Ричард Пол Эванс

ПУТЬ

Посвящается моему отцу Дэвиду О. Эвансу

Выражение признательности

Прежде всего и более всего я хочу поблагодарить своего друга Лоренса Томаса Гэндли, который, сам того не желая, во многом послужил прототипом главного героя. Понимаю, насколько трудно ему было делиться ощущениями от потери своей «Маккейл», и потому я очень тебе признателен, Лоренс.

Благодарю Карен Кристофферсон и ее любимого Эла. Да сохранят эти книги его имя для мира.

Я признателен еще нескольким людям, чьи жизненные линии (с незначительными изменениями) также легли в сюжет этого повествования. Прежде всего — моего друга и бывшего редактора Сидни Майнера. Десять с лишним лет нашей совместной работы доставили мне истинное удовольствие. Желаю тебе всех благ. А с тобой, Аманда, мне хочется двигаться дальше по творческому пути. Спасибо за помощь.

Я говорю искреннее спасибо Джипси да Силва, с улыбкой выдерживавшей мои немыслимые графики работы. Спасибо тебе, Лисс — моему другу и адвокату. Я люблю тебя.

Благодарю Лайзу Джонсон, Барри Эванса, Миш Барбоза, Дайану Глэд, Хизер Макуей, Джуди Шиффман, Фрэн Плат, Лайзу Мак-Доналд, Шерри Энгар, Дуга Смита и Барбару Томпсон.

Я признателен своим родным: Кэри, Дженне и Дэвиду Уэлчу, Эллисон-Данике, Эбигейл Маккенна и Майклу. Дженна, благодарю за твою помощь, любовь и проницательность. Теперь готовь к изданию свою книгу!

И, конечно же, я благодарю моих дорогих читателей. Добро пожаловать на мой путь.

Ричард

ПРОЛОГ

«Дорогой Алан!

Ты начинаешь писать историю своего пешего путешествия. Позволь дать тебе совет, содержащийся в словах твоего любимого писателя Льюиса Кэрролла: „Начинай с начала, иди до самого конца и тогда остановись“».

Из дневника Алана Кристофферсона

Меня зовут Алан Кристофферсон. Вы меня не знаете. «Еще одна книга на библиотечной полке, неоткрытая и непрочитанная» — как сказал бы мой отец. Вы не знаете, откуда я родом и какие потери мне пришлось пережить. И, что более важно, не представляете, что я приобрел за время своих странствий.

Я не принадлежу к известным или знаменитым личностям. Пустяки. Лучше, когда тебя любит один человек, знающий твою душу, нежели когда тебя любят миллионы, не знающие даже номера твоего телефона. Я любил и был любим; мы любили друг друга настолько глубоко, что, как говорят, о такой любви можно только мечтать. Наша любовь сделала меня счастливцем, но она же потом принесла мне страдания. Жизнь научила меня одной мудрости: чтобы летать, вначале нужно смириться с возможностью упасть.

Кто-то назовет написанное мной историей о любви. Те, кому это чувство не знакомо, сочтут мои записки «литературно обработанными путевыми заметками». Для меня это стало путешествием в поисках собственной души. Я попадал в ситуации, в которых вы, может, усомнитесь. Вероятно, для каких-то уроков, полученных мною, вы пока не готовы. Это не имеет значения. Принимайте и отвергайте то, что сочтете нужным. Только позвольте вас заранее предупредить: не ждите легкого, занимательного чтения. Но история эта достойна того, чтобы ее рассказать. Это история моего пути.

ГЛАВА 1

«Прежде всего, не теряйте желания идти. Я не знаю ни одной тягостной мысли, которую нельзя было бы унести с собой».

С. Кьеркегор

Из дневника Алана Кристофферсона

Есть такая легенда. Она гласит: если только песок Ки-Уэста окажется у вас на подошвах, вы уже не сможете вернуться туда, откуда пришли. Для меня это так. Сейчас я один на пляже, смотрю, как кроваво-красное солнце опускается в Мексиканский залив, словно в крестильную купель. И нет возврата в мир, оставленный мною позади.

Воздух наполнен запахами соленой воды и водорослей, звуками набегающих волн и пронзительными криками чаек. Не сон ли это? Надеюсь, что я по-прежнему нахожусь в Сиэтле и Маккейл осторожно проводит ногтями по моей спине.

— Ты проснулся, любовь моя? — шепотом спрашивает она.

Я поворачиваюсь к ней и отвечаю:

— Ты даже не поверишь, какой сон мне приснился.

Но это не сон. Я прошел всю страну с севера на юг. А женщина, которую любил и люблю, никогда не вернется.

Вода в заливе своей голубизной напоминает жидкость для чистки ветрового стекла. Наступают сумерки. Ветерок обдувает мое небритое, обожженное солнцем лицо. Я закрываю глаза. Я проделал долгий путь, покрыв расстояние почти в три тысячи пятьсот миль. Это если говорить о физически пройденном расстоянии. Но путешествия не всегда измеряются числом пройденных миль, и в определенном смысле я прошел куда больше.

Я скидываю рюкзак, сажусь на песок, развязываю ботинки и стаскиваю носки. Мои некогда новые и белые, а теперь ветхие и серые хлопчатобумажные носки липнут к ступням и сдираются, словно кожа. Потом я встаю на влажный, усеянный ракушками песок и жду прихода очередной волны. Сейчас она накатит и покроет мои ступни. Я провел сотни часов, думая об этом моменте. И теперь он настал. Ветер, вода, прошлое и настоящее, мир, оставленный позади, люди и города, встречавшиеся мне на пути, — все это разворачивается надо мной.

Через несколько минут я вернусь к рюкзаку, сяду, скрестив ноги, и займусь тем, что всегда делал в поворотные моменты своей жизни. Достану ручку, раскрою дневник и начну писать.

Привычка вести дневник появилась у меня очень давно — задолго до этого дневника и до предпринятого путешествия. В восемь лет мама подарила мне на Рождество первый дневник. Это была небольшая книжка в желтой пластиковой обложке, украшенной тиснением в виде каллиграфических росчерков и завитушек. Но больше всего мне нравился медный замочек, позволявший запирать дневник, и медный ключик. Подарок наполнил меня важностью: значит, в моей жизни есть события, которые мне необходимо скрывать от остального мира. В ту рождественскую ночь я сделал первые записи в своем дневнике. Вдоволь наигрался с замком и ключиком, убедившись, что только я буду читать содержимое дневника. Затем я написал пожелание самому себе. Эту привычку я сохраняю и поныне.

«Дорогой Алан!

Сегодня Рождество. Мне подарили „роботов-боксеров“…[1] портативную рацию на два приемопередатчика и красный леденец в виде рыбы, который я уже съел. Мама вручила мне этот дневник с замком и ключом и сказала, что я должен ежедневно сюда что-нибудь писать. Я попросил ее написать на моей первой странице.

Дорогой сын!

Спасибо за разрешение написать в твоем личном дневнике. Счастливого тебе Рождества! Нынешнее Рождество — неповторимое. Позднее ты это поймешь. Как можно чаще перечитывай эти слова и помни, что я тебя люблю и всегда буду любить.

Мама.

Мама говорит, что писать можно о чем угодно, а если ждать каких-то особенных событий, страницы так и останутся пустыми. Особенными события становятся, когда оглядываешься на них. Главное — писать о том, что ты думаешь и чувствуешь. Мама сегодня выглядела лучше. Думаю, скоро она поправится».

Я так часто открывал эту страницу, что сильно затер ее, и записи сделались едва различимыми. Мамина запись как раз и стала одним из событий, важность которого понимаешь, лишь оглядываясь назад. Через сорок девять дней — в День святого Валентина — мама умерла от рака груди.

Это произошло рано утром. Я еще не вставал, чтобы идти в школу. Отец разбудил меня и повел в комнату, где лежала мама. Рядом с ее кроватью, на ночном столике, в узкой вазе стояла желтая роза. К вазе была прислонена моя самодельная «валентинка»: сердце, пронзенное стрелой. Мамино тело осталось, но мамы здесь не было. Сейчас она бы улыбнулась и позвала меня. Она бы наверняка похвалила мой рисунок. Я знал, что мама покинула наш мир.

Своего отца я вполне могу причислить к стоикам. Подобная манера поведения сохранялась у него всегда, и потому ни в тот день, ни в другие мы с ним не говорили о смерти матери. Никогда не обсуждали с ним эмоции и вызвавшие их события. В то утро он приготовил мне завтрак, а потом мы сидели за столом и слушали тишину. Приходили и уходили люди; это были сотрудники похоронного бюро. Отец разговаривал с ними ровным, спокойным тоном, отдавал четкие распоряжения и вообще вел себя так, будто готовился не к похоронам жены, а к заключению важной сделки. Нет, ему не было безразлично. Он просто не знал, как выразить свои чувства. Таков мой отец. Он никогда не целовал меня. Такова его манера поведения.

«Причина, по которой мы начинаем дела, редко является причиной их продолжения».

Из дневника Алана Кристофферсона

Я начал вести дневник по настоянию матери. После ее смерти я продолжал туда писать. Мне казалось: если я перестану это делать, то разорвется цепь, связывавшая меня с ней. Постепенно даже это изменилось. Тогда я не понял, однако причина, заставлявшая меня писать, всегда менялась. Становившись старше, я писал, желая тем самым подтвердить свое существование. Пишу — значит существую.

Существую. В каждом из нас есть нечто, стремящееся (себе во благо или во зло) заявить миру о своем существовании. Эта история — мое свидетельство о себе самом и о величайшем путешествии своей жизни. Оно началось, когда я меньше всего этого ожидал. То было время, когда жизнь казалась мне безоблачной и не предвещавшей никаких потрясений.

ГЛАВА 2

«Эдемский сад — архетип для всех, кто переживал потери; то есть для всего человечества. Иметь — значит терять, жить — значит умирать. Но я до сих пор завидую Адаму. Хотя он и потерял Эдемский сад, у него осталась Ева».

Из дневника Алана Кристофферсона

До того как мой мир рухнул, я был рекламным боссом в Сиэтле. Правда, такой титул звучит несколько претенциозно для человека, украшавшего свой офис фигурками героя комиксов Аквамена и плакатами с Эйнштейном. Просто я был рекламным парнем. Спросите, что привело меня в этот бизнес? Сам толком не знаю. Всегда хотелось заниматься рекламой. Возможно, причиной того было мое желание походить на Дорина из сериала «Околдованный» (подростком я просто обожал актрису Элизабет Монтгомери). В 1998 году я окончил колледж по специальности «графический дизайн» и получил работу раньше, чем успели высохнуть чернила на моем дипломе.

Я с головой погрузился в мир рекламы и наслаждался жизнью молодой восходящей звезды. Я стал рекламным вундеркиндом. В первый же год работы получил две премии, а во второй — четыре. Потратив три года на обогащение своих боссов, я пошел испытанным путем рекламных агентств, юридических фирм и организованной религии — откололся и создал собственную компанию. Мне было всего двадцать восемь лет, а на двери моего офиса уже красовались пластиковые буквы с названием моей собственной компании: «Мэджик.[2] Реклама и графический дизайн».

Всего за девять недель штат новой компании вырос с двух до дюжины сотрудников. Я зарабатывал денег больше, чем спекулянт, торгующий билетами на концерты Барбары Стрейзанд. Один из моих клиентов назвал меня «парнем с плаката — живым воплощением американской мечты». Через два года я обладал всеми атрибутами материального благополучия: спортивным двухместным автомобилем «Лексус», возможностью проводить отпуск в Европе и прекрасным домом стоимостью в 1,9 миллиона долларов в Брайдл-Трейлс — эксклюзивном лесном пригороде к северу от Бельвью с парком для прогулок верхом и дорожками для бегунов и велосипедистов.

В дополнение к этой картине успеха я был женат на женщине своей мечты — красавице-брюнетке по имени Маккейл. Когда потенциальные клиенты спрашивали, сумею ли я продать их товары, я показывал им ее фото и говорил:

— Я сумел убедить ее выйти за меня замуж.

Люди изумленно кивали и становились моими клиентами.

Маккейл была любовью моей жизни и в буквальном смысле слова соседкой. Мы встретились, когда мне исполнилось девять лет. Это произошло через четыре месяца после смерти матери. Мы с отцом переехали из Колорадо в Калифорнию, поселившись в городе Аркадия.

Мы познакомились в конце лета. Маккейл сидела на лужайке перед своим домом. На столике стоял графин с прохладительным напитком и упаковка пластиковых стаканчиков. Она была в короткой юбчонке и розовых ковбойских ботинках. Я спросил, не нужна ли помощь. Маккейл смерила меня взглядом и коротко ответила:

— Нет.

Тогда я сбегал к себе в комнату и на большом листе бумаги соорудил плакат:

«Х-х-холодный „Кулэйд“

всего за 10 центов».

(Это тройное «х» я посчитал очень удачным трюком). Я вернулся во двор и явил Маккейл свое творение. Плакат ей настолько понравился, что она разрешила мне сесть рядом. Думаю, желание завоевать расположение этой девчонки и привело меня в мир рекламы. Мы с ней сидели, болтали и пили черешневый напиток из пластиковых стаканчиков. Кроме нас двоих, желающих утолить жажду не было. Маккейл сосчитала количество выпитых мною порций и заставила заплатить за них.

Она была настоящей красавицей: правильные черты лица, длинные волосы кофейно-коричневого цвета, глаза цвета шоколадного сиропа и веснушки. Идеальная модель для рекламы чего угодно. Весь остаток того лета мы провели вместе и каждое последующее лето — тоже.

Как и у меня, у Маккейл не было ни братьев, ни сестер. Ей тоже пришлось хлебнуть горя в жизни. Родители развелись за два месяца до нашего переезда в Аркадию. Как она мне рассказывала, это не был обычный развод с криками, слезами и битьем посуды. Мать просто ушла из дома, оставив дочь с отцом. Маккейл не могла понять: чем она так обидела мать, если та решилась уйти? Иногда эти мысли настолько поглощали ее, что она напоминала зависший компьютер, когда смотришь на застывший значок песочных часов и ждешь, когда он оживет. Жуткая недоработка, что у людей нет кнопки «Перезагрузка»!

В жизненной мозаике каждого из нас недоставало именно тех кусочков, которые имелись у другого. Вместе они сложились в более или менее целостную картину. Мы делились самыми сокровенными тайнами, сомнениями, страхами, а иногда и сердцами. В десять лет я начал звать ее Микки, и ей это понравилось. В тот год на заднем дворе ее дома мы соорудили дом на дереве. Там мы проводили весь день, а порой и ночевали. Играли в разные настольные игры вроде «Мышеловки» и «Прости!». В день, когда Маккейл исполнилось одиннадцать лет, я нашел ее безутешно рыдающей.

— Ну как она могла меня бросить? — сквозь всхлипывания спрашивала Маккейл. — Как мать может сделать такое своей дочери? — И она сердито вытерла глаза рукавом.

Мне было нечего ей ответить. Мысленно я задавал себе тот же вопрос.

— Тебе повезло, что твоя мать умерла, — вдруг сказала Маккейл.

Мне не понравились ее слова.

— Что значит «повезло»?

Она снова заплакала и в перерывах между всхлипываниями произнесла:

— Если бы она осталась жива, то не бросила бы тебя. А моя мать живая и здоровая, но предпочла меня бросить. Вот живет сейчас где-то, и ей наплевать. Лучше бы она умерла.

Я сел рядом с Маккейл и обнял ее за плечи.

— Зато я никогда тебя не брошу, — сказал я.

— Знаю, — прошептала она и положила мне голову на плечо.

Маккейл стала моей проводницей в женский мир. Однажды ей захотелось понять, почему все так сходят с ума по поцелуям. Мы с ней целовались, наверное, минут пять. Мне понравилось, даже очень. Маккейл, скорее всего, нет, потому что больше она об этом не просила, и мы не целовались.

В наших отношениях всегда было так: если Маккейл что-нибудь не нравилось, то мы этого не делали. Я не понимал, почему правила неизменно устанавливала она, однако всегда им подчинялся. В конце концов решил, что так и должно быть.

Маккейл очень искренне рассказывала мне о своих ощущениях, связанных с ее девичьим взрослением. На некоторые мои вопросы отвечала:

— Не знаю. Для меня это тоже новое ощущение.

Когда ей было тринадцать лет, я спросил, почему у нее нет подруг. Она ответила так, словно давно и обстоятельно раздумывала над этим вопросом:

— Не люблю девчонок.

— Почему?

— Не доверяю им. Я люблю лошадей.

Почти каждую неделю Маккейл ездила верхом. Раз в месяц она приглашала и меня, но я всегда отговаривался занятостью. Не решался признаться: я боялся лошадей. Однажды, когда мне было семь лет, родители повезли меня на ранчо «Хуанита Хот-Спрингс» в штате Вайоминг. На следующий день мы отправились кататься верхом. Мне досталась пятнистая лошадь по кличке Чероки. До этого я никогда не ездил в седле. Одной рукой я уцепился за кожаную луку седла, а в другую взял поводья. Я возненавидел каждое мгновение этой скачки. Помимо нас в прогулке участвовали и другие люди. Этим «ковбоям» захотелось скакать во весь опор, и они понеслись. Моя лошадь решила не отставать. Я намертво вцепился в седельную луку, бросил поводья и орал, умоляя о помощи. Наконец один из «ковбоев» спас меня, правда, наградил презрительной усмешкой. Как же! В его глазах я был изнеженным городским мальчишкой.

— А я в седле с трех лет! — бросил он и понесся дальше.

Неудивительно, что я не разделял любви Маккейл к лошадям.

За исключением верховых прогулок Маккейл, мы почти все время проводили вместе. Завершили детство, миновали трудный переход к подростковому возрасту, остроумно названному «подмышкой жизни». К пятнадцати годам Маккейл превратилась в зрелую девушку, и парни-старшеклассники осаждали ее дом, словно осы, почуявшие сладкое. Разумеется, я тоже заметил произошедшие с ней перемены, и они сводили меня с ума. Она была моей единственной и лучшей подругой, и такие чувства меня очень смущали.

Я багровел от ревности. По сравнению с теми парнями мои шансы были ничтожны. У них уже пробивались усики. Мое лицо покрывали юношеские угри. Они разъезжали на дорогих машинах. У меня был сезонный билет на автобус. В общем, я проигрывал им по всем статьям.

Лучшей характеристикой стиля воспитания, который Сэм, отец Маккейл, применял к своей дочери, были бы слова «политика невмешательства». В старших классах он позволил ей ходить на свидания, и Маккейл с трудом помнила, где и с кем встречалась. После свиданий она забредала ко мне передохнуть и поделиться впечатлениями. Это смахивало на рассказ голодному о фуршете, где ты недавно побывал.

— Ну почему мужчинам всегда хочется обладать мною? — спросила она после одного из свиданий.

— Не знаю, — покачав головой, ответил я.

В тот момент мне самому больше всего на свете хотелось обладать Маккейл.

Ее ситуация с парнями чем-то напоминала бейсбол: один лупит по мячу, другой стоит на подхвате, а еще две дюжины ошиваются на поле, рассчитывая перехватить инициативу. Я ощущал себя скорее продавцом хот-догов на стадионе, нежели игроком.

Иногда Маккейл спрашивала моего совета по поводу того или иного парня. Я давал обстоятельный совет, но с учетом собственных интересов. Она выслушивала меня, и при этом у нее всегда было странное (я бы сказал, чуть насмешливое) выражение лица. После таких разговоров мне становилось совсем паршиво. Однажды Маккейл «обрадовала» меня: когда она будет выходить замуж, мне достанется роль подружки невесты, поскольку подруг у нее нет. Это что же, мне придется сбривать волосы на ногах и наряжаться в женское шелковое платье? Не знаю, мучила ли она меня намеренно, или у нее это получилось спонтанно.

В шестнадцать лет все изменилось. Я стремительно вытянулся и возмужал, и противоположный пол начал проявлять ко мне интерес. Это весьма своеобразно подействовало на Маккейл. Она продолжала сообщать мне все подробности своих свиданий, однако слушать что-либо о моих не желала. Придерживалась правила: «Я не спрашиваю — ты не говоришь». Помню, осенью ко мне пришли две девчонки. В это время мы с Маккейл сидели на крыльце ее дома. Девчонки тоже присели и включились в разговор. Похоже, одной из них я нравился. В тот день они обе начали активно кокетничать со мной. Вдруг Маккейл вскочила и скрылась в доме, громко хлопнув дверью.

— Что это с ней? — удивилась одна из кокеток.

— Разве не видишь? Ревнует, — хихикнула другая.

Меня обдало теплой волной надежды.

Но даже если Маккейл и питала ко мне романтические чувства, то по-прежнему скрывала их. Я страдал молча, и не без причины. Маккейл оставалась моим лучшим другом. Признайся я ей в любви — наша дружба наверняка закончилась бы. К счастью, мне не пришлось страдать очень долго.

Теплым июньским днем — это был день моего семнадцатилетия — мы с Маккейл лежали в гамаке на заднем дворе ее дома. Мы легли «валетом», и маленькие ступни ее босых ног упирались мне в плечо. Мы плавно покачивались и говорили о том, каким было бы творчество «Битлз», если бы в жизни Джона Леннона не появилась Йоко.

— А знаешь, мы с тобой когда-нибудь поженимся, — вдруг сказала она.

Мое лицо расплылось в широченной улыбке, но я попытался сохранять спокойствие.

— Думаешь? — произнес я.

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Это у тебя на лице написано. Ты до безумия любишь меня и просто не выдержишь, если я выйду замуж за другого.

Было бы бессмысленно отрицать очевидный факт.

— Ты заметила? — спросил я.

— Да, — тоном, не оставляющим сомнений, ответила она. — Все замечают. Даже почтальон.

Я почувствовал себя полным идиотом.

— И дело в том… я тоже до безумия люблю тебя, — совсем иным, нежным тоном призналась Маккейл.

Она перекинула ноги через гамак, села и прильнула ко мне. Смотрела на меня влажными глазами.

— Неужели ты до сих пор не понял, что я люблю тебя? Да я бы жить не смогла без тебя.

В тот момент я испытывал чувство, какое испытывает владелец лотерейного билета, узнав, что выигрыш пал на его номер. Наша восьмилетняя дружба исчезла, уступив место другим эмоциям. Мы целовались, и могу сказать — теперь Маккейл это нравилось. Это был второй величайший день в моей жизни. Первым стал день нашей свадьбы.

Многих женихов накануне свадьбы терзают страхи. Каждый думает: а вдруг невеста, что называется, «увидит его насквозь», разочаруется и уйдет? Или хуже того, на ее горизонте появится более достойный кандидат и уведет ее? В моем случае я мог не опасаться. Для нас с Маккейл никаких других просто не существовало.

ГЛАВА 3

«Наши рассуждения и предположения о времени — одна из величайших глупостей человечества. Мы уверяем себя, будто завтра непременно наступит, хотя способны предсказывать завтра не в большей степени, чем погоду. Промедление, привычка все откладывать „на потом“ ворует наши мечты».

Из дневника Алана Кристофферсона

Мы с Маккейл поженились молодыми, хотя тогда нам этого не казалось. Наоборот, я считал, что ждал всю жизнь, и хотел наверстать упущенное. Мы сняли квартиру в Пасадине[3] в трех милях от места, где выросли. Маккейл нашла работу секретаря во второсортной юридической фирме, а я поступил учиться в колледж дизайна «Арт-центр», куда ездил на автобусе.

Это были хорошие годы. Мы частенько спорили (любые браки требуют взаимной притирки), однако наши споры не затягивались надолго. Да и как можно обидеть человека, которого любишь больше, чем себя самого? Это все равно что ударить себя по голове. Обычно я извинялся первым, хотя Маккейл порой вынуждала меня это делать. Иногда мне казалось, будто споры мы затеваем просто для развлечения.

Больше всего мы спорили по поводу детей. Маккейл не терпелось стать матерью, но я был против этого. А поскольку доводы здравого смысла и финансовое положение нашей семьи оказывались на моей стороне, я неизменно одерживал верх.

— Давай хотя бы подождем, когда я окончу колледж, — говорил я.

Едва я окончил колледж и получил первую стабильную работу, Маккейл вновь заговорила о детях. Тогда я сказал, что пока не готов. Мне хотелось дождаться времени, когда наша жизнь станет более стабильной. Ну и дурак же я был!

Три года я проработал в компании «Конан Кросс Эдвертайзинг», пока в октябре 2005 года не дозрел до создания собственной фирмы. В ту же неделю я занялся самораскруткой, и по всему городу появились плакаты:

«АЛ КРИСТОФФЕРСОН — БЕДЛАМЩИК»

Не скажу, чтобы они наделали много шуму. Так, подняли легкую волну. Мне позвонил какой-то адвокат и пригрозил подать в суд, поскольку у одного из его клиентов были такие же имя и фамилия. Меня это не испугало. Я выждал три недели, и в городе появились видоизмененные плакаты, гласившие:

«АЛ КРИСТОФФЕРСОН — РЕКЛАМЩИК

(Позвоните ему, если вам нужен здравый совет по части рекламы)»

Самораскрутка принесла мне еще одну премию в области рекламы и трех очень крупных клиентов. Если прежде я считал, что мой работодатель применяет потогонную систему, то в сравнении с работой на себя, когда за все отвечаешь сам, работа в «Конан Кросс Эдвертайзинг» уже виделась мне чем-то вроде послеполуденной чайной церемонии. Весь день я встречался с заказчиками и выискивал новых. Вечером выполнял принятые заказы. Зачастую Маккейл приносила мне еду прямо в офис. Мы садились с ней на пол, жевали бутерброды и рассказывали друг другу, как прошел день.

Мое агентство росло, и я все яснее понимал: без помощника мне не обойтись. И однажды он сам явился в мой офис. Его звали Кайл Крейг, причем Крейг было не фамилией, а его вторым именем. Раньше он работал журналистом на местном телевидении. Я покупал у них время. Благодаря телевидению популярность моей фирмы стремительно росла. Кайл предложил мне: за оклад и пятнадцать процентов от прибылей агентства он возьмет на себя общение с клиентами и СМИ, что позволит мне сосредоточиться на создании реклам и маркетинге. Именно это мне и требовалось.

Кайл хорошо одевался, обладал обаянием и амбициозностью настоящего дельца. Он принадлежал к типу людей, способных уговорить монахиню стать членом клуба любителей сигар.

Маккейл он сразу не понравился. Впервые увидев ее, он сразу начал с ней флиртовать. Услышав об этом, я лишь пожал плечами:

— Стиль телевизионщиков. Внешняя бравада. А так — парень он безобидный.

По правде говоря, мне нравился Кайл. Мы оба с ним были норовистыми рекламными парнями: молодыми, умеющими льстить клиентам и заговаривать им зубы. Усердно работали и получали удовольствие от работы. Тогда этого нам хватало.

Мы еще только разворачивали совместную работу, когда к нам явились важные шишки из окружного правительства Сиэтла и попросили провести рекламную кампанию по улучшению имиджа хронически непопулярной окружной сельскохозяйственной ярмарки. В прошлом году какая-то банда устроила на ярмарке перестрелку. Естественно, посещаемость и прибыли упали почти до нуля. В окружной администрации слышали о нашей успешной работе и решили пригласить нас поправить репутацию ярмарки. Я придумал забавную рекламную кампанию с говорящими коровами. (Это было прежде, чем Калифорнийская ассоциация сыроделов начала проводить свои рекламные кампании «счастливая корова». Можете считать, что я занялся говорящими коровами раньше, чем они стали столь популярными.)

Ни мне, ни Кайлу еще не доводилось иметь дело с подобной публикой. Желая сломать лед официальности и серьезности, мы решили немного попроказничать с рекламными плакатами. В истории дурных идей это было равнозначно парашюту из бетона. Я совершенно забыл о том, что чувство юмора у бюрократов отсутствует.

Едва только представители ярмарочного комитета по маркетингу переступили порог нашего офиса, в помещении повеяло холодом. Их было трое — седовласых и суровых. Чем-то они напоминали игрушки, чьи пружины заведены до предела. Я ждал, что в любое мгновение их головы начнут крутиться.

Их имен я не знал и придумал собственные: Парень-в-шляпе, Прихожанка и Панталонный Капитан.[4] Троица уселась и выжидающе уставилась на меня. Клянусь, иные траурные церемонии проходят менее мрачно, чем наша встреча в комнате для переговоров. Мне не хватило мозгов сразу же оценить наших потенциальных заказчиков. Я беспечно вытащил эскиз первого плаката. Его шрифт напоминал стенные граффити.

«Спешите на ярмарку.

Вся ШАЙКА уже здесь».

Троица недоуменно переглядывалась.

— Шайка, — скрипучим голосом произнесла Прихожанка.

— А вот и второй эскиз, — сказал я.

Кайл сидел, выпучив глаза.

«Покажите ваши ИСТИННЫЕ НАМЕРЕНИЯ!

Посетите окружную ярмарку!»

Некоторое время все молчали, потом Парень-в-шляпе спросил:

— Какие намерения? Намерения шайки?

Не отвечая на его вопросы, я поставил слайд со следующим эскизом.

«УБЕЙТЕ ВРЕМЯ

на окружной ярмарке!»

У всех троих отвисли челюсти. Прихожанка шумно вздохнула. Панталонный Капитан опустил голову и поправил очки на носу.

— Думаю, мы пришли не в то место, — сказал он.

Кайл вскочил.

— Послушайте, мы решили немного разыграть вас, — объяснил он. — Маленькая шутка.

— Вот-вот, — подтвердил я. — Небольшая доза юмора всегда упрощает разговор.

Панталонный Капитан одарил Кайла холодным взглядом чиновника иммиграционной службы.

— Вы называете ваш замысел юмористическим? — уточнил он.

— В действительности, это его замысел, — указав на меня, ответил Кайл.

— Мне такой замысел вовсе не кажется смешным, — заметила Прихожанка и встала.

Троица собрала свои бумаги и удалилась, оставив нас с Кайлом недоуменно пялиться друг на друга.

— Недурное начало, — усмехнулся Кайл.

— Думаешь, они вернутся?

— Ни в коем случае.

— Вот и я сомневаюсь.

— Тоже мне, коровьи ценители, — поморщился он. — Надеюсь, в этом году банда «Калек» преподнесет им подарочек. У них свое чувство юмора.

ГЛАВА 4

«Часто простейшие решения несут в себе тяжелейшие последствия».

Из дневника Алана Кристофферсона

День, когда все покатилось в тартарары, начался обычно. В шесть часов зазвонил будильник. Я протянул руку и вдавил его кнопку. Маккейл спала, прижавшись ко мне. От звонка она тоже проснулась и стала осторожно водить ногтями мне по спине. Это было мое любимейшее ощущение, и я замер в экстазе.

— Не останавливайся, — прошептал я.

Она поцеловала меня в шею.

— Что ты сегодня делаешь?

— Работаю.

— Позвони и скажи, что заболел.

— Но это наша компания. Кому я буду звонить? У кого отпрашиваться?

— Можешь позвонить мне. Я дам тебе отгул.

Я перевернулся на другой бок.

— За хорошее поведение?

— Нет. Твое поведение никуда не годится.

Я улыбнулся и поцеловал ее. Каждое утро я просыпался, изумляясь тому, что эта женщина по-прежнему со мной.

— Так ты останешься? — спросила Маккейл.

— Рад бы, но у меня сегодня встреча с Уэйтеном и его людьми.

— А Кайл на что? Разве он не справится с переговорами?

— Справится, но сегодня я обязательно должен там быть. Этого события я ждал целый месяц.

— Какой ты скучный, — поморщилась Маккейл.

— Кто-то должен оплачивать счета.

Ее выражение лица изменилось. Она легла на спину.

— Раз уж мы заговорили об этом…

Я перевернулся на живот.

— Что?

— Мне нужны деньги.

— Опять?

— Я еще не внесла плату за дом.

— За этот месяц или прошлый?

— Прошлый, — поморщилась она.

— Маккейл, — в отчаянии простонал я. — На той неделе мне звонили из лизинговой компании, сообщили, что мы уже пропустили два месячных взноса.

— Знаю. Не волнуйся, заплатим. Терпеть не могу возиться с деньгами. Никогда в них не разбиралась.

— Почему же? Ты великолепно умеешь их тратить.

Она нахмурилась.

— Это жестоко с твоей стороны.

Я посмотрел на жену, и мой взгляд сразу потеплел.

— Прости. Ты же знаешь: ты — главная причина всех моих заработков.

Маккейл наклонилась и поцеловала меня.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. Я попрошу Стива перевести некоторую сумму на твой счет.

Я сел в постели.

— Вероятно, у нас сегодня появится повод для праздника. Или нет. В любом случае, давай немного развеемся. У нас впереди целый уик-энд.

— У меня есть потрясающая идея, — широко улыбаясь, сообщила Маккейл.

— Какая?

— Не скажу.

Она поднесла палец к моим губам.

— Но я гарантирую: этот уик-энд ты никогда не забудешь.

В тот момент никто из нас не предполагал, насколько права окажется Маккейл.

ГЛАВА 5

«Люди тратят впустую бездну времени, беспокоясь о том, что с ними никогда не случится. По своему опыту скажу: о самых страшных трагедиях мы даже не задумываемся. Эти события атакуют нас исподтишка, когда в пятницу днем мы сидим и размышляем о грядущем уик-энде. Или когда находимся в самой серьезной фазе переговоров о крупном рекламном заказе».

Из дневника Алана Кристофферсона

Свое персональное парковочное место я занял в двадцать минут десятого. Кайл уже находился в скверном настроении.

— Рад, что ты все-таки появился. — Этими словами он приветствовал меня, когда я вошел в офис.

Я привык к этому. Накануне крупных презентаций Кайл всегда превращался в комок раздражения.

— Расслабься, — посоветовал я.

За спиной Кайла появилась Фалина.

— Доброе утро, Алан!

— Привет, Фалина!

Фалина была для меня тем же, чем Пятница для Робинзона. Холеная смуглокожая красавица с греческими корнями. Кайл заметил ее в каком-то модельном агентстве и взял к нам на работу в качестве ответственного секретаря и одновременно приманки для глаз существующих и потенциальных клиентов. Даже ее имя было экзотическим (мать Фалины родила ее, посмотрев накануне «Бэмби»).

— Расслабиться? — усмехнулся Кайл. — Да это же как матч на Суперкубок. Кто позволит себе опоздать на игру?

Я шел к своему кабинету в сопровождении Кайла и Фалины.

— Так они уже здесь? — спросил я.

— Нет.

— В таком случае, я не опоздал.

— Тебе чего-нибудь принести, пока встреча не началась? — обратилась ко мне Фалина.

— Разве только успокоительного для Кайла.

Она покачала головой. Хотя Кайл и был ее нанимателем, она вовсе не сходила по нему с ума. В дальнейшем отношения между ними стали еще хуже.

— Встретимся в комнате для переговоров, — буркнул Кайл.

Я понимал, отчего он так дергается. Клиентом, которого мы намеревались получить, была «Строительная компания Уэйтена». Ей требовалась рекламная поддержка крупного престижного комплекса «Мост». Проект стоил двести миллионов долларов и включал в себя четыреста квартир, два клуба и поле для гольфа на восемнадцать лунок. Эта компания ежегодно тратила на рекламу свыше трех миллионов долларов.

Минут через пятнадцать прибыл Уэйтен: довольно бесцеремонный бизнесмен лет сорока. Казалось, он родился с загаром на лице. Вместе с ним явился его бухгалтер Стюарт и женщина по имени Эбби. Чем занималась она, я не знал. Эбби прибыла в Штаты из Англии, но явно не принадлежала к англосаксонской расе. Мы с Кайлом пожали им руки.

— Что мы можем предложить вам выпить? — спросил Кайл.

— А что у вас есть?

— Фалина, что у нас в наличии?

Ответственный секретарь метнула на него сердитый взгляд и повернулась к Уэйтену.

— Мистер Уэйтен, у нас есть…

— Называйте меня Филом.

— Хорошо, Фил, — улыбнулась Фалина. — Могу предложить вам соки: клюквенный, яблочный, ананасовый и апельсиновый. Есть ванильная и грушевая газировка, кока-кола обычная и диетическая, пепси, минералка «Перье»…

— Неужели «Перье» еще существует?

— Боюсь, что так, — тоном благовоспитанной юной леди ответила Фалина.

