Лео Перуц

Достаточно нажать на кнопку

По правде сказать, я вас что-то не припоминаю. У меня всегда была плохая память на лица, к тому же здесь, в верхней части города, никак не ожидаешь встретить соотечественника. На Пятой — там другое дело, там можно наткнуться на знакомого из Будапешта. Но я почти не бываю на Пятой, я работаю… Нет, уже не жиры и масла. Теперь я работаю на одну очень крупную контору, колоссальный размах, сто семьдесят миллионов долларов… совершенно верно — страхование жизни. Гораздо лучше, это само собой, гораздо приятнее, работаешь в одиночку, никаких нервов. А вы? Давно ли из Будапешта? Как не из Будапешта? А откуда же мы тогда друг друга знаем? Кечкемет! Ну, конечно же, Кечкемет! Кафе «Коршо». Яношбачи, старый кельнер! Аранка! Как поживает Аранка-милашка? Все еще с этим инженером-механиком? Уже нет? А вы… Ага, наконец-то я вас признал! Вы инженер-механик, фирма «Ковач и Ласло». Теперь вспомнил: Кечкемет, кафе «Коршо» — а оттуда каждый раз еще на часок в «Кирайвендегле». Как поживаешь, дружище?

Ты не торопишься? Отлично. Здесь напротив есть одна забегаловка, на втором этаже посетителей меньше, там можно поболтать. Что будешь заказывать? Гуляш тут, конечно, готовят, но, если хочешь послушать моего совета, лучше не бери. Горшочек с острым соусом, в котором плавают три кусочка мяса, — вот что у них называют гуляшом. Лично я обычно заказываю печеное яблоко со сметаной. Ты как? Вот и хорошо. Waiter! Two baked apples and cream![1] Ну, давай рассказывай дальше!

Значит, ты здесь временно, потом поедешь обратно? Жаль. Ты случайно не заглядывал перед отъездом в Будапешт? Даже жил там? Причем долго? Кого видел? Что там говорят обо мне? Люди много чего болтают, ты знаешь это не хуже меня, и каждый все переиначивает на свой лад. А по мне так пусть болтают что хотят, наплевать. Но если ты встретишь на Пятой будапештца, который скажет тебе: Лукач Аладар, да-да, тот самый, теперь живет здесь, не решается вернуться в Венгрию, боится…

Ну скажи, чего мне бояться? Абсолютно нечего! А здесь я потому, что мне всегда хотелось в Нью-Йорк, я об этом мечтал, и пробуду здесь столько, сколько сочту нужным, а если вдруг мне здесь разонравится, я тут же вернусь в Будапешт. Пока же у меня для этого нет никаких причин. Страх? Вот еще! Хотелось бы мне знать, чего я должен бояться. Кое-кто утверждает… ну, в общем, говорят, будто я застрелил доктора Келети. Из револьвера! Вот-вот, мне тоже смешно. Разве я похож на человека, который может выстрелить? Прямо вылитый ковбой — «Hands up!»[2]. Отродясь не держал в руках револьвера. Боже упаси! Даже на войне. И они еще смеют утверждать… Впрочем, что мне до них? Главное, что ни один прокурор не решился повесить на меня это дело. Никому из них это даже в голову не пришло, — да их бы просто подняли на смех! Доктор Келети умер от кровоизлияния в мозг. Так гласит заключение, подписанное окружным судмедэкспертом. Только болтуны и бездельники могут утверждать, что…

Почему они это говорят? Видишь ли, дружище, во всякой сплетне есть доля правды. Пусть мелочь, пусть крупица, но что-то всегда есть. Келети умер от кровоизлияния в мозг, это доподлинно установлено. Упал в кресло и в следующую секунду уже был мертв. Молодой, здоровый, крепкий мужчина ушел из жизни. И все же я допускаю… Пожалуй, тебе как старому другу я расскажу, как все было на самом деле, чтобы ты не верил тем россказням, которыми тебя будут пичкать другие. Вот смотри: я сижу здесь, на Девяносто Третьей, ем свое baked apple[3] со сметаной и говорю тебе совершенно спокойно: может быть, я на самом деле… убил доктора Келети? Хотя нет, это слишком сильно сказано. Может быть, я просто… вызвал его из жизни? Может быть. Я сам этого не знаю.

Вызвал из жизни — это самое точное определение. Но если я это и сделал, то без всякого злого умысла. Он не сделал мне ничего плохого, ровным счетом ничего. Это был спокойный, уравновешенный человек, образованный, вежливый. Если бы он еще чуть поменьше кичился своей образованностью… но это, пожалуй, единственное, в чем я мог его упрекнуть. Не стану утверждать, что он был моим другом. Но что хорошим знакомым — это уж точно, он приходил к нам в гости почти каждый день. Без малейшего злого умысла, лишь из некоего внутреннего побуждения, в котором я сам не могу себе сегодня дать отчет, нажал я на кнопку — и совсем в другой комнате, в другой части города доктор Келети рухнул в кресло и умер.

