Зигфрид Обермайер

«Храм фараона»

Посвящается Сюзанне

Книга первая

Пер-Рамзес-Мериамон[1], оживленный блестящий город на севере страны Кеми, основанный Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзесом более полустолетия назад в восточной части дельты Нила, несколько дней назад принес благодарственную жертву богу Нила Хапи, потому что разлив реки пришел точно в срок. Смеясь и ликуя, люди бросали плоды, хлеб, цветы, убитых голубей и другие жертвенные дары в поднимавшуюся воду, потому что Хапи любит подобные подарки, и чем больше он их получает, тем выше разливается Нил.

Царский дворец, «Дом почитания», занимал значительную часть города, да, собственно, весь город был занят домами царя и царицы, зданиями гарема, домами принцев, царских управляющих, житницами, конюшнями, квартирами для слуг, домами для гостей, садами, капеллами и всем тем, что требовалось фараону, богу египтян, для хозяйства.

Богоподобный уже несколько лет не показывался перед лицом подданных. Последний, тринадцатый по счету, праздник Зед проводил наследный принц Меренпта, который сам уже был старым человеком, давно потерявшим надежду воссесть когда-нибудь на трон, потому что его отец, сын солнца, владыка Нижнего и Верхнего Египта, Благой Бог и Могучий Бык Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес бессмертен. Он сам верил в это. Его семья верила в это. Двор и страна верили в это. В Кеми не осталось в живых ни единого человека, который бы жил в первые годы правления царя. Его обслуживали уже внуки и правнуки его придворных. У Рамзеса было сто шестьдесят два ребенка от пяти главных жен и многочисленных наложниц. Большинство из них, в том числе двенадцать наследных принцев, он уже пережил. Когда он отмечал свой первый праздник Зед, божества сообщили ему, что они решили подарить ему бессмертие. Сам бог Пта сказал юному фараону:

— Я назначаю тебя владыкой вечности, бессмертным властителем, я создал твое тело из золота, кости из меди, а члены из железа. Я передаю тебе мою божественную должность, чтобы ты носил корону Верхнего и Нижнего Египта…

Поэтому царь остановил строительство своей уже наполовину готовой гробницы — она ему была больше не нужна. Никто не осмелился бы противоречить Могущественному, однако втайне некоторые думали: «И для тебя, могучий Рамзес, боги не сделают исключения, и однажды ты должен будешь отправиться в Дом вечности в Закатной стране, хочешь ты этого или нет». Те, кто думал так, почувствовали неуверенность, когда царь праздновал пятый, шестой, десятый праздник Зед на пятьдесят шестом году своего правления. Постепенно они вымерли, те, кто сомневался, их место заняли их сыновья, потом внуки, и никто больше во всей стране Кеми не мог вспомнить, что был какой-нибудь другой царь, кроме доброго бога Рамзеса, и они все служили во дворце: надсмотрщики и управляющие, прачки, изготовители париков, носившие опахала и носилки, жрецы и чиновники, рабыни и рабы.

В этот день первого месяца Ахет серебряные лучи рассвета возвестили о скором появлении Ра. Во дворце началось движение. Тайные советники Высокого дома, личные слуги фараона, сделали все приготовления для встречи доброго бога, который скоро покажется на горизонте, как было всегда с незапамятных времен.

Однако царь не покинул сегодня свою постель, даже когда Ра уже стоял высоко в небе. Не было отдано никакого приказа, и давно приготовленная ванна остыла. Личный врач и наследный принц подошли к постели фараона, который безразлично посмотрел на них своими уставшими, слепнущими от старости глазами.

— Я желаю оставаться в покое до тех пор, пока не отменю этот приказ.

Врач низко поклонился, наследный принц кивнул и тихо вздохнул. Уже за дверями врач сказал:

— Мне не нравится состояние его величества — эта внезапная слабость.

Меренпта горько рассмеялся:

— Ты думаешь, мне это нравится? Он переживет меня, как пережил до меня двенадцать моих братьев, но дворец кишит принцами, которые ждут его и моей смерти. Я полагаю, их еще двадцать или тридцать…

— Твой отец умирает, твое высочество[2], — произнес врач спокойно.

Меренпта не ответил и отправился по своим делам.

Снова оставшись один, фараон закрыл глаза. Он не чувствовал боли, не испытывал ни голода, ни жажды, однако ощущал нерегулярные удары своего сердца, которое жалким образом спотыкалось, останавливалось и снова с трудом продолжало биться. Он знал, что он бессмертен. Сам Пта сообщил ему об этом однажды ночью. Теперь Рамзес должен собрать силы, чтобы отпраздновать свой четырнадцатый праздник Зед. Это обновит и омолодит его.

Он погрузился в дремоту, и тотчас, как часто случалось в последнее время, перед ним появился бог Анубис с шакальей головой. Он наклонился над постелью фараона и нежно коснулся его сердца. Рамзес ощутил неприятный запах от шакальей морды и отогнал ее несколькими волшебными словами. Потом комнату наполнили фигуры, боги и люди, они улыбались ему, приветствовали его. Вот Сет, которого многие ненавидели, потому что он убил своего брата Озириса, бог пустынь и дальних стран. Рамзес ценил его и построил ему великолепный храм. Но Сехмет с львиной головой отослала Сета. Из ее пасти лился огонь, однако Рамзес не чувствовал угрозы, потому что она была богиней врачевателей, от нее исходила целебная сила. После нее появилась очаровательная Баст. Она отодвинула Сехмет в сторону, подняла свою руку с приятно звеневшим систром и начала танцевать. Ее кошачья мордочка, улыбаясь, глядела на царя. Богиня развязала тесемки своего платья, показала полные бедра, затем подняла платье выше, обнажившись до пояса, открыла свою пасть с острыми зубками и чувственно зашипела.

Приятное ощущение окутало фараона, но Баст опустила платье и исчезла. Комната наполнилась бледным туманом, и из него вынырнули две женские фигуры. Рамзес испугался: неужели это Изида и Нефтида? Неужели они пришли, чтобы бодрствовать у его трупа? Рамзес закрыл глаза, однако это не помогло. Его взгляд проникал сквозь веки, и он увидел, что это Изида и Нефертари, улыбаясь, смотрят на него сверху вниз. Из тумана выступили другие женщины: Изис-Неферт, Маанеферу-Ра, Бент-Анта — законные супруги фараона; за ними теснились наложницы. Их были сотни, он давно забыл их имена. Они все родили ему сыновей и дочерей, приняв его божественное семя, но любил, по-настоящему любил он только одну — Нефертари, Прекраснейшую.

Он прошептал ее имя, и, как по волшебству, все остальные исчезли. Она стояла перед ним, любимая, единственная, самая красивая. Он построил ей храм в Куше и роскошную гробницу в Фивах. Она сопровождала его в великой битве при Кадеше. Ради нее он одержал победу. Ее сыновья и дочери были самыми любимыми из его детей: Амани, первенец, его три брата и две сестры — Мерит-Амон и Хенут. Мерит унаследовала красоту своей матери, а гордость и силу воли взяли от него, своего отца. Из всех детей она доставила ему больше всего хлопот.

Нефертари, улыбаясь, кивнула и подошла поближе к постели. Она, казалось, поняла, о чем он думает. Они и в жизни всегда хорошо понимали друг друга, один дополнял другого. Когда Нефертари умерла, осталась пустота, которую не смогли заполнить ни гордая, злорадная и честолюбивая Изис-Неферт, ни ее нежная дочь Бент-Анта, которую фараон в старости сделал своей женой и которая сейчас была Великой Царской Супругой. Они родили детей, чьим отцом и дедом он был одновременно.

«Все должно быть грандиозным в твоей жизни, мой милый супруг, твои дворцы, твои храмы, число твоих жен и детей, твой глубокий возраст, обожание, с каким относится к тебе народ, ведь к тебе обращаются с сами пылкими молитвами».

«Да, — подумал Рамзес. — Ты права, моя Прекраснейшая, все было великим, но самой великой была моя любовь к тебе. Я сделал то, чего не сделал ни один египетский владыка более чем за тысячу лет нашей истории, — я построил моей любимой храм».

«И я благодарю тебя за это, мой царь и бог. Я хотела бы, чтобы ты пришел ко мне, соединился с Озирисом и наслаждался бы вместе со мной в кругу богов и в вечной юности днями в Закатной стране».

Нефертари протянула к нему свои тонкие руки, и Рамзес сразу же узнал браслет со скарабеем из ляписа, свой подарок в честь рождения первого сына. Его самый первый подарок — золотой знак Анк, символ вечной жизни, — она носила вокруг шеи. Его охватила невыносимая тоска. Что значат для него, древнего старика, трон, власть, гарем, ежедневные все более утомительные заботы? Сияющий Гор превратился в согбенного старца, полуслепого, лысого, беззубого. Слуги должны были поддерживать его, когда он шел к столу. Слуги должны были мыть его, потому что он стал бессильным.

Снова стать молодым! Наслаждаться жизнью рядом с Нефертари! Она ободряюще улыбнулась ему и кивнула. Из тумана выступил Анубис. Нефертари взяла его руку и подвела бога с шакальей головой к постели царя. Она наклонилась к фараону, поцеловала его в губы, в то время как Анубис нежно вынул сердце царя из груди. Тут фараон понял, что он смертен, и обрадовался этому.

1

Достойный Абидос гудел, как гнездо ос. Обычно в жаркое обеденное время город вымирал. Каждая собака заползала в тенистый уголок, и даже самый безжалостный хозяин не посылал своих рабов за ворота.

Но сегодня, казалось, жаркое дыхание могущественного Ра никому не мешало. Люди толпились на улицах, маленькие и большие ладьи теснились внизу, в гавани. Все они были готовы уступить место тому, кого ожидали в самое ближайшее время.

Тучный правитель города сидел в покоях своей резиденции. Пот струился из-под его растрепанного парика, и каждые несколько минут к нему подбегал маленький голый раб и вытирал лицо господина. Когда он подбежал в одиннадцатый раз, мощная оплеуха отбросила его в конец комнаты.

— Я больше не выдержу! — заревел толстый Рамозе. — Все от меня чего-то хотят. Никто не делает того, что я говорю, а добрый бог, да подарит ему Амон миллионы праздников Зед, находится в полутора днях езды от нас. Ничего не подготовлено, ничего не делается. Я приму яд и отправлюсь, как Озирис, к своим праотцам!

Снова пот заструился по его полному лицу, и маленький раб, разрывавшийся между обязанностью промокнуть лоб своего господина и страхом перед следующей оплеухой, боязливо приблизился и поднял руку с платком, который Рамозе нетерпеливо вырвал из его руки. Правитель города, сопя, стащил промокший парик с головы и вытер коротко остриженные, мокрые от пота волосы, затем кивнул писцу:

— Наш разум сейчас ничего не должно смущать. Давай еще раз проверим список того, что надо сделать.

Писец покорно кивнул и положил свиток папируса на стол. Оба сановника склонили над ним головы и еще раз обсудили каждый отдельный пункт.

Достаточно ли запасов вина, масла, зерна, фруктов и мяса? Доставили ли из запасников храма особо ценный фимиам? Позаботились ли жрецы о том, чтобы обильно украсить цветами храм Озириса? Вымыли ли ленивые и бесполезные рабы свои вонючие тела, дабы не оскорблять неприятным запахом обоняние великого властелина?

Нужно было столь многое обдумать и обсудить, что правитель города и его писец в этот день еще много часов просидят друг с другом.

Роскошная фараонова ладья для плавания по Нилу, сопровождаемая ладьями жрецов и чиновников, несколько часов назад покинула Мемфис и двигалась теперь, подгоняемая постоянным северным ветром, вверх по Нилу.

Царь страны Кеми, сын Солнца, Благой Бог и властитель Обеих стран, Мен-Маат-Ра-Сети, друг и поверенный богов, удалился в свои личные покои. Он снял с себя венец и тяжелое оплечье. Он сделал это сам, потому что не хотел сейчас видеть никаких слуг вокруг себя. В последнее время ему становилось все труднее сидеть на троне неподвижно, как статуя бога, в облаке фимиама, облаченным во все царские регалии, как того требовалось, когда царский флот проплывал мимо больших населенных пунктов. На палубе фараоновой ладьи был воздвигнут на возвышении сияющий золотом трон, и на нем фараон должен был восседать в полной неподвижности до тех пор, пока город Мемфис не скрылся из вида.

Сети чувствовал приближающуюся старость, но он еще был полон жизненных сил, однако иногда тосковал о Вечном жилище, которое было давно приготовлено для него в пустынной Западной долине. Было так заманчиво думать об этом: ты сидишь в кругу богов, как равный среди равных, оправданный Озирисом, и наслаждаешься вечной, прекрасной, не знающей боли жизнью, лишенной всяких забот и обязанностей.

Фараон вздохнул и выпрямился. У него, по крайней мере, имеется деятельный наследный принц, единственный оставшийся в живых сын от главной царской супруги Туи. Он здоров, силен и умен, и Пта во сне дал понять фараону, что он может возлагать надежды на этого наследника. С тех пор этот сын сопровождал царя во всех его поездках, народ должен был видеть и узнавать его.

Рамзес был надеждой страны Кеми. Он был на него так похож, как только сын может быть похож на отца. Крупный изогнутый нос, круглое лицо, большие выразительные глаза, волевой подбородок — Рамзес унаследовал все это от отца. Если в его облике и было что грубоватое, то молодому человеку оно очень шло — наследство матери. К тому же принц вырос великаном, он уже сейчас почти на голову превосходил ростом всех. Он овладел самыми важными знаками письма, его приказы кратки и обдуманны. Его собственная маленькая придворная свита обожает его. Его рабыни молятся на него. Коварство и произвол, казалось, ему чужды. Мальчик, как ясная вода.

Так думал фараон Сети о своем сыне и, как все отцы, очень гордился им. Мысли пробудили в нем желание увидеть Рамзеса. Еще звенел золотой колокольчик, когда бамбуковая дверь отворилась и в ней показалась склоненная курчавая головка маленькой нубийки. Фараон получил эту рабыню вместе с данью от одного из темнокожих князей. Она была очень искусной и владела различными приемами поглаживания, щипков и надавливаний, уменьшающих напряжение мускулов его тела, поэтому фараон взял ее с собой в путешествие. Несколько дней назад маленькой нахальной кошке удалось получить доказательство божественной силы фараона в своем лоне, и Сети, который уже давно не наслаждался женскими телами, выказал себя очень милостивым. Он произнес несколько хвалебных слов и велел передать ей золотое ожерелье.

Сейчас маленькая нубийка хотела снова завоевать его милость и постоянно крутилась перед дверью господина. Стража разрешала ей это, потому что царь терпел подобное поведение и часто нуждался в ее приносящих исцеление руках.

Фараон раскусил эту хитрость и улыбнулся:

— Я по-прежнему милостив к тебе, моя черная принцесса, но сейчас я хотел бы насладиться обществом сына. Приведи его.

«Действительно ли этот усталый старик бог? — пронеслось в голове черной рабыни, и в наказание она сильно ударила себя по обеим щекам. — Кем бы он ни был, помолчи! Его воля определяет судьбу страны Кеми, а также стран-данников. Кто так могуч, стоит высоко-высоко над людьми, как боги».

На Рамзесе был узкий кожаный передник, и в руках он еще держал лук, с которым охотился на водоплавающих птиц.

— Да подарит Сет тебе прекрасный день, царь, мой дорогой отец.

Фараон покачал головой, но ответил почтительно.

— Благословение Сета священно, но каждый прожитый по его воле день приближает меня к тому роковому часу, когда меня будут приветствовать, как Озириса. Мое тело постепенно становится мне в тягость, оно тоскует о вечной жизни в Закатной стране.

Рамзес отрицательно покачал головой.

— Ты еще нужен стране, царь. Что будет делать на троне Обеих стран юноша, который едва пережил пятнадцать разливов Нила? То-то будут потирать руки жрецы Амона-Ра в Фивах. Озирис-Харемхеб не был прощен за то, что перенес резиденцию обратно в Мемфис. Им нужен царь, которым можно руководить по своему усмотрению, — слабый или очень молодой.

Сети широко улыбнулся:

— Ты молод, сынок, но ты совсем не слаб. Если бы я сегодня должен был отправиться в Закатную страну, я знал бы, что оставляю Кеми в надежных руках. Тебе нельзя забывать только одного: есть боги и люди, царь же стоит между ними. Он больше не человек, но еще и не бог, чтобы ни провозглашали его титулы. Фараон не может существовать без народа, а народ не может обойтись без него. Времена без сильного властителя были ужасными, твой учитель расскажет тебе об этом. Но боги стоят надо всеми, и, какого бы бога человек ни почитал, обращаясь к одному из них, он молится ко всем. Хатор не мешает, если ты почитаешь Изиду, Амон не ревнует, если ты молишься Пта или Озирису. Им, богам, нужны люди с их жертвами, почитанием и молитвами. Одно сочетается с другим, как в хорошо построенном доме. В мироздании крестьянин имеет такое же значимое место, как наследный принц, царь и, наконец, сами боги.

Рамзес слушал отца с вежливым вниманием, однако, когда тот сделал паузу, попросил его:

— Расскажи мне сейчас о делах наших предков, о принцах-героях Камозе и Амозисе, об Аменхотепе, который победил жалкий Куш, о…

Фараон обрадовался интересу своего сына и с готовностью принялся рассказывать о делах своих предшественников, радостно наблюдая, с каким рвением Рамзес следит за его рассказами, как серьезен его взгляд. На юном мужественном лице сменяли друг друга выражения страстного желания битвы, жажды деятельности, озарения, которые нравились фараону. Недавно Сети назначил сына своим соправителем, и теперь могущественные жрецы Озириса и Амона в Фивах и Абидосе должны увидеть своего будущего царя и познакомиться с ним.

2

Уже давно священный город Абидос не лицезрел фараона. Здесь была погребена глава бога Озириса, после того как его брат Сет убил его и разрубил на куски. Абидос считался городом могил, однако в них редко покоились мумии. Большей частью это были ложные могилы, сооруженные царями, их наследниками, сановниками или состоятельными людьми, чтобы по меньшей мере хоть считаться похороненными в святом месте. Благодаря этому Абидос разросся, разбогател и превратился в город громадных храмов, в центре которого возвышался храм бога Озириса. Эти храмы, однако, пришли в упадок. Их восстановление несколько раз начиналось, но затем приостанавливалось, и возникало впечатление, что само желание восстановить храмы было лишь видимостью, как многое в этом городе.

Фараон Сети, который с давних пор чувствовал себя ближе к Озирису, чем к каким-либо другим божествам, решил снова придать Абидосу и его храмам былой блеск. И вот наконец наступил великий час, желанный момент, когда Благой Бог вместе с наследным принцем Рамзесом прибыл посетить святое место. Как бы шумно ни было в городе в последние часы, теперь, когда царская барка приблизилась к берегу, воцарилась благоговейная тишина.

В порту ждали и жрецы, и городские чиновники во главе с Мери, верховным жрецом Озириса, и толстым потным правителем города. В соответствии со строгими предписаниями наголо обритые жрецы сияли чистотой. Их белые, как лилии, закрытые до горла одеяния, украшенные сверху мехом леопарда, окутывали долговязые фигуры. Члены семей чиновников стояли во втором ряду: жены и дети сборщиков налогов, писцов, управляющего гаванью, владельцев поместий и жрецов. Все превратились в слух.

Вот! Вдали раздался звук трубы, глухой стук барабанов и чистое пение флейты. Звуки раздавались с ладьи музыкантов, которая в подобных случаях опережала царский флот, чтобы возвестить о прибытии Богоподобного.

Музыка становилась громче и громче и смолкла лишь тогда, когда ладья пристала к берегу. Музыканты, певцы и танцовщицы вышли, высокомерно оглядели горожан и быстро, ловко выстроились в привычном порядке.

Затем показалась царская ладья — сверкающий золотом корабль Благого Бога, повелителя Обеих Стран. Вперед выступил руководитель хора и начал ритмичную песню словами:

— Слушай, народ! Приближается Совершенный Бог, сын Амона-Ра, господин Обеих Стран, могучий бык, всем вам отец и господин, царь Мен-Маат-Ра-Пта-Мери-Ен-Сети в блеске своего величия.

Эти слова руководитель хора произнес один. Затем вступили все певцы:

— Благой Бог, питающий Обе Страны, Страну тростника и Страну пчел, амбары твои переполнены, и земля приносит богатые урожаи, потому что под твоим владычеством Нил широко и сильно разливается, Тот ведет счет твоим годам наряду с господином вселенной, царем богов. Ты, наследник величайшего из всех богов, Амона-Ра, быка его матери, который создал тебя. Он отдал тебе все страны силой своей десницы. Ты сидишь на троне Ра, и урей защищает твою главу, Мен-Маат-Ра-Сети. Боги позволили тебе победить чужие народы, ты покорил людей Метанни и Ретену, Нахарины и Куша. Ты, божественный царь, любимый всеми, друг богов, который владеет Обеими Странами. Все люди покорены твоей красотой. Твои войска ликуют, твои враги дрожат.

Это громкую хвалебную песнь они продолжали до тех пор, пока роскошная барка, в которой Сети в царском одеянии сидел на высоком троне, не пристала к берегу. Когда сильные, прикрытые лишь набедренными повязками нубийские рабы высоко подняли трон, возложили его на плечи и по крепким мосткам шагнули на берег, весь народ пал ниц. Жрецы, правитель города, певцы, танцоры и все остальные склонились в пыль, как колосья, сжатые серпом. Никто не осмеливался поднять лицо. Каждый боялся молнии, которая должна была их поразить по воле Всемогущего. За троном фараона шествовали сановники. Посреди них шел наследный принц Рамзес в своем расшитом золотом роскошном парике. На его лбу сверкал широкий золотой обруч с коршуном и коброй — символами божеств Нехбет и Уто, защищавших царя.

Когда церемониймейстер дал знак отцам города, чиновникам и жрецам подняться, все робко посмотрели на фараона, который в божественном спокойствии и величии скрестил руки на груди, держа скипетр Хека и плеть, в то время как на голове его сиял в утреннем солнце красно-белый двойной венец.

Рамзес встал по правую руку от своего отца, главный советник Нибамун — по левую. После царя Нибамун был первым человеком в государстве, имел титул воспитателя царских детей, скорее символический, потому что главный советник не воспитывал ни умерших принцев и принцесс, ни наследного принца Рамзеса, который, однако, ценил и уважал старого опытного сановника.

Так как царь никогда не говорил на людях, слово взял визирь. Его сильный голос звучал над толпой:

— О жрецы Озириса, о правители города, верные слуги нашего царя! Богоподобный сегодня не столько оказывает честь вам, людям, сколько почитает божественного Озириса…

Он произнес еще много красивых звучных слов, старый мудрый Нибамун, в то время как фараон из-за боли в шрамах с трудом сохранял полагавшуюся ему божественную неподвижность. Рамзес же своими большими живыми глазами успел немного рассмотреть покорно ожидавшую толпу.

В это мгновение решил Озирис направить судьбу наследного принца по полагавшемуся ей путь. Позади тучного правителя города стоял богатый владелец поместья Сенеб, который много сделал для города и для храма. Рядом с ним стояла его жена Хатнуфер и тринадцатилетняя дочь Инет.

Наследный принц был воспитан при подобных обстоятельствах радовать всех присутствующих своим видом, однако он забыл о том, чему его учили, и его соколиный взгляд надолго задержался на слегка раскосых темных миндалевидных глазах очаровательной Инет, которая тотчас опустила голову. Она подождала удобного момента и, предположив, что принц отвернулся, снова осторожно подняла глаза. Он все еще смотрел на нее, и на этот раз она выдержала его взгляд, словно отдавая себя ему. Она и не могла иначе. Он был охотником, а она добычей.

Рамзес, уже обладавший собственным гаремом и прежде придававший физической любви не больше значения, чем еде и питью, почувствовал себя глубоко восхищенным. Эта девушка была такой красивой, такой юной и свежей, такой очаровательной, как будто в ее облике чудесно соединились Изида, Хатор и Баст.

Сама собой разумеющаяся мысль тут же присоединить ее к своему гарему даже не пришла ему в голову. Эта девушка казалась чем-то особенным, бесценным сокровищем. Разве мог он сравнить ее с женщинами из гарема, покорными глупыми животными, которые с одного кивка прыгали в его постель и о которых он забывал, едва насладившись ими.

Однако процессия двинулась дальше, и Рамзес нехотя оторвал свой очарованный взор от дочери Сенеба. Раскосые темные глаза исчезли в толпе, околдовав его навсегда.

Инет чувствовала сладкую слабость в ногах, не знала, как обозначить это неизведанное доселе чувство приятного томления и дважды пропустила мимо ушей вопрос матери.

Звуки фанфар пробудили ее от мыслей. Торжественная процессия во главе с певцами, танцорами и музыкантами, медленно направилась к храму Озириса. Молодые почти обнаженные храмовые танцовщицы начали медленный, торжественный культовый танец, который передавал для посвященных судьбу Озириса.

Озирис получил от своего отца, бога земли Геба, власть над всем земным. Он распоряжался пашнями и виноградниками и был назван совершенным. Его брат Сет, повелитель юга, бог чужих стран и пустынь, позавидовав счастью Озириса, заманил его в гроб, крепко закрыл его и бросил в Нил. Изида, супруга Озириса, с плачем пошла по стране, чтобы найти гроб. Она нашла его в дереве, которое уже давно пустило корни. Но, прежде чем она смогла что-либо предпринять, царь Библа велел срубить дерево, чтобы использовать его как колонну в своем дворце. Когда Изида открыла свое божественное происхождение, царь подарил ей колонну. Она достала гроб и открыла его. Ей удалось при помощи волшебных сил зачать ребенка от мертвого Озириса. После этого она вернулась на родину и спряталась в болотах Дельты. Однако Сет обнаружил ее, когда охотился там. Он достал мертвого брата из гроба и разрубил его на четырнадцать кусков, которые разбросал по всей стране. Изида тут же отправилась на поиски, чтобы собрать все части, и нашла их все, кроме пениса, который Сет бросил в Нил, где его съели рыбы. Изида сделала новый фаллос, сложила все части тела вместе и умастила их драгоценными маслами. Таким образом впервые был совершен ритуал бальзамирования. Богине помогали Анубис и другие боги. Озирис не мог больше вернуться на землю и стал божественным судьей мертвых в Закатной стране, в то время как Изида родила сына Гора, которого воспитала мстителем за своего супруга. Сет, старый злодей, почуял Гора в болотах, принял облик ядовитой змеи и укусил ребенка. Но при помощи бога солнца Ра ребенок был исцелен, и Сет на этот раз оказался побежденным.

Большинство людей понимали события, изображаемые в танце, однако их понимание оставалось поверхностным. Для них это была прекрасная старинная история и ничего больше.

Однако наследный принц Рамзес, человек глубоко образованный, знал сакральный смысл этой истории: фараон есть земное воплощение Гора, которого Ра защищает от врагов, потому что, если с царем произойдет беда, Сет сможет одержать победу и прекрасная страна Кеми превратится в бесплодную пустыню.

Фараона же, казалось, все это не трогало. Он сидел неподвижно на своем сверкающем золотом троне высоко над головами жрецов и чиновников, танцоров и певцов. На голове у него был бело-красный двойной венец, и владыку охраняла изрыгающая огонь змея, угрожающе поднявшая свою золотую голову. Царя обвевали два носителя опахала, служители храма несли горшки с курившимися благовониями, и ароматные клубы обволакивали Благого Бога, словно облако.

Народ Абидоса пал ниц, вытянул руки перед собой и почтительно и умоляюще бормотал:

— Благой Бог Мен-Маат-Ра-Сети, Гор, любимый Маат, великий властью, прекрасный годами, могучий бык, оживляющий сердца, празднуй тысячи тысяч праздников Зед, да будь жив, здрав и могуч!

Инет шла в процессии между матерью и отцом. Два ее маленьких брата остались дома. Она не могла забыть взгляд юного Гора, наследного принца Рамзеса. Ей казалось, что его взгляд, подобный соколиному, пронзил ее, будто невидимая стрела, и она двигалась с такой осторожностью, как если бы была беременна и боялась потерять ребенка.

Выстроенный лишь до половины храм Озириса представлял собой жалкое зрелище. Оба пилона, сложенные из кирпичей нильской глины, достигали лишь до половины обычной величины. Мусор в спешном порядке убрали в сторону. Из широко открытых ворот с ладьей бога в руках навстречу царской процессии вышли жрецы Озириса.

Процессия остановилась. Фараон пробудился от неподвижности и с тихим стоном спустился с трона. Жрецы поклонились и протянули руки к Благому Богу. Мери, старший жрец Озириса, выступил вперед и сказал:

— Добро пожаловать, о могущественный сын Солнца, господин Обеих Стран, Гор, любимец Маат.

Вместе со жрецами и некоторыми высокопоставленными горожанами фараон вошел во внутренний двор, где поднималась святая святых. Маленькая капелла Озириса была уже почти восстановлена. Туда внесли культовое изображение под покрывалом. Царь и Мери последовали за ним в темноту маленького храма. На площади перед святилищем тем временем готовились к культовому празднику, который должен был продолжаться два дня. В нем мог принять участие каждый, в то время как тайные мистерии внутри храма могли совершаться только высшими жрецами и фараоном.

Рамзес делал что должно, но сердце его было с той девушкой в толпе. Он стремился снова ее увидеть, хотел узнать ее имя, говорить с ней, дотрагиваться, целовать, обнимать…

В городе тем временем, подобно пожару, распространилась новость, что Благой Бог Сети хочет выстроить новый храм Озириса, во много раз больший, чем прежний, с громадными пилонами из камня, высокими стенами, просторным залом с колоннами и культовым изображением из чистого золота.

Радостно, как никогда, праздновал народ мистерии Озириса, начавшиеся с выхода бога, которого сопровождала его дикая собака Упваут в образе жреца под маской волка. Спектакль о смерти Озириса, его погребении и мести его врагам растянулся на два дня.

Тем временем царь вел переговоры со жрецами, вызвал архитекторов, каменщиков и художников, которые с почтением внимали приказам и пожеланием Благого Бога.

Перед отъездом был запланирован большой праздник, на который фараон пригласил жрецов и отцов города. Для этого соорудили большой праздничный шатер, приготовили изысканные кушанья, позвали музыкантов, танцоров и акробатов.

Тем временем Рамзес навел справки, узнал имена девушки и ее родителей и приказал пригласить эту семью.

Сенеб принадлежал к провинциальной знати, владел имением вблизи Абидоса, но ни он, ни его предки не имели каких-либо заслуг, достойных внимания фараона. Его поместье даже не было собственно имением, а было взято в аренду у храма Озириса, которому Сенеб, как прежде его отец и дед, отдавал точно установленную плату. Некоторые члены семьи достигали должности жреца или управителя храма, однако Сенеб жил со своей семьей очень уединенно, лишь изредка появляясь в Абидосе.

Когда царский посланец передал ему приглашение, Сенеб удивился:

— Ты не мог перепутать? Моя семья, конечно же, неизвестна Богоподобному, и я не знаю почему…

— Другие многое отдали бы, если бы их так «перепутали», мой господин. Возможно, жрец, или правитель города, или иной благодетель назвал твое имя — что тебе в том заботы? Тебя настоятельно приглашают вместе с женой и дочерью.

Как на облаках, Инет вошла, держась за руку матери, в украшенный и охраняемый праздничный шатер. Им указали место впереди, где на возвышении был установлен золотой трон, на этот раз с двумя сиденьями, потому что Благой Бог хотел представить Рамзеса в качестве своего соправителя.

Раздались звуки фанфар, вошли главный советник и телохранители. Трубы замолчали, головы гостей склонились, и вошел сын Солнца, сопровождаемый молодым Соколом Гора. На головах обоих блистали голубые с золотом венцы Хепреш, потому что двойной венец надевали только на очень больших публичных празднествах и государственных приемах.

Главный советник в своей короткой речи объяснил, что Благой Бог разделяет отныне трон Гора со своим сыном Рамзесом и что юному царю следует выказывать не меньшую покорность, чем старому.

Фараон Сети с огромным трудом держался прямо. Многочасовые празднества и церемонии прошедших дней окончательно вымотали его. Он чувствовал себя утомленным, больным, у него поднялась температура, старые шрамы болели, и все кости нестерпимо ныли независимо от того, сидел он, шел или стоял.

Едва заметным движением он подозвал к себе Нибамуна.

— Сообщи людям, что Богоподобный удалится для решения важных государственных дел, так как Рамзес тоже носит теперь корону и будет достаточно, если он останется присутствовать на этом празднике.

Главный советник громко объявил гостям все, что прошептал ему царь. Сети, чувствовавший боль во всем теле, удалился. Его сопровождал гул голосов, произносивших пожелания здоровья и счастья:

— Да будет царь здрав, силен и могуч, да будет Благой Бог праздновать еще тысячи тысяч праздников Зед!

«Вероятно, я не буду больше праздновать ни одного», — с горечью подумал фараон, потому что праздники Зед (а некоторые властители их и вообще не праздновали) начинают отмечаться только после тридцатилетнего правления фараона. Они считаются праздниками обновления и должны омолодить царя, придать ему новые силы. Жрецы, занимавшиеся историей страны, рассказывали, что первых царей после этого праздника народ убивал, чтобы трон мог занять полный сил молодой преемник. После того как власть царя усилилась, от этой традиции отошли и обычай ритуального убийства превратился в праздник обновления.

«Ну, — думал Сети, пока с него снимали корону и роскошные оплечья, — я омолодился в лице моего сына. Когда сам я уйду в Закатную страну, на земле останется он. В нем я и обновлюсь».

Эта мысль утешила и успокоила фараона. Вместо того чтобы присутствовать во время церемониального ужина со жрецами, он поест сегодня с одной из женщин гарема и проведет с ней ночь, может быть, после этого боли у него пройдут.

А в шатре фараона подавали кушанья и напитки и главный советник объявлял имена людей, которые должны были предстать перед троном, где их ждала награда. Вот чеканной поступью подошел предводитель отряда воинов, которые недавно уничтожили в пустыне знаменитую разбойничью банду, и был награжден большой золотой мухой. Тучный правитель города получил для себя и своей жены торжественное одеяние с золотым оплечьем и титул «друг фараона». Хотя это почетное звание во всей стране носили не менее тысячи человек, правитель города был настолько потрясен такой честью, что даже всхлипывал. Разным лицам были розданы земли, скот, зерно, масло и другие ценные дары.

Писец уже сворачивал свиток, когда Рамзес велел назвать имена Сенеба, его жены Хатнуфер и их дочери Инет. Немногие знали жившую в уединении семью, поэтому шепот стих и воцарилось напряженное молчание.

— Поднимись, Сенеб, — проговорил Рамзес, — и будь вознагражден от имени священного бога Озириса за поддержку его жрецов и за благодеяния, оказанные его храму. Я, Благой Бог, отмечаю тебя за это Золотым Озирисом.

Он кивком подозвал Сенеба и возложил на коленопреклоненного ценную цепь из фаянса с золотой фигурой Озириса с палец величиной. Хатнуфер получила очаровательное украшенное скарабеями золотое ожерелье, а Инет — золотой амулет Анк, который бледной и дрожавшей от волнения девушке надел на шею сам Рамзес.

Теперь он увидел прекрасную Инет совсем близко. Она опустила свои чуть, раскосые темные глаза, однако тонкий овал ее милого лица, хрупкая шея и маленькие восхитительные ушки странным образом тронули его. Когда она улыбнулась, на ее круглых щеках появились крошечные едва заметные ямочки, и Рамзес пожелал, чтобы она всегда хотела улыбаться ему.

В горле у него запершило, в глазах зарябило, и он должен был собрать все свои силы, чтобы не схватить это создание и не покрыть поцелуями ее лицо, волосы, плечи, все ее прекрасное тело.

— Послушай, Инет, — шепнул он. — Мне кажется, тебе неправильно выбрали имя. Я буду звать тебя Нефертари — Прекраснейшая, я приглашаю тебя и твоих родителей в царский дворец в Мемфисе. Будь моей гостьей, и пусть Баст определит нашу судьбу.

— Да, о Благой Бог, — услышал он ее тихий, едва слышный голос.

Рамзесу стоило произнести только одно слово, и девушку сразу же присоединили бы к его гарему, но ему хотелось не этого. Ее тело принадлежало ему, повелителю Обеих Стран, так же, как все в стране Кеми по праву и закону считалось его собственностью, но он хотел завоевать ее сердце.

3

Если бы Пиайя спросили, каковы его самые ранние воспоминания, он бы рассказал о какой-нибудь работе, которую совали ему и которая сопровождалась побоями, болезненным тасканием за уши и за волосы, грязной руганью и всем тем, что приходилось на долю ребенка-раба. О своем отце он знал только, что тот был плененным воином из Амурру, а мать — рабыней храма Озириса, работавшей в полях. Его отец был высоким красивым мужчиной, которого прислужницы очень высоко ценили в качестве любовника. Его имя здесь никто не мог выговорить, поэтому отца называли здесь просто Неферхай, что означало «красивый телом». Имя матери Пиайя было забыто, и он даже позже не смог его выяснить. Родители умерли рано и оставили сыну только странное неегипетское имя, за которое мальчика дразнили другие дети и которое приносило ему только новые побои. Насмешки и битье — таков был удел обладателя раскосых серых глаз, которые Пиай унаследовал от отца и которые смотрелись здесь чрезвычайно необычно.

— Рыбий глаз! Глаз крота! — кричали дети ему вслед, однако их насмешки и пренебрежение воспитали в Пиайе гордость от того, что он был другим.

— Они всего лишь завистливы, — утешал он себя, — потому что я представляю собой нечто особенное.

Шли годы, и Пиай достаточно вырос, чтобы иметь возможность ответить на удары равным себе. Но позднее, во время обучения у скульптора Ирамуна, ему снова терпеливо пришлось подставлять спину, потому что здесь он не имел права ударить в ответ. Однако Ирамун редко бил его и подарил мальчику отеческое тепло, которого до того Пиай не знал.

Но каким образом сын рабыни стал учеником дельного Ирамуна?

Позднее ему рассказали, что, еще когда были живы его родители и его трех- или четырехлетнего брали с собой на работу в поле и усаживали в тени под кустом, он лепил фигурки из сырой земли: животных, людей, дома и многое другое. Когда его привлекли к работе, он не оставил эту свою привычку, и ни побои, ни ругань не заставили его отказаться от нее.

Однажды у двенадцатилетнего сироты Пиайя хватило мужества вылепить из глины ряд фигурок, высушить их на солнце и принести в скульптурную мастерскую при большом храме. На его счастье первым его встретил не какой-нибудь подмастерье, а сам Ирамун, который как раз вышел из мастерской.

— Ты все это сделал сам? — недоверчиво осведомился он.

— Дай мне кусок глины, и я снова сделаю это на твоих глазах.

— Не будь таким дерзким, малыш, — проворчал Ирамун, затем по очереди взял каждую фигурку в руки и рассмотрел ее. — С камнем и металлом ты, наверное, еще не работал.

— Нет. Каким образом раб, трудящийся на поле, может сделать это?

— Ты работаешь на полях Озириса? Ну, для Благословенного Бога ты можешь трудиться и здесь, только другим образом. Как тебя зовут?

— Пиай.

— М-да-а… Бывают имена и похуже. В любом случае ты остаешься здесь. Спать можешь в кладовой, там достаточно места. Все остальное я улажу.

Так случилось, что многократно терпевший побои раб с поля стал учеником скульптора. Ирамун редко награждал его оплеухами или ударами палкой и лишь в тех случаях, когда, как он говорил, не выдерживал глупости и неспособности своего ученика.

Однако Ирамун был признанным мастером, и если он не прогонял ученика по причине его ничтожных способностей, то знал, что делал. А за четыре года обучения из любого ученика можно сделать мастера. Еще одно ценил Пиай в своем мастере. Ирамун, который по малейшему поводу высказывал порицание и не упускал ни единой ошибки, не стыдился тепло подбодрить ученика, если ему что-то нравилось, а Пиайя после двух лет обучения он почти всегда хвалил.

Для бывшего раба, трудившегося на полях, началась новая, лучшая жизнь. До того голый-босый, теперь он всегда был одет. Он, питавшийся раньше только кашей, лепешками, луком, овощами и по праздникам иногда фруктами, познакомился с радостями стола, которые ему до этого и не снились. Храмовые мастерские снабжали питанием жрецы, которые отправляли туда часть пожертвованных быков, коров, овец, гусей и голубей, поэтому для ремесленников было само собой разумеющимся найти на столе жареного гуся или баранью ногу даже в будни.

Но для Пиайя самым важным было то, что он мог теперь целый день заниматься делом, за которое раньше получал ругань и побои. Теперь же он отдавался этому со всем старанием и талантом. Уже после двух лет обучения он стал подмастерьем Ирамуна. Ему самому позволялось выполнять маленькие заказы. Он научился лить бронзу, делать рельефы, выполнять работы по дереву и несколько месяцев даже занимался с художником.

Для Ирамуна Пиай уже давно стал кем-то вроде сына. Из собственных детей мастера в живых осталась только дочь, которая давно была замужем. Итак, Пиай жил сейчас в доме Ирамуна, чья жена баловала его, и теперь, будучи молодым человеком, он обрел то, в чем ему было отказано в детстве, — мать, отца, дом.

Когда Благой Бог объявил, что посетит Абидос, и дал знать, что хочет восстановить храм и сделать его еще больше и роскошнее, Ирамун, само собой разумеется, взял с собой на встречу своего приемного сына и лучшего ученика.

Они вместе видели Благого Бога, в блеске золота восседавшего на троне Гора, а рядом с ним наследного принца и соправителя Рамзеса, который на голову превосходил ростом всех, даже своего отца. Молодой Гор произвел на Пиайя еще большее впечатление, чем Благой Бог Сети. Фараон выглядел рассеянным, усталым, утомленным и расслабленным, в то время как Рамзес не упускал ни единой мелочи. Он засыпал вопросами главных художника, архитектора и каменщика, велел показать планы, бегло осмотрел изготовленные модели и дал понять, что из него не выйдет удобного заказчика, которому можно навязать что угодно.

По дороге домой Ирамун сказал:

— Это лучшее из всего, что могло случиться, сын мой. Жрецы всегда немного мелочны, потому что зависят от паломников и праздников. Если же заказчиком является сам фараон, тогда ни в чем не бывает недостатка. Богоподобному принадлежит вся земля: каждый камень, каждое дерево, каждый колос, каждый ручей, Нил, животные и люди. Все это подарили ему боги, и он может распоряжаться всем этим по своему усмотрению. Он может сделать раба с полей главным советником, а простого воина военачальником. Это будет стоить ему одного слова. Доброго владыку ты узнаешь по тому, что он во всем справедлив, во всем знает меру, действует разумно. Плохого… ну, у плохого все наоборот.

— Наш фараон хороший владыка?

Ирамун серьезно кивнул:

— Благой Бог Сети освободил Кеми от врагов, обезопасил границы и этим упрочил мир. Если стране больше не угрожают и она не должна тратить силы на то, чтобы кормить и содержать много воинов, то благосостояние ее растет. То, что мы живем неплохо, ты сам видишь.

«Мы — да, — подумал Пиай, — но не рабы, гнущие спины полях».

Но эти свои мысли он оставил при себе. То горестное время прошло, и Пиай давно разрушил все мосты к своему прошлому.

Возвращение в Мемфис замедляло большое количество остановок. Настроение наследного принца Рамзеса непрерывно менялось. Едва они покинули Абидос, он стал упрекать себя в том, что тотчас не взял дочь Сенеба с собой. Он называл себя трусливым, глупым и слабым, потому что немедленно не воспользовался своими царскими правами. Однако на следующее утро он хвалил себя за, как ему теперь казалось, мудрое решение. В конце концов Нефертари должна стать не рядовой наложницей в каком-нибудь углу его гарема, а супругой. Ему не следует обижать доброго Сенеба и его жену, верного и полезного подданного необходимо ободрять и поддерживать, как часто напутствовал его отец.

Теперь они проезжали через особо плодородные земли, где сейчас, в первый месяц сбора урожая, много людей работали на полях. Они, разинув рот, смотрели на царские корабли, некоторые махали, смеялись, прыгали туда-сюда, кричали что-то непонятное. Царь удобно сидел под парусом, защищавшим его от солнца, просто одетый и без фараонских регалий. У него в ногах сидел Рамзес, на нем была лишь короткая набедренная повязка, и он ел свежий виноград с серебряной тарелки.

— Вон, посмотри туда, — сказал Сети. — На этом фундаменте покоится наша страна. Они прилежны и нетребовательны, работают весь год, в то время как жрецы только и расходуют, особенно жрецы Амона в Фивах. Все время, пока фараоны находились в резиденции, жрецы чувствовали себя второй властью в государстве, их владения простирались от Куша до Дельты, при этом забывая, что фараон является единственным верховным жрецом страны Кеми. Они все еще безмерно богаты, но уже не так могущественны. Чтобы дать им ощутить, кому они обязаны своей властью, я не назначил в Фивах нового верховного жреца и не сделаю этого, пока жив. Я — сын Солнца, власть принадлежит мне, я один говорю с Амоном-Ра, моим божественным отцом, а эти жрецы только посредники, рабы!..

Царь был в гневе. Он торопливо схватил кубок и сделал большой глоток.

— Успокойся, отец. Они были избалованы во времена Тутмоса и присвоили себе права, которых не имеют. Они не стоят того, чтобы ты волновался из-за них. В конце концов ведь не мы перенесли резиденцию из Фив в Мемфис, а ныне покоящийся в стране Озириса фараон Харемхеб, а это было целое поколение назад.

Во взгляде принца появилось что-то дикое, когда он жестко добавил:

— Эти гордецы должны снова научиться тому, что они не больше, чем рабы фараона, который был милостив настолько, что сделал их служителями своего бога. Одно твое слово, великий царь, и самый высший из жрецов сгинет в каменоломне или будет самым низким служкой в маленьком храме на границе. Они должны это знать! Они не имеют права забывать, а если забудут, мы им напомним.

Фараон улыбнулся:

— Ну, ты перестарался, сынок. Они недостойны нашего гнева, эти люди с бритыми головами. Я придумал следующее. Все безграничное состояние Амона в Мемфисе должно будет перейти под управление храма Пта. Пта в конце концов — господин нашего города, и его почитают как бога-создателя, в то время как Амон не что иное, как деревенский фетиш. Пта создал мир, богов и людей, силой своего слова, а значит, он является также создателем Амона.

— Это будет для них тяжелым ударом, — согласился Рамзес, — потому что их владения распростерты по всей стране Кеми, они повсюду стараются взять все в свои руки. Фивы были их правой, а Мемфис — левой ногой. Они будут протестовать, если ты отрежешь им ногу.

— Пусть протестуют! Я их не боюсь! Только слабые фараоны боятся жрецов, заметь это, сын мой.

Так была посеяна вражда, которой еще суждено будет сыграть трагическую роль в жизни наследного принца, потому что такими бессильными, как хотелось бы фараону Сети, жрецы Амона еще долгое время не будут.

В мемфисской гавани собралась толпа встречающих, а фараон и наследный принц все не появлялись. Фараон Сети отказался на этот раз от церемониального въезда и велел отнести себя во дворец в закрытых носилках. Рамзес любил роскошные церемонии. Он надел парадное платье, драгоценности в голубом венце и медленно поехал к дворцу на колеснице, окруженной ликующим народом.

Во время этой поездки он все думал, как хорошо было бы разделить все это с прекрасной Нефертари. Но может быть, ее родители посчитали его приглашение несерьезным и приняли за простое проявление вежливости, которое ничего не значит и ни к чему не обязывает?

Едва переступив порог дворца, он приветствовал и обнял свою мать Тую, поцеловал обеих младших сестер Тию и Хентмиру, и нанес короткий визит няньке, а затем вызвал писца и продиктовал письмо Сенебу и его жене Хатнуфер:

— Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес приветствует вас и передает вам свое настойчивое желание разделить красоту царской жизни с вашей дочерью Инет. Половина моего сердца осталась в Абидосе. Я хочу забрать ее из рук Инет-Нефертари. Выберите самую быструю ладью, торопитесь, ибо ваш царь находится в опасности погибнуть из-за того, что не хватает половины его сердца.

Затем он сообщил о своем решении родителям, и Благой Бог Сети решил:

— Ты сын моей главной супруги, в тебе течет божественная кровь. Тебе подойдет любая красивая и здоровая женщина в Кеми, чтобы родить законных наследников. Я заранее одобряю твой выбор.

Туя, Великая Царская Супруга, как и всякая женщина, захотела узнать подробности. Ее широкое, несколько крестьянское лицо лучилось силой и умом. Она выслушала подробный рассказ сына и решила:

— Она молода, ее еще можно сформировать, воспитать должным образом. Пришло время отвернуться от наложниц и избрать себе верную супругу. Я люблю Нефертари, потому что ты ее любишь, сын мой. Мы с радостью примем ее.

Рамзес знал, что родители предоставили ему право выбора супруги. Единственное требование — она должна быть здоровой и из хорошего дома. Теперь ему следует лишь набраться терпения, потому что даже власть фараона не может сократить расстояние и заставить ладью плыть быстрее. Чтобы отвлечься, Рамзес с головой ушел в государственные дела, поехал в пустыню и поохотился на, антилоп, зачал в своем гареме трех детей, без особой, однако, радости, и помог главному советнику Нибамуну привести в порядок судебные дела.

Главному советнику передавались только серьезные дела, в которых речь шла о тяжких преступлениях, повлекших за собой такие же тяжкие наказания.

Нибамун взял один из свитков.

— Что бы ты стал делать в этом случае, мой Богоподобный? Речь идет о Меру, человеке из хорошей семьи. Его отец был третьим по рангу жрецом в храме Пта, один из его братьев отнюдь не рядовой воин городской стражи. Сехмет и Себек словно одновременно смутили разум несчастного: этот Меру всегда все делал неправильно. Еще будучи мальчиком, он выбил глаз своему учителю, когда тот хотел наказать его палкой. Его родителям тогда пришлось отдать много золота, чтобы загладить вину. Затем мы находим его предводителем разбойничьей банды, которая похищает и насилует девушек, грабит дома и сады, ну и так далее. Его поймали, приговорили к сотне ударов палками и отрезали нос! После этого Меру отправили на работы в каменоломни, но он сбежал оттуда. Предполагают, что он несколько лет провел в разбойничьих бандах, а недавно отряд ниу[3] застал его за разграблением гробницы и арестовал. Судья признал тяжкий разбой, к тому же не первый, и теперь приговор гласит: отрубить руку и отрезать оба уха. Семья давно отказалась от Меру, однако теперь он обращается ко мне, главному советнику фараона, и утверждает, что разбойничья банда держала его в качестве раба и принуждала разбойничать вместе с ними. Что бы ты сделал в этом случае, Богоподобный?

— Если учесть известные факты, мало верится в то, что он был рабом разбойничьей банды. Схватили ли кого-нибудь еще при разграблении гробницы?

— Нет. Двое погибли, потому что сопротивлялись, остальным удалось бежать, кроме Меру, которого свалил на землю удар дротика.

Видя, что Рамзес задумался, Нибамун подвинул свиток к нему.

— Если позволишь, я оставлю этот случай тебе. Реши по своему усмотрению и подумай: если человек жив, он еще может исправиться.

За повторный разбой Рамзес мог бы вынести смертный приговор, но он подумал, что никто не получит от этого прибыль. Виновный должен по меньшей мере компенсировать хоть часть ущерба, поэтому принц распорядился отрезать у Меру оба уха и направить его на пожизненные работы в каменоломню. Казнь становилась медленной, потому что, работая в каменоломне, самый сильный человек мог прожить только два или три года.

Меру, сидевший в цепях в темнице узнал свой приговор от судьи. Огласив его, тот иронично добавил:

— В любом случае можешь гордиться, потому что сам молодой царь Рамзес смягчил твое наказание. Слышать ты сможешь и без ушей, а для работы тебе понадобятся две руки. О, они еще как будут нужны тебе, уважаемый Меру!

Тот лишь мрачно смотрел перед собой. Изуродованное лицо без носа, воспалившиеся раны на бритой голове, загоревшие под солнцем пустыни мускулистые руки. Один вид этого человека внушал страх. Его нрав не смягчили ни ножные, ни ручные кандалы. В упрямом мозгу насильника и убийцы горело лишь имя судьи: Рамзес. Как и многие преступники, он не считал наказание необходимым следствием своих деяний, наоборот, он счел его жесточайшей несправедливостью. «Рамзес отнял у меня оба уха. Рамзес отправил меня в каменоломню. Рамзес должен расплатиться за это!»

Северный ветер, который боги дарили стране Кеми во все времена, развевал парус небольшой быстрой ладьи, доставлявшей приказы и распоряжения из Мемфиса в города юга. Так письмо наследного принца сравнительно быстро попало в руки родителей Инет, которую теперь называли Нефертари. Как Рамзес и предполагал, Сенеб долго не мог сообразить, стоит ли ему серьезно воспринимать устное распоряжение молодого царя. Его жена считала, что принц ничего не говорит просто так, он привык, что к его словам внимательно прислушиваются и следуют его приказам. Сенеб же склонялся к мнению, что молодой царь в подобных путешествиях знакомится с большим количеством людей, и если какая-нибудь девушка привлекала его беглое внимание, то он, будучи очень вежливым, говорил ей о приглашении, а на другой день забывал ее. Наконец Сенеб сказал Хатнуфер:

— Если он думал это серьезно, то мы получим письменное приглашение.

И оказался прав. Теперь он держал в руках царское приглашение. Он позвал жену и дочь и прочитал послание. Слова влюбленного наследного принца произвели на каждого из присутствующих различное впечатление.

Сенеб чувствовал себя польщенным, но радости не ощущал. Он любил свою единственную дочь и не хотел отдавать ее другому мужчине. Конечно, он знал, что однажды она покинет дом, но думал, что этот день еще далеко, и рассчитывал, что его девочка останется в Абидосе. А тут внезапно в его дверь постучал сам молодой царь и потребовал дочь. О протесте или отказе не могло идти и речи. Сенеб был не в состоянии ничего изменить и должен был готовиться к путешествию в Мемфис, который совсем не знал. Он не собирался оставаться там, потому что всеми нитями был связан с Абидосом, с храмом, почитал бога Озириса превыше всех богов, собственно говоря, как единственного бога. Да и что означают несколько лет земного существования? Ничего по сравнению с вечностью в Закатной стране. А кто сидит на месте судьи мертвых, кто взвешивает сердца и решает будущее наших ка и ба? Озирис! Озирис, единственный, прекрасный, великий бог-искупитель, который пожертвовал собой за людей, за их благо. Большинство мыслей задумчивого Сенеба были обращены к Озирису. Его супруга Хатнуфер, жизнерадостная и увлеченная земным женщина, не держала свои мысли при себе, но высказывала их громко вслух:

— Разве Богоподобный, сын Гора, не мил! Половина его сердца осталась в Абидосе… Ах, Инет, счастливица, ты влюбила в себя Рамзеса и заставила его проявлять нетерпение! Сенеб, только представь себе, наши внуки будут принцами и принцессами, мы станем гостями фараона, нам будут служить самые уважаемые люди, а Инет будет сосудом, в котором сын Солнца посеет свое семя! И заживем мы в Мемфисе в собственном дворце…

— Нет! — воскликнул до этого покладистый Сенеб. — Нет, этого не будет! Некоторое время спустя мы вернемся назад. Я не брошу свое имение и храм. Выброси это из головы!

Однако Хатнуфер едва слышала его. Она продолжала красноречиво расписывать блестящее будущее и уже видела себя каждый вечер сидящей на женской половине дворца и болтающей с Великой Царской Супругой Туей о детях.

Инет тем временем вышла в сад и уселась около маленького пруда с лотосами в тени тамарисков и сикомор. Теперь, когда сбывалось то, на что она втайне надеялась, ее девичье сердце охватил непонятный страх. Она должна будет просто покинуть родителей, маленьких братьев, дом, город, чтобы выполнить волю этого гордого молодого человека, чей соколиный взор проник ей глубоко в сердце. А ведь у него уже есть гарем и, конечно же, дети от красивых и искусных в любви женщин. Для него она, вероятно, будет одной из наложниц, которых он пожелал, затем он обнимет ее пару раз, а после забудет в гареме.

Инет так сильно топнула ногой, что из кустов вылетели воробьи, и схватила золотой амулет Анк, висевший у нее на шее. Нет, такими могут быть другие, но не он. Она должна привезти ему половину его сердца, иначе он погибнет. Это слова не принца, который ищет новую наложницу для своего гарема, так может говорить только искренне влюбленный молодой сокол Гора — Рамзес, высокий, сильный и прекрасный, как бог. И у нее теперь есть новое имя. Оно чрезвычайно ей нравится — Нефертари, Самая Красивая из Всех, Прекраснейшая. Она внезапно заплакала, маленькая Инет, ведь она была еще ребенком и так скоро должна была стать женщиной.

Ветхий храм в Абидосе был почти разрушен. Уцелела только святая святых. И жрецы Озириса совершали то, что они делали уже на протяжении столетий. Они будили бога, мыли и одевали его, приносили ему еду и укладывали его на ночь спать. Время от времени они носили его культовое изображений в часовню Изиды, чтобы там бог мог наслаждаться обществом своей супруги и соединяться с ней.

Несмотря на строительные работы, ежедневно прибывали паломники, устраивались праздники и шествия, в городе и около храма царило большое оживление. На ладье из Мемфиса прислали нескольких архитекторов, которые теперь обсуждали будущие работы с надзирателями над каменщиками, с художниками и скульпторами. В центре нового храма под изображением Озириса фараон Сети должен был устроить свою ложную гробницу. Ее собирались окружить высокими колоннами, а стены украсить рельефами и живописью. Посредине будет изображен фараон в кругу богов.

Его величество Мен-Маат-Ра-Пта-Мери-Ен-Сети, Благой Бог, сын Солнца и владыка Обеих стран, особо подчеркнул, что это должен быть его храм, а затем высказал несколько непривычных желаний. Так, на рельефе должно было быть изображено, как фараон курит фимиам перед богом Сокаром — это божество почиталось в Дельте, а здесь было практически неизвестно. Жрецы Озириса растерянно покачали головами, услышав, что Сокар, подобно Озирису, изображается в виде мумии и считается на севере богом, равным Озирису. Не всем это понравилось, но царский приказ в конце концов не обойдешь, поэтому нашли выход: изобразить бога Сокара в виде человека с головой сокола.

Эту работу поручили мастерской Ирамуна, поэтому он и Пиай ломали голову над рисунками рельефов, которые потом должны были перенести на известняковые плиты.

— Собственно говоря, он выглядит, как бог Гор, — заметил Пиай, но Ирамун возразил:

— Для необразованного да, но у Гора на соколиной голове, как правило, есть корона, и в руках он редко держит скипетр «УАЗ». А кроме того, его имя пишут под изображением, поэтому ошибка исключена. Послезавтра должны доставить следующие каменные блоки.

— У нас слишком мало людей. Если храм должен быть закончен за четыре-пять лет, потребуется в три раза больше каменотесов и скульпторов.

Ирамун выпрямился и свернул рисунки.

— Я знаю, сын мой, поэтому предлагаю следующее. Я уже поговорил с надсмотрщиком, он выделит нам двух помощников, которых я выберу сам, — таково мое условие. Мы найдем двух способных молодых людей, которых сможем обучить в процессе работы. Я думаю, тогда дела пойдут быстрее.

— Как скажешь, отец.

Недавно Ирамун усыновил Пиайя, и для того не составило труда называть старого мастера отцом. Другого или лучшего он вообще не знал.

— Я хотел бы еще кое-что спросить у тебя, отец. Веришь ли ты, что фараон действительно на равных общается с богами, как мы это всегда изображаем? Они…

Ирамун с осуждением посмотрел на сына:

— Зачем ты хочешь это знать? Какое нам до этого дело? Ты можешь верить или не верить, но было бы лучше, если бы ты в это верил…

— И все-таки это странно, — настаивал Пиай.

— Мы никогда точно не узнаем, что происходит там, наверху, но в любом случае фараону принадлежит вся страна, благодаря ему мы имеем прекрасную работу и неплохо живем. Он дал поручение построить новый храм, и похоже на то, что мы — по крайней мере ты — будем работать и на его преемника. Кстати, как обстоят дела с твоими уроками письма?

— Лучше. С тех пор как жрец-библиотекарь предоставил мне свиток с образцами письма, я каждый день занимаюсь им, если не слишком устаю.

Ирамун, который часто высекал на камне письменные знаки, поначалу не понимал, что они означали, но в течение жизни многому научился и считал совершенно необходимым, чтобы его сын также разбирался в написанном.

4

Каторжника Меру отправили в пустыню Рехену. Там добывали твердый черный камень, который предназначался для особо изысканных статуй. Черные невероятно прочные скалы ожесточенно сопротивлялись стараниям каторжников. В первую очередь необходимо было вырубить из скал блоки, помеченные мелом. Для этого пробивались дыры, которые потом расширялись и углублялись. Часто это длилось целыми днями. Самой тяжелой и опасной работой было отделение блока от скалы, потому что нередко камень срывался и мог раздавить человека или же тяжело его покалечить. Проще было расколоть уже добытые блоки на куски различной величины, сбить неровности и подготовить к погрузке.

Мужчины, которые выполняли эту тяжелую работу ежедневно по десять часов под палящим солнцем, все являлись осужденными. Надзирателями здесь служили высокооплачиваемые надсмотрщики-добровольцы. Рабы-каторжники должны были каждый месяц выдавать определенное число грубо отесанных блоков. Если блоков оказывалось меньше, жалованье надсмотрщиков уменьшалось, за большее количество они получали значительно большую плату. Чтобы добиться этого, любые средства считались хорошими. Каждые десять дней им доставлялись не только продукты питания, новые инструменты, вино, пиво и вода, но и целая связка бамбуковых палок в руку толщиной и почти в два локтя длиной. Этими палками надсмотрщики избивали каторжников, чтобы те лучше работали. Если кто-то на одно мгновение переставал сверлить, прибивать или тащить, чтобы перевести дыхание, или же его просто покидали силы, тут же появлялся один из ненавистных надсмотрщиков и обрушивался со своей палкой на несчастного. При этом старались не бить по рукам, так как они были нужны для дальнейшей работы, зато на спину, плечи, ягодицы, бедра и нередко на голову удары сыпались градом.

Бывало, от побоев заключенный терял сознание, и тогда надсмотрщик, как правило, расплачивался собственной спиной, потому что также являлся заключенным, которому по какой-либо причине была оказана милость. Может быть, семьи надсмотрщиков регулярно подкупали надзирателей более высокого ранга, а может, они по складу характера особенно годились для этой работы. Освобожденные от тяжелого труда надсмотрщики низкого ранга, конечно же, имели гораздо больше возможностей отбыть срок наказания и выйти на свободу, даже если им самим нередко доставались побои.

Меру работал в каменоломне уже пять месяцев. Он весь теперь состоял из сухожилий, кожи и костей, дочерна загорел и выглядел словно мумия, семьдесят дней пролежавшая в особом растворе. В его облике не осталось ничего человеческого, потому что ушей и носа у него не было, а кожа покрылась толстым слоем черной каменной пыли.

После трех месяцев он предпринял первую попытку побега, но уже спустя несколько часов был пойман при помощи натренированных собак. Три дня подряд он получал по сто ударов бамбуковой палкой, и на это время был лишен еды и воды. После всех истязаний он превратился в кровавый, стонущий, умоляющий о глотке воды комок плоти, который клялся всеми богами, что никогда больше не покинет каменоломни.

Но уже месяц спустя он вновь сбежал, подбив на побег еще двух заключенных. Так как на этот раз они повернули на восток, в сторону моря, на что никто не рассчитывал, их поймали только на третий день, умирающих от жажды и едва способных сделать пару шагов.

Когда Меру привели к надсмотрщику, в глазах последнего появилось что-то похожее на удивление.

— Ты крепкий парень, Меру, но ты должен понять, что побег здесь равен самоубийству. Поскольку побои тебя особо не впечатляют и в твоем случае мы можем рассчитывать на третью попытку побега, но, с другой стороны, нам необходимо использовать тебя как рабочую силу, мы придумали для тебя нечто особенное.

Надсмотрщик кивнул двум помощникам — они надели на Меру цепи. А потом подошел лекарь. В обязанности этого противного пьянчуги с вечно дрожавшими руками входило прижигать раны после несчастных случаев и накладывать шины на сломанные конечности. В руках он держал острый нож, лезвием которого подрезал пяточное сухожилие на левой ноге Меру.

Надсмотрщик ухмыльнулся:

— Не очень больно, а? Твое наказание не эта боль, а ее последствия. Через три дня ты будешь здоров, мой драгоценный, сможешь ходить и стоять, но тебе больше никогда не удастся ни прыгать, ни бегать. Свой следующий побег ты сможешь совершить разве что на четвереньках, но я тебе не советую.

Отчаяние Меру было настолько велико, что, едва выздоровев, он попытался разбить себе голову о скалы, однако это ему не удалось, потому что один из надзирателей успел его удержать. С тех пор Меру почувствовал странное изменение отношения к себе. Этот надзиратель бил его, однако без особой силы и не больно. Если же Меру прерывал работу, надсмотрщик смотрел в другую сторону, позволял строптивому каторжнику отдохнуть, а потом громко кричал:

— Ты, ленивая свинья! Вонючая еда крокодила, я заставлю тебя поторопиться!

Меру ничем не мог объяснить такое необычное поведение, но оно вселило в него надежду. Не одумалась ли его семья и не заплатила ли она этому надсмотрщику?

Во время короткого обеденного перерыва в тени нависшей скалы Меру осмелел и осторожно спросил:

— Не введены ли новые правила для каторжников, господин? Я чувствую, что со мной обращаются лучше, чем прежде. Может быть, моя семья…

Лицо надсмотрщика ничего не выражало, он даже головой не повел, когда сказал:

— Для семьи ты мертв, не питай несбыточных надежд. Речь идет о другом, и скоро ты узнаешь о чем.

Долго ждать Меру не пришлось. Уже на следующий день надсмотрщик шепнул ему:

— Слушай меня внимательно, ты останавливаешься, я пару раз ударяю тебя, причем один из моих ударов приходится на твою правую руку. Она распухнет, и я отведу тебя к главному надзирателю и доложу, что есть подозрение на перелом. Мы пойдем в больничную палатку, где лекарь будет глубоко спать, и у нас появится время для разговора.

Долгое преступное прошлое сделало Меру осторожным и недоверчивым, однако, подумав, он пришел к выводу, что ничего не потеряет, а выиграть может все. Он сделал все, как велел надсмотрщик, и почувствовал, как в нем возрождается какая-то смутная надежда.

В больничной палатке пахло гноем и гнилью, здесь царила абсолютная тишина.

— Они все крепко спят, я им в этом немного помог. А сейчас ложись.

Меру упал на вонючий пучок соломы, и надсмотрщик тотчас принялся говорить:

— Обе твои попытки бежать, твое несгибаемое мужество и решительность бросаются в глаза. Кое-кто думает, что в другом месте ты будешь нужнее, чем здесь. Ты когда-нибудь слышал о короле пустыни Себеке?

Меру ухмыльнулся. На его изуродованном лице это выглядело ужасно.

— Слышал, да, но всегда сомневался, что он есть на самом деле.

— Он есть, парень, он есть, он постоянно ищет хороших людей, однако терпит вокруг себя только тех, кто окончательно, бесповоротно, на всю оставшуюся жизнь порвал с возможностью вести «приличную» жизнь. За тобой долго наблюдали и составили мнение, что ты подходишь к этой категории. Ты преступник, потому что тебе по душе им быть. Для своей семьи ты давно мертв, а спустя некоторое время в каменоломне ты и вправду протянешь ноги. Сам знаешь, здесь до старости не доживают, и тела умерших выбрасывают в пустыню, где их пожирают шакалы. Твое ка будет бесконечно бродить, не зная покоя, не имея пристанища. А значит, за ужасной жизнью на этом свете последует не менее ужасное посмертие. Но сейчас у тебя появилась возможность изменить свою судьбу. Я только связной и не принадлежу к «семье» Себека. Мое дело — сказать тебе: если ты согласен, то в ближайшие дни, ты предпримешь третью попытку побега, и я клянусь тебе Пта и Озирисом, что эта попытка будет удачной.

— Я в этом не так убежден.

— Подожди — увидишь. Ты должен делать точно то, что я тебе скажу. Сейчас я наложу шины на твою руку, чтобы ты особо не попадался на глаза лекарю. За день до побега я дам тебе знать. Они прибудут ночью с лошадьми и повозкой, тогда ты будешь в безопасности. Что будет потом, меня не касается.

— Хорошо, — решился Меру. — Я твой. Даже если я получу два дня свободы, мне и это дорого.

— Не два дня, а целую жизнь. Клянусь тебе моим бессмертным ка, что ни один человек, которого освободил Себек, не вернулся обратно в каменоломни.

«А я клянусь всеми богами, что этот Рамзес заплатит за свой приговор где-нибудь и когда-нибудь», — с ненавистью подумал Меру.

Рамзес заранее знал, когда ладья прибудет в Мемфис, и приготовил для Нефертари триумфальный прием. Рослые воины из дворцовой стражи, сопровождали Нефертари и ее родителей к Дому Почета — царскому дворцу. Жрец Пта и жрец Озириса (в знак почтения к Абидосу), правитель города и ряд высоких чиновников составляли торжественную процессию. Рамзес выехал им навстречу. Поровнявшись с носилками гостей, он спрыгнул с колесницы, приветствовал Сенеба, Хатнуфер и Нефертари и возглавил шествие до того момента, когда дворцовые ворота закрылись за ними.

Царский дворец представлял собой город в городе и занимал целый квартал Мемфиса. Белую стену воздвиг фараон Менес, он первым объединил Обе страны. С того времени стена была удлинена во много раз и тянулась вокруг дворцового квартала с его домами, садами, конюшнями и складами для припасов. Там жили более тысячи человек. Всех их, от главного советника до прачки, называли тайными радетелями Дома Почета, и рангом они были намного выше остальных граждан города.

— Ты устала? — озабоченно спросил Рамзес, проводив Нефертари в Дом для гостей.

— Нет, — ответила она. — Путешествие на корабле неутомительно, просто сидишь или лежишь на палубе, смотришь на пробегающие мимо поля… — Она осеклась. Рамзес все видел, все знает, ее рассказ должен показаться ему скучным.

Однако принц восхищенно смотрел на ямочки на ее щеках и больше всего на свете желал остаться с ней наедине.

— Освежитесь и отдохните. Мы увидимся за ужином. На нем будут присутствовать Их Величества, мои почитаемые родители.

— Я тебе кое-что привезла, — прошептала Нефертари и вложила в руку Рамзеса маленький сверточек. — Открой, когда будешь один…

У наследного принца и соправителя был свой собственный небольшой дворец с придворным штатом, гаремом и многочисленными слугами. Там, в своих покоях у окна, он и осмотрел пакетик величиной с голубиное яйцо. В папирус было завернуто что-то твердое. Принц осторожно развязал нитку, развернул папирус и нашел в нем искусно сделанный амулет из ляписа в виде сердца, точнее, половины сердца. На папирусе неверной, почти детской рукой его возлюбленной было написано:

«Здесь другая половина твоего сердца из рук Нефертари».

Рамзес прижал прохладный камешек к губам и аккуратно положил на стол, затем оторвал от своего передника кусочек материи, завернул в него половину сердца и перевязал его ниткой, хлопком в ладоши вызвал слугу и вложил пакетик ему в руку.

— Беги к золотых дел мастеру и вели ему аккуратно оправить это в электрон[4], чтобы можно было носить на шее. Должно быть готово сегодня к вечеру.

Рамзес отправился в свою спальню и прилег на большое позолоченное ложе, четыре ножки которого были сделаны в виде львиных лап.

— Нефертари, Нефертари… — прошептал он и почувствовал, как сильно любит и желает эту девушку. Уже завтра писцы должны будут составить брачный контракт, и он поклялся себе: — Нефертари будет и останется моей первой и единственной супругой.

Ужин в маленькой трапезной был приготовлен только для членов царской семьи. Во главе стола на высоких, похожих на трон стульях восседали царь Сети и его супруга Туя. На другом конце усадили новых членов семьи — Сенеб и Хатнуфер. В середине стола друг напротив друга расположились Рамзес и Нефертари, в последний раз разделенные столом, потому что в будущем им предстоит сидеть рядом. Между ними сидели сестры наследного принца, а также близкие родственники царя и царицы.

Фараон внимательно посмотрел на Нефертари. Девушка покраснела, затем внезапно побледнела и опустила голову.

Сети ласково улыбнулся ей:

— Кто так красив, как ты, Нефертари, не должен опускать голову. У тебя имеются все причины высоко держать ее: ты теперь вторая по положению женщина в стране Кеми, и, когда я и Туя переселимся в наши Вечные жилища в Закатной стране, ты, моя Прекраснейшая, станешь Великой Царской Супругой. Нет причины вешать голову. Тебя, уважаемый Сенеб, и тебя, почтенная Хатнуфер, я всегда буду рад видеть внутри Белой стены. Отныне вы члены царской семьи. А в вашей дочери будет произрастать божественное семя на благо страны Кеми и ее обитателей.

Сенеб высказал благодарность кратко и в хорошо продуманных выражениях. Он был очень доволен развитием событий, теперь он был уверен, что его дочь не сгинет в каком-нибудь углу гарема, а станет царской супругой.

Хатнуфер смотрела на Тую, которая с большим достоинством восседала рядом с царем и немного рассеянно улыбалась. Царица вспоминала свою собственную свадьбу. Она также происходила из семьи нецарской крови. Отец ее был воином. Сети мог бы выбирать между принцессами, потому что у него были несколько сводных сестер, или же поискать себе жену в одном из княжеских семейств страны, однако он предпочел всем ее, маленькую дочь одного из воинов своего отца. Ее родители тогда тоже были очень хорошо приняты и, немного оробев, сидели за столом отца Сети, первого Рамзеса. После того как Сети взошел на трон, она стала Великой Царской Супругой, и никогда больше не было другой, которую бы он предпочел ей. Она растроганно посмотрела на маленькую Нефертари и сказала:

— Однажды я тоже сидела за этим столом, юная и неопытная, как ты. Ничего не бойся, а если мой сын будет плохо с тобой обращаться, спокойно иди ко мне, и я научу его, как он должен относиться к супруге. У своих многочисленных наложниц он едва ли чему-то умному научился.

Все за столом засмеялись, кроме Рамзеса и Нефертари. Они едва слышали слова царицы, потому что были заняты только друг другом. Соколиный взор молодого Гора проник через широко открытые темные глаза Нефертари ей глубоко в сердце, и она, почувствовав приятную слабость в ногах, была рада тому, что ей не нужно стоять. Рамзес же охотнее всего схватил бы свою невесту, отнес бы в свой дом, положил бы на роскошное ложе и потом… Однако приходилось соблюдать приличия. Улыбаясь, он указал на половину сердца, которая висела у него на шее на тонкой золотой цепочке. Нефертари ответила на его улыбку и тронула золотой Анк у себя на груди. И снова на ее круглых, очаровательных щечках появились милые ямочки.

Тем временем заиграла музыка, на столах появились кушанья и напитки. На тарелках из золота, серебра и электрона возвышались горы мяса, молочные поросята, гуси и голуби на вертелах, различная рыба, а также огурцы, дыни, виноград, финики, инжир и гранаты. Были поданы девять различных сортов хлеба в изящных плетеных и позолоченных корзинах. В сияющих алебастровых кувшинах стояли пиво, вино, медовые напитки, молоко и фруктовые соки. Аромат изысканных кореньев и трав витал в трапезной и смешивался с запахом жареного мяса и нежным ароматом благородных старых вин.

Фараон Сети был серьезным, осознающим свой долг человеком и не любил шумные расточительные празднества. К его двору лишь изредка приглашали фокусников, танцоров и жонглеров и уд, конечно, не по его желанию. Великая Царская Супруга Туя была настроена так же, как и он. Она предпочитала разводить в своих имениях сельскохозяйственные культуры или выводить новые породы крупного рогатого скота. Надои молока от ее коров намного превосходили обычные.

Рамзес не разделял вкусы родителей. Он охотно праздновал, любил музыку, танцы, акробатов и, как восторженный ребенок, аплодировал удивительным трюкам фокусников. Поскольку это был прежде всего его праздник, он пригласил в маленький зал для аудиенции пеструю толпу жонглеров, однако Благой Бог и его супруга удалились раньше, чем началось представление. Сенеб, который также не был склонен к подобным развлечениям, посчитал нужным последовать за царской четой и сообщил об этом шепотом сопротивлявшейся Хатнуфер.

Так как поведение царя было законом и образцом для остальных, молодежь в конце концов осталась одна. Рамзес велел созвать молодых людей со всего дворца: наложниц из гарема, которые родили ему детей, сыновей высоких чиновников, с которыми он вместе учился, иностранных принцев, которые в качестве царских заложников воспитывались во дворце и уже после нескольких лет пребывания в Мемфисе становились большими египтянами, чем местные жители, а также молодых принцев и принцесс, с которыми он состоял в родственных отношениях. Улыбаясь, Рамзес сел на трон в маленьком зале для аудиенций, усадил Нефертари рядом с собой и крикнул громовым голосом:

— На колени, народ Кеми, жалкие рабы Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амона, сына Солнца и господина Обеих стран.

Смеясь и визжа, молодые люди упали на колени, умоляюще протянули руки и заголосили:

— О Гор, любимец Маат, великий властью, Могучий Бык, тот кто оживляет сердца, Благой Бог, да будь жив, здрав и могуч!

— Достаточно! — крикнул Рамзес. — Поднимайтесь, занимайте места за столом, ешьте, пейте и наслаждайтесь радостями, которые вам приготовил фараон!

Повернувшись к Нефертари, он шепнул ей:

— Они считают это шуткой, но придет день, и они должны будут слушаться меня, как рабы, все — от принцев до стражников. Все! С одного слова!

Его лицо вспыхнуло, а соколиные глаза блистали, как кинжалы.

— А я? — спросила Нефертари. — Я тоже должна буду слушаться тебя с одного слова?

Взгляд Рамзеса смягчился. Он глядел на свою будущую супругу с поклонением, заботой и любовью.

— Нет, — ответил он. — Ты единственное исключение. Это я буду слушаться тебя с одного слова.

Нефертари тихо рассмеялась. Она уже выпила два бокала вина и достаточно осмелела. Потом в зал хлынули музыканты, танцоры, акробаты и жонглеры с барабанами, флейтами, систрами и арфами. Они прыгали, крутили сальто и, наконец, встали перед Рамзесом и Нефертари, упали на колени и воскликнули:

— Будьте живы, здравы и могучи, Ваши Величества!

Представление начали юные почти обнаженные танцовщицы, которые в такт барабанам и систрам строили пирамиды, изгибаясь, как молодые кошки, и при этом радостно смеялись. За ними последовали акробаты, танцовщики на канате и глотатели огня, которые в этом святом месте старались изо всех сил и иногда своим искусством достигали того, что в зале становилось так тихо, как в Доме Вечности.

В конце появились два фокусника из Митанни в длинных чужестранных одеждах и странных головных уборах.

Рамзес, который между тем выпил целый кувшин вина — он опустошал бокал двумя глотками, — сказал, едва ворочая языком:

— Они мне нравятся больше всего. Должно быть, великолепно уметь колдовать и изменять все по своему вкусу и против природы. Я передал бы весь мир…

У фокусников в руках были палки в локоть длиной, когда они вошли в зал. Оба тут же бросили эти палки на пол и оттуда тотчас выползли змеи, которые угрожающе поднимали головы и опасно шипели. Несколько движений рук — и маги снова превратили их в палки, которые передали своим помощникам. Внесли запечатанный кувшин. Один из магов хлопнул по нему — судя по звуку, он был пустым. Печать взломали, кувшин открыли и перевернули его, дав публике убедиться, что емкость пустая. Затем другой маг поднес бокал к горлышку сосуда и спросил зрителей, чего они желают.

— Вина! — закричали некоторые.

— Молока! Пива! Воды! — неслось со всех сторон.

Бородатый маг улыбнулся и сказал:

— Все по порядку. Каждое желание будет выполнено.

Он наливал один бокал за другим, и помощник передавал их дальше зрителям. Те растерянно подтверждали, что получили вино, пиво, молоко и воду — кто что желал.

Рамзес восторженно хлопал в ладоши.

— Это великолепно, неподражаемо!

Когда фокусники поклонились, наследный принц бросил им несколько дебов чистого золота. Рамзес уже начал второй кувшин вина, его глаза пьяно блестели, когда он, шатаясь, поднялся.

— Друзья, братья, мужчины! — крикнул он громко. — Покажем женщинам, что и мы ловкие ребята! Мы не можем превращать палки в змей, нас научили другому. Мы будем сейчас стрелять из лука наперегонки.

Некоторые громко зааплодировали. Дворцовая стража принесла луки и наполнила колчаны. Громко обсуждалось, что будет мишенью.

— Женский волос! Муха! Семечко от тыквы! — предлагали, смеясь, подвыпившие молодые люди. Но Рамзес решил:

— Принесите гранат.

Когда слуга вернулся с гранатом, Рамзес велел ему встать к стене и держать плод на ладони вытянутой руки подальше от своего себя.

— Сейчас мы будем стрелять наперегонки. Кто будет стрелять со мной? Мена? Парахотеп? Мехези?

Молодые мужчины, сочтя волю будущего царя приказом, взяли лук и стрелы и выступили вперед. Хентмира, младшая сестра Рамзеса, подошла к Нефертари. Двенадцатилетняя принцесса дерзко заявила:

— Каждый, конечно, знает, что Рамзес хороший стрелок, но знает и то, что нет в Мемфисе стрелка лучше Мены! — И она задорно рассмеялась. — Отсюда можно заключить, что выиграет Мена. Однако ты сейчас удивишься…

Мехези и Парахотеп чуть было не попали в гранат, стрела Мены коснулась его, так что плод упал с ладони слуги. Рамзес пьяно засмеялся.

— Неплохо, Мена, неплохо, но недостаточно хорошо. Я покажу тебе, что означает меткий стрелок.

Когда Рамзес взял лук, с него спал весь хмель. Он заботливо проверил стрелу, положил ее на лук и изо всех сил натянул тетиву. Стрела попала прямо в середину граната, раздробив его и обрызгав слугу соком. Ликующие аплодисменты загремели в зале.

— Да будет здрав лучший среди стрелков! Здравия Богоподобному, молодому Гору! Живи вечно!

— Мы еще не женаты, но я заслужил поцелуй в качестве награды. — Он склонился к изящной Нефертари, приподнял ее лицо и поцеловал в обе щеки.

— Завтра, — произнес он, смеясь, — завтра поцелуев будет больше.

Весть о прибытии Нефертари уже давно распространилась по всему Мемфису. Город знал, что завтра будет подписан брачный договор, и молодую пару затем отнесут к храму Пта, где жену молодого Гора покажут народу. Тем временем на юг был отправлен самый быстроходный парусный корабль с царским приказом и распоряжениями. Он вез также послание фараона Сети жрецу храма Амона в Фивах, в котором по всей форме сообщалось о заключении брака наследника престола и соправителя Рамзеса.

С восходом солнца фанфары самых высоких башен Белой Стены возвестили, что сегодня особый праздник. Работа была отложена, и вскоре толпы народа устремились к пути, по которому продвигалась процессия, направлявшаяся в храм Пта.

Свадебная церемония в царском дворце прошла очень официально. Писцы за ночь подготовили договор, главный советник поставил царскую печать, под которой Рамзес поставил также свою собственную. Что касается Нефертари, считалось, что теперь она становится Царской Супругой наследного принца и получает преимущественное право наследовать трон. Особо было упомянуто, что, после того как фараон Сети или его жена отправятся в Вечное Жилище, она будет носить титул Великой Царской Супруги. Дальнейшее касалось ее собственного придворного штата, а также ее прав и обязанностей. Нефертари слышала, что читает торжественным голосом главный писец, однако не воспринимала услышанное. В конце документ был представлен на подпись фараону Сети, его супруге, родителям невесты и, наконец, молодой чете.

Нефертари не особенно хорошо владела искусством письма, однако ее чуть не оглушило, когда она увидела в первый раз свое имя, обведенное царским картушем. Только цари и царицы имели право на это «Царское кольцо», олицетворявшее мир, которым правит фараон и одновременно солнечный круг. Оно придавало царскому имени магическую защиту.

Отныне и навсегда Нефертари становилась священной персоной, отвлеченной от всего земного и более приближенной к богам, чем к людям. Не то чтобы она это ощутила, но так объявили жрецы народу и так было уже в течение многих столетий.

Во втором часу дня Рамзес и Нефертари подошли к Окну Явления, которое было богато украшено ляписом, малахитом, розовым гранитом и золотом, и показались собравшимся внизу придворным и прислуге дворца.

Управляющий дворца вышел вперед и произносил хвалы Рамзесу — молодому соколу Гора, господину Обеих Стран и Могучему Быку. Нефертари он называл самой очаровательной из тех, кто носил на голове хохолок коршуна. Всех, кто слышит ее голос, он наполняет радостью, говорил управляющий. Она приятна духовно и сладка в любви, она наполняет дворец своим благоуханием.

Рамзес несколько раз кивнул, когда произносили эти слова, он считал, что они в полной мере подходят его супруге.

Некоторое время спустя они взошли на двойной трон, который подхватили на свои плечи двенадцать высоких, крепких нубийцев. Процессию возглавили высокопоставленные сановники во главе с главным советником Нибамуном. Позади них шагали самые близкие родственники, в том числе родители Нефертари, однако не было фараона Сети и его супруги, потому что глаза народа должны были быть направлены на новобрачных, а не на них. К тому же после вчерашнего праздничного обеда фараон снова страдал от старого кишечного заболевания. Его живот раздулся, как барабан, и во рту у него появился неприятный привкус. Поэтому он стоял только у Окна Явления и смотрел вслед удаляющейся процессии.

Рамзес был облачен в особо праздничный наряд, который состоял из льняной юбки, доходившей до щиколоток и тяжелого роскошного оплечья. Золотые ожерелья и браслеты дополняли облачения. Однако на принце не было венца, вместо него был надет царский парик с золотыми лентами, на котором угрожающе поднимала голову сверкающая кобра. К подбородку была привязана церемониальная борода, и Рамзес казался чужим и преисполненным величия даже Нефертари, которая упрямо прошептала:

— Тем не менее он мой муж.

В скрещенных на груди руках Рамзес держал скипетр и плеть — знаки царской власти. Его соколиный взгляд был неподвижно устремлен вдаль.

На молодой царице также был надет расшитый золотом парик с волосами до плеч, от ног до шеи она была одета в праздничный наряд, собранный в складки и перехваченный красным поясом, широкие концы которого спускались почти до земли.

Церемониймейстер почтительно, но настойчиво внушил ей, что она не должна поворачивать голову ни налево, ни направо. Она обязана смотреть прямо перед собой, когда сидит на троне. Таким образом народ может прочувствовать величие богов, когда смотрит на живые изваяния своих царей.

Под звуки барабанов и фанфар процессия медленно продвигалась на запад к храму Пта. Народ падал в пыль и выкрикивал пожелания счастья:

— Да будете вы праздновать тысячи праздников Зед!

— Да подарит вам Амон сотню сыновей!

— Нефертари! Нефертари! От твоей красоты блекнут цветы лотоса!

— Будь Могучем Быком своей супруги, о молодой сокол Гора!

Так продолжалось до тех пор, пока они не достигли пилонов громадного храма. Молодая чета покинула носилки и вошла во внутренний двор храма. Гуй, старый, почтенный главный жрец Пта встретил новобрачных глубоким поклоном. Позади него стояли все жрецы бога-создателя Пта — блестевшие чистотой, гладко обритые, в белоснежных одеждах из льна, поверх которых был накинут мех пантер. Они поклонились и отошли в сторону. Перед святая святых стояла ладья бога, а в ней почти в рост человека золотой Пта.

Рамзес склонил голову и с молитвой простер руки. Жрецы запели хорал:

— Приветствуем тебя, о Пта! Ты создатель неба и земли. Ты создал богов, людей, животных и растения. Ты источник всего живого. Ты всемогущ и всезнающ. Ты господин правды, ты зачинатель ремесел и искусств. Ты милостивый судья мертвых, ты великий чудотворец.

Пта был изображен в виде мумии, в тесно прилегающем капюшоне и с длинной изогнутой бородой богов. Его руки покоились на колонне Дьед — символе вечности и плодородия.

Нефертари ощутила священный трепет перед изображением бога, который имел большое сходство с Озирисом ее родного города.

Главный жрец Гуй вышел вперед и сказал:

— О Богоподобные! Бог Пта ныне радует визитом свою супругу Сехмет, ибо и вы сегодня также разделите брачное ложе, и тем самым будет освящен и благословлен ваш супружеский союз.

Жрецы высоко подняли ладью с фигурой Пта и медленно пошли к святилищу Сехмет, находившемуся позади святая святых. Рамзес обнял замедлившую шаг Нефертари и твердой поступью вместе с Гуем вступил в святилище. Помещение без окон было освещено только двумя маленькими факелами, поэтому Нефертари вначале смогла рассмотреть только золотого Пта, которого жрецы сняли с трона, установленного в ладье и поставили перед Сехмет. Жрецы запели хорал:

— О Сехмет, ты могущественная, возлюбленная Пта, дочь Ра, защитница порядка, госпожа войны! Твое дыхание, как огонь, твои стрелы пронзают сердца, ты глаз Ра, ты могущественная колдунья, ты богиня врачевания. Посмотри, твой супруг посещает тебя, взгляни милостиво на твоих слуг.

Глаза Нефертари привыкли к темноте, и она смотрела на внушающее ужас изображение Сехмет. Сидящая богиня была высечена из черного камня с мрачной львиной головой. Воинственно блестели ее глаза из оникса. На голове сверкала корона с золотым уреем. В правой руке богиня сжимала знак Анк.

После жертвоприношений все медленно вернулись во дворец. Снова был праздничный обед, на этот раз в присутствии высоких сановников. Произносились хвалебные речи и пожелания счастья… Но вот наконец молодая пара осталась одна.

— У тебя будет собственный дворец, придворные, слуги, но я хотел бы, чтобы ночи ты проводила со мной. Если днем будешь выполнять свои обязанности, то ночью ты должна принадлежать мне и только мне.

— Я принадлежу тебе день и ночь, — прошептала Нефертари, покоряясь взгляду его соколиных глаз, который проник в глубину ее сердца и вновь наполнил ее сладкой истомой.

Рамзес аккуратно развязал широкий золотой воротник Нефертари, снял с ее головы парик и освободил заколотые волосы цвета черного дерева. Они блестящим покрывалом упали на плечи и спину новобрачной. Он ловко развязал ее красный пояс и помог снять льняное платье, которое сопротивлялось ему, пока наконец не упало разорванным на пол.

Рамзес отступил на несколько шагов и посмотрел на немного оробевшую Нефертари. Его восхитило то, что он увидел. Ее миловидное лицо с раскосыми темными глазами, круглые, еще детские щечки, маленькая упругая грудь с розовыми, прекрасно сформированными сосками, уже широкие женственные бедра, как будто высеченные скульптором ноги, маленькие нежные ступни и кожа, подобная миндальному молоку, — все в ней было совершенным.

Рамзес торопливо сорвал с себя передник и украшения и сказал, смеясь:

— Теперь твоя очередь, моя любимая, рассматривать меня. Все, что ты видишь, принадлежит тебе от головы до ног.

Рамзес обнял и поцеловал милую Нефертари, положил ее на роскошную кровать, нежно скользнул губами по ее плечам, груди, животу и бедрам, осторожно погладил ее девственный живот, почувствовал, как учащается ее дыхание. Ее темные глаза проникали ему в сердце, а руки ласкали его загорелое мускулистое тело. Она покрыла его грудь поцелуями и притронулась к своему подарку — половинке сердца из ляписа. Его ласки стали более настойчивыми, пальцы нашли место на ее животе и заставили Нефертари застонать от наслаждения, и она почувствовала, как ее тело открывается навстречу любимому. Она все еще хотела сопротивляться, но он обвил ее, как железом, и она потянулась ему навстречу, испуганная внезапной болью. Потом бог наполнил ее, был в ней, ритмично двигался, сначала медленно, и она услышала свой задыхающийся шепот:

— Быстрее! Быстрее!

Однако он только рассмеялся и ответил:

— Боги не знают спешки, их время — вечность…

Нефертари едва слышала, что сказал ее муж, обняла его обеими руками, ощутила толчки его желания, которые становились все сильнее и сильнее. Они превратились в волну, в прибой, который с шумом ударился об нее.

— Это было прекрасно, — тихо произнесла Нефертари. — Мне очень понравилось то, что ты делаешь со мной. А что чувствуешь ты?

— Я думаю, мне это тоже очень понравилось, — улыбнулся Рамзес. — Боги распорядились очень умно, потому что все охотно занимаются этим, как мужчины, так и женщины, как днем, так и ночью, и в любое время года, и поэтому люди никогда не исчезнут с лица земли. Может быть, сегодня мы создали новую жизнь.

— Чтобы удостовериться, давай попробуем еще раз, — предложила Нефертари. — Как ты считаешь?

Рамзес, который несколько дней предусмотрительно избегал гарема, заверил ее:

— Сегодня мы обязательно попробуем еще раз.

Несколько дней спустя новость о бракосочетании наследного принца достигла Фив. Главного жреца храма Амона в настоящее время не было, и второй жрец созвал срочный совет. На нем присутствовали третий и четвертый жрецы, казначей храма, правитель Фив и еще несколько важных сановников.

Тотмес, второй жрец Амона, сразу же начал о главном:

— Вы помните, что Благой Бог Сети, да будет он здрав, силен и могуч, сказал во время своего последнего визита в Фивы? Вы почти все присутствовали при этом. Он заверил нас, что наследный принц при выборе главной жены прежде всего будет иметь в виду девушку из Фив.

Некоторые присутствующие кивнули в знак согласия, и Тотмес продолжил:

— А теперь эта новость — девушка из Абидоса, чей отец имеет тесные связи с храмом Озириса! Конечно, ведь Благой Бог строит там большой храм, в то время как Амон в Мемфисе лишен своих владений. Да и что в наше время значит Амон-Ра в Кеми? Его унижают, подавляют, ему предпочитают других! Друзья мои, если мы не хотим закончить жизнь как рабы или нищие, мы должны что-то предпринять, и как можно скорее.

— Предпринять? — удивленно переспросил правитель города. — Не хочешь ли ты противостоять фараону? В конце концов он единственный главный жрец, а вы его слуги.

— Ты также его слуга. Царь хоть сегодня может тебя отослать в каменоломню и сделать правителем города любого подхалима. Не забывай это.

— Так не пойдет, друзья мои, — успокаивающе начал четвертый жрец Амона, тучный пожилой человек, не лишенный болезненного честолюбия, однако слывший умным и рассудительным. Все смолкли, и он продолжил: — Брак заключен, и здесь ничего не изменишь. При первой же возможности мы напомним фараону о его обещании, поэтому вторая жена наследного принца будет из Фив и женщиной нашего круга. Нам стоит основательно обдумать, кто подойдет на эту роль. Девушка должна не только быть красивой, умной и молодой, но и твердо держаться за Амона.

Тотмес горько рассмеялся:

— Это будет нелегко, мой дорогой. К тому же есть вероятность, что наша избранница сгинет в темном углу гарема, если вдруг по какой-либо причине не понравится Рамзесу. В этом случае нам придется начинать все сначала.

— А я тоже полагаю, что нам следует попытаться, и у меня есть предложение. — Правитель города назвал имя своей незамужней дочери. — Ей только десять лет, но она умна, красива…

Тотмес покачал головой:

— Ребенок не может нам помочь. Девушка должна быть взрослой. Она должна уметь постоять за себя и быть полностью преданной Амону.

Было названо еще несколько имен, но каждый раз имелись возражения, опасения и препятствия. Вдруг третьему жрецу пришло кое-что в голову.

— Послушайте, друзья мои, дочь моего брата (он и его жена уже отправились в Закатную страну), не замужем. Ей исполнилось восемнадцать лет. Она певица Амона, и хотела бы ею оставаться. Это умная, гордая девушка, глубоко преданная нашему великому богу. Она красива, но, как бы сказать, ее не прельщают брак и мужчины. Нужно поговорить с ней и дать ей понять о важности нашего дела. Я мог бы попытаться. Ее нужно убедить, что она делает это для Амона-Ра, что она, так сказать, жертва…

Правитель города удивленно поднял брови:

— Жертва? Что же жертвенного в том, чтобы стать женой царя? Тысячи девушек в стране позволили бы отрубить себе Руку за подобную жертву…

Третий жрец покачал головой:

— Ты неправильно понял. Для Бент-Амон (так зовут девушку) это будет жертва. Она получила от родителей богатое наследство, но с радостью служит храму, довольна своей жизнью и не хочет ничего другого. Жизнь в гареме, пусть даже в царском, была бы для нее наказанием. К тому же в Мемфисе невысоко чтят Амона-Ра.

Тотмес стукнул по столу.

— Об этом-то и речь! Амон в Мемфисе лишен власти, и те, кто почитает его там, называют его Амоном Мемфисским, как будто это другой бог, как будто есть два Амона. Родина Амона — Фивы, отсюда произошла его власть, задолго до того как царская резиденция была перенесена в Мемфис. Так и должно оставаться. Амон из Фив — царь всех богов в стране Кеми. Чтобы сохранить это положение дел и создать противовес все усиливающемуся из года в год влиянию Пта, будущий царь должен иметь жену, которая умно и осторожно напомнит ему о Фивах и Амоне. Я предлагаю осторожно познакомить с нашим планом эту Бент-Амон.

Побег каторжника Меру из каменоломни прошел без сучка без задоринки, как будто Сет, бог пустынь и оазисов, простер свою могущественную длань над заговорщиками.

Остановились только в Фивах. Один из содействовавших побегу сказал:

— Так, как ты сейчас выглядишь, без носа и ушей, обритый и с незажившими следами палочных ударов на спине, ты не можешь показаться среди людей. Городская стража тотчас арестует тебя, и ты закончишь свой путь на виселице. Мы сейчас несколько изменим твою внешность, и ты сам с трудом узнаешь себя.

В закрытых носилках Меру отнесли на запад, в Город Мертвых, где бальзамировщики выполняли свой ужасную, но необходимую работу. Среди них имелись специалисты, которые занимались тем, что придавали трупам, лежавшим до того семьдесят дней в растворе, вид живых. Они творили настоящие чудеса с помощью косметики, воска, льняных капель, крошечных деревянных палочек и других вспомогательных средств.

Здесь-то и оказался Меру, и один из местных мастеров осмотрел его со всех сторон. Наконец он решил:

— Волосы вырастут снова, шрамы от побоев исчезнут, а нос и уши я должен для тебя изготовить. Это в общем несложно.

Меру устроили жить в маленькой, скрытой от посторонних глаз комнатке, а мастер время от времени измерял его голову, смешивал краски и что-то лепил из воска. Однажды он сказал.

— Время пришло, я снова сделаю из тебя нормального человека.

Он показал Меру глиняную миску, в которой лежали два идеальных по форме уха и нос. Они были изготовлены из воска и старательно окрашены в цвет тела. Уши приклеивались к голове особым составом, как и нос, который в точности подходил Меру. Около часа мастер-бальзамировщик занимался сложным гримом, после чего нельзя было обнаружить ни малейшего следа того, что нос и уши были ненатуральными. Он принес отполированное металлическое зеркало и дал Меру поглядеться в него. В последний раз тот видел свое лицо, когда притащил в каменоломню два ведра с водой и одно из них послужило каторжнику зеркалом. С тех пор у него не было ни желания, ни возможности рассматривать свою безносую физиономию. А теперь с глади бронзового зеркала на Меру смотрел какой-то незнакомец.

— Не… не… ужели это я? — заикаясь, спросил опешивший Меру. — Это же, это же…

Бальзамировщик довольно ухмыльнулся:

— Да, мой дорогой, это новый человек! Если ты наденешь парик и хорошую одежду, то можешь в любой момент идти к людям, и никто не обратит на тебя особого внимания. Можешь даже купаться, если захочешь: воску и клею вода не страшна.

В первый раз с давних пор в ожесточенном и опустошенном уме Меру мелькнуло нечто похожее на радость, но следующей его мыслью было использовать свое новое обличье для мести, какой мир еще и не видал.

«Даже если ты вскоре станешь фараоном страны Кеми, великий Рамзес, я и тогда найду возможность встретить тебя или твоих близких. За это я с радостью отдам жизнь».

Меру отложил зеркало в сторону и сказал:

— Хорошая работа! Ты славный мастер бальзамировщик. Жаль, что мертвецы не могут оценить твоих стараний.

— Не старайся обидеть меня, ибо твои слова проносятся, как ветер, мимо моих ушей. К тому же слова твои правдивы, а то, что я хорошо работаю, я знаю сам. Уже несколько человек, подобных тебе, прошли через мои руки, и я скажу тебе одно: по совести говоря, эта работа похожа на работу с мертвыми, потому что вы все равно раньше или позже закончите свой путь на виселице или на эшафоте. У меня прекрасный дом, большая семья, а в Закатной стране меня ждет просторное жилище Вечности. У тебя этого никогда не будет. Твое ка уже ожидают демоны Подземного царства с раскрытыми пастями. Нерадостная мысль, правда? Новые уши и нос из воска и небольшая передышка. Что ж, пусть она у тебя будет. Через час тебя заберут отсюда.

Меру ничего не ответил на эти слова и напрасно ждал хорошо знакомой ему вспышки гнева, которая кое-кому стоила жизни, — в его груди ничто не шевельнулось, и пророчества мастера-бальзамировщика его не пугали. Жизнь Меру здесь, на земле, и он проживет ее, используя каждый миг ради собственного удовольствия.

— Эй, трупный мастер, здесь нет девушки? — гаркнул он. — У меня еще есть время. Я легко справлюсь с женщиной, как ты считаешь?

Но мастер Города Мертвых и глазом не повел.

— Женщин и девушек здесь нет, — спокойно ответил он. — Это место работы. Если тебе так уж загорелось, я могу, конечно, спросить у бальзамировщиков наверху, не поступили ли к ним какие-нибудь молоденькие. До того как их положат в раствор, трупы девушек еще бывают привлекательными. Есть даже ряд клиентов… В общем, если хочешь, я спрошу.

Меру, которому были знакомы любое насилие, любая подлость, любое преступление, прошиб холодный пот.

— Это без меня, я не оскверняю трупов.

— Как знаешь. Меня ждет работа, а ты пойдешь другим путем. Тем не менее, желаю удачи. Вероятно, Сет покровительствует тебе.

За Меру явился невзрачный скромно одетый человек.

— Называй меня просто Хем, потому что во время путешествия в Мемфис я буду твоим слугой. — Он вытащил из-за пояса свиток. — Ты путешествуешь как Узер-Амон, жрец и чтец, по делам наследства в Мемфис. Печать храма Амона, между прочим, подлинная. Есть определенные связи… Но тебя это не касается.

Меру кивнул. Что ему за дело до всего этого, если он скоро окажется в Мемфисе и встретит Себека лицом к лицу. Единственным ощутимым следом от пребывания на каторге у него было подрезанное сухожилие на левой ноге, которое вынуждало Меру хромать самым жалким образом. Какую пользу может извлечь повелитель пустыни из такого человека? «Слуга» как будто прочитал его мысли.

— Твою хромую ногу в Мемфисе также будут лечить. Есть лекарь, который может поправить дело. По крайней мере в большинстве случаев у него это получалось.

Меру пожал плечами:

— Было бы неплохо. Об этом я подумаю, когда мы доберемся до Мемфиса, но у меня есть некоторые сомнения.

Хем ухмыльнулся, как шакал:

— Ты и не подозреваешь, как далеко простирается власть повелителя пустыни. Ему все равно, что многие сомневаются в его существовании. Тот, кто встречает его лицом к лицу, больше не жилец. Кто хочет обратиться к нему, должен действовать через связных. Я тоже его никогда не видел.

Меру ничего не сказал на это, но вспомнил о том времени, когда был разбойником в Мемфисе. Тогда многие его товарищи мечтали встретиться с Себеком. Однако его никто не видел, а тот, кого принимали в банду повелителя пустыни, просто исчезал, и видели его в лучшем случае только во время публичной казни.

Когда Меру со своим спутником поднялся на борт ладьи, отправлявшейся на север, никто не обратил внимания на него, и бывший каторжник понял, что его маска великолепна и что он действительно начал новую жизнь.

Сенеб и Хатнуфер, родители ставшей царицей Нефертари, жили, как и прежде, в Доме для гостей в пределах Белой Стены. Их почтительно обслуживали, оказывали им почести и… забывали. Мечта Хатнуфер сидеть каждый вечер в покоях царицы Туи и болтать о детях разбилась вдребезги. Когда мать молодой жены наследника очень осторожно осведомилась о царице, оказалось, что Богоподобная уже некоторое время назад покинула Мемфис и находится в своем имении в Дельте. Что касается царя, он большей частью чувствовал себя больным, и его необходимо было щадить. Наследный принц занимался государственными делами и повсюду брал с собой свою молодую жену.

Сенеб, который предвидел, что они окажутся здесь лишними, затосковал об Абидосе и однажды сказал жене:

— Моя дорогая, я думаю, детям мы больше здесь не нужны. Нефертари сейчас царица, и у нее множество обязанностей. Нам лучше вернуться домой и там подождать ее визита. Рамзес ведь обещал, что будет лично наблюдать за тем, как продвигается строительство храма.

Хатнуфер, которая прежде думала, что ее примут как члена царской семьи, тем временем уже образумилась, однако женская гордость не позволяла ей это выказать. Втайне она уже мечтала о том, чтобы муж потребовал их возвращения домой. Поэтому она сказала с плохо скрываемой радостью:

— Ты знаешь, я всегда покоряюсь твоим желаниям, супруг мой, но нам все же надо попрощаться с нашей дочерью.

Едва только они объявили о своем намерении, как все двери для них открылись. Даже Благой Бог почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы удостоить их прощальной аудиенции, которая прошла очень торжественно.

— Что я могу дать тебе в качестве подарка, дорогой друг? Хотел бы ты земли, золото, титул? Как отец царицы, ты имеешь право на более высокий ранг.

Сенеб был смущен таким предложением.

— У меня есть все, что мне нужно, о Богоподобный. Мы живем скромно. Самый большой подарок ты мне уже сделал, когда дал поручение выстроить новый храм Озириса.

Сети кивнул:

— Конечно, ты набожный человек, это известно, поэтому я назначаю тебя главным надзирателем за строительством храма в Абидосе. Отправляй мне время от времени сообщения, мой друг, и если ты не побоишься путешествия, то всегда будешь с радостью принят в Мемфисе.

Когда Хатнуфер прощалась с дочерью, Нефертари шепнула ей:

— Мама, думаю, я беременна.

Более прекрасного прощального подарка для своей матери она не могла приготовить.

5

Работа в храме Озириса в Абидосе шла не так быстро, как хотелось бы, и даже на второй год строительства стены едва достигали шести или семи локтей в высоту. Было достаточно народу, чтобы складывать каменные блоки или ставить колонны, но не хватало мастеров для художественных работ. Необходимо было высечь сотни сцен на известняке и отшлифовать их. Предварительные рисунки уже давно были готовы, но претворить их в жизнь можно было, лишь потратив много времени и силы.

Храмовый двор был разделен пилонами на две части. За ними следовали два больших зала с колоннами, которые заключали в себе капеллы семи божествам: Гору, Озирису, Изиде, Амону, Пта, Ра-Харахте и Божественному царю Сети.

Затем следовали большой и малый залы Озириса, многочисленные служебные помещения, галереи и на юго-востоке громадный комплекс с кладовыми и складами. В юго-западной части начались земляные работы для уходившего глубоко под землю еще одного храма Озириса, под которым должна была располагаться ложная гробница фараона Сети.

Целая толпа мрачных надсмотрщиков руганью и палочными ударами побуждали рабов трудиться изо всех сил, но над художниками они не имели власти, потому что один избитый или обруганный скульптор тут же мог поднять бунт.

Ирамун и Пиай работали со своими помощниками в капелле Изиды. Быстро, ловко, экономными движениями Пиай высекал и шлифовал фигуру фараона, который приносил в жертву сидящей на троне Изиде блюдо с хлебом и фруктами. Ирамун полировал рыбьей кожей уже законченное лицо богини, а два помощника переносили ряд иероглифов с папируса на камень.

Ирамун считался старшим среди скульпторов, но недавно был назначен еще главный надзиратель, который не имел ни малейшего представления об их работе, но мотался, как злой дух, по строительной площадке, чтобы смотреть за людьми и понукать их.

Ирамун отложил рыбью кожу в сторону и отступил назад, чтобы посмотреть на матовое величественное лицо богини издалека. Тут к нему сзади тихонько подошел худой, с ястребиным лицом главный надсмотрщик и закричал:

— Не слишком ли долго ты любуешься на свое творение, ленивая тварь? Я тебе не помешал спать? — и, подняв палку, которую он постоянно носил с собой, ударил ею Ирамуна по голове. — Я научу тебя работать быстрее, жалкая жратва крокодила!

Удары посыпались на спину и плечи совершенно удивленного, почти парализованного Ирамуна.

Но прежде чем старый мастер успел что-то понять, к ним прыгнул Пиай. Выхватив у надсмотрщика палку, юноша начал бить худого надсмотрщика по лицу так жестоко, что оба помощника схватили его за руки.

Весь в крови главный надсмотрщик отполз в сторону, затем с трудом поднялся и заковылял от скульпторов, громко ругаясь.

Ирамун пощупал шишку на голове, и лицо его болезненно искривилось.

— Спасибо, сынок, спас. Но я боюсь, что будут последствия. Люди такого сорта мстительны и не успокаиваются до тех пор, пока не посчитают, что справедливость восстановлена в их пользу. — Ирамун повернулся к обоим помощникам. — Вы ведь оба видели, что главный надсмотрщик в своем безумном гневе был готов забить меня до смерти, в то время как мой сын действовал по крайней необходимости, чтобы спасти мне жизнь?

Оба парня согласно кивнули:

— Все так и было, почтенный мастер, мы все точно видели.

— Попробуем тогда его переиграть, — решил Пиай, — и тотчас донесем на главного надсмотрщика за попытку убийства. Обратимся к главному жрецу Мери.

Ирамун кивнул в знак согласия:

— Попробуем его опередить.

Здоровье фараона Сети быстро ухудшалось. Он переносил только совсем легкие кушанья, да и после них его часто рвало. Врачи безуспешно боролись с учащавшимися приступами боли и наконец пришли к мнению, что неизвестный злой демон вселился в тело Благого Бога.

В четвертом месяце Ахет фараон планировал принять участие в празднествах Озириса в Абидосе и одновременно посмотреть, как продвигается строительство храма.

Однако из-за его телесной слабости путешествие все отодвигалось, пока наконец не стало понятно, что Сети не сможет туда поехать уже никогда.

Рамзес, которого измученный недугом Сети велел позвать к себе, присел на кровать отца.

Фараон виновато улыбнулся:

— Я сегодня просто не могу встать. Может быть, я окрепну, если полежу несколько дней… Но давай перейдем к делу. Ты ведь знаешь, я с большой охотой бы порадовался тому, как продвигается строительство моего большого храма в Абидосе, но, похоже, что вскоре мне предстоит путешествие на юг уже в качестве Озириса.

Рамзес отрицательно покачал головой и хотел прервать отца, но тот взял его за руку.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, но я чувствую, Анубис уже стоит перед дверями и ждет своего часа, поэтому я желаю только, чтобы ты предпринял путешествие один, не как фараон и с большой свитой, а быстро и без излишней пышности, потому что я не хотел бы, чтобы о твоем путешествии узнали преждевременно. В последние месяцы из Абидоса приходят вести, которые мне не нравятся. Ты знаешь эти донесения чиновников! Они пишут, что строительные работы продвигаются со скоростью ветра и храм уже почти готов, а между строк я читаю, что почти ничего еще не готово, что всего не хватает, что рабочие ленивы, художники медлительны, а скульпторов слишком мало. Я хотел бы, чтобы ты сам все увидел и оценил, поэтому твой визит должен быть неожиданным.

Рамзес выехал немедленно. По мере того как отец все слабел, молодой наследник чувствовал, что его жизненные силы все возрастают, как будто угасающая жизненная энергия Сети переходила к сыну.

Рамзес от всего сердца любил отца и почитал его. Между ними никогда не возникало серьезной ссоры. Рамзес всегда беспрекословно следовал приказам фараона, однако, когда ему казалось необходимым, он высказывал свои сомнения, которые отец серьезно рассматривал и очень часто принимал во внимание. Но, несмотря на глубокое почтение к отцу, Рамзес был твердо убежден в том, что сделает все лучше и что его власть принесет новый блеск стране Кеми. В голове молодого человека уже роились планы, которые он хотел воплотить, когда будет царствовать один, и в которые не посвящал никого, кроме Нефертари. Царская супруга постоянно была рядом с ним.

Двухлетнюю принцессу Мерит, их первенца, передали няньке, когда вошел Рамзес. Нефертари находилась на позднем сроке беременности и неловко подошла к стулу, на который осторожно уселась.

Рамзес рассмеялся:

— Ты начинаешь все больше походить на Деба, небесного гуся, который снес большое яйцо мира, но я все же надеюсь, что ты принесешь не яйцо, а наследника.

Нефертари притворилась обиженной:

— Твои сравнения почетны, но безвкусны. Если я сейчас и напоминаю гуся, то виноват в этом ты. Не сама же я довела себя до этого состояния!

Рамзес поцеловал маленькую Мерит и отослал ее вместе с нянькой. Затем встал на колени перед Нефертари, положил руки ей на колени и нежно посмотрел на жену:

— Ты прекрасна всегда, полная ты или стройная, я люблю тебя, как в первый день нашей встречи и даже больше, потому что тогда меня ослепила твоя красота, но я не знал, хорошая или плохая из тебя получится жена.

Он поцеловал ее руки, обнял ее бедра и осторожно приложил ухо к ее животу.

— Я слышу, — сообщил он, — маленький принц рассказывает мне историю.

— Что же он говорит?

Рамзес встал.

— Это не для женщин, у нас мужской разговор. Моя дорогая, завтра я должен уехать — так хочет отец. К сожалению, я не могу взять тебя в таком состоянии с собой, но, когда я поеду в Фивы, ты будешь со мной. Если, конечно, опять не превратишься в гуся…

— Не глупи. Ты должен ехать по делам?

— Нет, мой отец хочет знать, как строится храм в Абидосе. Он часто говорит о своем Вечном жилище. Слишком часто. Я полагаю, что скоро он воплотится в Озириса. Тогда ты будешь Великой Царской Супругой…

— Не говори об этом. Меня удовлетворяет мое положение, а твоему отцу я желаю тысячи тысяч праздников Зед.

— Он и одного не отпразднует, — задумчиво проговорил Рамзес. — Разве только в качестве Озириса.

Молодой правитель поднялся и поцеловал обе руки жены:

— Береги себя, милая. Я постараюсь вернуться назад как можно быстрее.

Четыреста лет назад Кеми завоевали гиксосы[5], и они владели страной более ста лет. Воспоминания о них поблекли. Они ничего не оставили после себя, что изменило бы или обогатило бы культуру или жизнь в Кеми, за исключением одного: они привезли египтянам лошадей. Лошадей запрягали в колесницы во время войны. Стража городов и в пустыне стала благодаря им более мобильной, а фараон использовал их для охоты, однако всегда в качестве упряжных. Верхом скакали только рабы, которые присматривали за большими стадами. Они сидели без седла на какой-нибудь старой и миролюбивой лошади.

Разбойничья банда повелителя пустыни Себека не чуралась «рабского» способа передвижения. Тот, кто нападал на караваны торговцев и грабил похоронные процессии в Западной пустыне, должен был быстро появляться и столь же быстро исчезать, и ничто не подходило для этого лучше, чем быстрая, хорошо выдрессированная лошадь. Себек использовал знания иноземных членов своей банды, которые были родом из Нахарины или Ретену, чтобы научить других верховой езде. Благодаря этому в большинстве случаев они могли переиграть воинов ниу, даже если те ехали по двое на быстрых легких колесницах и за возничим стоял ловкий стрелок из лука. Всадники Себека двигались намного быстрее и редко вступали в борьбу. Иногда случалось, что воины ниу преследовали налетчиков почти до их убежища. В этом случае Себек приказывал бежать в разные стороны и лучше пожертвовать парой человек, чем выдать место, где скрываются разбойники. Если же их окружали и они не могли прорваться, тогда они сходили с лошадей и дрались кинжалами, мечами и дубинами за жизнь и свободу.

Когда Меру добрался до Мемфиса, его спутник велел ему разыскать определенный дом у хлебного рынка, там произнести пароль «Себек — мое спасение» и ждать дальнейших указаний. Хитрый и осторожный повелитель пустыни имел много связных, которые могли узнать друг друга только при помощи пароля. Так Меру попал в указанный дом, а затем на постоялый двор, откуда двумя днями позже его забрал немой слуга и повел на городскую окраину к маленькому храму мертвых. Слуга исчез, а незадолго до захода солнца откуда ни возьмись появился всадник, и они два часа скакали на юг. Там он передал Меру пастуху овец. Тот сказал только:

— Ничего не говори. Не смотри на меня. Жди.

В два часа пополуночи Меру безжалостно растолкали, снова посадили на лошадь, и на восходе солнца он предстал перед повелителем пустыни Себеком.

Меру часто представлял себе, как может выглядеть этот пользовавшийся дурной славой человек. Чаще всего он воображал Себека мускулистым великаном, который способен убить любого одним ударом кулака и наряду со своей силой обладает безграничной хитростью.

Они вошли в пещеру, завешанную коврами, обставленную сундуками, столами, удобными стульями и матрасами. Свет от дюжины масляных ламп освещал маленькое уютное помещение, из глубины которого появился худой человек среднего роста.

Меру отпрянул, когда увидел лицо Себека: у того была голова, похожая на череп мертвеца, — без носа, ушей и волос. Ужасный шрам пересекал лицо, разрывал губы и делил отвратительную физиономию на две части. Левый глаз живо, зло и по-хитрому сверкал, правого не было. Глазная впадина была глубокой, как у наполовину сгнившего трупа.

— Ну, что ж, посмотри на меня внимательно, Меру. Царская справедливость коснулась меня еще в большей степени, чем тебя. — Он протянул вперед обрубки обеих рук. — Меня так долго избивали и отняли у меня столь многое, что я потерял всякое сходство с человеком. Так я стал Себеком. Я Крокодил, которого боятся, ненавидят, преследуют, и, тем не менее, я второй царь в стране Кеми — царь, который правит в темноте и которому подвластно все, над чем фараон даже при свете дня не имеет власти. Те, кого изгнали из общества, искалеченные, чужаки, бесполезные, желающие безудержной мести и безмерно честолюбивые обращаются ко мне, потому что фараон не может им помочь.

Себек доковылял до позолоченного кресла и со стоном уселся.

— Один год ты будешь на испытании, Меру, и, если ты подтвердишь то, что мы знаем о твоей предыдущей жизни, я сделаю тебя одним из моих четырех помощников. Их зовут Огонь, Вода, Земля и Воздух. Все они имеют различные задания. Земля всегда в дороге, он выведывает возможности, где и что можно достать. Воздух набрасывает планы наших предприятий, он же является партнером для желающих мести, которые хотят отправить к Озирису одного или нескольких людей. Вода отвечает за то, чтобы не оставалось следов после наших нападений и вылазок. Эти трое не дерутся. За схватки отвечает Огонь. Он предводительствует при нападениях и отвечает за всех отосланных к Озирису. Это не означает, конечно, что он собственноручно отсылает их туда. Его работа опаснее всех, поэтому должность Огня чаще бывает вакантной. Если ты подойдешь, то ты станешь следующим Огнем.

— Мой предшественник еще жив? — спросил Меру.

— Еще жив, — ответил изувеченный. — Но недавно он был тяжело ранен, и он более не так ловок, как раньше. Вскоре я должен буду найти ему замену.

Себек указал обрубком руки на ногу Меру:

— В каменоломне тебе подрезали сухожилие. Наш лекарь попытается поправить твою ногу. У тебя имеются еще вопросы или возражения?

— Нет, — ответил Меру. — Благодарю тебя за освобождение. Распоряжайся моей жизнью, моей силой, моими знаниями. Здесь я наконец нашел то, что искал всю свою жизнь, — настоящую родину.

Меру произнес это, но при этом думал лишь о дне мести, каким бы далеким этот день ни был.

Главный жрец Озириса проводил жаркие дневные часы в своем прекрасном доме, вокруг которого весь год зеленел и цвел заботливо поливаемый сад. Привратник попытался отослать прочь Ирамуна и Пиайя. У него было указание никогда не тревожить высокого господина в этот час.

— Скажи своему господину, что речь идет о важных вещах, которые касаются храма и строительных работ, и он тотчас примет нас.

Главный жрец Мери, толстый, несколько рассеянный человек средних лет, выслушал доклад Ирамуна вежливо, но слегка нетерпеливо.

— Что же здесь важного? Надсмотрщик избил тебя, а твой сын — его. Мне кажется, вы квиты. Возвращайся назад к своей работе и забудь о мести.

— Но главный надсмотрщик не забудет о ней и станет настаивать на наказании Пиайя, — возразил Ирамун.

— Поживем — увидим.

На строительной площадке они попали прямо в руки городской стражи, которая уже разыскивала Пиайя. Его арестовали за нападение на начальника и бросили в темницу. Ирамун ничего не мог предпринять, ему только сказали, что дело будет передано в суд.

В эти дни в Абидос приехал Рамзес. Он запретил торжественный прием, принял ванну, пообедал и тут же отправился в храм. Образование, полученное наследным принцем, и тот факт, что он вырос в окружении самых искусных творений — от масляной лампы до статуй богов, — позволяли ему с уверенностью судить о плохой, средней, хорошей или отличной работе художников и скульпторов.

Все, что ему показывали, он внимательно осматривал: начатые пилоны, стоявшие друг рядом с другом и похожие на громадные пироги основания колонн, каменные плиты с готовыми, наполовину готовыми или необработанными поверхностями, почти завершенный список царей — именные картуши шестидесяти шести фараонов от Хеопса до Сети. Среди них были также изображены фараон с принцем Рамзесом, они курили благовония перед своими обожествленными предшественниками.

Рамзес остановился и наморщил лоб.

— Тут у меня еще косичка ребенка. Нельзя ли это изменить?

— Извини, Богоподобный, но это представлено согласно планам Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч. В то время ты действительно был таким, если позволишь напомнить…

— Хорошо, воля Благого Бога, моего великого отца, для меня закон так же, как и для вас.

Рельеф в капелле Изиды Рамзес осматривал долго и тщательно.

— Превосходная работа! Я хотел бы, чтобы у нас в Мемфисе было побольше подобных мастеров. Кто это сделал?

Главный жрец обернулся к своим сопровождающим.

— Ирамун, я полагаю.

— Позовите его.

Ирамун вместе с другими мастерами из уважения к высоким гостям удалился. Они сидели в тени расщепленного каменного блока, когда старшего мастера позвали.

— Встань, друг мой, — сказал Рамзес упавшему перед ним на колени художнику. — Ты выполнил работу великолепно. Я хотел бы, чтобы мой отец мог видеть себя приносящим жертву Изиде.

— Это не только моя работа, Богоподобный, большую ее часть сделал мой сын Пиай, который сейчас невиновный сидит в тюрьме и ждет приговора.

Главный надсмотрщик выступил вперед:

— Извини, Богоподобный, он не является невиновным. Этот юнец сбил с ног меня, своего надсмотрщика, и набросился на меня с побоями. Этого нельзя оставить безнаказанным.

— Тогда расскажи Богоподобному, почему он сбил тебя с ног.

Худой, с головой коршуна надсмотрщик покраснел от гнева.

— Почему?! — закричал он. — Я…

— Прекрати! — воскликнул главный жрец. — В присутствии молодого Гора не спорят. Займемся этим позже.

— Нет! — сказал Рамзес. — Я сам во всем разберусь. Постыден факт, что столь искусный мастер сидит в тюрьме, в то время как храму срочно требуется каждая рука. Через час я хотел бы увидеть вас всех: Ирамуна, его сына, верховного жреца и главного надсмотрщика.

Рамзес велел доложить все о случившемся и вынес решение:

— Главного надсмотрщика сместить, следующие три месяца он будет выполнять самую черную работу — дробить камень. Если он себя оправдает, тогда посмотрим. Нельзя избивать старательного и прилежного скульптора только за то, что он на минуту передохнул от напряженной работы. То, что Пиай защищал своего отца, понятно. Нападение на начальника он искупил несколькими днями в тюрьме. А теперь оставьте меня наедине с мастером Пиайем.

Оба молодых человека почти одного возраста смотрели друг на друга. Соколиный взгляд наследного принца встретился с серыми бесстрашными глазами художника, и Рамзес почувствовал в Пиае нечто особенное. У обоих возникло ощущение, что они уже давно знакомы друг с другом. Каждый почувствовал в другом сходство намерений и мышления, несмотря на пропасть, разделяющую сына раба и наследника фараона. Оба хотели великого, оба видели перед собой цель, оба были полны решимости не сойти со своего пути.

— Можешь ли ты делать что-либо кроме рельефов?

— Все, что необходимо, Богоподобный. Я могу создавать фигуры из глины, камня, металла и дерева, могу рисовать, а также знаю важнейшие письменные знаки…

— Тогда у меня есть заказ для тебя. Изготовь мою фигуру, сидящую в короне Хепреш, из золота в пядь величиной. Я хотел бы подарить ее своей жене Нефертари. Сколько времени тебе на это потребуется?

— Пара часов, Богоподобный. Сегодня вечером она будет готова.

Пиай взял металлический штифт, вытащил осколок глины из своего передника и начал набрасывать быстрыми, точными штрихами фигуру наследного принца.

— Поверни голову, Богоподобный, сдвинь ноги. Да, так… С двумя скипетрами? Сделать ли под фигурой надпись?

Рамзес улыбнулся, наблюдая за работой молодого художника.

— Да, с двумя скипетрами, а в качестве надписи сделай два имени в картуше: мое и царицы.

— Для этого понадобится от полутора до двух дебов золота, Богоподобный.

— Мой казначей вручит тебе три деба. Все, что останется, будет тебе наградой.

Пиай глубоко поклонился.

— Откуда у тебя такое странное имя — Пиай?

— Это единственное, что мне оставили мои настоящие родители. Они оба мертвы. Мой отец был пленным воином с севера, а мать — рабыней, гнувшей спину на полях. Ирамун взял меня несколько лет назад в подмастерья, а со временем стал мне роднее родного отца.

— Ну, что до твоего происхождения, разве оно имеет значение при таком таланте и мастерстве. Я жду тебя сегодня вечером.

Пиай тотчас принялся за работу, вылепив по рисунку фигурку в палец величиной из твердого воска. Он долго работал над лицом юноши, исполненным величия сына Солнца. Работа давалась легко и шла быстро. В конце он вырезал два имени, окруженные картушем, на левом и правом плече сидящего на троне Рамзеса.

Пиай окунул восковую фигуру в холодную воду и аккуратно одел ее в глину. Затем проделал отверстия вверху и внизу, положил все в печь для обжига, где огонь закалил глину и растопил воск.

В плавильне по его указанию уже разогрели и растопили три деба золота. Здесь-то и произошло рождение золотого Рамзеса. Пиай уложил закаленную, полую глиняную форму в мокрый песок, расширил верхнее отверстие вдвое и залил в емкость раскаленное золото.

Дымясь и шипя, металл устремился в полую форму, заполнил ее целиком и тотчас застыл.

Более половины деба осталось в кувшине, с удовольствием отметил Пиай. Заказ наследного принца вмиг сделал его богатым.

Пиай отнес еще теплую полую форму на улицу, уложил ее в корзину с песком и начал осторожно разбивать бронзовым молотком. Сверкая, маленькая золотая фигурка показалась на свет. Там и тут на ней образовались струпья, а наверху, как и внизу, остались длинные выступы от литья.

Пиай тут же отнес фигуру отцу, который, внимательно осмотрев маленького золотого фараона, указал сыну и ученикам на некоторые небольшие ошибки, а потом сказал:

— Ты создал шедевр, сын мой. Возьми полировальный инструмент и исчезай отсюда. Если фигурку надо отдать сегодня вечером, работы еще много.

Радости Пиайя не было границ. Если отцу понравилась работа, тогда все хорошо. Он сточил оба выступа от литья, аккуратно собрал каждую пылинку золота в кусочек коровьей шкуры, и начал полировать фигурку. Эта трудная, кропотливая работе продолжалась пару часов, после чего скульптура приобрела истинное очарование. Несколькими точными движениями юный мастер немного удлинил уголки рта и глаз, выгравировал урей и углубил контуры двух показавшихся ему нечеткими картушей с именами. Складки передника были также не очень выраженными, поэтому Пиай старательно подчеркнул линии. Незадолго до захода солнца работа была готова. Пиай отполировал фигуру грубым льняным материалом до блеска, завернул ее в платок и положил в шкатулку из черного дерева, которая срочно была изготовлена точно по размеру скульптуры в столярной мастерской.

Рамзес сидел со жрецами Озириса и несколькими городскими чиновниками, среди которых был также Сенеб, за торжественной вечерней трапезой и скучал. Славословия не прекращались, потому что все знали, что очень скоро Рамзес станет единственным правителем. Тут к его уху наклонился один из доверенных слуг и прошептал:

— На улице стоит некий Пиай и утверждает, что ты, Богоподобный, ожидаешь его…

— Да, немедленно введи этого человека.

Пиай опустился на колени перед Рамзесом и протянул ему шкатулочку из черного дерева. Рамзес открыл ее, достал фигурку из платка и поднес ее к лампе. Он долго крутил ее и так и этак. От скульптуры исходило мягкое золотое мерцание. В зале воцарилась полная тишина. Все почувствовали, что это особое мгновение. Наконец Рамзес поднял глаза.

— Поднимись, Пиай! А вы, друзья мои, посмотрите на этого человека. Он также царь. Царь своего искусства, которого Пта отметил своими особыми дарами. — Он высоко поднял фигурку. — Пиай создал образ моего величества в золоте только в пядь величиной. Ее можно прикрыть рукой, но эта работа — само совершенство и заслуживает высокой похвалы.

Он наклонился к Пиайю и тихо сказал:

— Ты заслужил награды. Хорошенько обдумай, хочешь ли ты должность, титул, землю, зерно, скот. Я хотел бы тебя отличить любым приятным тебе способом. Завтра во втором часу дня я уезжаю, и до отъезда я приму тебя на своей ладье.

Пиай не провел бессонную ночь, и ему не нужно было советоваться с Ирамуном, потому что молодой мастер давно знал, чего хочет. Утром в назначенный час он был на месте, и Рамзес принял его на палубе под навесом от солнца.

— Садись, Пиай, и выпей со мной стакан вина.

— Ты оказываешь мне большую честь, Богоподобный.

— Ты заслужил это, мастер. — Рамзес заглянул в серые отважные глаза юного скульптора и довольным взглядом окинул его стройное жилистое тело. — Если бы ты не был таким искусным художником, я бы взял тебя воином личной охраны. У тебя тело воина.

— Мой отец был воином, но над моей колыбелью простер свою руку Пта, а не Монту.

— Похоже на то, мой друг. Итак, каково твое желание?

Пиай опустил глаза.

— Возможно, мое желание нескромно. Я разбираюсь в том, как делать скульптуры из глины, камня, металла и дерева, я могу рисовать, но меня восхищает искусство архитекторов. Я вижу, как храм Благого Бога, твоего великого отца, да будет он здрав, жив и могуч, вырастает из земли; вижу, как со своими планами, торопясь, бегают архитекторы, а сам так мало понимаю в этом, что от злости у меня болит печень. Мое желание в том, чтобы овладеть искусством зодчества, потому что я полагаю, что скульптор, украшающий храм своими фигурами и рельефами, должен знать, как построить само здание.

Рамзес усмехнулся:

— Хорошо сказано, мой друг. Это твое желание я могу выполнить. Поезжай на север, осмотри сначала Фивы с их храмовым городом, а затем отправляйся в Он, Бубастис и, наконец, в Мемфис, хранимый столь почитаемым тобой Пта, и осмотри там его Большой храм. Я жалую тебе царскую грамоту, благодаря которой ты сможешь бесплатно и беспрепятственно путешествовать по всей стране, жить где хочешь, и в любом месте тебе будут показывать строительные планы. Я даю тебе срок, по истечении которого ты должен будешь явиться в царский дворец в Мемфисе, где тебя будут ждать много заказов.

— Благодарность моя безгранична, Богоподобный, это чудесный подарок, но моя работа здесь, отец, храм Озириса…

— Если ты нужен своему царю, им придется без тебя обойтись. Прощай, Пиай, и пусть Пта хранит тебя на твоем пути! Мы увидимся в Мемфисе.

6

Благой Бог и сын Солнца, повелитель Обеих Стран, Мен-Маат-Ра-Птах-Мери-Ен-Сети готовился отправиться в Закатную страну. Лекари напрасно пытались изгнать демона болезни из его тела. Фараон Сети пережил сорок два разлива Нила. Большинство его подданных не доживали до этого возраста.

Сети стал слишком слабым, чтобы подниматься с постели. Советы и укрепляющие снадобья оказались бесполезными. Сегодня фараон не ощущал никаких особенных болей, но слабость свинцовыми гирями висела на его членах, и он полностью поддался ей, чувствуя, что борьба проиграна. Старый воин знал, что сопротивление бесполезно, только глупые и трусливые не покоряются воле богов. Он испытал тяжесть двойной короны, и теперь ему оставалось только подождать, пока бессмертные боги примут его в свой избранный круг. Сердце Сети прихрамывало, как измотанный воин в конце марша, и он чувствовал, как оно останавливается на все более длительные промежутки, чтобы потом с трудом начать спотыкаться еще некоторое время. Иногда фараону казалось, что он ясно видит, как Анубис с головой шакала склоняется над его ложем и осторожно прикасается к его груди. А вот прекрасный Пта дружелюбно смотрит на него и, как призрак, проходит мимо. Все выглядело так, будто боги хотели ближе познакомиться с фараоном, прежде чем принять его в свой круг. Люди, ожидавшие в комнате умирающего, конечно же, ничего этого не видели. Они робко смотрели на Благого Бога, хрипевшего на смертном одре, борясь за каждый вздох. Верховный жрец время от времени становился на колени перед ложем умирающего и прикладывал к носу фараона золотой знак Анк, но не для того, чтобы, как думали некоторые, укрепить его дыхание и продлить ему жизнь, а чтобы подготовить земное тело Сети к вечной жизни.

Справа от фараона на низкой скамеечке сидела Великая Царская Супруга Туя и держала руку умирающего. Царь уже давно болел, и она могла спокойно подготовиться к этому часу. На ее широком, несколько крестьянском лице нельзя было заметить никакого движения чувств. Конечно, Сети был ей хорошим супругом, и она искренне горевала о нем, однако она была разумной и трезвомыслящей женщиной и не хотела сопротивляться воле богов. Сейчас она должна уступить свое место Нефертари, и Туя думала об этом без сожаления. По истечении срока траура она хотела удалиться в свое поместье в Дельте и заниматься исключительно тем, что делала и до этого: разводить крупный рогатый скот и овец и заботиться о повышении урожаев зерна. Она посмотрела на Нефертари, которая присела в изножье ложа и испуганно посматривала на Благого Бога, который вот-вот мог превратиться в Озириса.

Сети ничего этого больше не замечал. Шаг за шагом он приближался к трону Озириса. Святая семья — Пта, Сехмет и Нефертем — уже были готовы сопровождать его, а добрая богиня Хатор ласково, по-матерински смотрела на него своими коровьими глазами.

Внезапно боги растворились в тумане, и на короткое время сознание вернулось к фараону. Его почти потухшие глаза с трудом отыскали Рамзеса, и любимый сын тут же почтительно склонился над ним.

— Послушай, сынок, не позволяй жрецам становиться слишком могущественными, ты — фараон, ты определяешь все, ты — верховный жрец всех богов. Не позволяй тем, из Фив, забрать скипетр из твоей руки, держись Пта…

Фараон откинулся назад и как через покрывало увидел, что над ним склонилась женская фигура. Он узнал в ней великую небесную богиню Хатор, мать всего, которая, утешая, заключила его в свои объятия. Люди в комнате умирающего услышали последний хриплый выдох и застыли в ожидании трудного свистящего вдоха, однако его не последовало. Лекарь поднес металлическое зеркальце ко рту и носу фараона. Зеркало осталось ясным.

Стоявший на коленях у постели верховный жрец поднялся и произнес спокойно и торжественно:

— Мен-Маат-Ра-Птах-Мери-Ен-Сети, Благой Бог, сын Солнца и повелитель Обеих стран, отошел из жизни и поднялся на небо, чтобы соединиться с Солнцем. — Затем взял Рамзеса за руку и проговорил: — Сокол в гнезде, молодой Гор появляется на троне, повелитель Обеих стран, Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес, чтобы стать царем Черной Земли, владеть Красной Землей и одерживать триумфальные победы над врагами на севере и юге. Рядом с Богоподобным сидит на троне и царствует Великая Царская Супруга Нефертари, непревзойденная милостью и прелестью, повелительница Обеих стран, возлюбленная царя, да живет она вечно!

Столица и страна погрузились в траур. Люди плакали и рвали свои одежды. Мужчины посыпали головы пеплом, а женщины мазали лицо грязью и громко оплакивали потерю Благого Бога.

В храмах произносили траурные хоралы и строго постились. Во время всего траура, который продолжался семьдесят два дня, были отменены все праздники. Состоятельные люди отказывались от мяса и вина. Бедные вдвое уменьшали меру пшеницы для своих ежедневных лепешек. В первые дни после смерти царя из всех домов столицы слышался громкий плач. Казалось, люди хотят превзойти друг друга в соблюдении траура. Оплакивали не смерть, потому что каждый знал, что на том на свете фараон воскреснет молодым и здоровым и будет вечно жить без забот. Нет, горевали о потере царя, который сделал Кеми большой и сильной страной, который был могущественным и справедливым правителем. В царском дворце также не прекращались вопли плакальщиц. Женщины и девушки из гарема измазали себе лица и верхнюю часть тела землей и глиной, расцарапали себе грудь, при этом они использовали красную краску, и «царапины», хоть и выглядели ужасными, но боли не причиняли.

Самым важным после смерти фараона, наряду с тем чтобы была обеспечена преемственность власти, была необходимость сохранения его тела, чтобы царственное ка не скиталось, не зная покоя. Сохранить тело для вечности были призваны бальзамировщики, однако их неохотно желали видеть лицом к лицу, потому что от них исходил постоянный трупный запах, который живые не слишком ценили. Бальзамировщики, или, как их называли, «ставящие печать бога», селились отдельно. Их мастерские и жилища располагались на левом берегу Нила, который отделял Западную пустыню от плодородных земель правобережья. Туда близкие приносили своих умерших и забирали их семьдесят дней спустя для окончательного погребения. Как бы ни было необходимо это мероприятие, мастерам, занимавшимся таким ужасным ремеслом, не доверяли, и о них ходило много легенд. Поговаривали, будто даже трупы молодых умерших девушек и женщин осквернялись этими мужчинами, не знавшими почтения перед мертвыми. Так как эти слухи не замолкали, было принято бальзамировать фараона в его дворце под постоянным присмотром.

Таким образом, люди, «ставящие печать богов» или «слуги Анубиса», как они себя гордо называли, были доставлены в царский дворец, где мертвый фараон лежал в большом тронном зале. Изготовленный из черного дерева стол для бальзамирования стоял на четырех низких ножках в виде голов льва. В изголовье были две красивые позолоченные львиные головы. На поверхности стола в изножье было вырезано отверстие, через которое жидкость из тела могла стекать в ведро.

Для члена царской семьи считалось плохой приметой встретиться с бальзамировщиком, не говоря уже о том, чтобы переброситься с ним парой слов.

Рамзес принял второго жреца Пта в своих личных покоях. Изящный темнокожий мужчина, казалось, не имел возраста: нельзя было определить, пережил ли он тридцать или сорок разливов Нила. Вся его семья была связана с храмом Пта. Обе сестры жреца были певицами, брат — хранителем печати храма Пта, а отец — тоже жрецом, чтецом Пта.

После того как вошедший церемониально приветствовал нового фараона, Рамзес указал ему на низкую скамеечку, и Птахотеп уселся. Он оценил оказанную ему честь.

— Достопочтенный слуга бога, я решил дать тебе важное поручение. При бальзамировании Озириса-Сети ты будешь наблюдать за работой, как Анубис. Я ценю твое старание и очень расположен к тебе.

В определенный час бог Анубис в облике человека, но с головой и хвостом шакала появлялся в зале для бальзамирования, садился на приготовленный для него высокий стул из черного дерева и молча смотрел на собравшихся вокруг тела мужчин. Таким образом, привратники тайны, четверо «ставящих печать бога», во время работы оставались под контролем. У изголовья стола сидел жрец-чтец со свитком на коленях.

Мастера-бальзамировщики не знали, кто скрывается под маской Анубиса. Это мог быть жрец, чиновник, доверенный или даже член царской семьи. Они знали только, что за каждым их движением внимательно наблюдают и что малейший неуважительный жест, самая ничтожная ошибка повлекут за собой тяжелое наказание. Не без страха они ожидали знака Анубиса, чтобы начать хорошо знакомую им работу.

Птахотепу было трудно дышать под маской Анубиса, и он чувствовал, как пот стекает у него по лбу и шее, но он должен выдержать много часов, не ослабляя внимания. Про себя он произнес молитву Озирису и медленно поднял жезл.

Жрец-чтец тут же начал вполголоса читать священные тексты, в то время как привратники тайны торжественно сняли льняной покров с мертвого тела и передали его своим людям. Один из «ставящих печать бога» ввел длинный золотой крючок в нос мертвого, проник им в мозг и начал медленно извлекать его кусочек за кусочком и складывать в уже приготовленную чашу. Народ Кеми верил в то, что все жизненные силы и разум исходят от сердца, а не имевший значения мозг просто извлекали, однако и его старательно собирали и хоронили вместе с умершим. Птахотеп, который впервые наблюдал за подобной церемонией, подавил приступ дурноты и заставил себя думать о святости и необходимости происходившего у него на глазах.

Чтобы удалить все остатки мозга бальзамировщик ввел в череп бамбуковую трубочку, через которую влил из кожаного мешочка вытравливавшую жидкость. После этого он закрыл отверстие носа кусочком ваты, смоченным в смоле, и отступил.

Другой «ставящий печать бога» быстрым движением позолоченного бронзового ножа вскрыл тело фараона. Голубоватые кишки вывалились наружу и были ловко и быстро удалены, как постепенно и остальные внутренности. Рядом стояли четыре помощника с сосудами для печени, легких, желудка и других внутренностей. Только сердце оставили на месте, чтобы позже забальзамировать его вместе с телом.