Уэйтен засмеялся.

— Тогда мне клюквенный сок. И можно туда добавить чуть-чуть ананасного?

— Конечно.

— Эбби, а что для вас? — спросил Уэйтен.

— Ничего.

— Мне стакан ванильной газировки, — попросил Стюарт.

— Отлично. Сейчас я принесу, — пообещала Фалина.

Когда она ушла, Кайл пригласил всех в комнату для переговоров. Мы стали рассаживаться вокруг стола, и тут со мной произошло нечто, трудно поддающееся объяснению. Спину вдруг пронзило острой болью, сменившейся лавиной непонятных мне подавляющих чувств. Стало тяжело дышать. Я подумал о сердечном приступе, затем о приступе беспричинной тревоги. Все эти ощущения быстро прошли. Никто из присутствующих не заметил, что я тяжело дышу.

Комната для переговоров одновременно являлась и выставочным залом моих многочисленных наград. Стены покрывала рельефная штукатурка, покрашенная в цвет баклажана. На них в золотых рамках висели дипломы. Две полки на южной стене служили вместилищем наших трофеев. Награды располагались и на восточной стене, но сейчас ее закрывал экран, свисавший с потолка.

Я включил проектор, и на экране возник логотип «Строительной компании Уэйтена». В комнату бесшумно вошла Фалина с подносом.

— Прошу вас, сэр… то есть Фил. Клюквенный сок с добавлением ананасного. Что-нибудь еще?

— Только мои двадцать лет, — произнес Уэйтен.

Эбби закатила глаза. Фалина раздала остальные напитки, включая и диетическую кока-колу для Кайла. Она подала ему бокал, даже не взглянув на него.

— Если у вас, Фил, нет никаких предварительных вопросов, давайте начнем, — предложил Кайл.

Уэйтен кивнул. Кайл нажал кнопку пульта, притушив свет.

— Мы благодарим вас за то, что вы к нам обратились. Не скрою: мы рассчитываем стать вашими постоянными партнерами. Предлагаемая нами рекламная кампания не только ускорит процесс покупки квартир в этом комплексе, но и сделает ваш бизнес более крепким и динамично развивающимся.

Гости вежливо молчали.

— Кампания основана на мультимедийном подходе, включающем телевидение, радио, газеты, Интернет, а также уличную рекламу. Начать ее мы предполагаем с пятидесяти рекламных щитов, чтобы название комплекса постоянно было на виду и на слуху. Эта часть состоит из трех этапов. Первый мы можем запустить в работу, как только вы, что называется, будете готовы нажать на курок.

Он кивнул мне:

— Алан, прошу.

Я нажал кнопку, и на экране появился эскиз плаката первой стадии:

«Мост строится».

Эскиз был исполнен в два цвета — черный и желтый — и напоминал дорожный предупреждающий знак. Мы с Кайлом взглянули на Уэйтена. Тот оставался бесстрастным. Кайл занервничал.

— Эту часть кампании мы называем дразнилкой, — пояснил он. — Можно назвать ее и затравкой. Плакаты предполагаем разместить вдоль Шоссе № 5 и Шоссе № 45, где они будут находиться в течение двух месяцев.

— Похоже на знак объезда, — заметила Эбби.

— Вот именно, — поддакнул я.

— А если люди поймут содержание буквально и просто подумают о каком-то строящемся мосте? — спросила она.

— На это мы и надеемся, — ответил я. — Каждый день ваши потенциальные клиенты проезжают мимо сотен рекламных щитов. Они научились не обращать внимания. Но плакат в стиле предупреждающего знака обязательно привлечет их внимание. И когда они разгадают трюк, кого-то из них наверняка заинтересует ваш проект. А через тридцать дней мы заменим плакаты на другие.

Я снова нажал кнопку:

«Мост открывается 16 июля».

— К этому времени мы развернем рекламную кампанию на радио и телевидении, — подхватил Кайл. — Если до сих пор все было выдержано в строгих, аскетичных тонах, теперь покажем вашим потенциальным покупателям всю роскошь проекта. Престиж, шик, называйте как хотите. Счастливые люди наслаждаются исключительными условиями жизни и необычайными удобствами, которые предлагает комплекс «Мост». Заметьте: ярко-желтый цвет на первом плакате постепенно сменяется золотистым.

— И тогда мы опять поменяем плакаты, тем самым знаменуя новую стадию рекламной кампании, — добавил я.

«Мост открыт.

Переезжайте на другой берег Вашингтонского озера,

где вас ждет стиль жизни экстра-класса!»

Уэйтен улыбнулся и кивнул. Стюарт наклонился к нему и что-то шепнул. Эбби тоже улыбалась.

В комнату заглянула Фалина.

— Алан, — тихо позвала она.

Кайл был ошарашен ее вторжением. Да и сама Фалина прекрасно знала этикет ведения переговоров. В такой ответственный момент на принятие решения могла повлиять любая мелочь. Я покачал головой. Тогда Фалина приблизилась ко мне и, нагнувшись, прошептала:

— Алан, звонят из больницы. Маккейл попала в катастрофу.

— В какую катастрофу? — воскликнул я, заставив присутствующих повернуться в мою сторону.

— Звонит ваша соседка. Говорит, что положение серьезное.

Я встал.

— Прошу меня извинить. Моя жена попала в катастрофу. Я должен ответить на этот звонок.

— Не теряйте время, — сказал Уэйтен, кивнув на телефонный аппарат, стоявший посередине стола.

Фалина включила свет. Я вдавил мерцающую кнопку и взял трубку.

— Алан слушает.

— Алан, это Карен Ольсен, ваша соседка. С Маккейл случилась беда.

Я замер.

— Что с ней?

— Ее сбросила лошадь.

— Как сильно она покалечилась?

— Ее срочно отвезли в больницу «Оверленд».

Мысли у меня путались.

— Скажите, в каком состоянии она сейчас?

Карен молчала, потом вдруг заплакала.

— Врачи думают, что она сломала позвоночник. — Ее голос дрогнул. — Она… Алан, она говорит, что ниже пояса ничего не чувствует. Вам надо срочно ехать в «Оверленд».

— Немедленно выезжаю, — ответил я и положил трубку.

— Ничего серьезного? — осведомился Уэйтен.

— Наоборот. Все очень серьезно. Мне нужно ехать.

— Разумеется. Я все закончу сам, — произнес Кайл.

Когда я выходил из комнаты, Фалина коснулась моего плеча.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она. — Что нужно?

— Молитвы. Множество молитв.

Я мчался в больницу, не замечая окружающего мира. Поездка казалась бесконечной. Всю дорогу у меня в голове звучал возбужденный диалог двух противоположных сил. Первый голос уверял меня, будто соседка поддалась панике, и все будет хорошо. Его перекрывал другой голос: «Все еще хуже, чем они говорят. Такое и в кошмарном сне не приснится».

На подъезде к больнице я почувствовал, что от страха буквально схожу с ума. Свободных мест на парковке не было. Я встал на стоянке для инвалидов, рядом со входом в отделение экстренной помощи. Заперев машину, я бросился внутрь и остановился у пластикового окошка, по другую сторону которого сидела женщина средних лет. Ее глаза за толстыми линзами очков смотрели на компьютерный монитор. Женщина даже не заметила моего появления. Я постучал по стеклу.

— К вам привезли мою жену! — выпалил я.

Она повернулась ко мне.

— Маккейл Кристофферсон. Я ее муж.

Женщина набрала имя на клавиатуре.

— Да, привезли. Подождите.

Служащая сняла трубку, набрала номер и после короткого разговора вновь повернулась ко мне.

— Сейчас к вам выйдут. Пожалуйста, присядьте.

Я опустился на стул, прикрыл глаза рукой и стал раскачиваться. Не знаю, сколько это продолжалось, но в какой-то момент я почувствовал у себя на плече чью-то руку. Я поднял голову. Рядом стояли наши соседи — Карен и Текс Ольсены. Увидев их обеспокоенные лица, я не выдержал и заплакал. Карен обняла меня.

— Мы с вами, Алан.

— Вы уже говорили с врачами? — спросил Текс.

Я покачал головой.

— Они по-прежнему у Маккейл.

Я повернулся к Карен.

— Вы видели, как это случилось?

Она примостилась на коленях возле моего стула.

— Нет. Я нашла ее через несколько минут. Лошадь Маккейл чего-то испугалась и сбросила ее.

— В каком она была состоянии?

Мне хотелось услышать слова успокоения, но соседка лишь покачала головой.

— В неважном.

Через десять минут в вестибюль вышла молодая женщина с короткой стрижкой. Лицом она напоминала мальчишку. На женщине были слаксы и шелковая кофточка. На шее болтался шнурок с идентификационной карточкой. Регистраторша кивнула мне, хотя и без ее подсказки я понял, что это врач. Скорее всего, ее кивок был знаком ободрения, но в подобных знаках я не нуждался.

— Мистер Кристофферсон? — спросила молодая женщина с короткой стрижкой.

— Да. — Я встал.

— Меня зовут Шелли Крэндолл. Я — социальный работник больницы.

«Почему они вместо врача прислали мне социального работника?» — удивился я.

— Я хочу видеть свою жену.

— Простите, но пока это невозможно. Ею по-прежнему занимаются наши врачи.

— Что с ней?

— У вашей жены перелом верхней части позвоночника. Сейчас врачи ее стабилизируют.

— Она парализована?

Я не хотел произносить эти слова. Они сами вырвались. Шелли Крэндолл замешкалась с ответом.

— Пока еще рано говорить. При травмах такого характера пораженные участки сильно вспухают и могут блокировать нервы. Обычно мы выжидаем семьдесят два часа и только потом делаем прогноз о степени поврежденности позвоночника.

— Когда я смогу ее увидеть?

— Вам придется подождать. Как только врачи закончат свои процедуры, я провожу вас в палату. Я искренне вам сочувствую, мистер Кристофферсон.

Я откинулся на спинку стула. Карен и ее муж сели напротив меня. Оба молчали.

Ожидание было изматывающим. Каждая прошедшая минута уносила с собой надежду. Я вслушивался в обрывки чужих разговоров, касавшихся травм других людей, словно все это имело самое непосредственное отношение к Маккейл.

Так миновало около двух часов. Наконец социальный работник повела меня через двойные двери отделения экстренной помощи. Когда я увидел жену, первой мыслью было: «Это какая-то ошибка». Маккейл была сильной и полной жизни. Женщина, лежавшая на больничной койке, выглядела слабой, хрупкой и сломленной.

Моя Маккейл очень изменилась. Она лежала с закрытыми глазами, чудесные волосы разметались по больничной подушке. Возле кровати стояло несколько мониторов. К правой руке тянулась трубка капельницы. Я с удивлением увидел, что лицо Маккейл вымазано в грязи. Наверное, упала ничком и запачкала лицо, а у больничного персонала даже не нашлось времени смыть эти черные разводы.

У меня подкосились ноги. Собственное тело вдруг стало неимоверно тяжелым. Я наклонился к ней, и мои глаза наполнились слезами.

— Микки…

От звука моего голоса веки Маккейл дрогнули, глаза открылись. Она взглянула на меня.

— Я здесь, — сказал я, стискивая ей руку.

В ее глазах тоже мелькнули слезы.

— Я так виновата, — прошептала она.

Я отгонял свои слезы. Перед ней я должен быть сильным.

— За что ты себя винишь?

— Я все испортила.

— Нет, малышка. Ты поправишься. Обязательно поправишься. У тебя все будет замечательно.

Маккейл посмотрела на меня и закрыла глаза.

— Нет, не будет.

Первые сутки прошли словно кошмарный сон. Капельница исправно вводила Маккейл морфий, и потому почти все время моя жена пребывала в сонно-бессознательном состоянии. Я сидел рядом. Один раз она проснулась и спросила, не сон ли это. Как мне хотелось ответить ей: «Конечно, сон». Около восьми вечера я вышел из палаты, чтобы сделать несколько звонков.

Первым, кому я позвонил, был отец Маккейл. Услышав печальную новость, он заплакал и пообещал прилететь первым же рейсом. Затем я позвонил своему отцу. Тот был верен себе. Он молча выслушал мои слова и сказал:

— Я тебе очень сочувствую, сын. Что-нибудь от меня нужно?

— Чудо.

— Увы, чудеса делать не умею. Мне прилетать?

— Не надо.

— Хорошо.

И больше никаких слов. Отец все понимал, и я все понимал. Я привык к таким отношениям с отцом.

Я вернулся в палату, и вскоре позвонил Кайл.

— Как Маккейл? — спросил он.

— Подожди немного, — попросил я и вышел в коридор. — Скверно, что у нее сломан позвоночник. Но насколько скверно, мы пока не знаем.

— Но она не парализована?

До чего противно мне было слышать это слово!

— Мы пока не знаем. Сейчас она не в состоянии двигать ногами.

— Боже, — простонал он. — Но ведь надежда всегда есть, правда? Каждый день происходят чудеса.

— На это мы и надеемся.

Мы долго молчали, потом он сказал:

— Я звоню тебе сообщить, что рекламную кампанию по «Мосту» Уэйтен поручил нам.

Я не сразу сообразил, о чем речь, а когда понял — изумился своей реакции. Эта рекламная кампания несколько недель занимала мои мысли, а теперь вообще утратила для меня всякое значение. В иное время мы бы отпраздновали свою победу обедом в дорогом ресторане. Пили бы шампанское и строили радужные планы на будущее… Тот мир показался мне чем-то далеким. На слова Кайла я отреагировал отрешенным:

— А-а.

Надо же, как быстро я выпал из мира!

Снова возникла пауза. Наконец Кайл произнес:

— Ни о чем не беспокойся. Я все держу под контролем.

— Спасибо.

— Даже не заикайся о благодарности. Маккейл получила цветы, которые я ей посылал?

— Да. Спасибо.

— Передай Маккейл мои наилучшие пожелания. И ни о чем не волнуйся. Я прикрываю твою спину.

ГЛАВА 6

«Ничто не сравнится по мучительности с ожиданием приговора. Разве что выслушивание этого приговора».

Из дневника Алана Кристофферсона

Не знаю, как назвать состояние, в каком я прожил эти три дня. Возможно, это был ад, как его показывают в сюрреалистических фильмах. Мое сердце металось между надеждой и отчаянием. Врачи повторяли слова социального работника: пока что они ни в чем не уверены. Степень поврежденности нервов можно определить только через семьдесят два часа. «За семьдесят два часа очень многое может измениться», — твердил я себе. Вероятно, когда опухоль спадет, Маккейл вновь начнет чувствовать нижнюю часть тела и двигать ногами.

Она должна выздороветь. Маккейл в постели, Маккейл, обреченная на неподвижность, — такое просто не укладывалось в голове.

Все остальное в моем мире перестало существовать. Я сидел у постели жены, а ночью спал на соседней койке. По крайней мере, пытался заснуть, поскольку каждые двадцать минут в палату заходила медсестра и проверяла показания электронных приборов, которыми была уставлена койка Маккейл. Мне хотелось, чтобы жена, проснувшись, видела меня рядом. В субботу, ближе к вечеру, прилетел ее отец, и я впервые за это время съездил домой принять душ и переодеться. Но уже через два часа вернулся в больницу.

Наступило утро понедельника. Домой я не поехал. Истекли семьдесят два часа с момента катастрофы, и, как сообщили врачи, они были намерены провести тестирование. Наконец-то мы узнаем, насколько поврежден организм Маккейл. Около десяти утра в больницу приехал Сэм. Мы все избегали говорить о тестировании. Маккейл говорила с отцом о его новом доме во Флориде. Потом спросила меня о работе. Я сообразил, что до сих пор не рассказал ей об успешных переговорах по «Мосту».

— Замечательная новость, — произнесла она.

Сэма эта новость обрадовала больше, чем нас.

— Великолепно! — взволнованно воскликнул он. — Отличная работа, мой мальчик.

Я изобразил на лице улыбку. Рекламная кампания потеряла для меня всякий интерес, и я говорил обо всем этом лишь потому, чтобы не касаться более драматичной темы.

Около половины двенадцатого в палате появилось трое врачей. В руках одного из них я увидел пластиковый чемоданчик, другой держал пюпитр с зажимом, какими пользуются врачи и медсестры, чтобы не писать на коленях. Третьей была врач, которую я видел в день катастрофы.

— Я — доктор Хардман, — представилась она. — А вы, надо полагать, муж Маккейл?

— Да, мэм.

— А вы — ее отец? — обратилась она к Сэму.

Тот кивнул.

— На время тестирования я вынуждена попросить вас обоих покинуть палату.

Я хотел спросить зачем, но промолчал. Я слишком верил врачам. Позже понял, что не столько верил им, сколько надеялся на излечение Маккейл. Сэм отошел. Один из врачей начал задергивать шторы, окружавшие койку Маккейл.

— А можно, мы все-таки не будем уходить из палаты и останемся здесь и послушаем? — спросил я.

К моему удивлению, доктор Хардман не стала возражать. Я наклонился и поцеловал Маккейл в лоб.

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, — прошептала она.

Я покинул огороженное пространство и встал рядом с Сэмом.

— Как вы себя чувствуете? — спросила у жены доктор Хардман.

Маккейл что-то пробормотала.

— Простите, что тревожим вас. Нам нужно провести несколько тестов. Они очень простые и безболезненные.

Послышалось шуршание, затем раздались стоны Маккейл. Чувствовалось, ее переворачивали, чтобы осмотреть позвоночник.

Судя по звуку, один из врачей расстегнул «молнию» чемоданчика.

— Этим инструментом доктор Шиффман будет касаться различных частей вашего тела.

После процедуры я увидел этот так называемый инструмент, напоминающий средневековое орудие пыток: колесо с насаженными на ось иголками.

— Мы будем водить по разным участкам вашего тела и спрашивать, что вы чувствуете. Вы готовы?

— Да, — с покорностью жертвы произнесла Маккейл.

Прошло некоторое время.

— Маккейл, в этом месте вы что-нибудь чувствуете? — спросил кто-то из мужчин-врачей.

— Да.

У меня забилось сердце. Я хотел ободрить Сэма каким-нибудь жестом, но отец Маккейл глядел в пол.

— А теперь проверим чувствительность ниже пояса. Как в этом месте? Есть чувствительность?

— Нет, — ответила Маккейл и заплакала.

«Боже, сделай так, чтобы она хоть что-то почувствовала», — мысленно твердил я.

— А здесь?

— Нет, — всхлипывала Маккейл.

Сэм прикрыл глаза рукой.

— А здесь?

— Нет, ничего не чувствую! — закричала она. — Я ничего не чувствую!

Я распахнул занавеску, но доктор Хардман недовольно покачала головой. Я послушно отступил.

— Сейчас мы проведем тест на глубинное повреждение нервов. Иногда нервы повреждены лишь на поверхности, а под кожей сохраняют свою чувствительность. Я введу вам иглу в ногу, и вы мне скажете, ощущаете ли что-нибудь.

Я превратился в слух. Маккейл молчала.

Я рухнул на стул и обхватил голову руками. Нижняя часть тела Маккейл утратила чувствительность. Мою жену парализовало.

ГЛАВА 7

«Эту историю я услышал в церкви, когда был мальчишкой. Некий человек чинил крышу на высоком Доме с покатой крышей. Поскользнувшись, он стал сползать к краю. И тогда он взмолился: „Господи, спаси меня! Я каждое воскресенье буду ходить в церковь. Брошу пить. Стану лучшим человеком, каких еще не знал наш город“.

У самой кромки его одежда вдруг зацепилась за торчавший гвоздь, и это его спасло. Тогда человек взглянул на небо и закричал: „Господь, можешь не трудиться! Я сам себе помог!“.

Как это похоже на всех нас».

Из дневника Алана Кристофферсона

По утверждению врачей, повреждение спинномозговых нервов у Маккейл было необратимым. Но на этом ее страдания не закончились. Ей требовалась операция на позвоночнике, и нам пришлось провести в больнице еще сутки, прежде чем ее выпишут. В то утро Сэм улетел домой, и я был единственным, кто находился рядом с женой, когда ее перенесли на каталку и повезли в хирургическое отделение. Я сидел в холле как на иголках и ждал.

Хирург вышел ко мне, широко улыбаясь.

— Все прошло замечательно, — сообщил он. — Даже лучше, чем мы ожидали. Нам удалось восстановить ей позвоночник.

Его слова несказанно обрадовали меня.

— Значит, она снова сможет ходить?

Улыбка хирурга погасла.

— Нет. Нам просто удалось соединить практически все сломанные кости.

Мне говорили, что серьезное несчастье, случившееся с нашими близкими, или их смерть заставляют всех нас вести себя одинаково. Сначала мы упрямо отрицаем произошедшее, затем впадаем в гнев, а потом начинаем торговаться с Богом. Мне кажется, я проходил три стадии одновременно. Обещал Богу все: раздать свои деньги бедным, посвятить дальнейшую жизнь строительству домов для бездомных… в общем, все, чтобы привлечь Его внимание.

Я даже предложил Богу осуществить мой план — сделать так, чтобы я проснулся и все оказалось бы дурным сном. Никто даже и не узнал бы про этот сон. Но я так и не выбрался из него. У Бога были иные планы.

ГЛАВА 8

«Мы настолько глупы, что наказываем друзей и вознаграждаем врагов гораздо чаще, чем соглашаемся в это поверить».

Из дневника Алана Кристофферсона

В среду позвонила Фалина. Мне не хотелось отвечать на ее звонок. Она уже несколько раз звонила на прошлой неделе и оставляла сообщения, утверждая, что ей срочно нужно переговорить со мной.

— Алан? — удивилась она, услышав мой голос.

— Привет, Фалина.

— Как состояние Маккейл?

— Необратимая травма спинномозговых нервов.

Она ойкнула, а когда снова заговорила, ее голос переполняли эмоции:

— Очень тебе сочувствую, Алан… Я могу что-нибудь сделать?

— Здесь уже никто и ничего не может сделать, — сердито произнес я. — Иначе мы бы давно сделали все необходимое.

Фалина молчала.

— Прости, — спохватился я. — Я сейчас не в самом лучшем виде.

— Понимаю.

— Так о чем ты так хотела поговорить со мной?

— Это обождет. Результаты все равно появятся. Передай Маккейл, что я ее очень люблю.

Ее слова меня заинтриговали, но лишь ненадолго.

— Хорошо, поговорим позднее.

Вечером того же дня позвонил Кайл:

— Как Маккейл?

— Ее парализовало.

Он помолчал.

— Прости, старик. Чертовски жаль, что я ничем не могу помочь.

— Да уж, — усмехнулся я.

— Утром я встречался с Уэйтеном. Он спрашивал про тебя.

— Поблагодари его за внимание. И спасибо тебе за цветы.

— Я ему передам. Кстати, его интересовало, когда они смогут увидеть графику завершающей стадии. Я поручил это Ральфу. И потом, на носу очередной «парикмахерский вторник». Ты выбрал модель для съемок?

Я растерянно теребил волосы.

— Нет, — ответил я тоном школьника, не приготовившего домашнее задание. — Кажется, выбор модели был запланирован на четверг.

— То есть на завтра?

Я потерял представление о днях недели.

— Извини. Ты можешь что-нибудь придумать?

— Уже придумал.

Я облегченно вздохнул.

— Кайл, прости, что перекладываю все это на тебя. Мне пока не вернуться в окружающий мир.

— Даже в голову не бери. Я обо всем позабочусь. Кстати, Фалина тебе не звонила?

— Позвонила сегодня днем.

— И что говорила?

— Ничего особенного. Просто спрашивала, как состояние Маккейл.

В трубке послышалось удивленное восклицание.

— Хорошо. Очень хорошо. Тогда не буду тебе мешать. Передай Маккейл мой искренний привет.

— Спасибо, Кайл.

— Держись.

ГЛАВА 9

«Чем настойчивее вас уверяют, что все обстоит благополучно, тем больше у вас оснований быть уверенными в обратном».

Из дневника Алана Кристофферсона

На следующий день Маккейл перевели из интенсивной терапии в реабилитационное отделение. Там она провела три недели, и все это время я находился рядом, уезжая домой, когда она засыпала. Однажды я так устал, что собрался уехать пораньше, однако Маккейл взмолилась, чтобы я остался. Она была испугана и цеплялась за меня, как человек у края обрыва цепляется за тоненькую веточку. Очевидно, по той же причине.

Реабилитация! Я ненавидел это слово. Лживая реклама. Реабилитация должна была бы означать восстановление. О каком восстановлении могла идти речь, если Маккейл обречена на неподвижность? Под «реабилитацией» медики подразумевали, что моя жена должна привыкнуть к жизни в инвалидной коляске. Это оказалось труднее, чем мы рассчитывали, поскольку здесь требовалась определенная сила, а ее верхняя часть туловища и руки такой силой не обладали.

В дополнение к физиотерапевтическим процедурам Маккейл оказывали «эмоциональную поддержку». Целый штат больничных психологов услаждали ей слух всевозможными обещаниями, превосходя любую вечернюю рекламную передачку, где напропалую расхваливается какой-нибудь товар. «Вы сможете делать все, что захотите… горы поднимают нас выше… вы сможете жить нормальной жизнью… ваша жизнь будет такой же наполненной, как прежде…»

Маккейл назвала это «дурной ободряловкой». Она не купилась на заверения психологов.

В первые недели после несчастья с Маккейл кроме Кайла и Фалины мне постоянно звонили двое моих клиентов: Уэйтен и владелица крупного парикмахерского салона, которую я привык называть за глаза Парикмахершей. После каждого их звонка я немедленно звонил Кайлу и просил его разобраться. Просто не мог жить в двух мирах сразу. Но, при всей моей признательности Кайлу, я понимал: так долго продолжаться не может.

К концу третьей недели, собираясь забрать жену из больницы, я стал готовиться к возвращению на работу. Желая узнать о текущем состоянии наших дел, я позвонил Кайлу и очень удивился, когда его мобильный телефон не ответил. Так продолжалось три дня подряд. Может, он просто потерял свой мобильник? В пятницу я позвонил к себе в агентство. Вместо Тоны, нашей секретарши, в трубке раздался голос Фалины:

— Рекламное агентство «Мэджик». Фалина слушает.

— С каких это пор ты отвечаешь на звонки? — спросил я. — А где Тона?

— Она ушла.

— Отпросилась?

— Нет. Совсем ушла. Все ушли, кроме меня.

Я решил, что ослышался или ей вздумалось пошутить. Нашла время!

— Ушли? Как это понимать?

— Кайл с Ральфом создали свою компанию. И всех переманили к себе.

Я оторопел.

— Кайл и Ральф бросили меня?

— Говорю тебе: они создали собственную компанию. Называется «Рекламное агентство Крейга и Джордана».

— А что с нашими клиентами?

— Эти парни переманили и их. Кайл всем говорил, что «Мэджик» накануне развала, — со злостью объяснила Фалина. — Я сделала все, только бы удержать наших клиентов. Убедила Уэйтена и Клаудию… Парикмахершу просила вначале позвонить тебе, но они мне сказали, будто ты не отвечаешь на их звонки.

— Значит, мы потеряли всех?

— До единого.

Я тер лоб и щеки, будто это могло помочь.

— Не могу поверить.

— А я просто не желаю в это верить. Подскажи, что надо делать.

Мне казалось, у меня вот-вот треснет голова.

— Фалина, пока не знаю. Просто держись. В субботу я забираю Маккейл из больницы. Встретимся в понедельник утром и будем выстраивать стратегию. Как у нас с деньгами?

— Я звонила Стиву. Он сообщил, что остались жалкие крохи.

— Невероятно. К нам должны были поступить ежемесячные платежи наших клиентов.

— Я передаю тебе то, что услышала от него.

— Кайл, — произнес я, думая вслух. — Наверное, это он убедил их перечислить платежи на счет новой компании.

— Ты можешь подать на него в суд?

— Это так просто ему не сойдет.

— Прости, Алан, — вздохнула Фалина. — Я знаю, тебе сейчас и так тяжело, а тут еще все это.

— Ничего, мы справимся. Встретимся в понедельник и выработаем план.

— Хорошо. Передай Маккейл, что я ее люблю.

— Фалина!

— Что?

— Спасибо, что не ушла вместе с остальными.

— Еще чего! Во всем мире не хватит денег, чтобы я согласилась работать у этого подонка.

ГЛАВА 10

«Что никогда не перестает меня изумлять, так это способность людей к самообману, когда речь идет об их собственных интересах. Своекорыстие слепо».

Из дневника Алана Кристофферсона

Я звонил Кайлу раз двадцать, пока он не соизволил ответить на звонок.

— Это ты, Алан? — бодро спросил он, хотя я уловил в его голосе беспокойство.

— Что ты сделал?

— И что же я сделал?

— Украл мое агентство.

Я звонил ему из пустого холла. До сих пор я сидел на диване, но теперь вскочил и стал расхаживать взад-вперед.

— Это неправда, дружище. «Мэджик» по-прежнему твой. Я лишь последовал твоему примеру и открыл собственное дело.

— С моими клиентами?

— Нет, со своими клиентами. Не забывай, кто их привлек.

— Но ты сделал это, работая у меня. Использовал мое имя, мои деньги, мое агентство и мои творческие идеи.

Я старался говорить спокойно.

— Спорный вопрос. Я был твоим партнером, значит, я тратил и свое время. Ты говоришь о своих творческих идеях. А про идеи Ральфа и Кори ты забыл? Но теперь это уже неважно. Клиенты сами решают, с кем им иметь дело. Они предпочли выбрать меня. Ты их бросил. Я собрал валявшиеся куски. Разве ты можешь винить их за это?

— Я виню не их, а тебя. Помнится, ты обещал меня прикрывать.

— Я выполнил обещание. Позаботился о клиентах, когда тебе было вообще не до кого.

— Как бы ты сейчас ни юлил, Кайл, ты все равно мерзавец. Да, мне действительно было не до кого, потому что с моей женой случилась страшная беда. А ты воспользовался этим и нанес мне удар в спину. Для таких, как ты, в аду есть особые места.

— Только не надо мне читать морали, приятель. Это честный бизнес. Ни я, ни мои клиенты не хотят стоять на месте.

— Я еще разберусь с тобой, Кайл! И с этим предателем Ральфом тоже! Вы так просто не отделаетесь.

Видимо, он опешил, но ненадолго.

— Что ж, желаю удачи, — произнес Кайл.

А ведь Маккейл раскусила его с самого начала!

Я мучительно раздумывал над тем, следует ли говорить ей о случившемся, и решил подождать, пока не узнаю, насколько плохи дела моей компании. Но, как и тогда, она почуяла неладное.

— Ты все-таки дозвонился до Кайла? — спросила жена.

— Да, — кивнул я, опускаясь на стул возле ее койки.

— И что?

Боже, какой беспомощной и уязвимой показалась она мне сейчас! Не добивать же ее жуткой правдой.

— Обычные проблемы. Узкие места, предельные сроки. В понедельник мне выходить на работу.

Я погладил ее руку. Маккейл с грустью смотрела на меня.

— Конечно, тебе пора возвращаться к работе. Сколько времени я у тебя отняла.

— Ты не отняла ничего, что бы не принадлежало тебе.

Слабая улыбка тронула ее губы.

— Ну и как там Кайл? Справляется?

— Занят по горло, — произнес я, стараясь скрыть гнев.

— Досталось ему. Надо же, как я была неправа в своих суждениях.

Маккейл по-детски закатила глаза, будто не могла поверить в собственную глупость.

— Да. Он оказался невероятным…

Докончить фразу у меня не было сил.

— Ты согласен, что в этом году он заслужил большой рождественский бонус?

Этого выдержать я уже не мог.

— Прости, мне надо в туалет.

Я вышел в туалет, заперся там и пинал пластмассовое мусорное ведро до тех пор, пока оно не раскололось.

ГЛАВА 11

«Сегодня Маккейл вернулась домой. Каким бы радостным для меня ни было ее возвращение, я отчетливо понимаю: наша жизнь никогда уже не станет прежней. Но могло быть и хуже; я мог вернуться домой один».

Из дневника Алана Кристофферсона

Мой прежний мир лежал в руинах, однако день возвращения Маккейл домой для меня был сродни рождественскому празднику. Во всяком случае, пока я не уложил ее спать. Тогда меня обступила реальность. Я прослушал записи с автоответчика. Звонков было около сотни. Малую их часть составляли слова ободрения и утешения. Большинство звонков касалось просроченных выплат. Я взял ручку, лист бумаги и начал последовательно выписывать их даты и содержание.

С каждым днем требования заплатить по счетам становились все более настойчивыми и даже угрожающими.

Увы, Маккейл не умела считать деньги. Хотя мой отец работал финансистом, я тоже не унаследовал его дисциплины в обращении с деньгами. Рекламное агентство «Мэджик» взлетело ввысь подобно фейерверку. Открылись возможности, которых не было прежде. Естественно, нам с Маккейл захотелось всего и сразу. Мы купили просторный дом, обзавелись дорогими автомобилями, ездили отдыхать, куда душа пожелает. Помимо этого, приобрели множество вещей, отвечавших нашим сиюминутным желаниям. Маккейл не умела и не любила готовить, и мы почти каждый вечер отправлялись в ресторан.

— Единственное блюдо, которое мне по силам, — это заказ столика, — обожала повторять Маккейл.

Помимо этого, она с расточительной щедростью откликалась на нужды любых благотворительных организаций: от «Марша десятицентовиков»[5] до «Спасем борзую». Наша продуктовая кладовая была забита нераспечатанными пачками печенья, которое продавали гёрл-скаутские организации с целью сбора средств. Всякий раз, когда обнаруживалось, что деньги на исходе, Маккейл говорила:

— Ты же у меня талантливый. Ты заработаешь больше.

Еще до той трагической пятницы и развала агентства наше финансовое положение было весьма шатким. Мы срывали сроки всех выплат, оформили вторую закладную на дом, а на наших кредитных карточках не было ни цента. Это напоминало хождение по канату. И когда мы больше всего нуждались в деньгах, кто-то взял и перерезал его.

Оплатой счетов занималась Маккейл. Было ясно, что она просрочила несколько выплат подряд, а деньги потратила неизвестно куда. Помимо телефонных звонков, на полу, возле задней двери, высилась кипа счетов. Когда я увидел их в первый раз, у меня не хватило решимости разобраться, что к чему, и я просто ушел.

Кто-то однажды сказал: «Мы можем отрицать реальность, но не можем отрицать последствий отрицания реальности». Первые последствия обозначились в воскресенье днем. Я убирал со стола после ленча, когда раздался звонок в дверь. Я увидел на пороге двоих мужчин. Один был примерно моего роста и телосложения, только лет на десять старше и лысый. У второго волосы были песочного цвета, а видом своим он напоминал линейного игрока из футбольного «Сиэтл сихокс».

— Вы — Алан Кристофферсон? — спросил лысоватый.

— Да.

— Мы из лизинговой компании «Эвейт лизинг», должны изъять взятые вами в кредит автомобили: двухместный спортивный «Лексус» и «Кадиллак-Эскалада».

— Послушайте, я только что забрал жену из больницы! Мы можем как-то договориться?

— Сожалеем, но переговоры не в нашей компетенции. Нам поручено забрать машины. Будьте любезны, проводите нас в гараж.

Я глядел на лысоватого, надеясь уловить хоть какой-то признак снисхождения. Увы! Этот человек просто выполнял свою работу. Я проводил их в гараж. Лысоватый предусмотрительно отошел от двери, чтобы не мешать мне набирать шифр на клавиатуре. Двери гаража открылись.

— Дайте мне немного времени. Я вытащу из автомобилей наши вещи.

— Пожалуйста.

Я извлек солнцезащитные очки, компакт-диски, зарядные устройства для мобильников. Затем отцепил автомобильные ключи и подал их лысоватому. Он залез в «Кадиллак». Его спутник открыл дверцу «Лексуса».

— Извините, — буркнул лысоватый.

Я смотрел вслед удаляющимся машинам. Потом закрыл двери гаража и вернулся в дом.

— Кто приходил? — спросила Маккейл.

— Люди из лизинговой компании, — хмуро ответил я. — Забрали наши автомобили.

— Прости, — прошептала Маккейл и отвернулась.

— Не волнуйся о пустяках. Всего-навсего машины. Не последние в нашей жизни.

Я вдруг почувствовал себя бедняком.

