и пока молчал.

Бандеровцы после потери двоих человек дрогнули и вели беспорядочный огонь из мелких окопов, поднимая винтовки над головой. Саперы и пограничники бежали дружно, стреляя на ходу. Кто-то уже доставал гранаты.

Но ситуацию переломил пожилой фельдфебель, участник еще прошлой войны. Он поднялся из окопа и, прижав приклад к плечу, ударил прицельными очередями из автомата МП-40. Рядом с ним вел огонь из старого австрийского автомата «Штайер» его давний товарищ, торопливо меняя расстрелянные короткие магазины на двадцать патронов.

Кондратьев достал очередью из ППШ владельца австрийского автомата, но пуля пробила ему бок. От сильного удара, сломавшего ребро, перехватило дыхание. Лейтенант опустился на колени, продолжая стрелять. Он бы погиб, как погибли сразу двое или трое саперов, но Кондратьева повалил за плечи на землю его ординарец.

Фельдфебель пытался поднять бандеровцев в атаку, но не сумел. Несмотря на угрозы, они не рискнули броситься под пули. Обе группы залегли на расстоянии ста шагов друг от друга, обмениваясь винтовочными выстрелами и автоматными очередями. Ситуация на левом фланге тоже зашла в тупик.

Только немедленный и решительный штурм! Попытки захватить мост с флангов не увенчались успехом. Оставался единственный общепринятый в Красной Армии выход – выбить противника штыками.

Мало кого, в том числе капитана Зимина, волновали потери. Их не считали в войне с Финляндией, и не собирались считать на войне Отечественной.

Выкатили «сорокапятку» и выпустили оставшиеся четыре снаряда. Три из них были бронебойные болванки, не принесшие никакого эффекта. Огонь МГ-34 и легкого миномета разметал расчет, а затем обрушился на людей, бросившихся к узкому мосту.

С двух сторон этот обреченный штурм поддерживали «максимы», но МГ-34 прятался в укрытии, а пустые ленты и раскалившиеся стволы меняли быстро и умело. В течение считаных минут возле бревенчатого моста легли десятки мертвых и тяжело раненных бойцов.

Липовые разведчики метались, заползая в щели. Старший политрук Усанов, забыв свой партийный долг, нашел нору между камнями и заполз в нее, прикрыв зад планшетом. Там было много бумаг: политдонесения, протоколы с героическими призывами, вырезки из газет о подвигах бойцов Красной Армии.

Плотная кожа планшета и кипа ненужной бумаги могли прикрыть от пуль и осколков задницу Усанова, не пролезающую в щель.

Все остальные: пехотинцы, пограничники, саперы и прочие бойцы, шедшие на острие атаки, выполнили свой долг честно. Они бежали пока могли, ощетинившись штыками, но безжалостный огонь сметал их, убивал, калечил. Очень немногие, огрызаясь выстрелами, сумели добежать до укрытий.

Капитан Зимин, обозленный неудачей, посылал автоматные очереди поверх голов, пытаясь поднять уцелевших бойцов в атаку. Большинство людей этих выстрелов не слышали, они были мертвы. Теряя выдержку, Зимин отбросил опустевший автомат и встал в рост с пистолетом в руке, намереваясь лично продолжить обреченную атаку.

Его оттащили, прижали к земле адъютант и начальник особого отдела с помощником.

– Не дури! Приди в себя, – блестел железными зубами майор НКВД Лесков. – Разбили лоб! Теперь по-другому решать надо.

– Бить фашистов в курву – мать! – вырывался из рук помощников командир полка. – И не трястись за свои шкуры.

– Они, что ли, тряслись? – показывал особист на окровавленные тела.

Под прикрытием пулеметов выползали тяжелораненые. Их подхватывали санитары, тащили в безопасное место. Военврач Руденко распоряжалась, не обращая внимания на пули, летевшие с того берега.

– Наталья Викторовна, – уговаривал ее политрук Зелинский, – уйдите с линии огня, убьют – некому будет спасать людей.

Красивая женщина-хирург двигалась, как автомат. Похоже, она была не в себе при виде такого количества погибших и умирающих людей. Но Зелинского она услышала:

– А-а… политрук? Ну иди тогда на помощь. Или тебе донесение срочно писать надо?

Губы Руденко дергались, вылетали скомканные бессвязные команды, но санитары хорошо понимали ее и быстро делали свое дело.

Среди раненых старались затеряться тыловики-разведчики. Зажимая разбитый при падении локоть, приполз помощник по комсомолу Анатолий Усанов.

Спешил рассказать, как чудом выбрался из-под огня. Лесков вынул у него из кобуры пистолет. Старший политрук отшатнулся, лицо побелело.

Но особист всего лишь проверил обе обоймы ТТ, которые оказались полные. Повертел пистолет в руке. Усанова колотило мелкой дрожью. Два выстрела ударили оглушительно, пули взбили фонтанчики земли под ногами комсомольского вожака. Усанов невольно подскочил.

– Оружие в порядке, а обоймы полные. В прошлый раз автоматный диск тоже полным после боя оказался. Трус получается?

– Я раненых вывозил, – в отчаянии крикнул Усанов. – Вспомните, Михаил Андреевич?

– Все я помню.

– И сейчас вот ранен, – выставлял разбитый локоть главный комсомолец.

– Ладно, убирайся с глаз долой.

Если комсомольского вожака отпустили легко, лишь припечатав вслед обидную нецензурную кличку, то мнимый лейтенант-разведчик едва не был расстрелян на месте.

– По законам военного времени вы подлежите расстрелу.

Лейтенант, помощник Лескова, сдернул с его плеча автомат, пояс с пистолетной кобурой, сорвал кубари.

– Ну что, отвести в сторону, товарищ майор? Чего с ним церемониться?

Лесков с минуту раздумывал, и все это короткое время вокруг него висела гнетущая тишина. Пятился, уходя подальше, Усанов, замер политрук Зелинский.

– Кровью искупит, – наконец вынес приговор старый чекист Лесков. – Вон, подбери винтовку, снова пойдешь в атаку. Еще раз схитришь – прихлопну без всякого трибунала.

Михаил Андреевич Лесков был отнюдь не добряком, легко прощавшим трусов. Он без колебания приказал бы расстрелять бывшего лейтенанта и двух-трех его помощников, сбежавших из боя. Но майор видел, какие потери понесли штурмующие роты и в каком настроении вернулись уцелевшие красноармейцы.

– Опять под пулеметы сунули!

– Башкой думать не хотят. Вперед да ура!

А один из бойцов, рассматривая продырявленную штанину, заявил:

– Пусть убивают, но я на эти бревна больше не полезу. Командиры, мать их так!

Лесков не хотел нагнетать расстрелом и без того напряженную обстановку. Капитан Зимин погнал под огонь людей, не рассчитав последствий. Пытался победить врага массой, штыками, нахрапом, что нередко приветствовалось перед войной. Вперед, орлы! Насадим врага на штык! Вот и насадили.

Пограничники отмалчивались и выглядели подавленно. Они не верили в авторитет Григория Зимина. Переговаривались между собой, что лучше бы операцию возглавил командир заставы Журавлев. Он и оборону весь первый день умело держал, и людей сумел вывести.

Впереди продолжался бой, звучали выстрелы орудий, а полк намертво застыл возле моста. Григорий Зимин потянулся было по старой привычке к фляжке с водкой, но ее отодвинул в сторону Лесков.

– Давай тогда уж вдвоем глаза зальем и прикончим полк прямо у этого оврага. Ты мне лучше скажи, почему гансы мост не взрывают?

– Втягивают сюда таких, как мы, дураков и долбят десятками. А кто и в плен сдается. Ловушка! Знают ведь, что артиллерию по этим тропам не протащишь.

Пришли разведчики и доложили, что в тыл полка вышел немецкий отряд. Небольшой, примерно взвод. Огонь пока не открывают, ждут, судя по всему, подкрепления.

– Стиснут с двух сторон, ударят из минометов, это и будет ловушка. Надо отсюда выбираться! – решительно заявил Лесков.

Поразмыслив, выдвинули вперед пулеметы, лучших стрелков и стали готовиться к повторному штурму.

– Теперь до конца пойдем! Хвост нам зажали, путь только вперед! Атаку возглавим мы с Журавлевым и Зелинским, – прикуривал очередную цигарку майор. – Ну, а следом твоя очередь. Или прорвемся, или здесь ляжем.

Торопливо готовились к прорыву. Тем временем связист Геннадий Белых налегке, с одним наганом за поясом, перебрался на другую сторону оврага и нашел Андрея Мальцева.

– Журавлев просил вас срочно ударить, – тяжело дыша, передал он приказ. – Через полчаса весь полк на штурм пойдет. Там уже все подходы погибшими завалены, остальные пропадут.

* * *

Лейтенант Кондратьев, дважды раненный, делал отчаянные попытки продвинуться вперед. Он видел, что бандеровцы, понеся потери, активности не проявляют. Оставшийся в живых фельдфебель не смог поднять их для броска. Но каждый раз, когда группа Кондратьева поднималась, плотный огонь не давал продвигаться.

Фельдфебель, меняя магазины, стрелял по очереди из двух автоматов. Опыт накопил немалый, боеприпасы тоже имелись, и тупоносые пули находили все новые жертвы.

Кондратьев, забрав винтовку у кого-то из саперов, выполз на открытое место. Сил хватило лишь загнать патрон в ствол. Солнце сверкало раскаленным диском, жгло пробитый бок, из которого продолжала сочиться кровь. Выстрел ударил куда-то вверх, а над ухом терявшего сознание взводного кричали:

– Лейтенанта убили… насмерть.

Бандеровцы оживились и начали бросать гранаты, которые до цели не долетали, но прибавили врагу смелости.

Отделение Мальцева тоже несло потери. Очередь из ручного пулемета убила наповал сапера. Пограничник с девятой заставы, раненный в лицо каменным крошевом, лежал, зажимая ладонью глаз.

– Я его не чувствую. Выбило, да?

– Нормально… терпи.

Мальцев взял с собой Геннадия Белых, двух саперов, а Грицевичу и Орехову приказал:

– Ведите вместе с остальными огонь. Прикроете нас.

А где они, остальные? Один лежит на дне оврага со сломанной ногой, другой убит, третий ничего не видит, хотя и пытается нащупать винтовку. Из девяти бойцов в строю остались шестеро. Надо рисковать. Другого выхода нет.

И впереди не просто бой, а схватка с бандеровцами, от которых не только пощады, но и легкой смерти не жди. Ненависть, желание побыстрее расправиться с недобитыми красноармейцами и пограничниками, изрубить их тесаками, исковеркать тела.

Сделав круг, бойцы ползли к восьмерке крепких мужиков в новых, пошитых в Германии мундирах. Пулемет бандеровцев перегрелся и теперь сыпал короткие очереди. Грицевич с Ореховым, лучшие стрелки заставы, выпускали пулю за пулей.

– Стоп! Дальше нельзя. Бросаем «лимонки» по команде с задержкой в секунду.

Все поняли сержанта. Не добросить до бандеровцев шестисотграммовые Ф-1. Кидать придется с расчетом, что они взорвутся в воздухе и накроют врага осколками сверху. Кого-то ранят, оглушат, а дальше как карта ляжет. Грицевич все же накрыл осторожного пулеметчика. Высматривая сектор обстрела, тот чуть-чуть высунулся, показав верх черного кепи. Пуля ударила вскользь по макушке, отбросила картуз с серебристым трезубцем. Испуганный крик пулеметчика слился со щелчками взведенных взрывателей «лимонок».

Четыре гранаты взорвались с недолетом. Вроде хвалят знаменитые Ф-1 с их осколочной рубашкой, но чугун крошится от взрыва, эффективного удара издалека не получается – это Мальцев хорошо знал. Однако треск сразу четырех гранат оглушил, пригнул оуновцев, кого-то ранило осколками. Один вскочил и попал под выстрел Кости Орехова.

Бежали навстречу друг другу с расширенными от злобы глазами. Орехов стрелял из самозарядной винтовки, но мазал на бегу. Один из бандеровцев точным выстрелом свалил связиста Геннадия Белых. Шлепок пули, короткий стон и бьющееся в агонии тело.

Предчувствие близкой смерти охватило людей, бежавших навстречу друг другу. И вылилось оно в сплошной рев, заменивший слова, злобу, ненависть.

Николай всадил очередь в оуновца с немецкой винтовкой у плеча. Другой бандеровец, округлый, с широким загривком и ножом на поясе, метнулся в сторону.

Автомат отстучал короткую, на два последних патрона, очередь. Пули ударили оуновца в живот пониже ремня, повалили на колени. Старший группы, с вислыми запорожскими усами, застрелил из немецкого МП-40 сапера. У него тоже закончился магазин. Оба одновременно с Мальцевым схватились за пистолеты.

Костя Орехов нажал на спуск самозарядки СВТ три раза подряд. Тело усатого падало на подломившихся ногах. Трое уцелевших бежали к мосту, но раны и контузии от взорвавшихся гранат замедляли бег.

Один упал, получив пулю в спину. Двое с маху вломились в кусты и ушли низиной.

Капитан Зимин на другой стороне ущелья дал сигнал к атаке. МГ-34, мощный, безотказный пулемет вермахта, успел отстучать несколько длинных очередей, посылая тринадцать пуль в секунду. Веер пуль смахнул передние ряды идущих на штурм бойцов.

Старший политрук Толя Усанов оказался одним из тех, кто пробежал десяток шагов по настилу, успел выстрелить и упал от сильного толчка в живот. Затем пришла боль, она жгла и выворачивала внутренности, пробитые разрывной пулей.