Стоявшие вокруг тела курильницы с благовониями были бессильны против проникавшим повсюду запахом испражнений, мочи и гниющей плоти.

На людей, занимавшихся здесь своим делом, все это впечатления не производило. Для них это была будничная работа, однако Птахотеп, аскетический дух которого не позволял ему выказывать слабость, был близок к обмороку. Недостаток воздуха, дурной запах и ужасная картина, открывшаяся его глазам, чуть было не лишили его самообладания. Однако жрец Пта собрался с силами и заставил себя думать о том, насколько важна его миссия.

Бальзамировщики очистили тело смесью из пальмового вина и ароматных трав. Подошедший надсмотрщик приподнял голову фараона, в то время как первый «ставящий печать бога» удалил куски ваты из ноздрей. Неприятная белая жидкость потекла наружу. Один из помощников промокнул ее губкой.

Птахотеп тихонько вздохнул. Он знал, что выдержал самое худшее. Теперь помощники заполнили освобожденное от внутренностей тело содой. Один из «ставящих печать бога» зашил разрез грубыми стежками, и после этого тело положили в ванну из кедрового дерева, наполненную содой, а сверху присыпали слоем соли.

Как звезда Сотис[6] на семьдесят дней исчезает за горизонтом, так и тело фараона на такой же срок должно было находиться под слоем соды, которая удаляла из него всю воду.

Это была первая и самая короткая часть царского бальзамирования, и Птахотеп с облегчением покинул помещение, в котором висел тяжелый запах испражнений, гнили и благовоний.

Столица медленно пробуждалась от траура. Жизнь входила в нормальное русло.

В царских мастерских вообще не было времени горевать, ведь Озирис-Сети должен иметь в своей гробнице все необходимое и поэтому нужно было изготовить мебель, посуду, подставки и много других вещей из дерева, камня и металла. Золотых дел мастера со дня смерти царя день и ночь плавили, стучали, выковывали. Золотая маска на лицо была давно готова, потому что ее начали делать еще при жизни фараона, но сейчас было необходимо изготовить еще кольца для пальцев, а также изящные украшения на шею и руки. Кроме того, нужно было украсить золотом внутренность саркофага, сделать футляры для пальцев рук и ног царской мумии, выковать скипетр, роскошное оружие и многое другое необходимое фараону в его загробной жизни.

Для Птахотепа, второго жреца храма Пта, началось теперь собственно бальзамирование и подготовка к погребению Озириса-Сети — более длительная, но и более приятная часть миссия Анубиса.

Бальзамировщики тем временем превратили большой тронный зал в склад товаров. Тут громоздились рулоны тончайшего хлопка, в углу были свалены платки, из маленьких кувшинов разносился аромат драгоценных благовоний и масел, два больших бронзовых ведра со смолой стояли на огне, а между двумя окнами была помещена большая часть сокровищ. Там ждали своего часа золотая маска, царские драгоценности, два скипетра и сверкающие футляры для пальцев рук и ног.

Птахотеп на этот раз смочил маску шакала изнутри ароматной эссенцией и расширил отверстие для дыхания так, что теперь со всем удобством мог сидеть на своем стуле из черного дерева и наблюдать за продолжением работ.

Когда началось тихое пение жреца-чтеца, бальзамировщики извлекли тело мертвого фараона из содовой ванны. Обезвоженный и от этого сильно высохший труп стал темно-коричневым. Мумию заботливо вымыли ароматной водой изнутри и снаружи, старательно вытерли доску платками, а затем «ведающий тайну» начал бальзамировать царскую голову. Он окунул хлопковый платок в масло и в горячее смолистое вещество и смазал лоб, нос, рот, щеки и шею, долго втирая в них снадобье. «Ставящие печать бога» обрабатывали остальное тело. Необходимо было сделать засохшее и отвердевшее от соды тело вновь гибким.

На это потребовалось несколько часов, и только к вечеру можно было начать обвертывание мумии. Для этого помощники обмакивали хлопчатобумажные платки, намотанные на длинные крючки, в кипящую смолу, а «ставящие печать бога» заполняли этими платками полость тела, которую они перед тем протерли кипящей смолой. Нос и рот заткнули пропитанной смолой ватой и сделали по возможности как у живого. В тело под сердцем положили большого скарабея, на котором был вырезан текст заклинания с просьбой к судье мертвых не отвергать сердце умершего. Жрец пел:

— Знай, о страж Весов Справедливости, мое ка было тебе верно, ты остаешься в моем теле, ты даешь моему телу форму и жизнь моим членам. Пойдем на поля счастливо пребывающих в вечности, давай вместе бродить по ним. Да не покажется мое имя зловонным, нечистым повелителю Закатной страны…

«Да, — подумал Птахотеп, — фараон, хотя и знаком богам и действует по их воле на этом свете, тоже боится того, как будут взвешивать его сердце перед сидящим на троне Озирисом на Весах Справедливости».

Жрец заставил себя образумиться. Разве подобают такие мысли ему, столько лет служившему Сети? Боги избрали его, и он возвращается назад в их круг.

После того как под сердце фараона положили скарабея, помощник зашил разрез на теле и «ставящие печать бога» прикрыли рану золотой пластинкой в форме глаза Удят.

Эта работа была проделана в первый день. Птахотеп с облегчением велел снять с себя маску Анубиса, а бальзамировщики покинули дворец, чтобы вернуться в свои дома на западном берегу. Отряд дворцовой стражи встал перед тронным залом. Только две масляные лампы из розового гранита освещали мертвого фараона и его сокровища. Тело было накрыто тканью шафранно-желтого цвета. Золотая маска на стене глядела своими блестящими глазами из кварцита и черного оникса в счастливую, вечную жизнь на том свете. В эту жизнь через несколько дней вступит фараон после торжественных церемоний оживления, совершенных жрецами.

Мастера-бальзамировщики должны были работать и ночью при свете факелов. Шафранно-желтым платком крепко обвили тело фараона, а руки скрестили на груди и привязали. После этого на пальцы рук и ног надели изготовленные по мерке золотые футляры, обвили тело длинными кусками материи по определенной системе и зашили их. Один из прикладывающих печать богов стоял рядом с корзиной, полной магических амулетов, и время от времени втыкал их между льняными повязками. Это были знаки Анк, а также скарабеи, амулеты с сердцем, узлы Изиды, фигурки Изиды и Нефтиды, маленькие копии двойной короны и несколько особенно красиво обработанных фигурок Озириса. Большинство амулетов были из золота или электрона, некоторые сделаны из редкого, добытого на войне или путем торговли серебра. Другие — из ляписа, бирюзы, карнеола и яшмы, а кое-какие изготовлены из сверкающего на свете стекла. Полосы материи постоянно смазывали жидкой смолой. В конце процедуры формы мертвого тела под большим количеством бинтов становились нечеткими, и мертвый принимал традиционную форму бога Озириса. Самой последней надевалась великолепная и чрезвычайно ценная золотая маска. На грудь мумии клали пластинку с двумя скипетрами для скрещенных рук, нижнюю часть тела прикрывали цветным куском материи, на ноги надевали золотые футляры.

Забальзамированные внутренние органы помещали в четыре алебастровых сосуда, в то время как другие, собственно говоря, отбросы старательно собирали в многочисленные глиняные кувшины независимо от того, шла ли речь об остатках материала, мозга, соды, губках или остатках масел с травами. Все, что оставалось от бальзамирования или использовалось для него, нужно было отнести вместе с мертвым царем в гробницу.

Во время семидесятидвухдневного траура Рамзес принимал почести со стороны жрецов, сановников и послов из стран-данников. От хеттов тоже прибыли посланники, но они принесли только не имевшие ценности подарки и письмо от их царя Муваталли, которое сначала безмерно разгневало Рамзеса, а потом заставило его задуматься. Царь хеттов писал:

Великий владыка хеттов владыке Кеми Рамзесу.

Я с сожалением услышал, что твой отец стал богом. Так как теперь ты сидишь на его троне, ты должен знать, что дань, которую ты получаешь из Амурру, по старому праву принадлежит мне. То, что твой отец покорил Амурру и заставил платить дань, — несправедливость со стороны богов и людей, и я прошу тебя оставить эту страну мне. Я не желаю никакой враждебности между нашими странами, но я хотел бы знать, что восстановлен порядок, который был при моем отце Музилисе. Так хочет Ваал, и так хочет Сет, чье имя носил твой отец, и так хочу я, великий владыка хеттов.

Когда писец прочитал послание, Рамзес схватил алебастровую вазу и швырнул ею в стену.

— Вот так я хочу разбить этого низкого царька рабов, который осмеливается выступать против меня, — взревел он. — Он называет себя великим владыкой и забывает, что проиграл все битвы моему отцу! Его наглость дорого ему обойдется!

Как всегда, когда его что-то задевало, Рамзес пошел к Нефертари и рассказал ей о наглом письме низкого царька рабов.

— Лающая собака не кусается, — рассудила Нефертари. — Амурру принадлежат тебе, и презренный хетт не осмелится изменить положение дел.

Рамзес с любовью посмотрел на жену:

— С тех пор как ты родила мне наследника, ты стала еще прекраснее, возлюбленная сестра. Хатор явно простирает свою руку над твоей головой, и у нас будет еще много детей, что сделает тебя еще красивее и желаннее. А где наш малыш?

— Амани в это время спит. Забудь теперь о царьке хеттов и подумай о том, что мы должны сопровождать твоего отца в Фивы к его Дому Вечности. Я думаю, жрецы Амона будут снова одолевать тебя, чтобы ты перенес столицу в Фивы.

— Они удивятся! У меня совсем другие планы. Я построю новую столицу в низовьях Нила, в Дельте, где у моего отца был летний дворец. Город, которому не будет равных. Я не хочу зависеть от каких-либо жрецов ни в Фивах, ни в Мемфисе!

Почему я должен пренебрегать Амоном-Ра, старым богом государства? Разве я не назвал моего первого ребенка в честь него Мерит-Амун, — возлюбленная Амоном? В Стране тростника он, как и раньше, глубоко почитается. Амон-Ра оказывал помощь многим из моих предшественников. В Мемфисе у него также есть красивый храм, ему приносят обильные жертвы и почитают. Для народа; однако, он является Амоном из Мемфиса и не имеет ничего общего с тем, который в Фивах. Уже мой отец Озирис-Сети отверг всякую связь с югом, Амон Фиванский достаточно богат и влиятелен. Когда мы проводим Озириса-Сети в его Дом Вечности, я устрою большой праздник с жертвоприношениями и назначу верховного жреца Амона, но такого, который будет обязан мне, а не того, который во всем станет следовать жрецам в Фивах. Тотмес, второй жрец Амона, будет меня за это страстно ненавидеть, потому что он годами ожидает того, что однажды станет первым жрецом.

— Было бы неразумно так его задевать, — задумчиво проговорила Нефертари. — Ты должен сделать их соучастниками своего решения. Подумай о том, что мы однажды тоже переселимся в наши Дома Вечности в Фивах, и в конце концов именно жрецы Амона будут ухаживать за ними, содержать их в порядке и охранять, с тем чтобы дать нашим ка вечную родину.

Рамзес внимательно выслушал ее, поцеловал в обе щеки и в губы, а затем с любовью обнял ее нежное тело.

— Ты не только самая красивая, ты самая мудрая. Я последую твоему совету и уже знаю как: они сами должны будут мне предложить соискателей, может быть, трех или, самое большее, пять. Я назначу одного из них и в дальнейшем привлеку его на свою сторону…

Рамзес посмотрел на Нефертари так, как будто только что ее увидел.

— Что это я говорю в доме моей любимой о государственных делах? Разве нельзя заняться чем-нибудь лучшим?

Он высоко поднял жену, как будто она не весила больше пера Маат. Нефертари чувствовала себя в его руках такой защищенной, и ей было так хорошо, что она могла бы замурлыкать, как Миат, ее любимая кошка. Она обняла мужа за шею и с наигранным любопытством глянула на него своими темными раскосыми глазами.

— Что собирается делать мой сильный лев? Ты хочешь положить свою Нефертари в постельку, как нянька маленького Амани? Но для этого еще слишком рано, потому что Ра едва склонился к западу. Что собирается со мной сделать сын Солнца посреди периода траура?

Рамзес осторожно положил ее на постель и сказал:

— Моему уважаемому отцу Озирису-Сети будет очень по сердцу, если я передам его семя дальше и он будет продолжать жить не только как ка, но и во многих своих внуках.

Он снял с Нефертари легкое домашнее платье и медленно стал целовать ее сверху донизу — в шею, плечи, обе ее груди. Его теплые мягкие губы спустились вниз к ее гладко выбритому животу. Когда Нефертари начала дышать быстрее, он продолжил, поцеловав ее бедра, колени, ноги. Нефертари захихикала.

— Ты щекочешь меня! Прекрати!

Она коснулась его твердого мощного фаллоса:

— Что это? Эту часть твоего тела я совсем не знаю! На сотнях портретов и статуй у тебя есть голова, руки, ноги, но этой части тела нет. Наши художники о ней забыли?

— Она только для тебя. Художников она не касается. А поскольку она принадлежит только тебе, ты и должна ею обладать.

Он высоко приподнял жену и медленно опустил ее на свой фаллос, обхватил ее маленькие твердые груди и нежно ущипнул их. Тело Нефертари начало извиваться, как у связанного, который хочет вырваться.

— Мой сильный бык, мой лев… — задыхалась она, и Рамзес зашептал ей в ухо, когда ее голова опустилась ему на грудь:

— Ты единственная, самая прекрасная, сладкая возлюбленная, дочь Баст…

То, что Рамзес часто посещал свой гарем, Нефертари не трогало. Там во всех углах ползали царственные ублюдки. Он сам не знал, сколько у него сыновей и дочерей. Это был другой мир, который существовал вблизи Нефертари, но не имел значения. Она знала, что муж там без всякого выбора распространяет свое семя, чтобы укротить брызжущие через край силы. Из гарема не проникало ни одного определенного имени, ни одна другая супруга не могла сравниться ней, Нефертари, единственной возлюбленной, Самой Прекрасной.

Утро было прохладным, и Нефертари мерзла в своем тонком льняном платье. В знак траура они с Туей не носили париков, а их собственные волосы были стянуты наверху под сеткой. Царь Рамзес и остальной двор повязали белые траурные ленты и были одеты подчеркнуто просто.

Вся роскошь сегодня предназначалась ему, Озирису-Сети, которого сильные слуги сейчас вынесли из тронного зала и положили на повозку. Мумию поместили в раскрашенный и позолоченный деревянный саркофаг, на котором искусные резчики по дереву изобразили царя в полном облачении. На другую, меньшую повозку, которую тянули четыре быка, слуги поставили четыре тяжелых алебастровых сосуда с внутренностями. Верховный жрец Гуй шагал во главе процессии вместе с вторым жрецом Птахотепом. Их сопровождали четыре помощника, которые кропили освященной водой и разбрасывали цветы. Оба жреца сменяли друг друга в ритуальных молитвах, которые все равно были едва слышны, потому что пронзительные вопли плакальщиц заглушали почти все.

Позади обеих повозок следовали жрецы других богов, в первом ряду шагали служители Амона, Сехмет и Нефертем. Они были в белоснежных одеждах, поверх которых красовался церемониальный мех леопарда. Потом шли вопящие и дико подпрыгивающие полуобнаженные плакальщицы с лицами, вымазанными глиной, и картинно расцарапанной грудью. Позади склонившись и с печальным видом следовали личные друзья и слуги умершего фараона, а через надлежащие расстояние — жены, дети и другие родственники. Царственная пара, Рамзес и Нефертари, возглавляли эту группу, за ними следовали Туя и сестры Рамзеса в сопровождении всего гарема, а также слуг царского дворца более низкого ранга. Не менее длинная процессия с дарами заключала шествие. Сильные слуги несли набальзамированные части туш рогатого скота и антилоп, подносы с утками, гусями, перепелами, голубями, хлебом, маслом, пирогами, фруктами, овощами, с золотой посудой, маленькими запечатанными кувшинами с самыми лучшими винами и более крупными с пивом и медом. На низких повозках возвышалась мебель для гробницы: столы, кровати, шкатулки, шкафы, сундук с оружием для охоты, еще один сундук с фигурками Ушебти, которые будут полезны для различных работ на том свете. Кроме того, везли сотни других вещей, которые потребуются царю или же будут служить ему для приятного времяпрепровождения, в том числе чудесно сработанную игру: доску из черного дерева с фигурками из слоновой кости, украшенными драгоценными камнями.

Траурная процессия вышла за пределы Белой Стены. На пути к Нилу стояла громадная толпа народа. Простолюдинов не заботила церемония погребения, они ликовали при виде молодого царя так же, как и раньше при виде ныне покойного старого.

Прошло много времени, прежде чем саркофаг, алебастровые сосуды и другие предметы погребения были погружены на суда. Царственная чета и вдовствующая царица Туя тем временем сели в кресла, которые несли за ними. Балдахин, который держали слуги, защищал их от лучей Ра, обдававшего горячим, дарующим жизнь дыханием страну Кеми и ее детей.

Нефертари радовалась поездке на юг, потому что позднее они должны будут посетить Абидос, где жили ее родители. Она приехала в Мемфис как дочь безвестного арендатора земли, тринадцатилетняя Инет, а возвращалась на родину как Великая Царская Супруга, божественная мать и носительница знака урея, голос которой звучал радостью для всех, кто его слышал, приятная духом и сладостная в любви, наполнявшая дворец своим благоуханием, двадцатилетняя Нефертари вместе с Добрым богом Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Рамзесом, сыном Солнца и носителем священной двойной короны.

С тех пор как Рамзес сделал ему заманчивое предложение, Пиай больше не находил покоя. Его отец был поражен, когда услышал о планах молодого царя, но как добрый египтянин он безропотно смирился перед волей фараона.

— Если Богоподобный так ценит тебя, это большая честь, и ты должен немедленно отправиться в это познавательное путешествие. Оба наших помощника уже так хорошо разбираются в самых сложных работах, что скоро, я надеюсь, дело пойдет и без тебя, должно пойти. Может быть, я обучу еще и третьего помощника. То, что тебе предлагает царь, важнее всего остального. Ты мой сын, и я хочу тебе счастья.

Пиай обнял отца и пообещал вернуться, как только сможет.

Сначала он отправился на юг, где его высадили в Фивах после однодневного путешествия. Он сразу же отправился к храму, посвященному семье Амона, Мут и Хону, который выстроил фараон Аменхотеп. Царское письмо открывало Пиайю все двери. Жрецы и их помощники бормотали благословение, когда он предъявлял им свиток с царской печатью.

Меньшее усердие проявили жрецы в громадном, расположенном в северной части города храме Амона. Они помедлили, когда Пиай попросил их о приюте и доступе к архиву храма. В конце концов молодого мастера провели к Тотмесу, второму жрецу храма Амона. Он долго разглядывал и изучал царское послание, внимательно ощупал печать и наконец произнес:

— С тех пор как Благой Бог правит в Мемфисе, мы должны проявлять большую осторожность. Ранее наш храм находился под непосредственной защитой фараона и, если у нас возникали какие-либо сомнения, мы посылали гонца прямо во дворец. Но сегодня… — Он вздохнул и вернул Пиайю послание с легким поклоном. — Ты, конечно же, наш почетный гость и можешь смотреть все, что тебе будет угодно, если это будет в соответствии с нашими обязанностями по отношению к богу.

Пиай поблагодарил жреца и в течение последующих дней занимался только тем, что изучал планы и расспрашивал архитекторов. Таким образом, он шаг за шагом постигал существо храмовой архитектуры, что облегчала ему способность схватывать все на лету. Пиай обладал значительными познаниями, но теперь он понимал, насколько они малы. То, что есть различные типы колонн, он знал, еще будучи учеником, потому что нетрудно было отличать друг от друга колонны в виде пальм, лотоса или папируса. Теперь же вчерашний скульптор учился обращаться с угольником, отвесом, локтем, мерным шнуром, нивелирной рейкой, и перед ним открылся целый мир. Он узнал, как закладывают фундамент и сколь важна эта работа. Вскоре он научился читать планы и чертежи и понял, что ремесло зодчего не менее сложно, чем искусство художника или скульптора.

Спустя два месяца Пиай отправился на ладье дальше на север. Во время путешествия он не смотрел на уютные, мелькавшие мимо него пейзажи с обильно зеленеющими полями и высокими, качавшимися на ветру пальмами. Начинающий архитектор пытался сделать свой собственный набросок храма, он строил на папирусе громадные пилоны, мощные залы с колоннами, часовни, внутренние дворы, священные озера, дома для жрецов и их помощников, дома для гостей, амбары, склады для продовольствия, хлева для коров. Своими планами он никак не был доволен. Когда ладья под большим парусом приблизилась к столице, Пиай свернул свой папирус, убрал письменный прибор и решил потратить еще некоторое время на учебу, прежде чем отваживаться на собственные проекты.

Мемфис показался Пиайю подобным лабиринту: необозримое смешение улиц, каналов, дворцов, храмов и правительственных зданий. Между ними встречались дома в четыре этажа, и, куда бы Пиай ни направился, на север или на запад, он видел перед собой цепь пирамид, из которых ка давно почивших царей смотрели на столицу и радовались пестроте жизни.

Когда Пиай спросил, где находится храм Пта, его дважды не поняли. В отличие от Абидоса столица кишела чужеземцами, которые, как позднее узнал Пиай, построили храмы собственным богам Ваалу и Иштар.

Такого большого города Пиай еще никогда не видел. По нему можно было бродить часами и внезапно наткнуться на пальмовую рощицу или на маленькое поле. Тогда можно было подумать, что это окраина Мемфиса и вот-вот начнутся деревни. Тем не менее путник скоро понимал, что ошибся: из-за пальмовой рощицы выныривала новая группа домов, как будто этот город продолжался до бесконечности.

Дворцовый квартал Пиай рассматривал снаружи, удивляясь высоким башням Белой Стены. Ему стоило сказать одно только слово, и он мог бы уже сейчас удостоиться аудиенции Благого Бога, но молодой мастер хотел сделать так, как ему посоветовал Рамзес, и предстать перед царем не раньше чем через год. Он однажды слышал, как некий жрец сказал:

— Если фараон что-либо советует, это все равно что приказ, и его непременно выполняют, потому что совет молодого Гора всегда бывает хорош.

Пиай поселился в доме для гостей при храме Пта. Громадные украшенные флагами пилоны храма охранял могущественный сфинкс из алебастра, схожий чертами с фараоном Аа-Хеперу-Ра-Аменхотепом. Однако, как позднее узнал Пиай от одного старого архитектора по секрету, первоначально он изображал царицу Маат-ка-Ра-Хатшепсут, которая показывалась на людях в двойной короне и с фараонской бородой. В Мемфисе Пиай услышал о тяжелой болезни царя Сети, который уже давно не показывается на людях и передал все государственные дела своему сыну Рамзесу.

Со временем мастер нашел путь к кругу молодых людей, которые все в той или иной степени были связаны с Большим храмом. Одни работали как ремесленники в храмовых мастерских, другие были писцами, помощниками жрецов или управляющими. По вечерам они за кувшином пива или вина беззаботно, как и полагалось молодым людям, обсуждали занимавшие их проблемы.

В начале времени Перет Пиай хотел продолжить свое путешествие по Дельте. Когда остальные это услышали, они воскликнули:

— Ты счастливец! Тому, кто может отправиться в это время, всегда везет. Ты попадешь как раз к праздникам в Пер-Бастет. Ни в коем случае их не пропусти: молодые девушки и женщины переоденутся кошками и готовы будут забраться в постель к каждому.

Пиай уже давно об этом слышал, но так ли это, не знал.

Однажды утром он отправился в гавань мимо тащивших грузы рабов, праздных прохожих, проворных писцов с их досочками для письма за поясом и связкой перьев в руке. Богатые высокопоставленные чиновники, наследные князья и «друзья фараона», конечно же, не марали ног уличной пылью, сильные рабы носили их по городу в красиво вырезанных и разукрашенных носилках.

Вблизи от здания суда собралась толпа, что казалось странным, потому что обычно каждый старался пройти мимо этого здания как можно быстрее. Пиай попытался протолкаться вперед, но его с возмущением оттолкнули:

— Хочешь занять местечко получше, да? Мы ждем дольше, чем ты, вот и становись позади нас.

Пиайю пришлось остановиться. Он был высоким и мог смотреть поверх голов. Площадь перед зданием суда была оцеплена стражниками. Воины должны были скрещенными копьями удерживать напиравшую толпу, в случае нужды они не стеснялись использовать свои копья как дубинки.

На площади судебные исполнители сооружали эшафот из колючего кустарника, хвороста и тростника.

— Что они делают? — спросил Пиай у стоявшего перед ним мужчины.

— Как что делают? Собираются сжечь разбойника и убийцу.

Пиай вздрогнул. Он никогда не наблюдал подобную казнь и поэтому, не имея желания смотреть на такое, захотел поскорее уйти. Однако он оказался настолько тесно зажат в толпе, что, как ни пытался выбраться, у него ничего не получилось.

Когда эшафот достиг высоты в четыре или пять локтей, на носилках поднесли что-то, бывшее ранее человеком.

— Здорово его отделами, — усмехнулся кто-то из толпы, а другой добавил:

— Его допрашивали три или четыре дня. Чудо, что он вообще живой.

Судебный писец вышел вперед и зачитал что-то, но шум толпы заглушил его слова. После этого четверо мужчин подняли носилки и поставили их на эшафот.

Пиай увидел, что преступник привязан ремнями к носилкам. Его обритая голова была в кровоподтеках, одна из ног выглядела странно скошенной, как будто сломанной или вывихнутой. Четверо мужчин с четырех углов подожгли эшафот, вспыхнувшее тотчас пламя с треском и хрустом принялось пожирать кустарник, добралось до тела преступника и охватило его. Пиай услышал долгий протяжный вопль и ощутил тошнотворный запах горящей плоти. Толпа казалась разочарованной.

— Жаль, что с ним так быстро покончили! Совсем немного помучился… — с сожалением вздохнул один.

Другой добавил:

— Жаль, столько хорошего топлива перевели. Для этого мерзавца хватило бы и половины.

Пиай протолкался через толпу и быстро пошел к гавани. Там уже ждали ладьи для паломников, и мастер занял место на маленьком паруснике, который должен был отплыть следующим утром.

Меру был занят ежедневными тренировками в стрельбе из лука, когда его позвали к Себеку. Старый предводитель разбойников выглядел сегодня хуже, чем мумия, лежащая в растворе. Лицо со шрамами от ударов мечом, без ушей и без носа повернулось к Меру, который даже сейчас, спустя два года, все еще пугался этой жуткой физиономии.

— Ты оправдал доверие, — прохрипел холодный, почти монотонный голос. — Ты грабил, убивал и дрался, как я и ожидал от тебя. Мой помощник Огонь несколько месяцев назад был схвачен и окончил дни на эшафоте. Мы не знаем, выдал ли он что-либо под пытками, но они разжаловали нашего доверенного человека в ниу и отправили на каторгу. Я внимательно наблюдал за тобой и считаю, что ты должен занять место Огня. Ты хочешь этого?

Меру знал, что своим «да» он, вероятно, выносит себе смертный приговор, потому что четыре ближайших помощника Себека — Земля, Вода, Воздух и Огонь — подвергались наибольшей опасности. Счастливцы умирали, сражаясь, но тот, кого боги хотели наказать, попадал в руки воинов ниу. Его пытали и, как правило, сжигали живьем. Однако согласие Меру было давно дано, поэтому и сейчас он не колебался:

— Да, я хочу! Земля разведал уже что-либо?

— Да, — прохрипел Себек, — разведал. Траур по царю Сети окончится через несколько дней. Когда мумию повезут на ладье, все Фивы будут встречать корабль в гавани, и Земля выяснил, что некоторые сокровища останутся почти без охраны. Дело еще не созрело, но скоро ты будешь знать наверняка.

Меру вышел, слегка хромая. Лекарь повелителя пустынь сшил сухожилие в ходе длинной болезненной операции два года назад. Этот слуга Сехмет много лет по поручению нетерпеливых наследников за крупные суммы залечивал людей до смерти. Дело вышло наружу, но лекарь сумел вовремя бежать.

Хем-Сехмет (Слуга Сехмет) — так он называл себя сейчас — разбирался в бальзамировании, и тем, кто погибал, выполняя поручение Себека, если было возможно, оказывалась эта услуга. Таким образом ка умерших не блуждали, потеряв покой, а могли принимать участие в вылазках своих прежних товарищей, чтобы потом снова возвращаться к своей мумии. Вот почему казнь на костре так пугала — тело при этом полностью разрушалось. Поэтому-то Себек раздал своим людям капсулы с ядом, чтобы каждый из них, если ему грозила опасность попасть в плен, мог избежать сожжения.

Меру тем временем снял свои искусственные уши и восковой нос, потому что шрамы под клеем постоянно воспалялись, к тому же подобные увечья среди разбойников пустыни почитались как знаки отличия. Во время разбойничьих вылазок он завязывал голову льняным платком, оставляя открытыми только глаза. Желание мести у Меру вовсе не уменьшилось, пока он вел разбойничью жизнь. Он не отказался от своих намерений, лишь ждал своего часа, и его не беспокоило, наступит ли этот час завтра или через несколько лет. Достижение этой цели означало одновременно окончание его земной жизни. Когда месть свершится, Меру хотел удалиться и начать спокойную мирную жизнь на том свете, в Закатной стране. То, что на этом свете подобное ему не светило, Меру ни в коем случае не воспринимал как несчастье. Он любил и наслаждался своей нынешней жизнью. Через несколько дней свершится наконец его месть. Четыре помощника собрались вокруг Себека и выслушали доклад Воздуха, который разработал план, опираясь на сведения, полученные Землей.

Воздух был мрачным человеком средних лет, который некогда с большой ловкостью устранил своих четверых старших братьев и сестер, чтобы получить родительское наследство. Дело всплыло случайно, но убийца совершенно необъяснимым способом ускользнул от топора палача.

Воздух положил перед собой свиток папируса и развернул его.

— Друзья, здесь вы видите план храма Амона на северо-западе города. Озирис-Сети незадолго до смерти решил увеличить его, и наследник Рамзес сразу же после траура начнет заниматься этим. Храм посвящен теперь Амону Мемфисскому и независим от Фив. Сокровища храма, несколько сотен дебов золотом и серебром, обычно хранятся здесь, — Воздух указал на сокровищницу, — но из-за предстоящих строительных работ временно перемещены в капеллу Мут. Золото и серебро просто уложили за алтарем богини и прикрыли тростниковыми матрасами. Храмовая стража полгода назад была значительно уменьшена, вероятно, потому, что покойный фараон считал, что никто не покусится на сокровища Амона Мемфисского.

Воздух хихикнул. Земля громко рассмеялся, Вода мрачно ухмыльнулся, а Меру, который должен был руководить грабежом в качестве Огня, тут же поставил вопрос:

— Что значит уменьшено? Сколько человек охраняют храм?

— Двенадцать, — ответил Воздух, — но восемь из них сопровождают тело Озириса-Сети. Итак, осталось только четыре вооруженных стражника, один старый жрец-чтец и пара храмовых слуг. Это удачное для нас положение дел сохранится, однако, только от трех до пяти часов. Итак, мы должны выехать ночью, спрятаться вблизи храма и выслать шпиона, который даст нам знак, когда восемь храмовых стражников вместе со жрецами отправятся в гавань. Мы подождем, пока они отойдут подальше и не смогут нас слышать, и ринемся на дело. Тебя, Огонь, я прошу проследить, чтобы никто не остался в живых. Если вы пощадите хотя бы одного, он тотчас побежит к ниу и стражники станут преследовать нас по пятам. Мы можем рассчитывать на три, возможно, четыре или пять часов спокойного грабежа. Храм стоит вдали от других зданий, он окружен полями и хозяйственными постройками. Прочешите все! Старый садовник, прикованный к постели или больной раб могут остаться в живых и повредить нашей безопасности. Женщин убивайте тоже! Как бы ни нужны были нам здесь женщины, не берите с собой на этот раз ни одну! Не хотите марать рук — свяжите ее так, чтобы она не могла убежать.

Себек вмешался своим скрипучим голосом:

— Никому не надо, чтобы вы убивали детей, но свяжите каждого, кто может бегать. Нам нельзя идти даже на малейший риск. Это самое большое ограбление, которое когда-либо предпринимали разбойники пустыни. После него нам не потребуется планировать что-либо больше, каждый из нас получит столько, что сможет начать новую жизнь. Каждый, кто не отмечен…

Глаза Себека злорадно блеснули: отмечены были почти все. Вряд ли кто-то из присутствующих тосковал по добропорядочной жизни, и Себек знал это.

7

Дворцовый квартал в Фивах уже десятилетия стоял пустым, но многочисленные слуги заботились о порядке в нем, потому что по меньшей мере один раз в году нужно было принимать высоких гостей. Принц ли, принцесса, царица или сам царь, если они отправлялись к Озирису, находили свои Вечные Жилища здесь, на западе от Фив. К тому же их величества часто праздновали в Большом храме ежегодный праздник Опет или же просто останавливались в бывшей столице во время своих путешествий.

У царского дворцового квартала была собственная гавань на Ниле. Именно здесь ждали царский флот второй жрец Амона Тотмес, правитель города Птамозе, чиновники и жрецы.

Нубийские рабы держали большие тенты над головами знати, потому что Ра уже высоко стоял в небе и своим божественным огненным дыханием иссушал страну Кеми.

Наконец показались первые суда. На этот раз молчали литавры и барабаны, потому что время радоваться вернется только после погребения Озириса-Сети.

Все совершалось по древнему ритуалу. Царскую чету, царицу-вдову и близких родственников тут же проводили во дворец. Саркофаг с мумией остался на берегу под украшенным балдахином, охраняемый воинами личной стражи.

Два жреца-чтеца по очереди всю оставшуюся часть дня и целую ночь читали старинные молитвы погребального канона, а с восходом солнца Озирис-Сети пересек Нил по пути к Вечному Жилищу на западе.

Траурная процессия была сейчас очень маленькой. Плакальщиц и низших придворных чиновников с собой не взяли. Ритуальные молитвы жреца Амона Тотмеса сливались с шумом, создаваемым повозкой с быками, которая со скрипом и грохотом катилась по песку и скальной породе.

Все шли пешком. Гробница Озириса-Сети была в нескольких часах пути от Нила, но традиция запрещала сопровождать саркофаг с мумией в последний путь к Дому Вечности на повозках.

У входа в гробницу ждал старый архитектор Инени, его высоко ценил умерший царь, и именно он сделал план гробницы и следил за ее строительством. В качестве знака своей должности он носил у пояса свернутый мерный шнур. Инени глубоко поклонился Туе и царской чете. Рабочие упали ниц в песок.

Рамзес еще никогда не участвовал в церемонии «открывания рта» и почувствовал легкую дрожь, потому что она принадлежала к самым важным и самым секретным религиозным церемониям. При «открытии рта» набальзамированного мертвеца «пробуждали к жизни».

Саркофаг с умершим царем поставили перед входом в гробницу, до этого на стол положили необходимые предметы культа: изогнутый топор, широкий нож, золотой палец, связку перьев, маленькую ладью с вином и водой, а также несколько курильниц с благовониями, в которых мерцал древесный угль.

Сильные помощники жрецов подняли мумию из саркофага и поставили ее прямо перед входом в гробницу. Потом началось культовое действо с выходом богинь Изиды, супруги и сестры Озириса, и Нефтиды, которых воплощали Туя и Нефертари. Обе женщины обрызгали мумию водой и вином, взяли курильницы с благовониями и окутали Озириса-Сети ароматным дымом. После этой церемонии очищения служители храма привели сильно сопротивлявшегося и громко мычавшего теленка, которому жрец, приносивший жертвы, быстрым ударом топора отрубил правую переднюю ногу. Едва животное с ревом упало на землю, жрецы мгновенно разрубили его.

В то время как части теленка сгорали в шипящем жертвенном огне, жрец поднял переднюю часть теленка — в ней содержалась магическая сила — и коснулся груди мумии, после чего Рамзес схватил позолоченный изогнутый топор и легко коснулся им рта, носа, глаз и ушей Озириса-Сети, выполнив самую важную часть церемонии. За ним последовал жрец, который коснулся золотым пальцем рта маски, в то время как другой жрец обмахнул мертвеца связкой перьев цапли, тем самым пробуждая его к жизни.

Сопровождаемое молитвами священное действо продолжалось еще очень долго. Туя и Нефертари при этом с двух сторон охраняли мумию. Наконец пришли девять жрецов, воплощавших девять старых богов Она. Они снова уложили мумию в саркофаг, в то время как Туя воскликнула приглушенным голосом:

— О горе, о беда! Насколько же жестока моя судьба! Мой супруг, который сопровождал меня в садах и на берегах Нила, теперь весь обмотан холстами! Узнаешь ли ты меня? Я твоя супруга, твоя любимая сестра! Мое тело тоскует по тебе, но твое сейчас холодно. Но радуйся, потому что теперь ты будешь сидеть за столом богов! Это прекрасный день для тебя, носящего скарабея под сердцем. Меня ты, однако, покинул, и я одна должна возвращаться в свой дом.

Тем временем девять жрецов исчезли со своим грузом в гробнице. На этом траурная церемония закончилась, и теперь следовало должным образом отпраздновать вступление в новую жизнь Озириса-Сети.

Перед гробницей были выставлены столы, на них были разложены кушанья и напитки. Но в этом, собственно говоря, всего лишь следовали традиции. Туя и Нефертари едва прикоснулись к блюдам, в то время как Рамзес съел трех перепелок и два больших хлеба. Жрецы тоже на славу утолили голод и жажду. В конце концов ведь на них лежал главный груз этого дня. Туя знаком запретила им прерывать трапезу, взошла на носилки и велела отнести себя назад. Рамзес и Нефертари через положенное время последовали за ней.

Уже по прибытии Рамзес дал понять жрецам, что не хочет сам назначать первого жреца Амона, вместо этого они сами должны будут представить ему список с тремя или пятью кандидатами по их выбору. Во время праздника Опет он объявит о назначении. И вот список лежал перед ним, и Рамзес старательно изучал имена четырех соискателей, ни одного из них не зная близко. Фараон приказал представить ему подробную биографию каждого.

Когда Рамзес и Нефертари остались одни, он спросил ее:

— Ты заметила скрытую неприязнь жрецов Амона? Этот Тотмес проявляет рвение, но я чувствую его неприязнь так ясно, как будто она написана у него на лбу. Их не устраивает, что столицей и дальше будет Мемфис. Они завидуют жрецам Озириса в Абидосе, которые получат новый храм. Они не прощают мне и моему отцу, что мы вырвали из их лап Амона Мемфисского. Как видишь, у этих людей есть немало причин ненавидеть меня.

Нефертари сняла парик, распустила свои темные волосы и принялась небрежно расчесывать их.

— Это могла бы сделать служанка, — заметил Рамзес.

— Я не хочу видеть никаких слуг. И без того можно сосчитать мгновения, когда мы наедине. Что касается жрецов Амона, я не верю, что они тебя ненавидят. Они почитают в тебе Благого Бога, драгоценное сердце страны Кеми. Но, как и все люди, они ищут своей выгоды, а Озирис-Сети больше брал у них, чем давал им. Не подумай, что я это не одобряю! Я полагаю, что вся власть должна находиться в твоих руках и исходить от тебя. Эти жрецы хотели бы построить государство в государстве. Твой отец помешал этому, и ты, как я вижу, делаешь то же самое. Твоя супруга очень тобой довольна, любимый.

Рамзес удивленно покачал головой:

— Посмотрите-ка, маленькая Нефертари все знает. Мне можно было бы сэкономить на жалованье главного советника и назначить на эту должность тебя. — Фараон посерьезнел. — Нибамун и без того просил после смерти моего отца отпустить его на покой. Он уже стар и хотел бы прожить остаток жизни как частное лицо. Я рад, что он сам предложил это. Когда мы вернемся в Мемфис, я предложу эту должность его племяннику, молодому Парахотепу. Вместе с ним я учился грамоте, мальчишками мы бегали с ним наперегонки. Он мой друг, и я могу на него положиться.

Вошел секретарь и доложил о жреце Амона Тотмесе. Рамзес хлопнул себя по лбу:

— Я совсем забыл! Похоже, у него ко мне важное дело. Да хранит тебя Хатор, любимая.

Тотмес ждал в зале для аудиенций. Он глубоко поклонился:

— Приветствую тебя, о Гор, любимец Маат, великий властью, прекрасный…

Рамзес отмахнулся:

— Хорошо, хорошо, мне известен мой титул. Не будем терять времени. Ты должен сказать мне что-то важное?

— Только предложить, Богоподобный. Мы, жрецы Амона и чиновники города, припадаем к стопам твоим с просьбой.

— Итак, — нетерпеливо спросил Рамзес, — я полагаю, ваша просьба касается должности верховного жреца?

Тотмес с усердием изобразил покорность:

— Нет, Богоподобный, мы отдали это в твои руки и послушно примем твое решение. Речь о другом… — Он откашлялся, глядя в пол. — Речь идет… Короче говоря, однажды Богоподобный Озирис-Сети намекнул нам… ну… он рассматривал вопрос… нет, собственно говоря, уже пообещал, что… твоя первая жена будет происходить из кругов Амона, так сказать, в качестве возмещения за перенесение столицы, чтобы таким образом и дальше находиться в связи с богом царства Амоном-Ра. Итак…

Рамзес насмешливо улыбнулся:

— Если мой отец это и пообещал или имел в виду, по понятной причине это невозможно. Но мы должны подумать, как выполнить его волю. — И он усмехнулся про себя: «Если ни о чем другом речь не идет, я позволю малышке прошмыгнуть в свой гарем, и жрецы будут довольны».

Тотмес, хороший знаток человеческой натуры, раскусил царя, но не позволил себе этого заметить вслух.

— Мы подумали о девушке, которая и нас бы не заставила стыдиться, и тебе могла бы принести много радости, — о Бент-Амон. Она племянница третьего жреца и служит храму как певица. Ее родители уже в Доме Вечности. Короче, Бент-Амон красивая, образованная, хорошо воспитанная девушка, и она будет тебе служить так же преданно, как сейчас служит богу царства. Твое величество доставит нам большую радость, если примет ее с благоволением и испытает ее.

— Я сделаю это, достопочтенный. Через четыре дня начинается праздник Опет, и я хотел бы до того назначить верховного жреца Амона. Я предоставлю это сделать самому богу. Позаботься о том, чтобы завтра к двум часам дня во двор храма вынесли золотое изображение Амона. Бог сам сообщит о своем выборе.

Тотмес с трудом скрыл удивление. Он, конечно же, знал, как происходит церемония выбора. Будет названо несколько имен, и культовая статуя наклонится, когда произнесут верное. Для этого одному из передних носильщиков нужно будет только слегка присесть. Но чего хитроумный жрец не знал, так это того, что Рамзес заменил одного из этих носильщиков, жрецов из Фив, одним из жрецов Амона Мемфисского.

Тем временем царские чиновники выяснили, что только один из четырех кандидатов не происходит из семьи, давно связанной со жрецами Амона, а именно, Небунеф. Его семья несколько столетий жила в Тинисе и имела там большое поместье. Среди многих должностей, которые он занимал, была также должность управителя владениями Амона в Тинисе, поэтому он часто бывал по делам в близлежащих Фивах и стал известен всем как старательный добросовестный человек, с которым легко общаться. Если выбор падет на Небунефа, можно надеяться, что он будет добросовестным верховным жрецом, потому что он богат, и независим, и никому ничего не должен в Фивах.

На следующее утро Рамзес вышел к народу в полном облачении. На нем была бело-красная корона Обеих Стран, гладко выбритый подбородок украшала длинная накладная борода, в руках покоились плеть и скипетр. Носители опахала с обеих сторон трона навевали фараону прохладу, потому что во второй месяц Ахет Ра уже с утра палил в полную силу.

Скрытые в зале с колоннами певцы и музыканты исполняли тихий торжественный хорал:

— Радость тому, кто склоняется перед тобой, о мой бог Амон, Бык твоей матери, повелитель Фив.

Медленно открылись двери в святилище, и четверо жрецов в белоснежных одеждах с мехом леопарда на плечах вынесли церемониальную ладью с золотым Амоном. Бог был изображен стоящим с высокой короной из перьев и длинной завитой бородой божества. Его правая рука опиралась на скипетр «УАЗ», в левой он держал символ жизни Анк.

Рамзес встал и поклонился:

— Приветствую тебя, Амон-Ра, мой отец, который во всем, царь богов, благодетель страны. Дай мне знак, кого из твоих четырех служителей, которых я сейчас назову, ты выберешь своим верховным жрецом.

Рамзес громко выкрикнул первое имя, подождал, потом второе — подождал, потом третье, и это было имя Небунеф. Рамзес уже собирался произнести четвертое имя, когда золотой Амон явно наклонился вперед, чтобы снова быстро выпрямиться.

— Амон сказал! — воскликнул Рамзес. — Небунеф, выйди вперед!

Избранный встал на колени перед царским троном, и Рамзес, воплощенный Гор, возложил десницу ему на голову:

— Мой отец Амон-Ра избрал тебя, и я приветствую его выбор. Ты будешь верховным жрецом Амона и станешь управлять его имуществом. Всем остальным жрецам следует подчиняться тебе, ты будешь единственным ответственным перед богом и мной, Благим Богом. Будь счастлив в его храме и празднуй тысячу тысяч праздников Опет. Бог сам избрал тебя, он поддержит тебя и уготовит тебе однажды прекрасное жилище в Закатной стране.

Фараон торжественно передал Небунефу знаки его власти: перстень с печаткой, золотой жезл и широкий золотой пояс.

Затем зазвучала музыка арф, и невидимый хор запел:

— Хвала тебе, о прекрасный Амон-Ра, встающий по утрам, а вечером отправляющийся в свое ночное путешествие. Единый, вечно живущий, твой блеск равняется блеску богини неба, твое тело создано из золота и серебра. Хвала тебе, о Солнце дня, которому подчиняется все живое…

Новый верховный жрец опустился на скамеечку у подножия трона. Жрецы и чиновники прошли мимо него, низко кланяясь и целуя ему руку.

Вечером Рамзес принял храмовую танцовщицу (раньше она была певицей) Бент-Амон в маленьком зале для аудиенций, рядом с ним сидела Нефертари. Он рассказал ей о предложении жреца, и жена приняла его спокойно:

— Ты можешь распространять свое семя куда захочешь, для меня все равно останется. Твое сердце, однако, принадлежит мне одной! Я не разделю его ни с какой другой! Если ты захочешь забрать его назад, я убью себя и заберу его с собой в могилу…

— Ну, Нефертари, об этом и речи быть не может! Ты — моя самая любимая и самая прекрасная! Ни одна женщина в мире не может заменить мне тебя. Я отправлю Бент-Амон в гарем, сделаю ей ребенка и забуду о ней. Но мы должны обдумать следующее: я не могу испортить отношения со жрецами в Фивах. Насколько они нуждаются во мне, настолько же я нуждаюсь в них. Амон могуществен и будет оставаться таким еще очень долго. Не в Мемфисе, любимая Нефертари, мы вступим однажды в нашу вторую и вечную жизнь, мы оба, ты и я, а здесь, в Фивах, под защитой Амона.

Нефертари думала об этих словах, когда ввели Бент-Амон. Как ослепленная, она упала перед троном ниц и пробормотала ритуальные слова:

— Будь здрав Гор, любимей Маат, великий властью, прекрасный годами, Могучий Бык, оживляющий сердца, Благой Бог и сын Солнца, господин Обеих Стран, Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес. Будь жив, здрав и могуч.

Однако Рамзес не сказал ей: «Поднимись!» Он молчал и ждал. Бент-Амон также молчала. Тогда Рамзес произнес нарочито мягко, но с угрозой в голосе:

— Ты приветствовала только меня, однако я сижу на троне не один.

— Извини, Богоподобный! Будь здрава также ты, повелительница Обеих Стран, самая приятная под уреем, наполняющая дворец своим благоуханием.

— Поднимись, Бент-Амон.

Молодая женщина выпрямилась, ее умное и высокомерное лицо с точеными чертами не выдавало никаких чувств. Она была овеяна аскетизмом, суровой девственностью, и Рамзес уже обдумывал, не отослать ли ее обратно в храм. Но потом решил: «Мне, фараону, она не сможет отказать. Как раньше служила Амону, так теперь станет угождать его сыну, хотя, может быть, и способом, который ей не слишком приятен».

Рамзес мысленно раздел девушку, снял с нее целомудренную одежду жрицы, безжалостно заставил раздвинуть бедра, и… увидел в ее глазах отвращение и страх.

Он заставил свои мысли вернуться к реальности, поднялся и взял Бент-Амон за руку.

— Я беру тебя в супруги, Бент-Амон из Фив. Добро пожаловать в мой дворец.

Так Рамзес впустил Амона из Фив в свой дом. Ему это показалось ничего не значащей любезностью, но фараон ошибался.

Пиай, никогда не бывавший в Дельте, с удивлением смотрел на плодородную, казавшуюся бесконечной пахотную землю, которая простиралась по обеим сторонам Нила. У себя на родине он привык, что вдали всегда виднеются каменистые холмы пустыни, ограничивающие полоску плодородной земли в пойме Нила. Здесь благодаря разветвлению священного потока, возникла зеленеющая площадь, простиравшаяся с запада на восток. Пиай слыхал о том, что здесь временами льется вода с неба, но не мог в это поверить.

На корабле паломников было весело. Мужчины и женщины отбросили всякий стыд друг перед другом, по кругу постоянно путешествовал бокал с вином, девушки танцевали на палубе и качали грудью и бедрами, мужчины играли на флейтах, а у кого не было инструмента, тот хлопал в ладоши в такт музыке. Если корабль проплывал мимо какого-либо города, на берег высыпали люди, они пели, ликовали, выкрикивали насмешливые слова, на которые им тут же отвечали с корабля. Самые дерзкие из девушек и женщин приподнимали свои юбки, нахально показывали бедра, а затем снова опускали юбки. Пиай узнал, что подобное поведение ни в коем случае не считается неприличным, ибо угодно богине Баст. Останавливаться стали чаще, брали на борт новое вино и новых паломников, так что путешествие в Пер-Баст в конце концов продлилось почти три дня.

Пиай, далеко не любитель выпить, вынужден был все чаще брать в руки бокал с вином. Когда корабль прибыл в Пер-Баст, бедняга был так пьян, что споткнулся, упал и так и заснул прямо на берегу реки.

Он проснулся уже после захода солнца от шума и дуновения прохладного воздуха. Со всех сторон раздавались звон систра и звуки флейт. В свете факелов пьяные танцевали и устремлялись потоком в направлении города, где находился большой храм Баст. Голова Пиайя трещала, как большой гонг в храме Озириса, его мучила ужасная жажда, охрипшая от вина и пения глотка горела огнем. С трудом он пополз к реке и несколько раз окунул голову в воду, потом нагнулся и без сил мешком бухнулся в Нил. Двумя гребками он подплыл к берегу и попытался выбраться из воды, но все время соскальзывал вниз. Тут он почувствовал, как его внезапно схватили за руку, и женский голос воскликнул:

— Ты хочешь утопиться в честь Баст, чужеземец? Однако богиня принимает жертву музыкой, вином и любовью, ей не нужна твоя жизнь!

Наконец он снова стоял на твердой земле, с него стекала вода, он дрожал. Темно было, хоть глаза выколи, потому что в это время землю освещал лишь узенький серпик луны.

— Пойдем сначала ко мне. Я вытру тебя досуха, потом ты сможешь пойти в город поклониться нашей богине.

Пиай позволил женщине отвести себя в ее дом, находившийся у реки, и только там при свете огня смог рассмотреть ее лицо. В ней не было ничего особенного. Она была еще молода, смотрела на мир с любопытством и без боязни и рассмеялась, когда Пиай робко снимал свой мокрый передник. Она досуха вытерла мастера, не пропустив ни одной частички его тела.

Пиай узнал, что несколько месяцев назад она вышла замуж. Ее муж плавает по Нилу, неделями его не бывает дома, и детей, конечно же, еще нет. Она предложила гостю вино с водой и добавила к нему немного фруктов.

Когда Пиай утолил жгучую жажду и разогрел тело, в нем проснулось желание приласкать эту женщину. Однако законы Кеми были строгими, и за доказанную неверность женщине грозил костер. Поэтому он отодвинулся, поблагодарив хозяйку за помощь, и хотел проститься. Но женщина вдруг начала без всякого стыда ласкать его. Она гладила его голое тело, тихо смеялась и поцеловала его в соски.

Оказалось, что ее зовут Нибет и она не думает о том, чтобы так быстро отпустить красивого незнакомца. А еще она находит его серые глаза очень волнующими, и у нее странно замирает сердце, когда он на нее смотрит.

— Ты знаешь, что тебе грозит, Нибет, если нас застанут?

Она засмеялась и сказала:

— Праздник Баст длится девять дней, а сегодня только второй. Даже если я пойду с тобой на рыночную площадь и там при всех предложу себя тебе, с нами ничего не может случиться. Ты, вероятно, не знаешь, незнакомец, но то, что мы делаем, — служение богине.

— Меня зовут Пиай, — сказал он и приподнял платье Нибет выше ее бедер. Она хихикнула и сняла платье одним движением через голову. Тут Пиай услышал какое-то царапанье и в испуге обернулся. Но это оказалась только кошка, которая через окно прыгнула на сундук.

— Это Зат-Баст! — объяснила Нибет с гордостью. — Наша маленькая домашняя богиня. Если она будет присутствовать при нашей любовной игре, это особое благословение.

Зат-Баст взглянула на огонь, зевнула, подошла к Пиайю, старательно обнюхала его, а затем погналась за мухой и внезапно снова выпрыгнула через окно.

— Тем не менее она нас видела. В каждой кошке живет дух нашей богини, и мы наконец займемся сейчас тем, что ей наиболее угодно.

Нибет обняла Пиайя, поцеловала его и потянула на ложе.

— Иди, мой красивый сероглазый незнакомец, сделаем то, что сегодня делают все… — настойчиво потребовала Нибет и предложила ему свое горячее тело.

У Пиайя было мало опыта в общении с женщинами, поэтому он по манере молодых мужчин сильно и напористо проник в нее, так что Нибет взмолилась:

— Медленно, мой любимый, медленно, у нас еще целая ночь впереди, и умные мужчины сразу всю свою силу не тратят.

Она обучала его бережнее расходовать свою силу, красиво и с удовольствием распределять ее на много часов. Они делали перерывы, пили вино, ели холодную курицу с высушенным инжиром и радовали друг друга, пока не начало светать и Ра не пробудил их своим огненным поцелуем из короткого сна.

— Мне очень нравится ваше служение богине, — высказался Пиай, поедая ложкой теплую молочную кашу.

Нибет кивнула.

— Мы также радуемся девяти дням в году. Для женщины, которая весь год сидит дома, и в самом деле приятно один раз познакомиться с другими мужчинами, особенно если собственного так часто нет дома.

— Ты мне покажешь город и храм? — спросил Пиай.

Нибет покачала головой:

— Нет, дорогу туда ты найдешь и без меня. Несмотря на праздник, на замужних женщин, гуляющих с чужими мужчинами, смотрят неодобрительно. Ночью дело другое. Если хочешь, сегодня вечером можешь вернуться. Вот только я могу быть не одна…

Пиай рассмеялся:

— Праздник, подобный этому, действительно только один во всей Кеми. Я благодарю тебя за гостеприимство, милая Нибет. Да хранит тебя Баст!

Город был переполнен паломниками. Те, кто не смогли устроиться в палатках или у друзей, лежали на всех дорогах, под деревьями и кустами. Большинство совсем пьяные спали, других сон застал во время любовной игры, и жители города равнодушно проходили мимо голых, переплетенных в объятиях тел.

По утрам в праздничные дни толпа двигалась к храмовому кварталу, где находилось самое большое святилище Баст.

Пиай присоединился к какой-то группе. Люди несли с собой цветы и фрукты для жертвоприношений. Во время девяти праздничных дней храм был доступен для народа и паломников, нельзя было только заходить в святилище, но двери туда были широко открыты, и каждый мог взглянуть на приветливую богиню.

Пиай приобрел на половину медного деба благовония и положил парочку зернышек во внутреннем дворе храма на один из многочисленных тлеющих жертвенных алтарей. Затем он присоединился к очереди перед двумя дверями в святилище.

И вот он наконец стоял перед высокой бронзовой решеткой, защищавшей святилище. Его глаза должны были сначала привыкнуть к полумраку, в то время как другие паломники сзади напирали на него. Пиай встал на колени и крепко схватился за решетку. Он совсем ясно увидел высокое сверкающее золотом культовое изображение Баст около шести локтей высотой. Богиня была изображена стройной женщиной с кошачьей головой. Ее правая поднятая рука касалась систра, в левой она держала украшенную роскошным воротником и диском солнца голову льва. У ее ног сидели четыре кошки. Золотое культовое изображение овевал дым благовоний, невидимый хор пел гимны богине. Пиай обратился с жаркой молитвой к Баст, чтобы она позволила ему целым и невредимым вернуться домой.

Наконец он позволил напиравшим отодвинуть себя. Он чувствовал себя укрепившимся, окрыленным и предвкушал свою встречу с царем Рамзесом, радостный и полный уверенности. Он много увидел, многому научился и будет продолжать делать это и дальше.

С толпой других паломников он зашел еще к месту обитания священных животных. Красивые, хорошо накормленные, они жили в большом, окруженном забором саду с деревьями, кустарником и узким водотоком. Это были исключительно кошки, они носили широкие золотые с драгоценными камнями ошейники. Большинство из них были толстыми и ленивыми. Они зевали, вылизывались и не обращали никакого внимания на толпившихся у решетки людей.

Когда Пиай спросил у одного из стражников, по каким признакам определяют святость кошки, тот ответил ему с важным видом:

— Все кошки священны, но выбранные для храма должны иметь еще и определенный знак на лбу, тайный знак.

Пиай поплелся назад в город, попав при этом в группу танцующих и поющих женщин, которые приехали из местности под Хаварой, находившейся отсюда на расстоянии полудневного путешествия. Их язык звучал еще более странно, чем у жителей Пер-Баст, и то же самое ощущение возникало у этих женщин, когда говорил Пиай. Каждое его слово вызывало у них смешки, и он сам также вынужден был засмеяться, потому что они весьма забавно поправляли его произношение. Они наняли ладью и пригласили его пообедать с ними на борту и переждать жаркие дневные часы.

— А разве с вами нет мужчин? — поинтересовался Пиай.

— Конечно, есть, — ответила одна из них, которая казалась самой авторитетной, — но они пошли своим собственным путем. Они хотят познакомиться с другими женщинами, а мы — с другими мужчинами.

По дороге веселые хаварийки подцепили еще нескольких молодых мужчин. Когда вся честная компания подошла к ладье, оттуда уже раздавались резкие звуки флейт и нежный серебряный звон систра. На борту находилась часть мужчин с несколькими женщинами. Раздались громкие пьяные приветствия, и потом все сели за стол под парусом, защищавшим их от солнца. Слуги принесли корзины с инжиром, финиками, орехами, яблоками, гранатами, грушами, виноградом, дынями, хлебом, лепешками, кренделями с кунжутом и маленькие горшочки с засоленной рыбой.

Пиай в первый раз попробовал яблоко. Эти фрукты не росли на юге, и кисловатый освежающий их вкус очень понравился ему. Явно зажиточные люди, нанявшие ладью, предложили превосходное вино, и Пиай опять часто брался за бокал.

Сидевшие радостно болтали друг с другом, пили попеременно за здоровье молодого царя, его супруги, главного советника, девяти богов Она и, конечно же, прежде всего за Баст — богиню радости, танца, музыки и любви между мужчиной и женщиной.

Пиай почувствовал, как дух вина заструился по его жилам. Мастер стал сонным и одновременно почувствовал себя готовым на все, если только для этого не нужно будет вставать и делать резких движений.

Группу паломников сопровождали слуги, которые быстро убрали остатки еды и снова наполнили бокалы.

Некоторые из выпивавших уже заснули, тут и там какая-либо парочка исчезала под палубой, и Пиай также почувствовал желание снова принести любовную жертву Баст.

Одна из женщин, стройное и изящное создание, до этого почти не говорила, но украдкой все посматривала на Пиайя. Он заметил это, женщина ему понравилась, поэтому он, качаясь, встал, подошел и сел рядом с ней.

— Ты несколько часов не спускаешь с меня глаз. Похоже, я тебе понравился, прелестная служительница Баст. Не принести ли нам любовную жертву богине?

Молодая женщина сдержанно, но без всякого смущения кивнула. Они спустились вместе под палубу, где было довольно жарко, но вместе с тем так темно, что любящих можно было только слышать, но не видеть. Слуги постелили на полу маты из волокон льна. Пиай поцеловал незнакомку, снял с себя передник и привлек к себе едва сопротивлявшуюся женщину. Она шепнула ему на ухо:

— Ты должен крепко любить меня, со всей своей силой, чтобы твое семя глубоко проникло в меня. Я хотела бы иметь ребенка от тебя.

Пиай, который здесь, в Пер-Баст, уже ничему не удивлялся, ответил:

— Я буду послушен тебе во всем. Почему ты хочешь ребенка именно от меня? Разве у тебя нет мужа?

— Есть, — прошептала она, — но он довольно старый. За него меня выдали родители. Он еще способен любить, но уже не может зачать ребенка. Ты на него слегка похож, мой друг, такого я долго искала. У него такие же серые глаза.

Пиай смущенно рассмеялся.

— Поэтому ты так и смотрела на меня? Ну, почему нет, давай сделаем ребенка твоему супругу.

Он обнял ее и любил по ее желанию со всей силой. Достойная сожаления женщина, привыкшая лишь к вялым ласкам своего супруга, расцвела в руках Пиайя, подобно лотосу после наводнения. Она крепко прижимала его к себе, принимая в себя его семя до последней капли.

— Это было прекрасно, — прошептала она, — мы должны еще раз попробовать…

— Ты должна дать мне немного отдохнуть, набожная нарушительница брачных клятв. Послушай тем временем, что здесь происходит…

Душное пыльное помещение, пахнувшее тиной и человеческим потом, было наполнено различными звуками. Тут стонали, визжали, храпели, пищали, сопели, хихикали — все это было в глазах Баст милым и приятным торжественным пением в ее честь.

Позднее Пиайю пришло в голову, что он даже не спросил имени молодой женщины.

На следующий день Пиай сменил корабль и через несколько часов приплыл в Он, священный город с древним храмом бога солнца Ра-Атума.

Здесь, на одном из холмов, был создан мир, и отсюда поднимались к небу боги, произведенные Атумом после соединения со своей тенью.

В Мемфисе Пиай спросил одного молодого жреца о противоречии между различными легендами о создании мира, потому что в Фивах почитали Амона, в Мемфисе — Пта, а в Оне — Ра-Атума как создателей всего существующего. Бритоголовый только рассмеялся:

— Но, Пиай, где же ты видишь противоречие? Это лишь различные наименования для одного и того же чудесного события. У фараона тоже пять различных имен, но, когда называют любое из них, имеют в виду именно его.

На юге вынырнул холм с храмом Солнца, два могучих обелиска, как черные кинжалы вонзались в небо, которое явно помрачнело. Пиай стоял на палубе и удивленно наблюдал за игрой, которую никогда не видел в Абидосе.

— Сейчас начнется дождь. — Старший на ладье указал на черные тучи, накрывшие уже почти все небо, будто грязным шерстяным одеялом.

Пиай знал слово «дождь», потому что Ирамун рассказывал ему, что, будучи ребенком, он мог наблюдать это чудесное событие в Абидосе. Яркие молнии сверкнули, подобно золотым стрелам, в небе. Порывы ветра надули паруса, которые старший на ладье приказал быстро убрать. Раскат грома заставил Пиайя вздрогнуть, но любопытство не позволяло ему уйти с палубы. Священная дрожь охватила его, когда он увидел, как желто-белая молния попала в один из обелисков и золотое острие его магически засветилось.

Одновременно упали первые тяжелые капли, теплые и приятные, как семя Ра-Атума, который произвел богов из своей собственной тени, а людей из слез.

Ночь перед большим делом Меру провел в спокойном сне. Все было обсуждено и спланировано. После этого его охватило божественное спокойствие и не в последнюю очередь благодаря тому, что Себек передал ему должность Огня.

Меру сам старательно собрал группу. Это были опытные, испытанные, надежные люди, которые хорошо умели обращаться с оружием и лошадьми. Их было восемнадцать всадников, они вели с собой еще шесть крепких лошадей, потому что ожидаемая добыча должна была состоять главным образом из металла.

С одним из восемнадцати Меру долго медлил. Речь шла о еще молодом человеке, который обращался с луком и мечом как закаленный воин, но, если он встречал женщину, его покидал всякий разум. Они называли его Мин в честь бога с громадным фаллосом, целью и содержанием жизни которого было дикое насильственное соитие, к которому их Мин был готов в любое время дня и ночи. Он насиловал десятилетних девочек так же, как и старых, уже неприглядных женщин. При этом он не боялся никакой опасности. Мин был бесстрашным воином и мог драться так, будто сам бог войны Монт вселился в него, но при виде женской плоти меч выпадал у него из рук.

Теперь Мин был с ними. Уже прошел час после полуночи. Они скакали при свете полной луны. Их вел разведчик, который знал пустыню почти так же хорошо, как бог Сет. Меру скакал позади него, бодрый, счастливый, как будто опьяненный этим набегом, самым большим, который когда-либо предпринимала банда Себека и в удаче которого он был так убежден, что ни страх, ни заботы не могли омрачить его настроение.

Спустя несколько часов Ищейка поднял руку. Они собрались за холмом и молча проделали то, что было обговорено заранее: обвязали копыта своих лошадей полосками льняной материи, чтобы преодолеть остаток пути к храму как можно бесшумнее.

Ра еще плыл на Ладье Вечности по Подземному Царству и только через час должен был появиться на востоке. Меру выслал двух пеших шпионов. Они должны были подать знак, когда жрецы со своими слугами покинут храм, чтобы приветствовать Озириса-Сети. Каждый из мужчин стоял рядом со своей лошадью, готовый в случае чего закрыть пасть животному, если оно начнет ржать. Каждый внимательно смотрел на север и ожидал знака.

Полоска света на востоке уже сообщила о появлении Ра, когда в воздух поднялась огненная стрела. Все смотрели на Меру, который с неподвижным лицом следил за огненным следом от стрелы. Он поднял правую руку и ждал, как остальным показалось, невыносимо долго, затем сжал руку в кулак и взмахнул им. Налетчики вскочили на лошадей и рванули вперед. Храмовый комплекс, окрашенный утренним светом в нежные розовые тона, поднимался перед ними, подобно волшебной картине. Откуда-то вынырнули оба шпиона, вскочили на приготовленных лошадей, кивнули Меру, и разбойничья банда поскакала к храму Амона, подобно уничтожающему все штормовому ветру.

Еще до того как оба стражника успели поднять копья, их головы отлетели в песок. Высокие ворота из крепкого, как камень, кедрового дерева недолго сопротивлялись: удар топора разрубил замок с тремя задвижками.

Меру оставил лошадей с несколькими наблюдателями на улице и устремился со своими людьми вперед, во двор храма. Каждый из налетчиков знал, что должен делать, и они разделились на три группы. Самые сильные побежали к капелле Мут, чтобы вытащить сокровища, другие взялись за пристройки, потому что нельзя было оставлять ни одного живого свидетеля. Меру с несколькими своими людьми прочесали храм, его залы с колоннами и обе капеллы. Перед святилищем дорогу ему преградил старый жрец Амона, которого Мин, почти играючи и смеясь, разрубил надвое.

— Я оказал старику любезность, ему давно уж пора отправиться в Жилище Вечности, — весело заявил он.

В то же мгновение Меру заметил белое одеяние, мелькнувшее между колоннами в первом зале. С поднятым мечом он ринулся туда, но преследуемый ловко укрылся в лесу колонн.

Меру позвал на помощь двух своих людей, и они начали окружать другого, пока тот не попал наконец прямо в руки Меру. Это был молодой обритый наголо ученик жрецов, чье испуганное лицо заставило Меру опустить меч. Чувства вроде сострадания или жалости были чужды старому каторжнику, но в этом новичке он узнал своего младшего брата. Он был единственным, о котором Меру иногда вспоминал, потому что они хорошо ладили, когда Огонь еще жил со своей семьей. Маленький мальчик с восхищением глядел на него, и они несколько раз тайно встречались, когда Меру вел жизнь отщепенца.

— Идите к другим и ищите дальше, — приказал Меру обоим помощникам и, ухмыльнувшись, добавил: — Этого я допрошу сам. Может быть, он кое-что сможет нам сказать.

Он потащил молодого человека в соседнее помещение, швырнул его на пол и приставил меч к горлу. Вокруг головы Меру был повязан льняной платок, который позволял видеть только глаза, но брат и так не узнал бы его без ушей и носа.

Гордый, жестокий и хладнокровный Меру не знал, что ему делать. Не хотелось убивать единственного человека, который до последнего был на его стороне, не говоря уж о том, что это его родной брат.

«Убей вместо него кого-нибудь другого», — прошептало ему его ка, и Меру прислушался к этому голосу.

— Сколько людей в храме? — угрожающе спросил он и надавил острием меча на горло брата.

— Только несколько стражников, пара женщин и детей, двое помощников жрецов… — с трудом выдавил из себя новичок.

— И ты хотел бежать, чтобы позвать на помощь?

Юноша кивнул и задрожал, как сухой лист на ветру.

— Встань и повернись к стене! Если оглянешься, я отрублю тебе голову!

Меру вытащил из-за пояса свою булаву и, хорошо рассчитав, ударил ею брата по голове. Юноша без звука рухнул на пол, Меру тотчас склонился над ним и пощупал его обритую голову. Он почувствовал, как растет шишка, но сломано ничего не было. Кинжалом Меру разрезал новичку ладони, чтобы все выглядело так, будто тот оборонялся, а затем быстро вышел и закрыл дверь на задвижку.

Его люди тем временем выискали всех живых и отправили их в Царство Озириса. Из храма Мут бежали налетчики с грузом металлических сосудов и храмовой посуды.

— Когда вы будете готовы?

— Через некоторое время! — крикнул один в ответ.

— Где Мин?

Мужчины ухмыльнулись, один указал в направлении помещений для слуг. Меру махнул в сторону закрытой двери:

— Там мертвый, можете не беспокоиться.

Затем он пошел в сторону домов с припасами, к которым примыкали скромные хижины храмовых слуг. Крики и стоны указывали ему дорогу, и он нашел Мина в комнате с тремя голыми женщинами. Две из них уже лежали мертвыми на полу, третья извивалась, пока Мин ее жестоко насиловал.

Меру овладела холодная ярость: другие волокут добычу, а этот здесь. Главарь схватил Мина за короткие волосы и влепил ему две звонкие пощечины. Застигнутый насильник впал в такой гнев, что попытался схватиться за свою булаву. Однако он был голый, и оружие лежало около убитых женщин. Меру знал, как опасен этот воин в гневе, и молниеносно ударил его коленом между ног. Воя, Мин согнулся пополам, в то время как Меру схватил его булаву и кинжал.

— Эту женщину можешь оставить в живых, даже если для тебя это сложно. Свяжи ее и заткни ей рот.

Мин со стоном поднялся, и Меру угрожающе замахнулся мечом. Огня нельзя было не послушаться, поэтому посрамленный насильник разорвал платья мертвых женщин на полоски и связал ими живую.

— В следующий раз я зарублю тебя, как крысу. Пока остальные занимаются делом, у тебя в голове лишь похоть. Я сообщу Себеку, что ты становишься опасен для банды.

Это было самое худшее, чем можно было пригрозить разбойнику пустыни: быть изгнанным, потерять надежное убежите, лишиться места в банде. Мин оказался достаточно умен, чтобы серьезно воспринять эту угрозу. Он бросился перед Меру на колени, поклялся исправиться, попросил о наказании прямо теперь, сейчас, только бы Огонь ничего не сообщал Себеку.

— Я подумаю… — пробормотал Меру.

Потом все пошло быстро. Посуда из золота и серебра, меди и бронзы, а также пожертвования верующих, преимущественно кольца и браслеты, были упакованы в кожаные мешки и навьючены на животных.

8

Город Фивы готовился к празднику Опет, который, поскольку у Амона был снова верховный жрец, должен был по желанию царя праздноваться с никогда не виданным ранее блеском. Рамзес имел долгую беседу с Небунефом и основательно обдумал то, что ему сообщил только что назначенный верховный жрец Амона.

— Богоподобный, ты возвысил меня, недостойного, до блеска верховного жреца, и я был бы плохим слугой Амону и Благому Богу, если бы не сообщил тебе о некоторых вещах, которые ты по своей благой и святой воле должен будешь принять к размышлению. Ты сам называешь себя в своих приказах и распоряжениях сыном Амона-Ра, но здесь, в Фивах, во время правления Озириса-Сети создалось впечатление, что Амона вытеснили в пользу Пта и Озириса, лишив его власти. Я осмеливаюсь сейчас посоветовать тебе, Богоподобный загладить это впечатление. Никто не требует и не ожидает, чтобы ты снова перенес Дом Почета в Фивы. Здесь будут счастливы и довольны, если ты время от времени станешь принимать участие в празднествах Опет или приносить жертвы у гробниц твоих высокочтимых предков. Ты пожелал выбрать вторую супругу из Фив, и это осчастливило всех нас. Мы желаем и надеемся, что новый Гор завершит то, что начал его великий отец Озирис-Сети, — к примеру, порадует Амона-Ра завершением строительства большого зала с колоннами. Да будешь ты праздновать тысячи тысяч праздников Зед.

— Я подумаю об этом, почтенный, — ответил Рамзес и в эту минуту решил превзойти своего отца и других своих предшественников на троне Обеих Стран. Его деяния превзойдут все, что они сделали для Амона, но… не сразу, а когда он сочтет нужным.

— Приготовлено ли все для праздника Опет?

— Да, Богоподобный, все Фивы в лихорадке перед праздником. Благодаря твоему присутствию это станет крупнейшим событием.

Рамзес отпустил верховного жреца и тотчас вспомнил о Бент-Амон.

Нефертари сама напомнила ему о его обязанностях:

— Ты взял ее в жены перед всем светом, и ты должен ее посетить. Мой высокий супруг не ощутит страха перед этой служительницей храма.

Рамзес засмеялся, но смех его прозвучал фальшиво.

— Страх? Я? Женщину, которую я побоюсь, Пта должен еще создать. Бент-Амон мне безразлична, она не затронула ни моего сердца, ни моих глаз. Я познаю ее как супруг, а затем отправлю в гарем и забуду о ней.

— Нет, этого ты не сделаешь! Амон не терпит шуток. Преодолей себя и дай ей то, что полагается супруге.

Ну, раз уж Нефертари этого желает… Однако Рамзес и сам хотел поближе узнать Бент-Амон. Эта нарочито целомудренная девушка, которую ему навязали и которая стала теперь его супругой по воле Амона, возбудила в нем непомерное любопытство.

И вот однажды вечером Рамзес пошел к Бент-Амон в ее покои. Ра уже отправился в свое ночное путешествие, и покои новобрачной слабо освещали две маленькие масляные лампы.

Рамзес любил девственниц, их стыд, и его мужское сердце радовало, когда он нежно прекращал их сопротивление.

Увидев в тусклом свете стройную, точеную Бент-Амон, стоявшую у ложа, он почувствовал сильное влечение. Однако Рамзес не рассчитывал на то, что бывшая певица Амона захочет превратить этот любовный час в священную игру.

Едва он вошел, она упала к его ногам. Фараон тотчас поднял ее и сказал:

— Оставь это! Ты моя жена, а не рабыня!

— Я приветствую только Благого Бога страны Кеми, сына Амона, великого властью, любимца Маат, Могучего Быка…

— Да, моя дорогая, давай на этом остановимся. Сегодня я твой Могучий Бык. Подойди, сними свою одежду…

Гордое строгое лицо Бент-Амон стало серьезным и торжественным, как во время культового действа. Она распустила завязки и пояс, позволив платью соскользнуть вниз, и стояла обнаженной перед супругом, чью руку она схватила.

— Веди меня к брачному ложу, о сын Солнца, которое оживляет сердца. Богоподобный должен обращаться со мной, как ему будет угодно, лишь бы я радовала его.

Рамзес услышал эти торжественные слова и из Могучего Быка получился Осел. Он не привык к подобному в своем гареме, там все было весело и просто. Нефертари тоже не превращала их часы любви в священнодействие.

Его фаллос уже висел, как увядший стебель лотоса, а Бент-Амон все еще стояла перед ложем, высокая, стройная, гордая. Божество, но, как казалось Рамзесу, совсем не существо из плоти и крови. «М-да… Красива, как изваяние Изиды, только кто захотел бы спать со статуей?»

Действительно, он чувствовал, что ее рука прохладна, как мрамор. В этот момент родилось новое имя Бент-Амон.

— Я буду тебя звать Изис-Неферт — Прекрасной Изидой. Ты торжественна, горда и непреступна, как богиня. Сегодня мы отпраздновали мистическую свадьбу, как боги: поглядели друг на друга и протянули друг другу руки. Все остальное наверстаем потом.

На прекрасном, суровом и неподвижном лице Изис-Неферт показалось нечто похожее на растерянность. Она, которая еще никогда не покорялась ни одному мужчине и, как будто по указанию свыше, хранила свое тело для встречи с сыном Амона-Ра, она, приготовившая ему в отличие от крестьянской дочери Нефертари культовую брачную ночь, отвергнута, отброшена! К ней проявили пренебрежение.

Чья в том вина? Изис-Неферт это было ясно. Вина не ее и не Рамзеса, во всем виновата Нефертари, которая околдовала его своими крестьянскими штучками, чтобы оставаться единственной супругой царя. Она хотела иметь Рамзеса только для одной себя и отняла у него, уже имевшего десятки детей, его мужскую силу. И великим храмом Амона Изис-Неферт поклялась отомстить этой женщине.

Город подготовился к ежегодному празднику Опет, которому особенный блеск должна была придать юная царская чета.

Рамзес сделал все, чтобы превратить этой древний длящийся целых одиннадцать дней праздник в незабываемое событие для жителей города. Он велел доставить из близлежащих владений все имевшиеся запасы зерна, скота, фруктов, овощей, вина и других припасов. Эти одиннадцать дней народ Фив был гостем царя и не должен был испытывать недостатка ни в чем. Некоторые управители поместий едва не впали в отчаяние, когда уполномоченные царя забирали с их складов последний горшок меда и последний кувшин вина. На целый день город превратился в громадную кухню. Здесь варили, пекли, тушили, жарили; рев забиваемого скота доносился до гробниц по ту сторону Нила и, верно, выманил ка некоторых умерших предшественников Рамзеса из их Жилищ Вечности.

Запахи жареного мяса, свежеиспеченного хлеба, тяжелый аромат вина и пива пронизывали город, проникали в отдаленные сады, заглушая аромат цветения, в храмы и дворцовый квартал.

На празднике Опет ежегодно праздновали соединение Амона с его супругой Мут. Он начался с торжественной жертвы царя перед священной семьей Амона, Мут и Хона в Большом храме.

Час спустя после восхода солнца Рамзес и Нефертари покинули дворец, их торжественно принимали четыре жреца Амона и верховные жрецы других богов. Царская пара заняла места на переносном двойном троне, и торжественная процессия медленно двинулась к Большому храму.

В этих сакральных церемониях народ не принимал участия. Все происходило в закрытом пространстве между дворцом и храмом.

В третий раз беременная Нефертари была почти подавлена тяжестью сверкающего золотом урея, в то время как красно-белая двойная корона еще больше оттеняла сильную и крупную фигуру царя. Среди членов царской семьи с гордо поднятой головой шагала также Изис-Неферт, она выглядела неприступной жрицей. Четырехлетний наследный принц Амани и его сестра Мерит, которая была старше его на два года, сидели в маленьких носилках и еще полусонные смотрели на торжество перед собой.

Перед святилищем фараон встал с трона, взял горшочек с благовониями и совершил жертвенное курение, перед золотым изображением Амона.

Рамзес произнес гимн Амону:

— Единственный, живущий в вечности, твой блеск равен блеску небесной богини, все глаза смотрят на тебя, все люди восхваляют тебя, ты, освещающий Обе Страны, прародитель богов, который создал себя сам…

После этого процессия двинулась к Западным воротам, от которых канал вел к Нилу. Здесь уже несколько часов ждал народ Фив. Шумное ликование сотрясло воздух, когда открылись высокие ворота и показалась царская чета на двойном троне. Многие от восторга начали подскакивать, другие громко и ритмично били в ладоши, восклицая приветствия:

— Будь здрав, Гор, любимец Маат, хвала тебе, Благой Бог, Могучий Бык, блистательный сын Солнца, наша жизнь, наш свет, наша радость!

Царицу также встретили ликованием:

— О восторг своего супруга, ты плодородна, как Нил, прелестна, как Хатор, прекрасна, как Изида, Нефертари — Самая Прекрасная.

Вдруг Рамзес услышал громкий крик:

— Хвала тебе юный Гор, сокол в гнезде!

В первую минуту он решил, что эта хвала обращена к нему — так его называли при жизни отца, — но затем ему пришло в голову, что теперь он сам отец и царствующий фараон, а восклицание адресовано наследному принцу Амани. Роскошная ладья для бога, жрецов и царской четы уже стояла наготове. Теперь было необходимо как можно медленнее добраться до храма на юге, который находился на расстоянии четырех тысяч локтей отсюда, чтобы народ, стоявший густыми толпами на берегу Нила, как можно дольше мог наслаждаться, лицезрел обоих богов: Амона-Ра и царя. У южного храма процессия покинула ладьи и вошла в храм, где супруга Амона Мут в торжественном одеянии ожидала божественного супруга в своем приделе.

Великий миг, когда жрецы соединили оба божества, сопровождали музыка и танец. Рамзес и здесь принес жертву курением благовоний и присоединился к молитве.

— Высокородная Мут, супруга Амона, госпожа неба, ты глаз Ра, ты великая волшебница, ты мать всего сущего, ты царица богов! Ты радуешь царственного бога Амона, под твоей защитой тростник и лотосы, ты носишь белую корону юга, твои кобры оберегают страну…

Рука об руку Рамзес и Нефертари покинули храм, своим единением олицетворяя мистическую свадьбу божественной пары.

На большой площади перед Южным храмом начался большой пир, в котором царская чета приняла участие, сидя под балдахином.

По мановению руки сотни слуг принесли разрезанных для еды гусей, уток, голубей, свиней и крупный рогатый скот, а к ним в больших корзинах хлеб, лук, огурцы, редьку и громадные кувшины с пивом и вином.

Люди ели и пили, восхваляли царскую чету и восторженно наблюдали за певцами и танцовщиками, которые пели веселые песни и показывали акробатические номера. До тех пор, пока Благой Бог с Великой Царской Супругой оставались на празднике, все шло прилично. Когда же спустя час Рамзес и Нефертари покинули площадь, у городской стражи появилась работа. Ей приходилось заставлять людей придерживаться порядка: начался крик, визг, пьяные бросали друг в друга костями и хлебом, то есть все было так, как бывает, когда у народа всего появляется много. То, что заработаешь тяжким трудом, ценишь гораздо выше и обходишься с этим гораздо бережнее.

Обо всем этом царь ничего не узнал. Фиванская знать ожидала от него во время праздника Опет обильного застолья, на котором Благой Бог будет присутствовать собственной персоной, и Рамзес постарался оправдать их ожидания.

Тут гости, конечно, не бросали друг в друга обглоданными костями, не было ни пьянки, ни грубых слов, все разместились в праздничных одеждах за длинными столами и время от времени украдкой поглядывали на Благого Бога, который сидел с Великой Царской Супругой за столом на возвышении и делал вид, что ест. В действительности эти пиршества утомляли молодого царя, потому что голова у него была полна планов, и охотнее всего он вернулся бы в Мемфис.

Немного разнообразия вносили певцы и акробаты, но они оказались не из лучших, а Рамзес был избалован. Он зевнул и торопливо опустошил свой золотой кубок.

Нефертари довольно глядела на нарядных гостей.

— Они любят и почитают тебя, мой божественный супруг, мой сильный Сокол, но я думаю, что они должны, по крайней мере, на одном из этих застолий в честь праздника Опет видеть рядом с тобой и твою новую супругу Изис-Неферт, как тебе угодно ее называть.

Рамзес, который почти всегда следовал совету своей Самой Прекрасной, ответил, едва ворочая языком:

— Для меня мало радости видеть рядом с собой женщину, которую мне навязали жрецы Амона. Я женился на ней, потому что это было разумным шагом, а не потому, что она мне нравится. Мне нравишься одна ты, Нефертари, ты одна. Пусть другая оплакивает свою судьбу в гареме, не я ей приготовил это место.

Рамзес снова опустошил бокал. Нефертари коснулась его руки.

— Ты душа страны, твое слово — закон, твоя воля священна. Ты стоишь над всеми, и от твоего блеска не убудет, если ты покажешься здесь с Изис-Неферт. Я бы могла кое-что возразить против этого, если бы возникла вероятность, что мне придется делить моего супруга с другой. Но мы обменялись нашими сердцами: я владею твоим, ты моим. Что значит для меня какая-то Изис-Неферт?

— Как всегда, я подчиняюсь твоему мудрому совету, Нефертари. Давай побыстрее покончим с этим. Однако я не могу видеть вас друг с другом. Ты беременна, удались, отдохни и вели прийти той, другой.

Нефертари улыбнулась и поднялась. Гости вскочили на ноги, низко поклонились и вытянули руки перед собой.

Небунеф, верховный жрец, попрощался с царицей:

— Будь здрава, повелительница Обеих Стран! В твоем теле зреет семя Амона, вся Кеми с гордостью смотрит на тебя, ты совершенное очарование. Будь здрава, крепка и весела.

Едва Нефертари исчезла, в сопровождении двух служанок появилась Изис-Неферт. Она держалась величественно, ее гордая голова была украшена уреем. Ее также приветствовали соответственно ее рангу и низко ей поклонились.

Рамзес встал и подвел свою Вторую Супругу к стулу рядом с двойным троном. Ее высокая крепкая фигура чуть качнулась, но это смогли заметить немногие.

Он приказал наполнить кубок для Изис-Неферт и выпил его вместе с ней.

— Все Фивы непременно хотят видеть тебя рядом со мной, Прекрасная Изида. Амон может быть доволен, он сделал свою прекраснейшую служительницу моей супругой. Здесь тебя принимают с большим ликованием, но в Мемфисе ты должна будешь вести более скромную жизнь. На троне рядом со мной сидит уже моя Великая Царская Супруга, которая постоянно сопровождает меня в путешествиях и скоро подарит мне третьего ребенка.

Рамзес произнес эти слова с издевательским пьяным смехом, как бы между прочим, и с удовлетворением заметил, как посуровело ее умное лицо. Изис-Неферт схватила бокал и чуть-чуть отпила из него.

— Не-е-ет, — сказал Рамзес, — так не пойдет! Если ты сидишь рядом со мной, то вежливость требует, чтобы ты опустошила свой бокал. И ничего не бойся, одним бокалом мы не ограничимся.

С каменным лицом Изис-Неферт опустошила свой кубок, и он тут же был наполнен снова.

Рамзес, сам уже изрядно пьяный, замыслил напоить и Изис-Неферт. Она стоически пила кубок за кубком, и Рамзес внимательно наблюдал за тем, как постепенно расслабляются ее лицо и тело.

Изис-Неферт, которая в своей жизни вряд ли когда пробовала вина, начала теперь по-дурацки хихикать, подмигнула своему супругу и принялась болтать.

— А как будет в Мемфисе, господин Обеих Жен? Извини, я хотела сказать Обеих Стран. Как там будет? Я получу собственный дворец, своего управляющего, охрану, слуг?

— Ты получишь то, что полагается Царской Супруге. С двором Нефертари, конечно, твой не сравнится, она есть и останется моей Главной Супругой, но пару покоев я тебе предоставлю. В гареме…

— То есть как пару покоев?.. А я-то боялась, что мне придется делить комнату с твоими наложницами.

Рамзес рассмеялся:

— Такого большого зала нет. Наложниц-то у меня то ли восемьдесят, то ли сто. Дело в том, что не только Фивы одарили меня девушкой, другие города тоже. А кроме того, еще подарки от стран-данников, в большинстве случаев это принцессы. Я породнился уже с дюжиной князей.

— Так много их не может быть… У меня все плывет перед глазами, у меня… Нет, здесь слишком жарко. Воздух, мне нужен воздух!

Изис-Неферт побледнела, на ее высоком лбу выступили жемчужинки пота.

— С меня тоже на сегодня хватит, — проворчал Рамзес и, шатаясь, поднялся.

Небунеф, который не спускал с царя глаз, тут же вскочил и подал знак другим.

— Да подарит тебе Амон приятную ночь, Богоподобный, а Изис-Неферт, твоя милая супруга, да наполнит твой дворец радостью и благоуханием.

Рамзес кивнул и сделал рукой неопределенное движение. Он помог Изис-Неферт подняться с ее места и должен был почти унести ее, потому что ноги отказывались ей служить. Он отмахнулся от слуг, которые хотели помочь, и потащил ее в маленький внутренний двор, который украшали несколько цветущих кустов и крошечный пруд с лотосами.

— Как раз то, что нужно для нас обоих.

Рамзес вошел в пруд и с силой окунул Изис-Неферт в воду. Она, визжа, попыталась вырваться, но царь крепко держал ее одной рукой, а другой основательно обрызгал ее сверху донизу. Льняное платье вчерашней служительницы Амона прилипло к телу, и она казалась обнаженной. Одним движением Рамзес сорвал тонкую ткань с ее тела и крепко прижал прохладное, едва сопротивлявшееся женское тело к себе. Смущенная и раскрепощенная, Изис-Неферт словно перевоплотилась под действием вина. Она прижалась к своему супругу, охотно раздвинула ноги и покорно предложила ему свои стройные бедра. Рамзес высоко приподнял ее тело, как игрушку, и медленно вошел в нее. Изис-Неферт, певица Амона, бормотала хорал, потому что, несмотря на странные обстоятельства, она почувствовала значение и торжественность этой свадебной ночи. Рамзес едва слышал ее пение, он наслаждался соитием с нею, как Могучий Бык страны Кеми, созданный Амоном, и вынужденный лишить девственности целомудренную жрицу.

Пиай закончил свое путешествие по Кеми и ждал в доме для гостей в дворцовом квартале, когда фараон удостоит его аудиенции.

Прошло больше месяца со дня возвращения царя из Фив, но он все еще никак не мог найти времени заняться своими строительными планами. Слишком многое ожидало его решения. Необходимо было ввести в должность нового главного советника Парахотепа. Список аудиенций был толстым, как Книга Мертвых, а тут еще дело с храмом Амона Мемфисского.

Парахотеп лично несколько дней допрашивал единственного выжившего после разбойничьего нападения, но ученик жрецов утверждал одно: он выскочил на шум и крики из храма, его тотчас схватили, и человек, скрывавший свое лицо, коротко его допросил, а затем ударил по голове и оставил лежать, похоже, приняв за мертвого. Раны на руках он, видимо, получил, когда оборонялся от врагов.

В Мемфисе ходили слухи, будто разочарованные жрецы Амона из Фив разыграли нападение, чтобы выразить свое возмущение тем, что у них отобрали храм Амона на севере. Они не могли смириться с тем, что теперь есть Амон Мемфисский.

Рамзес, услышав эти сплетни, взбесился.

— Это все чепуха! Против бога Амона в Фивах не поднимется ничья рука. Ученик жрецов рассказывал о закрытых лицах, и он слышал снаружи ржание лошадей, все это указывает на шазу. Эти разбойники — обитатели пустынь — оставляют нас надолго в покое до тех пор, пока какой-нибудь молодой предводитель племени не решит, что он должен добыть себе славу. Нужно отобрать лучших воинов ниу, образовать из них отряд и попытаться отыскать сокровища храма. Гонитесь за шазу, где только встретите их, попытайтесь узнать от них что-нибудь. Один предатель найдется всегда.

Для Рамзеса эта тема временно была исчерпана. Он хотел наконец встретиться со строителями и обсудить проекты сооружения храмов и план новой столицы. Он уже давно предвкушал радость этого разговора, потому что желал воплотить в жизнь планы, о которых, он полагал, его предшественники никогда и не мечтали. Все находившиеся на службе у царя архитекторы были созваны во дворец.

Рамзес приказал своему придворному географу изготовить карту страны. Эта карта висела теперь на стене, и царь стоял рядом с ней. Когда все собрались, он сказал:

— Это разговор между друзьями. У кого есть возражение или предложение, тот должен высказать их без страха, не падая до этого к моим ногам с извинениями. Вы все мастера своего дела, долго и основательно изучали ремесло зодчего. Я ваш заказчик с целой грудой планов, из которых наверняка не все могут быть осуществлены. Вы знаете, с чего я начал, — он указал на точку в Дельте. — Здесь будет моя новая столица. Местность там уже размечена, подвезен строительный материал. В Абидосе я закончу храм Озириса — это незавершенное дело моего отца. И для Амона в Фивах выстрою новый громадный дом. Одновременно на западе от Фив должен быть сооружен храмовый город со школой для архитекторов, скульпторов, художников и писцов, потому что для моих проектов потребуется больше ремесленников и художников, чем в правление моих предшественников. Мы стоим у истоков великого начинания, друзья мои. Порадуйтесь и будьте горды тем, что вы живете в это время и можете принимать участие в планах вашего царя.

Некоторым из присутствующих было сложно разговаривать с Благим Богом, как будто он был таким же человеком, как они, но постепенно скованность прошла, и зодчие стали свободно выражать свое мнение. Пиай внимательно слушал, говорил мало, но, когда речь зашла о том, чтобы вновь отстроить ограбленный храм Амона, он выложил старательно подготовленные планы, которые выдавали совсем иную концепцию.

Рамзес посмотрел в умные серые глаза молодого мастера и снова почувствовал прилив симпатии, как будто их связывало что-то, что он не знал, как назвать.

— Хорошо, Пиай, я вижу, что ты многому выучился во время своего путешествия. Мне нравится твой план, и я назначаю тебя руководителем строительства храма Амона в Мемфисе. Только дело должно идти быстро. Руки у тебя свободны, и, если рабочих не будет хватать, добавь к ним еще десятка два-три крестьян. Все должно идти очень быстро, потому что у меня еще много замыслов.

К вечеру царь отпустил строителей, но Пиайя задержал.

— Еще одно слово, друг мой. Об одном из моих планов, самом большом и самом смелом, я еще не говорил. Я хочу сначала услышать твое мнение. А теперь смотри сюда! — Рамзес указал палочкой из черного дерева на точку далеко на юге.

— Это граница с Кушем. Я был там два раза с отцом Озирисом-Сети. Ты знаешь, что народ Куша платит нам дань и что оттуда приходят вещи, без которых наша страна едва ли могла бы достигнуть своего нынешнего блеска: драгоценные металлы и породы деревьев, слоновая кость, самоцветы, благовония, шкуры редких зверей и еще многое из того, что ценят и любят как люди, так и боги. Но как можно распознать границу двух государств? Пара пограничных отрядов, маленький храм — и люди из Куша спокойно едут дальше, поставляют свои товары в Суенет[7] и возвращаются назад. Они знают наших богов, знают имя царя и подражают нашим обычаям на свой варварский манер. Но о действительном блеске нашей страны, о великолепии пирамид, храмов и дворцов они ничего не знают. У меня есть намерение поставить пограничный камень, он будет единственным в своем роде, и нубийцы вздрогнут, когда увидят его. Там, на берегу, над Нилом возвышаются скалы. Из этих скал я и хочу вырубить громадный храм Солнцу. Пойми, Пиай, туда мы не можем отправить строительный материал, это было бы слишком трудно. Мы используем материал, который есть там. Ты ведь скульптор? Скажи мне, в чем разница, высекаешь ли ты статую из блока в четыре локтя высотой или в сорок локтей? В чем?

— В величине, Богоподобный, а также в сложности обработки. Достаточно просто изготовить статую в человеческий рост. Если же скала в сорок локтей высотой, скульптор не может видеть свое произведение целиком с близкого расстояния, то есть во время работы, и, даже если он очень старателен, ему не избежать ошибок.

Рамзес нетерпеливо кивнул:

— Это я знаю и понимаю. А если не обычный ремесленник, а чрезвычайно одаренный скульптор будет заниматься работой, можно ли будет избежать самых грубых ошибок?

— Я полагаю…

Их прервали: в зал для аудиенции вошла девочка лет восьми. Ее коротко остриженную голову украшал узкий золотой обруч с уреем. Пиай тотчас низко поклонился.

— Это Пиай, способный архитектор, с которым я обсуждаю грандиозные планы. Принцесса Мерит очень любопытна и хочет всегда все знать.

Пиай выпрямился и посмотрел в ясные серьезные глаза ребенка. Мерит для своего возраста была уже довольно развитой и, казалось, состояла лишь из длинных худых ног.

— У тебя серые глаза, Пиай.

— Да, принцесса, я унаследовал их от своего отца, и, к сожалению, это мое единственное наследство. Всем, чем я сегодня обладаю, я обязан твоему Богоподобному отцу.

— А также своему прилежанию и таланту, — добавил Рамзес. — Мерит прервала нас, ты как раз собирался мне ответить.

Пиай произнес твердым голосом:

— Я работал над фигурами в десять локтей высотой и полагаю, что создам фигуру высотой и в сорок локтей.

— А также в сто локтей и в тысячу? — с любопытством спросила Мерит.

Пиай улыбнулся:

— Боги поставили нашим способностям границу, принцесса, и мы должны стараться придерживаться ее.

— А ты однажды изготовишь мое изваяние? Я бы очень хотела! Он это сможет, отец?

— Если у него будет время и если твой учитель будет тобой доволен…

— Какое это имеет отношение к делу? — надула губки маленькая женщина. — Всегда, когда я что-либо хочу, речь заходит о школе.

Рамзес от души рассмеялся, погладил дочь по голове и нежно, но настойчиво повернул лицом к двери:

— А теперь исчезни, дочурка, и скажи маме, что я сейчас иду к ней. — Затем обернулся к Пиайю: — Еще одно, друг мой: то, что я сказал тебе сейчас, сохрани в тайне до тех пор, пока я не дам тебе знать. Я хотел бы построить храм для моей возлюбленной Нефертари, храм в скалах, там, на границе с Кушем. Если я возведу такой здесь, в Мемфисе или в Фивах, жрецы взовьются до небес и будут показывать на меня пальцами: «Этому не было еще примера! Никогда еще царь не строил храма для своей супруги».

Но я это сделаю, пусть и в отдаленном месте. Храм Хатор, потому что у нее есть много общего с этой богиней, у моей любимой… — Рамзес бросил на Пиайя странный взгляд. — Я не знаю, почему я рассказываю об этом именно тебе. Даже Нефертари ни о чем не подозревает. Но ты мне нравишься, Пиай, я желал бы, чтобы у меня был такой брат. Может быть, Пта по своему капризу создал нас подобными друг другу, несмотря на то, что я повелитель Обеих Стран, а ты дитя рабов. — Рамзес положил Пиайю руку на плечо. — Не следует недооценивать богов, мой друг.

Радость Себека по поводу удавшегося налета проявилась в странной дрожи. На его обезображенном лице не было заметно никакого движения. Да и что разглядишь на этой безносой одноглазой морде, целиком покрытой шрамами?

Увидев золотые и серебряные сосуды, ожерелья и браслеты, он поднял обрубки рук, и его худое тело внезапно мелко задрожало.

— Да, да, — заговорил он. — Ну, теперь мы показали им, на что мы способны. Еще пара вылазок, и мы можем основывать королевство.

Он хихикнул или кашлянул несколько раз и повторил каркающим голосом:

— …королевство!

Себек повернулся, как будто хотел удалиться в свою пещеру, но затем внезапно вскинул обрубки рук, захрипел и упал на землю. Меру поднял главаря и отнес на ложе. Прибежал врач, послушал его грудь, пощупал и сообщил:

— Его хватил удар… от радости.

Меру пожал плечами и осторожно присел на край кровати больного. Себек открыл глаз и уставился на него неподвижным взглядом.

— Ты можешь говорить, Себек? Ты меня слышишь?

Никакой реакции не последовало.

— Вероятно, он тебя видит и слышит, но все его тело парализовано. Язык больше не слушается его. Мы должны подождать. Я позову тебя, когда что-либо изменится.

Меру обсудил положение с Землей, Воздухом и Водой.

— У врача немного надежды, скоро мы должны будем выбрать нового Себека.

— Об этом не может быть и речи, пока хоть искра жизни теплится в старом, — резко возразил Воздух.

— Конечно, нет, — успокоил его Меру, — новый Себек будет выбран только тогда, когда старый переселится в Жилище Вечности, чтобы его ка могло в спокойствии наблюдать за выборами.

Земле удалось организовать новую, лучшую цепь связи с различными местами в Мемфисе, и теперь у них было по шпиону в царском дворце, в храме Пта, в рядах городской стражи и ниу. Поэтому четыре помощника Себека давно знали, что из-за разбойничьего нападения началась безжалостная охота на шазу. Больше десятка их кочевых поселений были разрушены, шатры сожжены. Женщин и детей угнали в рабство, мужчин старше двенадцати лет убили, а до того долго и жестоко пытали. Однако не был обнаружен ни малейший след сокровищ храма, и от пытаемых нельзя было добиться честного признания.

У разбойников пустыни эти мероприятия вызвали большое веселье, и Себек даже взвешивал, не стоит ли подбросить шазу пару металлических сосудов из храма Амона, чтобы подтвердить фальшивый след. Но теперь Себек умирал, и разбойники размышляли о его преемнике. Каждый из них, за исключением женщин и нескольких детей, имел голос, и те, кто принимал участие в разбойничьем набеге, думали о том, что отдадут его Меру.

9

Вскоре после беседы царя с зодчими произошло событие, которое едва не свело на нет все планы. Царь хеттов Муталлу объявил Египту войну. Так, по крайней мере, объяснили народу Обеих Стран, но правда выглядела несколько иначе. Это была война, которую в глубине души хотели оба властителя, потому что оба надеялись немало получить от нее. Речь шла о плодородной провинции Амурру, из которой происходил отец Пиайя и которую Озирис-Сети снова получил в свое владение после жестокой борьбы. Муталлу пытался всеми средствами вернуть себе эту страну. Он осыпал властителя Амурру лестью и обещал освободить его от дани на двадцать лет, если тот будет сражаться на стороне хеттов. Так как дань Египту была немаленькая и Муталлу был ближе к его границам, чем Рамзес, владыка Амурру, имевший столицу в Кадеше, позволил себя убедить и перешел на сторону хеттов.

Рамзес сначала не был расположен воспринимать эту новость серьезно. Нужно лишь слегка пригрозить, и властитель Кадеша упадет к его ногам, полагал он, но его военачальники придерживались другого мнения. Они напомнили царю о долгих тяжелых сражениях, которые вел его отец, а также о том, что Муталлу вряд ли удовлетворится захватом Амурру. Тогда Рамзес задумался, и в нем взыграла воинственная кровь его отца.

Как всегда, он в первую очередь подумал о Нефертари. Это был бы изысканный подарок — положить к ее ногам победу. Как смеет этот хеттский предатель вмешиваться в дела Египта! Внезапно Рамзес понял, что без Амурру и его значительной дани блеск Кеми потускнеет, и, как всегда, начал действовать быстро.

За короткое время были выставлены четыре армии, носившие имена четырех богов — Амона, Ра, Пта и Сета.

Посреди уборочной страды царь Рамзес отправился со своим громадным войском на север. Его сопровождали Великая Царская Супруга Нефертари, наследный принц Амани, принцесса Мерит и несколько женщин гарема. В свите царя были также художники, призванные стать свидетелями будущих побед и в дальнейшем черпать вдохновение в этих событиях. Рамзес категорически запретил, чтобы кто-либо из людей искусства из жажды приключений стал воином и взял в руки оружие.

— Ваши руки, ваши глаза, ваши жизни мне слишком дороги, вы должны смотреть и запоминать, а не сражаться.

Изис-Неферт должна была остаться в Мемфисе, чтобы, как иронически заметил Рамзес, править тем временем государством. Нефертари уже родила своего второго сына, его назвали Рахерунемеф, что значило «Ра находится справа от него». Однако его нянька звала царевича коротко — Енам, так стали звать его потом все остальные. Малыш также остался в Мемфисе. Государством, конечно, руководил умный и деятельный визирь Парахотеп, друг юности и доверенный царя, а вовсе не певица Амона.

Рамзес вел самое большое войско, которое когда-либо было выставлено фараоном. Оно состояло из двадцати тысяч воинов и двух с половиной тысяч боевых колесниц.

На одной из таких колесниц время от времени ехал Рамзес, чтобы показаться своим войскам и подогреть их боевой дух. Его колесничим был друг юности Мена, сын владетельного вельможи из Мемфиса. Они родились в один и тот же год, сидели бок о бок, постигая грамоту, опустошили вместе немало кувшинов с вином, и оба были превосходными стрелками из лука.

У Нефертари билось сердце, когда она видела своего супруга-воина, во всем великолепии на колеснице проносившегося мимо в облаках пыли. Он надел на себя золотой шлем с голубой эмалью, в руке у него был лук, а у пояса — полный колчан стрел. Воины ликовали, видя своего предводителя, ударяли мечами о щиты и кричали:

— Будь здрав, Благой Бог, о победоносный Сокол, который разорвет своих врагов.

Сначала хеттов не было видно. Войско стало продвигаться дальше по побережью на север, через города и поселки, население которых принадлежало к верным вассалам Египта и ликовало при виде фараона, в то время как женщины в домах надежно припрятывали запасы. Однако в этом не было необходимости, потому что запасы везли на повозках, запряженных быками, вместе с шатрами, дополнительным оружием и многими вещами, нужными для царского хозяйства, среди которых были зерно, сушеные овощи, орехи, лук, редька, вяленые мясо и рыба, а также вина и пиво.

Первоначальной целью был Кадеш, потому что в нем правил отпавший от Кеми провинциальный князек, на помощь которому торопился царь Муталлу со своими отрядами.

В одном дне езды от Кадеша Рамзес велел разбить лагерь и пригласил военачальников на совещание. Мнения разделились. Предводитель войска Амона считал, что низкий предатель лучше без боя сдаст Амурру фараону, чем развяжет войну с Египтом.

— Имя Богоподобного опережает его и распространяет теперь в чужих странах страх и боязнь. Нам не придется захватывать Кадеш, потому что, я предполагаю, они уже давно сожалеют, что отпали от тебя, и ждут тебя с распахнутыми воротами.

Предводитель войска Сета был совсем другого мнения.

— Не позволяй себя обмануть, Богоподобный! Хетты хитры и коварны, и Муталлу добровольно не отдаст ни клочка земли. Он не показывается и тем самым заманивает нас все глубже. Мы должны быть готовы ко всему.

Во время обсуждения стража ввела в палатку двух перебежчиков, которые стояли под защитой фараона. Они бросились на пол и семь раз ударились лбом о землю.

Рамзес, окруженный телохранителями, сидя на походном троне, расспросил их при помощи переводчика.

Оба сообщили, что Муталлу находится в городе Хальпа, расположенном в трех днях езды от Кадеша, и со страхом ожидает появления египтян.

— Что я сказал! — воскликнул генерал армии Сета. — Они заманивают нас все глубже в страну! До Хальпы отсюда пять или шесть дней пути. Не позволяй заманить себя, Богоподобный!

Рамзес с неудовольствием отмахнулся:

— Мой отец Амон говорит мне, что я должен делать. Мы отправимся к Кадешу и вышлем оттуда разведчиков.

С обоими перебежчиками обращались, как с теми, кто искал защиты, а не как с пленными, и многим показалось очень странным, что на следующее утро они исчезли. Тем не менее этому не придали большого значения. Войско снялось с места и двинулось вдоль реки Оронтес.

После обеда показались стены и башни Кадеша. Все выглядело мирным, не было видно ни одного вооруженного человека. Ночь прошла спокойно, но на следующее утро египетский авангард наскочил на нескольких разведчиков, двое из которых были пойманы. От них ничего нельзя было узнать. Стиснув зубы, упрямцы притворялись глухими. Понадобилось два часа, чтобы египтяне плетками и раскаленными щипцами смогли заставить их заговорить. То, что они сказали, было настолько потрясающе, что Рамзес вскочил с трона и велел переводчику еще раз повторить показания шпионов.

— Да, Богоподобный, оба говорят, что царь хеттов прячется со своими отрядами севернее Кадеша и ждет удобного момента, чтобы вступить в сражение с твоим войском. Его войско по численности и вооружению намного превосходит то, что есть у тебя.

Рамзес так пнул столик, стоявший рядом с его троном, что поставленные на нем серебряные подносы с фруктами, кувшин вина и золотой кубок разлетелись по шатру.

— Хеттский предатель кукарекает, как петух, вообразивший себя вороном! Он может иметь в два раза больше воинов, чем у нас, и тем не менее мы разобьем его!

Второпях Рамзес созвал военачальников и приказал тотчас собрать воедино беззаботно растянувшиеся четыре армии. Пока подтягивались войска, в лагерь примчались египетские разведчики:

— Хетты пришли! Быстро вооружайтесь!

Вдали уже показались первые облака пыли, которые вскоре стали такими густыми, что скрыли стены Кадеша. Река, казалось, тоже представляла препятствие. Хетты явно знали брод и ринулись на войско Ра, чтобы отрезать от остальных, а затем окружить и захватить царя с его армией Амона.

Не приведенное еще в полную боевую готовность войско Ра было вмиг сметено, и авангард врага на боевых колесницах ринулся на воинов Амона.

Второпях Рамзес облачился в золотой панцирь, в то время как Мена помог ему надеть шлем и привесил к его поясу колчан со стрелами. Потом оба вскочили на сверкающую золотом боевую колесницу и бросились навстречу врагу. Телохранители изо всех сил старались не отставать от них. Самая большая ответственность лежала именно на них: если царь падет, битва будет проиграна и они все закончат жизнь рабами хеттов в пустынной, холодной, посещаемой дождями местности. Каждый египтянин предпочитал смерть подобному существованию. Итак, они прикрывали рвущегося вперед царя изо всех сил, но иногда теряли его из виду.

Рамзес ощущал необузданную жажду сражения и одновременно чувствовал себя таким уверенным, как будто сидел в своем гареме перед игрой в мен. Он знал, что с левой стороны его защищает бог войны Монт, а с правой сопровождает Сет, бог чужих стран. Как будто во время охоты за газелями, он спокойно доставал стрелу за стрелой, и почти каждая поражала хеттского воина. Рамзес целился только в лицо и шею, потому что тела противников были прикрыты жесткими кожаными панцирями, которые не пробивала никакая стрела.

Если бы его только видела Нефертари! Но царица находилась в безопасности, ее защищал сильный отряд телохранителей.

Вскоре царь понял, что не может противостоять превосходящим силам врага и должен считаться с тем, что его продвинувшийся вперед маленький отряд колесниц может быть полностью отрезан.

— Мена, мы поворачиваем!

Вышколенные лошади повернулись и ворвались назад в лагерь. Там хетты продолжали заниматься грабежом, не рассчитывая на то, что сам царь нападет на них.

Рамзес бросился с мечом на убегавших грабителей и уложил некоторых из них, раскроив им череп. Несмотря на это, положение сложилось критическое, потому что Рамзес был все еще отрезан от основной части своих войск и вместе с парой сотен своих людей оказался бы сметен с лица земли. Однако Монт не покинул сына Озириса и вовремя послал ему помощь. Это был маленький вспомогательный отряд, так называемые ширдану, которые из соображений безопасности отправились в Кадеш другой дорогой и сейчас с севера прорвались к армии Амона. Эти в большинстве случаев бородатые, воинственные и агрессивные воины были наемниками, и никто точно не знал, откуда они происходили. В отличие от египтян они носили отделанные кожей бронзовые шлемы, длинные прямые мечи и круглые щиты. Они пробились на юг, соединились с остатками войск Амона и Ра, в то время как легкомысленно растянувшиеся войска Пта и Сета находились еще на расстоянии получаса езды от них.

Тем временем враг заметил, насколько слабы египтяне, и новая волна боевых колесниц устремилась на них из Кадеша.

Рамзес решил не сходить с места, пока два других отряда не смогут прийти ему на помощь.

Прикрытый ширдану, преимущественно молодыми и дерзкими вояками, он ожидал нападения хеттов. Стрелы вонзались в его кожаный панцирь, украшенный золотыми бляхами, в то время как его ценный железный кривой меч, подарок одного из вассалов, мелькал среди нападавших хеттов, как серп среди колосков пшеницы.

Священный ужас помешал врагу открыто напасть на громадного царя-бога в его золотом панцире с возвышавшимся над всеми уреем, украшавшим его шлем. Издали в него летели стрелы, но только некоторые из них попадали в его панцирь, большинство же вонзались в тела и щиты телохранителей.

Ра уже готовился скрыться за горизонтом и пересесть в свою ночную ладью, когда наконец появилось войско Пта, что мгновенно заставило хеттов отступить.

Из-за наступившей ночи Рамзес отказался от преследования. Он хотел собрать свое войско, чтобы утром нового дня дать решающее сражение и взять Кадеш. Самыми крупными были потери войска Ра. Войско Амона также тяжело пострадало, в то время как войско Пта было затронуто едва-едва. А что касается подопечных Сета, они вообще еще не вступали в сражение. Рамзес полагал, что его объединенная и усиленное ширдану войско одержит победу.

От нетерпения он едва мог спать, несколько раз вскакивал и смотрел через занавес на восток. Наконец кровь змея Апопа, раненного Ра, окрасила утреннее небо в нежно-розовый цвет.

В то время как в лагере трубили подъем, Рамзес уже одевался. Он торопливо съел несколько фиников, выпил бокал вина, смешанного с водой, и вышел из шатра к собравшимся военачальникам.

— Сегодня с помощью Монта мы уничтожим врагов, и их царь-предатель будет целовать землю перед моим троном…

В этот момент объявили о посольстве хеттов. Они бросились перед ним на землю и положили к ногам фараона табличку с текстом. Переводчик поднял ее и прочитал:

— Царь хеттов Богоподобному Узимаре Рамзесу. Тебя в битве поддерживает Амон, а меня Ваал. Я сижу в защищенном стенами Кадеше и решил, несмотря на мое преимущество, предложить тебе мир. В битве мы потратим попусту немало сил и средств и не выиграем ничего — ни ты, ни я. Говорят, что у тебя есть великие планы украсить страну Кеми храмами и дворцами и построить новую столицу. И у меня в мыслях подобное, поэтому давай прекратим сражение и в мире принесем жертву нашим богам.

Рамзес не был мстительным, воинственность его быстро улетучилась, да и предложение врага показалось ему разумным. Осада Кадеша стоила бы Египту больших человеческих потерь, заняла бы немало времени, которое фараон действительно мог бы потратить на что-то более созидательное. Чтобы соблюсти традицию, он спросил мнения своих военачальников, сообщив им заранее о своем. Кто же мог противоречить Благому Богу?

— Если подлый хетт сейчас забился в угол, как трусливая собака, мы не должны предоставлять ему честь доблестного сражения, — резюмировал искусный в словах один из военачальников и этим точно сформулировал то, что хотел услышать от него Благой Бог.

— Ты высказал мои мысли, Несмонд. Они почувствовали нашу силу, оставим их на этот раз при этом.

Вечером того же дня Рамзес сидел в шатре Нефертари. Она была несказанно счастлива видеть снова мужа здоровым и почтительно поцеловала царапину, которую стрела хеттов оставила на его плече. Рамзес почувствовал себя великим победителем, и эту победу он положил к ногам своей возлюбленной.

Под стенами Кадеша египтяне хоронили своих мертвых, в то время как царь Муталлу, насмешливо улыбаясь, наблюдал за ними через бойницу. Он тоже чувствовал себя победителем, потому что потерял только несколько сотен своих людей и при этом не уступил ни клочка своей земли, прежде всего не потерял Кадеш.

«Пусть это будет наукой египтянину, — подумал он довольный. — Вольно ему дома разыгрывать из себя бога. Здесь же властвую я, а надо мной есть только Ваал, и он не потерпит ни одного чужака в стране».

Себек все еще жил. Большей частью глаз у него был закрыт, но иногда он его открывал и смотрел, как казалось Меру, с насмешкой и коварством на каждого, кто приближался к умирающему.

У постели больного поочередно дежурили Меру и лекарь. Никого другого Огонь к постели не подпускал, хотя остальные три помощника ворчали.

Вместе с Воздухом, Водой и Землей он опечатал известную только им сокровищницу Себека. В маленькой пещере в скале лежали груды золотой, серебряной и медной посуды, украшения, ожерелья в виде воротника из золота, отшлифованные камни, амулеты, фигурки богов из бронзы, искусно сделанная мебель самых различных видов, канопы — алебастровые сосуды для внутренностей умерших, роскошное оружие, вазы, кубки и многое другое из разграбленных гробниц или домов. Этими сокровищами Себек мог распоряжаться по своему усмотрению. Он использовал их также для подкупа стражи, судей и чиновников, а еще для того, чтобы снарядить кого-либо из членов банды, который по каким-либо причинам должен был показаться где-нибудь на людях.

Десятая часть всей добычи принадлежала Себеку и оседала в сокровищнице, все остальное делилось на равные доли между остальными, причем четыре помощника получали двойные доли.

Но, поскольку Себек умирал, пещера с сокровищами была опечатана до тех пор, пока владыка пустыни, выздоровеет или не умрет, и тогда ею сможет распоряжаться его преемник.

Сменив лекаря у постели больного, Меру спросил:

— Как долго еще?

Лекарь пожал плечами:

— Может быть, несколько часов, а может, несколько дней, в любом случае не слишком долго.

Меру присел на скамеечку и неохотно посмотрел на изуродованную физиономию владыки пустыни. Хотя он сам был без ушей и без носа, он не мог привыкнуть к этому обезображенному нечеловеческому лицу. Меру налил немного вина в маленький алебастровый кубок, который брал с собой, когда бодрствовал у постели умирающего. От личных вещей Себека его тошнило. Он к ним не прикасался.

Когда он снова повернулся к умирающему, глаз того был широко открыт и смотрел на него.

— Себек, ты меня слышишь? — спросил Меру, как часто спрашивал в последние дни.

Худой, почти лишенный губ, обезображенный ударом меча рот открылся и прокаркал едва слышное:

— Да.

Меру испугался. Неужели Себек начал выздоравливать?

— Выскажи свои желания, почтенный. Хочешь ли ты нам что-нибудь сказать? Нужно ли тебе что-либо?

— Ты… не… должен… стать… моим преемником, — едва слышно, с трудом прошептал Себек.

Меру наклонился ниже, чтобы не пропустить ни слова. На него пахнуло жутким запахом гниения, как из пасти крокодила, чье божественное имя носил король пустыни.

— Мое… место… должен… занять… Воздух. Ты… должен… оставаться Огнем… Ты… лучший предводитель…

«Это, конечно, так, — подумал Меру, — но в должности Огня обычно долго не живут. А я хочу жить. Мне нравится жизнь, я должен жить, потому что мне предстоит свести счеты с Рамзесом».

Не прислушиваясь больше к прерывистому бормотанию умирающего, Меру огляделся в полутемной пещере. Тут лежал льняной платок, которым лекарь время от времени обтирал лицо Себека. Меру свернул его, сделав повязку в руку длиной, окунул в кувшин с водой и посмотрел на Себека. Широко открытый глаз странно засветился, и владыка пустыни проговорил громко и отчетливо:

— Да, сделай это. Я хотел бы… я хотел бы…

Тут Меру прижал мокрый льняной платок ко рту и отверстиям носа и держал до тех пор, пока едва ощутимая судорога не сообщила о смерти Себека. Все еще открытый глаз Меру закрыл мягким, почти нежным движением руки.

В этот же день Меру был избран преемником Себека. Его место Огня осталось вакантным. Неоспоримым правом владыки пустыни было назначать на эту должность людей по собственному выбору.

Несколько часов архитекторы, скульпторы и художники двигались за носилками фараона. Они спотыкались на пашнях, пересекали ручьи, топали по полям с пшеницей, но все это не имело значения, потому что тут должна была возникнуть новая столица Пер-Рамзес. Озирис-Сети построил здесь большой летний дворец, потому что его предки происходили из этой местности в Дельте. Позади царских носилок бежали два писца с громадными свитками папируса, и каждый раз, когда Рамзес хотел что-то показать своим сопровождающим, он наклонялся из носилок, велел разворачивать план и показывал на определенное место.

— За этим пшеничным полем начинается земля храма с домами для Сета, Пта, Амона, Озириса, Изиды и Гора; для Анат, любимой супруги Сета, будет выстроен собственный храм позади.

Они пересекли пшеничное поле, и перед ними открылся вид на самую большую строительную площадку, которую когда-либо видела страна Кеми. Наполовину готовые пилоны вырастали, уходя в небо; возвышались стены храма; группы залов без крыш, казалось, вытягивали руки как бы для молитвы.

Царь кивком подозвал Пиайя к носилкам и указал ему на строительную площадку:

— Тут работают несколько тысяч человек, и все же дело продвигается слишком медленно. Посмотри только на стены храма — до того как будет сделан рельеф, строители должны соорудить пилон. Что здесь можно сделать?

— Богоподобный, мне самому требовалось пять лет, чтобы создать хорошие рельефы. Эта работа просто требует времени. Прилежный художник может украсить десять стен, пока скульптор создаст один маленький рельеф. Нужно обучить большее количество скульпторов, но…

Рамзес отмахнулся:

— Для меня это слишком долго! А климат в Дельте убьет любую живопись: воздух влажный, и время от времени идет дождь. Нет! Нет! Я хочу иметь рельефы, но их должны изготавливать быстрее. Придумай что-нибудь, Пиай, я так хочу!

Пиай поклонился и отступил назад. Уже несколько лет он не прикасался к инструментам, потому что царь нагружал его другими заботами. Вчерашний скульптор руководил строительством почти готового храма Амона в Мемфисе, участвовал в составлении планов для новой столицы Пер-Рамзес, надзирал за работами скульпторов и художников здесь и в Мемфисе и вскоре обязан был отвечать за дальнейшее расширение храма Амона в Фивах. После этого он должен был поехать на южную границу, чтобы осмотреть место, выбранное царем для храма в скалах.

Пиай жил в Мемфисе в прекрасном доме. Фараон осыпал его подарками, и бывший раб-земледелец имел теперь собственных слуг, а к ним поля и виноградники, но у него не хватало времени, чтобы всем этим насладиться. У других дело обстояло не лучше. Царь двигал их то туда, то сюда, как камешки в игре в мен, ему все казалось слишком медленным. Вздыхая, Пиай забирался по каменным блокам — заготовкам для колонн и по деревянным помостам. Так он добрался до скульпторов, которые были заняты на строительстве храма Сета. Десятки прилежных рук стучали молотками, шлифовали, скоблили. Люди едва поворачивали головы в его сторону: у этих мужчин не было времени на любопытство.

Старший среди скульпторов отложил инструмент и поклонился Пиайю.

— Твой визит честь для нас, почтенный друг фараона, да дарует ему Пта тысячи тысяч праздников Зед.

— Да будет Благой Бог жив, здрав и могуч! Он беспокоится о ходе строительства храма и приказывает ускорить работу.

Старший беспомощно опустил руки:

— Каким образом? Мы работаем почти без остановок от восхода до заката. Ты же знаешь, сколь трудна и неспешна наша работа. Спешка не принесет ничего хорошего. Пришли нам больше скульпторов, и дело пойдет быстрее.

Пиай молчал. Скульптор, конечно, прав.

— Дай мне инструмент!

Пиай наклонился и начал работать над рельефом, контуры которого наметил художник. Большая часть работы состояла в том, чтобы снять верхний слой вокруг изображения.

Нужно было бить молотком и шлифовать часами.

— Стоп!

Пиай ударил себя по лбу. Эта работа оказалась бы лишней, достаточно было расположить рельеф просто чуть глубже. Его учитель Ирамун однажды бегло упомянул, что эта презираемая ныне техника была привычной во времена фараона-отступника Эхнатона. Этот царь предшествующей династии хотел заставить страну поклоняться единому богу Атону, но жрецы Амона позаботились о том, чтобы после его смерти все снова вернулось к старому порядку, и добились того, что имя дерзкого владыки было сбито со стен храмов и гробниц, дабы оно вовсе даже исчезло из истории. Эхнатон также велел соорудить новую столицу с большой скоростью, и углубленный рельеф позволил его скульпторам выполнять работу в три раза быстрее.

Пиай взял кусок песчаника с тарелку величиной, быстрыми штрихами нарисовал на нем сокола Гора, и уже после получаса работы углубленный рельеф был готов. Он протянул его старшему скульптору.

— Так как поверхность не надо долго шлифовать, работа идет существенно быстрее.

Мастер в растерянности смотрел на каменную плиту:

— Но выдающийся рельеф красивее углубленного… Я имею в виду не твою превосходную работу, а технику. У контуров появляются безобразные тени, это как если бы картину погрузили в мокрую глину. Извини мою прямоту, но…

— Согласен, мой друг. Но фараон хотел быструю работу, пусть он и решает.

Рамзес сначала нахмурился, увидев Гора, но затем его красивое царственное лицо разгладилось.

— И ты говоришь, что так работа идет в три раза быстрее?

— Да, Богоподобный, по меньшей мере в три.

— И людей не надо переучивать? Каждый скульптор может выполнять работу в этой технике?

— Конечно, Богоподобный. Отделка та же самая, только вокруг изображения делают глубокие контуры, а поверхность оставляют такой, какая она есть. До этого большая часть времени уходила на то, чтобы отшлифовать поверхность.

Рамзес положил руку на плечо Пиайю. Такое он делал редко и только тогда, когда они были одни.

— Птах как будто создал тебя для меня! Я подарю тебе дворец в Пер-Рамзесе, при виде которого родовитые вельможи побледнеют от зависти. Ты должен быть награжден, как никогда еще фараон не награждал своего слугу. Тебе что-нибудь нужно? Женщин, рабов, вина, зерна, одежды — говори это смело.

Пиай поклонился:

— Нет, Богоподобный, для гарема у меня нет времени, да и слуг у меня достаточно. Я бы с удовольствием взял в руки инструменты, что-нибудь создал бы…

— Нет-нет, для этого есть другие. Время создавать скульптуры придет и для тебя, будь уверен. Ты знаешь, что я имею в виду?

Пиай кивнул:

— Колоссальные фигуры у храма в скалах. Когда я должен?..

Но царь прервал его:

— Пока ты должен еще подождать. Только после того как ты увидишь место, мы поговорим об этом деле.

Почти бесшумно к ним подошла принцесса Мерит. По детской привычке она любила пугать отца.

— У Благого Бога есть секреты от дочери? О каком месте идет речь?

Рамзес ласково потрепал ее по щеке:

— Девушка, которая пережила почти двенадцать разливов Нила, не может быть такой же любопытной, как в детстве, и не должна подкрадываться, как змея.

Маленькие груди Мерит уже высоко приподнимались под узким льняным платьем. Ее красивое лицо было похоже на лицо Нефертари, но в нем отсутствовала материнская милая округлость черт. Нос у нее был несколько более крупным, рот — немного более твердым, но слегка раскосые темные глаза богини она унаследовала от матери.

— Я подарю тебе пару молоденьких рабынь, Пиай, чтобы тебя поменьше занимали дела Благого Бога. А уж если так хочется работать, сделай с меня скульптуру в человеческий рост.

Рамзес погрозил дочери:

— Придержи свой язычок, принцесса. Я полагаю, что скоро выдам тебя замуж, чтобы ты была занята и не мешала нам в работе.

Пиай с удовольствием прислушивался к перепалке между отцом и дочерью и думал: «Они разговаривают, как обычные люди. Нет разницы между маленьким чиновником и сыном Солнца».

Принцесса Мерит казалась ему сверх меры очаровательной и желанной, однако он изо всех сил подавлял столь неподобающие мысли.

— Ну как, мастер Пиай? Ты сделаешь с меня скульптуру?

— Если Благой Бог позволит…

Рамзес глубоко вздохнул и взглянул на Пиайя с наигранной беспомощностью:

— А что мне остается? Она все равно настоит на своем. Сделай эту фигуру, но из мягкого камня и только в половину человеческого роста, чтобы дело шло быстрее.

— Ну вот, опять быстрее, — капризно надула губки Мерит. — Как будто я одна из гаремных отпрысков.

— Ты заботишься о том, чтобы я не забыл о твоей значимости. Но даже мой наследник Амани никогда не мешает мне в работе.

— Потому что он охотнее держится за юбку своей няньки, вместо того чтобы учиться стрельбе из лука и фехтованию на мечах.

— Как трогательно ты заботишься о своем брате! Девочкам тоже необходимо кое-чему учиться, не забудь об этом. В последний раз твой учитель жаловался, что ты все еще владеешь не больше чем сотней иероглифов, а этого для почти двенадцатилетней девушки мало.

Мерит с яростью сверкнула глазами:

— В конце концов я же не должна стать писцом! Сколько письменных знаков знает Пиай? Ну-ка скажи мне!

Пиай испугался. Он держался позади и изучал строительный план.

— Ну, я тоже не писец, принцесса. Как скульптор, я изучал письменность лишь для того, чтобы уметь переносить знаки на камень. У меня тоже в голове не более ста иероглифов.

Конечно, он знал гораздо больше, но что-то заставило его встать на сторону юной принцессы.

Мерит с триумфом взглянула на отца:

— Видишь, твой любимый художник не более ловок, чем я!

Еще отец разразился свойственным ему громким смехом.

Пиай из вежливости улыбнулся.

— Иди отсюда и вели позвать мне главного советника, — велел он Рамзес и повернулся к Пиайю: — Тотчас пойди к писцам и вели отправить царский приказ на каждую строительную площадку. С сегодняшнего дня работы должны выполняться только в технике углубленного рельефа. Если есть надобность, обучи этой технике пару людей, чтобы они могли объяснить ее другим. Я тебе очень признателен, Пиай. Да будет с тобой Пта!

Чуть позже пришел Парахотеп и поклонился:

— Что я могу сделать для Благого Бога?

— Садись, мой друг. Через несколько месяцев начнутся работы во дворцах, домах и складах Пер-Рамзеса и нам потребуются не камень, а тысячи тысяч кирпичей. Даже если я отправлю на работу всех крестьян в Дельте, что, конечно, не дело, мы не сможем изготовить такое количество строительного материала. Что ты предлагаешь?

— Уже несколько месяцев заключенные, рабы и поденщики изготавливают и обжигают кирпичи из глинистого ила, но их, конечно, надолго не хватит. Однако я был бы плохим советником, если бы не сделал все, чтобы выполнить твои высочайшие указания. Я хотел бы предложить вот что: в восточной части Дельты, в районе Гозем, уже несколько поколений живет народ хабиру.[8] Один из твоих священных предков разрешил им пасти там свои стада. С тех пор число их сильно увеличилось, и до меня дошли жалобы крестьян и помещиков, что хабиру со своими животными вторгаются на чужие пустоши, а когда их хотят призвать к ответу, их уже и след простыл. Да, с ними всегда сложности: они не платят налогов и грабят там, где могут. Мы должны заставить самых сильных из них изготавливать кирпичи. Тем самым мы не проявим к ним несправедливости, ибо они смогут отработать налоги, которых давным-давно не платили.

Главный советник, стройный мужчина среднего роста, был одет просто и не носил никаких украшений. Его умное энергичное лицо выдавало старание и деятельность. Парахотеп был свободен от высокомерия и тщеславия. Он хотел лишь всеми силами служить фараону и видел в этом свою жизненную задачу. Все остальное должно было подчиняться этому. Парахотеп происходил из старинной аристократической семьи и был племянником прежнего, уже умершего визиря главного советника Нибамуна. Воспитанный вместе с Рамзесом, Парахотеп ощущал себя тесно связанным с ним как друг и верховный сановник государства.

Рамзес похлопал друга юности по плечу:

— Я назначил главным советником нужного человека. Так что же мы сделаем с хабиру?

— Это упрямое и непослушное племя. Они жируют в нашей стране, но никогда за это ничего не давали казне. Это не в духе Маат, нашей госпожи, следящей за божественным порядком. Для начала я должен назначить двойное количество надсмотрщиков, и им понадобится в два раза больше бамбуковых палок, но дело пойдет. С палкой и плетью дело всегда пойдет.

Рамзес усмехнулся:

— Только бы не разозлить Сета, бога иноземных народов.

— Не беспокойся об этом. Мне передали, что хабиру презирают наших богов и Сета в том числе. Один из твоих предшественников — его имя по праву никогда не называют — хотел дать народу Кеми одного-единственного бога в одном-единственном лице. Хабиру уже тогда разводили свой скот в Гоземе, и держались этой веры. Если мы вынудим этих отщепенцев заняться разумной работой, ни один из наших богов ничего не будет иметь против.

Семь дней спустя вооруженные отряды фараона забрали способных работать мужчин хабиру, и по всей стране Гозем прокатился великий плач. Изготовление кирпичей не было тяжелой работой, однако эта работа была грязной, и привыкшие к свободе хабиру чувствовали себя жалкими рабами.

Тем временем Изис-Неферт, вторая супруга царя, родила двух сыновей. Рамозе родился на несколько недель позже Амани, а Хамвезе — на несколько дней позже второго сына Нефертари Енама. Как будто ей было предназначено вечно оставаться второй — и как супруге, и как матери.

Фараон обрадовался этим сыновьям, однако раздираемая честолюбием Изис-Неферт надеялась, что он каким-то образом отличит ее, служительницу Амона. Но, увы, оба ее сына не могли изменить того, что Нефертари перед всем светом являлась единственной женой фараона, которая сидела рядом с ним на троне и сопровождала его почти во всех его поездках.

Именно Нефертари, ее одну, изображали вместе с Рамзесом на стенах храмов и дворцов, ее маленькая фигурка на изображениях нежно обнимала его ногу. Хотя Изис-Неферт жила в собственном дворце, обладала собственным придворным штатом и высоко стояла над наложницами гарема, ее злило положение вечно второй.

«Эта крестьянская шлюха, должно быть, владеет какими-нибудь колдовскими штучками, которыми привязала к себе фараона», — мрачно думала она. Когда он наконец поймет, что только бог всего царства Амона может поддержать его трон? А она, Бент-Амон, которую сейчас должны называть Изис-Неферт, — мистическое звено, которое соединяет его с Амоном и священным городом Фивы. Если бы другая, по крайней мере, не родила сыновей!

Ах, на сердце у Бент-Амон было так тяжело, что она должна была выговориться с кем-то, с человеком со своей родины, который понимал ее и уважал. Речь тут могла быть только об одном человеке — жреце-чтеце Незамуне, которого она привезла с собой из Фив и который твердой рукой управлял ее придворным штатом.

Вошедший жрец глубоко поклонился:

— О Богоподобная…

— Подойди ближе, мой друг, сядь ко мне.

Незамун был толстым осанистым мужчиной. Его вид возбуждал доверие, он выглядел добродушным, но под маской добродушия жил честолюбивый и спесивый человек. Как родственник рано умерших родителей Изис-Неферт, он был некоторое время ее опекуном. Благодаря связям он получил должность третьего жреца в храме Мут, и то, что ему недоставало в образовании, он возмещал коварством, клеветой и различными интригами. Для Изис-Неферт он был доверенным лицом из ее детства, и она охотно пошла навстречу его желанию попасть в ее придворный штат. Да, она даже предложила ему должность управителя своего дома. Однако не родственные чувства побудили Незамуна отправиться в Мемфис. Он надеялся благодаря протекции царицы однажды занять высокий пост при дворе или в одном из храмов Мемфиса. Об этом он, конечно, никому не говорил. Незамун знал, что его продвижение зависит от Изис-Неферт и что с рождением ее обоих сыновей были преодолены первые ступеньки на лестнице успеха. То, что его госпожа не была этим довольна, он узнал только сейчас.

— Что я имею от того, что семя Благого Бога, семя Амона взошло в моем теле? Он едва смотрит на Рамозе и Хамвезе, — жаловалась царица. — Он возится только с Нефертари и ее детьми. Конечно, Амани наследный принц, но после него я родила Рамозе, и, если с Амани что-либо случится, тогда… тогда…

Незамун любезно улыбнулся:

— Тогда, Богоподобная, Рамозе станет наследным принцем, да? Но вероятнее, что он может быть одним из наследников трона, ибо царь по своему желанию может назначить преемником какого-либо другого сына, скажем, второго сына Нефертари. Конечно, больше видов на будущее у Рамозе было бы, если бы… ну об этом сейчас не может идти и речи. Амани здоров, великолепно развивается, и сейчас его обучают стрельбе из лука.

Изис-Неферт вскочила и раздраженно заявила:

— А мои сыновья разве не здоровы? Разве они развиваются не великолепно?

— Успокойся, дочь моя. Я позволил себе сказать тебе об этом только потому, что я ранее брал на себя роль твоего отца. Нам не следует слишком спешить. Я ежедневно молюсь Амону, чтобы он увеличил свою власть в Мемфисе, укрепил ее и оказал нам милость тем, чтобы использовать нас в качестве своих орудий. И я твердо убежден в том, что мои просьбы будут услышаны. Однако боги никогда не действуют мгновенно, это было бы недостойно их и могло бы создать впечатление, что они послушны людям, будь хорошей женой сыну Солнца, будь покорной и терпеливой, уважай и почитай также Нефертари, потому что она уже завоевала сердце царя. Она также смертна…

Незамун помолчал и добавил:

— Все мы смертны, и наша судьба в руках богов.

Теперь он знал заботы своей госпожи, это были и его заботы. В его голове возник неясный план, который заставил вздрогнуть даже его самого, сверх меры честолюбивого человека. Никого при дворе Изис-Неферт не должны подозревать, никто не должен находиться в опасности. Ему будет стоить больших трудов и, возможно, многих лет соткать эту сеть, но цель достойна этого.

10

Согласно своей спонтанной натуре принцесса Мерит появилась в мастерской скульптора неожиданно, не сообщив об этом заранее. Пиай наблюдал за изготовлением статуй фараона в половину человеческого роста из твердого гипса, которые должны были служить скульпторам в Фивах в качестве модели. Фараон был изображен стоящим и сидящим, и всегда у его ног присутствовала фигурка Нефертари, нежно державшаяся за его колено.

Помощники пали ниц и испуганно замерли, когда они по золотому урею узнали в кругу придворных дочь Солнца.

Пиай поклонился и окунул измазанные гипсом руки в ведро воды.

— Если бы я знал, что ты почтешь меня своим визитом…

— Нельзя все знать заранее, — прервала Мерит поучительно и огляделась.

Она указала на крошечную фигурку Нефертари.

— Почему ты делаешь мою мать постоянно такой маленькой? В Фивах я видела однажды фигуру сидящего царя Небмаре, и его супруга Тее сидела рядом с ним в полный рост. Разве Нефертари имеет меньшую ценность, чем Тее?

— На этот вопрос, принцесса, тебе может ответить только Богоподобный. Но вся страна знает, как сильно Благой Бог любит и ценит свою Великую Царскую Супругу.

Мерит не выразила согласия и сразу перешла к следующей теме:

— Ты хотел сделать мою фигуру. Итак, я здесь.

— Что, прямо сейчас?

— А почему нет? Такова моя воля.

— Ну что ж, тогда твой слуга должен подчиниться, — ответил Пиай и схватился за ведро с гипсом. Он долил в него воды и начал молча лепить.

Мерит осмотрела мастерскую:

— Куда мне можно сесть?

— Я изображу тебя стоящей. Это более подходит для юной принцессы.

Пиай взял заранее приготовленную сырую фигуру из дерева и начал одевать ее в гипс. Честно говоря, принцесса ему была совсем не нужна, потому что Пиай лепил ее фигуру по старой египетской традиции: стройная, со сдвинутыми ногами, правая рука свободно свисает, в левой цветок лотоса. Широкое искусное ожерелье на плечах с золотыми знаками Анк и Нефер он лепил с натуры, как и чудесные сережки с крошечными скарабеями из ляписа и карнеола. Достигавший маленьких грудей, украшенный голубыми и желтыми фаянсовыми бусинками парик был повязан широкой золотой лентой с угрожающе поднятой головой кобры — огненным, отводящим все зло глазом солнечного бога Ра.

Мастер только наметил эти предметы, их более точное исполнение он отодвинул на более поздний срок.

Изображая лицо принцессы, Пиай выбрал средний путь. Были заказчики, которые хотели выглядеть как можно ближе к жизни, а были такие, которые предпочитали, чтобы их и в гробницах изображали юными. Для фараона и членов царского дома традиция требовала, чтобы индивидуальное изображение человека отражало затмевающее все величие детей Солнца, которые находятся по своему положению между земным и небесным. Прежде всего это относилось к царской чете. Для изображения двенадцатилетней принцессы подобной величественности не требовалось.

Выдающийся талант Пиайя создал гордое красивое лицо девушки с чуть заметной улыбкой, в котором Мерит едва узнала себя, но которое ей, тем не менее, чрезвычайно понравилось.

— Это… это теперь я?

— Это ты, принцесса, но это не то, что ты видишь в зеркале. Ты сама станешь старше, выйдешь замуж, родишь детей, а эта статуя всегда будет похожа на тебя. Это высокое отображение тебя, почти такое же, как твое ка.

Лицо Мерит помрачнело:

— Я не хочу становиться старше! Я не хочу выходить замуж! Но тобой, Пиай, я восхищаюсь, ты создал нечто прекрасное. Правда, только из гипса.

Пиай улыбнулся:

— Позже я сделаю это из камня. А может быть, и из бронзы. Это будет подарок твоему высокочтимому отцу, да будет он жив, здрав и могуч.

Мерит радостно захлопала в ладоши:

— Ты угадал мои мысли, Пиай. Ты мне очень нравишься!

«Ты мне тоже», — охотно признался бы Пиай, но это было бы неуместным.

— Твоя приязнь — самый прекрасный подарок, который ты можешь мне сделать. Сохрани ее, — ответил он почтительно.

— Вот за тебя я могла бы выйти замуж, ты мне нравишься гораздо больше, чем все мои сводные братья. У тебя такие красивые серые глаза…

«Она еще ребенок, — подумал Пиай, — и не знает, о чем говорит».

Однако это детское признание странно тронуло его и долго не выходило у него из головы.

Девять дней спустя Пиай отправился с фигурами фараона на юг.

С тех пор как Рамзес начал реализовывать в Фивах свои гигантские строительные проекты, в кругах жрецов Амона царило тщеславное упоение. У них уже был печальный опыт бесплодных царских обещаний, однако Рамзес оказывался человеком дела. Тысячи людей, в том числе отправленные на вынужденные отработки крестьян, трудились без восторга, но под плетью бодрых надсмотрщиков, до изнеможения. На севере поднимался громадный комплекс храма Мертвых, на юге храм, построенный фараоном Небмаре и посвященный святой семье Амона, Мут и Хона, был расширен, и к нему был достроен могучий пилон.