Все оказалось хуже. Вечером я нашел в себе силы посмотреть скопившиеся счета. В числе прочих там были первые счета из больницы. Сумма превышала четверть миллиона долларов.

«Я с этим справлюсь, — твердил я себе. — Только без паники. Не опускай руки. Ты нужен Маккейл».

ГЛАВА 12

«Сегодня произошло удивительное событие: у Маккейл начала шевелиться нога. Мы еще не отпраздновали это шампанским. Может, удача все-таки повернулась в нашу сторону?»

Из дневника Алана Кристофферсона

В понедельник утром я разбудил Маккейл в шесть часов. Я помог ей сходить в туалет, вымыл и одел. Затем перенес ее в кресло и стал готовить завтрак. Пока я занимался делами, в голове мелькнула мысль: «Сегодня первый день твоей оставшейся жизни». Мысль была вполне справедливой, однако не слишком оптимистичной. У меня появились новые ежедневные обязанности, и заниматься ими я буду до тех пор, пока мы с Маккейл не состаримся.

Мне претило оставлять Маккейл одну, но выбора не существовало. Рано или поздно это должно было случиться.

— Ты уверена, что сможешь провести время одна? — спросил я.

— Конечно. Мы должны привыкать к новой жизни, — ответила Маккейл.

Я поцеловал ее в лоб и стал собираться. Пока я плескался в душе, она позвала меня:

— Алан! Иди сюда! Быстрее!

Я завернулся в полотенце и бросился к ней, оставляя на полу мокрые следы. Маккейл улыбалась. Впервые с того страшного дня я видел ее улыбающейся.

— Что?

— Смотри! — воскликнула она.

К моему удивлению, у Маккейл шевелилась нога.

— Что-то происходит.

— В ноге есть какие-нибудь ощущения?

— Нет. Но ноге явно захотелось двигаться.

У меня екнуло сердце. Впервые за эти недели затеплилась надежда.

— Если нога шевелится, не мешай ей шевелиться, — произнес я.

— Представляешь, я ничего не делала. Она вдруг сама начала шевелиться.

«Наконец хоть один добрый знак, — подумал я. — Спасибо тебе, Господи».

ГЛАВА 13

«Сегодня впервые со дня моего поспешного „бегства“ из офиса я вернулся на работу. Ощущение такое, будто передо мной — сгоревший дом, где дымятся дотлевающие угли и чернеют обезображенные стены. И единственной уцелевшей в этом кошмаре была Фалина».

Из дневника Алана Кристофферсона

К счастью, прежде чем нам перекрыли «финансовый кислород», я успел взять в кредит машину, приспособленную для перевозки инвалидов. Из роскошных спортивных авто я пересел за руль «инвалидки». Что ж, вполне адекватный символ нашей новой реальности.

Я приехал в офис без десяти девять. Внешне все выглядело так, словно сотрудники ушли на обеденный перерыв. В кабинетах горел свет, светились мониторы включенных компьютеров, на столах лежали бумаги и ручки. Все это напоминало эпизод из программы «Неразгаданных загадок». Только увы, ничего загадочного здесь не было. Я знал разгадку, и она имела вполне конкретное имя — Кайл. Комната для переговоров встретила меня пустыми крючками на стенах: более половины наград исчезло. У меня в кабинете кто-то порылся в картотеке. На столе валялись папки-регистраторы. Мой «Ролодекс»[6] тоже исчез.

Пока я осматривал следы вероломного бегства своего бывшего помощника, в дверь заглянула Фалина и усмехнулась.

— С возвращением, босс, — сказала она.

Мы обнялись.

— Я пыталась тебя предупредить.

— Знаю. Похоже, в этом году Гринч[7] явился раньше времени.

— Он даже прихватил кое-что из наших съестных припасов, — поморщилась Фалина. — Гринч, надо понимать, — наш мерзавец Кайл?

— Да.

— Что он тебе говорил?

— Основной его довод — я бросил агентство. А он лишь действовал, руководствуясь интересами клиентов.

— Ну и ну, какой герой! Это типичная его уловка. По-настоящему Кайл всегда руководствовался лишь собственными интересами. И знаешь, он это начал еще до несчастья с Маккейл.

— Что? — удивился я.

— Накануне твоих переговоров с Уэйтеном Кайл раскрыл мне свои замыслы и спросил, согласна ли я работать с ним. Я собиралась сообщить тебе об этом после переговоров. Но потом сам знаешь, куда все понеслось.

Это признание многое расставило на свои места.

Я оглядел стол, удивляясь, почему Кайл не прихватил и его.

Фалина уперла руки в бока. Вид у нее был воинственный.

— Так с чего начнем, босс?

— Позвони всем нашим клиентам и договорись с теми, кто согласен встретиться со мной.

— Ты разрешаешь мне давить на их чувство вины?

— Сколько угодно. Кстати, а новые клиенты не проявлялись?

— Было несколько запросов. Крупными их не назовешь, но вполне достаточно, чтобы держаться на плаву. Я все данные спрятала у себя. Кайлу о них не сказала ни слова.

— Умница.

Фалина ушла к себе, а я все утро звонил потенциальным клиентам и договаривался о встречах. Затем я связался с бухгалтером Стивом. Наше финансовое положение оказалось не столь мрачным, как я думал. Конечно, не ахти какое хорошее, но и не катастрофическое. По крайней мере, пока. За это время на наш счет поступило несколько платежей, и теперь у нас в банке было около двенадцати тысяч долларов. Вполне достаточно, чтобы покрыть насущные расходы.

Около двух часов Фалина заглянула ко мне.

— Пойду перекушу. Тебе чего-нибудь принести?

— Нет, спасибо. Пожалуй, я поеду домой. Маккейл впервые осталась одна. Как успехи с прозвоном клиентов?

— Удовлетворительные. Уэйтен очень извинялся, мол, работа над проектом в самом разгаре и поздно менять курс. Но на будущее он имеет нас в виду.

Я покачал головой.

— Сомневаюсь. Меня не было всего четыре недели. Рановато для «самого разгара».

— Да. Я по его голосу чувствовала, что он юлит. Видимо, Кайл хорошо его обработал. Но Парикмахерша, «Айтекс» и «Дайнатек» согласны встретиться с тобой на следующей неделе.

— Хорошее начало. Молодец, Фалина.

— Спасибо. Как состояние Маккейл?

Я улыбнулся.

— Сегодня утром у нее зашевелилась нога.

— Замечательная новость!

— Вот и я говорю. Похоже, не все так безнадежно, как казалось.

Я встал и взял несколько папок, намереваясь забрать их с собой.

— Ты сегодня еще вернешься? — спросила Фалина.

— Нет. Только завтра.

— Тогда до завтра. И ни о чем не беспокойся. Мы справимся. И сделаем «Мэджик» крупнее, чем прежде.

Я улыбнулся своей верной сотруднице.

— Кстати, я повышаю твой статус. Ты будешь вице-президентом компании.

Фалина тоже улыбнулась и обняла меня.

— Спасибо, Ал. Видишь, наш небосклон проясняется!

ГЛАВА 14

«Сегодня вечером я спешно отвез Маккейл в больницу. Ее беды не закончились. Такое ощущение, будто раскрытая пасть ада стремится поглотить нас. Где же Бог?»

Из дневника Алана Кристофферсона

Когда я вернулся домой, Маккейл в инвалидной коляске сидела на крытой веранде. У нее на коленях лежала книга, но она не читала. Взгляд жены упирался в стену.

— Привет, дорогая. Я приехал.

Она медленно повернулась в мою сторону. Ее нога по-прежнему шевелилась, но улыбки на лице уже не было.

— Жаль, что я не разбилась насмерть.

— Маккейл!

В ее глазах блестели слезы.

— Вот она, моя новая жизнь. Катаюсь по дому, прикованная к этому креслу.

Я подошел и обнял жену за плечи.

— У тебя начала двигаться нога. Разве это не чудо? Не все сразу.

Она глядела вниз.

— Мне что-то нехорошо, — тихо произнесла Маккейл. — Похоже, у меня жар.

Я поцеловал ее в лоб, затем приник к нему щекой. Кожа Маккейл была влажной и очень горячей.

— Да ты просто пылаешь. Почему мне не позвонила?

— У тебя много работы. Не хотела отрывать.

— Не надо хитрить, Микки. Лучше измерю я тебе температуру. Где у нас термометр?

— В аптечке гостевой комнаты.

Я сходил за термометром и сунул его Маккейл под язык. Сорок градусов!

— Ты вся горишь. Я немедленно звоню врачу.

Доктора Хардман не оказалось на месте, но дежурный врач велел мне немедленно везти жену в больницу. Через сорок пять минут я вкатывал коляску с Маккейл в приемную отделения экстренной помощи больницы «Оверленд». Медики осмотрели мою жену, измерили давление и взяли анализы крови и мочи. К этому времени температура поднялась до сорока с половиной.

Через полчаса доктор Пробст — плотненький рыжеволосый человек лет шестидесяти — переместил Маккейл в отделение интенсивной терапии, где к ее рукам вновь прицепили капельницы. Еще одна трубка была введена ей прямо в яремную вену, и по этой трубке в организм Маккейл поступали антибиотики. Медицинский персонал действовал бесшумно и очень сосредоточенно. Мне с каждой минутой становилось все тревожнее. Я ни на минуту не покидал Маккейл, сидя рядом с нею и держа ее за руку. Она почти не говорила, только иногда стонала. Когда Маккейл задремала, доктор Пробст позвал меня в коридор.

— Вы — ее муж? — спросил он.

— Да. Что с ней?

— Судя по всему, через катетер к ней в мочеточники попала инфекция. Самое печальное, что инфекция успела проникнуть в кровь и вызвать общее заражение.

Врач глядел на меня, будто ждал, пока я осознаю всю серьезность его слов.

— Что это означает? Вы напичкали ее антибиотиками?

— А что еще нам оставалось делать? — с профессиональной невозмутимостью произнес он. — Положение крайне тяжелое. Мы могли ее потерять.

— Потерять? Из-за какой-то дурацкой инфекции?

— Инфекции — штука непростая, особенно при ослабленном организме. На этой стадии они очень опасны.

— И что вы намерены делать?

— Как вы правильно заметили, мы напичкали ее антибиотиками. Доза весьма сильная. Теперь ведем тщательное наблюдение и ждем реакции ее организма. Мы дали вашей жене снотворное. Такую высокую температуру лучше переносить во сне.

Я ошеломленно теребил волосы.

— Невероятно! Утром мы оба так радовались. У нее начала двигаться нога. Мы решили, что к нервам возвращается чувствительность.

— Увы, это всего лишь самопроизвольные сокращения мышц. Следствие инфекции.

По напряженному взгляду чувствовалось, что доктор Пробст сказал не все.

— Советую вам быть готовым ко всему.

Он коснулся моего плеча, повернулся и ушел. Я постоял немного, после чего отправился в мужской туалет. Там была всего одна кабинка, поэтому я запер входную дверь, опустился на холодные плитки пола и стал молиться.

— Боже, если ты меня слышишь, я отдам тебе все, только сохрани ей жизнь. Умоляю, не отнимай у меня Маккейл.

Я провел на коленях, в своей неистовой молитве, минут десять, пока кто-то не начал дергать ручку двери.

«Способен ли я на еще большее смирение? — думал я. — Стоять на коленях в общественном туалете! Бог наверняка услышит мои молитвы». Но мои ощущения были иными. Я чувствовал, что молюсь в пустоту. С таким же успехом я мог взывать к писсуару. Я поднялся, покинул туалет и вернулся в палату Маккейл. Ее лицо стало заметно бледнее.

— Что сказал врач? — тихо спросила она.

— Сказал, что у тебя легкая инфекция, — не желая ее пугать, солгал я.

— По-моему, не очень-то легкая.

Маккейл болезненно поморщилась.

— Как же ты устал от всего этого.

Я взял ее за руку.

— Я устал от тех мучений, которые ты вынуждена испытывать.

— Это долго не продлится.

— О чем ты?

Она закрыла глаза.

— Никуда не уходи. Оставайся рядом.

ГЛАВА 15

«Не обманывайте себя. События всегда могут принять еще более скверный оборот».

Из дневника Алана Кристофферсона

Болеутоляющие сделали свое дело, подарив Маккейл три часа сна. Температура понизилась до сорока градусов и замерла на этой отметке. Все остальные показатели оставались более или менее одинаковыми, что можно было отчасти считать благом.

Около девяти часов вечера Маккейл открыла глаза. От жара ее веки отяжелели. Она попыталась говорить, но слова давались ей с трудом, и я не мог разобрать их. Тогда я приложил ухо к ее губам.

— Что ты сказала?

— Оркас, — еле слышно прошептала она.

— А он тут при чем? — удивился я.

— Я хотела поехать туда с тобой.

Оркас — самый крупный из островов Сан-Хуан, расположенный к северу от береговой части штата Вашингтон. Мы праздновали там мое окончание колледжа, поселившись в пансионе, устроенном из бывшей фермерской усадьбы. Путешествие туда было одним из любимейших моих воспоминаний. Нигде я не испытывал такого счастья, как там. И нигде острота моей любви к Маккейл не была столь сильной, как на острове Оркас.

— А знаешь, когда я поняла, что выйду за тебя замуж?

— Когда?

— В клубе. Ты сказал, что никогда не оставишь меня.

Ее лоб перерезали морщины, будто воспоминания требовали болезненного напряжения.

— Ты помнишь? — прошептала она.

— Да.

Маккейл с трудом проглотила слюну.

— Ты никогда меня не оставлял.

— И никогда не оставлю.

— Зато я тебя оставляю, — помолчав, промолвила она.

Лицо Маккейл было мокрым от слез.

— Не надо так говорить!

— Обещай мне…

— Микки, не надо…

— Прошу тебя, выполни две мои просьбы.

У меня заколотилось сердце.

— Какие?

— Не оставляй меня.

— Ты же знаешь, я никогда тебя не оставлю.

Она снова с трудом проглотила комок слюны.

— Я не хочу умирать в одиночестве.

Меня прошиб холодный пот.

— Микки, не говори таких слов. Ты не умрешь.

— Прости. Понимаю, тебе тяжело это слышать.

— Ты справишься с этой чертовой инфекцией. Мы справимся.

— Ладно… пусть так.

Эти слова она произнесла одними губами и вновь закрыла глаза.

Через несколько минут в палату вошла медсестра. Она проверила показания мониторов и нахмурилась.

— Что случилось? — спросил я.

— У вашей жены падает кровяное давление.

— Чем это опасно?

— Я должна сходить за доктором. — И медсестра быстро покинула палату.

Вскоре после ее ухода Маккейл открыла глаза, но на меня не смотрела и ничего не говорила.

— Микки, ты не можешь уйти, оставив меня. Я не смогу без тебя жить.

Она молча глядела на меня.

— Ну почему я тогда тебя не послушал? Если бы я остался дома, как ты просила, мы бы сейчас не находились здесь.

Маккейл стиснула мне руку настолько, насколько позволяли покидающие ее силы. У меня по щеке скатилась слеза, которую я незаметно стер. Я смотрел в лицо Маккейл.

— Микки, какая твоя вторая просьба?

Она молчала.

— Ты просила выполнить две твои просьбы. Какая вторая?

Маккейл проглатывала скопившуюся слюну, затем ее губы дрогнули и слегка шевельнулись. Я вновь приложил ухо к ее губам.

— Что, дорогая?

— Живи, — выдохнула она.

Я невольно отпрянул. Маккейл закрыла глаза. Вернулась медсестра. С ней пришел дежурный врач.

— Отойдите, пожалуйста, — произнес он.

Врач спросил, разрешаю ли я сделать жене внутривенный укол. Я кивнул. После укола врач ввел ей в рот вентиляционную трубку и протолкнул в горло. Мои мысли перемешались. Происходило то, чего ни в коем случае не должно было происходить. Точной последовательности событий я не помню. Это походило на сон, где не ощущаешь течения времени. Фразы, которыми обменивались врач с медсестрой, повисали в пространстве.

— У нее шок…

— По-прежнему падает…

— Сердцебиение продолжает нарастать…

Количество медиков в палате возрастало, и все они занимались какими-то делами. Вскоре у Маккейл изменился ритм дыхания. Вдох давался ей с заметным трудом, а между вдохом и выдохом возникала тревожная пауза.

— Дыхательная недостаточность.

А затем послышался самый страшный из всех звуков. Прерывистые «бип-бип» сменились однотонным, пронзительным сигналом.

— Остановка сердца.

Врач лихорадочно принялся массировать грудную клетку Маккейл, потом схватился за пластины дефибриллятора.

— Выключите этот вой! — крикнул он медсестрам.

Визг смолк. Врач продолжил массаж грудной клетки.

Через семь минут все закончилось. Моя любовь покинула этот мир в сорок восемь минут первого ночи.

— Я люблю тебя, Микки. И всегда буду любить, — успел я сказать.

ГЛАВА 16

«Все потеряно».

Из дневника Алана Кристофферсона

В палате появилась социальный работник и встала рядом со мной. Я не видел, как она вошла и сколько времени находилась здесь.

— Она ушла, — произнес я, не глядя на социального работника.

ГЛАВА 17

«Я бы отдал все, только бы ее вернуть. Все, что угодно. Но мне нечего было предложить взамен. Даже свою жизнь. Особенно свою жизнь. Что ценного в такой разбитой жизни, как моя?»

Из дневника Алана Кристофферсона

Два следующих дня промелькнули в туманной череде событий. В основном люди из похоронного бюро таскали меня по разным местам — упрямого клиента, которому надо было продать совершенно не нужные ему вещи. Я вспомнил механически четкие действия отца, отдававшего распоряжения по организации похорон моей матери. Мое упорное отрицание смерти Маккейл исчезло. Словно робот, я проходил все этапы подготовки к похоронам. Выбрал гроб, надгробный камень, составил некролог, подписал какие-то бумаги. Нашел погребальное платье — расшитое бисером, шелковое, с аппликацией и передними складками. Последний раз Маккейл надевала его в январе, когда я получал награду Вашингтонской ассоциации рекламы. Она была самой красивой женщиной в зале. В эти дни я впервые осознал, что у меня не осталось друзей. И у Маккейл их тоже не было. Прежних мы давно удалили из своей жизни. Единственными людьми, с кем мы общались, были банковские служащие, принимавшие и перечислявшие платежи. Нам с женой хватало общества друг друга. Я никогда не думал, что мне понадобятся друзья. И здесь я ошибался.

В четверг прилетели Сэм и Глория, мачеха Маккейл. Я встретил их у дверей похоронного заведения. Увидев дочь в гробу, Сэм разрыдался.

— Моя маленькая девочка, — всхлипывая, повторял он. — Моя маленькая девочка.

Мой отец прилетел через два дня, накануне похорон. Верный себе, он говорил мало, за что я был ему благодарен. Я видел, что отец переживает за меня, и этого уже было достаточно. Отец остановился у меня и спал в гостевой комнате на первом этаже.

Всю ночь лил дождь. Я сидел в кухне и слушал, как миллионы капель бомбардируют землю. Спать я не мог. В три часа ночи в кухню вошел отец. Я сидел за столом и глядел в пустоту. Передо мной стояла чашка с давно остывшим кофе без кофеина.

— И мне не спится, — сказал он. — Не возражаешь, если я посижу с тобой?

Я кивнул. Отец вытащил стул и сел напротив меня. Несколько минут мы сидели молча. Потом он произнес:

— Когда умерла твоя мать, у меня возникло ощущение, будто я лишился половины тела. Причем той, где сердце. Поначалу я сомневался, сумею ли жить дальше. Если честно, я не очень-то и знал, зачем мне жить дальше. — Отец с нежностью посмотрел на меня. — Даже не представляю, что бы я делал, не будь тебя. Сломаться, имея маленького ребенка, — непозволительная роскошь.

— Маккейл хотела детей, — сказал я. — А я твердил ей: надо подождать. — Я потер воспаленные от бессонницы глаза. — Завтра, завтра, не сегодня. Думал, что мы властны над завтрашним днем.

Отец молчал, и мои слова растворились в пространстве ночной кухни.

— А домой не хочешь съездить? Пожил бы в родных стенах, — проговорил он.

Я покачал головой.

— А как твой бизнес?

— Неважно.

— Может, тебе на какое-то время с головой уйти в работу?

Мы опять сидели молча.

— Пап?

— Да?

— Как тебе удается справляться… со всем этим?

— Сам не знаю.

Он поднял голову.

— Я люблю тебя, сын.

— Я тебя тоже.

Через несколько минут отец ушел к себе, а я тяжело вздохнул и заплакал.

ГЛАВА 18

«Мое сердце похоронили вместе с ней. Я был бы только рад, если бы в могилу легло и мое тело. Сколько бы я ни думал об этом, способов избавления от скорби не существует. Единственный способ удалить боль, вызванную смертью любимого человека, — удалить из жизни любовь».

Из дневника Алана Кристофферсона

Дождь продолжался и утром. Я принял душ, побрился, оделся, и все это — на автопилоте. Глядя на себя в зеркало, сказал:

— Бог тебя ненавидит.

Это было единственным объяснением хода моей жизни. Я любил двух женщин, и обеих Бог у меня отнял. Бог меня ненавидел. Наши с ним чувства были взаимными.

Без четверти одиннадцать мы с отцом поехали в похоронное бюро. За час до начала церемонии гроб выставили для прощания. Я стоял возле открытого гроба, рядом с неподвижным телом женщины, которую любил. Мне казалось, что когда-то я уже это переживал. Когда крышку гроба закрывали, от душевных терзаний мне хотелось кричать. Я хотел влезть внутрь и лечь вместе с ней.

Траурная церемония была простой.

— Приятная, — отозвался о церемонии кто-то.

Сначала выступил работник похоронного бюро, затем приглашенный ими пастор. Оба были немногословны. Я не помню, о чем они говорили. Мой разум находился как в тумане. Что-то о вечной природе человека. Вскоре Глория, мачеха Маккейл, спела гимн «Сколь Ты велик». После нее несколько слов произнес отец Маккейл. Точнее, попытался произнести, поскольку его траурная речь состояла в основном из рыданий. Пастор прочел молитву, и распорядитель похоронного заведения подал знак выносить гроб из зала.

Гроб выносили отец Маккейл, четверо его друзей и мой отец. Они донесли гроб до катафалка, поставили и разошлись по своим машинам. Ехать было недалеко — около полумили. Там все шестеро снова взялись за ручки носилок и понесли гроб к приготовленной могиле.

Опустив гроб рядом с могилой, шестеро мужчин отцепили со своих костюмов траурные бутоньерки и положили на крышку. Ко мне подошел Сэм.

— Я носил ее на руках, когда она была маленькой. Никакому отцу не пожелаю такого.

Могила Маккейл находилась почти в центре кладбища, окруженная старыми захоронениями. Над близкими покойной служители похоронного бюро растянули парусиновый навес, защищавший от дождя. Остальные участники похоронной процессии торопливо раскрыли зонтики. А дождь все лил и лил. Под конец похорон он превратился в настоящий ливень, и присутствующие с явным облегчением заторопились к своим машинам.

Уже в конце похорон, когда все расходились, ко мне медленно приблизилась пожилая женщина. Я был уверен, что прежде не встречал ее, хотя черты лица показались мне знакомыми. Вид у женщины был отрешенный, а глаза покраснели и распухли от слез.

— Я — Памела, — сказала женщина.

— Простите, мы знакомы? — спросил я.

— Я — мать Маккейл.

Я недоуменно заморгал.

— Но у Маккейл не было…

И вдруг я понял. Я всегда думал о матери Маккейл как об умершей. И то, что сейчас она, живая, стояла передо мной, напомнило мне обо всех горестных мгновениях, пережитых ее дочерью с самого момента нашего знакомства. Горе уступило место едва сдерживаемой злости. Зачем она здесь?

— Что вам угодно? — сухо произнес я.

— Я постоянно твердила себе, что однажды встречусь с Маккейл и все ей объясню… Этот день так и не настал.

— Вечное завтра, — угрюмо пробормотал я.

— Простите, вы о чем?

Я почесал нос, чтобы не сказать резкость.

— А вы хоть представляете, сколько страданий причинили ей?

Чувствовалось, мои слова сильно ударили по ней.

— Простите, — прошептала она.

Я взглянул в ее усталое, морщинистое лицо.

— Вы упустили все шансы. Ваша дочь была удивительным человеком. Как бы я ни скорбел о своей потере, еще больше я скорблю о вашей.

Ее глаза наполнились слезами. Больше мы не сказали ни слова. Мать Маккейл повернулась и побрела к выходу.

Через несколько минут ко мне подошел Сэм.

— Ты видел Памелу? — спросил он.

Я кивнул. Сэм обнял меня.

— Знаешь, как Маккейл тебя любила? Ты был ее миром.

— А она была моим, — ответил я, и мы оба заплакали.

— Не забывай нас. — Подошедшая Глория взяла Сэма под руку. — Алан, если тебе что-нибудь понадобится…

— Спасибо.

Они двинулись вниз по склону к своей машине.

Ко мне приблизился отец, держа в руке раскрытый зонт.

— Сын, ты готов?

Я покачал головой.

— Не могу оставить ее.

Отец понимающе кивнул.

— Меня подвезет Текс.

Он предложил мне свой зонт, но я отказался. Тогда отец похлопал меня по плечу и отошел.

Я смотрел, как он осторожно спускается с холма. За несколько лет отец сильно постарел. Мне всегда с ним было непросто. А у кого отношения с родителями выстраиваются гладко? Перекладывание вины за свои проблемы на плечи родителей превратилось у нас во что-то вроде развлечения. Но в тот момент я испытывал к отцу только симпатию. В свое время и он испытал горечь потери. И сумел выдержать это. Он был более достойным человеком, нежели я.

Все разошлись. Я остался один возле могилы Маккейл. Промок насквозь, но мне было безразлично. Не хотелось уходить с кладбища. Куда?

— Идем, Алан, — сказала подошедшая ко мне Фалина.

Я и не заметил, что все это время она оставалась на кладбище. Я промолчал, даже не взглянул в ее сторону. Фалина коснулась моей руки.

— Идем, дорогой. Ты весь промок. Так и простудиться недолго.

Я повернулся к ней, чувствуя, что мое лицо промокло не столько от дождя, сколько от слез. В этот момент мою внутреннюю эмоциональную плотину прорвало.

— Я не могу ее оставить…

Фалина обняла меня и притянула к себе. Она стояла, не обращая внимания на дождь.

— Я скорблю вместе с тобой, — повторяла она.

Не знаю, сколько времени мы провели с ней на кладбище. Наверное, целую вечность. Я уже больше не мог плакать. Глаза Фалины тоже были полны слез. Она плакала вместе со мной.

— Поедем ко мне. — Фалина взяла меня за руку. — Я тебе помогу.

Она довела меня до своей машины. Я забрался на пассажирское сиденье. Фалина защелкнула на мне ремень безопасности, потом села в салон с другой стороны. Мы поехали к ней домой. Всю дорогу никто из нас не проронил ни слова.

ГЛАВА 19

«Ярче всего свет дружбы светит в самые темные моменты нашей жизни».

Из дневника Алана Кристофферсона

Фалина остановилась под навесом и заглушила мотор. Потом вылезла, помогла выбраться мне и повела меня в свою квартиру. Она жила в четырехэтажном доме, на первом этаже. Фалина порылась в сумочке и достала ключи.

— Входи, — пригласила она, открыв дверь.

В ее квартирке было сумрачно. Свет пробивался лишь из-под щелей в жалюзи. В комнате пахло молотым кофе.

Фалина стащила с меня плащ, повесила на спинку стула, затем сняла свой. Она включила свет и подвела меня к старомодной плюшевой кушетке с изогнутой спинкой.

— Я сделаю тебе горячий чай. Тебе здесь тепло?

Я кивнул. Мне было безразлично. Я не знал, зачем я здесь и почему она привезла меня к себе. Насколько я мог судить о фотомоделях, их не занимало ничего, кроме собственной персоны. Фалина являлась исключением. В агентстве она всегда заботилась обо мне, но я считал, что она это делает, отрабатывая зарплату. Мне и в голову не приходило, что ей свойственно заботиться о других.

Фалина ушла к себе в спальню и вернулась, когда закипавший чайник начал посвистывать. Она переоделась в джинсы и свитер. Подала мне полотенце, чтобы вытереть мокрые волосы. Затем она сняла чайник с огня.

— Думаю, травяной чай тебе понравится. Это апельсин с перечной мятой. Поможет успокоиться. Сахар положить?

— Да.

Фалина насыпала чайную ложку с верхом, размешала и передала мне чашку. Села рядом со мной. Чай был очень горячим. Я отхлебнул немного и поставил чашку на столик. Некоторое время мы сидели молча.

— Ты — единственный мой друг, — сказал я.

Фалина нахмурилась.

— У тебя много друзей.

— Нет. У меня была только Маккейл. Мне хватало ее одной.

Я сделал еще несколько глотков и посмотрел на Фалину.

— А почему ты так добра ко мне?

Вопрос застал ее врасплох. Она печально улыбнулась.

— Потому что ты — замечательный человек, — произнесла Фалина, опустив голову. — Вряд ли ты много знаешь обо мне. Когда я пришла в «Мэджик», то не собиралась у вас задерживаться. Кайл уговорил меня остаться. Что-что, а уговаривать он умеет. Но все равно ощущала себя чужой. Не доверяла ему. А вот тебе поверила почти сразу. Ты поднял меня в собственных глазах. В то время у меня как раз зашли в тупик отношения с одним человеком.

— С Карлом?

Она покраснела.

— Он просто пользовался мной. А я считала, что все мужчины так обращаются с женщинами.

Фалина поморщилась.

— А потом я увидела тебя. Как бы ты ни был занят, ты всегда отвечал на звонки Маккейл. И даже если у тебя возникали напряженные моменты или какие-то неприятности по работе, ты находил для нее нежные слова. Когда Маккейл появлялась в агентстве, ты принимал ее как королеву. Вначале я даже не поверила. Всегда думала: если мужчина обхаживает женщину, ему от нее что-то нужно. Ты был на редкость добр к Маккейл. Ты показал мне, какой бывает настоящая любовь. Помнишь наш разговор? Это было полгода назад, когда мы готовились к съезду в Денвере.

Я покачал головой.

— Ты сказал: «Можно многое узнать о человеке, когда смотришь, как он ведет себя с теми, от кого не зависит и с кем вовсе не обязан вести себя учтиво». И это были не просто красивые слова из рекламы. Помнишь, как после фотосессии у Парикмахерши мы зашли перекусить? Официантка случайно опрокинула на тебя большой стакан кока-колы. Карл наорал бы на нее и довел бы до слез. Вряд ли ты был в восторге, но отнесся к этой девушке с уважением и даже подбодрил ее. И тогда я поняла, что на свете есть бриллианты, а я до сих пор рылась в грязи. Твой пример заставил меня порвать с Карлом, и это было лучшим моим поступком. Ты спас меня от меня самой.

Я молча слушал ее.

— Однажды Маккейл сказала мне, что ты — воздух, которым она дышит. Более удивительных слов я никогда не слышала.

Фалина обняла меня и прижала мою голову к своему плечу.

— Прости, что мне тебя нечем утешить. И погасить твою боль я тоже не могу.

Она держала меня в своих объятиях, пока я не перестал плакать. Тогда Фалина подложила мне под голову подушку.

— Отдохни немного.

Это были последние ее слова, которые я помню. Потом я провалился в сон.

Я проснулся в девятом часу утра и обнаружил, что так и спал на кушетке. Фалина сняла с меня ботинки и накрыла шерстяным пледом. На кофейном столике, рядом с моими ключами, лежала записка:

«Алан, мне нужно ехать на фотосессию. Я попросила подругу подбросить меня до кладбища, чтобы забрать твою машину. Она стоит внизу. Ключи на столике. Вернусь около двух. Чувствуй себя как дома. В кофейнике свежий кофе. Я подогрела тебе „поп-тарты“[8] (знаю, что ты их любишь). Если захочешь уехать к себе, я это пойму. Но только, пожалуйста, позвони мне. Я беспокоюсь за тебя.

С любовью, Фалина».

Я обулся и взял со столика ключи. На обороте ее записки написал: «Спасибо». Затем поехал домой.

ГЛАВА 20

«Во всех ситуациях наступает момент, когда назад уже не вернуться: шаг с обрыва, палец, нажавший курок, упавший молот или пуля, вылетевшая из ствола. Это уже не остановишь».

Из дневника Алана Кристофферсона

Возвращаться в пустой дом было тяжелее, чем я предполагал. Чем ближе к дому, тем сильнее становилась моя душевная боль. На перекрестке, в двух кварталах от дома, я остановился на светофоре. Водитель, ехавший сзади, нетерпеливо просигналил, и от звука его клаксона у меня участилось дыхание.

— А ну, возьми себя в руки! — приказал я себе. На кухонном столе лежала отцовская записка: «Улетел восьмичасовым рейсом. Когда сможешь, позвони».

Я бродил по дому, не зная, чем заняться. А заняться было чем. Везде был жуткий беспорядок. В раковине громоздилась невымытая посуда. Грязное белье уже не вмещалось в корзины. Повсюду валялись пакеты из-под фастфуда, бумажная и пластиковая упаковка. Возле входной двери по-прежнему лежали кипы газет и нераспечатанной почты.

Вначале я просто повалился на диван. Но сон не шел, а лежать было невыносимо. Я решил выстирать белье. Среди вещей лежали ночные сорочки Маккейл. Я поднес к лицу одну из них. Ткань все еще хранила ее запах.

Днем почтальон принес заказное письмо.

— Распишитесь в получении, — сказал он.

— Что это?

— Заказное письмо. Нужна ваша подпись. Это подтверждение, что вы его получили. Распишитесь вот здесь.

Я расписался там, куда почтальон ткнул пальцем, и он ушел. Я закрыл дверь, затем надорвал конверт. Банк уведомлял меня, что из-за просроченных платежей я лишаюсь прав на дом, который в следующий четверг выставят на аукцион. Я бросил письмо на пол. Мне было наплевать. Меня уже ничего не волновало. Мир и так рухнул, так стоит ли волноваться, если тебе на голову упадет лишняя пара кирпичей?

Весь день и вечер я ничего не ел. Мысль о еде вызывала рвотный рефлекс. Около восьми часов позвонила Фалина, но я не ответил на звонок. Не мог разговаривать ни с кем, даже с ней. Горе окутало меня, как смог. К ночи мое сердце превратилось в боксерский матч. Внутри меня двое бились за мое будущее.

«В синем углу, в белых трусах, выступает боксер по имени ЖИЗНЬ. Боксера в красном углу — он выступает в черных трусах — зовут СМЕРТЬ».

Их поединок начался раньше, чем я о нем узнал. Вероятно, в тот момент, когда я впервые увидел Маккейл на больничной койке.

«После девяти раундов СМЕРТЬ уверенно лидирует, не давая ЖИЗНИ ни малейшей пощады. От постоянных ударов противника ЖИЗНЬ едва держится на ногах. С трудом верится, что всего несколько недель назад боксер ЖИЗНЬ красовался перед нами, ощущая себя чемпионом. Теперь он практически валится с ног, цепляясь за канаты ринга. СМЕРТЬ предвкушает победу, стремясь нанести завершающие удары. Боксер СМЕРТЬ неутомим и безжалостен, он решительно настроен физически уничтожить противника. Не скрою, даже наблюдать за этим тяжело. Боксер ЖИЗНЬ склоняется под градом ударов. Он слишком утомлен и сломлен, чтобы их отражать.

Толпа чует кровь и неистово ревет. Им безразлично, кто победит. Важно насладиться зрелищем хорошего поединка».

К двум часам ночи битва достигла финальной стадии. Я сидел за кухонным столом, держа в руках пластиковые коробочки с прописанными Маккейл лекарствами — кодеином и оксикодоном. Ей эти лекарства не понадобились, однако каждое из них было способно прекратить мой внутренний поединок. На столе стояла открытая бутылка «Джека Дэниелса» — вполне достойная жидкость для запивания.

По иронии судьбы в первые месяцы моей рекламной карьеры я на уровне общественной работы сделал радиорекламу для городской Ассоциации предотвращения самоубийств. Во мне до сих пор звучали сочиненные тогда слова:

«Самоубийство — постоянное решение временной проблемы».