Старший политрук пытался поднять с настила свой «ТТ», встать и бежать дальше. Но сознание уже перешло за крайнюю черту, угасал мозг, быстро вытекала кровь.

– Ура! За Сталина…

Изо рта рвался крик. Надо бежать, бить врага. Ура! На самом деле окровавленные губы лишь слабо шевелились. Как быстро кончается жизнь…

Пулеметчикам не дали разогнаться. Сапер с привычной, крепко сжатой в руке саперной лопаткой рубанул в основание шеи и отшатнулся от брызнувшей струи. Второго номера застрелил боец из прорвавшегося отделения Кондратьева.

Охрану моста добивали с яростью, гнались за убегавшими. Немецкий лейтенант, командир взвода, прижатый к скале, поднял руки. Одна была окровавлена, в другой он сжимал «парабеллум». Запоздало бросил его под ноги.

– Я ранен… нужна помощь.

Красноармеец в буденовке старого образца перехватил поудобнее винтовку и, словно на учении, умелым выпадом вонзил ее в живот лейтенанту. Затем не спеша поднял пистолет и снял с руки офицера часы. Увидев, что тот еще жив, ударил штыком еще раз.

Двое немцев и оуновец, не зная, куда бежать, забились на узкий уступ над скалой. Внизу бурлила среди россыпи камней речка, широко расстилалась недоступная гористая равнина. Оуновец с тоской огляделся. Ридный край. Прощай!

– Оружие! Бросай винтарь!

– Жрите! Все вы здесь подохнете.

Винтовка с расстрелянной обоймой разлетелась о камень. Вслед за обломками бросился в ущелье молодой украинец. Немцы торопливо тянули вверх руки:

– Плен! Не стрелять.

Одного сгоряча пристрелили. Раздались крики:

– Язык нужен. Брать живьем.

Позже, когда Федор Зимин спрашивал немца, почему не взорвали мост, тот отмалчивался. Зато громко засмеялся захваченный живым контуженый бандеровец, извлеченный из окопа.

– Вас, дураков, здесь стерегли! Сосчитай, сколько ваших внизу гниют. Сотни. Конец жидовской власти!

Обоих подтащили к обрыву и расстреляли, столкнув тела вниз. Старший сержант Лыков, склонившись, наблюдал, как кувыркаются убитые.

– Вот и вы там полежите, – пробормотал он. – Пока карги до мослов не расклюют.

И полюбовался на трофейные часы. Хоть двух пальцев лишился, зато сапоги и часы новые.

* * *

Торопливо хоронили погибших. Одновременно перекусывали. На войне все причудливо смешивается. Военврач Руденко прооперировала нескольких тяжелораненых, взялась за Федора Кондратьева.

– Жить-то буду? – кривился от боли близкий ей человек.

– Еще как.

– Эх, Наташка, думал, не свидимся больше, а обошлось вот.

– Конечно, обошлось. – Поцеловала в щеку и дала команду: – Отнесите к палатке.

– Сам дойду.

Лейтенант с трудом поднялся, сделал шаг, другой, кое-как добрел до тенистого местечка, где ребята постелили ему шинель и тайком сунули фляжку с самогоном.

– Вот на закуску хлеба кусок. Пожуйте, товарищ капитан.

Зимин торопил начальника санчасти.

– Быстрее бы надо. Наши подмоги ждут.

– Идите, если некогда. Только меня не теребите. Давайте сюда парня с глазом.

Оглядела пограничника с девятой заставы, поняла, что глаз надо срочно удалять. Сержант, далеко не трус, дравшийся до конца на участке своей погибшей заставы, взмолился:

– Ради бога, оставьте глаз!

– Нет его, парень. Выбило. Удалим остатки, иначе заражение пойдет.

По щекам сержанта текли слезы.

– У меня ж невеста! Кому я кривой нужен?

– А кому вон тот, без ноги, нужен? Все вы кому-то нужны. И матерям, и невестам.

Парню, пролежавшему в ущелье с раздробленной ногой, стали делать ампутацию. Сказалось переохлаждение и потеря крови. Он умер на операционном столе.

Один за другим отошли еще четверо раненных пулеметными очередями, где в лентах обычные свинцовые пули чередуются с бронебойно-зажигательными (сжигают мясо до костей) и торчат головки смертоносных разрывных пуль. Кроме арийцев, их в той войне никто и не применял.

– Быстрее бы надо, – торопил врачей и санитаров помощник начальника штаба.

На него уже не обращали внимания. Люди готовились к новому бою. Снайпер Грицевич тщательно протирал патроны и складывал их в подсумки. Николай Мальцев закопал в землю свой автомат ППД, завернув его в кусок брезента. Не было больше патронов. Так же поступали и другие владельцы наших автоматов – нечем стрелять.

Вооружались винтовками. Некоторым достались трофейные автоматы, но их было немного. Наконец дали команду двигаться. Старшина Будько внимательно прислушивался.

– Ты что, Яков Павлович? – спросил Кондратьев.

– Кажись, без нас справились, – ответил старшина. – Пушки почти не стреляют, так, пулеметы да винтовки кое-где.

– Справились, – согласился Федор Кондратьев. – Только кто с кем?

В рядах бойцов оживление уступало место тревоге. Пронеслись два «мессершмитта». Выбрали какую-то цель внизу и сбросили полдесятка бомб. Затем застучали авиационные пулеметы. В нескольких местах к небу поднимался густой маслянистый дым. Горели танки.

Глава 9

Бои в окружении

На равнину спустились около пятисот человек. Проклятый мост забрал более ста жизней. Двигались по лесной колее, сплошь раздолбанной колесами машин, повозок, копытами лошадей, солдатскими ботинками.

То в одном, то в другом месте попадались обломки повозок, завязшие в грязи грузовики, трупы красноармейцев. У тех, кто отступал, времени хоронить товарищей не оставалось, лишь кое-где виднелись бугорки, чаще безымянные. На ветках деревьев или у подножья лежали грудами противогазы, каски, и здесь же окровавленные бинты, обрывки нательных рубах, которые пустили на перевязки.

Сумрачной и мрачной была эта лесная колея. Но отделение разведки во главе со старшиной Будько увидело на гравийном проселке зрелище, которое невозможно было представить.

Сплошь изрытая полоса гравия и подходы к дороге представляли собой кладбище техники. Танки разных типов, броневики, грузовые машины, тягачи плотно забили дорогу и обочины к ней. Это был мертвый поток горелого, разбитого металла.

Судя по всему, наша техника уничтожалась прямо на марше. Поодаль, на широком, изрытом колеями и воронками поле, произошло сражение. Танки застыли как попало. Сгоревшие до основания, уткнувшиеся друг в друга, перевернутые.

У многих были сорваны и валялись рядом башни с погнутыми орудиями. Взорвавшийся боезапас смахивал их напрочь, выворачивая массивные опорные плиты, разламывая цилиндры двигателей, лопнувшие тяги, разрывали, как бумагу, броню.

Скрученные гусеницы лоснились отполированными траками. Между звеньями и колесами виднелись куски человеческих тел. Остро пахло гнилью, горелой плотью, резиной, металлом.

Полтора десятка разведчиков невольно держали оружие наготове, рассыпавшись в готовую огрызнуться цепь. Но кругом была лишь смерть во всех ее немыслимых проявлениях. Николай Мальцев вместе с Костей Ореховым остановились возле разбитого легкого танка БТ-7.

Двое танкистов лежали рядом. Комбинезоны вплавились в тело, синюшно-фиолетовые лица широко улыбались.

– Сами сгорели, а зубы почему-то белые, – шепнул Костя Орехов, не решаясь нарушить мертвую тишину.

– Как люди мучились! Заживо ведь сгорели, – сказал Николай.

Знаменитая «тридцатьчетверка», махина по сравнению с легкими БТ и Т-26, застыла с раскрытыми круглыми люками. Мальцев насчитал не меньше пяти-шести пробоин. Танк упорно дрался и тяжело умирал. Земля вокруг была перепахана гусеницами, валялись смятые гильзы. Решетка трансмиссии вспучилась от сильного взрыва и обуглилась от жара сгоревшего мотора.

Поодаль завалился в канаву уже знакомый Мальцеву чешский танк Т-38, весь перекошенный, с хищной тонкой пушкой. Немного дальше застыл немецкий средний танк Т-3 с развороченной лобовой броней и плоской башней, валявшейся рядом с гусеницами. Из-под нее торчали ноги в шипованных ботинках.

– Уделали двоих, – удовлетворенно заметил Орехов.

– Ты вон туда посмотри, – показал рукой Мальцев.

Легкие танки Т-26 и БТ-7 застыли кучей, словно собрались о чем-то посовещаться и здесь их накрыли снарядами. Вокруг лежали не меньше десятка тел погибших, почти все обгоревшие.

Мальцев нырнул в люк более-менее уцелевшего БТ-7 и вытащил пулемет со складным прикладом.

– Чего патроны не захватил? – спросил Будько.

– Воняет сильно…

В машину полез Костя Орехов, достал мешок с дисками. С трудом переводил дыхание.

– Там механик с разорванным животом лежит. Не продохнешь.

Яков Павлович Будько, в котором проснулась хозяйственная жилка, приказал поискать оружие, патроны и продукты.

– Спирт, если попадется, – не забыл добавить он.

По мелочи кое-что собрали. Исправных пулеметов больше не нашли. Даже не сгоревшие танки были сильно избиты, а в них все переломано. В некоторых просто невозможно было находиться. Из люков шел такой сильный запах разложения, что не выдерживали самые стойкие бойцы. Ныряли в темноту, как в воду, и долго не могли отдышаться.

– Нет, лучше на свежем воздухе воевать, – отдувался Зиновий Лыков, который настырнее других искал спирт и продукты. – Тоска сплошная в железном гробу гнить, пока тебя до мослов не объедят.

Кое-чем разжились. Нашли несколько наганов, пулеметные диски, гранаты, банок двадцать консервов. Некоторые ребята помоложе сменили пилотки и каски на танкошлемы.

– Что, думаете танкистами сразу стали? – бурчал Лыков, хлебнувший спирта. – С мертвяков сняли, плохая примета. Как бы сами…

Будько забрал у него недопитую флягу и предупредил:

– Иди, харю помой и не вздумай лакать больше. Немцы вокруг.

Старший сержант притих, испугался, что у него отберут вторую флягу, тщательно спрятанную в вещмешке.

Постояли возле десятиметровой громадины Т-35 с пятью башнями. Тяжелый танк ощетинился тремя пушками и множеством пулеметов. Но сильное вооружение его не спасло.

Броня в полтора пальца толщиной зияла многочисленными пробоинами даже от легких немецких снарядов. Экипаж из одиннадцати человек почти в полном составе лежал рядом. Люди выскакивали из горящей громадины и тут же попадали под вражеский огонь.

– И к чему такую дуру строить надо было? – сказал кто-то из бойцов. – Она, наверное, тонн семьдесят весит. Завязнет в первой луже.

– Если строили, значит, надо было, – философски заметил Будько. – В землю вкопать, и вот тебе готовый дот с тремя пушками.

Вдалеке послышался шум мотора, и группа торопливо зашагала в лес. Когда старшина докладывал Зимину, что на поле боя и на дороге находятся около сотни наших подбитых и сгоревших танков, политрук Зелинский не преминул вставить:

– Скажи еще, что двести! У страха глаза ох и велики.

– Ну а немецких гадюк много побили? – спросил Зимин, не обращая внимания на политрука. – Им-то хоть досталось?

– Досталось маненько, – неопределенно заметил Будько, не желая окончательно портить настроение командиру.

– Я посчитал, – отрывисто проговорил Грицевич. – Штук восемнадцать – двадцать.

– Это что же, на один подбитый фашистский танк пять наших приходится? – снова встрял Зелинский. – Такого быть не может.

– Иди посчитай да понюхай, как там мертвечиной пахнет, – огрызнулся Будько. – Это тебе не газета с брехливой статьей, а настоящее поле боя. Где люди насмерть сражались и не убегали.

Зелинский почуял намек в свой адрес. Героическая биография у него явно не складывалась, и война получалась совсем не такая, как он ожидал. С лихими атаками, развевающимися знаменами и смелыми политруками во главе рвущихся в бой красноармейцев. После огромных потерь бойцы сильно в бой не рвались, да и сам Зелинский предпочитал возиться с бумагами.

– Часть своих поврежденных танков немцы на ремонт оттащили, – рассудительно заметил особист Лесков. – Так что наши ребята могли и тридцать панцеров, и даже больше подбить. Но обстановка складывается пока не в нашу пользу.

– Здесь задерживаться опасно, – подвел итог Григорий Зимин. – Тыловики, ремонтники вот-вот появятся. Надо срочно уходить.

Но кольцо вокруг полка замкнулось плотное. Этот день, когда уходили на восток остатки разбитых мехкорпусов Юго-Западного фронта, оказался черным и для полка капитана Зимина.

* * *

Сначала наткнулись на гусеничный тягач «Фамо» и ремонтный грузовик «Шкода» с краном-стрелой и электрогенератором на прицепе. Обе машины двигались к месту прошедшего боя. Тягач так ревел своим мощным двигателем, способным буксировать любой танк, что его услышали издалека. Колонну срочно развернули в лес.

Но укрыть полтысячи человек не удалось. Кроме того движение сковывали раненые. После одержанной победы немецкие ремонтники чувствовали подъем и тоже рвались ударить по отступающим частям Красной Армии, которая была практически раздавлена и сметена… Так писали во всех немецких газетах и торжественно вещали радиостанции.