Однако самые большие планы должны были осуществиться в храме Амона. Здесь возник зал со ста тридцатью четырьмя колоннами в виде папируса, каждая из которых была почти в сорок локтей высотой и в обхвате достигала двадцати локтей. Сам храм Амона должен был быть увеличен, но это были еще самые скромные из планов. Пиай должен был позаботиться о том, чтобы повсюду применяли углубленный рельеф. Скульпторы уже начали выполнять работы в старой технике, но по желанию царя требующие кропотливой работы рельефы следовало сбить и переработать в технике углубленного рельефа. Рамзес хотел выдержать свои постройки в едином стиле и не терпел никаких отклонений.

Но самым важным заданием Пиайя было подняться до первых порогов Нила, чтобы там, на границе с Кушем, внимательно обследовать скалистый берег. Здесь должен был осуществиться державшийся до этого времени в секрете проект строительства гигантского храма в скалах. Царь подчеркнул, что он хотел бы построить храм в честь свой возлюбленной и посвятить его обожествленной, как Хатор, Нефертари.

В Суенете, где порог Нила прерывал дальнейшую поездку, Пиай пересел на более маленькое суденышко. Здесь, у ворот Черной Африки, кончались все важнейшие торговые пути. Сюда нубийцы поставляли свою дань, и здесь добывали прекрасный розовый гранит, который египтяне использовали для изготовления красивых и самых дорогих памятников.

Пиай добрался до гранитных каменоломен, но его тотчас грубо отпихнул один из надсмотрщиков. Мастер, чтобы не бросаться в глаза, путешествовал без сопровождающих, но на всякий случай имел с собой подтверждение с печатью, что он является архитектором царя. Он сунул его под нос надсмотрщику, но тот только проворчал что-то и вызвал главного надсмотрщика.

Тот прочитал и поклонился:

— Распоряжайся мной, почтенный Пиай.

— Покажи мне обелиски, которые сейчас обрабатываются для храма Благого Бога.

С усердием и поклонами надсмотрщик довел мастера до каменоломен. Уже издалека был слышен сильный стук инструмента — это сотни людей, сидя на корточках в длинных ямах, вырубали обелиски из скальной породы. Это была чрезвычайно напряженная работа, поэтому люди менялись каждые два часа.

Пиай знал эту технику, однако никогда не видел ее собственными глазами. Он спросил надсмотрщика:

— Что случится, когда обе стороны будут отделены от скалы, ведь необходимо еще отделить камень и снизу.

— Конечно, достопочтенный, нужно. Наши люди отбивают нижнюю часть камня, пока обелиск можно будет передвинуть. Его перевязывают крепкими ремнями и укрепляют на шесть или восемь канатов. Этого должно хватить, чтобы поднять его на поверхность, а в это время несколько работников внизу отбивают камень, который мешает обелиску. Некоторые при этом погибают, потому что канаты распределены неравномерно и обелиски могут их раздавить. Впрочем, тут нет важных персон, а умереть на службе фараону считается почетным.

— Конечно, конечно, — подтвердил Пиай, — может быть, однажды и ты вкусишь сладость столь почетной смерти. Не стоит отказываться от подобной надежды, не так ли?

Главный надсмотрщик озадаченно посмотрел на Пиайя, потому что не знал, серьезно тот говорит или шутит.

Серый и розовый гранит из этих каменоломен считался изысканным камнем, из которого ваяли статуи богов, царей, фигуры в гробницах, обелиски. Им же облицовывали стены.

Пиай знал, что этот камень очень трудно обрабатывать, и хорошо помнил, как он сам, будучи учеником, днями и неделями шлифовал и полировал гранит.

На следующее утро Пиай продолжил свое путешествие по югу. Еще в Пер-Рамзесе он велел нарисовать себе точную карту, чтобы найти то место, где царь хотел построить храм.

Пиай еще никогда не бывал так далеко на юге и теперь замечал, как местность вокруг него изменилась. Пустыня подступала все ближе к реке, полоска плодородной земли становилась все уже, а порой полностью исчезала под круто нависавшими берегами из желтого песчаника. Дневная жара день ото дня усиливалась в то время как ночи становились все холоднее. У кормчего имелся запас шерстяных одеял, и он каждый раз смеялся, когда Пиай выбирался из-под них и тут же начинал дрожать от холода. Человек этот говорил на ломаном египетском, и у него была такая же темная кожа, как у людей в жалких деревеньках, мимо которых они проплывали.

На седьмой день путешественники добрались до маленького военного поста, где египетский воин, далеко не рядовой, был рад приветствовать Пиайя. Его отправили сюда на пять лет в качестве наказания, и он считал дни до тех пор, пока сможет вернуться.

— Я даже похороненным не хотел бы здесь быть! Ты не представляешь, какая здесь монотонная служба! Куш уже много лет мирная провинция, и одним из самых волнующих событий здесь, в лагере, бывает охота на крыс.

Он выжал Пиайя, как умирающий от жажды человек выжимает сочный плод. Ему хотелось знать самые мельчайшие подробности о царе, его дворе, его женах и, прежде всего, конечно, о войне с хеттами.

— Я сам при этом не был, но, как говорят, Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, одержал под Кадешом большую победу, которая на многие годы устранила опасность с севера.

Офицер восторженно кивнул:

— Да-да, наш сильный Гор, Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра, — чего бы я только ни дал, чтобы однажды лежать у его ног! Он ведет Кеми к новому блеску, и я уже пообещал Амону в Фивах жирного быка, если меня помилуют раньше срока.

— А в чем был твой проступок? — поинтересовался Пиай.

Воин слегка смутился.

— Собственно говоря, ничего особенного. Я был тогда в Фивах, и там… ну, там была одна молодая вдова, и в ее объятиях я забыл о службе. Ее сладостное тело, алебастровая грудь, руки, подобные чашечкам лотоса… Да что там говорить, я несколько дней не появлялся в отряде…

— Понимаю. Пять лет в пустыне за это — цена слишком высокая.

— Ты бы только ее видел! — воскликнул воин с горящими глазами. — Она появилась передо мной, словно Хатор собственной персоной сошла с небес!

— Может быть, я смогу для тебя что-нибудь сделать… — Пиайю не хотелось попусту обнадеживать беднягу. — Но сначала мне потребуется твоя помощь. Я должен здесь в определенном месте взять несколько проб камня для строительства небольшого храма Сета.

Воин мрачно кивнул:

— Да уж, кому как не ему строить храм в этой пустыне. А, впрочем, это не мое дело. Меня, по чести, больше обрадовал твой визит.

Вместе с новым знакомым и несколькими нубийскими стрелками Пиай полчаса шел вдоль течения реки на север, и тут за одним из поворотов реки их взорам открылась мощная скальная стена в восемьдесят или сто локтей высотой. Пиай посмотрел на свою карту:

— Да, должно быть, то самое место.

Он подошел ближе. Скала песочного цвета, казалось, устремлялась в безоблачное небо. С запада вершина выглядела более плоской, и Пиай забрался с той стороны, обследовал землю, постучал бронзовым молоточком там и здесь, произвел измерения и признал правоту царя: невозможно было найти более подходящего места для громадного храма в скалах.

Пер-Рамзес, новая столица царства, была вскоре застроена, так что двор и жрецы могли переехать туда. Дома и дворцы выстроили быстро, потому что они были призваны служить живым только несколько десятков лет, поэтому для них применяли кирпичи из нильского глинистого ила, дерево и другие доступные материалы. Гробницы и храмы были, напротив, из камня, потому что их строили для вечности. Хотя архитекторам удалось довольно быстро построить храм, скульпторы и камнерезы с работой еще не справились, поэтому во многих местах отсутствовали статуи и украшения стен.

Царь так и не научился добродетели терпения и не ценил ее высоко. Для него все должно было идти очень быстро, поэтому он велел беззастенчиво грабить храмы близлежащих городов. Даже Мемфис должен был «помочь», и ни один жрец, ни один чиновник не осмеливались поднять голос против этого. Фараон велел сбить на многочисленных статуях имена своих предшественников и заменить их своим собственным. Только таким образом за несколько лет удалось добиться того, что из земли поднялась столица, которая была достойна стать царской резиденцией. Большинство чиновников остались, однако, в Мемфисе, и Рамзес объявил, что он ежегодно будет проводить там несколько месяцев в прохладное время года Перет.

Хотя дворцовый квартал был уже готов, все еще не хватало домов для чиновников, слуг, ремесленников и рабочих. Привлеченных на принудительные работы хабиру слишком мало, чтобы изготовить необходимое количество кирпича. Это был гордый упрямый народ и если стража сегодня ловила сто человек, то через день-два половина исчезала. Не помогали ни побои, ни отрезание ушей. Жаждущее свободы племя считало, что с ним плохо обращаются, и не чувствовало себя обязанным фараону. Надсмотрщики снова и снова бежали к главному советнику с жалобами на хабиру, и Парахотеп наконец вынужден был доложить царю:

— Я не хотел бы докучать мелочами Благому Богу, но, если я должен выполнять твои мудрые приказы, все, действительно все, должны меня поддерживать. Речь снова идет об изготовлении кирпича. Амбары лишь наполовину готовы, а строители слоняются без дела, потому что отсутствует материал. Мы отправили сюда с земель северной границы до Мемфиса каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка, хотя без детей можно было бы обойтись. Они работают в мастерских по производству кирпича, и твой план был бы уже почти выполнен, если бы не эти упрямые хабиру. Можно разбить целый лес бамбуковых палок об их спины — они работают из рук вон плохо, медленно, уклоняются от выполнения долга по отношению к тебе и десятками бегут в пустыню. Что нам делать?

Рамзес задумчиво покачал головой:

— Я не понимаю только одного. В стране Кеми все течет без сучка без задоринки, потому что боги в своей мудрости создали бамбук. Медлительный крестьянин, ленивый раб, неусердный чиновник, забывающий о своих обязанностях жрец, плохой ученик, упрямый осел — всех их палка приводит в разум и напоминает им об их обязанностях. Разве хабиру исключение? Разве они не люди и их спины так же глухи, как их уши?

Тут Парахотеп вынужден был рассмеяться:

— Мне вспомнилось наше школьное время и слова, которые часто повторяли учителя: ухо ученика на его спине, и он слушает только тогда, когда его бьют.

Теперь и Рамзес расхохотался:

— Да, мой отец Озирис-Сети разрешил учителям применять палку и ко мне, но они из уважения перед наследным принцем не слишком усердствовали. В любом случае это было полезно, потому что тогда хотя бы стыдишься перед другими. Поэтому я задаю еще раз свой вопрос: разве хабиру другие? Что отличает их от египтян?

Визирь пожал плечами:

— Я не знаю. Говорят, они не верят в наших богов. Если ты хочешь знать совсем точно, твое величество, то допроси вместо меня Мозе, который считается их предводителем. Я хочу завтра принять его.

— Хорошо, я буду при этом.

Вечером Рамзес говорил с Нефертари о трудностях с хабиру.

— Чтобы ты сделала на моем месте, если побои и другие наказания не помогают?

— Мой отец очень редко бил своих полевых рабов. Если один из них не выполнял свою дневную работу, например вместо двенадцати четвериков зерна намолол только восемь, тогда на следующий день он должен был сдать двадцать. Тогда он работал быстрее и делал по крайней мере десять. Нечто подобное можно попробовать с хабиру.

Рамзес рассмеялся:

— Можно попытаться. А как дела у наших принцев?

— Меня заботит Амани. Ему уже двенадцать лет, а он очень погружен в себя и подолгу бывает у своей няньки, которая, конечно же, его балует. Он часто прогуливает тренировки с оружием, а вместо этого забирается в какой-нибудь сад, ложится под куст и смотрит на небо. Но ты это и так знаешь.

— Конечно, я это знаю, но не считаю слишком серьезным. Это может измениться быстро. А Енам?

— Дикарь, которого нужно еще укротить. Он постоянно дерется со своими одноклассниками, которые едва осмеливаются сопротивляться. Вчера в моем саду он забрался на самую высокую сикомору, наступил на засохший сук и упал на ноги, конечно, как кошка, но вывихнул лодыжку. Теперь он приковылял на костылях в классную комнату, и остальные им восхищаются. Но при всем при этом у него доброе сердце, он отзывчивый и щедрый… Я надеюсь, ты проявляешь немножко заботы и о детях Изис-Неферт? До меня дошли жалобы…

Рамзес гневно вскинулся:

— Жалобы?! Да чего она, собственно говоря, еще хочет, она, которой помешали остаться жрицей? У нее есть свой придворный штат, слуги, доверенные лица, я регулярно беру ее к себе в постель, у нее два сына от меня, которые носят урей, и к ним обращаются так же почтительно, как к наследнику престола и его брату. Ей что, мало?

— Ей слишком мало. Как мать твоих сыновей, она ожидает большего внимания. Ее едва упоминают в надписях, ее ни разу не изобразили с тобой, а недавно она заявила, что с ней обращаются не лучше, чем с наложницей.

— И в этом она права! Когда я ее посещаю, я делаю это лишь моим… — он указал на свой фаллос, — и никогда моим сердцем. Мое сердце хранишь ты, и ничего тут не поделаешь.

— Только после моей смерти ты получишь его назад и тогда сможешь подарить его другой.

— Ах, Нефертари…

Сильный крупный Рамзес с нежным укором посмотрел на свою маленькую изящную жену, заглянул в ее раскосые темные глаза и почувствовал, что влюблен, как в первый день.

Мозе происходил из Питома, восточного пограничного города страны Кеми. Этот город находился посреди пустыни на одном из притоков Нила, который на своем пути на восток был сопровождаем узкой полоской плодородной земли. В этом районе жило племя пастухов хабиру, некоторые из них осели в Питоме или же работали там. Большая часть племени, однако, кочевала со своими овцами и стадами крупного рогатого скота по пустыне, причем определение «пустыня» этой местности не совсем подходило. Там и тут попадались маленькие источники воды, которые были окружены растительностью и строго охранялись хабиру. В этой «пустыне» имелись также обширные, похожие на степь земли, травы на которых хватало, чтобы долгое время кормить несколько стадов овец.

Рамзес был не первым фараоном, который принуждал хабиру к отработкам. Его предшественники также предпринимали подобное время от времени.

Чтобы уберечь сына от такой судьбы, родители отдали шестилетнего Мозе в ученики к писцу, который занимал в Питоме уважаемую должность управляющего складами. Тот за подобную услугу разрешил обильно снабжать себя зерном, финиками, медом и ягнятами, но вскоре понял, что этот маленький хабиру имеет ценность большую, чем ежемесячные взносы его родителей. Мозе учился легко и быстро и скоро смог помогать писцу. Тот с удовольствием сидел в тени своего маленького сада, в то время как Мозе самостоятельно выполнял маленькие поручения. Когда вдовый и бездетный писец умер, Мозе без всяких сложностей стал выполнять его работу и был назначен преемником своего учителя. В это время Мозе уже исполнилось двадцать лет, и внешне, по крайней мере, он превратился в настоящего египтянина. Он не оборвал связь с родителями, но она ограничивалась редкими визитами. Его народ стал чужим ему, он думал и чувствовал, как египтянин, и не гнушался тем, чтобы в праздничные дни принести жертву Амону-Ра в посвященном ему храме. Знак этого бога, оправленный в золото скарабей из карнеона, Мозе носил на шее, а почитаемый его племенем безымянный и невидимый Бог больше для него ничего не значил.

Потом умер его отец, и Иохаведа, его мать, велела позвать своего первенца, чтобы он принял на себя роль главы семейства. Мозе приехал, однако он решил передать право первородства своему младшему брату Аарону. Тут Иохаведа подняла великий плач, ибо то, что собирался сделать Мозе, было против Закона Божия, и она потребовала, чтобы старейшины посоветовали, что делать в этом случае. Это было как раз в то время, когда отряды фараона принуждали хабиру работать, и те, кто мог, складывали свои шатры и бежали в пустыню. Мозе увидел это горе и внезапно все египетское спало с него. Под маской добропорядочного египтянина, оказывается, скрывался строптивый хабиру, который стал подстрекать людей своего племени к сопротивлению.

— Вы не египтяне! — кричал он им. — Фараон не имеет никакого права использовать вас как рабов!

Поскольку он умел писать и читать и знал обычаи египтян, он побуждал своих братьев по племени к бегству еще до того, как был обнародован приказ из Пер-Рамзеса и воины принялись сгонять людей на работы.

Хабиру вскоре увидели в нем нечто вроде вождя племени, стали доверять ему и слушались его указаний. Его должность управителя складов была уже занята, а самого Мозе разыскивали как бунтовщика и предателя. Чтобы упредить свой арест, он проскользнул в Пер-Рамзес и обратился напрямую к главному советнику, что было правом каждого верноподданного.

Парахотеп заставил его подождать. Мозе явился спустя час после восхода солнца, и Ра стоял уже почти в зените, когда его наконец позвали. Если этим хотели сделать Мозе более боязливым и покорным, то его недооценили. Перед мысленным взором вчерашнего писца и управителя складов были его братья по племени, которых ударами палок гнали на принудительные работы. Их заставляли вытаскивать ил из Нила на берег, смешивать мокрую глину с мелкой соломенной сечкой и укладывать в деревянные формы для кирпичей. Он видел эти картины снова и снова, и гнев поднимался в нем, как кипящая смола. Это было в Питоме, а в Дельте находились еще более крупные мастерские по производству кирпича, где его народ, строго охраняемый и понукаемый надсмотрщиками фараона, тратил впустую свои силы на чудовищные, оскорбляющие Бога постройки ради того, чтобы тешить тщеславие царя.

Однако Мозе прекрасно держал себя в руках. Он с почтением встал на колени перед главным советником, приветствовал его по египетскому обычаю и ждал.

Парахотеп диктовал одновременно два послания и заставил Мозе долго ждать в пыли, пока повернулся к нему.

— Твоя слава вожака и смутьяна опередила. Ты настраиваешь своих братьев по племени против Благого Бога, доходишь в своей дерзости до того, что отдаешь приказы, которые препятствуют им выполнять свой долг. Это государственная измена, Мозе, и она может караться смертью. Оправдай себя!

— Высокочтимый, хабиру не подданные царя, они свободные кочевники и пастухи, им с давних времен было разрешено кормиться со своими стадами в окрестностях Питома. Это разрешение не было ограничено никаким условием, и ни фараон, да будет он жив, здрав и могуч, ни кто-либо из его почтенных предшественников не отменяли этого разрешения.

Тут Парахотеп понял, что перед ним не глупый пастух, а хитроумный молодой человек, знающий, о чем говорит. Внешность у него была невзрачная, на гладком юношеском лице только глаза привлекали внимание. Они вспыхивали, как огненные угли, это были глаза человека, который не смирится, глаза предводителя, вождя.

— То, что ты говоришь, верно, Мозе. Однако это противоречит всякому праву и закону нашей страны — люди твоего племени на землях Кеми живут, не платя никаких податей. За последние годы численность хабиру так увеличилась, что вы утаскиваете хлеб у египтян прямо из-под носа. Вначале вас были сотни, теперь же тысячи. Все мы, от полевого раба до верховного сановника, служим нашему царю, и каждый выполняет свою работу. Почему же мы должны делать исключение для хабиру? Вы презираете наших богов, но при этом кормитесь от нашей земли, да еще и ничего не даете за это. Сейчас вы понадобились Благому Богу для строительных работ и можете считать счастьем, что он не призвал вас раньше. Ныне вы заплатите давно не плаченные вами налоги, и больше ничего!

— Хорошо, но это египетский закон, которому мы как свободные кочевники не хотим подчиняться. Позволь нам уйти из Кеми, главный советник. Мы пойдем дальше на север и не будем больше кормиться на ваших лугах. Позволь нам уйти, главный советник!

Рамзес, который слышал через открытую дверь весь разговор, в это мгновение вошел в зал.

Парахотеп воскликнул:

— Благой Бог, сын Солнца и господин Обеих Стран!

Мозе снова бросился на землю.

Рамзес сел и произнес с плохо скрываемым гневом:

— Послушай, что скажет тебе Богоподобный! Тот, кто не уважает наших богов и не признает наши законы, должен удалиться. Однако сначала вы должны заплатить за то, что вам предоставлялось в течение столетий. До этого хабиру занимались легкой работой по обжигу кирпичей, солому для сечки собирали и готовили другие. Это дело я сейчас передаю вам, не меняя установленного количества кирпичей. Вы ленивая, шумная свора, и вы наконец должны почувствовать, что в Кеми есть право и закон. Если до моих ушей дойдет, что ты перечишь моим законам, я велю отрезать тебе уши и отправлю тебя в каменоломни Суенета!

Рамзес вскочил и покинул зал.

— Поднимись, Богоподобный покинул зал!

Мозе встал. Он трясся, как в лихорадке, глаза у него горели.

— Почему фараон наказывает нас? Что ему сделал мой народ? Мы хотим всего лишь жить в мире и служить нашему Богу.

— Вашему богу! — Голос главного советника звучал издевательски. — Какому богу? Как вы его называете? Как он выглядит? Где его храм? Это новый бог? Мы не имеем ничего против Ваала, и Иштар почитают в Мемфисе. Мы уважаем чужих богов, как бы они ни назывались. Так назови мне его имя, Мозе!

Молодой человек поднял руки:

— Это не новый Бог, а совсем старый, Он существует целую вечность и будет существовать вечность. У Него нет имени! У Него нет храма! Его изображений нет! Кочевники передвигаются по стране, разве они должны таскать с собой статуи и храм? Мы носим нашего Бога в сердце, Он в нас, и некоторые слышат Его голос. Мы приносим Ему жертвы по праздничным дням, как делаете вы для своих богов, однако мы жертвуем не многое, но самое дорогое, одно-единственное.

Главный советник насмешливо улыбнулся:

— То же самое делаем и мы. Если я курю благовония перед Птах, Амоном, Озирисом, Мут, Изидой, Хатор и другими, я приношу жертву божеству, которое, чтобы облегчить людям почитания себя, выступает во многих образах. Однажды уже была предпринята попытка приучить народ к одному Богу, и эта попытка сорвалась. Тем не менее, мне кажется, что египтяне и хабиру, хетты и митанни, ментиу и шазу в основном молятся одному божеству, хотя называют его по-разному или же никак не называют.

Эти примирительные слова не проникли в сердце молодого Мозе, который некоторое время назад сорвал скарабея с шеи.

— Есть только один Бог, и Он избрал нас Своим народом. Больше мне сказать нечего.

— Возвращайся в Питом и придержи язык, если хочешь его сохранить. Я велю тебе самому сообщить своим братьям по племени, что повелел вам фараон, и горе тебе, если я замечу, что ты вновь мутишь воду. Ты уже был египтянином, Мозе, лучше бы тебе было им и оставаться. Перед тобой лежит тяжелый путь, и да сохранит тебя твой безымянный Бог от беды. Только я думаю, что египетские боги сильнее, и в конце концов они одержат победу.

С тех пор как удачный набег на храм Амона сделал разбойников пустыни богачами, можно было почувствовать изменения. Некоторые из них вскоре после этого исчезли со своей долей добычи, другие без разрешения отправлялись в Мемфис, чтобы там потратить золото в пивных. Тех, кто возвращался, Меру заковывал в цепи и наказывал ударами палок, лишением пищи. Это возбудило злость, и все чаще раздавались голоса, которые говорили, что новый Себек лучше бы занялся планированием новых предприятий, чтобы пополнить сокровищницу, вместо того чтобы наказывать людей, которые позволили себе немного погулять.

Ответственный за разведку Земля несколько дней назад бесследно исчез, и Меру должен был принять во внимание, что один из его ближайших подручных был где-то схвачен и выдал укрытие банды. Меру не был трусоват, не заботился о будущем, однако растущее чувство неуверенности доставляло ему беспокойство. У Меру было ощущение, будто он сидит в старой рассыпающейся лодке, которая удалилась от берега, пляшет на волнах и медленно наполняется водой.

Каждый день здесь их могли обнаружить ниу. Тогда бы разорение храма вышло наружу, и они все вместе погибли бы ужасной смертью на костре.

Меру созвал Воздуха и Воду на совет.

— Большая добыча испортила наших людей, — начал он, когда все собрались. — Некоторые рассчитывают на то, что могут взять свою долю и начать жизнь добропорядочного человека. Эти люди представляют большую опасность для нас. Где, например, может быть Земля? Не ринулся ли он прямо к верховному сановнику и не хочет ли купить себе свободу ценой предательства? Может быть, ниу уже идут по нашему следу и ждут лишь ночи, чтобы напасть на нас.

— Мы должны срочно сменить убежище. — Воздух выглядел озабоченным. — Дадим людям проголосовать. Кто не хочет оставаться, должен тотчас уйти, а мы, остальные, найдем себе новый приют.

При голосовании оказалось, что лишь четверть членов банды предпочитает начать новую жизнь в обществе. Прежде всего это были люди, не покалеченные внешне. У них не отсутствовали ни рука, ни уши, ни нос, и они присоединились к банде из жажды приключений.

Вдобавок выяснилось, что прежний Себек, хотя он редко показывался на людях, умел скреплять их почти магическим образом. Никто не противился его приказам, никогда его авторитет не стоял под вопросом. Он жил в своей пещере, подобно верховному жрецу, и руководил своей бандой — настоящий владыка пустыни, слово которого мгновенно становилось законом.

Меру же был знаком людям в роли Огня, бесстрашного предводителя разбойничьих набегов, но в нем не было ничего таинственного. Он был одним из них, они его ценили как главаря и восхищались им, но он не пользовался у них таким особым почитанием, как прежний Себек, сидевший в своей пещере с сокровищами.

Меру точно знал, что он должен занять людей, или же однажды его сместят либо вовсе убьют. Поэтому он назначил показавшегося ему подходящим человека Землей и после трудных размышлений передал Мину должность Огня. С Землей он не промахнулся, потому что очень скоро тот разведал об имении в окрестностях Фаюма, где почти вся семья и часть слуг вымерли за короткое время от заразной болезни. Так как вопросы наследства было еще не урегулированы, там все стояло вверх дном, и этим, по мнению Земли, следовало воспользоваться. Единственная сложность состояла в том, что имение находилось на расстоянии восьми итеру, то есть по меньшей мере в двух днях пути. Следовало разбить промежуточный лагерь, в котором можно было бы без опаски провести ночь.

Меру откровенно обрадовался. В его нынешнем положении ему подошло бы любое предложение. Он велел объявить людям, что готовится новый разбойничий набег, в котором дело найдется для всех, к тому же они почти не рискуют.

Втайне люди надеялись на подобную новость, и никто не ворчал, когда Меру ввел ежедневные тренировки с оружием и верховой ездой. Репутация нового Себека снова выросла, и он вместе со своими помощниками принялся разрабатывать план.

Как раз в это время он получил предложение, которое возбудило любопытство и недоверие. Через многочисленных давным-давно служивших банде связных Меру передали сообщение, что он сможет, если захочет, получить добычу десяти больших разбойничьих набегов за один раз, но для этого сам Себек или один из его доверенных должен прибыть в Мемфис.

Постоянно жившее в нем недоверие старого преступника было таким сильным, что Меру считал Мемфис слишком опасным. Он велел передать, что Себек явится сам, но предложил местом встречи южную сторону пирамиды Озириса-Мен-Кау-Ра. Предложение было принято, и Меру отправился в дорогу со своим слугой, очень глупым, но при этом верным и привязчивым человеком. Они были одинаково одеты, скакали на лошадях одной масти и закрывали свое лицо на один и тот же манер.

Когда они увидели маленькую пирамиду Мен-Кау-Ра, Меру послал своего слугу и наказал ему:

— Поезжай сначала вокруг всех трех пирамид, которые стоят там в ряд. Ничего подозрительного не заметишь — заговори с мужчиной у западной стороны маленькой пирамиды и, если он знает наш пароль, приведи его сюда. Но только его одного!

Меру был спокоен и бесстрашен, как всегда. Его острый взгляд был направлен на север, откуда спустя некоторое время приблизились два всадника: один на лошади, другой на осле.

Каким бы глупым ни был слуга Меру, он был призван охранять своего господина от любой опасности, и острие его копья находилось у затылка его спутника.

— Хорошо, — сказал Меру, — подожди меня в десяти шагах отсюда и держи глаза открытыми. Этот человек вооружен?

Слуга спешился и ощупал тело незнакомца.

— Нет, господин.

— Хорошо, оставь нас одних!

Меру спешился и сел, скрестив ноги, на землю. Молча он указал на место напротив себя. Другой также сошел с коня, лицо его было затенено большим капюшоном.

— Я Себек. Итак, говори.

— Мое имя не имеет значения, — начал закутанный, — тем более что речь идет не о людях, а о богах — о боге, царе всех богов Амоне…

— Я понял, речь идет об Амоне. Но какое дело у тебя ко мне?

— У Амона есть поручение для тебя, и Амон заплатит богатую награду: ты получишь сразу десять золотых и пять серебряных дебов, а после завершения дела еще столько же.

Закутанный замолчал. Меру стал проявлять нетерпение:

— Ну, с вознаграждением решим, но о деле-то я все еще ничего не знаю.

Мужчина под капюшоном наклонился и прошептал:

— Ты должен убить наследного принца!

Меру отпрянул. Это сон? Неужели его мысли о мести воплощаются в жизнь? Желание поквитаться с Рамзесом он отложил на далекое неопределенное будущее, и у него не имелось ни малейшего представления о том, как это можно осуществить. Это как со смертью: каждый знает, что она однажды придет, но отодвигает мысли о ней, потому что слишком уж занят жизнью. Так и планы мести у Меру были далеки и неопределенны, как смерть, но они все же были, хотя он едва думал о них. Наказать Рамзеса смертью принца Амани? В любом случае этим он сможет чувствительно задеть царя, хотя осуществление столь дерзкого замысла опасно, если не невозможно.

— Ну что, ты берешься за это дело? — нетерпеливо спросил закутанный.

Меру с трудом опомнился и вернулся сознанием в настоящее.

— Это вряд ли возможно. Я никого не знаю при дворе, и наши немногие связи отрезаны, с тех пор как царь со своей семьей живет в Пер-Рамзесе. Потом у нас тоже действует принцип: мы выполняем любое поручение, кроме тех, которые имеют отношение к Благому Богу и его семье.

Закутанный язвительно фыркнул:

— А мне-то сказали, что вы единственные, кто в состоянии решить эту задачу. И подумай, ни один человек не требует тебя послать Амани к Озирису, он сам бог!

— Сам бог! — повторил Меру насмешливо. — Неувязочка, почтеннейший: фараон Рамзес произошел от Амона-Ра, и он является отцом наследного принца Амани. Как может Амон желать смерти собственного внука?

— Тебя это не касается! У бога есть свои причины, и, если ты немного подумаешь, поймешь его резоны. Изис-Неферт тоже родила от царя сыновей, она происходит из Фив, и она верная служительница нашего бога. Остальное ты должен додумать сам.

Мысленно Меру снова вернулся в прошлое; он почувствовал острую резкую боль, когда палач отрубил ему уши; он снова увидел себя на каторжных работах в каменоломне, когда с ним обращались хуже, чем с животным, а он был в отчаянии, не имел никакой надежды и проклинал каждый новый день.

Может быть, ему удалось бы вернуться к нормальной жизни, но теперь он был изуродован и стал отщепенцем на всю оставшуюся жизнь. Он совершил многочисленные преступления и мог только надеяться, что никогда не попадет в руки воинов ниу.

— Я должен сидеть здесь до захода солнца? Я жду твоего ответа!

Меру вскочил. Да, это была бы прекрасная месть!

— Как ты себе это представляешь? Должен ли я постучаться в ворота царского дворца и сказать: «Ах, пришлите мне наследного принца, Амон хочет его смерти, и поэтому я всажу ему нож в сердце»?

— Послушай! Мы, конечно же, подумали об этом. Большую часть времени царь живет в своей резиденции Пер-Рамзес, но несколько месяцев Перет он проводит в Мемфисе и в Фаюме, где охотится. Последние годы он всегда брал с собой сыновей, потому что честолюбие побуждает его тренировать их достойно обращаться с его любимым оружием, луком. Иногда при этом охотники теряют дорогу среди болот, и их охрана не всегда оказывается рядом…

Меру внимательно слушал.

— Стрела, выпущенная по ошибке… — пробормотал он задумчиво.

Человек в капюшоне кивнул:

— Я вижу, ты понял. Значит ли это, что ты принимаешь поручение?

— Ничего это не значит! Я должен сначала все обдумать, и я хотел бы посмотреть охотничьи угодья в Фаюме. И еще: если я выполню поручение сам, то все твои сокровища будут мне без пользы, потому что люди фараона станут преследовать меня и на краю света. Если Амону так важна смерть наследного принца, я могу требовать от него, чтобы он меня защитил. Вот еще мое условие: если дело удастся, я ожидаю помощи Амона при бегстве в какое-нибудь надежное убежище, куда-нибудь на юг, где Амон имеет большее значение, чем здесь. Скажи это своему богу и дай мне своевременно знать, когда царь с сыновьями отправится на охоту.

Мужчина в капюшоне кивнул и поднялся. Он указал на кожаный мешочек, лежавший на земле, и сказал:

— Спешить ни к чему. Умрет ли Амани сегодня или через два года, не имеет значения. Ты услышишь о нас.

Четвертая беременность Нефертари приближалась к концу. Врачи и повитухи стояли наготове, чтобы броситься на помощь, когда наступит время для Великой Царской Супруги отправиться в комнату роженицы. Туэрис, богиня с головой нильского гиппопотама, надежная помощница при родах, облегчила хрупкой царице ее предыдущие роды, и никто не сомневался в том, что она окажет помощь и сейчас.

Схватки начались перед рассветом. Нефертари провели в комнату для роженицы, где уже был приготовлен стул для принятия родов. Опытные повитухи пощипывали ее напрягшееся тело, чтобы ускорить роды, но схватки стали ослабевать с течением времени.

Нефертари страдала несказанно. Ее болезненные крики становились все слабее, и, когда к вечеру ее тело еще не открылось, царю сообщили, что она в опасности. Рамзес, который уже радовался рождению нового отпрыска Нефертари, почувствовал дыхание чумы из пасти Анубиса и вздрогнул от ужаса. Положены ли амулеты Туэрис и Бес, и принесли ли этим богиням-помощницам богатые жертвы? Спрашивая это, он уже торопился в комнату для роженицы. Нефертари положили на кровать, два жреца вместе умоляли о помощи богов, три лекаря и две повитухи растерянно стояли вокруг и пали ниц, когда вошел Рамзес.

— Для чего вы, собственно говоря, здесь?! — заорал он на них. — Вы хотите без всякой борьбы передать царицу в руки Сехмет?

Плача, он упал перед Нефертари на колени, погладил ее мокрое от пота лицо, осторожно ощупал раздувшийся живот и попросил:

— Любимая, скажи что-нибудь! Что я могу для тебя сделать?

Нефертари открыла свои усталые, наполовину ослепшие от боли и напряжения глаза и взглянула на супруга.

— Он не хочет выходить, — прошептала она хрипло. — Может быть, он уже мертв и не хочет уходить один… Я бы так хотела еще жить… с тобой, любимый… рядом…

Рамзес вскочил.

— Если царица умрет, дворцовые лекари лишатся головы! Я не позволю отнять у меня мою любимую, я — царь! Пошлите глашатая в город и велите объявить: кто спасет царицу, все равно как, получит титул наследного вельможи с богатым поместьем в придачу. Я не отойду от нее и не уйду из этой комнаты, пока ребенок не покинет ее тело.

Уже в первые часы ночи появились лекари. Неслыханное вознаграждение выманило их из домов. Некоторые из них не были настоящими врачами, а знали только пару заклинаний, которыми надеялись добиться успеха. Они с открытыми ртами смотрели на великолепие вокруг, на высокие разрисованные колонны, фрески, позолоченную мебель, роскошные сады — об этом они раньше только слышали, но никогда не видели.

Отчаявшиеся, беспокоящиеся о своих головах лекари разговаривали с каждым из пришедших, но не выяснили ничего нового, чего они не знали сами или чего не испробовали бы. Они поняли, что ребенок в утробе Нефертари лежит неправильно, он так застрял во чреве хрупкой роженицы, что даже после целого дня родов его никак нельзя было заставить появиться на свет.

Дверь распахнулась и вошел царь.

— Никаких коленопреклонений, никаких почестей, ни слова, если оно не будет касаться царицы! — проревел он собравшимся и добавил более спокойно: — Тот из вас, кто попытается ее спасти, я говорю попытается, даже если попытка не удастся, будет награжден, но кому удастся, тот будет возвышен так, как никто до этого.

Воцарилась мертвая тишина. Люди стояли, опустив головы и не осмеливаясь что-либо предложить.

— Ради Пта и всех богов, говорите же! Лучше бесполезные предложения, чем совсем никаких. Я приказываю!

И тут вперед вышел маленький незаметный человек. Одет он был убого и на лекаря не похож. Однако на умном покрытом сеточкой морщин лице не было страха, и он не опустил глаз перед царем.

— Богоподобный, я лечу только животных, и если кому и помогаю при родах, то только коровам, овцам, козам и свиньям. Если одна-единственная корова или коза бедняка не хочет рожать, я часто спасал животное-мать таким образом, о котором хотел бы говорить с тобой наедине.

Рамзес быстрыми шагами подошел к тщедушному человеку, схватил его за руку и повел с собой:

— Пойдем, мой друг, идем к царице.

Вместе они вошли в комнату роженицы. Рамзес шикнул на бесполезных повитух и, когда те убежали, указал на кровать.

— Там лежит она, Нефертари, самая дорогая для меня на свете. Если ты можешь спасти корову, тогда послужи Хатор и спаси царицу, и вся страна Кеми будет лежать у твоих ног.

Мужчина опустился на колени перед кроватью и осторожно пощупал усталый живот царицы. Рамзес взял руку Нефертари и проговорил:

— Только спокойно, любимая, этот лекарь спасет тебя. Не волнуйся, его заслуги в повивальном искусстве широко известны. Будь храбра и терпелива, ты не должна умереть, он найдет решение.

Нефертари попыталась улыбнуться, но ямочки у нее на щеках появились только на секунду, а потом она снова закрыла глаза, и ее побледневшее уже отмеченное смертью лицо тронуло Рамзеса так болезненно, что он должен был отвернуться, чтобы не показать слез.

Интеф, так звали ветеринара, не торопился. Он нажимал то тут, то там, иногда так сильно, что по восковому лицу Нефертари пробегала дрожь боли. Наконец он распрямился и отошел с Рамзесом в угол.

— Твое величество, — сказал он шепотом. — Здесь все не иначе, чем у некоторых животных. Дитя лежит поперек и закрывает выход. В таких случаях я беру маленький острый нож, просовываю его внутрь, разрезаю дитя на куски и вынимаю его. Если мы сделаем то же самое, мы спасем царицу.

Рамзес отпрянул:

— Ты имеешь в виду… ты хочешь… Ты хочешь разрезать отпрыска Амона-Ра?! Я не могу… это…

— Богоподобный, царица должна остаться в живых или нет? Если она должна отправиться вместе с ребенком к Озирису, тогда отпусти меня с миром. Если ты хочешь сохранить ей жизнь, тогда не медли.

— Детей у меня хватает, Интеф. Спасай царицу!

— Хорошо, тогда вели принести вино, настоянное на лечебных травах, тарелку с прокипяченным маслом, раствор додаима и свежие льняные платки.

Все необходимое в спешке принесли. Интеф окунул руки в вино, настоянное на лечебных травах и старательно вытер их. Тем временем лекарь царицы влил ей в рот напиток из додаима, заставивший ее потерять сознание. Интеф подождал полчаса и вынул из кожаной сумочки маленький острый нож.

— Крепко держите царицу, — приказал он. Затем прикрыл ее тело, обмакнул руку в масло, сжал ее и аккуратно проник в ее тело.

Рамзес сжимал правую руку Нефертари и думал, что нож вонзается в его собственное тело. Интеф, однако, не смущаясь, делал свое дело. Его искусная узкая рука нащупала лежавшего поперек ребенка и делала то, к чему привыкла, имея дело с коровами и овцами.

Нефертари, лишь наполовину усыпленная, стонала и изворачивалась, но Рамзес и врач держали ее крепко, пока Интеф кусочек за кусочком доставал тело нерожденного ребенка.

— Это была бы принцесса, — сообщил он, пока мыл окровавленную руку в миске.

— А царица выживет? — спросил Рамзес.

— Если разрушительница Сехмет не решит иначе, то твоя супруга, Богоподобный, через десять-двенадцать дней снова будет сидеть с тобой на троне.

Рамзес обнял ветеринара с такой силой, что тщедушный человек застонал.

— Я никогда тебе этого не забуду, Интеф. С сегодняшнего дня тебя занесут в золотой список наследных вельмож, и ты получишь поместье. Я выполню любое твое желание, моя дверь всегда открыта для тебя.

Интеф поклонился и сказал:

— Да будешь ты жив, здрав и могуч, Гор, любимец Маат, великий властью и прекрасный годами. Да родит Великая Царская Супруга тебе еще детей к радости твоей и всей страны. За твои дары я от всей души благодарен тебе, только я хотел бы попросить тебя сделать вельможей более достойного мужа. Видишь ли, я хотел бы и дальше заниматься своей профессией, и было бы странно, если бы знатный человек ставил клизму больной корове.

Вспыливший было Рамзес представил наследного вельможу с клизмой в руках, всего в жидком навозе и помимо воли рассмеялся:

— Ты прав, Интеф, для тебя бы это действительно ничего не значило. Но знай: я в любое время выполню одно твое желание. А проще того, я назначу тебя главным царским ветеринаром, в этой должности ты и дальше сможешь ставить клизмы.

Интеф просиял:

— С таким титулом я потребую от богатых владельцев поместий двойное вознаграждение.

Рамзес отпустил Интефа и вернулся к Нефертари. Лекарь, бодрствовавший у ее постели, приложил палец ко рту. На цыпочках Рамзес подошел ближе и посмотрел на спящую жену.

— Позови меня, когда царица проснется, — прошептал он лекарю.

Хотя Интеф спас царице жизнь, его прогноз о быстром выздоровлении не оправдался. Несколько дней Нефертари боролась с тяжелой лихорадкой. Она так сильно похудела, что Рамзес ее едва узнал. Круглое лицо опало, скулы резко выступили, а веселые ямочки на щеках были больше не видны, даже если она, что было крайне редко, пыталась устало улыбнуться.

Лекари прописали ей усиленное питание, но царицу тошнило от еды, и Рамзес, заботясь о ней, сам старался давать ей ложечку за ложечкой яичного супа со сливками. Как только лихорадка прекратилась, детям разрешили ее посетить, потому что это, по мнению лекаря, способствовало ее быстрейшему выздоровлению. Тем временем Пиай по желанию царя изготовил три различные модели Малого храма, посвященного Хатор и Нефертари, которые Рамзес приказал принести к ложу больной.

Когда Нефертари проснулась и попросила у служанки пить, у ее постели стоял Рамзес. Он протянул ей кубок и сказал:

— Когда ты выпьешь, приподнимись и посмотри на мой подарок к твоему выздоровлению.

Больная с любопытством приподнялась:

— Смотри внимательнее, — улыбнулся Рамзес. — Тот, который тебе больше всего понравится, я для тебя и построю.

Нефертари смутилась:

— Храм для меня? Так не пойдет. Я имею в виду, еще ни одна египетская царица…

— Вот именно! — воскликнул Рамзес. — Иначе бы не было никакого сюрприза. Да, моя Прекраснейшая, я построю тебе храм, и мы освятим его в честь Хатор, твоей любимой богини-защитницы, которая, конечно же, внесла вклад в твое выздоровление. Этот храм будет необычным, его высекут в скале на берегу Нила.

Рамзес подвинул стол с тремя моделями ближе к кровати, и, пока Нефертари рассматривала их, внезапно вошла принцесса Мерит.

— Подойди сюда, Мерит, и посмотри на то, что хочет мне подарить твой отец.

Медленно и с подчеркнуто скучноватым видом четырнадцатилетняя девушка подошла. Мир этих старых людей занимал ее все меньше. Существовали гораздо более интересные вещи.

— Что означает эта игрушка? — спросила она без особого участия.

— На месте этой игрушки возникнет храм, который будет таким большим, что некоторые дерзкие принцессочки станут рядом с ним совсем незаметными, — насмешливо пояснил царь.

— Вот этот! — взволнованно воскликнула Нефертари и тотчас закашлялась. — Вот этот нравится мне больше всего. Мне нравятся фигуры с солнечным диском, рогами коровы и коронами из перьев. Это Хатор и одновременно я, хорошо охраняемая моим супругом, который сопровождает меня в двух обликах. А это, — Нефертари указала на маленькую фигурку, — эта фигурка рядом с моим коленом — это ты, Мерит, а здесь можно видеть Амани и Енама.

Она озабоченно посмотрела на супруга:

— А жрецы не посчитают богохульством то, что я буду изображена на фасаде храма?

Но Рамзес только рукой махнул:

— Я — верховный жрец Кеми. Я велю построить храм Пиайю, а если кто-то возмутится, я отправлю того в каменоломни.

— А где будет построен храм? — поинтересовалась Мерит.

— Далеко на юге, на границе с Кушем. Когда твоя мать выздоровеет, мы с ней вместе осмотрим это место. Тем временем Пиай привезет туда скульпторов, художников и специалистов по камню. Шесть больших фигур, каждая почти в двадцать локтей высотой, он создаст собственными руками. Лучшего скульптора нет, хотя, видят боги, я хотел бы, чтобы таких, как он, было больше.

Услышав имя Пиайя, Мерит покраснела и смущенно отвернулась к окну. Уже несколько дней ее преследовал один и тот же сон. Она посещает Пиайя в его мастерской, потому что он хочет сделать ее большую статую. Потом она слышит, как он говорит: «Ты должна быть обнаженной, принцесса, когда я буду ваять твое тело, совершенно обнаженной».

Ей стыдно, но она послушно раздевается. Пиай подходит к ней, смотрит на ее маленькие груди и говорит: «Их я должен сделать немного побольше».

Он берет ее за грудь, аккуратно, нежно, как будто это ценный плод, и Мерит пронизывает неописуемое сладкое чувство, которое она никогда не переживала наяву. Вот почему она смущалась, когда упоминали имя Пиайя. Несколько дней она боролась сама с собой, не рассказать ли ему об этом сне. Один раз она уже была на пути к его мастерской, но затем все же повернула назад.

Рамзес и в новом городе подарил своему скульптору большой дом. Его сад граничил с дворцовым кварталом, и, когда царь звал его, Пиай мог попасть во дворец через маленькую дверь в стене.

Царь звал его часто, очень часто. Совет Пиайя требовался при строительстве каждого важного храма. Порой он должен был быть главным смотрителем работ, и у него оставалось мало времени для себя самого. К тому же Рамзес часто приглашал скульптора на маленькие вечерние пирушки. Тогда царь без всяких церемоний сидел за столом со своими друзьями — главным советником Парахотепом и возничим Меной, и говорил обо всем, что его волновало, и слушал других, хотя иногда это давалось ему с трудом. При этом опустошался кувшин за кувшином лучшего вина, и строгий к себе Пиай давно причислял себя к выпивохам. При этом он забывал свою изнурительную жизнь. Он чувствовал, как на сердце у него теплеет, и становился веселее. Тем хуже было на следующий день, когда с горечью в желудке и гудящей головой он снова должен был выполнять свои многочисленные обязанности. С тоской он вспоминал свое путешествие, в котором обучался ремеслу зодчего. Тогда он еще был господином своего времени и смог бы легко отключиться от маршрута и провести пару веселых дней в Пер-Бастете. Недавно царь подарил ему красивую молодую рабыню, с которой он переспал несколько раз, чтобы не подумали, что он не ценит подарок, а затем снова отправился в поездку и по возвращении едва мог вспомнить имя красавицы. Полдюжины его детей уже населяли дом, только эти отпрыски его особо не волновали, и их воспитание он переложил на их матерей.

Весь двор, конечно, знал, в какой высокой милости находился Пиай у царя, поэтому на него самого смотрели как на владыку в царстве ремесла, и это приносило мастеру дополнительную работу. Тот, кто приносил ему планы, оставался крайне высокого мнения о нем, потому что Пиай просматривал все планы, совершенствовал и утверждал проекты, которые ему нравились.

В эти дни, однако, он был в таком состоянии, что охотнее всего сложил бы стопкой свитки папируса на эшафоте и сжег бы их. Он тосковал по Абидосу, хотел навестить там Ирамуна, который из-за болезней должен был прекратить работу. Пиай не знал даже, жив ли его приемный отец, потому что новостям с юга требовались недели, чтобы достичь Пер-Рамзеса. Вздыхая, он отправился в мастерскую, где его помощники все еще были заняты изготовлением украшений для большого храма Сета. Этих людей обучил Пиай, они работали в его духе, и ему самому большей частью нужно было только вносить некоторые исправления. Он подумал, не попросить ли ему у царя месяц отпуска. Он мог бы поехать в Абидос, посетить Ирамуна и, может быть, присмотреть себе жену.

— Ты так глубоко задумался, мастер Пиай? Благой Бог хочет тотчас говорить с тобой, а в мастерскую пойдешь позже. — Голос принцессы Мерит вывел его из задумчивости.

— Ты сама передаешь мне эту новость?

Принцесса пожала плечами:

— Мне так захотелось. Хочешь знать секрет? Моя мать выбрала один из твоих храмов, и царь хочет, чтобы ты тотчас начал предварительные работы.

Пиай едва слышал, что сказала принцесса. Он только смотрел на нее, как будто видел ее впервые. Он долго путешествовал и не встречался с ней уже многие месяцы. За это время девушка превратилась в женщину. Она унаследовала очаровательное лицо своей матери, но четко очерченный нос и твердый подбородок отца придавали ее облику гордое, величественное выражение.

— Ты прекрасна, принцесса Мерит, если мне, как другу фараона, позволено сказать это. Мужчина, которому ты однажды отдашь свою руку, может считать себя счастливцем.

— Я позволяю тебе замечание, что я прекрасна, — ответила Мерит твердо. — Но я тебе уже говорила однажды, что не выйду замуж.

Пиай оглянулся. Свита Мерит стояла на почтительном отдалении.

— Ты сказала тогда еще кое-что, если помнишь, — заметил он тихо.

— Да? — Она приняла удивленный вид. — Что-то не припомню.

— Я этого не забыл и могу повторить слово в слово. Тогда ты мне сказала, что за меня ты могла бы выйти замуж, ибо я нравлюсь тебе больше, чем все твои сводные братья.

— Ну, это было давно, — сказала она смущенно и слегка покраснела. У нее в голове молнией пронеслось: «Не рассказать ли ему о моем сне?» Однако она не произнесла ни слова.

— Да, ты тогда была еще ребенком. Дети много говорят чего… Теперь ты уже выросла, и я полагаю, что такого бы ты больше не сказала.

Мерит остановилась и повелительным жестом приказала сопровождавшим ее женщинам отойти подальше. Она подняла свои гордые прекрасные глаза и решительно взглянула на Пиайя:

— Зачем я должна лгать? По поводу замужества это было, конечно, по-детски: дочь Солнца не может выйти замуж за ремесленника, в крайнем случае за военачальника. Что же касается другого, то и сейчас я могу сказать, ты нравишься мне гораздо больше, чем мои сводные братья, это верно. Ты мне очень нравишься, Пиай, и если был бы ты принцем…

— Да? Что было бы тогда?

Мерит резко отвернулась и бросила через плечо:

— Мой отец ждет тебя.

Как и всегда, когда он был в нетерпении, Рамзес тут же пошел навстречу своему скульптору и схватил его за руку:

— Она решила! Должна быть построена вторая модель, с шестью фигурами на фасаде. Тотчас отправляйся в Абидос и Фивы и возьми всех рабочих и ремесленников, которые там больше не нужны.

— Но, Богоподобный, — возразил Пиай. — В Фивах строится твой большой храм Мертвых, расширяются храмы Амона и Мут, там нет свободных рабочих рук, к сожалению…

— Тогда ты должен каким-то образом добыть новые. Храм в Абидосе почти готов, приостанови там работы и отправь людей на юг. Храм для Нефертари мне сейчас важнее, предварительные работы там уже начались. Я уже несколько месяцев как приказал это.

Пиай только и мог кивнуть и сказать:

— Да, Богоподобный.

Потому что дальнейшие возражения лишь разгневали бы Рамзеса и сделали бы его совсем несговорчивым.

Фараон стукнул себя по лбу:

— Мне пришла в голову одна мысль. Я сам в ближайшее время не смогу ехать, а Нефертари еще слишком слаба. Тебя будет сопровождать Мерит. Она взрослая и вполне подходит для того, чтобы представлять царский дом. Так или иначе, пришло время ей познакомиться с югом страны. Она поедет с маленьким двором, а ты, мой главный скульптор и архитектор, будешь сопровождать ее. Да, это будет лучше всего.

Надо ли говорить, что Пиай воспринял это путешествие уже не как тяжелую обязанность! Охотнее всего он отправился бы прямо следующим утром. Быть несколько месяцев рядом с Мерит показалось ему очень заманчивым, он сам не знал почему.

11

От предложенного Землей плана напасть на большое поместье в Фаюме пришлось отказаться: из-за опасности распространения заразы власти приказали сжечь дом, и Земля, желая получить дополнительные сведения, оказался перед дымящимися развалинами.

Чтобы не слишком разочаровывать людей, было объявлено, что дело оказалось слишком опасным и придется подождать. Вместо этого разбойники ограбили один за другим два каравана и одну похоронную процессию, только добыча оказалась ничтожной. Один из караванов был нагружен лишь сухим инжиром и финиками, а другой вез на юг ценные породы дерева, делать с которыми было нечего. Похороны же оказались очень скромными и не принесли ничего стоящего.

Люди ворчали и открыто говорили о старых временах, когда добычи было намного больше. При этом они совсем забыли, что ограбление храма Амона сделало их всех богачами. Еще бы, ведь у многих золото просочилось сквозь пальцы, и теперь они рвались за новой добычей.

Меру это мало заботило, он был целиком занят своим странным заказом и заранее решил никому не говорить об этом, потому что хотел выполнить его один. С этой целью он должен был собственными глазами осмотреть царские охотничьи угодья в Фаюме и поэтому назначил Воздуха своим заместителем на несколько дней, велел лекарю приклеить себе нос и уши, старательно загримировался и отправился в путь верхом на осле. На лошади он вызвал бы только подозрения, поэтому лучше было смириться с тем, что поездка займет в два раза больше времени.

После двух дней путешествия он добрался до Шедита, главного города большого оазиса Фаюм. Меру останавливался на ночь в простых гостиницах для караванов и избегал всех вопросов, притворившись тугоухим. Шедит располагался в болотах у берега огромного озера. Здесь находился центр почитания Себека, священного Крокодила, божества, которое вызывало страх и отвращение.

На краю города, вблизи берега озера, у которого были пришвартованы множество ладей, поднимался старый храм Себека, который Озирис-имаре Аменемхет около шестисот лет назад сделал главным храмом своей летней резиденции. Люди говорили об этом давно почившем царе как о святом, и храм так почитаемого им бога Крокодила был все еще популярной целью паломничества, однако большинство посетителей приезжали сюда не для того, чтобы молиться, а из чистого любопытства, желая посмотреть на священных крокодилов и незнакомый им культ их почитания.

Меру хотел обратиться к этому богу, потому что он как владыка пустыни носил его имя, и недаром его выбрали Себеком, потому что он был таким же прожорливым и жестоким, как крокодил, рвущий свою добычу на части.

Меру пожертвовал жрецам три медных деба и был тотчас принят, как почетный гость. Старый жрец удивительным образом походил на свое божество желтыми редкими зубами, маленькими полузакрытыми глазками и морщинистой кожей.

— Ты сегодня уже четвертый посетитель, но первый, кто почтил божество прилежащей ему жертвой. Да, при Озирисе-Аменемхете высокочтимый Себек был богом всего царства. Вся страна должна была его почитать, как Себека-Ра, и его власть была не меньшей, чем сегодня власть Амона.

Старый жрец тяжело вздохнул и обнажил свои желтые клыки.

— Теперь, почитай, ни один из наших Благих Богов, да будут они живы, здравы и могучи, не добирается сюда. На охоту — да, тут им подходит наше большое озеро. Они ловят рыбу, с луком или пращой охотятся за болотными утками или дикими гусями и выказывают при этом, — жрец недоверчиво огляделся, — почти безбожное рвение, но ни один из них, ни Озирис-Сети, ни его сын Рамзес не соизволили принести здесь жертву Себеку, как будто его больше и нет! Как будто бог может умереть или просто исчезнуть! Пойдем, незнакомец, я покажу тебе священных крокодилов.

Позади святилища находился пруд, который окружала высокая стена. От него так жутко пахло, что даже безносый Меру это почувствовал. Один из священных крокодилов отдыхал на большом камне — толстый, ленивый и коварный, однако он казался сытым и не обратил внимания на посетителей. Животное было так богато украшено золотом и драгоценными камнями, что производило впечатление культовой фигуры. Вокруг шеи и передних лап были обвиты золотые цепи, и даже его чешуйчатый хвост был обвешан различными украшениями.

— Их два, — объяснил жрец. — Другой лежит в воде.

Зоркие глаза Меру отыскали наконец возвышение на мутном зеркале пруда, которое выглядело как кусок корявого дерева, — ошибка, которая многим людям принесла смерть.

Жрец достал кусок мяса из глиняного кувшина и бросил его в воду. Ничего не шевельнулось, мясо медленно потонуло в пруду, оба животных не обратили на него внимания.

— Они сейчас сыты, наши боги. Так или иначе, им не нравится свежее мясо. Только когда мясо начнет тухнуть под водой, оно возбуждает их аппетит. У крокодилов на воле по-другому. Они часто так голодны, что нападают на рыбака на берегу и утаскивают его в воду. Два месяца назад рабыня из поместья стирала на берегу платье. Несколько голодных крокодилов схватили ее за руки и растерзали в воде. По правде говоря, бедняжке посчастливилось.

— Посчастливилось? — удивился Меру. — Как это понимать?

Жрец вздохнул и блеснул своими глазками рептилии.

— Ты, вероятно, уже слышал: тот, кто живым становится жертвой крокодила, оправдан и тотчас становится Озирисом. Его ка без тела обретает покой, потому что оно может поселиться в храме Себека и принимать участие в жертвах, которые приносятся богу. Это ли не счастье! Плохой, жестокий человек должен считаться с тем, что его сердце будет взвешиваться Озирисом и оказаться легче пера Маат. Тогда его бросят демонам ада, и он будет вечность терпеть мучения. Смерть в пасти Себека предотвращает это, и из преступника мгновенно получается святой. Да, Себек хороший, он готов помочь, а люди, к сожалению, это часто забывают.

— Это звучит почти так: несчастьем является умереть нормально, быть забальзамированным и погребенным в Доме Вечности. Я думаю…

Но взволнованный жрец прервал его:

— В большинстве случаев это также несчастье! Взгляни на старые гробницы тех, кто умерли двести или триста лет назад! Из их рода никто больше не живет, за их Вечными Жилищами не ухаживают, они не охраняются — и что происходит?

Меру сразу понял, что имеет в виду жрец, однако притворился глупым и пожал плечами.

— Гробницы грабят, с мумий срывают бинты из-за драгоценных амулетов, а ночью приходят шакалы и утаскивают кости с собой! Это что, лучше? — брызгал слюной жрец.

— Нет, конечно же, нет, однако мысль, что тебя растерзают острые зубы…

— Ах, это! Это происходит как один вдох. Свидетели сообщают, что люди даже не успевают закричать. Некоторые добровольно принимают такую смерть. Кроме того, близкие экономят на погребении.

— Честно говоря, ты прав, только это как-то… немного необычно. Ты упомянул до того о фараонах во время охоты за птицами. Если они видят здесь храм, я не могу себе представить…

— Нет-нет, они охотятся не на этой стороне, а на севере, потому что там больше дичи. Может быть, Благой Бог Рамзес даже не знает, что здесь находится храм Себека.

Это-то и хотел знать Меру. На следующий день он поехал к северному берегу и внимательно осмотрел местность. Однако это было непросто, потому что по широкой болотистой местности едва можно было ступать, а из-за ужасающего шума болотных и озерных птиц ничего не было слышно. Только один раз Меру наткнулся на кусочек свободного берега. Здесь рыбаки явно утоптали ил, чтобы сделать проход получше.

Меру ощутил жажду и хотел набрать пригоршню воды, но тихий всплеск предупредил его. Он взглянул и увидел их: целая дюжина крокодилов лежала на мелководье, и глаза многих рептилий внимательно наблюдали за ним. Одно из животных направилось к берегу, и раздался всплеск. В первый раз за долгое время Меру почувствовал страх и быстро побежал к своему ослу. Вероятно, это крокодилы, выходя на берег, утоптали ил, и ни один из рыбаков не осмеливался приблизиться к этому месту. Чтобы наверняка выполнить свой заказ, он должен был так же хорошо знать эту местность, как свое тайное убежище в пустыне. В это мгновение Меру решил навсегда покинуть разбойников. Пусть они выбирают себе нового Себека, здесь его ожидает самая важная и, вероятно, последняя миссия, и он должен будет выполнить ее один.

Изис-Неферт полагала, а ее поверенный Незамун соглашался с ней, что царь слишком мало занимается воспитанием ее сыновей. Он видел их не так часто, как сыновей Нефертари, а неплохо было бы, чтобы отец по крайней мере следил за тем, как они растут, и хотя бы различал их.

Увы, Амон, как будто для того, чтобы подчеркнуть, что Рамзес не играет в их жизни особо большой роли, создал мальчиков настолько похожими на мать, как если бы скульптор несколькими скупыми движениями сделал по подобию женской фигуры две фигуры юношей. Даже в детстве было заметно их удивительное сходство с матерью, которое читалось, однако, только в их лицах. Оба унаследовали от отца атлетическое сложение, особенно Рамозе, который в свои четырнадцать лет был уже на целую голову выше своей матери. Он любил упражняться с оружием и при любой возможности стрелял из лука во все, что только могло стать целью. Однажды он даже выстрелил в кошку одной из наложниц и поранил ей ухо. За это он получил двадцать пять ударов бамбуковой палкой, потому что никому не позволено безнаказанно принести вред священному животному Баст.

Его двенадцатилетний брат Хамвезе от всего сердца презирал эту любовь к лукам, мечам и пращам. Уже в десять лет он превосходил всех в письме и чтении. После школы он любил посещать мастерские художников и скульпторов, проводил много часов в строительных архивах, изучал планы и держал в голове чертежи всех важнейших храмов Мемфиса и Пер-Рамзеса. Царь поддерживал этот интерес, полагая, что наследников у него достаточно, поэтому один из них вполне может пойти по стопам ученого бога Тота. В то время как Рамозе и оба сына Нефертари, Амани и Енам, сопровождали царя на охоту, Хамвезе мог путешествовать с Пиайем, и главный архитектор признался однажды, что самым способным его учеником является принц Хамвезе. Фараон не без удовольствия выслушал похвалу, ведь строительство было его самой большой страстью.

Оба сына Изис-Неферт воспитывались вместе с сыновьями Нефертари, и, кроме случайных ссор, между братьями не было и тени вражды. Они все носили на лбу золотой урей и гордились своим отцом, Благим Богом и носителем священного двойного венца.

Каждый знал, что Амани — наследный принц и, судя по всему, станет приемником отца. Наследственные черты матери и отца постоянно спорили друг с другом в лице и нраве Амани. Сам по себе он был мягким и послушным мальчиком, учился то хорошо, то плохо, целые дни мог упражняться с луком, чтобы не отстать от других, а затем снова сидел целыми часами со своим учителем за закрытыми дверями, слушая рассказы о деяниях своих предков, о великом воине Мен-хепер-Ра Тутмосе, который в грандиозных военных походах покорил владык Кадеша и Мегиддо вместе с их вассалами, а позднее дошел даже до берегов Евфрата. При этом Амани, он не был тугодумом, соображал все быстро и доводил большинство своих предприятий до конца.

Нефертари сказала как-то мужу:

— Совершенно твой сын! Он никогда особенно не торопится, но все, что он начинает, доводит до конца.

При этом она улыбнулась, и Рамзес восхищенно посмотрел на ямочки на ее щеках. Он благодарил всех богов, неудавшиеся роды не оставили на ней неизгладимого следа.

Царь любил всех своих детей — их было уже более сорока, — однако больше всех он заботился о сыновьях Нефертари, а любимым его ребенком была Мерит, прекрасная и гордая, которая частенько спорила с отцом, поддразнивала его, подшучивала над ним, но становилась львицей, если кто-либо подвергал малейшей критике ее братьев перед ним. Теперь она была его большой дочерью, которая сверху вниз смотрела на маленьких братьев и сияла от радости и гордости от того, что царь послал ее с маленьким двором с официальной миссией на юг.

Для этого был снаряжен царский флот из четырех ладей. Одна была предназначена для Мерит и ее ближайшего окружения, одна — для Пиайя и его помощников с их планами и инструментами, две оставшиеся везли мебель для путешествия, припасы и малый двор, состоявший из шестнадцати мужчин и женщин.

Первый официальный выход Мерит состоялся в Абидосе, где на берегу большая толпа ждала прекрасную дочь Благого Бога, исполненную прелести и очарования, и ликовала, видя представительницу повелителя Обеих Стран.

На Мерит был достигавший груди роскошный парик с венцом, на котором угрожающе подняли головы золотые уреи и горел золотом диск солнца; широкое ожерелье из золота в форме знаков Анк и Неферт, чудесной работы серьги из камней ляписа, оправленных в золото, с именами отца и матери в картушах.

Пиай шел во главе двора, позади кресла, в котором несли Мерит. После принцессы ему надлежало оказывать высочайшие почести и внимание. Каждый знал, что он — дитя этого города и что его путь к высочайшим должностям начался в мастерской Ирамуна.

Ирамун тем временем умер. Его вдова переехала к своей замужней дочери в соседний город, а мастерские перешли к одному из его прилежных учеников, который стал мастером. Вместе с ним Пиай отправился к маленькому храму Мертвых, который фараон Рамзес велел построить здесь в качестве последнего здания после завершения большого храма Озириса. Пиай облегченно вздохнул, когда увидел, что работы были почти закончены. Повсюду на колоннах и стенах сияли раскрашенные, чудесно исполненные плоские рельефы из мастерских Ирамуна, и Пиай увидел, насколько эта прекрасная работа отличается от углубленных рельефов, которыми фараон Рамзес приказал наскоро обученным ремесленникам украсить храм. Однако он молчал, ибо негоже обсуждать, а уж тем более осуждать царские приказы.

Он посетил скромную усыпальницу Ирамуна и принес там жертву. Смотрителю за гробницами он оставил пять медных дебов и попросил его дважды повторить жертвоприношение.

Во время торжественной трапезы Пиай и верховный жрец Венофер сидели за столом принцессы Мерит, которая расположилась на высоко приподнятом позолоченном стуле и с достоинством представляла царский дом.

Венофер по сложившейся давным-давно традиции унаследовал должность верховного жреца Абидоса от своего отца Мери. Так как Мери дожил до глубокой старости, его сын был далеко не молод, когда наконец наследовал ему. Он имел за плечами более сорока разливов Нила. Пиай передал Веноферу приказ Благого Бога забрать всех ремесленников, связанных с искусством, из Абидоса для строительства нового храма на границе с Кушем. Не без злорадства мастер заметил плохо скрытый испуг достойного жреца, когда тот услышал, что храм будет посвящен царице Нефертари. Верховный жрец раскрыл глаза и, заикаясь, пробормотал:

— Ну… итак… это… это… да, немного странно. Живой персоне… я имею в виду… смертной, да еще женщине…

С неменьшим удовольствием Пиай услышал в словах Мерит внезапный гнев ее отца:

— Ты называешь это странным, жрец Венофер? А мне кажется странным твое отношение. Даже если мой высокочтимый отец соорудил бы храм ослу, я и то не могла бы найти в этом ничего странного, разве что несколько необычно. Каждое решение Благого Бога для вас, жрецов, как и для всех других людей, приказ, которому надо безусловно следовать, как будто бы его отдал сам Амон-Ра или Пта. Кто пренебрегает этим, тот не годится даже в помощники жреца местного деревенского божка.

Венофер, достойный и ловкий верховный жрец, униженно склонил голову перед шестнадцатилетней дочерью Солнца. Он знал, что сболтнул лишнее, даже глупость и, заикаясь, пробормотал извинение.

Мерит улыбнулась:

— У кого хоть однажды не сидел на языке злой демон Подземной страны и не заставлял сказать глупость? Я верю, что твои слова не соответствовали твоим мыслям и принимаю извинения. Но теперь я хотела бы увидеть что-нибудь веселое. Разве здесь нет певцов и танцоров, фокусников и акробатов?

Мерит, которая дома мало ценила подобные представления, здесь полностью вошла в роль своего отца. А Пиай делал то, к чему давно привык на празднествах у фараона. Кубок за кубком он поглощал превосходные вина, становясь свободнее и смелее, и все чаще искал глаза прекрасной Мерит, которая украшала своим блеском праздник и прижимала к груди стебель лотоса, как скипетр Хека.

Венофер сказался усталым, и ему разрешили удалиться. Так как в Абидосе все находилось под знаком Озириса, то и представление певиц и актеров было предложено в этом духе. Особенно любимой была при этом сцена, в которой Изида складывает части разрубленного Озириса и обнаруживает пропажу фаллоса. Его братоубийца Сет нарочно бросил в Нил, и он был съеден рыбой.

Изида сделала новый фаллос, оживила его священными маслами, и, таким образом Озирис смог зачать своего сына Гора, которого Изида, скрывшаяся в болотах Буто, родила и воспитала мстителем за отца.

Не говоря ни слова, только при помощи мимики и танца лицедейка, выступавшая в роли Изиды, изображала, как богиня, плача, разыскивает мертвое тело кусок за куском, причем каждый раз она делала так, как будто-то бы погребала каждую найденную часть тела, чтобы не возбудить недоверие Сета. Однако она прятала куски под своим платьем, торопливо соединяла их, вылепила из глины фаллос и присоединила его к телу. Это тело изображал актер, который лежал без движения на земле, завернутый, как мумия, и с сильным, поднятым вверх искусственным членом. Изида легла на него, чтобы ритмическими движениями своего тела изобразить зачатие.

Видя, что Мерит одобрительно улыбнулась, остальные зрители также засмеялись и бурно зааплодировали. Потом пришли певцы и громко запели триумфальную песню воскресшему Озирису.

Великолепное отображение своего отца Геба,

Таинственное семя, возросшее из Атума,

Господин, который выше своих отцов,

Самый старший из лона своей матери!

Приди к нам в твоем первом облике,

Чтобы мы тебя обнимали,

Не покидай нас, господин.

Прекрасный лицом, великий любовью,

Отображение Пта, господин сладострастия,

Который раскрыл тело своей сестры и не утомил ее члены,

Хотя уже лежал в своих повязках.

Твоя сестра Изида приходит к тебе,

Вскрикивая от радости, от любви, приходит она.

Ты поднял ее на свой фаллос, твое семя устремляется в ее тело,

И Гор рождается от тебя.

— Не слишком ли много ты пьешь? — Мерит с насмешливой заботой посмотрела на Пиайя.

— Я пью в честь этого священного места, где Озирис и его сын Гор так почитаются. Из глаз Гора родилась виноградная лоза…

— Ну, тогда и я почту Гора.

Мерит взяла свой бокал, закрыла глаза и опорожнила его. Служанка сразу же наполнила его.

— Прекрасно путешествовать с тобой по нашей стране, — заметила Мерит, снова отпила глоток и тихо добавила: — Прекрасно также смотреть в твои серые глаза. Серые, как небо твоих предков в чужой северной стране, где дождь идет целыми днями. Может быть, это только легенда, но приятно это представить: выходишь на улицу и купаешься в прекрасной небесной воде…

— Ах, Мерит… Твои слова делают мне честь и отличают меня. Что я могу возразить? Ты принадлежишь к царской семье, и то, что я хотел бы сказать тебе, мне нельзя говорить… Если бы я мог говорить с тобой, как мужчина с женщиной, которую он… ну, уважает, которая значит для него больше, чем другие женщины… я мог бы потом…

Пиай поднял кубок и запил то, что хотел бы высказать, но не мог, по крайней мере, при свидетелях. Даже если они только шептались, за ними наблюдали сотни глаз: слуги и служанки ходили туда-сюда, наливали вино в бокалы, кропили стол ароматной водой; несколько вооруженных телохранителей стояли, как статуи, позади, готовые убить любого, кто, пусть даже по ошибке, коснется принцессы.

Мерит резко встала:

— Проводи меня в сад, Пиай, мне нужен свежий воздух.

Маленький, недавно построенный дворец позади храма Мертвых стоял посреди пустыни, но постоянный приток воды позволил разбить здесь роскошный сад, который окружала высокая стена. Свет полумесяца обвивал серебряным покрывалом цветущие кусты, деревья, цветы, кустарники и отражался в маленьком пруду с лотосами, в котором священные цветы богини Нефертем уже закрыли свои белые чашечки.

— Идите спать, мне вы больше не нужны, — приказала Мерит своим спутницам и вошла с Пиайем в ночной сад.

— Здесь мы одни, Пиай, теперь ты можешь говорить со мной, как мужчина говорит с женщиной.

Пиай молча схватил Мерит за руку и подвел ее к скамье у пруда. Этим он совершил первое святотатство, потому что дотронуться до члена царской семьи без разрешения было великим грехом, который мог караться смертью.

За те секунды, пока он делал несколько шагов от дверей сада к пруду, различные мысли проносились в голове Пиайя, проносились, сверкая, как молнии, и замирали.

Пиай увидел маленького раба, каким он был, забитого изгоя, вечно грязного, увидел свой взлет к вершинам славы, будто камень, выпущенный из праща, устремляется к солнцу и… низвергается вниз, как он, коснувшись ее руки, скатывается в пропасть и смерть. Он вздрогнул, но облик Мерит вытеснил ужасное видение. Она села с ним на скамью и в ожидании посмотрела на него.

Пиай глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и ощутил изысканный аромат лотоса и цветущих акаций. Это подействовало на него опьяняюще, и его язык развязался:

— Ну, послушай, Мерит, что мужчина говорит женщине. Он говорит: я люблю тебя, я хотел бы тебя обнять, ласкать твою грудь, гладить твой живот и закончить все это прекрасной игрой, которую показали нам сегодня вечером в мистерии Изиды и Озириса.

Мерит положила голову на плечо Пиайя, и ему показалось, как в лунном свете сверкнули приподнявшиеся уреи ее венца.

Она взяла его руку и погладила по запястью.

— У тебя такие узкие запястья, как у представителя старой знати, как будто ты никогда не выполнял тяжелую работу. Что я должна сказать на твои слова? В качестве ответа я расскажу тебе сон, который все время возвращается ко мне.

Сейчас пришел момент, когда Мерит без робости могла рассказать о своем сне, и, пока она рассказывала о том, как Пиай нежно сжимает ее груди, он торопливо освободил ее твердую молодую грудь из прохладной льняной ткани и нежно целовал ее снова и снова. Мерит обхватила его голову, гладила его затылок и плечи.

Легкий звон испугал ее. Пиай сказал успокаивающе:

— Это только стража перед воротами: меч или копье упали на землю. Я хочу видеть тебя совсем обнаженной, как в твоем сне, я хотел бы его продолжить, потому что дело между мужчиной и женщиной должно завершиться правильно.

Мерит снова поправила бретельки своего платья и чуть отодвинулась от Пиайя. Она сказала:

— Тогда расскажи мне мой сон до конца, как идет дальше между мужчиной и женщиной?

— Ну, слушай. Твой сон заканчивается тем, что ты стоишь передо мной обнаженная и я нежно сжимаю твою грудь. Дальше мои руки путешествуют по твоей спине, по бедрам, гладят твое прекрасное тело, скользят к твоему животу, там они задерживаются и как бы стучатся, чтобы наверняка доставить тебе удовольствие. Тогда даже если ты, вероятно, не совсем хочешь, спустя некоторое время твое лоно открывается, и оно готово для игры, которую мы видели сегодня вечером. Для этой игры времени у нас достаточно, ведь нам принадлежит целая ночь. Когда Ра взойдет потом на свою дневную ладью, мы утомимся и заснем, и я уверен, что твой сон больше не повторится, если продолжение так, как я его описал, состоится в действительности. Может быть, оно останется сном, но ты никогда, никогда не увидишь этот сон до конца, потому что старая прекрасная игра между мужчиной и женщиной может быть чрезвычайно приятной только тогда, когда бодрствуешь. Твой сон всегда будет заканчиваться на одном и том же месте, твой сон…

Мерит тихо засмеялась и снова пододвинулась ближе к Пиайю. Он обнял ее и страстно целовал ее щеки, шею и губы, так что венец с уреями со звоном упал на землю. Пиай хотел наклониться за ним, но она опередила его:

— Нет! Не касайся их! Моего тела ты можешь касаться так долго, пока я тебе разрешаю, но, пожалуйста, не трогай змей. — Мерит взяла обруч в руки, встала и старательно разгладила свое платье. — Спокойной ночи, Пиай. Завтра я обязательно посещу предков, чтобы рассказать им о болезни и выздоровлении моей матери. Потом мы отправимся дальше в Фивы, где останемся подольше. Там, вероятно, в царском дворце также есть прекрасный сад, и мы сможем дальше фантазировать о своих снах.

— Они останутся только снами?

— Ты меня обнял, поцеловал, разве это был сон?

Не ожидая возражения, Мерит повернулась и исчезла в темноте. Пиай еще долго оставался сидеть, глядя в посеребренную луной воду пруда с лотосами.

Мозе оставался на несколько дней в Пер-Рамзесе и разрывался между ощущением гордости, которую чувствовал еще живший в нем египтянин, и отвращением перед дерзостью этого царя, который вынудил и человека, и природу покориться своей воле, чтобы за короткое время поднять из земли новую столицу. Необходимо было осушить болотистую почву, чтобы раздобыть больше новой земли для строительства, выкопать каналы, расположить на твердой почве улицы. На восточной границе города буквально на глазах вокруг храмового квартала выросли хлева, сушильни для фиников и инжира, жилища для рабочих. Строительство из кирпича шло сравнительно быстро, быстрее, чем поставлялись сами кирпичи.

В Питом Мозе возвращался южным путем. Во время путешествия он должен был еще несколько раз пересечь притоки Нила, которые устремлялись через плодородную, однако частично болотистую Восточную Дельту в море. Тут он наткнулся на одну из кирпичных мастерских, подъехал поближе и посмотрел на работу принудительно согнанных людей. Из большой заболоченной ямы на берегу мужчины доставали ил и клали в огромные корзины, которые вдвоем на одном коромысле тащили, надрываясь, к формующим кирпичи. Это были в основном женщины и подростки, которые в больших корытах смешивали глинистый ил с мелко нарезанной соломой, наполняли всем этим деревянные формы, оставляли просохнуть, а потом еще влажные кирпичи укладывали, чтобы они закалились на солнце.

— Эй ты, от того, что ты глазеешь, кирпичей больше не станет! Можешь поработать с нами за хорошую плату: днем вкусный суп из побоев, а к этому еще красивые медные ошейники, чтобы на ночь нас можно было приковать друг к другу.

— Придержи язык! — воскликнул Мозе. — Это может стоить тебе ушей, если ты станешь сердить египетского чиновника!

Едва он произнес эти слова, как постыдился того, что вспомнил о своем египетском прошлом. Мозе был просто одет, но по его речи надсмотрщик сообразил, что ошибся.

— Извини, господин, но скука нас здесь поедает. Я принял тебя за простого человека и позволил себе пошутить.

Мозе подъехал ближе и узнал в некоторых рабочих своих братьев по племени. На их языке он крикнул хабиру:

— Я Мозе, ваш брат, и еду прямо от фараона. Он хочет притеснять вас еще сильнее, в будущем вы еще будете собирать солому для кирпичей. Мы должны покинуть эту страну, братья и сестры, во что бы то ни стало! Здесь мы погибнем, потому что царь не дает нам пастбищ. Мы должны двинуться дальше на север, туда, где нас не достанет рука фараона. Будьте терпеливы, держитесь! Бог не даст погибнуть Своему народу.

Чтобы услышать его, некоторые мужчины оставили свою работу, однако это так разозлило надсмотрщика, что он закричал:

— Эту паузу вы отработаете во время обеда, еду и воду сегодня не получите!

Надсмотрщик, который разговаривал с Мозе, поднял руки:

— Наказание необходимо. Тебе нельзя было разговаривать с людьми во время работы. — Он посмотрел на небо. — Прощай, незнакомец, я отправляюсь сейчас в тень.

Вскоре после этого раздался звонкий стук барабана, люди оставили корзины и инструменты и побежали в свои примитивные хижины, чтобы поесть и отдохнуть, но трое хабиру, связанные одной веревкой с ошейниками, должны были перемешивать на раскаленном дневном солнце ил и солому. Надсмотрщик сел на корточки под навесом в тени, ухмыльнулся, зевнул и начал ложкой есть из горшка гороховую кашу, закусывая большой редькой.

Мозе огляделся. Вдали располагались простые хижины, за ними на лугу паслись несколько коров, и белые точки цапель виднелись между ними. Эти птицы выклевывали у пасущихся коров из шерсти мучивших их паразитов, и поэтому крестьяне называли их «цапли, стерегущие коров».

Кроме наказанных рабочих и обедавшего надсмотрщика поблизости не было ни души. Мозе привязал осла к кусту и подошел к надсмотрщику.

— Я думаю, уже достаточно! Ты ведь не можешь наказывать людей только за то, что они несколько минут слушали меня. Я передал им новость от родственников.

Надсмотрщик хотел уже ответить, когда увидел, что трое подошли поближе, чтобы подслушать их разговор. Он вскочил на ноги, кинулся на них и начал их избивать без разбора.

Тут Мозе почувствовал, как Божий гнев нашел на него. Он схватил большой камень, подошел к надсмотрщику и крикнул:

— Стой!

Детина на мгновение обернулся, дерзко ухмыльнулся и снова взялся за бамбуковую палку. Тогда Мозе швырнул камень ему в голову, и египтянин с тихим стоном упал. Мозе вытащил нож, разрезал веревки, скрепляющие ошейники его братьев по вере, и сказал:

— Помогите мне! Мы должны его немедленно закопать.

Они отнесли труп в сторону, выкопали яму и скинули туда его. Яму наскоро закопали, а Мозе дал мужчинам несколько медных дебов:

— Благодаря обеденному перерыву у вас есть преимущество во времени. Возвращайтесь к своим семьям и спрячьтесь. Бог с нами! Не забывайте это.

Мужчины бросились бежать, а Мозе окольными путями поскакал в Питом. Там он узнал, что воины ниу ищут его, поэтому он бежал дальше, в Мадиан, местность на севере Тростникового моря, где взял в жены дочь этой страны, завел с ней детей и осмелился вернуться в стану Кеми, только когда умер фараон Рамзес. В это время Мозе был уже очень старым человеком, но он осуществил то, что обещал своему народу: он повел хабиру на север, где они осели и основали царство.

12

Меру попросил жреца Гебу о встрече. Увидев гостя, жрец обнажил свои крокодильи зубы и придал дружелюбие холодным глазам рептилии.

— Что я могу сделать для тебя, чужеземец? Хочешь ли ты принести Себеку еще одну жертву? Ты мог бы…

— Нет, почтенный, на этот раз речь идет о гораздо большем. Я хотел бы сам предложить себя Себеку.

Гебу широко раскрыл глаза:

— Ты хочешь… Ты хочешь к крокодилам? Ты хотел бы стать Озирисом? Но тогда…

— Нет-нет, я не это имел в виду. Меня зовут Меру, я с юга, моя семья умерла от мировой язвы, выжил я один. Мне здесь нравится, и я хотел бы посвятить оставшуюся жизнь богу Себеку, поэтому я прошу тебя о должности в храме — о должности помощника, или управителя складом, или кого-то вроде этого.

Гебу с сомнением покачал головой.

— Увы, нам никто не нужен. Владения у храма небольшие. Наш верховный жрец живет в Мемфисе и ни о чем не беспокоится. Ему хватает только сана. Конечно же, по праздникам я нуждаюсь в помощи: слуги в храме ленивые, и я не могу один усмотреть за всем. Что касается оплаты, я мог бы предложить тебе только убежище и еду, а что до платья и всего остального…

— Мне ничего не нужно, — быстро вставил Меру. — Я намереваюсь даже пожертвовать храму мое маленькое состояние. Это немного медных, золотых и серебряных дебов…

— Ну, тогда, — Гебу вздохнул с облегчением, — тогда я сделаю тебя помощником жреца. Если хочешь, можешь остаться прямо сейчас.

— Нет, почтенный. Я должен уладить еще несколько дел и вернусь назад, как только смогу. Возьми это в сокровищницу от меня.

Меру поставил на стул мешочек с золотом и серебром. Рука жреца потянулась, схватилась за мешочек, потрясла его и крепко его сжала.

— Мы сохраним его для тебя — помощник жреца Меру. Впрочем, ты недолго будешь оставаться помощником жреца. Себек в хорошие времена имел четырех жрецов. Один, верховный, сидит теперь в Мемфисе, второй — я, а третьим можешь стать ты.

— Я хочу лишь служить богу, — скромно ответил Меру, — не имеет значения в какой должности.

Когда Меру приблизился к убежищу разбойников, его чуть было не убил один из стражей, потому что не узнал его с носом и ушами. От Земли Меру узнал, что во время его отсутствия произошла ссора. При этом убили Мина, и больше десятка людей исчезли. Многие считали, что теперь, когда Себек вернулся назад, он должен поговорить с людьми и, может быть, дать им что-либо из сокровищницы, чтобы пережить недобрые времена.

— Можешь раздать всю сокровищницу. Я оставляю вас и уезжаю на юг. Наше время прошло. Фараон усилил ниу, и не сегодня-завтра они выследят нас и накроют здесь.

Как близко это «не сегодня-завтра», они вскоре узнали. Ниу уже давно получили сведения от пастухов и стражей гробниц, что в некой отдаленной области пустыни, к северо-западу от Мемфиса, часто появляются таинственные всадники. Иногда они ездят целыми отрядами с вьючными лошадьми, иногда поодиночке, но каждый раз всадники появляются с одной и той же стороны и возвращаются в ту же сторону. Судя по всему, речь шла не о старых обитателях пустыни шазу, потому что те использовали в качестве верховых животных исключительно верблюдов.

Поскольку пастухи и стражники гробниц в силу своей профессии считались изрядными сочинителями, ниу сначала не обратили внимания на их свидетельства, но, когда в городе время от времени стали попадаться металлические предметы, на которых были соскобленные, но все же различимые клейма Амона Мемфисского, началось расследование. Даже тот, кто не умел читать, был знаком с тремя письменными знаками: листком лотоса, линией, обозначающей воду, и дощечкой для игры в мен, обозначавших вместе Амона. С момента постройки нового храма Амона на слитках и предметах, принадлежащих храму, ставилась печать с бараном, поэтому каждый знал, происходил ли металл из старого или нового святилища.

Ниу разослали по городу ищеек и объявили, что будет награжден каждый, кто предъявит слиток со старой печатью.

В конце концов не золото и не серебро навело ниу на верный след, а скромный медный четвертачок, на котором стоял нестертый письменный знак Амона. Этой монеткой один ремесленник оплатил в храме Пта свою жертву благовониями, а молодой внимательный помощник жреца отвел удивленного горшечника к верховному жрецу. Там выяснилось, что хозяин пивной купил у него несколько кувшинов и оплатил их этой медью. Хозяин смог точно вспомнить посетителя, от которого получил медь, потому что тот заходил к нему часто, садился обычно в самый темный угол пивной, торопливо выпивал кувшин пива, а затем исчезал. Каждый раз он платил медью или бронзой, но на печать хозяин не обратил внимания, потому что ему давали металл с различными знаками.

За пивной стали наблюдать, и на четвертый день хозяин дал условленный знак. Тот, о котором он говорил, сидел в самом темном углу и торопливо выпивал кубок за кубком, не спуская глаз с двери. Шпион быстро поднял по тревоге отряд городской стражи, которая захватила отчаянно сопротивлявшегося человека. Он действительно принадлежал к разбойничьей банде Себека, попытался обосноваться в Мемфисе, но от страха едва осмеливался показаться на улице. Он был мелкой сошкой, которая поклялась в верности умершему Себеку и не чувствовала себя обязанной Меру. Не пришлось даже слишком сильно использовать бамбуковую палку. Арестованный уверял, что сам не принимал участия в ограблении храма, поэтому ниу сделали вид, что поверили ему, так как он еще был нужен. Глава города Фив собрал испытанных воинов ниу и городской стражи, и эти люди однажды утром осторожно окружили убежище разбойников. Банда собиралась самораспуститься, и стражников уже не выставляли, потому что каждый намеревался вскоре покинуть это место.

По знаку предводителя воины ниу, вооруженные луками, кинулись в атаку. Они разделились на мелкие группы и имели приказ стрелять в каждого, кто захочет покинуть маленькую окруженную скалами долину в пустыне. Всадники ниу, вооруженные копьями и мечами, отправились дальше, и, когда показались растерянные разбойники, они соскочили с лошадей, и началось сражение.

Меру осторожно выглянул из своей пещеры и тотчас понял, что людям Себека пришел конец. В мгновение ока он схватил уже приготовленные мешочки с золотом и серебром, надел кожаный панцирь, привесил к поясу кинжал и побежал к своему лучшему коню, который был привязан в тени скальной ниши и с удовольствием жевал корм. Стрелы и меч были на месте, запас с водой, как и приказано, тоже. В этих условиях все мысли и действия Меру были направлены на бегство, а не на борьбу. Пусть эти дураки дерутся с ниу, он-то знает, что банда Себека будет уничтожена.

Меру обвязал льняной платок вокруг головы, вскочил на коня и огляделся. Те, кто нашел коня, поворачивали на юг, потому что открытая долина давала возможность бежать без помех. Другие хватались за оружие и пробивались к лошадям, потому что надеялись прорваться. Меру, однако, заметил темные точки на высотах вокруг — это были стрелки, готовые стрелять в каждого из беглецов.

Он повернул на север, где долина граничила со скалами и где были поставлены только несколько стрелков, потому что бегство в этом направлении казалось невозможным. Меру, однако, знал, что ему удастся сбежать, если он осмелится на неожиданное, невероятное, очевидно невозможное.

Он пригнулся на лошади и понукал ее ударами пяток и криками подниматься в гору. Еще до того как удивленные лучники смогли выстрелить в него, Меру зарубил одного из них и прорвал цепь. Однако вслед ему полетели стрелы. Две попали в кожаный панцирь, одна угодила Меру в бедро, две другие пронзили бок его лошади, и одна из них осталась там. К счастью, он уже выиграл приличное расстояние, когда всадники ниу смогли начать преследование. Меру чувствовал ноющую боль в бедре, усиливающуюся от того, что стрела не была извлечена из раны. Его лошадь, которую боль заставила бежать еще быстрее, летела по пустыне, как камень, выпущенный из пращи. А Меру, который уже многие годы не молился, а только проклинал, теперь громко воскликнул:

— Себек, ты меня слышишь! Задержи ниу, заставь их лошадей захромать, заставь их потерять след! Я посвящу тебе жизнь и пожертвую все состояние, только спаси меня на этот раз!

Он снова и снова выкрикивал эти слова в раскаленный пустынный воздух. Ему было на руку, что он знал здесь каждый камень, каждое укрытие. Он знал, что за низким холмом, который показался слева от него, есть маленькая, едва различимая ниша в скале.

Меру оглянулся. Преследователей не было видно, но каждое мгновение один из них мог вынырнуть из-за скалы или из низины. Не раздумывая, разбойник подскакал к укрытию, соскочил с лошади, преодолевая боль, и успокоил тяжело дышавшего, покрытого потом коня, в боку которого все еще торчала стрела. Однако она сидела неглубоко, и Меру смог ее вытащить. Ему самому стрела глубоко вонзилась в верхнюю часть бедра, и удалить ее просто так было нельзя. Меру обрезал ее и забрался в нишу. Он подвел к себе лошадь и похлопывал ее мягкую влажную морду, чтобы тотчас зажать ее, если конь издаст хотя бы звук.

Из-за потери крови его мучила жгучая жажда, и он уже пару раз был готов опустошить запас воды, но силой воли удерживал себя. Вода могла стать его спасением, и он должен был ее экономить.

Лошадь скоро успокоилась и стояла с опущенной головой неподвижно, как статуя. Меру охотнее всего сорвал бы с головы свои фальшивые уши, чтобы лучше слышать, но ему предстояло прорваться в Фаюм, и никто не должен был узнать в нем искалеченного преступника. Меру подумал о своем таинственном заказчике, обещал снова объявиться, но это дело прошлое. Если он убьет сына Рамзеса, это будет его собственное дело, а не Амона.

В этот момент послышался шум. Меру различил ржание лошадей вдали и к вечеру, когда Ра уже приближался к горизонту, ясно услышал голоса нескольких человек, которые, должно быть, находились совсем близко. Он сжался в своей скальной нише, одну руку положил на голову коня, закрыл глаза и ждал с лихорадочно бьющимся сердцем. Обильный пот ужасно раздражал в тех местах, где были приклеены уши и нос, но Меру ничего не мог сделать. Оставалось только радоваться, если клей выдержит еще несколько часов.

Острие стрелы, торчавшее в бедре, вызывало все более сильную боль. Рана больше не кровоточила, но бедро опасно распухло, и Меру ощутил возрастающий жар раневой лихорадки. Он знал, что ниу после захода солнца махнут на него рукой, и он хотел светлой, лунной, прохладной ночью отъехать как можно дальше.

Едва Ра скрылся, Меру покинул укрытие и осторожно огляделся. Царила гробовая тишина, только тихий ветер кружил песок. Беглец вылез из своего кожаного панциря, выпил маленькими глотками одну восьмую часть хеката воды и аккуратно вытер лицо. Около двух четвертей он налил во взятую с собой деревянную миску и дал лошади. Этого было, конечно, слишком мало, но цель была так близка, что он об этом не заботился.

Преодолевая сильную боль, Меру взобрался на лошадь, которая была теперь свежей и отдохнувшей, и спешно поскакал на юг. Хотя тело его горело от лихорадки, зубы выстукивали дробь, а боль в ноге давно стала невыносимой, Меру все погонял коня и на рассвете добрался до северной границы Фаюма. Почти без сознания он упал с лошади и тотчас заснул. Легкое похлопывание по плечу пробудило его от бессвязных лихорадочных снов. Рядом стояли двое мужчин и робко глядели на него.

— Ты упал, господин? Мы должны позвать на помощь? Мы рыбаки и принадлежим храму Себека. Сегодня у нас был хороший улов, и мы отправляемся прямо туда…

— Да, мой друг, прямо туда. Я хочу попасть к жрецу Гебу, который, наверняка, наградит вас. Вы видели мою лошадь?

— Лошадь? — недоверчиво спросил один из мужчин.

— Здесь нет лошадей…

— Хорошо, — сказал Меру торопливо, — я поеду с вами.

Или кто-либо украл лошадь, или же она убежала в дальние луга плодородного Фаюма. Рыбаки помогли раненому встать и повели его к лодке. Он едва мог ступать на поврежденную ногу. Боль резанула его с удвоенной силой, и Меру должен был собрать все силы, чтобы подавить громкий стон.

Большая сеть с бившейся в ней добычей заполняла почти все пространство лодки. Меру вынудил себя опуститься и лег спиной на мокрую сеть. Под собой он ощущал двигающиеся тела рыб. По его просьбе рыбаки протянули ему кувшин с водой, который Меру большими глотками опустошил до половины. «Было бы лучше, — подумал он, — если бы лошадь, увешанную оружием, никогда бы не связали со мной». Остаток золота и серебра Меру носил зашитым в поясе вокруг голого тела, а об остальном он больше не заботился. Ниу и без того присвоят большую часть сокровищ банды и заверят, что большего они не нашли.

Некоторые из маленьких рыбок прорвались сквозь щели сети и скользнули Меру по лицу и по рукам, когда он их стряхнул, появились другие. Это вызвало такой смех у обоих рыбаков, что они едва смогли остановиться.

— Рыбы любят тебя, господин, это знак, что Себек расположен к тебе.

Горящее лихорадкой лицо Меру исказила ухмылка.

— Надеюсь, мои друзья. Да будет Себек милостив ко всем нам.

Оба рыбака гребли сильными движениями по спокойному озеру, которое было таким большим, что лежавшая напротив деревня исчезла вдали.

Лихорадка схватила Меру своими горячими клешнями, и он начал нести околесицу. Он говорил о молодом соколе Гора, которого он хочет подстрелить своей стрелой, несколько раз призывал Себека, а потом внезапно сказал:

— Я — Себек собственной персоной. Если хотите, можете мне молиться.

Рыбакам уже было не смешно. Они также обнаружили горящую огнем воспаленную рану, из которой торчала обрезанная стрела. Они гребли так быстро, как только могли, и наконец стал виден южный берег.

Едва лодка пристала к берегу, младший из двух рыбаков выпрыгнул из нее и побежал к храму. Гебу сразу же узнал нового помощника жреца и приказал тотчас отнести Меру в пустую приготовленную для него квартиру жреца.

Когда они остались одни, жрец спросил:

— Что случилось, мой друг? Ты можешь говорить?

Меру устало кивнул:

— На меня напали разбойники… — с трудом вымолвил он, — я смог уйти от них, но стрела…

Он указал на раненую ногу. Гебу отодвинул передник и внимательно осмотрел рану.

— Тут может помочь только лекарь. Я сейчас же позову одного.

Меру удержал его.

— Остановись, возьми сначала вот это.

Он указал на пояс с набитыми кожаными мешочками.

— Положи это к другим в сокровищницу.

— Себек сохранит твое имущество, — ответил старый жрец и успокаивающе прикрыл свои морщинистые веки. При этом он еще больше стал походить на старого крокодила.

Меру глубоко вздохнул. Теперь он в безопасности. Здесь до него никто не доберется. Скоро он найдет нового искусного бальзамировщика, который заново укрепит ему нос и уши.

Меру впал в беспокойный сон, из которого его пробудил подошедший врач. Еще молодой, хорошо одетый мужчина проговорил спокойно:

— Я, конечно же, должен резать. Если бы стрела осталась в ране еще один день, ты бы отправился к Озирису.

Он открыл свой изящный ящичек с инструментами из полированного украшенного символами Сехмет черного дерева. На чистой льняной салфетке он разложил свои ножи и пинцеты, ложки и зонды.

— Все позолоченное, — заметил он гордо. — Рана, которую лечат золотом, уже наполовину зажила, вот увидишь.

Он кивнул Гебу, который хлопнул в ладоши. Подошли четыре помощника, двое ухватили Меру за плечи, один сел ему на ноги. Врач взял узкий острый нож, который выглядел как перо Маат, и быстро, ловко сделал разрез вокруг лезвия стрелы. Из воспаленной плоти тут же потек гной, который врач вытер платком, смоченным в вине из лечебных трав. Он осторожно потянул стрелу, но острие все еще сидело очень крепко. Тогда более длинным ножом, тонким, как лист папируса, врач еще глубже врезался в рану, пока, наконец, не нащупал острие стрелы.

Меру издал слабый крик и хотел подняться, но помощники держали его крепко.

Экономными быстрыми движениями врач иссек острие стрелы и медленно извлек его. Поток крови и вонючего гноя устремился вслед за наконечником, однако врач привык к подобным запахам, а остальные привыкли к вони крокодилов, поэтому никому это особенно не мешало.

— Он выдержал, — произнес лекарь, но Меру этого ничего не слышал. Во время операции он потерял сознание от боли.

13

Несколько лет спустя после битвы при Кадеше царь Рамзес послал двух своих самых способных военачальников в Амурру, и они снова захватили почти всю область. Грандиозная строительная деятельность требовала привлечения всех сил, и фараону нужна была дань, которую северные страны давно не платили. Попытка хеттов снова завоевать эту провинцию захлебнулась, потому что царь Муталлу умер и возник ожесточенный спор о его преемнике. Законным наследником престола был Урхи-Тешуп, однако этого слабого царя отправил в изгнание его дядя Хаттусили. Узурпатор, однако, был умен. Он успокоил народ свидетельствами, что якобы сама богиня Солнца повелела ему занять трон, и тем, что его стремлением является заключить мир с египетским царем. Рамзес, великую «победу» которого при Кадеше скульпторы, взятые им в поход, увековечили на многих храмовых стенах, не хотел омрачать ее недостойными маленькими войнами и поэтому сразу согласился. Он не стремился больше к военной славе, он стремился к более великому. Рамзес, повелитель Обеих Стран, хотел создать вечное, поэтому строил в Нубии гигантские храмы в честь себя и Нефертари с огромными царскими статуями, которые затмевали ранее созданное в Кеми.

Страна стонала от безжалостной хватки Благого Бога. Крестьяне должны были работать еще более напряженно, чем раньше, потому из каждой семьи забирали братьев и сыновей, которые были нужны фараону. А между тем приходилось платить непомерно раздутые налоги. Побои сыпались на униженно склоненные крестьянские спины, и таким образом дополнительные шеффели зерна поставлялись во владения короны, тогда как должны были бы питать земледельцев. Дошло до того, что начали протестовать даже богатые землевладельцы.

Некоторые хозяева поместий лишились половины доходов, потому что у них забирали полевых рабов или же внезапно требовали от них двойной налог зерном, вином, фруктами, маслом, медом и льном. Если же землевладелец отговаривался плохим урожаем или болезнями рабов, тут же появлялась целая свора чиновников. Они записывали, сравнивали, мерили, считали и в конце концов устанавливали, что потери совсем не так велики, как утверждалось, а тот, кто ослушался приказа фараона, приравнивался к предателям. Таким образом, богатый и скупой владелец поместья внезапно оказывался приговоренным к каторжным работам и, если после месяцев или лет каторги, стройным, подтянутым и загорелым возвращался в свое поместье, то становился покорным, как овечка. Тот же, кто слушался без малейшей жалобы, награждался звучными титулами. Теперь появились тысячи Друзей фараона, Действительных Друзей фараона и Единственных Друзей фараона. Ценой громадного напряжения сил всех жителей царства проекты Рамзеса быстро осуществлялись. Его храм Мертвых на западе Фив был почти закончен, в большом зале с колоннами храма Амона скульпторы выбивали молотками на колоннах и стенах свои последние картины и надписи. Много тысяч раз они должны были выбить именные картуши царя: Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес — Сильна Правда, Сильна Истина Ра, Он Избран Ра, Любим Амоном и Рожден от Ра. Над пилонами возвышались громадные монументальные статуи в пятнадцать, восемнадцать, двадцать и двадцать четыре локтя высотой, и всегда рядом с фигурой царя присутствовала Великая Царская Супруга Нефертари, которая достигала лишь до колена громадной статуи и нежно касалась ноги мужа.

С каждой из своих построек, с каждой из своих статуй Рамзес, казалось, вырастал. Благой Бог чувствовал себя теперь действительно богом. Он никогда до этого не болел, все ему удавалось, каждое его желание выполнялось. Число его детей в гареме росло от месяца к месяцу. Он гордился ими всеми, и на стенах храмов появлялись списки с их именами. Он встретил свой пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый год правления и превзошел уже время правления своего отца, деда и многих своих предшественников.

Во время месяца Ахет — это было самое жаркое время в стране Кеми — он почувствовал, что его производительная сила выросла чрезмерно. Как раньше со своими друзьями Меном и Парахотепом он стрелял наперегонки из лука, так теперь наперегонки с ними производил детей. Он выбирал восемь или десять своих наложниц и уединялся с ними на несколько дней в гареме. Его друзья должны были проделывать то же самое со своими женами или молодыми рабынями, а девять месяцев спустя результаты сравнивали. Победу всегда одерживал Рамзес, однако этому имелась веская причина. Опытная нянька царя выбирала наложниц с умыслом, и он бывал только с теми, у кого была наибольшая вероятность забеременеть в это время.

Нефертари, которая знала все, что касалось ее царственного супруга, смотрела на эти забавы снисходительно. Растущее число ее собственных детей доказывало, что ее фараон не обделяет вниманием и любовью. Некоторые умирали еще до того, как получали имя, и их забывали, будто они и не жили вовсе. После Мерит, Амани и Енама на свет появился принц Мерире. Все роды Великой Царской Супруги протекали без осложнений, но ее бывший спаситель ветеринар Интеф всегда присутствовал при них.

Изис-Неферт, второй царской супругой, также не пренебрегали. Время от времени Рамзес ощущал влечение к гордому телу бывшей жрицы Амона, которая встречала его всегда торжественно и с почестями. Рамзес старался по мере сил пробудить сладострастие у этой надменной гордячки, но Изис-Неферт даже если она и ощущала подобные желания, не считала уместным выказывать их. Она родила своего третьего сына Меренпту, но ее честолюбие все еще не было удовлетворено. Снова и снова Незамун, ее доверенный, должен был выслушивать жалобы царицы:

— Я была и остаюсь теперь только наложницей, которая служит удовлетворению его похоти, как и другие женщины гарема. Мой ранг второй супруги — только пустой титул, царь ценит меня не выше последней рабыни. Я вижу, как наш любимый Амон в Фивах хмурится, и слышу слова недовольства из его уст. Но что мне делать? Скажи, что мне делать, Незамун?

Толстый осанистый жрец-чтец пожимал плечами:

— Подожди, Богоподобная. Я знаю, что твое время придет, однако для этого требуется терпение. Поверь мне, высокочтимая, я не сижу без дела. Твое время придет, это так же верно, как ежегодные разливы Нила.

— Теперь он ей еще и храм строит! Вся страна ни о чем другом и не говорит. Живой женщине! Почему Амон не выскажет наконец свое решающее слово? Почему?!

— Боги действуют не моментально и не так, как мы надеемся. Храм может внезапно стать храмом Мертвых…

Как только Незамун точнее узнал о планах путешествия царя, он попытался снова завязать контакт с предводителем разбойников Себеком. После многих сложностей он встретился с одним из бывших связных банды в мрачной пристройке пивной, пользовавшейся дурной славой.

— Оттуда не поступает больше признаков жизни, и, если тебе дорога жизнь, ни до чего не докапывайся. Тот, о ком идет речь, исчез, укрытие разрушено, люди мертвы или же разбежались на все четыре стороны. Больше я тебе сказать ничего не могу.

Незамун был глубоко разочарован. После многих неудавшихся попыток он наконец отыскал путь, как устранить первенца Нефертари, а теперь все начинать сначала? В конце концов ведь он не может подойти и просто убить наследника престола. Несчастный случай? Но как его устроить? Можно попытаться подкупить одного из дворцовых врачей, но это было опасно и могло стоить головы. Да что там головы — если в царском дворце будет открыт заговор, его будут пытать целыми днями, чтобы узнать имена сообщников. Подобные случаи были известны. Незамун вздрогнул. В конце концов он хотел попасть не в пыточную камеру и не на эшафот, он рвался к высокой влиятельной должности, а путь к ней вел только через Царицу, если Изис-Неферт не будет вечно оставаться второй.

Незамун вздохнул. Его толстые щеки задрожали. Может быть, Амон смилуется и протянет руку помощи?

Он думал о том, что ответит царице в следующий раз, когда она начнет свою старую жалобную песню. У него уже возникало желание вернуться назад в Фивы и похоронить свои честолюбивые планы, но не тотчас. В конце концов он сам советовал царице запастись терпением, потерпеть надо и ему.

— Все для Амона! — подбодрил себя жрец-чтец и добавил: — И для моей высокочтимой царицы.

Пока Мерит посещала дедушку и бабушку, Сенеба и Хатнуфер, Пиай еще раз пошел к храму Рамзеса и долго рассматривал рельефы. Для любого другого это были картинки, которые ничем не отличались друг от друга, но опытный мастер ясно видел, где работал мастер, а где его помощники, замечал маленькие ошибки, подрисовки, исправления и, как и в первый раз, обратил внимание на особенно искусную руку, которая явно была знакома лишь с некоторыми важными деталями. Должно быть, это рука ученика или помощника. Раскраска рельефа светящимися красками была работой настоящего мастера. Изящный, красиво разделенный храм производил впечатление большой частной капеллы и был сооружен из различных сортов камня. Святилище из ценного алебастра впечатляло: стены из светлого известняка были украшены дорогими вставками красного и черного гранита, в то время как встроенные пилоны изготовлены из нежно-желтого песчаника.

У Пиайя пробудилось любопытство, и он захотел узнать, чья это рука. Он навел справки и тотчас с многочисленными знаками почтения — каждый здесь знал его ранг — был сопровожден в маленькую мастерскую, которая располагалась позади святилища Озириса. Мастер пошел ему навстречу.

— Ты осведомлялся о моем ученике, почтенный? Хотеп здесь.

Вперед вышел худенький мальчишка. Робко опустив глаза, он взволнованно чертил большим пальцем ноги по песку.

«Он охотнее всего сейчас убежал бы», — подумал Пиай и внимательно посмотрел на мальчика.

— Сколько тебе еще осталось учиться, Хотеп?

Мальчик в поисках помощи посмотрел на мастера. Тот сказал:

— Для своего возраста он может уже довольно много. Конечно, он должен еще набраться опыта. Если ты позволишь, господин, я хотел бы тебе кое-что показать.

Мастер повел Пиайя к храму Рамзеса и указал на две статуи царя в человеческий рост, которые охраняли первый пилон.

— Вот, посмотри на эту ногу. Камень был испорченным и под коленом разрушился. Хотеп за одну ночь без рисунка и без модели ноги и пятки заново создал фигуру. Мы приложили ее к скульптуре, и все сошлось! Точка в точку!

Пиай посмотрел на Хотепа. Тот все-таки решился открыть рот:

— У меня в конце концов есть глаза, и потом тут была еще вторая нога, и я внимательно на нее посмотрел.

— И вот так, по памяти…

Хотеп кивнул и снова стал ковырять пальцем в песке.

— Ты мне будешь нужен в храме на юге. То, что ты можешь, — дар богов. Этому не научишься. Ты поплывешь со мной на ладье вверх по Нилу. — Он повернулся к мастеру. — А ты поедешь со мной, почтенный?

— Нет. Мне приказано присматривать за парой каменотесов, которые еще остаются здесь.

Пиай кивнул:

— Всегда везде что-то надо делать. Я не хочу забрать вас всех из Абидоса. Послезавтра мы отплываем в Фивы, будь готов к этому времени, Хотеп.

Прием в старой столице был поистине королевским. Флаг Амона развевался на ветру, звуки фанфар пронзали воздух, барабаны трещали, пели хоры. Небунеф, верховный жрец, и правитель города Птамозе глубоко склонились перед принцессой Мерит, которая в Фивах выказала себя не особо высокомерной. Она знала, конечно, о напряженных отношениях между жрецами Амона и своим отцом, но во многом шла навстречу Фивам. В конце концов Благой Бог взял Изис-Неферт второй супругой, а ее сестра Тия жила здесь в замужестве за высоким храмовым чиновником. В честь Амона планировались и строились новые проекты, и все это превосходило самые смелые надежды жрецов.

Пиай любил этот город, потому что издавна здесь жили самые лучшие скульпторы, художники и каменотесы, семьи которых часто занимались этим делом в течение столетий. Ему нравились старые, постоянно достраивающиеся и перестраивающиеся храмы, нравилось их господствующее положение у южной излучины реки, он не имел бы ничего против, если бы фараон снова сделал этот город своей столицей. Но его мнения никто не спрашивал, он был всего лишь первым архитектором царя. Сейчас пути архитектора и принцессы разделились. Пиай инспектировал все строительные площадки по ту и эту сторону Нила и, хотя знал все важнейшие храмы и дворцы страны, с удивлением и почтением бродил по большому храму с колоннами. Леса были уже совсем низкими, и некоторые скульпторы стояли на земле, доделывая рельефные фигуры и надписи на самых нижних барабанах колонн. Чем больше Пиайя впечатляли девятнадцать рядов из ста тридцати четырех колонн в виде папируса, тем меньше нравились ему работы скульпторов. Наскоро и плохо обученные, они ваяли второпях до полного изнеможения. Когда фараон прибудет в Фивы, все уже должно быть закончено.

«Вероятно, ка Ирамуна никогда не бродит здесь, — подумал Пиай. — Видя эти грубые изображения, он бы в ужасе бросился бежать». Конечно, в северном начатом еще при Озирисе-Сети ряду колонн имелись искусные, старательно выполненные высокие рельефы, но остальное, девять десятых от всех работ, было за несколько лет сделано при Благом Боге Рамзесе.

У Пиайя возникало желание взять из рук молодого лихорадочно работавшего скульптора резец, чтобы показать ему, как прекрасно может выглядеть углубленный рельеф.

Тысячекратно повторялось поставленное в громадных картушах имя царя: Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес, Благой Бог и сын Солнца, повелитель Обеих Стран и строитель этого самого большого из всех храмов. Картуши повторялись на колоннах и стенах, они были повсюду. Они и рельефы были раскрашены светящимися красками, но солнце бросало на них лишь скупые лучи через узкие отверстия в потолке, поэтому многое оставалось в тени и плохо различалось.

Пиай подошел к восточной стене, где по приказу царя был выбит мирный договор между королем хеттов Хаттусили и Рамзесом. На почтительном расстоянии за ним следовали два храмовых чиновника, стараясь как можно меньше бросаться в глаза царскому посланнику. Никто прибывший из Мемфиса или Пер-Рамзеса не оставался в Фивах без наблюдения, тайного или явного. Пиай взобрался на возвышавшиеся на локоть над землей леса и прочитал:

— Что касается отношений великого властителя Кеми и великого повелителя хеттов, то бог не позволяет, чтобы между ними царила вражда. С помощью этого договора… навсегда…

Это было только начало текста, который Пиай с трудом расшифровал. Чтение ему давалось с трудом, к тому же он давно не упражнялся.

«Навсегда, — подумал он. — Что это значит? Ничего не бывает навсегда, ничего нет вечного, за исключением богов и ка человека, погребенного по всем правилам». Но по этому поводу у него появились сомнения. Разве он сам не видел на юго-западе от Мемфиса множество гробниц тысячелетней давности — все пустые, ограбленные, опустошенные? Что случилось с ка тех людей? Где отдыхает птица Ба, когда возвращается из своих полетов? Утешение жрецов звучало отвлеченно, боги, говорили они, конечно же, позаботятся о таких бесприютных душах, и кое-что указывает на то, что они находят приют в храме, расположенном поблизости.

Пиай отмахнулся от этих бесполезных мыслей и покинул храм. Он взобрался в носилки и велел отнести себя в порт. Наверху, на западной стороне, на расстоянии нескольких полетов стрелы от Нила, посреди пустыни, несколько лет назад возник храм Мертвых фараона Рамзеса. Но это был не один храм. Планировалось что здесь возникнет целый город с домами, амбарами, хлевами, сушильнями, мастерскими ремесленников и школой для художников, скульпторов и писцов. Эту школу фараон основал здесь, в центре страны, из нее должны будут выйти люди, которые нужны царю-строителю для его грандиозных проектов. Здесь Пиай временно устроил своего ученика Хотепа, которого сейчас позвал с собой:

— Пойдем посмотрим во дворе храма статую царя. До сих пор это была самая большая из его статуй. Я сам приложу к ней руку, а ты будешь присутствовать при этом.

Хотеп, который ни разу еще не заходил внутрь храма, обомлел. Фигура фараона, сделанная из цельного блока ценного розового гранита, восседала на троне и смотрела с высоты сорока локтей на подданных. Собственно говоря, он еще не мог смотреть, потому что голова и все прочее еще не были окончены, их окружали леса.

— Это… — заикаясь, пробормотал пораженный Хотеп.

Пиай довольно кивнул:

— Да, это уже кое-что. Богоподобный может быть доволен. Я знаю размеры наизусть: голова составляет от уха до уха почти четыре локтя, грудь от плеча до плеча — тринадцать с половиной локтей, указательный палец — почти два локтя, ноготь на среднем пальце — две с половиной пяди. Это чрезвычайно большие размеры для статуи, и Богоподобный, да будет он жив, здрав и могуч, не мог поверить, что ее способен создать один скульптор. Я дам тебе точные размеры, и ты завтра станешь обрабатывать пятки и ступни ног, у тебя уже имеется в этом опыт. Я же завтра начну с головы. Царь будет доволен.

Хотеп онемел и двигался как под тяжелым грузом, как будто на него давила сама мысль об этом необычном заказе.

— Я ведь еще так молод… Учусь только в течение четырех лет, — с трудом выдавил он.

Пиай остановился и положил руку на плечо худенького мальчика:

— Это верно, ты молод и в некоторых вещах еще неопытен. Но у тебя уже сегодня в мизинце больше умения, чем у некоторых из этих наскоро обученных рабочих наверху, в храме Амона. Они переносят все надписи с листа, но не способны ни к одной самостоятельной работе. Пта поможет тебе, и я тоже буду рядом.

Пиай переправился через Нил и попросил об аудиенции у принцессы Мерит. Когда он стоял напротив нее, ему показалось сном то, что он ее целовал, обнимал и гладил ее груди.

— Пиай, — заговорила она мягко, — я уж думала, что ты меня совсем забыл.

Движением руки она отослала своих служанок.

— Работа для его Богоподобного… — пробормотал он и тотчас снова подпал под влияние гордой и прекрасной девушки. — Я хотел сообщить, что завтра начинаю работу над колоссальной статуей царя. Материалом послужит прекрасный гранитный блок из Суенета в сорок локтей высотой…

Мерит посмотрела на него своими темными раскосыми глазами.

— Ты забыл про ночь в Абидосе у пруда с лотосами? Там один дерзкий мужчина осмелился коснуться моей груди, поцеловать меня, мужчина с серыми глазами… Вели его отыскать, Пиай, я должна призвать его к ответу. И пошли его сюда завтра вечером после захода солнца.

Пиай глубоко поклонился:

— Я его найду, принцесса, и отправлю его к тебе для наказания уже сегодня после захода солнца.

Как во сне, он вышел, забылось все, что занимало его в последние дни. Он хотел, собственно говоря, еще просмотреть доклады, которые прибыли с юга, потому что там уже несколько месяцев строили дома, прокладывали улицы и даже возвели небольшой дворец, в котором мог бы остановиться фараон, пожелай он посетить строительство. Он рассеянно пролистал планы, не замечая их, и отложил в сторону. Снова схватил, но видел перед собой только раскосые темные глаза, узкий, твердо очерченный нос, круглые щечки и урея надо лбом, запрещающего каждому болвану даже мечтать о приближении к царской персоне.

Наконец Пиай звонком вызвал писца и велел ему прочитать доклады вслух. Он вынудил себя быть внимательным и узнал, что дворец уже готов, улицы проложены и большинство домов построены. Уже начинают закладывать на хранение зерно, бобы, фасоль, сухие фрукты, мед, вино и пиво, а свежие овощи и фрукты будут поставляться из нубийских деревень. Начались работы по созданию Малого храма Хатор в скалах, а что касается Большого храма, то все ждут высочайшей воли.

Пиай откинулся назад. Царь приказал ему начинать Большой храм только после того, как будет учтен опыт строительства Малого храма.

Сначала он должен изготовить статуи в храме Мертвых, и, даже если он обработает только важнейшие части, оставив прочее ученику, ему потребуется для этого по меньшей мере месяц. Принцесса будет оставаться здесь, пока фараон не прибудет в Фивы, а потом они вместе отправятся на юг.

Пиай выглянул на улицу, где Ра добрался до горизонта и начал битву со змеем Апопом, который обвил его Ладью. Кровь поверженного змея окрасила вечернее небо в красный цвет, длинные тени поблекли, и наступили сумерки.

Пройдя через маленький двор дома для гостей, Пиай вошел в прохладную воду маленького бассейна и велел слуге натереть свое тело драгоценным маслом. После ванны его обрызгали с ног до головы ароматной водой. Он надел свежий передник и новые сандалии, выбрал простые украшения. Все они были подарками царя с его именными картушами.

Потом Пиай направился ко дворцу и велел доложить о себе принцессе Мерит.

— Мы ужинаем сегодня одни, — приветствовала она его. — Только ты и я. Ты расскажешь мне о своей работе, а я сообщу тебе об интригах жрецов Амона.

Стол был накрыт на воздухе, на высокой террасе маленького дворцового сада. Отсюда открывался вид на тамариски, пальмы и сикоморы, наполовину прикрывавшие пруд, на узкие посыпанные галькой дорожки, обрамленные кустарником и цветами. Где-то в саду неутомимо ворковали голуби, в кустах ссорились воробьи, и робкий удод издалека смотрел на стол людей. С испуганным криком он взлетел, когда к нему прыгнула ухоженная кошка с золотым ошейником.

Мерит хлопнула в ладоши:

— Он оказался все же быстрее, чем маленькая Баст! Как ни корми кошку, страсть к охоте у нее не отобьешь.

— Эта страсть роднит их с людьми. Охотнику тоже не нужно быть голодным, чтобы гнаться за животными.

— Я не терплю, когда отец с братьями отправляется на охоту, чтобы потом вернуться с целыми связками убитых перепелов и уток. Недостойно охотиться за более слабыми, если не живешь этим, как, например, рыбаки.

Пиай улыбнулся:

— Кошка тоже охотится за более слабыми животными…

— Она сама животное и слушается своих инстинктов, от которых не может отказаться, даже если мы ее приручили. У человека же есть сердце, которое руководит его разумом, и он знает, что делает. Если убивает воин, или мясник, или рыбак и охотник, потому что это их ремесло, это еще может считаться справедливым. Но мне претит бессмысленное убийство ради чистого удовольствия. Вот там, у пруда, ручной ибис, или влюбленные голубки с их неутомимым воркованием, или дерзкие воробьи с их бесконечным спором — зачем убивать эти создания без смысла, без пользы?

Она говорила со страстью, и Пиай видел, как нежно-розовая краска заливает ее лицо.

— Я едва думал об этом, — признался он, — работа для фараона оставляет мне мало времени даже на раздумья. Может быть, ты права, я не знаю. Если Благой Бог с сыновьями отправляется на охоту, они не только убивают, они упражняются в ловкости, как воины, двигаются на свежем воздухе и доставляют добычу в дворцовые кухни…

— Замолчи! — воскликнула Мерит. — Ты, кажется, меня не понимаешь.

Тем временем вышколенные слуги почти беззвучно принесли кушанья. Было много овощей в кислых и сладких соусах, поджаренная с латуком нильская рыба, к этому хлеб с кунжутом, дыни и тонко нарезанная редька. Затем последовали поджаренные на вертеле, фаршированные инжиром голуби, миска с грудками гусей и перепелов, а на десерт гранаты, свежий инжир, виноград и орехи в меду.

Мерит пила только воду, для Пиайя же стояли наготове вино и пиво. Однако сегодня он тоже пил только воду, чтобы Мерит не подумала, что он любитель возлияний.

Пока они наслаждались едой, Пиай заметил:

— Вот они теперь лежат, голуби и перепела, убийство которых так тебя печалит. Но они тоже порадовались в своей жизни.

Мерит погрозила ему пальцем.

— Не переиначивай мои слова. Этих птиц вырастили в клетках, их убил повар. За ними не гонялись с луком из чистого удовольствия.

Пиай в знак поражения поднял обе руки:

— Тут я не могу тебе противоречить.

После обеда он велел наполнить себе кубок вином и сказал:

— Я хотел бы еще раз остаться наедине с тобой, Мерит. Без того, чтобы слуги шныряли туда и сюда, без охраны у дверей, без всего этого, без вечно болтающего роя женщин, которые сопровождают тебя.

— Но мы здесь одни, мой друг. Болтливых гусынь я отослала, слуги не в счет, а стража стоит перед дворцом. Не гляди так мрачно. Если ты общаешься с принцессой, ты должен считаться с тысячей глаз, которые за тобой наблюдают, и тысячей ушей, которые к тебе прислушиваются.

— Тысяча глаз и ушей — слишком много…

Мерит рассмеялась и сказала слуге:

— Пусть войдет арфист!

Вошедший музыкант встал на колени и произнес церемониальное приветствие.

— Поднимись, старик, и спой нам что-нибудь веселое, — потребовала Мерит.

— Может быть, любовную песню… — предложил Пиай.

Мерит поморщилась, но все же произнесла:

— Почему нет? Ты знаешь красивую?

Арфист взял на инструменте вступительные аккорды и запел красивым, хорошо поставленным голосом:

Маленькая сикомора,

Которую она посадила своей рукой,

Умеет говорить,

И ее слова, словно сладкий мед.

Она очаровательна, ее листва прекрасна,

Зеленее, чем у папируса.

Она обильна, и ягоды ее

Краснее рубина.

Цвет ее листьев подобен стеклу,

Ее ствол сверкает, как опал,

Ее тень прохладна.

Она посылает свое письмо через маленькую девочку,

Она велит ей торопиться к любимому:

Приди и побудь в саду,

Приди и радостно встреть сегодняшний день,

И завтрашний день, и послезавтрашний,

Посиди в моей тени.

Твой друг сидит справа от тебя,

Он опьянен, а ты следуешь тому, что он говорит.

Я молчалива и не скажу, что я видела,

И ничего не выболтаю…

Мерит зааплодировала, а Пиай сказал:

— Нет, маленькая сикомора болтать не будет, за нее это сделают другие. Я хотел бы прогуляться. Ты уже видела старую дворцовую капеллу? Я недавно открыл ее, она построена еще во времена твоего дедушки, высокочтимого Озириса-Сети. Ее явно постеснялись тронуть при перестройке. В ней есть нечто особенное, ты должна сама это увидеть.

— Если ты так считаешь, Пиай. Я едва могу вспомнить деда… Ты его знал?

— Да, я видел его, когда он посетил храм в Абидосе. Твоя бабушка, достопочтенная Туя, никогда не рассказывала тебе о нем?

— Мы редко видимся, она живет в своем собственном мире.

Пиай повел Мерит вдоль дворца. Они прошли мимо домов для гостей, слуг и необитаемого ныне гарема.

— Дворец для наложниц был построен во времена Озириса-Хоремхеба, позднее. Я предложил твоему отцу снести этот дом и вместо него разбить красивый сад.

Пиай обернулся. На почтительном расстоянии от них следовали две служанки.

— Нам не нужно сопровождение, — сказала Мерит. — Отошли их.

— Исчезните! — крикнул Пиай. — Принцессе вы больше не нужны.

Как испуганные курицы, обе женщины кинулись прочь, но он был уверен, что они где-нибудь будут ждать возвращения Мерит.

Принцесса и архитектор вошли в старый гарем. Пиай шел впереди с маленьким факелом. Все было в пыли и запустении. Опрокинутая и разбитая мебель загораживала им путь, и свет как бы пробуждал ее к новой жизни. С потолка свисали летучие мыши, и какая-то крыса торопливо шмыгнула под груду рухляди. Они пересекли сад, который уже давно не поливали, и его засохшие растения представляли собой печальное зрелище. Только одна выносливая пальма пережила плохие времена, и ее скудная листва тихо шелестела в прохладном вечернем воздухе.

Садовая дверь вела к маленькой квадратной площадке, окруженной акациями. Здесь стоял маленький храм — незаметное строение из светлого известняка. Обитая бронзой дверь была закрыта и поддалась с большим трудом.

Пиай пошел вперед и знаком попросил Мерит подождать. Внутри он зажег две масляные лампы, которые наполнил несколько дней назад. Потом взял принцессу за руку и ввел ее в душное, непроветренное помещение.

Подавив крик ужаса, Мерит внезапно остановилась и прижалась к Пиайю. Вот он — ужасный бог Сет, повелитель пустынь и чужих стран, убийца своего брата Озириса, бог металлов, чье дыхание выманивает из земли червей, владыка коварства, бог грома, бурь и моря, но также и старый бог южной Кеми, который вместе с Гором собрал и объединил Обе Страны — Пчел и Тростника, Змеи и Ястреба.

Сет стоял на алтаре из черного гранита — бронзовая позолоченная статуя в человеческий рост величиной. Его звериная голова с острой мордочкой и длинными угловатыми напряженными ушами выглядела коварной и отталкивающей, маленькие красные глаза глядели подозрительно, а красно-бурый парик должен был вызвать отвращение у любого египтянина, потому что красное считалось цветом зла. Звери, которых больше всего боялись в Кеми — гиппопотам и крокодил, — сопровождали бога, и каждому из них он положил руку на голову.

Тем не менее Озирис-Сети называл себя любимцем Пта и Сета и взял имя этого ужасного бога в качестве своего тронного имени.

— Я знаю этого бога, — прошептала Мерит, — но в храме Пер-Рамзеса он выглядит более приветливо. Пойдем отсюда.

Пиай обнял ее и сказал:

— Он, собственно говоря, и мой бог, потому что отец мой из чужих стран, которые подчинены Сету. Мое чужеземное имя, мои серые глаза… Я должен был бы сделать Сета своим домашним богом…

Шорох прервал их. Полуоткрытая дверь святилища со звоном закрылась, засов был задвинут. Пиай надавил на тяжелую, обитую металлом деревянную дверь, но она не поддалась.

— Кто это мог быть? — спросила Мерит. В голосе ее звучало любопытство, но страха не было.

— Кто-то, должно быть, последовал за нами. Он, наверное, услышал наши голоса. Итак, это преднамеренно, если…

— Другой выход есть?

— Нет, я полагаю, что нет.

Пиай взял все еще горевший факел из подставки и пошел за алтарь. Бог Сет, казалось, издевательски наблюдал за ним. Направо и налево от алтаря находились маленькие помещения без окон, где раньше хранились благовония, жертвоприношения и культовая посуда. Комнаты были пусты, за исключением нескольких осколков глиняной посуды и низкой кровати.

— Что нам теперь делать? — спросила Мерит, когда Пиай вернулся.

Он пожал плечами:

— Окна слишком узкие, через них и ребенок не пролез бы. Есть еще отверстие для воздуха. Мы можем подождать рассвета, а потом звать на помощь. Лежанка храмового стражника здесь еще стоит.

— Хотела бы я добраться до негодяя, который нам это устроил.

Она подошла к нему и коснулась его рукой:

— Это не так плохо или?..

Когда Мерит встала перед ним, все заботы отлетели от Пиайя, и он ощутил, как волшебный поток желания устремляется из этой узкой руки в его тело. Он давно не спал с женщиной, кровь в нем заиграла.

Он бурно обнял и поцеловал ее, и Мерит ответила на поцелуй, прижалась к нему и тихонько хихикнула:

— Что подумает Сет?

— Это только металл, — сказал Пиай. — Раскрашенная фигура из бронзы не думает.

Он высоко поднял принцессу, отнес ее в маленькое помещение сбоку от алтаря и положил на постель.

— Теперь мы мужчина и женщина…

Пиай крепко ее поцеловал.

— Да, принцесса и архитектор остались снаружи.

— А что делают мужчина и женщина в таком положении? — спросила Мерит, когда смогла отдышаться.

Пиай снял с нее платье и отложил в сторону свой передник. Мерит сняла венец с уреем и парик и засунула их под кровать.

— Они делают то, что всегда. — Он поцеловал ее грудь и погладил живот.

— Я хочу тебя видеть, — потребовала Мерит.

Пиай на ощупь достал одну из масляных ламп, зажег и поставил в углу.

Мерит оглядела обнаженного мужчину:

— Ты прекраснее, чем бог за этой комнатой, и почти такой же высокий, как мой отец.

Пиай склонился над ней и покрыл прекрасное девичье тело поцелуями. Он нежно прикусил ее соски, долго медлил у гладкого живота. Тело Мерит извивалось, подобно змею Апопу. Она прижала к себе его голову, ища губы любимого, и Пиай почувствовал, что она готова. Осторожно и нежно он проник в нее, и она подалась ему навстречу, прижалась и, даже не заметив, потеряла девственность. Она была очарована этим мужчиной, которого всегда хотела, хотела даже в снах, и который наконец лежал с ней, как мужчина с женщиной.

Ненасытно и неутомимо они повторяли прекрасную игру, в то время как старая дряхлая лежанка качалась под ними, и стонала, и ахала, но все же выдержала.

К утру Пиай впал в беспокойный сон. Голова Мерит лежала на его груди, она задремала до него…

Принцесса проснулась первой, захотела аккуратно высвободить ногу и… разбудила Пиайя.

Факел и масляные лампы давно отгорели, и сквозь открытую дверь из помещения храма проникал скудный рассвет.

Любовники огляделись.

— Если я позову на помощь и дверь откроют, должны мы вместе…

— Нет, — сказала Мерит. — Нет. Это было бы опасным для нас. Давай, любимый, используем время, которое у нас еще есть. Ты сделал меня женщиной, а женщине нужен мужчина, ее мужчина.

Они еще раз любили друг друга, ласково и нежно, без торопливости и необузданности, и теперь старая лежанка, выдержавшая такую бурную ночь, сдалась. Прозвучал как будто вздох — она сломалась, и оба любовника оказались сидящими на полу. Они огляделись и начали одновременно смеяться, громко и беззаботно, как дети, которым удалась шалость.

Потом Пиай забеспокоился, подошел к двери, налег на нее — и она поддалась. Он приоткрыл дверь и выглянул наружу. Птицы уже пели раннюю утреннюю песню, но Ра еще не появился из-за горизонта. Пиай медленно закрыл дверь и обратился к Мерит, которая как раз появилась в помещении храма.

— Теперь дверь снова открыта. Это не была случайность или ошибка, нас заперли намеренно. Но кто это мог быть, и что стоит за этим?

— Я рада, что так случилось. Если бы нас не заперли, не было бы этой ночи…

— Это верно, — Пиай нежно посмотрел на нее. — Но это все же странно.

Мерит потянулась и зевнула:

— Я сейчас приму ванну, а затем нагоню то, что недоспала.

— Ты прекрасна, моя любимая. Я же должен после такой ночи забраться на леса и работать над лицом твоего отца, да будет он жив, здрав и могуч. А у меня закрываются глаза.

— Отложи работу на день, я разрешаю тебе это от имени фараона.

— Ага, кажется, мы опять на своих старых ролях. Ты снова принцесса, а я архитектор царя.

— Конечно! Так и должно быть, — ответила Мерит несколько высокомерно. — Или ты хочешь изменить положение вещей в мире? Должны ли мы отправиться в тростниковую хижину и остаться навсегда мужем и женой? Что было бы с тобой без твоей работы и что было бы со мной без дворца и слуг? Оставим все как есть.

Она стояла до боли прекрасная, с чуть расплывшейся краской у глаз, высокая, красивая, царственная, и Пиай не мог поверить, что обладал этой гордой девушкой.

Мерит поправила парик, венец с уреем, пригладила платье и сказала:

— Сначала выйду я. Открой дверь и посмотри, все ли спокойно.

Пиай с трудом открыл дверь. Маленькая площадка была пустой, только тихий утренний ветер веял в кронах старых акаций. Мерит бегло поцеловала его в щеку и вышла, с высоко поднятой головой, гордая и беззаботная дочь Солнца, которая возвращалась в предназначенный для нее круг жизни.

Прежде чем закрыть дверь маленького храма, Пиай бросил взгляд на бога Сета. Яркий дневной свет отнял у культовой фигуры ее демоническое очарование. Звериная голова с длинной узкой мордочкой приняла глупое, бестолковое выражение, а гиппопотам и крокодил по обе стороны от идола выглядели теперь жалкими, потому что были слишком маленькими и не слишком искусно сделанными.

Пиай старательно запер дверь и отправился назад. Он чувствовал приятное опустошение после удивительной любовной игры, и сейчас, когда Мерит снова вернулась в свои сферы, его опять одолело ощущение невероятности, как будто милостивая Баст подарила ему во сне любовную ночь с принцессой. А вместе с тем в душе Пиайя родился ужас от сознания содеянного: он смертельно оскорбил Благого Бога, он совершил один из самых страшных грехов. Священная кровь отпрысков Амона-Ра осквернена его прикосновением, его семенем. Чрезвычайно редкие случаи подобных преступлений наказывались двойной смертью: уничтожением тела на эшафоте. В этом случае ка становилось бесприютным, и терялась всякая надежда на прекрасную жизнь в другом мире. Пиайя бросило в жар и холод одновременно, когда он подумал об этом, но тут же явилось противодействие страху: он мысленно представил гордую прекрасную Мерит, и грех показался ему небольшим, а опасность — незначительной.

14

Рана от стрелы у Меру заживала долго, но эта цена казалась ему ничтожной по сравнению с безопасностью, которой он наслаждался здесь, в храме Себека.

Гебу, старый, так похожий на свое божество жрец, предоставил ему одно из пустующих жилищ и при этом пожаловался:

— Обнищал наш храм. Раньше здесь жили в десять раз больше людей. Четыре главных жреца, каждый с пятью или шестью помощниками, многочисленные храмовые рабы… Да, Себек был прежде великим.

Когда Меру, больной, в лихорадке и мучимый болями, лежал в постели, произошло то, чего он всегда боялся. На его счастье, в этот момент вошел не помощник, а сам Гебу, чтобы осведомиться о его здоровье. Гебу странно посмотрел на больного, кашлянул, а затем смущенно обнажил свои желтые крокодильи зубы:

— Э-э-э, Меру, я полагаю… ну, ты потерял кое-что.

Меру тотчас понял, что имеет в виду жрец. Руки бывшего каторжника вскинулись к ушам — левое оторвалось и лежало разбитое около наголовника.

— Ну, это… — начал было объяснять Меру, но Гебу поднял руку:

— Ты не должен ничего говорить, если тебе это неприятно. Здесь ты в безопасности, что бы ни случилось однажды вне этих стен.

— Нет, Гебу, именно твое доверие вынуждает меня объясниться. Будучи совсем молодым, я попал в дурное общество, преступил закон, меня несколько раз арестовывали и наказывали. Так я отправился на чужбину и вернулся только тогда, когда был в состоянии получить отцовское наследство. Чтобы вести достойную жизнь, я сначала поехал на юг и велел изготовить себе искусственные нос и уши. Но я не нашел своего места в жизни, и теперь я здесь, а мое наследство лежит в сокровищнице Себека.

— Ничего не бойся, — успокоил его Гебу. — Есть один бальзамировщик, который мне очень обязан. Он поможет тебе и будет молчать.

Так для бывшего разбойника и убийцы все обращалось во благо, только внутреннего покоя он найти не мог. Спустя некоторое время монотонные службы в храме Меру наскучили. Ему стало недоставать того, что делало его прежнюю жизнь такой пестрой и переменчивой: борьба, волнения, напряжения, опасности, общение с женщинами от случая к случаю. В женщинах у разбойников никогда недостатка не было. В нынешнем жилище Меру не разрешалось принимать женщин, потому что на храмовой земле необходимо было соблюдать целомудрие. В городе он избегал появляться, потому что испытывал какой-то неопределенный страх перед обществом.

Чтобы не помешать этой мирной, посвященной богу Себеку жизни, Меру нашел другой способ реализации своего неудержимого желания насиловать и убивать. Он стал охотником храма и снабжал жреца Гебу и его помощников постоянно свежим мясом гусей, уток, перепелок, зайцев и других животных, которые водились на храмовых землях. Он охотился исключительно с луком, потому что хотел быть в хорошей форме ко дню мести.

В оазисе Фаюм не разрешалось убивать ни одного крокодила, и дичь, которую Меру приносил храму, нужно было приготовить и съесть вне его стен.

Меру не требовалось совершать храмовые службы, за исключением праздников Себека, когда требовалась каждая рука. Тогда паломники устремлялись сюда, курили благовония, жертвовали голубей, зерно, вино, мед и благовония, иногда украшения и немного золота.

Себек почитался здесь в разных образах, особая честь полагалась святому, украшенному драгоценностями крокодилу, тело которого после смерти старательно бальзамировалось, и ему устраивали роскошные похороны. Кроме того, в святилище хранилась золотая культовая фигура мужчины в натуральную величину с головой крокодила. Голову эту украшала высокая корона из перьев с двумя уреями. Народ же радостно расхватывал маленьких бронзовых крокодильчиков, которые продавались в храме, и которых можно было поставить дома в качестве популярного амулета плодородия. Один из титулов Себека был таким: Тот, Который делает беременной и плодородной. Золотую культовую фигуру по особо торжественным дням выносили из святилища четверо помощников, Меру в большинстве случаев был среди них, и хор певиц исполнял старый гимн Себеку.

Приветствуем тебя, о, появившийся из Древней Воды,

Господин глубины, повелитель границы пустыни,

Ты, проплывающий по лагунам.

Могучий бог, нападающий исподтишка,

Живущий разбоем.

Подобие Ра, великий светильник,

Появляющийся из потока.

Повелитель рек, князь ветров,

Живущий в супружестве Бык, господин любви,

Господин еды, которой одариваешь себя сам,

Коварный, любящий разбой.

Поднимись, сражайся за свое тело…

Как ты прекрасен, Себек из Шедита,

Прими почитания

Твоих жен-богинь.

Ни одна из них не может оторвать от тебя своего тела,

Они кружатся вокруг тебя, как молящиеся,

Они прижимаются к тебе, как служанки,

Они кричат тебе: наш Гор приходит.

Наш бог приходит!

Господин плодородия,

Самый ужасный,

Никто не может обороняться от тебя.

Храм, конечно, не был достаточно состоятелен для того, чтобы содержать этих певиц в течение года. Это были жены и дочери ремесленников и рыбаков из Шедита, которым за пару шеффелей зерна в год охотно предоставляли заниматься таким почетным делом.

Среди них были некоторые, прямо скажем, очаровательные женщины и девушки, и Меру не однажды чувствовал, как напрягается его фаллос, когда он с ладьей Себека проходил мимо этого хора. Необузданная страсть к насилию овладела им, однако он сцепил зубы и подумал о позорной смерти на эшафоте. Его возбуждение прошло, но чувства его смутились. Бродя с луком по храмовым угольям, он наконец нашел молодую вдову рыбака, которая за связку перепелок или пару жирных гусей охотно пускала его к себе в постель. У нее была бы возможность снова выйти замуж, но она сдавала в аренду обе полученные ею в наследство рыбацкие лодки и предпочитала оставаться свободной и независимой. Ей едва ли нравилось то, что Меру был помощником жреца в храме Себека, больше она ценила его грубоватые длительные ласки. Она охотно бы отдалась ему и без подарков, но полагала более разумным и дальше настаивать на подношениях. Иногда она его боялась. Он был странным, этот служитель Себека: никогда не позволял целовать себя или касаться своей головы, брал ее исключительно сзади, при этом сжимал ее груди так сильно, что она тихо вскрикивала. Он объяснял это своей жреческой должностью. Его бритая голова, говорил он, принадлежит богу, и ни одной женщине не позволено ее касаться.

Меру снова раздобыл осла, потому что подрезанное когда-то сухожилие на ноге давало о себе знать. Иногда он добирался до северного берега и никогда не забывал разыскать место, где на него чуть было не напали крокодилы. Это все еще было их любимое место, и Меру, находившийся в отдалении, несколько раз поддавался искушению представить, как он плывет в мутной воде и кровожадные звери нападают на него. Он чувствовал, как их острые, будто кинжалы, зубы впиваются в его плоть, как они рвут мясо с его костей. Потом он быстро забирался на своего осла и, сильно ударив его пятками, ехал прочь от этого ужасного места.