Броский лозунг, однако пустой. В смерти Маккейл не было ничего временного. Я потерял все: бизнес, автомобили, дом, а главное — свою любовь. Надежду. Меня ничего не держало на этом свете, кроме естественного отвращения к смерти, свойственного людям. Но даже оно слабело. Я чувствовал, как оно уходит, выталкиваемое нестерпимой душевной болью, отчаянием и злостью. Злостью на жизнь. Злостью на Бога.

В основном я злился на самого себя. Я взглянул на таблетки. Чего я жду? Пора заканчивать этот жалкий спектакль. Я высыпал таблетки на ладонь.

Я был уже готов пересечь «точку невозврата», когда что-то произошло. И это что-то было совсем непохоже на прежние мои ощущения. Видимо, пришло от Бога или откуда-то из Его мира.

В детстве мама рассказывала мне о Боге. Она была верующей. Даже когда умирала. В особенности когда умирала. Молилась, но не так, как молятся некоторые, бормоча слова молитв в пустое пространство. Мама молилась так, будто Бог находился рядом, в этой же комнате. Иногда ее молитвы заставляли меня оглядываться по сторонам и мысленно спрашивать себя: «С кем она разговаривает?»

И в тот самый момент, когда доли секунды отделяли меня от непоправимого, кто-то заговорил со мной. Даже не знаю, услышал ли я эти слова, или они прозвучали у меня внутри. Но их воля и властность значительно превосходили мою. Всего шесть слов. Шесть слов, заставивших меня похолодеть:

«Ты не вправе обрывать свою жизнь».

Первой моей реакцией было обернуться и посмотреть, кто произнес эти слова. Поняв, что вокруг никого нет, я швырнул таблетки на пол. Потом я услышал другой голос, более нежный, чем первый. Голос моей любви.

— Живи.

В первый раз я по-настоящему осознал обещание, взятое с меня Маккейл. Она меня знала. Знала, что я не захочу жить без нее.

Я упал на колени и заплакал. Что было потом — не помню. Ничего не помню.

ГЛАВА 21

«Они не забрали у меня дом. Им досталось лишь пространство из кирпичей, скрепленных раствором, где до этого он находился».

Из дневника Алана Кристофферсона

На следующее утро я проснулся от звука ключа, ворочающегося во входной двери. В доме было темно. Хотя солнце уже поднялось, в это время года его скрывала пелена серой облачности. Хорошо, что дождь прекратился.

Я еще не успел встать, как дверь открылась. В прихожую вошел человек в аккуратном сером деловом костюме, в белой рубашке и малиново-красном галстуке. Вместе с ним вошли две женщины, по возрасту старше, чем он. Они принялись шарить по стенам в поисках выключателя. Тогда-то одна из них и заметила мое присутствие.

— Боже мой! — воскликнула она.

Вторая женщина и мужчина в сером костюме повернулись в мою сторону. Четно говоря, я не удивился их испугу. Их встретил лохматый, небритый субъект. За спиной субъекта, на кухонном столе, стояла бутылка спиртного. На полу валялись какие-то таблетки. Женщины разглядывали меня, и чувствовалось, их страх только нарастает.

— Прошу прощения, — раздраженно произнес мужчина, — но нам сказали, что дом свободен.

— Пока нет, — произнес я.

— Вижу, — буркнул он.

Мужчина достал из кармана пиджака визитную карточку и подал мне.

— Я — Гордон Макбрайд из банка «Пасифик». Вас, вероятно, уже известили, что вы лишены каких-либо прав на этот дом.

Рука с визиткой застыла в воздухе. Я не взял его визитку.

— Смотрю, вы даром время не теряли.

Мистеру Макбрайду было не слишком уютно.

— Думаю, вы знаете известное изречение: «Время — деньги».

— Знаю, но не всегда время — деньги.

— Мы можем прийти в другое время, — предложила одна из женщин.

— Зачем же? — возразил я. — Пожалуйста, осматривайте дом. Просто я собираю вещи, чтобы съехать отсюда, оттого и беспорядок.

Они прошли в гостиную. Я вернулся в кухню, собрал таблетки в коробочки. Пока новые хозяйки дома осматривали остальные комнаты, я принял душ и оделся. Перед тем как троица удалилась, мистер Макбрайд постучался ко мне.

— Когда вы съезжаете?

Я почувствовал себя сквоттером[9] в своем доме. Впрочем, юридически так оно и было.

— Скоро, — ответил я.

Я не преувеличивал. Мне не терпелось покинуть это место. Без Маккейл оно уже не являлось моим домом. И привязанности к нему я ощущал не больше, чем, например, к публичной библиотеке. Теперь, когда у меня официально отобрали права на дом, настало время уходить. Единственный вопрос: куда?

ГЛАВА 22

«Я уверен: вопреки всевозможным цепям, которыми мы себя сковываем, в человеческой душе всегда остается первозданный уголок, жаждущий свободно бродить по свету. Доказательство того мы находим в походах австралийских аборигенов, в „пути духа“ американских индейцев. Мы улавливаем это в нашей музыке и литературе, от Торо до Стейнбека и Керуака. Каждое поколение считает, что оно первым испытало тягу к странствиям. Но в их тяге нет ничего нового. И до них люди мечтали пуститься в путь. В глубине наших сердец мы все бродяги».

Из дневника Алана Кристофферсона

Эта мысль мелькнула у меня в тот момент, когда я смотрел на отъезжающий серебристый «Ауди» мистера Макбрайда. Но банковский служащий тут ни при чем. Мимо меня проходил мистер Юргенсон — старик, живущий через три дома от меня. Он был в ярко-голубой куртке и соломенной шляпе. Шел, опираясь на трость. Старик страдал болезнью Паркинсона, у него заметно тряслись руки. Даже не знаю, почему вид мистера Юргенсона подсказал мне грандиозную идею. Кто знает, как вообще возникают идеи? Но мне вдруг стало ясно, что я должен сделать. Уйти как можно дальше от здешних мест. Вероятно, это было единственным занятием, оставшимся в моей жизни.

Впоследствии, вспоминая тот день, я понимал, что мысль о далеком путешествии на своих двоих уже забредала в мою голову. В пятнадцать лет я прочитал книгу о парне, прошедшем пешком всю Америку. С тех пор я тайно мечтал повторить его путешествие. В буквальном смысле слова.

Вряд ли я был одинок в своих мечтах. Я уверен, что вопреки всевозможным цепям, которыми мы себя сковываем, в человеческой душе всегда остается первозданный уголок, жаждущий свободно бродить по свету. Доказательство мы находим в походах австралийских аборигенов, в «пути духа» американских индейцев. Мы осторожно засовываем голову в нашу собственную культуру, ища доказательства в литературе и музыке. От Торо до Стейнбека и Керуака, каждое поколение убеждено, что они первыми испытали такую потребность.

Нет, в их мечтаниях нет ничего нового. Каждое поколение испытывало тягу к странствиям. В глубине наших сердец мы все бродяги.

Наверное, не все. Когда я рассказал Маккейл о своем тайном желании, она не воспылала энтузиазмом.

— Ходить пешком не по мне. Я предпочту летать.

— Но тогда ты все пропустишь, — возразил я.

— Я пропущу лишь монотонность.

— Ты быстро покроешь расстояние между двумя точками, но не увидишь настоящей Америки. Маленьких городишек с диковинными названиями вроде Чикен-Грисл[10] или Бивердейл.[11]

— Вот-вот, — подхватила жена. — Это и есть монотонность.

Я не отступал.

— Ты хочешь сказать, что тебя никогда не охватывало желание собрать рюкзак и двинуться куда глаза глядят?

— Никогда. А ты цепляешься за свою мечту как чокнутый.

Мне на ум пришла фраза одного из моих любимых комиков Стивена Райта: «Пешком можно добраться куда угодно — было бы время».

Время — единственное, что у меня осталось, и его у меня было предостаточно. Я достал из шкафа дорожный атлас, отнес на кухонный стол и открыл общую карту Соединенных Штатов. Окинув ее взглядом, стал шарить по ящикам буфета в поисках веревочки. Веревочек не оказалось, зато я нашел пачку шнурков для ботинок. Я вскрыл пачку и вытащил самый длинный шнурок. Один его конец, зажатый в пластиковый фестон, я приложил к точке, обозначавший город Бельвью. Затем протянул шнурок к противоположному концу карты, к Восточному побережью. Там я стал искать самую дальнюю точку, достижимую пешком. Ки-Уэст, штат Флорида. Это была самая дальняя точка, если считать от места, где я сейчас находился. Вот туда я и отправлюсь.

Через час я позвонил Фалине. Она обрадовалась, услышав мой голос.

— Как ты? Все нормально?

— Да. Прости, что не перезвонил тебе вчера.

— Я понимаю. Просто я очень волновалась.

— Я хочу тебя попросить об одной услуге.

— Проси о чем хочешь.

— Это довольно крупная услуга. Мне нужно, чтобы ты… ликвидировала агентство. Продай все, что можно: мебель, компьютеры. Воспользуйся «E-bay» или «Крейгслистом». Я тебе напишу номер банковского счета, куда ты переведешь деньги.

— А что делать с твоими личными вещами?

— Возьми себе то, что понравится. Остальное выброси.

— А твои награды?

Награды. Мои золотые идолы.

— Их тоже выброси.

— Как?

— Так. Да, остаются еще вещи у меня дома. Мебель.

— Но мебель-то тебе нужна.

— Уже нет. За просрочку платежей банк отобрал у меня дом, и его выставили на аукцион.

Фалина застонала в трубку.

— Тут одной мебели больше чем на сотню тысяч долларов. Плюс прочее барахло. Это тоже выставь на какой-нибудь аукцион.

— У моей тетки есть оптовый мебельный магазин, — сказала Фалина. — Оттуда пришлют фургон и все вывезут.

— Замечательно. Инвалидную машину, пожалуйста, верни лизинговой компании. И вот еще… — Я сделал паузу. — Нужно куда-то пристроить Синнамон.

Синнамон была любимой лошадью Маккейл. Она-то и угробила хозяйку.

— Поищи какую-нибудь частную конюшню. Лошадь породистая. Кому-нибудь понравится.

— Хорошо.

— Половину вырученных денег оставь себе, а другую положи на мой счет.

— Куда ты отправляешься?

— Решил прогуляться.

Вероятно, мой ответ ее озадачил.

— Далеко?

— До Ки-Уэста.

Фалина замолчала. Наверное, пыталась понять, пошутил я или нет.

— То есть во Флориду? — уточнила она.

— Да.

— Ты собрался идти пешком до Ки-Уэста. Зачем? — удивилась Фалина.

— Это самая удаленная точка, куда я отсюда могу дойти пешком.

— Значит, ты не шутишь, — печально вздохнула она. — И когда ты уходишь?

— Сегодня же. Как только соберу все необходимое.

— Мне нужно увидеться с тобой. Я буду через сорок пять минут. До этого не уходи. Обещай мне.

— Я дождусь тебя.

— Сейчас выезжаю. Только не уходи. — И она повесила трубку.

Затем я позвонил своему бухгалтеру Стиву и распорядился, чтобы он заплатил все наши долги, а затем подготовил документы по ликвидации рекламного агентства и закрыл наши банковские счета. Остатки денег я попросил перевести на мой личный счет. Его огорчила потеря таких клиентов, как мы, однако Стив не удивился. После событий последнего месяца в моем решении не было ничего неожиданного.

Мы проверили с ним счета, по которым должны поступить последние платежи. На всякий случай я дал ему номер Фалины и попросил звонить ей, если возникнут проблемы. Поблагодарил Стива за совместную работу и добавил, что через несколько месяцев свяжусь с ним. На прощание он посоветовал мне быть внимательнее за рулем и обязательно пользоваться солнцезащитным козырьком.

Через час приехала Фалина. Чувствовалось, она плакала. Мы обнялись, прошли по комнатам, обсуждая продажу мебели. Я не испытывал никакого сожаления, что мебель и убранство дома попадут в чужие руки. Так мы обошли весь дом и вновь оказались в прихожей.

— Значит, ты поможешь мне? — спросил я.

— Да. Но половина суммы — это слишком много. Я возьму только причитающуюся мне зарплату.

— Но тебе придется проделать огромную работу. Одной тебе не справиться. Найми кого-нибудь себе в помощь. А за это надо платить.

— Мне поможет брат. Он как раз сейчас без работы.

Я написал на клочке бумаги номер своего банковского счета и отдал ей.

— Я звонил Стиву. Попросил его закрыть наши банковские счета, уплатить везде, где мы должны, а остаток денег перевести мне. Если у него возникнут вопросы, он тебе позвонит. Ты не возражаешь, что я дал ему номер твоего телефона?

— Разумеется, нет.

Я заглянул ей в лицо.

— Фалина, ты уверена, что справишься?

— Конечно. Я же вице-президент.

Я слегка улыбнулся.

— Тебе этого действительно хочется?

— Нет. Я хочу, чтобы все было как прежде. Но подобный вариант не предусмотрен.

— Иначе у нас не было бы с тобой этого разговора.

Фалина взглянула на бумажку и убрала ее в сумочку.

— Куда тебе звонить? — спросила она.

— Некуда. Но время от времени я сам буду тебе звонить.

Она не знала, о чем еще говорить.

— Спасибо тебе, Фалина. Твоя дружба оказалась единственной ценностью во всем этом хаосе. Знаешь, я раньше тоже не встречал таких людей, как ты.

Она обняла меня, и на несколько мгновений мы замерли. Расставаясь, Фалина вытерла заплаканные глаза.

— Жаль, что ты уходишь, — вздохнула она.

— А что еще мне делать?

Она с грустью посмотрела на меня, потом поцеловала в щеку.

— Береги себя!

Фалина вытерла глаза и, не оборачиваясь, двинулась к своей машине. Я не знал, увидимся ли мы когда-нибудь снова.

Существовали две категории вещей, которые я никак не мог бросить в теперь уже чужом доме. Первая — драгоценности жены. Их было немного; она не любила обвешивать себя украшениями, предпочитая обходиться без них. Но иногда я сам дарил ей ту или иную вещицу. Для меня они имели сентиментальную ценность. Каждое из украшений напоминало о времени, когда я его преподнес Маккейл, и о том, как она к этому отнеслась. Ее обручальное кольцо я продел в золотую цепочку и повесил себе на шею. Все остальное — кольцо с опалом, ожерелье с рубинами и изумрудами и брошь с сапфирами и бриллиантами, вделанными в ярко-красную оправу, — я положил в мешочек и сунул в карман.

Другой ценностью являлись мои дневники, которые я вел свыше двадцати лет. Я собрал их все, пролистал страницы последнего, в темно-коричневом переплете. Я купил его несколько лет назад, когда мы ездили в Италию, и еще не успел заполнить. Кожа была мягкой и скорее напоминала обертку, нежели переплет. Эта книжка не запиралась на медный замок, ее скрепляла единственная кожаная застежка. Что ж, теперь она станет моим путевым дневником.

Тащить с собой все остальные дневники было бы обременительно. Я сложил их в картонную коробку и прилепил к ней записку Фалине с просьбой отправить эту коробку моему отцу.

Когда Маккейл переставала носить что-то из одежды, она отдавала эти вещи различным женским благотворительным организациям. Я извлек из шкафов и комодов все, что нашел, рассовал по большим коробкам. Их отправкой по местам назначения тоже предстояло заниматься Фалине. Себе я оставил лишь шелковую ночную сорочку жены. После этого я начал собираться в путь.

Одним из клиентов нашего агентства был местный розничный магазин «Элпиннакл», торговавший высококачественным оборудованием и снаряжением для туристов. Доходов работа с ними приносила мало. Обычно я не общался с клиентами такого уровня, но «Элпиннаклу» делал исключение, поскольку мы с Маккейл любили выезжать на природу и являлись поклонниками товаров этого магазина.

Каждый год мы выпускали для магазина красочный каталог. Для съемок нам привозили образцы товаров, которые затем становились «добычей» сотрудников агентства. Я имел преимущественное право выбора и благодаря «Элпиннаклу» обзавелся несколькими рюкзаками, портативной газовой плиткой, пончо, теплым спальным мешком с самонадувающимся матрасом и одноместной палаткой. Все это мне теперь пригодится в пути. Я выбрал самый лучший из рюкзаков и стал укладывать туда свое походное имущество.

Наше туристское снаряжение мы хранили в подвале. Я спустился туда, чтобы взять еще несколько вещей, которые понадобятся мне в путешествии: светодиодный фонарь с приемником (подзаряжался вращением рукоятки), зажигалку и швейцарский армейский нож.

Роясь в подвальном шкафу, я наткнулся на свою любимую шляпу «акубра», отороченную мехом и украшенную кожаной ленточкой с опалом. Ничего удивительного — полное название моей шляпы было «Акубра Кубер-Педи», а австралийский городишко Кубер-Педи считается мировой столицей опалов. Шляпу я купил шесть лет назад, будучи по делам в Мельбурне. Она мне очень нравилась, но надевал я ее редко. Увидев меня в «акубре», Маккейл начинала подтрунивать надо мной, говоря, что я похож на парня из сериала «Человек со Снежной реки». Честно говоря, это сравнение мне нравилось. Шляпа имела широкие, прочные поля и неплохо защищала от солнца, ветра, дождя и снега. Я надел шляпу и почувствовал себя в ней весьма комфортно.

Я вновь поднялся наверх. Оставалось взять еще несколько необходимых вещей. В первую очередь очки от солнца. К ним я добавил рулон туалетной бумаги, шесть пар носков, две пары спортивных шаровар, куртку с капюшоном, фляжку и пять смен нижнего белья.

Я надел теплые спортивные брюки, толстые шерстяные носки и фуфайку с эмблемой баскетбольной команды «Сиэтл суперсоникс». К счастью, у меня были хорошие туристские ботинки: легкие, крепкие и, главное, разношенные. Я присел, чтобы их зашнуровать. Затем перебросил рюкзак за плечи. Он не был слишком тяжелым; возможно, фунтов двадцать, не более.

Дверь автоматически захлопнулась за мной. Я вышел на крытую веранду, постоял там несколько секунд, после чего не оглядываясь двинулся в путь.

ГЛАВА 23

«Я выбрал себе пункт назначения. Сам путь — не главное. Главное, что я его начал».

Из дневника Алана Кристофферсона

«Путь в тысячу миль начинается с одного шага». Я запомнил эти слова на коробке с китайским печеньем. На том листке была и неуклюжая попытка воспроизвести латинскими буквами отрывистые китайские фразы. Вероятно, это было не предсказание или изречение, возможно, даже не китайское. Вполне допускаю, что какой-нибудь бойкий сочинитель рекламы придумал этот текст для компании, производящей печенье. М-да, годы работы в рекламном бизнесе сделали меня циником.

Впрочем, черт с ним. По сути, это изречение было вполне применимо к моей ситуации. Мой ум с трудом воспринимал путь длиною до Ки-Уэста. С таким же успехом я мог бы пешком отправиться в Китай. Я понял: мне нужен некий промежуточный пункт, достаточно отдаленный, чтобы побуждать меня туда добраться, и в то же время достаточно близкий, чтобы не сломать мою решимость это сделать. Я выбрал пункт на другом конце штата — Спокан.

На машине из Сиэтла в Спокан можно было добраться по шоссе. Весь путь занимал около четырех часов. Но я собирался идти пешком, а федеральное шоссе вовсе не предназначалось для пешего туризма. Попадись я на глаза дорожной полиции — сложностей не миновать. Предпочтительным (слово «предпочтительный» я здесь употребляю как синоним слова «разрешенный») для велосипедистов и пешеходов было другое шоссе — двухполосная дорога, тянувшаяся по живописным местам Скалистых гор до самого Стивенс-пасса. В тех местах находится один из популярных лыжных курортов штата Вашингтон. Я знал, что в это время года на перевале лежит снег.

Я двинулся по северному отрезку сто тридцать второй авеню до Редмонд-роуд, затем прошел около шести миль до Редмонда. Когда я добрался до центра города, часы показывали два часа дня, и движение было интенсивным.

Путешествие по центральным улицам Редмонда с рюкзаком за спиной и висевшим на плече спальным мешком было непривычным для местных жителей зрелищем, и я постоянно ловил на себе любопытные взгляды. Но мне было безразлично. Первой жертвой падения на каменистое дно оказывается наше тщеславие.

Из центра Редмонда я двинулся по Эйвондейл-роуд на север. Дорога была ровной. Я шел по обочине. Под ногами не столько скрипел, сколько хлюпал рыжий ковер мокрой сосновой хвои. Постепенно я стал замечать, что мое настроение улучшается. Птичье щебетанье, шум воды, свежий воздух и ритмичный звук собственных шагов освобождали мой разум от сумасшествия прошлой ночи. Я всегда считал, что хорошая прогулка по лесу не менее эффективна, чем сеанс психотерапии. Природа была и остается величайшим врачевателем.

На подходе к Вудинвиллу (от Бельвью меня теперь отделяло около шестнадцати миль) я почувствовал усталость в ногах. Дурной знак. Хотя я и был большим любителем ходьбы и бега, за последний месяц пожертвовал всем, только бы находиться рядом с Маккейл. Неудивительно, что я подрастерял мышечную силу и поднабрал вес. По крайней мере, спортивные брюки не болтались у меня на поясе.

Прежде чем покинуть Вудинвилл, я зашел в местный супермаркет, чтобы купить еды и кое-что из необходимых вещей. Я приобрел две большие бутылки воды, бутылку апельсинового сока, коробочку арахисового масла, несколько шоколадных плиток (из тех, что «заряжают энергией»), пару яблок, грушу, пакет «дорожной смеси» и пакет вяленого мяса.

«Люди почему-то боятся бородачей (вроде Санта-Клауса или бездомного, оказавшегося с тобой рядом в автобусе), но если подходить с исторической точки зрения, им следовало бы бояться усачей (Гитлер, Сталин, Джон Уилкс Бут)».[12]

Из дневника Алана Кристофферсона

После некоторых колебаний я купил дорожный набор пакетиков с шампунем, упаковку одноразовых бритвенных станков и гель для бритья. Хотел отпустить бороду и стать похожим на парней из группы «ZZ Тор», но потом передумал. По правде говоря, я не любил бороду. Как-то я отрастил себе бородку клинышком, но Маккейл заявила, что ей больно со мной целоваться, и упорствовала, пока я не сбрил эту растительность. (Еще она утверждала, что с такой бородкой я похож на сатану. Не знаю, откуда она знала, как выглядит сатана, но моя «эспаньолка» исчезла в тот же вечер.)

Мой рюкзак заметно потяжелел. Я продолжал двигаться на север, возле городка Молтби подошел к шоссе и повернул на восток. Пригород остался позади. По обе стороны дороги возвышался лес из хвойных деревьев и трехгранных тополей. Их стволы покрывали лишайники. Между деревьями разросся папоротник.

Несмотря на потяжелевший рюкзак, идти стало легче. Я двигался под уклон, и рюкзак словно толкал меня вперед.

Сиэтл — это город-амфибия. Даже если не видите воду, вы слышите ее шум, будь то подземный поток или виадук, а то и водопадик рядом с дорогой. Наверное, есть и другие города, столь насыщенные водой. Не знаю. Но эта часть штата Вашингтон вся влажная, что воспринимается в порядке вещей. Можно сказать, здешние земли расположились на мокрой спине громадной саламандры.

К половине пятого начало смеркаться. Вместе с дневным светом уходило и тепло. Температура упала градусов до пяти. Я решил не рисковать и, пока еще относительно светло, устроить привал.

Я достиг окрестностей озера Эхо и в футах тридцати от дороги, в лесу, увидел гряду. Неплохое естественное прикрытие, чтобы расположиться на ночлег, не привлекая чужого внимания. Цепляясь за листья и папоротники, я взобрался на скользкий глинистый холм. С другой стороны я увидел небольшой заливчик. Его берега были ровными. Я был не первым, кто открыл это место. Судя по обложенной камнями костровой яме, здесь уже останавливались.

С обратной стороны холм соседствовал с оврагом, к счастью, неглубоким. Я выбрался оттуда, приблизился к воде, нашел сухой участок и снял рюкзак. Потом я внимательно огляделся по сторонам. Убедившись, что рядом — никого, я вытащил из рюкзака палатку.

Хотя я написал об этой палатке рекламный буклет, восхваляющий ее достоинства, сам я ее ни разу не ставил. К счастью, я не обманул покупателей: палатка действительно ставилась легко и быстро. Это меня обрадовало. Вне зависимости от того, что или кого я рекламировал (от палаток до политических деятелей), я делал упор на желаемые качества, которые вовсе не обязательно совпадали с действительными. Рекламный бизнес сделал меня профессиональным лжецом. Хорошо, что я не наврал с палаткой.

Я раскатал самонадувающийся матрас и развернул утепленный спальный мешок. Разделся, залез в мешок и лег так, чтобы голова высовывалась из палатки. По небу плыли тонкие темные облака, за ними ничего не было видно. Я посматривал на яму для костра.

В двенадцать лет, когда я был в бойскаутском отряде, инструктор нас учил: если заблудились, первое, что нужно сделать, развести костер.

— Как по-вашему, для чего? — спросил он.

Кто-то ответил, что для тепла, другой — чтобы отпугнуть хищных зверей, третий подумал, что это поможет спасателям быстрее найти заблудившегося.

— Ответы правильные, но вы забыли одну важную вещь. Вы разводите костер, чтобы не поддаться панике.

Наверное, мне стоило бы сейчас вылезти из мешка и развести костер. Вместе с темнотой меня обступала реальность моего положения, а она была способна вызвать панику. Я вдруг осознал, что иду не один, а в компании трех незваных попутчиков: горя, тоски и отчаяния. Иногда мне удавалось от них оторваться, но они неизменно меня догоняли. Какие же у них ноги? Сколько еще миль они станут следовать за мною? Через границы скольких штатов? А вдруг до самого конца пути?

Мне с трудом верилось, что еще утром я жил в доме стоимостью почти в два миллиона долларов, где всем управляла компьютерная система; спал на просторной кровати с плюшевым матрасом и простынями из египетского хлопка, сотканными из сотен тысяч нитей (возможно, здесь я и преувеличивал). А теперь живу в палатке. Мой мир перевернулся вверх тормашками. Я хотел рассказать об этом Маккейл. Она бы назвала меня свихнутым, чокнутым или еще как-нибудь.

— Не могу поверить, что ты решился на это, — сказала бы жена и добавила: — Нет, могу. Ты же мечтал отправиться пешком.

Я вдруг сообразил, какой будет моя дальнейшая жизнь. Палатка — это временно. Я имел в виду, какой она будет в сравнении с моей прежней жизнью. Как мы привыкли измерять время до и после Рождества Христова, так и моя жизнь теперь будет делиться на «при жизни Маккейл» и «после смерти Маккейл».

Я столько времени прожил с ней, что любое мое действие, любое ощущение напоминали о ней — о том, что она любила и ненавидела, над чем смеялась и что выдерживала ради меня.

Не хотелось верить, что оставшуюся жизнь мне суждено прожить без нее.

ГЛАВА 24

«Сегодня мне встретился человек без рук. Он — живое отображение моей жизни».

Из дневника Алана Кристофферсона

Меня разбудили птицы. Я не знал их пород и всех причислил к одной — мешающей спать. Впрочем, я напрасно сердился на них. Они просто негодовали по поводу моего вторжения в их мир.

И почти сразу же ко мне вернулась душевная боль. Если вы теряли любимых, то меня поймете. Со времени смерти Маккейл этим начинался каждый мой день. Я едва успевал проснуться, как горе уже стояло рядом. Что-что, а в отсутствии верности его не упрекнешь!

Я сел в тесном пространстве палатки и стал растирать ноги. От вчерашней ходьбы саднили икры. По моим подсчетам, я миновал около двадцати миль. Такое расстояние за один день я не проходил с тех пор, как мы с Маккейл участвовали в программе борьбы с мышечной дистрофией. Конечно, массаж ног нужно было делать вчера, перед сном, но я об этом не подумал. Вчера мой мозг переполняли иные мысли.

Я развязал рюкзак, достал пачку «поп-тартов» и апельсиновый сок. В пачке было два пирожка, но я съел лишь один. А сок выпил целиком. Покончив с завтраком, я вскрыл пакет с одноразовыми станками, взял гель и отправился к воде бриться. Холодная вода из заливчика сразу обожгла мне лицо, когда я смывал остатки пены. Вода на время помутнела. Теперь у меня саднили щеки. «Изнеженный стал», — подумал я.

Мы с Маккейл называли «суровыми условиями» отель, где не было круглосуточного обслуживания номеров. Я где-то читал, что первопроходцы на Диком Западе старались не мыться. Считали, что горячая вода делает человека слабым. Возможно, они были правы. Горячая вода в сочетании с прочими удобствами сделала меня слабым.

Когда я убирал бритвенные принадлежности, зазвонил мобильный телефон. Я и забыл, что он у меня есть. Я достал мобильник, но номер был незнакомый. Отвечать на звонок не стал. Телефон был последним звеном, которое еще связывало меня с миром, оставшимся позади. Даже не звеном, а ячейкой того мира, из какого я вчера ушел. В памяти этой плоской коробочки хранились номера, даты встреч… И тогда я сделал то, о чем порой мечтает каждый владелец мобильника. Зашвырнул его в озеро, стараясь, чтобы он улетел как можно дальше от берега. Мобильник погрузился с едва слышимым плеском.

Я собрал рюкзак, надел его и покинул место своей первой стоянки. Холм, который мне предстояло преодолеть в обратном направлении, по-прежнему был скользким. Склон — тоже. Я все-таки поскользнулся и упал, испачкав в глине рюкзак и свой зад. К куртке прилипли листочки папоротника. Я счистил грязь, выбрался на дорогу и продолжил путь.

Я шел около двух часов и добрался до городка Монро. Вчера, в супермаркете Вудинсвилла, я спросил у кассирши про этот город. Ее мнение было нелестным. Увидев Монро, я еще раз убедился в превратности людских суждений. Прежде всего, город был не так уж и мал.

Я остановился у дорожного щита. Такой щит встретишь на въезде или входе в любой город. Нечто вроде дверного коврика с надписью: «Добро пожаловать». Большинство щитов ограничивается названием города (видимо, тем, кто их ставил, не хватало творческой фантазии). В более амбициозных городах подобные щиты служат рекламой. Но ни на одном вы не прочтете истинных чаяний горожан. Не станут же они писать: «Раз уж вы здесь, оставьте у нас часть своих денег, а потом уматывайте к себе».

Проходя по главной улице, я ловил на себе множество взглядов. На меня смотрели из окон офисов и магазинов, со стоянок и из проезжающих машин. Я так и не смог привыкнуть к этому феномену, хотя в дальнейшем реагировал на него гораздо спокойнее. В маленьких городах идущего по улице незнакомца встречают с любопытством и подозрительностью. Не удивлюсь, если после моего кратковременного визита в один из таких городков местная газета напечатает статью примерно такого содержания:

«Незнакомец в шляпе разгуливал по улицам нашего города»

«Во вторник, около пяти часов вечера, в городе был замечен незнакомец в странной шляпе. Никто не знает, откуда он появился и с какой целью, потому что вскоре этот человек исчез. Такое вызывающее появление и исчезновение оставило в сердцах жителей разочарование. Миссис Уолли Тошнитт заявила корреспонденту „Бьювиллского рожка“: „Я надеюсь, что он вернется и проведет у нас некоторое время. Думаю, он сумеет оценить наше гостеприимство. Ведь он так и не отведал моих запеченных до угольной корочки яблок“. Но не все жители Бьювилла желали бы возвращения незнакомца. Джек Колхаун из дома № 76 по Мэйн-стрит был рад, что незнакомец покинул город. „От человека в такой шляпе добра не жди. Наверное, социалист какой-нибудь“. А вот Миллисент Шиззик, владелец магазина „Роскошная рванина“, что на Мускатной улице, заявил: „Не знаю, что у него там в голове, а вот шляпа на голове — просто загляденье“.

По понятным причинам, мы не смогли взять интервью ни у незнакомца, ни у его шляпы».

Через полмили мне попался одноэтажный оштукатуренный дом. У крыльца на вывеске замер хищного вида динозавр. Из книг я знал, что у динозавров были большие и острые зубы. Но вот динозавра с брекетами я видел впервые. Под ним красовалась надпись:

«ОРТОДОНТ ДОКТОР БИЛЛ»

«Хорошая реклама, — подумал я. — Каждый мальчишка в этом городе захочет, чтобы ему поставили брекеты».

Калории, которыми меня снабдил съеденный «поп-тарт», давно израсходовались на ходьбу. Я миновал несколько закусочных, но там было многолюдно, а я пока не соскучился по общению с людьми. Кроме закусочных, на каждом шагу попадались крошечные кафетерии — чисто вашингтонский феномен. Держу пари, что в Сиэтле число кофейных заведений на душу населения выше, чем в любом другом городе мира. Неудивительно, что компания «Старбакс» родилась именно здесь.

На окраине мне попалась закусочная сети «Джек-в-коробке». Посетителей там было не меньше, чем во всех остальных «кормежниках», мимо которых я проходил, но игнорировав эту, я лишался последнего шанса поесть горяченького, а мой желудок уже недовольно урчал, требуя горячей пищи.

Войдя, я сразу же поймал на себе встревоженные взгляды посетителей. Что же их насторожило? Бороды у меня не было. Наверное, мой заляпанный глиной рюкзак. В голове тотчас сложилось подобие скороговорки:

«Бездомный бродяга взбудоражил болото».

Мой разум рекламщика все никак не мог отвыкнуть от прежнего. Или тихо свихивался. Я выбрал себе сандвич с яйцом и ветчиной, два картонных пакетика апельсинового сока и отправился к свободному столику в углу. На соседнем столике лежал номер «Сиэтл таймс». Я взял газету и углубился в просматривание заголовков. Человека, подошедшего ко мне, я сначала услышал и лишь потом увидел.

— Извините, приятель, что потревожил вас, но не поможете ли вы мне с завтраком?

Я поднял голову. У незнакомца была кустистая борода и длинные, лохматые волосы. Казалось, он не мылся целый год, если не больше. Подбородок был испещрен глубокими шрамами, но они не так бросались в глаза, как коричневые, похожие на бородавки, пятна. Пятна напоминали комья грязи, засохшие у него на лице. Он был в голубых брюках, какие носит персонал больниц. Резинка на поясе ослабла, и брюки болтались гораздо ниже талии, обнажая часть его трусов. «Отчего ж он не подтянет свои штаны?» — подумал я и вдруг заметил, что у человека не было обеих кистей рук. Какая беда приключилась с этим парнем, если ему ампутировали обе кисти?

— Большую порцию блинов за три доллара, — произнес бородач.

Еще неделю назад мне было бы неуютно находиться рядом с этим человеком. Но прежние ощущения исчезли. Я почувствовал в нем родственную душу. Мы оба были бездомными. Я раскрыл бумажник и подал ему четыре доллара.

— Возьмите.

— Спасибо. — Он протянул культи и зажал в них бумажки. — Ценю вашу щедрость.

Он подошел к стойке, выложил бумажки на металлическую поверхность и что-то сказал настороженной молодой женщине, не желавшей даже смотреть на него. Вскоре безрукий бородач вернулся с пакетом еды и сел рядом со мной. Мне стало любопытно: как он, не имея рук, станет есть блины?

— Еще раз спасибо, — кивнул он.

— Не за что, — проговорил я.

Я сделал вид, будто читаю газету, однако продолжал наблюдать за соседом. Он зажал культями блин и начал есть.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Уилл, — ответил бородач, удивленный, что кого-то интересует его имя.

— Рад с вами познакомиться, Уилл.

Он протянул мне правую культу. Странновато было пожимать не пальцы, а засаленный рукав, однако я сделал это.

— Простите за любопытство, но что случилось с вашими руками?

Похоже, вопрос его не рассердил.

— Все из-за велосипедов. Люблю я их до жути.

— Велосипеды?

— Да. Горные велосипеды. — Он назвал какую-то марку. — И горы. В горах есть нечто притягательное. Вас туда тянет. Постоянно хочется забраться на вершину и спуститься на полной скорости. Горы — зараза. Там это и случилось. Меня всмятку. Жизнь мне врачи спасли, а кисти рук… не удалось. — Он выразительно взмахнул культями. — Но они спасли мне жизнь, и это здорово.

— Вы уверены?