Человек пятнадцать ремонтников сидели в будке «Шкоды». Открыв окна, щелкали затворами и кричали водителю:

– Стой! Сейчас мы прихлопнем эту шайку.

Кроме положенных по штату винтовок и пистолетов, ремонтники подобрали по дороге пулемет «дегтярева» и сразу же открыли огонь. Героев-тыловиков можно было понять. Где еще так легко заработать награды, как расстреливая убегающих русских!

Увеличил скорость многотонный тягач «Фамо» с пулеметом на турели. Его экипаж, десяток таких же отважных тыловиков, торопливо опустошали обоймы. Кричали, свистели вслед трусливым русским, а старый пулемет «дрейзе» опустошал один за другим барабанные магазины емкостью 75 зарядов. Чем не развлечение!

Хвост колонны угодил под плотный огонь, люди падали один за другим. Бойцы стреляли в ответ, но набравшая скорость желто-зеленая громада полугусеничного вездехода «Фамо» уже азартно давила, наматывая на гусеницы раненых и отставших. В азарте не щадили и тех немногих, кто поднимал руки, сдаваясь в плен.

Станковый «максим», прикрывавший отход, хрустнув, превратился в плоскую груду металла. Не в состоянии даже вскрикнуть от болевого шока, отползал пулеметчик с раздавленными ногами.

Его лихо добил из «вальтера» техник-лейтенант и огляделся вокруг, все ли видели меткий выстрел с ходу. Остальные стреляли не менее азартно, показывая пулеметчику цель:

– Вон, бегут стразу трое. Вали их!

«Дрейзе» с характерным треском опустошил половину барабана, всадив в каждого из бегущих по несколько пуль, а многотонная масса тягача сплющила полуживые тела. Но немцы зарвались, как не раз зарывались они в год своего торжества – сорок первый.

Несмотря не устрашающую массу, гусеницы, броню и пулемет, громадный тягач был уязвим, и даже кабина была без крыши. Один из пограничников всадил из винтовки пулю в радиатор, мгновенно окутавшийся облаком пара. «Дрейзе» смахнул парня в зеленой фуражке, но водитель с руганью надавил на тормоз.

– Шайзе! Свиньи! Они решили…

Водитель не успел выпалить все, что думал о проклятых азиатах, недобитых большевиках, не желавших ложиться под гусеницы тягача. Костя Орехов выстрелом из СВТ угодил ему в плечо, перебив ключицу.

Журавлев и его люди, прикрывающие отход, открыли огонь. Выпустив карабин из рук, свалился один солдат, пулеметчик пригнулся. Техник-лейтенант среагировал быстро. Перескочив на место водителя, включил сцепление и дал газ.

Перегревшегося от азартной стрельбы «дрейзе» заклинило, а в кабину летели пули, выпущенные из самозарядки Костей Ореховым. Лейтенант, бывший инженер завода «Опель», сполз с сиденья, зажимая рану под глазом, из которой струйкой выталкивало кровь. Он с ужасом понял, что ранение тяжелое, скорее всего, смертельное, и, стоная, думал о семье. Господи, старая мать, жена, трое дочерей, которые так его любят. Что будет с ними?

Пулеметчик, не в силах выбить заклинившую гильзу, выхватил пистолет и выстрелил в зеленую фуражку, из-под которой зло и беспощадно блестели глаза пограничника. Раненый боец упал, выпустив из рук винтовку, но штык другого пограничника ударил офицера в горло. Лейтенант поднял окровавленные руки. Они не посмеют добивать раненых!

Офицер даже в последние минуты не хотел понять, что беспощадность войны всегда имеет две стороны. Он не был строевым офицером, но считал, что любой солдат вермахта должен не щадить врага, особенно русских.

В Польше, сев за пулемет, он походя смахнул полдесятка пленных, мешавших двигаться его тягачу. И два дня назад, когда ему поручили охрану группы русских танкистов, обожженных, стонавших от боли и просивших воды, лейтенант приказал подчиненным добить их штыками, чтобы не мешали работать.

Сегодня они давили отступавших гусеницами, но так некстати заклинило пулемет. Его должны пощадить. Пленный офицер всегда пригодится.

– Не стреляйте!

Вспышка ударила ему в глаза. А поднявшийся с земли раненый пограничник, не обращая внимания на кровь, струившуюся из-под фуражки, прицелился и выстрелил в спину слесарю-ефрейтору. Добродушному тихому человеку, земляку лейтенанта, который успел выпустить в русских всего две пули.

Пограничники выдернули из зажимов пулемет «дрейзе», собирали оружие, патроны, консервы. Молодой солдат с нашивкой за храбрость заполз под окровавленные гусеницы и затаился среди железа. Сержанту-саперу надоело с ним возиться, и он дважды выстрелил солдату в ноги. Затем тягач подожгли, а когда солдат с нашивкой за храбрость полез из-под горящей машины, его добили штыком.

Тяжело раненного лейтенанта посчитали мертвым. Сняли с руки часы, переступили через тело, подобрали пистолет.

Отделение ремонтников на грузовике, азартно стрелявшее в русских, тоже слишком поздно поняло опасность. Мальцев прошил капот и кабину грузовика очередью из танкового пулемета ДТ. Сошек не было, Николай стрелял от пояса, пули рассеивало в стороны.

Все же он сумел свалить ефрейтора с пулеметом «дегтярева» и поджег двигатель «Шкоды». Ремонтники, имевшие хорошее вооружение и запас патронов, все же не были готовы к серьезному бою.

Рассчитывали, что толпу русских разгонит тяжелый тягач, внесет панику огонь двух пулеметов, а там должен подоспеть второй взвод из их роты. Но коллеги почему-то опаздывали, возможно, собирали трофеи, оставив на произвол судьбы однополчан.

Унтер-офицер быстрее других разобрался в ситуации. Расстреляв обойму своего «вальтера», затравленно озирался.

Его товарищи продолжали вести огонь, торопливый и неприцельный. Значит, и унтер-офицер не имел права убегать. Он тщетно шарил в кармане комбинезона в поисках запасной обоймы. Унтер никогда не брал ее с собой, считая лишней тяжестью.

Рядом упал, получив пулю в живот, его земляк из Лотарингии. Чудный германский край, озера, сосновые леса, умытые дождями, добротные дома и ухоженные пастбища. Красивая невеста, ожидающая его с фронта…

Последние минуты для остатков немецкого взвода, устроившего охоту на своих тяжелых машинах с пулеметами на отступавших русских, оказались жестокими и страшными. Обозленные выстрелами в спину, огромными потерями при штурме моста, зрелищем сожженных танков вместе с экипажами, красноармейцы перебили остатки взвода без выстрелов. Слишком велика была ненависть.

Унтер-офицера из Лотарингии закололи немецким кинжалом. Бегущим разбивали головы прикладами (ремонтники не носили касок), били четырехгранными, острыми, как шило, штыками, рубили саперными лопатками.

Через четверть часа все было кончено. Горели многотонный тягач и тяжелая «Шкода». Прицеп-генератор был окутан огнем, а дым горевшей изоляции пробивали стрелы электрических разрядов, расплавив корпус.

Вокруг лежали тела германских солдат, не успевших стать героями. Унтер-офицер, молодой, светло-рыжий парень, сидел, привалившись к сосне, зажимая пропоротый кинжалом живот. Рядом все сильнее разгорался грузовик, обдавая унтер-офицера раскаленным воздухом, но раненый не мог отползти в сторону, отказали ноги.

Огонь разгорался все сильнее, боль становилась невыносимой. Унтер-офицер пытался звать на помощь, но вокруг был чужой мрачный лес. Господи, за что такие мучения? Помоги! Он из последних сил пытался сдвинуть тело хоть на метр. Горели брюки и сапоги, лопалась кожа. Но Бог все же услышал одного из своих грешников.

Ярко и почему-то бесшумно взорвался топливный бак, и мучения сразу прекратились. Спустя час прибыл второй взвод. Тело унтер-офицера опознать не смогли, расплавилась даже алюминиевая пластинка с личным номером.

– Отнесите его сюда. После разберемся, – командовал старший. – Сволочи, русские! Огрызаются, как волки перед смертью.

* * *

За неделю, прошедшую после штурма моста, полку (скорее батальону) капитана Зимина несколько раз приходилось вступать в бой. Сейчас в строю оставалось около семидесяти человек. Из эпицентра танкового сражения, местности, наводненной немецкими частями, выбраться было не просто.

Преследуя русских, прорвавшихся через мост, уничтоживших его охрану, а следом ремонтный взвод с тяжелой техникой, немецкий моторизованный батальон выдавил остатки полка Зимина на открытую местность, где состоялся бой. Танковой роте и бронетранспортерам пограничники и красноармейцы сумели противопоставить лишь остатки взрывчатки, несколько бутылок с бензином, наспех скрученные телефонным проводом связки гранат.

Все это оказалось малоэффективным. Сумели поджечь легкий танк и подбить бронетранспортер. Остальные машины расстреливали обреченных людей, не подпуская ближе ста метров.

Погибли капитан Зимин и многие другие. Сотни полторы бойцов немцы захватили в плен. Пограничников, политработников и бойцов, похожих внешностью на евреев, расстреляли. Добили тяжелораненых, а остальных погнали к городу Дубно, где прямо в поле размещался пересыльный лагерь.

Сквозь кольцо, расстреливая последние патроны, пуская в ход штыки и приклады, сумели пробиться семьдесят бойцов и командиров – один из десяти, миновавших Чертов мост.

Большинство были ранены или контужены после боев и стычек. Группа кое-как добрела до густого сосняка на склоне горы и свалилась без сил, не обращая внимания на дождь.

Через час капитан Журавлев, принявший на себя командование, кое-как поднял людей и заставил рубить шалаши. Настояла военврач Наталья Руденко.

– К утру половина от простуды сляжет. Люди хотя бы вместе собьются, друг друга греть будут.

Красноармейцы рубили молодые деревья и ветки саперными лопатками, трофейными штыками, с трудом ломали руками, вцепившись в неподатливую древесину сразу вдвоем-втроем.

После изнуряющего пути через кустарник, болота, рукопашных схваток с преследователями бойцы напоминали бродяг. У большинства было порвано обмундирование, развалилась от долгого пути обувь, некоторые были в шинелях поверх нательных рубашек.

Кое-как слепив шалаши, люди вползали внутрь и засыпали, прижавшись друг к другу. Вряд ли немцы будут преследовать отряд в такую погоду. Опасность представляли местные жители, которые могут навести на измотанных, обессилевших бойцов бандеровцев.

Иван Журавлев, особист Лесков, политрук Зелинский, лейтенант Кондратьев вместе с Натальей Руденко совещались, что делать дальше. В шалаш, пригибаясь, вошел старшина Будько с двумя котелками горячего отвара.

– На смородиновых листьях закипятил. Надо горячего обязательно попить. Бойцов пока не трогаем, пусть отсыпаются до завтра.

– Надо выделить дежурных, – сказал Журавлев. – Как бы местные сюда не забрели.

– Я подежурю, – вызвался особист Лесков. – По очереди с политруком. Ну, еще пару сержантов понадежнее.

– Мальцева и Грицевича через часок разбудите. Утром приводим себя в порядок. Моемся, бреемся, штопаем форму. Без дисциплины пропадем. Как дела с ранеными, Наталья Викторовна?

– Чего спрашиваете? – огрызнулась Руденко. – Тяжелых побросали, пока удирали, остальных буду на рассвете осматривать.

Зелинскому не понравились слова хирурга.

– Мы под огнем отступали, а не удирали. Во врага стреляли.

– Герои, значит? – непонятно усмехалась военврач, вытряхивая горку мокрой махорки на грубо сколоченный стол. – Боец с перебитой ногой на помощь зовет, а все мимо бегут. Каждый свою шкуру спасает. По-моему, ты мимо и пробегал, Илья Борисович.

– Нет. Такого не было, – краснел и пыжился политрук.

– Не было, – устало согласилась Руденко. – Ты в первых рядах убегал.

– Бросьте, чего теперь, – наливал горьковатый отвар в кружки старшина Будько. – Танками горелыми вся дорога забита, чего уж с нас взять. Были патроны, стреляли, а теперь и в немца пальнуть нечем. У меня четыре штуки в маузере.

– А у меня обойма неполная, – поспешил вставить Зелинский.

– Ну-ка, дай сюда свой ТТ, – протянул руку Лесков.

Выщелкнул семь патронов из обоймы, проверил запасную, в которой было еще шесть зарядов. Три патрона вернул растерянному политруку, а десяток положил в карман.

– Чего смотришь? Тебе и трех хватит, Илья Борисович. Пару штук в фашистов пульнешь, последний в себя, чтобы в плен не попасть.

– Ну и шутки у вас, товарищ майор. Верните патроны. Чем я воевать буду?

Лесков никак не отреагировал, Кондратьев лишь усмехнулся, а старшина Будько докладывал:

– На винтовку в лучшем случае по обойме осталось. Пулеметы почти пустые, гранат, может, полдесятка наберется.

– Да, с боеприпасами что-то надо решать, – озабоченно проговорил Журавлев.

А Лесков тем временем хлопнул ладонью по спине Зелинского и засмеялся:

– Ну чего ты стонешь? Патроны для разведчиков нужны. А тебе бумаги надо срочно писать. Так?

– Так, – осторожно согласился Илья Борисович, опасаясь, что особист сунет его в какую-нибудь боевую группу. – Коммунистов и комсомольцев много выбыло, надо обновить списки.

– Вот и пиши.