В это время прошел слух, что фараон хочет последние месяцы Шему провести на охоте в Фаюме. Гебу полагал:

— Ну, наш храм его величество, да будет он жив, здрав и могуч, все равно не посетит. Если, однако, подумать, что Сет принадлежит к его любимым богам, можно надеяться, что Благой Бог однажды окажет нам здесь честь своим посещением. Ведь Сет и Себек, по сути, родственники, хотя некоторые этого не знают.

Но Меру постарался не придавать особого значения этой новости. Если царь Рамзес действительно появится здесь и отправится охотиться на птиц в зарослях папируса, обо всем остальном еще будет время подумать. Как будто по принуждению Меру начал наряду с охотой стрелять в цель, которую отодвигал все дальше и дальше. Число попаданий увеличивалось, однако он никогда не был доволен. Он должен стрелять лучше, чем любой лучник в царской свите.

Леса окружали колоссальную статую сидящего на троне фараона, как защитный плащ. Они были устроены так, что Пиай мог работать на любой высоте, начиная от колен и кончая двойной короной. Сначала он занялся головой, потому что здесь не должна была работать никакая другая рука — таково было желание Благого Бога. Мастер изготовил модель из твердого гипса в половину человеческого роста, а к ней еще голову, увеличенную вдвое. Она стояла перед ним на деревянном цоколе, пристроенном к лесам. Под рукой мастера на куске чистой кожи были разложены его инструменты: острый резец, широкий резец, резцы с прямыми, полукруглыми и круглыми зубцами, буры различной величины и молотки. Резцы Пиайя были изготовлены из драгоценного и очень прочного металла — железа, которое весьма редко и в небольших количествах поставлялось из северных стран. Железный инструмент реже приходилось точить, и служил он значительно дольше, чем бронзовый. Железо в стране Кеми ценилось в шесть раз дороже золота, и инструменты Пиайя были личным подарком фараона.

Он работал здесь, наверху, уже одиннадцатый день. Каменная пыль припудрила его почти нагое тело серо-белым крошевом. В полдень жара значительно усилилась, и это был знак приближающегося хамазина — внушающей страх раскаленной бури из пустыни, которая бывала обычным явлением во втором месяце Шему и продолжалась несколько часов, а порой и несколько дней. Тогда возвышавшиеся на западе горы у границ пустыни скрывались за желтой стеной песка, и иногда нельзя было видеть ничего на расстоянии десяти локтей.

От напряженной работы и возрастающей жары по жилистому телу Пиайя струились потоки пота, которые, стекая по коже, покрытой каменной пылью, оставляли полосы на ней.

Хотеп, юный робкий помощник Пиайя, старался изо всех сил. Он работал уже над второй ногой, и было похоже, что мальчуган — скульптор милостью богов. Он бросал лишь один взгляд на модель или на рисунок и переносил это все на деталь гигантских размеров без единой ошибки, как будто сам Пта водил его рукой. Конечно, это возбуждало зависть других ремесленников, которые косо посматривали на новенького, а некоторые даже полагали, что он оплачивает Пиайю свое удобное местечко в постели. То, что Хотеп просто мог больше, чем они, мастера признавать не хотели.

Пиай работал самым тонким резцом над ртом громадной головы. По опыту он знал, что это одна из самых трудноисполнимых и важнейших деталей человеческого лица. Если чуть-чуть изменишь положение уголков рта, изменится общее выражение.

Благой Бог однажды точно объяснил ему, каким он хочет выглядеть:

— Я хочу быть изображенным не таким мрачным и серьезным, как мои предшественники на троне Гора, покоящиеся в Озирисе цари Хакауре и Немаре. Я считаю, что они выглядят слишком уж по-человечески. Нет, Пиай, мой образ должен словно источать лучи, как Ра, и в нем должны быть выражены четыре качества: строгость, доброта, величие и очарование.

Пиай никогда ни на минуту не забывал эти слова, но как можно сочетать в одном лице несочетаемое: строгость и доброту? Он отложил в сторону резцы и молоток и вытер грязным льняным платком лицо, отчего каменная пыль и пот оставили на нем разводы.

«Благой Бог не имеет меры во всех областях, — подумал Пиай. — и в строительстве, и в количестве детей, и в своих притязаниях. Но все во власти Солнца, и мне предстоит осуществлять его желания. — Пиай принял решение: — Что касается рта, он будет выражать царское благоволение, а все остальное я изображу строгим и величественным. — Тут в его голове молнией пронеслась мысль: — Это лицо потеряет все благоволение, если царь узнает, что я был возлюбленным его дочери. Тогда другому придется оканчивать эту фигуру и строить храм Нефертари. Фараон сотрет меня с лица земли, огненное дыхание урея превратит меня в пепел».

Пиай вздрогнул, как будто хотел отмахнуться от этих мыслей. Он снова взял резец и молоток и сделал оба уголка рта такими, как будто фараон начинает улыбаться. Он не улыбался, он только собирался улыбнуться. Пиай работал с такой концентрацией, что не заметил поднявшегося по лестнице Хотепа. Тот остановился позади мастера и смотрел на него, как зачарованный, на эти точные и в то же время сильные удары. Нельзя ошибиться в ни в одном сколе.

Когда Пиай отступил на шаг, чтобы посмотреть на сделанное, Хотеп чуть было не свалился с лесов. Он отскочил в сторону, извинился и сообщил, что принцесса Мерит ждет внизу, в носилках, и желает поговорить с мастером.

— Хорошо, хорошо, я иду.

Хотеп быстро спустился вниз. Пиай схватился за льняной платок и без особого успеха попытался вытереть перепачканное пылью лицо.

Когда первый архитектор царя подошел к носилкам принцессы, его тело было обнаженным, не считая узкого льняного передника, стройная жилистая фигура покрыта смесью пота и каменной пыли, а лицо перемазано, как у маленького мальчишки, игравшего в иле.

Мерит несколько растерянно посмотрела на своего возлюбленного, затем все же улыбнулась:

— Неужели это почтенный Пиай, первый архитектор царя? Нет-нет, меня, наверное, не так поняли. Это, должно быть, какой-нибудь раб, ходивший за плугом по колено в иле?

Пиай глубоко поклонился.

— Хотя результаты тяжелого труда могут оскорбить твой взор, высокочтимая принцесса, это все же Пиай, твой покорный слуга.

— Отдохни немного, Пиай. Я пригласила нескольких гостей на мою ладью к обеду, мы немного проплывем вдоль Нила. Я ожидаю тебя через два часа.

Пиай обрадовался этому перерыву. Горячий ветер не предвещал ничего хорошего, а если начнется песчаная буря, он так или иначе не сможет работать. Мастер искупался, велел обрызгать себя ароматной водой и отнести к Нилу.

Постепенно солнце становилось бледным, а ветер усиливался. Пиай озабоченно посмотрел на небо. Хамазин нес с собой песок из пустыни и мог превратить день в ночь.

На царской ладье его встретила доверенная служанка, а в прошлом нянька Мерит и провела его в помещение под палубой. Мерит сама дала ей имя Бикет, что означало Соколиха, потому что отважная женщина при любой возможности защищала своего «ребенка», как разгневанная птица птенцов. Когда Мерит говорила, что не хочет, чтобы ей мешали, Бикет прогоняла даже вельмож и военачальников от дверей госпожи.

Мерит приняла Пиайя в своей личной каюте, роскошно обставленной позолоченной мебелью.

— Добро пожаловать, мой друг. Я должна была отказаться от приема гостей, потому что было бы неприличным выгонять людей из домов во время ужасного хамазина. Итак, ты мой единственный гость.

На Мерит было полупрозрачное платье из тончайшего льна, на голове — короткий простой парик, драгоценностей на ней почти не было. Никогда еще она не казалась Пиайю такой прекрасной.

— Я надеялся быть твоим единственным гостем. Баст, должно быть, услышала мою молитву, и мы должны принести ей жертву.

Мерит чуть улыбнулась и спросила простодушно:

— А какую жертву приносят богине с головой кошки? Ее в Мемфисе едва замечают. Я совсем не знаю ее.

Пиай поддержал игру:

— Богине жертвуют фрукты, мед, молоко, маленьких птичек.

— Птичек? Ты не путаешь богиню радости с внушающей ужас Сехмет? Я не хотела бы приносить в жертву ничего живого.

— Этого и не нужно. Я перечислил только обычные жертвы. Во время своего ежегодного праздника, продолжающегося десять дней, Баст требует нечто другое, я знаю это. Я несколько лет назад принимал участие в празднестве.

— Ну и какова любимая жертва Баст? Золото? Вино?

Пиай покачал головой:

— Это тоже. Но охотнее богиня принимает жертву танцами, пением, музыкой и любовными утехами. Мужчины и женщины встречаются парами повсюду. На берегу Нила, в домах и садах, перед ее храмом, на ладьях…

Раскрыв глаза от удивления, Мерит переспросила:

— Действительно? И супружеская неверность не наказывается?

— Нет, принцесса, такого понятия в течение десяти праздничных дней не существует. Божество имеет свои преимущества.

— Пиай, — тихо произнесла Мерит, — мне тебя так не хватало. Думал ли ты за своей работой обо мне? Значит ли для тебя каменная голова моего отца больше, чем живая принцесса Мерит?

— О да, но моя голова не из камня, любимая. Моя голова жива, и ее можно отрубить. Каждый час, когда мы находимся наедине, каждое мгновение, когда я касаюсь тебя, может значить для меня смерть. Я люблю тебя Мерит, и, как кажется, я люблю тебя больше, чем свою жизнь.

Она протянула свои тонкие руки:

— Здесь с тобой ничего не может случиться, Пиай, любимый.

Почти одновременно они сорвали с себя одежду, прижались друг к другу, обнялись и поцеловались. Они посмотрели друг на друга и слились, как медь и олово сливаются в бронзу, они слились в одну плоть, в одно тело.

Снаружи начал бушевать хамазин. Он гнал перед собой громадные желтые облака пыли, он затмил Ра и превратил светлый полдень в вечерние сумерки.

Королевская ладья начала подрагивать и рваться с якоря. Царский кормчий обеспокоился и захотел дать знак принцессе. Однако Бикет, сторожившая двери своей госпожи, упрямо покачала головой.

В каюте Мерит занавеси под горячим дыханием ветра отлетели, тонкий песок проник сквозь них и закутал любовников в желто-золотое покрывало, но они не слышали шума ветра, не ощущали песка, они были слишком заняты друг другом и своей жертвой Баст, которую приносили снова и снова, пока их тела не обессилели и они, измотанные, не оторвались друг от друга.

Хамазин длился два с половиной дня, и все это время Мерит и Пиай оставались на корабле. Кормчий не осмеливался ни на одно возражение. Он велел срубить парус и три раза швартовал судно.

Мерит и Пиай ели и пили, когда ощущали потребность в этом, поливали друг друга из кувшинов водой, чтобы охладить разгоряченные любовью и жаром хамазина горящие тела. Оба не надевали ни платья, ни париков и не могли досыта насмотреться друг на друга. Мерит восхищалась загорелым, стройным и жилистым телом Пиайя. Она не уставала трогать его твердые мускулы и радовалась, как ребенок, открывая для себя его щекотливые места.

Пиай с поклонением смотрел на прекрасное женское тело Мерит, на очаровательные округлости ее бедер, маленькие твердые груди, длинные ноги цвета меда, прекрасной формы икры, гордую посадку головы, на унаследованные от матери раскосые темные глаза, точеный носик и совершенные губы, которые, как бы часто он их ни целовал, возбуждали в нем желание целовать их снова и снова.

Когда хамазин утих и Ра снова на своей солнечной ладье мирно начал свое путешествие по темно-голубому небу, Пиай освободился из объятий Мерит, чтобы снова вернуться к работе.

На берегу его ждал посыльный, который с глубоким поклоном попросил его подарить час его ценного времени жрецу Тотмесу.

Пиай уже несколько раз имел дело со вторым жрецом Амона и особо его не ценил. Человек этот казался ему коварным и упрямым, и у Пиайя сложилось впечатление, что Тотмес преследует свои собственные цели, независимые от верховного жреца Небунефа, выбранного самим Амоном. Некогда Тотмес был убежден, что его, второго жреца, так долго управлявшего храмом, назначат верховным, но этого не произошло, он так и остался вторым.

Тотмес ожидал Пиайя в своих покоях при храме. Маленький, незаметный человечек, казалось не имел возраста, он мог пережить как сорок, так и пятьдесят или даже шестьдесят разливов Нила. Его круглая бритая голова, сдержанное лицо без морщин выглядели странно бесцветными, а водянистые глаза избегали взгляда собеседника, и у Пиайя никогда не возникало чувства, что он разговаривает с человеком, который может смеяться, плакать, бушевать, радоваться или быть разочарованным. Это было похоже на разговор со статуей.

Пиай три ночи почти не спал. Тело его еще было полно воспоминаниями о прекрасной Мерит. Он все еще ощущал ее поцелуи на своих губах и поглаживания ее рук на своем теле. Мастер устал и был рассеянным, потому что Тотмес говорил об обычных вещах, хвалил большой новый храм, спросил о работе над громадной статуей Рамзеса, и Пиай без охоты давал односложные ответы.

Внезапно разговор принял направление, пробудившее Пиайя от сна и заставившее его стать внимательным.

Тотмес посмотрел на правое плечо Пиайя и сказал:

— Ты, конечно же, знаешь маленький храм Сета у дворца, он расположен за заброшенным гаремом, и его почти не используют…

— Да, я его знаю, — ответил Пиай, насторожившись.

— Ты недавно пробыл в нем значительное время.

— Я часто там бываю. Мы должны обдумать, не снести ли нам его вместе с дворцом для женщин и не разбить ли на этом месте большой сад. Я полагаю, Богоподобный склонится к этому решению. Когда Фивы были еще столицей, места было мало и растущий дворцовый комплекс поглотил несколько прекрасных садов.

Тотмес не поддержал разговора в этом направлении.

— Мы знаем, что ты часто бывал там. Я имею в виду твой ночной визит, который продлился до утра.

Пиай почувствовал опасность и спросил себя, чего от него желает в действительности эта говорящая статуя.

— То, что я оставался там так долго, имеет основание. Кто-то запер дверь снаружи.

Тотмес несколько раз кивнул:

— Да-да, это могло случиться. Глупая ошибка. А принцесса Мерит — как провела ночь высокочтимый первенец его величества?

«Он все знает, — подумал Пиай, — и, вероятно, наблюдает за каждым нашим шагом» и отразил нападение:

— Принцесса все еще ожидает, что виновного привлекут к ответу. Я пообещал ей об этом позаботиться, но из-за работы в храме Мертвых…

На одно мгновение бесцветные водянистые глаза поднялись и взглянули на Пиайя.

— Виновного? — Глаза снова опустились. — А не лучше ли спросить, кто виновен?

Пиай хотел возмущенно ответить, но Тотмес прервал его резким движением руки:

— Об этом речь еще не идет! Ты должен только знать, что Амон — повелитель Фив и ничто не укроется от его взгляда, ничто! И он решит, передать это знание дальше или нет…

— Ты хочешь шантажировать меня или угрожаешь? Если я сообщу принцессе об этих выслеживаниях, то, может статься, она сошлет вас всех в каменоломни, а на ваше место поставит людей, которые будут верно служить ее отцу. Знает ли об этом почтенный Небунеф?

— Не будем спорить, Пиай, — сказал Тотмес спокойно. — Я не хотел ни грозить тебе, ни шантажировать тебя. Я хотел только дать знать о том, что произошло. Ты так озабочен благосостоянием принцессы, что поддерживал ее на ладье во время хамазина. В старом гареме буря снесла половину крыши, поэтому с ее стороны было разумным сбежать на ладью.

— Она дочь Солнца и делает то, что хочет, и то, что она делает, всегда верно. Я надеюсь, ты знаешь это.

— Кто этого не знает… — Тотмес воздел руки к небу. — Стало известно, что Богоподобный, да будет он жив, здрав и могуч, хочет соорудить на границе с Кушем храм, посвященный богине Хатор и одновременно своей супруге Нефертари. Но не каждому известно — слух об этом еще не пронесся, — что в намерение его величества, да будет он жив, здрав и могуч, входит построить рядом вдвое больший храм. Конечно, это похвальное намерение, однако я как жрец хочу полюбопытствовать, кому будет посвящен этот храм. Знаешь ли ты об этом?

Водянистые глаза взглянули на мастера. Конечно, Пиай знал, но он не хотел говорить об этом жрецу.

— Не точно. Однако многое указывает на то, что влияние бога-создателя Пта должно распространиться вплоть до юга. Может быть, храм будет посвящен Пта и его супруге Сехмет. Ужасная богиня с головой львицы считается матерью войны и может быть предостережением для народов юга никогда больше не поднимать головы против повелителя Обеих Стран. Все это будет обсуждаться жрецами в Мемфисе, а потом Богоподобный примет решение.

Тотмеса совсем не порадовало то, что он слышал, однако на его неподвижном лице не двинулся ни один мускул.

— Так-так, Пта, так называемому богу-создателю… А почему этот «создатель» выступает в роли мумии? Странно, не так ли?

— Ты знаешь это не хуже меня, жрец. В Дельте его почитают также как бога мертвых. Он, как и Амон-Ра, имеет несколько лиц.

— Оставим это. Может быть, ты сможешь, уважаемый Пиай, указать со всем почтением Богоподобному, да будет он жив, здрав и могуч, что Пта на юге не особенно хорошо знают и что было бы более подходящим посвятить храм Ра, точнее, Амону-Ра.

— Но уважаемый, на границе с Кушем едва ли живут настоящие египтяне! Там особенно не чтят ни Пта, ни Амона, а держатся своих старых племенных богов, которых здесь никто не знает. Этот храм должен воплотить сияющую власть сына Солнца во всем его великолепии там, где нет ничего, кроме пустыни и воды. Я могу заверить тебя, что это не направлено против Амона.

— Конечно, конечно, — ответил Тотмес и сдержанно вздохнул. Потом он выпрямился. — Пиай, ты можешь оказать большую услугу Амону, если предложишь Богоподобному, чье ухо благосклонно к тебе, промежуточное решение. Храм мог бы быть посвящен Амону и Пта одновременно. Это ведь неплохая мысль, не так ли?

— К сожалению, я не имею влияния на решения Богоподобного, счастье, если Благой Бог вообще прислушивается к моим советам. Следует ли он им? Увы, большей частью нет.

— Но твое мнение он, по крайней мере, выслушивает, это известно.

— Да, время от времени. Я не хотел бы выказать себя неблагодарным жрецам Амона, потому что они часто поддерживают меня здесь, в Фивах. В любом случае я передам твои сомнения, которые я хорошо могу понять, царю.

Невозможно было не расслышать выдох облегчения второго жреца.

— Я знаю, что ты красноречивый человек, мастер Пиай, и не обещаешь того, чего не можешь сделать. Ты не зря постараешься, и, кто бы ни бросил тебе упрек в неподобающем общении с принцессой Мерит, тот будет опровергнут нашими свидетелями. Может статься, однажды тебе потребуется наше свидетельство.

Пиай знал, что играет с огнем, и поэтому высоко оценил предложение жреца.

Мерит вернулась во дворец и долгое время принимала ванну, Бикет стояла рядом и наблюдала за служанками, помогавшими принцессе купаться. Это были стройные ловкие нубийки, гордившиеся тем, что их выбрали для этой службы.

От своей бывшей няньки Мерит не имела тайн.

— Ах, Бикет, я узнала сейчас совсем новое чувство. С тех пор как Пиай ушел, мне кажется, что вместе с ним ушла половина меня. Мне его так не хватает! Ты знаешь это?

Бикет, которая была вдвое старше ее, очень хорошо это знала.

— Конечно, моя голубка, какая женщина этого не знает! Боги сделали так, что мужчина и женщина, по крайней мере, пока они молоды и влюблены, постоянно испытывают эту тоску. Они хотят быть вместе день и ночь, каждый час, навсегда. Наслаждайся этим временем. Скоро сюда прибудет твой высокочтимый отец, Благой Бог, и тогда это должно будет прекратиться.

Мерит возмущенно стукнула кулаком по воде так, что служанки испуганно склонились.

— Прекратить? Я и не думаю о том, чтобы прекращать! Мы любим друг друга, Бикет, мы любим друг друга, как еще никогда мужчина и женщина не любили друг друга!

— Я верю в это… — попыталась успокоить ее Бикет, — однако ты не должна создавать опасность для мастера Пиайя. Каждый, происходящий не от крови Амона-Ра, теряет жизнь, если осмелится только прикоснуться к одному из вас. Да ты это знаешь! Даже твой отец, да будь он жив, здрав и могуч, не мог бы отменить этот старый закон, он исходит от Маат и является божественной правдой.

— Обе эти девушки тоже прикасаются ко мне, но никто не зовет палача.

— Для слуг делается необходимое исключение. Пиай не твой слуга, и он не удовлетворяется тем, что моет тебе спину. Ты должна видеть вещи такими, какие они есть, моя голубка. Чем меньше ты подвергаешь его опасности, тем более можешь быть уверена, что сохранишь его для себя и своей любви. Это продлится еще некоторое время, но… когда появится Благой Бог, нельзя, чтобы даже тень подозрения упала на Пиайя.

— Ты права, Бикет, но разве за нами не наблюдают постоянно тысячи глаз? Ни от кого не ускользнуло, что во время хамазина я была с Пиайем на ладье, а тот, кто запер нас тогда в храме Сета, наверняка сделал это не без основания.

— Ты права, но тот, кто бросит на тебя подозрение перед Благим Богом, рискует своей головой. Фараон поверит скорее тебе, своей любимой дочери, чем любому изветнику. То, чем вы занимались на ладье, было скрыто от глаз других, даже я ничего не видела. В маленьком храме нет окон, в которые можно заглянуть. Нет-нет, моя голубка, пока вы будете оставаться осторожными, ничего дурного с вами не случится.

Мерит успокоилась. За себя она не боялась, но Пиай, если учесть, насколько вспыльчивым и резким был ее отец, легко мог подвергнуться смертельной опасности. А она скорее отрубила бы себе руку, чем потеряла бы любимого.

Рамзес привел все в порядок в своей новой столице, и через несколько дней собирался в поездку на юг. Так как она должна была быть долгой, на этот раз его могла сопровождать вся семья: Нефертари с сыновьями Амани, Енамом и уже двухлетней Мерире, а также Изис-Неферт с Рамозе и маленьким Меренптой, в то время как Хамвезе, второй сын второй жены, уже несколько лет был вторым жрецом в храме Пта в Мемфисе. Его не интересовали путешествия и приключения, он стал настоящим ученым, имел глубокие познания в разных областях и после смерти старого Гуя должен был занять должность верховного жреца в Мемфисе.

Для Изис-Неферт было маленьким триумфом, что Хамвезе вырос уважаемым ученым и теперь занимал второй по значению пост жреца в Мемфисе. Это удовлетворяло ее честолюбие не меньше, чем поездка в Фивы, на любимую родину, рядом — хотя и только слева — с Благим Богом, которому она родила уже трех здоровых сыновей. То, на что надеялись и чего ожидали от нее в Фивах, она совершила перед лицом Амона и его жрецов и могла со спокойной совестью появиться перед ними. В Мемфисе была предусмотрена только короткая остановка, однако в порту их встретила траурная процессия с Гуем и Хамвезе во главе. Живая душа Пта, его подобие и воплощение на земле, священный бык Апис умер. И «ставившие печать бога» уже готовились его бальзамировать.

Это священное животное бога-создателя Пта было зачато лучом света в молодой корове и отличалось от обычных быков двадцатью девятью признаками. Самыми важными были белое пятно на лбу, иссиня-черная шерсть, определенные белые пятна на груди и на спине, непарные волоски на хвосте и узелок в форме священного скарабея под языком. Как только старое животное почило в Озирисе, жрецы и их помощники кинулись во все стороны, чтобы осмотреть только что рожденных телят. Они обыскивали хлев за хлевом, поле за полем, пока наконец не отыскали священного теленка. Его привели потом вместе с его матерью в большой хлев в переднем дворе храма Пта, где верующие могли посетить его и молиться ему. В его честь устраивали большое количество праздников, и, как только бык подрастал, он получал свой собственный гарем с безупречными взрослыми коровами, тщательно выбранными для бога. Некоторые из этих быков достигали весьма почтенного возраста, и их смерть искренне оплакивалась всем городом. Многие обращались к быку со своими молитвами, просьбами, обетами, и многим он помогал.

Таким образом, фараон не мог просто проехать мимо, а должен был принять участие в различных траурных церемониях, которые растянулись на несколько дней. Хамвезе, которого царь очень ценил, в почтительных и хорошо составленных выражениях передал отцу и фараону пожелание жрецов и всего города остаться и подождать, когда жителям покажут нового Аписа.

Рамзес не мог отказать своему разумному сыну ни в чем и быстро согласился. Однако он не хотел оставаться в Мемфисе, а решил провести время ожидания с сыновьями на охоте. Ликование сыновей было ему ответом, потому что Амани, Рамозе и Енам унаследовали отцовскую страсть к охоте. Если Амани ловчее всех обходился с пращой, то оба других были превосходными стрелками из лука. К фараону присоединился еще один из его сыновей, отпрыск давно умершей наложницы. Мальчик носил имя деда и внешне был очень похож на отца. Во всем дворце не было никого, кому бы не нравился юный Сети. Братья ценили его как сотоварища по играм, а позднее спутника во время охоты. Он не был ни высокомерным, ни злопамятным, учился легко, без того чтобы особо бросаться в глаза своей ученостью, не был ни пустым, ни честолюбивым — словом, был человеком, который ни у кого не вызывал ни неудовольствия, ни ревности, и поэтому не нашлось бы никого, кто желал бы ему зла.

С четырьмя своими сыновьями фараон и отправился в Фаюм на охоту, чтобы вернуться назад к церемонии представления народу нового Аписа.

Пиай работал как одержимый. Буря и его трехдневное отсутствие замедлили изготовление колоссальной статуи. К этому добавилось еще то, что сроки выполнения работы были рассчитаны неправильно. Пиай недооценил ее сложность и посчитал, что отполировать статую он сможет за гораздо более короткое время. Шлифовка и была решающим моментом, она придавала царскому облику жизнь и достоинство. Он как раз занимался тем, что работал над углублениями между переносицей и глазами. Пиай уже использовал десятки шлифовальных камней, руки у него были поцарапаны и изранены. Глаза слезились от каменной пыли. Каждые два часа он делал паузу, в течение которой Хотеп работал под наблюдением мастера. Ему повезло с этим парнем. Из робкого мальчугана вырос настоящий мастер, который, казалось, все еще недооценивал свои способности. Многое в Хотепе напоминало Пиайю его самого во время обучения у Ирамуна. Этому чрезвычайно способному юноше не хватало лишь силы. Его мускулы постепенно развивались, но пока он быстро уставал и долго не мог работать так точно, как требовалось.

— Ты должен прекратить, — крикнул ему Пиай, — как только почувствуешь, что сил для качественной работы не хватает. Больше отдыхай!

Хотеп уронил шлифовальный камень и постучал по груди, там, где в узкой груди подростка билось сердце:

— У меня это здесь, но рука внезапно слабеет. Я знаю, как надо делать, но рука не слушается меня. Эх, была бы у меня твоя сила, мастер Пиай!

Тот отмахнулся:

— Садись лучше рядом и съешь что-нибудь. Сам посуди, что здесь может натворить лишенный сил мастер. Ему потребуется, вероятно, десять шлифовальных камней, и он испортит высокочтимый облик царя. Нет-нет, отдохни и соберись с силами. А сколько тебе лет?

Хотеп помедлил.

— Точно я не знаю. Вероятно пятнадцать или шестнадцать разливов Нила я пережил.

— Тогда нет стыда в том, что ты должен собраться с силами. В твоем возрасте рука у меня тоже не двигалась легко. Держись подальше от женщин так долго, как сможешь, потому что потом часть силы тебе потребуется для них.

— Как это понять, почтенный Пиай?

Пиай усмехнулся:

— Было бы бесполезно тебе это рассказывать сейчас. Когда-нибудь ты поймешь сам и не сможешь убежать от этого. Потом это войдет в твою жизнь, как работа, еда, питье и сон, и вполне может оказаться, что тебе это будет доставлять больше удовольствия, чем все остальное вместе взятое. Тем не менее, Хотеп, мой маленький друг, позволь тебе посоветовать: немногие женщины стоят того, чтобы из-за них пренебрегать работой. Ты должен будешь попытаться привести все в гармонию.

— Я запомню, — сказал Хотеп и снова схватился за шлифовальный камень.

Пиай знал, о чем говорил. Раз в два дня его влекло в Фивы, где Мерит принимала его с распростертыми объятиями. Любимый занял в ее жизни первое место. Ладья стала их постоянным местом встречи. Официально это объяснялось так: принцесса Мерит, замещая Благого Бога, должна обсуждать планы с первым архитектором. Мерит была достаточно зрелой и сообразительной, чтобы попросить у верной Бикет совета в женских делах. Прежде всего ее заботило, как не забеременеть, и служанка, конечно же, могла ей помочь в этом.

— Ты должна быть внимательна к одному, моя голубка. Несколько дней до того, как начинается твое очищение и несколько дней после ты не можешь зачать ребенка. Я не знаю, почему это так, но все опытные женщины знают об этом. Говорят, что за восемь дней перед и после кровотечения беременность едва ли возможна. В остальное время спать вместе не советуют. Так как Пиай не твой супруг, ты должна обставить дело так, чтобы вы встречались друг с другом только в безопасное время. Если же, тем не менее, что-то произойдет, тогда есть одно испытанное средство, ты можешь довериться своей Бикет, моя голубка.

В эти дни прибыло известие, что царь опоздает, потому что священный бык Апис отправился в Закатную страну. Пиай вздохнул с облегчением, потому что он мог надеяться на то, что завершит работу, не пренебрегая любимой.

Принц Хамвезе, жрец Пта, полагал, что, возможно, не особенно прилично во время траура по быку Апису отправляться на охоту. Охота — это удовольствие, и из почтения перед душой Пта, следует воздержаться от нее.

Но Рамзес только рассмеялся, когда сын высказал свои сомнения.

— Наши сердца печалятся, но одновременно мы радуемся тому, что возродившийся Апис вскоре прибудет в Мемфис. Мы принесем ему в жертву большую часть нашей добычи.

Таким образом, сын Солнца Рамзес отправился с четырьмя своими сыновьями на юг в Фаюм, где болотные заросли вокруг большого озера, которое египтяне называли морем, были богаты птицей и прочей дичью. Отряд почти в сотню ширдану и воинов личной охраны сопровождал царя и принцев.

Они помчались туда на роскошных охотничьих колесницах, в каждую из которых было запряжено по две лошади. Во главе фараон со своим другом юности возничим Меной, за ними Амани, Рамозе, Енам и Сети, каждый из которых, даже сын наложницы, носил на лбу золотой урей и держал в руках лук. Амани еще заткнул за пояс свою любимую пращу, с которой он так ловко обращался.

На фараоне был венец Хепреш — сверкающий голубой с золотом шлем египетских царей. Через обнаженное мускулистое тело был перекинул ремень с колчаном, наполненным стрелами, а лук висел на колеснице.

Во время этой поездки им встречались пастухи, крестьяне, рыбаки, которые вели себя по-разному: одни тотчас бросались в пыль, другие разевали от ужаса рты и стояли, как зачарованные, а иные не выказывали никакого почтения, но проявляли свою радость при виде Благого Бога, как дети: громко ликуя и пробегая несколько шагов за группой колесниц. Ни фараон, ни охрана, ни принцы не обращали на них внимания. Они летели в желто-сером облаке пыли, их лихорадило от радости перед предстоящей охотой.

Новость о том, что царь внезапно появился в Фаюме, распространилась как на крыльях орла.

— Говорят, Благой Бог неожиданно оказал нам честь. Четыре сына сопровождают его. Может быть, царь на этот раз посетит храм. — Гебу усмехнулся и обнажил желтые зубы крокодила. Меру не показал вида, но эта новость так поразила его, что он под благовидным предлогом отправился к себе и лихорадочно опустошил стакан вина.

Как же он ждал этого случая и втайне боялся, что он вскоре представится! Затем к нему пришла мысль о будущем. Год из года он занимался одной и той скучной храмовой службой, должен был носить по праздничным дням ладью с богами, мог лишь немного расслабиться во время охоты да позабавиться со вдовой рыбака, которая охотно принимала его, но которую он ни разу не мог даже поцеловать, потому что боялся, что потеряет при этом нос и уши. Это было так недостойно и так жалко, что Меру стыдился сам себя. Кроме того, он должен был опасаться, что его разоблачат, и тогда его ожидают жесточайшие пытки и постыдная смерть.

«Никаких светлых надежд, друг Меру, — шепнуло ему его ка, — но имеется еще возможность сладкой мести и если не прекрасной, то почетной смерти».

Меру выпрямился. Сначала ему нужно попытаться понаблюдать за царской охотой хотя бы издалека.

Так как всего можно было ожидать, взволнованный второй жрец Себека вызвал помощников жреца и храмовых служащих и отдал им приказ:

— Нужно вычистить весь храм. Крокодилов с этого момента не следует больше кормить. Храм закрыть, а тот, кто хочет принести жертвы, может сделать это вне стен святилища. Помощники жреца должны приготовить чистую одежду, чтобы в любое время достойно предстать перед Благим Богом.

Приказы и распоряжения следовали друг за другом, и Гебу мечтал, что однажды для их бога снова начнутся царские дни. Втайне он радовался тому, что забывший свой долг верховный жрец живет в Мемфисе и удовлетворяется лишь своим саном, купленным, между прочем. Фараон, да будет он жив, здрав и могуч, сможет сам убедиться, кто здесь служит не покладая рук.

Гебу приказал закрыть выход, поэтому Меру пришлось отказаться от запланированной прогулки.

Потом все завертелось. Утром третьего дня появился царский глашатай и сообщил радостную новость: Благой Бог, сын Солнца и повелитель Обеих Стран Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Рамзес намеревается посетить старый храм Себека в Шедите. Богоподобный принесет богу прекрасную жертву и посетит священное животное. Царя, да будет он жив, здрав и могуч, следует ожидать на следующий день в три или четыре часа.

— Однако, — добавил глашатай, — Богоподобный уже не раз менял свои решения, и вы должны считаться с тем, что он может появиться ближе к вечеру, а может и вообще не появиться.

Хитрый Гебу льстиво ответил:

— Даже если Богоподобный не появится, мы будем блаженствовать уже от того, что Благой Бог вспомнил о нас, а это больше, чем может ожидать его верноподданный слуга Гебу.

Глашатай довольно кивнул:

— Я вижу, ты правильно все понял, жрец Гебу. Я не премину дать знать об этом Богоподобному.

Священные крокодилы не привыкли к тому, чтобы их подолгу не кормили, и ленивые, покрытые грязью твари забеспокоились. Они вышли на сушу, подползли к помосту, с которого им бросали мясо, и задвигали своими плоскими головами, словно одетыми в панцирь, так что тяжелые золотые серьги зазвенели.

Гебу отдал это приказание не без основания, он хотел бы, чтобы фараон еще немного помедлил, дабы большие рептилии еще более проголодались.

Однако Рамзес против ожиданий прибыл в точно назначенный час, потому что хотел подать пример своим сыновьям, ибо бога нельзя заставлять ждать без основания, даже если ты сам Благой Бог.

Тяжело вооруженные ширдану окружили храм так, что муха не могла вылететь или влететь незамеченной. Эти чрезвычайные меры безопасности принимались не по приказу царя, таков был старый обычай, таким образом подчеркивалась святость и значение фараона.

Из окрестностей прибыли много народа. Из маленького городка Шедит пришел каждый, кто уже или еще мог держаться на ногах. Эти жители оазиса не пали ниц, подобно придворным чиновникам, когда появился Благой Бог, они скакали, прыгали, аплодировали и кричали во все горло. Рамзес, который обычно видел только склоненные спины, порадовался искренней привязанности своего народа, которая не стала меньше, несмотря на тяжелые налоги. Ненависть и возмущение люди вымещали на сборщиках налогов, которые со связками палок передвигались по стране и от которых каждый старался скрыться. То, что сборщики выступали в качестве чиновников царя, мало им помогало: простые люди считали их злодеями, Благой Бог же стоял выше подобных вещей и одним своим появлением превращал любой день в праздник.

Для юного Сети все было как во сне. На него мало обращали внимания во дворце, где он рос с другими многочисленными детьми царя, потому что весь свет любви почитания падал только на отпрысков обеих главных жен. Теперь он сам принимал во всем участие, носил на лбу урей и наполовину оглох от громких ликующих криков, которыми приветствовали царя и принцев, а значит, и его самого.

Когда царская процессия исчезла за дверями большого пилона, показалось, что они попали в другой мир. Снаружи были шум, жизнь, краски — внутри царила торжественная тишина храма. И царь снова смотрел на ряды низко склонившихся спин.

Чтобы почтить храм, царь надел двойную корону, принцы — переплетенные золотыми нитями роскошные парики и маленькие обручи венцов с уреями. Так они прошли во внутренний двор храма, сопровождаемые слугами, которые вели с собой жертвенных животных: безупречного теленка, трех белоснежных коз и несли в деревянной клетке гусей и голубей. Однако животных только показали, чтобы затем их снова вывести, потому что жертвовать разрешалось только в переднем дворе храма.

Гебу и его одетые в свежие льняные деяния помощники упали на колени и умоляюще протянули вперед руки. Позади встал на колени женский хор, и некоторые певицы выглядывали сквозь протянутые руки, чтобы посмотреть на статного царя и прекрасных принцев.

Когда Гебу затянул гимн, Меру бросил украдкой взгляд на царскую семью. Он с удовлетворением почувствовал, как поднимается в нем гнев. Вот они стоят во всей роскоши, почитаемые народом, как боги, наделенные бесконечной властью. Они могут все, и все, что они делают, признается прекрасным. Он же, Меру, искалечен и долгое время принужден был вести жизнь, состоящую из убийств, грабежей и насилия.

А когда эта сытая царская жизнь подходит к концу, богато убранное Жилище Вечности ожидает каждого, в ком течет кровь Ра, и они могут продолжить беззаботную жизнь в привычной роскоши и в Царстве Озириса. Для него же, если бы он снова осмелился показаться среди честных людей, соорудили бы в Мемфисе эшафот с костром.

С мрачным удовлетворением он слышал лающий голос жреца Гебу, который хвалил фараона:

— О, Гор, Могучий Бык, любимец Маат, ты бог войны среди царей, ты бык среди властителей, большой и сильный, как твой отец Сет. Это ты пленяешь бунтовщиков, ты принимаешь вельмож и вождей уже земных с их дарами. Они трепещут, члены их дрожат пред тобой, царь Рамзес. Это ты раздавил страну хеттов и превратил ее в гору трупов, как мрачная Сехмет, когда она насылает чуму. Ты посылаешь на них свои стрелы, и владыки чужих стран покоряются тебе.

Ты царь, сияющий под двумя коронами, самый сильный в Кеми, победоносный на поле сражения, мрачный воин с сильным сердцем, который простирает руки, как стены, вкруг своих воинов, который живет вечно, как Ра, Благой Бог Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес!

Когда хорал отзвучал, Рамзес встал, взял приготовленный горшочек с курениями и один прошел в святилище, где принес богу Себеку жертву благовониями.

С внешнего двора послышался рев теленка, которому помощник жреца воткнул в сердце длинный кинжал. Козам перерезали горло и, как у теленка, вынули внутренности и положили в бронзовое ведро.

Себеку единственному редко приносили жертвы на огне, потому что он сам мог пожирать жертвенных зверей в образе своих священных крокодилов. С частыми поклонами Гебу провел царя и принцев к бассейну позади святилища, где ожидали живые воплощения Себека в образе двух увешанных украшениями крокодилов.

— Как правило, Богоподобный и вы, высокочтимые принцы, Себек выказывает свою особую милость и приязнь, если принимает предложенные жертвенные дары, то есть когда священные звери пожирают ее.

Помощники жрецов поставили наполненные внутренностями ведра и предложили высоким гостям большие двузубцы из позолоченной бронзы. Фараон насадил на острия сердце теленка и бросил его зверям. Еще в полете его подхватил более быстрый крокодил и тут же исчез с ним в мутной воде. То, что разочаровывало многих паломников, потому что перекормленные крокодилы не испытывали желания что-либо пожевать, Гебу умно предотвратил.

Принцы тоже взяли двузубцы, насадили внутренности трех коз и с восторгом бросили их вниз, где оба крокодила, звеня украшениями, метнулись к ним, чтобы как можно быстрее схватить еще теплую плоть.

— Какое счастье! — пробормотал расчувствовавшийся Гебу. — По всему видно, что Богоподобный почитает бога Сета, ибо того связывает сердечная дружба с Себеком. Я еще никогда не видел священных зверей такими голодными, как при тебе, Гор, любимец Маат, великий властью и прекрасный годами, и перед твоими юными Соколами, уже сильными, как львы, и прекрасными обликом.

Меру с другими помощниками жреца ждал позади и наблюдал за веселым азартом принцев. Он не мог отличить одного от другого, он не знал, который из них рожден Нефертари, который — Изис-Неферт. Он просто наблюдал за Амани, явно самым старшим и самым почитаемым, потому что остальные уступали ему место, и царь, казалось, предпочитал его.

«Вероятно, это его любимый сын или даже наследник престола», — подумал Меру. Он увидел, как Амани подхватил двузубцем язык теленка и бросил его, но оба крокодила не обратили на него внимания, протопали мимо и схватили другие куски.

«Плохой знак, — подумал Меру. — Может быть, это Себек посылает мне его».

Потом он попытался себе представить, как эти высокие красивые молодые люди могли бы выглядеть без носа и ушей. Ха! Тут ведь не было никого, кого бы могли изуродовать, даже если бы они кого-нибудь неправедно убили, ведь они были детьми Солнца, носили в себе священное семя Амона и стояли выше законов.

— Воняет! — тихо сказал царь и взглянул на Амани.

Потом они быстро удалились, и Гебу, который надеялся при случае намекнуть Богоподобному о своих заслугах, о своей тяжелой работе и о том, как пренебрегает своими делами верховный жрец, к сожалению, такой возможности не получил. С ним милостиво, но быстро простились, и он получил несколько дебов золота для храмовой сокровищницы.

Он подумал с горечью:

«Это не тот царь, который снова сделает Себека великим или вернет ему прежний статус бога всего царства».

Все занятые в храме весь день ели жареную телятину и козлятину, крокодилы Себека также были сытно накормлены. На следующий день Меру попросил отпустить его на охоту, сославшись на то, что посещение фараона так подействовало на него, что он должен отдохнуть и расслабиться.

Старый Гебу понимающе кивнул и обнажил желтые зубы крокодила:

— Да, мой дорогой. Этот день — оправдание всей нашей жизни, ибо Благой Бог стоял во всем своем блеске напротив нас и даже обратился к нам со словами. У меня самого поджилки тряслись. Иди развейся и наберись сил. С утра храм снова будет открыт для паломников.

15

Пиай наблюдал, как строители снимали леса с колоссальной статуи. Рядом с ним стоял Хотеп, его юный помощник, а на почтительном расстоянии — ремесленники, работавшие в большом посвященном Амону храме Мертвых, ожидая мгновения, когда перед ними предстанет монументальное произведение. Один из рабочих пытался открепить помост под головой. Он тянул его, стучал, и внезапно тот оторвался. Мужчина споткнулся и с громким криком полетел вниз головой на недавно вымощенный двор храма.

— Статуя забрала свою первую жертву… Плохой знак… Она свалит и своего создателя, как этого человека… — зашептались между собой ремесленники.

Пиай отвернулся. Во время строительных работ всегда бывали несчастные случаи, он не придавал им особого значения. Мысли его были уже на юге, в храме Нефертари, однако его туда не тянуло, потому что в Фивах оставалась Мерит, его возлюбленная. Если они не виделись всего несколько дней, он так тосковал по ней, что становился расстроенным, лишался сил и предоставлял ловкому Хотепу работать целый день одному.

Тот за прошедшее время вырос в мастерстве, как растение, которому после долгой жажды дали обильный полив. Чем яснее он понимал, что он может больше, чем другие, и почти так же много, как Пиай, тем больше утрачивал робость. Регулярная тяжелая работа укрепила его члены, походка его стала гордой и прямой, никто ему не мог что-либо приказать, за исключением Пиайя, на которого юноша старался походить изо всех сил. Хотеп хотел стать таким, как он: таким же знаменитым, деятельным, ценимым царем, вызывавшим зависть чиновников и восхищение мастеров. Юноша радовался новой работе на юге и стремился туда, потому что Благой Бог лично восхищался Пиайем, его работой и отличал его. Случись что-либо с Пиайем — болезнь, несчастный случай, — фараон не должен раздумывать особо о преемнике: он, Хотеп, всегда наготове.

Никто точно не знал, куда исчезал Пиай. В конце концов он был главным архитектором и должен был сам обсуждать какие-то вещи со жрецами, чиновниками, может быть, даже с высокочтимой принцессой. Болтали и то и другое, но лишь немногие знали правду. Большинство не могли также представить, что первенец Благого Бога может иметь интимные отношения с ремесленником, даже если тот — любимец фараона.

Мерит же вместе с верной Бикет выдумывала все новые планы, чтобы помочь Пиайю и ввести в заблуждение свое окружение. Но самая лучшая мысль пришла в голову самому Пиайю, когда он купил маленькую ладью и с целеустремленностью влюбленного научился ею управлять.

Мерит дала понять своему маленькому двору, что предпочитает передвигаться по Фивам без сопровождения и охраны. Только после прибытия фараона она хотела бы снова занять подобающее ей положение в царской семье.

— Были ли возражения или вопросы? — хотел знать Пиай.

Мерит удивленно приподняла брови:

— Возражения? Вопросы? Ты забываешь, кто я. Здесь я представляю царя, и люди, в том числе также жрецы, остерегаются выражать что-либо подобное. Кто в течение всей жизни заслуживал хорошее место, не захочет необдуманным словом низвергнуть себя в несчастье.

Пиай насмешливо улыбнулся:

— А я? Что со мной? Каждый час, который я провожу с тобой, я рискую своей должностью и жизнью.

Мерит посмотрела на Пиайя долгим взглядом, как будто хотела заглянуть ему в душу:

— А ты так ценишь свою должность?

— Ты для меня дороже, Мерит, иначе бы я не сидел с тобой в своей ладье, ведь я имею все основания предполагать, что половина Фив знает о нас.

Во время таких поездок на принцессе было простое платье, она была почти без драгоценностей и по настоятельному желанию Пиайя снимала венец с уреем. Теперь она выглядела как какая-нибудь красивая египтянка из хорошей семьи, если бы не печать царского величия на прекрасном лице — наследство отца. Ей никогда не приходилось лгать, притворяться или кому-нибудь льстить, и это запечатлелось во всем ее облике.

— Моя маленькая львица, — нежно сказал Пиай, — тебе никогда не нужно было бояться чего-либо, потому что Хнум положил тебя в золотую колыбель. Моей же колыбелью была покрытая илом пахотная земля, на которую я выпал из утробы матери, потому что рабыня должна работать, даже если ей пришло время рожать. Из миллионов родившихся в иле, может быть, три или пять человек достигают положения друга царя, и тот, кто однажды поел из золотой тарелки, кто обладает домом, землей, скотом и рабами, не хотел бы снова вернуться в ил. Ты это понимаешь, дорогая Мерит?

— Да, мой друг, я понимаю это, но ты забыл упомянуть самое ценное, чем ты обладаешь, — меня! Я принадлежу тебе, а ты принадлежишь мне, и до тех пор, пока это не изменится, мы не должны смотреть ни в прошлое, ни в будущее. И не забывай: ты вышел совсем из низов, и у тебя есть то, что даже мой отец, которому принадлежит вся Кеми, не может купить: ты единственный, кто будет строить его храм на юге.

Мерит замолчала и мечтательно посмотрела на воду. Пиай ничего не ответил и направил ладью к известному ему укромному местечку у берега. И тут Мерит заговорила опять:

— Я знаю, что царь любит мою мать так, как едва ли была любима до нее какая-либо царица. И он выказывает ей это таким образом, какой необычен даже для сына Солнца. Никто из его предшественников не осмеливался построить храм своей супруге, поставить ее вровень с богиней и сделать это таким образом, чтобы ни у кого не возникло ни малейшего сомнения в том, что он имел в виду. Собственно говоря, я должна была бы завидовать своей матери…

— Не должна! — воскликнул Пиай почти гневно. — Я люблю тебя не меньше, чем фараон любит царицу Нефертари, и если уж ты заговорила о храме, то знай: фараон, да будет он жив, здрав и могуч, не строит этот храм сам, он поручил это мне. Я набросал планы, и я сам буду работать над фигурами перед храмом. Царь может распоряжаться моей жизнью и моим телом, но не моими мыслями! А при каждом ударе молотка я буду думать: это храм Мерит! Я построю храм для моей возлюбленной. Я воплощу свои чувства, и они станут правдой, потому что их знаем ты и я. Для всего мира это может быть храм Хатор-Нефертари, но не забудь, любимая, что тебе говорит настоящий создатель этого строения: это твой храм, Майт-Шерит, маленькая гордая львица, твой храм — созданный мной и посвященный тебе на все времена!

Пиай укрепил лодку у берега и обернулся к Мерит. В глазах гордой принцессы были слезы. Она нежно поцеловала Пиайя в губы.

— Сегодня ты сделал мне большой подарок. Я сохраню твои слова, как тайное сокровище, о котором знаем только ты и я.

Под защитой зарослей папируса они неистово любили друг друга, совсем забываясь на маленьком скромном паруснике, который весело начинал качаться, хотя никакого ветра не было.

Небунефу, верховному жрецу Амона, выбранному царем богов и господином над всем, что принадлежит храму: сокровищами, амбарами с зерном, полями, скотом, рабами, вооруженной охраной, ремесленниками, мастерскими, каменоломнями, владениями храма на севере, юге и западе, — нелегко пришлось в первые годы после того, как он принял на себя эту должность. Тотмес, второй жрец, не мог забыть, что много лет выполнял функции верховного жреца, и так вошел в эту роль, что не мог спокойно передать другому свои полномочия. Он принял Небунефа с едва скрываемой враждебностью, втайне второго жреца поддерживала маленькая группа давно служивших в храме чиновников и жрецов. Небунеф считался человеком царя. С течением времени на службе Амону он изменился. Верховный жрец сам едва замечал это, но высокая должность оставила на нем отпечаток, который со временем становился все глубже. Несмотря на уменьшение власти и влияния Фив, большой храм Амона был для большинства египтян центром религиозной жизни, таким образом, верховный жрец по своему положению уступал только фараону.

Рамзес и его предшественники извлекли урок из трагической судьбы царя Аменхотепа-Эхнатона, и никто не осмеливался больше покушаться на божественную власть Амона. Всем был памятен злосчастный фараон предшествующей династии, чье имя было стерто со стен всех храмов и исчезло из всех анналов, чей еретический «город бога» Ахетатон был стерт с лица земли.

Итак, Небунеф на собственной персоне чувствовал, сколь высоко уважаема его должность, ибо он в отсутствие фараона, не имевшего резиденции здесь, выполнял в глазах народа функцию святого и божественного. Но Небунеф не был выскочкой, который злоупотреблял своим положением или использовал его в корыстных целях, он был потомком старой знати. Предки его уже много поколений были жрецами или сановниками самого высокого ранга, но никто не был связан с Амоном в Фивах.

Едва заметно Небунеф отодвигался от царя и становился верным и усердным слугой Амона, однако в отличие от Тотмеса он не был исполнен ненависти и горячего рвения презирать все, что не подчиняется Амону. Для Тотмеса Небунеф был кем-то вроде захватчика, который прокрался к высокой должности, хотя не имел на нее права.

Третьим жрецом уже несколько лет служил молодой, сообразительный и несколько непроницаемый Бекенхонс, который всю жизнь отдал храму и которого еще со времен, когда он был юным неофитом, называли Беки. Не обуреваемый гордыней, подобно Тотмесу, третий жрец не слыл и любимцем царя. За все, чего он достиг, Бекенхонс мог благодарить только свои ум и старание. Он никогда не высовывался, но никогда и не отсиживался в тени, если право и долг требовали от него решительных действий. Беки жил еще у своих родителей — незнатных, скромных людей, которым он выстроил красивый дом. Небунеф хорошо ладил с ним, но дорогу к сердцу Беки он не нашел, как и Тотмес, который безуспешно пытался затащить молодого жреца в свой круг. Так каждый из трех жрецов Амона стоял сам по себе, но вместе они распоряжались целой армией жрецов и помощников, занятых в храмовой службе, в управлении и культовых службах. В их подчинении находились также певцы, музыканты и много храмовых рабов, занятых грязной работой. Каждый день верховный жрец Небунеф с помощником просматривали самые важные бумаги. Приходили новости о широко разбросанных по стране имениях храма, которые занимались разведением крупного рогатого скота, коней, свиноводством, птицеводством, а также выращиванием овощей, зерна, льна и многим другим. Эти доклады приходили почти из всех областей Верхнего и Нижнего Египта, потому что Амон был, как и прежде, самым могучим и самым богатым богом страны.

Конечно, в первую очередь прочитывались царские послания. Их писец должен был вручать самому верховному жрецу, который вставал, кланялся, целовал печать, чтобы потом, стоя, прочитать, что пишет Богоподобный повелитель.

В это утро в Фивы прибыло траурное послание, которое побудило Небунефа пригласить принцессу Мерит, второго и третьего жрецов и первого архитектора Пиайя.

Солнечная ладья Ра высоко поднялась над горизонтом, она посылала луч за лучом на большое озеро, золотила деревья, кусты и илистый берег своим сиянием. Яркие блики играли на серебряных трубах царской охраны, которые возвестили о пробуждении тем, кто видел сны в белых льняных шатрах с развевавшимися над ними цветными флагами.

Благой Бог любил свободную жизнь в легких шатрах на воздухе, любил эти прохладные утренние часы, когда трубы возвещали о новом дне охоты, на которой его ожидали развлечения, а не трудные обязанности. В особой палатке сыну Солнца была приготовлена ванна. Там же ждал его цирюльник, потому что фараон, как и все его подданные-мужчины, чувствовал себя хорошо только тогда, когда был чисто выбрит с ног до головы. Конечно, тысячи лет назад египетский царь носил бороду, но его преемники во время торжественных церемоний бороды себе привязывали.

Царский цирюльник являлся одним из избранных, кому позволялось прикасаться к Благому Богу, и эта высокая и почетная должность сделала его богатым и уважаемым человеком. Гори имел титул Друга царя, обладал цветущей фермой по выращиванию крупного рогатого скота, которая снабжала жертвенными животными храм Пта, и мог, благодаря своему непосредственному контакту с царем, многое знать и на многое оказывать влияние. Должность цирюльника являлась для него лишь побочной деятельностью. Он был кем-то вроде доверенного камердинера, который выполнял некоторые деликатные поручения царя. Ему не позволялось первым обращаться к сыну Солнца, но это было для Гори малой заботой, потому что по утрам Рамзес любил короткую и веселую беседу и с удовольствием сам задавал вопросы и выслушивал придворные сплетни.

У Гори не было ни гарема, ни супруги — вместо этого его дом наполняли рослые рабы с томными глазами, из которых он выбирал себе любимцев и обращался с ними скорее как с сыновьями, чем как со слугами. Царь, конечно, знал об этом и часто забавлялся тем, что пытался навязать цирюльнику красивую рабыню. Так как от царского подарка нельзя было ни отказаться, ни обменять его, ни передарить кому-либо другому, это существо привносило в дом Гори беспокойство и смущение. Низкие создания соблазняли молодых рабов, и некоторые из них становились упрямыми и своевольными, испробовав то, что нравилось им больше, чем ласки господина. Гори, конечно, завуалированно жаловался фараону, однако Рамзес делал вид, как будто не понимает страданий несчастного мужеложца.

Так было и сегодня. Царь принял теплую ванну, один из его слуг, обладавших «ловкой рукой», втер ароматное масло в его кожу и приятно пощипал ему мускулы. Затем пришел Гори с остро наточенной бритвой и искусно и быстро удалил волосы на лице, под мышками и в паху.

Рамзес заставил его некоторое время работать молча, а потом закинул удочку:

— Во время последнего праздника я отослал к тебе в дом чрезвычайно красивую рабыню, и я надеюсь, что на этот раз наконец угодил твоему взыскательному вкусу. Ты ею доволен? Хороша ли она в постели?

Гори как раз собирался укоротить длину волос на голове царя на ширину мизинца. Ножницы выпали у него из рук.

— Доволен, Богоподобный. Но ты же знаешь, что женщины, молодые они или старые, красивые или безобразные, создают сложности. Они капризны, скрытны, упрямы, непокорны и большей частью не способны к тому, чтобы выполнять желания своего господина…

— Ну, Гори, — хохотнул Рамзес, — для таких имеется палка. Дюжина ударов по задней части способна решить большинство проблем. В моем гареме триста женщин — и никаких сложностей. Ты должен только правильно обращаться с ней в постели, и вскоре она будет чувствовать себя как твоя супруга и станет совсем ручной. Ты это попробовал?

Гори вздохнул:

— Но, Богоподобный, вся моя сила принадлежит тебе, я не могу и не решаюсь тратить ее на женщин. Я от этого, может быть, устану, стану неловким и утрачу твою милость. Нет-нет, твоя милость мне дороже всего.

Рамзес рассмеялся от всей души, и Гори чуть было не порезал его ухо.

— Ах, Гори, ты старый растлитель мальчишек, если говорить прямо. Ладно, отошли девушку именем Баст назад ко двору и выбери себе вместо нее раба. Мои сыновья уже встали? Молодежь трудно встает по утрам.

Но все четверо были уже давно на ногах. Они искупались, торопливо проглотили пару ложек гороховой каши с медом и тренировались в стрельбе из лука по тонким глиняным кувшинам, вылепленным в рост человека. При попадании такой кувшин со звоном разлетался на куски.

Рамзес подошел к ним и понаблюдал за соревнованием. Девятнадцатилетний Амани снова выказал себя возбужденным и нетерпеливым, его стрела часто не попадала в цель. Он с досады отбросил лук.

— Мне уж слишком не везет в игре! — воскликнул он в гневе. — Каждая стрела летит не так. Надо учитывать ветер и что-то еще. Я предпочитаю вот это…

Он вытащил пращу, играючи развернул ее, и глиняный кувшин разлетелся на тысячу кусков. Слуга протянул ему еще пару хорошо обкатанных камней, и ни один из них не пролетел мимо цели.

Амани гордо улыбнулся:

— Попробуйте догоните меня с вашими стрелами, если сможете.

Сети улыбнулся в ответ:

— Почему нет? Ты, конечно, прав — каждая стрела летит по-своему, и ветер откуда-то всегда дует. Но если следует все это учесть…

До того как натянуть лук, он проверил стрелу, старательно прицелился, и кувшин разлетелся на куски. Его вторая стрела отбила только верх кувшина, зато третья, как и первая, попала прямо в цель.

Царь подошел к ним, и сыновья почтительно поцеловали его руку.

— Были бы вы в Кадеше, битва была бы закончена в первый же час. Камни, пущенные из пращи Амани, раздробили бы множество хеттских черепов, как глиняные кувшины, а ваши стрелы пробили бы любой кожаный панцирь.

Конечно, это не было сказано всерьез, но молодые люди так просияли, как будто отец только что назначил их своими соправителями.

— Теперь о сегодняшних планах, — продолжил царь. — Опытные охотники считают, что мы уже достаточно добыли дичи здесь, на восточном берегу, и что нам следует отправиться в угодья на юге. Последуем их совету. Через полчаса мы отправляемся.

Приблизительно в это время Меру отправился в путь. Он шел мало известными обходными тропами, чтобы не попасть в руки никому из ширдану. Услышав издалека плеск воды и человеческие голоса, он присел, прислушался и стал напряженно всматриваться туда, откуда исходил шум. Он стоял по колено в воде, но из-за дремлющих повсюду крокодилов не осмеливался пойти дальше. Он не хотел использовать лодку, потому что тогда он был бы не так подвижен и его легче было бы обнаружить.

Пригнувшись, он всмотрелся вдаль и увидел, как помощники охотников отодвигают заросли папируса. Потом у берега появились несколько мужчин, и Меру показалось, что на одном из них блеснул золотой урей. Это, похоже, был один из принцев, который при помощи слуг забирался в опасно качавшуюся лодку. Бесконечно медленно Меру взялся за свой лук, положил стрелу, прицелился и… снова опустил оружие. Расстояние оказалось слишком большим, и вокруг было так много людей. Он еще глубже присел и медленно, как улитка, стал ползти вперед. Меру не чувствовал ни страха, ни ненависти, им владела только одна-единственная мысль: один из сыновей Солнца был предназначен для его стрелы. Поэтому он полз весь в иле вперед и вперед. Почти жреческое чувство завладело им сейчас, ведь это Себеку он хотел пожертвовать одного из принцев в качестве искупительной жертвы за пренебрежение, которое бог Крокодил терпел при нынешнем царе.

Рамзес предпочел побродить немного по берегу, в то время как его сыновья взобрались-таки в легкие, как перо, папирусные лодки, нахохотавшись при этом вдоволь. Сети впервые был в подобной лодке и два раза чуть было не опрокинулся, благо его подхватили слуги. Наконец он более или менее надежно уселся, и позади него встал гребец.

Наследный принц Амани долго колебался, присоединиться ли к братьям или же сопровождать отца. Он помог забраться в лодку своему брату Енаму, оттолкнул лодку от берега, выпрямился и… тихо вскрикнул. Он поднес руки к шее, которую насквозь пронзила оперенная стрела, и острие выскочило с другой стороны шеи.

Сети и Рамозе, занятые своими лодками, находились спиной к Амани, они ничего не заметили, перекидывались шутками, смеялись и забавлялись. Но Енам, который уже сидел в лодке и хотел спросить брата, поедет ли он с ним или нет, почувствовал, как стрела пролетает мимо его лица.

— Рамозе, Сети, немедленно назад! — заревел царь, вытаскивая тихо стонущего Амани из воды. Склонившись над сыном, Рамзес положил голову умирающего себе на грудь.

Сети отреагировал молниеносно. Он просто выпал из лодки и уже мчался к берегу, когда Енам взволнованно сказал:

— Вон там, стрела прилетела оттуда, я слышал звук ее полета!

Сети выхватил копье из рук подбежавшего стражника и помчался, куда указывал Енам. Сильно колеблющиеся заросли папируса выдали укрытие убийцы, пустившегося в бегство.

Меру отбросил лук и рванул прочь. Задыхаясь, он с трудом бежал по мягкому илистому берегу реки, стебли папируса хлестали его по лицу и резали щеки. Меру давно потерял оба приклеенных уха, но, ничего не замечая, торопился вперед и нащупывал за поясом короткий кинжал. Однажды он чуть было не попал в руки одному из ширдану, быстро бросился в сторону и пронзил мужчину кинжалом, прежде чем тот смог позвать на помощь.

«Дальше! Дальше! Дальше!» — побуждало его ка, и Меру, задыхаясь от напряжения, бежал по илу, в то время как по его исцарапанному лицу стекала кровь. Все чаще он падал на землю, потерял при этом накладной нос, но не обратил на это внимания, желая лишь одного: добраться до цели.

Наконец появилась маленькая бухта в форме полумесяца, однако там уже были несколько вооруженных людей, а позади себя Меру услышал голоса приближавшихся преследователей.

Во главе их через заросли папируса продирался Сети с копьем в руке и безмерным гневом в сердце. Независтливый и еще неиспорченный шестнадцатилетний юноша в этот момент не думал о том, что смерть Амани, может быть, и его на несколько шагов приблизит к трону. В нем горело лишь желание наказать убийцу за это страшное святотатство.

Высокому Сети нелегко было двигаться вперед по болотистому илу, но его во много раз возросшая от гнева сила сметала стебли папируса. Наконец он почти нагнал Меру и видел его покрытую потом, сочившуюся кровью спину. Но каждый раз, когда Сети поднимал руку с копьем, беглец исчезал в зарослях папируса.

Из последних сил Меру выскочил из зарослей, узнал маленькую знакомую бухту с мелкой водой, которая затем переходила в более глубокую, быстро оглянулся, увидел, как Сети появился на берегу и тотчас сильным движением руки швырнул в него копье. Меру бросился в сторону так, что копье только задело его плечо и оставило глубокую рану.

Сети побежал вслед за своим копьем и бросился в мутную воду, чтобы вплавь настичь убийцу брата. Тот уже стоял по шею в озере и видел на расстоянии нескольких локтей от себя то, что было целью его бегства. Плоские горбатые головы лениво повернулись к нему, короткие хвосты начали взволнованно хлестать по воде.

Когда ширдану с берега, увидели, что происходит, они закричали:

— Назад, принц Сети! Немедленно назад! Крокодилы нападают!

«Они доделают мою работу за меня», — подумал Сети и сильными, быстрыми гребками поплыл к берегу.

Бесстрашно, радостно принял Меру детей бога Себека, которые вонзили в его плоть свои длинные, острые, как кинжалы, зубы, потому что каждый хотел получить свою долю от этой легкой добычи.

Меру едва почувствовал боль, он жадно ждал освобождения своего ка и заранее наслаждался радостью оправдания на суде Озириса, ибо смерть от зубов крокодила была его искупительной жертвой. Он будет вечно жить под сенью храма, принимать участие в жертвоприношениях; его ба сможет освободиться и бесстрашно бродить по берегам озера, сопровождая охотников и рыбаков, — бессмертное, в целости и сохранности, вечно молодое.

За несколько мгновений его тело разорвали, и каждая из голодных рептилий отправилась со своей добычей прочь. Взволнованная, окрашенная в красный цвет поверхность воды снова стала спокойной; несколько лоскутков от передника Меру лениво поплавали по кругу, а затем так же лениво опустились на дно. Так разбойник, убийца и насильник Меру оправданным вошел в царство Озириса. У собравшихся на берегу вопросов было больше, чем пчел во вспугнутом рое.

— Кто это был? Почему он выстрелил в Амани? Человек без носа и ушей… преступник… отщепенец… Почему? Почему?!

Ответ на это не был найден и после долгих месяцев расследования.

Когда после десятидневного отсутствия Меру не вернулся в храм, Гебу, второй жрец Себека, пошел в сокровищницу храма и пересчитал оставленное своим странным помощником золото и серебро. Он обнажил длинные желтые зубы и, довольно ухмыляясь, на мгновение прикрыл свои узкие глаза рептилии. От всего сердца он надеялся, что Меру исчез навсегда, и чувствовал, что Себек не откажет ему в этом желании.

Спустя несколько дней после смерти Амани из Западной Дельты привезли молодого быка Аписа, но никого это особенно не радовало, потому что траур по наследному принцу затенял все остальное.

Первой реакцией Благого Бога был безмерный гнев. Как человек мог осмелиться поднять руку против молодого Сокола Гора?! Рамзес все задавал и задавал этот вопрос жрецам и сановникам. Большинство из них только в молчании беспомощно качали головами. Некоторые сообразительные жрецы полагали, что человек этот был одержим демонами и не владел своим разумом.

Рамзес послал сотни ширдану, усиленных особым отрядом ниу, в область Фаюма. Они должны были опросить там каждого крестьянина и рыбака, прочесать каждую деревню, осмотреть весь Шедит и предпринять все меры, чтобы объяснить совершенное злодеяние.

Люди фараона разыскивали калеку без носа и ушей, а такого никто и не знал, и знать не хотел. Только жрец Себека Гебу подозревал кое-что, но оставил свои предположения при себе.

Что оставалось делать людям фараона, как не цепляться за тех, кто был отмечен рукой закона? Бедняги, у которых отсутствовали нос, уши или рука, были выслежены в Фаюме и собраны вместе. Но что можно было вытрясти из воров и обманщиков, как не очередное наобум названное имя, которое снова наводило на ложный след. Пару мошенников забили насмерть, некоторым удалось сбежать, а потом дело ушло в песок.

Нефертари не думала о возмездии. Великая Царская Супруга погрузилась в немой траур. Именно непоседливый, но милый и любящий Амани, хотя она и не признавалась себе в этом, был ближе всех ее сердцу. Рамзес неловко утешал любимую, обещал раскрыть заговор и давал понять, что убийца уже получил заслуженное наказание. Конечно, никакого заговора не было, хотя Незамун и хвалился перед Изис-Неферт, будто это было его ума дело.

Толстый, наголо обритый жрец-чтец с добродушным отцовским лицом сказал своей госпоже наедине:

— Ну, высокочтимая царица, вот и произошло то, что я обещал тебе именем Амона, э-э-э… то, что я предсказал тебе: первенца Благого Бога теперь зовут Рамозе. Нефертари может в будущем родить еще много детей, но Рамозе есть и останется наследным принцем. Мы должны теперь только…

— Ты забываешь одно, Незамун, — обрезала его Изис-Неферт, — Рамозе станет наследником престола только тогда, когда его назначит царь. А поскольку детки этой крестьянской девки имеют для него большую ценность, могут выбрать Енама, а после него — Мерире.

Толстый жрец кивнул:

— Да, это верно, но первый шаг сделан. Мы будем осторожно двигаться в этом направлении, положись на меня.

Незамун сам не знал, то ли смерть наследного принца была несчастным случаем, то ли преднамеренной волей неизвестного, но ему было все равно. Амон разгневался — он это чувствовал и дал знак, который фараон, вероятно, понял. Когда по истечении траура царская семья с мумией Амани отправится в Фивы, будет видно. Там Незамун обсудит дальнейшее с Тотмесом, верным служителем Амона.

Когда Изис-Неферт напомнила своему первенцу о том, что теперь он законный, хотя и не утвержденный фараоном наследник престола, Рамозе сказал ей с горечью:

— Знаю, но такой ценой я не хотел им стать. К тому же решающее слово за моим высокочтимым отцом, и я постараюсь облегчить ему решение. Большего я не хочу и не могу сделать.

Это была первая реакция принца Рамозе на новое положение дел, но отравляющая сердца борьба за власть уже повлекла его за собой.

И снова в царский дворец были призваны «ставящие печать бога», и они выполняли свою работу под надзором Анубиса с головой шакала.

Рамзес сказал Нефертари:

— Трагедия произошла, и мы ничего не можем изменить. Хорошо лишь то, что моя единственная возлюбленная подарила мне и других сыновей. То, что я говорю тебе сейчас, я объявлю после похорон в Фивах всему миру. Нового наследного принца зовут Енам. Он удачлив, развит умственно и физически, это сын, пользующийся моим благоволением, и если сегодня я должен буду отправиться к Озирису, то завтра он будет сидеть на моем троне.

Нефертари хорошо понимала, что дети Изис-Неферт не имеют никаких видов на трон до тех пор, пока жив хоть один из ее сыновей. Потому-то она и беспокоилась, и к горю по Амани добавлялась забота о живых сыновьях. Она окружила Енама телохранителями, которые должны были сопровождать его повсюду, и велела испытанным и надежным людям охранять покои маленького Мерире день и ночь.

С тоской вспоминала Нефертари о ничем не омраченных днях после их свадьбы, когда будущее лежало перед ней, подобно золотому утру, и она чувствовала себя настолько защищенной привязанностью царя, что едва ли могла помыслить, к чему приведут его вынужденный брак с какой-то там Изис-Неферт. Теперь Великая Царская Супруга уже давно чувствовала, что от этой женщины исходит опасность, которая до гибели Амани была неопределенной и неясной. Но теперь доверчивая, добродушная Нефертари начала ожесточать свое сердце против второй супруги и велела своим людям наблюдать за ней до тех пор, пока фараон не объявит в Фивах перед всем светом наследником престола принца Рахерунемефа — их Енама.

16

Получив с курьером послание от верховного жреца Небунефа, Мерит заподозрила, что произошло что-то очень плохое, потому что иначе жрец никогда бы не осмелился звать к себе дочь царя.

Чтобы напомнить, что она дочь Ра, Мерит явилась поздно, когда остальные уже давно собрались. Присутствие Пиайя заставило ее изумиться, но его подчеркнуто беззаботное лицо давало ей понять, что дело не касается их отношений.

Все поднялись и стояли склонившись до тех пор, пока Мерит не заняла место на предназначенном для нее высоком стуле, подобном трону.

Небунеф остался стоять и развернул царское послание.

— Высокочтимая принцесса, достойные жрецы, мастер Пиай, я знаю послание Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, уже наизусть и перескажу вам его в нескольких словах. Наследный принц Амани был убит неизвестным, поэтому прибытие Благого Бога, Великой Царской Супруги Нефертари и второй супруги Изис-Неферт задерживается на несколько месяцев. Фараон повелевает подготовить для Озириса-Амани достойную его гробницу. Мастеру Пиайю приказано сразу же после окончания работы в храме Мертвых поехать в Куш, чтобы заняться там работами по возведению Большого и Малого храмов. Для тебя, уважаемая принцесса, Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, приложил особое послание.

Небунеф передал ей узкий свиток папируса, и мужчины оставили ее одну. Письмо было от матери, царицы Нефертари.

Дорогая дочь, да пошлет тебе Хатор здоровья и счастья. Наш Амани мертв. «Ставящие печать бога» готовят его тело к вечности. Убийцу во время его бегства сожрали крокодилы, причину нападения так и не смогли выяснить. Наша печаль велика. Твой отец думает о заговоре, хотя на это нет никаких указаний. Если бы у меня не было твоих братьев Енама и Мерире, которые мило, хоть и неловко стараются утешать меня, я бы впала в отчаяние. Царь хочет, чтобы ты и дальше оставалась в Фивах и проследила за приготовлением Вечного Жилища для нашего Озириса-Амани. Для меня большое утешение, что мы все однажды увидимся в Закатной стране, и я говорю себе, что Амани просто нас опередил. Будь жива и здрава до тех пор, пока мы увидимся с тобой в Фивах.

Теперь, когда она осталась одна, Мерит дала волю своему горю. Слезы текли у нее по лицу, и она снова и снова бормотала:

— Амани, Амани, любимый маленький брат.

Для Тотмеса, второго жреца Амона, это печальное послание было радостной новостью. Он с трудом овладел собой, чтобы не выказать перед всеми своего триумфа. Торопясь домой, он радостно шептал:

— Благодарение тебе, Амон! Благодарение тебе, Амон! Ты дал нам новую надежду, царь богов!

Тотмес не сомневался, что фараон поймет знак бога и больше не станет противиться его воле. Первым шагом к этому будет назначение Рамозе наследным принцем, а вторым — возвышение Изис-Неферт до Великой Супруги, потому что, как мать наследного принца, она будет стоять рангом выше Нефертари. Терпение, не все сразу, шаг за шагом…

Тем временем стало известно, что Большой храм в скалах на юге должен быть посвящен Амону-Ра из Фив и Ра-Харахте из Она, в то время как для столь могущественного в Мемфисе Пта планируется лишь небольшое культовое сооружение.

«Амон — велик повсюду, — довольно подумал Тотмес, — и если мастер Пиай повлиял на фараона столь благотворно, мы этого не забудем».

Тотмес велел принести себе кувшин вина и отпраздновал радостное послание на свой манер. В конце концов фараон должен понять, где ему искать настоящих друзей, а значит, недалек тот день, когда он, Тотмес, займет место недостойного Небунефа. Второй жрец мрачно улыбнулся. Беки должен будет определиться, на чьей он стороне, потому что одного прилежания недостаточно, чтобы служить Амону, необходимо иметь правильный образ мыслей. Тотмес опустошил целый кувшин вина и задремал, видя блаженные сны о будущем.

Первым чувством Пиайя была горечь от предстоящей разлуки с Мерит. Амани немного для него значил, и его печаль была печалью мужчины, который разделяет ее с любимой. Мерит останется в Фивах, пока он в раскаленном от жары Куше будет превращать скалу в храм. Как Пиай ни любил свое ремесло, в этот момент он проклинал его, он не мог больше представить свою жизнь без Мерит. О бегстве нечего было и думать: рука царя достала бы их повсюду, на юге или на севере, и каждый владыка чужих земель оказал бы любезность фараону, выдав беглецов. Как поведет себя Мерит? Речь сейчас шла только об этом.

Двумя днями позже они встретились в царском дворце и сели обедать на тенистой террасе сада. Пиайю снова пришло в голову, как легко в часы любви находить нежные, безумные, бессвязные слова и как трудно бывает разговаривать друг с другом по-деловому. В неловких словах он попытался выразить свою печаль по поводу смерти Амани, но Мерит резко оборвала его.

— Не пытайся разыгрывать чувства, которых у тебя нет и не может быть. Амани был частью моего детства, для тебя он остается чужим, даже если случайно является братом твоей возлюбленной. Мы говорим теперь не о нем, а о нас.

— Да, — согласился Пиай, — поговорим о нас, о нашей предстоящей разлуке. Мне царь, да будет он жив, здрав и могуч, приказал отправиться в Куш, а ты, я предполагаю, останешься здесь, в Фивах, до прибытия Благого Бога. Я… я не знаю, как мне это выдержать. Два дня без тебя, и я чувствую себя так, как будто сердце вырвали из моей груди…

— А я? — гневно спросила Мерит. — Ты думаешь, я ничего не чувствую? За кого ты меня принимаешь? Ты думаешь, у меня сердце из гранита? Мое тело тоскует по твоему совсем неподобающим для дочери царя образом. Я должна была бы ощущать отвращение к телу простолюдина. Дочь Солнца должна была бы желать лишь принца своей крови — так меня учили, в этой вере я выросла. Но теперь я знаю, что-то не так. Для меня ты — принц.

Тут Пиай должен был против воли рассмеяться:

— Я знаю очень мало о своих родителях, но принцами крови они оба вряд ли были. В моей матери-рабыне я могу быть уверен, а отец… Он был пленен когда-то на поле битвы и мог происходить из хорошей, может быть, даже очень знатной семьи.

— Не принимай всерьез то, что я сказала. Мне совершенно безразлично, что ты собой представляешь и каково твое происхождение. Мое тело признало тебя как единственного мужчину, это я знаю настолько же точно, как если бы сама Хатор прошептала мне это на ухо.

— Что будет дальше? Может быть, мы должны вместе умереть, тогда мы сможем навсегда соединиться в прекрасной Закатной стране.

— Может быть, — ответила Мерит, — однако я слишком ценю мое и твое тело, чтобы преждевременно выдать его «ставящим печать бога». Нет, у меня другое предложение. Ты едешь, как приказал мой отец, в жалкий Куш к твоим храмам, а я остаюсь, чтобы не возбуждать подозрений, на десять дней в Фивах. Потом я еду вслед за тобой, чтобы заботливо проинспектировать храм, предназначенный для моей матери. В конце концов я представляю здесь фараона, а мой отец в ближайшее время никуда ехать не может. Не будет никаких возражений, поверь мне.

— Возражений не будет, потому что никто не осмелится тебе противоречить. Но вопрос в том, что подумают люди…

Резким движением руки Мерит отмела его возражения:

— Ах, это? Да пусть думают что угодно. Никто безнаказанно не вмешается в дела царской семьи. Я возьму только Бикет и доверенных служанок. Своему двору я скажу, что речь идет о короткой поездке, потому что царь ожидает от меня доклада, а потом… поездка продлится дольше.

Пиай с нежностью посмотрел на любимую:

— Мне все подходит, лишь бы только не находиться долго без тебя. Делай, как сказала, для этого ты и имеешь власть. Я же только ремесленник и твой слуга.

Мерит тихо рассмеялась:

— Ты мой муж и, когда мы одни, мой господин. Доверься своей жене, любимый. Все выйдет, как мы желаем.

Отдаваясь любимому, принцесса снимала парик с золотым уреем и превращалась, как она говорила, в простую женщину.

— Мне доставляет большое удовольствие вести двойную жизнь, — заметила Мерит. — Снимая венец, я становлюсь лишь слабой и беззащитной женщиной, которая дарит своему мужчине час любви. А тебе не надо беспокоиться, что ты делаешь что-то запрещенное, соблазняя принцессу.

— Я боюсь, что твой отец посмотрит на это по-другому. Для фараона ты всегда принцесса, с уреем или без него.

— Любящие создают свои собственные законы, — мудро сказала Мерит и поцеловала соски Пиайя.

Они сбросили с себя одежду. Пиай лег на слишком короткое для него ложе и притянул к себе Мерит.

— Иногда я хотел бы удержать в небе ладью Ра, чтобы время для нас остановилось. Я мог бы целыми днями любоваться тобой, майт-шерит, моя маленькая львица, и никогда бы не насытился твоим обликом.

Он нежно погладил ее по глазам, носу, рту, целовал ее так долго, что она начала задыхаться, в то время как его рука ласкала ее теплый влажный живот.

Их блестящие от пота тела начали игриво переплетаться друг с другом. Мерит любила трогать его мускулы, которые от многих дней тяжелой физической работы стали крепкими, как камень. Они, смеясь, крутились на узком ложе, пока Пиай не признал себя побежденным, в то время как Мерит встала над ним на колени и прижала обе его руки к телу.

— Теперь ты связан, мой раб, и я могу делать с тобой все что хочу.

— Пощады! — кричал Пиай высоким испуганным голосом. — Пощады, дочь Ра, я сделаю все что ты захочешь!

— Тогда люби меня, — приказала Мерит и медленно села на его высоко поднявшийся фаллос, тихо вскрикнув. Он хорошо знал этот ее вскрик и часто слышал его.

«Все это принадлежит тебе, — проносилось в его голове, — в этот жаркий полдень в царских покоях. Это прекрасное девичье тело, эта грудь, этот теплый влажный живот, ее вскрик… Но ты не можешь это удержать, это мимолетно и проходит».

Пиай привык продлевать любовную игру так долго, как только возможно. Он не был больше зеленым юнцом, который торопливо прыгает на девушку, как кролик, а пресытившись, отворачивается от нее. Он научился сдерживать себя до тех пор, пока желание не овладеет каждой клеточкой тела Мерит, поднимаясь медленно, как ленивый пузырек воздуха в глубоком пруду. Терпеливо он всматривался в ее лицо, наблюдая, как желание охватывает ее тело, как ритм их тел все убыстряется, становится все неистовее, как она вонзает ногти в его тело, маленькая львица. Потом Пиай сам сдавался, устремляясь в это любимое женское тело.

Опытная Бикет вела счет дням, благоприятным для зачатия у своей госпожи. Она старательно высчитывала их от одного очищения до другого. Мерит же устраивала так, чтобы никогда не находиться вблизи Пиайя во время дней, благоприятных для зачатия, потому что боялась обоюдной страсти, которая отодвинет в сторону все сомнения и заставит забыть об осторожности.

Печаль о смерти наследного принца быстро прошла. Люди знали, что у царя много других сыновей, а кроме того, радость от встречи с новым Аписом вытеснила все остальные мысли, поэтому траур продолжался лишь в царском дворце, где мумия Амани была положена в роскошный раскрашенный саркофаг для переезда в Фивы.

В этот день жрец Пта Хамвезе был принят Великой Царской Супругой. Умный сын Изис-Неферт не ощущал ни малейшей антипатии к первой жене своего отца, хотя бы ради древних святых законов, которые он как жрец особенно уважал.

Они беседовали некоторое время о новом Аписе, пока Нефертари внезапно спросила:

— Хамвезе, ты считаешься, несмотря на свою юность, ученым и знающим человеком. Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Фараон уже провел над телом Амани церемонию открытия рта. Его мумия ожила, но она еще не въехала в Дом Вечности. Где сейчас ка Амани? Скажи мне, где?

Хамвезе увидел, как увлажнились глаза Нефертари и несколько слезинок скатились по круглым прелестным щекам все еще удивительно свежей и красивой женщины. Она отвернулась.

— Я не могу его просто забыть, он был… он был… Да, тебе я это скажу, Хамвезе, он был моим любимым сыном. Ты жрец и можешь хранить тайну. Это знала только я. Может быть, это чувствовал и Амани — что я его люблю больше всех. Ну ответь же на мой вопрос, Хамвезе! Где сейчас Амани?

— На это легко ответить, царица. Только когда ты говоришь, что его тело оживет, это следует понимать в другом смысле. Живет его ка, тень его тела, но в другой, недоступной для нас сфере. Сейчас, в этот миг, Амунхерхопсеф может находиться среди нас, слушать наш разговор, но потом время от времени его ка возвращается назад, в мумию, потому что она является его местом отдыха, его опорой в потустороннем мире. Ка необходимо питание, которое мы передаем через регулярные жертвоприношения, в то время как душа ба может улетать, словно птица с головой человека, и быть менее привязанной к мумии, чем гробница, которая является ее жилищем и укрытием.

Хамвезе всегда называл единокровного брата полным именем, потому что не мог терпеть сокращения и ласкательные формы имен.

Нефертари подняла глаза, полные слез:

— Откуда мы знаем это, если никто этого не видел? Ка человека ведь невидимо, оно живет, как ты говоришь, в другой сфере. Откуда же пришло наше знание? Или ты видел однажды птицу ба? Я раньше почти не думала об этом, просто верила тому, чему меня учили. Однако теперь, когда Амани мертв…

Хамвезе терпеливо улыбнулся:

— Жрец обязан отвечать на такие вопросы, иначе он едва ли годится для своей должности. Верно, никто не видел ка другого человека, и, тем не менее, есть верные доказательства того, что оно существует. В храмовых архивах хранятся свидетельства из прошлых столетий, есть также примеры и из современности, которые доказывают то, во что верит каждый египтянин. Я приведу тебе один пример. Двадцать лет назад некий ремесленник был убит при строительстве храма упавшим камнем. Камень упал ему на голову, придавил череп, и лекарь установил смерть этого человека. У его семьи было немного денег, и они доверили его тело «ставящим печать бога», чтобы подготовить ремесленника к вечности. Так как череп был раздроблен, бальзамировщики решили достать мозг не через нос, а через затылок. Они удалили раздробленный кусок кости, и в тот же миг мертвый открыл глаза, поднял голову и спросил: «Где я? Что произошло?» Короче говоря, мужчина рассказал позже, что в тот миг, когда смертельный удар камня поразил его тело, он увидел себя самого лежащим перед стеной храма. Он мог назвать имена всех людей, которые подбежали к нему, отнесли его прочь, позвали лекаря. Его ка уже отделилось от тела и наблюдало все это как бы со стороны. Когда ставящие печать бога открыли его череп, он ощутил ужасный и, как он это назвал, болезненный толчок, когда ка снова вошло в его тело, и в тот же миг мужчина очнулся. Если бы это было единственным случаем, о котором мы знаем, можно было бы сказать, что этот человек в действительности не был мертвым и все это приснилось ему во сне. Однако есть десятки подобных свидетельств от различных людей, живших в разные годы. Все они видели свое тело, лежащее неподвижным, как бы со стороны, видели людей, которые первыми позаботились о «мертвом», а позже даже узнавали их. Все они ощущали горестное чувство, когда их ка снова должно было возвратиться в тело. Это горестное чувство при возвращении души в тело свидетельствует о том, что на том свете душу ожидает более прекрасная жизнь. При окончательной смерти ка так долго остается за пределами тела, пока оно после магического обряда открытия рта не сможет снова вернуться в тело. Так как это уже не земное тело, а приготовленное для вечности, мертвый при помощи бога Озириса становится духом, который продолжает жить бессмертным и вечно юным в другом мире.

Нефертари вытерла слезы и сказала:

— Я верю тебе, мой дорогой. В таких вещах ты понимаешь больше, чем я. Если хочешь, мы посетим сейчас вместе Озириса-Амани.

Они пошли в бывшие покои принца, где на возвышении стоял саркофаг с мумией. Нефертари поцеловала вырезанную из дерева раскрашенную голову и вздрогнула от неподвижного взгляда искусственных глаз. Хамвезе произнес несколько магических молитв и коснулся золотым Анком в палец длиной глаз, носа и рта вырезанной из дерева маски.

Прощаясь с Нефертари, Хамвезе обратился к ней с просьбой:

— Ты обрадовала бы меня, жреца Пта, и весь народ Мемфиса, если бы почтила своим высоким визитом теленка Аписа. В эти дни многие устремляются к храму. Новый Апис особенно красив. Все преданно молятся этой омолодившейся душе Пта.

— Да, — ответила Нефертари, — я приду, хотя бы для того, чтобы доставить тебе радость.

С почтительным поклоном Хамвезе поцеловал руку царицы.

Несколько дней спустя Нефертари велела отнести себя в закрытых носилках к храму Пта. Она могла бы выбрать короткий путь через Западные ворота дворцового квартала, но Великая Царская Супруга не хотела разочаровывать народ, потому что глашатаи ранним утром объявили о том, что она посетит Аписа. Итак, процессия с телохранителями, жрецами и чиновниками покинула Белую Стену на востоке и двинулась широким потоком через весь Мемфис к Большому храму Пта.

На Нефертари был праздничный наряд для официальных церемоний: длинное платье в складку, широкий пояс, несколько раз обвивающий по-девичьи тонкий стан, на голове хохолок коршуна с высокой короной из перьев. В правой руке царицы покоился золотой цветок лотоса, священный знак бога Нефертема, сына Пта и Сехмет. Процессию заключала повозка с жертвенными дарами быку Апису: несколько десятков шеффелей отборного зерна и огромные кувшины с маслом, вином и медом. Позади слуги вели двух быков, которых жрецы нашли безупречными и годящимися для приношения в жертву. Как Великая Царская Супруга, Нефертари имела отряд личной охраны, копьеносцы которого окружали ее носилки. Авангард охраны освобождал для нее проход по улицам.

Нефертари, у которой уже было пятеро детей — недавно на свет появилась ее маленькая дочь Хенут, — все еще выглядела как юная, изящная девушка, не потеряв своего очарования и красоты. На лице ее играла легкая улыбка, и темные, слегка раскосые глаза ласково смотрели на ликующий народ.

— Ты самая очаровательная! Ты самая милая! Ты самая красивая из всех! Ты любимица Благого Бога! Да дарует Хатор тебе плодородие!

В подобных случаях у нее всегда возникало ощущение, что ликование адресовано не ей как женщине и человеку, а венцу, который она носила, и супругу, который ее избрал. Нефертари была свободна от гордыни и тщеславия и достаточно умна, чтобы знать, что вчера еще эти приветственные крики адресовывались царице-матери Туе, а через много лет другую женщину, носящую хохолок ястреба, народ будет встречать с таким же ликованием.

Процессия продвигалась вперед медленно. Толпы народа запрудили улицы, просители бросались ниц перед носилками, матери высоко поднимали детей, чтобы показать им царицу. Прошло несколько часов, пока они достигли западных ворот храма Пта. Там их приняли четыре жреца, среди них древний верховный жрец Гуй и второй жрец Хамвезе, который вскоре должен был стать преемником Гуя.

Нефертари слегка завидовала второй супруге — матери этого человека, ум которого все прославляли.

Жрецы провели царицу к обиталищу Аписа. Веселый теленок прыгал вокруг своей матери на старательно ухоженной траве, и невежественный чужак не нашел бы в нем ничего священного. Однако знаки были налицо: белый треугольник на лбу, орел на спине, шелковистая черная шерсть, скарабей под языком и все остальное, доказывавшее, без сомнения, истинность юного Аписа.

Нефертари склонилась с почтением и произнесла короткую молитву к живой душе Пта. В своей молитве она высказала просьбу о том, чтобы у нее был еще сын, надеясь, что этим ужасная потеря как-то сгладится и боль смягчится.

С многословными благодарностями жрецы приняли богатые жертвенные дары и предложили царице присутствовать при ритуальном заклании обоих жертвенных быков. Однако Нефертари отклонила их предложение. Она выпила со жрецами Пта бокал вина, еще раз посетила теленка Аписа и велела отнести себя, на этот раз уже коротким путем, во дворец.

Царь назначил отъезд в Фивы на следующий месяц, и Нефертари радовалась предстоящей встрече с Мерит, от которой уже давно не было известий.

Когда Пиай добрался до Куша, он был загружен таким количеством вопросов и проблем, что несколько дней не мог приступить к работе. Опытные специалисты установили, что скалистый берег реки состоит из слоев мягкого и твердого камня, так что необходимо внимательно следить за тем, чтобы не использовать мягкие слои для крыши или колонн.

Тем не менее каменотесы проникли уже в глубь скалы, выдолбили большой зал для Малого храма Хатор-Нефертари и поставили шесть опор. Внешний фасад уже был начерно разделен на шесть ниш, перед которыми Пиай должен был выточить фигуры царя и царицы около двадцати локтей в высоту. В расположенном южнее Большом храме строители трудились еще над первым залом с боковыми помещениями, однако уже сейчас оказалось, что необходимая симметрия не достигнута из-за различного по твердости камня. То тут, то там наблюдались небольшие отклонения, однако Пиай был очень доволен и похвалил ответственных за работы. Рабочие жили около массива скал в устроенном для них лагере, который большей частью состоял из льняных палаток. В домах из кирпичей, изготовленных из нильского ила, жили руководители строительства, ремесленники и надсмотрщики. На живописном месте над Нилом был построен маленький дворец для царя, а в разбитом вокруг него саду уже зеленели и цвели заботливо поливаемые растения.

Ответственные за строительство подумали обо всем.

Строительные отходы — скальную породу — грузили на ладьи и топили в различных местах Нила. Питание почти двухсот рабочих обеспечивали поставки продуктов ладьями с юга: каждый день привозили свежие овощи, фрукты и живой скот для бойни. Продукты, которые можно было хранить — такие как зерно, сушеные фрукты, масло и мед, — были помещены в проветриваемых складах и охранялись несколькими вооруженными людьми день и ночь.

Царь настоятельно рекомендовал не использовать на строительстве обоих храмов каторжников и преступников. Большинство рабочих были нубийцами, которые пришли сюда добровольно и хорошо выполняли свою работу, потому что их превосходно кормили и они получали богатое вознаграждение.

По желанию царя сначала должны были сделать Малый храм, поэтому Пиай на четвертый день после прибытия принялся за работу над фасадом. Он отказался от намерения работать с деревянными помостами и велел использовать строительные отходы, укрепив над известняковой платформой тент для защиты от солнца. Грубую работу он поручил сильным каменотесам, которые трудились посменно с четырех часов утра до ночи. Пиай следил за их работой, сверяя результаты их труда со своими планами и чертежами, потому что знал, что даже при столь грубых работах нельзя снять ни на кусочек больше, чем нужно. Его помощник Хотеп следовал за ним по пятам, смотрел, сравнивал, учился и с нетерпением ждал дня, когда сам сможет приложить руку к работе.

В большом зале храма Нефертари скульпторы занимались квадратным пилястром с головами Хатор в форме систра и снабжали его надписями, в то время как художники выполняли рельеф на стенах. Изображения царской четы в обществе богинь Изиды, Хатор и Анукет, почитаемой на юге местной богини, украшали интерьер. Но Рамзес хотел предстать перед своей возлюбленной в качестве полководца и героя, поэтому большой рельеф на стене изображал, как он ударом дубины сваливает нубийца, а Нефертари позади него наблюдает за этой сценой. Но это надо было понимать символически, потому что Куш уже много лет был мирным вассальным государством, а для подавления возможных восстаний хватило бы находящихся там войск. Изображение победы под Кадешем должно было украшать Большой храм, и этот рельеф был так важен царю, что он сам дал подробные указания Пиайю.

Работа на высоте осложнялась удушающей жарой и частыми песчаными бурями. Глаза у Пиайя воспалились, кисти рук распухли, и порой резец буквально выпадал у него из рук. В менее сложных местах теперь работал повзрослевший и возмужавший Хотеп.

Несмотря на полную отдачу пожирающей его силы тяжелой работе, Пиай день ото дня все сильнее ощущал отсутствие любимой. Он каждый вечер смертельно усталый и разбитый падал на свое ложе, и для него было бы едва возможным выдержать час любви с Мерит, но он не думал об этом. Она владела его телом и душой, маленькая львица. Она пробудила в нем жажду, которую только она одна могла утолить. В отчаянии Пиай взял в постель красивую нубийку, но ничего не мог с ней сделать. Он устало положил голову на ее плечо цвета черного дерева и мгновенно заснул. Он надеялся, что Мерит сможет выполнить свое обещание и прибудет через несколько дней. Все чаще он отворачивался от работы и смотрел с высоты на Нил, туда, откуда могла вынырнуть ладья Мерит. Ладей на Ниле всегда было достаточно: тяжело нагруженные, с грязными, часто порванными парусами и обнаженными сильными гребцами; легкие, как перо, быстрые парусники, которые гнал постоянно дувший северный ветер, и маленькие лишь наполовину нагруженные лодки из Куша, которые без парусов спускались по течению на север, чтобы доставить в Суенет товары или дань. Однако роскошная ладья Мерит с позолоченной головой Хатор не показывалась. Пиай бы ее тотчас узнал. Сгоравший от любопытства Хотеп в одну из редких пауз во время работы осмелился спросить, кого мастер Пиай с таким нетерпением ожидает. Тот недовольно буркнул:

— Конечно, царя, дурень. Зачем, как ты полагаешь, мы здесь содрали всю кожу с рук? К тому времени, когда Богоподобный, да будет он жив, здрав и могуч, прибудет сюда, работа должна продвинуться как можно дальше, и прежде всего это касается Малого храма.

Так как Пиай знал, что Рамзес велел соорудить храм Хатор в знак почитания своей любимой супруги Нефертари, он начал работу над фигурой царицы на фасаде. Нефертари, чтобы подчеркнуть ее сходство с божественной Хатор, следовало изобразить с высоко поднятыми рогами коровы и солнечным диском на голове. Ее левая рука должна была касаться систра, под ее правой рукой предусматривалось поместить фигуру принцессы Мерит-Амон. Рядом с левой ногой колоссальной статуи должна была найти свое место принцесса Хенут, которая симметрии ради изображалась такого же роста, как ее старшая сестра.

Это место было еще прикрыто, и быстрота, с которой работал Пиай, служила также цели представить перед любимой ее собственное изображение. Таким образом, Пиай как бы раздвоился в своих желаниях: мужчина в нем каждой своей клеточкой тосковал по любимой, а художник желал ее отсутствия до тех пор, пока работа не будет окончена. Чтобы сэкономить время, Хотеп должен был одновременно работать над фигурой Хенут. Он делал это с рвением и талантом, не задавал вопросов, не создавал трудностей, потому что обе принцессы отличались друг от друга только именами под статуями.

17

Снова и снова добавлялись обстоятельства, которые замедляли отъезд фараона. Казалось, будто город, к которому он много лет назад повернулся спиной, удерживает его, чтобы вдосталь насладиться его священным присутствием. К концу третьего месяца Ахет прибыли запросы от жрецов, не захочет ли он почтить своим присутствием один из многих праздников, которые приносил с собой четвертый месяц Ахет: праздник Хатор, большой праздник Амона, проведение обряда помазания девяти, праздник Дьед и, наконец, старинное, чрезвычайно важное для Мемфиса празднество Зокара. В Дельте эти старые божества уже давно слились с Озирисом, который изображался в виде мумии с головой сокола и особо почитался народом, главным образом как бог плодородия. Зокар был господином пашни, в которую бросалось зерно, чтобы позднее появиться снова, уже в виде растения. Так как именно это желание пробиться к свету Ра двигает человеком, которому суждено умереть и быть запертым в темноте своей гробницы, то Зокар принимал на себя одновременно должность бога мертвых, который дарит людям на том свете новую жизнь. На границе пустыни у Мемфиса, где на горизонте вырисовывались силуэты многочисленных пирамид старых времен, поднимался маленький почитаемый с древних времен храм Зокара, восточные ворота которого выводили на усаженную пальмами священную землю, в то время как западные ворота были обращены к пустыне и гробницам.

Итак, царь дал себя убедить принять участие в празднестве Зокара, но сразу после этого он должен был выехать на юг. Как требовал обычай, фараон появился один, окруженный лишь несколькими телохранителями. Вокруг священной пашни собралось много народа, но не раздалось ни одного ликующего крика, потому что Зокар был богом тишины, который жил в тайных глубинах Царства мертвых.

Жрецы уже держали наготове его древнее культовое изображение на божественной ладье. На человеческую фигуру в виде мумии с головой сокола, сидевшую на камне, был надет бело-золотой венец Озириса — атеф.

По знаку царя жрецы высоко подняли Зокара и поставили ладью на повозку. Вместе со жрецами и их помощниками Рамзес ухватился за веревку и протянул повозку до священной пашни.

Там царь решил:

— Теперь я все сделаю сам!

Он подхватил ремни и быстрыми шагами провез культовое изображение по мягкой темной земле. Ноша была немалая, но царю доставляло удовольствие проделать эту священную работу одному.

Около пятидесяти избранных жителей Мемфиса, мужчин, женщин и детей, шли на почтительном удалении от культового изображения, на шее у них были тяжелые ожерелья из свежих луковиц. Никто из этих людей не знал значения этого действа, но это был древний обычай, которому свято следовали.

Онемев от восхищения, они смотрели на своего могучего царя. Он был выше их всех по меньшей мере на голову. Женщины восхищались его мужественностью и царственным величием, мужчинам понравилось его спонтанное решение одному проделать эту тяжелую, непривычную работу. И как хорошо он ее выполнял! Не замедляя шагов, Рамзес протащил повозку, изгибавшуюся в форме полумесяца, по священной пашне и снова поставил ее перед восточными воротами храма.

То, что фараон, верховный жрец страны Кеми, своей священной работой придал особый блеск празднеству Зокара, вскоре стало известно во всем городе. А поскольку в этом одном из самых привычных для знати, но важных для народа празднеств уже много лет не принимал участия ни один царь, Рамзеса после окончания церемонии приветствовали громкими криками:

— Да будешь ты праздновать тысячу тысяч праздников Зед, золотой Гор! Сильный и могучий Бык! Сын Солнца! Кормилец страны! Ты Благой Бог во всем своем великолепии и силе! Любимец богов!

Рамзес наслаждался этими почестями, потому что знал, что никто ничего не приказывал этим людям, их слова шли от самого сердца. Он чувствовал, как приветственные возгласы большого количества безымянных людей наполняют его тело новой силой, как эти тысячи голосов проникают в его сердце и питают божественную искру его ка.

Рамзес велел приготовить себе ванну, переоделся и пошел в дом Изис-Неферт.

— Извини, что я пришел, не объявив заранее о своем визите, но я хотел сам сообщить тебе, что наше путешествие скоро начнется. Я полагаю, что ты тоскуешь по Фивам. Теперь ты возвращаешься на родину как царица под хохолком коршуна, которая родила повелителю Обеих Стран трех сыновей.

— Да, — с гордостью подтвердила Изис-Неферт, — и среди них твой первенец.

Рамзес подавил поднимавшийся гнев.

— Я полагаю, ты должна это выразить другими словами. Среди твоих детей есть мой старший сын. Ранг первенца я могу даровать только ребенку Великой Царской Супруги, и поэтому Енам следует за своим умершим братом. Я не хотел бы спорить с тобой о порядке престолонаследия, потому что это, заметь себе, решаю один я. Сети, например, рожден наложницей, но он очень хороший сын, и мы похожи как две капли воды. Должно быть, бог Хнум что-то имел в мыслях, когда сотворил этого ребенка по моему образу и подобию.

Изис-Неферт опустила голову и пристыженно замолчала. Ее лицо с годами стало более суровым, хотя и не выглядело от этого менее красивым. Ощущаемая ею постоянная горечь от необходимости все время оставаться только второй наложила отпечаток на облик бывшей служительницы Амона. Другие бы женщины прекратили сопротивление, смирились и получали все выгоды от своего положения. Изис-Неферт, однако, не смирилась. Амани был мертв, Нефертари родила последней дочь, и вторая жена чувствовала направляющую руку Амона, утешая себя старой мудростью, что деяния богов не терпят суеты. Так как она продолжала молчать, Рамзес сказал примирительно:

— Мы поедем вместе с Нефертари, ты и Нефертари рядом со мной в сопровождении наших детей. Город Амона должен с ликованием встретить тебя, Изис-Неферт, ведь ты его дочь и именно жрецы Амона порекомендовали мне тогда тебя… Ну, я надеюсь, ты ни разу об этом не пожалела.

— А ты, Богоподобный?

— Если бы я пожалел, то ты сейчас вела бы совсем неприметную жизнь в углу гарема, или же я отослал бы тебя обратно жрецам. Ты неприступная красавица, моя дорогая, но ты также умна, горда и непреклонна, и часть этих качеств унаследовали твои сыновья. Ум, кажется, прежде всех унаследовал Хамвезе, гордость и непреклонность же, похоже, отличают нашего Рамозе.

— Который носит твое имя, Богоподобный.

— Ты уже почти двадцать лет моя жена и упорно называешь меня Богоподобным. Тебе не приходит в голову какое-либо ласковое слово, ведь ты так часто разделяла мою постель?

Рамзес сказал это с иронией, но Изис-Неферт в подобных делах шуток не понимала.

— Ты — сын Солнца, и ты передаешь дальше семя великого Амона-Ра. Тут никакое другое обращение не подходит.

Она говорила торжественно, как жрица, и, хотя Рамзес знал этот тон и с давних пор насмехался над ним, он в глубине сердца уважал ее точку зрения и даже разделял ее. Вся честь, все достоинство, величие и святость земли Кеми воплощались в конце концов в его персоне, и, когда Нефертари время от времени встречала его насмешливо и без знаков уважения, это была исключительно ее прерогатива. Только Прекраснейшая имела право на это, потому что он безмерно любил ее и ценил выше всего и потому что в ее объятиях он на несколько часов мог забыть свое царство, как бы высоко он его ни ценил. Когда ее раскосые темные глаза смотрели в глубину его души, когда ямочки танцевали на ее милых щечках, Богоподобный Рамзес становился всего лишь мужчиной, как любой другой египтянин, мужчиной, который желает свою жену и знает, что любим ею.

Со смертью принца Амани лад между сыновьями Рамзеса начал постепенно распадаться. Рамозе, которому мать и управитель ее двора Незамун постоянно напоминали, что он имеет все права на трон, преисполнился высокомерия, которое раньше было ему чуждо. Он обращался с придворными так, будто уже был соправителем своего отца. Он завел гарем и выражал желание при случае взять себе супругу из числа своих сводных сестер. Изис-Неферт настоятельно запретила ему высказывать эти мысли где-либо, за исключением ее дворца.

— Достаточно, если об этом знаем Незамун и я. Однако помни, что реально претендовать на трон из всех принцесс могут только дочери Нефертари. Вопрос стоит только о Мерит и маленькой Хенут. Может быть, что-либо решится в Фивах.

В характере Енама, теперь старшего из сыновей Нефертари, также произошли заметные изменения. До этого он был лишь верным вассалом и подражателем своего старшего брата Амани. Если тот упражнялся во владении пращой, Енам делал то же, если тот отправлялся охотиться на газелей в пустыню, Енам следовал за ним. Теперь подобного примера у него не было, и восемнадцатилетний молодой человек за несколько недель сделал то, что ему давным-давно пора было сделать, а именно, вырос.

Спустя несколько дней после смерти Амани царь говорил с ним с глазу на глаз.

— Как бы мы все ни горевали об Амани, то, что я должен сказать тебе, не терпит отсрочки. Ты старший из детей Великой Царской Супруги. Ты один предназначен для того, чтобы вступить на трон. Божественное семя Амона будет после меня передаваться тобой — в этом даже я, фараон, ничего не могу изменить. Конечно, я мог бы любого из моих сыновей назначить наследником престола. Я мог бы узаконить это решение, но я поступил бы неправильно, а этого царь должен остерегаться всегда. В Фивах я официально объявлю о твоем новом статусе, а до тех пор храни молчание. Подумай только, что означает твое полное имя — Рахерунемеф-Ра находится Справа от Тебя. В Кеми почитаются много богов, но нет ни малейшего сомнения в том, что Ра, божественное Солнце, воплощается во всех, и они все вместе — Пта ли это, Сет, Амон, Озирис, Изида, Хатор, Сехмет или Хнум — обозначают Ра. Каждый образованный человек знает это, а народ чувствует. Как неправильно было бы отделять Ра от всех богов, я покажу тебе во время нашего путешествия. И только тебе, Енам, наследному принцу!

Эти слова стали толчком к изменению вчерашнего младшего брата. Теперь Амани больше не стоял между Енамом и страной Кеми, он сам теперь стоял впереди всех.

А ночью Рамзесу привиделся сон, который надолго остался у него в памяти. Он снова переживал тот час, когда «ставящие печать бога» завершили свою работу и уложили Амани в разрисованный саркофаг. Рамзес совершил длительную церемонию открытия рта, а потом внезапно наступила ночь, и он остался с мумией сына один на один. Тусклые предрассветные лучи едва очерчивали края саркофага, и Рамзес уже хотел покинуть покои сына, когда двое слуг внесли еще одну мумию. Никто не проронил ни слова, но он тотчас понял, что слуги поставили рядом с Амани умершего Енама. И так пошло дальше: Рамозе, Хамвезе, Неферхару, Мерире, Амунимия, Сети, Сетенпре и еще много других его сыновей от жен и бесчисленных наложниц были положены в саркофаги до тех пор, пока помещение не переполнилось и Рамзеса не оттеснили до двери. И, наконец, он должен был выйти. За дверью стояла Нефертари. Она встретила мужа приветливой улыбкой, на голове у нее были рога коровы и мягко мерцавший золотой диск солнца. Вдруг Рамзес понял, что она больше не находится среди живых, а выступает в качестве обожествленной Хатор, и внезапно почувствовал себя таким одиноким и покинутым, что заплакал.

Тут Рамзес проснулся и почувствовал, что щеки у него мокры от слез. Тяжелый груз свалился с его души, когда он понял, что это только сон, что они все, кроме Амани, еще живы. Но царь запомнил этот сон. Он не призвал толкователя и даже Нефертари не сказал ни слова, но запомнил все и даже то, что среди умерших отсутствовал Меренпта…

Для Сети, внешне столь похожего на своего отца, сына безымянной, давно умершей наложницы, жизнь тоже изменилась. Амани, который сплотил их всех, теперь был мертв. Остальные пошли своим путем, но фараон не забыл этого своего сына, напоминавшего ему собственную юность. За мужественное преследование убийцы брата и наследника престола Сети был награжден большой золотой мухой. Рамзесу искренние действия сына послужили поводом дальше развивать воинские навыки Сети. Он мог теперь сопровождать ниу в их дальних походах по пустыне, учился с оружием в руках сражаться за свою жизнь, хотя за его спиной постоянно стояли два телохранителя, готовых тут же вмешаться. Стрелял из лука он лучше, чем раньше, и гораздо чаще попадал в цель с боевой колесницы и со скачущего коня. Позднее Рамзес хотел назначить Сети начальником над своими телохранителями, но сейчас предстояла поездка в Фивы, и вместе с сыновьями обеих его жен, за исключением Хамвезе, который оставался в Мемфисе, участие в поездке мог принять и Сети.

Это был самый большой царский флот, который когда-либо плыл по Нилу. Он состоял из двадцати четырех ладей, которые были предназначены для фараона, Нефертари, Изис-Неферт и Озириса-Амани. Беспокойная и кипучая натура царя — все должно делаться немедленно — успокоилась, как только он взошел на ладью. Путешествия означали для Рамзеса передышку, размышления и возможность собраться с силами. В спокойствии он наслаждался видом медленно мелькавших перед ним полей с темной почвой, которые распахивали коровы с белыми пятнами; колыхавшихся на ветру пальм; прерывавших свою работу людей, которые часто, потрясенные, молча смотрели на царский флот, а иногда бросались к берегу, кивали, восторженно прыгали или какое-то время бежали вдоль берега, сопровождая царский флот. При этом Рамзес чувствовал, как сила этой страны втекает в него, как его сердце наполняется гордостью и весельем, ибо все это: люди, животные, растения, земля — все принадлежит ему и только ему одному. Он чувствовал, как его тело словно вырастает до гигантских размеров, как он прикрывает собой всю страну и сливается с ней в единое целое. Головой его была Дельта, его распростертые руки охватывали землю с востока на запад, его плечами был Мемфис, грудью — прекрасный Фаюм, а бедрами — Фивы, потому что божественное семя происходило от Амона-Ра; коленями его был храм Нефертари, потому что он молился на нее, она была его земной богиней, а ногами он попирал жалкий Куш, который завоевали его предшественники и из которого он выжимал громадную дань.

Они нигде больше долго не задерживались, пока не достигли Шмуну, священного города Тота. Тот выступал в образе ибиса или павиана и издавна считался богом луны и покровителем тех, кто занимался языками, письмом, науками и другими премудростями.

Царь Рамзес принял посольство от города и храма Тота на своей ладье, выразил сожаление о том, что не может сойти на берег, но обещал посетить город на обратном пути. Потом он попросил своего друга детства и возничего Мену втайне от всех снарядить легкий парусник, чтобы сесть на него вместе с Енамом. Они надели простые платья и обычные короткие парики, которые носил каждый свободнорожденный египтянин. Только узкий золотой обруч с крошечным уреем выдавал в Рамзесе и его сыне царственных особ.

Они несколько часов плыли вверх по реке, и Енам впервые в жизни увидел отца вместе с Меной на месте гребцов.

— Раньше мы гребли наперегонки, помнишь?

Мена, задыхаясь, кивнул и отер пот с лица:

— Тогда мне это давалось легче, должен признаться.

— Ты раздобрел, мой друг. Пришло время послать тебя куда-нибудь на войну.

Мена ухмыльнулся:

— Было бы неплохо, Богоподобный, но ни одной ведь нет.

— Ни одной и не будет больше. Хотя…

Царь помедлил.

— Что ты хочешь сказать, Сесси?

Мена назвал царя ласкательным именем, которым называл старого друга. Рамзес засмеялся:

— Как давно меня так не называют! Долговязый Сесси — ведь так вы меня прозвали? Мне пришел в голову остров Кефтиу, о котором иногда говорил мой покойный отец, потому что еще в начале его царствования с ним велась оживленная торговля. Кефтиу поставлял бронзу, дерево, коренья, смолу для бальзамирования и некоторое другое. Да, оттуда даже поступала символическая дань, а потом внезапно в один день все прервалось. Никто не знал точно, что там произошло, потому что остров лежит далеко на севере Зеленого моря[9] и отдален от нас на двадцать дней морского пути. Теперь нам срочно нужны бронза и дерево. Может быть, я пошлю туда кого-либо разведать положение дел.

Мена закашлялся и попытался отдышаться.

Рамзес язвительно ухмыльнулся:

— Енам, смени Мену за веслом, иначе его хватит удар и я должен буду подарить ему гробницу в Фивах.

Енам взялся за весло, а Мена уселся к кормилу.

— Что мы знаем о Кефтиу? Двадцать дней пути по морю — долгое время, наши ладьи для этого не приспособлены. Египтяне едва могут ходить вдоль берегов Зеленого моря. Мы должны будем сначала построить флот, обучить моряков…

— Забудь об этом, мой друг, фараон просто подумал вслух.

Вскоре они направились к одному месту на берегу.

— Это должно быть здесь, я был здесь только два раза — мальчишкой с отцом и пару лет спустя после его смерти.

— Старую гавань еще хорошо видно, — заметил Мена, пока они пытались пришвартовать лодку.

Енам выпрыгнул на берег, мужчины последовали за ним и вместе вытащили легкий парусник на сушу.

Енам удивленно огляделся:

— Что здесь можно увидеть? Нет ни деревни, ни дома, ни пашни, только пустыня и пара камней.

В этот миг будто из-под земли вынырнули двое вооруженных людей, и один из них уже издалека закричал:

— Эй, что вы здесь ищете? Это запрещенная земля, здесь нечего смотреть! Быстро убирайтесь отсюда, или я помогу вам копьем.

Он угрожающе поднял копье, но Мена только усмехнулся:

— Посмотри на моих спутников повнимательнее, дурень.

Воин приблизился к ним и оглядел двух рослых мужчин — совсем юного и средних лет.

— Ну, я не знаю, — протянул он неуверенно. — Вы, должно быть, высокопоставленные чиновники? Где ваши слуги? Что я должен?.. Что я могу для вас сделать?

— Ты можешь упасть на пузо и ползти в пыли перед Благим Богом и принцем Енамом, — веселился Мена.

В этот момент воин узрел уреи на лбах незнакомцев и, как подкошенный, пал ниц, а за ним и его спутник.

Но Мена нетерпеливо пнул их:

— Вставайте и ведите нас к вашему старшему.

Маленький сторожевой пост занимал несколько домиков из кирпича, которые постоянно приносимый из пустыни песок преобразил так, что их можно было увидеть, только подойдя к ним совсем близко. Весть о приближении царя вызвала большой переполох. Начальник поста спал и появился не сразу, в косо сидевшем парике, не в состоянии поверить, что он стоит перед сыном Солнца.

— Ну почему я не… я имею в виду… сообщение… помилосердствуй, Богоподобный, в это время я иногда отдыхаю…

— Успокойся, — сказал царь. — Никто не сердится на тебя за то, что тебе необходимо поспать. Ничего официального, маленький, почти дружеский визит. Нам нужны на несколько часов две колесницы, и тебе лучше забыть, что мы здесь вообще были.

— Хорошо, Богоподобный, Благой Бог, да будь ты жив, здрав и могуч, но… у нас есть только одна колесница.

— Тогда вели ее тотчас приготовить! — нетерпеливо потребовал Мена, обрадовавшись тому, что ему снова, как в юности, посчастливится править колесницей царя. Вместе Рамзесом они взошли на колесницу, Енам прыгнул на лошадь, и все трое помчались, держась берега реки до тех пор, пока Мена не почувствовал на своем плече руку фараона. Возничий натянул поводья — лошади встали. Рамзес спрыгнул с колесницы.

— Мы уже почти полчаса в пути и еще не добрались до границы города, который раньше стоял здесь. Мена, останься с лошадьми, мы скоро вернемся назад.

Рамзес положил руку на плечо Енама, и они пошли вперед. Убедившись, что их никто не услышит, царь начал:

— То, что я тебе сейчас скажу, касается только тебя как наследного принца. Мене не нужно этого слышать. Для повелителя Обеих Стран имеет значение следующее: царь может все, но он должен быть достаточно умен, чтобы не делать некоторых вещей. Мы стоим здесь, на земле исчезнувшего города Ахетатона, который основал исчезнувший из истории и памяти человеческой фараон Аменхотеп, называвший себя Эхнатоном. Он не ладил со жрецами Амона, потому что был привязан к богу солнца Атону и приказал почитать его одного. Он отказался от своей столицы — Фив и создал здесь, как и я в Дельте, новую столицу. За несколько лет были сооружены дворцы, храмы, жилые дома и прочее, только в отличие от Пер-Рамзеса здесь ты напрасно будешь искать изображения богов. В городе имелся лишь большой храм Атона, в котором жил бог, не имевший образа. Он изображался исключительно в виде солнечного круга с лучами. Эти лучи шли в руки, которые были распростерты, благословляя царя и, как он считал, все человечество. Прекрасная картина, вызывающее уважение решение, которому каждый мог бы последовать, если бы… Помнишь, сын мой, что я сказал тебе вначале и что является правилом для царей?

Енам кивнул:

— Царь может все, но он должен быть достаточно умен, чтобы не делать некоторых вещей.

— Таким умным мечтатель Эхнатон, к сожалению, не был. Он запретил наряду с культом Амона почитание и всех остальных богов. Нужно было молиться только Атону, только его царь велел почитать. Храм Амона в Фивах был закрыт, жрецов выгнали, а недовольных бросили в темницу. Фараон велел созвать тысячи каменотесов со всей страны и дал им только одно поручение: они должны были во всех храмах всего царства уничтожить изображения и имя Амона. Ни о чем другом этот царь не заботился. На западе вассалы отпадали от Кеми целыми народами, его чиновники обманывали и предавали своего фараона, по всей стране образовывались разбойничьи банды и не давали житья землевладельцам и крестьянам. Эхнатон же сидел в своей священной столице и сочинял гимны своему богу. Из его «Хвалебной песни Атону» я велел выписать себе некоторые строки. Вот послушай:

Ты появляешься таким прекрасным на горизонте неба,

Живой Атон, источник жизни,

Если ты сияешь своими лучами в восточной стороне неба

И наполняешь все страны своей красотой.

Прекрасно смотреть на тебя, великий, сияющий,

Находящийся высоко над всей страной.

Твои лучи охватывают мир

До конца всего созданного тобой.

Как многочисленны твои произведения,

Скрытые от глаза человека.

Ты единственный бог! Кроме тебя, иного не знаем!

Ты создал землю по своему замыслу,

О единственный и вмещающий в себе все!

Людей, стада и тварей земных;

Все, что ходит по земле ногами,

Что летает по воздуху на крыльях.

Горные страны Сирии и Куша и плоскую Кеми.

Ты сажаешь каждого человека на его место,

Заботишься обо всех потребностях,

Каждый имеет еду, и время жизни его рассчитано.

Ты делаешь времена года.

Которые положены для твоих существ, —

Зиму, чтобы охладить их, и

Летний зной, чтобы они почувствовали тебя.

Ты распростер небо над землей,

Чтобы светить оттуда.

Чтобы было видно, что ты единственный, несравненный

Создал видимым для нас.

— Ну, это звучало и в самом деле красиво, но народ желал своих старых, известных ему богов, а изгнанные жрецы Амона возбуждали недовольство многих. После пятнадцати лет правления царство мечты фараона Эхнатона рухнуло. Никто не знает, как он умер, его гробница осталась незаконченной, мумия его исчезла. Его преемники с раскаянием вернулись назад к Амону, культ Атона исчез, город здесь был снесен и разрушен. Ты можешь найти еще несколько мест, которые выдают нам его размеры, и наверху, у большого храма Атона, возвышается еще из земли пара колонн. Я привел тебя сюда, Енам, чтобы ты увидел, чего царь, если он умен, должен избегать. Предпочитай среди богов того, кого ты хочешь, а уж если взялся, высмеивай, но делай это только для самого себя. Не принуждай народ и жрецов ни к чему, против чего они сопротивляются, не отнимай у них ничего, что освящено старыми традициями. Ты можешь быть капризным и несправедливым, расточительным и суровым, ты можешь давить свой народ и посылать чиновников в каменоломни, делай это, если есть охота, но делай это в меру, и я говорю тебе еще раз: оставь им старых богов! Тогда они будут ликовать при виде тебя, будут уважать тебя, и твой трон будет стоять безопасно, как скала в пустыне.

Молча они вернулись назад, туда, где Мена ждал их с лошадьми. Начальник получил мешочек с медными дебами, чтобы раздать их своим людям. Ему самому фараон вручил маленькую золотую муху за то, что он храбро служит в этом пустынном месте.

Когда они снова сидели в лодке, Енам спросил:

— Зачем этот город все еще охраняется? Ведь в нем нечего красть, ничего нельзя увидеть.

Рамзес ухмыльнулся.

— Стражу содержат и поставили жрецы храма Амона в Фивах. В этом нет необходимости, они сделали это только из принципа. Этот «падший царь», как они его называют, должен и столетия после своей смерти наказываться, а его город должен быть в изгнании. Ни один жрец Амона никогда не произнесет его имени вслух, но я счел необходимым показать тебе, что может случиться с царем, цели которого зайдут слишком далеко.

Пиай сидел перед своей хижиной и наблюдал за тем, как ладья Ра погружается в Подземный мир и змей Апоп снова пытается это предотвратить.

«Он старается сделать это снова и снова, — подумал Пиай, — и каждый раз проигрывает борьбу и проливает свою кровь. Может быть, на небе и на земле все находится в движении, потому что боги, как и люди, пытаются что-то сделать снова и снова. Если бы я наткнулся на слишком мягкий или слишком твердый слой, то я бы тоже начал все снова в другом месте».

Сегодня в порядке исключения Пиай закончил свою работу немножко раньше, потому что помост должны были передвинуть немного дальше. Он добрался уже до бедер статуи и хотел передать остальную работу своему помощнику Хотепу, за исключением, конечно, фигуры Мерит, которая вместе со своей младшей сестрой Хенут стояла у ног Нефертари.

Курьер из Фив привез ему новость, что принцесса прибудет сюда через несколько дней. Пиай был слишком измотан, чтобы радоваться этому. Он ощущал сейчас, что любовь лучше вяжется с бездельем, чем с тяжелой работой. После ее прибытия он должен будет сделать паузу, причину для этого он найдет.

Издалека, от палаток рабочих, доносился смех. Эти крепкие нубийцы с утра до позднего вечера сдирали кожу с рук и надрывались, шлифуя камень, а потом у них еще оставалась сила, чтобы полночи пить пиво и забавляться с девочками. Ну, это были молодые крепкие ребята, никому из них не исполнилось больше двадцати, в то время как он, Пиай, работавший не менее тяжело, уже пережил сороковой разлив Нила. Половина всех египтян не доживала до этого возраста, однако Пиай, как и царь, никогда не болел и до сегодняшнего дня не чувствовал никакого существенного уменьшения своей силы. Бог-создатель Пта, Великий Ремесленник, не только положил ему в колыбель талант, но и подарил годы, чтобы использовать его.

Пиай откинулся назад и выпил глоток вина.

«Ты можешь быть доволен, Пиай, — шепнуло ему ка, — потому что в конце концов это не все из того, чего ты достиг. Ты друг и советник фараона, ты спишь с его дочерью и, если тебе немного повезет… — Ка минуту помолчало. Пиай затаил дыхание и напряженно прислушался, пока наконец не расслышал: — Если тебе немного повезет, ты даже сможешь стать следующим фараоном».

«Замолчи! — приказал Пиай. — Замолчи! Ты порочишь Благого Бога и его семью».

Но Ка не унималось: «А почему нет? Есть достаточно царей, которые вышли из народа и закрепили за собой трон благодаря браку с дочерью Солнца. Эй, Хоремхеб, да и первый Рамзес происходили из простых семей, а в конце жизни носили священную двойную корону».

«Только потому, что царские семьи тогда почти полностью вымерли, — мысленно парировал Пиай. — У Благого Бога же бесчисленное количество детей: несколько десятков сыновей и дочерей. Так что помолчи».

Но голос настойчиво продолжал:

«Ха! Бедные гаремные червяки, не имеющие никакого значения. Речь идет только о детях двух жен. Вчера умер Амани, сегодня может умереть Енам, а завтра — Рамозе или Хамвезе. Если больше не будет законных наследников трона по мужской линии, то Мерит, первенец, станет носительницей прав на трон, наследной принцессой. Кто на ней женится, тот и станет фараоном».

«Я отказываюсь об этом думать, — отрезал Пиай. — Названные тобою цари были высокопоставленными военачальниками, их слушались войска, и разумно, что оставшиеся в живых сестры или дочери царей поддерживали их притязания на трон. А кто я такой? Ничтожный ремесленник, скульптор, которого уже завтра может заменить Хотеп. Если моя связь с Мерит откроется, я обеспечу себе не трон, а верную дорогу на эшафот».

Ка минуту помолчало, а потом сказало: «Посмотри на свои ноги, Пиай, что ты там видишь?»

Ра почти уже нырнул за горизонт, но вечернего света еще хватало, чтобы рассмотреть каждый камешек. Пиай наклонился и увидел скарабея, который с трудом катил громадный шарик навоза. Священное животное снова и снова натыкалось на препятствия. Камни, маленькие возвышенности или крошечные долины возникали у него на пути, и требовалось напряжение всех его сил, чтобы преодолеть все эти препятствия со своим шариком из помета…

Тут Ка начало шептать снова: «Что бы ни случилось, скарабей доберется до своей цели, потому что он дал бы себя уничтожить, но не отдал бы шарик из навоза, в котором будет жить его потомство. Это могло бы стать образцом и для тебя…»

«Образцом, — фыркнул Пиай. — Но образцом для моей работы, а не для порочной и абсурдной идеи прокрасться на трон. Мне хватает того, чего я добился, и теперь я прошу тебя — замолчи!»

Пиай взволнованно осушил свой кубок и встал. Взрывы смеха становились все громче. Пиай направился к рабочим и увидел, что его люди сидят на земле вокруг человека, который громким голосом и бурно жестикулируя, рассказывает им что-то.

В кругах фокусников и бродячих артистов быстро стало известно, что здесь сотни хорошо оплачиваемых рабочих строят храмы для фараона. И сюда на маленьких утлых суденышках устремился самый пестрый народ, чтобы и себе что-то урвать от Куша.

Люди вскочили на ноги, когда Пиай к ним приблизился, но он махнул им рукой:

— Не обращайте внимания на меня. Я сяду к вам и послушаю истории.

Рассказчик глубоко поклонился:

— Поскольку ты, почтенный, не слышал начало моей истории, я еще раз перескажу ее. В противоположность предыдущей истории, над которой много смеялись, это будет очень серьезный рассказ, хотя он и хорошо кончается. Итак, слушай.

В старые времена жил царь, у которого не было сына. И вот наконец боги услышали его молитвы, и его супруга подарила ему принца. Богини судьбы стояли вокруг его колыбели и прорицали:

— Он умрет из-за крокодила, змеи или собаки.

Нянька ребенка услышала эти слова и передала их фараону. Тот очень обеспокоился и велел построить своему сыну дом посреди пустыни, который бдительно охранялся и который принцу никогда не разрешалось покидать.

Когда принц стал старше, он забрался на крышу дома и увидел мужчину, которого сопровождала борзая собака. Принц спросил своего воспитателя, что это за существо бежит позади мужчины, и учитель объяснил, что это борзая. Тогда у принца появилось только одно желание: он хотел обладать подобным животным. Царь услышал об этом и подарил сыну собаку, чтобы, как он считал, сердце мальчика в пустыне не печалилось.

Принц вырос в молодого человека, его охватило беспокойство, и он наконец попросил у отца:

— Отпусти меня отсюда. Пусть боги сами определяют мою судьбу, потому что я не хочу, чтобы здесь в одиночестве засохло мое сердце и сам я погиб.

Царь понял его и дал сыну свободу.

Тот взял свою борзую и отправился на север. Юноша шел, шел и дошел до Нахарины. У правителя той страны умерли все дети, кроме дочери, которая теперь стала его наследницей и которую он холил и лелеял. Она жила в высокой башне, и, когда пришло время выдать ее замуж, владыка приказал позвать всех знатных юношей страны и объявил: «Тот из вас, кто доберется до нижнего окошка башни, получит мою дочь в жены».

Принц познакомился с этими молодыми людьми. «Я сын военачальника из Кеми, — сказал он им. — Моя мать умерла, а отец взял себе другую жену, и она меня ненавидит, поэтому я здесь».

Знатные юноши обняли его и приняли в свой круг. Они объяснили ему, почему они здесь, и так египетский принц узнал, что они все до сих пор безрезультатно пытаются выполнить условие владыки Нахарины. Как бы высоко они ни прыгали, они ни разу не достигли нижнего окна. Втайне принц ежедневно тренировался прыгать в высоту и довел свое умение до такого совершенства, что однажды попытка его удалась. Принцесса приняла его в своих покоях, поцеловала и обняла. Она уже потеряла надежду получить таким образом супруга. Владыка Нахарины тотчас пришел, чтобы посмотреть на молодого человека, и спросил: «Откуда ты? Кто твой отец?»

Услышав, что перед ним сын египетского военачальника, сбежавший от злой мачехи, правитель очень разгневался: «Я должен отдать свою дочь в жены беглецу из Кеми?! Гоните его прочь!»

Тут принцесса перебила его: «Отец, если ты прогонишь его от меня, я с этого момента не буду ни есть, ни пить, пока не умру».

Разгневанный владыка не придумал ничего лучшего, как убить молодого человека, и отдал жуткое распоряжение нескольким слугам. Принцесса своевременно узнала об этом и сказала отцу: «Именем богов! Если его убьют, я и часа дольше не проживу».

Тут владыка сдался и велел позвать принца. При ближайшем знакомстве молодой человек понравился ему сверх меры, и вскоре правитель Нахарины стал относиться к нему, как к сыну. Молодые люди отпраздновали свадьбу, и, когда они стали доверять друг другу, принц открыл, какая судьба ему предназначалась. «Мне предсказали, что я должен буду умереть из-за крокодила, змеи или собаки».

Принцесса тут же предложила: «Давай сейчас же убьем твою собаку».

Ее супруг, однако, возразил: «Нет, этого я не могу. Эта собака сопровождает меня с детства, я не смогу ее убить».

С этого момента принцесса начала старательно охранять своего супруга на всех его путях.

Но с того дня, когда принц ушел из дома, предназначенный ему крокодил последовал за ним. Он устроился в озере, которое лежало под стенами города, однако этим озером повелевал могущественный водяной дух. Тот не отпускал крокодила, а крокодил не оставлял духа в покое, поэтому дня не проходило, чтобы они не дрались между собой.

Однажды вечером принц прилег и заснул. Его жена наполнила два кубка вином и пивом и поставила рядом с его ложем. Это выманило змею, которой судьбой было предназначено убить принца, но вместо этого она напилась вина и пива и, пьяная, заснула. Принцесса наблюдала за всем этим из укромного уголка и разрубила змею на куски. Когда ее супруг проснулся, она сказала: «Одну из твоих трех злых судеб мы победили, и я ежедневно молюсь Ра, чтобы он охранил тебя от двух других».

Каждый третий день она жертвовала богу молодого быка и громко славила его власть.

И вот однажды собака принца произнесла человеческим голосом: «Я твоя судьба».

Спасаясь от нее, принц побежал, выбежал из города и прыгнул в озеро. Тотчас его схватил крокодил и потащил в то место, где хозяйничал водяной дух. Там он сказал: «Я твоя судьба, которая последовала за тобой сюда, но меня самого притесняет этот водяной дух. Если ты освободишь меня от него, я больше не стану тебя беспокоить».

Один из воспитателей принца немного понимал в магии и научил его сильным заклинаниям против злых демонов. Принц произнес одно из них, и водяной дух с воем выскочил из озера. Больше его никогда не видели. Крокодил тотчас освободил принца и радовался теперь своему свободному существованию, в котором ему уже некого было опасаться.

Собака, которая не смогла выполнить предначертания судьбы, убежала в пустыню, где ее вскоре разорвали шакалы.

Принц возвратился со своей женой в Кеми, где его принял счастливый отец и тотчас назначил своим соправителем…

Затаив дыхание, рабочие слушали сказку, иногда бросая украдкой взгляд на Пиайя, потому что хотели знать, понравится ли эта история другу фараона. Пиай встал, поблагодарил и бросил рассказчику медный деб.

— Твоя история доказывает, что умом, энергией и ловкостью можно изменить свою судьбу. Об этом и должны все подумать.

С открытыми ртами люди смотрели вслед почтенному мастеру, и никто толком не понял, что он имел в виду. Это ведь была только очень интересная сказка и ничего больше…

Благой Бог и сын Солнца Рамзес запланировал свой торжественный въезд в Фивы. Он давно уже не посещал этого города, и, тем не менее, его присутствие было постоянно ощутимым, потому что по его повелению старые храмы расширялись, а новые вырастали как из-под земли. Они превосходили все бывшие до них по величине и роскоши. Фараон присутствовал в священном городе Амона в виде сотни своих статуй, больше десятка из них были гигантского размера, символизирующего власть и величие повелителя Обеих Стран. К этому стоило еще добавить тысячи именных картушей на потолках, стенах и колоннах, которые у каждого, кто умел читать — а все жрецы это могли, — ежедневно, ежечасно вызывали в памяти образ Благого Бога. Однако не только для жрецов фараон присутствовал всегда, народ также ощущал влияние владыки на их жизнь. Длившийся ранее одиннадцать дней праздник Опет был увеличен Рамзесом в два раза, и народу позволялось во время этих праздничных дней есть и пить за счет царя сколько душе будет угодно.

Теперь же Благой Бог прибывал собственной персоной в сопровождении обеих супруг и их детей. Испытанные и надежные люди за много дней до этого приготовили все до мельчайших подробностей. Когда показался царский флот, переносные кресла, носилки, повозки и лошади уже стояли наготове. Знаменосцы и носители опахала, курящие благовония, музыканты с фанфарами, барабанщики, певицы и жрецы всех почитаемых в Фивах богов ждали в гавани, и каждый точно знал, что ему делать.

По желанию фараона было изготовлено переносное кресло на троих, над которым был натянут роскошный расшитый балдахин. На это кресло взошел Благой Бог вместе с обеими супругами. Нефертари заняла место справа от него, Изис-Неферт — слева. Для принцев Енама, Рамозе и Сети стояли наготове колесницы с великолепными конями, более маленькие дети сели в открытые носилки, чтобы народ видел их, плывущих над толпой впереди трона их родителей.

За троном шла личная охрана фараона под командованием Мены; носители опахала двигались по обе стороны трона; затем шагали молоденькие жрецы с курильницами благовоний, они шли лицом к фараону и спиной к рядам жрецов. Под звуки торжественной музыки процессия медленно продвигалась. На царе были красно-белый двойной венец и длинная церемониальная борода. На Нефертари — хохолок ястреба с высоко поднимавшимися золотыми перьями. На Изис-Неферт — простой хохолок ястреба. Нефертари положила свою левую руку, а Изис-Неферт — правую на плечо фараона, который со своим изогнутым скипетром и плетью появился перед народом во всем своем величии, подобно неземному существу. Взоры девушек приковывали прежде всего три юных принца, каждый из которых, прекрасно одетый, стоял позади своего возничего. В правой руке каждый держал короткое золотое копье, которое сверкало в лучах утреннего солнца, подобно скипетру.

Почтительное удивление скоро уступило место громкому ликованию. Люди аплодировали, кричали, при этом, что для Фив было довольно странно, имя Нефертари звучало чаще, чем имя Изис-Неферт, которая была дочерью этого города.

Принцу Сети все это казалось сном. Еще несколько лет назад он жил в гареме, один среди многих. Его едва замечали, после смерти матери он стал почти изгоем без каких-либо видов на будущее, потому что число сыновей и дочерей Благого Бога заметно увеличивалось из года в год. Но однажды отец заметил его удивительное сходство с собой и не мог больше забыть о существовании восемнадцатилетнего юноши, который казался его близнецом и появление которого на свет воспринималось как дар богов. Это и то, что он вдобавок носил имя своего деда, выделило Сети из рядов других и сделало его действительно сыном Благого Бога, который, как и его единокровные братья, сыновья двух жен фараона, мог носить золотой урей и бывать с ними повсюду. Таким образом, с годами из прежде скромного юноши вырос довольно самоуверенный принц, который не без удовольствия слышал, как придворные сановники за его спиной намеренно внятно шептали: «Похож на Благого Бога как две капли воды! Он далеко пойдет».

Рамозе, старшим сыном Изис-Неферт, двигали другие мысли. Знают ли эти ликующие люди о том, кто он такой? Должны же они понимать, что он ближе всех стоит к трону, что священная двойная корона по праву предназначена ему! По его мнению, на него обращали слишком мало внимания, он лишь изредка слышал свое имя в криках толпы. Он вспомнил, что внушал ему перед этой поездкой Незамун, жрец-чтец и правитель двора его матери:

— Ты должен привлечь жрецов Амона в Фивах на свою сторону! Я тоже попытаюсь сделать все, чтобы продвинуть тебя на принадлежащее тебе по праву место наследника престола. Прежде всего я привлеку на твою сторону верховного жреца Небунефа. Фараон доверяет ему больше всех, и, если он будет на твоей стороне, мы многого достигнем. Не забывай одного: будучи царем, ты перенесешь столицу снова в Фивы. В этом ты должен будешь им дать, если они станут настаивать, даже письменное обещание. Енам не может и не будет этого делать, это они знают точно.

Рамозе запомнил каждое слово, но он ни в коей мере не знал, как ему это осуществить, как привлечь жрецов Амона на свою сторону. Он чувствовал себя неуверенно, как-то даже униженно и страстно желал ехавшему перед ним Енаму как можно быстрее сломать себе шею. Любой бы принял это за знак Амона и больше бы не стал думать о том, кого назначить наследником.

Енам же, который знал, что отец определил его в преемники, чувствовал в себе отзвук божественного, искру, метнувшуюся с двойного венца Благого Бога на его золотой урей. Юноша чувствовал, как тело его пронизывает золотой луч, отдаляющий его от людей и приближающий к богам.

Мысли его матери, Великой Царской Супруги Нефертари, были о том, что в ней снова взошло священное семя Амона. С того момента, когда она узнала о своей беременности, храм Хнума в Мемфисе получал ежедневно в жертву двух белых коз и каждые десять дней по три золотых деба. Она хотела побудить божественного создателя людей к тому, чтобы он на своем гончарном круге сформировал тело мальчика на смену умершему Амани.

Ставший Озирисом принц покоился в раскрашенном саркофаге. Его почти забыли в народе. Он умер несколько месяцев назад, время траура давно прошло, и только одна его мать ежедневно с тоской вспоминала о нем, о времени, когда он был маленьким и беспомощным и радостно улыбался ей беззубым ртом. Нефертари была разочарована тем, что в Фивах их не встретила Мерит. Фараон не нашел ничего странного в том, что высокочтимая принцесса хотела собственной персоной проследить некоторое время за строительством храма. Она будет ждать Богоподобного и Великую Царскую Супругу в Куше, если только Благой Бог не имеет других приказов для своей послушной дочери, — так передал ее слова верховный жрец Небунеф.

Фараон ухмыльнулся, когда услышал эту новость.

— Послушная? Ну да… — Он взглянул на Нефертари. — У нас, правда, другое мнение об этом.

Нефертари, которая знала своих детей лучше, чем ее вечно занятый супруг, стало не по себе. Мерит так несвойственно желание проследить за строительством храма. За этим, должно быть, кроется что-то другое. Но что? Она осторожно расспросила маленький оставшийся в Фивах двор Мерит, но услышала лишь незначительные вещи, среди которых повторялось, что принцесса здесь, в Фивах, очень интересовалась строительными работами и часто беседовала о них с мастером Пиайем. «Ага, — подумала Нефертари, — Пиай в Фивах, и она тоже…» Однако она не захотела довести эту свою мысль до конца, пока не узнает обо всем подробнее.

В ближайшие дни в большом зале для аудиенций должен был состояться прием, на котором фараон хотел объявить наследником трона принца Рахерунемефа, которого все называли Енамом.

— После этого мы сразу поедем на юг, только мы вдвоем, и я покажу тебе твой храм, даже если показать пока можно очень немногое.

— А дети? — спросила Нефертари. — Мы оставим их здесь?

— Для старших детей пребывание в Фивах намного интереснее, чем поездка к месту стройки. Да и маленьким лучше остаться со своими няньками здесь, во дворце, чем отправляться в утомительное путешествием. Изис-Неферт будет представлять нас здесь — пусть жрецы Амона торжественно со всеми почестями принимают ее. Мерит мы встретим там, на юге. Я только спрашиваю себя, как ей удастся так долго продержаться там.

У Нефертари были на этот счет мысли, но она предпочла промолчать.

18

С полной отдачей и громадной заботой Пиай работал над фигурой своей любимой почти в человеческий рост. Она должна была стоять со своей сестрой Хенут у ног царицы. Стоять? Нет, фараон придумал для этого храма нечто особенное. Каждый в Кеми, а не только занятые этой работой ремесленники, знал, что женские фигуры по традициям стоят рядом друг с другом или изображаются с чуть выступающими вперед ногами, в то время как мужчины изображаются выходящими из ниш гробниц или храмов.