Ты спрашиваешь, на какую кнопку? Да ни на какую. Кнопка — это всего лишь метафора, чтобы тебе было понятнее. Ты ведь воевал? На флоте? Нет? Ах, в гусарском полку! Ну конечно, ты ведь инженер-механик! Нужный человек на нужном месте — это ведь наш принцип, именно благодаря ему мы закончили войну с таким «блестящим» результатом! Я служил ординарцем в Поле при штабе командования военного порта. Так точно, простым ординарцем с нашивкой на рукаве — а что ты хочешь? Без образования, с четырнадцати лет на работе… Все, что я сегодня знаю, — а со мной ты можешь поговорить на любую тему: о Наполеоне, операх Вагнера, ботанике, знаменательных датах, Шопенгауэре, рококо — словом, о чем угодно — все эти знания я приобрел гораздо позднее и должен сказать, что они дались мне не легко, уж поверь…

Итак, во время войны я служил ординарцем в Поле. И в одной из комнат наверху стоял большой стол с планом порта. На этом плане были отмечены мины, и над каждой миной располагалась кнопка, при нажатии на которую срабатывал электрический контакт. А под потолком была установлена своего рода камера-обскура, которая отбрасывала на стол изображение порта, живую картинку: на ней было видно все, что происходит снаружи, — работающие краны, прибывающие и отходящие корабли, — причем все очень мелко, настолько мелко, что было четко видно, когда корабль оказывался над миной. Я не подходил к столу, я боялся. И всегда восхищался офицером — тем, что у него никогда не чесались руки, никогда не появлялось искушения нажать на кнопку и увидеть, как все взлетает на воздух: корабль, груз, капитан. Дьявольское изобретение этот стол! Не нужно целиться, достаточно нажать па кнопку — и готово! И однажды я-таки нажал на кнопку. Но не в Поле, нет. Гораздо позднее, в Будапеште. Впрочем, давай все но порядку.

После войны, как ты знаешь, я женился на дочери гофрата: девушка из первоклассной семьи, очень образованная — я мог часами слушать, как она обсуждает с доктором Келети самые разные проблемы — ренессанс, атавизм, коммунизм; я чувствовал себя полным ничтожеством, меня это очень задевало, и тогда жена мне сказала: тебе нужно по вечерам ходить на лекции, выбираться в оперу и драм-театр. Почему бы и нет? Итак, для начала в оперу, каждый вечер; затем драмы Шекспира и пьесы Мольнара, трио и камерная музыка Бетховена и, наконец, лекции в доме народного образования и в научно-просветительном клубе. Ты не поверишь, но я несколько лет подряд, в любую погоду работал над своим образованием, а жена только и твердила: нельзя останавливаться на полпути. Поверь, я сам почувствовал, что стал совсем другим человеком, я уже прекрасно ориентировался в большинстве предметов. И тогда я стал чаще оставаться дома, наслаждался заслуженным покоем, слушал и даже принимал участие в беседах. Как-то раз речь зашла об индийской философии — астральное тело, переселение душ, материализация, — и я поинтересовался, что же это за штука такая, материализация; этот термин я услышал впервые. «Вот видишь, — сказала мне жена, — у тебя еще есть пробелы, тебе еще нужно учиться и учиться. Оккультизм тоже относится к образованию». И следующим вечером она отправила меня в Офен, на одну виллу, дав вместо рекомендательного письма визитную карточку своего отца, гофрата, поскольку там собиралось самое изысканное общество — частный кружок, устраивавший оккультные сеансы.

Четырнадцать персон, в том числе два профессора, и еще медиум, пожилая дама. Не могу сказать, что хозяин дома принял нас на широкую ногу. Каждому по чашке чая — вот и все угощение. Да, верно, еще там играл граммофон. А потом началась программа.

Сперва так называемый «раппорт»[4]. Один из гостей, офицер, попросил медиума доставить письмо, которое он запер в ящике конторки у себя дома. Пожалуйста — и минуту спустя письмо лежало перед нами на столе. Не знаю, действительно ли это было письмо из ящика конторки; я не видел, как оно очутилось на столе, — в комнате было довольно темно. Наверное, фокус? До этого я часто видел подобные трюки в варьете, но там они делаются с юмором и называются развлечением, а здесь они называли это образованием. Ну да ладно. Затем мы увидели, как предметы сами поднимаются в воздух, — еще один фокус! И, наконец, пришла очередь духов.