Тем временем Федор Кондратьев собрал остатки табака из трофейного прорезиненного мешочка и свернул для военврача Руденко самокрутку.

– Спасибо, Федя, – обняла его Наталья. – Кто бы еще позаботился!

На рассвете построили людей. Оказалось, что человек шесть идти не в состоянии. У кого воспалилась рана, кто-то повредил босую ногу, двое сильно простудились. Ослабевшие бойцы нести товарищей были не в состоянии. Люди три дня толком не ели.

Голод толкал бойцов, особенно молодых, на необдуманные, опасные для жизни поступки. Двое парней сорвали несколько сырых грибов, а затем уже не могли остановиться, торопясь набить желудки.

Оба отравились. Их выворачивало зеленью, начались судороги. Наталья Руденко приказала нагреть воды и силком влить в обоих по несколько литров. Глядя на них, поняла, что дня два оба не смогут подняться.

Люди ели кору, жевали кусочки кожаных ремней. Несколько человек накинулись в поле на недозрелую пшеницу и забили желудки. Катались по земле, тоже пили воду, но кишечники склеило намертво. На помощь пришел Будько, заставил красноармейцев через силу бегать, двигаться, сделал какой-то отвар и спас всех, кроме одного.

Когда умершего закапывали, кто-то невесело усмехнулся:

– Бывает же. На войне от запора помирают.

Услышав реплику, капитан Руденко отреагировала быстро и зло:

– А ты от дизентерии загнешься, если всякую гадость в рот тащить будешь. И к тем кустам не подходите, это же волчьи ягоды. Я ведь предупреждала.

Обессиленный отряд мог стать легкой добычей даже небольшой группы бандеровцев, не говоря о немецких патрулях.

К пулемету ДТ, снятому Николаем Мальцевым с танка, осталось двадцать патронов, еще шесть в обойме ТТ. Снайпера Василя Грицевича снабдили по приказу Журавлева дополнительным боезапасом. Два магазина по десять зарядов к винтовке СВТ имелись у Кости Орехова.

Подсумки остальных бойцов были пустые – в лучшем случае, обойма в казеннике. Ко второму пулемету в отряде наскребли половину диска, которого и для короткого боя не хватит.

Нестерпимо хотелось есть. Но с утра, по приказу Журавлева, пользуясь хорошей погодой, приводили себя в порядок. Зашивали гимнастерки и брюки, подматывали проволокой ботинки и сапоги. В ручье стирали белье и сопревшие от долгого пути портянки. Наталья Руденко, обходя бойцов, осматривала раны и ушибы. Увидев, что кто-то надевает ботинки на босую ногу, объяснила, не слишком выбирая слова:

– Сотрешь шкуру к ядрене фене. Рви нательную рубашку или кальсоны и обязательно обматывай ступни.

– У меня штаны расползлись. Не хочу перед вами хозяйством сверкать.

– Ничего, я насмотрелась. Не удивишь.

Пришла к Журавлеву и заявила:

– Людей хоть чем-то надо покормить. Грибы в рот пихают, траву жуют. Через день-два ослабеют, все здесь останемся.

– В хутора хода нет. Пока были сильные, нас боялись. А сейчас сообщат немцам, выследят и перебьют всех.

– Ну, дальше, – торопила его Руденко. – Дохлятину жрать будем?

– Я дал распоряжение. Сколотили две группы, к вечеру что-нибудь принесут. Может, интендантов немецких подкараулят, либо лошадь бесхозную пригонят.

– Лошадь с повозкой для раненых нужна. Как я поняла, больше чем на пару дней задерживаться нельзя. Выследят нас здесь. Больно уж местные нашу власть любят, пропадем ни за грош.

– Националисты, кулаки могут выдать нас фашистам, – важно согласился Зелинский, исполнявший должность комиссара отряда.

– Ой, да брось политинформацию читать! – отмахнулась Наталья Руденко. – Кулаки, подкулачники… всем им мы здесь как кость в горле. Чем быстрее к прежней границе уйдем, тем здоровее будем.

Пользуясь своей комиссарской должностью, Илья Борисович хотел сделать военврачу замечание. Но перехватил взгляд майора-особиста и промолчал. Михаил Андреевич Лесков не терпел пустой болтовни. И сейчас вместо того, чтобы сделать замечание капитану Руденко, буркнул, вроде ни к кому не обращаясь:

– Чем бумажки строчить, лучше бы с людьми побеседовал. Обувь проверить надо, помочь с ремонтом.

– Я список коммунистов и комсомольцев составляю.

– Чего его составлять? Все и так на виду.

Слова особиста больно царапнули по самолюбию. Что, комиссар должен ботинки чинить? Для этого старшина имеется.

Но возразить особисту не посмел, собрал бумаги и вышел из землянки.

* * *

Нужны боеприпасы, еда, обувь, бинты, йод. Много чего нужно. Список на полстраницы. Но это не Смоленск и не Могилев. Что бы там ни говорили о дружбе и братстве, но земля здесь чужая. В лучшем случае, все давно спрятано, и откажут поделиться (даже продать) под предлогом, что самим есть нечего. А в худшем, пошлют расторопного хлопца на лошади и выдадут либо бандеровцам, либо первому же немецкому патрулю.

Николай Мальцев шел во главе группы. Вторую, ушедшую в другую сторону, возглавил Яков Павлович Будько. Когда Журавлев инструктировал старших групп, говорил зло, цедя короткие фразы сквозь зубы:

– Выкручивайтесь, как хотите. Но людей надо накормить. Раздобыть патронов и хоть какой-то мази для ран.

– И в хутора не заходить?

– Не заходить, – подтвердил начальник заставы. – Наведете на след, никакие харчи не понадобятся.

– Немцев пощипаем, тоже всполошатся, – рассуждал Будько. – По следу кинутся. В общем, иди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что.

– Все ты знаешь, – отмахнулся Журавлев. – Всю жизнь в старшинах ходишь. И ты, Николай, хоть не старшина, но парень сообразительный. В общем, пустыми не возвращайтесь.

У Якова Павловича Будько были свои планы, о которых он не распространялся. Николай Мальцев с помощниками шел вдоль речки, где накануне видел следы переправы, брошенные повозки, остатки разбитых понтонов.

Искать еду и патроны следовало не ближе пяти-шести километров от места стоянки, чтобы не оставить за собой тропу.

Место переправы и следы боя нашли после нескольких часов плутания. Растянулись без сил на берегу небольшой, метров двадцать в ширину, речки. Как она называется, никого не интересовало. Здесь уже похозяйничали местные жители. Картина знакомая – разутые и раздетые тела красноармейцев, вывернутые карманы. Оружие тоже исчезло, а над истоптанным, изрытым воронками берегу висел тошнотворный дух разлагающейся плоти.

Крупных поселений поблизости не было. Поэтому обшарить и вычистить все местные хуторяне, жадные до наживы, не успели. Все шестеро: Николай Мальцев, Костя Орехов, двое пограничников из восьмой заставы и двое саперов из взвода Кондратьева – разбрелись по берегу. Вскоре стали попадаться боеприпасы.

Винтовочные патроны лежали редкой россыпью, иногда обоймами. Их собирали азартно: пара… еще тройка, а вот сразу две обоймы. Нашли штук шесть гранат, разбитую винтовку, несколько снарядов возле взорванной «сорокапятки».

Через час посчитали добычу и поделили на всех остатки махорки в найденном кисете. Всего сотня патронов без малого, а консервы, если и были, местные подчистую выгребли.

– Надо в речке искать, – с сожалением докуривая шипящую самокрутку, предложил Зиновий Лыков. – Мне в воду нельзя, пальцы не зажили, я караулить буду.

– Умный! Нам среди коряг лазать, а ты загорать будешь.

Но Мальцев уже оценил предложение беспалого сержанта и приказал:

– Гимнастерки, рубашки долой! Лезем в воду. А ты, Зиновий, будешь на посту. Если зевнешь, пеняй на себя. Возьми мой пулемет.

Первым вытащили утонувшего красноармейца. Вода в речке была холодная, да и боец имел при себе тяжелый груз: чем-то набитый вещмешок, полный подсумок с патронами и две увесистые гранаты РГД.

Из мешка вытряхнули белье, запасную гимнастерку, всякую мелочовку, а самое главное, две банки рыбных консервов. На еду смотрели с такой жадностью, что Мальцеву стоило немалых усилий уговорить товарищей:

– Пока никого нет, продолжаем поиски.

– На сытый желудок быстрее бы дело пошло, – глотнул слюну заметно отощавший здоровяк Зиновий Лыков.

Никогда бы не подумал Мальцев, что лазание в воде на месте разбитой переправы окажется таким муторным делом. Саперы с азартом тянули какую-то тяжесть. На берегу дружно выпустили ношу из рук и шарахнулись от хлынувшей трупной вони.

Это была половинка человека, разорванная снарядом. Из-под гимнастерки тянулись комком внутренности, висевшая на лоскутьях кожи нога.

– Я больше не полезу, – давясь от приступов рвоты, жаловался молодой сапер лет восемнадцати. – Зачем мертвяков тревожить? Негоже…

– Заткнись, конопатый, – оборвал его Лыков. – Жить хочешь, будешь говно собирать. Пошел в воду! Брезгливый какой.

На поверхности затхлой мутной воды поднимались и лопались пузыри, распространяя запах гнили. Всплыло человеческое тело, которое Николай приказал вытащить на берег.

Нащупали затопленную подводу с перерубленными постромками. Выволокли мокрые шинели, под ними нащупали небольшой бочонок.

– Наверное, селедка. Ох, и пожуем. Воды полно, селедка как раз подойдет.

Но это оказался солидол. Плевались, ругали на чем свет стоит запасливого ездового. Но вскоре терпеливые поиски принесли плоды. Вытащили деревянный ящик, в котором были упакованы две цинковые коробки по пятьсот патронов в каждой. Это была уже серьезная добыча.

Гранаты, полежавшие в воде, трогать не рисковали, нашли исправную винтовку, еще сколько-то патронов. И хотя бойцы старались не трогать покойников, Николай приказал вытащить несколько тел. Помнил, какая разбитая обувь была у большинства ребят в отряде.

Сняли четыре пары ботинок. Шнурки не поддавались, их резали ножами, воротя нос от разбухших, изъеденных речной живностью тел. Люди торопились побыстрее уйти отсюда. Казалось, все они пропитались гнилостным духом. Временно забыли даже о еде, которую так и не сумели найти.

Отойдя шагов на двести, вымылись, постирали одежду. Одну пару ботинок Мальцев разрешил взять конопатому саперу – у него свои уже полностью развалились. Поделили и съели содержимое двух консервных банок. Досталось всего ничего.

На какое-то время потеряли осторожность и прозевали пастуха с десятком коров. Парень лет восемнадцати послушно поднял руки, дал себя обыскать. Складной нож, хлеб, несколько вареных картошин, кусок копченого сала, мешочек с самосадом.

Табак забрали не спросив, свернули цигарки. Едой парень поделился добровольно.

– Я не голодный. Кушайте на здоровье.

– Мы у тебя бычка вон того реквизируем, – сказал Зиновий Лыков. – Стадо приличное, не обеднеешь.

Парень упал на колени и взмолился:

– Хозяин насмерть палкой забьет. Я за того бычка в жизни не рассчитаюсь.

– Батрачишь? – сочувственно спросил Костя Орехов.

– Точно так. Хозяин как собака злой, не простит бычка. Пощадите. Отца нет, мать да трое младших сестренок. Пропадет семья, дом заберут.

– Ладно, пошутил он, – сказал Николай. – Не тронем мы твоих коров. Может, поблизости еду можно купить? Мы заплатим.

– Не знаю, – торопился пастух. – Кругом немцы. На машинах с пулеметами. Пойду я. Спасибо вам, товарищи.

Когда пастух отошел метров на двести, Мальцев задумчиво проговорил:

– На батрака не похож. Сапоги крепкие, свитка добротная.

– И харчи неплохие, – рассматривая шматок ветчины с фунт весом, заметил Лыков. – У нас в селе такие куски пастухам отродясь не давали. Набросают в сумку черствого хлеба, вот и вся еда на день. Догнать бы хлопчика! Глазенки у него хитроватые.

Но пастух уже отбежал на километр и продолжал гнать коров, хлопая длинным кнутом.

– Ладно, черт с ним, – отмахнулся Мальцев. – Патронами все же разжились. Глядишь, Яков Павлович харчи раздобудет.

Но пограничники и красноармейцы пока еще мало знали, что это за штука – окружение. Случайный эпизод с пастухом через час обернулся бедой.

* * *

Сначала наткнулись на листовки. Двадцать восьмого июня взят Минск, тридцатого июня – Львов. Стремительное наступление немецких войск продолжается. И рядом другие листки с призывом: «Бей жида-политрука, морда просит кирпича!» А на обратной стороне что-то вроде пропуска. Добро пожаловать к нам, накормим, напоим и спать уложим.

Хозяйственный Лыков взялся было сворачивать листовку-пропуск, но Мальцев хмуро протянул руку:

– Дай сюда.

– Тебе зачем? Бумага пригодится.

– Давай, давай. Вражеские листовки хранить запрещено.

– Думаешь, если НКВД, то распоряжаться всем можешь? – вскинулся старший сержант. – Пора бы забыть о своих привычках. Как бы хуже не было.

– Кому хуже?

Николай смотрел на здоровяка безмятежно и спокойно. Те, кто знал сержанта Мальцева получше, угадали бы, что он на грани срыва. Тяжелые бои, отступление, сегодняшний поиск патронов среди разложившихся тел товарищей по оружию. А теперь недвусмысленная угроза приблудного здоровяка ему, сержанту-пограничнику.