Этот храм Рамзес постановил сделать чисто женским, он был посвящен Хатор и Нефертари, и здесь изображения должны были сделать по-другому. Следовало показать Нефертари и ее дочерей смело выходящими вперед, а ноги сыновей следовало лишь наметить.

— А ты сам, Богоподобный? Твои ноги тоже следует лишь наметить?

— Нет! — гневно проревел Рамзес. — Поберегись и дальше задавать такие глупые вопросы! Ко мне это, конечно, не относится.

Пиай снова забыл, что разговаривает с Благим Богом, а не с простым человеком.

Как раз в тот момент, когда он любовно шлифовал маленькие груди, он услышал крик Хотепа:

— Мастер Пиай! Мастер Пиай!

Хотеп работал над фигурой Хенут у левой ноги Нефертари, потому что Пиай хотел одновременно изваять статуи обеих принцесс. Сейчас Хотеп взволнованно показывал на север, и Пиай увидел то, чего он так жаждал в последние несколько дней. На ладье сияла золотая маска Хатор, а искусно разукрашенная палубная надстройка, в которой располагались покои принцессы, была похожа на драгоценный сундук.

«Сундук, скрывающий сокровище», — подумал Пиай и послал Хотепа к надсмотрщикам, чтобы они позаботились о достойном приеме. Он сам закончил груди скульптуры, спрыгнул со своего помоста в локоть высотой и старательно вымылся в ванной. Пристань для кораблей была сооружена южнее обоих храмов, чтобы не мешать вывозу строительных отходов.

Пиай встретил принцессу с несколькими старшими надсмотрщиками. Носилки для нее были уже приготовлены, но она сказала:

— Нет, несколько шагов к храму я могу сделать и сама.

На Пиайя она бросила лишь беглый взгляд. Никто, даже самый подозрительный, не предположил бы, что между двумя этими людьми существует связь. Как всегда, от принцессы исходило царственное сияние. Над ее лбом сверкал, угрожающе приподнявшись, урей, воротник из золота и ляписа прикрывал ее шею и плечи. Белоснежное воздушное льняное платье было вышито по краям золотом и тихо шелестело, в то время как Пиай на положенном отдалении шагал слева от принцессы.

— Насколько вы продвинулись с Большим храмом, мастер Пиай?

— Сейчас готовится пещера для самого последнего помещения. Стенные росписи в большом зале уже закончены. Мои лучшие скульпторы работают над фигурами Благого Бога в виде Озириса на пилястрах.

— А почему ты не делаешь это сам? Мой высокочтимый отец ценит твою руку выше всех.

«Ты ценишь ее не меньше, когда она бродит по определенным частям твоего тела», — подумал Пиай, а вслух ответил:

— Для этого у меня, к сожалению, нет времени. Богоподобный приказал мне выполнить фигуры на фасаде обоих храмов, а также рельеф о битве при Кадеше. Уже эти работы задержат меня здесь на несколько лет.

Мерит остановилась, выражение безразличия исчезло с ее лица. Она знала, конечно, что у Пиайя здесь много работы. А теперь она сама увидела громадные храмы, над которыми будет годами трудиться ее любимый, и то, что она до этого вытесняла из своего сознания, вдруг угрожающе предстало перед ее глазами, — призрак разлуки. И у нее не было никакого средства это предотвратить.

— Несколько лет, — повторила она растерянно, — а разве нет никого, кто мог бы сменить или заменить тебя? Благой Бог, конечно же, не захочет, чтобы ты подорвал свое драгоценное здоровье, потому что есть еще много других дел в Фивах, в Пер-Рамзесе, в Мемфисе…

Ее раскосые темные глаза почти умоляюще взглянули на него, как будто просили его о более благоприятном известии.

— Нет никого, кого нельзя было бы заменить… — ответил Пиай, и потому, что он понимал ее чувства, и потому, что он сам чувствовал то же самое, у него слезы подступили к глазам. Мастер кашлянул и сказал, с трудом овладев собой: — Если позволишь, я покажу тебе сейчас Малый храм.

Они поднялись к храму Хатор-Нефертари, и Мерит остановилась перед готовой фигурой своей матери, которая, как сияющая прекрасная богиня, выступала левой ногой из ниши. Мерит подошла ближе, чтобы посмотреть на свое собственное изображение, вокруг колен которого еще стоял низкий помост. Она вымученно улыбнулась:

— А кто эти девушки у ног божественной Хатор? Они выглядят как близнецы…

Она наклонилась ближе и прочитала:

— Мерит-Амон. А ее сестру-близнеца зовут Хенут-Та-Уи…

Верная служанка Бикет не могла больше сдерживаться и воскликнула:

— Ну, это же ты сама, принцесса, с твоей маленькой сестрой! — Она почтительно покачала головой. — Моя Мерит на стене храма…

Мерит притворилась удивленной:

— Я и не знала, что Хенут уже такая большая. Ей сейчас не больше шести лет.

Пиай извиняюще улыбнулся, хотя он знал, что она хорошо понимает, в чем дело.

— Когда царские дети изображаются у ног своих родителей, то ради симметрии их обычно изображают одинакового роста. Она еще вырастет, маленькая Хенут. К сожалению, фигуры еще не совсем готовы, остальное будет доделано за несколько часов.

Они вошли внутрь пещерного храма, работа в котором ради высокого визита была прервана. Для визита дюжину нубийцев искупали, переодели в свежие передники, и теперь они стояли с факелами у стен и пилястров. Рельефы частично уже были выполнены, частично лишь намечены черными и красными штрихами.

— Прекрасно, прекрасно… — пробормотала Мерит, думая о чем-то своем. — Я хотела бы сейчас немного отдохнуть. Сегодня вечером мы вместе пообедаем, а потом я выслушаю твой доклад, Пиай. Приведи с собой также старшего надсмотрщика и мастера, знающего особенности горных пород.

— Как пожелаешь, высокочтимая принцесса.

Пиай тем временем нашел Хотепа и сказал:

— Я задам тебе сейчас один вопрос, на который ты не должен отвечать сразу. Будет достаточно, если ты сообщишь мне о своем решении в течение ближайших нескольких дней. Готов ли ты один доделать фасад Малого храма? Если у тебя возникнут трудности, ты сможешь подойти ко мне в любое время, потому что я работаю рядом в Большом храме. Для нас это единственная возможность не провести половину жизни в пустыне. Может быть, мы найдем деятельных помощников для более грубых работ.

В действительности Пиай боялся долгой разлуки с Мерит и хотел сделать все, чтобы сократить сроки работы здесь.

Мерит приняла ванну, позволила Бикет втереть себе в кожу ароматное масло и украсила себя старательнее, чем обычно.

Бикет втерла последние капли с ладони в бедра Мерит, ласково шлепнула ее и сказала:

— Мне жаль, что я должна напомнить тебе, моя голубка, но сегодня у тебя самый плодородный день. Было бы лучше, если бы ты просто поболтала с мастером Пиайем.

— Ах, Бикет, — вздохнула Мерит, — каждый день может оказаться нашим последним днем на очень долгое время. Благой Бог скоро прибывает в Фивы, и если мне не повезет, то уже завтра человек, посланный отцом, заберет меня назад. Как я могу отказать Пиайю в общении со мной?

— Тогда ему надо быть крайне осторожным и следить за тем, чтобы его семя не попало в тебя. Это намного меньшее зло, чем избавляться от ребенка, поверь мне.

— Я никогда не избавилась бы от его ребенка! — возразила Мерит возмущенно. — Лучше я навлеку на себя гнев отца. У него уже есть дюжина внуков. Что за важность, если у него будет еще один от меня?

— Да защитит тебя Хнум и да не схватится он на этот раз за свой гончарный круг.

Незадолго до захода солнца появился Пиай с несколькими людьми, ответственными за ход стройки. Принцесса приняла их очень дружелюбно, поставила много разумных и несколько глупых вопросов, пообедала с ними, ведя оживленный разговор, а затем простилась с ними. Пиай сказал, что он пройдется еще раз вокруг строительной площадки, подождал, пока шаги других замерли вдали и проскользнул обратно. Собственно говоря, маленький дворец должен был бы охраняться, но что здесь, на краю пустыни, может случиться?

Как всегда, Бикет, бодрствующая Соколиха, открыла дверь и впустила Пиайя к своей госпоже. Она хорошо понимала, что этот высокий жилистый мужчина с приводящими в смущение серыми глазами нравился ее госпоже, однако сегодня лучше бы ему оставаться где-нибудь вдали от принцессы.

Мерит сидела на террасе сада и смотрела на большой лениво текущий поток, который исчезал на северо-востоке между плоскими цвета охры горами в пустыне. Дневная жара спала, веял тихий, прохладный ветерок, а с приближением ночи здесь будет так холодно, что спящие с удовольствием закутаются в толстые шерстяные одеяла. Они поцеловались, и Пиай сказал:

— Я думаю, будет лучше, если мы пойдем в дом. В ночные часы здесь летает много рыдающих привидений, их не меньше, чем летучих мышей. В течение дня ты чуть не погибаешь от жары, и не верится, как холодно здесь может быть ночью. Мастера уже размышляют над тем, не появятся ли в обоих храмах с течением времени трещины из-за таких перепадов температуры. Мы должны, может быть…

— Пиай, мой дорогой, почему ты рассказываешь мне обо всем этом? За столом об этом уже говорили. Ты хочешь скрыть что-то за потоком своих слов, я права?

Они вошли в дом и сели на скамейку из бамбука. Пиай обнял Мерит.

— Я просто не знаю, что еще сделать. Во время работы я часами ломаю голову над тем, как сократить предстоящую нам разлуку. Мой помощник Хотеп сейчас продвинулся уже настолько далеко в своем мастерстве, что один может работать над фасадом Малого храма. Однако четыре сидящие фигуры Большого храма фараон, да будет он жив, здрав и могуч, доверил именно мне. А мы все обязаны покоряться Благому Богу, так ведь? Единственная возможность ускорить работы — и твой высокочтимый отец вряд ли будет против — найти деятельных помощников, которым я мог бы поручить часть грубых работ. Ведь остается еще рельеф о битве при Кадеше, который Богоподобный желает получить в моем исполнении, а это займет несколько месяцев. Когда я все это складываю вместе, получается по меньшей мере…

Мерит закрыла ему рот:

— Я не хочу слышать никаких чисел, я просто не хочу знать, сколько это будет длиться. Все, что мне остается, — надежда. Пожалуйста, не отнимай ее у меня. Я уже думала, что я могу сделать. Может быть, мне удастся убедить отца, чтобы он оставил меня в Фивах приглядывать за жрецами Амона. Время от времени я могла бы наблюдать за тем, как продвигаются работы. Как ты считаешь?

Лицо Пиайя просветлело:

— Великолепный план! Но согласится ли с ним Богоподобный?

— Подождем. У любящих часто бывает, как у людей, испытывающих смертельную опасность. Они развивают невероятные силы, изобретают ловкие ходы и всевозможные хитрости, на которые в обычных условиях бывают не способны.

Пиай прижал Мерит к себе и почувствовал, как кровь прилила у него к низу живота и как в нем вспыхнуло желание. Тесно прижавшись друг к другу, они пошли в спальню. Он указал на постель.

— Посмотри на шерстяные одеяла. Я велел привезти их из Суенета, чтобы моя любимая не замерзла ночью в пустыне.

Мерит рассмеялась и откинула одеяло. Тихо вскрикнув, она отпрянула назад. Под одеяло заполз скорпион, который сейчас выставил свое ядовитое жало для нападения.

— Убей его! Немедленно убей его!

Пиай покачал головой:

— Нет, так не пойдет. В этой местности народ почитает богиню Зелкет, а у нее это животное считается священным.

Он стащил свой передник, быстро бросил его на возбужденного скорпиона и замотал его.

— А если бы он тебя уколол? — с упреком спросила Мерит. — И, может быть, даже в очень важную часть тела?

— Ну, тогда я смог бы продлить наши любовные часы до бесконечности, потому что если скорпион жалит, то ужаленное место жутко вздувается.

Он подошел к окну, вытряхнул передник и лег рядом с Мерит.

— А за что она, собственно говоря, отвечает, богиня Зелкет?

— Я полагаю, здесь ее почитают, как богиню, защищающую четыре источника Нила. Она еще как-то связана с загробным миром, но я толком не знаю.

То, что Зелкет почитается народом как старая богиня плодородия, Пиай, разумеется, не знал, а может быть, он умолчал об этом. Он снова и снова представлял себе это свидание, в мыслях много раз обнимал Мерит, а сейчас, когда лежал с ней, прикасаясь к ее груди и бедрам, он внезапно превратился в бессильного евнуха. Любовные поглаживания Мерит тоже не помогли. Пиай лежал целомудренным, как младенец в руках матери.

Мерит утешающе погладила его по голове:

— Не смущайся. Тяжелая работа тебя совсем вымотала. Отдохни, поспи немного, у нас еще целая ночь впереди.

Пиай мгновенно заснул в объятиях Мерит и проспал бы до рассвета, если бы вскоре после полуночи его не разбудил громкий вой шакала. Мерит тоже проснулась.

Пиай объяснил:

— Лагерь привлекает шакалов. Наши люди выбрасывают кости съеденных кур, гусей и барашков в пустыню, а ночью эти звери рыщут в поисках еды.

— Звучит, как голос из Подземного мира, заставляет вздрагивать, пугаться…

— Зов Анубиса… Но он обращен не к нам, а к отбросам там, снаружи. Используем лучше остаток ночи во благо себе.

К нему внезапно вернулась его мужская сила, и он притянул к себе сонную Мерит.

Она пошутила:

— Смотрите-ка, мастер Пиай совсем в форме, а я устала и хотела бы спать дальше.

Пиай сделал вид, что уступает, но продолжил свои нежные поглаживания, его рука скользила по ее телу, делая остановки то тут то там, исследовала ее теплую гладкую кожу, забиралась в каждый уголок, пока сама Мерит не потянулась к нему, и он нежно и медленно проник в нее. Шерстяное одеяло упало на пол, и холодную ночь в пустыне победил жар влюбленных.

Они заснули поздно, а на рассвете Пиай проснулся оттого, что Бикет трясла его за плечо:

— Просыпайся, Пиай, тебя уже ищут. В это время ты обычно уже на работе.

Он вскочил с постели, быстро обмотал передник вокруг бедер и надел парик.

— Извини, маленькая львица, но нам нельзя никому давать повода подозрениям.

Мерит зевнула и сказала недовольно:

— Кто мог бы привлечь тебя к ответу? Ты ответствен только перед фараоном.

— Именно это я и имею в виду. Прощай, любимая.

Конечно, никто не осмелился спросить его о причине его опоздания, но от него не ускользнули любопытные взгляды и перешептывания, которые смолкли, когда он появился. Мастер рассердился, но сделал вид, что ничего не заметил.

Днем перед большим приемом, который фараон хотел дать для жрецов и чиновников в Фивах, принцу Рамозе доложили о визите Незамуна. Толстый жрец подождал, пока исчезнет слуга, и прошептал:

— Пришло время, принц! Тотмес ждет нас. Я сделаю вид, будто показываю тебе что-то у храма.

Окольными путями они прошли от дворца к зданию храма, откуда внезапно вынырнул Тотмес и провел их в маленькое помещение.

— Здесь нам никто не помешает по меньшей мере в течение нескольких часов. Извини, если я сразу перейду к делу, принц Рамозе, у нас мало времени. Ты знаешь желание Амона, жрец-чтец и доверенное лицо твоей высокочтимой матери, да будет она жива, здорова и плодородна, наш замечательный Незамун, уже ввел тебя в курс дела. Мы считаем, что священная традиция наследования престола перворожденным должна соблюдаться, и, так как Амани мертв, а ты являешься отпрыском не какой-то там наложницы из гарема, как этот высокомерный Сети, а царской супруги, тебе и наследовать трон Кеми. Мы поддержим перед Богоподобным, да будет он жив, здрав и могуч, твои притязания. Мы делаем это, потому что нашей главной целью является снова вернуть Амону, царю богов, его права. Мы не хотим от тебя ничего большего, кроме как согласия, когда ты однажды станешь господином Обеих Стран, учредить две столицы. Если тебе раньше говорили, что коварные жрецы Амона хотели бы снова иметь фараона в Фивах, это неверно. Это всего лишь ложь наших противников. Амон-Ра дал нам знать в одном из своих предсказаний, что он хотел бы вместе с Благим Богом править городом и страной. «Вместе» означает в братском единстве и согласии, и поэтому он готов оставить священные Фивы на полгода фараону. Когда однажды ты возложишь на голову двойной венец, никому не покажется странным, что ты оказываешь честь Обеим Странам своим посещением поровну: полгода проводишь в Мемфисе или Пер-Рамзесе, полгода — в Фивах.

Рамозе сделал вид, что раздумывает. Он не доверял этим жрецам и подозревал, что они каким-то образом хотят обойти его. Однако он мог спокойно дать согласие. Ему самому чрезвычайно нравились Фивы, и он ничего не имел бы против того, чтобы остаться здесь навсегда. Поэтому Рамозе поставил свою подпись под документом, который прочитал ему Незамун. В конце принц спросил:

— Верховный жрец знает о нашем договоре?

Тотмес, который не мог смотреть в глаза ни одному человеку, взглянул поверх головы Рамозе на дверь, откашлялся и сказал:

— Нет, он ничего об этом не знает, хотя он, конечно же, одобрит это. — Жрец помолчал и добавил: — Как бы хорошо он ни справлялся со своей должностью, его сердце не принадлежит Амону-Ра, и, когда наступит твой черед занять престол, Рамозе, следует обдумать, не освободить ли его от его заданий столь высокой должности. Однако это решение принадлежит исключительно сыну Солнца.

Рамозе понял и уже почти пожалел, что попал в лапы Амона. Но, будучи фараоном, он высоко поднимется над ними, и тогда им придется узнать, кто хозяин в Кеми.

Большой просторный зал для аудиенций, поддерживаемый цветными колоннами, был заново расписан художниками. Они сбили слой со старыми изображениями, заново отделали стены и потолки и разрисовали их сценами жизни и подвигов Благого Бога Рамзеса. Он был изображен вместе с Нефертари приносящим жертвы богам, присутствовал вместе с Великой Царской Супругой на празднике Опет, но большая часть картин изображала его в роли воина. Он повергал своих врагов, проходил мимо бесконечных рядов пленных и был изображен в сцене битвы при Кадеше более чем в три человеческих роста на своей колеснице посылающим бесчисленные стрелы в ряды врагов. Изис-Неферт не была изображена ни на одной из картин. Тем, кто скользил взглядом по стенам, потолкам и колоннам храмов и дворцов, казалось, что у Благого Бога есть только одна-единственная супруга — Нефертари, Прекраснейшая из носивших хохолок ястреба, приятная умом и сладостная в любви.

Нефертари сидела по левую сторону от Благого Бога на двойном троне, рядом с ней на стуле чуть пониже сидела Изис-Неферт, а направо от царя расположились принц Енам и правитель Фив Птамозе, который был также управляющим Югом и теперь приветствовал гостей от имени Благого Бога.

Произносились похвалы и порицания, передавались знаки отличия и раздавались подарки. Среди получивших подарки был также Тотмес, которого Рамзес хотел наградить за то, что он много лет, будучи вторым жрецом, исполнял обязанности верховного жреца до избрания Небунефа. Ему подарили маленькое поместье южнее Фив, выражая свою благодарность, второй жрец смог наконец приплести к ней то, что было ближе всего его сердцу:

— Ты избранник Амона-Ра, совершенный бог, сын Солнца, Гор, любимец Маат, великий властью, прими мою благодарность за щедрый подарок. Да будешь ты жив, здрав и могуч, да праздновать тебе тысячи тысяч праздников Зед. И юный Гор в гнезде, наследный принц Рамозе, будет расти рядом с тобой и…

Рамзес, который до этого молча и неподвижно сидел на троне рядом с Нефертари, вскочил с места. Церемониальная борода от внезапного движения отклеилась, но никто не обратил на это внимания. Скипетром Хека он гневно указал на Тотмеса, который замер с неподвижным лицом.

— Ты осмеливаешься опережать мое решение и называешь перед лицом этого достойного собрания моего сына Рамозе наследным принцем?! Смутил ли Амон твой разум, или предательство и дерзость стали сейчас свойствами его жрецов? Уберите этого человека с моих глаз немедленно! Он отравляет воздух этого дворца! Вместе со своей должностью ты потеряешь и язык, который высказал подобное богохульство. Бросьте его связанным в темницу, об этом куске нечистот я вынесу приговор позже.

Несколько вооруженных охранников схватили Тотмеса и хотели увести его. Но фанатичный жрец снова обрел дар речи.

— Обдумай свой приговор, Богоподобный, потому что может получиться так, что тебе придется произнести второй — твоей дочери и ее…

— Замолчи! — крикнул управляющий Югом. — Богоподобный не позволил тебе говорить!

Безобразная ухмылка исказила лицо второго жреца, когда он снова заговорил:

— Этого никто не хочет слышать! Но все Фивы знают, что принцесса…

Один из стражников ударил его копьем по рту. Тотмес закашлялся, выплюнул кровь и выбитые зубы, закричал что-то непонятное, и его выволокли из зала.

Фараон остался стоять и спокойно сказал, обратившись к испуганно упавшему на колени собранию:

— Поднимитесь и слушайте. Я хочу объявить сейчас о следующем: принц Рахерунемеф, которого все называют Енамом, будет моим преемником на троне Гора. Если он уйдет в Закатную страну раньше меня, наследником станет его брат Мерире, а после него — нерожденные сыновья моей любимой супруги Нефертари. Если же они, да предотвратит это Амон, все соберутся в Закатной стране до того, как туда отправлюсь я, то мне на троне Гора наследует мужчина, которого я женю на своей перворожденной дочери Мерит. Дети Изис-Неферт получат право на трон, только если среди живых не останется ни одного отпрыска Великой Царской Супруги. Два писца записали мои слова, и каждый из присутствующих подпишет протокол в качестве свидетеля. Этим самым, я полагаю, будут устранены любые сомнения о моем преемнике. Вы свободны, остаются только Птамозе и верховный жрец Небунеф.

Люди молча покинули зал. Рамзес снова сел рядом с Нефертари и нежно положил руку ей на колено. Он приказал принести скамьи, и оба сановника сели.

Птамозе, правитель Фив и управляющий Югом, был верным приверженцем царя, умно выпутывавшимся из всех интриг жрецов Амона. Небунеф, избранный самим Амоном верховный жрец, также пользовался доверием фараона.

— Я оставил вас, чтобы задать важный вопрос. Я приказываю вам отвечать честно, даже если ответ будет неприятным для меня. Итак, что имел в виду Тотмес, когда дважды пытался оклеветать мою дочь? Что бы это ни было, это не предназначено для ушей собрания. Почему я должен вынести Мерит приговор? Что можно вменить ей в вину?

Небунеф сказал:

— Богоподобный, я полагаю, что Тотмес должен дать тебе ответ с глазу на глаз. Вероятно, он намекает на то, что принцесса Мерит проявила, может быть, больший интерес, чем это было бы прилично, к работе скульптора Пиайя. Они действительно вместе сидели над планами, встречались на ее корабле. Я не могу найти в этом ничего порочащего.

Рамзес взглянул на Птахотепа. Тот удивленно всплеснул руками:

— Я даже не догадывался об этом! Когда Тотмес сказал, что все Фивы знают об этих вещах, он, конечно же, преувеличивал. Тотмес сочится ненавистью, он обижен на тебя за то, что ты сделал верховным жрецом Небунефа, а не его. В нем говорят зависть и оскорбленное честолюбие. Он с умыслом построил свою речь так, чтобы прилюдно назвать Рамозе наследным принцем и оскорбить принцессу. Его язык действительно следует…

— Нет, я сказал это в минуту гнева. Его язык пусть пока сохранят, потому что я хотел бы поговорить с ним с глазу на глаз. Потом я вынесу приговор. Но одно мое решение неизменно: с сегодняшнего дня Тотмес лишается своей должности, и я предоставляю тебе, верховный жрец, назначить на его место верного человека.

Небунеф едва заметно помедлил и сказал:

— Тогда следует повысить третьего жреца. Это Бекенхонс, которого все зовут Беки. Он смышленый и работоспособный, всю жизнь служит здесь, в храме, и верен тебе, Богоподобный.

Рамзес поднялся:

— Согласен. Сегодня же можешь сообщить ему о назначении.

Нефертари молча присутствовала при беседе и обратилась к Рамзесу, только когда они остались одни:

— С окончательным приговором Тотмесу ты должен подождать до тех пор, пока мы выслушаем Мерит.

Рамзес взорвался:

— Ты становишься на сторону этого предателя и клеветника?! Ты, Великая Царская…

— Успокойся, любимый! Гнев — плохой судья, ты знаешь это так же хорошо, как и я. Тотмес грубо перешел границы дозволенного, оскорбил тебя и нашу дочь и за это заслуживает наказание, но ты должен подумать и о том, что у него немало приверженцев среди фанатичных почитателей Амона. Нельзя возбуждать в людях ненависть и возмущение. Часто бывает достаточно немного натянуть вожжи, чтобы придержать ретивого скакуна. Не стоит поднимать его на дыбы.

Рамзес, немного успокоившийся, погрозил ей пальцем:

— Я полагаю, сильнее, чем их, я должен придержать тебя, иначе ты похитишь у меня трон, как Маат-Ка-Ра у своего сводного брата Тутмоса. Потом ты подвяжешь себе бороду и будешь выступать в роли фараона…[10] Ха! А давай попробуем!

Рамзес послал удивленного слугу за бородой и привязал ее к подбородку смеющейся и лишь для виду сопротивлявшейся Нефертари. Потом взял сделанный из тростника держатель для писчих перьев и вложил ей в руку, как скипетр. Рамзес упал на колени, вытянул вперед руки и засюсюкал, как придворный:

— О Гору Нефертари, любимец Маат, великий властью, прекрасный годами, Могучий Бык…

Тут Нефертари прыснула и заявила сквозь смех:

— О нет-нет, высокочтимый мой супруг, этот титул ты не можешь мне присвоить, если только не привяжешь мне что-либо более длинное, чем борода, и, конечно же, не к подбородку.

Рамзес вскочил на ноги, снял бороду с лица Нефертари и высоко поднял жену, как будто она весила не больше стебелька папируса.

— Побереги нашего нерожденного сына, дорогой. Он хочет появиться на свет через несколько месяцев.

— Мне и дочка подойдет.

— Тсс! — Нефертари своей изящной ладонью прикрыла его рот. — Такими словами ты смутишь богов. Я хочу загладить потерю Амани и снова и снова громко и отчетливо прошу о сыне. Делай это, пожалуйста, со мной, чтобы Хнум услышал наши молитвы и сотворил на своем гончарном круге мальчика.

— Хорошо, любимая сестра. Ты уже придумала имя для нашего сына.

— Да, я подумала об Атуме, боге-создателе из Она. Его также считают источником всего сущего, создавшим самого себя, и я думаю, что никто из твоих детей еще не носит его имя. Если ты согласен, то нашего сына будут звать Мери-Атум — любимец Атума.

Рамзес влюбленно посмотрел на свою первую супругу:

— Когда я не был согласен с тем, что ты говоришь?

Нефертари улыбнулась, и ямочки затанцевали на ее круглых щечках.

— Ты знаешь почему? Потому что я предлагаю тебе только то, против чего ты наверняка не будешь возражать. Ведь я знаю твои мысли, потому что обладаю половинкой твоего сердца.

Рамзес серьезно кивнул:

— Ты должна ее сохранить. Я знаю, что у тебя она в хороших руках. Теперь о другом. Дело с Тотмесом не дает мне покоя. Он все-таки был вторым жрецом Амона и имеет право на то, чтобы я его выслушал, и я хочу это сделать сегодня же.

После захода солнца царь велел привести разжалованного жреца и приказал страже:

— Подождите снаружи перед дверью.

Тотмес стоял, как побитая собака, в платье, покрытом каплями крови, с распухшим ртом, опущенными глазами и бормотал что-то бессвязное.

Рамзес молча посмотрел на него и почувствовал, что этим человеком владеют упрямство, враждебность и уязвленная гордыня, но не почувствовал к нему сострадания.

— Сегодня тебе по праву не дали произнести перед собранием то, что касалось только тебя и меня. Однако сейчас ты можешь говорить свободно. Я приказываю тебе именем Амона говорить правду!

Тотмес откашлялся, глядя на ноги царя, и сказал едва слышно:

— Я хотел только сообщить твоему величеству, что высокочтимая принцесса Мерит позволила скульптору Пиайю вольности, которые являются необычными между дочерью Солнца и одним из слуг твоего величества. Они катались вместе на корабле, провели ночь вместе в маленьком храме Сета позади гарема, они…

— Ты сам видел эти вещи? Откуда ты вообще знаешь об этом?

— Ну, ничто не остается скрытым. Есть слуги и чиновники, которые… я имею в виду… то, что происходит в пределах храма и дворца, так или иначе доходит до наших ушей…

— «Наших»? Кто это «мы»? — Голос царя стал громче и резче.

— Мы все верные слуги бога, — ответил Тотмес с упрямством.

— И какие выводы ты сделал из этих наблюдений?

— Я? Никаких! Я не допускаю дерзости делать выводы о членах царской семьи.

— Но ты имел дерзость против воли моего величества назвать наследника трона.

— Я назвал его только твоим живым перворожденным сыном. Многие из твоих предшественников…

— То, что делали мои предшественники, не имеет значения. Моя воля — закон для страны, и если я беру безымянного сына из самого мрачного угла гарема и называю его наследником, то это хорошо, верно и мгновенно становится истиной. Это доходит до твоего разума, упрямый жрец? Я — единственный высший жрец Пта, Амона, Амона-Ра и всех других богов, а поскольку я не могу один исполнять эту миссию, то назначаю заместителей. Я должен напоминать тебе о подобных всем хорошо известных вещах? Ты много лет верно служил своему богу. Почему же ты сейчас стал предателем по отношению к его собственному сыну? Амон-Ра принял облик моего отца, когда я был зачат, я — совершенный бог, единственный на земле живущий сын Солнца! Это знает каждый ребенок в Кеми, каждый раб, каждый из моих самых незначительных слуг. Почему этого не знаешь ты?

Тотмес молча уставился на колено царя. Он мог бы ответить на эти упреки, однако остаток разума помешал ему сделать это.

— Молчишь? Это тоже ответ, и я принимаю его. Я только тогда вынесу приговор тебе, когда поговорю с принцессой Мерит. Пока я дарю тебя свободу, но ты не должен покидать пределы храма. Теперь будешь трудиться как помощник жреца. Будешь убирать двор, носить воду и выполнять другую грязную работу, пока я не прикажу что-либо другое.

— Слушаю и повинуюсь, Богоподобный, да будь жив, здрав и могуч.

Крошечный храм Пта располагался в уголке храмового комплекса и едва ли играл какую-либо роль в Фивах. Жизнь в нем протекала незаметно. Службу там справляли два жреца, посетителей было мало, большей частью это были путешественники с севера, которые жертвовали пару куриц или козу. То, что Тотмес должен был служить городскому богу Мемфиса, было для него худшим наказанием, чем тюрьма.

Тотмес поостерегся назвать имя Незамуна. Коварный жрец-чтец и доверенное лицо царицы Изис-Неферт мог, вероятно, позднее еще пригодиться, потому что Тотмес и не думал о том, чтобы оставлять надежду. Для него было почти наслаждением страдать за своего бога, и он был твердо убежден в том, что его испытания в должности помощника жреца в храме Пта скоро пройдут.

Мерит и Пиай наслаждались каждым днем, который был им дарован, они думали только о сегодняшнем дне и прекратили принимать меры безопасности. Собственно говоря, каждый знал, что здесь происходит, но никто и помыслить не мог о том, чтобы читать наставления дочери Солнца и Единственному другу фараона.

Тем временем Хотеп пришел к твердому убеждению, что он может создавать так же много произведений, как и его наставник. Он молчал, держал глаза и уши открытыми и втайне надеялся на день, когда станет первым скульптором царя. Он не желал Пиайю ничего плохого, но и особо не огорчился бы, если бы с ним — а такое могло быть в любой момент — что-то случилось.

На вопрос Пиайя о том, сможет ли он принять на себя работы в Малом храме, он уже на следующий день ответил согласием. Конечно, он мог это! И фараон в свое время узнает, что Пиай не единственный в стране может выполнять подобные работы.

Присутствие возлюбленной сделало Пиайя рассеянным, он не мог сосредоточиться на работе, и уже на второй день сильно ушиб кисть руки. Сердце у него желало подобного несчастного случая, хотя, конечно, он произошел неосознанно. Мастер преодолел боль, велел наложить тугую повязку и провел еще несколько часов в Большом храме, где были сооружены уже большие помосты, и опытные каменотесы по указаниям Пиайя начерно вырубали в скалах четыре головы Благого Бога. Работы внутри большего пещерного зала были уже окончены, и сейчас добрая дюжина скульпторов работали над рельефными украшениями.

Получив травму, мастер выиграл несколько дневных часов для Мерит, но после ужина велел слугам проводить себя с факелами к своему дому, чтобы каждый знал, что ночи он проводит не в маленьком дворце.

Влюбленным было дано девять дней, затем однажды утром прозвучали фанфары герольда, сообщающие о прибытии Благого Бога и его супруги. Царский гонец явился раньше на полдня вместе с личными слугами фараона, которые тотчас с лихорадочной быстротой взялись за работу, чтобы подготовить все к его прибытию.

Пиай притворился, что очень обрадован, однако на сердце у него была печаль, и печень у него болела. Ему показалось, что фанфары объявили его собственный смертный приговор. Но даже если сейчас наступит конец, он все-таки достиг большего, чем было возможно для человека его происхождения. Скульптор и архитектор царя, главный надсмотрщик над всеми строительными работами в царстве, Единственный друг фараона, обладающий имениями, осыпанный подарками, и любовник дочери Солнца Мерит. Разве это ничего не значило?

Пиай надел церемониальный парик, украшения, велел обрызгать себя ароматной водой. Делегация надсмотрщиков и ремесленников зашла за ним в его дом, из дворца в сопровождении женщин и слуг пришла Мерит, высокомерная, с гордо поднятой головой, украшенной сверкающим уреем. Пиайю она показалась чужой, как будто настоящая Мерит все еще сидела в дворцовом саду и ожидала его.

Фараон появился на своей роскошной ладье, украшенной золотом, драгоценными камнями, слоновой костью, однако ее сопровождали только две другие ладьи. Должно быть, визит его будет не слишком долгим.

Перед глазами рабочих и надсмотрщиков Мерит церемониально и торжественно приветствовала своих родителей, все пали ниц, коснувшись головами песка, когда Благой Бог с Нефертари и Мерит под балдахином направились ко дворцу.

На вечер был запланирован торжественный ужин, на который были приглашены руководители строительства со скульпторами и художниками.

В то время как Нефертари и Мерит одевались и красились при помощи прислужниц, царица спросила:

— Есть что-то особенное, о чем ты хотела бы мне сообщить, Мерит? Мы были очень удивлены, когда не встретили тебя в Фивах.

— Во мне просто взыграло любопытство, и я захотела посмотреть твой храм, — ответила Мерит совсем непринужденно, но мать почувствовала, что она о чем-то умалчивает. Движением руки Нефертари отослала служанок.

— Я выносила тебя в своем теле, я видела, как ты выросла, я знаю твои плохие и хорошие стороны. Ты гордая девушка, и, насколько я знаю, ты никогда не обманывала меня, но сейчас мне кажется, что ты о чем-то умалчиваешь.

— О чем-то умалчивать, дорогая мама, — это еще не то же самое, что лгать. Я твоя дочь, но я больше не ребенок.

Нефертари горько улыбнулась:

— Конечно, конечно, в твоем возрасте я уже родила фараону дочь — тебя, и сына. Время от времени я спрашиваю себя, для кого ты хранишь свою девственность. Твой высокочтимый отец никогда не подталкивал тебя к браку и не навязывал тебе супруга, потому что он любит тебя. Ты живешь против воли богов, Мерит! Никто из них не живет один: Пта с Сехмет, Озирис с Изидой, Амон с Мут, и даже мрачный Сет женат на Нефтиде. Почему ты сопротивляешься мировому порядку? Таким образом ты грешишь против Маат и огорчаешь своих родителей. Или же есть мужчина, о котором мы ничего не знаем?

Что должна была ответить на это Мерит? Она не могла выдать своего возлюбленного, и лгать она тоже не могла. Оставалось только молчать. Нефертари не спросила ни о чем больше, но ее беспокойство усилилось.

В первый раз в своей жизни фараон также скрывал что-то от своей супруги, он ничего не рассказал ей о своем разговоре с Тотмесом. Фараон сделал это из любви, потому что не хотел волновать жену до разговора с Мерит. Однако теперь он откладывал объяснение с дочерью. Он, который никогда не был нерешительным, сейчас медлил и медлил.

После праздничного ужина у него состоялся короткий разговор с Пиайем, который доложил о ходе работы в обоих храмах и порадовал царя новостью, что Малый храм уже почти готов.

— Мы посетим его завтра вместе, мой друг.

Пиай поклонился и услышал, как царь тихо добавил:

— А там поглядим.

По дороге домой он постоянно вспоминал эти слова. Что имел в виду Богоподобный? Было ли это каким-либо знаком милости или наоборот?

Во время всего ужина Мерит не выказала ни единого знака неуверенности. Она обращалась к Пиайю свысока, как и было должно обращаться со слугой Благого Бога. Только фараон, так ему казалось, иногда поглядывал на мастера с выражением мрачного любопытства, но взгляды эти были очень быстрыми, и скульптор вполне мог ошибаться.

Хотя Пиай опустошил кувшин вина, чтобы запить свои заботы, он лишь с трудом забылся беспокойным сном.

Ему казалось, что он бродит внутри Большого храма и в первом зале громадные скульптуры Благого Бога в образе Озириса угрожающе смотрят на него. Внезапно они все одновременно начали громко говорить. Глухой, вызывавший дрожь хор голосов укорял:

— Горе тебе, Пиай, когда Анубис будет взвешивать твое сердце и найдет его легче пера Маат! Ты обесчестил мою дочь. Анубис столкнет тебя в вечный огонь, где тебя ждут кровожадные демоны, которые вырвут из твоего тела сердце, печень, легкие и кишки. Они будут рвать их снова и снова! Наказание твое продлится вечно, и вечно будет гореть огонь, не разрушая твое переполненное грехами тело.

Потом статуи сошли со своих мест и заковыляли на своих ногах, перевязанных бинтами, к Пиайю, который с криком, весь в поту, проснулся. Он встал, разбудил слугу и велел облить себя парой кувшинов воды.

Другой сон начался дружелюбно, вселяя надежду. Пиай посещал храм в Пер-Басте и вместе с Мерит молился богине любви с головой кошки. Потом он обнял свою любимую и повел ее на лодку. Они спустились под палубу, чтобы в кругу других паломников принести любовную жертву Баст. Однако не было слышно ни шороха, и Пиай удивлялся этому, потому что он однажды уже переживал подобное и помнил громкие стоны, вскрики и возню. Они наклонились и вошли в помещение, наполненное зеленоватым светом. Со странной отсутствующей улыбкой Мерит указала на пол и сказала:

— Посмотри, любимый, они все мертвы.

На полу лежали останки людей; некоторые прижимали костлявую руку к груди или животу другого скелета, застыв в вечной кошмарной ласке. Пиай бросился бежать, а Мерит внезапно исчезла. Он хотел выскочить на палубу, но это больше был не корабль. Пиай рухнул в затягивавшее его болото и проснулся.

В это утро большая, обычно оживленная стройка пустовала. Рамзес подарил рабочим три дня отдыха, не сокращая их жалованье, поэтому все хвалили щедрость Благого Бога. Царь хотел осмотреть храм без помех и в полном спокойствии. Вместе с Нефертари, Мерит и Пиайем он стоял перед наполовину готовым фасадом Малого храма.

— Твой храм! — обратился он к своей супруге.

Нефертари осмотрела свою уже готовую статую с двумя дочерьми и сказала:

— Я благодарю тебя, мой любимый царь.

Рука об руку они исчезли внутри храма, сопровождаемые только двумя телохранителями с факелами. Рамзес попросил Мерит и Пиайя остаться снаружи. Пиай прошептал ей:

— Богоподобный знать не знает, что это твой храм, любимая. Каждым ударом резца я запечатлял в камне тебя.

Мерит нежно посмотрела на него:

— Сохраним это как нашу тайну. То, что царь построил храм для моей матери, уже знает весь свет, а то, что первый скульптор фараона посвятил его своей любимой, знаем только мы.

Ослепленные дневным светом, у выхода появились царь и царица. Рамзес сказал:

— Прекрасно, Пиай. Краски тоже мне нравятся. Художники должны выбрать именно эти цвета. В любом случае я хотел бы, чтобы этот храм был готов первым. А теперь посмотрим Большой храм.

Внезапно у Пиайя возникла безумная мысль, что он, собственно говоря, уже член царской семьи. Он сопровождает фараона и его жену, рядом с царской четой шагает Мерит — маленькая объединенная оживленным разговором семья. В ней царят мир и довольство.

Фараон похвалил также Большой храм, велел объяснить ему подробности, сделал предложения и долго смотрел на грубо вырезанные, но уже узнаваемые головы, которые выглядывали из-под помостов.

Все выглядело так, будто отец семейства доволен мужем дочери. Сама Мерит поддалась искушению довериться этому видимому миру, у нее возникла новая надежда. Только Нефертари, чувствовавшая острее всех, не поддалась обману. Это было затишье перед бурей. В природе перед хамазином воздух тоже замирает, воцаряется опасная тишина, которая вводит в заблуждение неопытных.

С Пиайем милостиво распростились, и царская семья возвратилась в маленький дворец. Мастер не привык проводить день без работы и не знал, чем ему заняться. Он пошел домой, лег, снова встал, полистал строительные планы и пожелал, чтобы фараон как можно быстрее уехал и все бы осталось по-старому.

Царь Рамзес был близок к тому, чтобы выполнить желание своего первого архитектора. Работа в храмах так впечатлила его, что он постарался забыть все, что узнал от Тотмеса. В конце концов в его воле считать определенные вещи не совершившимися. Нужно только послать скорохода в Фивы, и управляющий Югом, верный и преданный Птамозе вместе со смертным приговором передаст Тотмесу кувшин отравленного вина. Существовал старый обычай, позволявший высокопоставленным лицам не быть казненными позорно перед глазами толпы, а по милости фараона с честью покончить жизнь самоубийством. Этим проблема была бы решена, и одним фанатичным жрецом Амона на свете стало бы меньше.

Но как же последствия? Мерит и Пиай продолжили бы свою связь, и все большее количество людей узнали бы об этом. Нет! Кровь Ра не может быть загрязнена, иначе Рамзес поставил бы под вопрос свое божественное происхождение и высокое положение. Мерит — священный сосуд, который бы любое простое семя загрязнило и обесценило. Она может выйти замуж только за одного из своих единокровных братьев, а Пиай должен быть сурово наказан. Рамзесу пришло было в голову поженить Рамозе и Мерит, но это дало бы жрецам Амона повод к новым интригам и выглядело бы так, будто фараон хочет что-то загладить. Нет! Рамзес вскочил на ноги и схватился за колокольчик.

— Пусть придет принцесса Мерит!

Она вошла, гордая принцесса, его первенец, которую бог Хнум так искусно изваял по образу и подобию обоих родителей. Она поцеловала руку отца и выжидающе посмотрела на него.

— Ты знаешь, зачем я велел позвать тебя?

Она знала это, но ответила, улыбаясь:

— Не знаю, но сейчас узнаю.

— За Пиайем и тобой в Фивах наблюдали. Вы провели вместе ночь в покинутом храме Сета, вместе катались на ладье, и я предполагаю, что ты разделяла ложе этого предателя.

Лицо Мерит вспыхнуло от гнева:

— Пиай не предатель, а то, что рассказывают в Фивах, — злобные сплетни! Мне жаль, что мой высокочтимый отец прислушивается к ним.

Почувствовав сопротивление дочери, Рамзес рассвирепел, голос его загремел:

— Я хочу сейчас же узнать правду от тебя, иначе я должен буду выбить ее из Пиайя! Вряд ли вы целую ночь молились в храме Сета! А почему ты не отправилась кататься по Нилу с женщинами из свиты? Жрецы Амона знают о твоих похождениях и смеются за моей спиной. Ты запятнала мое имя! А теперь говори и без всякой лжи и уверток.

Гордость и гнев смешались в бесстрашном сердце Мерит. Она надменно вскинула голову, ее темные глаза горели от возмущения.

— Я никогда тебе не лгала, я думала только, что правда в этом случае не была бы для тебя желательной. Да, Пиай — мой возлюбленный, мой муж, мой любовник. Мы любим друг друга, и мы страдаем оттого, что должны скрывать эту любовь от всего мира. Позволь нам удалиться с твоих глаз, объяви нас мертвыми. Я хотела бы быть его женой, и он должен быть моим мужем, а все остальное мы оставим. Принцессу-первенца, первого архитектора царя, Единственного друга фараона, дворцы и слуг — мы все это сложим к твоим ногам, если ты отпустишь нас.

Рамзес вскочил на ноги, отшвырнул в сторону то, что попалось ему на пути, и схватил Мерит за руку так крепко, как будто хотел сломать. Однако гордая принцесса не шевельнула и бровью и бесстрашно посмотрела в глаза отца, сверкавшие гневом.

— Вот вы что придумали! Я должен просто позволить вам бежать и объявить вас убитыми. Но это не изменит того, что ты дочь Солнца, даже если ты отложишь свой урей и царские украшения! Как Пиай всю жизнь будет сыном раба, так и ты всегда остаешься принцессой. Ты не можешь изменить решения богов! Это кощунство. Я разрублю Пиайя на куски и скормлю его рыбам в Ниле, а ты будешь свидетельницей этому. А потом ты немедленно отправишься в Пер-Рамзес и выйдешь замуж за какого-либо принца, их там хватает.

— Если ты сделаешь это с Пиайем, можешь и меня бросить в Нил вместе с ним! Что тогда будет с твоим великолепным храмом? Кто выточит четыре громадные фигуры? Ни один другой скульптор не осмелится на подобную работу, и то, что было задумано столь великим, останется, к твоему вечному стыду, незавершенным.

— Как ты со мной разговариваешь?! — заорал Рамзес. — Что здесь называется стыдом? Ты сама покрыла себя позором и должна будешь заплатить за это, как и твой жалкий любовник! Прочь с глаз моих, и оставайся в доме, пока я не решу вашу судьбу!

Однако слова Мерит достигли своей цели, и, когда гнев схлынул, царь сообразил, что он потерял бы вместе с Пиайем. Конечно, кто-то другой мог бы сделать колоссальные фигуры. Но кто? В Фивах Рамзес долго стоял перед своей громадной фигурой, сидящей на троне. Он от всего сердца восхищался Пиайем и поздравлял себя с тем, что имеет такого мастера. А теперь он останется с пустыми руками. Не бросать же ему своего лучшего скульптора в Нил.

Раздираемый противоречивыми чувствами, царь искал убежище у Нефертари. Она посоветует ему и вместе с ним найдет решение.

Он обстоятельно изложил суть дела, говорил о позоре, подлости, наказании, говорил также о храмах и о том, что едва ли сможет воплотить свои замыслы без Пиайя.

— Я иногда ощущал его своим братом по духу, чувствовал душевную связь с ним, а теперь это! Еще никогда ни один человек так не разочаровывал меня. Никто еще так не использовал мое доверие.

— Я сочувствую твоему гневу, любимый, я тоже возмущена и подавлена. Но твое возмущение не должно заходить так далеко, чтобы разрушить свой лучший инструмент. Поддавшись гневу, ты сотрешь с лица земли человека, которого боги тебе, исключительно тебе, фараону, послали для их и твоего прославления. То, что он обесчестил нашу дочь, ну… конечно, непростительно и требует наказания.

Рамзес вздохнул. Его жена признала его правым во всем, однако напомнила ему об обязанностях по отношению к богам.

— Что ты предлагаешь?

— Ты не должен принимать моего совета, но я полагаю следующее: Пиай упомянул, что его помощник Хотеп может один доделать Малый храм, мой храм. Делу особенно не повредит, если мастер некоторое время будет отсутствовать, может быть…

— Стой! Мне уже кое-что пришло в голову. Я отправлю Пиайя на каторжные работы, но оставлю вопрос открытым на неопределенное время. Разумнее всего было бы послать его прямо сейчас в Суенет, в гранитные каменоломни. Там, занимаясь тяжелой работой, он сможет подумать над тем, что это значит обесчестить принцессу.

Нефертари не стала высказывать замечание, что Пиай до сих пор работал не менее тяжело, и только спросила:

— А что будет с Мерит?

— Мерит должна выйти замуж и немедленно. Она продолжит жизнь с супругом, подходящим ей по положению, очень далеко от Пиайя. Между ними в будущем будет лежать вся Кеми. Когда мне снова будет нужен Пиай, я отправлю его в изгнание из Суенета куда мне будет угодно. Мерит же сможет научиться в Пер-Рамзесе выполнять обязанности дочери Солнца, отделенная от предателя многими днями пути.

По фараону было видно, как он доволен своим решением. Весь гнев слетел с его лица, и он снова считал своим собственным решением то, к чему побудила его Нефертари. Она спросила его только:

— Ты уже выбрал супруга для Мерит?

— В любом случае это не будет один из сыновей Изис-Неферт.

Он подумал и воскликнул внезапно:

— Сети! Да, Сети, это было бы верное решение. Он как две капли воды похож на меня, и у них будут прекрасные чистокровные дети. Как ты считаешь?

Нефертари не решилась возразить, хотя и боялась, что Сети не ровня гордой Мерит. В этом браке он, вышедший из темного угла гарема, должен будет проявлять снисходительность. Да и Мерит, сердце которой уже выбрало возлюбленного, не сможет забыть его просто так. Однако Рамзес успокоился, и Нефертари не захотела вновь будить в нем гнев.

— Он способный и статный мужчина. Почему нет? Может быть, нам стоит дать им немного времени…

Рамзес тотчас вспыхнул:

— Нет и еще раз нет! У других женщин ее возраста уже полдюжины детей. Мы и так дали ей достаточно времени, чтобы она жила, как хотела. И что из этого вышло? Теперь она должна познакомиться с обязанностями своего высокого положения.

— Ты абсолютно прав, любимый. Я думаю, ты снова решил умно и справедливо. Конечно же, Маат с благоволением направляет твои решения.

Книга вторая

1

Хотеп чувствовал себя избранным и возвышенным. Он шел, как по облакам, а ведь еще вчера не мог и мечтать о том, чтобы оказаться на месте Пиайя. Благой Бог собственной персоной принял его. Стоя на коленях, с низко опущенной головой Хотеп внимал могущественному голосу:

— Как я слышал, мастер Пиай передал тебе трудную работу в Малом храме. Я полагаю, сделал он это не без основания. Произошли события, которые тебя не касаются, но они побуждают меня спросить тебя, сможешь ли ты взять на себя также и работу в Большом храме? Можешь подняться.

Хотеп встал, оглушенный этим неожиданным вопросом.

— О могущественный Гор, любимец Маат, да будь жив, здрав и могуч, в моем распоряжении находятся модели и планы. Может быть, твоя священная воля подвигнет Пта к тому…

Рамзес начал проявлять нетерпение:

— Модели, планы — этого мне слишком мало, Хотеп! Скажи прямо: берешься ты или нет?

Хотеп заколебался. Если он скажет «да», но потерпит неудачу, тогда он упадет очень глубоко.

— Я попытаюсь, Богоподобный.

— А если попытка не удастся? Обваленную скалу нельзя просто обновить. Что испорчено, останется испорченным… Хорошо, Хотеп, продолжи работу в Малом храме, ты снова обо мне услышишь.

Пиай почувствовал настоятельное желание принять перед ужином ванну в Ниле и уже хотел покинуть дом, когда увидел приближавшийся отряд царских телохранителей, во главе которых шел чиновник со свитком папируса в руке.

— Ты скульптор Пиай?

— Да, это я.

— Тогда я должен попросить тебя снова вернуться в свой дом.

Это был конец. Пиай знал, что этот момент должен наступить, он неизбежен, как смерть.

Когда они остались одни, чиновник представился секретным писцом фараона, развернул свиток и начал читать:

— Благой Бог и сын Солнца, Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес, да будет он жив, здрав и могуч, повелевает: скульптор Пиай должен быть лишен должностей старшего надсмотрщика за строительством и первого ремесленника фараона, его титул Единственного друга фараона объявляется недействительным. Все его владения переходят к Богоподобному, он сам с нынешнего момента является заключенным и приговаривается к каторжным работам в каменоломнях Суенета на неопределенное время.

Чиновник сделал паузу и выжидающе посмотрел на Пиайя:

— Ты все понял, Пиай, или я должен тебе что-либо объяснить?

— Я понял.

— Тогда подпиши здесь.

Пиай дрожащей рукой поставил свое имя на обозначенном месте. Писец свернул свиток.

— Теперь ты подчиняешься воинам фараона, да будет он жив, здрав и могуч. Завтра они повезут тебя в Суенет.

Пиай вежливо поблагодарил и проводил чиновника к двери. Потом хлопком вызвал слугу, но тот уже давно сбежал, так что Пиай сам достал кувшин вина из кладовой.

«Вероятно, это последняя возможность выпить вина, — подумал он, — потому что, когда я стану каторжником, я должен буду довольствоваться водой. Это конец всего, но худшего не случится, и это хорошо».

Он не нашел бокала и поднес к губам весь кувшин. Если бы у него сейчас был яд, дело можно было бы решить в два счета. Что ожидает его? Тупая, тяжелая работа под раскаленным солнцем, побои, убогое пристанище, презрение, насмешки…

Пиай снова отпил большой глоток из кувшина. Он ничего не ел, и вино быстро ударило ему в голову. К тяжелой работе он привык, но это была творческая работа, которая радовала и удовлетворяла его. Целый день стучать отбойным молотком по граниту, в то время как сзади стоит надсмотрщик с палкой и выжидает момента, когда ты переведешь дыхание, чтобы ударить побольнее, — это глупо, унизительно, и такое сложно перенести. Итак, остается надежда только на то, что тело скоро потеряет свою силу и умрет или найдется возможность размозжить себе череп о гранит.

Эта мысль, а также кувшин вина вселили в Пиайя некоторую надежду. И, наконец, есть Мерит, которая, конечно же, не смирится с тем, что ее возлюбленный погибнет в каменоломнях. В кувшине оставалась еще половина хеката, и Пиай непрерывно пил дальше.

«И все же дело того стоило, — подумал он упрямо, — даже если нашей любви была отведена только пара месяцев. Я отдал бы все, все, лишь бы только мне осталась моя маленькая львица… Что для меня значат титулы Единственного друга фараона и первого архитектора? Они приносят честь и богатство, но сердце остается пустым. Что случится с ней? Накажет ли ее фараон? Станет ли принуждать ее к чему-либо?»

Шатаясь, Пиай встал, вино шумело у него в ушах, масляная лампа весело танцевала, как будто ожила. Спотыкаясь, он отправился на улицу, но его тотчас остановил вооруженный охранник.

— По нужде-то можно? — пробормотал он. — Можешь стоять рядом, если тебе это доставит удовольствие.

Охранник не спускал с него глаз до тех пор, пока мастер снова не доковылял до дома.

— Единственный друг фараона! Первый архитектор царя! Главный надсмотрщик над всей Кеми! — воскликнул Пиай громко, бухаясь в кресло.

— Любовник принцессы Мерит, — прошептал он, — и это единственный титул, который имеет ценность, и как ни одно из моих произведений нельзя стереть с лица света, так никто не отнимет у меня и эти часы, дни и месяцы, проведенные с Мерит. И царь не отнимет! Тут не помогут никакие приказы, декреты, предписания, распоряжения и законоположения.

Он хихикнул, снова выпил, захлебнулся и чуть было не задохнулся, откашлялся и упал на свое ложе. Один раз, только еще один раз обнять бы стройное тело Мерит, поцеловать твердые маленькие груди, погладить ее живот, посмотреть в ее темные глаза…

«Это не может так просто окончиться, как будто мы умерли друг для друга! Мы еще есть — я, Пиай, и ты, Мерит! Баст не позволит оторвать любящих друг от друга. Я почитал тебя в Пер-Басте, о богиня с головой кошки, теперь услышь же мою молитву: дай мне один раз, только один раз в жизни снова увидеть любимую, я прошу тебя только об этом! Такую маленькую просьбу ты можешь выполнить. Ты же могущественная богиня! Смотри, в честь тебя я опустошил целый кувшин вина, а если я снова когда-либо обрету свободу, я изготовлю кошку из чистого золота и подарю ее тебе. Да, я это сделаю! Я это сделаю».

Опьяненный вином, Пиай забылся глубоким хмельным сном. Когда его разбудили на рассвете, скульптор Пиай был в таком состоянии, как будто пытался себя отравить. Когда его вели, руки у него дрожали, лицо было пепельно-бледным, голова болела, как будто была сдавлена двумя камнями, желудок скручивался от тошноты. Хорошо, что он успел выпить несколько бокалов воды, прежде чем вооруженный стражник отвел его к ладье.

Несколько рабочих робко наблюдали за ним издалека. Ах, как охотно он поменялся бы местами с этими людьми! Они были молоды, свободны и радовались жизни, в то время как его увозили на каторжные работы. Он мог бы броситься в Нил… Однако стражники связали ему руки за спиной, и один из них вел мастера на веревке, как собаку.

В этот час царь уже принял ванну и сел в кресло, отдавая себя в распоряжение Гори. Тот старательно наточил бронзовое лезвие о полоску бычьей кожи. Потом с глубоким поклоном приблизился к сыну Солнца, окунул кисточку в чистое, с ароматными веществами кедровое масло и намазал им щеки и подбородок своего господина.

— Что ты скажешь об обоих храмах, Гори? Подобного еще никогда не было, тем более посреди пустыни.

— Великому фараону подобают великие сооружения. Маленького и незначительного на свете достаточно.

— Ты снова мне льстишь, Гори, и тем не менее я охотно слушаю лесть. Завтра мы отправимся назад в Фивы, там в качестве награды я подарю тебе красивую рабыню. Не каждый цирюльник сопровождает своего господина в опасное путешествие по пустыне.

— Твоя милость безгранична, Богоподобный. Но может быть, это будет молодой человек, который станет мне помогать и которого я смогу обучить?..

Рамзес расхохотался:

— Это ты называешь «обучить»! Могу себе представить, как это будет выглядеть. Бедный парень должен будет заползти к тебе в постель и научиться у тебя непотребным вещам.

— Не осмеливаюсь противоречить, Богоподобный. Этот юный скульптор Хетеп или Хотеп мог бы мне понравиться. Сильные и стройные члены, узкие бедра, округлости сзади…

— Прекрати, Гори, прекрати! Я знаю твой вкус, но не могу его разделить. Хотеп в будущем станет здесь важным человеком.

— Я слышал об этом…

— Что ты еще слышал? Что говорят люди?

— Извини, Богоподобный, но в моем высоком положении не полагается болтаться среди черни. Вчера я сидел за кувшином пива с надсмотрщиками, когда твои воины пошли к мастеру Пиайю. Конечно, все были удивлены, но кто осмелился бы критиковать твои приказы? Все, что ты делаешь, справедливо, Богоподобный. Об этом знает вся Кеми.

Рамзес ухмыльнулся:

— Хочу надеяться. Пиай еще легко отделался. Собственно говоря, он заслужил смерть. Молчи об этом случае, он касается только царской семьи.

Гори гладко выбрил царя спокойными, уверенными движениями. Он вытер масло и щетинки платком, который потом торжественно сожжет. Ничего от тела Благого Бога не имело право попасть на глаза общественности. Уже были случаи, когда цирюльника отправляли на смерть, потому что он продал волосы или ногти Благого Бога. Однако на Гори можно было положиться, и фараон ценил и баловал его сверх всякой меры.

— Будем надеяться, что новое место не вскружит Хотепу голову. У парня еще и борода не растет, а ему доверили работу, которая любому другому была бы не плечу. Кроме Пиайя…

— Да, — задумчиво пробормотал Рамзес, — кроме Пиайя… Ну, мы посмотрим.

— Мне позволяется снять твой передник, Богоподобный?

— Да, но поторопись.

Гори расстегнул золотой пояс, свернул передник, и Рамзес растянулся на ложе. Снова потребовалась кисточка, и Рамзес рассмеялся:

— Ты непременно должен меня щекотать, Гори? Побереги такие шуточки для своих мальчиков.

— У каждого мужчины щекочет в этом месте, и даже Благой Бог не исключение.

Левой рукой Гори нежно приподнял пенис, в то время как правой старательно сбрил волосы вокруг него.

Майт-Шерит, маленькая львица, в бешенстве бегала по своей комнате. Она узнала от Нефертари, что случилось с ее возлюбленным, и восприняла как личное оскорбление то, что его, как раба, послали в каменоломню, в то время как она должна выйти замуж за этого Сети. Когда мать сказала ей об этом, в глазах дочери появилось такое дикое выражение, что царица отступила на шаг.

— Я должна выйти замуж за этого выскочку, за это ничтожество?! Я, первенец фараона?! Нет и тысячу раз нет! Лучше продайте меня на рынке в Мемфисе, как проститутку! Этот надутый осел, капля разума которого сидит лишь в его руках! И только потому, что он похож на фараона и ловок в обращении с луком! Если все это должно… Нет! Если дело зайдет так далеко, я возьму нож и отрежу себя нос и уши. Тогда я вряд ли понравлюсь Сети и наконец обрету покой. Почему меня не оставят в покое? Почему?!

— Успокойся, Мерит, пожалуйста, успокойся, последнее слово еще не сказано. Дай нам сначала вернуться в Пер-Рамзес, и ты увидишь…

Мерит взволнованно прервала ее:

— Что я увижу? Пустую придворную жизнь без смысла и обязанностей, с ежедневными мыслями о Пиае, который гибнет в каменоломне? Войди в мое положение! Ты и отец — вы любите друг друга, вся страна это знает, потому что нет ни одной картины, ни одной статуи от Севера до Юга, где ты не была бы изображена рядом с ним. А теперь еще этот храм, посвященный Хатор, но сооруженный для тебя! Я люблю Пиайя не меньше, чем ты фараона, и, если бы для этого были средства, мой любимый построил бы и мне храм посреди Кеми, видимый для всех. Но, поскольку это невозможно, оставьте нам хотя бы нашу любовь! У нас нет ничего другого! Кому мы вредим? Кто страдает от нее? Кому мешает то, что мы любим друг друга? У фараона есть еще тридцать или сорок дочерей, которых он может выдать замуж за Сети или за кого угодно. Почему я? Почему я?!

Нефертари молча покачала головой и погладила руку Мерит.

— Почему ты? — произнесла она наконец. — Потому что ты — моя дочь, первенец Великой Царской Супруги, и потому, что твоя кровь ценнее, чем кровь других дочерей. Царь просто не может допустить, чтобы ты погубила себя. Я могу тебе напомнить, что наряду с твоими многочисленными правами у тебя есть и некоторые обязанности, и эта принадлежит к их числу. Пиай тоже должен был бы понимать это. Он в конце концов родился и вырос здесь, он должен уметь различать, что правильно, а что неправильно и даже преступно. Но он пренебрег этим и теперь искупает свой грех в каменоломне.

Так говорила Нефертари, потому что это предписывало ей ее положение Великой Царской Супруги, но в глубине сердца она считала, что ее дочь права.

Мерит упрямо сказала:

— Богоподобный должен будет отпустить Пиайя, иначе я не выйду замуж за Сети.

Нефертари с сомнением покачала головой:

— Ты не можешь торговаться с фараоном, ты его дочь. Я должна еще добавить, что твой отец, узнав правду, хотел тотчас велеть разрубить Пиайя на куски и бросить в Нил. Он не сделал этого только потому, что я умоляла его, и потому, что он тебя любит. Если ты будешь испытывать его терпение, он может изменить свое решение. Подумай об этом.

Гордая, но умная Мерит мгновенно поняла, что своим поведением она может еще больше навредить любимому. Помолчав, она сказала совершенно спокойно:

— Царь должен дать мне немного времени на раздумья, если он меня любит так, как ты рассказываешь. То, что я тотчас, радостно повизгивая, упаду в объятия Сети, вряд ли возможно. Но я рада, что отец смягчил свой приговор, и Пиай, по крайней мере, остался в живых. Если бы этого не случилось, могу тебя заверить…

Однако Мерит не стала продолжать, потому что поняла, что ей следует прежде всего быть умной.

Маленький храм Пта располагался в Фивах перед северными воротами громадного храма Амона и выглядел почти как домик привратника. Однако он видел и лучшие времена, когда великий и победоносный царь-завоеватель Мен-Хепер-Ра-Тутмос велел соорудить его в знак благодарности за многочисленные победы в чужих северных странах, которые лежали ближе к области Пта. Храм состоял только из маленького двора с крошечным колонным залом, к которому примыкали три часовни семьи Пта. В средней находилось культовое изображение бога в его строгом и отталкивающем облике мумии, на голове у него был тесно прилегающий капюшон, в то время как обе руки держали скипетр и знак Анк.

Тотмес, бывший второй жрец Амона, осужденный выполнять здесь самую черную работу, выполнял ее с таким затаенным гневом, что у него ежедневно болела печень. Он подметал пол, наполнял жертвенные чаши, тлеющим древесным углем, стирал платье бога и служил одновременно двум жрецам. Оба были уже стариками, и должность эта была для них удобным теплым местечком. Они не были фанатиками, выполняли свою службу попеременно и, бывало, целыми днями отсутствовали в храме. Имелась еще пара помощников жрецов — глупые, необразованные создания, которые не умели ни читать, ни писать. Их общества Тотмес избегал. Он охотнее проводил свободные часы с друзьями прежних дней, которые в большинстве случаев остались верны ему, потому что были убеждены, что наказание, которому подвергли второго жреца, вскоре будет отменено. Они лелеяли пустые надежды, видели Рамозе наследным принцем и ждали указаний Амона, который направит их шаги. Однако бог медлил.

Западнее Фив тем временем по желанию царя началось строительство двух гробниц — его собственной и Великой Царской Супруги. Чтобы как можно быстрее приготовить Дом Вечности для свой любимой жены, фараон приказал украсить его не рельефами, требующими большого времени для изготовления, а роскошной живописью на белоснежных стенах. Во время одной из следующих поездок в Фивы Рамзес хотел преподнести любимой сюрприз.

Здесь, западнее Фив, произошла случайная встреча принцев Енама и Рамозе. Их дружба давно прошла, они не доверяли друг другу и избегали друг друга. Енам, наследный принц и благодаря этому более высокий по рангу, не имел ни малейшего повода искать милости своего единокровного брата, в то время как Рамозе, настраиваемый интриганами-жрецами Амона в Фивах, считал себя настоящим наследником престола. В кругах, близких к храму Амона, быстро стало известно, что Рамозе подписал тайный документ, по которому Фивам при его правлении вернется былой блеск резиденции. У Рамозе не было ни малейшего желания общаться с братом. Он ожидал дня, когда дома в кругу своих друзей снова сможет заниматься привычной деятельностью и возобновит привычные развлечения.

Однако получилось, что оба принца встретились во время охоты в одинокой пустынной области близ Фив. Эта местность была богата газелями, антилопами, дикими козами и овцами. Иногда здесь можно было видеть ланей, каменных козлов и страусов.

С тех пор как царь объявил наследником Енама, Сети держался стороны наследного принца и избегал Рамозе. Он сопровождал Енама повсюду, держал себя ненавязчиво и выступал вперед только тогда, когда мог оказать какую-либо услугу. Скоро он принадлежал уже к свите Енама, которая встретила Сети с почтением, потому что все знали, как его ценит Благой Бог.

Хотя Енам лучше стрелял из лука, Рамозе сегодня больше повезло, и на его легкой охотничьей колеснице лежали три газели, две дикие козы и козел, в то время как Енам застрелил только двух газелей и одну жалкую лисицу.

Они холодно приветствовали друг друга, оба принца, однако Енам, который обладал более дружелюбным сердцем, вспомнил о прежнем согласии и обратился к единокровному брату:

— Оставим свиту и прогуляемся немного на восток.

Рамозе кивнул. Они взяли луки, привязали колчаны и пошли к паре блестевших на солнце пустынных гор цвета охры. Оба были почти одного возраста — перешагнули восемнадцатый год, и оба были более похожи на своих матерей, чем на их общего отца. Хотя Рамозе унаследовал высокую сильную фигуру царя, лицом он был вылитая Изис-Неферт, в то время как жилистое, но изящное тело Енама выдавало в нем отпрыска Нефертари. Его приятное лицо имело лишь легкое сходство с родителями и в своей простой мужественности более походило на лицо деда Сети.

Они долго шли молча рядом друг с другом, пока Енам первым не заговорил:

— Не думай, что я имею что-либо против тебя, Рамозе. Мне кажется, скорее, наоборот, с тех пор как меня назначили наследником трона, ты избегаешь меня. Собственно говоря, мы все должны уважать волю Благого Бога и не проявлять враждебности. Ты так не считаешь?

Рамозе остановился:

— Враждебность? Я тебе не враг, это тебя на меня натравили.

— Я не позволяю себя натравливать! Мне кажется, это твой случай из-за того, что ты общался с коварной сворой Амона.

Рамозе дерзко ухмыльнулся:

— Неплохое определение, брат. Но цари меняются, а власть Амона остается — это в нас вдолбили еще в школе.

Енам презрительно отмахнулся:

— Я полагаю, кое-что следовало бы изменить. Есть разница в том, чтобы почитать бога Амона и танцевать под дудку его жрецов. Фараону, нашему высокочтимому отцу, в этом нет необходимости. Он верховный жрец, он один!

— Тебе нет нужды мне это говорить. Но есть причины тому, что уже столетиями назначаются четыре жреца Амона, чтобы ухаживать за богом и его храмом, потому что царь не может заботиться об этом.

— Ты хотел бы это изменить, да?

Рамозе испугался. Не узнал ли Енам что-нибудь о документе, который заставил его подписать Тотмес? Однако этого не могло быть: клика Амона слишком хитра в подобных вещах. Он притворился удивленным:

— Я? Что я должен в этом менять? Ведь наследник престола ты! Меня это не касается, и я, собственного говоря, рад этому. Можно жить без забот и хлопот. Не думай, что я тебе завидую.

«Ложь не больше, чем ложь, — подумал Енам. — Кажется, верно мне сказал отец: чем ближе к трону, тем горше правда».

Они молча пошли дальше по раскаленной цвета охры пустыне и внезапно услышали шорох. Будучи опытными охотниками, оба тотчас остановились.

Медленно размахивая крыльями, пролетели два ястреба. Енам тут же сорвал лук с плеча и выстрелил вслед птицам, затем сразу же послал вторую стрелу. Вторая стрела попала в цель, и один из ястребов камнем упал. Рамозе не шевельнулся и произнес с легкой насмешкой:

— Боюсь, ты совершил нечто ложное. Член царского дома не может убивать ястребов, потому что в их облике выступает богиня Юга страны Нехбет. Коршун и змея, тростник и пчела, лотос и папирус, Сет и Гор воплощают Обе Страны — Север и Юг. Ты, как наследный принц, должен был бы это знать.

— Конечно, я знаю это, — прошипел Енам, — и не нуждаюсь в твоих поучениях.

В гневе он повернулся и чуть не бегом возвратился к своей свите. Рамозе плелся позади и был очень доволен собой.

На ладье с Пиайя сняли оковы. Он смотрел на мелькавшую мимо него местность, и пестрые, быстро менявшиеся формы скалистого берега вызывали у него в памяти картины из прошлого.

Каким прекрасным было время, проведенное в доме Ирамуна. Он находился вдали от грязной рабской работы на полях, от постоянных побоев. Его не шпыняли, и в его распоряжении имелись горшки, полные мяса, в храме Озириса. Как развивался и зрел его талант, как Ирамун хвалил его и взял к себе вместо сына, первая встреча с наследным принцем Рамзесом, год обучения, который он провел, странствуя по всей Кеми: Мемфис, Пер-Баст, Он с его храмом Солнца. Маленькая Мерит, которая всегда появлялась, когда царь беседовал с ним, и которая уже в восемь лет хотела выйти за него замуж. Картина, картина жизни и взлета человека, который теперь возвращается к своему началу: он снова раб, только на этот раз он будет обрабатывать не землю, а твердый камень.

Пиай горько улыбнулся и подумал: «Я всю свою жизнь имел дело с камнем только как мастер, который придает грубой глыбе форму, а теперь я осужден на то, чтобы вырубать такие глыбы, — тяжелая работа для раба, которую не поручают даже самому плохонькому каменотесу. Как долго я выдержу? Полгода? Год? Два года или пять лет? Побои, болезни, несчастные случаи, плохое питание… Ну, похоже, долго это не протянется».

Ночью светила луна, и ладья плыла в ночное время. Пиайя не расковывали даже ночью. На третий день путешествия он попросил весло, но ему сказали, что согласно приказу его должны доставить в каменоломни Суенета, где у него, между прочим, будут богатые возможности удовлетворить свое стремление к работе.

Так Пиайю пришлось и дальше смотреть на берег. Он пытался в мыслях приблизиться к любимой. Угрожали ли ей, чтобы вынудить на признание? Вероятно, фараон скоро простит свою дочь-первенца, однако он, богохульник, дерзкий выскочка, не заслуживает снисхождения. Его приговорили к медленной смерти в каменоломне.

Что могла предпринять она, маленькая львица, возмущенная, разгневанная, упрямая, униженная? Нет, конечно, «униженная» — это не про нее. Перед мысленным взором Пиайя возник ее нежный образ, а потом, как удар дубины, до него дошло, что он больше никогда не увидит ее. По крайней мере, в этом мире. Никогда! Нигде! Раньше до Пиайя не доходил весь ужас этого слова, но теперь ему казалось, что острый нож глубоко вонзился в его сердце и врезал в него с жестокой болью письменный знак «никогда».

Если правда то, что вещают жрецы, и если его правильно похоронят, то, может быть, есть возможность встретиться друг с другом в Закатной стране. Возможно ли это вообще при подобных обстоятельствах? Его, Пиайя, погребут в пустыне под Суенетом, в то время как его возлюбленная переселится в прекрасную гробницу западнее Фив. Это означало, что его ка будет отделено от любимой многими днями пути, а он никогда не слышал ничего о том, насколько далеко ка может удаляться от гробницы и от мумии.

Конечно, о ба, свободно передвигавшейся душе человека, говорят, что она парит птицей, разыскивая старые места. Тогда они вместе в образе птиц опустятся на ветки акации, которая стоит перед покинутым храмом Сета, и вспомнят о своей первой ночи любви.

Обычно Пиай верил во все эти вещи, но сейчас внезапно они показались ему настолько чужими и неправдоподобными, что его одолели сомнения. Может быть, существует только эта жизнь, и лишь она одна имеет значение?

Тем хуже! Тогда нет никакой надежды когда-либо снова увидеть Мерит. Тогда, вероятно, будет лучше при первой же возможности покончить с жизнью.

Каменоломни под Суенетом простирались на большом расстоянии вдоль восточного берега Нила. Сотни мужчин были заняты здесь тем, что добывали ценный серый и розовый гранит. Этот прекрасный твердый камень имелся только здесь, однако его жадно желали во всей Кеми и везли по Нилу вплоть до Дельты.

Благой Бог буквально влюбился в этот камень, и если при его предшественниках добычей гранита никогда не занималось более двухсот рабочих, то теперь их число выросло втрое, и уже издалека был слышен монотонный звук молотков, пил и зубил, который превращался в оглушающий шум, по мере того как человек приближался к каменоломне. Рабочие делились на две группы: свободные и каторжники. Чтобы уменьшить опасность побега, группы работали в строгом разделении, однако среди каторжников существовала четкая иерархия. Во главе групп стояли помощники надсмотрщиков, которые не должны были заниматься тяжелой работой. Их благосостояние обеспечивалось стараниями их родственников, которые регулярно подкупали должностных лиц, следивших за исполнением наказания. Покуда плата в форме вина, масла, зерна или слитков металла поступала, дела у наказанного шли хорошо. Как только платы не было, он оказывался в рабочей группе, и его шансы пережить время наказания значительно уменьшались.

Иногда бывало, что осужденный и без доплаты с чьей-либо стороны достигал положения помощника надсмотрщика, потому что становилась известна его жестокость и бесцеремонность и его ценили как идеального надсмотрщика за рабами. Таких людей боялись, но и они должны были быть настороже, как дикие звери. Едва они допускали промашку, их настигал удар тяжелого камня и разбивал им череп. Если виновного не обнаруживали сразу же, надсмотрщики мудро отказывались от того, чтобы выяснять подробности несчастного случая. Таким образом, каторжникам негласно разрешали развлечься и отвести душу, а для опасной должности находились все новые добровольцы.

Хуже всего приходилось тем, у кого не было никакой надежды на помощь и поддержку. Они были никем и ничего не имели, и едва ли кому-нибудь из них удавалось живым покинуть каменоломню.

К этой группе принадлежал теперь и Пиай, которому нисколько не помогало то, что еще несколько дней назад его называли Единственным другом фараона. Об этом здесь не знали, и он был не единственным, прибывшим сюда из высших кругов и оказавшимся среди разбойников, убийц и поджигателей.

Охрана передала каторжника Пиайя старшему надсмотрщику третьей гранитной каменоломни (их было здесь восемь), и это был единственный раз, когда высокий господин занимался судьбой каторжника.

Рассеянный толстяк с лицом, раздувшимся от злоупотребления вином, казалось, наслаждался своей должностью.

— Пиай? Бывший скульптор? Ну, это, конечно, преимущество. Можешь забыть свое имя, получишь номер… — Он вопросительно взглянул на писца. — Ага, двадцать три. Это, конечно, не значит, что ты здесь двадцать третий каторжник, просто твоего предшественника с этим номером несколько дней назад раздавило в каменоломне.

Старший надсмотрщик с наслаждением облизал толстые синюшные губы и повторил с удовольствием:

— Да, его раздавило. Так это всегда называют. Он не сумел достаточно быстро отскочить от блока скалы, который передвигали к Нилу, поэтому — раз, и все. От него ничего и не осталось, знаешь ли. Ты получил его номер, и, может быть, носить его ты будешь недолго…

Потом пришел кузнец и надел на Пиайя медный ошейник. Ошейник был с вмятинами, и на нем стояло число двадцать три.

— Он был на твоем предшественнике во время несчастного случая, и я должен был его немного подправить, — заметил кузнец.

Тем временем наступил вечер, и Пиайя отправили в спальный барак каторжников. Он представлял собой квадрат, окруженный стеной в человеческий рост, сделанной из кирпича. Квадрат был покрыт тростником и бамбуком, а сверху наброшена вонючая, кишащая насекомыми солома. Тут бок о бок лежали каторжники, скованные бронзовой цепью за ошейники. В большом помещении ужасно воняло потом, мочой, калом и прогнившей соломой.

Пиай был в таком отчаянии, что не находил сна, и, мучимый насекомыми, а также горькими мыслями, крутился с боку на бок, что вызывало проклятия и ругательства его соседей, потому что звенящая цепь дергала их за ошейники. К утру он наконец заснул, совершенно измотанный, расчесавшийся до крови, закусанный блохами, но рев жутко ругавшего надсмотрщика вырвал его из сна:

— Вставать! Вы, вонючие кабаны, крокодилы бы порадовались вашему тухлому мясу! Я побоями сдеру кожу с ваших спин, если вы не будете шевелиться быстрее!

У барака каторжников выстроили в два ряда. Заспанные, дрожащие от холода, многие из них были по-настоящему жалкие создания, заставлявшие удивляться тому, как они вообще могут стоять прямо. Младший надсмотрщик освободил их от общей цепи, другой раздал деревянные горшочки с дурно пахнувшей массой, которая оказалась кашей из ячменя грубого помола и всякого рода мертвых насекомых. Пиай с отвращением бросил горшок на землю, и мгновенно наступила странная тишина. Подошел надсмотрщик. Более любопытно, чем разгневанно, он спросил:

— В чем дело? Ты не голоден? Ты новенький, не правда ли? Наши повара не угодили твоему вкусу? Ну, мне жаль. В качестве замены я могу предложить тебе только побои, ничего другого, к сожалению, нет. На колени!

Тут и там послышался смех, и надсмотрщик приказал:

— А теперь руки на землю!

Сразу раздался свист от ударов бамбуковой палкой, быстро следовавших один за другим. Кожа загорелась, как будто ее ошпарили кипящей водой. Пиай начал визжать, беспомощно, униженно, он был куском избиваемого мяса, которое не могло обороняться.

Так начался первый день каторжника номер двадцать три в третьей гранитной каменоломне Суенета.

Незадолго до отъезда фараон назначил скульптора Хотепа, бывшего помощника Пиайя, надсмотрщиком над всеми скульптурными работами в обоих храмах и распорядился, чтобы он собственноручно сделал фигуры на фасадах. Он также должен был отвечать за работу всех скульпторов, изготовлявших статуи и рельефы.

Едва достигший двадцати лет, Хотеп был словно оглушен. То, о чем он так долго мечтал, теперь сбылось: Благой Бог сделал его начальником над всеми скульпторами и доверил ему самую сложную работу. Теперь он должен показать, что он может многое и что до этого он несправедливо находился в тени Пиайя. Хотеп хотел создать не такие же хорошие, а лучшие работы, чем мастер Пиай. Тогда со временем фараон передаст все должности преступного Пиайя ему, Хотепу. Однако он не будет таким глупцом, чтобы сердить фараона и хвататься за дочь Солнца. Есть люди, которым их высокая должность ударяет в голову, но он, Хотеп, не таков.

Молодой мастер отправился к Большому храму, собственно говоря, не имея никакого намерения, только для того, чтобы еще раз осмотреть площадь, которую должен будет обрабатывать в течение следующих дней. Как угрожающе сжатые громадные кулаки, из-за поднятых помостов возвышались четыре грубо обтесанные головы. Да, Хотеп почувствовал и понял эту угрозу и попытался справиться с ней.

Ра уже начал свою ночную поездку, подул прохладный ветер, но свежести молодой мастер не почувствовал. Тело горело, как в лихорадке, и пот струился по лбу и спине.

«То, что мог Пиай, ты тоже создашь, — попытался он успокоить себя. — Модели почти готовы, теперь дело только за точным расчетом. Что может получиться не так?»

Так он уговаривал себя, молодой, способный скульптор Хотеп, однако его сердце не верило в эти слова. Он жил теперь в бывшем доме Пиайя. Там он сел в маленьком, начавшем засыхать саду и сказал себе: «Итак, все по порядку. Сначала ты должен доделать Малый храм, и Благой Бог ожидает, что ты сам закончишь фигуры на фасаде. Предстоит многодневная работа, предшествующая окончательной шлифовке. Одновременно с этим в полном спокойствии ты подготовишь себя к работе в Большом храме, не торопясь, основательно, точно. На это у тебя есть два-три года. Благой Бог тебя не торопит, для Большого храма срок не установлен».

Хотеп ощутил, как его волнение уменьшается, теперь он стал мерзнуть на прохладном вечернем воздухе. От других он не потерпит ни малейшей халтуры, они его еще узнают. Мысль о власти и будущих почестях охладила его. Спина его выпрямилась, у него появилось гордое осознание того, что он стоит выше других. Страх перед большим и ответственным делом отступил куда-то в уголок его сердца. Он уменьшился, но не исчез.

2

Едва прибыв в Фивы, фараон приказал явиться своему «младшему брату-близнецу», принцу Сети. Однако Богоподобному пришлось подождать, потому что Сети в свите Енама разыскал один из тех домов, в которых богатые и почтенные мужи развлекаются в кругу красивых девушек. Оба принца с несколькими друзьями сняли весь дом для себя, так что «садовник очаровательных цветов», как высокопарно именовал себя владелец дома радости, после прибытия сына Солнца и его гостей выпроводил остальных гостей. Одна из очаровательных «цветков», хихикая, уже устроилась в несколько неуклюжих объятиях Сети, когда гонец из дворца, которому было известно, что принцы здесь охотно задержались, передал волю фараона.

— Ты уверен, что, перед глазами Благого Бога должен появиться не наследный принц Енам, а я?

— Да, господин, фараон желает видеть принца Сети.

Сети, над которым витали еще опьяняющие ароматы дома радости, торопливо собрался и появился перед глазами фараона, своего высокочтимого отца, с сердцем, полным страха, потому что не знал, что его ожидает. Однако лицо Благого Бога излучало благоволение, и, когда Сети предложили усесться поудобнее, его взволнованное сердце снова забилось в привычном такте.

Нефертари тем временем предпринимала робкие попытки отговорить своего супруга от его плана, потому что была по-женски солидарна с дочерью, которую заставляли поменять объятия любимого мужчины на ненавистную супружескую постель. Но фараон уже принял решение и должен был, как это было свойственно ему, быстро воплотить его в жизнь. Поэтому Нефертари не захотела принимать участие в этой беседе. Вообще-то она чувствовала антипатию к этому Сети, потому что находила неподобающим то, что он был так похож на ее супруга. Фараон Рамзес мог быть только один-единственный, и этот единственный принадлежал ей.

— Я принял решение, Сети, которое обрадует и осчастливит тебя, — начал беседу Рамзес, в то время как его собеседник с покорно опущенной головой сидел на табурете и не знал, куда ему деть свои длинные ноги. Царь продолжил: — Я нашел жену для тебя, которая особенно близка моему сердцу и которая подходит для того, чтобы во много раз повысить твое положение.

Сети, конечно, подумал тотчас о маленькой Хенут, которой, правда, исполнилось только восемь лет, но это было делом обычным, что браки в царской семье заключались уже в детском возрасте. Когда же он услышал имя невесты, он чуть было не свалился со стула.

— Я должен… должен жениться на высокочтимой принцессе Мерит? Но это… очень высокая честь…

— Да, действительно, и поэтому ты должен узнать причину моего решения. Ты, вероятно, слышал, что о принцессе Мерит сплетничают, потому что она чересчур много занималась делами, которые ее, собственно говоря, не касаются. В остальном у меня уже давно было желание найти для моей дочери-первенца подходящего супруга. Ну, Мерит несколько своенравна, ей никто не нравится, то есть ей нравятся не те… Короче, она достигла брачного возраста, и так как боги порадовали меня тем, что ты очень похож на меня, то я нахожу приличным то, что таким образом я выражу свою благодарность богам. Для тебя, конечно, кое-что изменится. Как только Мерит родит тебе ребенка, ты будешь стоять в ряду преемников престола на первом месте после сыновей моих обеих супруг. Ты получишь высокий пост в армии, в государственном управлении или в храме, потому что я не терплю того, чтобы мои отпрыски предавались безделью. Ну, что ты скажешь?

Сети опустился перед Рамзесом на колени и поцеловал руку отцу:

— Благодарю тебя, Богоподобный, за честь, я буду для Мерит хорошим супругом. Мы скоро осчастливим тебя внуками, которые Хнум, как я надеюсь, снова вылепит по твоему образу.

Рамзес откашлялся.

— Итак, Мерит, как я уже сказал, немного упряма, но в браке это сгладится. Контракт будет подготовлен здесь, в Фивах, и положен к ногам богини Мут в Южном храме. Тебе следует вскоре нанести визит своей будущей супруге, как ты считаешь?

Сети не обладал особой чувствительностью, однако он сообразил: что-то в этом скоропалительном браке не так. С другой стороны, он имел все основания принести ценную жертву Амону-Ра, потому что в качестве супруга принцессы Мерит он становился ровней сыновьям обеих главных жен. В жрецы или придворные чиновники он, конечно же, не годился, а вот армия…

Перед глазами его возник образ военачальника Хоремхеба, которого брак с принцессой возвел на трон Гора. А ведь Хоремхеб даже не был высокого происхождения, в то время как он, Сети, — сын правящего царя.

«Неплохое начало», — подумал он, довольный.

Сети принял ванну, велел слугам еще раз выбрить все свое тело, втереть в него ароматические масла и старательно накрасить лицо. Только затем он попросил об аудиенции у принцессы Мерит. Его просьба была отклонена. Бикет с озабоченной миной сообщила ему, что принцесса страдает от головных болей и нуждается в покое. Принц может повторить свою попытку через несколько дней.

И вот теперь он стоял перед закрытой дверью, высокорослый Сети, только что искупанный, накрашенный, пахнущий драгоценными маслами, — его отослали прочь, как надоедливого просителя. В нем поднялся гнев, но он был достаточно умен, чтобы тут же подавить его. Подобные чувства по отношению к принцессе Мерит проявлять было нельзя. Он повторит попытку завтра или послезавтра и при этом более убедительно разыграет роль нетерпеливого влюбленного.

Бикет вернулась к своей госпоже. Не страдавшая никакими головными болями Мерит спросила ее:

— Ну, как он это принял?

Бикет покачала головой:

— Внешне очень терпеливо, хотя у меня и было впечатление, что он должен был подавить свой гнев.

— У него есть все основания гневаться: меня навязали этому придурку, и он злится, что я тут же с радостью не принимаю его! Я что, должна была с ликованием ринуться в его объятия?

Бикет вздохнула:

— Ах, моя бедная голубка… Но подумай, что он, вероятно, может стать твоим спасителем. День твоих очищений не наступает уже полмесяца. Если ты должна выйти за него замуж, тогда лучше немедленно. Никто не будет сомневаться, если ты родишь восьмимесячного ребенка. Такое бывает чаще, чем думают. Если бы ты только тогда послушала меня, все было бы намного проще. Это был твой самый плодородный день…

— Я не сожалею об этом! — резко сказала Мерит. — Иначе что бы мне осталось от Пиайя? В Суенете они быстро выбьют жизнь из его тела, я даже думать об этом не могу. Нет ни одного места на его теле, которое бы я тысячу раз не поцеловала… Они не могут их сбить палками, мои поцелуи! Ах, Бикет, как мы можем ему помочь?

— Первый шаг мы уже сделали. Наш доверенный человек с суммой для подкупа уже в дороге. Нужно показать старшему надсмотрщику, что у Пиайя есть покровители и друзья. На первое время этого будет достаточно, чтобы создать ему более хорошие условия. Мы должны продвигаться вперед очень осторожно, иначе мы повредим ему. Твой следующий шаг — выйти замуж за этого Сети. Если я, твоя служанка, советую тебе это, то причина для этого есть. Ты знаешь, что я дам себя сжечь за тебя, но в этом случае было бы просто глупо и дальше упрямиться. Подумай о ребенке!

— Ни о чем другом я и не думаю! Сети мне совершенно безразличен, но если я могу помочь Пиайю этим браком, то я закрываю глаза, сцепляю зубы и иду с этим дурнем в постель. Но только один раз! Один-единственный раз! После он может удовлетворяться рабынями. Брак со мной принесет ему так много выгод, что он с легкостью может отказаться от моего тела. Это просто сделка, в любом случае мне в убыток. Если Пиай должен будет провести всю свою жизнь в каменоломне, то я лучше утоплюсь, чем выйду замуж за Сети. Я должна побудить моего отца сократить срок наказания до одного или двух лет. Если старший надсмотрщик при этом будет регулярно получать определенные суммы, то Пиай, конечно же, переживет время своего наказания.

Бикет кивнула:

— Ты умная, голубка, все это звучит очень разумно. Только будь осторожна.

Мерит хотела сначала поговорить с матерью и велела доложить ей о своем визите. Там уже находился Енам, который приветствовал ее:

— Ты пришла прямо как по приглашению, сестренка. Мы как раз говорим о тебе и Сети. Тот, как побитая собака, шныряет по дворцу и до смерти расстраивается, что ты его не принимаешь. Мама вот тоже считает, что ты должна благосклоннее обходиться с бедным парнем. Не нужно его сразу…

— Придержи свой язык, принц Енам, — прервала его Мерит. — Тебе, между прочим, тоже пора завести семью. Я должна буду напомнить об этом нашему отцу.

Енам ухмыльнулся:

— Женщин и детей в моем гареме не сосчитать. Благодарен за заботу, сестренка, у меня с этим все в порядке.

— Поговорим теперь разумно, — прервала его Нефертари, — и подумаем еще раз, что принесет брак с Сети. Вы сами знаете о том, что уже давно существует напряженность между двором Изис-Неферт и моим. Хатор мне свидетельница, что я никогда не желала зла второй супруге, я даже поощрила царя, чтобы он наконец вступил в брачные отношения с ней, потому что он медлил тогда неподобающе долго. С тех пор как Енам стал наследным принцем, я чувствую ее враждебность, и я нахожу, что мы должны… обороняться. Изис-Неферт полагает, что здесь, в Фивах, ее поддерживают все. Рамозе втайне считают наследным принцем и говорят, что, будучи фараоном, он тут же перенесет свою резиденцию сюда. Ты не знаешь, Мерит, что любимым планом твоего отца было соединить браком детей обеих жен, то есть выдать тебя замуж за Рамозе или Хамвезе. Но теперь, на счастье, вынырнул Сети, который впечатлил царя сходством с ним. К тому же Сети с давних пор на нашей стороне и…

Енам рассмеялся:

— Но, мама, любой, у кого есть хоть капля разума, должен быть на нашей стороне! Только дураки выступают против царской воли и вместе с тем против закона. Возьми его, сестренка. Сердце Сети принадлежит армии. Он не будет тебя особенно часто обременять.

Против воли Мерит должна была рассмеяться:

— Если вся семья так солидарна… Одно условие я должна все-таки поставить, то есть два. Первое — чтобы принц Енам немедленно исчез.

Тот ухмыльнулся:

— Ага, матушка и дочка хотят посекретничать. Ну, вы услышали мое мнение. На свадьбе мы снова увидимся…

И прежде чем Мерит успела запустить в него спелым гранатом, Енам исчез. Мерит с любовью посмотрела на свою мать, находившуюся на последних сроках беременности.

— С тобой все в порядке? Что говорят врачи? Собственно говоря, ты… Ну, я имею в виду… ребенок появится не слишком поздно…

— Ты полагаешь, я слишком стара? Но что мне делать? Твой отец этого не находит, и, пока Амон будет это допускать, я буду приносить ему детей. На этот раз это будет сын, и у него уже есть имя — Мери-Атум.

Она подошла к маленькому домашнему алтарю, где стояла в локоть высотой раскрашенная и позолоченная деревянная фигура бога Хнума в образе мужчины с головой барана.

— Господин будущей жизни, — обратилась к нему Нефертари, — ты, изваявший на своем гончарном круге богов и людей, ты — живая душа Ра, услышь меня и будь милостив ко мне. Сделай этого ребенка мальчиком, и я наполню твой храм прекрасными вещами! Не отказывай в этой просьбе своей служанке Нефертари.

Мерит уже была готова признаться любимой матери в собственной беременности, однако ее разум победил. Нет! Весь свет должен думать, что это ребенок Сети. Когда Нефертари закончила свою молитву, Мерит сказала:

— Ты, конечно, знаешь, что главный храм Хнума находится на острове Джеб под Суенетом. А когда я думаю о Суенете, мне в голову приходит Пиай. Я вижу его в глубокой яме под каменным блоком. Он с отчаянием стучит по скале молотком, а надсмотрщик стоит над ним и безжалостно подгоняет его плетью. С такими мыслями на сердце я не могу выйти замуж за Сети, ты обязана это понять! Ты должна уговорить фараона, чтобы он установил срок наказания и этим снова дал ему надежду. Ты можешь это! Только ты!

— Мне тоже его очень жаль. В любом случае я попытаюсь, но это не должно выглядеть так, как будто ты ставишь условие. Прими завтра бедного Сети, дай ему свое согласие, я буду уговаривать царя так долго, пока он не сдастся. Доверься мне! Если уж так случилось, мы постараемся выбраться из этого положения с самым небольшим количеством потерь.

С легким стоном она погладила свой огромный живот:

— Он уже очень сильно двигается, маленький Мери-Атум.

Она снова подошла к домашнему алтарю и прошептала в ухо богу Хнуму:

— Мальчика, которого ты создашь на гончарном круге, назовут Мери-Атум в честь бога Атума-Ра, живой душой которого ты являешься, Мери-Атум! Сохрани милостиво это имя в своем сердце.

Мерит поклонилась и тихо вышла из комнаты. Ее мать уже на несколько лет перешагнула тридцатый разлив Нила, и принцесса решила принести богатые дары богине с головой гиппопотама, помощнице при родах. При этом она немного думала и о себе.

Небунеф, верховный жрец Амона, во время беседы напомнил фараону о том, что Тотмесу до сих пор еще не вынесен окончательный приговор.

— Я не хочу клеветать на этого человека, Богоподобный, но есть признаки того, что, будучи помощником жреца Пта, он собрал вокруг себя маленькую группу невежд, которые мечтают о неслыханных вещах и пренебрегают твоими приказами. Доказательств нет, но, когда он идет по храмовому кварталу, многие все еще низко кланяются ему. Почему, собственно говоря? Мне кажется, он вредит миру и согласию, которые благодаря твоей мудрости воцарились между жрецами Амона и тобой.

Небунеф знал, о чем говорит, и охотно отделался бы от этого возмутителя спокойствия.

Фараон слушал, нахмурившись, и в нем загорелся гнев, как всегда, когда он чувствовал сопротивление.

— Тотмеса нужно убрать отсюда! Он будет служить Амону, но на границе с Кушем, посреди пустыни. Как ты знаешь, в Большом храме будут также почитать Амона-Ра наряду с Ра, Харахте и Благим Богом. Он там может быть жрецом, приносящим жертвы и принимающим жалкие дары испуганных жителей Куша. Чтобы напоминать ему в течение всей жизни о том, что воля Богоподобного — верховный закон в Кеми, и чтобы его язык, который я ему милостиво оставляю, был в будущем поосторожнее, его запечатают моим именем.

Небунеф, который втайне облегченно вздохнул, услышав решение царя, точно не знал, что означает поставить подобную печать, и скромно спросил об этом.

— Очень просто, — усмехнулся фараон. — Ты знаешь бронзовые печати для кирпича, на которых оба моих главных имени? Одну из них раскалят и приложат к дерзкому клеветническому языку будущего жреца, приносящего жертву. Каждый раз, когда он захочет произнести мое священное имя неподобающим образом, язык помешает ему это сделать. Очень испытанное средство. Мой отец время от времени его применял.

Хуже всего было просыпаться. К утру, когда сон одолевал его и сны вводили в заблуждение, Пиай на короткие счастливые мгновения снова был свободен, наслаждался объятиями Мерит или находился в других, лучших, обстоятельствах, которые не имели ничего общего с его жалким положением раба в каменоломне.

Вырываться из этого состояния радости, довольства, надежды, услышав громкий грубый голос надсмотрщика, плеть которого тут же свистела, если, на его взгляд, дела шли не слишком быстро, — это было адом. Такое, должно быть, случалось, когда Озирис-судья находил сердце слишком легким и предавал мертвого проклятию. Надсмотрщики, похоже, обсуждали между собой, какое место занимал прежде каторжник, и большинство из них давали ему почувствовать разницу между прежним и теперешним положением. Особенно выделялся Свинья — коварный, жестокий и чрезвычайно хитрый осужденный на вечную каторгу тип, который получил место помощника надсмотрщика, потому что «умел обращаться с каторжниками».

Так, один осужденный, которого вскоре должны были освободить и которого все это время поддерживала его семья, не должен был ничего бояться. Длинная плеть из кожи гиппопотама попадала все время по скалам и ни разу по спине этого каторжника. Другое дело Пиай. До сегодняшнего момента подкуп за него ниоткуда не поступил, к тому же кто откажет себе в удовольствии дать почувствовать бывшему Единственному другу фараона и первому архитектору, что он сейчас не более чем кусок мяса, который эксплуатируют и забивают до смерти.

Все тело Пиайя уже было покрыто гноящимися ранами, которые никак не могли зажить, потому что на него сыпались все новые и новые удары. Он как личность был уничтожен, стал лишь инструментом в руках своих надсмотрщиков, инструментом, который выбрасывают, когда он ломается.

Пиай видел, как умерли несколько его товарищей. Один упал замертво во время работы, другой не смог встать утром даже после ударов плетью. Его оставили умирать на вонючей соломе без поддержки, без помощи. Мертвых их товарищи выносили в пустыню и клали там. Об остальном заботились шакалы и ястребы. Надсмотрщики находили особенно веселым напоминать еще живым о том, что скоро и они пойдут этим путем. Любивший поговорить Свинья считал по этому поводу:

— По правде говоря, вы все — пища для коршунов и шакалов. Вас только немного перед этим используют для службы фараону. Но это ненадолго — десять месяцев, самое большее год. Хорошо только, что число разбойников, убийц, предателей и прочих мерзавцев не уменьшается.

При этом он, конечно, забывал, что сам вышел из кругов преступников и что лишь от настроения надсмотрщиков зависело, как долго он сможет занимать должность помощника надсмотрщика.

И все же Свинья допустил ошибку, которую совершали многие каторжники в его положении. Он полагал особой суровостью держать в подчинении людей. Однако он перешел границу допустимого. Заговор против него возник сам по себе. Тут и там шелестел шепоток, на него отвечали кивком. Долго шептались перед сном в лагере, и приговор был вынесен: Свинью нужно убрать. Участие в заговоре принимали не только те, над которыми он издевался, которых забивал почти до смерти, но и другие, с которыми это могло случиться завтра. Теперь речь шла только об удобном случае, и такой случай вскоре представился.

Пиай работал над тем, чтобы отколоть гранитный блок для фигуры в человеческий рост. Вчетвером они при помощи долота и молотков углубляли трещину уже в руку шириной. Из этого особенно красивого блока розового гранита должны были создать статую богини Мут.

Надсмотрщиком был Свинья. Он с плетью из кожи гиппопотама в руке непрерывно кружил вблизи четырех мужчин. Как заранее договорились, самый слабый и молодой из четырех каторжников внезапно вскрикнул, пошатнулся и упал на землю. Другие прервали свою работу, и Свинья мгновенно заорал:

— Не разевайте рот, иначе я собью мясо с ваших костей!

Плеть засвистела и с силой ударила Пиайя по бедру, нанеся глубокую рану. Однако Свинья, не обратив на это внимания, занялся упавшим, которому в качестве пробы влепил пару ударов. В это мгновение самый сильный из мужчин подскочил и ударил помощника надсмотрщика долотом по голове. Свинья пошатнулся, обернулся, и Пиай, воспользовавшись этим, кинулся к нему и ударил ему молотком по затылку. Ноги у Свиньи подкосились, плеть выпала из его руки, но он еще не был мертв. Его маленькие злые глазки вспыхнули, он пытался что-то сказать, но каторжники услышали только какое-то свинячье хрюканье.

Горевшая в Пиае ненависть внезапно испарилась, он уронил молоток и с отвращением отвернулся. Но его товарищ номер шестьдесят девять, бывший литейщик бронзы, был безмерно опьянен кровью. Он, как безумный, накинулся на умирающего, размолотил ему череп и лицо, наступил ему на грудь, стал топтать его гениталии, пока другие силой не оттащили его.

— Прекрати, ты, дурень! Парень мертв, ты только приманишь сюда других.

Они бросили тело убитого в узкую яму, которая образовалась при добыче гранитной заготовки, и набросали сверху осколки камней так, что мертвого Свинью не стало видно. А потом спокойно продолжили работу, пока спустя полчаса к ним не подошел надсмотрщик. Он удивленно огляделся и спросил:

— Кто за вами наблюдает?

Мужчины прервали работу:

— Он только что меня ударил, — Пиай сделал удивленное лицо и указал на свежую кровавую полосу на своем бедре.

— Может быть, пошел за водой или по нужде…

Надсмотрщик удивленно покачал головой:

— Ему этого нельзя, и, насколько я его знаю, он бы этого не сделал.

Надсмотрщик увидел, конечно, кровавые пятна на земле, но он знал, что будет умнее не заметить их. Если помощник надсмотрщика исчез, то лучше принять это молча и позволить каторжникам упиваться местью. Они убили одного из своих, а поскольку их не застали на месте преступления, почему бы не позволить им этот вид самосуда.

Пиай, как почти каждый, кто долго работал здесь, был внешне и внутренне опустошен и в ежедневной борьбе за выживание очень быстро забыл о совершенном убийстве. Постепенно работа в каменоломне подавляла все движения к лучшему, гасила воспоминания. Жизнь на свободе казалась далеким сном. Время от времени Пиай вспоминал о своей любимой, но ее облик все больше и больше бледнел, как и все остальное: фараон, царица, Ирамун, прекрасный дом в Пер-Рамзесе — все это казалось несущественным перед невыносимой действительностью, когда тебя избивали за каждую мелочь, когда надсмотрщика убивали молотком, не ощущая при этом даже мимолетного удовлетворения.

Деятельность гранитных каменоломен под Суенетом заключалась, конечно, не только в трудоемком отделении больших и малых блоков скалы. Среди вольнонаемных рабочих имелись также искусные каменотесы, которые подготавливали некоторые блоки и вчерне обрабатывали их. Это ожидало и два гранитных блока в шесть локтей высотой, которые были предназначены для сидящих фигур Благого Бога. Как всегда, работа шла в большой спешке, потому что обе фигуры были предназначены для Малого храма Рамзеса в Абидосе. Над каждым блоком работали по два каменотеса, которые своими инструментами отбивали кусочек за кусочком от твердого гранита, пока не появилась форма, напоминающая сидящего фараона. Иногда получалось, что в камне возникала не видная снаружи трещина, которая обнаруживалась лишь при проникновении вглубь, и в большинстве случаев это вело к тому, что гранит оказывался испорчен.

Так получилось и на этот раз. Когда один из двух каменотесов собирался обточить левую часть шеи, он натолкнулся на трещину длиной в локоть, которая явно шла до затылка. Он осторожно обрабатывал гранит дальше, чтобы определить глубину трещины, когда с тихим треском голова отделилась, и, упав, повалила каменотеса на землю, раздавив ему грудь. К мертвому каменотесу теперь добавился еще и испорченный блок гранита. Ответственный старший надзиратель бушевал. Но чем это могло помочь? В то время как рабочие отправились отделять еще один блок от скалы, старший над всеми гранитными каменоломнями велел отыскать хорошего каменотеса.

При этом наткнулись на номер двадцать три, потому что в каменоломне номер три каждый надсмотрщик знал, кем Пиай был раньше.

Внезапно все о нем начали беспокоиться. Ему разрешили пойти в купальню надсмотрщиков, к самым глубоким из его ран приложили лечебные травы и наложили повязки. Его провонявшую от грязи набедренную повязку заменили чистым льняным передником. После обильного сытного обеда с жареным гусем, свежим кунжутным хлебом, финиками и разбавленным вином старший надзиратель повел его к начальнику гранитных каменоломен. Это был худой мужчина с угрюмым лицом, который вечно боялся, что его могут отозвать или заменить, и поэтому работал упорнее, чем любой из его надсмотрщиков. Он не был ни жестоким, ни особенно жадным, однако от того, что он жил в постоянном страхе и не мог выказывать его, лицо у него постоянно выглядело угрюмым.

Он предложил Пиайю присесть и объяснил ему суть дела.

— Конечно, продлится несколько дней, пока отколют новый блок, но ты раньше был скульптором на службе фараона…

— Первым скульптором, — кивнул Пиай. — Я изготовил колоссальную статую в Фивах, в храме Мертвых царя, да будет он жив, здрав и могуч.

Начальник откашлялся:

— Хорошо… Да, что я хотел сказать… Ты мог бы тем временем обработать сидящую фигуру немножко детальнее, чем ее обычно обрабатывают. Это стало бы извинением за вынужденное опоздание.

— Я мог бы ее даже закончить, потому что знаю планы Малого храма Рамзеса в Абидосе. Обе сидящие фигуры Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, предназначены для первого пилона, и их должны будут поставить рядом с входом. Царь должен быть изображен в двойной короне и с обоими скипетрами. Какая надпись планируется, я не знаю.

Начальник вскочил на ноги, и его угрюмое лицо расплылось в некоем подобии улыбки.

— Именем Пта, нашего божественного ремесленника, сегодня счастливый день! Я уже обдумал, как бы мне оставить тебя здесь, но в этой каменоломне работают только свободные мужчины. На сколько лет ты осужден?

— Я сам этого не знаю, достопочтенный. Царь, да будет он жив, здрав и могуч, еще не определился с моим наказанием. Может быть, я буду свободен уже завтра, а может быть…

— …наказание продлится всю жизнь, — помрачнел начальник. — Глупая история, Пиай. Что ты, собственно говоря, натворил?

— Об этом мне не разрешено говорить по желанию Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч. Во всяком случае, я никого не убил и ничего не украл.

Начальник вздохнул и мрачно посмотрел на Пиайя:

— По правде говоря, мы не можем позволить себе такое расточительство. Ты зарабатываешься до смерти в каменоломне для каторжников, а здесь не хватает хороших каменотесов. Однако воля фараона, будет он жив, здрав и могуч, священна, ты знаешь это так же хорошо, как и я. Я предлагаю следующее: ты отдохнешь за день, а потом закончишь фигуру до надписи. Тем временем прибудет блок для другой фигуры, и ты сможешь продолжить работу. Кроме того, я пошлю письмо в царское строительное управление и спрошу, можно ли мне использовать каторжника Пиайя для другой работы. Конечно, ты должен будешь каждый вечер возвращаться назад в каменоломню номер три, потому что я не могу класть каторжника спать вместе со свободными людьми.

— Я понимаю это, господин, но хотел бы, чтобы вы обратили внимание на то, что там почти ежедневно люди умирают от голода, побоев, плохого питания и болезней.

Начальник поднял брови:

— Плохого питания? Едва могу себе это представить. Каждому положена пища из зерна, сухофруктов и меда.

— Люди получают в качестве еды отбросы. Сухофрукты большей частью гнилые, от меда не чувствуется и запаха, а зерно… Ну…

— Это против правил! — гневно воскликнул начальник. — Я сам завтра проверю.

— Ты удивишься, господин. Только ты должен будешь появиться неожиданно, заранее не сообщая о своем приходе, и обратить внимание на то, чтобы тебе не подсунули горшок с едой для надсмотрщика. Еду каторжникам выдают перед тем местом, где они спят.

— Хорошо, Пиай. Я надеюсь, что мы оба окажемся с прибылью. Ты получишь возможность здесь пережить время своего наказания, а я смогу точнее придерживаться сроков поставки гранитных заготовок.

Это был день отдыха, которым Пиай, с тех пор как он был здесь, смог насладиться впервые. Он стал худым, почти как скелет, и сейчас, когда над ним не стояли с палкой и плетью, он чувствовал себя бессильным, словно выжатым. В конце концов он был отнюдь не молодым человеком и ощущал груз своих сорока лет. Один или два месяца он бы, может быть, еще выдержал, а потом его бросили бы шакалам.

На следующий вечер появился начальник:

— Еда действительно отвратительная, — признал он. — Старший надсмотрщик утаивает хорошее питание и покупает на рынке в Суенете оптом отбросы. Я застал его на месте преступления и пригрозил ему, что доложу о нем, если он и дальше будет жадничать. Я не хотел бы отсылать тебя туда и придумал следующее: ты будешь спать в каморке с инструментами, которые ночью и без того охраняются. Тем временем мы в полном спокойствии подождем решения царского строительного управления.

Пиай с благодарностью поклонился. Хотя он был убежден, что начальник имел свою долю от махинаций с продуктами, он придержал это мнение при себе.

— Однажды я каким-либо образом вознагражу тебя за твое согласие посодействовать мне. Ты спас мне жизнь, и я смогу отблагодарить тебя.

Начальник мрачно рассмеялся:

— Благодарность! Разве она вообще существует? Ну, посмотрим. Ты был, как я понимаю, еще совсем недавно знаменитым и высокопочитаемым человеком. Позволишь ли ты задать один вопрос, который, может быть, покажется тебе необычным?

— Я обязан тебе жизнью, ты можешь спрашивать меня о чем хочешь.

— Ты, как друг фараона, лично общался с царем, да будет он жив, здрав и могуч, сопровождал его, подолгу разговаривал с ним. Его величество, должно быть, очень отличается от нас, ведь недаром мы называем его Благим Богом. Он происходит от священного семени Амона-Ра. Как действует его появление на обычных людей? Осмеливаешься ли ты вообще поднять на него глаза?

Эти вопросы немного озадачили Пиайя. Он не мог разочаровать любопытного начальника и не хотел говорить явную неправду.

— Даже внешне, ростом и статью, Благой Бог превосходит всех своих подданных. На кого он смотрит, тот вздрагивает и чувствует дыхание божественного. Он умен, как писец, и память у него, как у Тота. Его приказы двигают миром. Он воин, могучий, как Монт. Те, кто видели его под Кадешем, рассказывают о полностью рассеянных вражеских войсках, бежавших от его стрел. Свою столицу в Дельте он, как по волшебству, поднял за несколько лет из болот. Все сущее стремится туда, и Пер-Рамзес — вершина мира. Гарем царя подобен маленькому городу и населен сотнями женщин со всего света; сыновья и дочери Богоподобного настолько многочисленны, что никто не перечислит их имен. В заключение скажу: все, что Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, предпринимает, приказывает, планирует, направляет, — грандиозно, несравнимо и беспримерно.

Начальник слушал его с горящими глазами и заметил в конце:

— Я так завидую тебе, Пиай! Я желал бы хоть один день пробыть на твоем месте.

— Ты в самом деле желал бы этого? Тогда подумай и о том, как глубоко может пасть человек, которого фараон так высоко поднял. Ты видишь это на моем примере, и если бы не ты, то я уже, может быть, лежал бы в пустыне и ястребы терзали бы мое тело.

— Есть еще боги, готовые помочь, и если они спасли тебя при моем содействии, то, конечно же, не без основания. Мы должны просто подождать дальнейшего развития событий.

Тайный посланник Мерит, отправленный в Суенет, был очень опытным человеком. Звали его Хапу. Родители отказались от него еще ребенком и продали его в царский дворец. В гареме этого слугу высоко ценили, он оказывал женщинам всякого рода услуги — от передачи безобидных новостей от родных до обеспечения абортивными снадобьями, потому что почти все мужчины были далеко не евнухами, и между ними и женщинами царя завязывались тайные любовные отношения, которые разделял также и Хапу. Врач еще трехлетнему раздавил ему яички, но не удалил их, поэтому детей у него не могло быть, но он остался полноценным мужчиной. С Бикет, которую он уважал и почитал, его связывали и любовные отношения, которые, если она позволяла, получали продолжение в постели и имели то преимущество, что оставались всегда без последствий. Хапу был опытным человеком во всех отношениях. Он всегда выказывал себя верным и надежным, однако при случае не упускал своей выгоды. Он не отказывался от возможности заработать даже малую сумму, а уж большую тем более. Эта возможность теперь ему представилась, поэтому он выполнял поручение царевны с большим старанием.

Он нес с собой маленькое письмецо от Мерит. Из него, даже если бы его обнаружили, нельзя было понять, что речь идет о принцессе и Пиае. Оно гласило:

Любимый, ты и в несчастье не забыт, и мы делаем все, чтобы сократить твои страдания. Держись и никогда не забывай, что у тебя навсегда есть место в сердце твоей майт-шерит.

Только Пиай называл ее маленькой львицей. А Хапу вообще ничего об этом не знал. Он давно понял, что в любом случае лучше ничего не знать и заниматься только тем, что ему поручено. Ему пообещали деб золотом, если удастся передать письмо некоему Пиайю, который работает как каторжник в гранитных каменоломнях Суенета.

Было не так просто найти человека, который был бы готов действовать вопреки приказу фараона, пока Бикет не сообразила:

— Для этого подойдет Хапу. За золотой деб он спустится в загробный мир и приведет Анубиса связанным во дворец. Он надежен и, если ему заплатят, даже готов рисковать жизнью. О деле Пиайя он ничего не может знать, и это даже лучше.

— А где этот Хапу? — спросила Мерит.

— Он уже на пути из Пер-Рамзеса. Я подозревала, что он нам понадобится, и несколько дней назад послала за ним.

— Но это займет целые месяцы! — воскликнула в отчаянии Мерит.

— Он наймет быстрый парусник, который будет плыть и ночью при лунном свете. Мы должны проявить терпение.

Так или иначе, прошло больше двух месяцев, пока Хапу прибыл в Суенет. Он знал, что при подобных секретных поручениях главное — не бросаться в глаза.

Суенет был оживленным торговым и перевалочным пунктом, поэтому здесь имелось немало постоялых дворов, люди в которых сменяли друг друга так же быстро, как деревни вдоль берегов Нила. Каждый второй день Хапу устраивался на новом месте, в течение дня наводил справки и вскоре уже знал, что из восьми гранитных каменоломен в трех отбывают свой каторжный срок преступники. Он выдал себя за брата некоего Пиайя, который некоторое время назад исчез и о котором прошел слух, что он попал сюда на каторжные работы. При этом Хапу давал понять, что он не нищий и предпримет все, чтобы облегчить участь брата.

В конце концов осталась только каменоломня номер три, но старший надсмотрщик в ней несколько дней отсутствовал, а его заместитель не знал никакого Пиайя.

— Имен у каторжников нет, люди носят только номера. Ты знаешь номер своего брата?

Конечно, Хапу не знал, но он описал внешность Пиайя. Заместитель старшего надсмотрщика подумал и сказал:

— Очень высокий, сероглазый, бывший архитектор и скульптор? Это, может быть, номер двадцать три, но, насколько я знаю, он умер несколько дней назад.

Хапу, который привык ничему не верить без доказательств, протянул мужчине мешочек с пятью медными дебами.

— Эта новость камнем легла мне на сердце и помутила мой разум. Но я хотел бы попросить тебя о любезности. Я не хочу передавать своей семье неверную новость. Расспроси в своей каменоломне, когда и при каких обстоятельствах умер мой брат. Завтра мы снова встретимся.

Надсмотрщик взвесил мешочек в руке и пообещал навести более точные справки. Однако, кого он ни спрашивал, все были проинформированы начальником, что Пиай мертв. С этой печальной новостью Хапу отправился в обратный путь в Фивы.

Нефертари удалось получить у супруга обещание освободить скульптора Пиайя от каторжных работ самое позднее через два года. Глубоко оскорбленный фараон и отец постепенно отступал перед одержимым строительством повелителем Рамзесом. Царь уже несколько раз задавал себе вопрос, стоит ли дело с Мерит того, чтобы сгноить своего лучшего скульптора на бессмысленной и, может быть, убийственной работе. Работы для него было еще очень много, и никто не мог возместить ущерб от его отсутствия. Царь видел перед собой Пиайя с его бесстрашными серыми глазами, слышал его смелые предложения, ощущал восторг от того, что этот мастер сродни ему, что они преследуют одну и ту же цель. Ну, хорошо, он соблазнил перворожденную дочь царя, пару раз разделил с ней ложе. Кого это касается?

Мерит уже несколько дней была замужем за Сети, Тотмес понес наказание, его место получил Беки, а то, что думал народ, не имело значения. Втайне Рамзес уже решил не оставлять Пиайя в каменоломне и на два года. Сразу же после прибытия в Пер-Рамзес он хотел отдать приказ снова послать мастера на Юг, чтобы он мог продолжить работу над Большим храмом. Юному Хотепу фараон особо не доверял. Не справится он с четырьмя колоссальными фигурами. Рамзес уже видел лица нубийцев, когда они станут смеяться над Благим Богом с косым носом или неодинаковой формы ушами. В конце концов фигуры будут видны издалека каждому, кто бы ни проплывал в ладье мимо. А битва при Кадеше? Он что же, должен доверить изображение своего величайшего триумфа недоученному мальчишке-ремесленнику?

Нет! Рамзесу пришли в голову слова, которые вождь хеттов Муталлу написал в своем послании после битвы при Кадеше: «Зачем нам расточать свое имущество, мы вредим этим только самим себе». Кажется, так.

В конце концов Пиай, как все дети страны Кеми, был собственностью фараона, и негоже Благому Богу расточать свою собственность. Пусть Пиай еще немного искупит свой грех, слишком легким наказание ему не должно показаться.

Во время второго визита Мерит допустила принца Сети к короткой беседе.

«Собственно говоря, он видный парень, — подумала она. — Потрясающе похож на отца, однако есть в нем что-то, что мне не нравится. Может быть, некоторая чопорность, напыщенность и чванливость. Еще бы, вчерашний сирота из гарема считает, что гордыня неразрывно связана с достоинством принца, и не желает вести себя, „как простолюдин“».

Оба мужчины, которых Мерит любила больше всего — Пиай и ее отец, — двигались естественно и никогда не притворялись, потому что были в согласии с самими собой. В Сети же сочетались два существа, противоположных и даже враждебных друг другу. Одно из них было безымянным, не имевшим значения отпрыском из гарема, о матери которого никто больше не вспоминал и верхом мечтаний которого была бы должность командующего личной охраной фараона третьего жреца в маленьком храме. Однако взгляд Благого Бога упал на него, и внезапно перед ним открылись радужные перспективы и не из-за особого таланта, как у Пиайя, а просто из-за сходства с царем, которое не было его заслугой. Мерит чувствовала себя очень оскорбленной браком с этим выскочкой, но увы, он должен стать ее супругом, и принимать его приходилось соответственно.

— Садись, Сети. Хочешь выпить со мной глоток вина? — Голос Мерит звучал дружелюбно и ободряюще, однако неуверенность Сети от этого только увеличилась. Гневная и отталкивающая его Мерит была бы ему милее.

Он чопорно поклонился, и, как насмешливо заметила Мерит, это был слишком глубокий поклон для будущего супруга.

— Охотно, принцесса.

— Ты хотел со мной говорить? Могу я что-либо сделать для тебя?

Сети окаменел. Неужели Мерит не знает, что она предназначена ему в супруги?

— Ну… в общем, Благой Бог, наш высокочтимый отец, да будет он жив, здрав и могуч, полагает… В общем, он велел…

Сети смущенно замолчал, он просто не находил верных слов.

— Что велел Благой Бог и кому? — благожелательно продолжила расспросы Мерит.

— Да разве ты не знаешь об этом? — вырвалось у Сети. — Мы должны пожениться.

— Конечно, я знаю, но я думала, что ты пришел, чтобы просить меня о согласии завоевать мое сердце.

— Завоевать твое сердце, — повторил растерянный Сети.

— А как ты думал? Я ведь не рабыня, которую посылают в твой гарем! Я — дочь Солнца! Я — сосуд Амона, и только во мне твое незначительное семя получит великое освящение. Фараон полагает, что бог Хнум не без основания создал тебя столь похожим на него, и считает, что это требует, так сказать, ответного дара, а для этого подхожу я, его перворожденная дочь. Сети, ты не нравишься мне, и ты должен сделать что-либо, чтобы подняться в моем мнении. Ты можешь быть хорошим воином, я слышала, но как обстоит дело с письмом и чтением, со счетом и знанием истории? Через меня ты попадаешь в число наследников трона, и требования к тебе намного выше, чем если бы ты оставался одним из многочисленных сыновей от наложниц.

Сети сглотнул, потер кубок и медленно выпил, хотя охотно опустошил бы его за один глоток.

— Ну, в письме я особо не упражнялся… Немного читать я уже могу… История? Да, я должен, может быть, что-нибудь нагнать. Раньше мне это казалось не таким важным, знаешь ли. С луком, мечом, пращой и копьем я лучше знаком. Я считал…

Мерит нахмурила свой высокий гладкий лоб. Раскосые темные глаза, наследие Нефертари, насмешливо блеснули.

— Мой высокочтимый отец также первоначально не стоял в первом ряду наследников трона. Тем не менее он умеет читать и писать, как самый деятельный из его секретарей, может считать, как управляющий складом, и знает нашу историю лучше некоторых учителей. Тебе придется кое-что нагнать, Сети! Может быть, тебе удастся со временем завоевать мое уважение. Удастся ли тебе когда-либо завоевать мое сердце, сомневаюсь, но речь не об этом, если Благой Бог уже решил нас поженить. Запомни хорошо мои слова, Сети, тогда нам будет легче общаться друг с другом.

На этом принца отпустили. В ушах у него звенели слова гордячки Мерит, и он ругал себя трусом, который не смог даже дать ей отпор, как пристало будущему супругу. О, это действительно был страх — страх, что он может снова вернуться в толпу безымянных отпрысков и закончить свою жизнь воином дворцовой стражи даже теперь, когда он уже достиг столь многого и вскоре будет принадлежать к самому ближнему кругу царской семьи.

Свадьба состоялась без большой церемонии, и народ участия в ней не принял. Управляющий Югом поставил печать на свадебном контракте, и список с него положили в храме Мут. После этого было устроено маленькое празднество с несколькими жрецами и чиновниками, на котором полчаса присутствовал сам царь.

Свадебную ночь Мерит ждала с равнодушием. Она вытерпит объятия Сети ради ребенка, которого носит.

Для Сети спать с кем-то всегда было чисто физическим удовольствием. Он приказывал явиться в свою постель рабыне, забавлялся ее телом, едва глядя при этом ей в лицо, оставлял свое семя в ней, а потом отсылал ее прочь и забывал о ней. Конечно же, имелись одна-две, которые нравились ему больше. Он приглашал их чаще и несколько дней помнил их имена.

Он не придавал соитию никакого особого значения, победа в соревновании по стрельбе из лука возбуждала его гораздо больше, чем постоянно менявшиеся вереницы девушек в его постели. Но теперь он должен будет лечь в постель с дочерью Солнца, и Сети в отчаянии ломал голову, как он должен будет себя вести. Завоевать ее сердце! Легко сказать, если не знаешь, каким образом.

Во время праздничного ужина он воздерживался от возлияний, потому что знал о плохом влиянии вина на любовную силу, однако теперь он желал опустошить несколько кубков, чтобы преодолеть робость, которую ощутил перед спальней своей супруги. Он мог тысячу раз говорить себе, что она такая же женщина, как любая другая, но при этом знал, что это неправда.

Перед дверью спальни держала пост Соколиха. В ее взгляде не было ни тени уважения, скорее насмешка, любопытство и сочувствие. Выдержав неслыханно долгую паузу, Бикет освободила проход, и Сети вошел. Мерит стояла у окна и смотрела в темный сад. Она обернулась.

— Ну, мой супруг, скрепим свадебный союз, как это в обычае и как того желает любящая порядок Маат.

Беспечным движением она скинула с себя платье, подошла к обеим масляным лампам и задула их. Так Сети лишь на несколько мгновений удалось увидеть обнаженную Мерит, но он не осмеливался сделать никакого замечания, а дотопал в темноте до кровати и лег рядом с супругой. Мерит представила себе, что рядом с ней лежит Пиай, и воображение ее было настолько ярким, что Сети показалось, будто он не так уж противен жене. Она слегка застонала, бегло погладила его по спине, но ничего не ощутила. Сети же не привык обращать внимание на чувства своих рабынь. Ему хватало удовлетворения собственной похоти, а что при этом чувствуют женщины, его не заботило. И, так как ни к чему другому он был не приучен, он придерживался своих привычек и в свадебную ночь.

Когда Мерит спустя час вежливо попросила мужа оставить ее одну, Сети послушался без противоречий. Бикет тотчас проскользнула в комнату своей госпожи.

— Моя бедная голубка…

— Бывает и хуже, Бикет. Приготовь мне ванну, я должна кое-что смыть с себя.

3

Тотмеса привели к судье, и он с неподвижным лицом выслушал свой приговор: конфискация половины имущества, изгнание на границу с Нубией, должность жреца в Большом храме и запечатывание языка, оскорбившего Благого Бога. В Доме наказания и мучений уже ждали палачи с бронзовой печатью, содержащей именные картуши Благого Бога: Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзес. Тотмеса привязали к стулу, один из помощников держал его голову, второй зажал ему нос. Когда он, чтобы глотнуть воздуха, открыл рот, один палач схватил его язык плоскими щипцами и вытянул наружу, а другой быстро прижал к нему раскаленную печать. Зашипело и запахло горелым мясом. Тотмес издал горловой крик и стал рваться из своих оков, как дикий зверь.

— Не дергайся! — ухмыльнулся палач. — Язык мы тебе оставили. В большинстве случаев дело кончается не так хорошо: приставляем нож и… раз! Ты не поверишь, сколько крови вытекает и как много проходит времени, прежде чем рана заживет. Тебе же оказана милость и честь: всю свою жизнь ты будешь носить имя Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, на своем языке.

Стонущего и почти невменяемого Тотмеса вывели и ввели других, которые должны были потерять в этом месте носы, уши, языки или руки.

Весь день Тотмес испытывал адскую боль от ожога, но еще большую боль ему причиняло изгнание из Фив. Для него это был почти смертный приговор, потому что Фивы и клика Амона были содержанием его жизни, его радостью, его миром, и все это теперь у него отняли. Чем живее он себе это рисовал, тем в большее отчаяние впадал. И потом эти позорные шрамы. Они выжгли имена царя на его языке, затронув при этом его сердце, его жреческую гордость.

В отчаянии он попросил об аудиенции Небунефа. Верховный жрец тотчас принял его, потому что Тотмес почти всю свою жизнь был слугой Амона, и это нельзя было игнорировать.

Тотмес склонил свою упрямую голову:

— Знаю, достопочтенный, я тебе никогда не нравился, но мы всегда служили одному и тому же богу, и я не желал себе ничего другого. Теперь я должен стать жрецом Амона далеко на Юге, на границе с Кушем, в месте, которое никто не знает и которое Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, выбрал в своей мудрости для этого храма. Честь для меня, конечно! А по сравнению с должностью помощника жреца в храме Пта явное улучшение. Однако я далеко не молод и пустил в Фивах корни, которые трудно вырвать. Я лучше и дальше служил бы здесь Пта, чем в куше Амону. Ухо царя прислушивается к тебе, Небунеф, и я тебя никогда ни о чем не просил. Сейчас я прошу тебя: замолви за меня словечко, чтобы я мог остаться там, где мое сердце и мои корни, — в Фивах.

Небунефу стало неудобно. У него не было ни малейшего желания обременять фараона из-за этого упрямого жреца, хотя он хорошо понимал его просьбу.

— Ты неправильно думаешь о некоторых вещах, почтенный Тотмес. Фараон, да будет он жив, здрав и могуч, поручил тебе дело, из-за которого многие будут завидовать тебе, а именно: сделать известным имя Амона-Ра в среде молящихся маленьким местным богам, привести народы Юга к царю богов. И еще, царь намерен улучшить твою судьбу, ты станешь не каким-нибудь второстепенным, а верховным жрецом Амона, а наряду с ним и Ра-Харахте, и Пта, и других богов. Тебя станут почитать, у тебя будут прекрасный дом, слуги. Недостатка ни в чем не испытаешь. Я тебе обещаю, что похлопочу перед фараоном, да будет он жив, здрав и могуч, чтобы время от времени ты мог прибывать с докладом в Фивы. Эта миссия, Тотмес, — дело жизни для достойного мужа. Не без оснований Благой Бог доверил это задание именно тебе. Он наказывает и награждает по своей священной воле, однако всегда справедливо и с глубоким смыслом. Ты очень рассердил Благого Бога, но, вместо того чтобы отослать тебя на всю жизнь в какое-нибудь пустынное место, он делает тебя верховным жрецом в одном из своих громаднейших храмов. Ты должен быть ему благодарен!

Верховный жрец Небунеф был очень искусным оратором и представил дело с такой стороны, которая теперь впечатлила даже Тотмеса. Миссия! Да, это было действительно так, и Тотмес загорелся, честолюбие в нем разыгралось. Он хотел показать всем, насколько выше Амон-Ра стоит над другими богами. Тотмес не мог скрыть удивления, которое возникло у него против воли перед предусматривающей все волей фараона, хотя каждое слово, которое он произносил, болезненно напоминало ему о наказании. Язык его был еще очень чувствителен. Палач хорошо поработал, оба картуша с именами были четко видны.

Страна Кеми издавна была государством, во главе которого стоял бог-царь, но правили ею чиновники. Потому что так было всегда, образовались династии, представители которых в качестве слуг государства управляли судьбой страны, руководствуясь приказами царя, и при этом развили административную систему, которая была такой превосходной, что другие народы пытались подражать ей. Так как фараон щедро вознаграждал своих высокопоставленных чиновников, а они почти все происходили из богатых семей, среди них были лишь немногие, кого можно было подкупить.

Но письмо начальника гранитных каменоломен почему-то попало не в Фивы, во дворец царя, а было отослано в Пер-Рамзес. Существовало строгое правило, что письма, адресованные к царю или исходившие от него, повсюду шли в первую очередь. В большинстве случаев они переправлялись на царских ладьях, но те имелись в распоряжении не всегда. Поэтому существовал приказ, что каждый корабль, кому бы он ни принадлежал, был обязан захватывать с собой официальные бумаги, чтобы довезти их пусть не до самой цели, но хотя бы поближе к ней, или в случае нужды передать их на другой корабль, который повезет их дальше.

Точно так и случилось с просьбой Сепи использовать каторжника Пиайя для более важных работ. В порту Фив кормчий услышал, что фараон уже отправился назад, в Дельту, поэтому доверил послание Сепи одной из направлявшихся на север ладей. Однако сведения оказались неверны: Рамзес уже несколько раз собирался уезжать и отослал вперед часть своего флота, но большой срок беременности Нефертари задержал его в Фивах.

Так послание отправилось в Мемфис, где кормчий узнал, что царь все еще в Фивах, и тотчас передал письмо на быстроходный парусник, который отправлялся на юг.

Тем временем посланный Мерит в Суенет тайный посыльный связался с Бикет и сообщил ей результат своего расследования.

— Мертв?! — Бикет почувствовала, как пол качается у нее под ногами. — Ты совершенно уверен, Хапу? Пиай не может быть мертв! Я не могу позволить разбить сердце моей голубки. Ты видел его могилу? Расспросил свидетелей, отчего он умер?

Хапу тяжело вздохнул:

— Ах, Бикет, как охотно я принес бы тебе добрую новость, но клянусь, я разговаривал со старшим надсмотрщиком, а тот для надежности опросил каждого из своих подчиненных. Никто, правда, не знает, отчего умер Пиай, но все утверждают, что он точно мертв.

— Ты видел его могилу?

Хапу смущенно уставился в пол:

— Для каторжников нет могил. То есть они есть, но… это не Жилища Вечности, а ямы в песке пустыни. Проще сказать, каторжников бросают где-либо в пустыне, это мне подтвердили много разных людей. — Хапу залез под свой передник, вытащил мешочек и грустно усмехнулся: — По крайней мере, мы сэкономили деньги на подкуп. А кто этот Пиай? Разве может какой-то каторжник интересовать тебя и твою госпожу?

— Тебя это не касается, — фыркнула Бикет и отобрала у него мешочек с деньгами.

Хапу отмахнулся:

— Да я и не хочу этого знать. Если я буду тебе снова нужен…

— Да-да, хорошо, спасибо, Хапу.

Бикет должна была выдержать внутреннюю борьбу. Если она умолчит о новости, то Мерит спустя некоторое время сама наведет справки. Дело каким-нибудь образом выйдет наружу. С другой стороны, она не хотела причинять горе своей любимой голубке, потому что жила для того, чтобы хранить Мерит от бед. Что же ей теперь делать? Фараону также необходимо доложить… Бикет пошла в дворцовый сад, десять раз обежала вокруг пруда с лотосами, расплакалась, сорвала парик с головы, снова его надела, столкнулась с садовником, который проглотил проклятие, когда узнал доверенную служанку принцессы. Однако ничего не помогало. Мерит наверняка заметила ее отсутствие, она должна вернуться и сказать ей правду.

Едва Мерит увидела Соколиху с опущенной головой, растрепанным париком и заплаканными глазами, она сразу поняла, что произошло.

— Пиай мертв? Хапу принес новость, не так ли?

Бикет, плача, упала к ногам своей госпожи и, заикаясь, пробормотала:

— Забей меня до смерти, вели меня высечь плетьми, накажи посланницу несчастья…

Мерит опустилась в кресло, очень медленно, как будто боялась, что оно разрушится.

— Тем не менее я не верю этому, Бикет. Я просто этому не верю. Через пару месяцев каторжных работ не умирают, от этого не умирают. Пиай привык к тяжелой работе, он легко с ней справлялся. Он просто не может быть мертвым, Бикет. Так не может быть.

— Ах, моя голубка… Хапу расспросил тамошних надсмотрщиков. Он человек надежный. Мы должны поверить в это, моя любимица, нам не остается ничего другого.

С каменным лицом Мерит посмотрела на свою служанку:

— А его могила? Есть ли у него могила, чтобы его ка могло жить в мире дальше?

Теперь Бикет должна была соврать, она не могла иначе:

— Конечно, у него есть могила далеко в пустыне, хотя и очень маленькая…

— Его забальзамировали?

— Об этом Хапу не упомянул, но, конечно же, уважили его За былые заслуги, я полагаю. Так обычно бывает…

Но Мерит уже ее не слышала.

— Вот мой строгий отец и добился того, что его лучший ремесленник погиб в каменоломнях. Было бы человечнее сразу отрубить ему голову.

Внезапно Мерит упала на колени, закрыла лицо руками и начала всхлипывать:

— Пиай, мой любимый, самый любимый из всех, у нас могло бы быть еще счастливых часов!.. Твоя смерть окрасила все вокруг меня в черный цвет! Ах, если бы я только могла сопровождать тебя… вместе с тобой отправиться к Озирису… рука об руку…

Она не могла говорить дальше и осталась лежать, скорчившись, на полу, охраняемая Соколихой, которая встала рядом с ней на колени и гладила ее по спине.

С этого дня принцесса Мерит больше не принимала пищи. В течение первых дней видели, как она с каменным лицом ходит по дворцу. Все с робостью уступали ей дорогу, когда она приближалась, но она никого не узнавала, ни с кем не говорила, даже с родителями.

Фараона тяжело задела весть о смерти мастера, и впервые в своей жизни он ощутил что-то, похожее на раскаяние. Конечно, он чувствовал себя правым. Разумеется, ведь преступление Пиайя было очевидным. Но он сожалел, что поддался первому порыву мести. Он сожалел о том, что все откладывал распоряжение об освобождении от наказания, а теперь уже слишком поздно. Ничего нельзя изменить, поэтому Рамзес хотел приготовить своему единственному другу хотя бы, по крайней мере, достойное Жилище Вечности и тотчас отдал приказ построить гробницу средних размеров на западе от Суенета. Как царя чиновничьего государства, привыкшего даже в мелочах давать всему законный ход, его озаботило то, что в этом случае закон не был соблюден, потому что известие о смерти пришло не от начальника гранитных каменоломен, а, как ему сказали, от друзей Пиайя.

Нефертари заботилась не о законном порядке и не о достойной гробнице, а только о своей дочери, которая постепенно превращалась в тень. Мерит пила только воду и была уже сейчас так слаба, что не могла вставать со своего ложа.

Уже несколько дней она не ощущала голода, она чувствовала свое тело легким, как перо, и полагала уже, что не лежит на ложе, а парит над ним на высоте локтя. Внезапно она увидела взаимосвязи, которые ранее были скрытыми от нее, и у нее возникло чувство, что день ото дня она приближается к цели, которую ощущала, как правду. Теперь она также знала, почему Маат, богиня правды и мирового порядка, почитается в форме пера. Правда была чем-то легким, мимолетным, ее можно было различить лишь тогда, когда не теряешь ее из вида. Все тело Мерит превратилось в перо, в Маат, в правду. Печаль о Пиае одухотворилась и была связана с неопределенной надеждой увидеться с ним в потустороннем мире. Она не могла говорить о своих чувствах, она не хотела этого, а лишь молча вслушивалась в себя или одаривала горюющую Бикет отсутствующей улыбкой. Ее ночи превратились в поток снов, которые сначала были мрачными и угрожающими, а потом постепенно стали более веселыми, легкими и внушавшими надежду. Сначала перед ней несколько раз показался бог Сет. При его появлении воздух в комнате почернел, дыхание заглохло, и все вещи вокруг окрасились в блеклый цвет тления. Его дыхание воняло падалью, скопившейся за тысячелетия, его отталкивающее звериное лицо с маленькими коварными красными глазами, безобразными, как будто отрезанными ушами и рыжим париком внушало такое отвращение, что Мерит попыталась избежать его взгляда, отворачиваясь и закрывая глаза. Однако Сет был повсюду. Он следовал за движением ее головы и проскальзывал под ее ресницы. Он ничего не делал, ничего не говорил, он только угрожающе и возбуждая страх присутствовал.

Постепенно Сет исчез из снов Мерит, за ним последовал бог Бес в виде карлика с высунутым языком и весело торчащими в разные стороны ушами, курчавой бородой и смешными кривыми ногами, между которыми, подобно фрукту, болтался половой член. Бес был безобразен, однако он внушал не страх, а доверие, и, когда он однажды взял Мерит за руку, она не испугалась его прикосновения, но, доверившись, позволила ему вывести ее из комнаты. Она вошла в прекрасный сад, где пальмы, тамариски и акации мягко колыхались под порывами прохладного ветра, где благоухал лотос и тихо плескался маленький источник. Бес ободряюще ухмыльнулся и указал своей искривленной карликовой рукой на дерево граната. На нем неподвижно уселась прекрасная птица с цветным оперением и маленькой человеческой головой. Мерит с любопытством подошла ближе и радостно узнала лицо любимого. Пиай ей слегка улыбнулся. Мерит протянула к нему руку, и тотчас птица, бесшумно шевеля крыльями, взлетела и села ей на руку. Она ясно ощутила коготки птицы, восхитилась ее блестящим оперением и в смущении спросила себя, может ли она поцеловать этого мужчину в образе птицы, это крошечное лицо. Одновременно ее охватило желание самой стать такой птицей и быть подобной возлюбленному. Маленькие серые глаза с любовью посмотрели на нее, и тихий тонкий голосок сказал что-то, но она не поняла что.

— Скоро я стану такой, как ты, любимый, ожидание не продлится долго.

Мужчина в образе птицы улыбнулся, бесшумно взмахнул крыльями и стал подниматься в голубой воздух. Он поднимался все выше и выше, превратился в черную точку и исчез совсем. Мерит еще чувствовала коготки на своей руке, она поцеловала это место и одновременно ощутила печаль и радостную надежду.

Верная Бикет почувствовала, что ее госпожа отходит в сферы, недоступные для других, и понимала, что это лишь вопрос нескольких дней.

— Подумай о своем ребенке, моя голубка. В тебе к новой жизни растет семя Пиайя, это часть его, ты должна сохранить это. В этом ребенке он будет жить дальше. Если ты для себя самой больше ничего не хочешь, то сделай что-нибудь хоть для ребенка. Хнум уже сформировал его. Его вины нет ни в чем, он имеет право жить. Если ты умрешь от голода, то проявишь неуважение к богам.

Эти слова проникали в ухо Мерит, но не достигали ее сердца. Для ребенка в ее снах не было места. Она была беременна, но это не доходило до ее сознания.

С тех пор как Мерит перестала покидать свое ложе, принцу Сети запретили заходить к ней. Она и до этого обращалась с ним, как с чужим, и Сети не осмеливался предъявлять какие-либо права. Он чувствовал, что она никогда не принадлежала ему и что теперь он находится вне ее жизни. Он даже не знал, как ему теперь себя вести. Сети снова мотался с Енамом по Фивам и иногда даже думал, что никакой свадьбы и не было. Все это было лишь сном, и ничего не изменилось. Однажды он спросил Енама, как ему вести себя, но тот не смог дать никакого совета.