Он недоуменно посмотрел на меня, подцепил недоеденный блин и отправил в рот новый кусок. На подносе у него были пластиковые коробочки с сиропом. Культями еще можно есть, но открыть эти коробочки — вряд ли.

— Вам открыть сироп? — предложил я.

— Да. Спасибо.

Я отогнул край фольги, закрывавшей коробочку, и вылил сироп на блины. Я сам не знал, почему меня так заинтересовал этот человек.

— У вас есть семья? — спросил я его.

Он опустил голову. Я заметил, что мой вопрос покоробил его.

— Да.

— А где вы живете?

— Когда холодно, в приюте.

— То есть сейчас вы живете в приюте?

— Сейчас не холодно.

— Здесь есть приют?

— В Сиэтле.

Что же занесло его в Монро? Аналогичный вопрос я мог бы задать и себе. Мне никогда не приходило в голову, что у бездомных, которых я часто встречал возле своего агентства, вероятно, тоже были свои планы и замыслы.

— А чем вы занимаетесь целый день?

— Хожу, — ответил он. — Раньше я любил болтаться возле магазинов и супермаркетов. Но людям это не нравилось. Охрана прогоняла. А однажды охранники избили меня. Ни за что. Скучно им было, а тут я на глаза попался. В общем, теперь я туда не столько хожу, сколько думаю об этом. Ведь очень легко представить, что вы заходите в магазин. Или в любое другое место. Например, в кино. В ресторан. Я могу мысленно отправиться в Нью-Йорк, Париж или Москву, и мне это не будет стоит ни цента. Разницы никакой: что в Нью-Йорк, что в соседний магазин. Но лучше читать книги.

— Вы любите книги?

— Да. Но только не книжные магазины. Меня туда не больно-то пускали. Правда, меня никогда не били, но мне не нравится, что в книжных магазинах продают еду и кофе. Везде, кроме «Крауна». Но этих магазинов все меньше. Нельзя устраивать закусочную рядом с книгами. Это неправильно. Я люблю романы Кинга.

— Стивена Кинга?

Бородач подался вперед.

— Вы знаете мистера Кинга?

— Только по книгам.

— Я люблю Дюма и Митчэма. А про учебники ничего не знаю. — Лицо бородача вдруг помрачнело. — В школе у нашего учителя была учительская книга. Там были все ответы. Ну почему учащимся не давали учительскую книгу? Они бы прочли и узнали все ответы. А зачем еще ходить в школу?

Мне вдруг подумалось, что катастрофа в горах лишила этого человека не только рук.

— Знаете, я хожу… в разные места. И везде ищу учительскую книгу. Если бы я ее нашел…

Он замолчал и смерил меня взглядом, словно решал, стоит ли мне доверять. Потом бородач наклонился ко мне и тихо продолжил:

— А знаете, однажды я ее нашел и стал читать, но не успел узнать все ответы. Я потерял сознание. Слишком много знаний. Как в Библии. Есть вещи, которые людям пока рано знать, и Бог прячет их в разных книгах. С тех пор я никак не могу найти учительскую книгу. Если бы я только ее нашел… там есть все ответы.

— Там не может быть всех ответов, — возразил я. — Всех ответов нет нигде.

Бородач поморщился.

— В учительской книге есть.

— Никакой учительской книги не существует.

Бородач поглядел на меня, как на мальчишку, несущего чушь.

— Вы не знаете, что с вами может случиться через мгновение. Время — ничто. Может, вся история человечества — одно мгновение. Я иногда думаю: стоит моргнуть, и я прочитаю все книги в мире. Каждую, но только не учительскую.

— Да поймите вы, что не существует учительской книги! — крикнул я. — И ответов на все вопросы не существует. Иногда страшные вещи случаются без всякой на то причины. Взгляните на свои руки.

Но вместо рук он посмотрел на меня, словно перед ним сидел сумасшедший. Другие посетители косились в мою сторону.

— Я больше не читаю книг, — заявил бородач. — Я их представляю. И охраняю. Раньше книги были такими красивыми. У них был, как его… твердый переплет. Книги нужно защищать. Особенно теперь, когда в книжных магазинах торгуют кофе и едой.

Я доел сандвич, проглотил остатки сока из второго пакетика и встал. Не хотелось больше говорить с безруким бородачом. Я вытащил из бумажника пятидолларовую бумажку и положил на стол рядом с его блинами.

— Это за еду.

— Спасибо, — продолжая жевать, ответил искатель «учительской книги».

Я надел рюкзак и двинулся дальше. Примерно в квартале от закусочной находился поворот на шоссе. Хотя я миновал двадцать пять миль, у меня возникло ощущение, будто я только делаю первый шаг.

Первым зданием, мимо которого я прошел, был «Дом рептилий». Издали он напоминал обшарпанный придорожный ресторанчик. Что находилось внутри, я мог представить: стеклянные террариумы с сонными змеями и прочими тварями вроде ящерицы-ядозуба. Почему так тянет поглазеть на существ, способных нас убить? В другой день я бы наверняка заплатил семь долларов за вход и побродил бы среди рептилий. Мне всегда нравились подобные зрелища.

Но сегодня я решил не тратить деньги попусту. Вскоре я увидел старый школьный автобус, превращенный в закусочную, где готовили барбекю. Закусочная так и называлась — «Барбекю в старом автобусе». Маккейл любила барбекю. «Ей бы здесь понравилось», — подумал я.

Отойдя от Монро миль на пять, я заметил часовню. Наверное, ее соорудил какой-нибудь набожный человек. Возле входа была облупившаяся вывеска, исполненная витиеватым старомодным шрифтом:

«Часовня у дороги. Зайди. Отдохни. Помолись».

Она напоминала сарайчик, увенчанный башенкой. Мне стало любопытно, и я решил зайти внутрь. В ведерке перед дверью красовались яркие искусственные цветы, забрызганные грязью. Не зная, есть ли кто внутри, я осторожно открыл дверь. Никого.

Противоположную стену занимал большой деревянный крест, составленный из брусков, покрытых морилкой. Перед ним стояли четыре скамьи, на два человека каждая. Тут же располагалась небольшая кафедра. На ней лежали письма и записки, оставленные теми, кто сюда заглядывал. На передней скамье лежало несколько компакт-дисков с песнями группы «Благочестивый Марвин и его друзья». Верхний альбом назывался «Громко и радостно». Марвин и его ребята все были в оранжевых синтетических комбинезонах. Прическа «благочестивого» отчасти напоминала стиль восьмидесятых годов, когда спереди волосы подстригались коротко, а сзади оставлялись нетронутыми, и отчасти — курчавые жесткие заросли на головах мексиканских фигурок «чиа». На кафедре лежала старая Библия в белом кожаном переплете, раскрытая на «Втором Послании к Фессалоникийцам»:

«Сам же Господь наш Иисус Христос и Бог и Отец наш, возлюбивший нас и давший утешение вечное и надежду благую во благодати».

«Надежду благую во благодати, — подумал я, закрывая Библию. — Любовь и утешение?» Меня вдруг охватил гнев. Я схватил Библию и швырнул ее в стену. Любовь и утешение? Любовь, надежда и благодать? Дурацкая шутка. Я вышел из часовни, сожалея, что зря потратил время.

Я прошел около мили, прежде чем успокоился. Но злость осталась. Чувства всегда находятся близко к поверхности, прикрытые лишь тонкой коркой вежливости и воспитанности. А такие места, как придорожная часовня, срывают ее.

Я переключил внимание на дорогу. Шоссе немного выпрямилось. Вдалеке виднелись горы. На вершинах белел снег. С ним сливались такие же белые облака. Деревья на заснеженных склонах напомнили щетину на небритых щеках. Горы являлись моим промежуточным пунктом. «А ведь до них недалеко», — подумал я и покачал головой, поражаясь своей глупости. Расстояние до гор всегда обманчиво. Кажется, еще немного, и ты там. А потом начинаешь одолевать перевал за перевалом и удивляешься: где они прятались раньше?

Пройдя около двенадцати миль, я добрался до городка Султан. Там был узкий металлический мост, не имевший пешеходных тротуаров. А по проезжей части на приличной скорости катили машины. Если рискнуть идти там, велика вероятность, что меня собьют. Заявляю вполне официально: я не боялся умереть. Боялся умереть не сразу. Это не одно и то же.

Я остановился, соображая, как лучше поступить, и вскоре нашел решение. Параллельно автомобильному тянулся железнодорожный мост. Если поезда давят, то наверняка. У них нет возможности свернуть в сторону.

Я взобрался на мост и зашагал по деревянным шпалам. Покрытые густой ржавчиной рельсы и рассохшиеся шпалы не внушали доверия. Длина моста была около семидесяти ярдов. Шел я медленно и перебрался на противоположный берег реки без каких-либо эмоций. Судя по всему, поезда по этой ветке давно не ходили. Покинув общество ржавых рельсов, я оказался в городе.

Я успел проголодаться и зашел в закусочную. У нее не было даже названия. Позже я убедился, что это правильный шаг с их стороны. Я заказал сандвич с ветчиной и сыром, небольшую порцию картофельного салата и пластиковый стакан кока-колы. Даже сильный голод не заставил меня наброситься на еду, которая оказалась прескверной. Если бы мне пришлось выбирать: травиться ею дальше или закусить бритвенными лезвиями, я бы всерьез обдумал все «за» и «против». К счастью, у меня в рюкзаке лежали «поп-тарты». Я залпом выпил кока-колу, достал один «поп-тарт» и съел его на ходу.

Следующий городишко назывался Стартап. Правильнее было бы назвать его поселком из трейлеров, стоявших среди высокой травы. Когда едешь на машине, такие поселения проскакиваешь мгновенно. Порой даже не успеваешь заметить их.

По меткому замечанию писателя Билла Брайсона, американские города зачастую называются по «имени первого белого поселенца или последнего убравшегося оттуда индейца». Название Стартап поначалу показалось мне весьма динамичным[13] и я даже порадовался, что местный городской совет не стал жертвой традиции. Увы, все оказалось прозаичнее. На автозаправочной станции, куда я забрел в поисках туалета, торчал щит, сообщавший, откуда у города такое название.

Когда-то этот город назывался Уоллесом — по фамилии первого белого поселенца. Но на почте возникла путаница. В штате Айдахо тоже был город Уоллес, и часто письма отправлялись туда. Жители общим голосованием решили сменить название своего города на Стартап, однако выбрали такое имя отнюдь не из-за собственной амбициозности. Владельца местной лесозаготовительной фирмы звали Джордж Стартап — отсюда и новое название. Так что Брайсон ошибался. Как и все остальное в нашем мире, название города связано с деньгами и политикой.

Название соседнего города было красивее — Голд-Бар.[14] На щите с его названием красовалось уведомление, что этот город — ворота, ведущие к Каскадным горам. В центре города я обнаружил большой тотемный столб и несколько кофейных заведений: «Кофейный загон», «Отведаем эспрессо» и «Эспрессо-шале».

Проходя через эти городки и городишки, я невольно задумывался об их жителях. Что их сюда привело? Еще более непостижимыми представлялись причины, удерживавшие их здесь. Может, они здесь жили лишь потому, что ничего иного не видели? А человеческой натуре свойственно цепляться за привычное.

В Голд-Баре была и церковь — чуть побольше часовни, мимо которой я сегодня проходил. Называлась она «Христианской церковью Жизненной силы». Незатейливое, довольно ветхое здание с большим крестом, прибитым снаружи. На сей раз у меня хватило здравого смысла пройти мимо.

Весь день сыпал дождь — не настолько сильный, чтобы помешать мне идти, но достаточный, чтобы изрядно промочить мне нижние части брючин, набиться за шиворот и заставить зябко ежиться. Я миновал около двадцати миль и уже подумывал устроить привал, когда увидел щит с рекламой заведения «Зикс». Там обслуживали клиентов прямо в машинах и готовили «всемирно известные» молочные коктейли.

Забавная тенденция: в рекламе почти всех этих придорожных ресторанчиков-закусочных утверждалось, что в их меню есть какое-нибудь «всемирно известное» блюдо. Интересно, это что: обычный трюк с пусканием пыли в глаза или владельцы заведений искренне считали, будто нигде в мире не готовят таких блинов, пирожков или молочных коктейлей, как у них?

Рядом с ресторанчиком стоял красный железнодорожный вагон. Такие прицепляются к товарному поезду, и в них едут все те, кто этот поезд обслуживает. Приблизившись, я увидел, что пространство за вагоном пестрит знаками «Вход воспрещен». Я решил зайти подкрепиться и заодно расспросить о ближайших палаточных лагерях. У входа к стенке был прибит кусок фанеры с намалеванным на нем меню. Вероятно, оно обладало завидным постоянством. Набор блюд был типичным для таких заведений, если не считать сандвичей со страусиным мясом. Не в пример мне, Маккейл обожала пробовать все новое и незнакомое и наверняка заказала бы себе такой сандвич.

У открытого окна стоял долговязый человек с желтовато-рыжими волосами и следил за мной. За его спиной коптили огоньки гриль-установки. Когда я находился в трех футах от двери, он спросил меня:

— Что вам приготовить?

— А какой вкус у сандвичей со страусиным мясом?

По быстроте и заученности ответа я понял, что подобный вопрос ему задавали десять тысяч раз.

— Очень популярное блюдо. У страуса красное мясо. Оно сродни говядине, но постнее. Очень постное. Идеальная закуска для тех, кто следит за фигурой.

Маккейл наверняка заказала бы такой сандвич. В те дни меня совершенно не волновал размер собственной талии, но страусиного мяса я никогда не пробовал, и мне стало любопытно.

— Я закажу его. У вас их два вида: обычный и люкс. Какая между ними разница?

— К сандвичу-люкс полагается сыр и маринованные огурчики, — объяснил долговязый.

— Тогда я возьму люкс.

— Желаете порцию жареного картофеля?

— Конечно.

Долговязый черкнул у себя в блокнотике огрызком карандаша.

— И еще я бы хотел какой-нибудь из ваших всемирно известных коктейлей.

Я специально сделал упор на словах «всемирно известных», будто заключал их в кавычки, но парня это не тронуло.

— Какой именно?

Не менее двух третей меню составляли молочные коктейли и солодовые напитки со всевозможными добавками: от банановой карамели до… кузнечиков. Были еще и сезонные напитки. В это время года «Зикс» предлагал коктейли с имбирем и ревенем. Я поинтересовался, какой лучше. Глупый вопрос.

— Это зависит от вашего вкуса. Кому нравится имбирь, а кому — ревень.

— Пожалуй, я возьму с ревенем.

— Хороший выбор, — похвалил, долговязый.

Он пробил чек. Я дал ему десятидолларовую купюру и получил чек и сдачу.

— Ваш номер — тридцать четыре, — произнес парень.

Я удивился: кроме меня, возле окошка никого не было.

— Скажите, а лес за рестораном — ваш?

— Нет. Я даже не знаю, кто им владеет. Но это частная территория. Мы сами удивились, когда однажды увидели запрещающие знаки.

— А меня не оштрафуют, если поставлю там палатку и переночую?

— Вряд ли это заметят. Не вы первый. Я постоянно вижу, как утром оттуда кто-то вылезает. Тут был парень, так он вообще прожил в лесу больше года. Никто не поднял шума, да и он сам не особо таился. Построил себе лачужку. Надо же, имя его забыл. — Он повернулся к девушке, следящей за грилем. — Как звали парня, который жил в лесу?

Ответа девушки я не слышал. Долговязый кивнул.

— Верно. Его звали Зуда.

— Странное имя, — заметил я.

— Он нам так представился. Папочка у него в Сиэтле какая-то важная политическая шишка. Не знаю, почему он выбрал наши места. Видимо, понравились. Целыми днями болтался вдоль шоссе, подбирал алюминиевые банки. Иногда какие-нибудь штучки находил. Банки он сдавал утилизаторам. Если денег хватало, приходил к нам, брал что-нибудь из еды. А однажды ушел совсем. А почему вы спрашиваете?

— О чем?

Я уже забыл свой вопрос.

— Насчет возможности поставить там палатку?

— Да вот, ищу место для ночлега.

— Сейчас в лесу мокро. Весь день дождь лил и сейчас продолжает.

Капли жира попали на горелку гриля, и над ней поднялся маленький трескучий фейерверк.

— Откуда вы? — спросил долговязый.

— Из Сиэтла.

Он оглядел меня с головы до ног, словно ища подтверждения, а потом произнес:

— Вы можете заночевать в вагоне.

— В красном?

— Другого у нас нет. Матрасы там уже сняты. Но если вы согласны спать на жесткой полке…

— Спасибо. Жесткая полка меня не пугает. Я согласен.

— Номер тридцать четыре, — крикнули за спиной долговязого.

Он аккуратно сложил еду в пакет и подал вместе с коктейлем.

— Когда поедите, возвращайтесь сюда. Я открою вам вагон.

— Спасибо.

Я прошел в небольшой чистый зальчик на шесть столов. Стены были завешаны картами пешеходных маршрутов. Среди них я заметил предостерегающую статью о возможном нападении медведей. Статья была выпущена местной торговой палатой и выдержана в дружелюбных тонах по отношению к медведям. Я сел за столик и развернул провощенную бумагу, в которую мне завернули сандвич со страусиным мясом. По вкусу оно действительно напоминало говядину. Я сдобрил сандвич кетчупом.

Мне не терпелось разуться. Носки я не менял со вчерашнего дня и чувствовал, что они прилипли к ногам. Скорее бы снять ботинки. Но не здесь. Сначала нужно поесть и оказаться в вагоне.

Поев, я смахнул в бумажный пакет крошки со стола и вернулся к кухне. За это время к «Зиксу» подъехали три машины, и возле окна выстроилась небольшая очередь.

— Вам придется подождать, пока я обслужу посетителей, — сказал долговязый.

Я двинулся к задней двери. Минут через двадцать оттуда вышел хозяин вагона.

— Идемте.

Мы приблизились к вагону и поднялись по приставной лесенке. Долговязый достал связку ключей, нашел нужный и отпер дверь вагона. Мы попали в узкий проход. Внутри вагон был выкрашен шаровой краской, и на мгновение мне показалось, будто я попал на подводную лодку. Краска была свежей и еще пахла.

— Вагонным туалетом не пользуйтесь. Он не работает. Только запачкаетесь. У нас туалет за рестораном. Я оставлю дверь незапертой.

Меня поразило, с каким доверием этот человек отнесся к незнакомцу, которого видел впервые.

— Спасибо вам за хлопоты.

— Не стоит благодарности.

Он вышел, закрыв за собою дверь. За всю свою жизнь я практически никогда не ездил в поездах («Диснейленд» не в счет), не говоря о том, чтобы в них спать. Служебный вагон отличался от океанского лайнера. Полка была жесткой и требовала матраса. Я достал свой, развернул спальный мешок и лег, проверяя, на чем буду спать. Неплохо. Жестковато, но я постепенно привыкал спать на жестком. Мягкие вещи исчезли из моей жизни.

Когда стемнело, дождь усилился. Он громко стучал по вагонной крыше, а деревянные стенки отражали эти звуки. Я радовался, что нахожусь в этом ящике, а не в мокром лесу.

Помимо туалета и воды, в вагоне не было и электричества. Я достал фонарь, дневник и записал краткий отчет о минувшем дне. Написал о безруком, встретившемся мне в закусочной «Джек-в-коробке», о его поисках «учительской книги». Неужели и я когда-нибудь стану похож на него? Начну бормотать что-то о вещах, совершенно непонятных окружающим. О какой-нибудь «учительской книге».

Я ненавидел ночи и демонов, обступавших меня с наступлением темноты. Хотя и днем я постоянно думал о Маккейл (иногда еще и о предательстве Кайла), ходьба обладала силой, способной удерживать демонов на расстоянии. Но в ночной тишине они являлись целым легионом. В такие минуты я ощущал себя чужестранцем внутри собственного разума, двигаясь по неизведанным и опасным тропам.

Прав был Марк Твен, написав: «Полагаю, что я, как и все остальные люди, по ночам становлюсь не совсем нормальным».

ГЛАВА 25

«Эту ночь я спал в железнодорожном вагоне, который давно никуда не едет. Пока не представляю, что принесет мне новый день, не считая ходьбы. И дождя».

Из дневника Алана Кристофферсона

Утром окружающий мир был тих и спокоен. Когда я проснулся, солнце еще не появилось из-за гор, и пока все вокруг пребывало в серо-голубых тонах. В воздухе ощущалась прохлада, и я видел пар от собственного дыхания.

Я собрал рюкзак. Дождь прекратился, однако было очень сыро. Скорее всего, дождь шел всю ночь. Я обогнул строение ресторанной кухни (свет внутри был притушен) и толкнул дверь туалета. К счастью, она по-прежнему была открыта. Я побрился, набрал во фляжку холодную воду и снова вышел на дорогу.

Шоссе тянулось над рекой. Внизу, у воды, какие-то люди выгружали из пикапа каяк. Спокойно, без спешки. Я вдруг подумал, что и мне некуда спешить. Впервые оценил простоту своей новой жизни. Никаких «предельных сроков». Никаких встреч и собраний. Из моей жизни исчезли электронная почта и телефонные конференции. Теперь меня заботило лишь необходимое: вода, пища, сон и иногда — кров над головой.

Дорога терялась в дымке. Я только не мог понять, то ли туман опускается с неба, то ли поднимается снизу, от асфальта. Несколько миль подряд дорога шла вверх, причем довольно круто. Вскоре я остановился, завороженный красотой этих мест. К северу от меня шумел каскад водопадов, на юге катила свои воды река Скайкомиш. Наверное, природа действительно лечит, но ее не назовешь лекарством мгновенного действия. Красивые пейзажи лишь на время отвлекли меня от моего далеко не радужного настроения.

Около десяти утра я вновь пересек границу округа Кинг и очутился в городишке Баринг, где в придорожной забегаловке великолепно позавтракал яичницей с жареными колбасками. День обещал быть тихим, сереньким и влажным. Но если бы и светило солнце, его лучи застревали бы в густом хвойном лесу. Внизу ярко зеленели пятна мхов и лишайников. Лишайники покрывали даже бетонные ограждения мостов.

Ближе к вечеру я подошел к туристскому лагерю Мани-крик. Там я устроил себе привал, съел яблоко, немного вяленого мяса и пару горстей «дорожной смеси».

Дорога становилась все уже и опаснее. В очередном городишке, через который я проходил (я даже не прочитал его названия), терпеть не могли медленно едущих водителей. Я увидел любопытное предостережение, грозящее штрафом, если за вашей машиной скопится еще пять. Водителям предлагалось двигаться «плечом к плечу», что таило явную угрозу для пешеходов и велосипедистов. Не дай бог оказаться в подобном месте, когда стемнеет (по крайней мере, если вам еще не надоело жить).

Так я добрался до города Скайкомиш. Единственным местом, где можно было более или менее прилично поесть, была «Небесная закусочная». Жители, скорее всего, верили, что название их города связано с небесами, хотя оно, как и многие подобные названия, было просто вывернутым на англоязычный лад названием исчезнувшего индейского племени. Поскольку соседний городишко находился достаточно далеко, я решил подкрепиться основательнее и заказал себе рагу, спагетти и чесночный хлеб. Поев, немного посидел, давая пище утрястись в желудке, а затем вернулся на дорогу.

Очередной дорожный столб встретил меня цифрами 56. Значит, я прошел почти двадцать пять миль и все — в гору. На них появилось указание высоты над уровнем моря. Еще ощутимее свидетельствовали о ней ноющие икры ног. Первой была отметка в 1500 футов. Там же я впервые увидел на дороге снег.

К вечеру мои ноги гудели, и каждый шаг отзывался болью. Я начал присматривать место для привала. Дорогу окружали крутые лесистые склоны. Забираться на них и искать ровный пятачок, чтобы ткнуть туда палатку, мне не хотелось. Я продолжал ковылять и через час серьезно задумался над тем, сколько еще протяну. Отругал себя за то, что не остановился раньше. Даже появилась дурацкая мысль вернуться назад, туда, где я в последний раз видел место для стоянки. Но идти назад целых семь миль я был не в состоянии. К тому же эти мили дорого мне достались. И я потащился вперед, надеясь на удачу.

Очередной дорожный столб сообщал, что теперь я нахожусь на высоте 1800 футов над уровнем моря. Всего триста футов, а снежный покров на дороге и окрестных горах стал заметнее. К моим ногам были применимы все эпитеты усталости. Они горели, саднили, ныли. Я тяжело дышал, выдыхая ртом и выпуская струйки пара. Еще немного, и я просто рухну на обочину. И вот тут-то я в сумерках увидел щит палаточного лагеря Десепшн-Фоллс. Я облегченно вздохнул.

Я перешел на противоположную сторону дороги и перешагнул через цепь, загораживающую вход. Объявление извещало, что в это время года лагерь закрыт. Стоянка пестрела знаками «Вход воспрещен», но ничто не могло меня остановить. Моим ногам было плевать на правила. Ночь я проведу здесь.

Разумеется, все туалеты были закрыты. Я двинулся по мокрой дорожке. Шум реки и грохот водопадов перекрывали все остальные звуки. Между деревьями весело зеленел мох, кое-где присыпанный снегом. Мох покрывал все. Наверное, если я задержусь тут дольше, чем на одну ночь, он поглотит и меня.

Водопад не отличался высотой, но множество каменистых уступов заставляли воду нестись с каким-то остервенением. На деревянном щите, врытом в землю, указывалась сила, с какой вода падает вниз. Мне эти цифры ничего не говорили. Чуть ниже я увидел цитату:

«Нет ничего слабее воды, но ничто не способно противостоять ее напору».

Лао-цзы

Еще ниже красовались нацарапанные несмываемым маркером слова:

«Все водопады временны. Когда-нибудь исчезнет и этот, и плавное течение реки даже не будет напоминать о нем. Со временем исчезает все».

«Еще один доморощенный философ», — подумал я. Вероятно, он прав, но только за нашу с ним жизнь этот водопад никуда не исчезнет.

Таблички с запретом ставить палатки попадались мне и здесь. Это время года не располагало к пешему туризму в таких местах. Едва ли сюда наведываются какие-нибудь проверяющие. Но чтобы не искушать судьбу, я отошел в сторону и выбрал уголок, который с дорожки не просматривался. Снял рюкзак и принялся устанавливать палатку.

Внутри палатки было значительно теплее, чем снаружи, но звук водопада проникал и сюда. Я расстелил матрас, развернул спальный мешок. Увы, ни о каком мытье ног не могло быть и речи. Я просто разулся и помассировал икры. Водопад заглушал не только звуки, но и мои мысли. Впервые за все эти дни я крепко заснул.

ГЛАВА 26

«Сегодня я случайно столкнулся с человеком, которого по ошибке принимал за своего друга. С иудой Ральфом. Предатели — самые низшие из всех тварей, презираемые теми, кого они предали, и тайно ненавидимые теми, кому служат».

Из дневника Алана Кристофферсона

Меня разбудили странные голоса. Люди говорили не по-английски. Возможно, по-немецки или по-литовски. Как звучит литовский, я вообще не знаю; почему мне так подумалось — тоже. Вскоре голоса смолкли.

Даже после ночи отдыха ноги болели, а я ведь вытянул их настолько, насколько позволял спальный мешок. К утру в палатке стало прохладнее. На синтетических стенках собралась влага, готовая вот-вот упасть крупными каплями. Я сел, стараясь не задевать стенок, но все-таки задел и получил холодный душ.

Очень хотелось есть. Я вытащил «поп-тарты» и умял их все, запивая водой. Мне вспомнились толкиеновские хоббиты, которые съели одиннадцать хлебцев «лембас». У меня вместо них были «поп-тарты». В первый раз я пожалел, что не купил в запас еще какой-нибудь еды.

Я оделся и вылез из палатки. Спустившись к реке и потрогав воду, я отказался от бритья. В конце концов, суточная щетина на моем лице вряд ли особо испугает тех, кто меня увидит.

Я свернул палатку. Ноги побаливали, но у меня не было желания задерживаться. Если верить карте, перевал Стивенс-пасс находился всего в восьми милях от этого места. Уж там-то я наверняка найду туалет с горячей водой, место, где можно передохнуть, и ресторан. Мне очень хотелось поесть горячей пищи, посидеть в тепле и начать спуск по противоположному склону горы.

Пустые бутылки из-под воды и прочий мусор я бросил в ближайшую урну и двинулся дальше по дороге. Внизу неутомимо шумели и грохотали водопады.

Впереди в утреннем свете высилась белая гора. Я шел по ее склону. Рюкзак казался тяжелее, чем вчера, хотя я ничем его не нагружал. Это доказывало, что я очень устал.

На три мили дорога поднялась до высоты в 2600 футов. Ее обочины были густо покрыты снегом. К счастью, по самой дороге успели проехать снегоуборочные машины, иначе я бы быстро промочил ноги. А пока мои серо-коричневые ботинки заметно потемнели, но внутри оставались сухими. Хорошо, что в свое время я не поленился и покрыл их влагозащитным составом.

Через час снежный покров на обочинах стал еще гуще. Я находился недалеко от вершины. На верхних багажниках проезжавших машин я все чаще замечал лыжи и палки. Человек, бредущий пешком, выглядел в этих местах нелепо.

Перевал Стивенс-пасс был на тысячу футов выше места моего ночлега. Лыжный курорт, расположившийся на вершине, тоже назывался Стивенс-пасс. Придорожный щит информировал, что это место находится на высоте 4061 фут над уровнем моря. Значит, за два дня я поднялся на две с половиной тысячи футов.

Курорт встретил меня многолюдьем. Стоянка с утрамбованным снегом была занята машинами, и к ней с обеих сторон выстроилась очередь.

Я смешался с толпами лыжников и направился к зданию, где помещались все необходимые службы и ресторан. Повсюду сновали люди в ярких спортивных куртках и лыжных шапочках. Человеческое скопление уже не раздражало меня, как раньше, хотя я и не ощущал своей принадлежности к ним.

Я снял рюкзак и вошел в здание. Сразу навестил местный туалет. В условиях горного перевала он показался мне невыразимой роскошью. В особенности горячая вода. Бриться я не стал. Не хотелось привлекать к себе внимание. Зато вымыл горячей водой лицо и руки. Теперь можно было идти в ресторан.

Естественно, его уже заполнили желающие перекусить. Мне удалось найти место у окна, на стул я положил рюкзак. Я пошел к прилавку, взял пластмассовый поднос и стал выбирать, чем подкрепиться. Большая кружка горячего шоколада, пончик с сахарной обсыпкой, двойной чизбургер с соусом чили и огромная порция жареного картофеля с горячим сыром. Это угощение стоило дороже, чем все, что я ел до сих пор в других местах. Впервые я расплатился кредитной карточкой, ее приняли без возражений. Я не знал, сколько сейчас денег на моем счету.

Я и не заметил, как съел все, что взял. Ощущение сытости не наступило. Тогда я попросил еще кружку шоколада и оладьи с яблоками. Пожалуй, впервые в жизни такое обжорство не вызвало у меня чувство вины. Я постоянно терял вес. Все, что я здесь съем, до обеда успеет израсходоваться на ходьбу.

В зале было тепло. Я снял куртку и повесил на спинку стула. Похоже, со второй порцией я поторопился. Теперь я макал оладьи в поостывший шоколад и лениво жевал. Странно, почему мы с Маккейл никогда не ездили сюда?

У меня за спиной сидело семейство: родители и дочь лет пяти. Родители были из числа яппи; их претенциозная одежда не годилась для катания на лыжах. Сейчас они пытались уговорить свое чадо покинуть ресторан и вновь пойти покататься. Девчонка громко возражала. В общем гуле ее крики были слышны только ближайшим столикам, но и там на них никто не обращал внимания. Вероятно, проще всего было бы взять ребенка за руку и вывести на воздух. Но родители, видимо, считали метод кнута негуманным и предлагали капризной дочери разные «пряники». Началось с куртки с большим мультяшным котенком на спине. Девчонка презрительно сморщилась. Ей тут же пообещали детскую караоке-машину. Вскоре ставка возросла до живого щенка. Маленькая тиранка была неуправляема (зато прекрасно управляла обоими взрослыми) и неподкупна.

Пока я наблюдал за их семейными коллизиями, в зал вошел невысокий, похожий на кеглю человек. Его накидка от ветра болталась на поясе. Что-то в облике и походке этого человека показалось мне знакомым. Когда он снял лыжную маску с очками, у меня перехватило дыхание. Я сразу же узнал ярко-рыжие волосы и тонкие губы. И лицо, похожее на морду хорька, тоже. Это был Ральф: в недавнем прошлом руководитель дизайнерской группы моего агентства, а нынче — партнер Кайла.

Он присел к столику, где уже находились и ели его жена и дети. Странно, что я прошел мимо и не узнал его жену Черил. Еще больше меня удивило, что они приехали сюда вместе. Насколько я знал, отношения между ними и раньше были прохладными. А год назад на какой-то презентации Ральф встретил другую женщину и увлекся ею. Не знаю, почему меня так удивило его предательство по отношению ко мне. Если он систематически обманывал жену, с чего я решил, что он будет верным мне?

Во мне закипела злость. Мне захотелось отколотить его до бесчувствия или высказать все, что я о нем думаю. Но Ральф был здесь не один. Если он и мерзавец, то чем провинились его жена и дети? Что мне даст выплеск эмоций? Временное удовлетворение и неприятности с полицией. А Ральфа это ничуть не изменит.

Я надел вынутые из рюкзака солнцезащитные очки. Опустил пониже шляпу. В общем, стал невидимым. Пока я допивал шоколад, Ральф и Черил несколько раз посматривали в мою сторону, но никто из них не узнал меня. В такой одежде и с щетиной на лице я мог быть самим Брэдом Питтом, и меня бы никто не узнал.

Близкое соседство с Ральфом уничтожило желание посидеть здесь подольше и отдохнуть. Я допил шоколад, надел куртку, повесил рюкзак на плечо и стал двигаться к выходу. По пути я услышал разговор Ральфа с его старшим сыном Эриком:

— Где ты это взял?

Эрик, рыжеватый блондин лет двенадцати, вертел в руках небольшой приемник и строптиво поглядывал на отца.

— Я, кажется, тебя спрашиваю. Где ты взял приемник?

— Нигде. Здесь лежал. Кто-то забыл его.

— Ну так и положи, где лежал. Он не твой.

— Что ты пристал к ребенку? — вступилась за сына Черил. — Он же не по карманам лазает. Нашел, и все.

— Мне без разницы. Нечего приучаться брать чужое.

Искушение было слишком велико, чтобы пройти мимо. Вероятно, сама судьба решила мне помочь.

— Твой отец совершенно прав, — обратился я к Эрику. — Нехорошо брать то, что тебе не принадлежит. Вот только он сам не всегда так поступает. — Я повернулся к Ральфу. — Правда?

Он и Черил изумленно моргали.

— Простите… — пробормотал Ральф, но я не дал ему опомниться.

— Нет, не прощу, — сказал я, наклоняясь к нему. — Запомни, Ральфи: неважно, обманываешь ли ты Черил, или меня. Это значения не имеет. Наградой за твой обман будет то, что однажды ты окажешься в постели с обманщицей.

Я повернулся и двинулся к выходу. Наверняка Ральф сейчас смотрит мне в спину. Думаю, он все-таки догадался, кто я, но сейчас я являлся не самой серьезной его проблемой. Теперь им с Черил будет о чем поговорить.

На улице холодный воздух обжег лицо. Меня ожидал спуск с восточного склона. Неплохое преимущество, когда идешь пешком. Но состояние дороги здесь было хуже, чем на западном склоне. Наверное, дело в восточных ветрах. Впрочем, скорее всего, ветры тут ни при чем. Перевал служил границей между округами Кинг и Челан, и власти округа Челан не слишком заботились очисткой пешеходных и велосипедных трасс от снега. На выходе с курорта я поскользнулся и упал. Не скажу, что мне было больно. Однако я испытал странную неловкость, растянувшись на виду у проезжавших машин. Надеюсь, Ральф не следил за мной из окна и не видел моего падения. И потом, уже на дороге, я пару раз только чудом не грохнулся. Мне это очень не понравилось, и я мысленно начал составлять резкую жалобу в департамент дорог округа Челан.

К счастью, ближе к вечеру высота над уровнем моря понизилась до 2800 футов. Снежный покров уменьшился. Теперь снег лежал небольшими островками, через которые я просто перешагивал.