Пальцы Николая перебирали брезентовый ремень пулемета ДТ, снятого с разбитого танка. Диск набит патронами, одно движение, ствол приподнимется, а указательный палец надавит на спусковой крючок.

– Кому хуже придется? – переспросил Мальцев. – Договаривай до конца.

Костя Орехов выдернул листовку из руки Лыкова и порвал на мелкие клочья.

– С огнем играешь, мордастый! Что, к немцам решил перекинуться? – Костя тоже снимал с плеча свою самозарядку. – Здесь и ляжешь с пробитыми кишками. И закапывать не станем. Язык распустил, паскуда. Вот где натура человека проявляется.

– Вы что, ребята. Просто сорвалось с языка. Я ж ничего такого в виду не имел. И воевали вместе.

Палец сержанта Мальцева все же дотянулся до спускового крючка. Патрон всегда находился в казеннике, диск набит на все шестьдесят три заряда, остается лишь сдвинуть предохранитель.

– Не надо, Николай, – хрипло проговорил Костя Орехов. – Я тебя прошу. Хватит на сегодня мертвых. Пусть живет урод… Если что, я сам его прикончу. Ты же меня знаешь.

Продолжал молчать Мальцев, застыли оба сапера. И в этой зловещей тишине Зиновий Лыков каждой клеткой ощутил близкую смерть. Хотел что-то сказать еще, оправдаться. Но голос не повиновался. Из горла вырвалось лишь слабое шипение.

– Пошли, – коротко скомандовал Мальцев, – Задержались мы тут.

Но благополучно добраться до места стоянки им не дали. Обеспокоенный встречей с пастухом, Мальцев повел группу по кругу. Опасался, что парень наведет на них немцев. Его подозрения оправдались, а события приняли следующий оборот.

Парень прибежал на хутор и рассказал отцу о встрече. Он был сыном хозяина, а не пастухом, которому поручили в тот день другую работу, помогал резать свиней для нужд немецкого артиллерийского полка. За продовольствие германцы в тот период неплохо платили жителям Западной Украины.

С утра на хутор приехал с тремя немцами старший сын хозяина Казимир, служивший еще с весны в одном из батальонов знаменитой эсэсовской дивизии «Галичина».

В добротной форме, перетянутой ремнями, вооруженный автоматом, он произвел впечатление на всю семью. Настоящий освободитель от большевиков! Казимир имел должность старшего стрелка, но серебристые молнии на петлицах, блестящая эмблема, орел со свастикой говорили, что это не простой солдат.

Все бы сложилось по-другому, не вызовись Казимир сопровождать снабженцев, а младший брат Сашко, захлебываясь от возбуждения, не наплел целый короб вранья про пограничников, угрозами пытавшихся отобрать у него коров. Но он их перехитрил и сумел убежать.

В хуторе жили две семьи. Молодежь уже обзавелась оружием, подобранным на местах боев. Все были выпивши, рвались опробовать винтовки и найденный пулемет «дегтярева» на москалях.

– Стадо хотели отбить. А вот хрен им в глотку!

– Комиссарам руки не отшибить, они все загребут, даже девок наших!

Казимир, уже немного повоевавший, взял командование на себя. Возражал брат хозяина, считая, что связываться с пограничниками слишком опасно, но масла в огонь подлил Сашко:

– Они своих мертвяков из воды вытаскивали, ботинки снимали и патроны искали. Бегут красные, даже обувки и боеприпасов нет. Самое время им юшку пустить.

Уговорили присоединиться к охоте на русских приехавших артиллеристов. Будет повод гульнуть! Немцы согласились. После легкой победы над убегающими красноармейцами намечалась гулянка, танцы с местными девушками. Время есть, отпустили на сутки, гулянье будет славное, и девки местные, судя по всему, безотказные.

На немецкий грузовик погрузились человек восемь. В последний момент присоединился брат хозяина хутора. Пыхтя, проверил старую винтовку и полез в кузов.

Женщины кричали вслед:

– Одежку прикордонникам не портите! Она у них дюже гарная, шерстяная.

– Ладно, будем в лоб бить.

– Белье тоже снимайте.

– Сымем!

Зажиточные хуторяне ненавидели новую власть. Но не рискнули бы напасть, если бы не победное шествие немецких войск. Львов взят, большевиков к Киеву гонят, скоро вся Украина свободной будет.

Но спешно организованная охота под началом старшего стрелка, эсэсовца Казимира, в успехе которой никто не сомневался, закончилась трагично для обеих сторон.

* * *

Отделение Мальцева догнали на опушке леса. Сразу отрезали путь к отступлению и прижали плотным огнем. Бойцы залегли и ответили выстрелами. Возможно, самым разумным было с ходу прорваться. Но пули летели слишком густо, не смолкал «дегтярев», и пробиться сквозь вражеское кольцо возможности пока не было.

– Ну что, в атаку, – предложил Костя Орехов. – Опрокинем гадов.

– Подождем. Надо хотя бы одного-двоих выбить, а затем прорываться.

Мальцев уже понял, что, несмотря на неплохое вооружение и присутствие немецких солдат, противник не слишком опытен.

Винтовочный огонь был слишком торопливый. Стрелки опустошали обоймы, не успевая целиться. Но ручной пулемет «дегтярева» даже на таком расстоянии не дал бы пробежать отделению и двух десятков шагов.

Он безостановочно сыпал длинными очередями. Но пулеметчик был явно неумелый. При таком темпе стрельбы «дегтярев» сильно перегревается и в любую минуту может заклинить.

Главную роль в группе играл высокий черноволосый эсэсовец (откуда он взялся?). Он вел огонь из автомата короткими очередями и время от времени призывал красноармейцев сдаться.

– Кроме жидов, всех отпустим!

– Отпустим, – тоже обещал конопатый «пастух» и смеялся.

– Только сначала яйца отрежем, – негромко добавил его сосед, загоняя в казенник новую обойму.

Трое немцев из хозобслуги артиллерийского полка на рожон не лезли. Они уже поняли, что с наскока русских взять не удастся. Загнали грузовик в низину, изредка постреливая и подгоняя Казимира:

– Чего застряли? Мы думали, эсэсовцы действуют решительнее.

А один из артиллеристов разглядел зеленую фуражку и обеспокоенно заметил:

– Это – пограничники, войска НКВД. В плен они не сдаются. Зря мы ввязались в эту историю.

– Зато получишь хороший ужин и деревенскую девку на ночь.

– Как бы пулю в лоб не получить! Эй, Казимир, надо заканчивать с красными.

Но полдесятка молодых парней, слыша свист пуль, не трогались с места и, не поднимая голов, выпускали обойму за обоймой.

– Пусть азарт собьют, – подполз к Орехову Николай Мальцев. – Пулемет скоро заклинит. Они четвертый диск без перерыва высаживают. Как осторожность потеряют, возьми на мушку эсэсовца. Он у них старший.

Казимир дал команду окружать русских с трех сторон. Он же приказал пулеметчику умерить пыл, а остальным целиться точнее. Сам сделал перебежку и, оказавшись, в ста шагах от группы Мальцева, снова открыл довольно точный огонь из автомата.

Николай стрелял из пулемета, снятого с танка, экономя патроны. У него имелся единственный, почти опустевший диск. Перезарядить его не успеет, патроны находятся в цинковой коробке в вещмешке.

– Костя, кончай с эсэсовцем!

Но хорошему стрелку Орехову тоже не давали прицеливаться. Он выстрелил, пуля вмяла каску и ушла рикошетом. Казимир, старший стрелок и будущий шарфюрер, лежал, сжимая ладонями гудящую от удара голову.

Усатый хуторянин, старше других возрастом, ответил точным выстрелом. Сержанту Орехову пробило предплечье, он выронил свою десятизарядку СВТ, из раны толчками выбивало кровь.

Николай пополз к товарищу, торопливо наложил жгут. Кровь продолжала сочиться. Вышел из строя лучший стрелок. Кто-то беспокойно зашевелил головой, оглянулся по сторонам.

– Что случилось, Николай?

– Башку спрячь и веди огонь.

Команда опоздала на секунду. Усатый, воевавший еще в Первую мировую, вложил пулю в лицо саперу. Боец приподнялся, зажимая рану ладонью. В него выстрелили сразу двое и свалили на землю.

– Сволочи, они нас добьют!

Непонятно, кто крикнул это в отчаянии. Но Мальцев уже ловил в прицел усатого стрелка, прятавшегося за капот небольшого грузовика. Очередь прошила жестяную облицовку, двигатель задымил, пуская языки пламени.

Николай всадил остаток диска, но пробил лишь переднюю шину и хлестнул комьями земли усатого стрелка. Шофер с руганью бросился к грузовику. Открыл капот, из-под которого взвилось пламя. Ему было наплевать, добьют ли русских или нет. Он знал одно – если машина сгорит, ему не поздоровится.

На помощь водителю бежали два его приятеля. В полку ждали продукты, а не дурацкой потасовки с убегающими русскими. Не обращая внимания на стрельбу, все трое немецких солдат пытались потушить охваченный огнем двигатель. Через минуту огонь доберется до бензобака и сорок литров горючего превратят новую машину в костер.

Среди нападавших бандеровцев поднялась суета. Стрельба продолжалась, но парни в свитках и картузах с трезубцами растерянно высовывались и призывали друг друга быстрее покончить с русскими.

Зиновий Лыков, хоть и лишился двух пальцев на правой руке, однако навыков стрельбы не потерял. Обозленный на «пастуха», загнавшего их в смертельный тупик, он целился только в него. С третьей пули угодил в грудь.

Конопатый, выронив винтовку, лежал на спине, глаза закатились в подлобье. Заглушая все остальные звуки, к нему с криком ковылял усатый стрелок, раненный Мальцевым.

– Сынку… сынку мий. Сашко, отзовись!

Это была тяжкая сцена. Драка, стрельба отступили на задний план. Над мертвым телом сына бился отец. Немцы затушили огонь и забрасывали землей дымивший двигатель, продолжая переругиваться. Старший стрелок Казимир подполз к отцу и мертвому младшему брату.

– Сашко убили, – повторял хуторянин. – К чему ты, Казимир, все это затеял? Нацепил свои побрякушки, решил в войну поиграть. Сгубил Сашко!

– Голова, – мало что понимая, твердил эсэсовец. – Как обручем сдавило. Гляньте, папа, не пробили ее?

Ему было тоже не до войны. Николай передал пулемет Косте Орехову, сам взял его десятизарядку. Он видел, что сейчас самый подходящий момент для броска.

– По моему сигналу вперед к лесу. Я прикрою.

Четверо бойцов кинулись вперед одновременно. Пулеметчик, оглушенный свистом пуль, криками, плачем отца своего погибшего товарища, нажал на спуск «дегтярева». Целился ли он куда-нибудь, непонятно.

Остаток диска вылетел длинной очередью, а пулеметчик сунулся головой в кусты, боясь, что снова начнут стрелять. Он не видел, как, вскрикнув, свалился сапер. Две пули угодили ему в поясницу, раздробив кости таза и прошив кишечник.

Николай наклонился над ним. Парень был еще жив. Тянул к нему руку, и глаза не потеряли живой яркости. Но, бросив взгляд на разорванный живот и расплывающуюся лужу крови, понял, что жить ему осталось считаные минуты.

– Я могу понести, – остановился рядом Зиновий Лыков. – Кажется, не стреляют.

– Он мертвый, Зиновий. Возьми его вещмешок и винтовку. Ну, быстрее!

Стрелял пока лишь один из хуторских парней, посылая пули куда попало. Мальцев столкнулся взглядом с глазами шофера. Тот немного успокоился, машину удалось потушить, а трупы вокруг чужие, до которых ему нет дела.

Увидев направленный на него ствол винтовки, попятился, отчаянно замахал руками:

– Не надо… не надо больше убивать.

Пуля опрокинула его на траву рядом с пробитой шиной. Двое других артиллеристов, пригнувшись, бежали прочь. В них выпускал пулю за пулей Зиновий Лыков.

– Уходим, Никола! – кричал он, забивая новую обойму.

– Машину сжечь… к чертовой матери.

От пуль грузовик не загорался. Тогда Мальцев бросил под бензобак РГД. Пламя выплеснулось из разорванного бака, шипя, горела свежая трава. Шофер отползал, подтягиваясь на локтях. Сапоги и промасленные брюки горели, немец захлебывался от крика.

Не выдержав, убегали хуторские парни. Ворочался, держась за голову, эсэсовец в красивой, облепленной грязью форме.

– Добей его, – приказал Мальцев Зиновию. – Автомат, магазины забери.

– А этого… усатого?

– Черт с ним. Пусть сыновей хоронит.

Они вернулись к месту стоянки уже на закате. Втроем, меняясь, несли два тяжелых цинковых ящика с патронами, пулемет, автомат, магазины к нему, гранаты. Костя Орехов, с перевязанной опухшей рукой, одолевал шаг за шагом.

Временами его брали под руки и вели. Затем он собирался с силами и шагал сам. Гимнастерка на спине была мокрой от пота, крупные капли стекали по лицу. На стоянке его подхватили санитары и повели к хирургу Елене Викторовне.

Старшина Будько, расторопный, умеющий найти выход из любого положения, тоже потерпел неудачу. Его группа наткнулась на немецкий патруль, была обстреляна и потеряла двоих человек. Рискуя, он обшарил на обратном пути застрявшую в низине целую вереницу брошенных повозок.