— Мне ее жаль, мою сестричку, но что делать с женщинами в таких случаях, я сам толком не знаю. Должно быть, произошло что-то, о чем мы не знаем. Мы можем только подождать, брат. Может быть, тогда все уладится.

Нефертари, находившаяся на последних сроках беременности, боялась потерять Мерит, своего первенца, в то время как ей предстояли роды последнего ребенка.

Она целый день думала, каким образом помочь дочери, и после посещения изголодавшейся почти до состояния скелета Мерит к ней пришла спасительная мысль. Она тотчас велела позвать к себе Бикет.

— Послушай, Бикет, ты знаешь так же хорошо, как и я, что жизнь Мерит висит на волоске. Она сдалась и хочет отправиться туда, где находится ее любимый. Чтобы ее спасти, мы должны снова пробудить ее к жизни.

На осунувшемся от забот лице Соколихи появилось что-то, похожее на надежду.

— Пробудить к жизни, высокочтимая царица? Каким образом?

— При помощи лжи. Мы объясним ей, что о смерти Пиайя сообщили по ошибке, что произошла путаница. Когда она снова выздоровеет, фараон разрешит ей поехать в Суенет.

— Я бы даже богам солгала, если бы это спасло мою голубку. Что я должна сделать?

— Тебе она поверит скорее всего. Я набросаю доклад, который якобы пришел из Суенета, а писец прочитает ей его в твоем присутствии. Он должен быть написан по всем правилам, чтобы выглядеть достоверным.

Однако эта мера не понадобилась, потому что два дня спустя пришел ответ на приказ фараона заложить для Пиайя гробницу. Сепи, начальник гранитных каменоломен под Суенетом, написал царю:

Великому повелителю Кеми, сыну Солнца и господину Обеих Стран, Гору, любимому Маат, великому властью и прекрасному годами, его величеству Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзесу, от его верноподданного Сепи, начальника каменоломен под Суенетом.

Твой приказ прибыл сюда, только он не может быть выполнен, потому что каторжник Пиай, бывший скульптор и архитектор, жив, здоров и полон сил. Я позволил себе занять его в другом месте на более важных работах, поэтому на его прежнем месте по ошибке дали справку, что он умер. Здесь умирает много людей, а так как это преступники, искупающие свою вину, их смерть не является ни для кого важным событием. Я сам уже давно отправил тебе, Богоподобный, запрос о том, позволишь ли ты Пиайю работать в другом месте и как долго будет длиться время его наказания. Я повторяю этот запрос и со смирением жду твоего решения.

Да будет жив, здрав и могуч Благой Бог Рамзес! Да будешь ты тысячи тысяч раз праздновать праздник Зед к радости твоего народа и ко благу страны.

Это была действительно хорошая новость! Рамзес смеялся и шутил, читал письмо каждому, кто находился поблизости от него, и, наконец, передал его Нефертари.

— Вот, моя любовь, иди с этим к Мерит. Я никогда и не верил в то, что этот Пиай, такой здоровый парень, умрет за пару дней. Кто, собственно говоря, передал эту ложную новость? Его надо отправить на каменоломни вместо Пиайя! Я…

— Нет, мой любимый, никаких наказаний. Оставим все как есть и посмотрим, как нам спасти нашу Мерит.

За несколько дней Пиай словно перевоплотился. Наконец он снова мог заниматься настоящей работой, хотя и проклинал хрупкие бронзовые инструменты, которые тупились после получаса работы. Его драгоценные, сделанные из железа остались в пещерных храмах в распоряжении Хотепа.

Новость о том, что бывший первый скульптор царя работает здесь над сидящей фигурой, быстро распространилась, и каменотесы — ведь все они мечтали о том, чтобы однажды стать скульпторами, — прокрадывались к рабочему месту Пиайя. Большинство из них не хотели показывать, что работа человека, носившего ошейник каторжника, привлекает их внимание, однако некоторые не находили ничего зазорного в том, чтобы подойти поближе и рассмотреть поточнее.

Пиай вкладывал все свое умение в привычную работу, и удивленные зрители наблюдали рождение сидящей фигуры, в которую за несколько дней превратилась глыба, отделенная от скалы.

Сепи, начальник гранитных каменоломен, был в восторге. Сам Пта, божественный ремесленник, помог ему получить этого человека в свое распоряжение! Без чертежей и модели мастер, как по волшебству, создавал фигуру из камня, словно это была детская игра. И такой еще должен носить медный ошейник! Сепи решил предпринять все, чтобы вскоре добиться освобождения этого каторжника, а затем предложить Пиайю работать здесь за хорошее вознаграждение.

— Пиай! Пиай!

Однако тот ничего не слышал, потому что его быстрые, крепкие удары молотком заглушали голос начальника.

— Пиай, послушай! Второй блок будет в твоем распоряжении через несколько дней. Если ты сейчас готов, сделай паузу, мы оставим каменотесам грубую работу, а потом ты будешь работать дальше. Тем временем я надеюсь на благоприятный ответ из Фив или Пер-Рамзеса, а потом я тебе кое-что предложу, но об этом потом.

Сепи хотел уже вернуться домой, когда к нему подбежал рабочий и, задыхаясь, сообщил:

— Господин, готово! Обелиск можно отправлять.

— Хорошо, я сейчас иду.

Было традицией, чтобы при этой длительной, тяжелой работе присутствовал начальник, дабы показать, что он несет за нее ответственность. Итак, Сепи надел лучший парик, драгоценное оплечье и велел отнести себя в носилках к Нилу.

Там был прорыт канал для погрузки тяжелых блоков на мощные ладьи. Обелиск средних размеров, около тридцати локтей в высоту, подтащили из каменоломни к каналу. Его передвигали по мокрому илу и везли на колесах до тех пор, пока он не оказался здесь, на канале, готовый к отправке. Едва Сепи вышел из своих носилок и сел в кресло, началась работа. Обелиск лежал правым углом к каналу, его острие было повернуто к воде. Чтобы укрепить ремни, обвязывавшие его, каменотесы подложили под гладкую поверхность обелиска валуны размером в человеческую руку. Толстые веревки достигали противоположного берега, где неподвижно и молча сто рабочих ожидали приказа.

Наискосок через канал были пришвартованы грузовые плоты, которые были сделаны из особенно легкого и прочного дерева. Все было готово. Сепи взглянул на работников и поднял свою палку. Под ритмичные возгласы — они звучали, как песни, — рабочие тянули обелиск на другой берег через канал до тех пор, пока острие не опрокинулось и не было поднято на плоты.

Старшие рабочие все точно выверили, и громадная каменная игла скользнула дальше по смазанной маслом поверхности плотов, с треском прорезала глубокую колею в дереве и без остановки двинулась на другой берег. В конце прибегли к помощи четырех тягловых ослов, и они вытащили верхнюю часть обелиска на три локтя на твердую землю, в то время как тяжелый цоколь все еще находился на противоположном берегу. Обелиск лежал теперь, как каменный мост, наискосок через канал. Сейчас мужчины взялись за свои ремни и начали с воодушевлением тянуть их: эта работа хорошо оплачивалась.

Начальник Сепи позволил, чтобы молчаливое напряжение перешло в громкое ликование. Он сам радовался каждый раз, когда тяжелая работа удавалась. Его угрюмое лицо немного расслабилось. Он велел подать себе кубок с вином и медленно опустошил его. Затем отставил кубок, и это был знак начала погрузки.

С большим трудом, но под громкий смех плоты под обелиском были разрушены и убраны. Медленно приблизилась грузовая ладья с четырьмя гребцами. Она была настолько тяжело нагружена песком, что борт ее едва приподнимался на высоту руки над водой.

Мужчины ловко направили ладью точно под обелиск, бросили канат на оба берега, где он был прочно закреплен. Потом отложили весла в сторону и быстрыми движениями начали сбрасывать песок в воду. Становившаяся все легче ладья поднялась навстречу обелиску, подхватила его, поддержала и понесла, как только последние мешки с песком полетели в воду.

Раздался коллективный вздох облегчения. Сепи поднял обе руки, как будто хотел выразить благодарность. Не всегда все проходило так гладко, происходили и несчастные случаи. Бывало, приходилось с громадным трудом вынимать обелиски из воды. Это была постоянная борьба, которую Сепи должен был выдерживать. Вот почему лицо его с годами стало таким угрюмым.

Пару дней спустя пришло странное письмо из Фив. Сепи каждый раз охватывало волнение, когда он брал в руки послание с царской печатью. В конце концов послание Благого Бога могло содержать все: наказание, награду, порицание, повышение, понижение — все. Как и каждый высокопоставленный чиновник в Кеми, Сепи умел читать и писать, и он удалился с запечатанным папирусом в свой дом. Там он поцеловал печать, как будто желая снискать благосклонность того, кто ее поставил, дрожащими руками развернул свиток, прочел и… громко рассмеялся. Еще никто никогда не слышал, чтобы угрюмый Сепи так громко смеялся, а он смеялся только тогда, когда оставался один.

Послание царя с распоряжением соорудить для Пиайя гробницу, которая соответствовала бы его прежнему рангу, так поразило Сепи, что смех напал на него, как внезапно налетевший хамазин. Он велел тотчас позвать Пиайя. Когда тот, еще покрытый гранитной пылью, вошел, Сепи высоко поднял послание и воскликнул:

— Пиай, я должен тебя, к сожалению, убить, потому что фараон, да будет он жив, здрав и могуч, отдал приказ соорудить для тебя Жилище Вечности, забальзамировать тебя и похоронить с причитающимися церемониями. Не могу же я живым передать тебя в руки «ставящих печать бога»! Похоже, приказ Благого Бога — это смертный приговор для тебя.

Пиай, измотанный работой, понял только слово «смертный приговор» и почувствовал, как колени у него начали дрожать.

— Я должен… я должен сейчас… умереть?.. Если Благой Бог… если царь… если он так повелел…

Сепии, заметив, какой страх нагнал на бедного Пиайя, быстро сказал:

— Глупости, Пиай. Это была только шутка. Но в послании действительно приказано, чтобы тебя похоронили в приличествующей тебе гробнице. Я уже сообразил, как возник этот слух. Я посоветовал тогда старшему надсмотрщику каменоломни номер три, чтобы он объявил тебя мертвым, дабы не возникало никаких сплетен о том, что в каменоломнях поощряют каторжников. Этот человек последовал моему указанию, но уже на следующий день должен был уехать на долгое время из-за смерти одного из членов своей семьи. Его заместитель, один из надсмотрщиков, знал только то, что ты умер в другой каменоломне. Эта новость каким-то образом достигла Фив. Я тотчас отвечу царю, да будет он жив, здрав и могуч, что произошла досадная ошибка и что ты под моим надзором выполняешь работу каменотеса. Я уже написал об этом в моем первом послании, но оно явно еще не дошло до Фив. Из послания царя можно заключить, что он простил тебя, потому что настойчиво подчеркивает, чтобы гробница соответствовала твоему прежнему рангу.

Пиай должен был сесть. Он слабо улыбнулся и сказал:

— С тех пор как я здесь, в Суенете, я живу рядом со смертью. Уже в первый день твой старший надсмотрщик в качестве приветствия дружески сообщил мне, как быстро здесь погибают люди. Вдобавок к этому постоянные побои, дурное питание… Едва я этого избежал, как царь, да будет он жив, здрав и могуч, повелевает соорудить для меня гробницу. Я уже почти поверил в то, что мне действительно следует отправляться в Закатную страну…

— Глупости! — пробурчал Сепи. — Иногда человек возбуждает внимание враждебно настроенных богов, и тогда его потреплют. Однако, я полагаю, самое плохое ты уже перенес, и нам надо только подождать ответа царя, который сейчас еще, похоже, находится в Фивах.

Хотеп уже давно справился со своей работой в Малом храме, но начать работу в Большом он все еще не осмеливался. Он постоянно находил предлоги, чтобы отодвинуть дело, уже несколько раз забирался на помост, где располагалась модель величиной в два локтя и различные рисунки. Он хватался за молоток и резец, даже сделал несколько ударов молотком, но что-то понуждало его прекратить работу. Он сыпал проклятиями, спускался с помоста, разглядывал грубо выточенные головы с некоторого отдаления, снова поднимался вверх, брал инструменты в руки, ударял резцом, и снова его охватывала дрожь, холодный пот выступал у него на лбу, глаза застилал туман, и рука становилась как скованная.

Два дня назад Хотеп сделал свою последнюю попытку и теперь бродил между храмами, без причины орал на людей, затем пошел в свой дом, в котором раньше жил Пиай, и выпил несколько кубков тяжелого южного вина. Поднимавшееся опьянение смягчило его гнев, но не уменьшило страх перед этой трижды проклятой работой. Он знал, он точно знал, что способен выполнить эту работу. В мыслях он уже видел головы и мощные тела, выраставшие из камня. Четыре изображения фараона с громадной двойной короной, четыре лика божественного повелителя Обеих Стран.

Хотеп знал, что эта работа ему по плечу, однако что-то мешало ему начать работу. Когда он представлял, как фараон будет его хвалить и наградит, как он поднимет его до ранга его предшественника, даже эта картина не помогала молодому мастеру собраться. Он лишь долго смотрел на грубо вытесанные колоссы, но сделать что-либо никак не мог.

Шатаясь, он вернулся домой, влепил пощечину слуге, потому что тот спал и не успел принести нового вина. Но все спали в раскаленный полдень, однако Хотеп как будто лишился ума. Он побросал свитки папируса, вырвал из рук обиженного слуги кувшин и, дрожа, как безумный, влил себе вино в рот. Красный виноградный напиток облил ему лицо, торс и руки, но Хотеп не обратил внимания на это. Как будто преследуемый волками, он снова выбежал из дома, вскарабкался на помост, схватил молоток и резец из ящика с инструментами и дико начал стучать. Несмотря на тяжелое опьянение, он чувствовал, что каждый его удар неверен. Хотеп издал отчаянный крик, отбросил инструменты, как будто они были раскалены докрасна и уселся, плача, в пьяном отчаянии на мат из тростника, положенный на помост. Скоро он заснул. По счастливой случайности скальный массив находился уже в тени, но это был тяжелый, беспокойный сон, который не принес ему облегчения. Спустя несколько часов Хотеп проснулся. Голова у него болела, как будто в его мозгу копались «ставящие печать бога». Руки у него тряслись. Его мрачные, налитые кровью глаза уставились на бесформенные головы, как будто это были морды демонов. Хотеп дошел до ручки. Он не дожил еще до двадцати лет. Он был, конечно, одним из самых старательных скульпторов страны, однако прежде он работал свободно и непринужденно. Тогда Пиай следил за его работой, а Хотеп ваял, следуя его примеру. Теперь он остался один, а требования превосходили все, что было до этого. Казалось, талант оставил Хотепа. Его рука могла бы справиться с работой, а сердце отказывалось ее выполнять.

Хотеп сам не знал, как добрался до земли, однако внезапно, оказавшись внизу, он почувствовал приступ несказанного страха и отчаяния. У него было только одно желание: прочь отсюда, прочь от этих демонов, взгляд на которых парализует его руку.

Хотеп бросился бежать. Он бежал мимо домов и палаток в пустыню; спотыкался о камни и засохший кустарник, упал, разбил коленку и побежал дальше, пока дыхание у него не пресеклось и ослабленные вином силы не покинули его. Солнечный путь Ра приближался к концу. Подул прохладный ветер, и Хотепу показалось, что он слышит топот, как будто колоссы освободились из скал и пошли за ним.

— Нет! — закричал обезумевший. — Вы меня не достанете! До тех пор, пока я живу…

Он поднялся и побежал дальше в пустыню. Медленнее, чем раньше, но зато дольше он бежал на запад — туда, где Ра должен был взойти на свою ночную ладью. Кровь змея Апопа залила вечерний горизонт. Хотеп, задыхаясь, бежал, споткнулся, упал, вздохнул, как загнанное до смерти животное, и с трудом снова поднялся. Теперь он больше не бежал, он ковылял, спотыкался, падал и каждый раз оставался лежать дольше и дольше. Наконец у него не хватило сил, чтобы встать, и он снова услышал внушающий страх топот колоссов, который становился все громче и громче и вдруг ударился о него, и дыхание жизни у юного скульптора Хотепа прекратилось.

4

Было нелегко вернуть Мерит к жизни, потому что одной ногой она уже находилась в царстве Озириса и ей явно тяжело было сделать даже полшага назад. Однако, когда фараон позволил ей добавить к высочайшему посланию в Суенет несколько ничего не значащих строчек для Пиайя, она снова медленно стала возвращаться к действительности. Она позволила покормить себя молочным супом и кашей с медом, спустя много дней предприняла первые попытки ходить и даже позволила своему супругу посетить себя.

Нефертари так беспокоилась о Мерит, что схватки начались у нее почти на месяц раньше срока, и теперь к старым заботам добавились новые. Схватки оказались такими слабыми, что их было недостаточно, чтобы вытолкнуть ребенка, однако опытные врачи из Фив знали средства ускорения родов.

Рамзес вздохнул, когда крошечное создание наконец появилось на свет, и оказалось, что Хнум прислушался к молитвам Нефертари и изваял мальчика. Давно было решено, что его назовут Мери-Атум, но никто не рассчитывал, что это слабое создание проживет хотя бы несколько дней. Однако малыш охотно сосал молоко своей юной нубийской кормилицы и не выказал никакого признака болезни.

У Нефертари же вскоре после родов началось кровотечение, не сильное, но постоянное, и это побудило Незамуна, управителя двора Изис-Неферт, заметить, что царская семья должна будет еще на несколько месяцев остаться в Фивах, и все проблемы при помощи Амона будут решены. Когда Нефертари, истекая кровью, лежала на ложе родильницы, у Изис-Неферт возникла надежда вернуться в Пер-Рамзес в качестве первой супруги. Царь, как и тогда, когда младенца пришлось извлекать из утробы матери по частям, отчаянно боролся за жизнь Нефертари и использовал все средства, чтобы спасти ее. Применяли целый ряд останавливавших кровь средств, но без длительного эффекта. Что-то в теле Нефертари, должно быть, разорвалось, поэтому ей не помогали традиционные средства вроде красного вина с яйцом и медом. Местные врачи в Фивах бессильно разводили руками, и в конце концов разыскали лекарку, умевшую останавливать кровь, и срочно привезли ее во дворец.

Царь предполагал, что это очень опытная женщина, умеющая обращаться с лечебными травами, но, когда ее привели к нему, он сначала подумал, что слуги ошиблись.

Женщина была средних лет, коренастая, лицо ее грубой работы выглядело невыразимо глупым. Она посмотрела на фараона, как на невиданное явление природы, и, казалось, совсем не поняла, с кем имеет дело. Она не поклонилась, не упала на колени — просто стояла, глупо улыбалась и бормотала что-то невразумительное.

— Кого вы сюда привели? — закричал царь, разозлившись. — Она не понимает разницы между водой и кровью! Как она может нам помочь?

Сопровождавший ее лекарь постарался успокоить царя.

— Я должен просить прощения Благого Бога, потому что эта женщина действительно ничего не понимает во врачебном искусстве и так же мало в других вещах. Однако, похоже, боги избрали ее, потому что уже многократно только ее прикосновение, а иногда даже одно ее присутствие останавливало кровь.

Выбирать не приходилось, и женщину тотчас провели к Нефертари, которая, бледная и спокойная, лежала на своем ложе. Потребовали, чтобы женщина прикоснулась к ней. Знахарка медленно села на кровать, схватила маленькие руки Нефертари и некоторое время подержала их в своих больших грубых руках. Вскоре она встала, по-идиотски рассмеялась, промямлила что-то и указала на свой рот.

— Она хочет поесть, — объяснил лекарь и вывел ее из комнаты.

Кровотечение у Нефертари тотчас прекратилось и больше не возобновлялось. По приказу царя знахарка должна была оставаться во дворце до тех пор, пока Нефертари полностью не выздоровеет. Только после этого с богатыми подарками ее отослали домой Ученые лекари глубоко завидовали ей, потому что за такую способность они отдали бы половину своего состояния.

Теперь Рамзес хотел как можно быстрее выехать из Фив. Может быть, этот Тотмес из мести произнес какое-нибудь сильное заклинание, или кто-либо другой из клики Амона воздействовал магическими силами на царскую семью. Город был явно настроен к ним враждебно.

Мерит снова была почти здорова, однако ее необузданная живость уступила место тихой сдержанности. Ей, казалось, было достаточно того, что Пиай жив и находится в относительной безопасности.

За день до отъезда прибыль последнее несчастливое послание. Это было известие об исчезновении Хотепа, которое не причинило царю много горя, потому что он был вынужден теперь сделать то, что давно собирался, — снова передать работу Пиайю. Хотеп, видимо, перетрудился, по крайней мере, это можно было понять из доклада. Он целый день пил, говорилось в послании, несколько раз пытался заняться обработкой колоссальных фигур и, наконец, убежал в пустыню и там пропал.

В последнем разговоре царь дал верховному жрецу Небунефу устное распоряжение отправить надежного гонца в Суенет и передать начальнику каменоломен Сепи следующее: скульптор Пиай освобождается от каторжных работ, он должен как можно быстрее добраться до храмов в Куше, чтобы снова выполнять прежнюю работу. Он снова становился начальником над скульпторами, но ему не позволялось уезжать на север. Кроме того, ему поручалось каждый месяц сообщать о ходе работ в Большом храме.

Небунеф тут же выполнил поручение и не мог подавить тихую радость по поводу отъезда царя и его семьи. Верховный жрец был доволен своим состоянием и ни в коем случае не желал, чтобы Фивы стали резиденцией. По воле Амона он был верховным жрецом его храма, владыкой Фив, в то время как пребывание фараона привносило лишь беспокойство и волнение в жизнь города и отодвигало первого жреца на задний план.

Небунеф, улыбаясь, потер руки: бог хорошо настроен к нему. Тотмеса из Фив изгнали, царь уехал, а с Беки, вторым жрецом, можно ужиться. Ему он мог спокойно передать руководство храмом на полмесяца или дольше, что Небунеф и сделал. Он хотел съездить вместе со своей семьей на родину в Тенис и ожидал, что его будут приветствовать там как достойного сына города.

Разочарованный, однако не сломленный духом Незамун поехал вместе со своей госпожой назад, в Пер-Рамзес. То, что он мог сделать в Фивах для Изис-Неферт и ее сына Рамозе, он сделал, а прочее он сделает для царицы и Амона и в Дельте. То, что, несмотря на неудачи, она поддерживает его, стало ясно, когда Изис-Неферт сказала жрецу-чтецу после объявления наследником престола принца Енама:

— Может быть, это ненадолго, мой друг. У Амона-Ра длинная рука, и в любом случае победа будет за ним. Нефертари уже дважды стояла одной ногой в Закатной стране, в третий раз она шагнет туда. А потом наступит наш час, поверь мне, Незамун!

Уверенность Изис-Неферт имела причину. Во время болезни Нефертари царь несколько раз почтил ее своим визитом, и время ее очищений уже прошло. Она снова чувствовала, как в ней растет священное семя Амона, и надеялась на четвертого сына, чтобы опередить другую. Кроме того, она моложе Нефертари, и скоро наступит день, когда эта крестьянская шлюха не сможет больше рожать детей, и тогда она станет плодородным сосудом, и хохолок ястреба с украшением из перьев будет положен ей одной. Ей одной! Изис-Неферт забылась в видениях будущего, исключавших Нефертари и ее отродье. Она видела себя уже Великой Царской Супругой рядом с Благим Богом.

Во время обратного путешествия царь вел долгие разговоры со своим другом юности Меной. Темой был лежавший далеко от страны Кеми остров Кефтиу, который вел свое таинственное существование где-то вдали, на севере Зеленого моря.

— В первые годы своего правления я поручил начальнику государственного архива сообщить мне о торговых отношениях моих предшественников с Кефтиу и могу тебе сказать, Мена, я узнал удивительные вещи. Особенно оживленный обмен товарами имел место во время правления Озириса Мен-Хепер-Ра-Тутмоса. Документы того времени хранятся в нескольких залах. Предметами обмена были главным образом металлы, такие как медь, бронза, серебро, да вдобавок драгоценные камни, дерево, лечебные травы, коренья, смола для «ставящих печать бога». Эта торговля была продолжена и при других царях. При мечтателе Эхнатоне торговля прекратилась, но зависело это не от него, а от Кефтиу. Некоторые отдельные документы составлялись и в правление моего отца, но затем связь с островом внезапно прервалась. Оттуда больше не приходит ни одного корабля, как будто Кефтиу исчез в море. Но тот, кто раньше был в состоянии отправлять целые флотилии кораблей с медью и бронзой, переправлять десятки стволов драгоценных пород деревьев, должен и сегодня существовать, не так ли? Может быть, остров разрушила война, захватчики ограбили его, поэтому торговля больше невозможна? Кефтиу просто не выходит у меня из головы. Я полагаю, мы должны однажды добраться туда и посмотреть. Как ты считаешь, Мена?

Прежний возничий фараона медленно потянулся в своем кресле и посмотрел на сменявшие друг друга пейзажи со стройными пальмами и зелеными полями и луками, на которых паслись стада белых коров.

Он широко зевнул и сказал:

— Извини, Сесси, долгая поездка утомила меня. Я вижу главную проблему в том, что мы, египтяне, еще ни разу не плавали по Зеленому морю на собственных кораблях. Торговлю поддерживали всегда люди из Кефтиу, и, когда от них перестали приходить корабли, торговля замерла. Мы должны построить морские корабли и нанять или же обучить людей, которые смогут отправиться за море. Ты смог выяснить, за сколько дней корабль добирается до Кефтиу?

— Называют различные сроки. При благоприятных ветрах корабли из Кефтиу добирались до дельты Нила не дольше чем за одну неделю. Есть также сведения о египетских путешественниках, которые добирались обратно за двадцать и более дней.

— Клянусь Сетом, богом чужеземцев, ты вряд ли найдешь египтянина, который возьмет это на себя! Месяц по Нилу — этим никого не испугаешь, потому что Нил спокоен и дорогая страна все время видна тебе, но пуститься в бесконечные дали Зеленого моря…

Рамзес рассмеялся:

— Ты прав, на подобное можно подвигнуть только хорошо оплаченных наемников. У наших северных данников есть достаточно дельных моряков. Но пару египтян я хотел бы послать с ними. Это должны быть смелые, отважные люди высокого положения, чтобы придать делу официальность.

Мена выпрямился и возбужденно воскликнул:

— Я даже знаю кого! Принца Монту, твоего сына от принцессы шазу, которая позднее исчезла. Ты помнишь, Сесси?

Еще бы Рамзес не помнил! Когда отец назначил его соправителем, отовсюду прибыли подарки, и среди них дочь вождя племени шазу, которую Мена великодушно наградил титулом принцессы. Это была настоящая дерзкая пустынная кошка, которая возбудила беспокойство в его тогда еще маленьком гареме. Лишить ее девственности оказалось делом опасным для жизни, но в юные годы подобные приключения забавляли Рамзеса. Она родила ему сына еще до того, как Нефертари произвела на свет своего первого ребенка. Вскоре после этого дикарка шазу бежала из гарема, и ее никогда больше не видели.

Монту унаследовал нрав и низкорослую коренастую фигуру своей матери. Еще когда он был мальчиком, с ним едва справлялись, и учителя разбивали связки бамбуковых палок о его спину, но ничего не помогало. Он едва умел читать и писать, зато уже в семь лет ездил верхом, как кочевник, в двенадцать лихо управлял боевой колесницей, и его стрелы редко не попадали в цель. Его проделки были на устах у всего Мемфиса, где он командовал подразделением ниу. Временами Монту исчезал и так же внезапно появлялся, принося извинения, но ведь нельзя же было в конце концов запереть сына Благого Бога или высечь его плетьми.

— Для Монту Кеми слишком тесна, — констатировал Мена. — В нем кипит кровь кочевников, и регулярная служба для него обуза. С другой стороны, он выказал большие успехи в рядах ниу. Однажды он в одиночку спас траурную процессию от нападения грабителей гробниц, одного из которых он застрелил, другого зарубил, а третьего поймал арканом, привязал к лошади и тащил за собой по земле, пока тот не умер. Четвертый сбежал и с тех пор отказался от грабежей. Этого Монту на твоем месте я бы сделал главой посольства в Кефтиу. Он твой сын, он бесстрашен, и его не испугает долгое и опасное морское путешествие. Дальнейшее я могу организовать. Я велю расспросить наших наемников, кто из них уже плавал по морю. Затем в одном из северных портов, думаю, в Тире или Библосе, нужно будет купить подходящий корабль или построить его. Ты возбудил мое любопытство, Сесси, я сам бы хотел узнать, что случилось с Кефтиу и куда подевались его сокровища.

— Пока дойдет до дела, еще много нильской воды утечет в Зеленое море. Распорядись, чтобы Монту вскоре явился в Пер-Рамзес, дабы я мог еще раз посмотреть на него.

Мена зевнул, улыбнулся и сказал комически-напыщенно:

— Будет сделано, Богоподобный.

Благой Бог прощал своим старым друзьям, которые когда-то называли его долговязым Сессии, подобную фамильярность.

С тех пор как Пиай знал, что он окончательно освобожден от каторжной работы, на сердце у него было легко, как у веселой птицы. Оно билось от радости у него в груди, и он почти боялся, что оно может вылететь оттуда. Снова и снова мастер дотрагивался до своей шеи, освободившейся от ошейника раба, как будто должен был удостовериться в том, что медный обруч действительно исчез. Хотя он знал, что в решении фараона исчезновение, и, вероятно, смерть его бывшего помощника сыграла решающую роль, ему было жаль Хотепа. Юноша сорвался из-за непомерных амбиций. Но на земле стало одним большим талантом меньше, и Пиай искренне бы радовался, если бы снова смог работать с ним вместе.

Через несколько дней он собирался отправиться в Куш, но сначала желал насладиться свободой. Он слонялся по Суенету, который едва знал, и чаще, чем во время каторжной работы, думал о потерянной возлюбленной. Он не был бы самим собой, если бы отказался от надежды снова когда-либо ее увидеть. Конечно, он был отделен от Мерит такими дальними расстояниями, какие только возможны в Кеми, потому что Пер-Рамзес находился на крайнем севере, а Суенет был самым южным городом страны. Этот приятный оживленный маленький городок населяли преимущественно темнокожие люди, занимавшиеся здесь каждый своим делом.

Дыхание Пиайя превращалось в облачко пара в прохладном утреннем воздухе, и, озябнув, он кутался в шерстяную накидку. Однако он знал, что часом позже горячее дыхание Ра прогонит холодный воздух и нужно будет высматривать для себя тень.

В порт прибывали первые ладьи с юга, большие и маленькие. Мимо пробегали грузчики, за ними важно вышагивали писцы в своих накрахмаленных передниках до колена и в безупречных париках. Пиай подошел ближе. Как раз начали разгружать первую ладью, неуклюжее грузовое судно, которое привезло слоновую кость, твердое дерево и маленьких кричащих обезьян в плетеных клетках.

Оба писца старательно составляли список товаров, сгружавшихся на берег. Позже товары грузили на тележки или на спины носильщиков, перекладывали на другие ладьи, которые стояли в низкой воде вокруг скал.

Рядом разгружали маленькую ладью, однако рабочим не пришлось носить большие тяжести, потому что здесь были только связки трав, маленькие пакетики, легкие, как перо, мешки, в которых шелестела солома. По аромату Пиай понял, что сейчас носят на берег. Это были многочисленные коренья и травы из Куша: перец, корица, гвоздика, мускатный орех, шафран, имбирь и другие специи, которые очень ценились на кухнях состоятельных людей, некоторые на вес золота.

Пиай прошел пару шагов вдоль берега. Вдали в лучах утреннего солнца светился длинный остров Джеб. Лучи солнца отбрасывали красноватый свет на здание крепости, окруженное высокой стеной. Это была резиденция военного правителя и его нубийских наемников. На севере возвышался храмовый квартал, также окруженный стеной, однако светлые пилоны и колонны из известняка смотрелись торжественно и вызывали почтение. Это было центральное святилище бога-создателя Хнума, который почитался там вместе со своими женой и дочерью — богинями Анукет и Сатис.

Авторитет Хнума на Юге был незыблем. Во времена древних царей — это было полторы тысячи лет назад — Нил не разливался семь лет и в стране воцарился страшный голод. Тогда Имхотеп, почитаемый архитектор, чародей, посоветовал фараону Джосеру передарить богу двенадцать участков земли по берегам реки. За это Хнум снова открыл шлюзы Нила. С тех пор никто больше не осмеливался пренебрегать его святилищем, и Хнума радовал большой приток паломников, которые осыпали его храм жертвами.

Пиай хотел сейчас присоединиться к ним, потому что фараон приложил к своему милостивому посланию мешочек с золотыми и медными дебами. Наконец он мог, почти как свободный человек, появляться на людях достойно, в соответствии со своим положением первого архитектора. Две строчки, написанные собственной рукой Мерит, поразили и обрадовали Пиайя, хотя он знал, что они родились под зорким оком царя. «Принцесса Мерит желает начальнику скульпторов Пиайю, чтобы Пта помог ему работе для Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч!» Это было немного, но этот знак внушал надежду.

Ладья к храму Хнума была полна только наполовину, но люди ожидали терпеливо, потому что она была бесплатной и плавала в любое время от восхода солнца почти до заката.

Весело настроенный Пиай бросил лодочнику медный деб на колени и крикнул:

— Можешь сегодня сделать исключение, потому что бог ожидает меня!

Другие удивленно посмотрели на высокого сероглазого человека, который был хорошо одет и в качестве знака своего сословия носил измерительный шнур у пояса.

Перевозчик ухмыльнулся и взялся за весла. Дорога была недальней, и вскоре лодка причалила к ступеням перед храмом. Паломники вошли во внешний двор, где помощники жрецов предлагали различные товары, дабы тот, кто не принес с собой жертвы, мог приобрести что-нибудь здесь. Можно было снабдить бога продуктами питания и приобрести голубей, гусей, коз, рыбу, зерно, масло или вино, но Хнум радовался и курению благовоний, и жертвуемым по обету фигуркам, и слиткам металлов, из которых он, как уверяли жрецы, больше всего ценил золото. Не потому что оно имело наибольшую ценность, о нет, а потому что оно представляло собой живую душу Ра, золотого дневного светила.

Пиай и не думал о том, чтобы пожертвовать один из своих немногих золотых дебов. Он приобрел мешочек с лучшими благовониями, которые высыпал в тлеющие горшочки для жертвенного курения. Потом он медленно прошел вдоль стены, где Хнум был представлен в своих различных ипостасях. Здесь можно было видеть его в качестве стража источника Нила, бога-создателя, который на гончарном круге формирует людей, и в виде редкого создания с четырьмя головами, потому что в нем объединялись действенная сила солнца, воздуха, земли и подземного мира, боги которых Ра, Шу, Геб и Озирис были созданы им.

Усердный неофит объяснил Пиайю эти взаимосвязи, которые в Мемфисе вызвали бы только удивление, потому что там в качестве создателя всего сущего почитался Пта. Однако Пиай вспомнил слова старого жреца: «Все это лишь различные имена для многообразного божественного действа, и поэтому почитатели Пта правы так же, как почитатели Хнума или Атума-Ра».

Пиай подошел к капелле Сатис, которая исполняла здесь миссию Баст — богини любви, радости и плодородия. На стенах часовни она была изображена стройной женщиной с белым венцом Юга. Над ее головой возвышались очаровательные рога антилопы.

— Так как ты защищаешь влюбленных и благоволишь им, высокочтимая Сатис, взгляни на своего слугу Пиайя, сердце которого разрывается, потому что у него забрали возлюбленную. Устрой так, чтобы я снова мог ее увидеть, и я буду молиться тебе и приносить жертвы до тех пор, пока путь не приведет меня в Закатную страну.

Пиай купил белую козу и передал ее жрецам в качестве жертвы для очаровательной Сатис. Чудесным образом успокоившись и с надеждой в сердце Пиай сел в ладью, которая привезла его назад в Суенет.

С тех пор как принц Сети узнал, что Мерит беременна, он расхаживал по дворцовому кварталу подобно павлину. Рамзес велел построить супружеской паре собственный дом и назначил Сети командующим ширдану. Этот элитный отряд, состоявший из чужеземных наемников, уже имел нескольких командующих, но для большинства из них это был лишь почетный титул. Принц Сети с рвением принялся за дело. Каждые два дня он инспектировал отряд, принимал участие в военных упражнениях, постарался разузнать побольше о каждом воине. Теперь он очень сожалел о том, что не научился читать, и обращался со своим писцом с чувством зависти и уважения.

Сети любили подчиненные, потому что он не чурался делать вместе с ними сложные упражнения, и, когда его люди видели, что он почти всех их превосходит в стрельбе из лука, они одобрительно стучали в свои щиты. Здесь его понимали, здесь его уважали, и никто из наемников не смотрел на него косо, потому что он не умеет читать и писать. Военачальники, которые, собственно говоря, были скорее писцами, чем воинами, и показывались перед своими подчиненными три раза в год по праздникам, надушенные и накрашенные, в своих носилках, не пользовались у ширдану никаким авторитетом. Перед ними картинно склонялись и ухмылялись про себя. Сети же был среди ширдану в своей стихии. Про таких говорят, что они женаты на своем отряде.

Но от женщины, с которой его соединил Благой Бог, он не видел ни уважения, ни признания. Со дня их свадьбы Мерит даже не пускала его в свои покои. Сети мог радоваться уже тому, что она в официальных случаях с каменным лицом исполняла роль его супруги, но сверх этого ничего ждать не приходилось. Через Бикет она велела сообщить ему, что беременная женщина должна находиться вдали от своего супруга и что он может развлечься со своим гаремом.

В глубине сердца Сети был рад, что дочь Солнца его отвергла, хотя иногда его гордость возмущалась, что ему отказывают в правах супруга. Но к кому он должен был обратиться? К фараону? Нет! Своему высокочтимому отцу, сыну Солнца, Сети хотел демонстрировать лишь свои сильные стороны. Когда ребенок появится, тогда посмотрим.

Зато в своем гареме Сети выступал в качестве Могучего Быка и повелителя. Здесь он чувствовал себя желанным, и ему не надо было ни к кому приспосабливаться. Однако ему не удалось уничтожить воспоминание о свадебной ночи, когда он одно мгновение видел дочь Солнца обнаженной. Напрасно он пытался уговорить себя, что она такая же женщина, как и другие, что у нее грудь, бедра и живот, как у всех, и лоно ее открывается навстречу мужчине, как и у любой рабыни. Это были факты, потому что в конце концов Мерит зачала его ребенка, а значит, она из плоти, а не из золота, как другие боги. Однако он никогда не забывал, что она священный сосуд Амона-Ра, и что его семя освящается в ее лоне и преображается, и что это происходит совсем по-другому, чем в животе рабыни, который, как говорили воины между собой, выталкивает ребенка, когда приходит время.

Мери-Атум, рожденный раньше срока, страстно ожидаемый Нефертари сын, рос без осложнений, однако он был очень нежным ребенком, легко пугался, много кричал и очень редко улыбался. Нефертари чувствовала, что это абсолютно ее ребенок, что он ничего не унаследовал от силы и крепости своего отца. Когда Рамзес склонялся над колыбелькой своего сына, малыш кривил личико и начинал плакать. Как и старшего брата, наследного принца Енама, малыша невозможно было заставить улыбаться, в то время как он с бесстрашным любопытством рассматривал своими большими глазами подраставшего Мерире и веселую десятилетнюю Хенут. Только знакомые лица матери и няньки порождали в нем робкую радость, и иногда это удавалось Мерит, которая была уже на последних сроках беременности и часто посещала мать. Она радовалась предстоящему рождению своего ребенка, потому что он был частью Пиайя и никто не мог отнять его у нее. С тех пор как судьба любимого снова повернулась к хорошему, в Мерит воскресла надежда увидеть его в этом мире. Она приготовилась к долгому ожиданию. Ожиданию, но не бездеятельности. Письмо Пиайю было уже в пути, и когда-нибудь она получит ответ. Пока их тела разъединены, послания будут их узами. Только сейчас Мерит поняла, почему народ видит в умеющих писать высшие существа, волшебников, которые обладают искусством превращать речь людей в нечто вечное. Произнесенное слово бесследно исчезает, и, если нет свидетеля, никто не может доказать, что оно было произнесено. Написанное слово, напротив, длится во времени, является свидетельством на папирусе, дереве, камне или металле. И вот теперь папирус переносит ее слово к любимому, который получит его спустя много дней и сможет отправить ответ в дальнее путешествие на север. Теперь Мерит радовалась, что она еще живет, носит в себе его ребенка, и она твердо верила в то, что однажды снова увидит Пиайя. Итак, она вступила в борьбу, маленькая львица, одержимая гордостью, уверенностью и надеждой.

Изис-Неферт также была готова бороться. С момента возвращения из Фив она снова оказалась в тени другой, Великой Царской Супруги, и она знала теперь, что так и будет, если ей не удастся каким-либо образом выйти из этой тени. Пребывание в родном городе научило ее одному: с тех пор как Тотмес лишен власти, она не могла больше ожидать от клики Амона ничего, кроме благоволения. Благой Бог построил в Фивах для Амона столько, сколько не строил ни один фараон до него, и жрецы почитали царя и уважали его решение не переносить столицу в Фивы. Они придерживались никогда явно не высказываемого, но втайне широко распространенного тезиса, что в Фивах уже есть свой царь — Амон. Таким образом, Изис-Неферт утвердилась во мнении, что нельзя доверять никому, кроме себя самой, и на помощь Амона не стоит особенно полагаться. С тех пор как Енам был назначен наследником трона, а после него место могли занять Мерире и Мери-Атум, для ее сыновей едва ли существовала надежда. Рамозе задобрили высокими должностями. Он был военачальником, вторым жрецом храма Сета, главным казначеем царя и еще много кем. Хамвезе занял место умершего верховного жреца Пта, да и о четырнадцатилетнем Меренпте тоже, конечно, позаботятся. Однако Изис-Неферт этого казалось слишком мало. Теперь она снова была беременна, но, даже если она родит еще дюжину сыновей, до тех пор, пока будут живы Енам, Мерире и Мери-Атум, для ее отпрысков не существует ни малейшей надежды на престолонаследие, да и после возможной смерти по порядку идет эта пропитанная высокомерием шлюха Мерит со своим супругом. Из многих безымянных детей царя уже по меньшей мере десяток отправились в Закатную страну, но Енам и его братья были здоровы, как молодые быки, и тут ничего не поделаешь. Приходилось спокойно ждать и доверять Амону. Этим Изис-Неферт занималась и раньше, и смерть Амани она восприняла тогда, как явный знак царя богов. С этим было покончено, и вторая супруга приняла решение продвигаться со своими сыновьями вперед, но в полной тишине. Если для этого понадобились бы интриги, клевета, коварство, яд и кинжал, она, не задумываясь, применила бы эти средства, однако так, чтобы на нее не пало подозрение. Незамун тоже должен знать, на что решилась его госпожа. Толстый жрец-чтец и управитель двора второй царской супруги тем временем уже похоронил свои честолюбивые мечты. Он стал стар, и забота его была обращена на Вечное Жилище, которое он велел построить себе у Мемфиса и на которое уходил весь его доход. Случилось бы чудо, если бы он теперь достиг какого-либо высокого поста, а в чудеса старый жрец не верил и со всем смирился. Однако Изис-Неферт разбудила в нем новые надежды.

— Мы не можем довольствоваться этим положением! В храме Амона в Пер-Рамзесе еще не назначен верховный жрец. Эта должность очень подходит тебе, мой друг, а не одному из бесчисленных и бесполезных сыновей царя. Почему я не должна предложить ее тебе? Если я ставлю этот вопрос самой себе, то я должна возразить, а что Незамун в последнее время сделал для своей царицы, кроме того, что исполняет свои служебные обязанности? Ответ можешь поискать сам…

Уже почти похороненное честолюбие Незамуна возродилось вновь. Главный жрец Амона! Да, тогда он сможет увеличить свою гробницу в два раза, уставить ее многими прекрасными вещами, нанять жреца, приносящего жертвы, чтобы его ка не страдало от холода, и тогда его жизнь в загробном мире будет прекрасной…

— Что ты ожидаешь от меня, высокочтимая царица?

Изис-Неферт пожала плечами, и змеиная улыбка скользнула по ее суровому лицу.

— Я могла бы сейчас сказать: «Пойди и отрави сыновей Нефертари, только чтобы ни у кого не возникло подозрения». Но это, конечно, чепуха, какой бы заманчивой ни казалась такая мысль. Поэтому я говорю: «Оглядись, войди в их круг, натрави их друг на друга, возбуди беспокойство, распространяй слухи — словом, делай что-нибудь!» Как только ты добьешься успеха, я посодействую тому, чтобы тебя назначили верховным жрецом. Разумеется, при это ты останешься управителем моего двора. А теперь удались, мой друг, и обдумай мое предложение. Я надеюсь, ты не вынудишь меня к тому, чтобы я поискала для себя другой инструмент.

5

Населенная темнокожими нубийцами страна Куш, презрительно называемая египтянами «жалкий Куш», уже много лет назад прекратила всякое сопротивление могущественному северному соседу. В крупных населенных пунктах были расквартированы египетские войска, которые давно выполняли функции ниу и утихомиривали враждебных друг другу нубийских племенных вождей, когда те ожесточенно сражались в междоусобицах.

Служившие в Куше египетские чиновники и военачальники окружали себя роскошью и представляли взору удивленных нубийцев то, чего могут добиться техника, искусство и религия. Они строили храмы и дворцы, с роскошью и достоинством выступали в качестве представителей Благого Бога и с течением времени добились того, что нубийские племенные вожди стали подражать египетскому образу жизни и пытаться превзойти друг друга в этом. Имевший резиденцию в Нопато египетский правитель Куша был для них непосредственным примером. Его резиденция представляла собой роскошный дворец с громадным залом для аудиенций, и он охотно проводил своих нубийских посетителей по цветущим садам с прудами, заросшими лотосами, и показывал настенную живопись, изображавшую общение фараона с богами.

Наместник велел построить на старой площади в Нопато храм Амона и объявил, что почитавшийся там ранее бог является лишь одним из многих явлений Амона-Ра. Нубийцы приняли это и стали усердными почитателями царя богов. Они посылали своих сыновей на воспитание в Кеми, и эти мальчики возвращались назад уже египетскими юношами. Они едва ли владели своим родным языком, зато самые способные из них умели читать и писать по-египетски. С легкой насмешкой они смотрели на нубийские нравы и обычаи, как и на старых богов, и усердно служили Египту — его экономике и культуре.

Однако не все нубийские племенные вожди выказывали себя такими покорными, находились и те, кто крепко держался старины. Они не посылали своих сыновей в Кеми и предпочитали приносить жертвы старым, родным богам. Этим они обрекали себя на гибель.

Так произошло и с маленьким племенным вождем вблизи третьего притока Нила. Он развязал ссору с египетским военачальником, оказал бессмысленное сопротивление его отряду, был побежден и взят в плен вместе со своей семьей. У него были тридцать жен и несколько десятков детей. Египтяне даже не взяли на себя труд наказать бунтовщика, а просто отослали его и его способных работать детей на золотые прииски, пользовавшиеся дурной славой. Там, на северо-востоке Куша, они вскоре погибли от убийственной работы под раскаленным солнцем пустыни.

Дочерей вождя египтяне сделали рабынями, среди них была Такка, грудь которой едва начала округляться и для которой по обычаю племени этот год должен был бы стать годом решения. Ее отправили на север, в крепость Кумма, где она стала рабыней на кухне.

Для Такки, которой было десять или одиннадцать лет, весь мир рухнул. Она была дочерью юной наложницы, и судьбой ей было предназначено создать семью со свободным уважаемым мужчиной своего племени, а теперь она выполняла грязную работу на вонючей кухне военной крепости. Ее били, толкали, орали на нее, и она не могла обороняться, когда пьяные солдаты хватали ее между ног или шутливо щипали ее едва начавшую развиваться грудь. С испугом она ждала дня, когда один из них бросит ее на пол и изнасилует в каком-нибудь грязном углу. При этом она еще не была женщиной, у нее не начались еще ежемесячные очищения, и она еще не была обрезана. По старому нубийскому обычаю необрезанная — это только половина женщины, потому что в лоне у нее есть маленький фаллос, и только после того, как он будет удален, ее, как полноценную, примут в женское общество.

И вот наступило то, что выдержать было просто невозможно. Во время праздника в честь Амона наемники получили дополнительную порцию крепкого пива, и пьяные воины выволокли Такку за стены крепости, а потом несколько раз изнасиловали. Ей казалось, что ее разорвали внутри пополам. Она плакала, кричала и тем самым привлекла к себе внимание жены начальника гарнизона, которая как раз выгуливала на природе двух своих собачек. Воинов арестовали и на следующий день жестоко высекли. Такка несколько дней лежала больной, но она была сильной натурой и попыталась с умом улучшить свое положение. Добрая жена начальника гарнизона в конце концов взяла ее к себе служанкой и втайне гордилась тем, что ее рабыней оказалась нубийская принцесса. Такка, которая научилась говорить по-египетски, расписала доброй госпоже свою судьбу в трогательных словах, сделала из своего отца коварно свергнутого вождя племени, который хотел выдать замуж за другого нубийского вождя дочь своей чрезвычайно любимой главной жены — Такку. Жена начальника гарнизона верила в это, потому что хотела верить. С того времени Такка жила в довольстве и покое, и ее можно было видеть шагавшей по двору крепости в накрахмаленном переднике и державшей изящный зонтик от солнца над головой своей госпожи.

Немного позже у Такки случилось ее первое кровотечение, однако это угнетало ее, потому что она все еще была необрезанной и поэтому не могла считать себя настоящей женщиной. Она доверила свои заботы госпоже, но та только улыбнулась:

— Ах, малышка, это еще не причина для печали. В Кеми обрезают только мужчин, и в этом для нас, женщин, есть преимущество, ты скоро поймешь какое. С грубыми скотами, которые тебя изнасиловали, это, конечно же, не имеет ничего общего. Обрезанная женщина во время любовной игры практически ничего не ощущает. То, что у вас отнимают, это и есть сокровище, центр женских ощущений, за который нужно только благодарить богов. У вас отнимают самое лучшее, что есть у женщины, малышка, поверь мне. Ваши нубийские мужчины, кажется, не хотят доставлять женщинам удовольствие, иначе чем можно оправдать то, что вас так ужасно калечат?

Такка была смущена и не знала, что ей отвечать на странную речь госпожи.

— То, что ты говоришь, госпожа, для меня так… так чуждо и непривычно… По нашей вере девушка только тогда становится женщиной, когда у нее отрезают эту вещь, этот маленький фаллос. Его удаляют, как безобразный нарост.

Полноватая и добродушная жена начальника гарнизона звонко рассмеялась:

— И ты поверила в эту ложь? Однажды ты взойдешь на ложе со своим любимым, и тогда ты увидишь, что я права. Благодари Хатор и Баст за то, что ты избежала обрезания. Я настоящая опытная женщина, родила четырех детей и очень часто разыгрываю с моим супругом самую прекраснейшую из всех игр. Я просто приказываю тебе мне поверить!

Такка глубоко поклонилась:

— Что может глупая неопытная рабыня сказать против? Я нисколько не сомневаюсь, что ты говоришь правду, госпожа.

Та довольно кивнула и сказала:

— Надеюсь на это, малышка!

Десять дней спустя пара новых наемников подцепила лихорадку, против которой лекари оказались бессильными. У людей поднималась высокая температура, на третий день появлялись безобразные высыпания на теле, больные просили воды, но не могли ее пить через воспаленное горло и умирали на четвертый или пятый день. Половина гарнизона Куммы стала жертвой этой лихорадки, среди них капитан и его жена. Такка до последнего часа ухаживала за своей госпожой, и ей удалось получить из рук благодарного капитана пропуск на север. Четыре дня спустя умер и он. Этот пропуск не освобождал Такку от рабства и обязанности работать на египтян. Однако она могла теперь сама искать себе место, могла, если захочет, и выйти замуж, однако ее супруг должен был выкупить ее. Такка заставила себя изгнать воспоминания об изнасиловании, как будто его совсем не было. Однако с тех пор она носила под тонким платьем маленький острый кинжал, подарок своей умершей госпожи, и была полна решимости использовать его в случае необходимости.

На первой же ладье Такка покинула зараженную местность и отправилась на север. Она стала теперь красивой девушкой двенадцати лет с крепким стройным телом и узким благородным лицом чистокровной нубийки.

Когда Пиай прибыл к храмам на Юге, торжественного приема ему не устроили. Начальник скульпторов и художников приветствовал его на маленькой пристани и передал Пиайю свои полномочия. Носилки и пара слуг стояли наготове, однако Пиай сказал, что хочет пройтись пешком, и попросил прежнего начальника себя сопровождать.

Сначала он спросил о Хотепе.

— С позволения сказать, господин, молодого мастера люди не любили. Конечно, он многое мог, и то, что он делал, было сделано искусно. Однако потом в голове у него помешалось, он бродил вокруг, как Пта, и ругал людей за мельчайшие ошибки. Когда же пришло время заняться главной работой, он начал пить, слонялся вокруг храмов, как побитая собака. Каждый уступал ему дорогу, и иногда казалось, что мальчишка заразился бешенством. Он скалил зубы, рычал, беспокойно бегал между двумя храмами туда и обратно, пока, наконец, не пришел день, когда он поднялся наверх, сделал удара два молотком и сломался. Он убежал в пустыню и больше не вернулся.

— Вы его искали?

— Конечно, господин. Но ты сам знаешь, как это трудно. Скорее найдешь на улице золотой деб, чем человека в пустыне.

Они подошли к бывшему дому Пиайя, в котором все это время проживал Хотеп.

— Мои инструменты? — спросил Пиай.

Начальник указал на дом:

— Только войди, господин. Все лежит для тебя наготове. Выглядит так, будто ты уезжал на несколько дней.

Пиай действительно отсутствовал недолго, около семи месяцев, но ему казалось, что он состарился на много лет. С волнением рассматривал он свои старые инструменты из драгоценного железа — подарок Благого Бога. Он взял их в руки, погладил тяжелый молоток, испытал остроту резцов с прямыми и круглыми краями. День уже клонился к вечеру, и Пиай не хотел начинать работу, он просто прошелся к двум храмам. На прежде оживленной строительной площадке за последние месяцы стало спокойно. Вырубание пещер для Большого храма было окончено, и большинство рабочих уехали. Теперь здесь работали только десятка два скульпторов и художников со своими помощниками. Палатки рабочих исчезли, вечером не было ни песен, ни смеха, и ни одному жонглеру или сказителю не пришло бы в голову остановиться здесь на какое-то время.

«Все изменилось, — подумал Пиай. — Стук молотков каменотесов и скульпторов скоро должен будет уступить место молитвенному пению жрецов».

Святилище Хатор-Нефертари теперь также отделывали внутри. Пока слуга доставал факел, Пиай осматривал фасад с шестью колоссальными фигурами, каждая из которых была в двадцать локтей высотой. Из своей ниши выступал фараон с двойным венцом на голове и царской бородой. На лице его отражалось не знающее возраста величие, и Пиай про себя похвалил искусную руку исчезнувшего Хотепа, который выполнил здесь главную работу. Долго он смотрел на миловидное лицо Нефертари, голова которой была украшена солнечным диском и коровьими рогами — атрибутами богини Хатор.

Наконец, как будто он приберег самое лучшее напоследок, его взгляд скользнул к правой ноге царицы, где на все времена в камне была запечатлена высокая фигура Мерит-Амон.

— Майт-шерит, — тихо обратился к ней Пиай, — вот мы и стоим снова напротив друг друга — ты в камне, а я человек из плоти и крови. А знаешь, в действительности ты намного красивее, чем твое каменное изваяние. Хотя художники пытались искусным раскрашиванием оживить твой облик, ты в жизни превосходишь все их старания. Огонь твоих гордых темных глаз, нежный изгиб твоего рта, твой высокий, властный лоб, округлый, немного упрямый подбородок — все это я мог только наметить, потому что у моего резца нет магической силы Хнума, который создает людей своей божественной рукой. Ты знаешь, кому я посвятил этот храм. Это наша тайна. Я унесу ее с собой в Закатную страну, и ты сделаешь то же. Если правда, что после смерти душа в виде птицы ба может свободно летать между мирами живых и мертвых, тогда, моя любимая, мы встретимся здесь, спрячемся в ветвях акации и будем вечно смотреть на наш храм. Я смотрю сейчас в твои каменные глаза, все мои мысли направлены к тебе, и ты в далеком Пер-Рамзесе должна будешь почувствовать это. Всю мою любовь вкладываю я в этот поток мыслей…

— Господин, вот факелы!

Беседу Пиайя с любимой прервали, и он вздрогнул, как будто его застали за чем-то недозволенным.

— Да, хорошо… — пробормотал он и взял в руку один из тихо потрескивавших смоляных факелов. Двое слуг пошли вперед и осветили нежно окрашенные рельефы, прогнав тень вечной темноты, в которой они находились.

Тело Нефертари было одето в золото — намек на ее обожествление, как Хатор, которую называли золотой.

— Хорошая работа, — хвалил Пиай то тут, то там прекрасно вырезанные рельефы. Он долго оставался перед картиной, изображавшей коронование Нефертари-Хатор Изидой, на которой Прекраснейшая принималась в высокочтимый круг богов.

Когда он вышел из храма, Ра уже взошел на свою ночную ладью, и светло-желтый песчаник начал приобретать нежно-серый цвет. Пиай отпустил слуг и один пошел к Большому храму, где окруженные помостами возвышались грубо обтесанные четыре сидящие фигуры и ожидали, когда его рука превратит их в Благого Бога. Были намечены двойные венцы, скулы и подбородок, но, в общем, это еще были грубые массы из скал, в которые Пиай должен был вдохнуть душу. Величие задачи не вселило в Пиайя ни малейшего сомнения. Он не медлил, у него не возникало никакой боязни перед работой, которую он начнет завтра с восходом солнца. Он вознес короткую молитву Пта, главному ремесленнику. И это была не просьба о поддержке и помощи в работе, а благодарственная молитва за данную ему творческую силу, которая его, человека, на короткое время приближает к богам и дает ему тайное, никогда не высказываемое чувство, что перед лицом времени он будет равен фараону.

Благой Бог и сын Солнца Рамзес хотел наконец осуществить план, который родился в Фивах на свадьбе Мерит. Во время одного грандиозного свадебного торжества он хотел соединить своих неженатых и незамужних отпрысков из тех, которые имели какое-либо значение, с достойными партнерами.

Как только царь решил это, ему захотелось как можно быстрее сыграть подобную свадьбу, и работа во дворцовом квартале Фив закипела. Так как по желанию фараона все члены семьи должны были принять участие в празднике, оказалось, что даже самый большой тронный зал слишком мал для подобного мероприятия. Кроме жен, детей и внуков царя имелись еще сотни более дальних родственников — всего около шестисот человек.

Царь выбрал партнеров для девяти своих сыновей и одиннадцати дочерей. Во главе юных пар стоял наследник престола Енам, который получил в жены прекрасную, едва успевшую подрасти Сат-Хатор, единокровную сестру, за ним следовали Рамозе и Хамвезе, который воспринимал навязанный ему брак с насмешливым равнодушием. Он, конечно, не презирал женщин, умный и искусный во многом верховный жрец Хамвезе, однако считал, что ему можно было бы обойтись и без главной супруги. Его обязанности не оставляли ему много времени для любви, а если уж очень припекало, под руку быстро подворачивалась какая-либо рабыня. Выше радости секса Хамвезе ставил стремление к знаниям и к деятельности в качестве жреца и архитектора. Как раз тогда он работал до глубокой ночи над планами расширения Серапиума — места погребения умерших быков Аписов. Ранее священные животные погребались под храмом в Мемфисе, но с тех пор немало быков в юном возрасте ушли в Закатную страну, и помещение стало тесновато. Хамвезе планировал продлить его галереи с погребальными камерами для следующих быков и проходом между ними, по которому можно будет удобно проносить громадные саркофаги.

Как главный жрец Пта, Хамвезе был господином над Большим храмом в Мемфисе с его жрецами, чиновниками и рабами, с его громадными сокровищами — золотом, серебром, скотом и земельными угодьями. Один из его титулов — Верховный руководитель искусств — предполагал отнюдь не почетную должность. В обязанности Хамвезе входил полный надзор за царскими мастерскими, где работали скульпторы, каменотесы, художники, литейщики, резчики по дереву и все те, кто под покровительством бога Пта занимался художественным ремеслом. Надо ли удивляться, что Хамвезе не склонялся к мысли о супруге. Однако ему, как и другим сыновьям, никогда не приходило в голову сопротивляться воле отца.

Монту, предводителя воинов ниу, пришлось долго искать, но фараон подчеркнул, что настоятельно желает, чтобы он участвовал в семейном празднике. Как один из малозначительных отпрысков царя, Монту служил в ниу, и никому не пришло бы в голову обращаться к нему как к принцу, хотя все знали о его происхождении. Он сам, казалось, не придавал особого значения родству с фараоном и, хотя считал себя египтянином, чувствовал связь с народом своей матери, отец которой был племенным вождем шазу. О нем Монту не смог выяснить почти ничего, однако он чувствовал в себе беспокойную кровь сыновей пустыни и охотнее погиб бы в схватке, чем зачах за стенами города или дворца.

Когда посланники царя нашли его, Монту не выказал никакой радости по поводу приглашения на большой семейный праздник.

— До сих пор у меня не было впечатления, что в этой семье я желанен, — в его узких глазах блеснула насмешка.

— Ты же не хочешь противиться приказу Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч? — возмутился посланник царя.

Но Монту дерзко ухмыльнулся:

— Разве я это сказал? Между прочим, ты первый, назвавший меня принцем. Не хочет ли фараон, мой высокочтимый и совершенно незнакомый мне отец, повысить в должности маленького воина ниу?

— Об этом я ничего не знаю, — отрезал посланный, — но у меня есть поручение пригласить ко двору в Пер-Рамзес принца Монту. Все остальное ты узнаешь там.

В резиденции Монту тут же принял главный советник Парахотеп.

— Мне сообщили, что ты без особой радости последовал царскому приглашению. Я понимаю это, принц Монту, и должен признать, что мы не слишком баловали тебя своим вниманием. Однако не думай, что тебя забыли! Твоя репутация смелого предводителя воинов ниу достигла ушей Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, и, насколько я знаю, у Благого Бога для тебя почетное и важное задание. Она сам сообщит тебе об этом.

На следующий день появился придворный золотых дел мастер и снял с головы Монту мерку. Теперь он носил узкий золотой обруч с уреем, и все — от самого мелкого слуги до высшего чиновника — оказывали ему почести как члену царской семьи. Внешне он принимал их равнодушно, но постепенно в нем произошли перемены: Монту начал понимать, что он отпрыск Благого Бога и повелителя Обеих Стран, и это поднимало его, хотел он этого или не хотел, над всеми остальными людьми.

В день свадебного торжества Монту находился в сиятельном кругу принцев и принцесс. Сначала его встретили удивленные взгляды, потому что никто не знал, кто он такой, но вскоре выяснилось, что это Монту, предводитель воинов ниу, возвышенный фараоном сын, которому предстоит особая миссия.

Когда все собрались в громадном шатре, звуки фанфар возвестили о появлении Благого Бога, который вступил в их круг, сопровождаемый обеими супругами. Так как это был семейный праздник, Рамзес отказался от полного царского облачения. На обеих супругах были роскошные, украшенные золотом и драгоценными камнями парики, но каждая избегала смотреть на другую, словно та была пустое место. Как всегда Рамзес не замечал чувств своих жен. Он считал эту массовую свадьбу блестящим изобретением, она соответствовала его склонности к гигантскому, никогда до того не происходившему. Итак, Благой Бог был в превосходном настроении и с улыбкой оглядывал присутствующих.

В передней части палатки для него был поставлен трон. Рамзес занял место в искусно вырезанном из дерева кресле. Рядом с ним сели обе царицы, перед ним — только что поженившаяся пара, позади — принцы и принцессы.

На этом торжественном празднике принцесса Мерит присутствовала вместе со своим супругом Сети. Три месяца назад она родила девочку, свое возлюбленное сокровище.

Приветливый, как никогда, фараон общался со своими родственниками, из которых он близко знал немногих. Во время перемены блюд он вспомнил Монту и кивком подозвал главного советника.

— Парахотеп, мой дорогой, ты нашел Монту?

— Само собой разумеется, Богоподобный. Это было непросто, но сейчас он сидит вон там, посреди принцев. — Визирь указал в определенном направлении.

Рамзес зевнул:

— У меня больше нет желания общаться с многочисленными родственниками, у которых рот не закрывается. Вели позвать его.

Монту с загоревшим под палящим солнцем и обветренным лицом появился перед отцом, небрежно поклонился и без робости посмотрел прямо в глаза фараону, с некоторым налетом дерзости, как показалось Парахотепу. Рамзес, однако, ничего не заметил, потому что он и представить себе не мог, что какой-либо человек может без благоговения взглянуть на Благого Бога.

То, что главный советник посчитал дерзостью, было, конечно, прикрытием подозрительной напряженности, которая свойственна большинству жителей пустыни и, конечно воинам ниу.

— Садись!

Монту опустился на скамейку, в то время как Рамзес про себя удивлялся, что у него родился такой сын. Неужели он, сын Солнца, был участником создания этого коренастого существа с чуть искривленными ногами наездника, этого лица с ястребиным носом и низким лбом? Конечному него имелась целая куча детей, которые едва ли на него походили. Вероятно, Монту пошел в свою мать, необузданную дочь пустыни.

— Мне доложили о смелости и находчивости, которые отличают тебя как предводителя воинов ниу. Я хотел бы, чтобы у меня было больше подобных сыновей…

Рамзес с любопытством посмотрел на этого странного сына, желая ободрить его и подвигнуть к какому-либо высказыванию. Монту подумал немного и сказал:

— Может быть, эти доклады немного преувеличивают мои способности. Однако ниу, не обладающий определенной долей мужества и хитрости, вряд ли сможет долго прожить. Разбойники в пустыне и шазу в большинстве случаев также обладают подобными свойствами. Здесь уж кто кого…

Рамзес улыбнулся:

— Хорошо сказано, сын мой. Ты сам доказательство того, что в живых остается более смелый и хитрый. Сколько человек ты убил?

Монту снова подумал.

— Собственной рукой, в поединке, вероятно, десятка два, может, больше. Чья стрела принесла смерть разбойнику, часто остается неизвестным. Многие раненые позже умирают, других мертвыми забирают их же товарищи… Вероятно, можно добавить еще десятка полтора.

— Хорошо, оставим это. Я велел позвать тебя сюда, потому что подготавливаю кое-что, что нельзя предпринять без смелых и ловких мужчин. Ты слышал когда-либо об острове Кефтиу?

— Нет, — ответил Монту. — А где он?

— Далеко на севере Зеленого моря. Это очень большой остров, целое государство. Несколько десятилетий назад оттуда приходили товары и дань, но внезапно связь с ним была прервана. Речь об очень важных для нас товарах: меди, бронзе, дереве, специях, древесной смоле и некотором другом, что нам очень нужно. Я хотел бы послать людей за море, чтобы выяснить, что там случилось. Ты должен будешь возглавить это посольство в ранге царского посла. Мы велим разыскать среди наших наемников тех, кто знает тамошний язык и чьи предки происходили с Кефтиу. Я хотел бы, чтобы торговля с этим островным царством была снова восстановлена.

Последнее прозвучало как приказ и не допускало возражений.

— Сколько длится путешествие по морю?

— В зависимости от ветров десять или двадцать дней.

— Но я никогда не был в море, Богоподобный. Я за всю свою жизнь еще не разу не плавал на корабле, за исключением парома через Нил. Я человек пустыни и с трудом верю в то, что смогу быть полезен тебе на воде.

— Ты можешь ничего не понимать в морских путешествиях, — нетерпеливо отмахнулся Рамзес, — для этого есть другие. Мне нужна твоя смелость, принц Монту, твоя сообразительность, твоя хитрость. Я не могу послать туда первого встречного. Может быть, на Кефтиу есть правитель, который почувствует себя польщенным, если послом выступит сын фараона. Мы кое-что хотим от этих людей, поэтому мы должны проявить к ним уважение. Может быть, я отправлю туда войска, но речь об этом пойдет только тогда, когда мы будем знать обстановку на острове. Итак?

С одной стороны, Монту был польщен, что будет выступать в качестве принца и посланника, с другой — в этом плане было столько чужого и незнакомого, что он оробел, не от страха, а от врожденной и развившейся с годами осторожности. Человек пустыни должен взвешивать каждый свой шаг и не может сломя голову кидаться навстречу опасности, размеры которой он не знает.

Любой другой тотчас согласился бы, потому что желанию фараона не противоречат, однако Монту с сомнением поднял руки.

— Как предводитель отряда ниу, я привык вести за собой двенадцать-пятнадцать человек, при этом речь чаще всего идет об охоте на разбойников, беглых заключенных и непокорных кочевников. Сейчас же я должен выступать в непривычной для себя роли принца и посланника, должен буду вести переговоры с царем и высшими сановниками… Богоподобный, я боюсь, ты переоцениваешь меня.

— И в войсках были командующие, которые дослуживались до высших военачальников и в конце жизни сидели на троне Гора, как Хоремхеб, — подбросил мысль для обдумывания Парахотеп.

Рамзес громко рассмеялся:

— Вот-вот! Видишь, что иногда может получиться из воина. Миссия твоя проста, никто не требует от тебя способностей военачальника или фараона. Ты принц царского дома и в конце концов посланник, передающий лишь слова своего царя и отца. Это действительно просто, сын мой.

Монту не был в этом так убежден, однако ему хватило ума чтобы не говорить прямо «нет».

— Распоряжайся мною, Богоподобный.

Ответ удовлетворил Благого Бога, и с Монту милостиво распростились.

Тем временем гости вновь начали пировать, и слуги вносили одно за другим новые блюда с жареными барашками, говядиной, гусями, голубями, поросятами на вертеле и большим количеством изысканных нильских рыб. Быстро опустошались кувшины с вином, пивом и молоком. Разговоры оживились, и Рамзес рассеянно поглядывал на своих многочисленных родственников. Мыслями он был в далеком Кефтиу, где, может быть, еще раз выступит в роли удачливого полководца. Уже много лет Кеми была как на севере, так и на юге окружена только миролюбивыми данниками, и о битве при Кадеше, ставшей уже почти легендой, рассказывали недорослям учителя.

Рамзес перешагнул сорокалетний рубеж, но чувствовал себя таким здоровым и моложавым, как будто был в два раза моложе. Он никогда не болел, и его глаза при стрельбе из лука различали самую дальнюю цель, все зубы у него были на месте, а волосы под его париком оставались густыми и крепкими, как у юноши.

Гори, цирюльник Царя, время от времени хвалил удивительную моложавость своего господина:

— Похоже, боги остановили время в годы твоей молодости. Большая часть твоих сиятельных предшественников отправлялась в Страну заката в сорок лет или раньше, но я, который знает каждую складку твоего божественного тела, мог бы со спокойной совестью объявить твоему народу: ваш царь жив, здрав и могуч и спустя еще много лет будет праздновать Зед. Не я один осмелюсь прорицать.

Рамзес должен был об этом подумать, глядя на евшую, пившую и болтающую толпу перед собой. Сколькие из них будут живы во время праздника Зед, то есть через шесть лет? Он поднял золотой бокал и повернулся к своим женам, которые сидели рядом с ним, причем каждая делала вид, что другой не существует.

— Нефертари, любимая сестра, моя Прекраснейшая, я пью за наш будущий праздник Зед, за наших детей, — он слегка повернулся к Изис-Неферт, — а также за тебя, за молодоженов, за тетей и дядей, кузенов и кузин, за Кеми, за прекрасную жизнь…

«В Закатной стране» — хотел сказать царь, но проглотил это слово, потому что постепенно начал верить в свое бессмертие.

Изис-Неферт недавно родила своего последнего ребенка, но это был не сын, на которого она так страстно надеялась. Маленькую Бент-Анта царь назвал по имени сирийской богини войны, которую в Кеми знали лишь немногие, но которой в Пер-Рамзесе был воздвигнут храм. Он хотел склонить это чужое божество на свою сторону и приказал изобразить себя на стене храма рука об руку с богиней. Почитание им Сета, бога пустыни и чужеземных народов, соответствовало его стремлению иметь себе сторонника за пределами Кеми.

Тем временем над Пер-Рамзесом опустилась ночь, и ряды гостей начали пустеть. Обе царицы и большая часть других женщин уже удалились. Первой ушла Мерит, которая не считала обязательным дольше торчать рядом со своим супругом, военачальником Сети. Рамзес, который уже давно хотел удалиться, задержался среди старых друзей. По кругу ходили кувшины с вином, звучали застольные и любовные песни.

Внезапно царь встал и, качнувшись, схватился за спинку стула.

— Мне пришло в голову нечто грандиозное, друзья мои, — проговорил он заплетающимся языком и указал на терпеливо ожидавших молодоженов.

— Мы проводим новобрачных к их постелям с музыкой и песнями.

Царская выдумка вызвала громкий смех.

Мена закричал:

— Музыканты! Вы выходите вперед, потом пойдут молодожены, потом — Благой Бог и другие, а мы споем вам самые прекрасные любовные песни.

Праздничный звон систра сопровождала нежная музыка арф и флейт, но любовные песни, которые во все горло распевали царь и его друзья заглушали все:

Приходи, мы празднуем торжественный день,

И ночь, и еще следующий день

Веселыми играми во славу Баст.

Я напою тебя допьяна, любимая,

И лягу с тобой рядом, как Могучий Бык,

И твои ноги раздвинутся,

Как раскрывается лотос под поцелуем утреннего солнца…

— Сначала наследный принц! — приказал Рамзес, и Енама с его уставшей, немного испуганной Сат-Хатор проводили в спальню первыми.

— Будьте плодородными, как Нил в Ахете! — пожелал царь юной паре и, смеясь, повел группу дальше.

Рамзес проводил еще две пары до их брачных покоев, затем у него возникло сильное желание посетить собственный гарем.

— Я должен еще поработать, — ухмыляясь, простился он с друзьями и, шатаясь и напевая, зашагал к Дому женщин. Собственно говоря, он бы охотно пошел к Нефертари, но она не терпела, когда он приходил в ее постель пьяным. Однажды он сделал это и должен был целый день выносить ее молчаливое неодобрение.

— Нет, моя Прекраснейшая, — пробормотал он себе под нос, — твой пьяный супруг оставит тебя сегодня ночью в покое…

Когда прибежали стражи гарема и бросились ниц перед Благим Богом, Рамзес сказал:

— Приведите новеньких и еще парочку музыкантш. Они должны танцевать, и я сделаю свой выбор.

Над проснувшимся гаремом пронесся вихрь: Благой Бог появился в своем блеске! Причесывайтесь, красьтесь, натирайтесь и будьте готовы!

6

Два часа спустя после восхода солнца маленькая ладья подплыла к причалу у обоих храмов. Такка только что проснулась и грела одеревеневшие во время ночной прохлады руки и ноги в лучах утреннего солнца.

— Мы выгрузим овощи и фрукты и возьмем двух гребцов, — сказал кормчий Такке. — Если есть желание, можешь осмотреть оба храма.

То, что стареющие мужчины склонны к тому, чтобы обдуривать молодых девушек, Такка давно знала, а поскольку вокруг виднелись одни скалы, она спросила:

— Ты хочешь меня провести? Где здесь могут находиться эти храмы?

Кормчий рассмеялся:

— На этот раз я говорю серьезно. Тебе нужно пройти только пару шагов вон до той скалы, и прямо за ней ты найдешь Большой храм.

Такка недоверчиво рассмеялась, но спрыгнула на берег, чтобы немного разогреться. Она зашла за скалу, и у нее перехватило дыхание: нежные лучи утреннего Ра освещали громадные головы четырех колоссов, которые до шеи были закрыты помостами.

У южной головы располагался помост из бамбука, и там, наверху, стоял крошечный человек, стучавший по губам великана. Такка расслышала звонкие мелодичные звуки. Клинк! Клинк! Клинк! И она спросила себя, что может сделать этот человечек с этой каменной массой. Это было все равно что царапать иголкой по стене крепости.

Проходивший мимо ремесленник крикнул Такке:

— Здесь еще нечего смотреть, пройди пару шагов дальше, и ты найдешь уже готовый храм!

Но она все не могла оторвать взгляда от четырех громадных голов. Тот, который стоял на помосте, уже почти доделал лицо, нос и глаза, а подбородок и рот прикрывали помост и тело скульптора.

Как раз в тот момент, когда Такка с любопытством хотела повернуться к входу, позади нее раздался легкий звон. Она обернулась и увидела металлический предмет в руку длиной, лежавший в песке. Мужчина сверху что-то крикнул, Такка не поняла что, однако быстро подняла предмет, увидела узкую веревочную лестницу, спускавшуюся с помоста и начала карабкаться по ней вверх.

Юная, быстроногая, она быстро добралась до самого верха. На нее вопрошающе и удивленно взглянуло покрытое желтой пылью лицо. Взгляд Такки тотчас оказался прикован к большим серым глазам. Она не знала, что сказать, поэтому молча протянула мастеру инструмент.

— Резец выпал у меня из руки. Я благодарю тебя, девушка, ты взобралась сюда быстро, как газель.

Такка не обратила особого внимания на слова мужчины, однако его немного хриплый дружелюбный голос понравился ей, и ей захотелось, чтобы он еще немного поговорил с ней.

Он сделал приглашающий жест рукой и сказал:

— Хочешь подойти и посмотреть мою работу? Ты легкая, как перышко, мой помост выдержит.

Он протянул ей руку. Такка помедлила одно мгновение, затем схватила ее и позволила втащить себя на узкую качавшуюся платформу.

— Помост немного шатается, но выдержит, — успокоил ее мастер и спросил: — Ты не немая? Откуда ты? Ты работаешь здесь?

Такка покачала головой:

— Я была служанкой одной высокопоставленной дамы в крепости Кумма. Она умерла. Многие умерли, но ее муж, начальник гарнизона, успел дать мне пропуск, поэтому я здесь. Внизу меня ждет ладья.

Мужчина слегка вытер лицо и дружелюбно улыбнулся ей. Такка робко улыбнулась в ответ. Он, кажется, не все понял.

— Какой пропуск дал тебе начальник гарнизона, и почему ладья ждет тебя?

Такка поверила этому высокому стройному мужчине, очень похожему на чужеземца. Она достала из мешочка, который носила на поясе, кусочек папируса и протянула ему.

— Итак, ты принадлежишь нашему фараону, да будет он жив, здрав и могуч, и должна теперь найти себе новую работу. Что ты намереваешься сделать, маленькая Такка? Куда ты хочешь?

— Я должна, как сказал начальник гарнизона, поискать себе место в Суенете. Там есть остров Джеб, на нем большой военный гарнизон, и в нем всегда кто-либо требуется. Это мне сказал мой прежний хозяин, а пару дней спустя он умер. Там многие умерли.

— Твои родители уже были рабами, или твой отец продал тебя?

Такка гневно покачала головой:

— Он никогда бы этого не сделал! Он поссорился с египтянами, и его вместе с сыновьями осудили на каторжные работы на золотых приисках. Женщины и девушки должны были стать рабынями у египтян. Меня разлучили с мамой и сестрами, я не знаю, где они и живы ли еще. Меня отослали в крепость Кумма, а там многие умерли от странного поветрия.

Такка рассказывала историю гибели своей семьи так спокойно, как будто речь шла о чужих людях. Она принимала свою судьбу такой, какой она была, потому что знала, что не в ее власти что-либо изменить. Теперь она отвечала только за саму себя, и, стоя в самом низу социальной лестницы, пыталась, насколько это возможно для двенадцатилетней рабыни, подняться хоть чуть-чуть повыше.

Такка почувствовала, что этот мужчина что-то должен сказать и что он благоволит ей. Он не был похож на тех, которые затаскивают беспомощных девушек в грязные углы и насилуют их. Этот человек направлял всю свою силу на камень, и то, что он делал, казалось Такке волшебством. Почему рот не кривой? Почему глаза громадной головы находятся на одной линии, а нос прямой, как бамбуковая палка? Такка не осмеливалась спросить об этом, да она едва ли могла найти подходящие слова.

— Моя работа, кажется, понравилась тебе?

Она молча кивнула.

— Я не знала, что… человек может вообще делать подобное.

Мужчина усмехнулся и осторожно поднялся с маленькой скамейки, на которой лежал его инструмент. Такка только сейчас вполне оценила, какой этот мужчина высокий.

— Немногие могут такое, это верно, а те, которые могут, должны экономно расходовать время на отдых. Мы мило поболтали, маленькая нубийка, но сейчас я возвращаюсь к своей работе, а ты идешь на свою ладью.

Такка посмотрела прямо в серые глаза, не отрываясь. Она теперь осознанно разыгрывала маленькую беспомощную девочку и улыбнулась с легкой печалью:

— А не могла бы я остаться здесь? Тут бы я также находилась на службе фараона и не должна была бы отправляться в большой город, которого я боюсь. Я могу стирать, готовить, шить, ухаживать за садом…

— Этого довольно! — прервал ее высокий мужчина, но лицо его оставалось дружелюбным и вселяло в Такку надежду. — Хорошо, пойди в управление строительством и скажи, что Пиай послал тебя, он хотел бы, чтобы тебе дали работу. Запомни мое имя — Пиай.

Такка благодарно улыбнулась ему:

— Твое имя уже в моем сердце, мастер Пиай. Ты будешь доволен моей работой!

Пиай указал на голову колосса:

— Это он должен быть нами доволен, Такка, потому что мы оба находимся на службе Богоподобного Рамзеса. И, поскольку это так, мы попытаемся приложить все наши усилия.

Пиай взялся за резец и приложил его к губам его величества. А Такка ловко, как кошка, спустилась вниз и побежала к ладье.

— Не торопись, время еще терпит! — крикнул ей кормчий.

— Я не еду дальше, я остаюсь здесь, — сказала Такка гордо, как будто одержала победу.

С тех пор как Пиай получил письмо Мерит, он чувствовал себя здесь как в тюрьме. Хотя он знал теперь, что означает каторжная работа, и благодарил богов за то, что может находиться здесь, это письмо смутило его душу, и никогда еще он так горько не ощущал свою беспомощность и неспособность что-либо изменить, как сейчас. Он ничего не мог, кроме как ежедневно заново начинать свой изматывающий дневной труд, и иногда он желал, чтобы Ра отправился в свою ночную поездку на несколько часов позже, потому что тяжелая работа казалась ему единственным средством против мучивших его мыслей. Пиай уже давно знал письмо наизусть и что только ни делал, чтобы найти двойной смысл, но ничего не находил: не в манере Мерит было что-либо скрывать или приукрашивать.

Пиай каждый день брал письмо и читал заново — один раз медленно, потом снова быстро, как будто из-за этого оно получало новый смысл. Мерит писала:

Мой любимый, мы только что прибыли в Пер-Рамзес. Я уговорила Енама устроить нашу переписку через его службу. В будущем печать наследного принца будет стоять на каждом моем послании. Ты должен делать следующее: составляй ничего не значащие доклады о работе в храмах и направляй их в управление двором Енама. К докладу ты приложи запечатанное послание с надписью: «Не для наследного принца, лично!» Чиновник передаст его Енаму нераспечатанным. Таким образом до меня дойдет то, что хочет сказать мне мой любимый.

Теперь послушай, что между тем случилось с твоей женой. Еще в Фивах его величество счел нужным выдать меня замуж за принца Сети. Этого придурка, который годится быть только воякой и никем больше, мой отец с недавних пор ценит, хотя он и вышел из самого мрачного угла гарема. Я должна была стать его женой, и я сделала это ради тебя, любимый. Однако это ничего не изменило в союзе, который связывает наши с тобой сердца, и никто не может отнять у нас то, что принадлежит только нам обоим, — ребенка, которого я рожу в ближайшие десять дней, да смилуется надо мной богиня Тёрис. Это часть тебя, любимый, залог, который каждый час будет напоминать мне о тебе. В моих снах ты часто рядом со мной, я смотрю в твои серые глаза, глажу твою спину, а когда просыпаюсь, оказывается, я обнимаю подушку. Можно было бы смеяться, но мне больше хочется плакать из-за того, что это не происходит в действительности. Ты хорошо знаешь свою гордую майт-шерит. Мое следующее письмо сообщит тебе уже о нашем ребенке, который сейчас толкается в моем животе. Я хотела бы, чтобы ты мог приложить свое ухо к моему животу, потому что то, что там двигается и хочет выйти на свет, принадлежит тебе, как и мне. Клянусь тебе именем Баст, богини любящих, однажды ты будешь держать в руках своего ребенка, а я буду снова в твоих объятиях. Не будем думать о том, как далеко еще этот день, но, вероятно, он все-таки ближе, чем мы думаем.

Да защитит тебя Пта, любимый мой скульптор, который после многих произведений в камне, бронзе и дереве создал во мне существо из плоти и крови. Живи, будь в безопасности и здоров.

Разве мог Пиай ожидать большего после того, что случилось? Он жил, снова занимался своей старой работой, Мерит жила и была здорова, его ребенок вскоре должен родиться. А ведь все могло быть намного хуже. Однако Пиай, как и все люди, больше думал об упущенном лучшем. Почему Мерит написала о своем браке: «Я сделала это ради тебя»? Хотя она считает Сети дурнем, он ведь мужчина, и, если фараон дал ему в жены свою перворожденную дочь, он захочет забраться к ней в постель. А если он сделал это один раз, то он захочет этого снова. Пиай впал в отчаяние. Он увидел грубые руки вояки, «придурка», как он теперь его называл, лапающие стройное тело Мерит. Он слышал, как тот хрюкает от удовольствия, и в такие моменты резец выпадал у него из рук. При мысли о последнем подобном случае Пиай улыбнулся. Никогда еще он не получал свой инструмент обратно так быстро. Как будто маленькая нубийка подхватила резец в воздухе, чтобы быстренько принести его хозяину.

Эта изящная темнокожая девушка была внешне полной противоположностью высокой светлокожей Мерит, однако каким-то таинственным образом напоминала ему любимую. Пиай не мог объяснить почему, но уже во время их беседы на помосте у него возникло это ощущение. Может быть, причина тому — свободный, бесстрашный взгляд Такки, может быть, ее оживленная манера говорить или определенные движения. Он так и не разобрался что, но внезапно он твердо решил разыскать ее.

Во время обеденного перерыва он пошел в управление строительством и спросил начальника рабочих, нашел ли тот занятие для Такки. С тех пор как Пиай вернулся из каменоломен, люди встречали его с чувством робости или осторожности. Они были вежливы, но избегали мастера, словно не знали, что он у царя в милости, или же его помиловали только из-за смерти Хотепа. Прибытие запечатанного послания от наследного принца вселило в людей еще большую неуверенность, и теперь они просто не знали, как себя вести. Пиай выполнял свою работу и не давал объяснений. Он даже наслаждался своим положением и смущением остальных.

Преувеличенно вежливо начальник предложил ему сесть. Пиай отказался, он хотел лишь навести краткие справки о Такке.

— Ты рекомендовал ее мне, почтенный мастер, и она работает пока на кухне…

— У меня были причины ее рекомендовать, — произнес Пиай резко, — я недоволен своим слугой. Вместо того чтобы поливать сад и убирать комнаты, он бездельничает в тени, а блюда из общей кухни, когда он ставит их мне на стол, большей частью холодные. Ты можешь использовать мужчину где-либо еще. В будущем за моим домом должна следить Такка. В крепости Кумма она вела хозяйство в семье начальника гарнизона, и мне кажется, что она очень мне подходит.

Начальник подавил неприличную ухмылку: с этим Пиайем следует обходиться осторожно.

— Само собой разумеется, мастер Пиай, сегодня же Такка начнет служить у тебя.

Пиай вернулся в свой дом, чтобы, как и каждый, провести жаркие обеденные часы в тени. Однако он не нашел покоя, потому что на столе уже несколько дней лежало неоконченное письмо к Мерит. Если он не окончит его послезавтра, ему придется ждать еще восемь дней, пока отправится следующая ладья с царской почтой, а он мог доверить свое письмо только такому кораблю.

В конверте было одно письмо, которое выглядело, как грузовое судно в притоке Нила, вынужденное остановиться перед заграждениями из камней. Для Пиайя также имелось заграждение, которое было никак не преодолеть, — замужество Мерит. Что бы он ни писал по этому поводу, все казалось ему фальшивым. Должен ли он пожелать ей счастья в навязанном ей браке? Имеет ли он право упрекать ее или должен спросить, почему она это сделала «ради него»? Если он обойдет этот пункт, то Мерит, ненавидевшая всякую фальшь, тут же почувствует, что он что-то скрывает.

Вздыхая, Пиай взял папирус и сел в глубокое удобное кресло на тенистой террасе. Когда слуга спросил его, что он желает, мастер прогнал его, при этом забыв, что уволил нерадивого. В десятый или двенадцатый раз Пиай прочел то, что уже написал:

Радость, которую я испытал, получив твое письмо, так оглушила меня, что пару часов я не мог держать в руках резец. Мы живем, мы здоровы, значит, есть надежда на встречу когда-либо, и эта мысль придает мне силы и позволяет мне есть, пить, спать и работать. Если Сехмет, да будет благословен божественный глаз Ра, не пошлет мне никакой болезни и Пта не даст онеметь моей руке, я закончу работу за двенадцать-четырнадцать месяцев. Просто представь себе, любимая сестра, что твой муж отправился на войну и возвратится к тебе через год. Когда это письмо доберется до тебя, наш ребенок, да будет он жив и здрав, уже появится на свет. Если ты будешь гладить его или целовать, то это будет моя плоть, это меня ты будешь гладить и целовать. Как я завидую тебе, моя любимая, потому что мне остается только надежда на завтра и воспоминание о вчерашнем дне, которое я храню, как сокровище. Знает ли твой супруг, что это наш ребенок, или же он считает его своим?

На этом месте Пиай запнулся. Если он оставит это последнее предложение и Мерит ответит, что Сети считает ребенка своим, это будет означать, что она с ним спала. Этого ответа Пиай боялся, хотя разум говорил ему, что иначе быть не может.

«Она стиснула зубы, когда придурок проникал в ее лоно», — мрачно подумал Пиай, и его охватил жар возмущения. Он вытер пот со лба и рявкнул слуге:

— Мой прибор для письма и кувшин пива, да побыстрее!

Он снова погрузился в бесплодное отчаяние. Он знал, она не принадлежит ему, дочь фараона. Одно то, что он желает ее, уже преступление против Маат. Однако он завоевал не только тело, но и сердце дочери Солнца, и ее письмо — доказательство того, что он все еще обладает им. Если тело Мерит принадлежит сейчас Сети, это всего лишь безжизненная оболочка, потому что Пиай обладает ее сердцем безоговорочно, навсегда, и сам фараон ничего не может изменить.

Пиай почувствовал, как его мысли вертятся по кругу, и торопливо выпил несколько бокалов пенящегося пива. Внезапно он почувствовал, что к нему возвращается спокойствие, которого он не ощущал уже несколько дней. Он взял из письменного прибора кусочек пемзы и старательно счистил последнее предложение. Вместо этого он написал:

Я не знаю твоего супруга, но полагаю, что этот брак не принесет ему большой радости.

Это предложение косвенно указывало на то, что Пиай знает ее проблему, но доверяет любимой справиться с ней самой. Теперь ему осталось немногое. Он добавил еще пару строчек и запечатал послание. Затем он составил сухой доклад о работах в храме. Большую часть его составляли длинные хвалебные предложения, а также формула благословения царя и наследного принца. Пиай намеренно писал большими и неловкими знаками и с удовольствием заметил, что доклад занял целую страницу.

Пока он сворачивал и запечатывал оба послания, в доме разразилась громкая перебранка. На террасу вошел слуга и возмущенно сказал:

— Господин, тут девушка, она утверждает, что с сегодняшнего дня она…

Из-за спины недотепы вынырнула Такка, глаза у нее блестели от гнева, и вся ее маленькая фигурка излучала боевой дух и возмущение.

— Ведь это правда, мастер Пиай, что с сегодняшнего дня я могу вести твое хозяйство? Этот дурак утверждает…

— Хорошо, Такка, успокойся. Слуга об этом не знал. Занятый с бумагами, я забыл ему сказать.

Он повернулся к застывшему перед ним слуге:

— Ты для меня слишком ленив, ты пренебрегаешь домом и садом. Пойди в управление и поищи там себе другую работу.

Такка с триумфом поглядела на бывшего слугу, когда он уходил с опущенной головой.

— С сегодняшнего дня здесь все будет выглядеть по-другому. Я обещаю тебе, мастер Пиай. Ты должен чувствовать себя уютно, когда будешь возвращаться домой.

«Домой? — подумал Пиай. — А где мой дом? В Мемфисе? В Пер-Рамзесе? В Фивах? Здесь, или в Абидосе, где я родился? Я, похоже, буду дома только тогда, когда въеду в свое Вечное Жилище».

Эта мысль не показалась ему горькой.

7

После семейного праздника, закончившегося всеобщей попойкой, принц Сети не последовал за своей супругой, когда она удалилась. Не в его манере было напиваться, но этой ночью он опустошал кубок за кубком. Он пел и орал вместе с другими и не отходил он наследного принца Енама, к приближенным которого принадлежал теперь как супруг Мерит. Более маленький круг собрался около старшего сына Изис-Неферт, Рамозе. У того было много должностей, но мало власти. До тех пор, пока фараон находился в зале, обе враждебные партии избегали любого спора, а когда Рамзес проводил новобрачных до их покоев, все настолько напились, что просто забыли о вражде.

Принц Сети, однако, не забыл, на ком женат, и, поскольку вино нередко служит лучшим зельем правды, он с пьяных глаз внезапно осознал свое постыдное для военачальника и принца царского дома, совершенно неприличное положение.

С каждой парой, которую с пением и музыкой провожали в брачные покои, горькая правда в груди Сети вырастала и грузом давила его ба. Он больше не мог выносить этого груза, покинул шумную группу и, как бешеный, побежал по дворцовому кварталу. Он спотыкался, падал, толкал каких-то людей и, наконец, задыхаясь, пьяный, разгневанный и похотливый, как мартовский кот, остановился перед дворцом Мерит, который был также и его дворцом или должен был быть его.

Он хотел получить, пусть силой, то, в чем ни одна жена не может отказывать своему мужу, даже если она дочь Благого Бога.

Дворцовые стражники с испугом очнулись от дремоты и полагающимся образом приветствовали его, но перед покоями Мерит ему преградила путь решительная Бикет.

Вечно эта баба вмешивается, когда он хочет пройти к своей супруге, но теперь он положит этому конец раз и навсегда. Он врезал ей сжатым кулаком в висок, и Соколиха рухнула на пороге. Сети отодвинул ее ногой, открыл легкую дверь и, сделав несколько шагов, остановился перед постелью своей супруги. Мерит проснулась от шума и приподнялась. Полная луна освещала ее обнаженную верхнюю часть тела своим ярким мягким светом. Она выглядела, как статуэтка из алебастра.

— Что ты здесь хочешь? Где Бикет?

— Что я здесь хочу?! — взревел Сети возмущенно, едва ворочая языком. — Я собираюсь получить то, что мне давно полагается, то, что все женщины в Кеми охотно и добровольно дают своим мужьям, за одним исключением. Ах, ах, высокорожденная принцесса Мерит слишком хороша для этого. Ты не больна и не беременна. — Одним движением он сорвал покрывало с ее тела. — И, как я вижу, дни очищения не мешают тебе выполнить твой долг. Ты моя жена!

Сети сбросил свой покрытый пятнами пива и вина передник и ринулся на возмущенно закричавшую Мерит. Она сжала ноги и попыталась увернуться от его твердого напористого фаллоса, но Сети прижал ее руки к кровати и надавил коленом между ее судорожно сжимавшимися ногами.

— Я твой муж! — закричал он снова. — Я имею на это право!

— Ты пьяный придурок! — простонала задыхавшаяся от напряжения Мерит, и, когда давление на ее правую руку несколько ослабело, она быстро высвободила ее и, нащупав яичко Сети, сдавила его со всей силой. С хриплым криком он отпрянул, и Мерит мгновенно выскочила из-под его тяжелого тела. Она бросилась к двери, где Бикет приходила в себя и, наполовину оглушенная, прислонилась к стене. Мерит позвала стражу, которая тут же явилась. Она указала на дверь:

— Мой муж сильно пьян и не может один найти дорогу в свои покои. Пожалуйста, отнесите его в постель.

Пока воины выводили стонущего, изрыгавшего проклятия Сети, который обеими руками держался за покалеченные гениталии, Мерит помогла служанке встать на ноги.

— Он п-просто свалил меня, — заикаясь, проговорила Бикет и ощупала шишку на голове.

— Он никогда этого больше не сделает, — пообещал Мерит опасно тихим голосом.

Этого мгновения она ждала, потому что, пока Сети не потерял контроль над собой, она ничего не могла сделать против него.

На следующее утро она отправилась прямиком к своему отцу. Несокрушимому здоровью царя разгульная ночь ничем не смогла повредить. Гори брил его щеки, когда вошла Мерит. Она, как все дети Нефертари, имела доступ к фараону в любое время.

Рамзес в этот момент поддразнивал Гори, говоря, что хотели его женить во время вчерашней массовой свадьбы.

— …но потом я подумал: «Сегодня семейный праздник, Гори осчастливлю чуть-чуть позже». Я сдержу свое слово! Я обеспечу тебя женой, которой даже боги будут завидовать. У тебя будут дети, и, когда ты отправишься в Закатную страну, один из твоих сыновей займет должность царского цирюльника. Неплохо, а?

Гори, который привык быть мишенью царских шуток, ответил:

— Я не думаю, что скоро отправлюсь к Озирису. Я ведь моложе тебя, и можно предположить, что… ну, я имею в виду…

Рамзес расхохотался так громко, что испуганный Гори чуть не выронил бритву.

— Ты имеешь в виду, прежде чем твой сын, если таковой у тебя еще будет, подрастет, придет мой черед отправиться в Жилище Вечности? Ты не можешь себе даже представить, что я буду жить вечно? Но, я полагаю, Амон-Ра распорядился так, что я являюсь повелителем не только мира, но и времени. Посмотри на меня! Через пять лет я буду праздновать Зед, так как я тридцать лет сижу на троне Гора и переживу уже скоро пятьдесят разливов Нила. А теперь я спрашиваю тебя, выглядел ли я десять или пятнадцать лет назад по-другому? Ты знаешь каждый участок моего тела. Ну?

— Нет, Богоподобный, ты не изменился, это я могу сказать без лести.

— Видишь, мой друг, и если…

В это мгновение в покои отца вошла Мерит:

— Я могу поговорить с тобой наедине, отец?

Гори глубоко поклонился:

— Все готово, Богоподобный. Приветствую тебя, принцесса Мерит-Амон, освещающая дворец своей красотой. Твой аромат заставляет стыдиться цветы из пруда с лотосами, твой облик…

— Хорошо, хорошо, Гори, я полагаю, принцесса должна сказать мне что-то важное. — Царь жестом отослал цирюльника. — Хочешь виноград? Совсем свежий. — Рамзес пододвинул ей блюдо с фруктами. — По крайней мере сядь. Как дела у маленькой принцессы?

— Я возмущена и полна гнева…

Рамзес усмехнулся:

— Ты приняла это на свой счет? Конечно, ты тоже для меня еще маленькая принцесса, но на этот раз я имел в виду твою дочурку.

Мерит против воли должна была рассмеяться.

— Неферури не создает мне хлопот, она мое маленькое сокровище, но данный мне тобой супруг вел себя вчера ночью, как пьяный бальзамировщик, а ты знаешь, что о них говорят. Далеко за полночь он ворвался в мою комнату, разбил дверь, свалил с ног мою служанку, а потом попытался изнасиловать меня!

Царь нахмурился:

— То, что ты говоришь, может быть правдой, только последнее неверно. Мужчина может изнасиловать любую женщину, только не свою жену. Сети твой супруг! Вино, музыка, танцовщицы немного возбудили его, и, вместо того чтобы схватить подвернувшуюся под руку рабыню, он пришел к тебе. Это в некотором роде говорит в его пользу.

Мерит подавила понимавшийся гнев.

— Так может говорить только мужчина! К собственной жене, особенно если она является дочерью Солнца, приближаются с почтением и уважением. Разве Сети надо было разбивать дверь в моей спальне? Разве должен был он так ударить Бикет, что она чуть было не умерла? А кроме того, от него так несло вином и пивом, что меня стошнило. А ты его еще защищаешь!

«Вот что отличает выскочку от настоящего принца», — подумал Рамзес не без удовлетворения, потому что вчера он сам отправился в гарем, зная, что Нефертари не оценит любовную игру с пьяным супругом.

— Ты права, Мерит. Не то плохо, что он пришел к тебе, а то, как пришел. Твоей матери также не нравится… В общем, я займусь парнем и отучу его от его манер заправского вояки. Довольна?

— Не совсем. Я ожидала, что ты оценишь это невероятно хамское поведение по-другому. Такой мужчина, как Сети, не может дольше быть супругом дочери Солнца. Ты должен подумать о репутации царской семьи. Когда я думаю о Пиае…

Фараон вскочил:

— Не говори мне ничего о Пиае! В конце концов Сети также принадлежит к царской семье! Ты, кажется, совсем забыла об этом.

Мерит поняла, что зашла слишком далеко.

— Сети заставил меня забыть об этом, — уклонилась она. — Ты никогда бы этого не сделал. Его сходство с тобой лишь внешнее.

Рамзес снова сел.

— Ты, вероятно, права, но, тем не менее, он мой сын. Кроме того, ты родила ему ребенка, не забудь об этом. Он отец твоей дочери.

— Он им не является! — вырвалось у Мерит.

Рамзес недоверчиво посмотрел на нее:

— Как это не является?

— Я имею в виду, это мой ребенок, и отец ему не нужен. Пока она маленькая, она принадлежит только мне. Я не люблю Сети, он мне не нравится. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Поэтому он не должен быть отцом моего ребенка. Неферури принадлежит только мне!

— Ах, Мерит, ты всегда была своевольной, с раннего детства. Может быть, поэтому ты особенно нравилась мне. Но сейчас ты женщина, ты должна жить в мире со своей семьей, как предписывают нам боги. Ты же вышвыриваешь Сети из семейного круга, как будто он не принадлежит тебе, ты не хочешь даже считать его отцом своего ребенка. Не может же бедняга быть всегда только воином, хотя он и является одним из лучших моих военачальников. Он хочет отдохнуть дома от своих обязанностей, почувствовать себя уютно…

Мерит насмешливо улыбнулась:

— Не жалей его слишком, отец. Для Сети этот брак был таким же неожиданным, как и для меня. Однако он ему польстил и принес ряд преимуществ, мне же он был навязан.

— Чтобы отвлечь тебя от Пиайя и восстановить именем Маат божественный порядок, которому все должны покоряться — от царя до полевого раба. Я не хочу тебе ничего приказывать, потому что ты взрослая и наш с Нефертари первенец. Но я прошу тебя: обращайся в будущем с Сети не как с нежеланным чужаком. Я позабочусь о том, чтобы он извинился перед тобой, и больше подобное не повторится.

Мерит склонилась и поцеловала руку отцу:

— Благодарю тебя, Богоподобный, да будь жив, здрав и могуч.

Рамзес быстро отнял у нее руку:

— Не будь такой официальной, я хочу тебе только хорошего.

Незамун, тучный правитель двора царицы Изис-Неферт, теперь видел цель. С того момента, когда госпожа пообещала похлопотать о сане верховного жреца Амона для него, бывший жрец-чтец старался действовать совсем в ее духе. Его теперь часто видели в большом дворе дворца, торопливо снующим туда-сюда.

Его чистосердечие вызывало доверие, его открытое для каждого ухо сделало его всеобщим любимцем, и так как он всех, кто стоял выше него, встречал со спокойным уважением, без подобострастия, то не доверяли ему только немногие.

К этим немногим принадлежала Мерит, манера поведения которой, чуждая всякой лжи и притворства, вселяла неуверенность в тучного лицемера. Он чувствовал, что она видит его насквозь, и по возможности избегал любой встречи с принцессой.

В остальном он не чурался никого, глаза и уши у него были постоянно открытыми, а поскольку царский дворец полнился слухами и сплетнями, лишь немногое оставалось от него скрытым. Он слышал о ночном нападении принца Сети, а также о планах фараона в отношении Кефтиу, о том, что принцу Монту предназначалась роль посла. Конечно, другие также это знали, но не придавали этому особого значения и, немного поболтав об этом, снова возвращались к своим делам. У Незамуна была цель, и он не забыл совет своей госпожи: «Проникай в их круги, натравливай их друг на друга, возбуждай беспокойство, распространяй сплетни…»

Нет, он этого не забыл и, к своему удивлению, понял, как быстро распространяются сплетни и как легко бывает возбудить беспокойство. Старый толстяк Незамун быстро сориентировался. Он знал, что со спокойными и довольными людьми мало что натворишь, и поэтому никогда не обращался прямо к наследному принцу, что было бы, безусловно, трудно. Он сеял ядовитые семена на подходящей для этого почве, потому что было нетрудно усилить недовольство и без того недовольного человека. Одним из менее счастливых при дворе в Пер-Рамзесе был принц Монту. Ему не нравилась дворцовая суета. Она была ему противна. Все приобретенные в пустыне навыки здесь ничего не значили, и, если он и был мастером в хитростях и притворстве, это были навыки другого рода. Существовала разница между тем, чтобы в ловушку завлечь врага в пустыне или вчерашнего друга при царском дворе. Он чувствовал себя запертым, несчастливым и ненужным. Он все еще ждал царского решения по поводу посольства в Кефтиу, спрашивал об этом даже Парахотепа, но ответ был одним и тем же:

— Терпение, терпение. У Благого Бога есть и другие дела.

Единственным отдыхом для Монту была охота, но здесь, в болотной Дельте, он никогда не охотился и его не прельщала перспектива каждый раз при охоте на птиц по пояс погружаться в ил. Как это отличалось от охоты в пустыне, когда летишь верхом на лошади в золотом облаке пыли, подобно богу. Здесь лошадей едва использовали, охотились пешком или на легких папирусных лодках, которые всегда переворачивались в самый неподходящий момент. Несмотря на это, Монту охотнее бывал на воздухе и погружался в трясину, чем бегал по дворцовому кварталу, подобно пойманному шакалу. Он ни к кому не присоединялся, ни к кругу наследного принца Енама, ни к Рамозе и его друзьям, хотя с ними он и чувствовал себя полегче, потому они с радостью принимали каждого сторонника. Но Монту не беспокоился об этом, был немногословен, необщителен, поэтому его вскоре оставили в покое. Он и так скоро должен был исчезнуть в Зеленом море.

Незамун упорно, но не надоедая, пытался сойтись с ним, и, когда принц узнал его ближе, он заключил с этим полным понимания и общительным человеком что-то похожее на дружеский союз. Иногда вечерами они болтали за кувшином вина, и тучный жрец быстро отыскал причину недовольства Монту. Он выказал себя полным сочувствия к сыну пустыни, лишенному своих корней, и начал аккуратно воздействовать на него.

— Сегодня мне так хочется пить, мой друг, что я прошу тебя составить мне компанию за вторым кувшином вина. Я неохотно пью один.

Монту обрадованно кивнул:

— Хорошо.

Он дал знак слуге. Они сели в саду Дома принцев, где жили взрослые сыновья царя, пока не обзаводились своими семьями. Одновременно это был дом для гостей, принимавший родственников царя, которые не жили в Пер-Рамзесе. С тех пор как участники семейного торжества отбыли восвояси, здесь царил покой почти опустевшего дома.

Оба мужчины подняли свои бокалы и выпили. Внезапно Незамун спросил:

— А ты хоть знаешь, мой принц, где точно находится этот таинственный Кефтиу? Я охотно послушал бы о нем побольше.

Монту горько рассмеялся:

— Я тоже! Сначала мне оказывают почести и радуют тем, что его величество хочет доверить мне руководство этим предприятием. Между тем, я уже почти думаю, что…

По лицу Монту скользнуло что-то вроде гнева или злости.

— Ну? — подбодрил его Незамун. — Что ты почти думаешь?

— Я полагаю, что это дело бесперспективно. Может быть, этого Кефтиу уже нет, но он не дает царю покоя. Думаю, Богоподобный не хочет подвергать опасности этого длинного путешествия одного из законных принцев, и его взгляд обратился к сыновьям наложниц. Почему именно я?

— Этим выбором ты обязан своей репутации отчаянного и хитроумного смельчака. В конце концов царь не может послать в Кефтиу слабака или глупца. Я это понимаю, хотя странно… Есть же и другие сыновья Благого Бога, которые словно созданы для подобного задания. Репутация принца Сети как способного военачальника широко известна. Принц Сетепенре считается храбрецом и человеком хитроумным, и я мог бы назвать еще некоторых. Может быть… Нет! Такого я не могу даже и подумать!

Незамун в притворном смущении отвернулся и замолчал. Теперь настала очередь Монту побудить жреца высказаться.

— Я умею молчать, Незамун. Мы, люди пустыни, не болтливы, потому что болтливый язык иногда может стоить жизни. Скажи, что ты знаешь, и я заключу это в своем сердце, как в гробнице.

— Гробницы вскрывают, ты знаешь об этом лучше всех.

Монту быстро кивнул.

— Это верно. Не самое удачное сравнение. Тогда я могу только попросить тебя довериться мне.

Незамун добродушно кивнул и выглядел при этом очень честным и порядочным.

— Это только мысль, вероятно, я неправ. Но я думаю, что Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, для подобного, полного опасностей путешествия выбрал не тех сыновей, которых он особенно ценит и чья смерть его затронула бы. Тебя он едва знает, о твоей матери сохранил весьма смутные воспоминания, потому что она убежала. Тебя ему описали как безрассудно смелого человека, ну…

Монту слабо ухмыльнулся:

— Я тоже уже думал о чем-то подобном, но я не позволю пожертвовать собою ради этого безумного плана. Пусть посылает Сети. Того и так пора наказать. Каждый ребенок при дворе знает, что случилось в ту ночь. Любого другого бы за такое повесили.

— Ты совершенно прав, принц Монту. Но как ты хочешь воспротивиться приказу фараона?

— Я не буду противиться, не считай меня глупцом. Я буду высказывать сомнения, выдвигать условия, делать предложения… Они считают меня хитроумным, вот пускай и почувствуют это мое свойство.

Незамун опустошил свой бокал и облизал губы.

— Неплохое вино… Ты мне нравишься, Монту, и я понимаю твои сомнения. Можно ли дать тебе совет? Держись подальше от наследного принца, поддержки там ты не найдешь, напротив. Енаму нравилось бы больше всего, если бы он один-единственный носил урей. Есть еще и другие законные дети — сыновья моей госпожи, царской супруги Изис-Неферт. Она везде и повсюду вторая, и ей нелегко. Было бы неплохо немного усилить ее позиции как противовес, ты понимаешь. Изис-Неферт родила фараону трех сыновей, и голос ее обладает весом. Если ты присоединишься к ее двору, я это поддержу. Ты мог бы учить тринадцатилетнего принца Меренпту стрельбе из лука и верховой езде. В нем сложно возбудить восторг от подобных упражнений. Может быть, ты добьешься большего успеха.

— Если хочешь, я это сделаю. Но охотнее всего я отправился бы отсюда назад в пустыню, туда, где мое место.

Незамун с трудом поднялся и разгладил свой смявшийся передник.

— Ты не можешь сердить фараона. Терпением и хитростью ты добьешься большего.

Принц Рамозе, первенец Изис-Неферт, имевший должности военачальника, жреца, казначея и многие другие, инспектировал войска в пограничной крепости Питом. При этом ему показали новые длинные мечи, и он слегка поранил себе палец. Во время путешествия домой от раны пугающе раздулась кисть руки, а после этого и вся рука покраснела. В Пер-Рамзесе врачи пытались сделать все возможное, чтобы сдержать распространение заразы, но не помогали ни кровопускание, ни повязки, ни ванны, ни магические заклинания, ни ежедневные жертвы Сехмет. Принц становился все слабее, рука стала сине-красного цвета, и ею едва можно было шевелить.

Один из молодых врачей предложил тотчас отрезать руку, пока отравление не распространилось по всему телу. Пока он говорил об этом, больной начал бредить. Он горел от лихорадки и, крича, крутился в постели…

Вторая супруга долго не могла смириться со смертью сына. Ее пришлось силой оторвать от трупа, тогда она с криком и плачем побежала по дворцу, и все с дрожью прислушивались к ее резкому голосу. Она обвиняла Нефертари в колдовстве, и ее было не успокоить.

— Он погиб из-за этой ведьмы! Она ненавидит меня и моих детей! Она отравила его, бедного Рамозе, она чародейством отравила его кровь! Будь она проклята, тысячу раз проклята! Фараон должен ее наказать! Эта деревенщина сведет в могилу всех нас!

Только спустя несколько дней ее второму сыну Хамвезе удалось успокоить мать. Он знал о мстительности богини Сехмет и предполагал, что Рамозе каким-то образом оскорбил ее. Если бы он знал это до болезни, ему наверняка удалось бы смягчить богиню. Но, когда он прибыл из Мемфиса, Рамозе уже лежал при смерти.

Недавно вышедшая за него замуж единокровная сестра стала вдовой в пятнадцать лет, но она была молода, и жизнь лежала перед ней, так что боль ее была не очень глубокой. Фараон объявил траур на тридцать дней, и снова во дворец пришли «ставящие печать бога» и выполнили работу Анубиса.

Во время траура Монту взялся за принца Меренпту и попытался преподать ему уроки владения оружием в виде игры, сделав их привлекательными. Он рассказывал захватывающие истории о воинах ниу и постепенно завоевал доверие мальчика. Монту попытался объяснить необходимость упражнений:

— Дело не в том, что ты учишься обращаться с оружием, чтобы потом отправиться наемником на войну. Мужчина должен просто уметь защищать себя, даже если он принц. Если ты этого не умеешь, твои телохранители, конечно, тебя защитят, но они не будут уважать тебя. Не забывай одно: ты стоишь к трону так близко, что Амон, вероятно, может сделать тебя следующим или одним из следующих фараонов. Ты видел на примере брата, как быстро разгневанная Сехмет отсылает человека к Озирису. Завтра это может случиться с Енамом, послезавтра — с его братьями Мерире и Мери-Атумом. Тогда на очереди будешь ты, а фараон, который не умеет обращаться с оружием…

Монту сделал многозначительную паузу, и Меренпта пробормотал:

— Я это уже вижу.

Монту рассмеялся:

— Рад слышать. Знаешь что, давай возьмем колесницу. Я буду править, а ты — держаться за меня. Я думаю, это доставит тебе удовольствие.

Монту это тоже доставляло удовольствие, и, поскольку у него теперь было дело, ждать ему стало легче.

Под руками Такки дом начал изменяться. То, что раньше было несколько лучше, чем хижина из кирпичей, сделанных из нильского ила, стало теперь настоящим домом. Так как Пиай начинал работу с восходом солнца и возвращался домой только в жаркое обеденное время, Такка могла, не мешая ему, постепенно воплотить в жизнь свои представления об уютном жилище. Сначала она получила пару ведер известки и покрасила стены изнутри в несколько слоев, чтобы они стали безупречно белыми. После длительных переговоров она приобрела у нубийского торговца полдюжины ковров с простыми, но приятными узорами. Ими она украсила комнаты Пиайя: некоторые повесила на стены, другими прикрыла убогий сундук и маленький обеденный стол.

Пиай, которому редко бросалось в глаза то, что не было связано с его работой, придя с работы, в удивлении остановился.

— Да, ты это хорошо сделала, — похвалил он ее, но Такка быстро прервала его:

— Но это и стоит кое-что. Сегодня вечером придет торговец и заберет восемнадцать медных дебов. Он сначала просил тридцать, но меня просто так не проведешь.

Сначала Пиай рассердился, а затем должен был рассмеяться:

— Ты сначала могла бы спросить меня.

— Извини, господин, но эти бродячие торговцы очень быстро передвигаются. Ты сказал «да», значит, тебе понравилось.

Пиай упал в кресло:

— Кувшин вина мне бы также сейчас понравился!

Такка принесла вино и налила кубок дополна.

— Можно я скажу еще кое-что, господин?

Пиай сделал большой глоток и кивнул:

— Я уже заметила, что ты здесь важный человек, может быть, даже самый важный. Ты работаешь один над лицом Благого Бога, ты начальник местных скульпторов и художников. Такой господин, как ты, не может жить в убогой хижине, как каменотес. Почему ты не переедешь в маленький дворец на другой стороне? Он больше подошел бы твоему положению.

— Этот дом предназначен для царя, да будет он жив, здрав и могуч, если он еще раз захочет посетить свои храмы.

— А он уже был однажды здесь?

— Около года назад Богоподобный почтил нас своим присутствием вместе с Великой Царской Супругой. Он велел соорудить Малый храм в честь царицы Нефертари.

«Почему я рассказываю ей это все? — пронеслось в голове у Пиайя. — Она ведь только служанка в моем доме, а я устал».

Однако Пиай чувствовал, что рассказывать ему приятно, к тому же малышке не повредит, если она будет знать кое-что более точно.

— Так ты знаешь фараона? Ты разговаривал с ним?

— Да, я знаю Благого Бога, Такка. Привыкни, пожалуйста, если речь идет о царе, добавлять по меньшей мере через раз слова «да будет он жив, здрав и могуч». В Кеми тебе будет гораздо легче, если ты станешь обращать на это внимание. Ты и так говоришь на египетском уже намного лучше, чем большинство людей твоего племени. Ты ведь не хочешь всю свою жизнь провести на кухне или оставаться простой служанкой в доме?

— Нет, — ответила Такка убежденно, — этого я не хочу. Ты хотел бы сейчас поесть или же можешь ответить еще на несколько моих вопросов?

— Я неголоден. Спрашивай.

— Как выглядит царь, да будет он жив, здрав и могуч? Сколько ему лет, и что делают люди, когда его встречают? Я могу еще припомнить, что мой отец, а он был всего лишь вождем маленького племени, приветствовал более высокого по положению, чем он, племенного вождя. Он касался рукой земли, тер лоб, а затем обнимал вождя.

— Нет, — ответил Пиай серьезно. — Такого здесь не бывает. Фараон, да будет он жив, здрав и могуч, — священное существо, которое общается с богами. Ты могла видеть это в Малом храме на стенах. Касаться его тела строго запрещено и мгновенно карается смертью. Исключение составляют лишь люди, которым это позволено, такие как его цирюльник или лекари. Тот, кто его встречает, падает ниц и закрывает лицо. Тот, кому оказана милость аудиенции, обращается к фараону со многими его титулами. Важнейшие из них: Сын Солнца, Благой Бог, Повелитель Обеих Стран, Могучий Бык. Тот, кто общается с ним чаще, называет его Богоподобным. Что ты хочешь знать еще?

— Как выглядит его величество? Сколько у него жен? Он уже старый?

— Царь Рамзес, да будет он жив, здрав и могуч, вечно юн, хотя через несколько лет он будет праздновать Зед. У него две главные супруги, но он предпочитает царицу Нефертари, да будет она жива, здорова и благоденствует. Ты видела ее храм. Она родила царю четырех сыновей и двух дочерей.

Пиай с удивлением понял, что какое-то время не думал о Мерит, и это было очень необычно. Такка хихикнула.

— Только две супруги? У моего отца было восемнадцать…

Пиай рассмеялся:

— В Куше он был кем-то вроде маленького фараона. Однако я сказал: две главные супруги. В его гареме около трехсот наложниц, и каждый месяц добавляются новые. У царя более ста детей, а его внуков считают дюжинами.

Такка удивленно раскрыла свои темные глаза.

— Триста жен… — прошептала она с глубоким уважением. — Как один мужчина?.. Я хочу сказать, наверняка, там есть девушки, которых он никогда не посещал, которых он просто не замечал.

— Говорят, Богоподобный не забыл ни одной из жен. Он по праву носит титул Могучий Бык.

— А в его гареме есть нубийки?

— Я никогда еще там не был, но, полагаю, да.

— Тогда я хотела бы еще знать…

— Довольно, Такка, довольно. Ты можешь завтра расспросить меня дальше, но сейчас я хотел бы поесть, а потом отдохнуть.

— Извини, господин, из-за любопытства я забыла о своих обязанностях.

Она побежала на кухню, и Пиай услышал, как она там хлопочет. Он похвалил себя за решение заменить пренебрегавшего своими обязанностями слугу Таккой. Теперь он знал, чем она так странно напоминает ему его любимую, — гордой и свободной манерой говорить, глядя в глаза собеседника.

«Эта манера совершенно необычна для рабыни, — подумал он, — но она ведь в конце концов родилась и воспитывалась свободной. У меня было наоборот. Я родился рабом и в возрасте Такки начал жизнь вольного ремесленника. Мы мячи в руках богов. Они играют нами по своему усмотрению».

Такка в своей короткой жизни знала три вида мужчин. Это были, во-первых, ее отец, братья, родственники — мужчины ее детства. До тех пор пока девушка не обрезана, между полами существует немного запретов. Она проказничала с братьями, шутила с дядями и слушалась отца. Но то, что предписывал отец, никогда не было плодом его произвола, а всегда было связано с обычаями, нравами, традициями и религией племени.

Это время прошло. Ее вырвали из привычной среды и лишили корней. Все, что там имело ценность, здесь не имело никакого значения. Поведение людей в роду вождя определялось правилами, которые в другом месте показались бы бессмысленными. На краю их деревни росло дерево, в котором чужак не заметил бы ничего особенного. Однако в нем жили духи женских предков племени, и мужчина скорее позволил бы себя зарубить, чем приблизился бы к дереву или зашел в его тень. Необрезанные девушки и женщины во время дней очищения или беременности тоже не могли вступать в тень женского дерева, им можно было приближаться лишь к границе тени. Для всех остальных женщин это было место молитвы, и в определенные дни года они присаживались под развесистые ветки дерева для бесконечных женских разговоров и пересудов. Имелись также места, которых женщины и девушки избегали. Были запреты, которые имели значение лишь для вождя и его главной жены. Здесь, в Египте, эти вещи казались Такке бессмысленными, потому что они были связаны с местом ее детства.

В обозримом и строго размеренном мире ее родины не было причины опасаться мужчины. Тот, кто преступал законы предков, наказывался, в тяжелых случаях — изгнанием или даже смертью. Эти наказания приводились в исполнение без применения силы. Тот, кого изгоняли, исчезал, а осужденному на смерть об этом сообщал деревенский жрец, и в течение пяти дней наступала смерть. Мужчина или наступал на ядовитую змею, или убегал в пустыню, или ждал в своей хижине прихода смерти — и умирал в срок.

Такку вырвали из этого защищенного существования и ввели в чужой жестокий мир рабства. Здесь она познакомилась со вторым видом мужчин, которых сравнивала с шакалами. Если это животное чует падаль, вряд ли что удержит его от того, чтобы кинуться на нее. Так вели себя по отношению к девушке воины в крепости Кумма. Они грубо хватали ее между ногами, сильно щипали за грудь, крепко шлепали — все это быстро стало принадлежностью повседневной жизни, и это были еще безобидные шуточки. Египетский раб ни в коей мере не был бесправным, даже в том случае, когда его свобода и рабочая сила принадлежали фараону или храму. Имелись даже рабы, которые сами обладали рабами и поместьями, но по определенным причинам не могли получить личную свободу.

Такка в Кумме стояла в самом низу социальной лестницы и должна была постоянно обороняться от похотливых и грубых преследований воинов, и, как шакалы в конце концов добираются до своей добычи, так эти грязные кобели добрались до Такки, и счастье еще, что ее освободили из лап наемников, когда ее насиловал только второй.

В крепости она узнала и третий вид мужчин. К нему относился супруг ее госпожи, начальник гарнизона. Он и равные ему по рангу в большинстве случаев владели грамотой, появлялись на людях свежевыбритыми, накрашенными, пахнущими благовонными маслами и в безупречной одежде. Такка не могла вдоволь надивиться тому, как ее хозяйка обращается со своим мужем. Она порой забавно капризничала, выставляла требования, разыгрывала, если это ей самой нравилось, из себя покорную супругу, и умная Такка быстро выяснила, что все всегда случается так, как хочет ее госпожа. Странным образом начальник гарнизона этого, казалось, совсем не замечал, и на людях всем казалось, что он полновластный господин в семье. Между этими отмеченными высокой культурой и внешне утонченными египетскими чиновниками и их подчиненными, мужчинами-шакалами, существовала пропасть такая же большая, как между человеком и животным.

Такка полагала, что мужчину, подобного ее прежнему господину, она нашла и в Пиае. Он был художником, мог читать и писать, являлся начальником всех ремесленников, находился на службе фараона, да будет он жив, здрав и могуч, но, тем не менее, отличался от египетских чиновников, которых она встречала в крепости. Те никогда не стали бы говорить с рабыней о личных делах, и Такка никогда бы не осмелилась, хотя она и не боялась этих мужчин, задавать им какие-либо вопросы, которые не имели отношения к ее работе.

С ее нынешним хозяином это получилось само по себе. Пиай ни в коей мере не побуждал ее к разговорам, но, если она заговаривала, он отвечал ей очень дружелюбно. Когда он уставал или был невесел, он давал ей это понять, и они продолжали разговор в другой раз. Был ли это четвертый род мужчин?

Все мужчины, с которыми она ранее соприкасалась, так или иначе общались с женщинами. Дома все было просто: едва парней обрезали, они засматривались на невест и работали, как безумные, чтобы заплатить выкуп за невесту. Человек считался мужчиной только тогда, когда у него была одна или несколько жен и появлялись дети. С воинами-наемниками тоже все было ясно: они, как шакалы, кидались за всем, что пахло женщиной. Среди египетских чиновников Такка едва ли встречала кого-либо, кто не был бы женат. Одна пара молоденьких была без жен, зато у них имелись наложницы.

В доме же Пиайя до нее не было ни одной женщины, и от нее не ускользнуло бы, если бы он посещал какую-нибудь женщину после работы. Вместо этого мастер Пиай выпивал по вечерам свой кувшин пива, листал бумаги, сидел в саду у пруда и смотрел на север или беседовал с ней. Однако он был настоящим мужчиной. Такка видела это почти ежедневно, когда готовила ему ванну. Его пенис был обрезан, как у мужчин ее родины, и по его стройному, высокому, жилистому телу нельзя было установить ничего, что отрицало бы его мужественность. Такка заметила одно: этот мужчина не внушал ей ни страха, ни отвращения; граница между египетским чиновником и нубийской рабыней здесь была не так отчетлива и непроходима, как с другими. Она чувствовала в себе желание, любопытство, сначала очень туманное, а потом ставшее все отчетливее — испытать мужественность Пиайя.

И Такка начала аккуратно продвигаться по пути к этой цели. Она теперь часто думала о том, что втолковывала ей жена капитана в Кумме, египетские женщины не обрезаны, и для них является счастьем то, что они избежали этого «варварского» обычая. Теперь, когда она была лишена родины, Такка могла то, что раньше считалось одним из худших недостатков, превратить в нечто обратное. Она чувствовала себя необязанной больше подчиняться законам своей родины, согласно которым, если мужчина приближался к необрезанной женщине и та это позволяла, полагалось суровое наказание. Такка была готова изменить свои убеждения и находилась на прямой дороге к тому, чтобы стать египтянкой.

8

Изис-Неферт велела спросить у фараона, думает ли он сам сопровождать мумию Озириса-Рамозе в Фивы к его гробнице. Рамзес отправился во дворец своей второй супруги, чтобы самому дать ей ответ.

С рождения принцессы Бент-Анта царь больше не посещал Изис-Неферт в постели, и у него не было намерения когда-либо сделать это снова. Он устал от этой женщины, от ее вечных завуалированных упреков, ее торжественных манер, когда она его принимала. Да и ее до времени отцветшее, желчное лицо не возбуждало в нем никакого желания физической близости. Время от времени он навещал ее в ее покоях, болтал с ней немного, восхищался маленькой, очаровательной и очень живой Бент-Анта, а потом прощался с женой — снова вежливо, официально, холодно.

Теперь он сразу же перешел к делу:

— Я не могу сопровождать нашего сына Озириса-Рамозе в его Вечное Жилище, потому что ожидаю в ближайшие десять-двадцать дней посольства от царя хеттов. Я предлагаю тебе вместе с его вдовой и Хамвезе отвезти мумию Рамозе в Фивы. Царь богов, безусловно, будет рад визиту своей бывшей служительницы.

Резкое, ожесточившееся лицо Изис-Неферт оставалось неподвижным, насмешка фараона не задела ее, так как скорбь затмила все остальные чувства.

— Сопровождение Хамвезе меня бы порадовало, но в нем нет необходимости.

В действительности Изис-Неферт боялась, что ее позиции при дворе совсем ослабнут, если этот любимый фараоном сын отправится с ней в путешествие. Но у фараона были свои соображения на этот счет:

— Это не только ради тебя. Хамвезе должен посмотреть, выполнены ли до конца все строительные проекты в Фивах. Я получаю оттуда одни отговорки и никаких ясных ответов.

Отношения с царем хеттов Хаттусили были закреплены мирным договором, который оба владыки выполняли. Спустя несколько лет, однако, возникла помеха, которая чуть было не привела к новой войне. Свергнутый Хаттусили законный царь хеттов Урхи-Тешуп сбежал из Кеми, где жил в изгнании. Он попытался сделать все, чтобы подвигнуть Рамзеса помочь ему вернуть трон, но Хаттусили твердо сидел в седле, был популярен и признан во всей стране, поэтому египетский царь не мог, да и не хотел помогать своему непрошеному гостю. Рамзес отделывался от него ничего не значащими обещаниями, но потом стали приходить послания от Хаттусили, который все настойчивее требовал выдачи своего племянника. Фараон проигнорировал эти требования, потому что Урхи-Тешуп был залогом, который он не собирался просто так выпускать из рук. Царь хеттов из-за этого впал в такой гнев, что попросил у царя Вавилона помощи против Рамзеса и даже получил согласие. Оба владыки ждали удобной возможности вместе нанести сокрушительное поражение египтянам. Рамзес, ставший намного старше и умнее, чем во времена битвы при Кадеше, хотел любой ценой сохранить мир. Со своими доверенными лицами, Меной и Парахотепом, он обсуждал, как решить проблему. Мнение главного советника было таково:

— Я бы его выдал, Богоподобный. Пусть хетты сами занимаются вопросами своего престолонаследия. Никто не просил Урхи-Тешупа искать убежища в Кеми. От непрошеного гостя после определенного времени можно потребовать, чтобы он отбыл восвояси.

Рамзес вопросительно посмотрел на Мену. Старший воин упрямо покачал головой:

— То, что предлагает Парахотеп, может быть, умно, но демонстрирует слабость. Почему мы должны склониться перед требованиями этого дикого царька? Он может звать на помощь Вавилон, но, когда запахнет серьезной битвой, они его бросят в беде. Но с другой стороны…

Рамзес ободряюще кивнул ему.

— С другой стороны, — продолжил Мена, — я должен признать правоту главного советника: Урхи-Тешупу действительно нечего у нас искать. Лучшим вариантом будет, если мы отправимся на охоту на земли шазу и их стрела или копье освободят нас от забот. Тогда Парахотеп сможет организовать прекрасное траурное посольство и сообщить Хаттусили о смерти его племянника.

— Это действительно было бы хорошим решением, — задумчиво произнес Рамзес.

— Только если Мена возьмет это на себя, хорошо? Я не хотел бы заниматься этим сам, — заявил Парахотеп.

— Чтобы сослужить фараону подобную службу, нужно быть воином, — ответил Мена гордо и немного обиженно.

А спустя некоторое время Урхи-Тешуп встретил «случайную» смерть, и мир с хеттами был восстановлен. С тех пор происходил регулярный обмен посольствами, и Нефертари вела оживленную переписку с Пудучепой — главной супругой царя хеттов.

Гонцы сообщили о приближении большого посольства, которое в качестве важнейшего подарка везло с собой шестнадцатилетнюю принцессу Гутану. Царь хеттов высказал посланием свое пожелание:

Принцесса Гутана, чье лицо сияет, как полная луна, дыхание сладко, как аромат цветов, чьи губы сверкают, как рубины, и которая умеет петь и играть на систре, да принесет радость в гарем царя Рамзеса.

Рамзес ожидал это посольство без особого любопытства. Его гарем кишел и настоящими дочерями каких-либо царьков, и самозванками. Каждый при дворе знал, что принцесса, объявленная самой красивой и любимой, в большинстве случаев является дочерью от незначительной наложницы или же имеет лишь отдаленное родство с повелителем. Конечно же, делали вид, что всему верят, и таким образом все были довольны. По отношению к Хаттусили, который был самым могущественным повелителем северных стран, Рамзес чувствовал себя обязанным принять принцессу со всей помпой. Ему не оставалось ничего другого, как сделать ее своей третьей супругой.

Посольство с принцессой Гутаной прибыло в конце второго месяца Перет, и население Пер-Рамзеса вышло встречать ее. Хеттиянка везла с собой такое богатое приданое, что поразила даже избалованного Рамзеса.

В громадном облаке пыли в город вошли огромные стада крупного рогатого скота, после них — необозримое количество овец и коз, а еще больше двух десятков чистокровных скакунов и прекрасных вьючных животных. Тяжело нагруженные повозки, запряженные быками, везли меха диких животных, слитки бронзы, сосуды с тончайшими винами и многое другое из того, что Хаттусили давал в качестве приданого за дочерью. Кроме того, столицу поразила целая толпа запыленных, болтливых и выжидающе хихикающих хеттских девушек, которых в качестве личных прислужниц привезла с собой Гутана.

Царь Рамзес появился в двойном венце с церемониальной бородой и скипетром Хека. На. Великой Царской Супруге Нефертари был простой хохолок ястреба, в правой руке ее покоилось золотое опахало — знак царского достоинства и власти. Царская чета покачивалась на двойном троне над головами чиновников, жрецов, музыкантов, певцов, курителей благовоний и верховых телохранителей. Победный путь лошади было не остановить, и постепенно египтяне привыкали скакать верхом, вместо того чтобы передвигаться на грохочущих колесницах.

Принцесса Гутана появилась в открытых носилках. Она выглядела очаровательно в своих чужеземных цветных одеждах и высокой шапке.

«Она скоро откажется от такого количества шерстяных юбок», — подумала Нефертари и едва заметно улыбнулась, когда заметила капли пота на белом лбу хеттской принцессы.

Двойной трон поставили на землю, Гутана покинула свои носилки и пала ниц перед Благим Богом и его супругой. Кивок — и два придворных быстро помогли ей подняться на ноги.

На ломаном египетском она приветствовала фараона и Нефертари, передала пожелания счастья от своего отца, и Рамзес с большим удивлением заметил, что у этой девушки бирюзовые глаза. «Взгляд змеи», подумала Нефертари, но больше ничем не обеспокоилась. Ей еще предстояло узнать, сколько в Гутане было от настоящей змеи.

Фараона не слишком тронула смерть принца Рамозе. Из детей Изис-Неферт ему особенно близок был только Хамвезе, обширные знания и многочисленные таланты, а также ум, спокойствие и преданность которого вызывали уважение и восхищение царя. Об этом сыне Рамзес совершенно точно знал, что он не косится на трон. Он несколько раз просил отца ни при каких условиях не иметь его в виду при определении престолонаследия. Он верховный жрец Пта и архитектор, а кроме того, он изучает древнюю историю страны. Для этого человеческой жизни не хватит, где уж тут думать о престоле.

После долгой трудной работы Хамвезе удалось освободить засыпанную до половины песком гигантскую пирамиду Хуфу вплоть до цоколя. Затем он велел проделать внизу несколько проходов в каменной стене, и при четвертой попытке рабочие наткнулись на широкий проход, который вел к погребальной камере.

Хамвезе предложил исследовать тайны старых царей, и, когда из Мемфиса пришла новость, что обнаружен вход в большую пирамиду, Рамзес немедленно отправился в путь.

Хамвезе встретил отца на берегу. Ширдану отгоняли любопытных крепкими ударами древков своих копий. Отец и сын взошли на две легкие охотничьи колесницы и помчались, не теряя времени, в пустыню, где возвышались три пирамиды. Большого сфинкса также освободили, потому что ежегодные песчаные бури в течение столетий погребли дремлющего льва с царской головой до самого подбородка.

Согнувшись, они вошли в узкий проход и некоторое время должны были почти ползти, пока не наткнулись на широкую галерею, которая поднималась вверх и заканчивалась у погребальной камеры.

Рамзес остановился и посмотрел вверх на мощные камни. Слуги застыли, словно статуи. Их факелы трещали в жарком душном воздухе, и лишь этот треск нарушал тишину гробницы.

Рамзес кивком подозвал сына и наклонился к уху Хамвезе.

— Ты полагаешь, он не чувствует, что мы ему мешаем? Он, Озирис-Хуфу? — прошептал он с беспокойством.

Хамвезе успокаивающе покачал головой:

— Я принес его ка богатые жертвы и надеюсь, что он насытился и доволен. Кроме того… Ну, ты сейчас сам все увидишь.

Они вошли в маленькую камеру, и Хамвезе указал на потолок.

— Здесь была встроена ловушка. После погребения приспособление, которое должно было наполнить помещение падающими вниз каменными блоками, разобрали. Один из них все еще висит вверху.

— А где остальные?

Хамвезе пожал плечами:

— Мы, к сожалению, не первые непрошеные гости. Те, которые пришли до нас, не принесли Озирису-Хуфу никаких жертв. Но они опустошили его погребальную камеру. Посмотри сам.

Фараон и жрец зашли в погребальную камеру, похожую на зал. Потолки и стены ее были облицованы изысканным гранитом. Саркофаг Озириса-Хуфу состоял также из благородного камня, но он стоял открытым и был пуст. Рамзес смущенно склонился над опустошенной гробницей и заметил удивленно:

— Здесь нет никаких картин, никаких надписей, ничего. Может быть, гробница была не окончена и Хуфу похоронили в каком-нибудь потайном месте?

— Я не знаю, но, по-моему, вряд ли. Впрочем, надпись есть…

Хамвезе кивнул слугам и приказал одному забраться на плечи самого сильного из них. На ярко освещенном теперь потолке вспыхнуло имя царя, написанное красными знаками: Хуфу.

— Очень странно, — заметил Рамзес, — сегодня каждый верит в то, что загробная жизнь закрыта ему, если в гробнице не написаны важнейшие тексты из Книги Мертвых, не говоря уже обо всем другом, что жрецы считают совершенно необходимым. А этот фараон удовольствовался только своим именем.

— В то время думали по-другому. Только царь, по их мнению, мог стать Озирисом. Он сам решал, кого из жен, друзей и родственников он возьмет с собой. Но с тех пор произошел полный переворот, и Озирис стал спасителем всех людей. Ты тоже знаешь об этом… Посмотри сюда. — Хамвезе указал отцу на две возвышавшиеся на два локтя от земли узкие и развернутые одна на север, другая на юг шахты. — Они ведут на воздух и должны были быть выходом для птицы ба. В любом случае, время доказало, как мало преимуществ в том, чтобы делать гробницу столь хорошо видной издалека. Ложные двери, лабиринт, наполненные мусором проходы не смогли остановить святотатцев. Единственным решением является полностью безопасное укрытие.

Рамзес покачал головой:

— То, что я вижу, заставляет меня сомневаться, что можно сделать гробницу на столетия невидимой. Что ни изобретай, когда-нибудь жадный до золота пустынный разбойник все равно наткнется на вход, и тогда…

— Тогда нам остается лишь уповать на милость богов, — ответил Хамвезе уверенно. — Я предлагаю вместе вознести молитву Озирису…

Рамзес покачал головой. Он почувствовал внезапно настоятельное желание побыть одному. Что-то безымянное коснулось его, царь ясно почувствовал, что Оно здесь, в помещении, и пытается привлечь его внимание.

— Иди со слугами в переднее помещение. Я хотел бы побыть здесь некоторое время один.

Удивленный Хамвезе молча поклонился и вышел вместе со слугами. Рамзес, скрестив ноги, сел на полу и весь отдался тишине и темноте, царившим в погребальной камере. Он мысленно попытался провести грань между этим и потусторонним миром и поэтому тихо произнес несколько стихов из гимна Озирису:

Высоко на своем троне ты сияешь над мирами,

Когда люди видят тебя, сердца их полны радости.

Ты истинно первый среди богов,

В твоих руках скипетр и плеть,

На твоей голове белая корона Атеф,

Ты призван быть царем людей и богов…

Рамзес замолчал, увидев, как над пустым гробом замерцал бледно-зеленый свет, который медленно обрисовал контуры мумии.

Рамзес не ощущал ни удивления, ни ужаса. Фигура оставалась нечеткой, но можно было различить голову с длинной церемониальной бородой и короной из перьев, скрещенные руки со скипетром Хека и спеленатые ноги.

«Кто ты?» — спросил Рамзес мысленно.

«Я — Начало и Конец, в моих руках лежит Время, и миллионы лет для меня одно мгновение. Я Хуфу, Мен-Кау-Ра, Хоремхеб, Сети, Рамзес — первый и последний человек. Ты во мне, а Я в тебе, вечный, бессмертный…»

Голос этот наполнил погребальную камеру, и одновременно у Рамзеса возникло ощущение, как будто голос исходит от него. Два последних слова долго отдавались в нем. И он не забыл их звучание, пока жил. «Вечный, бессмертный…»

Такка быстро свыклась с новой жизнью. Она весь день проводила в хлопотах и ждала главного момента: возвращения Пиайя с работы, разговора с ним, пока он купался или сидел с кувшином пива в саду и отдыхал от работы. Он не всегда беседовал с ней, иногда разговор их длился только четверть часа, а то и меньше. Девушка чувствовала его нежелание говорить и тотчас удалялась. Если же мастер был в хорошем настроении, то приглашал ее сесть. И тогда, как правило, ненавязчиво расспрашивая его, она узнавала много нового и интересного. За полтора месяца своего пребывания здесь Такка узнала от него о Кеми намного больше, чем за все годы жизни в крепостном гарнизоне.

Однако она не могла полностью разобраться в своем новом хозяине. В его жизни было что-то, о чем он не говорил, в эту область он не позволял вторгаться никому.

Должно быть, в его жизни были такие тяжелые времена, предполагала Такка, что он охотно забыл о них. И она подумала о первых месяцах своего рабства в крепости Кумма. Она рассказала ему все о своей жизни и даже об изнасиловании наемниками. Она видела, как этот рассказ задел его чувства, какое отвращение он испытывал к тем наемникам.

— Эти примитивные люди выместили на тебе горечь своего жалкого существования, — сказал он тогда, помолчав. — Это не извиняет их, однако ты должна знать взаимосвязи. Простой воин здесь презираем всеми слоями населения. Даже раб из имения доброго господина не поменялся бы с ним местами. И всеобщее презрение пробуждает в этих людях ненависть ко всему миру.