Да, именно духов. Они появлялись по ту сторону занавеса, образуясь из некой массы, из экто… совершенно верно, эктоплазмы. Сперва Юлий Цезарь, с гладко выбритым лицом. Странно, я всегда представлял себе Юлия Цезаря усачом — ты тоже? А он оказался гладко выбритым. Что он сказал, я не знаю, так как говорил он на латыни; это что — выходит, латынь тоже относится к образованию? Ну, я понимаю, английский там, французский, румынский куда ни шло — иногда и он может пригодиться, — но с кем, простите, я буду разговаривать на латыни? Один из профессоров пытался, но Юлий Цезарь его не понял. После него появилась какая-то женщина, которая танцевала. Не знаю, но, по-моему, я бы станцевал гораздо лучше. Впрочем, она почти тут же и исчезла — наверное, потому, что никто не выказал особого восторга. Внезапно один из гостей воскликнул: «Да это же моя тетя Роза, я узнал ее! Роза! Тетя Роза!» Ну и что особенного? У каждого человека есть своя тетя Роза. Что касается этой тети Розы, то она была высока, худощава и состояла все из той же эктоплазмы. Она говорила с ним об оставшемся после нее фарфоровом сервизе, который должен был достаться не ему, а его сестре. Он же, как следовало из ее слов, присвоил себе этот сервиз. Затем тетя Роза исчезла, зажегся свет, одна из дам принялась массировать медиуму лицо, а хозяин дома подошел ко мне и сказал:

— Похоже, вы не очень-то поверили тому, что здесь увидели. Вы у нас впервые, и мне важно вас убедить.

Тут он меня назвал… постой, дай бог памяти… ага, он назвал меня «сомневающимся элементом».

— Итак, если вы по-прежнему сомневаетесь, — сказал он, — извольте сами назвать имя любого умершего, и, быть может, он явится. Условия сегодня благоприятны как никогда.

— Любого? — переспросил я.

— Разумеется. Любого, кто был вам близок. — Вот тогда-то мне и пришла в голову эта мысль. Сперва, правда, я подумал о своем покойном дядюшке Ене, но, знаешь ли, когда имеешь дело с родственниками… выяснять отношения в присутствии посторонних… дядюшка Ене еще при жизни не слишком-то нас жаловал, и я сказал себе: оставим мертвых в покое.

Вот тогда-то мне и пришло на ум это имя: доктор Келети — и с этого момента оно уже не выходило у меня из головы. Он не был мертв, но я подумал: если бы он был мертв, было бы довольно занятно побеседовать с его душой. Он не мертв, но если бы он был мертв… Эта мысль не выходила у меня из головы: если бы только Келети был мертв! Я не мог от нее избавиться. Почему? Сам не знаю. Но, как бы то ни было, внезапно я услышал свой собственный голос, который громко и внятно произнес: покойный доктор Маурус Келети, адвокат, Юлиусштрассе, 17.

Погасили свет, осталась гореть одна красная лампа. Никто не подозревал, что речь идет о живом человеке. Все вернулись на свои места, и две или три минуты кряду женщина-медиум делала глубокие вдохи: поначалу спокойно и размеренно, затем все быстрее. Потом она начала стонать и извиваться на своем стуле. Один из профессоров подошел к ней и вытер ей пот со лба. Прошло еще две минуты, женщина хрипела и дергалась из стороны в сторону. Я услышал, как профессор сказал: «Какой упрямый дух!» Другой господин добавил: «Наверное, медиум уже устал». По хозяин дома попросил их соблюдать тишину, пояснив, что все должно получиться, надо только запастись терпением.

Снова воцарилась тишина: только женщина-медиум хрипела и скрежетала зубами. От этих звуков мне стало не по себе. Женщина рывком поднялась на ноги и снова упала на стул. Одну из дам охватил внезапный страх, и она вскричала: «Хватит! Хватит!» Но в этот момент мы увидели, как занавес раздулся.

Во всех предыдущих случаях все начиналось именно с этого. Мы неотрывно смотрели на занавес, никто не шевелился, и тут появилась фигура. Это был он.

Да, это был доктор Келети. Он был смертельно бледен, но я сразу его узнал. Эти узкие губы, английские усики… Он стоял чуть пригнувшись, это была его обычная поза. Редкие волосы, язвительная усмешка, даже в такой момент.

Я вскочил со стула, у меня тряслись руки и ноги.

— Доктор! — крикнул я. — Как вы здесь оказались?

Он не отвечал.

— Вы доктор Келети или нет? — продолжал я.

— Я Маурус Келети, — ответила фигура, и я узнал голос доктора.

— Возможно ли это? Значит, вы и в самом деле мертвы? — воскликнул я.

— Да, мертв, — произнес он в ответ, и вся его фигура как бы заколыхалась.

— Обман! — закричал я. — Надувательство и обман!

Я нащупал выключатель и зажег свет.