Местные хуторяне поковырялись здесь хорошо и мало что оставили. Обнаружили в траве штук семьдесят патронов и две гранаты. Из еды насобирали десятка полтора размокших пшенных брикетов и сплющенную коробку растаявшего комбижира, килограмма два.

Наталья Викторовна прочистила Косте Орехову рану. Зашила, перевязала остатками бинта.

– Плохая рана. Клочья гимнастерки вбило, инфекция сильная. Завтра опять чистить будем.

Сержант Орехов ее не слышал, он погрузился в тяжелое беспокойное забытье. Измерив пульс, Руденко покачала головой и приказала единственной, оставшейся в санчасти медсестре Ольге Голубевой:

– Сегодня ночью будете дежурить по очереди с санитаром. После двенадцати ночи мерить раненому пульс каждый час и обязательно будить. Крови много потерял. Заснет и не проснется. Я рядом буду.

Потом поглядела, как повар готовит варево из брикетов, добавляя туда завонявшийся комбижир. Закурила цигарку (последний табак выгребла из кисета) и отрывисто спросила Ивана Журавлева:

– Четверо погибли, и трое от ран умерли, пока вы эти брикеты да порченый жир из грязи выковыривали. Сегодня в ночь еще двое раненых наверняка помрут. Костю постараюсь спасти. Но ты собираешься что-нибудь предпринять? Я тебе от нечего делать на целый лист список составляла? Медикаменты нужны, йод, марганцовка, еда нормальная. Спирт для обеззараживания. Бинты по три раза стираем. И не мылом, а золой. Они уже между пальцев расползаются.

Иван Макарович Журавлев, сцепив зубы, молчал.

– Ну-ну, молчи. У меня граммов двадцать дареного «шипра» осталось, чтобы рану Косте Орехову обработать. А перевязывать его собственной нательной рубашкой буду. Постираю, разрежу на полосы. На завтра хватит. А на послезавтра не уверена.

– Ладно, все я понял. Хватит повторять.

– Ну и что собираешься делать?

– Воевать. Забрать все, что надо, у немцев.

Руденко поняла, что с дальнейшими вопросами к начальнику заставы лучше не лезть.

Глава 10

Мы пробьемся!

Гибель сразу четырех бойцов во время осторожных поисков боеприпасов и еды резко изменила настрой капитана Журавлева. Казалось, нечего и сравнивать их смерть с гибелью целого полка во время прорыва и последующих жестоких боев.

Людей теряли каждый день. Но эти четверо, убитые в относительный период затишья, когда остатки полка затаились, отходя от ран и усталости, показали, что покоя, даже короткого, в окружении не будет.

К раздраженному выговору, который выдала Журавлеву обозленная военврач Руденко, прибавился неприятный разговор с особистом Лесковым. Майор придержал Николая Мальцева и отчитал его в присутствии начальника заставы.

– Ты не забыл, что в пограничных войсках служишь?

– Никак нет, товарищ майор.

– И, кажется, отделением командуешь?

– Так точно.

– А почему вел себя, как зелень необученная? Забыл, что война идет? Наплел тебе несчастный пастушок небылиц про хозяев-эксплуататоров, ты даже прослезился от сочувствия. Иди, парень, и коров хозяйских забирай. Застава сытая, здоровая, ей жрать не надо, чтобы немцев бить.

– Ну, пожалел я его, – выдавил Мальцев. – Перехитрил он меня.

– Ты чего слюни пускаешь? Перехитрил, пожалел… Двое ребят погибли, и дружок твой, Орехов, выживет ли, нет? Ты на прогулке себя вообразил, забыл, что война насмерть идет?

Журавлев первый раз видел начальника особого отдела в таком состоянии. И дело было не в Мальцеве, который попал под горячую руку. В отличие от большинства, майор Лесков вел свою войну уже два десятка лет. Дважды был ранен в Туркестане. Насмотрелся на закопанных живьем в колодцах пограничников и местных активистов.

Однажды, попав в засаду, сутки отбивались от басмачей с остатками взвода в полуразрушенной мечети. Помощи ждать было не от кого, считали последние патроны. Мимо проносились всадники, швыряя на ступени мешки с отрезанными головами товарищей. Спаслись тогда случайно.

И позже, выполняя задание в Маньчжурии, чудом вырвался из полицейского участка. Задушил двоих охранников пальцами с вырванными ногтями. Сбил замок соседней камеры, позвал троих пленных китайцев:

– Пошли вместе…

Трое показали на разбитые колотушкой ступни (сломали кости, чтобы не убежали) и попросили винтовку.

– Нам не выжить. Иди, а мы друг друга застрелим.

Босиком, разодрав в кровь ноги, кое-как добрался до своих. Много чего насмотрелся в Испании, где гражданская война не уступала по жестокости нашей российской.

Видел, как под рев толпы вешают в Мадриде на фонарных столбах каких-то людей, заподозренных в шпионаже. Расстреливают без разбора подозрительных мужчин, задержанных на улицах после комендантского часа.

Майор многое бы мог рассказать о войне, которая шла в здешних местах. Как распиливали живьем его коллег-чекистов, попавших в руки бандеровцев. Как приветливо улыбался ему парень, похожий на студента, а затем дважды выстрелил в упор из старого револьвера.

Лескова не щадили, и он не щадил врагов. Не пускался в рассуждения, когда целыми семьями выселяли крестьян, не подчинившихся новой власти. И когда наступала его очередь приводить в исполнение смертные приговоры, шел куда положено, не глуша переживания стаканом водки.

– Ладно, иди, Мальцев. Смотреть на тебя тошно. И пастушка пожалел, и бычка забрать постеснялся, чтобы людей на ноги поставить. Такой уж ты добрый!

Когда остались вдвоем, Журавлев не выдержал:

– Ты чего, Михаил Андреевич? Спокойнее нельзя вопросы решать? Николай Мальцев лучший сержант на заставе.

– Ты тоже добрый? – вскинулся особист. – До какой степени распускать людей будем? Бойцы слоняются без дела, оружие почищено кое-как. Сегодня ночью застал двоих спящих постовых. Разбудил, извини за грубость, кулаком в ухо. А сегодня буду в ухо спящим стрелять. Иначе порядка не наведем, и перебьют нас даже не фашисты, а толстомордое кулачье с хуторов.

– Угомонись! – оборвал его Журавлев. – Порядки наводить решил! Пока я здесь командир.

Наскребли по карманам остатки махорки пополам с мусором, молча курили. А затем высказали, перебивая друг друга, то, о чем думали оба.

О том, что отряд ослаблен. Бои, которые вели хоть и с потерями, но решительно, нанося урон врагу, сменились помалу на главную заботу о выживании. Сунулись в одно-другое место, кое-как выбрались, потеряв четверых убитых.

– Надо кончать эту бодягу, – сжимал громадный кулак Лесков. – Мы на фронте, нам положено воевать, а не шарить по закуткам в поисках жратвы. Бойцов, особенно раненых, надо поднять на ноги любыми способами.

Прикинули количество боеприпасов. Молодец Николай Мальцев, обеспечил отряд патронами.

– И давай слово «отряд» забудем, – сморщился, как от кислого, Журавлев. – Существует по-прежнему шестая застава, командир, политрук имеются, начальник особого отдела, даже гербовая печать.

Построили отряд, объявили, что несмотря ни на какие обстоятельства, шестая пограничная застава будет выполнять положенный долг. Пробиваться к своим, уничтожать фашистов.

– Служба идет по законам военного времени, – говорил Журавлев. – Спящие на посту будут расстреливаться на месте. Дезертирство карается так же.

Втолкнули на поляну перед строем парня, самовольно ушедшего на поиски еды. Так он сам пояснил. А может, убежать пытался, винтовку и патроны бросил. По приказу Журавлева его, как дезертира, расстрелял из маузера старшина Будько.

Люди разошлись, какое-то время обсуждали расстрел. Затем подоспел ужин, он же и обед. С жадностью хлебали жидкую похлебку, приправленную затхлым жиром и пшеном.

Ночь прошла спокойно. На следующий день сформировали группу, назначив старшим Федора Кондратьева. Заместителем, неожиданно для некоторых, а особенно политрука Зелинского, поставили Николая Мальцева. Инструктировали коротко и жестко.

– У вас имеется пулемет, достаточно патронов и гранат. Федор Пантелеевич, ты человек опытный, найди место для засады и ударь как следует. Объекты имеются. И машины по проселку ходят и повозки. То, что нам надо, отобьем своими руками и двинем дальше. Ясно?

– Так точно.

Мальцеву вместо пулемета ДТ с единственным диском выдали «дегтярева-пехотного», к которому имелись запасные диски. Перед уходом лейтенант Кондратьев вместе с Мальцевым на десяток минут забежали в санчасть проведать Костю Орехова.

– Да и Ольга Голубева о тебе спрашивала, – сказал лейтенант. – Видать, глянулся ты ей.

Костя Орехов пришел в себя. С утра ему снова чистили рану. Он лежал ослабевший, бледная кожа обтягивала скулы.

– Опять пойдете? – спросил он, кивнув на пулемет за плечом Мальцева.

– Пойдем.

– А я вот здесь валяюсь. Ноги что-то не держат, и рука не сгибается.

– Зря я этому пастуху поверил.

– Ладно, чего теперь.

Ольга Голубева, небольшого роста, круглолицая, сочувственно поглядывала на Николая. Знала, что из тех, кто уйдут, вернутся вечером не все. Мальцев в ее сторону старался не смотреть.

– Косте уже получше. Даже встает сам, – сказала она, но Мальцев никак не отреагировал. Посидев минуту-другую, поднялся.

– Ладно, пойду я.

– Счастливо, Никола, – слабо пожал ему руку Костя.

Отойдя на пяток шагов, обернулся, перехватил взгляд медсестры. Через силу улыбнулся. Девушка тоже улыбнулась, помахала рукой:

– Возвращайся, Коля. Буду ждать.

* * *

В те первые июльские дни еще не говорили о борьбе в тылу врага. Верили, что тыл временный, скоро последуют мощные удары Красной Армии, и врага будут бить «на его территории малой кровью». Но бои на оккупированной территории уже шли повсеместно. С разным успехом, с большими потерями. Немцы быстро почувствовали, что даже спешно отступавшие, ослабленные части не прекращают сопротивления.

Еще два дня назад Журавлев ставил своей главной целью дать бойцам передохнуть, подлечить раненых, достать хоть какой-то еды. Сейчас группа шла в бой, а завтра, несмотря ни на что, предстояло продолжить путь к своим.

У лейтенанта Кондратьева через плечо трофейный автомат. Василь Грицевич со своей неизменной «снайперкой», Зиновий Лыков, кроме объемистого мешка, обвешан пустыми флягами. Старшину Будько на этот раз с собой не взяли, да он и сам не стремился.

У Николая Мальцева вторым номером расчета шагает молодой пограничник Никита Дергач. Прибыл на заставу в мае, а через месяц уже война. Но парень вроде держится уверенно, учился пулеметному делу еще у покойного Миши Колчина. В случае чего заменит.

Еще пятеро ребят с винтовками и гранатами. Двое пограничников, два сапера из взвода Кондратьева и высокий худощавый сержант из штаба дивизии. Боец так себе, без опыта, винтовка висит как костыль, зато учился в институте, немного говорит по-немецки.

Зовут Олег, но прозвище сразу получил Студент. Тоже нужный человек, хотя в бою от него пользы мало. Зато сможет перевести, если возьмут пленного, как и что происходит на фронте. Пока же никакой информации кроме листовок, которые каждый день рассеивают с немецких самолетов.

Шли без отдыха часа два. Затем стали присматривать место для засады. Грейдер не годится, там слишком оживленное движение. Еще час ушел на поиски грунтовки, по которой прошла грузовая машина, следом с десяток подвод.

Судя по мешкам, бочонкам, берестяным коробкам, везли харчи для победоносной немецкой армии. Хорошая была бы добыча! Только охрана крепкая. Ездовые почти все вооружены. На некоторых знакомая черно-белая форма и кепи с трезубцами.

Впереди бричка с пулеметом «максим» и человек семь конных – то вырвутся оглядеть дорогу, то проверят кусты и деревья по обочине. Хоть и не армия, но вооружена охрана хорошо, во главе староста или начальник полиции. Важное дело поручено, обеспечить харчами освободителей.

Продвинулись еще немного. Из пересохшей низины тянуло трупным тошнотворным духом. Видимо, по приказу немцев с дорог убирали погибших красноармейцев. Копать ямы лень, скидывали куда попало.

Болотце высохло, покрылось сухой коркой, изрытой ночными хищниками. Торчат кости с лохмотьями кожи, высохшая почерневшая нога. Вороны долбят человеческую голову. Мало ли таких жутких зрелищ попадалось за прошедшие дни?

– Сколько же их здесь лежит? – прошептал Студент.

– Сходи, посчитай, – буркнул Зиновий Лыков. – Болото целиком забили. Сотня, наверное, будет, а то и две.

– С воздуха их?

– Кто знает? Может, самолеты постарались, а затем танки прошли. Что ты вопросы дурацкие задаешь? Первый раз убитых видишь?

– Не первый, – вздыхал грамотный Олег. – Нам в штаб авиабомбу вложили килограммов на сто. Тоже люди погибли. Зама по тылу разорвало, комсомольского секретаря.

– Нужные люди погибли, – язвил Лыков. – Штаб-то верстах в десяти от передовой размещался?

– Восемь километров, – уточнил Олег.

– Считай, передний край. Герои!

– Неплохие командиры были. Особенно комсомольский секретарь. Веселый такой, на баяне хорошо играл.

– И воевал, наверное, смело, – подал голос Василь Грицевич.