— У моего народа было совсем по-другому. Каждый парень после обрезания становился воином и служил вождю и племени. Мои братья еще совсем маленькими упражнялись в стрельбе из лука, метании камней и владении копьем. Каждый свободный мужчина гордился тем, что может быть хорошим и нужным племени воином. Однажды я слышала, как моя мать сказала: «Горе с этими мужчинами, они только и рвутся на войну. Слишком долгий мир для них — сущее наказание». — Она вздохнула. — Может быть, этим и объясняется, что мой отец решился на бессмысленное восстание против египтян. Сегодня я понимаю, что не было ни малейшей надежды на успех. Они должны были жестоко поплатиться за это, мужчины моего племени…

— То, что ты рассказываешь, Такка, свидетельствуют, как сильно отличаются большие народы от малых. Племя из нескольких тысяч человек, чтобы выжить, нуждается в готовности всех мужчин обороняться с оружием в руках против захватчиков. Безусловно, в этом есть смысл, если только захватчики не намного более сильный и многочисленный народ. У большого народа есть отдельные профессиональные слои, и в конце концов потомственные пекарь, башмачник, плотник или каменотес не могут понять, зачем им еще и уметь обращаться с оружием. Их профессия отнимает у них все время, требует всех сил, они живут ею и кормят этим свою семью, они учат ремеслу своих детей и учеников. Поэтому у нас сословие воинов стало независимым и профессиональным. Это занятие привлекает, конечно, прежде всего людей, не знающих иного, созидательного ремесла, искателей приключений, склонных к насилию. Кстати, вряд ли найдешь среди простых воинов прирожденных египтян. Напротив, ты встретишь шазу — кочевников из пустынь, ливийцев, наемников ширдану, выходцев из диких северных стран и, не в последнюю очередь, людей твоего племени. Без нубийских наемников Куш не удалось бы покорить так быстро.

— Мой отец воспринимал это всегда как страшный позор.

— Такова человеческая природа, — ответил Пиай, пожав плечами. — У твоего отца не было никакой причины стыдиться из-за этого.

Такке хотелось перейти к другой теме, но она не знала, как ей начать, чтобы не разозлить Пиайя.

Сегодня утром прибыли корабли с плодами, зеленью и специями, и Такка заказала себе большую корзину, чтобы в ее хозяйстве имелось все необходимое. Она уже собиралась домой, но вдруг нос к носу столкнулась с бывшим слугой Пиайя, которого мастер уволил.

— Эй, маленькая нубийка, как тебе нравится у нашего великолепного хозяина? — Он издевательски хохотнул. — Мастер уже взял тебя к себе в постель?

— Тебя это не касается, — отрезала Такка.

Но тот бесстыдно ухмыльнулся:

— Особо-то не воображай, большой мастер не привык к телу черных рабынь, совсем наоборот…

— Что значит «наоборот»? Ну, начал — так скажи, что так давит твою печень, или закрой рот.

Бывший слуга подошел ближе, и Такка почувствовала, что изо рта у него воняет гнилью, редькой и чесноком. Брызжа слюной, он прошептал ей в ухо:

— «Наоборот» — это значит, что его любимая была с самого верху.

Мужчина указал на восток, на золотого восходившего Ра:

— Она оттуда, понимаешь? Ах, да ты же происходишь из жалкого Куша, откуда тебе иметь об этом представление? Во всяком случае, твой господин должен был за это поплатиться. Потому что нельзя безнаказанно играть с Солнцем. Можно и сгореть…

Бывший слуга отвернулся и замолчал, и Такка почувствовала в этом молчании всю глубину его презрения к «глупой нубийке». Проглотив обиду, она молча смотрела на корзину, наполненную чечевицей, огурцами, луком, салатом, тремя дынями и несколькими гранатами. Писец пометил перечень снеди: «хозяйство архитектора Пиайя».

Теперь Такке не давало покоя, что имел в виду человек, говоря о Солнце и любимой «с самого верха». Она собралась с духом.

— Господин, я хотела бы спросить еще кое-что из того, что касается тебя, потому что я не понимаю, что имеют в виду люди. Каждый знает, что я работаю у тебя, и я слышу замечания, такие как «твой Пиай слишком близко подошел к солнцу и загорелся, но он за это поплатился…» Они говорят о любимой «с самого верха» и о чем-то подобном. Это вещи, на которые я ничего не могу возразить, потому что я ничего не понимаю. Я хотела бы защитить тебя, хотела бы иметь возможность обороняться…

Пиай потрепал Такку по щеке и почувствовал, как приятно касаться теплой мягкой девичьей кожи. «Надо бы делать это почаще», — подумал он, а затем сказал равнодушно:

— То, что ты слышишь, — смесь насмешки, злорадства и зависти. Я объясню тебе простыми словами, в чем дело. Намек на солнце, от которого я «загорелся», относится к дочери Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, с которой меня связывала… связывает дружба… Я рассказывал тебе, что царь носит титул сына Солнца. Вот откуда этот намек. Фараон не одобрил нашу дружбу и по праву. Он наказал меня за это каторжными работами, но позднее помиловал. С тех пор я снова здесь и довожу свою работу до конца. Больше тебе ничего и не надо знать, Такка, и я прошу тебя никогда больше не спрашивать меня об этом. Не обращай внимания на сплетни, а если досужие болтуны будут тебе надоедать, спроси, как их зовут. После этого они тотчас закроют рот, поверь мне.

Юная Такка была под впечатлением: мастер Пиай мужественно взял на себя ответственность за эту связь «совсем наверху», пострадал за это, был разлучен с любимой, может быть, даже навсегда. Он почтил своим доверием маленькую нубийскую рабыню, посвятил ее в свои дела, и теперь она прикроет рот каждому, кто осмелится насмехаться над ее хозяином. Одновременно у нее возникла потребность утешить его, помочь ему пережить разлуку. Такка не изучала искусство соблазнения, потому что в ее племени не говорили об этом с необрезанными девушками. Она действовала так, как велело ей ее сердце и женская природа. С некоторых пор она чаще смотрелась теперь в тусклое бронзовое зеркало, при помощи которого Пиай каждый третий день сбривал щетину. Он имел право на цирюльника, но старался не затруднять людей, если мог справиться сам.

Такка смотрела на других женщин, как они красятся. Она достала немного ароматной воды, которой обрызгивала себя, перед тем как Пиай приходил домой, и теперь, поскольку настали жаркие месяцы времени Шему, носила легкое, очень короткое платье, тонкие складки которого едва прикрывали ее маленькую твердую грудь.

Однажды она спросила Пиайя, не будет ли он возражать, если она дома, конечно же, только дома, из-за жары будет носить лишь набедренную повязку. Если это ему помешает…

— Нет-нет, это мне не мешает. Молодые рабыни при дворе Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, тоже ничего больше не носят, и никто не находит в этом ничего зазорного.

Пиай мог признаться, что ему нравится крепкое, стройное тело юной нубийки. С недавнего времени от нее исходил аромат сандалового дерева, и по вечерам мастер почти не сводил глаз с ее темного гибкого тела, когда, готовя ужин, девушка крутилась вокруг него, случайно касалась его, за что тут же извинялась. От Такки не ускользнуло, с каким вниманием ее господин смотрит на нее, и инстинкт предупредил ее, чтобы она не переусердствовала. И однажды вечером она приняла его снова в своем платьице.

— Я думаю, что тебе, господин, все-таки мешает, когда я здесь кручусь по хозяйству в одной набедренной повязке, словно полевая рабыня или танцовщица. Сейчас уже не так жарко. Ты не находишь, что так приличнее?

Она задавала эти вопросы с широко раскрытыми глазами и самым невинным видом, и Пиай радовался ее наивной непринужденности.

— Это касается только нас двоих. Если бы у нас были гости, то тебе, конечно же, пришлось бы надеть платье. А мне это не мешает, Такка. Побереги свое платье для более прохладного времени года.

— Если ты так желаешь…

Такка снова сняла платье, и Пиай проследил за ней довольным взглядом.

— Ты рассказал мне о Пер-Рамзесе, городе фараона, да будет он жив, здрав и могуч. Там живут только светлокожие люди, или же есть также люди из Куша?

— Коренное население на севере, конечно, со светлой кожей, но и нубийцы служат при дворе Благого Бога.

— Вероятно, в качестве рабов?

Пиай улыбнулся:

— Нет, их встретишь всюду, также и на высоких должностях. Фараон, да будет он жив, здрав и могуч, ценит лишь умение и талант, а не цвет кожи. Личный повар царя темный, как черное дерево. Два военачальника и несколько высокопоставленных чиновников происходят из Куша, не говоря уж о царских слугах, носителях опахала, няньках и девушках из гарема.

— Так как я и так принадлежу царю, я бы тоже могла получить место при дворе?

Пиай улыбнулся:

— Это не так просто: должности при дворе, даже самые скромные, очень желанны и почетны. Они большей частью передаются из поколения в поколение в семье, или же их получают по рекомендации. Раньше мне стоило бы только замолвить словечко за тебя, но теперь… А ты хотела бы служить при царском дворе?

— Нет, господин, — честно ответила Такка, — мне больше нравится у тебя.

Пиай схватил руку девушки и притянул ее поближе к себе.

— Ты это прекрасно сказала. В Кеми есть немного людей, которые хотели бы служить мне охотнее, чем царю. Вероятно, ты одна-единственная, маленькая нубийка.

— Потому что ты мне нравишься. Благой Бог такой далекий, даже если служишь ему и находишься вблизи от него. Я полагаю, он не стал бы слушать меня так долго, как ты. А уж чтобы он взял меня за руку…

Еще несколько мгновений назад Пиай не думал о том, чтобы поцеловать Такку, а теперь сделал это, нежно и любовно. Он привлек девушку к себе на колени, погладил ее темное, пахнувшее сандаловым деревом тело, поцеловал еще детскую грудь, ощутил ее легкое сопротивление и тотчас спросил:

— Ты не хочешь? Ты боишься?

Такка только молча покачала головой и неистово бросилась в его объятия. Он отнес ее к своему ложу, развязал ее набедренную повязку и начал нежно поглаживать ее живот, при этом в голове у него промелькнуло: «Ты любишь противоположности, Пиай, сначала дочь Солнца, а затем нубийская рабыня». Однако он не ощутил никакой разницы. Такка сказала ему, что она не обрезана, и теперь он радовался тому, что докажет ей преимущество этого недостатка. Она начала дышать быстрее, запрокинула голову, когда он проник в ее лоно, и тихо застонала. Когда Пиай помедлил, она закричала:

— Останься там, останься во мне!

Она обхватила руками его бедра и прижала его к себе, как будто хотела проглотить.

Позже она призналась:

— Первый раз это было так безобразно, что я чувствовала себя, как зверь, которого убивают, а теперь это было так прекрасно…

— Если оба этого желают, то это большей частью прекрасно. Ты знаешь, что я с… с тех пор не спал больше ни с одной женщиной? Я был мертв, как мумия перед открытием рта, я был лишь инструментом, который делает свою работу, а теперь… — Он любовно посмотрел на нее. — Ты все еще стремишься к тому, чтобы сделать обрезание и стать настоящей женщиной? Как мужчина, могу тебя заверить, у тебя все, как и должно быть.

— Я не увижу моей родины, и я не хочу этого. То, что было правильным там, здесь может оказаться фальшивым, и наоборот. Я выучила язык этой страны, ты рассказал мне о богах и о фараоне, да будет он жив, здрав и могуч. Если ты позволишь мне несколько месяцев прожить в твоем доме, ты сделаешь из меня настоящую египтянку.

— Зачем мне тебя прогонять?

— Я могу тебе надоесть, а кроме того, твоя любовь принадлежит другой женщине. Я же рабыня, и мое тело принадлежит не мне одной.

— Ты права, кое-чем от него обладаю и я. По сравнению с тобой я старик, и, может быть, ты сама скоро будешь мной сыта и станешь стремиться к молодому возлюбленному всей силой своих желаний.

— Я встречала разных мужчин. Я не хочу пережить это еще раз. С тобой же я готова быть так долго, как ты захочешь, пока я тебе буду нравиться.

Они оба не придали этому большого значения. В их ежедневной жизни ничего не изменилось, они обращались друг к другу так же непринужденно, как и раньше. Такка не предъявляла никаких особых прав, и Пиай обращался с ней и дальше, как с равноправной жительницей в доме. Они жили как супружеская пара, но знали, что это брак на время.

Царь приказал принцу Сети явиться к себе и строго предупредил его:

— Ты не главарь наемников, который, когда он пьян, вламывается в свой гарем и набрасывается на первую попавшуюся женщину. Этим браком тебе оказали честь и возвысили тебя, только этот брак сделал тебя законным принцем. А что делаешь ты? Ты разбиваешь двери и в покоях жены хочешь добиться силой того, что мужчина, умеющий владеть собой, получает нежностью и любовью.

— Извини, о Благой Бог, но это не совсем так. Я не хотел бы тебе говорить этого, но должен признаться, что, за исключением свадебной ночи, все эти месяцы спальня Мерит была для меня закрыта. То она беременна, то она устала, то у нее болит голова, то у нее время очищений. В последний раз у нее даже не нашлось обычных отговорок. Бикет, этот демон ада в женском обличье, регулярно отгоняла меня от дверей жены. Хорошо, у меня есть гарем, и я владею несколькими очень привлекательными женщинами. Мне бы этого хватило, но ты, как ты верно заметил, почтил меня и возвысил этим браком, и я считаю своим долгом зачать следующих детей с законной супругой и основать настоящую семью. Но Мерит отказывается от этого. Извини, если я это скажу, Богоподобный, но я полагаю, что ты не должен был нас женить.

Рамзес задумался. Случай показался ему неприятным. То, что делает фараон, благо — так его воспитывали, и он в это верил. Ему было бы легко расторгнуть брак, но тогда он должен был бы признать, что изначально поступил неправильно, а это противоречило Маат, божественному порядку. Фараон не может поступать неправильно!

— Сети, я посоветую тебе следующее: ты должен полностью изменить свое поведение. Встречай Мерит с нежностью и уважением, делай ей маленькие подарки, но ничего от нее не требуй. Она гордая женщина, ей трудно забыть происшедшее. Ты должен завоевать ее сердце! Попытайся сделать это.

— Хорошо, Богоподобный, я сделаю все, что смогу, хотя надежды у меня немного.

Принц Монту нашел новое занятие, которое доставляло ему удовольствие и сделало его пребывание при дворе более сносным. Ему и в самом деле удалось возбудить любопытство подрастающего Меренпты к обращению с оружием и лошадьми. Монту обладал терпением жителя пустыни и никогда не настаивал, как обычно делал его отец, что что-то должно делаться немедленно и тотчас, и со временем Меренпта стал доверять ему. Дело зашло так далеко, что сын Изис-Неферт даже признался Монту в тайной дружбе с Мерире, который был младше его на пару месяцев.

— В конце концов мы братья. Он же не выбирал себе маму, как и я. В школе мы не говорим друг другу ни слова, чтобы наша дружба не бросалась в глаза, но мы тайно встречаемся, и нам очень приятно друг с другом. Мери — здоровский парень! Мы так и зовем друг друга — Мери, но ты никому об этом не рассказывай.

Монту похлопал мальчика по плечу:

— Конечно, я же тоже ваш брат. Моя мать давно исчезла из гарема, ваши не могут терпеть друг друга, тем крепче мы должны держаться друг друга. Как ты считаешь?

— Да, и еще кое-что. Мери хотел бы принимать участие в наших упражнениях, но он боится, что ему запретят. Что делать?

— Просто забыть, что у нас разные матери, и обратиться к отцу, который у нас один на всех.

Рамзес тотчас согласился. Он сказал Парахотепу:

— Пока Монту не потребуется мне для посольства, он может спокойно заниматься с обоими мальчиками. У него они в хороших руках.

Незамун издалека наблюдал за развитием событий и составил дьявольский план: так как приблизиться к наследному принцу слишком опасно и бесполезно, жертвой должен стать Мерире. Если с Енамом что-либо случится, этот тринадцатилетний подросток должен стать его преемником. Если доживет.

Обстоятельства не могли быть более благоприятными. Изис-Неферт направлялась с Хамвезе и Озирисом-Рамозе в Фивы. Незамун попросил у своей госпожи разрешения остаться здесь. Он чувствовал себя слишком старым для долгого путешествия и надеялся, что сможет быть полезнее царице здесь. Бурно сопротивлявшийся Меренпта должен был отправиться в путешествие с матерью, потому что Изис-Неферт хотела показаться на родине во всем блеске своего материнства. Впрочем, в обычае было, чтобы оба сына сопровождали своего брата к его Жилищу Вечности. Итак, у Монту остался только один ученик, да и тому занятия без друга не доставляли особого удовольствия.

— Я знаю, что мы сделаем! — воскликнул Монту однажды утром. — Улица процессий, ведущая к храмовому кварталу, сейчас полностью вымощена. Она длиной по меньшей мере шесть тысяч локтей. Мы попросим одну из легких боевых колесниц и попробуем проехаться в ней по улице…

Мерире зажегся воодушевлением, но Монту охладил его пыл, добавив:

— Если нам разрешат.

— А почему нет? Мы обратимся к Сети, тот непременно поймет нас.

Болтая вечером с Незамуном, Монту сообщил ему об этом плане. Управитель двора Изис-Неферт вздохнул:

— Иногда я сожалею о том, что избрал стезю жреца. В войсках жизнь более богата событиями, особенно у воинов ниу. Твоих приключений хватило бы, чтобы расписать несколько стен храма.

— Но они не такие уж отчаянные, — отнекивался Монту, чувствуя себя польщенным.

— А можно посмотреть эти новые боевые колесницы? Ты возбудил во мне любопытство.

— Конечно, их несколько дюжин, они стоят на месте тренировок ширдану.

— Во всяком случае, я хотел бы присутствовать, когда вы поедете. Может быть, и я сам смог бы…

— Управлять колесницей? — спросил Монту с легкой насмешкой.

— Нет, только проехать с вами. Хотя я слишком толст и неуклюж для этого. И еще слишком тяжел…

— У тебя нет тренировки, это было бы чересчур опасно для тебя.

«Это будет опасно для других», — мрачно подумал Незамун и начал обдумывать план покушения.

9

— Не должен ли ты подождать со свадьбой, пока твоя вторая супруга и Хамвезе не вернутся из Фив?

Уже долгое время Нефертари не произносила имени второй жены. Тем не менее она считала более приличным отпраздновать свадьбу с Гутаной после возвращения Изис-Неферт. Вскоре у царя появится еще и третья супруга, но Нефертари не находила в этом ничего необычного.

— Я полагаю, так не пойдет. К более скорейшему заключению брака, — Рамзес успокаивающе улыбнулся жене, — меня подталкивает не мое собственное нетерпение, а посольство хеттов. В следующем месяце в Хатти будут праздновать какой-то очень важный юбилей, и они настаивают на отъезде. Я полагаю, их мошенник-царек Хаттусили приказал им под угрозой смерти покинуть Кеми только тогда, когда они станут свидетелями свадьбы. Зачем мне приводить бедняг в затруднение? Ты — моя Великая Супруга, здесь, поэтому праздник может состояться.

На этот раз фараон солгал своей Прекраснейшей. Конечно, послы настаивали, однако не менее долга его подгоняло нетерпение сыграть свадьбу с этой змеей с бирюзовыми глазами. Предвкушение удовольствия волной пробегало по его телу, когда ее глаза, подобные драгоценным камням, смотрели на него. Он много дал бы, чтобы сорвать с хеттиянки юбки и насладиться ее телом. Короче говоря, впервые за много лет женщина заставила его так беспокоиться, проявлять такое нетерпение, пробудила в нем любопытство и непреодолимое желание.

Фараон позволил всему населению Пер-Рамзеса принять участие в свадьбе. На каждой улице раздавали хлеб, вино и пиво. Во дворце довольные послы из Хатти могли наблюдать, как дочь их царя была коронована уреем, провозглашена третьей женой Благого Бога и получила египетское имя — с этого дня ее стали называть царской супругой Мерит-Анта — любимицей богини Анат, потому что Рамзес посчитал вполне подходящим и счастливым то, что иноземную принцессу будет любить также иноземная богиня любви и войны.

В вечер свадебного празднества Нефертари спросила супруга с легкой насмешкой:

— Ты радуешься брачной ночи с хеттской принцессой? Со второй супругой я должна была тебя просить и ободрять, не то ты бы не добрался до постели Изис-Неферт. Помнишь?

— Она мне сразу не понравилась, и сегодня она не стала ближе моему сердцу. Этот брак был лишь любезностью, которую я оказал жрецам из Фив.

Нефертари говорила теперь совсем тихо, потому что Мерит-Анта сидела на троне по левую руку от царя и высокомерно поглядывала на гостей.

— На этот раз тоже ничего другого. Хаттусили послал тебе свою дочь, ожидая, что ты сделаешь ее своей женой. Ты выполняешь его желание, чтобы не злить союзника. Ты не искал этой женщины. Она была тебе навязана точно так же, как тогда Изис-Неферт.

Обычно такая мягкая и все понимающая Нефертари, казалось, сегодня была намерена сердить своего супруга, фараона. Как будто какой-то непреодолимый страх побуждал ее к подобным замечаниям, и она сама не могла понять природы этого страха.

Нефертари недавно перешагнула свой сороковой год жизни. Она чувствовала, как сохнет ее до этого плодородное тело. Каждое утро ей приходилось втирать драгоценное масло в становившиеся все заметнее морщинки у глаз и заставлять их исчезать. Она осталась стройной, как юная девушка, но ее грудь потеряла былую упругость, ранее столь прекрасный пупок был теперь окружен складками дряблой кожи. Она стремилась, чтобы их любовные игры с фараоном имели место ночью или хотя бы в сумерках, потому что не хотела, чтобы признаки надвигающейся старости были выставлены на безжалостный дневной свет и предстали взору мужа.

Рамзес, казалось, ничего из этого не замечал или, как боялась Нефертари, не подавал виду, что замечает. Он болтал с ней так же непринужденно, как всегда, был нежен и ласков, доверял ей свои самые тайные мысли и ни разу сознательно не лгал ей.

Нефертари повторила свой вопрос, потому что он на него не ответил.

— Брачная ночь? Да что в ней такого особенного? Я не думаю, что лоно у нее выглядит по-другому, чем у египтянок. — Он насмешливо улыбнулся Нефертари. — Это же не первый раз, когда я сплю с иноземкой. Гарем кишит девушками из Митанни, Нахарины, Амурру и Куша, и каждый раз я нахожу те же губы, груди, бедра, то же послушное лоно…

Нефертари ощутила, что Рамзес дает уклончивые ответы, однако ей пришлось этим удовлетвориться. Гутана же, которую теперь должны были звать Мерит-Анта, вела себя так, как будто ничего особенного ей не предстояло. Она думала о предстоящей брачной ночи и ожидала ее с равнодушием. Уже на двенадцатом году она была лишена девственности на службе богини Иштар и после этого имела дела со многими мужчинами при дворе. Для некоторых молодых придворных соблазн увлечь дочь царя был слишком велик, и тот, кто нравился Гутане, находил дверь ее спальни открытой. Если любовник ей надоедал, она распространяла слух, что он взял ее силой, и несчастного сажали на кол во дворе. Гутана, не моргнув глазом, наблюдала, как ее бывший любовник извивается на колу, проклинает ее, ревет и визжит от боли.

У царя Хаттусили было множество дочерей, но Гутана считалась настоящим демоном в женском обличье и своему поведению была обязана тем, что сейчас стала египетской царицей. Когда возник вопрос, кого из дочерей следует отослать с посольством в Кеми, Хаттусили не медлил ни мгновения. Он был рад избавиться от порочной Гутаны. Но до того ее должны были снова сделать девственницей.

— Маленькое искупление за твои злодеяния, — злорадно заметил отец, а потом ее схватили четыре сильных мужчины, в то время как опытная женщина иголкой и ниткой восстанавливала ее девственность. Гутана сцепила зубы и не издала ни звука. Ее безмерно радовало, что ее глупые добродетельные сестры получат в мужья в лучшем случае толстого придворного или мелкого вождя-данника, в то время как она, развратница, демон в женском обличье, станет царицей Египта.

Однако Хаттусили поставил некоторые условия:

— Если фараон сделает тебя, как я предполагаю, третьей супругой, я ожидаю, что ты будешь действовать в мою пользу и в пользу нашей страны. Прежде всего мне хотелось бы вернуть себе западную часть Амурру. Там находятся важные города с портами, да и полоса вдоль морского побережья очень плодородна. Я уступил эту область ради мира с египтянами. Ты же должна будешь попытаться снова выманить ее. Подари Рамзесу сына и попроси себе Амурру в качестве личного подарка. Для него это будет лишь жест, потому что, если он подарит страну тебе, она останется в Кеми. Следующим шагом могло бы быть…

— Извини, высокочтимый отец, если я тебя прерву. Ты сам часто говорил, что нельзя делать третий шаг до первого. Пока мы не можем сказать с полной уверенностью, что царь Рамзес вообще сделает меня третьей супругой. Может быть, он запрет меня в гареме, и я буду там забыта среди сотен других женщин.

— Он не осмелится! — взорвался Хаттусили. — Мои послы своевременно напомнят ему о том, что ты не какая-нибудь безымянная девка из пустыни, а дочь великого царя и владыки мира Хаттусили, у ног которого лежат десятки данников и который повелевает морями…

— Но не страной на Ниле. А она очень большая, и ее защищает громадное войско. Я выкажу покорность твоим желаниям, дорогой отец, настолько, насколько смогу.

— Да поможет тебе Иштар, — произнес Хаттусили, и ему стало немного жаль, что эта бестия исчезнет в Кеми.

Нефертари ничего не знала об этих вещах, но чувствовала, что Гутана совсем не такая безобидная и робкая, какой выказывает себя. Она приветствовала Нефертари со скромно опущенными глазами, она униженно целовала ступеньки трона и никогда не забывала обращаться к Великой Царской Супруге, именуя ее полным титулом. Иногда правда, когда внимание Нефертари было отвлечено, хеттиянка бросала на нее быстрый змеиный взгляд бирюзовых глаз — презрительный, любопытный и холодный. При дворе ее отца говорили, насколько фараон любит царицу Нефертари, и Пудучепа, Великая Супруга Хаттусили, однажды заметила:

— У египетского царя много женщин, но Супруга только одна.

«Ничего, — подумала самонадеянная Гутана, — посмотрим, так ли это будет. В конце концов Нефертари всего лишь старуха, которая закрашивает свои морщины и должна поддерживать обвислую грудь».

Хеттиянка чувствовала себя молодой, сильной и готовой ко всему, когда царь покинул праздник и повел свою третью супругу Мерит-Анта в ее покои. Гости вскочили и кричали им вслед:

— Благословение Амона да пребудет с тобой, о Могучий Бык, который правит странами и покоряет врагов. Будь сладка в любви и наполни дворец благоуханием, царица Мерит-Анта!

Старый ученый писец, однако, посмотрев вслед царю, вспомнил старую пословицу: «Берегись женщины с чужбины, потому что она подобна большой глубокой воде, водоворота которой не знаешь. Умный откажется от общения с ней…»

Спохватившись, он, конечно, выругал себя за то, что хотел, пусть в мыслях, дать наставление фараону. «То, что очень важно для нас, людей, — подумал он с почтением, — не имеет для Благого Бога никакого значения».

Старик встал, зевнул и покинул зал. В душе он был очень рад, что дома его ждет не чужеземка, а родная старушка жена, бок о бок с которой прожита жизнь. И пусть у нее осталось только восемь зубов и морщины избороздили ее лицо, она мила его сердцу.

Принц Хамвезе сопровождал свою мать в Фивы, а Озириса-Рамозе, умершего брата, — в Жилище Вечности. Юная вдова принца оплакивала своего супруга, как предписывалось церемониями, однако она видела его, имевшего слишком много дел, довольно редко и должна была собрать все свои силы, чтобы достойно сыграть роль вдовы.

Хамвезе отправился в путь, чтобы осмотреть различные храмы, как поручил ему отец, и не всегда был рад тому, что видел. В Большом зале храма Амона он заметил, что только половина колонн на южной стороне покрыта рельефами и надписями. На других колоннах работа началась и, как казалось, была прервана довольно давно. Он насчитал семнадцать колонн, поверхность которых была девственно-гладкой, к ней еще не прикасались. Хамвезе сопровождал Беки-Бекехонс, второй жрец Амона. Вежливый, внимательный, сдержанный, он старался дать на каждый вопрос короткий и точный ответ. Принц остановился и обратился к своему спутнику:

— Жрец Бекенхонс, не хочу скрывать от тебя, что я неприятно удивлен. Приказ моего высокочтимого отца, да будет он жив, здрав и могуч, гласил: закончить начатый еще в царствование Озириса-Сети Большой зал с колоннами. Я же не вижу здесь рабочих, зато налицо семнадцать нетронутых колонн. Пожалуйста, объясни мне это!

Бекенхонс, человек весьма способный, мгновенно дал подходящий ответ. Если бы он медлил с ответом, принц записал бы его в виноватые.

— Работа была прервана, это верно. У нас недостаточно людей, чтобы своевременно выполнять все приказы Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч. Слишком мало скульпторов, и те должны по указанию фараона работать над храмом Мертвых; других же отослали на юг к храмам в Куше. Было бы неслыханным проявлением неуважения позволить выполнять заказ фараона, да будет он жив, здрав и могуч, плохим или недоученным ремесленникам.

Хамвезе с сомнением покачал головой:

— Я слышу лишь отговорки, жрец Бекенхонс. Фараон основал при храме Мертвых школу для художников и скульпторов. Количество ремесленников должно было благодаря этому увеличиться. Или же эта школа существует только на бумаге?

— Это не в моей компетенции, высокочтимый принц. Храм на западной стороне независим, у него собственное управление. Ты должен был бы…

— Да, я это сделаю, — угрюмо ответил Хамвезе. — Но прежде я проинспектирую Южный храм.

Хамвезе велел отнести себя в носилках по улице для процессий к Южному храму. Вдоль протянувшиеся, как шнур, улицы стояли сотни львов-сфинксов, охранявшие священный путь с обеих сторон. Конечно же, визит сына царя не был ни для кого сюрпризом. Храмовые служители опередили его и предупредили о его прибытии.

У большого пилона перед входом гостя встретил верховный жрец Небунеф собственной персоной:

— Приветствую тебя, принц Хамвезе. Жрецы чрезвычайно Рады, и народ Фив ликует по случаю твоего визита, да продлится он подольше.

— Я сопровождаю только Озириса-Рамозе, его вдову и мать, царицу Изис-Неферт. То, что у жрецов имеется причина радоваться моему визиту, еще следует доказать. Я, во всяком случае, крайне недоволен тем, что увидел в Большом храме — не закончен зал с колоннами.

Небунеф придал лицу озабоченное выражение и беспомощно поднял руки:

— Я полагаю, Беки объяснил тебе: у нас просто нет людей.

Хамвезе покинул носилки и внимательно осмотрел шесть монументальных фигур и два выступавших вперед обелиска из розового кварца перед громадными стенами пилона. Он шагал от статуи к статуе. От его внимания не ускользнула стройная изящная фигурка Нефертари, рука которой нежно касалась ноги ее громадного супруга. Хамвезе был ученым, не тратившим силы на придворные интриги, однако он ощутил легкий укол обиды и мог понять свою мать, которая уже много лет жаловалась, что ею пренебрегают. Нигде во всей стране, с севера до юга, имя Изис-Неферт не было увековечено, и Хамвезе, который ранее держался от всех в стороне, теперь начал ощущать себя сторонником матери. В конце концов его мать родила фараону четырех здоровых детей, и в смерти Рамозе не было ее вины. Его самого фараон ценил выше всех, и хоть немного этой приязни, по мнению Хамвезе, он мог бы перенести на свою вторую супругу.

«Я об этом позабочусь», — решил он для себя, отвернулся и быстрым шагом прошел во двор храма.

— В последний раз я был здесь с мастером Пиайем, — заметил Хамвезе больше для самого себя и взглянул на колоссальные статуи между колоннами в виде папируса.

— Это же Озирис Небмаре?

— Теперь уже нет… — ответил Небунеф с бесстрастным лицом.

Хамвезе подошел ближе. Действительно, на поясе был выбит громадный картуш Рамзеса. Хамвезе покачал головой, но воздержался от комментариев. Ему никогда не бросалось в глаза, как беззаботно его отец узурпирует статуи других фараонов.

Не оглядываясь, он быстро прошел дальше, в построенный фараоном Аменхотепом двор с колоннами, остановился и взглянул на надписи.

— Это невозможно! — воскликнул Хамвезе в праведном гневе. — Царь-еретик несколько сотен лет назад велел сбить по всей стране все почетные титулы Амона-Ра, и здесь, в одном из посвященных Амону мест, надписи все еще не обновлены! Вот, вот, вот, вот! — Хамвезе возбужденно указал на различные места на колоннах и стенах. — Вы не сочли нужным надписать имена вашего бога? Здесь, в Фивах, где вы объявляете, что Амон является единственным царем? В то время как мой отец, да будет он жив, здрав и могуч, расширял храм, было бы легко снова выбить пару надписей. Я жду ответа, жрец Небунеф.

Верховный жрец не позволил вывести себя из состояния спокойствия. Когда фараон пожаловал ему эту должность, инсценировав выражение воли Амона, он чувствовал себя обязанным царю, но годы служения могущественному богу медленно, но верно меняли его. Конечно же, он все еще был верен фараону, однако прежде всего он был слугой Амона. Поэтому говорил уверенно и без смущения:

— Эта небрежность имеет объяснение. В других храмах ты увидишь, что имя Амона восстановлено. Здесь же, как решили еще мои предшественники, богохульственное деяние исчезнувшего из истории еретика Эхнатона оставлено в качестве примера, который служит предупреждением. Ты — ученый человек, принц Хамвезе, и хорошо знаешь историю нашей страны, и ты согласишься со мной, если я скажу: сегодня вряд ли возможно, чтобы фараон осмелился уничтожить имя своего божественного отца Амона-Ра, и никто не будет отрицать существование наших местных богов. То, что напоминало о злосчастном культе Атона, давно уничтожено, и город Ахетатон сровняли с землей. В будущем никто и не вспомнил бы мятежного, но это отняло бы победу у Амона-Ра, и его триумфальное возвращение потеряло бы смысл. Здесь же еще видны следы совершенного богохульства, и, если Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, не прикажет по-другому, они останутся в назидание потомкам.

— Ты привел веские аргументы, — против воли признал Хамвезе. — Я не могу умолчать о них перед фараоном.

На следующее утро Хамвезе пересек Нил и нашел храм Мертвых своего отца. Когда жрецы и храмовые чиновники приветствовали его, он сказал:

— Я не хочу, чтобы меня сопровождали. Я хотел бы сам все осмотреть и спокойно составить представление обо всем. После этого я расскажу вам о своих впечатлениях.

Перед входом в гробницу он застыл с удивлением перед монументальной сидящей фигурой своего отца — великим произведением скульптора Пиайя, которого Хамвезе ценил и уважал. Он медленно обошел колосса и осторожно провел ладонью по гладкому, как зеркало, безупречно обработанному граниту.

Здесь же он с усмешкой обнаружил свое имя среди приведенных там имен одиннадцати сыновей Благого Бога. Ну, хоть здесь все казалось оконченным, хотя на колоннах в Большом зале между рисунками и надписями еще бросались в глаза большие пробелы. Хамвезе прошел дальше, к библиотеке, которую поддерживали восемь колонн. Она была так богато обставлена, что ученый принц, копаясь в свитках, забыл о своем окружении, и только заход солнца напомнил ему, что нужно возвращаться. При этом он забыл посетить мастерские, и жрецы облегченно вздохнули. Там, конечно, работали несколько художников, скульпторов и литейщиков, и они обучали учеников, но их было слишком мало, потому что грандиозное строительство срочно нужно было завершать.

Хамвезе вышел на воздух и еще раз посмотрел на колосс из розового гранита в мягких лучах вечернего солнца, который светился, и снова увидел Нефертари, стоявшую у ног Благого Бога. Верховный жрец Пта тихо улыбнулся.

Когда царь Рамзес встал из-за свадебного стола и вывел свою третью супругу за руку из зала, у него появилось внезапное ощущение, что не он ее ведет, а она его.

Главный советник Парахотеп и первый посланник царя Хаттусили согласно церемониалу проводили их вплоть до дверей спальни. Посланник хотел было войти туда, но Парахотеп удержал его:

— Нет, мой друг, здесь это не принято. На ложе любви царю мешать нельзя.

Посланник едва владел египетским, и главный советник понял лишь следующие слова:

— Я ждать! До завтра. Взойдет солнце, и Гутана, — он поправился, — и Мерит-Анта… Я имею в виду…

Он не нашел нужного слова.

— Я понял, — сказал Парахотеп и послал телохранителя за удобным стулом для высокоуважаемого посланника.

Рамзес провел новую супругу к брачному ложу, покрытому мехом леопарда, и начал ее раздевать. В мерцающем свете масляных ламп в ее бирюзовых глазах появилось нечто, напоминавшее взгляд змеи — медянки в затуманившемся медном зеркале. Мерит-Анта выказывала робость и стыдливость, потому что ее девственность была восстановлена, и было бы неумным разыгрывать опытную женщину.

Она настояла, чтобы под их телами был расстелен церемониальный белый льняной платок и боязливо протянула руки к своему супругу.

Рамзес, убежденный в том, что девушка была нетронутой, не хотел напугать ее и вел себя с особой осторожностью. Он только гладил ее тело, немного пососал ее полные тяжелые груди, долго ласкал внутреннюю сторону ее бедер и был удивлен, как быстро девушка стала реагировать на его ласки.

Есть люди, которые рано выказывают свои особые способности. Про таких говорят, что это прирожденный художник, скульптор, музыкант или певец. Гутана, которую теперь звали Мерит-Анта, была прирожденной проституткой. Уже в восемь лет она предпринимала игривые попытки заманить к себе в постель своих братьев, а начиная с двенадцати без помех предавалась своей врожденной склонности, которая часто имела трагические последствия для ее любовников.

— Тебя положила ко мне в постель приносящая радость Баст, — заметил он восторженно, но не мог при этом удержаться, чтобы не спросить, откуда у нетронутой девушки такой громадный любовный опыт.

— Нас заботливо подготавливают к свадебной ночи. Ты знаешь, что культ нашей богини Иштар тесно связан с любовным служением девушек при храмах. Они передают свое искусство девушкам при дворе, и мы, оставаясь девственными, вступаем в брак с очень богатыми знаниями.

Рамзес поверил ее объяснениям и воспринял как недостаток то, что в Кеми не существует ничего подобного.

Знания Гутаны распространялись так далеко, что она могла пробуждать новые силы в измотавшемся любовнике и была в этом так искусна, что Рамзес заснул только за час до восхода солнца и был бы разбужен в третий час дня озабоченным Парахотепом. Однако Мерит-Анта приложила палец к губам и указала на царя, спавшего рядом с ней глубоким сном. Кончиками пальцев она протянула Парахотепу покрытый пятнами крови льняной платок и высокомерным кивком головы указала ему, что он должен быстро удалиться.

Ждавший снаружи посланник вырвал платок из рук визиря и издал радостный крик. Он, конечно, знал, что за бестия принцесса Гутана и до последнего очень беспокоился. Теперь его миссия была выполнена, и он со спокойной совестью мог отправляться домой. Его голова снова крепко сидела на его плечах, потому что он выполнил все приказы своего повелителя.

С этой ночи Рамзес не мог ни дня обойтись без любовного искусства своей новой супруги. Никогда ранее он не чувствовал себя столь Могучим Быком, как в объятиях Мерит-Анта — хеттиянки с бирюзовыми глазами. Ее манящий взор заставил его забыть даже о государственных делах.

Первой неладное заподозрила старая царица Туя. Седая мать фараона все еще жила в своих поместьях и время от времени показывалась при дворе. Со своим широким лицом она выглядела как старая крестьянка, каковой она себя охотно и называла. На этот раз она прибыла, чтобы ей представили третью жену ее сына, и ей хватило одного взгляда, чтобы понять, что Рамзес увлекся этой змеей с бирюзовыми глазами.

Мерит-Анта рассыпалась в знаках уважения и проявления вежливости, однако ее холодные бирюзовые глаза оставались жесткими, внимательными и холодными.

В тот же самый день царица-мать имела беседу с главным советником.

— Ты очень редко оказываешь нам честь своими визитами, Богоподобная. У тебя есть много новых внуков, которые хотят тебя видеть, а кроме того…

— Не будь многословен, Парахотеп. Твои слова хороши, но ты знаешь мое мнение. Я поставила перед собой задачу и ее решению намерена отдавать все силы до тех пор, пока Озирис не призовет меня. Но у меня есть глаза, и я вижу, что мой сын неподобающим образом привязался к этой иноземке и очарован ею. Я надеюсь, ей не удалось выманить у него признаний, о которых он позже станет жалеть. Что говорит по этому поводу Нефертари?

— Ты знаешь, о царица, что Великая Супруга завоевала сердце фараона, да будет он жив, здрав и могуч, и удерживает его. Она никогда не делила его с другими женщинами. Теперь однако…

Царица-мать Туя поднялась:

— Я сама с ней поговорю. А ты не спускай глаз со змеи из Хатти. Она будет обустраивать себе здесь нору. А ты, вероятно, знаешь, что делают в Кеми с норами змей.

Парахотеп угрюмо улыбнулся:

— Обкладывают хворостом и поджигают, я полагаю.

— Верно, мой друг. Ядовитое отродье уничтожают для блага остальных. Подумай об этом!

— Я не забуду это, о царица.

Нефертари горько сетовала Туе на свое горе:

— Я не узнаю его! Его тело я должна была делить с сотнями женщин. Он царь, я понимаю это, однако в его сердце я была всегда уверена. А сейчас он так усердно хлопочет обо всем, что касается Мерит-Анта. Некоторое время назад у стены снесли старые мастерские, и там теперь возводят ее дворец, роскошный и помпезный, вдвое больше моего. И как быстро его должны построить! Его величество собрал всех рабочих, чтобы вскоре положить свой дар к ее ногам. Меня он едва замечает! Беглые приветствия, никаких доверительных разговоров больше, никаких шуток, никакого смеха, все в спешке, лишь бы не оставлять ее одну слишком долго. Что мне теперь делать, матушка Туя? У тебя есть опыт, дай мне совет!

Старая вдова царя, казалось, почувствовала неуверенность и какое-то время раздумывала.

— Совет? Ах, деточка, какой совет я должна тебе дать, ведь ты знаешь его лучше всех остальных. То, что я могу тебе посоветовать, будет даваться тебе с трудом, но я не вижу другой возможности. Подожди! Выкажи терпение, которого никогда не было у моего сына, стань недоступной, отстранись от него. Поезжай на какое-то время в Мемфис, там сейчас время праздников: люди почитают богов во время месяца Ахет. Прими участие в торжествах, покажись народу. Пусть Кеми ликует в честь своей настоящей и действительной царицы! Кому нравится змея из Хатти? Он скоро устанет от нее и укажет ей на место, которое ей подобает.

— Я не знаю… — Нефертари беспомощно посмотрела на Тую, опустила голову и начала тихонько плакать.

Туя похлопала ее по плечу:

— Ну-ну, деточка, дела еще не так плохи. Все за тебя, чужеземка никому не нравится. Если же это продлится дольше, чем я полагаю, если он подарит ей не только этот дворец, тогда… Тогда мы должны будем что-нибудь предпринять, дочь моя. Я уже говорила с главным советником, и он разделяет мое мнение. Из этой змеи никогда не получится египтянка. В ней есть что-то коварное, враждебное нам, как будто она только выжидает, как будто у нее еще очень большие планы… — Царица-мать погладила сноху по голове как ребенка. — А теперь прекрати плакать, наберись терпения и подожди. Что говорит Енам обо всем этом?

— Енам?.. Ну, он часто в отъезде, но даже ему бросилось в глаза, что отцу больше нет ни до чего дела. Однако он мужчина и смотрит на все другими глазами.

— Он твой сын! Я поговорю с ним.

Чтобы побеседовать с внуком, Туе пришлось подождать еще несколько дней, потому что наследный принц Енам присутствовал в Оне на празднике в честь бога солнца Атума-Ра.

— Я не смотрю на это так серьезно, — сказал он беззаботно. — Отец увлекся, это пройдет. В ней есть что-то особенное, в этой Мерит-Анта. Если бы Хаттусили подарил ее мне, ну, я не знаю…

Глаза Енама похотливо блеснули, но Туя посмотрела на внука неодобрительно:

— Нефертари и я, да и Парахотеп также, считаем развитие событий не таким безобидным. Ты должен кое-что обдумать. Если у Мерит-Анта родится ребенок и это будет мальчик, может статься, фараон изменит свое решение о порядке престолонаследия. Такие вещи уже бывали в Кеми.

Енам рассмеялся, но как-то неуверенно:

— До этого момента опьянение у него пройдет. Ничего особенного в ней нет. Вероятно, она привязала Благого Бога к себе магическим искусством. Хетты — мастера в магии. Но такое волшебство не действует вечно, уважаемая бабушка Туя, оно кончается быстрее, чем думаешь. Тем не менее, следует подумать…

Енам не сказал ничего больше, только задумчиво посмотрел в окно. На улице с тамариска доносилось легкое воркование голубей.

Туя поднялась:

— Да, сделай это! Подумай!

Она нежно потрепала своего внука по щеке и пошла к двери, прямая и сильная, несмотря на свой возраст.

Принц Монту, который рассчитывал, что фараон во время разлива Нила, то есть в месяцы Ахет, отправит экспедицию на Кефтиу, с удивлением наблюдал, как Рамзес в спешке согнал всех рабочих на строительство дворца для своей третьей жены, чтобы затем снова исчезнуть в гареме, где временно жила Мерит-Анта. Так, пожалуй, он дотянет до времени Перет, когда никто не осмелится выйти в море. Монту выяснил, что в это время ужасные бури делают Зеленое море опасным для плаванья. Ну и Амон им всем судья. Зато Монту добился того, что Сети позволил ему и его ученику, тринадцатилетнему Мерире, испытать одну из новых боевых колесниц.

Мерире наблюдал за пробной поездкой Монту и сам горел нетерпением забраться на колесницу. Он подбежал к старшему брату и закричал:

— А мне можно тоже попробовать? Совсем немного, пожалуйста, пожалуйста!

Монту покачал головой и с сожалением улыбнулся:

— Не на этой лошади, Мерире. Ты знаешь, что я отвечаю за тебя. Я велю привести для колесницы особенно спокойную лошадь с лугов. Подожди до завтра, и рано утром, еще перед восходом солнца, будем здесь. Тогда и прокатимся. Согласен?

— Ничего другого не остается, — вздохнул Мерире и нехотя поплелся за старшим братом и учителем, с тоской поглядывая на колесницу.

Тучный Незамун наблюдал за всем этим издалека и внезапно почувствовал страх, когда подумал о своем намерении. В таких случаях он представлял себе свое уютное Жилище Вечности и рисовал, насколько красивее оно может стать, если у него будут средства для этого. А эти средства у него будут, если он займет должность верховного жреца Амона. Только бы получить это место!..

Незамун вздохнул. Все вертелось по кругу, другой возможности не было. Он пошел ко дворцу Изис-Неферт, где у него имелись скромные покои и где сейчас его ждал ужин. Особенно голодным он сегодня не был. «Ты не должен этого делать, Незамун!» — шепнуло осторожное ка. Должность верховного жреца связана с некоторыми заботами, тем более если он и дальше хочет оставаться управителем двора Изис-Неферт. Но как заманчиво было бы возвыситься со своей госпожой, если Нефертари и ее выродки будут побеждены и сгинут в небытие!

Будь он моложе, можно было бы позволить себе подождать и проявить терпение. Но, увы, он далеко не молод, и, если боги подарят ему еще восемь или десять лет жизни, это уже много. Конечно, настоящая беззаботная жизнь начинается только в Стране заката, в Жилище Вечности.

«Довольно странно, — подумал Незамун, — что люди так привязаны к своему земному существованию, особенно те, которые могут позволить себе подготовить просторную, благоустроенную гробницу. Если так думает крестьянин, это вполне понятно, потому что его бросят в яму и вскоре после его смерти шакалы станут драться за его кости. Но, кто знает, думают ли эти люди вообще?»

Незамун подошел к своему ложу, приподнял пахнувшее ароматными травами покрывало и достал две маленькие пилы из закаленной бронзы. Он провел кончиком пальца по острым, как иглы, зубьям, испробовал крепость лезвия и аккуратно засунул обе пилы за пояс так, что были видны только деревянные рукоятки. Потом набросил на себя двухслойную льняную накидку, скрывавшую его полный живот. Как жрецу Амона, ему не позволялось носить на теле ничего происходившего от животных, поэтому от одежды из овечьей шерсти пришлось отказаться. Только во время праздников церемониальная шкура леопарда ложилась на плечи жреца.

Незамун взглянул на водяные часы, которые показывали два часа до полуночи. В это время каждый в дворцовом квартале уже спал, за исключением нескольких стражей и, вероятно, подумал Незамун, ухмыльнувшись, Благого Бога, который каждую ночь доказывает свои способности Могучего Быка в постели хеттиянки.

Так как Нефертари как Великая Царская Супруга обладала своей собственной дворцовой стражей, Изис-Неферт также заявила свои права на охрану, потому что, как она говорила, чувствует, что ей угрожают, и не сможет заснуть, пока ее дом не будут охранять. Но, поскольку царица была в Фивах, дом стоял почти пустым; стражу тоже отпустили.

Жрец-чтец выскочил незамеченным на улицу и, несмотря на темную ночь, нашел дорогу, потому что здесь он знал каждый камень и каждый куст. Он знал точно, по каким дорожкам проходит вооруженная стража, старательно избегал ее, ждал, прислушивался — время у него было.

Ага, вот и колесница. Незамун нащупал колеса, добрался до тонко отполированных спиц из твердого дерева. Он вытащил одну пилу и всадил ее туда, где спица была связана с колесом. Он старался работать бесшумно, напряженно вслушиваясь в любые шорохи. Вот жрец достал клей, которым старательно замазал разрезы, затем проверил свою работу. Даже при тщательном осмотре ничего не было заметно.

Внезапно Незамун услышал шаги. Он быстро спрятал источник света под накидку и спрятался за колесницей. Он услышал голоса и увидел, как в тусклом свете мерцающей масляной лампы приближаются двое мужчин из дворцовой охраны.

— Я видел здесь какой-то свет, — сказал один и приподнял масляную лампу.

Незамун боялся шелохнуться и прижался как можно ближе к колеснице.

— Вероятно, это пара светлячков. Их в это время года полным-полно.

Стражники повернулись и пошли прочь. Покрывшийся от страха потом Незамун едва осмеливался дышать до тех пор, пока оба были в зоне слышимости. Ему снова показалось, что Амон простер свою руку над ним.

10

Принц Хамвезе, сын фараона, ученый и верховный жрец Пта, не желал суеты вокруг своей персоны. Если он хотел достичь чего-то, он мог бы обратиться к благосклонному отцу, Благому Богу Рамзесу. Но Хамвезе отличала скромность, и часто ничто в его облике не указывало на царское происхождение. Одевался он, как простой чиновник, на поясе у него висели письменный прибор и измерительный шнур, и для него более ценным было общение с умными людьми, чем с подобострастными придворными.

Для инспекционной поездки к скальным храмам Хамвезе использовал один из обычных быстрых парусников и взял для сопровождения только двоих слуг. Он с неудовольствием покидал Мемфис, потому что любил свою должность, свои обязанности и ненавидел путешествовать — это казалось ему потерей времени. Конечно же, он послушался приказа своего отца и теперь все удалялся и удалялся от Мемфиса. Он был свободен от всех обязанностей, и путешествие начало доставлять ему удовольствие. Хамвезе глубоко вдыхал чистый, свежий воздух пустыни, ощущал более отчетливо силу Ра здесь, на юге, и радовался предстоящей встрече с Пиайем, который ранее был кем-то вроде его наставника.

Пристав к берегу, они ни у кого не возбудили особого любопытства. Начальник порта, деятельный, ставший похожим на египтянина нубиец, заставил показавшееся ему неважным судно некоторое время подождать, чтобы подчеркнуть значение своей должности.

— У вас нет груза? — воскликнул он удивленно. Хамвезе рассеянно покачал головой и попросил доложить скульптору Пиайю о прибытии Хамвезе. Оба слуги украдкой пересмеивались, но им было приказано держать язык за зубами. Начальник порта указал в направлении Большого храма и сказал:

— Мастер работает над фигурами Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч. Отсюда ты его не увидишь, но я не думаю, что он прервет работу.

— Прервет, если услышит мое имя. Поторопись.

По голосу ученого мужа начальник порта понял, что это человек, привыкший отдавать приказы, поэтому тотчас послушался, а слуги Хамвезе выгрузили багаж.

У Пиайя резец пал из руки:

— Хамвезе?! Принц и верховный жрец?

Смущенный начальник порта топтался рядом, однако Пиай не обращал на него внимания. Он слез с низкого помоста и вытер лицо и руки. Хамвезе уже шел ему навстречу. Пиай низко поклонился и вытянул вперед руки.

— Пиай! — воскликнул принц. — Я рад видеть тебя снова живым и здоровым. Как долго мы с тобой не виделись?

— Вероятно, восемь или десять лет, — ответил Пиай и удивился тому, насколько мало изменился Хамвезе. Серьезное, умное лицо под высоким лбом, крепкое тело, средний рост и, главное, манера дружелюбно обращаться ко всякому отличали его еще тогда, когда он был совсем юным.

— Ты, к сожалению, не предупредил о своем визите, Богоподобный, поэтому во дворце ничего не приготовлено. Я тотчас пошлю туда слуг. Мы могли бы тем временем выпить бокал вина в моем доме, если ты окажешь мне честь.

— Хорошая мысль, — приветливо улыбнулся Хамвезе, и они пошли бок о бок по дорожке, ведущей к дому Пиайя.

Такка, которая в это время еще не ждала своего господина и любимого, работала в саду, и на ней была только набедренная повязка.

— Оденься и приветствуй высокочтимого принца Хамвезе!

Такка испуганно побежала в дом, накинула на себя лучшее платье и бросилась ниц перед Хамвезе. Она, заикаясь, что-то забормотала, но принц прервал ее:

— Поднимись, Такка! Я посещаю твоего господина как друг, а не как царский сын.

— Не хочешь ли принять ванну? — спросил Пиай.

— На это еще будет время. Сначала выпьем вина и немного поболтаем.

Пиай хлопнул себя по лбу:

— Конечно, вино! Такка, сбегай на склад и принеси кувшин самого лучшего. Тебе нужно только сказать, что у Пиайя высокий посетитель.

Хамвезе кратко сообщил ему о смерти Рамозе и о дальнейшей цели своего путешествия.

— Я даже не знаю, как мне сообщить об этом отцу, да будет он жив, здрав и могуч: необработанные колонны в храме Амона, небрежно сделанные рельефы, сбитое имя Амона… — Хамвезе воздел руки к небу и замолчал.

Пиай осторожно заметил:

— Слишком многое начато одновременно, и при всем уважении к приказам Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, все же невозможно из двух ремесленников сделать двадцать. Людей направляют то туда, то сюда, где они требуются более срочно, а там, откуда их забирают, работа остается недоделанной.

— Может быть… А как здесь? Насколько далеко продвинулась твоя работа?

— Здесь приказы Благого Бога выполняются в срок. Малый храм готов, Большой я закончу через несколько месяцев. Хочешь посмотреть?

Хамвезе не успел ответить, потому что вернулась Такка с вином. Она вытащила два позолоченных бронзовых бокала и аккуратно, чтобы ничего не пролить, наполнила их жидкостью на высоту двух пальцев — так она научилась у египтян. С легким поклоном она удалилась.

— Приятная девушка, — заметил Хамвезе, — внимательная и старательная. Пиай, я видел сидящую фигуру Благого Бога в Фивах, твое творение. Она произвела на меня большое впечатление. Честно говоря, я был в восторге. Если твоя работа здесь удалась настолько же…

— Надеюсь, что да. Песчаник обрабатывать намного легче, чем гранит, поэтому работа здесь идет намного быстрее.

— И чем ты будешь заниматься после окончания этой работы?

— Не знаю, почтенный принц. Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, не отдал никаких распоряжений. Сначала мне нельзя было покидать Суенет. Ты, конечно же, знаешь, что царь в своей доброте и милосердии смягчил мое наказание, заменив каторжные работы изгнанием.

«Потому что ты ему здесь нужен», — подумал Хамвезе, но вслух сказал:

— Да, тебе очень повезло. Если бы не мой высокочтимый отец, то, по моему мнению, твой талант бы пропал. Думаю, в Суенете тебе делать нечего. Если царь не хочет использовать тебя в Пер-Рамзесе, то в Мемфисе у меня для тебя нашлось бы столько работы, что не хватило бы и трех жизней. Я буду напоминать об этом Благому Богу до тех пор, пока он не отменит твое изгнание. Ты искупил свою вину, завершив его храм. Я думаю, пора забыть старые истории. И в конце концов никому не было нанесено вреда, не так ли?

Пиай побледнел и чуть не поперхнулся:

— Ты вступишься за меня перед его величеством?

Хамвезе утвердительно кивнул:

— За тебя и за твое умение. Мне как верховному жрецу Пта кажется преступлением против нашего бога, носящего титул главного ремесленника, когда такой талант пропадает без пользы. Положись на меня. Я скажу об этом царю, да будет он жив, здрав и могуч. Благой Бог в таких делах прислушивается ко мне.

— Ты думаешь, что Благой Бог не гневается на меня еще за… за…

Хамвезе отмахнулся:

— Я приблизительно знаю о том, что произошло. Почему он должен гневаться? Мерит вышла замуж за Сети, у нее родился ребенок. Правда, брак кажется не особенно… я не знаю, зависит ли это от нее или от Сети… или же от тебя?

В голосе Хамвезе прозвучала легкая насмешка, но Пиай не поддержал его.

— Извини неподобающее мне любопытство, принц. Ты уже видел ребенка Мерит?

— Да. Полагаю, это было в тот день, когда ей давали имя. — Превосходная память Хамвезе тут же воскресило личико маленькой девочки. Он вспомнил ее большие, ясные, серые глаза… и внезапно понял, где он видел такие же. Ему нужно было только поднять взгляд.

— Это твой ребенок, Пиай! Меня не обмануть. Мерит это знает, ты, вероятно, тоже…

— Принц Сети подозревает об этом?

— Нет. Бедняга полагает, что цвет глаз достался ребенку от предков его матери. Не бойся, мой дорогой, я не использую свое знание во вред и теперь честно выскажу тебе свое мнение: Сети не пара Мерит. Я знаю, она не может выйти замуж за тебя, но, если бы я был царем, я бы нашел другое решение. Ну, вы оба живы, так что последнее слово еще не сказано.

— Считается, что последнее слово говорят боги.

— Самое последнее — конечно, на том свете. Но в земной жизни решающим является слово царя, и тут уж зависит от того, кто ему советует. Как видишь, я настроен к тебе дружески. И фараон, да будет он жив, здрав и могуч, до сих пор прислушивался к моим советам.

Хамвезе вступался за любовника Мерит не без задней мысли. Ему и в самом деле нравился Пиай, он ценил его как человека и еще больше как художника, но он, конечно, знал, что возвращение мастера может принести определенное беспокойство в семью Нефертари, и с тех пор, как он решил, чьей стороны держаться, эта мысль казалась удачной. Так он мог оказать услугу Пиайю и одновременно своей семье. К тому же Хамвезе не терпел деятельного вояку Сети. Этот глупец не мог отличить высокий рельеф от углубленного и едва был в состоянии написать свое имя. Хамвезе улыбнулся чуть злорадно, когда представил себе реакцию Сети, если Пиай вернется и связь Мерит с ним возобновится.

— Извини, мой принц, если я спрошу тебя во второй раз, имеешь ли ты желание осмотреть храмы?

— Да, я отвлекся. Хорошо, пойдем посмотрим твои шедевры.

Тем временем разнеслась молва, что сын царя и верховный жрец Пта Хамвезе прибыл с визитом. Ремесленники выстроились цепью по обеим сторонам улицы и, когда оба мужчины направились к храмам, приветствовали принца криками и низкими поклонами.

Так как они подошли с юга, то сначала зашли в Большой храм. Хамвезе отошел, насколько мог подальше, и долго смотрел на четырех высокочтимых богов, у которых было лицо его отца. Они были закончены до пояса. Пиай как раз занимался руками, сложенными на коленях колоссов.

Он тихо взмолился к Пта, чтобы принц не задал ему вопрос, не будет ли стоять на этот раз у ног Благого Бога Изис-Неферт. В таком случае Пиай вынужден был бы ему сказать, что в планы царя входят несколько статуй Нефертари, ее детей и царицы-матери Туи, но не второй супруги. Однако Хамвезе промолчал и прошел несколько шагов вдоль берега, чтобы посмотреть с другой стороны. Наконец он сказал:

— Сам Пта водил твоей рукой при этой работе. Другого объяснения я не нахожу. Какова бы ни была твоя вина, этим произведением ты искупил ее вполне. Я даже могу сказать, что мы теперь твои должники. На сегодня достаточно. Сейчас я отправлюсь во дворец и посещу тебя завтра за работой.

Как на облаках, вернулся Пиай домой. Он сейчас был бы не в состоянии взять в руки молоток и резец, сердце его билось от счастья и надежды. Далекая возлюбленная внезапно стала к нему ближе. Хамвезе не слыл человеком, который раздает пустые обещания. Он по меньшей мере попытается переубедить фараона. В своей радости он обнял Такку, высоко поднял ее и сделал с ней круг.

— Ах, Такка, если бы ты знала, что для меня значит этот визит! — сказал он, задыхаясь и падая в кресло.

— Он рассказал тебе о твоей возлюбленной, — предположила Такка, и лицо ее стало печальным.

— Да, и принц хочет ходатайствовать перед Благим Богом, да будет он жив, здрав и могуч, чтобы я мог вернуться в Мемфис. Ты можешь себе представить, что я был там раньше богатым человеком? Я обладал большим домом, слугами, скотом, землей, и Благой Бог делал мне несколько раз в год богатые подарки. Все это я потерял.

— У тебя был и гарем?

Пиай рассмеялся.

— Этого вопроса я ждал. Да, нечто подобное. У меня были дети, но я никогда о них особо не беспокоился.

— Ты возьмешь меня с собой? В Мемфис, я имею в виду?

Пиай в своей радости еще не думал о том, что будет с Таккой, его маленькой черной любовницей. Он ощущал приязнь к маленькой нубийке, она стала уже частью его жизни.

— И ты этого хочешь? — пошутил он. — Ты же видишь, какую ношу принимаешь на себя ради возлюбленной. Попадаешь на каторжные работы, лишаешься имущества, отправляешься в изгнание.

— Я для тебе не буду никакой ношей, — сказала Такка тоненьким голосочком, в глазах у нее стояли слезы.

Пиай притянул ее к себе и посадил на колени.

— Я не отпущу тебя, моя дорогуша. Если царь, да будет он жив, здрав и могуч, отменит мое изгнание, он возвратит мне также мое имущество, хотя бы часть его, и я попрошу его разрешить тебе отрабатывать свой долг Египту у меня. Тогда ты будешь принадлежать мне, моя черная девочка, и я смогу делать с тобой все, что захочу.

— Я тебе и сейчас принадлежу, — сказала Такка серьезно и освободилась из его объятий. — Я должна еще кое-что сделать в саду. Твой ранний приход поставил все с ног на голову.

— Ты уже сейчас разговариваешь, как жена! Боюсь, мне придется на тебе жениться.

Это замечание было сказано в шутку, однако у Пиайя зрело желание сделать что-то наперекор. Разве Мерит не вышла замуж? За принца, как соответствовало ее положению, а он соответственно своему происхождению женится на рабыне.

Такка также не восприняла всерьез его предложение, но в сердце у нее зародилась робкая надежда, что однажды из шутки может получиться нечто серьезное.

Мерит-Анта, новая супруга царя Рамзеса, переехала в выстроенный для нее дворец, и оказалось, что он ни в коей мере не велик для нее. Дочь царя хеттов Хаттусили привезла с собой собственный двор, который состоял из многочисленных слуг и служанок, евнухов, писцов и придворных. Осторожный совет Парахотепа, что было бы неплохо отослать часть этого двора назад, был с возмущением отвергнут фараоном:

— У бедняжки здесь нет никого, кто мог бы ее правильно понимать. Это все доверенные люди, которых она знает с детства, и они должны остаться здесь, чтобы она прижилась и чувствовала себя хорошо.

Главный советник знал, что в этом случае было бы неумно противоречить, и Мерит-Анта поселилась в своем большом доме, где, по желанию фараона, брала ежедневные уроки египетского языка. Молодой способный писец выполнял это почетное задание, но через несколько дней она пожаловалась на него Рамзесу через переводчика:

— Этот писец смотрит на меня так странно, как будто он хотел бы изнасиловать меня в следующую секунду. Ты должен велеть его кастрировать, тогда мне станет уютнее. При дворе моего отца только евнухам разрешалось вступать в близкий контакт с принцессами.

— Твое желание я, к сожалению, не могу выполнить, любимая. Мы в Кеми полагаемся на верность наших женщин и на стойкость наших чиновников. Я заменю молодого писца на старого.

«Жаль, — подумала Мерит-Анта с досадой, — я бы с удовольствием посмотрела на физиономию этого всезнайки, когда ему объявили бы, что его кастрируют».

Царь каждый вечер и почти каждую ночь проводил у нее. При этом она ни в коем случае не была покорной и на все готовой супругой. У нее имелись свои капризы, она порой отказывала стареющему фараону в близости, а когда он настаивал, лежала, как кусок дерева, покоряясь судьбе, закрывала глаза и тяжело вздыхала, смиряясь с обстоятельствами. Большей частью, однако, она была дикой, умелой, опытной возлюбленной, которая изобретала все новые игры, и за короткое время выманила у фараона столько подарков, что вскоре могла считаться самой богатой женщиной в гареме.

Нефертари последовала совету царицы-матери и удалилась на некоторое время в Мемфис. К ее большому горю, фараон не высказал никаких возражений.

— Хорошая мысль, если ты там покажешься и примешь участие в праздниках, посвященных божествам, — слишком откровенно обрадовался он. — Не торопись только с возвращением, здесь ничего важного пока не предстоит.

Он мимолетно поцеловал ее в щеку и, как одержимый, побежал к другой.

Она пожаловалась на свое горе Мерит:

— Он, кажется, даже рад, что я уезжаю и на возможно более долгий срок. Раньше он не спускал с меня глаз, я не могла отправиться без него даже в самое маленькое путешествие, а теперь я жду, что он построит ей храм, лучше всего прямо посреди города.

Она разразилась рыданиями. Мерит попыталась утешить свою мать:

— Я думаю, он скоро пресытится этой змеей. Ты заметила, что он, как и прежде, носит на шее половинку твоего сердца из ляписа? Пока он его не снимет… Я не знаю, какими колдовскими средствами она заманивает его ночь за ночью в свою постель и крепко держит, как мальчика, который влюбился впервые в жизни. Поезжай в Мемфис и забудь этот двор на некоторое время. Я буду сообщать тебе обо всем.

Фараон чувствовал себя в постели Мерит-Анта поистине как Могучий Бык — помолодевшим, полным сил, готовым ко всему.

Она не скупилась на слова восхищения, змея с бирюзовыми глазами. На ломаном египетском она хвалила его мужскую силу и называла себя самой счастливой женщиной в Кеми, потому что может наслаждаться безмерными радостями в его объятиях. В ее словах ему не слышалось ни лести, ни преувеличения, она произносила эти похвалы как бы против воли, и Рамзес поверил в то, что она искренна.

Когда в разговоре упоминалось имя Нефертари, Гутана с глубоким уважением осведомлялась о ее здоровье, хвалила ее сияющую молодость и добавляла не без коварства:

— Ах, если бы и моя красота могла сохраниться до столь преклонного возраста! Не знает ли твоя первая супруга каких-либо колдовских уловок? Было бы, конечно, неловко с ее стороны выдавать их…

Рамзес, бестолковый, как и многие мужчины в подобных ситуациях, не улавливал в этих словах злорадства, считая их только хвалой и знаком уважения по отношению к первой супруге, и еще больше ценил за это Гутану.

За полчаса до восхода солнца принц Мерире был на месте. Его высокая крепкая фигура выдавала отцовскую кровь, но круглым, почти детски-трогательным лицом он походил больше на свою мать Нефертари.

Принц Монту, житель пустыни, не знал точности в определении времени. Его понятия о времени были расплывчаты и определялись обстоятельствами. Вечером накануне он болтал с Незамуном и при этом выпил больше, чем обычно, поэтому проснулся только тогда, когда огненный глаз Ра уже светил над его кроватью. Поэтому Монту появился лишь час спустя после восхода солнца с тяжелой головой, едва ворочая языком. Так как ему не было знакомо понятие «опоздание», он не извинился, а только ухмыльнулся в знак приветствия и спросил:

— Волнуешься? А где лошадь?

— Об этом хотел побеспокоиться ты, — сказал Мерире с упреком.

— Только терпение, мой друг. У нас времени целый день.

Когда лошадь была на месте и слуга запряг ее, Монту обошел вокруг боевой колесницы, потрогал кое-какие детали и, наконец, довольно кивнул.

— Я полагаю, можно ехать. Сначала мы вместе сделаем круг, а потом ты попытаешься один. Идет?

Мерире с восторгом согласился, и оба не похожих друг на друга брата запрыгнули на колесницу — среднего роста, коренастый, с более темной кожей и грубым, настороженным лицом Монту, и уже сейчас выше его на полголовы долговязый Мерире.

Тем временем собрались несколько зрителей: дворцовые стражники, наслаждавшиеся свободным временем, придворные чиновники, слуги и еще пара старых сановников, находившихся в отдаленном родстве с царским домом и проводивших вечер своей жизни на полном царском обеспечении в стенах дворца.

Незамун также был на месте. Он перебросился несколькими словами с Монту, ободряюще улыбнулся взволнованному Мерире и излучал, как всегда, совершенное дружелюбие.

Монту взял поводья, взглянул на Мерире и сказал:

— Держись крепче.

Потом оба рванулись напрямую на запад по большой, светлой, мощенной каменными плитами улице для процессий. Они мчались на значительной скорости, потому что отдохнувшая, сильная лошадь летела по широкой улице так, что искры сверкали из-под колес.

Как воин ниу, Монту был настолько знаком с ездой на колеснице, что он мог управлять ею хоть во сне. Он сразу же почувствовал какое-то странное скольжение, которое шло от левого колеса. Он наклонился в сторону, чтобы посмотреть, в чем дело. В то же мгновение склеенные спицы разошлись, выпрыгнули из колеса, и колесницу рвануло в сторону.

В пустыне Монту выучился в минуту опасности прежде всего думать о себе самом. Этому правилу он всегда и следовал. Он не был человеком, который жертвует собой ради друга, во многом поэтому до сих пор был жив. Однако сейчас он действовал против этого правила и проревел Мерире:

— Прыгай! Быстро!

Он пропустил подходящий момент, чтобы спастись самому. Мерире просто выпал из колесницы, бухнулся на мягкое место, несколько раз перекувырнулся и остался лежать неподвижно.

Монту выпустил поводья, но его прыжок из рассыпавшейся колесницы не удался. Он стукнулся головой о бронзовую ступицу правого колеса, которое оторвалось от оси и вместе с ним рухнуло на мостовую. В момент падения тренированный воин ниу покатился, чтобы избежать перелома, костей и казалось, что ничего особого с ним не случилось. Он быстро вскочил на ноги и, хромая, побежал к неподвижно лежавшему Мерире.

— Что с тобой? Ты ранен?

Мерире лежал, как оглушенный, и только прошептал:

— Я не знаю, все произошло так быстро…

— Попытайся встать! — Монту подхватил его под руки. Мерире издал громкий крик:

— Нет, Монту, так не пойдет, у меня такая боль…

— Оставайся лежать, я приведу помощь.

Монту побежал, но внезапно ноги его подкосились, словно невидимый кулак обрушился на него. Он потерял сознание и рухнул на землю.

Зрители наблюдали за происходящим издалека и стояли сначала, как зачарованные. Незамун начал действовать первым. На негнущихся ногах он побежал к Дому слуг Сехмет и позвал лекаря. Когда тот услышал, что произошло, он тотчас послал помощников за двумя носилками, а сам побежал к улице для процессий. Когда он хотел склониться над Монту, Незамун сказал:

— Позаботься сначала о Мерире, сыне Великой Царской Супруги.

Лекарь ощупал мальчика, обнаружил перелом руки и предположил вывих или перелом бедра. Тем временем появился еще один лекарь с носилками. Пока Мерире уносили, лекари обследовали Монту и нашли то, что и предполагали найти у человека, потерявшего сознание. У него был поврежден череп над правым виском. Дыхание его было слабым, его и без того худое лицо ввалилось, нос заострился. Он выглядел умирающим.

Принца Мерире отнесли во дворец Нефертари, где для больного приготовили комнату. В ней тихо стонущего мальчика еще раз обследовали и действительно установили перелом бедренной кости.

— К сожалению, шины применить нельзя, о Прекраснейшая, — обратился врач к Нефертари. — Мы можем только наложить крепкие повязки и привязать принца к его ложу, потому что ему может повредить любое движение. Переломанная рука нас не беспокоит. За тридцать дней кость срастется.

— Как дела у Монту? — осведомилась Нефертари.

Слуга Сехмет бросил предостерегающий взгляд на мальчика и сказал неопределенно:

— Тут мы должны подождать, чтобы стало ясно, насколько серьезна рана на голове. Через несколько часов мы будем знать больше.

Нефертари поняла намек и вышла с врачом из комнаты:

— Итак?

— Надежды мало, о Прекраснейшая. Поврежден череп над правым виском. Наш специалист попробует сделать трепанацию, но никто не знает, каков будет результат.

— Как только могло произойти это несчастье?! Колесницу ведь несколько раз проверили.

Принц Сети приказал провести строгое дознание, обломки колесницы были собраны, и их отнесли в мастерскую.

— Я благодарю тебя и прошу принять участие в молитвах в храме Сехмет. — Рамзес положил руку на плечо сыну, как две капли воды похожему на него. — Пока мой сын будет лежать в постели, я велю ежедневно приносить жертвы Сильной и Всемогущей.

Принц Монту лежал в Доме слуг Сехмет. Несколько врачей занимались им. К его носу поднесли сильные эссенции, чтобы привести его в чувство, однако он только беспокойно крутил головой, и его бледное лицо с запавшими щеками болезненно подергивалось.

— Я попытаюсь провести трепанацию, она могла бы быть для него единственным спасением. — Имхотеп, специалист по переломам костей, отвернулся от больного и приказал: — Побрейте правую сторону черепа, но очень осторожно.

Он долго мыл руки в вине с травами и разложил свои блестящие инструменты на льняной салфетке. Тут были пилы различных размеров и маленькие молотки, выглядевшие совсем игрушечными, а также ложки с острыми краями, узкие ножи, пинцеты, плоскогубцы и еще некоторые вещи, приспособленные для того, чтобы мучить больного, но также и для того, чтобы спасти его.

Среди лекарей дворцового квартала быстро разнеслась весть, что знаменитый Имхотеп будет вскрывать череп. Стремясь посмотреть на это, они хлынули в Дом слуг Сехмет и собрались вокруг ложа Монту. Это вызвало неудовольствие Имхотепа:

— Мои господа, у меня здесь не игра, я здесь для того, чтобы предпринять сложную попытку спасти человеческую жизнь. Если хотите посмотреть, отступите от ложа и не толпитесь у окна.

Помощники отодвинули ложе к северному окну, потому что Имхотепу необходим был яркий свет. Он повернул голову Монту чуть наискосок и приказал своим помощникам крепко держать его. Потом взял узкий нож с длинным лезвием и разрезал кожу над переломом крест-накрест. Один из помощников отодвинул лоскуты кожи и удерживал их маленькими иголками. Когда кровь промокнули, показалась светлая сильно раздробленная кость черепа. Имхотеп маленьким пинцетом удалил обломки, взял крошечный молоток, приставил тончайший резец и осторожными ударами удалил разрушенные части кости на площади величиной с голубиное яйцо. Под ней показалась бело-серая масса — мозг в оболочке. Несколько осколков кости вонзились слишком глубоко, и Имхотеп вытащил их тончайшим пинцетом кусочек за кусочком.

Монту стал беспокоиться, попытался повернуть голову, начал бить руками и ногами.

— Не глазейте! — прикрикнул Имхотеп на зевак. — Лучше держите больного до тех пор, пока я не закончу.

Спустя некоторое время он отложил пинцет в сторону и очень нежно нажал указательным пальцем на массу мозга.

— Я чувствую еще несколько маленьких осколков, но не вижу их, — заметил он, вытирая руки. — Чтобы удалить их, я должен слишком глубоко проникнуть в мозг. Доказано, что менее опасно оставить крошечные осколки костей в мягких тканях, чем удалять их. Переживет ли принц Монту вмешательство, скоро будет ясно.

Имхотеп опустил кусочки кожи над разрезом, заклеил их лечебной смолой и наложил легкую, фиксирующую повязку.

Внезапно вошел фараон. Врачи отскочили в сторону и низко поклонились.

— Я недавно узнал о несчастном случае. Мне сказали, что Мерире выздоровеет. А как дела у Монту?

— Плохо, Богоподобный. Я только что провел трепанацию черепа и удалил осколки кости, но удар был слишком силен, и несколько осколков вонзились глубоко в мозг. Теперь я попытаюсь еще раз привести его в чувство. Зрители могут удалиться.

Слуги Сехмет быстро покинули комнату, остались только два помощника. Имхотеп обмакнул перо в несколько эссенций и поднес к носу Монту. Внезапно по узкому лицу пробежала дрожь, и принц открыл глаза. Фараон подошел ближе:

— Ты узнаешь меня?

Монту не выказал никакой реакции, долго смотрел на фараона и сказал заплетающимся языком, как пьяный:

— Кого… кого… ты… теперь… поши… пошлешь… в Кет… Кефтиу?

— Тебя, когда выздоровеешь, — ответил Рамзес дружелюбно.

Слабая, но дерзкая ухмылка скользнула по осунувшемуся лицу.

— Тебе… придется… поискать… другого…

Монту закрыл глаза, и Рамзес тихо сказал Имхотепу:

— Он говорит так, как будто знает о своем безнадежном положении.

— Не совсем безнадежном, Богоподобный. Когда я вскрываю череп, около половины больных остаются в живых. Я пробуду еще час рядом с ним, потом меня сменит помощник.

— Хорошо, — ответил фараон. — А я займусь тем, чтобы отыскать организатора покушения.

— Покушения? — изумился Имхотеп. — Я думал, что произошел несчастный случай.

— Колесницу тщательно обследовали: из пяти спиц правого колеса три подрезаны. Виновник должен был знать, что на колеснице хочет ехать принц Мерире.

— Покушение могло быть направлено и против принца Монту, твое величество. Какие-либо истории с женщинами, может быть месть…

— Мы это выясним. Дай знать мне, если в состоянии Монту что-либо изменится.

Имхотеп поклонился:

— Конечно, да будешь ты жив, здрав и могуч!

11

Колоссальные фигуры у Большого храма были завершены. Пиай осмотрел их со всех сторон и с ладьи, которую гребцы должны были удерживать против течения, чтобы она оставалась на одном месте. Хотя у песчаника отсутствовал зеркальный блеск, которым славится полированный гранит, легкий матовый отблеск поверхности был более равномерным и придавал колоссам прозрачную легкость и живость.

Пиай был доволен своей работой. Он мог бы сделать фигуры по-другому, но не лучше. Затем он велел плыть на юг так далеко, что колоссы исчезли за излучиной, а потом приказал гребцам медленно грести на север.

Теперь было так, как хотел фараон: тот, кто ехал из жалкого Куша на север и приближался к границам Кеми, внезапно видел, как на берегу вырастает громадный пещерный храм, у которого царят колоссы. Эти застывшие в величественном покое сидящие фигуры предлагали в упрощенной форме незнающему нубийцу главное содержание египетской религии, а именно: обожествленного фараона вместе с Амоном и Ра — главными богами Кеми. Поймет ли глупый нубиец взаимосвязь? Пиай повернулся к гребцу и спросил:

— Ты знаешь, кто охраняет храм?

Мужчина дружелюбно ухмыльнулся и дал невразумительный ответ. Пиай упростил свой вопрос и указал на храм. Мужчина явно не знал египетского, однако в его ответе Пиай расслышал слово Рамзес.

«Ну, по крайней мере, будут говорить, что там сидит на троне фараон, — подумал Пиай, — и каждый почувствует, что в нем воплощено нечто божественное».

Мастер сошел на берег и велел двум слугам с факелами сопровождать себя во внутреннюю часть храма. Он последний раз хотел в полной тишине, без помех и без свидетелей все оглядеть. В ближайшие дни ожидалось прибытие жрецов, и пещерный храм из строительного проекта станет святилищем. В первые месяцы Перет здесь, в святая святых, произойдет мистерия Ра, и, по желанию Хамвезе, Пиай должен будет принять в ней участие. Потом его освободят.

Да, Хамвезе выполнил свое обещание. В доме Пиайя лежало послание верховного жреца, содержание которого он знал наизусть:

Принц Хамвезе Пиайю, начальнику ремесленников.

Моя похвала тронула сердце Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч, и он велел тебе передать через меня приказ. Твое изгнание заканчивается в день завершения строительства храма. Потом ты будешь свободен и можешь передвигаться по стране куда хочешь с одним исключением: въезд в Пер-Рамзес запрещен тебе на всю жизнь. Я надеюсь, что ты выполнишь мою просьбу и устроишься жить в Мемфисе. Твой дом готов для тебя, и работы достаточно. Как особую награду, которой до этого еще не удостаивался ни один ремесленник в Кеми, Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, позволяет тебе оставить свое имя внутри Большого храма, а именно, в Большом зале.

Будь счастлив, Пиай, потому что ты снова в милости у Благого Бога. Будь здоров и скорее приезжай!

Пиай приказал слугам остановиться у большого рельефа на стене, изображавшего битву при Кадеше. Хотеп начал его, но смерть прервала его работу, и Пиай недавно закончил рельеф.

Он взял у одного из мужчин факел и отослал обоих. Он хотел остаться один, чтобы насладиться триумфом. Он, бывший полевой раб и каторжник в каменоломнях, поставил теперь свое имя под изображением Благого Бога, который сидел, как великан, на троне и смотрел на свои войска и на орды побежденных врагов. Пиай поднес факел совсем близко к стене и прочитал:

— Сделано Пиайем, скульптором Рамзеса-Мери-Амона, сыном благословенного Неферхая.

Так его отец, плененный некогда воин с севера, которому дали имя Прекрасный видом, был увековечен здесь. Не благодарность двигала Пиайем: он едва знал своего отца. Это произошло от смеси упрямства и триумфа, чтобы уничтожить последние следы полевого раба. Тот, кто прочитает эти слова через сто или триста лет, должно быть, скажет: «Если этому Пиайю было позволено оставить здесь свое имя и имя своего отца, он, должно быть, происходил из хорошей семьи и был дружен с Благим Богом Рамзесом». «Маленькая запоздалая месть, которую я себе позволил», — подумал Пиай и пошел к выходу, затушив факел. Его охватило чувство счастья, которого он уже очень давно не испытывал. Чтобы разделить это счастье с другим человеком, он пошел домой и поцеловал Такку в обе щеки.

— Кто бы ни пришел сюда через сто, тысячу или десять тысяч лет, будь это набожный паломник или любопытный путешественник, ремесленник, который хочет чему-то научиться или жрец, желающий нанести визит богам, — все они рядом с именем Благого Бога, его супруги и детей найдут также и мое: это сделал Пиай.

— А если они не умеют читать? — беззаботно спросила Такка.

Пиай запнулся, но тут же нашелся:

— Будет же кто-либо под рукой, кто разбирает письменные знаки. Прибывающие через несколько дней жрецы в любом случае умеют читать. Я уже сейчас смогу увидеть их недовольные лица, их неодобрение. Но что есть, то есть: Благой Бог, чьим другом мне однажды позволено было называться, стоит над всеми ими и рушит границы, к которым другие даже не осмеливались прикоснуться. Он строит храм своей супруге, велит изобразить себя у другого храма в виде Амона и Ра-Харахте, так что любой, кто молится этим богам, молится также и ему, Рамзесу, и он позволяет скульптору, который однажды глубоко оскорбил его, оставить свое имя в храме. Разве есть в этом противоречие? Своеволие? Капризы? Как ты думаешь, Такка?

— На эти вопросы я не могу ответить, — сказала Такка, — но отец учил меня, что мы должны принимать волю богов, какой бы странной она нам ни казалась.

— Ты права, маленькая нубийка, и, так как для меня в конце концов все сложилось хорошо, я выказываю благодарность богам. А ты радуешься предстоящему путешествию?

Она притворилась удивленной:

— Зачем мне радоваться, если ты уезжаешь? Если любишь что-то, то не хочешь, чтобы это отдалялось от тебя…

— Разве я тебе еще не сказал, что беру тебя с собой? Я должен был давно уже сказать это тебе.

— Ах, знаешь ли, господа капризны, и рабыне не следует радоваться слишком рано. Что мне делать, если ты в день отъезда передумаешь?

Пиай потрепал ее по щеке:

— Слишком поздно. Я привык к тебе, как будто ты моя вторая жена. Ты будешь вести в Мемфисе большой дом, у тебя будут слуги…

Такка удивилась:

— Ты никогда мне не говорил, что у тебя уже есть жена. Если я вторая, то кто же первая и как ее зовут?

— Еще узнаешь… может быть. Это к тебе не относится. Я не хотел бы сейчас об этом говорить.

Три дня спустя прибыли первые жрецы, и среди них Тотмес, новый верховный жрец Амона в Большом храме. Он давно уже смирился со своим положением и был втайне горд, что добился цели своей жизни, пусть даже не в Фивах.

В день солнцестояния весь состав жрецов собрался в храме. Пиай, еще оставшиеся художники и скульпторы стояли во втором зале и в напряжении глядели на запад, где фигуры царя в человеческий рост и богов Амона, Ра-Харахте и Пта во тьме святилища ждали луча Ра. Музыканты и певцы в Большом зале исполняли гимн Ра, помощники жрецов потушили свои факелы.

Пока звучал гимн, луч восходящего солнца проник во вход храма, разогнал мрак и осветил фигуру Амона-Ра в темноте святилища, затем перешел к фараону и к Ра-Харахте; фигуры Пта он, однако, не коснулся. Тот застыл в вечном мраке, как символ своей миссии бога мертвых.

После освящения храма был дан пир, и Пиай обменялся несколькими словами с Тотмесом. Однако мысли обоих мужчин были слишком различны, у них было мало что сказать друг другу.

Два дня спустя Пиай вместе с Таккой вступил на ладью, отплывавшую на север, и ни разу не обернулся на храм.

Гутана только что вышла из ванной, служанки вытирали ее досуха и втирали в ее кожу ароматическое масло. Она была госпожой, которую боялись, и, если одна из рабынь позволяла себе одно неловкое движение, третья жена фараона жестоко избивала ее или втыкала девушке длинную булавку в руки и бедра. Беспокойные мысли овладели хеттиянкой, и она пришла к выводу, что настало время действовать.

«Что будет со мной, — раздумывала она, — когда царь умрет? Сначала меня выбросят из моего дворца и сунут в гарем к этим противным бабам. Не будет никакого поместья, в которое я смогу удалиться, как старуха Туя. Я бедна и бесправна. Я даже детей не родила фараону».

О последнем она думала непрестанно. С тех пор как они поженились, царь почти каждую ночь был у нее, и она знала, что все семя, которое было в нем, выливалось в ее лоно, но не оплодотворяло его. При дворе своего отца разгульная Гутана несколько раз вытравливала плод. Это было безобразное мероприятие с кровью и болью, но девственная принцесса не могла иметь детей. Все операции проводились опытными и ловкими акушерками, но однажды она чуть было не умерла. Ее отец велел позвать знаменитых лекарей, но те только пожимали плечами. Один из них в качестве последнего средства применил ледяную ванну. По эстафете скороходы доставили снег и лед с далеких гор и наполнили ими ванну. В эту холодную ванну окунули нижнюю часть ее тела, оно почти перестало чувствовать что-либо, и ломящий холод остановил кровотечение. С этого момента у Гутаны было чувство, что в животе у нее что-то отмерло, хотя это ни в коей мере не повлияло на ее похотливые игры с мужчинами.

«Вероятно, я стала бесплод…». — Она даже в мыслях не могла закончить эту ужасную мысль. Бесплодная простолюдинка — это ничто, но для нее еще имелось несколько возможностей. Она могла зарабатывать себе на жизнь как повитуха, хозяйка трактира, борделя или что-то вроде этого. Бесплодная же царица — это еще меньше, чем ничто, она несчастье для страны. Гутана была неглупа и быстро сообразила, что в Кеми образцом считается не воин и герой, а способный чиновник, которого царь ценит и щедро одаривает и который является главой здоровой и довольной семьи. Царская семья могла служить образцом такого семейства.

«Здесь действительно всего в достатке, — горько думала Гутана. — Не только Нефертари и Изис-Неферт родили фараону детей, весь гарем переполнен его отпрысками». Она же в любом случае может выбросить из головы мысль когда-либо стать второй или первой супругой, не будучи матерью сына.

Итак, сдаться? Нет и еще раз нет! Если ее живот и дальше будет оставаться бесплодным, она знает, что делать. У хеттов в обычае было, когда бесплодная жена подсылает к мужу рабыню, та беременеет и из ложа роженицы жена забирает себе этого ребенка, как своего собственного.

Гутана превратилась в Мерит-Анта, третью супругу фараона. Она велела себя старательно нарядить, накрасить и выбрала сегодня совершенно особенный запах. Она захватила из дома ценное ароматическое масло из дома, хетты называли его «сладкая сводница» и считали верным средством соблазнения даже самых стойких мужчин. Для этого Гутане не требовалось никакого особенного запаха: царь был одержим ее телом, как пьяница вином, но сегодня она хотела быть совершенно уверенной.

Когда Рамзес вошел в комнату с выходом на садовую террасу, он нашел озабоченную Мерит-Анта. Она прижалась к нему, тихо вздохнула, и ему показалось, что он даже заметил слезу в ее бирюзовых глазах.

— Чем огорчена сегодня моя милая кисонька? — спросил он нежно.

Ее озабоченное лицо осветилось. На ломаном египетском она сказала:

— Ты меня уже так хорошо знаешь? Я хотела скрыть от тебя свои заботы, но мне это не удалось. Впрочем, речь идет не обо мне, мой бычок, я забочусь о тебе. Я должна об этом подумать заранее. Нет, я не могу сказать, я боюсь, ты на меня разгневаешься.

Рамзес с любовью взглянул на нее:

— Я разгневаюсь на тебя? Ну, для этого должны быть основания. Не беспокойся, говори свободно.

Она крутилась вокруг да около:

— Речь идет… как сказать, о тебе, о твоем здоровье и о твоей жизни.

Рамзес нахмурился.

— О моей жизни? Планируется покушение?

— Ах, нет, любимый, все это разыгрывается только в моем сердце. Каждый раз, когда ты отправляешься на охоту или мчишься по улице на своей боевой колеснице, прекрасный и грозный, как Монт, сердце мое наполняется страхом и заботой. Я знаю, что с Благим Богом ничего не случится, но меня преследуют видения, что ломается твоя колесница, на тебя нападает крокодил, в тебя попадает стрела, летевшая не в ту сторону…

Гутана разразилась слезами. Они, как жемчужины, струились из бирюзовых глаз. Рамзес был тронут и потрясен:

— Ты так боишься за меня?

Она кивнула.

— Тогда и моя жизнь подойдет к концу. Кто я? Куда я должна буду отправиться? В отличие от обеих других жен у меня нет ничего, кроме пары драгоценностей. У меня нет земли, которая могла бы прокормить меня и пару моих слуг, но, что важнее всего, нет на свете ни одного другого мужчины, который сравнился бы с тобой. Случись что с тобой, и моя жизнь станет пустой и бесполезной. Я бы приняла яд, чтобы последовать за тобой в Закатную страну! Да, я бы так сделала! Тогда бы мы снова были вместе и смогли бы продолжить нашу прежнюю жизнь…

Рамзес был потрясен. Как эта девушка заботится о нем, о его жизни, о его здоровье! Она даже готова последовать за ним в могилу! Он поверил каждому ее слову и даже не заметил противоречия. Какой смысл беспокоиться о будущем и сожалеть, что у нее нет земли, если она в случае его смерти собралась сопровождать его в могилу? Сейчас им двигала только одна мысль — сделать ей что-либо хорошее, успокоить ее, разогнать ее печаль.

— Конечно, ты права. Ты должна была бы раньше мне об этом напомнить. То, что есть у других жен, будет и у тебя. Я передам тебе поместье, которое может прокормить и тебя, и твоих слуг.

Гутана обняла его:

— На это еще есть время, любимейший. Впрочем, это должен быть не кусок Кеми, о чем я думаю. Это должно быть что-то, связывающее мою родину с Кеми, что-то лежащее посредине, как Амурру. Эта область подчиняется тебе, платит тебе дань, но она не принадлежит к твоей стране. Ты видишь, я скромна и совсем не чувствую себя египтянкой.

Он хотел что-то сказать ей, но она приложила пальчик к его губам:

— Ни слова больше об этом, любимый. Ты в конце концов пришел сюда не для того, чтобы выслушивать о моих заботах.

Она прижалась к нему, ее рука, как ловкая змея, скользнула ему под передник, начала ласкать его фаллос, нежно сжала мошонку, в то время как острый твердый язычок соблазнительницы глубоко проник в его рот.

«Как она скромна, — успел подумать Рамзес до того, как страсть полностью овладела им. — Она боится даже потребовать для себя землю в Кеми…»

Со стоном они упали на широкое ложе. Рамзес спрятал свое лицо на тяжелой ароматной груди и сказал шутливо:

— Тебе не придется искать кормилицу. Для нашего сына будет великой радостью сосать твою грудь.

Гутана почувствовала укол при этих словах, но ничего не дала заметить царю и подумала: «Ты получишь своего сына, дорогой, положись на меня!»

На рассвете больной забеспокоился. Он уже восемь дней лежал без сознания. Иногда он на короткие мгновения приходил в себя, требовал воды, произносил несколько слов, а затем снова впадал в состояние беспокойного сна. Теперь, однако, он начал ощупывать все вокруг себя, открыл глаза, завертел ими, как в судороге, и издал несколько бессмысленных звуков. Дежуривший у постели прооперированного молодой лекарь испугался. Он позвал слугу и велел тотчас привести Имхотепа. Тем временем он попытался удержать бушующего, однако Монту был силен. Обеими руками он схватился за свою головную повязку и попытался сорвать ее с головы. В этот момент вошел Имхотеп, который внимательно посмотрел на больного:

— Он едва ли выживет. Держите его крепко, я ему кое-что дам.

Помощники схватили руки и ноги беснующегося, и Имхотеп влил ему в рот успокоительное из стеклянного флакончика. Вскоре движения больного стали ослабевать, и больной снова затих, как будто ничего и не было. Имхотеп слегка похлопал его по щеке:

— Принц Монту, ты меня слышишь?

И тут произошло то, чего никто не ожидал: больной открыл глаза и мрачно взглянул на Имхотепа. Затем он медленно поднял голову и четко произнес:

— Похороните меня в пустыне. Вы слышите? Похороните меня…

Голос его замер, голова откинулась назад, дыхание стало свистящим и неровным, и вскоре сделалось совсем неслышным. Имхотеп подождал еще немного и сказал:

— Я доложу фараону. Дайте знать «ставящим печать бога».

Когда фараон на следующее утро услышал весть о смерти Монту, его первой мыслью было, что он должен сказать об этом Нефертари, чтобы она тактично сообщила Мерире. Однако Великая Царская Супруга все еще была в Мемфисе, а Рамзес в любовном угаре забыл об этом. Его пугала мысль о встрече с больным сыном, и он велел позвать главного советника.

— Парахотеп, скажи ему об этом, но не сразу. Время терпит, пока Мерире не станет лучше. Он был так привязан к Монту… Сам не знаю, почему я чувствую себя виноватым.

Такое Рамзес мог сказать только старому другу юности, и главный советник с сочувствием посмотрел на него:

— Виноватым, Сесси? Почему? Не ты же подпилил спицы колесницы, и пусть боится святотатец, ибо его найдут. Или же есть другая причина?

Рамзес мог бы ответить другу, что он чувствует себя виноватым перед Нефертари, потому что понимает, что ее долгое отсутствие связано с ним. Однако он быстро отбросил эту мысль.

— Ты прав, это вздор. Может быть, нам с тобой снова вместе поохотиться, как ты считаешь?

— Неплохая мысль, Богоподобный, я всегда готов.

Парахотеп, конечно покривил душой, потому что в отличие от царя больше не чувствовал себя молодым и свежим. В свободное от дел время он охотнее сидел в саду, слушал пение птиц или думал временами о своем прекрасном Доме Вечности к югу от Мемфиса, который недавно достроил. В любом случае, есть еще несколько дней, и надо подумать не об охоте, а о том, как передать принцу Мерире печальную весть о смерти единокровного брата.

Тот уже полмесяца лежал в твердых повязках, чтобы бедренная кость срослась. День ото дня лица лекарей становились все более озабоченными. Бедренная кость принца, вероятно, срасталась неровно, как бывало в большинстве подобных случаев, а значит, принц всю свою жизнь будет хромать. Может быть, ему даже придется ходить, опираясь на палку.

Меренпта, младший сын Изис-Неферт и товарищ Мерире по воинским упражнениям с Монту, тем временем вернулся с матерью из Фив и ежедневно посещал больного друга. Его неуклюжие, но искренние попытки утешить пробуждали у Мерире благодарную улыбку, но в его юношеском нетерпении время для него длилось бесконечно долго. К тому же у мальчика вызывало недоверие то, что врачи постоянно уклоняются от прямого ответа на вопрос, скоро ли он сможет встать.

Меренпта сидел у постели брата, когда вошел главный советник.

— Как идут у тебя дела, мой принц? Врачи хотят тебя скоро согнать с постели. Не пришло ли время снова встать на ноги?

Мерире почувствовал фальшивую ноту в этих бодрых словах, однако только слабо улыбнулся и ничего не сказал. Парахотеп продолжал уже совершенно серьезно:

— Хорошо, что я застал вас обоих. У меня печальная новость, которая касается вас двоих…

— Монту мертв, — сам испугался этой догадки Меренпта. Он не раз удивлялся, что никому не дозволено посещать больного воина ниу, и они с братом часто говорили о том, как это будет, когда Монту и Мерире снова выздоровеют и все втроем поскачут верхом охотиться с пращой на кроликов. Теперь все кончено. Меренпта опустил голову и попытался скрыть наворачивающиеся на глаза слезы, но они уже текли у него по щекам. А когда Мерире увидел это, он тоже начал плакать.

— Да, Монту был хорошим учителем… — вздохнул главный советник и счел лучшим тихонько удалиться и предоставить обоим мальчикам предаваться печали.

При дворе это замечали немногие, но фараон усиленно занимался расследованием покушения. Он передал все полномочия Парахотепу, и тот воспользовался старым испытанным средством. Он собрал целый штат ищеек — умных, деятельных чиновников разного возраста и ранга. Ни один из них не знал другого, каждый в своих расследованиях мог полагаться только на самого себя, и вскоре уже одна ищейка присматривалась к другой или же выспрашивала ее. Главный советник, конечно, знал их всех и приказывал время от времени являться к себе с докладом. Этим людям следовало подозревать каждого, даже собственных начальников, потому что они применяли необычный метод: не искали виновных, а пытались прежде всего исключить невиновных.

В первую очередь это были те, кто в ночь перед происшествием не находился в дворцовом квартале или о ком знали, что у них нет ни малейшего основания вредить Мерире или Монту. Круг подозреваемых постепенно сужался. Однажды один из ищеек, не бросавшийся в глаза молодой человек, подбросил главному советнику замечательную идею.

— Я вот что подумал: каждый при дворе знает, что между Великой Царской Супругой Нефертари и второй супругой Изис-Неферт существует, скажем так, неприязнь. Это продолжается уже годами. Слуги враждебно настроены по отношению друг к другу, дело доходило даже до драк. Я хотел бы только напомнить — разговор об этом быстро разнесся повсюду, — Изис-Неферт после смерти своего первенца тотчас громко и внятно обвинила царицу Нефертари. Теперь было совершено покушение на Мерире, и Нефертари имела бы все основания подозревать в этом мстительную вторую супругу, но Изис-Неферт и ее двор находились в это время в Фивах. Ее сын Хамвезе, который, безусловно, исключается как подозреваемый в покушении, был в Мемфисе. Я нахожу, однако, что именно отсутствие второй супруги служит является причиной подозревать ее. Каждый сначала склонен был бы сказать, что Изис-Неферт не имела с этим ничего общего. Она ведь в конце концов была удалена отсюда на много дней пути. Но, если она умна, а это без сомнения, тогда она велела бы организовать такое кощунственное покушение как раз во время своего отсутствия. Но чьими руками? Кого из своих доверенных лиц она оставила в Пер-Рамзесе? Ее сын Хамвезе исключается, под вопросом пара старых слуг, ее казначей, несколько писцов и управитель ее двора Незамун.

— Почему Незамун? — спросил главный советник. — Он ведь всегда сопровождал ее.

Ищейка ухмыльнулся:

— Я сам спросил себя о том же, почтенный Парахотеп. Тем не менее я спросил также и его. Мне показалось, что я не ошибся: Незамун испугался. Конечно, он остался по вполне понятным причинам: он слишком стар для дальних путешествий, да к тому же царица приказала ему оставаться здесь, чтобы заниматься ее делами. Я даже обыскал комнату Незамуна, но не нашел ничего подозрительного… за одним исключением. На кожаной сетке его кровати, в ногах, я нашел следы того, что там прятали, возможно, ручную пилу.

— Однако ты постарался! Ты полагаешь, что он сам мог бы?..

Ищейка протестующее поднял руку:

— Только легкое подозрение. Преступник должен был в ту ночь спрятать где-то пилу, а на сетке кровати Незамуна есть несколько прорезанных мест, которые выглядят не так, как если бы пила лежала там долго. Я, конечно, могу ошибаться, след, вероятно, фальшивый, но, тем не менее, мы не должны спускать глаз с этого человека.

Главный советник и от других ищеек получил подобные доклады. Набрались шесть или восемь подозреваемых, с которых следовало не спускать глаз. Парахотеп не рассчитывал на то, что дело разъяснится быстро, однако он поклялся найти преступника, даже если для этого потребуются годы.

Для Незамуна наступили плохие времена. Его надежда убить Мерире и этим исключить одного из претендентов на престол не сбылась. Мальчик лежал со сломанным бедром в постели, однако он выздоравливал. А смерть Монту не имела для его госпожи ни малейшего значения. Однако он осмелился на то, чтобы обрисовать для Изис-Неферт некоторые преимущества создавшегося положения и ожидал награды за труды.

Изис-Неферт выслушала его доклад. На ее суровом, желчном лице не дрогнул ни один мускул.

— Это все? — фыркнула она недовольно. — Искалеченный Мерире и мертвый Монту. Ты бы лучше подружился с новой супругой, потому что она сейчас в фаворе и за несколько дней добилась того, чего мне не удалось за много лет: окончательно лишила власти крестьянскую дочку, а может быть, даже выжила ее из Пер-Рамзеса.

Изис-Неферт, конечно, была прекрасно осведомлена о том, как обстоят дела при дворе. Нефертари, надувшись, удалилась в Мемфис, все кружилось вокруг Мерит-Анта, намерения которой Изис-Неферт раскусила еще до того, как алчная хеттиянка была представлена ей. Эта бестия ловко разыгрывала скромницу, более низкую по положению, но Изис-Неферт не попалась на эту удочку. Сначала можно использовать ее как орудие против Нефертари, а потом Изис-Неферт сама позаботится об этой пышногрудой шлюхе. Никакого чуда, что царю она понравилась, думала бывшая храмовая танцовщица, потому что в Нефертари по существу ничего не было. Изис-Неферт, как и прежде, была убеждена, что эта крестьянская дочка привязала к себе фараона какими-то колдовскими штучками. Дурака Незамуна, конечно, жаль. Все, что он ни предпринимал, ему не удавалось, и он еще ожидал, что станет верховным жрецом Амона. С этим в любом случае было покончено, потому что царь недавно назначил верховного жреца, а ей самой придется присмотреть себе нового управителя двора.

Незамун страдал, оказавшись в столь невыгодном положении, которое усугублялось тем, что при дворе кто-то шпионил за ним. Ему донесли, что какой-то человек, которого никто не знал, долгое время находился в его покоях; другие задавали ему странные вопросы. Так, во дворе его остановил какой-то мелкий писец и вдруг внезапно без всякого основания спросил у него:

— Ты не мог бы сейчас достать пилу?

Незамуна пот прошиб от страха, и он подумал: «Ну теперь конец, они меня обнаружили». От страха он не произнес ни слова, тогда писец быстро сказал:

— Извини, я тебя перепутал. Ты так похож на одного человека… Извини, пожалуйста, что я тебя так напугал.

Незамун тотчас должен был прилечь, и несколько часов его мысли кружились вокруг этого странного вопроса. Почему тот человек спросил о пиле именно его? Он писец, у его пояса висели пузырьки с чернилами и связки тростниковых перьев. Для чего ему нужна была пила? В сотый раз Незамун прокручивал в голове события той ночи, чтобы понять, не совершил ли он какую-либо ошибку. После работы с колесницей он выбросил обе пилы в реку, однако лишь в предрассветных сумерках, потому что иначе не мог бы найти дорогу. Даже если кто-то наблюдал за ним, невозможно было различить, какой предмет он швырнул в воду. Это могла быть обглоданная кость или корка от дыни. Так бы он и ответил, если бы кто-нибудь задал ему подобный вопрос.

Незамун больше не находил покоя. Его госпожа, казалось, не замечала своего управителя. Она не спрашивала у него совета, она исключила его из своей жизни. А потом ему предстояло узнать, что фараон за его спиной назначил другого верховным жрецом храма Амона в Пер-Рамзесе. Однако это задело его гораздо меньше, чем жрец-чтец ожидал, потому что он чувствовал, что его жизнь теперь под угрозой, и не знал даже, откуда исходит эта опасность.

Незамун начал терять в весе. Статуя в гробнице, которую он велел изготовить, изображала полного мужчину с почти женской грудью и толстыми жировыми складками вокруг живота. Это с давних времен было знаком того, что изображаемому в жизни повезло и что на том свете ничего не изменится. Однако Незамун все менее походил на свою статую в Вечном Жилище. Его жирные щеки обвисли, живот исчез, и вместе с тем исчез как человек прежний жрец-чтец Незамун. Честолюбие, гордость, себялюбие, бесцеремонность — все растворилось под грузом безымянного страха. Он дошел уже почти до того, чтобы признаться Парахотепу в своем преступлении, — покаяние в обмен на прощение. Однако для покушавшегося на жизнь члена царской семьи не было пощады, тут не помогли бы никакие мольбы и уловки. Незамун знал это, и теперь им двигала только одна забота: он должен добраться невредимым до своего Вечного Жилища, и скоро он понял, что для этого ему остается только один путь.

12

Теперь, когда Пиай закончил свое главное творение, работу всей жизни, он внезапно почувствовал, насколько он измотан. Он вставал по утрам, чувствуя боль в спине. Он ходил по палубе взад и вперед, преодолевая судороги в бедрах, и его правая рука иногда так слабела, что он не мог удержать даже бокала с водой. При этом он наслаждался путешествием на ладье, как никогда. Прежнее нетерпение, жажда деятельности отошли от него, он мог часами сидеть у борта и смотреть на темную плодородную землю, на которой уже появлялась нежная молодая зелень всходов. Пальмы слегка наклоняли свои гордые раскидистые кроны, если их касался порыв ветра, потому что царицам деревьев не пристало делать слишком глубокие поклоны. К северу полоска плодородной земли становилась все более широкой, и пустыня отступала иногда так далеко, что можно было подумать, будто ты уже в Дельте.

У Такки было полным-полно вопросов, но она точно чувствовала, когда у Пиайя была охота ей отвечать, а когда он хотел, чтобы его оставили в покое. Она не забыла того, что он ответил на замечание старшего команды, когда они взошли на борт. Было в обычае, что на больших ладьях господа оставались на палубе и там же отдыхали ночью, в то время как слуги в душных нижних помещениях сторожили багаж и должны были спать там же. Когда старший хотел указать Такке проход под палубу, Пиай сказал:

— Это не служанка, а моя жена. Она останется со мной.

Такка почувствовала, что было бы неверным что-либо сказать на это, ибо обычная благодарность была бы неуместна. Она без слов оценила подарок и воздала за него Пиайю особым вниманием. Он назвал ее супругой, и она окружила его заботой, как верная и преданная хозяйка и жена.

Пиай почувствовал это и подумал: «Как просто общаться с этой девушкой, все идет само по себе. Она не принцесса, у которой высокие запросы. Она подчиняется, играет роль, предписанную жизнью, и делает это с полной отдачей и радостью. Сложности бывают у тех, кто хочет вырваться из своего круга, как ты, Пиай. Ты как Единственный друг фараона мог бы получить в жены любую египетскую девушку, но ты предпочел соблазнить первенца Благого Бога, осквернить священную кровь дочери Солнца».

Пиай не ощущал при подобных мыслях ни горя, ни раскаянья, однако сейчас, когда с последней встречи с Мерит прошло много месяцев, он сам удивлялся дерзости и наглости того Пиайя, как будто это был не он сам, а какой-то незнакомец. При этом он знал, что сделал бы то же самое и сейчас, несмотря на все опасности и препятствия, даже ценой собственной жизни. Не было основания этим гордиться, он просто не мог иначе. Как природой дано скарабею катить перед собой шарики из навоза, невзирая на все препятствия, так и ему было предназначено любить Мерит, и этого нельзя было бы изменить, даже если бы она отвернулась от него.

«Я и к этому должен быть готов, — подумал Пиай. — Может быть, она примирилась со своим супругом. Может быть, ее антипатия превратилась в терпимость, потому что она устала оказывать сопротивление. Это было бы понятно, и я должен был бы смириться с этим после столь долгой разлуки».

Так думал Пиай, однако в глубине его души теплилась надежда, что дела обстоят совсем не так. И эта надежда нашептывала ему: «Конечно, она продолжает ждать тебя. Ее тело тоскует по твоему, и присутствие навязанного ей супруга злит ее».

Пиай был скорее склонен прислушиваться к голосу надежды и верить его нашептываниям. Но что будет с Таккой? Она доверилась ему, и он согласился с этим. Пиай оглянулся в поисках спутницы. Маленькая нубийка в солнечный полдень легла под тент и заснула. Ее темная изящная головка покоилась на узле, стройные ноги она подтянула под свое пристойное длинное платье. Она лежала, как спящий ребенок, — хрупкая, доверчивая. Пиай ощущал к ней глубокую приязнь. Она была не только его возлюбленной, его второй женой, но и кем-то вроде дочери, которая окружает отца своей женской заботой, в то время как он защищает и охраняет ее.

— Я должен взять пример с фараона, да будет он жив, здрав и могуч. Он любит Нефертари, не пренебрегая другими женами и наложницами. В любом случае мне легче, потому что весь мой гарем состоит из Такки.

Как будто почувствовав, что он думает о ней, она повернулась, вытянулась, открыла глаза и сдержанно зевнула.

— Я спала?

— Да, моя дорогая, и я смотрел на тебя.

Она поднялась и села рядом с Пиайем.

— Здесь в полдень не так жарко, как на юге.

— В Мемфисе будет еще прохладнее, и, если нам повезет, еще сегодня ты переживешь свой первый дождь.

— Дождь! Я даже не могу себе этого представить. Неужели вода просто течет с неба, как будто кто-то выливает на наши головы несколько кувшинов?

Пиай рассмеялся:

— Нет, все не так просто. Вода в большинстве случаев падает мелкими каплями, и это длится некоторое время, пока ты по-настоящему не промокнешь. В Дельте она льет потоком, и тогда твое сравнение с кувшинами подходит. Я пережил подобное один-единственный раз в окрестностях Она, города Солнца.

— У тебя есть желание мне об этом рассказать?

— Если хочешь слушать.

Пиай рассказывал, а Такка, как завороженная, раскрыв глаза, слушала его. Все это ей казалось похожим на сказку.

Нефертари вернулась из Мемфиса, но в Пер-Рамзесе ничего не изменилось. Рамзес воспринял ее присутствие с холодной вежливостью и в рассеянности. С желчного лица Изис-Неферт не сходила язвительная насмешка, когда они встречали друг друга, а Мерит-Анта, новая жена, выказывала перед Великой Царской Супругой лицемерное смирение и наигранную покорность.

Тотчас после возвращения Нефертари к ней пришел главный советник. Парахотеп, бывший обычно спокойным и уверенным, на этот раз выглядел нервным, беспокойным и после торопливого приветствия тут же перешел к делу:

— Благодарение Хатор, ты вернулась, моя царица! Мы пришли к единому мнению, что нам пора действовать, пока еще не слишком поздно.

— Кто мы?

— Мы — это принц Енам, принцесса Мерит, верховный жрец Хамвезе, Мена, Сети, конечно, я сам и вообще все те, которые хотят блага фараону, да будет он жив, здрав и могуч, и хотели бы, извини, что я это говорю, уберечь его от величайшей глупости. Ты должна будешь заметить, высокочтимая царица, что хеттская принцесса все еще держит его величество в своих когтях, и дело сейчас уже так далеко, что он дарит ей целые области своих владений. Несколько дней назад царь положил мне на стол документ, речь в котором шла ни больше ни меньше, как о том, чтобы передать все поступления от дани с западной части Амурру хеттской шлюхе Мерит-Анта. Когда я скромно возразил, что этого многовато и вообще не хотел бы Благой Бог прежде обсудить дело со своими советниками, на мою голову обрушился весь царский гнев. Что я о себе воображаю, и кто я вообще такой, чтобы сомневаться в его приказе! Впрочем, сказал он, нерадивого советника можно легко сменить. Он уже знает, что не все при дворе ценят Мерит-Анта по заслугам, но в конце концов его третья супруга должна иметь определенные права, и он, царь, для того и существует, чтобы ей эти права предоставить. Что мне было делать? Я поставил печать на договор и считаю, что дело дошло до точки, когда необходимо предпринять меры против этой ядовитой змеи.

Нефертари выслушала все спокойно и спросила:

— Как ты себе это представляешь? Что необходимо предпринять?

— Я вижу только одну возможность: эту женщину нужно убрать. Добровольно она вряд ли вернется к своему отцу. Царь находится в ее руках, и Амурру не будет его последним подарком. Ходят даже слухи, что Благой Бог хочет передать ей имение царицы-матери Туи, как только та переселится в Дом Вечности. Нетрудно догадаться, досточтимая царица, что жадное сердце Мерит-Анта недолго будет довольствоваться этим. Не без основания Изис-Неферт все чаще заглядывает к ней, потому что следующая цель их обеих — устранить тебя, моя царица, из сердца царя и отобрать у тебя ранг Великой Царской Супруги. Эта цель уже много лет занимает Изис-Неферт, но у нее не было никаких шансов на успех. Теперь все выглядит по-другому. Если Мерит-Анта родит принца…

— Она беременна? — быстро спросила Нефертари.

— Пока нет, она бы об этом тотчас растрезвонила. Могу я задать тебе один вопрос, досточтимая царица, до того, как я продолжу?

Нефертари кивнула.

— Придерживаешься ли ты того же мнения, что Мерит-Анта должна исчезнуть и очень быстро?

— Если все то, что ты рассказал мне, соответствует правде, то есть проверено и подтверждается другими, тогда ты имеешь мое согласие. Эта женщина должна уйти. У вас есть план?

— Планы есть, но есть также и сомнения. Предположим, Мерит-Анта умирает или исчезает, и царь начинает расследование. Любая мужская дружба кончается, если дело идет о женщинах. Другими словами, царь никогда не простит мне того, что я устранил его возлюбленную. Это же касается наследного принца Енама, потому что отцы прощают сыновьям многое, но они не терпят, если сыновья вмешиваются в их любовные дела, да еще так грубо и решительно. Фараон передаст наследование трона Хамвезе, а Енама изгонит в Куш. Хамвезе, само собой разумеется, на нашей стороне, однако он хотел бы остаться верховным жрецом и вовсе не желает быть фараоном…

— А если я возьму ответственность на себя?

— Ты потеряешь его сердце, моя царица.

— А разве оно у меня еще есть?

— Да, потому что Мерит-Анта принадлежит только его тело. Когда-либо ее очарование пройдет — может быть, уже завтра или через пять лет. Но мы не можем ждать этого. Сейчас уже не можем.

Нефертари задумалась, закрыла свои слегка раскосые миндалевидные глаза и, казалось, глядела сквозь веки.

— Есть только один человек, который может наступить на змею, не опасаясь мести фараона. От нее, скрипя зубами, он это стерпит, потому что он хороший и верный сын. На Тую, царицу-мать, можно положиться.

— Я мог бы тебя расцеловать, если бы это было разрешено и прилично. Я желал бы только, чтобы предложение исходило от тебя, моя царица, и тоже не вижу никакой другой возможности. Я сегодня же отправлюсь к ней.

Имение царицы-матери располагалось в самой плодородной части Дельты, удаленной от Пер-Рамзеса лишь на несколько часов пути на корабле. Из этой местности происходила семья ее супруга Озириса-Сети. Здесь он построил просторный летний дворец и передал все имение еще при жизни своей супруге. Туя скромно называла себя сельской жительницей. Она с успехом выращивала прекрасный рогатый скот и лошадей и хозяйничала на своих полях, применяя новые знания.

— Я уже догадалась, почему ты ко мне явился. Речь идет о змее-хеттиянке, я права?

— Да, Богоподобная, речь идет об этом. Мы, то есть Великая Царская Супруга, наследный принц, верховный жрец Мемфиса, я сам и многие другие пришли к мнению, что только один человек осмелится отобрать у царя, да будет он жив, здрав и могуч, слишком алчную возлюбленную, не обрушив на себя несчастья, — ты, его высокопочитаемая мать.

Старая Туя мысленно улыбнулась.

— Ты полагаешь, что таким образом старуха еще раз может оказаться полезной, прежде чем отправится в Страну заката?

Парахотеп в наигранном ужасе упал на колени:

— Никогда мое сердце не двигали столь неуважительные мысли! — Он снова встал и серьезно добавил: — Впрочем, поговаривают, что змея-хеттиянка унаследует и твои владения, когда ты отправишься к Озирису.

Удар оказался очень метким! Главный советник видел это по старой даме.

— Скажи-ка! Ну, мы знаем, как это предотвратить. Мой драгоценный Парахотеп, ты должен сейчас послужить мне писцом, потому что речь пойдет о вещах, которые касаются только нас.

Слуга принес письменный прибор, и царица Туя подождала, пока он выйдет.

— Ты собственноручно передашь это послание верховному жрецу Сехмет. Его зовут Сетнахт, он очень стар и выглядит как ястреб. Мы хорошо знаем друг друга, он мне очень обязан.

Она замолчала и загадочно улыбнулась.

«Если бы только я мог прочитать твои мысли, царица», — мысленно пожелал главный советник.

— Итак, теперь пиши. Достопочтенному Сетнахту, первому жрецу богини Сехмет. Будь жив и здрав, мой друг! Главный советник Парахотеп передаст тебе это письмо по моему поручению. Выслушай то, что он скажет тебе, и посильно поддержи его. Этот приказ передаю тебе я, Туя, прежде Великая Царская Супруга Озириса-Сети.

Старая царица запечатала послание и сказала:

— Потом все пойдет очень быстро. У меня есть план, однако я пока утаю его. Передавай привет Нефертари, Мерит, Енаму и другим. Живите и дальше, как жили, ведите себя спокойно и слушайтесь приказов царя, даже если они покажутся вам необычными. Ни у кого не должно возникнуть ни малейшего подозрения! Старая царица Туя освободит вас от змеи. А теперь забудь все, что я тебе сказала.

Ищейки уже несколько месяцев были заняты работой. С бесконечным терпением они отсеяли тех, на кого не падало подозрение. Различными обманными действиями, ложью, провокациями они возбуждали порядочное смущение и при этом внимательно следили за реакцией своих жертв. Теперь осталось только шесть подозреваемых, и главный советник, к которому стекались все донесения, записал их имена одно под другим. Двое были обозначены некоторыми ищейками в качестве возможных преступников, и имя одного из них было Незамун.

Парахотеп подчеркнул это имя красными чернилами и обругал себя дураком за то, что раньше не вышел на управителя двора Изис-Неферт. При этом один из ищеек уже давно указал ему, что под особым подозрением находится Незамун, именно потому, что его госпожа словно намеренно отсутствовала во время покушения.

Визирь продумал последующие шаги. Допросить ли ему всех шестерых под пыткой или только этих двух?

Другой был мелким чиновником, которого пьянство ввергло в несчастье и который считал, что его все преследуют. Он вынашивал планы мести, о которых, будучи пьяным, рассказывал всем подряд. Уже пару раз он сказал, что будет только справедливым, если с Благим Богом или с его детьми случится какое-либо несчастье. Это было кощунством и оскорблением Богоподобного, но для предъявления обвинения не хватало надежных свидетелей, которые могли бы достоверно подтвердить подобное высказывание.

Вероятно, ищейки слишком уж насели на пьяницу, подумал Парахотеп, и его мысли вернулись к Незамуну. Без сомнения, он был очень способным человеком, потому что много лет правил двором Изис-Неферт, не особо бросаясь в глаза. Он считался любезным и обходительным и был, как выяснили ищейки, дружен с Монту. Вечерами он часто опустошал с ним по кувшину вина и, видимо, втерся в доверие бывшему воину ниу. Он должен был точно знать, когда состоится испытательная поездка на новой колеснице, и в ночь до этого совершил преступление.

Парахотеп поднялся и начал беспокойно бегать взад и вперед. Необходимо найти какое-то компромиссное решение. Ищейки сообщили, что в последнее время Незамун ведет себя, как преследуемый, и самые невинные намеки приводят его в трепет. Надо это использовать. Парахотеп быстро нашел выход.

Принц Сети точно последовал рекомендациям своего отца. Он встречал Мерит с уважением и вниманием, пытался угадать ее желания и время от времени передавал ей маленькие подарки: украшения, цветы, редкие фрукты с севера или флакончик ценного масла. Мерит, конечно, знала, какие цели он преследует, и однажды сказала себе: «Верность — дело сердца, а не тела, а поскольку он однажды уже переспал со мной, это должно случиться и во второй раз. Пиай там, далеко на юге, также не соблюдает целомудрие, и я не могу его упрекать за это: мы уже слишком долго в разлуке».

Итак, Сети было позволено посетить супругу в ее спальном покое. На этот раз ему не надо было выбивать дверь, и Бикет, мрачная стражница, отвернувшись, пропустила его. Он пришел с букетом цветов, принц Сети, до этого визита он несколько дней избегал своего гарема. Он хотел выступить в роли полного сил Могучего Быка и нагнать упущенное.

Мерит вела себя несколько натянуто и церемонно приветствовала его словами:

— Добро пожаловать, мой супруг.

И выглядела она при этом такой величественной, что у Сети началась легкая дрожь. Должно быть, что-то есть в ней, в священной крови дочери Солнца, подумал он робко и обругал себя трусом. «В конце концов ты воин! Бывают вещи и похуже того, чтобы отправиться в постель со своей супругой».

— Почему ты так серьезен, мой дорогой? У тебя заботы?

— Ни в коей мере, любимая, я только несколько смущен, потому что это ведь не повседневная вещь…

— Нет, — сказала Мерит серьезно. — Конечно, нет, и ты знаешь, почему я так долго заставила тебя ждать. Теперь ты научился вести себя, как подобает супругу принцессы царской крови, и за это я хочу тебя вознаградить.

Сети почувствовал, как все его желание обладать этой женщиной внезапно прошло. Он уже стремился прочь отсюда — к войскам или в свой гарем, только подальше отсюда. Что ему, собственно говоря, здесь искать? Что в Мерит такого особенного? Она отказывала ему. Ну и что? Красивых девушек достаточно, но поскольку он уже здесь…

— Я думала, ты хочешь воспользоваться своими правами супруга? — насмешливо спросила удивленная Мерит, когда увидела, что Сети колеблется.

— Мои права… да-да…

Сети начал осторожно раздевать жену, как драгоценную куклу, потом снял с себя передник и неловко погладил ее грудь. Наступавшие сумерки окутали высокое стройное тело Мерит нежно-серой пеленой, однако это женское тело, по которому Сети так долго и ожесточенно тосковал, не возбуждало в нем никакого желания. Оно было холодным и отталкивающим, как будто он лег в постель с каменной статуей. Мерит, не испытывая желания, погладила его член, чтобы выказать свою добрую волю, однако у Сети ничего не проснулось.

— Не обращай внимания, может быть, ты переутомился и тебе требуется отдохнуть. Можешь посетить меня снова, когда отдохнешь.

На языке у Сети вертелся язвительный ответ, потому что он почувствовал ее насмешку и сочувственное презрение. Однако он промолчал, оделся, поклонился и быстро вышел.

Несколько дней спустя Мерит узнала от своего брата Енама, что Пиай находится на пути в Мемфис и что фараон на всю жизнь запретил ему приезжать в Пер-Рамзес.

В Мерит проснулись надежды. Возможность добраться до Мемфиса найдется. Все остальное стало неважным, как и ее супруг Сети, который отодвинулся сейчас так далеко, как будто был лишь мимолетным знакомым.

Не мешкая, главный советник разыскал Сетнахта, первого жреца богини Сехмет, являвшегося главой всех лекарей в Пер-Рамзесе и Кеми. Старый жрец был раньше личным лекарем царя Сети, пережил того и в качестве поощрения получил прекрасную должность на службе богине, которая не только была известна как разрушительница, насылающая смертельные поветрия, но и почиталась лекарями как их защитница.

Об этом древнем Сетнахте слагались легенды. Он считался магом. Говорили, что он внес существенный вклад в великие победы Озириса-Сети при помощи своего волшебства.

Парахотеп видел его несколько раз на религиозных праздниках, но близко не знал. Уже много лет тот не показывался на людях, и лишь немногие знали, что он еще жив. Верховный жрец хозяйничал в маленьком доме позади храма Сехмет, который был частью Большого храма Пта. Здесь Парахотеп и нашел его.

— А, главный советник своим визитом почтил меня, — прокаркал древний лекарь громким, высоким старческим голосом. Он выглядел точно так, как его описала Туя. На длинной худой морщинистой шее сидела лысая, почти лишенная плоти голова, подобная птичьей, с маленькими круглыми глазами и тонким изогнутым, как клюв, носом. Под грузом почтенного возраста длинная шея его чуть подалась вперед, и Сетнахт был больше похож на коршуна, чем на человека.

— Ты должен говорить громко, достопочтенный, потому что верховный жрец не обладает больше хорошим слухом, — сказал слуга и подвинул главному советнику кресло.

Парахотеп передал послание царицы-матери, и Сетнахт совсем близко поднес его к глазам.

— Старая девочка все еще жива… Я думал, она уж давно перебралась в свой Дом Вечности. Ну, о чем она пишет?

Птичья голова несколько раз кивнула во время чтения, а потом маленькие круглые глаза уставились прямо на Парахотепа:

— Что ж, говори, теперь твоя очередь. Что я могу сделать для тебя, для Туи или для вас обоих?

— Нас здесь никто не сможет слышать? — Парахотеп опасался, что громкий голос его или туговатого на ухо жреца услышит кто-нибудь снаружи. Сетнахт крикнул слугу и велел посторожить под дверью.

— Мою просьбу я изложу быстро. Нам, то есть царице-матери Туе, необходимо средство, делающее человека больным и убивающее его. Но не яд, потому что отравление тотчас возбудит подозрения. Это должно быть похоже на одну из известных болезней, смертельных болезней. Ты понимаешь, что я имею в виду, достопочтенный?

Блеющий смех наполнил комнату. У Парахотепа мурашки побежали по телу.

— Ты так ясно высказался, хи-хи, ха-а, яснее и не бывает, ха-ха-ха.

Он перестал смеяться так же быстро, как начал, потер свои лишенные плоти руки и сказал:

— Через несколько дней я велю кое-что передать Туе, этим она сможет возбудить смертельное огненное дыхание Сехмет… или нет. Это уж как ей будет по нраву. М-да, как ей будет по нраву.

Главный советник поблагодарил и был рад, что снова может выйти на солнечный свет. От старика исходило ледяное дыхание повелителя смерти, которое Парахотеп не мог больше выносить.

При храме Сехмет служили несколько молодых лекарей. Дохода такая служба почти не приносила, потому что молодые помощники жрецов лечили бедных и простых людей без вознаграждения, но при этом они набирались опыта, а кров и пищу находили в храме.

На следующее утро старый Сетнахт вел разговор с четырьмя помощниками жрецов, то есть он говорил, а четыре молодых лекаря почтительно слушали. На его вопрос, какая болезнь в эти дни встречается наиболее часто, он услышал, что в Пер-Рамзесе и окрестностях ходит оспа.

— Итак, оспа! А что предпринимаете против нее вы, подающие большие надежды служители Сехмет?

— Сначала удаляется все, что входило в соприкосновение с больным, чтобы избежать новых заражений. Последующее лечение зависит от стадии болезни. Мы применяем понижающие температуру и успокоительные средства, а когда появляются гнойнички, в ход идут противовоспалительные и вяжущие мази и капли. Как только гнойнички начинают подсыхать, необходимо помешать больному расцарапывать их, поэтому лучше всего крепко связать его руки. Но если…

Старик резко отмахнулся:

— Хорошо, хорошо… Насылая оспу, Сехмет неохотно позволяет вмешиваться в свои дела. Как обстоят дела со смертностью?

— Она необычайно высока. Из десяти больных от шести до семи отправляются в Закатную страну.

Сетнахт с шуршанием потер свои пергаментные руки:

— Мы должны дать богине маленькое указание в форме просьбы… жертвы…

Верховный жрец вытянул свою морщинистую шею. Это выглядело, как будто ястреб обнаружил свою жертву и теперь готов ударить ее своим клювом. Молодые лекари в испуге отпрянули. По узким искривленным губам старика скользнула легкая довольная улыбка. Старый жрец говорил теперь необыкновенно тихо.

— У меня есть поручение для вас. Где бы вы ни встречали больного оспой, принесите мне что-нибудь от него. Я имею в виду следующее: вы подхватываете пинцетом гнойничок и закрываете его в коробочке; к этому еще гной, который вы промокаете. О том, что вы должны быть чрезвычайно внимательными, чтобы не соприкоснуться с этим, вы и сами прекрасно знаете. Долго и основательно мойте руки. У кого-либо из вас уже была оспа?

Один из лекарей выступил вперед. Его покрытое шрамами от оспы лицо делало любой ответ излишним.

— Это еще лучше! Вы, остальные, будете сообщать ему обо всех случаях оспы, и он один сделает то, что я до этого велел сделать вам всем. Ты уже заразиться не сможешь, поэтому сделай свое дело хорошо.

Оказавшись во дворе храма, молодые люди недоуменно переглянулись.

— Что пришло в голову старому колдуну? Может быть, хочет прочитать заклинание против оспы перед изображением богини?

— А почему нет? Нас это не касается. Чем усерднее мы ему служим, тем быстрее получим свидетельства об окончании учебы.

На том и сошлись, и каждый направился по своим делам, не думая больше о странном желании верховного жреца Сехмет.

Сразу же после прибытия в Мемфис Пиай нанес визит верховному жрецу Пта. Каким достойным выглядел этот молодой человек в жреческом облачении! Его череп был гладко выбрит и блестел, как полированное дерево. Его умные глаза дружелюбно смотрели на Пиайя.

— Вот и ты наконец! Добро пожаловать в Мемфис, город Пта! Как я вижу, ты привез свою трудолюбивую экономку. Да, у девочки здесь будет работы гораздо больше, чем на юге. О тебе, Пиай, также позаботились. Работа не особо тяжелая, к счастью, но у тебя ее будет предостаточно. Мей, старший архитектор, стал стар, и ты мог бы замещать его здесь, в Мемфисе, если, конечно, Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, согласится с этим. А теперь о ближайшем: мой слуга проводит тебя к твоему дому, и я надеюсь, дом тебе понравится.

По сравнению с некоторыми жилищами на краю города новый дом Пиайя был скорее скромным, но по сравнению с его хижиной на юге его можно было посчитать княжеским. В нем было три крыла, его окружал ухоженный пышный сад, который с севера ограничивала высокая стена. В качестве слуг к Пиайю перешла старая супружеская пара, которая работала здесь у предыдущего владельца, недавно ушедшего к Озирису. Для ухода за садом, в качестве посыльного или других мелких поручений имелся подросток.

Пиай объяснил всем трем:

— Это Такка, ваша будущая госпожа. Она теперь отдает приказы в доме. Вашего прежнего господина я не знал, но уверен, что мы с вами поладим друг с другом.

Когда они остались одни, Такка тотчас спросила:

— Как ты можешь делать меня, рабыню, хозяйкой над этими людьми, ведь это против порядков?

— Потому что ты и есть хозяйка в моем доме. Я не знаю и не хочу знать, что случилось с моим прежним имуществом. Это было так давно, столько воды утекло с тех пор. Большую часть своих злоключений я тебе рассказал. В любом случае, я уже не тот, каким был, когда много лет назад уехал отсюда. Я все время был в дороге, у меня никогда не было настоящего дома. Теперь он у меня есть, и дому нужна хозяйка. Я сделаю запрос в управление царским имуществом, чтобы ты из собственности фараона перешла в мою собственность. Мы поженимся, и я составлю для тебя вольную, а когда я предстану перед Озирисом, ты станешь моей наследницей. У меня все равно никого нет.

— А принцесса Мерит? — спросила ошеломленная Такка.

— Это другая часть моей жизни, с которой у тебя нет ничего общего.

Только сейчас до сознания Такки дошло, чего хочет Пиай.

— Ты… хочешь… на мне…

— Да, жениться. Что в этом странного? Мы вместе спим, и, может быть, ты родишь мне детей. Я хочу, чтобы все текло установленным порядком.

— А разве это можно, я имею в виду — ты и нубийка? Я здесь не видела своих соплеменников, так, несколько в гавани…

Пиай отмахнулся:

— Я тебе уже рассказывал, есть нубийцы, занимающие высокие посты при дворе, есть темнокожие жрецы и чиновники. «Жалкий Куш» давным-давно прижился при дворе. Фараон, да будет он жив, здрав и могуч, не имеет предубеждения против иноземцев. Наоборот, некоторые египтяне даже обижаются на него за то, что он позволил построить в Кеми храмы чужим богам — таким как Ваал, Иштар и Анат. Благой Бог выше подобных вещей.

Они вошли в предназначенную для господ комнату, расположенную в северном крыле и открытую в сад.

— А где спальня? — с любопытством спросила Такка.

Найти спальню оказалось несложно. В ней было тихо и прохладно. Слуги поставили букет жасминовых веток в кувшине, их опьяняющий, тяжелый аромат распространился по комнате.

— Не освятить ли нам постель? — спросил Пиай.

Такка улыбнулась:

— Почему бы и нет? Надо же это когда-нибудь сделать…

13

У Незамуна снова появилась надежда. Казалось, ему больше не угрожают, его не выслеживают и не подозревают. Да и что можно было ему предъявить? Такой старой, хитрой лисе, как он, не так-то просто наступить на хвост. Царица Изис-Неферт, его госпожа, снова обращалась с ним приветливо, и он мог догадаться почему. Она все чаще теперь бывала у этой новой супруги — хеттиянки, которую фараон ценил превыше всех, и вместе с ней плела интриги против Нефертари.

«Для Великой Царской Супруги настали плохие времена», — злорадно думал Незамун. Однако его радость омрачало то, что он не принимал в этом никакого участия. Он больше не был нужен своей госпоже и смирился с этим. Старый жрец хотел одного: провести остаток жизни в мире и довольствоваться тем, чего уже достиг.

«Много у тебя никогда не было», — злорадно нашептывало его ка, но Незамун не слушал его. Огонь честолюбия потух, ни искры его не тлело, и ничто больше не подвигло бы его снова затевать что-либо в интересах своей госпожи. Он выполнял только ее приказы, и, если бы она искала его совета, он всегда был бы в ее распоряжении. Но его советы ей уже давным-давно не нужны…

Однако пора поспешать на службу, потому что Ра уже довольно высоко поднялся над утренним горизонтом. Незамун уже хотел покинуть свой дом, когда слуга доложил ему о посетителе.

— Проси его, — велел Незамун, пребывающий в хорошем настроении.

Молодой, прилично одетый человек поклонился и подошел к ближе.

«Чиновник, — подумал Незамун, — это видно с первого взгляда».

— Ты Незамун, жрец-чтец и управитель двора царской супруги Изис-Неферт?

— Да, мой друг, это я. Что привело тебя ко мне?

— Я из суда, — сказал чиновник тихим, вежливым голосом, — и должен сообщить тебе, что сегодня вечером за час до захода солнца ты должен будешь явиться на допрос.

Уже при слове «суд» сердце Незамуна начало бешено биться, и все его тело покрылось потом.

— На д-допрос?.. — пробормотал он, заикаясь.

— Да, — ответил молодой человек дружелюбно. — На допрос. Лишь только от тебя зависит, будут ли применены пытки.

У Незамуна перехватило дыхание. Не могут же они его пытать! Нет, на это у них нет права!

— Но я совсем ни при чем! Я всю ночь спал здесь, в своем доме. Преступник давно сбежал. Неужели ты думаешь, что он стал бы ждать здесь, пока его схватят?

Чиновник подался вперед, как будто боясь упустить хоть слово.

— Преступник? Могу я спросить, о чем ты? Откуда ты вообще знаешь, о чем речь? Мне кажется, ты поразительно хорошо осведомлен.

Незамун растерянно посмотрел на чиновника. Не сболтнул ли он лишнего?

— Речь может идти только о покушении на принцев Мерире и Монту. Каждый ребенок при дворе знает, что преступников все еще ищут. Меня также спрашивали о какой-то пиле…

— Так-так, каждый ребенок об этом знает… Хорошо, может быть, но преступник или преступники еще не найдены. Ты входишь в круг главных подозреваемых, поэтому тебя и будут допрашивать сегодня вечером, и, как я уже сказал, это может быть и допрос с пытками. Главных подозреваемых пытают, если они не дают показаний.

— Но мне не в чем признаваться! — воскликнул Незамун в отчаянии.

— Посмотрим. Впрочем, мне приказали рассказать тебе о том, как проходит допрос с пристрастием. Каждый подозреваемый должен знать, что его ожидает, не так ли?

Незамун с трудом сглотнул:

— Моя госпожа, царица Изис-Неферт, не оставит этого просто так. Я жрец Амона, управитель двора…

Чиновник снисходительно улыбнулся:

— Случалось, что и главных советников пытали. А теперь к делу. Если ты подробно не ответишь на все вопросы, то для начала тебя изобьют палками до пяти кровавых ран. Это только прелюдия, скажем так, лишь легкий стук в дверь. Если дверь твоего рта на этом не откроется, тебя подвесят на ремнях высоко, очень высоко и оставят висеть так, пока суставы не выскочат из суставных впадин. Я вижу, ты несколько грузноват, Незамун, с тобой это произойдет быстро. Молодым сильным мужчинам бывает потяжелее. Часто приходится привязывать к их ногам груз, чтобы чего-либо добиться от них.

Незамун стал пепельного цвета. Дрожащими руками он схватил кувшин, чтобы налить воду в бокал, но это ему не удалось. Чиновник тут же бросился к нему на помощь и налил полный бокал.

— Ты готов? Я могу говорить дальше?

Незамун только слабо кивнул, и посетитель продолжил:

— На этом этапе допроса обычно признаются. Если нет, то можно выбить признание ударами плети из кожи носорога. С тела, и без того напряженного, кожа летит клочьями. Не самое приятное зрелище. Есть, конечно, бесконечно много возможностей продолжить допрос с пристрастием — огнем, плоскогубцами, плетьми; успех приносит пытка водой. Но я не хочу тебя утомлять, поскольку считаю, что ты настолько умен, что вряд ли позволишь палачу зайти так далеко. Добровольное и подробное признание избавит тебя от многочасовых мук, по сравнению с которыми смерть на костре — настоящее лакомство медом.

Чиновник был еще молод, но он обладал некоторым опытом. Поэтому он четко распознал в Незамуне знаки готовности. Допрос назначен на вечер, и описание пыток еще часами будет стоять перед мысленным взором Незамуна. Одно это ускорит дело. Он быстро распростился со словами:

— Будь готов за час до захода солнца. Чиновник суда незаметно уведет тебя. Как видишь, мы принимаем во внимание твое положение при дворе.

Незамун был оглушен. Ему казалось, что сама смерть посетила его. Они вычислили его, а теперь готовы нанести удар. Сколько им известно, они, конечно, скрывают и ожидают от него признания. А в итоге — эшафот, с пытками или без пыток. В любом случае он пропал, признается ли он добровольно или же после того, как плеть из кожи носорога проедется по его голому, напряженному телу. Жрец вздрогнул. Чем дольше он думал о подобном будущем, тем более стремился к тому, чтобы найти единственно возможный выход. Ему осталось одно: успеть невредимым попасть в руки «ставящих печать бога», а от них — в свой Дом Вечности. И он знал, что есть только один путь — через маленькое святилище Анубиса, расположенное на территории храма Озириса.

У одиноких людей было в обычае еще при жизни заказывать у Анубиса свое бальзамирование и погребение. Сам Анубис в лице своих жрецов следил за «ставящими печать бога», совершал церемонию открывания рта и заботился о достойном погребении. На лице Незамуна появилась язвительная усмешка. Да, он ускользнет от них! При помощи Анубиса он уйдет из этого мира, угрожавшего ему пытками и эшафотом. Он взял чернила, воду и несколько перьев из тростника. Как хорошо, что он захватил два листа папируса из запасов Изис-Неферт. Незамун был опытным писцом, поэтому ему потребовалось около часа, чтобы исписать два листа папируса. Одно из писем было адресовано главному советнику. Он передал его слуге и велел доставить письмо по адресу после обеда, если он, Незамун, тем временем не вернется назад.

Слуга, привыкший к послушанию, не задавал лишних вопросов, а только поклонился, когда Незамун сунул письмо ему в руки.

— Еще одно! Сегодня вечером за час до захода солнца меня будут спрашивать. Скажи этим людям, что они должны обратиться к высокочтимому Парахотепу, он обо всем знает.

Другой документ жрец засунул себе за пояс и вышел из дома. Его не остановили, но два копьеносца следовали за ним на некотором отдалении.

Пер-Рамзес был городом Сета и Пта, богов, которых предпочитал фараон. У Амона здесь тоже был Большой храм — вынужденное признание того, что он все еще выполняет функцию верховного бога царства. Маленький храм Озириса располагался на западе храмового квартала. Это была, собственно говоря, только часовня с маленьким двором и святилищем, не больше личных покоев в царском дворце.