Я вспоминал неожиданную встречу с Ральфом. Интересно, знала ли Черил про обманы мужа? Я ничуть не жалел о сказанном. Говорят, месть — блюдо, которое лучше всего подавать холодным. Никогда не понимал смысл этого изречения. Лыжный курорт казался мне весьма подходящим местом для отмщения. При иных обстоятельствах наша внезапная встреча могла окончиться гораздо хуже.

В сумерках возле меня притормозила «Акура». Из окошка высунулась белобрысая девчонка-подросток.

— Подвезти? — спросила она.

Похоже, девочка успела угоститься, и отнюдь не пепси-колой. Из автомобильной стереосистемы гремела музыка.

— Спасибо, не надо.

— Куда направляетесь?

— Во Флориду.

— Куда? — переспросила другая девчонка, сидевшая за рулем.

Оставалось лишь надеяться, что она была трезвая. В это время за ними остановился другой автомобиль. Водитель раздраженно просигналил, затем свернул в сторону и пронесся мимо.

— Говорит, во Флориду.

Девчонки перекинулись несколькими словами. Потом блондинка опять высунулась в окошко.

— Давайте, мы вас все-таки подвезем.

— Спасибо. Мне нравится идти пешком.

— Ну тогда ловите кайф, — засмеялась она.

И «Акура» исчезла во тьме.

Через две мили снег полностью исчез на дороге и на склонах. Это меня очень обрадовало, поскольку наступало время устраивать привал. Если верить моей карте, впереди был городок. Но я не знал, сколько до него идти и найдется ли там место для ночлега. Хотелось надеяться, что найдется. Я мечтал принять горячую ванну и выстирать свое задубевшее от пота белье.

Сегодня я прошел больше, чем в другие дни, почти тридцать миль. Боль в икрах исчезла. Только колени чуть побаливали от ходьбы под гору.

Дорога плавно поворачивала. Вскоре я увидел грунтовое ответвление и чуть поодаль — несколько желтых заброшенных домиков. Наверное, лыжная база. Состояние домиков подсказывало, что сюда уже несколько лет никто не приезжал. Один вообще развалился. Его рубероидная крыша успела порасти мхом и едва просматривалась сквозь опавшую листву. Остальные пока стояли, но и их обрушение было лишь вопросом времени.

Когда я приблизился к первому домику, меня охватило непонятное беспокойство. Место это отнюдь не вызывало желания остановиться на ночлег. А вдруг, заглянув внутрь, я увижу такое, чего лучше никогда не видеть? Мне вспомнились фильмы о серийных убийцах. Они всегда прятали свидетельства своих преступлений в местах вроде этой заброшенной лыжной базы. Даже не знаю, почему я об этом подумал. Я попробовал рассуждать рационально. Идти дальше вряд ли разумно. Спать в палатке сыро и холодно. Наконец, если уж мне станет совсем противно, я могу уйти.

Я открыл скрипучую, покосившуюся дверь домика. Никаких разложившихся тел внутри не было, однако до меня тут останавливались, и не раз. Комнатка встретила меня обилием хлама: пивные бутылки, заплесневелые матрасы, армейская куртка, заднее сиденье, снятое со старой модели «Форда», лифчик пурпурного цвета, пластмассовые канистры с антифризом и мятые газеты. Крысиное логово, да и только!

Я заглянул в другие домики. Везде меня встречали прогнившие деревянные полы, заваленные похожим хламом. В двух местах сохранились остатки ковровых покрытий под цвет леопардовой шкуры. Разумеется, и они были изрядно сгнившими и запачканными.

Все окна в домишках давно лишились стекол. Однако крыша над головой давала определенное ощущение комфорта. К тому же в домиках имелись печи. Я выбрал ту, что показалась мне наиболее работоспособной, и решил заночевать возле нее. Дров было предостаточно. Правда, дымоход был забит листьями и еще неведомо чем. Дым пошел не в трубу, а в комнату. Но это меня не волновало — щелей в крыше и стенах хватало, и дым нашел себе естественные дымоходы.

Я наслаждался теплом и светом. Конечно, этим я выдавал свое присутствие. Ну и что? Те, кто едет мимо, вряд ли остановятся и пойдут проверять. Им некогда, да и к чему рисковать?

Я достал матрас и спальный мешок. Ужин не обещал разнообразия: яблоко, немного вяленого мяса, «дорожная смесь» и две шоколадные плитки с «энергетической» начинкой. Надо было чего-нибудь купить на лыжном курорте, но встреча с Ральфом сбила мне все планы. Вначале я разделался с остатками мяса и «дорожной смеси», а потом с яблоком.

Я одержал победу над природной стихией. Не скажу, чтобы встреча с горами и снегом стала для меня приятной, но я не сник и не отказался от своего замысла. Мне хотелось кому-нибудь рассказать об одержанной победе. Но кому? Грязным дырявым стенам? Конечно, Маккейл с удовольствием выслушала бы мой рассказ со всеми подробностями.

Я бросил яблочную кожуру в огонь и залез в спальный мешок.

ГЛАВА 27

«Эти слова принадлежат Марку Твену: „Полагаю, что я, как и все остальные люди, по ночам становлюсь не совсем нормальным“».

Из дневника Алана Кристофферсона

Я проснулся ночью от стука града. Представляю, каково было бы идти в такую бурю! Даже густые деревья, принимавшие на себя большинство градин, не давали полной защиты. Ледяные шарики неистово барабанили по крыше, влетали в разбитые окна и катились в углы, где уже собрались белые горки. Огонь в печке почти догорел. Янтарные угли перемигивались и шипели от попадающих на них градин. Я подумал, не подбросить ли дров, но отказался от этой мысли. Вылезать из спального мешка не хотелось.

И вдруг мое тело взбунтовалось. Сдавило горло и грудь. Кожа пылала жаром, а сердце бешено колотилось. Подобное случалось со мной, однако я все равно испугался. Началось это в детстве, вскоре после смерти матери. Тогда приступы мучили меня часто. Я никогда не рассказывал о них отцу. Единственной, кто знал об этом, была Маккейл. Она же и успокаивала меня, помогая справляться. Теперь это произошло из-за нее. Или потому, что ее не было рядом.

Я сел и несколько минут не мог совладать с дрожью.

— Ну почему ты покинула меня? — вдруг закричал я. — Почему взяла с меня обещание жить дальше?

Молчание. Только град барабанил по крыше. Я залез в спальный мешок и спрятался там с головой. Дрожь не проходила. Я безуспешно пытался заснуть.

На рассвете град стих. Я высунул голову из мешка. Спину ломило от лежания на жестком полу. Я вылез из мешка и несколько минут просто сидел, слушая ровный стук дождя и наблюдая, как он струится по восточной стене, увеличивая лужу на полу. Грудь все еще болела.

Впервые я пожалел о выброшенном мобильнике. Мне было одиноко. Отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить. С кем угодно, кто согласится слушать.

У меня болели не только грудь и спина. Ломило все тело, но это не являлось следствием усталости от ходьбы или болезни. Во всяком случае, физически я был здоров. Я выглянул в разбитое окно и вздохнул. Ну куда идти в такой дождь? Но еще невыносимее было находиться в ветхом сыром доме. У меня почти кончились съестные припасы. Я пошарил в рюкзаке и достал шоколадные плитки. Надорвал обертку и быстро сжевал первую плитку. Не особо раздумывая, съел и вторую. Больше есть было нечего. Обертки я бросил прямо на пол, внеся свой вклад в захламление лачуги. Гасить огонь в печи не потребовалось. Дождь уже постарался за меня.

Я надел куртку, рюкзак, набросил поверх пончо и, поплотнее надвинув шляпу, вышел в дождливое утро. Под ногами хлюпала грязь. Повсюду валялись опавшие листья.

Едва только я выбрался из-под полога деревьев, как дождевые капли принялись выстукивать по моей шляпе и пончо. Шляпа вызывала у меня самые нежные чувства. Разве плохо, что тогда я ее купил? Я представил, как австралийцы в таких же шляпах перегоняют стада овец или одомашненных кенгуру. Там ведь тоже бывают ненастные дни. И дожди хлещут по их шляпам «акубра». Чем дальше я шагал под дождем, тем больше влюблялся в свою шляпу. Вот только не покажется ли она смешной там, в жарком Ки-Уэсте?

Машин на шоссе было мало. Во-первых, еще рано, а во-вторых, умные люди, не в пример мне, предпочитали не вылезать из дома. Дорога по-прежнему шла под уклон, но стала более пологой, чем в первые мили после перевала. Это меня радовало, поскольку не только моя душа, но и тело всячески сопротивлялось ходьбе. Я буквально заставлял себя делать каждый шаг, надеясь, что в ближайшем городе найду место, где можно передохнуть.

Часа через полтора я заметил ресторанчик. Довольно амбициозное строение для городишки, где если и останавливаются, то по необходимости — заправить автомобиль. Такие здания строили в конце пятидесятых годов, с обязательным флагштоком и ярко-малиновыми флажками. Не удивила меня и неоновая вывеска: «Всемирно известные коктейли». Более того, я был рад ее увидеть.

С восточной стороны к зданию примыкал дворик с поросшей травой лужайкой и деревянной оградой. Казалось, будто кто-то задумал устроить обычную «распродажу во дворе», собрав старые велосипеды, красные тележки «Радиофлайер», парковочный счетчик, отмеряющий оплаченное время стоянки, и несколько громоздких громкоговорителей, какие увидишь в автомобильных кинотеатрах под открытым небом.

За двориком виднелись чистенькие, недавно выкрашенные бунгало. Они были вдвое больше лачуги, в которой я ночевал. По сравнению с лыжной базой они выглядели вполне жилыми.

Я направился в ресторан, вошел в зал, где вкусно пахло блинами и мороженым и гремела музыка пятидесятых годов прошлого века. Сверкающий неоновыми трубками музыкальный автомат был набит «сорокапятками». Из динамиков автомата звучал голос Элвиса Пресли. Возле стойки с безалкогольными напитками стояло несколько хромированных табуретов с пластиковыми сиденьями.

Чувствовалось, здесь серьезно относятся к своей славе по части «всемирно известных» коктейлей. На доске было выписано количество порций, проданных за год — 23419, — и выражалась уверенность, что ресторан побьет свой прошлогодний рекорд, когда было продано 27462 порции.

Ко мне подошла высокая женщина с льняными волосами, в ярко-розовом фартуке и с жетоном: «Бетти Сью».

— Замечательная у вас шляпа, — сказала она. — Вы один?

— Да, мэм.

— Тогда прошу сюда.

Она подвела меня к круглому столику у задней стенки. Столешница была покрыта ламинатом, имитирующим дерево.

— Вас устраивает? — спросила она.

— Более чем. Благодарю.

— Официантка сейчас к вам подойдет.

Я снял пончо и рюкзак, который прислонил к стене. Затем положил шляпу поверх рюкзака. Стены украшали коллажи из мира пятидесятых годов: автомобильные номерные знаки, обложки разных выпусков журнала «Лайф», фотографии вещей, принадлежавших Элвису Пресли, конверты от его пластинок, старые логотипы кока-колы и пепси-колы. Все это дополнялось фотографиями кинокумиров тех лет: Мэрилин Монро, Марлона Брандо, Джеймса Дина и Люсиль Болл.

На коллажах попадались рекламы той эпохи. В частности, одна расписывала достоинства утюга, обещая, что им можно гладить на тридцать процентов быстрее и «многие женщины уже оценили по достоинству эту новинку». Другая реклама восхваляла холодные компрессы «для усталых глаз».

На кронштейне висел небольшой черно-белый телевизор, показывающий «Трех недотеп» с английскими субтитрами. Уютное местечко. Приятно было окунуться в атмосферу жизни, которую знал только по фильмам и рассказам взрослых.

Я развернул меню. На завтрак предлагались блины с банановым сиропом и два яйца за 2 доллара 99 центов, а также бисквиты и подлива за 3 доллара 49 центов. Цены вполне приемлемые.

Ко мне подошла официантка, маленькая и худенькая. Джинсы болтались у нее на поясе. У нее были каштановые волосы, завязанные в конский «хвост», и темные миндалевидные глаза. Она посмотрела на меня так, словно когда-то меня уже видела и теперь узнала.

— Привет! Какая чудная шляпа.

— Спасибо.

— Меня зовут Фло, — объявила официантка.

Представляться было излишне: на груди у нее висела табличка величиной с автомобильный номер с крупно выведенным именем.

— Фло, — повторил я. — А как вас зовут на самом деле?

Девушка улыбнулась:

— Я работаю тут три года, и вы первый спросили. Меня зовут Элли.

— Рад с вами познакомиться, Элли.

Она уперла руки в бока (любимая поза официанток) и спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Промок немного. Точнее, сильно промок. А в остальном все замечательно.

Элли кивнула:

— Хорошо. И вы уже готовы что-нибудь заказать?

— Да. Я хочу блины с банановым сиропом, бисквиты и подливу.

— Смотрю, вы проголодались. — Она черканула в блокнотике. — Проголодались и промокли. А что будете пить?

— Апельсиновый сок и порцию горячего шоколада.

— Апельсиновый сок. Вместо шоколада принесу вам какао.

Элли повернулась и исчезла. Через минуту она принесла мне большую кружку. Больше половины содержимого занимали взбитые сливки.

— Вот, пожалуйста. Надеюсь, вы не откажетесь от какао со взбитыми сливками. Честно говоря, я их очень люблю. Но если они вам не нравятся, я их унесу.

— Я люблю взбитые сливки.

— Прекрасно.

— Вы что-нибудь знаете о бунгало, расположенных за вашим рестораном?

— Да. А что вас интересует?

— Есть ли свободные?

— Уверена, что есть.

— И сколько стоит аренда?

— Около сотни долларов за ночь.

— А там есть горячая вода?

— Конечно, есть. Все удобства, как в гостиничном номере.

— Как мне снять бунгало?

— Я принесу вам рекламку.

Она скрылась за вращающимися дверями и вернулась с цветной ксерокопией. Как и ресторан, бунгало были тематическими: западный мотив, «рай на тропическом острове» и «бип-боп», являвшийся продолжением оформления ресторанного зала.

— Все бунгало свободны. Девяносто восемь долларов за ночь. Думаю, я сумею договориться, чтобы снизили цену.

— Спасибо, Элли.

— Сейчас я принесу ваш завтрак.

Через несколько минут она вернулась с подносом.

— Вот и завтрак. Только осторожнее. Все очень горячее.

Когда Элли снимала тарелки с подноса, я заметил на ее правом запястье два крупных горизонтальных шрама. Она перехватила мой взгляд и спрятала руку.

— Я поговорила с владельцем бунгало. Он согласился взять с вас всего пятьдесят девять долларов. Занимать бунгало можете прямо сейчас.

— Спасибо. Я так и сделаю.

— Когда вы позавтракаете, я вас туда провожу. Вам еще чего-нибудь принести?

— Апельсиновый сок.

— Ой, извините. Я мигом.

Она сбегала за соком. Стакан мне Элли подавала левой рукой.

— Вот, пожалуйста. Приятного аппетита.

Завтрак был выше всяких похвал, особенно бисквиты и подлива. К тому времени, когда содержимое тарелок перекочевало ко мне в желудок, Элли принесла счет.

— Хотите еще чего-нибудь? — спросила она.

— Нет. Я сыт.

Я протянул официантке кредитную карточку.

— Сейчас я сниму с нее деньги за ваш завтрак, а потом покажу вам бунгало.

К счастью, моя карточка не была пуста. Элли вернула мне ее и помахала ключами. Каждый был прикреплен к большой деревянной цепочке с биркой, где значилось название бунгало.

Я подписал чек, надел шляпу, подхватил рюкзак и вышел вслед за Элли через заднюю дверь.

В «тропическом» бунгало, как и следовало ожидать, стены были разрисованы экзотическими растениями, на ветвях которых и между ними порхали экзотические птицы. Из всех пород я узнал лишь попугая и кореллу. Я мог бы остаться и здесь, однако Элли непременно хотела показать мне ее любимое бунгало в стиле «бип-боп».

— По-моему, из трех оно самое симпатичное, — заметила она, отпирая дверь.

Внутри было чисто. Стены выкрашены в лазоревый цвет — такой же, как подарочные коробки от «Тиффани». Стены украшали картинки времен пятидесятых годов прошлого века: портреты Фрэнка Синатры, Марлона Брандо, Элвиса Пресли. Но всех их числом превосходила Мэрилин Монро. Тут же висело репринтное издание афиши, изображавшей кинодиву стоящей на коленях на кровати. Пол в гостиной был покрыт черно-белыми керамическими плитками. Интерьер дополняли диванчик и телевизор.

В кухоньке я увидел микроволновку, небольшой стол с пластиковой столешницей и двумя металлическими стульями, холодильник, электрический вентилятор и фарфоровую раковину. Над ней с потолка свешивались два больших игральных кубика, что, видимо, тоже относилось к оформлению интерьера. В ванной комнате была ванна с душем и яркой занавеской с силуэтами девушек в коротких юбках.

— Прекрасное местечко, — улыбнулся я. — Здесь я и останусь.

— А бунгало в западном стиле посмотреть не хотите?

— Нет. Вы же сказали, что это — ваше любимое. Поверю вам на слово.

— Вот ваш ключ. — Элли шагнула к выходу. — Я сегодня работаю до семи. Если вам что-нибудь понадобится, вы знаете, где меня найти.

— Спасибо за хлопоты.

— Устраивайтесь и отдыхайте.

Она вышла, и я запер за ней дверь.

Я развязал рюкзак и вывалил его содержимое на черно-белый пол. Зрелище не из приятных. Вся моя одежда была мокрой, грязной и пахла потом. Я напустил ванну горячей воды и бросил туда одежду, включая и ту, что была на мне. Я не догадался взять с собой стиральный порошок. Пришлось воспользоваться шампунем. Вода приобрела желто-кофейный цвет. Выстирав все, что было в ванне, я выпустил грязную воду и набрал чистой. Я даже не стал добавлять холодной. Оставив одежду отмокать, я обвязался купальным полотенцем, открыл входную дверь, вывернул наизнанку рюкзак и тщательно вытряхнул его, удалив крошки и грязь.

Затем я вернулся в ванную, выпустил воду (полоскать было лень), отжал все свои вещи и развесил сушиться везде, где только мог: на спинках стульев, на диване, на сушилке для полотенец и на спинке кровати. То, что я собирался надевать, я отнес на кухню и включил вентилятор. Была у меня шальная мысль высушить теплые брюки в микроволновой печи, но этому искушению я не поддался. Не хватало еще устроить в бунгало пожар!

Теперь можно было заняться собой. Я достал новый одноразовый станок и отправился в ванную. Там я пустил горячий душ и смотрел, как пространство ванной заполняется паром. Потом я залез туда и задернул занавеску. До чего же приятно было стоять под струями воды и смотреть, как с тебя ручейками стекает грязь. Я намылил лицо и побрился, потом стал отскребать тело с мылом и мочалкой.

Когда я почувствовал, что достаточно чист, я заткнул ванну пробкой, подождал, пока она наполнится, и лег, прикрыл глаза мочалкой. Так я провел около часа. Вода уносила боль из моих мышц и суставов, заодно прочищая и разум. Когда я, наконец, вылез из ванны, то ощущал себя заново родившимся.

Вытершись, я проверил, как сушится под вентилятором моя одежда. Высохло почти все, кроме некоторых мест на лыжных брюках. Их я досушивал феном для волос.

Теперь можно было одеться и вновь навестить ресторан, чтобы пообедать. Почти все столики оказались занятыми. Заметив меня, Элли улыбнулась и подошла.

— Ну как вам бунгало?

— Замечательно. Принял ванну.

— Ванна всегда помогает. Смотрю, вы и побрились. Давайте, я найду вам место.

Она повела меня в ту часть зала, где столики разгораживались невысокими стенками.

— Посмотрите меню. Будете сразу заказывать или мне подойти к вам позже?

Я прочитал меню:

— Что такое «Элвис-бургер»?

— Обычный гамбургер, только добавлено арахисовое масло и бананы.

— Вы шутите?

— Конечно. Это такой… мясистый гамбургер. Почти полфунта говядины. Подается с жареным картофелем и огурчиком в укропном маринаде.

— Отлично. Значит, «Элвис-бургер» и ваш знаменитый черничный десерт.

— Замечательный выбор. А пить что принести?

— Воды будет достаточно.

— Хорошо.

Минут через пятнадцать Элли принесла мой заказ. Порция жареного картофеля была значительно больше, чем полагалась к «Элвис-бургеру».

— Это я от себя добавила, — пояснила она, касаясь моего плеча. — Если захотите еще чего-нибудь, крикните, и я подойду.

Пока я ел, зал заполнили современные амазонки. Судя по всему, женская волейбольная команда. Элли порхала между столиками, будто пчелка среди цветков азалии. Я закончил есть и сидел, ожидая ее возвращения. Мне нравилось, что никуда не надо спешить.

— Ох, извините, что заставила вас ждать. — Вид у Элли был запыхавшийся. — У нас как автобус подъедет — просто стихийное бедствие.

— Это называется «в поте лица зарабатывать хлеб свой», — рассмеялся я.

— Зарплата здесь никудышная. Честно говоря, я живу на чаевые, — призналась она. — А университетские девочки, — Элли кивнула в сторону «амазонок», — не особо щедрые. На прошлой неделе мне вместо денег подарили мячик для гольфа… Хотите что-нибудь еще?

— Да.

Я вынул бумажник и, помимо оплаты чека, добавил щедрую сумму чаевых.

— Элли, я хочу вас кое о чем спросить.

— Я слушаю.

— Почему, когда утром я сюда пришел, вы спросили, как я себя чувствую?

Она наморщила лоб.

— Мне показалось, что с вами не все в порядке. Я ошиблась?

— Нет.

— А сейчас?

— Тоже нет.

Мои слова заставили ее задуматься.

— Знаете что? Я заканчиваю около семи. Если вы не собираетесь уйти раньше, я могу принести вам ужин прямо в бунгало. Там и поговорим… Конечно, если вам хочется поговорить. Если нет, я пойму.

— Согласен.

— Тогда я приду около семи. Может, немного запоздаю. — Она взяла чек и деньги. — Главное, чтобы больше не было автобусов.

— Будем надеяться. Сдачу оставьте себе.

— Спасибо.

Элли наградила меня улыбкой и ушла в кухню.

Вернувшись в бунгало, я проверил, как сохнет белье. Сохло оно плохо, поэтому я передвинул регулятор термостата на пять градусов выше. Потом добавил записи в дневник и лег, глядя на медленно вращающийся потолочный вентилятор. Незаметно я уснул.

Меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза. За окнами было темно. Я не сразу сообразил, где нахожусь. Я включил свет и направился к двери. На пороге стояла Элли с двумя пакетами в одной руке. Другой она прижимала к груди два больших пластиковых стакана с солодовыми напитками. Элли успела переодеться в облегающий свитер и джинсы.

— Я вас разбудила?

— Нет… впрочем, да. Сам не заметил, как заснул. Входите.

Она прошла в кухню.

— Я принесла сандвичи.

У них было звучное название, которое я не запомнил. Наверное, тоже связанное с каким-нибудь старым фильмом или мюзиклом. Сандвичи были с индейкой, ветчиной, беконом и сыром. Так же Элли принесла два больших куска мясного хлеба, сообщив, что их повар Дэн просто виртуозно умеет готовить мясной хлеб. Кроме этого, она захватила печеный картофель по-мексикански, нарезанный кружочками лук и фирменный напиток ресторана — шоколадный с солодом, куда добавила побольше солода, отчего он получился совсем густым.

Пакеты Элли положила на стол, а стаканы с напитками убрала в холодильник.

— Хотите перекусить? — спросила она.

— Да. Но сначала уберу вот это, чтобы не портить вам аппетит.

Я подхватил сушившиеся на спинках стульев трусы и швырнул их на кровать.

— Теперь можно располагаться и есть. Вы принесли столько, что хватило бы на все три бунгало.

— Но нас же никто не заставляет съесть все сразу.

Элли деловито расставила тарелки и достала из кухонного ящика вилки и ножи.

— Терпеть не могу пластмассовую дребедень, — призналась она. — Не возражаете, если мы сандвичи разрежем пополам?

— Конечно.

— А у вас тут, смотрю, была внушительная стирка.

— Да. Надеюсь, до моего ухода все высохнет. Я даже собирался кое-что высушить в микроволновке.

— Очень неподходящая сушилка, — улыбнулась Элли. — А бунгало вам понравилось?

— Просто пятизвездочный отель по сравнению с тем местом, где я вчера ночевал.

— И где же?

— Да милях в пяти отсюда, в сторону гор. Старые заброшенные домишки. Похоже, когда-то там было нечто вроде лыжной базы.

— Знаю, о каком месте вы говорите, — кивнула Элли. — Там четыре или пять домиков. Один вообще развалился.

— Вот-вот.

— Летом туда любят наведываться местные подростки.

Я откусил кусочек мясного хлеба. Незнакомый мне Дэн действительно мастерски умел это готовить.

— А вы местная?

— Нет. Я из Далласа.

— Что же погнало вас из Далласа в захолустное местечко в штате Вашингтон?

— У меня был парень. Он поехал к тетке, починить ей дом. Позвал меня с собой. Я согласилась. А потом, — она нахмурилась, — он сбежал с какой-то девицей. Даже работу не доделал.

— А вас оставил здесь?

— Я не вещь и не рабыня. Пока мне тут нравится. А в нашем ресторане никто особо долго не задерживается. Только Дэн.

— Ваш повар?

— Главный повар. Ресторан принадлежит ему.

Она окунула луковое колечко в кетчуп.

— У вас красивые глаза, — заметила Элли. — Грустные, но красивые.

— Спасибо.

— Это не комплимент. А вы сами откуда?

— До недавнего времени жил в пригороде Сиэтла.

— А еще раньше?

— Родился в Колорадо, вырос в Пасадине.

— Я была в Колорадо. В окрестностях Боулдера. Летом. Я там много ходила. Мне очень понравилось. Вы давно в пути?

— Дней пять или шесть.

— И куда вы направляетесь?

— Прочь от того места, где жил.

— Но прочь можно уйти куда угодно. У вас, наверное, есть какая-то цель.

— Когда я уходил из Бельвью, то решил найти самую дальнюю точку, куда можно добраться пешком. Оказалось, это Ки-Уэст во Флориде.

— Значит, держите путь в Ки-Уэст?

— Да.

— Потрясающе! И сколько же миль вам нужно еще пройти?

— Три с лишним тысячи.

Элли задумалась.

— Я восхищаюсь вами. Наверное, многие люди мечтают, чтобы вот так пойти пешком, но ничего для этого не делают. У жизни слишком много привязок. Кто решится все оставить и уйти? Ведь у вас наверняка была работа, друзья, семья.

— Да.

— Все это было, пока вы их не покинули?

— Правильнее сказать, они меня покинули.

Элли кивнула и вдруг задала мне типичный вопрос психоаналитиков:

— Хотите об этом поговорить?

Странно, но я хотел об этом поговорить.

— Классическая история богача, превратившегося в нищего. Я считал свою жизнь состоявшейся и исключительно успешной. И менее чем за полтора месяца потерял все.

— Чем же вы занимались в своей состоявшейся и исключительно успешной жизни?

— Владел процветающим рекламным агентством в Сиэтле. Деньги не являлись самоцелью. Я делал что мне нравилось. А потом… моя жена каталась верхом, и ее сбросила лошадь. В результате — паралич нижней части туловища. Я смирился с тем, что жизнь уже не будет прежней, и тут — второй удар. Жена умерла от осложнений. А за то время, что я проводил у постели жены, мой партнер фактически украл у меня агентство. Из-за просроченных платежей у меня отобрали дом. Я потерял все. И решил уйти прочь из тех мест.

— Значит, вы ни на шаг не отходили от жены?

Я вздохнул.

— Представляю, сколько всего вы перенесли. Я вам искренне сочувствую. Наверное, это очень больно.

Я кивнул.

— А ваш партнер оказался настоящим мерзавцем. Для таких тварей в аду есть особое место.

— Я тоже про это слышал.

Мы замолчали. Невольно поднятая тема была слишком серьезной, чтобы говорить о ней с набитыми ртами.

— Достать вам напиток? — спросила Элли.

— Пожалуйста.

— В вашем путешествии есть один положительный момент. Пока вы идете, можно не ограничивать себя в еде и есть все, что понравится.

— Думаю, я сжигаю в день около пяти тысяч калорий. Наверное, столько же и в вашем знаменитом солодовом напитке.

Она улыбнулась.

— Эти порции я готовила сама. В них калорий меньше.

Я зачерпнул ложечкой и попробовал густую жидкость.

— И долго вы еще собираетесь жить в этом месте? — спросил я.

— Вообще-то, я живу не здесь, а в Пеншастине. Насчет сколько — пока не знаю. Может, год или два. Я жду.

— Чего именно?

Элли пожала плечами:

— Более выгодного предложения. А вы? Утром снова в путь?

— Собираюсь. Как называется ближайший город?

— Ливенуорт. До него около двадцати миль. Вы когда-нибудь там бывали?

— Нет.

— Он бы вам запомнился. Настоящая приманка для туристов.

— А что за приманка?

— Раньше Ливенуорт был городом сплавщиков леса. А затем лесосплав стал затухать, лесопилки закрылись. Город почти умирал. И тогда кому-то пришла спасительная идея превратить его в баварскую деревушку.

— Во что?

— В баварскую деревушку. Кусочек Германии в центре штата Вашингтон. И попробуйте доказать, что это не так. Говорят, у них самый крупный Октоберфест после Мюнхена. Жаль, что вы пропустили эти торжества.

— Не рассчитал время, — произнес я, радуясь, что этот праздник миновал.

— Во всяком случае, Ливенуорт действительно выжил. Теперь туда ездят миллионы туристов. Действительно маленький уголок Германии. Все, как игрушечное. А самая главная достопримечательность — Музей щелкунчиков. Их там пять тысяч, и вы не найдете двух одинаковых.

— Надо будет туда заглянуть, — сказал я, понимая, что меня вряд ли потянет разглядывать фигурки щелкунчиков.

— Вам понравится, — весело заверила Элли. — Как это не иронично, но ведь если бы с городом не приключилась беда, Ливенуорт не стал бы кусочком Германии. Был бы обычным городишком, похожим на тысячи других. Это доказывает, что плохие события на самом деле не являются совсем уж плохими. — Она зачерпнула новую порцию напитка. — Наверное, вы очень устали от ходьбы.

— Не то чтобы сильно, но устал. Идти через Стивенс-пасс, когда там снег, нелегко.

— Разумеется. А как ваши ноги?

— Побаливают.

— Давайте, я вам помогу.

Элли взяла меня за руку и повела к дивану.

— Садитесь, — велела она.

Я послушно сел. Элли уселась по-турецки на полу и стала развязывать шнурки моих ботинок.

— Вы уверены, что это поможет? — спросил я.

— Да. Если, конечно, вы не станете убеждать себя в обратном.

— Не буду.

Элли сняла с меня ботинки и принялась осторожно разминать ступни и икры ног.

— Скажите, если я мну очень сильно или, наоборот, слабо.

— Меня все устраивает.

Некоторое время мы сидели молча. Я даже не представлял, сколько облегчения способен принести ногам такой нехитрый массаж. Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

— Расскажите о себе, — попросила Элли.

— Я уже рассказывал.

— Вы рассказывали о себе прежнем. Никто не проходит через подобные испытания, не изменившись.

Я открыл глаза.

— А что вы хотите узнать?

— Правду. Например, чем вы собираетесь заняться, когда придете в Ки-Уэст?

— Не знаю. Может, войду в море.

— Не делайте этого.

— Что еще вы бы хотели узнать? — спросил я.

Она помолчала.

— Вы верите в Бога?

— Сложный вопрос.

— И у вас совсем нет ответа?

— Я очень сильно сердит на Бога за то, что Он не вмешался.

— Вините Его в том, что с вами произошло?

— Наверное. Мне так кажется.

Она нахмурилась. Видимо, мои слова ей не понравились.

— Простите, Элли. Я не хотел вас обижать.

— Вы и не обидели. Я просто подумала: почему мы виним Бога за все, кроме того, что нам кажется добром? Разве вы обвиняли Его, что он дал вам замечательную женщину? Размышляли, сколько людей за всю жизнь не испытали даже крупицы такой любви?

Я опустил голову.

— Конечно, вы имеете право сердиться. Жизнь сурова.

По ее тону чувствовалось, что она знает, о чем говорит, и что говорит далеко не все. Я вспомнил о ее шрамах на правом запястье.

— Элли, мне тоже хочется спросить вас кое о чем. Откуда у вас шрамы на правой руке?

Она перестала массировать мои ноги. Некоторое время она глядела в пол, а когда подняла глаза, в них я увидел решимость и силу.

— Это подтверждение моих слов о суровости жизни… У отчима был нездоровый интерес ко мне. В семь лет он начал ко мне приставать, и так продолжалось до двенадцати. Я взрослела, и его извращенный сексуальный интерес усиливался. Однажды мне стало совсем невмоготу, и я решила вскрыть себе вены. Это тоже надо уметь делать. У меня не получилось. Я потеряла много крови. Может, я бы и умерла, если бы не соседская девочка. Она позвонила в службу спасения.

— Вы попали в больницу?

— Да. Там со мной возилась социальный работник. Я отмалчивалась, но ей все-таки удалось вытянуть из меня, почему я вздумала резать вены. Отчима судили и дали семь лет тюрьмы. Мать во всем обвинила меня. Обзывала малолетней шлюхой и утверждала, будто я сама соблазнила отчима. Потом она заявила, что у нее больше нет дочери, и выгнала меня из дома. В тринадцать лет я впервые попала в приют. В пятнадцать я убежала из шестого по счету приюта вместе со своим парнем. Ему было девятнадцать. Очень скоро я ему надоела, и он бросил меня.

Почти год я прожила на улицах Далласа. Меня поймали в крупном супермаркете, где я подворовывала еду, и направили в окружной центр содержания несовершеннолетних правонарушителей. Там я встретила Лею.

— Тоже несовершеннолетнюю правонарушительницу?

— Нет. Она была старше меня. Работала волонтером. Лея стала мне подругой и наставницей. Когда я освобождалась, она пригласила меня к себе жить. Мне хотелось поскорее убраться из Далласа. Я сказала, что поживу у нее не более недели. Но она была настолько добра ко мне, что я добавляла одну неделю за другой.

Чувствовалось, Элли было приятно вспоминать о дружбе с Леей. Она улыбалась.

— Я прожила у нее целых пять лет. Потом уехала учиться в колледж.

Она завернула рукав и показала мне шрамы.

— Странно, но сейчас я испытываю к этим шрамам благодарность. Они мне постоянно напоминают…

— О чем?

— О необходимости жить, — ответила девушка, глядя мне в глаза.

Я задумался над ее словами.

— Когда Маккейл умерла, я едва не покончил с собой. Высыпал на ладонь горсть таблеток и уже готовился проглотить их.

— И что вас остановило?

— Голос.

Мне было неловко рассказывать об этом, но в ее взгляде не было ни капли скептицизма.

— Что вам сказал тот голос?

— Что я не вправе обрывать свою жизнь. А Маккейл перед смертью взяла с меня обещание жить дальше.

Элли кивнула.

— Думаю, нам всем приходится делать подобный выбор. В ресторане я каждый день вижу мертвых людей.

— Каких?

— Тех, кто перестал бороться за жизнь. А ведь этого смерть от нас и добивается — перестать бороться за жизнь.

Может, и я показался Элли одним из таких ходячих мертвецов?

— Самый важный признак жизни — это рост. А рост сопряжен с болью. Значит, выбирая жизнь, мы одновременно принимаем боль. Некоторые люди всеми силами стремятся избежать боли и ради этого готовы отказаться от жизни. Они раньше времени хоронят свои сердца или травят их наркотиками и алкоголем, пока сердца не превратятся в кусочки льда или камень. И только в конце эти люди убеждаются, что бегство от боли еще болезненнее, чем ее принятие.

Я смотрел на эту хрупкую девушку с рассуждениями философа.

— Вы правы, Элли. Но не знаю, смогу ли я жить без своей Маккейл. Вместе с ней умерла и часть меня.