– Он больше в штабе работал. В комсомол ребят принимал.

– Похоронили его?

– Конечно. Комдив речь сказал, три залпа дали.

– А здесь без речей и залпов в болото сто человек стащили. Воронам на кормежку. Ты, Олежа, больше про свой героический штаб не упоминай. Нам он до фени.

Солнце поднялось высоко. Дорога оставалась почти пустынной. Проехал мужик на телеге с мальцом. Издалека послышался треск мотоцикла. Все насторожились. Вскоре показался легкий БМВ без коляски. Вовсю гнал связист.

– Отбой. Не высовываться, – дал команду Кондратьев.

Но события приняли неожиданный оборот. Мотоцикл вдруг сбавил скорость и притормозил у озерца. Здесь, в каких-то полста шагах, притаилась засада, которой не нужен был ни лишний шум, ни «язык». Нужны были харчи и медикаменты. Даже в грузовике с пятью-семью солдатами наверняка имелись индивидуальные пакеты с бинтами, йодом, какими-то лекарствами. А что возьмешь со связного?

Мотоциклист подошел к воде, снял каску, ополоснул лицо, не спеша закурил. Это был высокий крепко сложенный ефрейтор с автоматом за спиной. Судя по всему, бывалый, с нашивками, а вот взял и остановился посреди дороги. Может, двигатель перегрелся?

Ефрейтор еще раз плеснул в лицо водой, вытерся небольшим полотенцем и вдруг замер. На пару-тройку секунд, не больше. Но движения его изменились. Он не суетился, не бросился в траву, сдернув с плеча автомат.

Бывалый солдат почуял присутствие посторонних, не спеша свернул полотенце и медленно зашагал к мотоциклу. Отпускать его было нельзя. Но автомат немца уже незаметно сдвинулся ближе к правой руке, и, кажется, слабо щелкнул предохранитель.

У Кондратьева мелькнула мысль броситься с ножом и закончить дело без лишнего шума. Но если в казеннике автомата находится патрон, то добежать лейтенант не успеет. Надо дождаться, когда затарахтит двигатель, и дать короткую очередь. Вряд ли ее услышат, тем более дорога пустая.

Засада не простая штука. Изрешетить беспечно катящийся грузовик или точными выстрелами перебить охрану обоза удается редко. Может помешать любая мелочь. Ефрейтор повернул ключ зажигания, потрогал стартер.

Там что-то не ладилось. Он присел, снова надавил на железяку носком сапога и негромко выругался. Смысл был примерно ясен – опять подвела старая колымага.

Дальнейшее произошло неожиданно и быстро. Из-под руки ефрейтора вылетело что-то похожее на металлическое гусиное яйцо. Это была легкая ручная граната М-39, весом двести граммов. Такие небольшие штуки было удобно носить даже в карманах, а колпачок взрывателя снимался легко и быстро.

Видимо ефрейтор разглядел засаду и сумел незаметно извлечь гранату. Она взорвалась в кустах ивняка, срезав верхушки прутьев.

Ефрейтор сообразил, что на мотоцикле по открытой дороге не пробиться. Пригнувшись, бежал среди густой травы, не останавливаясь даже, чтобы дать автоматную очередь. В него выстрелили сразу двое, но промахнулись.

– Не стрелять! Мальцев, следи за дорогой, – крикнул лейтенант.

Федор Кондратьев гнался за ефрейтором, и шансов уйти от длинного поджарого лейтенанта у немца не было. Он не мог остановиться, рискуя получить пулю в спину. Кинулся в заросли осоки, сорвал автомат, но тут же провалился по пояс.

Командир саперного взвода догнал его в прыжке и свалил в воду. Когда подбежали на помощь бойцы, все было кончено. Задушенного ефрейтора вытащили из воды, подобрали автомат. Кондратьев тяжело дышал, облепленный с ног до головы тиной, и рассматривал свои мосластые широкие ладони со следами укусов.

В ивняке, на другой стороне дороги приводили в чувство оглушенного взрывом бойца. Граната взорвалась в трех метрах, но парень уткнулся лицом в траву. Осколки прошли над головой, оглушило красноармейца крепко. Лыков, на правах санинструктора, расширив веки, осматривал глаза. Промокнул струйку крови из носа:

– Слышишь меня?

– Слышу… как через вату.

– Отойдешь.

Кондратьеву дали трофейную сигарету. Глубоко затягиваясь, он с досадой повторял:

– Сорвали засаду. Черт его понес морду полоскать.

– Теперь умытый на тот свет уйдет, – ухмыльнулся Зиновий. – Как у себя дома раскатывал.

Связной оказался запасливым солдатом. Кроме четырех магазинов к автомату МП-40, в брезентовой сумке обнаружили еще две гранаты. В чехлах, прикрепленных к заднему колесу, обнаружили запасную канистру с бензином, а во второй сумке целый склад. Туго скатанный прорезиненный плащ, банок пять консервов, фляжку со спиртом, сразу три индивидуальных перевязочных пакета и кучу всяких нужных в дороге мелочей.

– Спирт для раненых, – сразу предупредил Кондратьев.

– Козе понятно, – буркнул Зиновий, и, отвинтив колпачок, со вкусом нюхнул острый запах. – За медикаменты и спирт Наталья Викторовна кого-то крепко расцелует.

Бойцы оживились. Хитрый был «ганс», а мы хитрее. Трофеи достались неплохие, и сам мотоцикл на ходу. Но Кондратьев, Мальцев и Грицевич общее оживление не разделяли.

Хорошая позиция для засады. Малонаезженная дорога из хуторов, возможно из какого-то села. Самое место внезапно и крепко ударить. Но пошумели достаточно. Надо срочно убираться, а пока найдешь такое же выгодное место, полдня пройдет.

Пятью банками консервов отряд не накормишь, и трех индивидуальных пакетов на всех раненых не хватит. Опять неудача! Уже дважды напоминал Лыков, что желательно поторопиться, Кондратьев медлил. Словно угадывая его настроение, Василь Грицевич рассуждал:

– Мало ли где сейчас стреляют. Ну, хлопнуло это гусиное яйцо, два раза из винтовок пальнули. А что, если подождать? Все же у нас пулемет, два автомата, гранаты.

– А к пулемету четыре диска, – поддержал товарища Николай. – Может, подстережем добычу побогаче.

– Или броневик с пушкой, – мрачно предрекал Лыков.

– Ничего, через кустарник успеем уйти. А по камышу и лужам они нас не догонят.

Но окончательное решение капитан принял, когда штабной писарь Олег кое-как перевел документы и бумаги, обнаруженные в карманах убитого. Это оказался связной полевого поста дорожной комендатуры. У ефрейтора имелось предписание на право проверки транспорта, а на карте рассмотрели местонахождение поста, километрах в пяти отсюда. Слышали или нет там шум и выстрелы? Вряд ли…

Это был объект, на который можно было внезапно напасть, поживиться оружием, медикаментами, едой. Но что из себя представляет пост? Сколько там личного состава? Десять, двадцать человек?

– Если полевой пост, то больше двух десятков солдат не будет, – рассуждал Грицевич. – Часть людей на задании.

– Не будем арифметикой заниматься, – хмуро проговорил Николай Мальцев. – Если оглядываться без конца, так и будем без толку шататься.

Кондратьев внимательно посмотрел на него. Словно напомнил о вчерашнем пастушке и двух погибших. Но рисковать необходимо, Мальцев прав. Решили, что за пять километров хлопок легкой гранаты не услышали. Тем более в прифронтовой полосе стрельба и взрывы возникали то в одном, то в другом месте. Решили немедля идти к посту.

* * *

То, что двигаются в нужном направлении, убедились, услышав минут через сорок гул мотоциклетного мотора. Проехал патруль из двух человек на тяжелом «цундаппе» с пулеметом в коляске. Успели нырнуть в кусты. Кондратьев понял, что спустя короткое время патруль обязательно разглядит место короткого боя: посеченные кусты ивняка, следы БМВ, а может, и сам мотоцикл, утопленный в болотце рядом с дорогой.

Пост: две обычные брезентовые палатки, шлагбаум, склад-навес, несколько мотоциклов, небольшой грузовик-бензовоз – располагался примерно в километре.

– Надо добежать, – с трудом переводил дыхание лейтенант Кондратьев. – Если патруль успеет предупредить по рации о нападении, нас будут ждать.

Никогда еще группа так не бежала. Надежда была лишь на то, что патрульные на «цундаппе» сначала осмотрят место происшествия и лишь затем свяжутся с постом. А вдруг ничего не заметят? Маловероятно…

Заметно отставали Зиновий Лыков и штабной писарь Олег. Впрочем, бежать дальше стало опасно. Подползти и с ходу вступать в бой, не ожидая сигнала тревоги? Без разведки, не осмотрев местность. Авантюра!

Все же кое-что успели разглядеть. Укрытую в капонире, легкую 37-миллиметровую пушку – на случай, если прорвется случайный русский танк. Пулеметную точку рядом со шлагбаумом, обложенную мешками с песком. Траншею, колючую проволоку, полевую кухню. Из техники: три мотоцикла, те же «цундаппы» и один наш, трофейный М-72.

Да ведь здесь целый взвод! Три человека у пушки, двое в пулеметном окопе, еще двое у шлагбаума. Кто-то разговаривает в палатке, там наверняка отдыхают пяток патрульных. Постовой на легкой трехметровой вышке, часовой у мотоциклов, повар… ну, да черт с ними! Отступать поздно.

– Василь, снимай постового, – прошептал Кондратьев. – И бей по пулеметному расчету вместе с Мальцевым. А там как карта ляжет. Давай!

Предстоял толком не подготовленный бой во вражеском тылу с превосходящей группой немцев. Надежда на внезапность, решительность людей и в первую очередь на метких стрелков Грицевича и Мальцева. Василь Грицевич уже подводил прицел к груди постового на вышке, когда в одной из палаток заработала рация. Кондратьев нутром почувствовал, что выходят на связь с постом патрульные.

Хлопнул выстрел. Постовой повис на деревянной ограде, сползая на площадку. Открыла огонь вся группа. Мальцев бил частыми очередями по расчету МГ-34, укрытому мешками с песком.

Возможно, кого-то зацепил, но опытный пулеметчик сразу поймал сержанта в прицел, рядом защелкали, рикошетя от земли, пули. Это не окоп. Защита всего лишь пригорок, который разлетался комьями от попаданий длинных очередей.

– Никита, меняем позицию!

Стрельба шла повсюду. Из палатки выскочили сразу несколько человек (успели надеть каски!), один свалился, двое быстро заправили ленту и открыли огонь из такого же МГ-34.

* * *

Пули свистели над головой, одна вонзилась в землю, и Николай всем телом почувствовал удар в считаных сантиметрах от тела. Вскочил и бросился в русло пересохшего ручья.

– Никита, ты где? Быстрее сюда.

С парнем творилось неладное. Споткнулся, замедлил бег. Звякнул жестяной футляр с дисками, пробитый пулями. И сам он тщетно пытался удержаться на ногах, хотя следовало сразу падать.

В считаные секунды один из последних пулеметчиков шестой заставы превратился в мишень. Его прошил очередью МГ-34, стрелял из автомата низкорослый унтер-офицер, бил из винтовки солдат в каске. Пули вырывали клочья гимнастерки на спине, брызгала кровь.

Штабист Олег завороженно наблюдал жуткое зрелище. Пограничник Никита Дергач наконец упал на подломившихся ногах, а пушкари уже быстро разворачивали свою 37-миллиметровку.

Николай удачно вложил длинную очередь в пулеметный расчет у шлагбаума. Оба стрелка были убиты или тяжело ранены, ствол МГ задрался вверх. Мальцев достал из-за пазухи последний диск к «дегтяреву», два других остались в пробитом жестяном футляре возле тела Никиты Дергача.

Пулеметчики рядом с палаткой как косой прошлись по пригорку пересохшего ручья, выбивая комья земли и щебень. Пушечный снаряд прошел повыше и взорвался среди скошенных кустов.

И Кондратьев, и остальные опытные бойцы понимали, что медлить и вступать в перестрелку нельзя. Только рывком вперед. Грицевич снял пулеметчика возле палатки. Второй номер, перехватив МГ, дал длинную очередь в ответ и перетащил пулемет к входу в палатку. Единственным укрытием служило тело убитого первого номера и неглубокая канавка, отвод для дождевой воды. Поэтому пулеметчик патронов не жалел, не давая никому поднять голову. Затем МГ умолк, меняли перегревшийся ствол.

– Николай, кончай с палаткой и всей компанией. Зиновий, дуй к командирской палатке.

Лейтенант Кондратьев верно угадал минуту тишины и растерянности, когда замолчали два пулемета. Автоматчики, выпустив по магазину, перезаряжали оружие. Хлопала лишь легкая пушка, посылая снаряд за снарядом, больше опасные для танков, чем для одиночных пехотинцев, рассыпавшихся цепью.

– Вперед, мать вашу! – закричал, поднимаясь в рост, Федор Кондратьев. – Бегом!

Восемь человек дружно бросились вслед за лейтенантом: пограничники, красноармейцы, саперы. Сейчас они составляли одно целое, шестую заставу, не выходящую из боев с первого дня войны.

Мальцев не раз уже видел подобное. Стремительный бег, крик, слившийся в ожесточенный рев, искаженные яростью лица. Каждый из них мог уже не раз погибнуть, но каждый раз чудом уходил от смерти. И в этот раз люди были намерены снова перехитрить ее.