Все зашумели, я услышал, как что-то упало. Взглянув на то место, где только что стоял доктор Келети, я увидел, что он исчез, как будто бы его там никогда не было. Женщина-медиум лежала на полу и билась в судорогах. Один из профессоров пытался удержать ей руки. Одна из дам позвала на помощь, а другая закричала: «Воды! Скорей воды!» Хозяин дома бросился ко мне и прошипел: «Что вы наделали? Ведь это же… Включать свет во время эксперимента! Вы знаете о том, что подвергли риску жизнь медиума?»

— Только не отпускайте ее! — крикнул я профессору. — Она мошенница. Эти судороги — чистой воды притворство. Нас обманули — ведь доктор Келети вовсе не мертв. Он жив.

Хозяин дома по-прежнему стоял передо мной, не отводя от меня взгляда.

— Это действительно был тот человек, с которым вы хотели поговорить? — спросил он. — Вы его узнали? — Я кивнул.

— Узнать-то я его узнал, он был очень похож на доктора Келети, но…

— Значит, он действительно мертв, ибо в противном случае он бы не появился, — перебил меня хозяин.

— Вы так считаете? — сказал я. — В таком случае извольте знать, что не далее как сегодня, в четыре часа дня, я лично разговаривал с ним.

Хозяин дома достал часы.

— А сейчас половина десятого, — сказал он. — Значит, он умер в промежутке между четырьмя и половиной десятого.

— Не берите грех на душу! — вскричал я. — Или вы тоже принимаете участие в этом обмане? Ведь это был обман. Сплошное надувательство.

— Вышвырните же его, наконец! — закричал один из гостей. Между ним и мной произошла короткая словесная стычка, после чего я удалился.

Выйдя на улицу, я был вне себя от возмущения; вдобавок ко всему шел дождь, и поблизости не было видно ни одной машины. Однако через некоторое время я успокоился, и вся ситуация показалась мне даже забавной. Сейчас же поеду к нему, сказал я себе. Может быть, он дома. Должен же я поставить его в известность по поводу того, что он мертв. «Привет, доктор! — скажу я ему. — Как вы себя чувствуете? Между прочим, я только что беседовал с вашей душой». Отличная шутка! Я остановил автомобиль и попросил отвезти меня на Юлиусштрассе.

Мне пришлось позвонить целых три раза. Девушка, которая мне наконец открыла, выглядела растерянной; поначалу она даже не понимала моих слов, а потом вдруг разрыдалась и залепетала:

— Нет, милостивый государь сегодня не может принять милостивого государя, но, быть может, милостивый государь захочет поговорить с господином врачом…

Я отстранил ее и прошел в дом. В дверях я столкнулся с врачом.

— Господин его родственник? — спросил он. — Меня самого вызвали сюда пять минут назад. К сожалению, я уже ничем не смог помочь. Вы пройдете?

Доктор Келети сидел в кресле, свесив голову на грудь, без сюртука и жилета, с перекошенным ртом; на столе перед ним лежала недокуренная сигара. Кровоизлияние в мозг, сказал врач. А она — она лежала без чувств на софе, с распущенными волосами…

Как кто? Дама, которая была с ним! Почему ты меня все время перебиваешь? Разве я тебе не говорил, что с ним была дама? Кто кричит? Вовсе я не кричу. А люди пусть смотрят, если им это нравится, мне это не мешает. Он привел к себе даму — а почему бы и нет? Она лежала без чувств, нам пришлось отвезти ее домой, а когда она очнулась, у нее началась истерика.

Вот и вся моя история. Ты понимаешь, что произошло? Он был жив, но ему пришлось явиться, потому что этого хотел медиум. Медиум вызвал его, силой заставил его душу покинуть тело. И тому пришлось подчиниться более сильной воле и умереть, с тем чтобы его дух смог появиться на той вилле в Офене.

Вот и все. Страшно подумать, что с любым из нас в любой момент может произойти то же самое! Как с кораблями, которые, ничего не подозревая, проплывают над минами… Достаточно, чтобы кто-нибудь нажал на кнопку.

Люди говорят… люди много чего говорят! Они утверждают, что я застрелил доктора Келети. Но почему я должен был в него стрелять? С какой стати? И если я теперь живу в Нью-Йорке, то просто потому, что живу в Нью-Йорке, а когда мне захочется, я вернусь в Будапешт. Моя жена? Нет, ее здесь нет. Видишь ли, мы уже не живем вместе. У нее были свои привычки, у меня свои — и время показало, что мы не очень подходим друг другу.

Перевод с немецкого О. Мичковского.

Примечания

1

Официант! Два печеных яблока и сметану! (англ.)

2

Руки вверх! (англ.)

3

Печеное яблоки (англ.)

4

От фр. rapport — возвращение.

Content

Лео Перуц
Достаточно нажать на кнопку

Примечания