— Я понимаю вас. Но ваша жена не ушла совсем. Она по-прежнему остается частью вас. Какой именно — зависит от вашего выбора. Она может быть источником радости и благодарности. Или фонтаном горечи и боли. Все целиком зависит от вас.

Мне и в голову не приходило, что я способен сделать память о жене источником страданий.

— Вам нужно решиться и посмотреть сквозь боль.

— То есть?

— Лея мне говорила: мы находим именно то, что искали. В этом состоит величайший секрет жизни. Не какие-то силы, а мы сами решаем, направить ли свою жизнь на добро или на зло, сделать ее красивой или уродливой.

Я задумался над ее словами.

— Лея рассказала мне историю. Одна газета решила устроить эксперимент. Город не помню, но это и неважно. Человек спустился в метро и стал играть на скрипке. Был час пик. Мимо него спешили тысячи людей. А он играл. Редко кто бросал ему деньги. Большинство даже не поворачивали головы и проходили мимо. Потом он закончил играть, убрал скрипку в футляр и ушел.

— И кто же это был? — спросил я, впервые слыша про такой эксперимент.

— Один из величайших скрипачей мира — Джошуа Белл. Билеты на его концерты в Карнеги-Холле распродаются заранее. Самый дешевый стоит сто долларов. Пьеса, которую он играл, — одна из красивейших и сложнейших произведений для скрипки. К тому же он играл на скрипке Страдивари стоимостью в два миллиона долларов… Мне очень нравится эта история. В ней — все жизненные принципы Леи.

— Наверное, ваша подруга остановилась бы и дослушала до конца, — предположил я.

— Не сомневаюсь. Накануне моего отъезда она сказала: «Элли, в мире хватает тех, кто перестал искать красоту. А потом они еще и удивляются, почему все в их жизни складывается отвратительно. Не будь одной из них. Способность воспринимать красоту дана Богом. Особенно способность видеть красоту в других людях. Ищи ее в каждом, кто тебе встретится, и ты ее найдешь. Каждый несет в себе искорку божественности. И каждый, кого мы встречаем, способен нам что-то передать».

Мне почему-то вспомнился Уилл — безрукий и бездомный бородач, толковавший мне что-то об «учительской книге».

— Наверное, вы до сих пор переписываетесь или перезваниваетесь с Леей, — произнес я.

— Нет. Лея покинула этот мир. Она умерла от рака, когда я училась на первом курсе. — В ее глазах блеснули слезы. — К счастью, в последние минуты ее жизни я находилась рядом.

Элли опустила голову, вытерла слезы и продолжила:

— За день до смерти Леи я сидела возле ее постели. Она протянула руку, потрепала меня по щеке и сказала: «Когда тебя привезли к нам после кражи в супермаркете, члены суда видели в тебе еще одну проблемную девчонку. А я увидела тебя иной. Способной на большее. И не ошиблась».

— Она умирала в сознании?

— Да. А в тот вечер она мне сказала еще вот что: «Всегда помни, Элли: Бог не просто так приводит к нам людей. Только помогая другим, мы можем спасти себя».

— Потому вы утром и спросили меня, как я себя чувствую?

— Я поняла: вы — один из тех, кто послан мне на жизненном пути.

— Я очень рад, — признался я.

Элли сильно стиснула мою ногу.

— Пожалуй, вам пора спать, — сказала она.

У меня в голове еще звенели слова Элли. Мне не хотелось ее отпускать.

— Вы завтра работаете?

— Нет. Я обещала подруге помочь ей с покраской гостиной.

Я встал, взял Элли за руку и помог подняться. Мы дошли до двери и некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Спасибо вам, Элли. И за массаж, и за пищу для тела, и за пищу для размышлений…

— Надеюсь, вам помогло.

Она обняла меня. Когда мы расставались, она произнесла:

— Дадите мне знать, когда доберетесь до Ки-Уэста?

— Конечно. Как мне вас найти?

— Через «Facebook». Эллисон Линетт Уокер.

— Значит, ваша фамилия — Уокер?

— Она бы лучше подошла вам, — улыбнулась Элли.

— Обещаю прислать вам песка с океанского побережья.

— Буду очень рада.

Она вышла на крыльцо.

— Элли! — окликнул я.

Она повернулась.

— Спасибо вам.

Элли поцеловала меня в щеку.

— Легкой вам дороги.

И она растворилась в темноте.

ГЛАВА 28

«Мы не знаем, о чем написано в книге, пока не раскроем ее. Сегодня мне встретилась просто удивительная женщина».

Из дневника Алана Кристофферсона

Проснувшись утром, я не торопился вставать. Лежал и думал. Впервые за многие дни на меня не давил груз горя. Что-то во мне изменилось, причем сильно. Я начал ощущать надежду. А может, я снова (пусть только частично) почувствовал Маккейл. Настоящую Маккейл, а не тот призрак, что я соткал из горя.

Я встал, принял душ и собрал вещи. Все, что я вчера стирал, высохло, не считая двух пар самых толстых носков. Времени досушивать их у меня не было, и я запихнул их в рюкзак.

Я запер бунгало и направился в ресторан, надеясь все-таки увидеть там Элли. Меня встретила другая официантка. Я вернул ей ключ от бунгало и заказал себе завтрак: блины с банановым сиропом и фирменный омлет с ветчиной, луком, помидорами и зеленым перцем. Сверху это произведение кулинарного искусства украшали сыр чеддер и сметана.

В половине девятого я двинулся дальше. Дорога по-прежнему тянулась под уклон. Рядом неспешно текла река Виначи. Я шел в том же направлении и тоже довольно неспешно.

Я шел весь день. В закусочной, встретившейся мне по пути, я съел яблоко, банан и пару оладий. Узнал, что в Ливенуорте есть неплохой супермаркет.

Элли очень точно обрисовала мне Ливенуорт. Городок выглядел так, будто его аккуратно вырезали и перенесли из Альп в центральную часть округа Челан. Главная улица встретила меня остатками Октоберфеста — декоративными снежинками, свисавшими со старомодных фонарных столбов (наверное, такие столбы были когда-то в немецких городах). Я ничуть не удивился, насчитав в этом туристском раю не менее дюжины гостиниц. Выбрал ту, что подешевле, — «Рыцарский постоялый двор».

Естественно, мне захотелось отведать немецкой еды. Я быстро нашел подходящий ресторан, где заказал самую что ни на есть немецкую пищу: шницель по-венски, печеночный паштет, квашеную капусту и клецки по-швабски с «егерской» подливой.

Однажды мы с Маккейл решили сходить в немецкий ресторан. Там она чувствовала себя, словно больной диабетом на шоколадной фабрике. Маккейл тщетно пыталась найти в меню что-нибудь помимо громадных хот-догов. Закончилось тем, что я повел ее в ближайший «Макдоналдс».

Вспоминая тот случай, я рассмеялся. Надо же, впервые от мыслей о жене у меня не перехватило горло и не сжалось все внутри.

ГЛАВА 29

«Ночь я провел в Ливенуорте — игрушечном баварском городке, перенесенном в штат Вашингтон. Я съел настоящий немецкий обед, который, как мне кажется, ближайшие две недели будет путешествовать в моем желудке. У немцев есть поговорка: „Ради хорошего обеда можно и на виселицу пойти“. Не знаю, находились ли такие любители, но в том, что съеденная пища будет теперь „висеть“ у меня внутри, я не сомневаюсь».

Из дневника Алана Кристофферсона

Я проснулся очень рано. Принял душ, оделся и прошел в находящееся напротив «Бистро эспрессо», где заказал легкий завтрак: чашку кофе и булочку с сыром. Судя по ощущениям, мой желудок все еще переваривал вчерашний обильный обед.

Позавтракав, я навестил местный банк. Сам банк, естественно, был закрыт, но уличный банкомат работал. Я засунул туда кредитную карточку и проверил баланс. Оказалось, у меня на счету 28797 долларов. Когда я уходил из Бельвью, там было меньше тысячи. Фалина даром времени не теряла. «Я люблю эту женщину», — думал я.

Вернувшись в номер, я собрал вещи, расплатился и покинул «Рыцарский постоялый двор». В нескольких кварталах от него находился супермаркет сети «Фуд лайон». Там я пополнил запас продуктов (включая и пачку бисквитов), после чего распрощался с Ливенуортом.

Прошагав около часа, я добрался до Пешастина — крохотного городишки, где жила Элли. Все утро я вспоминал наш разговор. Мне было приятно ощущать, что Элли где-то поблизости. Еще через два часа я оказался в Кашмире, раздумывая над тем, кому могла прийти в голову мысль дать этому городу индийское название. Меня поразило обилие садов. Я представил, как красиво здесь весной. Сейчас деревья чернели голыми ветвями, к которым было привязано множество серебристых ленточек. На полях стояли ветрогенераторы.

Вскоре я увидел склад с большим логотипом фирмы «Три-топ». В свое время мы пытались сотрудничать с ними, но успеха не достигли. Причину нашей неудачи я уже забыл. Повсюду мне попадались плакаты с изображением яблок, абрикосов, вишен и груш. Я миновал десяток пустых придорожных лотков. Чувствовалось, в сезон урожая здесь кипела жизнь.

На выходе из Кашмира я пристроился на пятачке пожухлой травы — дать отдых ногам и перекусить кукурузными лепешками, купленными в ливенуортском супермаркете.

Ландшафт заметно изменился. Дорога тянулась среди равнин. Леса исчезли. Конечно, идти по ровной дороге гораздо проще, чем подниматься в гору. И все же я бы предпочел горы. Горные леса навевали спокойствие и давали ощущение безопасности.

Я по-прежнему двигался параллельно реке Виначи. Глядя на ее поблескивающие воды, я сделал очередной краткий привал. Достал французский хлебец и швейцарским армейским ножом намазал на него арахисовое масло. Центр одноименного города находился далеко от шоссе, и делать крюк мне не хотелось. Я стремился как можно быстрее достигнуть Спокана. Ночь я провел в яблочном саду, под звездами.

ГЛАВА 30

«Сегодня был долгий переход, в основном мимо садов. Ландшафт полностью изменился. Сплошные равнины, словно природа здесь прошлась по земле своей скалкой.

По пути останавливался, чтобы помочь женщине, у которой сломалась машина».

Из дневника Алана Кристофферсона

Ночью пошел дождь. Около трех часов ночи быстро поставил палатку, в чем я уже поднаторел. К утру дождь прекратился, но земля успела промокнуть. Когда я покидал место своего ночлега, мои ботинки были испачканы грязью.

Возле поселка с громким названием Орондо-Сити (по-видимому, в расчете на будущий рост) дорога разветвлялась. Я двинулся по восточной развилке, в сторону Уотервилла и Спокана. Образно говоря, я сейчас находился в районе «пряжки» фруктового пояса штата Вашингтон. Изменился не только ландшафт, но и быт местных жителей. Большинство магазинных вывесок было на испанском языке.

Невдалеке от развилки располагалась автозаправка. Я зашел в их закусочную и взял порцию яичного бисквита с колбасой. Среди посетителей я был единственным не говорящим по-испански.

Словно подслушав, что я устал брести среди равнин, природа вновь повела меня в горы. Справа тянулось глубокое ущелье. Пешеходная полоса заметно сузилась. Шоссе было темным и мокрым. Почти каждая машина обдавала меня брызгами. Крутизна подъема напомнила мне путь к Стивенс-пассу. Но с тех пор сил во мне прибавилось. Теперь я шел в гору, почти не замедляя шага.

Через два часа вновь посыпал дождь. Пришлось достать из рюкзака пончо, накрыться и продолжить путь. На одном из узких изгибов дороги, почти впритык к ограждению, стояла машина. Ее багажник был открыт. Внутри мигал предупреждающий сигнал. «Скверно, когда автомобиль ломается в таком глухом месте», — подумал я. Приблизившись, я увидел, что машина — серебристо-серый «Шевроле Малибу» — стоит на домкрате. Рядом лежали два колеса: спущенное и запасное.

Я подошел со стороны водительского сиденья. В салоне сидела женщина. Наверное, моя ровесница или чуть старше. Светлые волосы падали на плечи. В руках у женщины был сотовый телефон. На зеркальце заднего обзора висело распятие и хвойный освежитель воздуха. Рядом я увидел фотографию маленького мальчика.

Дверца автомобиля была закрыта, а стекло — поднято. Я слегка постучал по стеклу. Женщина вздрогнула и испуганно посмотрела на меня.

— Вам помочь? — спросил я.

Она чуть-чуть опустила окно.

— Что?

— Вам помочь?

— Нет, — произнесла женщина, хотя голос у нее был встревоженный. — Муж поехал на попутной машине в город. Должен вот-вот вернуться с ремонтником.

— Тогда извините.

Сам не знаю зачем, я посмотрел на ее левую руку. Обручального кольца я там не увидел. Что ж, я предложил помощь, женщина отказалась. Можно было с чистой совестью двигаться дальше. Но мне было как-то неловко оставлять ее одну в столь опасном месте. Насчет мужа я сильно сомневался, а в том, что одной ей автомобиль не починить, был уверен. Я посмотрел на спущенное колесо.

— Послушайте, у вас ведь есть запасное колесо. Если все дело только в спущенной шине, я вам ее заменю.

Женщина разрывалась между страхом перед незнакомцем и отчаянием вновь остаться одной в этой глуши.

— Я потеряла эти… штучки, — наконец произнесла она.

— Какие штучки?

— Металлические. Болты.

Я снова взглянул на колесо и понял, о чем речь. Она потеряла ребристые болты, которыми колесо прикреплялось к оси.

— Объясните, как вы их потеряли.

— Я их вывернула, а потом…

«Вывернула? Вот и доказательство, что ты ехала одна».

— …они вдруг покатились вниз.

Спускаться по дороге и разыскивать злополучные болты было бесполезно. Вряд ли они валялись на проезжей части, иначе я бы их заметил. Скорее всего, ребристые болты скатились в сторону и упали в ущелье.

— Как же вы их упустили?

— Из-за собственной неловкости.

Запасных болтов у нее не было. Место, где женщина застряла, видимо, находилось вне зоны покрытия, и мобильник молчал. На что она рассчитывала? Вероятно, на дорожную полицию, однако, учитывая, где мы находились, ожидание могло растянуться надолго.

— Вы не возражаете, если я поставлю вам колесо?

Женщина недоуменно посмотрела на меня.

— Как вы его поставите, если болтов нет?

— Можно позаимствовать по штуке с каждого колеса.

— Попробуйте.

Я снял рюкзак, достал из багажника монтировочный ключ и открутил с каждого исправного колеса по одному болту. Ими я прикрепил четвертое. Это позволит незадачливой блондинке доехать туда, куда ей нужно. Закончив установку колеса, я опустил домкрат, снял его и убрал вместе с монтировкой в багажник.

— Ну вот и все, — сказал я, подходя к окошку. — Доехать вы доедете, а там советую сразу же заглянуть на ближайшую станцию обслуживания и добавить по болту.

Впервые за все это время женщина улыбнулась:

— Спасибо вам.

— Не за что.

Я надел рюкзак.

— Успешного вам дня, — сказал я.

— Подождите. Сколько я вам должна за ремонт?

— Нисколько. Будьте осторожны. Дорога мокрая.

Женщина подождала, пока проедет встречная машина, затем медленно тронулась с места. Так же медленно она проехала мимо меня и вдруг остановилась ярдах в пятидесяти. Когда я поравнялся с автомобилем, она опустила стекло.

— Давайте я вас подвезу? — предложила женщина. — До ближайшего города еще идти и идти. А дождь не прекращается. Вы же насквозь промокнете.

— Я привык к дождям. Спасибо за предложение, но мне нравится идти пешком. Просто я был счастлив вам помочь.

Боже, я говорил совсем как великодушный Супермен! («Пустяки, мэм, я просто выполняю свою работу».) Мне стало противно. Эйнштейн когда-то сказал: «Я предпочту молчаливый порок показной добродетели». Согласен.

Женщину раздосадовала невозможность мне помочь. Она достала из сумочки визитную карточку и подала мне.

— Если вам понадобится помощь, позвоните мне. Это номер моего мобильника.

Я взял визитку и засунул в карман брюк.

— Спасибо.

— Нет, это вам спасибо. Удачного дня!

— И вам тоже.

Я отошел в сторону, чтобы ее машина не обрызгала меня, затем продолжил путь. Автомобиль быстро удалялся, а вскоре и вовсе скрылся за поворотом. Я шел, думая о том, сколько же эта блондинка просидела одна и что могло бы случиться с ней, не окажись я рядом.

Дождь прекратился. Высоко в небе светило солнце. Я добрался до городка Уотервилл. Шоссе превратилось в главную улицу. Неудивительно, что местный кафетерий так и назывался — «Шоссе-2». Зайдя туда, я взял большую чашку кофе, оладьи с клюквенным и апельсиновым джемом и печенье с шоколадной глазурью. Покончив с едой, я присел на бетонную скамейку возле кафетерия и достал карту.

Похоже, что ближайшие несколько дней мне придется идти по пустынным и весьма невыразительным местам. На машине их обычно проскакиваешь, почти не замечая, под музыку из автомобильной стереосистемы. Мне не терпелось ощутить, каково идти там пешком.

Домики Уотервилла стояли фасадами к дороге. Впервые с момента выхода из Бельвью я встретился с пригородом. Пусть совсем маленьким, но пригородом.

Странное название у этого городишки. Где же здесь вода? По сравнению с местами, мимо которых я проходил, здешние больше напоминали Долину смерти. Наверное, чья-то странная шутка. Все равно что назвать остров Гренландией. А зеленого там — может, только глыбы льда. Потом я вспомнил, как складывались названия подобных городков. Скорее всего, когда-то некий мистер Уотервилл владел здешним банком. Или ему принадлежали закладные всех жителей.

Интересно, как развлекаются жители подобных городишек? Задав себе этот вопрос, достаточно скоро я увидел два возможных ответа. Буквально друг против друга стояли мороженица «Рэнди» и гольф-клуб «Бум-бум». Наверное, жители вначале заказывали себе по внушительной порции мороженого, а потом отправлялись совершенствоваться в гольфе. При отсутствии других развлечений любой здешний обыватель, видимо, играл в гольф не хуже Джека Никлоса.

Еще через двадцать миль я попал в Дуглас. В этой дыре не было ни гостиниц, ни мотелей. Меня снова ждал ночлег в палатке. Отойдя ярдов на сто от дороги, я поставил палатку. После захода солнца резко похолодало. Я хотел развести костер, но поблизости не оказалось ни веток, ни даже хвороста.

Впервые за все время путешествия я вытащил портативную газовую плитку и зажег ее. Я вскрыл консервную банку, купленную в Ливенуорте, содрал с нее этикетку и поставил на огонь, дожидаясь, пока смесь прокипит. К сожалению, я забыл купить набор одноразовых ложек и вилок. Пришлось есть с помощью сложенного пополам ломтика хлеба. На десерт я съел «динг-донгс». За моим ужином с любопытством наблюдал дикий кролик. Скатав из упаковочной фольги шарик, я бросил его в кролика, но промахнулся.

Наконец-то небо очистилось, и я увидел звезды. Смотрел на них и ощущал странное успокоение. Я чувствовал себя ничтожной песчинкой, но эта мысль вовсе не угнетала. Наоборот, обнадеживала. Вероятно, у Бога есть более удачный замысел, чем разрушение моей жизни. Вскоре я забрался в палатку и уснул.

ГЛАВА 31

«Ходок сказал: „Настал черед

О многом говорить.

Кто на полях круги печет?

Кто мог их сотворить?

Летят откуда НЛО,

И что у них внутри…“

(Приношу свои извинения Льюису Кэрроллу)»

Из дневника Алана Кристофферсона

Несколько следующих дней были однообразными и ничем особым не запомнились. Я шел из Дугласа до Кули, из Кули до Уилбура, а из Уилбура до Давенпорта, делая в среднем по двадцать восемь миль в сутки.

К счастью, в этих местах было где перекусить и отдохнуть. В Кули я останавливался в мотеле «Уютный уголок». Рядом, при автозаправочной станции, я неплохо поужинал мексиканскими лепешками и зеленым перцем чили. Напротив располагался магазин со звучным названием «Всякая всячина». Жаль, что среди «всячины» у них не нашлось футболок.

Кули находился в индустриальном районе. Глядя на скучные пейзажи, я с тоской вспоминал горы. Как хорошо, что первая часть моих странствий пролегала по живописным местам, где я испытал целебное воздействие природы. Здесь смотреть было не на что, поэтому я просто шагал и думал.

Уилбур отстоял от Кули на тридцать миль. Это был самый крупный из всех встретившихся мне городов. Он имел признаки настоящего города: банк, агентство недвижимости и больницу. Я остановился в отеле «Восемь тактов», утверждавшем, будто у них «самые просторные номера во всем округе». В общем, так оно и было. Рядом с отелем я заметил небольшую закусочную «Билли Бургер».

Я закинул рюкзак в номер и отправился в «Билли Бургер» перекусить. Я очень хотел есть, поэтому заказал их фирменное блюдо — гамбургер «Дикий Гусь Билл», названный в честь основателя города — некоего Уилбура по прозвищу Дикий Гусь. Наверное, с этим была связана какая-то история, но мне не захотелось лезть с расспросами.

Стены закусочной украшали большущие солонки и перечницы. Две были сделаны в виде игральных костей с золотой надписью «Вегас», еще две — в виде гавайских девушек, изогнувшихся в танце. Солонка-негритенок, конечно, считалась неполиткорректной, но когда-то делали и такие. Чья-то прихотливая фантазия создала набор из солонки и перечницы, придав им облик стиральной и сушильной машин. И уж, конечно, странным было бы сыпать соль из головы… сидящего Джона Кеннеди.

В закусочной продавали футболки с эмблемой «Билли Бургера» и книгу, где описывалась история Уилбура. Сомневаюсь, что она попала даже в нижние строчки списка бестселлеров «Нью-Йорк таймс». На титульной странице сообщалось, что в книге описываются «интересные и правдивые события». Еще меня удивило, что слишком много названий в этом городе начиналось с буквы Б. Я не удержался и спросил кассиршу, которую звали Кейт.

— Хороший вопрос, — улыбнулась она. — У знаменитого жителя нашего города Бенджамина Бэнкса было восемь сыновей, и всем им он и его жена Бельва дали имена, начинающиеся с буквы Б. Мистер Бэнкс был тружеником. Он и своим парням сказал: «Хотите учиться в колледже — придумайте себе занятие, чтобы оно приносило вам деньги на учебу». «Билли Бургер» — затея его сына Билли. Когда он отправился учиться в колледж, то продал закусочную.

Что ж, это многое объясняло. Даже название гостиницы, имевшее отношение к блюзу, тоже начинавшемуся на букву Б.

Пока я ел, мое внимание привлекла табличка на стене:

«Свидетельство благодарности.

Благодарим инопланетян,

сделавших Уилбур местом своего отдыха».

Под табличкой, в застекленной раме, висела развернутая газета с фотографией кругов на полях. Подобные снимки я уже видел, но не думал, что инопланетяне облюбовали город в штате Вашингтон. Я встал и подошел к газете, решив прочитать статью.

Оказывается, поля возле города Уилбура осчастливили кругами на них не один, а целых два раза. Впервые их обнаружил фермер, опылявший поле весной 2007 года. Вторично круги появились в 2009 году.

— Так это случилось совсем рядом? — спросил я.

— Дважды. На поле Джесса Билса.

«Боже, и у этого фамилия начинается с буквы Б», — усмехнулся я.

— А вдруг это местные подростки решили напроказничать?

Кейт моргнула, будто я сказал явную глупость.

— Нет, сэр. Эти круги никто не делал. Они явились прямо с неба. На поле не было ничьих следов. Те, что на снимке, оставили туристы и охотники за НЛО.

— Значит, сюда приезжают туристы?

— Да, сэр. Со всего мира. Наш Уилбур нанесен на карты. Многие надевают футбольные шлемы, обернутые фольгой, и белые одежды, как у Иисуса. Мистер Билс утверждает, будто инопланетяне задолжали ему пятьсот долларов, он намерен получить с них эти деньги, даже если ему придется выдирать по доллару из их зеленых задниц.

— Чудный вышел бы заголовок, — улыбнулся я. — «Вилы фермера против инопланетян. Пришельцы уничтожены».

— А знаете, мистеру Билсу нужно брать с туристов плату за вход на поле.

Кейт посмотрела на меня так, словно я предложил решение проблемы голода в мире.

— Отличная мысль. Когда мистер Билс заглянет сюда, я ему обязательно скажу.

— Итак, вы думаете, что круги на полях сделали пришельцы?

— Нет, сэр.

— Но ведь вы говорили, что круги явились прямо с неба.

— Военные летчики, — прошептала Кейт, будто выдавала государственную тайну. — Это они сделали.

— Военные летчики сделали круги?

— Да, сэр. Тут есть авиабаза «Фейрчайлд». Там занимаются сверхсекретными исследованиями. Наверное, испытывали какие-нибудь новейшие лазерные лучи.

У меня в голове возник заголовок новой статьи: «ВВС против фермера Билса: разгадка тайны кругов на полях». На сей раз я счел за благо не сообщить об этом Кейт.

— Конечно, может, это и не летчики, а пришельцы, — вдруг заявила кассирша. — Мы живем в странном мире. Поди узнай, кто что сделал.

— Да, — согласился я. — Поди узнай.

Я вернулся за стол и доел гамбургер.

— Замечательная еда. Спасибо, — сказал я.

— У нас еще есть коктейли. Знаменитые на всю галактику.

ГЛАВА 32

«Хорошо идти. Даже если знаешь, куда идешь».

Из дневника Алана Кристофферсона

Конечно, любопытно было бы полюбоваться кругами на полях, но делать крюк в несколько миль мне не хотелось. В восьми милях от Уилбура на моем пути оказался совсем уж крошечный фермерский городишко Крестон. Почему-то подумалось, что это место более подходящее для визитов пришельцев из космоса. Я заказал бисквиты, жареную ветчину и омлет, который я обильно полил соусом «Табаско». Владельцем и поваром закусочной являлся лысеющий ветеран корейской войны, представившийся мистером Сэвиллом. Его руки покрывала татуировка, как у моряков, а по своему облику он был типичным поваром из дешевой забегаловки.

Казалось, мистер Сэвилл несколько лет провел в полном одиночестве. Увидев меня, он начал без умолку болтать. Все его разговоры вертелись вокруг некоего заговора с целью установления нового мирового порядка и пострадавшего в 1992 году от происков заговорщиков бывшего командира американского спецназа «Бо» Гритца.

Мистер Сэвилл всю жизнь прожил в Крестоне. Он с гордостью сообщил мне, что Гарри Трейси — последний оставшийся в живых член банды «Брешь в стене» — был застрелен на ранчо в трех милях от закусочной. Уверен, место упокоения этого гангстера оспаривают несколько городов.

Я расплатился за еду, пообещал, что куплю книгу Гритца, и с облегчением покинул заведение мистера Сэвилла. Переход был монотонным. В самый разгар дня примерно в пятидесяти ярдах от меня дорогу перебежала американская рысь. Не знаю, стоило ли мне волноваться по этому поводу. Я читал, что американские рыси редко нападают на людей. В основном это животные, зараженные бешенством. Конечно, уж если выбирать, лучше пусть на тебя нападет вполне нормальная рысь. На всякий случай я поднял крупный камень и, как оказалось, напрасно. Когда я приблизился к тому месту, рыси и след простыл.

В сумерках я добрался до Давенпорта. На одном из зданий я увидел эмблему «Лайонс-клуба». Неподалеку находился симпатичный мексиканский ресторанчик. Я заказал большую порцию мексиканских лепешек с зеленым перцем и кусок сладкого пирога на десерт. Маккейл очень любила такие пироги. Расплачиваясь, спросил официантку, где здесь можно переночевать. Она посмотрела на меня так, что я подумал: не предложит ли она мне свою квартиру? Но напрасно я опасался. Официантка сообщила, что на Морган-стрит есть пансион из разряда «ночлег и завтрак», а в нескольких кварталах от него — неплохой кафетерий. Я поблагодарил ее за сведения, оставил пять долларов чаевых и отправился разыскивать Морган-стрит.

ГЛАВА 33

«Хозяйка пансиона побывала на острове Бали, в Китае, Непале, Европе и на том свете. Но не в такой последовательности».

Из дневника Алана Кристофферсона

Особняк пансиона «ночлег и завтрак» обладал старомодным изяществом здания викторианской эпохи. Табличка гордо сообщала, что он построен в 1896 году. Формы его были простыми, как и у всех зданий того времени. Украшением служили растительный орнамент, большой фронтон и башенка в стиле королевы Анны с куполообразным верхом.

«Маккейл понравилось бы это место», — подумал я. Моя жена была ценительницей пансионов, где по старой английской традиции, помимо номера, полагался завтрак. В тот несостоявшийся уикэнд она планировала увезти меня на остров Оркас. Маккейл составила подробный список пансионов класса «ночлег и завтрак» на северо-западном побережье, и пару раз в месяц мы отправлялись в один из них. Помню, однажды на меня свалилось очень много срочной работы, и Маккейл пришлось ехать одной.

Я открыл ворота старинного чугунного литья и поднялся на крыльцо. Входная дверь была заперта. Я позвонил и услышал шаги. Скрипнула задвижка. Дверь открыла седая женщина средних лет. Ее глаза скрывались за стеклами очков в голубой оправе. Она была в красном ситцевом платье, поверх которого надела желтый свитер.

— Что желаете? — спросила женщина.

— Добрый вечер! У вас есть свободные номера?

Она улыбнулась:

— Да, и не один. Прошу вас.

Она отошла. Я вступил на персидский ковер. Элегантный холл встретил меня уютным теплом.

— Поставьте ваш рюкзак вот сюда, — предложила женщина, указав на место возле лестницы.

Я послушно поставил рюкзак. Она присела за письменный стол красного дерева (естественно, стол тоже был из викторианской эпохи) и достала книгу записи постояльцев.

— Вы один?

— Да, мэм.

Рюкзак опрокинулся на пол. Я поднял его и прислонил к стене.

— Назовите, пожалуйста, ваши имя и фамилию.

— Алан Кристофферсон.

— Вы никак родственник того певца?

— Нет.

— Поскольку, кроме вас, у нас сегодня всего один гость, вы можете выбирать себе номер. Они все очень уютные, если только вы не против, что туда нужно подниматься вот по этой лестнице.

«Интересно, это ее обычная манера говорить, или она специально подстроила свою речь под ту эпоху?» — подумал я.

— Я вполне дружу с лестницами. А какова стоимость номеров?

— У всех одинаковая, за исключением трехкомнатного номера, который я называю «медовый месяц». Вряд ли вы захотите снять его.

— Естественно, мэм. Зачем мне трехкомнатный номер?

— Меня зовут Колин Хаммерсмит. Но вы можете называть меня просто Колин.

— Спасибо.

— Пожалуй, я поселю вас в зеленом номере. Там новый матрас и пуховое одеяло. Я сама выбирала. Будьте любезны, дайте мне вашу кредитную карточку и какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность.

Я раскрыл бумажник и достал то, что она просила. Колин проверила состояние моей кредитной карточки, затем вернула ее, водительское удостоверение, а также подала листок бумаги и ручку.

— Пожалуйста, распишитесь вот здесь. Вот ваш ключ.

Она достала тяжелый старинный медный ключ.

— Ваш номер — под буквой С. Это у самой лестницы. Ванная в конце коридора. Она одна на два номера, но сейчас во втором номере никого нет. Моя комната — на первом этаже. Пройдете по коридору. Дверь слева, не доходя кухни. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, обращайтесь.

— Спасибо. Уверен, мне у вас понравится.

Закончив обмен любезностями, я подхватил рюкзак и двинулся на второй этаж. Номер освещался медным торшером с тусклой лампочкой. Я включил верхний свет.

Номер был чистеньким и очень женским. Его убранство целиком соотносилось с викторианской эпохой. Стены кремового цвета, картины с изображением цветов — лилий и нарциссов, зеркало в золоченой оправе и застекленные витрины со старинными игрушками. В номере был высокий старинный платяной шкаф во французском стиле, круглый столик, обитый рифленой кожей и с ножками в виде когтистых лап, сжимавших шарики. Середину комнаты занимала большая кровать красного дерева. Тут же я увидел пуховое одеяло, о котором говорила Колин. Разумеется, его рисунок состоял из цветов. Поверх одеяла лежали подушки.

Я снял рюкзак и прислонил к стене. Потом сбросил куртку, водрузив ее поверх рюкзака. Любопытства ради подошел к окну и раздвинул жалюзи. Окно выходило на местное похоронное заведение и его стоянку. Я быстро задвинул жалюзи, разделся, повесив одежду на спинку кровати. Мне не требовалось такого количество подушек. Остальные я переправил в дальний угол, после чего улегся. Простыни пахли свежестью. Так они пахли у нас дома, когда Маккейл вытаскивала их из сушильной машины, Я узнал запах: лаванда. Вскоре обнаружился и его источник — мешочек на ночном столике. Мне вдруг вспомнилась дырявая лачуга, где я ночевал несколько дней назад. Я просто лежал и думал.

Стук в дверь застал меня врасплох. Я даже вздрогнул от неожиданности.

— Минутку!

В шкафу висел купальный халат. Я натянул его и открыл дверь.

Миссис Хаммерсмит принесла угощение: корзиночку булочек с черникой, чашку с дымящимся кипятком, пакетики чая, сахар и заменитель сахара.

— Я подумала, что вам, наверное, захочется перед сном выпить чашечку чая.

— Благодарю. Это очень кстати.

Колин вошла в комнату и ловко составила принесенное на ночной столик.

— Чайную ложку вы найдете в выдвижном ящике. — Она улыбнулась мне. — Горячий чай поможет уснуть. — И вернулась к двери. — Не стану вам мешать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Мистер Кристофферсон, забыла вас спросить: в котором часу вы желали бы завтракать?

— В семь. Или в половине восьмого.

— Я — ранняя пташка. К этому времени у меня все будет готово. Я приготовлю оладьи с малиной и яичницу. Вы едите ветчину?

— Да.

— Тогда я сделаю яичницу с ветчиной и сыром.

Колин стала спускаться вниз. Я закрыл дверь на защелку и выключил верхнее освещение. Сел на кровати, взял, не выбирая, пакетик с чаем и опустил в чашку. Пока чай настаивался, я попробовал булочку. Вкус был превосходный, но после мексиканского ресторана есть не хотелось. Дождусь утра. Чай вроде настоялся. Я добавил к нему заменитель сахара, размешал и сделал несколько глотков.

Номер был теплым и уютным, но я бы предпочел спать в холодной палатке. Эта комната напоминала мне о счастливых днях, проведенных вместе с Маккейл. Ночевать здесь одному было все равно что прийти на вечеринку, где отсутствовала хозяйка.

У меня заболело сердце. Я испугался: не повторился бы приступ. Пить чай расхотелось. Я поставил чашку на столик, выключил торшер и укрылся одеялом, надеясь уснуть раньше, чем до меня доберется паника.

Я проснулся около семи часов. Сквозь просветы в жалюзи пробивалось неяркое солнце. Я надел халат, взял чистую смену нижнего белья и чистую футболку и отправился в душ. Вымылся, побрился и вскоре услышал характерные звуки, которые не спутаешь ни с чем. Звуки накрываемого стола. Также из кухни доносились соблазнительные запахи.

Я сбросил халат, оделся, захватил свой дорожный атлас и спустился в столовую. Кроме меня, других постояльцев там не было. Меня приветствовала улыбающаяся миссис Хаммерсмит.

— Доброе утром, мистер Кристофферсон.

— Зовите меня Аланом.

— Хорошо, Алан. У меня племянник Алан. Без пяти минут виолончелист.

— Тогда у нас с ним лишь общее имя. Мои музыкальные способности дальше управления плеером не идут.

Она снова улыбнулась.

— Надеюсь, за ночь вы проголодались. Мне всегда бывает трудно готовить для одного-двух человек. Готовлю больше, чем нужно.

— Я просто зверски голоден. Где позволите сесть?

— На любое понравившееся вам место. Столик у окна просто замечательный.

Я сел за столик у окна.

— Я единственный ваш постоялец?