Николай, не видя, что происходит в палатке и откуда откроют огонь, придержал Грицевича и одного из саперов. Бросил гранату, которая разорвала брезент, перевернула койку-раскладушку. Возле соседней целился в него пулеметчик, распластавшись на деревянном настиле. Аккуратные, сволочи, даже настил оборудовали, чтобы грязь не тащить.

Открыли огонь сразу несколько человек с одной и другой стороны. Пулеметчик ткнулся лицом в приклад. Мальцев угодил ему очередью в голову, перебил ложе МГ-34.

Рослый, чем-то похожий на Зиновия Лыкова автоматчик успел застрелить красноармейца. Мальцев всадил в него полдесятка пуль. Раненый уползал в угол палатки, оставляя на крашеных досках отпечатки окровавленных ладоней.

На унтер-офицера бросился штабист Олег. Он не догадался выстрелить или примкнуть штык к винтовке. Возможно, не умел владеть оружием. Кондратьев опередил унтер-офицера, вскинувшего автомат, и прошил очередью. Штабисту пуля вырвала клок кожи с руки, он упал рядом с мертвым пулеметчиком.

Лейтенант, начальник дорожного поста, воевал с тридцать девятого года, был дважды ранен. Правая рука, перебитая в бою у мыса Нордкап в Норвегии, почти не действовала. Лейтенант с гордостью вспоминал, какими жестокими были сражения на побережье Норвегии.

Ведь не зря он был награжден, повышен в звании и назначен на ответственную должность. Но здесь, в России, хотя дела шли неплохо и вермахт активно наступал, его воспоминания о боях в Норвегии вызывали у некоторых раздражение.

Потери вермахта исчислялись не сотнями, а давно перевалили за десятки тысяч. Россия, колосс на глиняных ногах, шаталась, но отвечала такими ударами, что вся завоеванная территория была усеяна солдатскими кладбищами.

Лейтенант рассчитывал закончить победоносную войну в тихом месте. К осени уйти на пенсию, получить участок хорошей черноземной земли, но сегодня все повернулось иначе.

Сначала пришло сообщение патруля о нападении на связного. Едва успели объявить тревогу, русские обстреляли с ходу обе палатки, забросали гранатами, рация была разбита.

Фельдфебель действовал быстро. Дал в ответ несколько очередей из автомата, затем зарядил ракетницу, готовясь дать сигнал тревоги. Он действовал четко по инструкции, но здесь, в России, война шла по своим законам.

Громадный русский сержант с перевязанной рукой в упор застрелил фельдфебеля, передернул затвор и направил ствол в героя Нордкапа, награжденного за подвиги Железным крестом.

Лейтенант выстрелил в русского зверя из массивного «консберга» (трофей из побежденной Норвегии), но перебитая рука подвела. Пуля рассекла скулу, азиат заревел от боли и обрушил приклад винтовки на голову лейтенанта. Добротная каска выдержала удар, но немолодой лейтенант был оглушен. Русский с силой воткнул обломок винтовки в живот боевому офицеру и, подхватив автомат с подсумком, побежал дальше.

Один из артиллеристов был убит. Двое других поняли, что их малокалиберная пушка в ближнем бою бесполезна. Сорвали из-за спины карабины и выстрелили в русского пограничника в зеленой фуражке, бежавшего к ним с гранатой в руке.

Это был молодой парень, не старше девятнадцати. Русоволосый, губастый, больше похожий на мальчишку. Он продолжал свой бег, хотя получил тяжелое ранение. Сумел встряхнуть тяжелую РГД, но бросить уже не хватило сил.

Он взорвался вместе со своей гранатой в пяти шагах от пушки. Глаза артиллеристов забило мелким крошевом земли и дымом. Они хорошо владели оружием и передернули затворы на ощупь. Но открыв глаза, увидели еще одну гранату, прилетевшую в капонир неизвестно откуда.

Они кинулись прочь с такой быстротой, что осколки лишь легко ранили их в спину и руки. Но удар был таким хлестким, что оба артиллериста бежали не оборачиваясь. Они сделали это зря. Кондратьев срезал их очередью трофейного МП, сменил магазин и бросился к мотоциклам, где шла рукопашная схватка.

У Николая Мальцева закончился второй диск, он выхватил из кобуры ТТ. Дважды выстрелил в солдата с винтовкой и кинулся на помощь красноармейцу, которого сбил с ног мотоциклист в кожаных бриджах с ножом в руке.

Сержант опоздал на секунды. Мотоциклист успел ударить красноармейца в горло. Выдернул широкое, суживающееся к концу лезвие, пригнулся и, как бычок, кинулся на сапера из взвода Кондратьева.

Мальцев выстрелил в него несколько раз подряд. Но столько злости и ненависти к проклятым азиатам было заложено в нем, что, даже получив три пули в упор, он располосовал руку саперу и продолжал тянуть свой кинжал с эмблемой «эсэс».

Постовой вскинул винтовку и выстрелил в очкастого русского, промахнувшегося в него. Штабист Олег так и не научился владеть оружием. Пуля ударила его в голову. Брызнул и погас ослепительный свет. Писарь из штаба дивизии выполнил свой долг до конца, так и не успев понять, что его земная жизнь кончилась.

Но и опытный постовой пережил Олега лишь на минуту. Красноармеец, набежав, ударил его штыком в живот. Увидел повара, который хоть и был в колпаке и белом халате, но выглядел совсем не смешно. В руках у него была заряженная винтовка с примкнутым штыком.

Он бы опередил красноармейца, но пуля снайпера Грицевича прошила его насквозь и опрокинула рядом с булькающим котлом. Там доваривалась баранина, привезенная с соседнего хутора, а почищенная картошка стояла в кастрюле с водой. Хороший готовился обед…

Под навесом горел бензовоз и один из мотоциклов. Два других успели выкатить. Бой уже закончился. Четверо красноармейцев погибли, пятый умирал после смертельного удара ножом. Перевязывать легкораненых не оставалось времени.

Завели тяжелый М-72, наш родной, даже заправленный бензином.

Спешно загружали в коляску ящики с консервами, прессованные брикеты крупы, маленькие буханки хлеба в целлофане. Туда же бросали коробки с патронами, пулеметные ленты, осторожно загрузили ящик гранат.

– Тут еще багажник!

Выкидывали из объемистого багажника всякий хлам, набивали его патронами, индивидуальными пакетами. Обнаружился картонный ящик со стограммовыми брикетами медового масла.

– Для раненых пойдет как мазь и как доппаек, – распоряжался Зиновий Лыков и набивал коробочками в фольге все свободные закутки.

Дорого обошелся этот бой. Пять погибших – половина группы. Остальные ранены или контужены. Подобрали трофейный пулемет МГ-34 с запасным стволом в жестяном футляре, несколько коробок с лентами. Собрали штук пять автоматов, а запасные магазины и гранаты совали в вещмешки и за пазуху – мотоцикл был загружен полностью.

На какие-то минуты потеряли осторожность. Мальцев пытался завести уцелевший «цундапп», но ничего не получалось. Он лихорадочно искал ключи в карманах убитых немцев, которые уже вывернули в поисках трофеев.

Вдруг поднялся лейтенант, герой Нордкапа. В изодранном мундире, со скрюченной рукой. Скрипя зубами от боли, выдернул застрявший в боку ствол винтовки. Не замечая, как хлынула кровь, он махал колонне мотоциклов, приближавшихся к разбитому горящему посту. Прибыла помощь! Сейчас они сотрут в порошок русских мародеров, спасут его, отвезут в госпиталь.

Лейтенант хотел закричать в знак приветствия, но силы покинули его, и он свалился рядом с телом фельдфебеля, своего заместителя. Угасающее зрение обманывало умирающего лейтенанта.

Это была не колонна, а всего лишь один мотоцикл, срочно возвращавшийся на пост. Пулеметчик стрелял наугад, мешал целиться дым, он направлялся к командному пункту.

Экипажу мотоцикла не могло прийти в голову, что отступавшие по всему фронту русские перебили пост. Из пелены дыма возник силуэт высокого русского сержанта с винтовкой навскидку.

Это был Василь Грицевич. Пуля пробила пулеметчику плечо. Водитель спешно разворачивался. Раненный мелкими осколками снайпер с трудом передергивал затвор. Сбоку забежал Зиновий Лыков и, скаля зубы в злой гримасе, бросил одну и вторую гранату вслед.

– Ложись, Василь!

Одна из небольших гранат, «гусиное яйцо», взорвалась, посадив «цундапп» на искореженное заднее колесо. Сапер, один из последних уцелевших во взводе Кондратьева, с колена всаживал длинные автоматные очереди в накренившийся мотоцикл.

От удара зажигательной пули вспыхнул бензобак. Мотоцикл горел, как скирда сена, растекалось чадящее масло, захлопали, детонируя, патроны. Несколько гранат в коляске разорвали ее пополам, выбросив горевшее тело пулеметчика.

– Быстрее! Уходим. Поджигай мотоцикл, черт с ним! – торопил людей Федор Кондратьев. – Некогда искать ключи.

Мальцев сел за руль М-72, на заднее сиденье погрузили раненного осколками Грицевича. Кондратьев и трое других бойцов торопливо шагали, почти бежали за нагруженным мотоциклом.

Позади горел пост, мотоциклы, цистерна с бензином, клочья разорванных палаток. Вернулись трое-четверо уцелевших солдат. Сначала добили уже мертвых русских, всаживая в них автоматные очереди и штыки.

Сносили в ряд убитых камрадов, в том числе лейтенанта, с его закопченным Железным крестом. Сигналить было нечем, ракеты сгорели, но спустя пару часов примчалась группа из комендантского батальона.

Капитан обошел пост, сгоревший бензовоз и мотоциклы, оглядел аккуратно уложенный ряд убитых. Ему доложили, что русские в спешке не взорвали пушку, лишь повредили слегка гранатами. Это сообщение капитан проигнорировал. Сказал только:

– Чего ждете? Копайте могилы для героев и ставьте новый шлагбаум. Будем преследовать эту орду, пока не перебьем.

Но преследование ничего не дало. Следы угнанного мотоцикла и отчаянных русских затерялись среди многочисленных лесных дорог. Обстреляли для порядка кусты, лес, нависающие скалы и вернулись. Восстанавливать пост, увозить сгоревшую технику и докладывать начальству о потерях.

* * *

Застава Кондратьева весь июль отходила на восток. Это был уже отряд, хорошо познавший тактику боев в тылу противника. По дороге присоединялись мелкие группы, одиночные бойцы и командиры.

Путь прокладывала разведка, нащупывая места, где можно пройти. Наугад не лезли, избегая столкновений с крупными силами.

Внезапно и безжалостно истребляли небольшие посты, патрули. Подстерегали на дорогах транспорт, обозы и, подпустив поближе, расстреливали в упор, никого не захватывая в плен. Шла война насмерть, и люди это давно поняли.

Удачные засады позволяли запасаться боеприпасами и продовольствием, Кондратьев скрупулезно заносил боевые операции в пограничную книгу, которую вел каждый день. Документы убитых немцев собирал замполит Зелинский. Кондратьев не сомневался, что предстоит отчитываться за все действия отряда в период выхода из окружения.

Бои не обходились без жертв. Погиб в стычке с немецким постом Зиновий Лыков. Была тяжело ранена и умерла медсестра Ольга Голубева. До последней минуты она не выпускала руку Николая Мальцева.

– Я ведь не умру, Коля… ну, скажи?

Чтобы облегчить страдания, Руденко сделала ей инъекцию морфина. Ввела последнюю ампулу, которую носила в сумке. Девушка умерла во сне, лишь перед смертью выпустив пальцы Николай Мальцева.

Военврач Руденко протянула ему фотографию, адрес и коротко приказала:

– Напишешь ее родителям сам. Не уберег ты девку. У ней жизнь только началась…

Со своими соединились под городом Фастов уже на подходе к Киеву. Быстро наступали немецкие войска в том далеком сорок первом году. Когда дали команду и люди построились, капитан Журавлев доложил:

– Шестая пограничная застава, а также вошедшие в ее состав бойцы Красной Армии вышли с боями из окружения и построены.

Полковник и несколько сопровождающих его командиров рассматривали людей с разномастным вооружением, в потрепанной форме, половина в трофейных сапогах, и качал головой:

– Орда какая-то…

– Нас и немцы так называли, – сказал Журавлев и приказал политруку:

– Доставай документы убитых «гансов».

Начальство глянуло на груду солдатских и офицерских удостоверений, железные кресты и медали. Полковник поймал насмешливый взгляд особиста Лескова.

– Проверка, чем занимались в немецком тылу? – спросил майор.

– А ты как хотел?

Глянул на удостоверение начальника особого отряда. Молча вернул.

– Ладно, посмотрим. Трофейное оружие сдать. Стройте себе шалаши на левом фланге, ждите распоряжений. Место вам покажут.

Люди ложились на траву. Впервые за много дней разувались. Вполголоса переговаривались, гадая, что ждет впереди.

– Чего шепчетесь? – громко спросил Федор Кондратьев. – Что да как! Воевать будем. Наталья Викторовна, угости, что ли, папиросами? Тебе полковник от щедрот вроде целую пачку «казбека» подарил.

По кругу пошли папиросы, поплыл давно забытый дымок хорошего табака.

Content

Владимир Першанин
Пограничники Берии. «Зеленоголовых в плен не брать!»

Глава 1 Еще до войны

Глава 2 Что будет завтра?

Глава 3 Двадцать второго июня

Глава 4 Самый длинный день

Глава 5 Смерть на дорогах

Глава 6 Окружение

Глава 7 Прорыв

Глава 8 Путь на восток

Глава 9 Бои в окружении

Глава 10 Мы пробьемся!