— Сейчас — да. Семейство Гэндли уехало несколько минут назад. Джиджи не терпелось поскорее вернуться в свой родной Бойсе. Вам налить кофе?

— С удовольствием.

— Вы хорошо спали? Кровать не показалась жесткой?

Спал я плохо, но мой сон не был связан с кроватью.

— Кровать замечательная. Очень мягкая.

— Новый матрас. А как вам номер?

— Уютный. Моя жена… — начал я и осекся.

— Ваша жена?

Хозяйка бросила на меня мимолетный взгляд, затем принесла кофе и налила мне.

— Мне приятно слышать, что номер вам понравился. Должна признаться, некоторые постояльцы жаловались на вид из окна. Им претило смотреть на похоронное заведение. Думаю, эти люди просто боятся смерти.

— Что ж, я их вполне понимаю. Каждый человек боится смерти.

Колин налила кофе и себе, потом поставила кофейник и села напротив меня.

— А вот я не боюсь смерти. Точнее, не боюсь с двенадцати лет.

— Почему с двенадцати? — удивился я.

— Потому что тогда я умерла… Простите, я же не принесла вам завтрак.

Она вышла из комнаты. Меня изумили слова Колин. Она говорила так, словно никаких дополнительных объяснений не требовалось.

Через несколько минут хозяйка пансиона вернулась с моим завтраком.

— Вот ваша яичница с сыром и ветчиной. А это оладьи с малиновым джемом. Вам они наверняка понравятся. Рецепт я позаимствовала из нью-йоркской кондитерской «Магнолия». Считайте, из другого мира.

Она поставила тарелки передо мной. Но сейчас меня больше занимало ее странное заявление.

— Как понимать ваши слова: «Потому что тогда я умерла»?

— В прямом смысле. Я умерла.

— Простите, может, я чего-то не понял? Я же разговариваю с живой женщиной, а не с призраком.

— Я вернулась с того света.

— Из смерти в жизнь?

Она кивнула. Меня всегда потрясали истории о людях, переживших клиническую смерть.

— Вы расскажете мне об этом?

Колин посмотрела на меня, словно решая, стоит ли мне рассказывать.

— Не знаю. Когда люди слышат о подобном, они… — Она тщательно подбирала нужное слово. — Расстраиваются.

— Прошу вас, расскажите. Я не расстроюсь.

— Хорошо. Вы ешьте, а я буду рассказывать.

— Когда мне было двенадцать лет, я очень любила лазать по деревьям. Вместе с младшим братом. В тот день мы полезли на дерево, что росло перед домом. Оно было очень густое. Мы не заметили, что среди верхних веток тянутся электрические провода. Я схватилась за ветку и случайно дотронулась до провода. Все, что помню, — это яркую вспышку света и громкий хлопок. Через мое тело прошло семь тысяч вольт. В подошвах моих кедов появились большие дырки. А на пальцах навсегда остались отметины.

Она показала мне внутреннюю сторону пальцев. Четыре были прорезаны глубоким шрамом, похожим на канавку.

— Вы совсем не едите, Алан.

— Извините.

Я торопливо проглотил кусок, хотя аппетит пропал.

— Я упала на землю с высоты двенадцати футов. Брат спустился с дерева и кинулся в дом, громко зовя маму. Я это знаю, потому что бежала вместе с ним. Я не понимала случившегося до тех пор, пока у меня перед носом не захлопнулась дверь. Но это не помешало мне проникнуть в дом.

— Вашему призраку?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ведь вместе с вашим братом бежал ваш призрак?

— Мой дух, — уточнила она, будто ее коробило слово «призрак». — Мама выскочила из дома, и мы все побежали к дереву, возле которого лежало мое тело. Скажу вам, это странное зрелище, когда вы смотрите на себя со стороны. Вряд ли вы задумывались, но мы привыкли воспринимать себя по отражению в зеркале, а отражение всегда двумерно. Я тогда поняла, что раньше не видела себя настоящую. То есть такой, какой меня видят другие. Оказалось, я выгляжу совсем не так, как мне представлялось.

Мама начала трясти мое тело. Я стояла рядом и наблюдала за ее действиями. Я несколько раз ее окликала: «Мама! Я здесь, рядом с тобой». Но она не слышала. Мама склонилась над моим телом и приложила ухо к его груди.

И вдруг я увидела перед собой свет. Вы, наверное, слышали все эти истории о свете. Люди говорят: «Идите к свету». Но тогда не я шла к свету, а он ко мне. Он пронизывал меня насквозь.

Колин сделала несколько глотков остывшего кофе. Я забыл про завтрак, но она была вся в воспоминаниях и тоже не обратила на это внимания.

— А вскоре я увидела светоносное существо. Оно находилась совсем близко. Я возликовала. Такие моменты бывали у меня в детстве, когда я просыпалась рождественским утром. Или когда наступали долгожданные летние каникулы. Или когда влюблялась. Но эта радость превосходила все прежние ощущения. Словами ее не передать.

Светоносное существо улыбнулось и сказало, что мне пока рано переходить в их мир и я должна вернуться на землю. Помню, мне очень не хотелось возвращаться. Я умоляла светоносное существо позволить мне остаться, но оно было неумолимо. Объяснило, что мое время на земле пролетит достаточно быстро, и я вернусь сюда, когда завершу свою миссию.

Я вдруг почувствовала, что снова нахожусь в теле. Я лежала на земле. Я закричала от невыносимой боли. Мама потом говорила мне, что у меня не билось сердце. Она решила, будто я умерла. Но тогда я ей ничего не рассказала. Я боялась ее испугать.

— И вы вообще ей не рассказывали? — спросил я.

— Только через несколько лет.

— Она вам поверила?

— Да. Мама всегда мне верила. Я не давала ей повода сомневаться в правдивости моих слов.

— И как она отнеслась к услышанному?

— Она мне об этом не говорила. Сказала только: «Как хорошо, что тебя вернули назад».

— Вас вернули для завершения миссии?

— Каждый приходит на землю с определенной миссией. Свою я еще не завершила.

— В чем же она заключается?

— Ничего грандиозного, что попало бы на первые страницы газет. Честно говоря, я долго пыталась понять, в чем смысл моей миссии. Прошло много лет, и я осознала: эти поиски и есть путь. Моя миссия проста. Жить. Жить и принимать то, что происходит со мной, пока не наступит время возвращаться домой. В мой настоящий дом.

— Судя по вашим словам, вы очень хотите туда вернуться.

— Да, но не в моих силах приблизить этот момент. Если бы я и попыталась это сделать, то вместо светоносного мира попала бы в иной. Но поверьте мне: путешествие стоит того, чтобы мечтать о нем. Это как поездка на Бали.

— Вы бывали на острове Бали?

— На Бали, в Непале, Италии, Китае, на Тайване. Если я живу в Давенпорте, это не значит, что я не видела мира.

— Вам посчастливилось получить редкий опыт.

— Вы не первый об этом говорите. После того случая моя жизнь стала труднее. У меня часто возникало ощущение, будто на земле я чужая. Видимо, в этом-то и заключен весь смысл. Мы здесь все чужие. Гости. Пришельцы.

При ее словах о пришельцах мне вспомнился Уилбур.

— Я взрослела, и у меня появлялось множество вопросов. Я обращалась к психиатру, но он посчитал меня ненормальной и выписал прозак. Тогда я пошла к священнику. Тот вообще велел мне не говорить об этом. Я так и не поняла почему. К своим девятнадцати годам я узнала о существовании групп людей, переживших то же, что и я. Я нашла одну из таких групп и посетила их встречу. Там с пониманием отнеслись к моему рассказу, но те люди не выглядели счастливыми. Подобные состояния, как у меня, называются околосмертными переживаниями. Многие предпочитали об этом помалкивать. Из-за своего удивительного опыта кто-то лишился работы, а у кого-то распался брак. Еще я поняла, что всех нас тяготит жизнь на земле. Обычные люди пугаются наших рассказов или их это вообще не интересует. Они живут так, будто у них только одна жизнь, и не желают думать, что будет дальше.

Она ненадолго умолкла. Чтобы не обижать хозяйку, я принялся за оладьи.

— Вблизи Дельгадо, на ранчо, живет женщина, миссис Сантос. За всю свою жизнь она не была дальше Сиэтла. Она не представляет, как выглядят другие штаты, не говоря уже о других странах. Конечно, сейчас многое можно увидеть по телевизору. Но телевизор не даст почувствовать, как пахнет туман, поднимающийся над озером Солнца и Луны.[15] А как приятно смотреть на итальянские виноградники Кьянти, позолоченные солнцем! Впивающимся в жизнь этого не понять.

— Впивающиеся в жизнь? Я не слышал такого понятия.

— Я сама его придумала. Так я называю тех, кто цепляется за свою нынешнюю жизнь, считая, что другой у них никогда не будет. Глупцы! Разве можно уцепиться за жизнь? В этом мире все преходяще. А многие не верят и пытаются. Даже замораживают свои тела. Надеются, что в будущем, когда наука достигнет более высокого уровня, их оживят, вылечат от болезней и сделают молодыми. Какая глупость! Им достаточно оглянуться вокруг, и они поймут: в мире нет ничего вечного.

— Не каждому из нас посчастливилось побывать по ту сторону завесы и вернуться, — заметил я, словно был адвокатом «впивающихся в жизнь».

— Вы правы. Однако свидетельства иного мира есть повсюду. Спросите тех, кто имеет дело со смертью: врачей в домах престарелых, работников хосписов. Любой из них вам расскажет, что происходит, когда человек умирает. Очень часто умирающий устремляет глаза вверх и приветствует гостя с той стороны. Это правило, а не исключение. Но об этом не принято говорить. Даже о самой смерти говорить не принято, будто таким способом можно заставить ее уйти. Как можно понять жизнь, если не понимаете смерти?

Колин вдруг спохватилась и посмотрела на мои тарелки.

— Ну вот. Вы почти ничего не съели. Все остыло. Сейчас я разогрею.

Она унесла тарелки в кухню. Ее слова о «впивающихся в жизнь» совпадали с моими мыслями о жителях городишек, через которые я проходил. Я не раз задавался вопросом: известно ли им что-нибудь о других городах и странах? Но я и сам не отличался от них. Я тоже был «впившимся в жизнь».

Миссис Хаммерсмит вернулась через несколько минут. Она так сильно разогрела мой завтрак, что ей пришлось надеть рукавицы-прихватки.

— Кажется, я переусердствовала. Не обожгитесь.

— Спасибо за завтрак, — сказал я, беря вилку. — И спасибо, что рассказали свою историю.

— Вы, Алан, всегда помните одно: смерть — это начало. Это зима. А за ней обязательно наступит весна. — Она вздохнула. — Заговорила я вас. Пора браться за работу. Содержать пансион — все равно что быть матерью десятерых детей.

Миссис Хаммерсмит удалилась. Я доел завтрак, поднялся к себе, посмотрел в атласе свой дальнейший путь до Спокана, после чего собрал рюкзак и спустился вниз. Колин пылесосила коридор.

— Вы уже уходите? — спросила она.

— Пора в путь. Что-то я по своей карте не мог установить расстояние. Вы не подскажете, сколько отсюда до Спокана?

— Миль тридцать шесть. Возможно, чуть больше или меньше.

Миссис Хаммерсмит улыбнулась.

— Надеюсь, вам здесь понравилось.

— Очень понравилось. Еще раз спасибо за вашу историю. Вы дали мне обильную пищу для размышления.

— Рада была познакомиться с вами. Подождите.

Она сбегала в кухню и вернулась с бумажным пакетом.

— Это вам на дорогу. Всегда рада видеть вас снова.

Я уходил с ощущением, будто очень давно знаю эту женщину. Наверное, нам было бы о чем поговорить, но меня ждала дорога.

Покидая Давенпорт, я размышлял, сумею ли к вечеру добраться до Спокана. Мой рекорд дневного перехода равнялся тридцати одной мили, и он вымотал меня до предела. Но очень хотелось достичь своей первой узловой точки. И я решил не устраивать гонку. Как получится, так и получится.

Без съестных припасов мой рюкзак был легкий. Я шел в хорошем темпе и ближе к полудню остановился возле заправочной станции, чтобы перекусить. Естественно, и здесь готовили «знаменитые» молочные коктейли. Точнее, всего один — черничный. В два часа дня я пересек границу округа Спокан, а еще через три часа достиг западного края военно-воздушной базы «Фейрчайлд». База занимала огромную площадь. По сути, это был целый город. Если им понадобилось проводить эксперименты с лазерными лучами, у них вполне хватало собственной территории, где можно выжигать круги на полях.

К восьми часам вечера я добрался до города Эйрвей-Хайтс, где зашел в ресторан «Гонконг». Я пока не решил, нужно ли торопиться в Спокан или разумнее заночевать тут. Однако я не чувствовал себя уставшим, и, проглотив какое-то китайское блюдо из креветок (я добросовестно ел его палочками), я вновь пустился в путь.

Преисполненный энтузиазма, я рассчитывал к одиннадцати часам добраться до Спокана. И вдруг мое тело взбунтовалось. Я наткнулся на невидимую стену, хорошо знакомую бегунам на марафонские дистанции. От былого подъема сил не осталось и следа. На меня навалилась жуткая усталость. Я едва переставлял ноги. Однако я заставил себя идти дальше, пока не заметил вывеску мотеля «Хилтон-гарден». Рядом светилась вывеска ресторана «Рыжий лось». К моему удивлению, свободных номеров в мотеле не оказалось. Администратор пожал плечами и небрежно заметил, что Спокан всего в нескольких милях езды, и там я легко найду гостиницу со свободными номерами.

В вестибюле мотеля было тепло и уютно. Может, посидеть и отдохнуть? Нет, лучше не останавливаться, иначе ноги откажутся идти. Я поблагодарил администратора за совет и вернулся на дорогу, пообещав себе, что завтра буду целый день отдыхать. Обещание я сдержал, правда, по иной причине.

ГЛАВА 34

«Похоже, теперь „золотое правило“ звучит так: „Поступай с другими, как тебе хочется, но старайся, чтобы они не обошлись таким же образом с тобой“».

Из дневника Алана Кристофферсона

К ночи заметно похолодало. Я едва переставлял ноги, словно к каждой была привязана тяжеленная гиря. За день я прошел свыше тридцати шести миль и сейчас буквально спал на ходу.

Время перевалило за полночь, а я все брел. За спиной мелькнули автомобильные фары. Я отошел на обочину, но машина ехала все медленнее. Может, те, кто в ней сидел, хотели расспросить про дорогу? Или предложить подвезти? Я бы не отказался. Я обернулся. Это была старая «Импала», желтая, с черной полосой, как у гоночных автомобилей. Из салона доносились оглушительные звуки рэпа. Машина поравнялась со мной. Из окошка высунулся отвратного вида парень.

— В чем дело? — развязно спросил он.

Салон был набит подростками.

— Ни в чем, — ответил я. — Просто иду.

— А чего здесь забыл?

— Ничего.

Я продолжал идти, надеясь, что они отстанут и уедут. Сзади подъехала вторая машина. Развязный парень что-то сказал водителю второй, и автомобиль, проехав немного, развернулся, загородив мне путь. Дверцы первой машины раскрылись, и наружу вылезли пятеро парней. Водитель оказался самым низкорослым из всех. Среди них был упитанный верзила дюймов на шесть выше меня. Он встал, сложив на груди тяжелые руки, все в шрамах и татуировке. Пятерка окружила меня.

— Что у тебя в рюкзаке? — спросил развязный.

— Ничего интересного для вас.

— Дай сюда!

— Говорю вам: там нет ничего интересного для…

— А это мы будем решать, падаль! — перебил меня верзила. — Ясно?

— Мы сейчас на тебе немного поразомнемся, — послышался голос сзади.

Я смотрел на них, оценивая обстановку.

— Хорошо. Берите мой рюкзак.

— Сами возьмем, когда с тобой будет кончено.

— Мы не любим задниц, которые шляются по дорогам. И всегда показываем им, кто здесь хозяин, — заявил развязный.

— Но ведь это нечестно. Я один, а вас много. Если вы решили меня напугать, считайте, вам это удалось.

— Слышь, он опять завякал, — сказал развязный, обращаясь к верзиле. — Успокой его.

Кольцо вокруг меня сомкнулось. Я снял рюкзак.

— Берите. Открывайте. Надеюсь, убеди…

Я не договорил. Первый удар мне нанесли в затылок. Не кулаком, а чем-то деревянным, вроде дубинки. У меня посыпались искры из глаз, но я устоял на ногах. Я обхватил голову. Развязный урод и верзила двинулись ко мне. Я размахнулся и что есть силы ударил развязного. Он рухнул вниз. Его дружки загоготали. Когда парень поднимался, они задавали ему похабные вопросы. Встав, он накинулся на меня.

Несколько минут прошли как в замедленной киносъемке. Они походили на кошмарный сон, когда хочешь убежать, но не можешь шевельнуться. Меня сбили с ног, после чего начали пинать со всех сторон. Я пытался загородить руками лицо. В это время верзила опустил мне на голову свой тяжеленный ботинок. Он наступил один раз, другой, третий.

И вдруг избиение прекратилось. Я перевернулся набок, выплевывая слизь и кровь. Все лицо у меня было окровавлено. У развязного в руке блестел нож.

— Хочешь сдохнуть, кусок дерьма?

Он склонился надо мной. После ударов я видел его нечетко. Это был мой шанс. Развязный урод мог за несколько секунд завершить то, чего я не хотел или не умел сделать сам. Жизнь или смерть. Почему-то мне казалось, будто выбор действительно зависит от меня.

— Не слышу ответа, падаль!

— Не хочу, — сказал я.

— А это не тебе выбирать.

Меня ударили сапогом в лицо. Больше я ничего не слышал и не видел.

ГЛАВА 35

«Кьеркегор писал: „Мы понимаем свою жизнь, когда оглядываемся назад, но вынуждены жить, глядя вперед“. Конечно же, он был прав. Но когда оглядываемся назад и вспоминаем, как судьба трудилась с молотком и резцом над нашими душами, мы начинаем понимать не только свою жизнь и самих себя. Мы начинаем понимать и замысел скульптора».

Из дневника Алана Кристофферсона

Мой опыт, граничащий с состоянием выхода из тела, сопровождался сильной болью. Нестерпимой болью. Кто-то опустился на колени рядом со мной. Вокруг слышались голоса, отличавшиеся от голосов шайки подонков. Чувствовалось, что это люди постарше и говорят на нормальном языке, а не на похабном жаргоне той мрази. Голоса звучали надо мной, но никто не пытался заговорить со мной, словно меня здесь не было. Отчасти это так.

Говорить я не мог. Я даже не мог стоном или мычанием показать, что слышу. Мои глаза оставались закрытыми. Людей я не видел; только перемещение цветовых пятен, вспышки фар проносящихся машин и свет дорожного фонаря, вблизи которого я лежал. Возможно, это был и не фонарь, а луна. Где-то сбоку мигали красные и синие огни.

Я начал различать голоса. Чей-то взрослый, сердитый голос потребовал:

— Стоять на месте!

Требование явно не относилось ко мне. Потом кто-то дотронулся до моей груди, и все тело обожгло болью. Кто-то в виде темного пятна произнес несколько слов, смысла которых я не понял. Рядом находились два светлых пятна, а темное удалилось. Давление на мой бок возрастало. По моему животу что-то текло.

Кто-то задрал на мне рубашку. Она прилипла к телу и отдиралась, словно кусок бинта. В левом боку, ниже ребер, пульсировала боль. Ее пульсации тяжело отдавались мне в правую часть затылка. Мои волосы были мокрыми. Когда они успели намокнуть? Кто-то взял мое запястье и принялся щупать пульс. Потом там защелкнули манжету тонометра.

Где-то потрескивала рация.

Я все яснее слышал разговор двух человек:

— Пульс стабильный. Давление пониженное: шестьдесят на двадцать. Он потерял много крови. Позвони в медицинский центр «Святое сердце».

— Лучше позвоним его родным. При нем есть документы?

— А вы посмотрели во всех карманах?

Чья-то рука полезла мне в правый карман брюк, затем в левый.

— Вот. Только это.

Меня подняли с земли. Я ощутил у себя на лице пластиковую маску. Мне вспомнилась фраза из моей прошлой жизни, когда я занимался рекламой. И я снова провалился в черноту.

ГЛАВА 36

«Смерть — это не конец».

Из дневника Алана Кристофферсона

В начале этой книги я предупреждал: некоторым событиям, случившимся со мной, вы, возможно, не поверите. Сейчас я описываю одно из таких событий. Так что решайте: читать о нем или нет. Только не говорите, что я вас не предупреждал.

И поныне, окончив свои странствия, я не могу с уверенностью сказать, что же произошло в тот момент. Поэтому ограничусь изложением происшедшего, а вы сами делайте выводы. Редко кто из людей предпочитает тратить время, докапываясь до истины. Чаще они тратят время на защиту своих укоренившихся представлений.

Меня окружал серый сумеречный свет. Я находился в промежуточном состоянии между сознанием и другим состоянием, название которого не знаю. И вот тогда ко мне явилась Маккейл. Называйте это сном, бредом или любым понравившимся вам словом. Но Маккейл была рядом. Я видел, слышал и чувствовал ее.

У. Шекспир написал: «Есть многое на небе и земле… что философии твоей не снилось». Это особенно справедливо сегодня, в наше время безверия. Честно говоря, мне безразлично, поверите ли вы, что со мной действительно такое происходило. Я знаю, что это было, и мне этого достаточно.

Маккейл стояла возле меня на коленях. Но я лежал не на земле. Мы находились в каком-то ином месте. Все вокруг было белым, а по ощущениям — мягким. Маккейл выглядела удивительно красивой. Ни следа ужасной катастрофы. Ее кожа сияла, будто светилась изнутри. А когда она заговорила, ее голос зазвенел хрустальным колокольчиком:

— Здравствуй, любовь моя.

— Маккейл!

Я попытался сесть, но не смог.

— Они меня убили? — с надеждой спросил я.

— Нет.

Я смотрел на нее.

— Ты реальна?

— Конечно, — улыбнулась она.

— Это сон?

Она не ответила.

— Где ты была?

— Близко. Очень близко. Смерть — это как переход в соседнюю комнату.

— Мы будем с тобой снова вместе?

Я знал ответ, но он пришел не от Маккейл. Похоже, я его вспомнил.

— Мы обязательно будем вместе. Но не сейчас. Ты еще не закончил свой земной путь. Есть люди, которым ты нужен. И есть те, кто нужен тебе.

— Мне была нужна только ты.

— Неправда, — нежно, но твердо возразила Маккейл. — В твоей жизни есть и другие нужные тебе люди. Не только я.

— Какие люди? Кто они?

— Их много. И ангел тоже.

— Какой ангел? О чем ты говоришь?

Она наклонилась и поцеловала меня, и это был самый сладкий из всех ее поцелуев.

— Не тревожься, любовь моя. Твой путь ищет тебя. Она тебя найдет.

Вскоре Маккейл исчезла.

ГЛАВА 37

«Я не знаю, что находится за горизонтом. Мне важна только дорога, по которой я иду. Этого достаточно».

Из дневника Алана Кристофферсона

Я проснулся на мягкой постели, укутанный в чистые белые простыни. Нос закрывала пластиковая маска. К ней, огибая мои уши, тянулась прозрачная трубка, подававшая мне кислород. У кровати были металлические борта. Я ощущал себя спеленатым, будто младенец. Я протянул руку и нащупал тугую повязку на животе.

Оказалось, что в этом помещении я не один. Возле моей постели сидела какая-то женщина. Мое зрение оставалось несколько размытым. Женщина сидела на фоне окна, от чего создавалось впечатление, что она светится изнутри. Я не знал, кто она, хотя где-то ее уже видел.

— С возвращением, — произнесла она.

Поначалу я просто смотрел на нее. У меня пересохло во рту. Язык прилип к деснам.

— Где я? — с трудом выговорил я.

— В Спокане, в медицинском центре «Святое сердце».

— Кто вы?

— Женщина, которой вы помогли на дороге.

— На какой дороге?

— Вы поставили колесо на мою машину.

Я вспомнил. Да, я действительно ставил какой-то женщине колесо на ее автомобиль. Это было очень давно.

— Наверное, мне тогда нужно было согласиться и поехать с вами, — сказал я.

— Я тоже так думаю, — застенчиво улыбнулась она.

Ее присутствие в больничной палате показалось мне полной бессмыслицей. Впрочем, как и все остальное.

— Почему вы здесь?

— Мне позвонили из полиции. Они нашли мою визитку, которую я тогда дала вам. Сказали, что единственный номер, куда они смогли позвонить, — это мой.

Женщина коснулась мой руки.

— Как вы себя чувствуете?

— Все болит.

В подтверждение моих слов тело пронзила такая боль, что у меня перехватило дыхание. Я застонал.

— Осторожнее! Вам не следует шевелиться.

— Что со мной случилось?

— На вас напала шайка каких-то мерзавцев. Они вас сильно избили.

— Я думал, они меня убьют.

— Они бы это и сделали, но мимо с охоты возвращались двое мужчин. У них были дробовики. Это и спасло вам жизнь.

Я закрыл глаза.

— Если вам захочется поблагодарить тех охотников, у меня есть их телефоны.

— А где мои вещи? Их забрали охотники?

— Нет. Все ваши вещи в полиции. Наверное, они нужны в качестве вещественных доказательств или как это у них там называется.

В палату вошла врач. Она была немного похожа на мою прежнюю соседку Карен. Но, в отличие от Карен, у этой женщины были коротко стриженные рыжие волосы. Она проверила капельницу, затем взглянула на меня.

— Как вы себя чувствуете?

— Пока еще не умер.

— На это я и надеялась, — улыбнулась она. — Я — доктор Трипп. Вы были на волосок от смерти. Большая потеря крови.

— Давно я здесь?

— Вас привезли около часа ночи. А сейчас, — она взглянула на свои часы, — почти два часа.

Моя голова была как в тумане.

— Два часа ночи?

— Два часа дня.

— Что у меня с животом?

— Вас ударили ножом. Это вызвало обильное кровотечение. Мы были вынуждены сделать переливание крови.

— Сколько у меня ран?

— Две крупные, проникающие, в брюшной полости, и одна боковая. К счастью, у вас не задета печень, иначе вы бы сейчас находились в более тяжелом состоянии.

— Значит, я — счастливчик?

— Очевидно, так, — улыбнулась доктор Трипп. — Да, забыла сказать. У вас еще и сотрясение мозга.

— Так вот откуда у меня тупая головная боль. Помню, среди них был рослый парень. Он бил меня по голове ботинком.

— Вас пытались превратить в отбивную. Я бы посоветовала вам впредь быть разборчивее, когда заводите знакомства.

— Честно говоря, я не набивался им в знакомые. Можно сказать, они навязали мне свое общество.

— С вами хотят побеседовать сотрудники полиции. Они в коридоре. Когда будете готовы к разговору, дайте мне знать.

— И что же, полицейские столько времени ждали, пока я приду в себя?

— Они здесь еще и по другой причине. Одного из нападавших ранили. Он тоже в нашей больнице, в отделении интенсивной терапии. Промежуточная остановка на пути в тюрьму.

Врач повернулась к сидящей женщине:

— Вы его жена?

— Нет. Просто знакомая.

— Сколько еще мне тут лежать? — спросил я.

— Несколько дней. Вероятно, неделю.

— Мне нужно идти дальше.

Доктор Трипп удивленно вскинула брови.

— Сейчас вы вряд ли сможете самостоятельно дойти до коридора. А потом — домой.

Я промолчал.

— Где вы живете? — спросила врач.

— У меня нет дома, — ответил я.

Мне до сих пор было неловко признаваться в своей бездомности.

— Я могу забрать его к себе, — предложила женщина, которой я чинил машину.

Доктор Трипп кивнула.

— Хорошо. Мы обсудим это позже. Через пару часов я опять загляну. — Она коснулась моего плеча. — Рада, что вы быстро поправляетесь. — И врач вышла из палаты.

— Спасибо за ваше щедрое предложение, но ведь вы меня даже не знаете, — обратился я к женщине.

— Кое-что знаю. Вы из тех, кто готов остановиться и помочь незнакомому человеку. Вы ведь тоже не знали, кто я, когда взялись менять колесо. Вот я и плачу вам добром за добро.

— А вдруг я — серийный убийца? — попробовал пошутить я.

— В таком случае, вы бы тогда не отказались от предложения подвезти вас.

— Вы правы.

Я перевернулся на спину и глубоко вздохнул. Такая остановка вовсе не входила в планы моего путешествия. Но кто-то решил за меня.

— Я даже не спросил, как вас зовут, — произнес я.

— А я тоже хороша! Не представилась. Меня зовут Энни. Но все называют меня Ангелом.

ЭПИЛОГ

Когда я учился во втором классе, учитель прочитал нам бразильскую сказку. Она называлась «Маленькая корова». Воспроизвожу ее по памяти.

Однажды мудрец со своим учеником шли по дороге и увидели ветхий домик, а возле него — клочок обработанной земли.

— Сходи к этим беднякам и спроси, не дадут ли они нам чего-нибудь поесть, — велел мудрец ученику.

— Но у нас самих достаточно еды, — возразил тот.

— Делай, как я сказал.

Послушный ученик направился к дому. На его стук вышли крестьянин с женой и семеро детей. Все они были очень бедно одеты.

— Здравствуйте, добрые люди, — приветствовал их ученик. — Мы с моим учителем сегодня проделали большой путь и проголодались. Не найдется ли у вас какой-нибудь еды?

— Еды у нас мало, но той, что есть, мы с вами поделимся, — ответил крестьянин.

Он скрылся в доме и вскоре вынес ученику кусочек сыра и корочку хлеба.

— Прости нас, юноша, но больше у нас ничего нет.

Ученику не хотелось отбирать у них эту скудную пищу, но он не посмел ослушаться учителя.

— Спасибо. Ваша жертва велика, — заметил он.

— Жизнь у нас тяжелая, — вздохнул отец семерых детей. — Но мы не сдаемся. Хоть мы и бедны, но у нас есть великое сокровище.

— Какое сокровище?

— Наша маленькая корова. Она дает нам молоко. Часть мы выпиваем, а из остального делаем сыр. И себе на пропитание, и продать можно. Не скажу, чтобы много, однако нас это поддерживает.

Ученик вернулся к учителю, подал ему кусочек сыра и корочку хлеба и рассказал про сокровище крестьянской семьи.

— Я был рад узнать о щедрости этих людей. Но меня очень печалят ужасные условия, в каких они живут. Прежде чем мы отсюда уйдем, выполни еще одно мое поручение.

— Какое, учитель?

— Сходи опять в тот дом и приведи из хлева их корову.

Ученик терялся в догадках. Зачем учителю понадобилась корова бедняков? Но он знал: его учитель — мудрый и милосердный, и потому без возражений отправился за коровой.

— Вот, учитель, я привел тебе корову. Только я не понимаю, зачем она тебе понадобилась?

— Видишь те скалы? Ты поднимешься на них вместе с коровой, а потом столкнешь ее вниз.

Ученик едва верил своим ушам.

— Но учитель… это же…

— Делай, что я сказал.

С тяжелым сердцем ученик выполнил приказ учителя. Затем они молча продолжили свой путь.

Прошло несколько лет. Ученик перенимал от мудреца его мудрость и милосердие. Однако стоило ему вспомнить маленькую корову, его захлестывало острое чувство вины. И однажды он решил отправиться в те места и попросить у крестьянина прощения за содеянное. Но ветхого домика уже не было. На его месте стояла богатая усадьба, обнесенная забором.

— Боже мой! — в отчаянии воскликнул ученик мудреца. — Зачем я тогда послушался учителя? Я причинил столько зла этой несчастной семье. Наверняка это из-за меня они лишились и крова, и земли.

Подойдя к забору, ученик постучал в ворота. На стук открыл слуга.

— Я хочу поговорить с вашим хозяином.

— Извольте подождать, господин. Сейчас я его позову, — произнес слуга.

Вскоре к воротам подошел улыбающийся богато одетый человек.

— Чем могу служить, странник? — спросил он.

— Не знаете ли вы, что случилось с семейством, которое когда-то здесь жило?

— Не знаю, о каком семействе вы говорите, — ответил хозяин. — Моя семья живет на этой земле вот уже три поколения.

Ученик недоуменно глядел на хозяина усадьбы.

— Много лет назад мне случилось идти через эти места. Тогда я встретил крестьянина, у которого было семеро детей. Их семья жила очень бедно, в ветхом домишке.

— А, вот вы о чем, — снова улыбнулся хозяин. — Так то была моя семья. Но дети выросли. Теперь у них свои дома, ничуть не хуже моего.

Изумленный ученик не находил слов.

— И вы больше не бедствуете? Что за чудо случилось с вами?

— Недаром говорят: «Чудны дела твои, Господи», — сказал хозяин усадьбы. — Когда-то у нас была маленькая корова. Молока, что она давала, нам едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Нам жилось очень тяжело, но ничего иного от жизни мы и не ждали. И вот однажды наша корова забрела на скалы и упала вниз. Поначалу мы очень горевали. Думали, скоро и нам конец. А потом стали изыскивать разные возможности, чтобы выжить. Вы не поверите, но оказалось, что мы способны на большее. Не разбейся тогда наша корова, мы бы и дальше влачили жалкое существование. Сколь же милосердными оказались небеса, лишив нас маленькой кормилицы!

Смысл этой сказки я понял только сейчас. Можно дни напролет оплакивать свои утраты или же можно сделать их источником своего роста. В конечном счете выбор зависит от нас. Мы можем быть либо жертвами обстоятельств, либо хозяевами своей судьбы. Только не сделайте ошибки: быть и тем и другим невозможно.

Я узнал еще кое-что. Дороги, по которым мы идем, — маленькие кусочки огромного космического ковра, и наши нити переплетаются и пересекаются в этом вечном шедевре Бога.

Мы все находимся в пути. Наверное, не у всех он такой, как мой. Жизнь — это путь. Я не знаю, что меня ожидает, но впереди у меня целых три тысячи миль, чтобы выяснить это. Есть люди, которые ждут, когда мой путь пересечется с их путями, и наша встреча поможет им завершить их странствия. Я пока не знаю, кто они и где живут, но уверен: они меня ждут.

Вы меня не знаете. Я не отношусь к числу важных персон или знаменитостей. Но, как и вы, я появился на этой планете, имея обратный билет. И когда-нибудь вернусь туда, откуда ушел. Домой, где меня ждет Маккейл.

Когда это время настанет, я загляну ей в лицо и скажу, что сдержал свое обещание. Я выбрал жизнь. Она улыбнется и со смехом произнесет:

— А ты и впрямь с приветом. Не могу поверить, что ты пешком пересек целый континент.

Так мне представляется наша встреча.

Иногда, в сумерках моего сна, Маккейл приходит ко мне и шепчет, что не ждет меня. В такие моменты я знаю: она поблизости. Однажды она мне сказала:

— Смерть — это как переход в соседнюю комнату.

Наверное, я просто принимаю желаемое за действительное. Быть может, это любовь. Или даже нечто лучшее. Надежда.

Примечания

1

Электромеханическая игра.

2

Игра слов. В этом логотипе отчетливо присутствует прилагательное MAD (сумасшедший, безумный); в то же время слово по звучанию похоже на MAGIC (волшебный, магический). — Здесь и далее прим. перев.

3

Пригород Лос-Анджелеса.

4

Персонажи телевизионных шоу и сериалов.

5

March of Dimes — общественная организация, занимающаяся сбором небольших сумм пожертвований для помощи детям с врожденными пороками развития, родовыми травмами, больным полиомиелитом и так далее. Создана в 1938 г.

6

Вращающийся каталог с карточками.

7

Персонаж комиксов, мультфильмов, телепередач и игр, в том числе и компьютерных.

8

Сладкие пирожки, которые нужно разогреть в духовке или микроволновой печи.

9

Человек, незаконно захвативший землю или поселившийся в чужом доме.

10

От англ. Chicken Gristle — куриный хрящ.

11

От англ. Beaverdale — бобровая долина.

12

Американский актер, убийца президента Линкольна.

13

От англ. Startup — толчок, рывок.

14

От англ. Gold Bar — слиток золота.

15

Пресноводное озеро на острове Тайвань.

Content

Ричард Пол Эванс
ПУТЬ

Выражение признательности

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ЭПИЛОГ

Примечания