Незамун разыскал жреца, который был явно рад тому, что понадобился, и с угодливой улыбкой подошел к посетителю. Незамун недоверчиво осмотрелся.

— Я хотел бы поговорить с тобой наедине, почтенный, чтобы мы были уверены в том, что никто нас не подслушивает.

У низкой храмовой стены располагались жилища жрецов. Оба мужчины вошли в один из домов, хозяин кивнул слугам, и они принесли два кувшина — с водой и вином. Когда сели, Незамун представился и сказал:

— Появились обстоятельства, которые побуждают меня разыскать мой давно подготовленный Дом Вечности. Я сегодня же вечером готов предоставить свое тело «ставящим печать бога». Насколько я знаю, слуги Озириса призваны поддерживать просителей подобного рода?

— Верно, но предусматривается, что все твои дела в этом мире улажены во всех отношениях.

Незамун сунул руку за пояс и положил на стол письмо и к нему мешочек с золотыми дебами:

— Здесь изложено все, что вам необходимо знать. Моя гробница расположена к юго-западу от Мемфиса, вблизи пирамиды Уна. Здесь написано имя стражника гробницы и заранее оплаченного жреца, который должен будет принести жертвы. Этого, — Незамун коснулся положенного на стол мешочка, — будет достаточно для «ставящих печать бога» и для достойного погребения. Остальное я прошу передать Анубису, в чьей помощи я нуждаюсь больше всего, потому что у меня нет ни жены, ни детей.

Жрец Озириса взял мешочек, развязал его и проверил содержимое. Затем кивнул:

— Все будет согласно твоему желанию, почтенный Незамун.

— Так как у меня есть должность в царском дворце, я посчитал необходимым отправить сообщение главному советнику, поэтому ты можешь не беспокоиться. А теперь я хотел бы попросить тебя отвести меня туда, где «ставящие печать бога» найдут мое тело.

Жрец ввел Незамуна в маленькую комнатку, единственным источником света в которой было четырехугольное отверстие в потолке. Узкий, шириной с ладонь, луч света коснулся стены с текстами из Книги Мертвых. Незамун присел на каменную скамью и, когда его глаза привыкли к полумраку, узнал картины, нарисованные на стенах. Они были посвящены исключительно Анубису с головой шакала и его миссии. Он был изображен в качестве помощника бога мертвых — склонившийся, как «ставящий печать бога», над мумией. На другом рисунке он проводил церемонию открывания рта, а рядом на суде Озириса стоял перед весами, на которых взвешивалось сердце умершего, в то время как бог-писец Тот записывал результат. На заднем плане уже ждала Амут в ужасном образе, соединявшем льва, носорога и крокодила, заглатывающая виновных. Озирис, судья мертвых, сидел на троне над сценой, а позади него стояли богини Изида и Нефтида.

Незамун был поглощен рассматриванием картин, когда жрец бесшумно подошел к нему и поставил на каменную скамью маленький кувшин.

— Желаю тебе счастливого путешествия, Незамун.

Эти слова вернули старого управителя двора Изис-Неферт в реальность этой узкой, почти лишенной света комнатки. Как охотно он вышел бы сейчас на свет, чтобы увидеть над собой голубое небо, вдохнуть чистый воздух, почувствовать сладкий аромат цветущих акаций!.. Но это означало бы отдать себя в руки судей, принять пытки и смертный приговор. Злорадство вместе с надеждой на лучшую жизнь на том свете подтолкнули Незамуна взяться за кувшин. Он попытался представить разочарованные лица своих палачей, когда они придут сегодня вечером, чтобы забрать его.

Незамун сделал глоток. Вкус вина из трав был приятным, хотя во рту оставалась горечь, медленно растекавшаяся по горлу. Он сделал второй глоток и стал молиться Озирису.

Нефертари, главный советник Парахотеп и принц Хамвезе, верховный жрец Пта, встретились в имении царицы-матери. Туя очень гордилась своим большим, ухоженным садом и собрала в нем все, что только могло расти в Кеми. Вдоль стены сада росли различные виды пальм; здесь имелись аллеи из тамарисков, сикомор, акаций; росли ореховые, гранатовые деревья и фикусы. Цветущий кустарник окружал пруды с лотосами. Царица-мать велела даже устроить себе маленькое искусственное болото с илом и зарослями папируса. Посреди большого пруда поднимался изящный павильон, к которому можно было добраться по узкому мостику. Здесь и принимала Туя своих гостей, не только потому, что это было весьма живописное место, но и потому, что здесь их невозможно было подслушать.

— Теперь дело за этим. — Туя извлекла из складок своего закрытого платья цветной флакончик из стекла. — Я велю передать это тонкое и опьяняющее ароматическое масло третьей супруге в качестве драгоценного подарка. К нему подмешаны ядовитые выделения из гнойников людей, больных оспой. Совершенно безразлично, как она использует масло: коснется им своих щек или натрет им свою невероятно большую грудь. Она получит оспу, но не сразу. Сетнахт сообщил мне, что от момента заражения до проявления болезни может пройти от десяти до восемнадцати дней, и в это время существует опасность, что Благой Бог, мой высокочтимый сын, который, как я слышала, постоянно делит ложе с ней, подцепит эту болезнь. Мы должны, конечно же, избежать этого. Я велю переслать масло хеттиянке только тогда, когда мой сын будет находиться на достаточном расстоянии от нее. Как нам это устроить?

— Я здесь бессильна, — покачала головой Нефертари. — У меня нет больше влияния на него и ни малейшей надежды, что он прислушается к моему совету.

Туя посмотрела на главного советника, но он только развел руками:

— Благой Бог не доверяет мне в последнее время. Он чувствует мою медлительность, когда я должен ставить печать на его грамотах с безмерными дарами Мерит-Анта. В нашей старой дружбе появилась трещина, и я не знаю, как мне выманить царя из Пер-Рамзеса. Даже если это удастся, мы должны быть готовы к тому, что Мерит-Анта будет сопровождать его.

— Что предлагаешь ты, Хамвезе?

— Я безмерно сожалею, что моя многоуважаемая мать встала на сторону иноземки, хотя она, конечно же, сделала это не без основания. Но речь сейчас не об этом. Уже давно решено, что Благой Бог осмотрит недавно построенные гробницы для быков Аписов, а ты, Парахотеп, мог бы позаботиться о том, чтобы официальный визит перерос в увлекательное путешествие старых друзей. Ненавязчиво посетуй, что у фараона нет больше времени для старых друзей, и намекни ему, что вы все — ты, Мена и прочие его друзья юности — с удовольствием отправились бы с ним на несколько дней в Мемфис. После этого вы могли бы несколько дней поохотиться в Фаюме. Словом, фараон должен вернуться назад только тогда, когда признаки болезни будут налицо. Он вряд ли окажется так легкомыслен, чтобы прикоснуться к больной оспой. А если болезнь примет свое обычное течение, то через восемь или десять дней Мерит-Анта будет мертва.

— А если она выживет? — спросил Парахотеп.

— Этого не будет! — решительно произнесла Туя. — Лекарь, назначенный Сетнахтом, возьмет на себя ее лечение. Он знает, что делать, и у царя не будет ни малейшего основания для подозрений. То, что от оспы умирают, дело обычное.

— Да, это так, — сказал Хамвезе задумчиво.

Оказалось, что Хамвезе было не так сложно заманить царя в Мемфис. Со свойственной ему прямотой Рамзес сказал:

— Я достаточно много времени провел в супружеской постели и соскучился по приятному мужскому обществу. Интересно, не разучился ли я натягивать тетиву? Пращой я никогда особенно хорошо не владел, тут никто не может превзойти нашего Амани. Как ясно я вижу его перед собой! В то злосчастное утро молодые принцы, веселые и довольные, упражнялись с оружием. Амани пришел в бешенство, потому что не владел луком так уверенно, как остальные. Ему надоели промахи, он взял свою пращу и разбивал камнями один глиняный кувшин за другим… А час спустя он умирающий лежал на моих руках.

Глаза царя увлажнились, когда он вспоминал о том роковом дне.

— С тех пор я избегал места, где это случилось, и все задавал себе вопрос: «Кто стоял за тем безымянным преступником без ушей и носа?» Он, должно быть, долго выслеживал нас и знал, что погибнет, сознательно бросился прямо в пасть крокодилам. Он, похоже, очень хорошо знал берег озера, а значит, годами жил в этой местности. Тем не менее никто его не вспомнил, никто не видел, никто не давал ему приюта. По крайней мере, не признался в этом.

— Не каждое преступление можно раскрыть так быстро, как покушение на Мерире и Монту, — покачал головой Хамвезе. — Наши ищейки хорошо поработали. Тем не менее несколько вопросов остались открытыми. В своем письме визирю Незамун утверждает, что поссорился с Монту и хотел отомстить ему. Хорошо, может быть, это подходит жрецу, который слишком труслив и не способен отомстить за себя кулаком. Но когда они успели поссориться? Наши ищейки доносили совсем другое: почти каждый вечер оба мирно сидели в саду за кувшином пива, даже за день до трагедии их видели за дружеской беседой. И внезапно кровавая и коварная месть? Да еще за счет бедного Мерире, который чудом выжил и с тех пор хромает. Хорошо, ныряльщики обнаружили обе пилы точно в том месте, которое описал Незамун. Он совершил покушение, это ясно. Из страха перед наказанием он добровольно ушел в Закатную страну. Но некоторые вопросы все еще остаются открытыми…

Фараон встал и потянулся:

— Я уже радуюсь предстоящей охоте. Когда едем?

— Когда ты захочешь. Все готово.

Рамзес весело рассмеялся:

— Мне действительно нужна передышка. Поехали завтра или послезавтра, путешествие недалекое.

Но прошло еще пять дней, пока они покинули столицу. И в тот же день главный советник послал гонца в имение царицы-матери.

Изис-Неферт была очень удивлена, получив настойчивое приглашение от царицы-матери. Старуха жаловалась, что чувствует себя одинокой, писала, что хочет снова вступить в близкие отношения со двором, и, так как Нефертари в настоящее время «по известным причинам невыносима», компанию ей должна составить Изис-Неферт и рассказать немного о придворной жизни.

«Все от нее отвернулись, — довольно подумала вторая супруга. — Подул новый ветер, и за это мы должны быть благодарны Мерит-Анта».

Это приглашение пришло как раз вовремя и Изис-Неферт сможет рассказать свекрови Туе обо всех взаимосвязях. Туя должна наконец узнать о плохом влиянии Нефертари на царя, должна понять, насколько счастливым он себя чувствует с тех пор, как Мерит-Анта стала его третьей женой.

Доверенный слуга Туи, передавший приглашение, точно придерживался указаний своей госпожи, которая строго велела передать подарок Мерит-Анта только тогда, когда Изис-Неферт уедет.

Гутана скучала. Она все еще ощущала свое египетское имя как чужеродный придаток, и никто из придворных, прибывших с ней из земли хеттов, не называл ее этим именем. Она было попыталась обучиться игре в мен, но вечно забывала сложные правила.

С тех пор как царь уехал в Мемфис, ее преследовало какое-то чувство угрозы, хотя ничто, казалось, ей не угрожало. Все были к ней дружелюбны и внимательны, и, в какой-то степени овладев египетским, она много времени проводила в обществе второй супруги. Теперь, когда Изис-Неферт уехала, Гутане не хватало разговоров с этой немолодой уже интриганкой, которая явно искала союзницу против Нефертари. Правда, вначале Гутана заняла выжидательную позицию, потому что не хотела допустить ошибку. Она выражала сочувствие, когда Изис-Неферт рассказывала о своих страданиях. Ведь неизвестно было, не понадобится ли вторая супруга ей потом.

Гутана подумала, чего бы она сейчас хотела, и ей вспомнились прекрасные, сваренные в меду фрукты с ее родины: яблоки, груши, персики, дыни. Но здесь имелись только инжир и финики, финики и инжир, вечно одно и то же.

Она позвала служанку и потребовала фруктов в меду. Девушка-хеттиянка по лицу госпожи поняла, что та капризничает и скучает. Подобное настроение могло оказаться для слуг очень болезненным, и служанка тотчас побежала в дворцовую кухню и передала желание своей госпожи. Возникла заминка. Впрочем, один ловкий повар второпях подогрел на очаге горшок с медом и бросил в него кусочки дыни, виноград и орехи. После этого он отлил часть содержимого в серебряное блюдо и передал его служанке. Дрожа, девушка вернулась к госпоже.

Бирюзовые глаза зло сверкнули на нее.

— Это, по-твоему, сваренные в меду фрукты? Да это корм для свиней!

Она бросила служанке серебряное блюдо под ноги и прошипела:

— Я задаю себе вопрос, велеть ли выпороть тебя плетьми или же вколоть в тебя шпильки.

Девушка упала ей в ноги, заголосив в ужасе:

— Это не моя вина!.. Они в кухне!..

— Я вгоню несколько шпилек в твое ленивое, непослушное тело, — с садистским удовольствием предвкушая забаву, решила Гутана. — Подойди ближе!

Девушка медленно подползла, в то время как ее госпожа вытащила из шкатулки всегда лежавшие наготове шпильки с украшениями. На ее родине девушки втыкали их в волосы, однако для египетских париков они были излишни.

Внезапно сцена наказания была прервана появлением гонца царицы-матери.

— Извини, царица, — поклонился он с достоинством. — Я должен передать тебе подарок от высокочтимой Туи, а к нему письмо.

— Исчезни! — прошипела Гутана быстро вскочившей на ноги обрадованной служанке.

Гонцу она тепло улыбнулась. Однако преданный доверенный слуга Туи не купился на ее уловки. Он передал пакетик, не слишком низко поклонился и вышел.

«Я, кажется, постепенно выигрываю в Кеми партию за партией, — подумала Гутана и развернула подарок, искусно завернутый в льняной платок. — Вероятно, она слышала о том, что царь хочет передать мне ее имение, и теперь набивается ко мне в подруги».

Хорошее настроение вернулось к ней, и она велела позвать переводчика, чтобы тот прочитал и перевел ей письмо.

Так как ты, по слухам, доставляешь Благому Богу, моему высокочтимому сыну, много удовольствия, я хочу также доставить тебе радость. Насладись драгоценным маслом. Оно изготавливается только для царского дома, к которому ты, Мерит-Анта, имеешь честь сейчас принадлежать.

Последнее предложение возбудило гнев Гутаны.

— Имеешь честь сейчас принадлежать! — передразнила она визгливо. — В конце концов я прибыла не из шатра кочевника, как многие эти так называемые «принцессы». Я дочь великого царя хеттов!

— Успокойся, почтенная, — сказал переводчик, — это египетский оборот речи, с этим ничего не поделаешь. Если ты позволишь мне замечание, царя от подобных оборотов речи ты уже отучила. В твоих руках он стал совсем ручным.

Гутана самодовольно ухмыльнулась:

— Это ты правильно сказал, и если я только… Ну тебя это не касается. Исчезни!

Хеттиянка осторожно взяла маленький небесно-голубой флакончик из стекла. Она немного жадная, добрая старая Туя, флакончик мог бы быть и побольше. Ноготком указательного пальца Гутана отклеила воск, которым была залита крышечка. Она попыталась вытащить пробочку, но та была вставлена очень плотно и не двигалась. Гутана уже открыла рот, чтобы позвать служанку, но внезапно пробочка вылетела.

Как дочери царя ей с детства были знакомы самые изысканные ароматы, но то, что сейчас опьяняюще коснулось ее носа, затмило все. Зачарованная, хеттиянка вдохнула аромат, взяла платок, капнула на него каплю масла и помазала им себе щеки, нос и веки… Ужасная Сехмет невидимо коснулась глупой, алчной потаскушки. Богиня разрушений и болезней с львиной головой взглянула своими желтыми безжалостными глазами на похотливую, самонадеянную чужеземку, которая не имела ни малейшего представления о том, что вместе с прекрасным ароматом в ее тело проникло чумное дыхание Сехмет.

В своей радости Гутана позвала доверенных придворных и каждой дала понюхать смазанный маслом платочек.

— Царский аромат! Как он подходит тебе, о царица! — восклицали они льстиво, и Гутана внезапно ощутила желание разделить этот возбуждающий аромат с мужчиной. Дома это было бы просто, но здесь она была супругой царя, и вряд ли ее супружеская неверность встретила бы здесь понимание. Часть масла она решила сохранить до встречи с фараоном, но сейчас ей хотелось искупаться в этом аромате, и она придумала прекрасную игру.

Отпустив придворных, Гутана удалилась в свои спальные покои. Она выскользнула из платья, обмотала указательный пальчик полоской льняной ткани, смочила его маслом и легла в постель. Сначала ароматный пальчик играючи пробежал по груди, подергал соски, пока они не затвердели и не начали маслянисто блестеть; затем он покружил вокруг пупка, скользнул в него, затем ниже, помассировал гладко выбритый лобок, погладил влагалище, в котором началось легкое приятное жжение, и Гутана почувствовала, как из глубин ее тела поднимается волнение.

«Собственно говоря, мне не нужен никакой мужчина, — подумала она, уютно устроившись. — Кроме того, царь с возрастом порастерял свою силу. Он остается Могучим Быком только в своем воображении. Позднее я должна буду подыскать молодых любовников. Позднее, когда стану первой…»

Царь уже десять дней находился в Мемфисе и втайне чувствовал облегчение, в котором не хотел признаться самому себе. Ежевечерний визит к третьей супруге стал уже почти его обязанностью, но и приятные обязанности могут через какое-то время стать обузой. Однако она не должна была почувствовать, что сила его слабеет, ведь он в три раза старше ее. Разве не блестело иногда нечто похожее на насмешку в ее бирюзовых глазах?

Рамзес отмахнулся от этих неприятных мыслей. На сегодня было запланировано посещение Серапеума, и Хамвезе как бы между прочим поинтересовался, не может ли Пиай также принять в этом участие. А то получается, будто царь на него все еще сердится…

Рамзес великодушно кивнул:

— Все прощено и забыто. Пиай потрудился ради меня, он упорно работал, искупил свою вину и сейчас может пойти с нами.

Это приглашение для Пиайя было полной неожиданностью. О визите царя в Мемфис не объявляли, потому что он планировался как частная поездка в обществе старых друзей.

Такка от волнения задрожала всем телом:

— Царь… царь… здесь? Тебя пригласили просто так, как приглашают соседку? Я думала, Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, появляется только при звоне фанфар, окруженный жрецами и чиновниками, восседая на троне высоко над толпой. А теперь он приглашает тебя…

Она непонимающе покачала головой. Пиай улыбнулся и сказал:

— Когда он выступает как фараон и Благой Бог, все происходит так, как ты описала. Однако иногда он появляется как человек. Ну хочет мужчина получить удовольствие от общения со старыми друзьями! Зачем народу об этом знать? Я хотел бы попросить тебя: никому не проговорись об этом.

Такка серьезно кивнула:

— Конечно! Ты считаешь меня сплетницей? Я могу молчать как рыба.

Здесь, в Мемфисе, Такка совсем уверилась в своих силах. Она была хозяйкой дома и вела себя соответственно. Однако у нее было доброе сердце, и ни чета старых слуг, ни мальчик-садовник не могли на нее пожаловаться. Пиай отправил в управление царским имуществом запрос о том, чтобы ему передали владение Таккой, однако еще не получил ответа. Все сильнее им владело желание снова увидеть Мерит, но он пока не находил способа и не хотел совершать ничего необдуманного сейчас, когда фараон милостиво отменил его изгнание. Может быть, он сможет при случае попросить совета у дружески расположенного к нему Хамвезе.

Уже через несколько часов он будет стоять перед фараоном, и, может быть, даже Мерит будет находиться в его свите. Только при одной мысли об этом Пиай задрожал от волнения. Но, что бы ни было, ему нельзя сделать ни одного неверного шага, произнести ни одного неверного слова.

Царь встретился с друзьями во дворце, чтобы затем незаметно для народа отправиться к только что выстроенному Серапеуму. Рамзес сидел в кругу друзей, когда вошел Пиай и поклонился.

— Пиай! — воскликнул царь обрадованно. — Твой облик трогает мое сердце, садись к нам и расскажи, как дела.

Они приняли его так, как будто ничего не произошло. С полными ожидания дружелюбными лицами они слушали его рассказ о строительстве храма и о грандиозном впечатлении, которое производит его вид на каждого.

Спустя час они встали из-за стола и пошли хорошо знакомым путем по дворцовому кварталу к храму Пта, у дверей которого их ждали несколько носилок и мулов, окруженные группой телохранителей на лошадях. Никто не захотел использовать носилки, все предпочли путешествие верхом. Они миновали пирамиды Джосера и Уна, и только что проложенная улица привела их к маленькому храму, двери которого охраняли два быка Аписа из алебастра в натуральную величину. Царь и его спутники вошли в храм и поднялись по широкой лестнице.

— Здесь начинается галерея, а здесь, — Хамвезе указал на просторную комнату налево, — похоронен предшественник нынешнего Аписа.

Они подошли ближе, и Хамвезе осветил факелом искусно разрисованный саркофаг из кипарисового дерева в четыре локтя высотой. Стены погребальной камеры были покрыты письменными знаками и картинами.

Верховный жрец Птаха объяснил:

— Здесь изображена жизнь Аписа с того момента, как его нашли, и до смерти. Записано о каждом посещении фараона, о чудесах, которые совершил Апис, и приведены подробности его земного существования как живой души Пта.

Другие погребальные камеры по обе стороны галереи стояли еще пустыми и должны были послужить Вечным Жилищем для будущих поколений священных быков. В конце коридора верховный жрец Хамвезе остановился и указал на грубую деревянную дверь:

— За ней находится мой собственный Дом Вечности. Мое ка желает общаться со священной душой Пта. Здесь я буду в хорошем обществе.

Все молчали. Фараон тоже ничего не сказал, только торжественно кивнул.

К вечеру они вернулись во дворец, где царь давал своим друзьям праздничный ужин. Он обратился к Пиайю:

— Ты находишься сейчас на службе у моего сына Хамвезе, верховного жреца Пта в Мемфисе. Не тоскуешь ли ты снова по крупному заказу, такому как пещерные храмы? Мелкие заказы вряд ли могут тебя удовлетворить.

Хамвезе при этих словах сильно нахмурился, но решил промолчать.

— Нельзя все время только создавать, Богоподобный, нужно сохранять созданное. Мемфис — древний город, здесь для меня много работы…

Фараон насмешливо ухмыльнулся:

— Я вижу, ты смирился, мой друг, — и вздохнул, как под тяжелой ношей, но все поняли, что он шутит. — Мы не становимся моложе, Пиай, и ты, и я, и дорогие моему сердцу друзья… Однако ты прав: созданное необходимо сохранять, и это прекрасная, важная задача. Может быть, ты понадобишься мне снова, мой друг, если высокочтимый Хамвезе отпустит тебя ко мне на некоторое время.

После сытной еды по кругу пошли кувшины с вином, раздался смех, началась болтовня, и фараон наслаждался тем, что снова может быть, как любой смертный, просто другом среди друзей. Никто и не заметил, как пролетело время. Однако за два часа до полуночи телохранители привели к царю гонца. Тот бросился ниц и завопил:

— О милости молю, Богоподобный, ибо я принес плохую весть.

Шум стоял такой, что Рамзес его не понял. Он хлопнул в ладоши:

— На минутку придержите язык, друзья мои! Гонец прибыл явно с важной вестью.

Шум замер, и молодой человек повторил заплетающимся от страха языком:

— Я п-принес плохую в-весть из Пер-Рамзеса, о Благой Бог. Речь о…

Быстрым движением Рамзес схватил оправленную в золото половинку сердца из ляписа, висевшую у него на груди.

— Что-нибудь с Нефертари?!

— Нет, Богоподобный. Твоя третья супруга тяжело заболела и вместе с нею несколько ее придворных. Внезапно поднялась высокая температура, к ней добавился озноб и сильные головные боли. Врачи еще не уверены в том, какое заболевание наслала Сехмет.

Она предстала перед глазами Рамзеса: прекрасное упругое тело с тяжелой грудью, смеющееся лицо с чарующими бирюзовыми глазами, округлые бедра и ненасытное лоно… Эту женщину нельзя у него забрать! Даже Сехмет Ужасная не сможет этого сделать.

Царь вскочил:

— Я обеспокоен, друзья мои. Простите, я удалюсь. Завтра еще до восхода солнца я возвращаюсь в Пер-Рамзес.

Не все были потрясены этой новостью. Парахотеп и Хамвезе скрыли свое удовлетворение под каменными минами, и растроганный главный советник подумал о мгновении, когда царь прервал гонца словами: «Что-нибудь с Нефертари?!»

От его глаз не ускользнуло, как Рамзес схватился за амулет — подарок любимой. Парахотеп воспринял это как еще одно подтверждение того, что он и его сообщники действовали правильно.

14

Когда наступало время летней жары, в Кеми начинались всевозможные поветрия, особенно в Дельте, потому что здесь влажный, душный воздух выманивал из болотистых мест различные лихорадки. Поэтому никто не удивился, когда Мерит-Анта пожаловалась на головные боли и боли в спине, в то время как сильный озноб тряс все ее тело. На второй день на ее теле появились хорошо известные пятна, и опытные лекари поняли, с чем предстоит иметь дело. К этому моменту гонец уже мчался в Мемфис, и, пока фараон был в дороге, заболели почти одновременно две придворные дамы и одна служанка третьей супруги.

Сетнахт, верховный жрец Сехмет, лично принял на себя руководство лечением. Его сопровождали два помощника, которые еще детьми перенесли оспу. Первые распоряжения главного лекаря Обеих Стран касались карантинных мер. Никому не позволялось без разрешения входить во дворец Мерит-Анта. Всех ее придворных должны были обтереть с головы до ног уксусом и эссенциями лечебных трав, никому не позволялось покидать свои покои.

Он едва мог ходить, древний Сетнахт с головой ястреба, и помощники должны были поддерживать его с обеих сторон, но деятельность карантинного лекаря странно воскресила его. Маленькие, круглые птичьи глаза бодро сверкали, а высокий, каркающий, старческий голос заметно окреп, когда верховный жрец Сехмет отдавал приказы своим помощникам.

В это утро на четвертый день после начала болезни он посетил Мерит-Анта. Больная лежала в затемненной комнате. Жар почти спал. Однако минувшей ночью на ее коже появились гнойники. Сначала они покрыли лицо и шею, а теперь также грудь и руки Мерит-Анта. Сухая, лысая ястребиная голова старика несколько раз кивнула, и он спросил:

— Ты уже велел связать ей руки?

— Нет, достопочтенный, пока нет, — испуганно признался молодой лекарь.

Однако Сетнахт, казалось, совсем не рассердился:

— Тогда мы скоро это сделаем, не так ли? Ничего нельзя упустить, чтобы спасти царицу, хотя…

Сетнахт задумчиво покачал головой, не закончив мысль.

В ранние утренние часы Гутана пришла в себя после тяжелого приступа лихорадки, и только сейчас до ее сознания дошло, насколько она больна. Лихорадка внезапно отпустила ее, озноб прекратился, и хеттиянка почувствовала себя так хорошо, что подумала, будто теперь все самое худшее позади. Но, коснувшись ладонью лба, чтобы проверить температуру, она испуганно вздрогнула. Так же внезапно, как на вспаханном поле после разлива Нила появляются семена, ее лоб покрывали гнойники, и — о ужас! — щеки и шея были также ими покрыты.

Окончательно придя в себя, Гутана почувствовала острое жжение на лице и в глазах. Она была так испугана и растеряна, что закричала, пробудив от дремоты дежурившего у ее постели лекаря.

— У меня оспа! — пронзительно визжала Гутана. — Все мое лицо горит, я чувствую везде гнойники! Ну сделайте же хоть что-нибудь!!!

Молодой лекарь попытался успокоить царицу, а когда ему это не удалось, велел позвать Сетнахта. Тот, постанывая и покачивая головой, присел на стул рядом с постелью и направил свои бодрые птичьи глаза на больную:

— Ну, царица Мерит-Анта, как я слышал, лихорадка миновала, и ты чувствуешь себя хорошо?

— Да, да, но здесь, на лице и на шее…

— Это гнойники, царица, они появятся еще на животе и на бедрах. Сехмет отметила тебя, мы не знаем почему, но ты должна просто воспринять это как факт.

Сетнахт наклонился над лицом Гутаны и приказал помощнику:

— На мгновение посвети сюда, я хотел бы получше рассмотреть глаза.

Худая ястребиная голова приблизилась к лицу хеттиянки.

— Открой широко глаза, царица, — приказал он.

Некогда прекрасные бирюзовые глаза стали мутными: оспа, как иногда бывает, коснулась глаз.

— Ты видишь меня, царица?

— Не очень четко, комната затемнена.

«Не-е-ет, — подумал старик с издевкой, — не комната затемнена, а ты вот-вот ослепнешь». А вслух сказал:

— Ты должна набраться терпения, царица, болезнь еще долго не пройдет. Следуй предписаниям врачей, и все будет хорошо.

С громкими стонами, поддерживаемый помощником, старик выбрался из кресла и покинул покои царицы. За дверями спальни он сказал:

— Через три дня начнется нагноение. Все тело будет охвачено им, даже глаза. Если царица выздоровеет, она ослепнет и останется калекой на всю жизнь. Но у меня мало надежды. Она не перенесет эту болезнь. Ты меня хорошо понял?

Молодой лекарь кивнул.

— Каждое слово, достопочтенный. Царица Мерит-Анта не перенесет эту болезнь. Такова воля богини Сехмет.

Сетнахт серьезно кивнул:

— Именно так, мой юный друг.

Возвращаясь спешно в Пер-Рамзес, царь проклинал ограниченность человеческих возможностей. Каждая птица была бы в состоянии покрыть расстояние между обеими столицами за несколько часов, но человек, даже если ему, как фараону, были предоставлены все средства, был прикован к земле и мог передвигаться только по ней или по воде.

По приказу царя корабль плыл и ночью, что было вполне безопасным под безоблачным небом Дельты. За несколько часов до рассвета они прибыли, и Рамзес тотчас велел отнести себя на носилках ко дворцу Мерит-Анта.

Старый Сетнахт уже ждал его. Так как он часто спал днем, ему ничего не стоило бодрствовать ночью, поэтому его круглые птичьи глаза бодро глядели на царя. Сетнахт принадлежал к тем немногим людям, перед которыми Рамзес, который никого и ничего не боялся, ощущал благоговейный трепет. Вокруг верховного жреца была аура магии, и его схожесть с ястребом, священной птицей египетских царей, усиливала это чувство.

— Тебе нельзя прямо сейчас посетить супругу, Богоподобный. Болезнь вступила в свою самую худшую фазу, все ее тело гноится. М-да-а… зрелище это красивым не назовешь.

Рамзес слышал слова, но их содержание до него не дошло.

— Я хочу ее видеть, — настаивал он, и Сетнахт, который другого ответа и не ожидал, сказал громко и отчетливо своим высоким каркающим голосом:

— Тогда слушай, Богоподобный! Во дворце, а тем более в покоях больной тебе нельзя ни к чему прикасаться, и в первую очередь к царице. Чтобы защититься от чумного дыхания Сехмет, я сейчас, если позволишь, наложу повязку на твои рот и нос.

— Хорошо, только поторопись.

Рамзес сел на стул, и Сетнахт наложил ему на рот и нос трехслойную повязку из льна, которую до этого пропитал острыми эссенциями.

— Мои помощники отведут тебя, Богоподобный, а я сейчас удалюсь.

Силы Сетнахта быстро иссякали, и порой казалось, что он вот-вот предстанет перед Озирисом. Его птичьи глаза стали мутными и усталыми, их наполовину прикрывали морщинистые веки; маленькая лысая голова заметно качалась на его длинной, худой ястребиной шее. Слуги посадили его в носилки, а Рамзес пошел за молодыми лекарями.

— А где же остальные? — спросил царь, озираясь в пустынных покоях дворца.

— Закрыты в своих покоях, Богоподобный. На сегодняшний день больны уже пятеро женщин и двое мужчин.

Войдя в комнату больной, где царил полумрак, Рамзес и сквозь повязку почувствовал запах гниения и разложения.

— Пожалуйста, не подходи слишком близко, Богоподобный, — предупредил его лекарь, высоко поднимая масляную лампу.

Рамзес отпрянул, как будто получил удар.

— Это не Мерит-Анта! Это не может быть она! Где она? Что вы с ней сделали?!

— Это она, Богоподобный. Она снова в лихорадке, по всему телу идет нагноение.

Гутана представляла собой ужасающее зрелище: на ее горящем в лихорадке лице, подобно злым маленьким цветам, расцвели желтые гнойники. Она беспокойно металась по ложу, обрывки слов вылетали из ее распухших сухих губ. Иногда она громко кричала, а потом начинала тихонько скулить. Ее густо усеянные гнойниками руки были привязаны широкими полосками льна к кровати.

Рамзес больше не мог переносить этого зрелища и хотел уже отвернуться, когда Гутана открыла глаза. Царь замер от ужаса, когда увидел, что случилось с ее прекрасными бирюзовыми глазами. Они стали мутными и пятнистыми, они беспокойно бегали и, казалось, ничего не видели. Рамзес отвернулся.

— Что случилось с ее глазами?

— Они также охвачены болезнью, Богоподобный. Если царица выживет, то ослепнет.

— Да зачем же ей тогда жизнь? — Царь мрачно посмотрел на лекаря. Тот только молча поклонился и подождал, пока Рамзес выйдет из комнаты. Затем он открыл свой деревянный ящичек с лекарствами и вынул из него два льняных мешочка. Из каждого он высыпал немного порошка в бокал и налил в него воды. Бронзовой палочкой размешал смесь, и недолгое время легкое бульканье воды было единственным звуком в комнате наряду с беспокойным дыханием больной, которая впала в забытье. Спустя полчаса она закричала, попыталась вырвать связанные руки и открыла свои мутные слепые глаза.

— Пить… — прохрипела она распухшим ртом, и лекарь тотчас схватился за бокал. Он поддержал ее горевшую голову и аккуратно поднес сосуд к ее жаждущим губам. Она жадно опустошила бокал, и лекарь снова уложил ее голову на подушку. Чуть позже дыхание ее стало хриплым и прерывистым, Гутана наполовину выпрямилась, приоткрыла свои искалеченные глаза и с долгим свистящим выдохом упала назад.

В комнате наступила мертвая тишина. Молодой лекарь налил воды в бокал, выполоскал его и выплеснул содержимое из окна. Затем собрал свой ящичек с лекарствами и тихо вышел из комнаты.

Когда царь поздно утром проснулся, к нему явился главный советник.

— Она мертва, Богоподобный. Царица Мерит-Анта скончалась этой ночью. Двое ее придворных, как полагают врачи, не доживут до следующего дня. У остальных болезнь протекает более легко.

— Может быть, я не должен был жениться на ней, на хеттиянке Гутане? Странно, что я не ощущаю печали, Парахотеп. Отчего это? Когда я увидел ее сегодня ночью в постели, слепую, покрытую гнойниками, она показалась мне чужой, и втайне я просил Озириса, чтобы он забрал ее в свое царство. Но ведь она долгое время владела моим сердцем… Нет, моим телом. Знаешь ли, я был совсем в ее руках… Она могла получить от меня все, ей стоило только взглянуть на меня. Эти бирюзовые глаза… Болезнь разрушила ее колдовство, глаза потеряли свой цвет, стали мутными зеркалами… — Он тряхнул головой, словно отгоняя наваждения. — Ты должен будешь послать царю Хаттусили сообщение о ее смерти. Напиши ему, что при дворе в Пер-Рамзесе царит глубокий траур; напиши, что фараон очень ценил свою третью супругу, что это была воля богов… Напиши ему что хочешь, Парахотеп. Я не хотел бы больше иметь с этим ничего общего.

Рамзес поднялся и зевнул во весь рот:

— Это прошло, мой друг, прошло! Я должен был бы чувствовать печаль, но ее нет, совсем нет! Она была ведьмой, Парахотеп, я только сейчас это понял. Она отдалила меня от всех — от возлюбленной моей Нефертари, друзей, обязанностей… Вы-то куда смотрели? Мог же кто-то из вас сказать: «Сесси, берегись, эта женщина высосет тебя, как гранат». А вы…

Царь растерянно покачал головой.

— Но Сесси, — возразил Парахотеп, — мы ведь пытались. Вспомни о моих предостережениях, когда я должен был ставить печать на указах о дарах для нее. Царица Нефертари была так расстроена, что, прямо скажем, сбежала в Мемфис. Ты сам должен был почувствовать, что здесь что-то не то. И сам посуди: кто посмел бы что-то возразить тебе, Сесси? Ты Благой Бог, повелитель Обеих Стран, чье слово свято, чья воля — закон. Неблагодарное дело — взывать к разуму влюбленного, каждый это знает, а уж когда влюбленного зовут Рамзес…

Царь хлопнул друга юности по плечу:

— Да ладно тебе! В конце концов то, чего никто не осмеливался сделать, на свой лад сделала Сехмет. Своим чумным дыханием она отравила дворец Мерит-Анта. Мы должны окончить ее работу, Парахотеп, и показать богине, что мы принимаем ее решение. Итак, я приказываю: подождать, когда болезнь прекратится, а потом отослать всех выживших придворных куда-нибудь в деревню, где они никому больше не повредят и смогут выздоравливать в покое; мертвых сжечь вместе с дворцом и со всем, что в нем есть. Эти хетты ведь не верят в дальнейшую жизнь в Доме Вечности, поэтому им все равно, что с ними будет. Врачи говорят, дом, зараженный оспой, еще долгое время представляет опасность для здоровых людей, поэтому пусть пламя уничтожит все, что там есть. Я отправлюсь завтра снова в Мемфис вместе со всей семьей. Нефертари, Енам, Изис-Неферт, Сети, дети — все должны ехать со мной. Я приглашаю и тебя, если хочешь. Опасность заражения еще слишком велика. Мы вернемся только тогда, когда дворец Мерит-Анта будет сожжен, а пепел его развеян. Я не хочу больше видеть ни малейшего следа этого дома. Ты меня слышишь? Ни малейшего следа.

— Хорошо, Богоподобный. Изис-Неферт здесь нет, ее пригласила к себе в поместье царица-мать Туя.

— Моя мать?.. — Рамзес был так удивлен, что потерял дар речи.

— Да, несколько дней назад. Так Изис-Неферт отправляться в Мемфис?

— Нет, — ответил Рамзес быстро. — Она может оставаться там, у моей матери. А я сейчас же отправлюсь к Великой Царской Супруге.

— А она тебя узнает после столь долгой разлуки, Сесси? — пошутил Парахотеп.

— Когда-нибудь я отправлю тебя в каменоломню за оскорбление Благого Бога, мой дорогой главный советник.

— Это было бы почти отдыхом по сравнению с моими обязанностями при твоем дворе.

— Ну, гляди, у тебя еще будет время сравнить… — Рамзес предостерегающе поднял палец.

Уже несколько месяцев Нефертари не чувствовала себя вполне здоровой. Сильный кашель мучил ее. Днем она часто так утомлялась, что должна была прилечь. У нее не было болей, и в облике не было заметно каких-либо изменений, за исключением глубоких теней под глазами и легкой бледности, которые были заметны, когда она недосыпала.

Когда Рамзес явился к ней, служанка попросила его немного подождать, потому что госпожа была еще не одета.

Между тем Нефертари торопливо подвела глаза, втерла румяна в щеки, взглянула в зеркало и попыталась улыбнуться. Ей это не совсем удалось.

— Проси Благого Бога!

Рамзес, уже испытывавший нетерпение, ворвался в комнату:

— Что с тобой случилось, моя любовь? В это время ты обычно бываешь уже давно на ногах.

— Я так мало была нужна в последнее время, что привыкла залеживаться в постели.

Рамзес понял намек и болезненно поморщился:

— Да, я пренебрегал тобой, признаю. Это было… Она, между прочим, умерла сегодня ночью.

— Кто? — спросила Нефертари, хотя понимала, о ком речь.

— Мерит-Анта, моя третья супруга. Знаешь, в ее дворце лютует оспа, и мы должны считаться с тем, что один из нас может заразиться. Поэтому завтра с утра мы уезжаем в Мемфис: ты, дети, Мерит, Сети, Парахотеп — все важные люди. Я перенесу резиденцию в Мемфис до тех пор, пока минует всякая опасность. Ее дворец я велю сжечь вместе со всем, что в нем находится. Я хотел бы любое воспоминание о ней… Я хотел бы…

Он запнулся, как будто стыдился своих слов, и беспомощно посмотрел на Нефертари. И странно: его Прекраснейшая улыбалась, на ее круглых щечках появились очаровательные ямочки.

— Почему? Разве ты не опечален?

— Странно, но я чувствую… облегчение. Да, облегчение! Эта женщина смутила мой разум и привязала меня к себе… к своей постели… Но мое сердце я ей не подарил. Оно всегда принадлежало тебе.

Он дотронулся до амулета на своей груди.

Нефертари хотела вознаградить это признание сияющей улыбкой, но вместо этого на ее глаза навернулись горькие слезы, покатились по щекам и смыли часть торопливо нанесенных румян.

Рамзес посадил жену на колени и ощутил ее такой привычный для себя вес. Он стал качать ее, как ребенка.

— Да, да, я знаю… Все это моя вина. Ты всегда позволяла мне быть с другими женщинами, но на этот раз я зашел слишком далеко. Она, должно быть, применила какое-то чародейство, чужеземную магию, против которой египтянин не может обороняться. Но Сехмет снова установила божественный порядок. Маат может быть довольна. Я велю стереть имя хеттиянки из всех хроник и уничтожить все составленные на ее имя дарственные грамоты. Тот, кто останется жив из ее придворных, должен будет вернуться на родину. Ничего не напомнит нам о ней. Я так хочу.

— Немного несправедливо, потому что она все-таки была твоей третьей супругой. Но если ты так хочешь…

Внезапно Нефертари сотряс сильный приступ кашля. Царица соскользнула с его колен и прижала ко рту платок. Еще задыхаясь, она сказала:

— Я не знаю, в чем дело. Кашель не прекращается. Иногда его не бывает несколько дней, а затем он возобновляется с новой силой.

Царь озабоченно нахмурился лоб.

— Что говорят врачи?

— Немного, как всегда. Они считают виной влажный климат в Дельте, а также пагубное влияние чужих богов, потому что граница слишком близка…

Рамзес покачал головой:

— Чепуха. Чтобы смягчить этих богов, я велел построить им здесь, на египетской земле, храмы. Здесь почитаются Ваал, Иштар, Анат и, прежде всего, Сет — бог пустыни и чужих стран. Этого не может быть. Возможно, перемена места пойдет тебе на пользу, потому что Мемфис лежит совсем рядом с пустыней и воздух там жаркий и сухой. Впрочем…

Тут в комнату внезапно вошла Мерит.

— Смотри-ка, дочка! Как я вижу, ты до сих пор не оставила своих дурных детских привычек. Еще ребенком ты всегда врывалась в комнату, когда у меня был важный разговор.

— Откуда мне было знать, что ты у мамы? Ты ведь здесь теперь редкий гость.

— Только не начинай все сначала, — с наигранным ужасом воскликнул царь. — Я только что подробно все объяснил твоей матери, но тебя это не касается. Завтра утром по совету врачей мы все переезжаем в Мемфис. Опасность заражения оспой слишком велика.

— Шлю… — Мерит едва удалось проглотить чуть было не вырвавшиеся изо рта слова. — Я хотела сказать, царица Мерит-Анта сегодня ночью умерла. На сколько дней ты назначаешь траур? Где ее похоронят?

— Никакого траура. Ее сожгут вместе с другими умершими в ее дворце. Просто слишком опасно…

— Понимаю, — сказала Мерит, — ты хочешь уничтожить любое воспоминание. Тут оспа тебе на руку. Однако мне не пристало осуждать работу Сехмет. Богиня знает, что хорошо для Кеми…

Рамзес рассмеялся:

— И для ее фараона, хотела ты добавить. Достаточно об этом! Приготовься, мы едем завтра утром.

Внезапно Мерит почувствовала, как сердце у нее в груди замерло. Пиай! Почему она сразу об этом не подумала! Пиай в Мемфисе. Она хотела его видеть, показать ему его ребенка…

С той ночи Сети, обиженный, отдалился от нее. Мерит обращалась с ним дружелюбно, и у него даже сложилось впечатление, что ее покои и в дальнейшем открыты для него. Однако он не находил мужества на вторую попытку и уговорил себя, что Мерит явно не предназначена ему богами. Когда царь приказал ему отправиться вместе со всеми в Мемфис, Сети даже не нужно было искать отговорку: в Питоме возникли волнения, и он хотел сам посмотреть, в чем там дело. Впрочем, заметил Сети, он воин и не боится заражения. Это рассердило фараона:

— Ты дурак, Сети! Я тоже воин и не боялся под Кадешем мечей и стрел жалких хеттов, но заразные болезни — это нечто другое. Возьми меч, отправься во дворец Мерит-Анта и попытайся сразиться с ядовитым дыханием Сехмет. Разбей мебель и посуду, разруби ложа и занавеси, сокруши стены и потолки — этим ты добьешься только одного: что оспа перекинется на твое тело и ты жалким образом погибнешь или выживешь, изувеченный ею, а возможно, даже ослепнешь. Глупо не бояться чумного дыхания Сехмет, бестолково и глупо. Но как знаешь. И вот что я тебе скажу… — Рамзес едва не заявил, что, по его мнению, Сети никогда не отличался умом, но сдержался, чтобы еще больше не обижать сына.

В районе мастерских и жилых помещений Большого храма Пта Пиай получил несколько комнат, и в его распоряжении теперь был знающий секретарь. Мастер ведал всеми ремесленниками и строительными рабочими, принадлежавшими храму. Это была легкая и приятная работа, и Пиайю доставляло радость от случая к случаю самому браться за резец, чтобы обработать рельеф или фигуру. Хамвезе сдержал свое обещание и подарил ему место для гробницы рядом с пирамидой Уна. Это была прекрасная скалистая местность. Пиай велел выкопать пробную шахту и остался доволен результатом.

Он предполагал разделить свой Дом Вечности на три части. Посреди должна была находиться большая погребальная камера, которую он сам хотел украсить рельефами. Направо и налево от нее он хотел сделать две маленькие прилегающие камеры — одну для запасов еды и питья, а другую для вещей, которые хотел взять с собой в другой мир. Это были его произведения, его рабочий стол, несколько особенно удачных фигур богов и людей, с которыми мастер не хотел бы расставаться. Погребальную камеру он планировал сразу на две гробницы, потому что Такка недавно стала его женой. Он освободил ее от рабской зависимости как царскую невольницу, и она перешла в его личное владение. Вместе со свадебным контрактом он одновременно подарил ей свободу, так что она теперь могла наследовать ему и распоряжаться всем по своему усмотрению. Тем временем Такка забеременела и приблизительно через три месяца должна была родить их первого ребенка.

В то утро он сидел в служебном помещении при храме Пта и, поскольку в данный момент у него не было работы, набрасывал на листе папируса настенные украшения для своей гробницы. Он полностью ушел в работу, когда появился Хамвезе.

— Я не мешаю, мой друг?

— Ни в коей мере, достопочтенный. Я как раз обдумываю, как обставить свое Вечное Жилище, которым я обязан твоему благоволению. Ну, это так, забава. Чем я могу тебе служить?

Хамвезе закрыл дверь и тихо сказал:

— То, что я сообщу тебе, предназначено только для твоих ушей. Вся царская семья уже несколько дней находится в Мемфисе, так как в Пер-Рамзесе свирепствует оспа. Третья царская супруга умерла от нее, об этом говорят повсюду. Завтра или послезавтра Благой Бог, да будет он жив, здрав и могуч, а также Великая Царская Супруга Нефертари с наследным принцем Енамом и своими сыновьями Мерире и Мери-Атумом будут приносить жертву быку Апису. Принцесса Мерит также почтит присутствием церемонию, насколько я знаю. Думаю, это могло бы тебя заинтересовать.

— Спасибо, принц Хамвезе, — сказал Пиай, едва овладев собой.

— Церемония посещения Аписа официальная, поэтому на ней будут присутствовать много зрителей. Ты находишься на службе храма и имеешь право занять место впереди всех жителей города.

— Можно мне?.. Можно мне взять с собой жену?

— Ты недавно женился, я помню. Конечно, она может быть с тобой. Все женатые чиновники храма берут с собой жен в таких случаях.

Пиай ждал этого мгновения и одновременно боялся его, потому что стремление к спокойной и размеренной жизни с каждым разливом Нила все сильнее овладевало им, и теперь, когда он со своей женой жил в собственном доме и у него было надежное место работы, прошлое снова добралось до него.

«Как странно, — подумал Пиай, — пока я был на юге в храмах, я каждый день тосковал о ней, а теперь, когда предстоит ее визит, для меня было бы лучшим… Нет! Тысячу раз нет! Я все еще люблю ее, и письма Мерит свидетельствуют, что и ее чувства не изменились. Я увижу ее издалека в кругу ее семьи, буду ликовать при виде Благого Бога, как и все остальные, а потом она вернется в свой дворец, к своему супругу, а я — в свой дом, к Такке, и ничего не изменится. Разве может вообще что-то измениться?»

Пиай начал беспокойно шагать взад и вперед. Он чувствовал, что внутри его снова начинается борьба.

Изис-Неферт не знала, что ей и думать об этом приглашении. Туя обращалась с ней вежливо и внимательно, показала ей обширное поместье с полями, скотом, фруктовыми деревьями, амбарами с зерном, долго и обстоятельно объясняла ей принципы улучшения пород скота, называла цифры, которые второй супруге ничего не говорили. Казалось, царица-мать хотела просто удержать свою гостью как можно дольше. Впрочем, к своему внуку Меренпте, который сейчас был уже молодым человеком шестнадцати лет, Туя испытывала искреннюю любовь. А он восхищался своей бабушкой, которую до этого едва знал. Поначалу он выказывал мало любопытства, был сдержан и молчалив, но потом, казалось, сельская жизнь стала доставлять ему все больше удовольствия. Довольный, он катался по окрестностям на старом терпеливом осле и мучил людей в имении всевозможными вопросами, на которые они иногда сами не знали ответа.

Однажды Туя сказала Изис-Неферт:

— Я получила известие, что Мерит-Анта тяжело заболела. Это оспа. Половина ее двора, должно быть, заразилась. Ты близко ее знала?

— Ты говоришь так, как будто она уже мертва, — произнесла Изис-Неферт несколько раздраженно. — Да, мы хорошо друг друга знаем. Бедной девочке нелегко, и она давно бы сгинула в одном из самых отдаленных уголков гарема, если бы Благой Бог не питал к ней такую большую склонность. Я надеюсь от всего сердца, что она выздоровеет.

Туя не стала это обсуждать, ее широкое лицо осталось неподвижным.

— Царь с Нефертари и детьми переехал в Мемфис, пока не минует опасность заразиться. Разумно, не так ли?

В это мгновение Изис-Неферт заподозрила, что приглашение Туи имеет какое-то отношение к болезни Мерит-Анта, однако не могла представить никаких взаимосвязей. Поэтому она только заметила:

— Счастливое совпадение, что я с детьми у тебя. Как будто ты подозревала, что случится.

Едва заметная насмешливая улыбка скользнула по лицу почтенной Туи:

— Все в руках богов. Сехмет, очевидно, имела причину, чтобы послать свое ядовитое дыхание во дворец хеттиянки. У богов не бывает капризов, моя дорогая. Все, что они делают, в конечном итоге служит тому, чтобы Маат сохраняла божественный порядок. Даже если люди это не всегда понимают.

Шестилетняя Бент-Анта, младший ребенок Изис-Неферт, вбежала в комнату и прыгнула Туе на колени.

— У коровы только что появился теленок! — сообщила она, задыхаясь. — Она его теперь облизывает сверху донизу. Малыш совсем влажный, он пытается встать на ноги. Он еще шатается, но его глаза…

— Спокойнее, спокойнее, моя малышка, — Туя поцеловала красавицу внучку в обе щечки. — Корова делает то же самое, что и твои служанки, когда они купают тебя по утрам и расчесывают твои волосы.

— Но корова ведь мама малыша, и она делает это сама. — Бент-Анта повернулась к своей матери. — А почему ты не моешь меня сама и не расчесываешь мне волосы? Я ведь твой ребенок.

— У людей это по-другому, Бенти. Кроме того, ты принцесса, а я царица, и у нас есть слуги, которые выполняют подобную работу за нас. Это само собой разумеется.

— Но хоть разок ты могла бы меня искупать? Только один-единственный разок!

Туя и Изис-Неферт, улыбаясь, переглянулись, и суровое лицо второй царской супруги сделалось совсем мягким.

Позднее она еще раз поразмыслила о причине своего пребывания здесь и пришла к выводу, что царь снова исключил ее из круга близких лиц. По-видимому, он еще раньше узнал о болезни Мерит-Анта и побудил свою мать пригласить ее с детьми, чтобы все время проводить с Нефертари, к которой снова сейчас обратился. Дружба с Мерит-Анта пробудила в Изис-Неферт новую надежду, но, увы, царь повернулся спиной к больной хеттиянке и сейчас праздновал радостное примирение с Нефертари в Мемфисе. Так как ему, конечно же, не нужна была вторая супруга, он оставил ее и ее детей подальше от себя. Если бы не Хамвезе, столь высоко ценимый фараоном сын, то ее, вероятно, уже давно бы выставили и забыли. Хамвезе! Она отправится в Мемфис с визитом к нему и этим покажет, что она все еще существует. Изис-Неферт была полна решимости уехать как можно быстрее и сообщила Туе о своем решении.

— Конечно, моя дорогая, я и так довольно долго продержала тебя здесь. Отправляйся в Мемфис к своей семье. Мой сын будет рад тому, что обе его супруги рядом с ним.

«Рад? Как бы не так!» — подумала Изис-Неферт, и на лице ее появилось выражение ожесточенности и оскорбленной гордыни.

— Я хотела бы прежде всего нанести визит моему старшему сыну, верховному жрецу Хамвезе, — сказала она с нажимом. Фараон ценит его сверх всякой меры.

— Я знаю, знаю, — согласилась Туя бодро. — Кстати, мне сообщили, что Мерит-Анта умерла. Оно и лучше, потому что все ее тело было изуродовано.

— Мерит-Анта мертва?.. Но царь… Он, должно быть, в большой печали.

— Может быть, — ответила Туя холодно. — А может быть, и нет. У него ведь есть вы, матери его любимых сыновей и дочерей. Вы должны его утешить — ты и Нефертари.

— Я еду завтра, — сказала Изис-Неферт тихо, но решительно.

Чтобы узнать подробности, она сделала остановку в Пер-Рамзесе и прибыла как раз в тот момент, когда дворец Мерит-Анта поджигали со всех четырех сторон. Царица узнала, что умерли еще трое придворных, в то время как выздоравливающих отправили в сельскую местность.

— И Мерит-Анта все еще лежит в своем дворце с остальными мертвыми?

— Да, царица, — ответил чиновник. — Лекари считают, что так лучше. Если болезнь распространится в дворцовом квартале, это будет ужасно. Поэтому все будет сожжено, и мы надеемся, что благодаря этому оспу удастся победить.

Чтобы пламя не перекинулось на другие здания, все постройки вокруг дворца снесли. Больше десятка мужчин стояли с наполненными ведрами, готовые сбивать огонь в случае необходимости. Изис-Неферт настояла на том, чтобы посмотреть на сожжение и велела поставить свое кресло в надлежащем отдалении, в то время как двое слуг держали тент над ее головой.

«Бедная хеттиянка! — подумала она. — Ты надеялась, что найдешь свое счастье здесь, в Кеми, а тебя даже не погребли по обычаю этой страны. Так пусть же твое беспокойное ка мучает эту крестьянскую шлюху, пока она жива. Вероятно, это она колдовскими штучками наслала на тебя болезнь, как она это сделала с моим первенцем. Меня удивляет, что я сама еще жива…»

Пока Изис-Неферт горько размышляла, пламя охватило здание с четырех сторон, быстро ворвалось внутрь и начало с треском и грохотом бушевать во всем дворце, заставило, наконец, рухнуть крышу, причем искры полетели во все стороны. Некоторые из них попали на тент на головой Изис-Неферт, но слуги тотчас сбили их опахалами. Обожженные на огне кирпичи из нильского ила держались дольше всего, но и они начали тлеть и рушиться, превращаясь в пыль. Спустя час здание выгорело дотла, а то, что еще осталось от стен, длинными шестами обрушили сильные мужчины. Тяжелый, острый запах пожара распространился по дворцовому кварталу.

— Что будет с обломками? — спросила вторая супруга у придворных чиновников.

— Сначала их все старательно сгребут в одну кучу, а когда они остынут, соберут и бросят в реку.

— И болезнь будет изгнана?

— Мы надеемся на это, царица.

Такка совсем смутилась, когда Пиай сообщил, что ей разрешено сопровождать его во время визита Благого Бога к быку Апису.

— В этом нет ничего особенного, — попытался он успокоить ее. — Как служащему в храме Пта, мне разрешается присутствовать на церемонии с семьей. Когда царь, да будет он жив, здрав и могуч, посещает Аписа, это всегда официальное мероприятие. Тот, кто не имеет доступа, стоит на улице процессий, чтобы издалека воздавать хвалу Благому Богу.

— Что мне надеть? С таким животом я не влезу в узкое платье и, кроме того…

— Тогда ты наденешь широкое! Беременность в конце концов не позор.

Пиай досадовал на себя за то, что проявил нетерпение в разговоре с Таккой. Она была деятельной хозяйкой, и он мог быть ею доволен, но порой при каких-либо не особо важных обстоятельствах она вдруг становилась такой медлительной и нерешительной, что Пиай просто впадал в бешенство. Вчерашняя рабыня, она оставалась еще неуверенной в некоторых вещах и не хотела сделать что-либо неправильно.

Как всегда, когда объявлялось о высоком визите, жрецы Пта, обслуживавшие быка Аписа, на несколько дней изолировали его. Он был заперт в узком, темном хлеву, где не мог двигаться, и перед ним поставили статую Пта в человеческий рост.

Окруженное разрисованными папирусными колоннами священное обиталище быка Аписа было выложено гранитными и алебастровыми плитами, его поилка была изготовлена из драгоценного зеленоватого кровельного сланца и снабжена водопроводом. Искусно изготовленные в шесть локтей высотой бронзовые ворота в виде решетки отделяли загон быка от храмового двора, в котором находились дома его смотрителей, склады с запасами продуктов, а также хлева для него и его гарема.

В это утро в храмовом дворе толпились столько людей, сколько бывало разве что в праздник Пта. На этот раз событие было особого рода: Благой Бог вместе со своей семьей хотел принести жертву живой душе Пта.

Снаружи во двор, окруженный стеной, проникали приглушенные ликующие крики народа. Потом появились гордые, до зубов вооруженные ширдану. Они мягко, но настойчиво оттеснили чиновников храма с их женами и детьми, пока перед загоном не образовалось широкое свободное пространство.

Согласно своему рангу Пиай стоял во втором ряду. Он был занят тем, что оберегал беременную Такку в этой толкучке.

Шум замер, когда звук фанфар возвестил о появлении Благого Бога. По традиции царь появился перед Аписом пешком. На нем были сине-золотой венец Хепреш, церемониальная борода и золотые сандалии. В его правой руке покоился скипетр Хека, левой он дружелюбно приветствовал замершую в ожидании толпу. Рядом с ним в платье до щиколоток, собранном в многочисленные складки, шла Нефертари. На ее голове сверкал хохолок ястреба. В правой руке она держала систр, чтобы порадовать Аписа его звучанием.

Позади царской пары шагал наследный принц Енам со своей супругой Сат-Хатор. За ним следовали его братья и сестры: Мерит-Амон, Мерире, Мерит-Атум и хорошенькая, почти уже девушка Хенут. Заметно хромавшего Мерире прикрывали братья и сестры, но иногда его голова выныривала между другими.

Царская семья была встречена приглушенными приветствиями, ибо храмовые служители хотели отличаться от громкоголосой, необузданной толпы простолюдинов. Низко кланяясь, они бормотали:

— Будь здрав, Гор, любимец Маат, великий властью и прекрасный годами, о Могучий Бык, оживляющий сердца!

Это звучало умеренно и складно, как и подобает официальному чествованию. Нефертари также почтили приветствиями:

— О, возлюбленная Благого Бога, о, Прекраснейшая, наполняющая дворец радостью!

На Мерит, первенце царской четы, был надет расшитый золотыми нитями роскошный парик, крупные золотые кольца покачивались в ушах, а в левой руке она держала знак Менат — символ богини Хатор.

Правой рукой дочь фараона вела двухлетнюю Неферури, которая храбро бежала рядом с матерью и удивленно, с любопытством оглядывала все своими большими серыми глазами.

Пиай направил поток своих мыслей на Мерит, чей взгляд равнодушно и высокомерно скользил по толпе, не замечая его. Сейчас он в первый раз видел свою дочь с ее пухлыми щечками и серыми глазами, его глазами.

Охотнее всего он поднял бы руку и помахал ей, но служитель храма не мог сделать ничего подобного. Ему оставалась только сила его мыслей, которую он непрерывно направлял на Мерит.

Царская семья, однако, занималась сейчас быком Аписом, который вел себя точно так, как ожидали от него жрецы. Радостный оттого, что его выпустили из темного, узкого загона, бык выпрыгнул на большую площадку и показывал со всех сторон свой белый треугольник на лбу, крылья орла на спине, луну с правой стороны, в то время как остальные признаки не бросались в глаза или были скрыты, как например узелки в форме скарабея под языком. Бык представлял собой прекрасное зрелище: рога были обложены золотом, на шее у него висело драгоценное ожерелье, а бедра его только что заново позолотили. За последние годы Апис вырос в мощное мускулистое животное. В гневе он уже несколько раз нападал на своих надсмотрщиков и одного из них даже убил. Вероятно, этот человек оскорбил его, в мыслях, конечно, и Пта тотчас наказал нечестивца.

Фараон взял пучок трав и предложил его через решетку Апису. Животное пошло на приманку, приблизилось и вырвало пучок у царя из руки. Со всех сторон раздались одобрительные возгласы, потому что знаком высочайшего благоволения служило то, что Апис выхватывал еду из руки.

Тем временем к звуку флейт, барабанов и систров добавились голоса певцов, исполнявших гимн Апису. Верховный жрец Хамвезе передал своему отцу сосуд с благовониями, которым фараон несколько раз сильно взмахнул, и ароматные голубые облачка дыма заполнили двор храма. Апис снова побежал, попил немного воды из мраморной поилки и весело потряс своими позолоченными бедрами.

Сейчас же внутри загона открылась дверь, и из него медленно вышла белая корова. Она заколебалась, увидев много людей, и хотела снова вернуться в хлев, но надсмотрщик мягко подтолкнул ее вперед, и она привлекла внимание Аписа. Он приблизился к белоснежной корове веселыми прыжками, обнюхал ее шею, голову и начал ласково лизать ее щеки. Затем он обнюхал ее сзади и вскоре стал виден его могучий фаллос, подобный копью. Апис приподнялся на задних ногах, вскочил на корову и совершил с ней брачное соитие перед почтительными и восхищенными взглядами верующих. Хамвезе обратился с благодарственной молитвой к Пта за то, что его живая душа вела себя именно так, как ожидали от нее почитатели с царем во главе.

Однако верховный жрец не мог удержаться от горького чувства: во время этой церемонии опять отсутствовала его мать. Он знал, конечно, что из-за опасности заразиться Туя выманила ее из Пер-Рамзеса. Но он надеялся, что она с детьми приедет в Мемфис, и тогда это было бы действительно нечто вроде семейного торжества. Хотя отец чрезвычайно ценил его, Хамвезе все сильнее ощущал, что его мать отодвинута в сторону, и не знал, что ему предпринять, чтобы изменить положение дел. Он заставил себя отмахнуться от этих мрачных мыслей и дал знак жрецам-помощникам.

Теперь Апису показали жертвенные дары фараона. Это были двенадцать упитанных ослов с рыжей шерстью, терпеливо топтавшиеся рядом. Священное животное взглянуло на них с тупым безразличием. Бык стоял рядом с любимой коровой и терся о ее бок.

В то время как царская семья переходила во внутренний двор храма, Мерит повернула голову и посмотрела Пиайю прямо в глаза, как будто он выкрикнул ее имя. Мысленно он это сделал много раз, снова и снова, не обращая внимание на церемонию, и теперь она, казалось, услышала его или, лучше сказать, почувствовала. Лицо ее осталось неподвижным, но прекрасные, чуть раскосые глаза широко открылись, мгновенно узнав его. Она чуть помедлила, наклонилась к своей дочурке и что-то сказала ей на ухо.

«Она сделала это, — подумал растроганный Пиай. — Она показала мне моего ребенка».

Маленькая девочка рассмеялась, захлопала в ладоши и побежала за остальными. Мерит подошла к бронзовой решетке и, сделав вид, что рассматривает Аписа, повернулась к Пиайю в профиль, обернулась и еще раз быстро взглянула на него, чтобы затем торопливыми шагами последовать за всеми остальными.

— Это была она? — услышал Пиай шепот Такки.

Он только кивнул, глядя вслед Мерит, которая вместе с остальными исчезла за маленькой дверью, ведущей во внутренний двор храма.

15

От Хамвезе Пиай получил разрешение каждый четвертый день посвящать устройству своего Вечного Жилища и в этот день быть освобожденным от службы. Еще до захода солнца он отправился в путь без сопровождения, хотя Такка постоянно советовала ему брать с собой молоденького слугу. Пиай, однако, только качал головой:

— За свою жизнь я привык делать большую часть дел в одиночестве, так тому и быть.

Он велел нагрузить на мула закрытый кувшин со смесью из вина, воды и фруктового сока, несколько хлебов и мешочек с сушеными фруктами, а затем незадолго до рассвета отправился к своей гробнице. Рабочие уже изготовили ее и закрыли грубой деревянной дверью. Несколько состоятельных людей из Мемфиса были похоронены в этом новом районе гробниц, и несколько стражников уже были заняты его охраной. Регулярные жертвы в честь умерших обычно доставались им.

Пиай открыл деревянную дверь и прошел в погребальную камеру. Так как вход открывался на запад, по утрам света не хватало, но в послеполуденные часы камера освещалась золотым блеском Ра. В двух боковых маленьких камерах со светом было плохо до тех пор, пока Пиай не вспомнил о вспомогательном средстве, о котором узнал в Фивах: две большие деревянные доски покрывались несколькими слоями ослепительно-белой известки, а после этого — бесцветной смолой и начинали блестеть, как алебастр. Благодаря им становилось возможным отражать свет даже в задних камерах так, что работать становилось удобно. Отныне Пиай работал с этими деревянными досками и смог отказаться от чадящих факелов, которые использовал вначале.

По сравнению с другими гробница Пиайя была скромной. Ее стены были покрыты рисунками, которые он теперь хотел превратить в плоские рельефы. Для собственной гробницы он отказался от примитивной техники углубленного рельефа. Он работал медленно и точно, следуя старым добрым ремесленным традициям.

На передней стене погребальной камеры он изобразил себя самого за работой над Большим храмом. Так как традиция запрещала изображать на стенах храмов и гробниц нечто неготовое, здесь можно было увидеть, как Пиай, совсем крошечный, стоит перед четырьмя законченными колоссами и держит в руках резец. Одна стена была посвящена обычным религиозным сценам. На ней было видно, как Анубис склоняется над мумией Пиайя, как его сердце взвешивается пером Маат, как он стоит перед троном Озириса, по обе стороны которого находятся Изида и Нефтида.

На северной стене Пиай сидел в цветущем саду перед столом с фруктами, хлебом и вином. Напротив него сидела женщина: согласно традиции хозяину гробницы общество составляли его жена или дочь. Однако вместе с Пиайем цветущим садом наслаждалась не темнокожая Такка, а Мерит с прекрасным, гордым лицом. На ней, конечно, не было золотого венца с уреем, а просто красная повязка, в которую был воткнут цветущий лотос. Надпись над ее головой гласила «майт-шерит». Кто бы ни принес сюда его гроб, он не смог бы обнаружить никакой связи с Мерит-Амон, дочерью царя.

Пиай приложил свой маленький резец к этой фигуре. Он самозабвенно работал часами, потому что плоский рельеф требовал большого опыта и осторожной, искусной руки.

С тех пор как он увидел Мерит в храме, а это было два дня назад, он больше не мог найти покоя. Он узнал о событиях в Пер-Рамзесе и знал, что любимая долгое время будет жить в Мемфисе, почти рядом с дверью его служебных комнат, потому что храм и дворец располагались недалеко друг от друга. Может быть, Мерит ожидает, что он предпримет что-либо, но в его теперешнем положении руки у него были связаны. Для Мерит это было бы легче. Она должна найти путь, но, может быть, она вытеснила из своего сердца далекого возлюбленного и ведет сейчас с принцем Сети совершенно нормальную супружескую жизнь, потому что это легче, потому что это проще, потому что нельзя же вечно терзаться воспоминаниями о прошлом!

Пиай почувствовал, что работает рассеянно, и опустил резец. Горячий сухой воздух погребальной камеры заставил его почувствовать жажду, и он пошел к своему мулу, который дремал в тени у входа в гробницу. Пиай отвязал кувшин и сделал большой глоток освежающей смеси из воды, гранатового сока и вина. Затем развязал мешок с кормом и бросил животному несколько пучков клевера.

В следующем месяце должен прибыть саркофаг из известняка, который поставят в погребальной камере, и он будет ждать своего жильца — Озириса-Пиайя.

Он произнес:

— Озирис-Пиай, оправданный.

Как торжественно и потусторонне это звучало и как при этом стиралась разница между фараоном, военачальником, главным советником, ремесленником, «ставящим печать бога» и рабом. Они все станут Озирисами, если… если выдержат испытание в потустороннем мире.

Пиай вернулся в погребальную камеру. Как далеко это все, и все же завтра или через несколько месяцев это может стать действительностью. Он снова обратился к работе и начал маленькими нежными ударами выбивать очертания длинного, до пят, платья Мерит. Ее левая рука брала фрукт с блюда, заполненного плодами, а правая подносила к губам золотой кубок… Майт-шерит, его маленькая львица. Так они будут сидеть друг напротив друга всю вечность — веселые, беззаботные, в тени сикоморы, и этим наконец будет восстановлен порядок, высший, придуманный богами порядок. Боги ведь не требуют, чтобы любящие были разлучены, наоборот, они разрешают им без помех радоваться друг подле друга.

Пиай работал без длинных пауз, пока тени от гор в пустыне не стали длинными. И наступили сумерки.

Мерит знала уже, что Пиай через Хамвезе нашел работу в храме Пта, но она не была готова к тому, чтобы встретиться с ним так быстро.

На следующий день она разыскала Хамвезе в храме. Покои верховного жреца были украшены стройными, искусно выточенными колоннами в виде пальм, а стены расписаны сценами, изображающими бога Пта в его различных функциях. Он был изображен в виде создателя богов, зверей и людей, божественного мастера, судьи в загробном мире. В образе мумии с лысой головой он выглядел величественным и неприступным. Его рука обнимала колонну Дед — символ вечности и власти.

Хамвезе сердечно и без церемоний приветствовал свою единокровную сестру Мерит. Он отослал писца и приказал, чтобы ему ни в коем случае не мешали все время, пока принцесса будет его гостьей. Они сблизились, пока вынашивали планы освобождения царя от хеттиянки, и сначала заговорили об этом.

— Я боюсь, что Хаттусили тотчас пришлет к нам новую дочку, — покачал головой Хамвезе. До праздника Зед осталось около двух лет, и повелитель хеттов может воспользоваться этим, чтобы снова навязаться в родственники фараону, да будет он жив, здрав и могуч. Не можем же мы сживать со свету каждую хеттиянку.

Мерит улыбнулась:

— Ты прав, мой ученый брат. Но вряд ли найдется еще одна такая жадная и похотливая ведьма, как эта Гутана, или Мерит-Анта, как нравилось называть ее нашему отцу. Красивая, скромная девушка не даст нам повода просить помощи у ужасной Сехмет, не так ли?

Хамвезе кивнул, выпил глоток воды и сказал напрямую:

— Я уже знаю, что привело тебя ко мне, Мерит. Ты узнала, что скульптор Пиай служит храму, и хотела бы его снова увидеть.

— Да, это так, — ответила Мерит просто, — но я не знаю, как это устроить. Поэтому я хотела бы попросить твоей помощи.

— Если я тебе помогу, я преступлю законы царя. Этого я не хочу и не могу сделать. Я могу тебе посоветовать, но не помочь.

— Тогда я прошу твоего совета.

— Мой совет прост. Служебные помещения Пиайя находятся на северо-западной стороне внешнего двора храма, рядом с мастерскими литейщиков. Каждый четвертый день Пиай работает в своей гробнице в пустыне. В остальное время большей частью он находится здесь. Иногда он бывает в пути…

— И я должна его там просто посетить.

— А почему нет? Оденься неприметно, сними урей, закутайся в покрывало. Кто тебя узнает?

— У тебя есть еще какой-либо совет для меня?

— Нет, — твердо ответил Хамвезе. — Это все. Устранение Гутаны мы планировали совместно. За то, что ты предпринимаешь сейчас, ты отвечаешь одна и перед фараоном, и перед своей совестью.

— Моя совесть чиста, — отрезала Мерит резко. — Я ни в чем не должна себя упрекать. Что касается царя…

Хамвезе поднял руку:

— Стой! Я ничего не хочу об этом знать. У нас разные матери, это дело меня не касается. Действуй по своему усмотрению, я в эти игры не играю.

Мерит встала:

— Благодарю тебя за совет, верховный жрец. Приедет ли Изис-Неферт в Мемфис?

— Да, моя мать сообщила о своем приезде. Так как фараон, да будет он жив, здрав и могуч, не приглашал ее, она посетит меня и будет жить в храме.

Мерит сказала с нажимом:

— Меня это также не касается, Хамвезе.

Верховный жрец открыл дверь:

— Да хранит тебя Пта на твоем пути.

— И тебя, Хамвезе, — ответила Мерит.

Во дворце она посоветовалась с Бикет, как лучше всего попасть в мастерскую Пиайя неузнанной.

— Сначала найду его я, а потом мы посмотрим, — решила Бикет.

Пиай уже был готов отправиться домой, когда в дверях появился храмовый слуга:

— Господин, с тобой хочет говорить какая-то женщина. Она говорит, что это срочно.

— Она не может прийти завтра?

— Нет, — ответила Бикет и отодвинула слугу в сторону сильной рукой. На лицо у нее было наброшено покрывало, которое женщина тотчас откинула.

— Хорошо, — сказал Пиай слуге, — можешь идти.

Он закрыл дверь и подождал, пока шаги слуги не замерли вдалеке.

— Да, это я, господин, и ты можешь догадаться, почему я пришла.

— Я ждал новостей, только не знал, каким образом их получу.

— Да, это трудно. Принцесса хотела бы встретиться с тобой, и мы считаем, что незаметнее всего это сделать в храме. Ты здесь всегда один?

— Перед обедом мне помогает писец, после обеда я часто отсутствую, бывает, ко мне приходят с визитом. Надежнее всего были бы часы после захода солнца. В любом случае, я должен буду дать знать стражникам, чтобы они не задавали Мерит никаких вопросов. Она должна будет закутаться в покрывало, как это сделала ты. Скажи своей госпоже, что мое сердце бьется от радости и нетерпения.

Бикет с горечью огляделась:

— А мое, наоборот, замирает от беспокойства. Ты опять вступаешь на опасный путь, господин. Ты никогда не оглядываешься назад?

— Нет, я этого не делаю, потому что тогда я потеряю мужество. Мы должны увидеться, ты ведь это понимаешь? Я не могу прийти к ней во дворец, лучше она придет ко мне в храм.

Бикет вздохнула и накрылась покрывалом.

— Скажу честно, я так надеялась, что время образумит тебя и Мерит. Тогда тебе все это чуть было не стоило жизни, Пиай. Жизни! С моей принцессой и сейчас ничего особенного не случится, но ты на этот раз создаешь себе двух врагов: фараона, да будет он жив, здрав и могуч, и принца Сети, супруга Мерит. Во второй раз царь не простит тебя, ты это знаешь. А что касается принца Сети… Я не выдам тебе тайну, если скажу, что он уже сейчас доведен до крайности. Моя госпожа закрыла перед ним свои покои, а он настаивает на своих супружеских правах. Ты должен знать, Пиай, что принцесса оставалась тебе верна все эти годы. Она не терпит этого Сети, она растит твоего ребенка и только и ждет, не придет ли весточка от тебя. — Бикет закрыла лицо покрывалом и повернулась к двери. — Ах, Пиай, к чему это приведет? Не без основания царь запретил тебе въезд в Пер-Рамзес, а теперь вы оба живете, так сказать, стена к стене…

— Разве мы не должны это использовать? — спросил Пиай.

— Жди Мерит завтра после захода солнца, — сказала Бикет тихим печальным голосом и исчезла в темноте.

Беспокойство и рассеянность Пиайя в последние несколько дней не ускользнули от Такки. Она не была женщиной, которая долго скрывает свои чувства.

— Ты все время думаешь о ней, не так ли? — спросила она Пиайя вечером.

— Почему я должен лгать тебе, Такка? Ты и без того чувствуешь, что со мной происходит. Да, принцессу Мерит, которую я перед тобой честно могу назвать своей первой супругой, я не могу выбросить из сердца и не хочу этого делать. Она единственная женщина, наполняющая мое сердце. Так было с самого начала и так продолжалось во время нашей разлуки. Не смотри так печально, это не имеет никакого отношения к тебе, маленькая нубийка. Перед законом ты моя супруга, скоро появится на свет наш ребенок, и если я уйду в Закатную страну, то ты и твой ребенок будете моими наследниками. Я оставляю тебе не очень много, Такка, но этого хватит, чтобы прокормить тебя и малыша, а если ты впадешь в нужду, обратись к верховному жрецу Птаха, принцу Хамвезе. Он не оставит вас в беде.

Такка вытерла навернувшиеся на глаза слезы.

— Ты говоришь так, как будто смерть стоит перед дверями! — воскликнула она, всхлипывая.

Пиай, утешая, погладил ее по голове:

— Я говорю это на всякий случай. Бывает, сегодня здоров, завтра жалуешься на лихорадку, а еще через день «ставящие печать бога» приходят в твой дом. Сехмет действует быстро и основательно, вспомнить хоть царскую семью: Амани, Рамозе, Монту, а теперь третья супруга.

— Конечно, я знаю, что ты уйдешь в Закатную страну раньше меня, потому что нас разделяют добрых тридцать разливов Нила. Но это должно случиться не сегодня, и не завтра, и не в ближайшие пять или десять лет…

Пиай от всей души рассмеялся:

— Лучше всего никогда, маленькая Такка, ты это хотела сказать? Ну посмотри на меня! Я больше не молодой человек, свыше сорока лет я много и упорно работал, мои кости стали хрупкими, мои мускулы потеряли силу. Тем не менее я благодарен судьбе и богам. Пта позволил мне создать для Благого Бога произведения, которые возбуждают удивление всей страны и которыми будут восхищаться и через тысячу лет. Труд моей жизни завершен, и это будет соответствовать божественному порядку, если Озирис вскоре призовет меня к себе. Я, конечно же, не желаю этого, Такка, я еще охотно прожил бы много лет рядом с тобой и радовался бы детям, которых ты мне еще подаришь, но это означало бы слишком многого требовать от богов.

Такка утерла слезы, и лицо ее стало упрямым:

— Я ведь тоже тут. Боги должны сохранить тебя для меня, для меня и ребенка. Твоя высокорожденная возлюбленная тоже хотела бы, чтобы ты прожил еще долгие годы. Желанию двух женщин Пта, или Амон, или Озирис, или какой-либо другой бог не могут противиться. Возьми пример с фараона, да будет он жив, здрав и могуч. Вы почти одного возраста, но я не думаю, что он часто размышляет о своем Вечном Жилище или говорит, что скоро отправится к Озирису.

— Ты права, Такка. Его величество Рамзес, конечно же, не думает об этом. Вскоре состоится его праздник Зед, он будет праздновать его с невиданной роскошью и выйдет после него обновленным. Он Благой Бог, но для его подданных не существует праздников Зед и связанного с ними волшебного омоложения, поэтому мы должны ежедневно рассчитывать…

— Ну, хватит об этом, подумай о нашем ребенке. В нем ты омолодишься, в нем ты будешь жить дальше. Так хотели боги, так и произойдет. А теперь выпей бокал вина и снова настройся на жизнь.

Об этом разговоре вспомнил Пиай, когда дневная поездка Ра подошла к концу. Он встал перед домом и подождал, пока храмовые охранники начнут обход.

Есть ли у них первая ночная стража? Мужчины подтвердили это. Пиай попросил их показать дорогу женщине под покрывалом, которая вскоре будет спрашивать о нем.

Когда один из вооруженных стражников позволил себе хитрую ухмылку, Пиай обрезал его:

— Свои идиотские гримасы можешь оставить при себе, мой дорогой. То, что у вас в голове лишь пиво и женщины, знает каждый. Но на этот раз речь идет о празднике Зед, о сюрпризе для Благого Бога, да будет он жив, здрав и могуч. Будет лучше, если вы придержите языки. Вы знаете, что каменоломни ненасытны, они требуют все, новых и новых людей. Придержите свои языки и получите позже богатое вознаграждение, это я обещаю вам именем Птаха.

— Но что?.. Что мы скажем нашим начальникам?

— Ничего! Они давно обо всем знают и держат рот на замке, чего я ожидаю и от вас.

Оба стражника удалились, и Пиай подивился тому, насколько он спокоен, как легко с его губ слетала ложь, от которой волосы становились дыбом. Ему удалось внушить им то, что, как он надеялся, произвело на них большое впечатление. Сюрприз для Благого Бога. Если осмыслить то, что им предстоит, то все верно. Вот уж сюрприз, так сюрприз… Пиай, покачав головой, вернулся в дом.

«Я мог бы действовать по-другому, — подумал он, — но я сошел с ума, сошел с ума из-за нее. Мне должно было бы хватить мирной жизни с Таккой, детей, домашнего счастья, надежной должности, высокого положения служителя храма, как полагается чиновнику храма, благоволения верховного жреца Хамвезе, а в конце земной жизни меня ждал бы уютный, прекрасно обставленный Дом Вечности, и все это, — Пиай щелкнул пальцами, — я ставлю на кон, как будто это только четверик зерна».

Он зажег масляную лампу и поставил ее. В какой-то библиотеке он наткнулся на свиток с поучениями мудрецов и не знал, смеяться ли ему или плакать, когда прочитал: «Не иди за женщиной, иначе она похитит твое сердце».

Тогда он посчитал эти слова глупостью. Как охотно он позволил бы похитить свое сердце, если бы пришла одна, которая понравилась бы ему! Это был его необдуманный ответ на высказывания мудрецов, но с тех пор прошли годы… Он огляделся, увидел сотни свитков папируса, которые окружали его, как защитная стена. Его мир, его маленький мир…

Тут он услышал тихий стук. Пиай подошел к двери и открыл ее. Высокая, стройная женская фигура с лицом, закрытым покрывалом, стояла перед ним. Он отступил назад и впустил ее.

— Это я, — сказала Мерит и отбросила покрывало. Тут внезапно годы разлуки исчезли, вчера пропало, завтра тоже не было, было только это мгновение. Время остановилось. Казалось, что это и правда так, потому что даже капли в водяных часах замолкли: сосуд опустел.

— Ты выглядишь усталым, Пиай, — произнесла Мерит тихим, нежным голосом.

— Я устал от ожидания, маленькая львица, от ожидания тебя.

Он нежно поцеловал ее в губы:

— Как дела у нашего ребенка?

— Чем больше становится Неферури, тем более она походит на тебя.

— Я видел ее и нахожу, что она скорее походит на тебя.

— А серые глаза?

— Она унаследовала мои глаза, это верно. Где твой супруг?

— Он остался в Дельте и занимается единственным, к чему у него есть способность: инспектирует войска. Давай не говорить о нем, не будем тратить время впустую. Как ты живешь? Как твои дела?

— Твои письма сохранили мне жизнь и надежду увидеть тебя снова. Как всегда, работа… Я женился, Мерит. Ее зовут Такка, она бывшая нубийская рабыня. Это и ее заслуга, что я не сошел с ума. Она беременна и унаследует мое имущество. Такка мне хорошая жена.

— Это радует меня, любимый, но она не в счет. Она имеет столько же значения, сколько и Сети. Никому не удастся встать между нами. Никакому человеку и никакому событию не удастся когда-либо вырвать тебя из моего сердца, клянусь именем Хатор и Баст!

Пиай улыбнулся:

— Какие важные свидетельницы! В клятвах нет нужды. То, что мы сейчас стоим друг напротив друга, лучшее доказательство тому, что я в тебе, а ты во мне. Но что будет дальше, Мерит? На этот раз мы не в Суенете и не в пустыне у храмов. Вся твоя семья в Мемфисе, фараон…

— В этом наше преимущество! — прервала его Мерит. — Как раз потому, что мы живем дом к дому, нам будет проще встречаться. Бикет охраняет мою спальню. Я живу в прежнем дворце Туи. Он не охраняется, и я могу приходить и уходить, когда захочу. Нигде нам не было бы так удобно, нигде мы не были бы в такой безопасности.

Пиай не дал увлечь себя ее восторгами:

— Но это, я боюсь, недолго продлится. Царь, да будет он жив, здрав и могуч, прибыл сюда, опасаясь заразы. Скоро он снова захочет вернуться назад.

— Я сейчас здесь, а позже мы должны будем найти другой способ видеться. Раньше ты не был таким медлительным, таким осторожным…

— Тот, кто поработал каторжником в каменоломнях и выжил, никогда не забудет это время и скорее захочет отправиться к Озирису, чем снова туда, где людей превращают в обезумевших шакалов. Ты вряд ли поймешь это, дорогая, даже если я подробно расскажу об этом. Второй раз я не проживу там и десяти дней.

— До этого не дойдет, — твердо сказала Мерит.

— Нет, — сказал Пиай, — до этого больше не дойдет.

Они полночи проговорили о прошлом, о своих заботах и мыслях. На сердце у них стало легче и радостнее, однако, когда Пиай обнял свою любимую крепче и она почувствовала его желание, она отодвинула его от себя:

— Сегодня нет, мой друг. В эти часы мы снова стали доверять друг другу, наполнили тени прошлого светом и изгнали их. Сегодня речь еще шла о Такке и Сети. В будущем мы не захотим говорить о них, поэтому я прошу тебя даже в доверительном разговоре ничего не говорить обо мне своей супруге. Она не должна беспокоиться. Я беру лишь твое сердце, твое тело она может сохранить.

— Ты не хочешь больше никогда со мной… — спросил Пиай с наигранным замешательством.

— Посмотрим… Может быть, годы в пустыне сделали тебя неспособным к физической любви? Кто знает?

— Спроси Такку, — ответил Пиай, смеясь.

Они вернулись к привычному старому тону своих разговоров и простились долгим поцелуем. Пиай передал ей свой разговор со стражниками, и она громко рассмеялась.

— Сюрприз для фараона? Ты почти так же изобретателен, как хозяин поместья, который не хочет платить налоги.

— Хорошее сравнение. Но известно, что влюбленные хитрее и изворотливее, чем все остальное человечество. В моем случае речь идет о том, чтобы выжить, как это уже было однажды.

— В моем случае также. Жизнь без тебя — это не жизнь.

Она исчезла в ночи.

Фараон поручил своему сыну Хамвезе подготовку праздника Зед. Хотя у Хамвезе хватало времени на подготовку, все же это был не обычный праздник, который отмечается каждый год и церемонию которого каждый помощник жреца знает во всех подробностях. Юбилейное торжество к тридцатому году правления за тринадцать столетий правления фараонов, как выяснил Хамвезе, праздновалось едва ли десяток раз на полном основании, то есть когда правящий царь действительно правил тридцать лет. Некоторые цари умудрялись праздновать Зед на десятом или пятнадцатом году правления.

— Я бы никогда не осмелился назначить празднование Зед преждевременно, мне кажется это святотатством.

— Ты не должен это так воспринимать, отец, — возразил Хамвезе. — Судя по сообщениям, в большинстве случаев это были не настоящие юбилеи. Многие из твоих предшественников появлялись в храмах и дворцах в одежде и с атрибутами праздника Зед, чтобы этим произвести заклятие будущего. Другими словами, они пробовали уже в первые годы своего правления роль, в которой хотели выступать на своем настоящем юбилее, но до этого доходило крайне редко. Последний настоящий праздник Зед праздновался твоим высокочтимым предшественником Озирисом-Аменхотепом более ста тридцати лет назад. В соответствии с традицией он устраивал после этого каждый третий год новый праздник Зед. Два из них он смог праздновать, а потом…

Рамзес улыбнулся:

— Говори об этом спокойно, мой сын. А потом он отправился в Закатную страну. Но я думаю, однако, праздновать тысячи тысяч праздников Зед… Кто знает, может быть, я последний царь страны, который правит вечно…

Ошеломленный Хамвезе взглянул на своего отца. Это он серьезно или же играет словами?

Фараон добавил:

— Тридцать лет — это уже долгое время.

— Почти человеческая жизнь. Мы предполагаем, что цари до объединения страны в том случае, если они так долго сидели на троне, должны были отрекаться от престола. Вероятно, их даже убивали. В те времена еще не умели писать, поэтому мы можем только высказывать предположения. Тогда Обеими Странами владели несколько царей, часто были войны. Предполагалось, что властитель, который правил уже тридцать лет, то есть пережил пятьдесят или более разливов Нила, теряет свою силу и больше не в состоянии вести своих людей на войну, поэтому, чтобы сохранить внутренний мир, на трон сажали молодого преемника, а старого убивали. С тех пор как страна объединилась, подобные варварские обычаи потеряли смысл. Теперь имеет место чудесное омоложение, и царь остается на троне. С твоего разрешения, отец, ты не нуждаешься в празднике Зед. Тот, кто не стареет, не нуждается в омоложении…

Рамзес утвердительно кивнул:

— Ты, конечно, прав. Однако фараон обязан соблюдать старые традиции, и я хотел бы, чтобы и народ что-то имел от этого. Ты должен уже сейчас готовить запасы, потому что я хочу десять дней угощать жителей Мемфиса и Пер-Рамзеса. Праздник должен быть таким, чтобы дед мог рассказывать об этом внуку.

— Ты будешь… Ты будешь праздновать в Мемфисе? — спросил Хамвезе, колеблясь.

— Нет, сын мой. Я знаю, что это было бы твоим горячим желанием — почтить город Пта подобным празднеством, но это было бы против существующего положения вещей. Мои предшественники всегда праздновали его в столице, и я сделаю то же самое. Главным местом празднования будет Пер-Рамзес, город Рамзеса, мой город. В нем состоится священное торжество.

В Мемфисе кашель Нефертари существенно уменьшился. Сухой воздух пустыни оказался целебным, и Великая Царская Супруга снова начала оживать. Ее постоянная усталость исчезла, как и в старые времена, она повсюду сопровождала фараона и во время праздников выступала в качестве полной очарования под хохолком ястреба, приятной духом и сладкой в любви, наполняющей дворец своим благоуханием.

Тем временем в Мемфис прибыла Изис-Неферт, но фараон едва обратил на нее внимание. Он, правда, пригласил ее переехать из дома для гостей при храме Пта во дворец за Белой Стеной, но царица проявила упрямство: не фараон, а ее сын, верховный жрец Хамвезе, пригласил ее в Мемфис, и она хотела бы оставаться его гостьей вплоть до возвращения в Пер-Рамзес. Царь согласился с этим, и ожесточившая Изис-Неферт слышала ликующие крики, долетавшие из города, когда Благой Бог вместе со своей любимой супругой входил в храм или почитал своим присутствием один из многочисленных праздников богам. Ее единственным утешением были дети: принц Меренпта, очаровательная Бент-Анта и, конечно, Хамвезе — ученый сын, которого так ценил фараон. В редкие часы раздумий и самоанализа она должна была признать, что ее могли бы встретить хуже. Она все еще была второй супругой, родила фараону сыновей и могла выступать соответственно своему рангу. Некоторое утешение она находила в мыслях о судьбе Гутаны, которая, будучи бездетной, умерла от оспы и которую должны были сжечь в ее дворце исходя из соображений безопасности. От нее ничего не осталось, совсем ничего.

Как заверил ее Хамвезе, фараон будет праздновать Зед вместе со всей семьей — с двумя царицами, всеми детьми, царицей-матерью Туей и близкими родственниками, — но этого придется ждать еще целый год. Ну, она ждала всю свою жизнь, она уже наупражнялась в ожиданиях.

— А Мерит и Сети в Мемфисе? — спросила она как бы между прочим.

— Мерит и ее дочь здесь. Однако Сети предпочел остаться с войсками.

— Итак, Мерит здесь, — задумчиво проговорила Изис-Неферт.

— Да, уважаемая мать, и я вижу по тебе, о чем ты сейчас думаешь.

— Ну и о чем же я сейчас думаю, Хамвезе?

— О Пиае, который работает здесь, в храме, на расстоянии полета стрелы от дворца. Но какое нам до этого дело? Если оба встретятся, они и будут отвечать за последствия.

— Только если их обнаружат.

— Да, мать, только тогда. Но я хотел бы повторить: я не вмешиваюсь в дела Мерит, а Пиайя ценю как превосходного ремесленника и храмового служителя.

— Разве я сказала, что ты должен вмешиваться? Кто знает, проявляет ли еще Мерит интерес к Пиайю? Однако, когда я думаю о том, как она обращается со своим мужем, мне приходит в голову мысль…

Она многозначительно посмотрела на Хамвезе.

— Я не могу тебе помешать делать свои собственные выводы, дорогая мать, но мною двигают сейчас другие заботы.

Изис-Неферт решила держать глаза открытыми, и теперь она пожалела, что Незамуна нет в живых. Этот хитрый старик быстро бы выяснил, есть ли между Мерит и Пиайем что-либо. Заманчиво было бы застукать этих двоих и задеть этим другую, подумала Изис-Неферт. Та, другая, снова наверху, и не повредило бы слегка стукнуть ее по носу. Ее согрела эта мысль, и в течение ближайших дней она хотела спокойно обдумать, как бы ей осуществить свой план.

16

Никто за пределами Белой Стены или в районе Большого храма, казалось, не замечал, что происходит в служебных комнатах Пиайя в некоторые ночи. Храмовые стражники уже привыкли во время своих ночных обходов, что дама под покрывалом проскальзывает к дому у северо-западной стены. То, что она приходила не с улицы, а непосредственно из дворцового квартала, не давало повода к недоверию. И разве мастер Пиай не сказал что-то о награде?

Когда Мерит появлялась, Пиай старательно запирал дверь и опускал сплетенную из тонкой соломы занавесь, защищавшую комнату от солнца, так что через окно ничего нельзя было рассмотреть. Большая рабочая комната, уставленная забитыми до потолка полками, превращалась Пиайем в приют для влюбленных.

Он стелил ковер на один из широких сундуков, ставил блюдо с фруктами и кувшин вина на стол и наполнял свежим маслом самую маленькую из масляных ламп. Они не очень любили находиться в темноте, принцесса и служитель храма, но свет не должен был быть таким ярким, чтобы проникать через щели занавеси и привлекать непрошеных гостей.

— Скромное любовное гнездышко, но пока у нас нет другого, — сказал Пиай во время второго визита Мерит. Однако ей, казалось, это не мешало.

— Это небольшая жертва! У тебя есть дом, я живу во дворце, но ни тут ни там мы не можем встречаться. А посему, — Мерит указала на широкий старый сундук, — будем обходиться вот этим.

Она беззаботно села и протянула руки:

— Иди, любимый, и не будь печален, потому что я сейчас не печальна.

И Пиай поддался старому очарованию этой любви. Он помог Мерит снять платье и ласкал прекрасное, стройное тело, которое знал лучше своего собственного. Он покрыл ее медленными поцелуями с головы до ног, он не пропустил ни одного места. Казалось, он вступал в знакомую, но давно не виданную им страну.

— Ты пахнешь, как прежде, ты сладостна, как прежде. Моя майт-шерит совсем не изменилась.

— Приди, Пиай, — поторопила она его, — прижмись ко мне, обними меня, поцелуй меня, проникни в меня! Я хотела бы почувствовать, что это ты, что больше нет печали…

Они любили друг друга сильно и неистово, и Пиай был в восторге, когда услышал столь знакомый ему стон наслаждения. Он снова был так наполнен этой любовью, что забыл о всех своих сомнениях. Все казалось ему мелким и неважным перед этой страстью, которая связывала его на жизнь и на смерть с прекрасной, гордой принцессой.

Мерит была счастлива и благодарна за то, что снова может быть женщиной. До ее сознания дошло, насколько бедной была ее жизнь без него. Никогда, никогда в жизни она не хотела снова оставаться без Пиайя. Однако существовал принц Сети, ее супруг, и, пока он жив, он ни за что не откажется от столь выгодного для него брака. Пока он жив… Как просто было устранить Гутану. У Рамзеса не возникло ни малейшего подозрения, что смерть хеттиянки насильственна. Сети тоже может заболеть, он тоже может умереть… Нет! Мерит ужаснулась тому, что может зайти так далеко. Гутана была виновата, она была опасной для Кеми иноземкой. Бедный Сети не мог отвечать за свое сходство с фараоном, этот брак не был его виной. Должен найтись выход. Пока Пиай дремал в ее объятиях, и она ощущала сквозь тонкий коврик твердые доски сундука, ей в голову пришла мысль. Она пощекотала Пиайя, тот полусонно обнял ее, но Мерит отстранилась:

— Позже, мой Могучий Бык. Я должна тебе кое-что сказать. Пока ты спал, я думала, что так дело не может продолжаться. Пока я в Мемфисе, хорошо, но царь уже поговаривает о возвращении. Скоро нашим свиданиям наступит конец. Что тогда? Ты не можешь поехать в Пер-Рамзес, а я не могу без основания, просто так, отправиться в Мемфис или куда-либо еще. А если и смогу, мы должны будем прятаться. Это недостойно и не может продолжаться долго. Я подожду праздника Зед, а потом попрошу отца позволить мне удалиться из Пер-Рамзеса и оставить Сети. Было бы неверным требовать расторжения брака, потому что это принесло бы Сети ущерб, с которым он не захочет смириться. К тому же, расторгая наш брак, мой отец должен был бы признать, что совершил ошибку, а это противоречит Маат, божественному порядку: Благой Бог не совершает ошибок. Мы сможем достичь кое-чего, если только никто не потерпит ущерба. Хотя моей натуре противоречит делать что-либо наполовину или втайне от всех, но в этом случае по-другому не получится. Я удалюсь в какое-либо царское имение в Дельте, которое находится на расстоянии по меньшей мере двух дней пути. А ты будешь там управляющим. В Абидосе, Фивах, Мемфисе или Пер-Рамзесе мы никогда не смогли бы свободно жить друг с другом, но в деревне это возможно. Я в этом уверена. Это должно получиться! Должно!

Она заколотила кулачками по его груди и воскликнула еще несколько раз, заклиная:

— Должно! Должно!

Пиай прикрыл ей рот ладонью:

— Успокойся, любимая, успокойся! Ты привлечешь своими криками стражу. Мне тоже нравится твой план, но все зависит от царя, да будет он жив, здрав и могуч. Я ничего не могу сделать, могу только надеяться, что тебе удастся уговорить его.

Мерит успокоилась, и Пиай почувствовал, что щеки у нее мокры от слез.

— На самом деле я не плачу, — сказала она упрямо, — это лишь слезы гнева и беспомощности. В любом случае я сделаю все, чтобы уговорить отца. Я спрячу свою гордость. Я разыграю маленькую, беспомощную дочку, которая ужасно несчастлива и не знает, как себе помочь. Я буду лгать и визжать, а если понадобится, и ползать на животе, как рабыня, вымаливающая милости. Пусть Сети и дальше считается моим супругом, я предоставлю ему все выгоды, которые он из этого может извлечь, но я не допущу, чтобы нас, истинных мужа и жену, разлучили и воровали драгоценное время нашей любви. Мы не становимся моложе, дорогой. Наше время уходит.

Пиай закрыл ее рот долгим поцелуем.

Изис-Неферт всегда хорошо обращалась со своими придворными. Она никогда не заставляла их расплачиваться за то, что царь много лет держал ее в отдалении, и могла опереться на нескольких верных, безусловно преданных ей слуг, которых попросила незаметно осмотреться в храмовом районе и при этом обратить особое внимание на служебные комнаты Пиайя. Люди вышли на храмовых стражников, несколько медных дебов перекочевали из кармана в карман, и из одного замечания там, из другого замечания тут постепенно вырисовывалась картина, хотя и не очень четкая. В конце концов Изис-Неферт узнала только, что Пиай готовит что-то, и с этой целью время от времени после захода солнца встречается с какой-то женщиной. Это могло не означать ничего или же означало многое.

Изис-Неферт хотела основательно расследовать дело, но вступать во вражду с Мерит казалось ей слишком опасным, и она хотела избежать этого. Разоблачение должно было выглядеть как случайность, поэтому вторая супруга несколько дней жаловалась на бессонницу и попросила двух своих придворных дам немного погулять с ней на улице. Ей не составило труда подгадать так, чтобы, едва стемнело, они оказались вблизи дома Пиайя. Уже на второй день Изис-Неферт увидела женскую фигуру под покрывалом, исчезнувшую за дверью служебного помещения Пиайя. Когда она спросила об этом двух проходивших мимо стражников храма, мужчины только отмахнулись:

— Мастер Пиай уже сказал нам. Эта женщина должна обсудить с ним что-то, что должно оставаться тайной. Больше мы ничего не знаем.

«Разумеется, это должно оставаться тайной, — подумала Изис-Неферт, и язвительная улыбка появилась на ее суровом лице. — Никому нельзя знать о том, что шлюха Мерит снова спит с долговязым скульптором, но я позабочусь о том, чтобы это не осталось тайной и дошло до нужных ушей».

Но прежде Изис-Неферт хотела посоветоваться с сыном. Хамвезе ни в коей мере не был удивлен:

— Я ожидал нечто подобное. Оба живут почти дверь в дверь, но я тебе уже сказал при нашем последнем разговоре, что не помышляю о том, чтобы вмешиваться в дела Мерит. Впрочем, женщина была под покрывалом, и ты не можешь быть уверена в том, что это была она. Но даже если бы дело обстояло так, здесь, в храме, все определяю я, и я хотел бы попросить тебя оставить свои подозрения при себе. Было бы ужасно, если бы об этом узнал фараон. Я даже вынужден взять с тебя клятву. Поклянись Амоном, что царь не узнает ничего из того, что ты увидела.

Изис-Неферт стало немного не по себе, но такую клятву она могла дать. Она сообщит о своих подозрениях не фараону…

Такка родила сына, которого Пиай в память о своем учителе и названном отце назвал Ирамуном. Он очень обрадовался ребенку и подарил своей супруге ценное ожерелье с вплетенным в него золотым систром и знаком Нефер — символом красоты.

Такка смирилась с тем, что Пиай с некоторого времени ведет две жизни и что одна из них находится за пределами ее мира. Его частые и долгие отлучки по вечерам объяснялись работами по подготовке празднования Зед, но Такка чувствовала, что это связано с Мерит, и не задавала никаких лишних вопросов. Она не имела и не хотела иметь ничего общего с этим. Однако эта недоступная ей часть жизни Пиайя беспокоила ее и страшила. Они построили здесь гнездо, и Такка хотела сохранить его, хотела, как каждая мать, прогнать от себя любое зло. Но, увы, против этой безымянной угрозы она была бессильна. Такка не могла вступить в борьбу с неизвестным. Однажды она попыталась объяснить Пиайю свою тревогу, но он тут же успокоил ее:

— Нам не грозит никакая опасность, Такка, поверь мне. С тобой и твоим ребенком ничего не случится, что бы ни произошло.

— Со мной и моим ребенком? — опешила она. — А с тобой? Разве ты не наш, и разве это не твой ребенок?

— Конечно, это и мой ребенок, успокойся, Такка. Скоро все будет как раньше.

При этом он намекнул на ожидавшийся отъезд царя, который сразу после праздника Нила хотел вместе с семьей отбыть в Пер-Рамзес. Им с Мерит предстояла последняя ночная встреча, но странно, Пиай на этот раз не ощущал боли разлуки, у него не было чувства, что весь мир рушится, как тогда, на Юге.

— Мы скоро увидимся снова, — заверила его Мерит, откладывая в сторону плащ и покрывало.

Пиай молча смотрел на свою возлюбленную. «Какая она уверенная, моя майт-шерит, — весело подумал он. — Она уже все запланировала, все расставила по местам».

— Ты так уверена, будто уже добилась согласия царя и своего супруга. Сети может нарушить твои планы. Он привык к своим привилегиям и не захочет отказываться от них.

— Он должен будет! — воскликнула Мерит. — Он должен будет отказаться только от меня. Только от меня. Больше я от него ничего не требую.

Они говорили о том и о другом, но оба знали, что только высказывают предположения. Однако они хотели строить планы на будущее. Это прежде всего нужно было Мерит, чтобы жить дальше. Лаская Пиайя, Мерит снова и снова твердила:

— Это не разлука, любимый, это только пауза. После праздника Зед царь смягчится, я знаю его. Этот юбилей — милость богов, и мой отец знает, что он принадлежит к немногим, кому было позволено его отпраздновать. Он как будто начинает жить заново, и так же будет для нас. Может быть, Баст проявит понимание и попросит свою божественную сестру с головой львицы о помощи любящим. Сети сейчас в Пер-Рамзесе, и, может статься, дыхание болезни еще осталось…

— Нет! — сказал Пиай твердо. — Я не хотел бы быть обязанным своим счастьем смерти другого, как бы это ни было удобно, тем более что бедный Сети ни в чем не виноват. Он только послушался приказа фараона. Он все-таки твой единокровный брат.

— Для меня он чужак, которого мне навязали. Боги не благословили этот брак, это ясно.

И Мерит рассказала своему возлюбленному то, о чем хотела промолчать, — о неудавшейся попытке Сети переспать с ней.

— Он боится тебя, Мерит. Он боится, что маленькая львица может разорвать его, и это парализует его мужскую силу.

— Я была совсем миролюбиво настроена и не показала ему ни когтей, ни зубов. Ты же меня не боишься?

Пиай крепко обнял ее и прошептал ей в ухо:

— Потому что ты моя жена добровольно и с благословения богов.

И они любили друг друга на скрипучем, жестком деревянном сундуке, и стройные бедра Мерит цвета меда обвивали тело Пиайя. Когда он нежно хотел отстраниться, она усилила нажим, и ее раскосые, темные глаза не отпускали его, как будто она желала привязать его к себе вдвое крепче.

— Я не отпущу тебя, Пиай, ты слышишь? Я не отпущу тебя, пока жива, и если умру — не отпущу. Если я прежде тебя уйду в Закатную страну, мое ка парализует колдовством твой фаллос, чтобы ты больше не мог быть ни с одной женщиной, пока не последуешь за мной в царство Озириса.

— Прекрасная перспектива, — пошутил Пиай. — Но я в два раза старше тебя, поэтому я все-таки опережу тебя.

— А ты будешь ждать меня там?

— Ты всегда будешь там передо мной. На рельефе в моей гробнице изображен цветущий сад, и мы сидим там в час вечерней прохлады у пруда с лотосами. Мы сидим напротив друг друга и смотрим друг на друга. Так должно быть, я хотел бы, чтобы так было всю вечность.

Глаза Мерит засветились, и давление ее бедер ослабело:

— Тогда я могу отпустить тебя к Озирису прежде меня. Тем не менее я позабочусь, чтобы мы и в этой жизни не расставались слишком надолго. Доверься мне.

Между Мемфисом и Оном, священным городом бога Солнца, располагался Пер-Хапи, древний город, в котором почитали бога Нила. Там имелись скромный храм, маленькая гавань и несколько пустующих зданий. Здесь ежегодно проходило празднование пробуждения Нила. В большинстве случаев культовые действа за фараона совершал верховный жрец Мемфиса, но на этот раз прибыл сам фараон, и множество людей усеяли берег.

Рамзес и Нефертари в полном церемониальном облачении возглавляли процессию, восседая на переносном двойном троне. Они сидели неподвижно, гордые и торжественные, как и полагалось по обычаю. За ними следовали боги всех египетских областей, изображения которых, как и бога Нила Хапи, несли переодетые жрецы. Впереди всех развевалось изображение Мемфиса — Белая Стена, за ним следовали в строго установленном порядке символы Нижнего и Верхнего Египта. Жрецы Хапи несли редкие символы на золотых древках: земляной вал, заяц, кремень, пасть коровы, гарпун, рыба и другие, значение и происхождение которых знали немногие высокоученые жрецы.

Жрецы, музыканты и певцы окружили фараона, который отложил свой скипетр и в молитве простер руки к реке.

Громким голосом Рамзес произносил гимн Нилу:

— Если ты поднимаешься, человечество живет. Если ты обуян жадностью, то страдает вся страна. Когда ты выходишь из берегов, страна ликует. Ты — создатель всего, что зреет. Ты приносишь питание и наполняешь шлюзы. Ты даешь добро всем сверх меры. Ты под землей, но небо и земля слушаются тебя. Ты неподвластен никому. Никто не противится тебе, тебе не поставлено никаких границ. Могучий Хапи — вечный бог!

Как только отзвучали музыка и пение, вперед выступили четыре жреца и опустили свои горящие факелы в чан с молоком — те с шипением и дымом погасли, ибо питание и разлив, символизируемые молоком, побеждают засуху и недород, символизируемые огнем факелов.

Царь вернулся к трону, взял оба скипетра и снова сел рядом с Нефертари.

Теперь подошли представители Севера и Юга с дарами. Они вели крупный рогатый скот, овец, коз на коротких поводках, несли огромные корзины с пирогами и хлебами, кувшины с молоком, пивом и вином, а также цветы и фрукты. Другие дарили Нилу украшения, благовония и амулеты бога Хапи.

В конце этой длинной процессии с жертвоприношениями шли два жреца, которые держали длинный свернутый папирус. На нем большими красивыми знаками имевшие место жертвы магически увеличивались. Два осла превращались в тысячу тысяч, десять гекатов молока или вина — в миллион. Позолоченное украшение из бронзы становилось украшением из чистого золота, а корзины с зеленью и фруктами превращались в целый ряд повозок. Никто, конечно, не хотел обмануть милосердного Хапи. Предназначенные ему жертвы преувеличивались, чтобы показать богу, как высоко его ценят и уважают. Под звуки музыки и молитвы эти дары отдали Нилу, спокойная гладь которого вскоре покрылась яблоками, батонами хлеба и цветами, в то время как кровь жертвенного скота потоком устремлялась в реку.

По знаку верховного жреца царь встал, подошел к реке и сильным взмахом швырнул в нее оба своих скипетра. Это действо сопровождал шумный хвалебный гимн, потому что вода медленно, но явно начала подниматься. Хапи принял жертвенные дары, услышал фараона и спас страну.

Ничего больше не осталось от дворца Мерит-Анта. Слуги царя выполнили всю работу. Придворных принцессы из Хатти с богатыми дарами отослали домой. Все пожалованные ей дарственные грамоты были изъяты из архивов и уничтожены. Ее имя в хрониках было стерто. Так хотел фараон, так оно и произошло.

Праздник Зед все приближался, и по приказу Благого Бога изо дня в день в Пер-Рамзес доставлялись зерно, вино, мед и сушеные фрукты, а кроме того, стада крупного рогатого скота, овец и коз, которых устраивали в наскоро сооруженных на окраине города загонах. Вся Кеми жила в ожидании этого значительного праздника, и каждый должен был сделать свое дело, чтобы, как того желал Благой Бог, торжество оказалось несравненным.

Однако Изис-Неферт не занималась этими приготовлениями. Она замкнулась в своей злости на другую, завидовала любви, столько лет соединявшей Нефертари с царем, который теперь прекратил даже визиты вежливости ко второй супруге. Изис-Неферт чувствовала себя как никогда обойденной, забытой, замалчиваемой и презираемой. Против царя она не могла и не хотела чего-либо предпринимать, но ей надо было выпустить бурливший в ней яд. Она собрала несколько своих доверенных лиц и велела им распространить слух, что весь Мемфис потешается над принцем Сети, который, вероятно, еще ничего не знает о том, что его супруга Мерит возобновила свою связь со скульптором.

Ее люди проделали все очень ловко. Они никогда явно не утверждали, лишь хихикали и шептались по углам. Мол, слышали в Мемфисе то-то и то-то, но кто ж поверит слухам. Так возникла придворная сплетня, которую, казалось, никто всерьез не воспринимал, потому что все наряду со своими обычными обязанностями были заняты приготовлениями к празднику.

Один, однако, воспринял это серьезно. Слухи вонзились ему, как стрела в сердце, высушили язык и заставили ныть его печень. Конечно, никто не сказал принцу Сети в лицо то, что касалось его супруги. Но из намеков и нашептываний сформировалась картина, которая затмила его разум и сделала его жизнь горькой. Однако фактов не было, все выглядело слишком неопределенным, чтобы можно было действовать без обиняков, грубо, по-военному. Так продолжалось, пока один все же не осмелился назвать вещи своими именами.

Молодой военачальник Нехеми высокую должность получил совсем недавно. Он происходил из старой знати, и Сети подумал сначала, что этот мальчик, как и другие молодые люди его происхождения, раз в год из носилок будет наблюдать за своими войсками, но ошибся. Нехеми делал все, чтобы соответствовать своей должности. Он ежедневно упражнялся с различным оружием, мог управлять боевой колесницей и выказал хладнокровие и умение справиться с ситуацией, когда однажды лошади понесли. Сети начал ценить молодого аристократа, а тот смотрел на принца, как на совершенный образец. Со временем они начали выпивать по кувшину вина вместе, и тут проявилась слабость юного Нехеми. Он пил нечасто, но уж если он начинал, непременно напивался.

В тот вечер они уже почти наполовину опустошили второй кувшин, когда Нехеми сказал, едва ворочая языком:

— Принц Сети, ты должен разобраться со сплетнями, так дальше не пойдет. Скажу тебе прямо, я начинаю стыдиться за тебя.

Сети нахмурился и хотел сказать что-то, однако Нехеми схватил его за руку:

— Дай мне договорить до конца! Я знаю, что нелегко быть женатым на дочери Солнца, руки у тебя связаны. И, тем не менее, призови жену к ответу! Обратись к своему отцу, да будет он жив, здрав и могуч, предприми что-нибудь. В глазах воинов ты представляешь дурнем, который не замечает или не хочет замечать, что жена обманывает его в Мемфисе. Гуляет с ремесленником! С бывшим рабом! Уже сплетничают, что Неферури не твой ребенок. Серые глаза в Египте редки, а у того ремесленника глаза, говорят, серые. Некоторые предполагают даже, что ты намеренно остался здесь, чтобы не замечать того, что происходило в Мемфисе. Тебя подозревают в трусости, Сети!

Пока Нехеми говорил, принц опустошал один кубок за другим. Он мрачно смотрел на друга, но не пытался прервать его. Нехеми закончил, а Сети все молчал.

— Ну? — нетерпеливо воскликнул молодой человек.

— Что «ну»? Я должен перекинуть Мерит через колено, и наподдать ей, как нашкодившему школяру? Или наябедничать на нее фараону, как придворный интриган? Что касается глаз моей дочери, они от моей матери, которая была с севера. Могу тебя заверить, что я зачал ребенка с Мерит в нашу свадебную ночь. Но теперь я знаю, что мне делать. Другому на этом свете не место. Пока он жив, мне не будет покоя. Он должен исчезнуть с лица земли! И я сделаю это сам, без помощи царя, который сейчас думает лишь о своем празднике Зед. Я буду действовать сам, Нехеми, и за это я должен благодарить тебя. Ты поговорил со мной напрямую, как и должно быть между друзьями. А теперь, мой друг, опустошим третий кувшин, а если будет нужно, то и четвертый.

Подобное предложение Нехеми не отверг, и оба пили до тех пор, пока смогли лишь что-то, заикаясь, бормотать и, ухмыляясь, пялиться друг на друга.

Пиай едва осмеливался признаться самому себе, что был рад, когда царская семья отбыла в Пер-Рамзес. Ему не хватало Мерит, ему очень не хватало Мерит, но одновременно он наслаждался безопасным, уютным сегодняшним днем. Он все еще работал каждый четвертый день в своей гробнице, но теперь радовался также своей маленькой семье и с любовью наблюдал, как подрастает маленький Ирамун.

Страх Такки перед неопределенной опасностью также улегся. Она снова была беременна и надеялась, что у нее родится дочь.

В тот день она сидела в саду и следила, как бы Ирамун не упал в пруд с лотосами, когда ей доложили о посетителях. Два вооруженных человека стояли в дверях и спрашивали скульптора Пиайя. Они сказали, что прибыли по поручению храма.

Такка удивилась:

— Но ведь там знают, что мастер Пиай работает сегодня в своей гробнице.

Оба заверили ее, что, конечно же, тоже знают это, но у них срочная новость, и они хотели бы, чтобы им объяснили самый короткий путь к гробнице. Такка описала им место так хорошо, как могла. Оба торопливо поблагодарили ее и исчезли. Такка посмотрела им вслед и увидела на некотором отдалении еще несколько вооруженных людей на лошадях и боевой колеснице.

«Должно быть, что-то очень срочное. — Она почувствовала легкое беспокойство, но тут же отогнала недобрые мысли. — Глупая коза! Пиай — важный человек, и сегодня вечером он тебе все расскажет».

Пиай уже закончил все плоские рельефы в своей гробнице и собирался оживить их прекрасными нежными красками. Хотя у него было мало опыта как у художника, работа продвигалась легко. Чтобы набить руку на технике, которой занимался много лет назад, он начал с менее важных картин в кладовой с запасами и увидел, что дело идет хорошо. Мастер задумчиво взял черную краску и вошел в главное помещение, где недавно поставили два саркофага — один для него, другой для Такки. Там он нанес черную краску везде, где она была необходима: на парики богов и людей, а также на лик Анубиса с головой шакала.

Окрасив в черный цвет парик Мерит, он почувствовал желание раскрасить всю ее фигуру. Он смешал нежную светлую охру и осторожными штрихами покрыл ее лицо, руки и ноги. Губы он сделал светло-красными, красным цветом он покрыл и узкий пояс, который перехватил ее платье над бедрами. Краски в жарком пустынном воздухе быстро высохли, и Пиай смог нанести белую краску на платье, включая рукава, прикрывавшие плечи и верхнюю часть рук, причем прозрачная охра обнаженной кожи нежно просвечивала через белую краску.

Спустя некоторое время он прервал работу и вышел на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Ра уже клонился к западу, и высокий человек, стоявший у помоста, отбрасывал длинную тень. Пиай заморгал от яркого солнечного света и дружелюбно спросил:

— Ты ищешь стражника у гробниц?

— Нет, — ответил тот. — Я ищу тебя. Ты ведь скульптор Пиай?

— Да, это я. А кто ты?

— Я принц Сети, супруг дочери царя Мерит-Амон.

Пиай стоял как вкопанный. Голос собеседника звучал спокойно и безразлично, и тем не менее от него исходила угроза, как будто он требовал правосудия. Высокая фигура принца решительно двинулась к нему, и Пиай вынужден был отступать шаг за шагом, пока они не встали перед гробницей.

— Мне можно войти в твое Вечное Жилище, Пиай?

Тот только молча кивнул и отошел в сторону. Пиайю казалось, что Благой Бог собственной персоной пришел, чтобы призвать его к ответу. Однако, на взгляд скульптора, при всем подобии фигур отца и сына лицо принца Сети имело весьма поверхностное сходство с ликом царя. Отсутствовало естественное очарование Благого Бога. Это было только грубое отражение, глуповато-гордое лицо воина, высокомерное и пустое.

— Я хотел бы кое-что спросить у тебя, Пиай. Ходят слухи, что ты сделал то, что полагается делать лишь одному мне, то, что по законам нашей страны является кощунством, преступлением, достойным смерти, — совершил прелюбодеяние с моей супругой, дочерью Солнца Мерит-Амон.

Пиай стоял перед своим саркофагом, отступать дальше было некуда.

Сети ступил на один шаг ближе.

— Ты понял мой вопрос, Пиай?

— Почему ты не спросишь об этом свою супругу?

Пиай знал теперь, что смерть стоит перед ним, и странное спокойствие наполнило его.

— Что хочешь сделать ты против решения богов, принц Сети? Баст предназначила нас друг другу — кто может сопротивляться этому? Ты? Я? Фараон? Что можем мы сделать против вечных богов?

— Так это правда? Ты признаешься?

Сети нащупал булаву у пояса, безмерный гнев исказил его лицо. Он посмотрел Пиайю в глаза — и узнал глаза своей дочери. Тяжело дыша, он выдавил:

— Ты сделал меня посмешищем в глазах моих людей, и теперь… теперь я знаю, что Неферури… что моя… моя дочь… — Сети задохнулся от безумной ярости, охватившей его. Он отступил на шаг, поднял булаву и стал похож на царя, каким его изображали на пилонах храма, когда он убивал своих врагов. Серые глаза Пиайя глядели бесстрашно и гордо.

— Ударь, Сети. Делай то, что должен, но этим ты ничего не изменишь. Мерит никогда не была твоей, а вечно и навсегда была и останется только моей супругой, моей возлюбленной. Это я лежал с ней, как Могучий Бык, я, Сети, я! Я зачал с ней ребенка, я…

После этих слов Пиай отошел в сторону и повернулся к изображению Мерит. Вот они сидят друг напротив друга. Мерит в своем воздушном белом платье с цветком лотоса в волосах и еще не раскрашенным ожерельем казалась такой свежей и такой живой по сравнению с Пиайем, который на своем изящном, но бесцветном плоском рельефе походил скорее на набросок.

«До меня самого у меня никогда не дойдут руки, — подумал Пиай. — Она должна будет вечно остаться с моей тенью, но это ничего, зато она излучает жизнь, моя любимая. Моя…»

— Обернись! — приказал Сети.

Пиай молчал, его взгляд был прикован к любимой, и он знал, что жизнь у него была хорошей и что часы и дни, которые он провел с ней, многократно перевешивают презренный страх смерти, которого мастер не испытывал сейчас. Что с того, что Сети пришел как мститель и сейчас стоит позади него.

— Обернись! — проревел Сети второй раз. — Или я ударю тебя сзади.

Его громкий голос заполнил всю маленькую погребальную камеру, но для Пиайя это был только отдаленный звук из другого мира, который скульптор уже покинул.

— Ты сейчас боишься, ты, жалкий трус! — издевался Сети. — Ты не осмеливаешься посмотреть мне в глаза, боишься справедливого наказания…

Внезапно Пиай обернулся:

— Прекрати болтать! Ударь в конце концов, но этим ты ничего не изменишь. Мерит — моя жена и останется ею на все времена, а Неферури — мой ребенок и…

Тут принц Сети поднял свою тяжелую булаву и ударил спокойно стоявшего перед ним Пиайя в лоб. Серые глаза при этом смотрели на него, не отрываясь, и они не моргнули даже тогда, когда головы его коснулась булава.

Люди Сети задержали стража гробниц, развлекая его всевозможными шутками. Высокий господин хочет здесь немного осмотреться без помех, и это, конечно же, долго не продлится, заверили стража. Когда Сети появился снова, они все исчезли, как привидения, и страж гробниц, покачав головой, — что здесь смотреть? — продолжил свой обход. Перед гробницей Пиайя стоял осел и чесался, как будто изнывал от жажды.

Может быть, скульптор в своем усердии забыл напоить и накормить животное? Страж спустился и увидел, что дверь закрыта. Это показалось ему странным, потому что он знал, что мастер работает до последнего солнечного луча и всегда оставляет дверь открытой. Он постучался, крикнул:

— Мастер Пиай!

Постучался сильнее, но внутри ничего не шелохнулось. Страж гробниц налег на дверь, и она тотчас поддалась. Он еще раз позвал Пиайя, затем решительно пошел к погребальной камере. Там он нашел мастера лежащим рядом с саркофагом. Его серые глаза были широко открыты, в них отражался красно-золотой блеск Ра, который уже готовился к своему ночному путешествию. Страж опустился на колени и коснулся руки Пиайя. Сделал он это только по долгу службы, потому что с первого взгляда понял, что перед ним мертвый. В середине лба у мастера запеклась кровь, и страж принял бы это за несчастный случай, если бы не странный визит, если бы воины не задержали его на некоторое время. Он вышел, закрыл дверь, покормил и напоил осла запасами, которые нашел у входа, и пошел к своему домику, стоявшему у подножия холма; с которого вся долина с гробницами была как на ладони. Он все еще не мог поверить, что этот спокойный, дружелюбный человек, совавший ему время от времени медные дебы, имел врага, который хотел отнять у него жизнь. Тем не менее так оно и было. Страж гробниц знал о Пиае только то, что он служит в храме Пта в Мемфисе. Туда он и отправил весть о смерти мастера через случайно проходившего мимо охотника.

Верховный жрец Хамвезе тотчас выслал отряд людей, велел отнести труп Пиайя к «ставящим печать бога» и пожелал поговорить со стражем гробниц.

Смущенного и дрожащего стража нужно было сначала успокоить. Никто не подозревал его, и ему очень обязаны за то, что он так быстро передал весть о смерти мастера Пиайя. Хамвезе спросил его:

— Ты видел вблизи человека, люди которого тебя задержали?

— Нет, господин, я видел его только издалека, когда он внезапно появился. Его люди собрались вокруг него, и они все тотчас исчезли. Они скакали на лошадях, и с ними была боевая колесница.

— Хорошо, ты видел предводителя вооруженных людей только издалека. Тем не менее тебе бросилось в глаза что-нибудь особенное?

Страж гробниц усердно кивнул:

— Да, господин. Он был необычайно высок. Мастер Пиай был тоже довольно высок, но этот человек, кажется, еще выше.

«Сети, — подумал Хамвезе. — Это мог быть только Сети».

Внезапно ему стало жаль, что он добился помилования Пиайя. Если бы тот остался на Юге, то был бы жив.

— Ты хорошо сделал свое дело, мой друг. Писец передаст тебе половину золотого деба. Я же прошу тебя держать рот на замке. Кто бы ни спросил тебя о случившемся, отвечай, что тебя задержали незнакомцы, ты ничего не слышал, ничего и никого не видел, в том числе не видел и необыкновенно высокого мужчину. Ты видел какого-то человека издалека, такого же, как и все остальные. С мастером Пиайем, видимо, произошел несчастный случай: он споткнулся и ударился головой о свой саркофаг. Ты все понял?

— Да, господин, клянусь жизнью.

Такка получила известие, что с ее мужем произошел несчастный случай, и у нее никогда не было основания думать что-либо другое. Маленькая черная нубийка, казалась, совсем погрузилась в свое горе, тем не менее, в жалобных восклицаниях вдовы, сопровождавшей мумию Озириса-Пиайя в последний путь, слышались нотки гордости. Гордости, потому что она была его женой, гордости, потому что верховный жрец Хамвезе собственной персоной вел траурную процессию. Фараону, однако, решил верховный жрец, лучше сообщить о смерти Пиайя после праздника Зед, потому что никакая тень не должна омрачать столь редкое и значительное торжество. Хамвезе не учел только одного: за один месяц до праздника царь выразил желание пригласить Пиайя, прощенного им на все времена Единственного друга. Как и все его старые друзья, тот должен был принять участие в празднике, и на это время ему разрешалось приехать в Пер-Рамзес. Хамвезе мгновенно все обдумал. Если он скажет, что Пиай заболел, фараон, пожалуй, захочет послать к нему пару придворных лекарей, если же верховный жрец объявит, что тот в отъезде по делам храма, за ним велят послать. И в обоих случаях окажется, что Хамвезе лжец. Верховный жрец решился:

— Я должен сообщить тебе, уважаемый отец, то, о чем мне хотелось бы умолчать, чтобы не омрачать предстоящего празднества. С ним случился несчастный случай во время работы в собственной гробнице. Он мертв и похоронен со всеми почестями, и у меня болит печень, потому что я должен сказать тебе об этом.

Когда потрясение от столь скорбной вести прошло, фараон сказал грустно:

— Ну, вот смерть и нашла тебя, друг Пиай, и на этот раз никакая ошибка не оживит тебя, как тогда в Суенете. Он действительно стал Озирисом, Хамвезе, ты это сам видел?

— Мои люди наблюдали за бальзамированием, и я сам провел церемонию открытия рта. Его вдова будет получать от храма половину его жалованья, пока будет жива, о сыне мастера я тоже позабочусь. Такка снова беременна, и я сделаю все, чтобы она и дети никогда не знали нужды.

— Ты сделал то, что было правильным и необходимым. То, что ты не хотел огорчать меня перед праздником, тебе прощено. Но как с Пиайем, таким опытным ремесленником, мог случиться несчастный случай в гробнице?

— Он, должно быть, поскользнулся, когда рисовал. Может быть, это был приступ слабости. Он стукнулся головой о каменный саркофаг с такой силой, что разбил себе правый висок.

— Тем не менее, это прекрасная смерть. Он умер на работе, которая значила для него так много. Он умер как свободный человек, обладая моей дружбой, и его ка получило причитавшееся ему место покоя. Для бывшего раба было бы нескромным требовать от богов большего.

— Только одному можно ожидать от них большего — тебе, Богоподобный.

— Я — Благой Бог, и мне полагается то, что не полагается никому другому, — ответил Рамзес со спокойным убеждением.

Хамвезе, однако, не подумал о том, как быстро эта новость достигнет Мерит. В тот же вечер о ней узнала Нефертари, а от нее и старшая дочь.

— С Пиайем… произошел несчастный случай? В его собственной гробнице? Этого не может быть… Нет, нет…

Ничего не понимающая Мерит опустилась на стул. Нефертари подавила приступ изнурительного кашля и погладила дочь по руке:

— Он уже лежит в своем Доме Вечности. Хамвезе все устроил. Он хотел умолчать о несчастном случае, пока не пройдет праздник Зед. Когда фараон сказал о том, что он собирается пригласить Пиайя, Хамвезе вынужден был ему все рассказать.

Без слез, неподвижная, Мерит сидела на стуле. Она чувствовала, что все рухнуло, и не удовольствовалась версией несчастного случая.

— Есть ли свидетели его смерти?

— Нет, я полагаю, нет. Вероятно, страж гробниц обнаружил его во время обхода.

Мерит начала свое расследование. Она действовала упорно и ожесточенно. Когда ее люди спросили стража гробниц, тот ответил только то, что ему велел Хамвезе. Однако Мерит это не удовлетворило. Она велела позвать Сети и попросила смущенного Парахотепа укрыться в соседней комнате, чтобы быть свидетелем ее беседы с мужем.

Она приняла своего супруга стоя, не приветствовала его и бросила ему прямо в лицо:

— Ты убил Пиайя! Почему? Что он тебе сделал? Чем ты можешь оправдаться?

Сети был так поражен, что даже не стал лгать, а тотчас начал с обвинений:

— Из-за этого человека мне невозможно было показаться перед своими людьми! А уж когда я узнал, что Неферури, должно быть, не мой ребенок, я призвал его к ответу там, в его гробнице. Он не только во всем признался, он еще и высмеивал меня! Меня, принца Сети! И тогда я, тогда я…

— Тогда ты убил безоружного, ты, «храбрый воин»! Убирайся с моих глаз немедленно. Я не хочу тебя больше видеть ни в этой, ни в следующей жизни.

Она обернулась и пошла в соседнюю комнату, где ее ждал Парахотеп.

— Ты сможешь это подтвердить, главный советник?

— Само собой разумеется, принцесса. Я слышал каждое слово и все понял, но я хотел бы все же попросить тебя…

— Нет, — твердо сказала Мерит. — Ничего не требуй, ничего не проси! Мое сердце разрывается от горя и гнева, и я должна обдумать, что теперь делать. Это решение я приму одна. Благодарю тебя.

Мерит не теряла времени. При первой же возможности она потребовала аудиенции своего чрезвычайно занятого отца.

Фараон принял ее в приподнятом настроении:

— Еще семнадцать дней, дочь моя, и праздник Зед Благого Бога Рамзеса потрясет всю страну. Я даже не могу поверить в то, что уже тридцать лет сижу на троне Гора. Мне кажется, я только вчера познакомился с твоей матерью. Я вижу еще, как она сидит за столом напротив меня вместе с моими родителями…

— Я должна обсудить с тобой нечто очень серьезное, отец, и прошу простить, что вырываю тебя из твоих прекрасных воспоминаний. Ты знаешь, что Пиай мертв. По слухам, в его гробнице произошел несчастный случай, но это неправда. Его убил Сети. Сети, твое жалкое подобие…

Царь нахмурился:

— Я об этом ничего не знаю. Это ведь только предположение? Я знаю, ты ненавидишь своего супруга…

— Нет, отец. К сожалению, это не предположение. Сети сам признался в этом. Свидетель тому — твой главный советник.

Теперь Рамзес выглядел совсем растерянным.

— Ну и что же?.. Что я должен?..

— Отец, я вынуждена кое о чем попросить тебя. Ты неохотно признаешь мою правоту, но я полагаю, что другой возможности нет. Мы должны все принять участие в празднике Зед, вся твоя семья. Но я не смогу присутствовать на нем, если Сети не уберется из Пер-Рамзеса. Он убил Пиайя, его руки в крови. Его участие осквернит торжество и прогневит богиню Маат. Я не хочу ставить тебе никаких условий, отец, но я не могу по-другому: или он, или я.

Рамзес задумался:

— Почему он это сделал?

— Почему? С досады, потому что он больше не может спать со мной. Да, отец, я открыла ему свои покои, пригласила его осуществить права супруга ради мира в семье. Однако Могучий Бык оказался всего лишь ослом и обиженный утопал. Поэтому Пиай должен был умереть, тот, кто был настоящим…

Она хотела сказать «мужчиной», но вовремя остановилась, чтобы не разгневать фараона. Однако Рамзес едва слушал. В нем разгорелся гнев против этого вечного нарушителя покоя, который мог испортить ему празднование Зед. Мерит права! Ни один человек с обагренными кровью руками не может принять участие в священном празднике обновления.

Рамзес расспросил Парахотепа, нашел, что все подтверждается, дальше действовал быстро и решительно:

— Я не хочу больше никогда видеть этого человека, он меня слишком разочаровал. Поехать и убить моего лучшего скульптора из-за каких-то сплетен! Сети должен убраться прочь с моих глаз. Ты знаешь, Парахотеп, что я не так давно приказал строить корабль, думая о Монту, но его смерть нарушила мои планы. Итак, пусть теперь принц Сети возглавит египетское посольство на острове Кефтиу. Снабди его всем, что ему будет нужно. Если он когда-либо вернется, может быть, я и приму его. Кроме того, я расторгну его брак с Мерит. Из них никогда не получится пары, боги не создали их друг для друга. Теперь я это знаю. А значит, я лишь выполняю волю богов.

— Да будет все так, как ты желаешь, Богоподобный. Должен ли принц Сети еще принять участие в празднике?

Рамзес вскочил:

— Нет, Парахотеп, не должен! У человека кровь на руках, это навлекло бы на нас гнев богов. Он должен убраться как можно быстрее.

Принцесса Мерит могла быть довольна, потому что фараон в своем гневе совсем забыл спросить ее о причине гнева Сети, а у того больше не было случая оправдаться.

17

Великий день наступил. С башен города, с крыш и пилонов храмов светлые звуки фанфар возвестили народу Пер-Рамзеса о том, что сегодня состоится празднество Зед Благого Бога.

День в дворцовом квартале начался с сооружения маленькой деревянной часовни и двух тронов, которые стояли спинками друг к другу. При этом разгребли землю, чтобы показать, что эти троны твердо и непоколебимо стоят в земле Кеми. После этого празднично одетые жрецы привели и принесли жертвенные дары: крупный рогатый скот, коз, овец, уток, гусей, голубей. Были отобраны по паре самых красивых животных. Другие жрецы несли длинные золотые шесты, на которых в утреннем солнце сияли символы всех египетских богов. Однако церемонию Гора возглавляли не могущественный Амон и не великий Пта, а Упваут — божественная собака, шедшая впереди каждой большой процессии богов.

Египетские боги были изображены в облике животных или же как символы. Так, бог Хон появился в образе серебряного полумесяца, Гор — в обличье сокола, Тот — в виде ибиса, Сет — как загадочное животное с головой борзой, длинным кривым хвостом, коварно блестевшими глазами и подрезанными уголками ушей. Но Пта, старый бог-создатель и повелитель Мемфиса, для которого не было животного символа, стоял подобный человеку, прямо и неподвижно, в своем тесно облегающем одеянии и опирался на скипетр.

На краю большого двора на сооруженных возвышениях сидела царская семья и наблюдала за действом. Кроме принца Сети собрались все: Нефертари со своими детьми, наследный принц Енам, Изис-Неферт с Меренптой и хорошенькой Бент-Анта, а также Мерит-Амон с маленькой Неферури.

Расторжение брака и наказание Сети не могли унять ее боль. Она все думала о гробнице на западе от Мемфиса, где ее любимый теперь покоился в образе Озириса и вел потустороннюю таинственную жизнь, которая, по словам жрецов, не очень отличалась от земной жизни и все же была такой непредставимо другой. Мерит начала тосковать по этой другой жизни, она хотела сидеть в виде бессмертной птицы ба с цветным оперением рядом с ним в вечно сияющем свете Ра и наслаждаться потусторонними радостями. С неподвижным лицом, замкнувшись в своей боли, погрузившись в свою печаль, она следила за приготовлениями к церемонии, в то время как царь в глубине дворца переживал свое второе рождение.

Оба верховных жреца Пта и Амона раздели Рамзеса до узкого передника и коснулись маленькой золотой булавой его головы и кинжалом — сердца. Теперь старый царь был мертв, и они положили его на узкий стол для бальзамирования. Переодетый Анубисом жрец подошел, вытащил древний каменный нож и сделал вид, как будто он вскрывает тело царя.

Рамзес лежал с закрытыми глазами, совершенно погрузившись в себя. Он находился сейчас в промежуточном состоянии, был ни жив ни мертв и ожидал своего возрождения. Фараона оживил его сын Хамвезе, верховный жрец Пта. Он коснулся золотым в руку величиной знаком Анк тела и лица фараона, произнес несколько магических слов и приказал:

— Открой глаза, юный царь на троне Гора, Пта создал тебя вновь. Амон вселил душу в твое тело. Теперь выходи в золотом блеске Ра, вступи на оба твоих трона, принеси жертвы богам, сооруди колонну Дьед, натяни лук, покажи свою новую силу в беге, дай счастливому народу страны Кеми ликовать при виде тебя.

Жрец Амона тем временем достал из сундука, украшенного головой льва, одеяние для праздника Зед — простую до колен накидку без рукав. Одетый таким образом Рамзес вышел на свет, и тотчас процессия богов пришла в движение. Каждый жрец склонял изображение бога перед фараоном. Рамзес стоял в своей странной короткой накидке без венца, без скипетров, безо всяких украшений. Тем не менее он выглядел так величественно и истинно по-царски и превосходил статью и величием любого из празднично одетых жрецов.

Когда эскорт Гора снова удалился, наследный принц Енам протянул своему отцу могучий лук. Царь взял его, положил стрелу и натянул тетиву так сильно, что кое-кто забеспокоился не разломается ли лук. Царь целился на север, где находились враждебные чужие земли, и стрела с жужжанием взлетела в синеву неба так высоко, что ее потеряли из виду. Хор певцов начал исполнять гимн силе непобедимого царя, перед которым враги падают, как колосья под взмахами серпа, который растоптал жалкий Куш и подлую Хатти.

Медленная церемония богов длилась уже несколько часов, и Ладья Ра уже высоко стояла в небе. Теперь необходимо было соорудить в честь бога Птаха колонну Дьед. Это была пестро разрисованная деревянная свая, сверху которой было сделано четыре засечки. Она была снабжена глубокими желобками. Эта колонна символизировала продолжительность, и это распространялось на все области бытия: было связано с продолжающим возвращаться из года в год разливом Нила, а также с продолжительностью царства и всех других божественных устроений, которые обеспечивают счастье и жизнь человека.

Свая лежала на земле и была обвязана ремнем, конец которого царь взял в руку. Два сильных жреца подпирали сваю с двух сторон, чтобы она не могла опрокинуться, и царь сильными и быстрыми движениями поднял ее.

Рамзес отошел назад, склонился перед колонной Дьед и начал культовый бег вокруг капеллы Зед. Он бежал быстро, как юноша, его сильная высокая фигура пролетела мимо носилок с его супругами, и даже угрюмая Изис-Неферт не могла скрыть восхищения. Только принц Мерире был печален, потому что из-за полученных травм никогда больше не сможет бежать. «Но я же не буду царем», — подумал он смиренно.

Теперь приближалась самая значительная часть церемонии, когда омолодившийся царь принимал во владения Обе Страны. Для этого Рамзес занял место на троне в маленьком павильоне, и верховный жрец Птаха передал ему красный венец Нижнего Египта. Царь надел его, и символы богов Страны Пчел проплыли мимо него, воздавая хвалу владыке. Затем фараон поднялся и сел с другой стороны двойного трона. Теперь он получил белый венец Верхнего Египта, и боги Страны Тростника воздали ему хвалу. При этом вывели жертвенных животных, и тотчас после этого отвели их на бойню.

Рамзес почувствовал, как волшебство праздника Зед начало действовать на него. Новая сила струилась к нему со всех сторон. Он ощущал, как боги благоволят ему, признают его своим и даруют ему — он в этом сейчас был твердо убежден — бессмертие на все времена.

Согласно старым обычаям в конце церемонии царь выступал как победоносный воин. При этом несколько пленников, которые проходили мимо него, изображали подчинившиеся ему народы.

Царь встал, взял булаву и искривленный меч и сменил двойной венец на сине-золотой шлем воина. Потом к нему подвели связанных «врагов». В действительности это были мирные выходцы из соседних земель, давно жившие в Кеми. Их одели в платье из их родных стран, чтобы они выглядели по-настоящему чужеземцами. Эти люди падали ниц перед победоносным фараоном, в то время как слуги клали к подножию трона символы стран-данников.

Итак, все традиции были соблюдены, и день окончился большим пиром, на который пригласили высших сановников и благородные семьи из Мемфиса и Пер-Рамзеса.

В третий день после праздника, так объявил через глашатаев Благой Бог, он покажется народу как обновленный божественной волей царь.

Состояние Нефертари снова ухудшилось, теперь она кашляла с кровью, и лекари настойчиво советовали ей некоторое время вдыхать жаркий и сухой воздух пустыни. Однако она хотела и должна были присутствовать на празднике Зед, даже если бы это стоило ей жизни. Хотя все празднество крутилось вокруг одного царя, она не желала разочаровать Рамзеса и поэтому несколько раз в день вдыхала пар лечебных трав, что на короткое время приносило ей облегчение.

Изис-Неферт смотрела на это с удовлетворением. Болезнь Нефертари была серьезной, это не вызывало сомнений, и у второй супруги вновь появилась надежда. Однако, когда на третий день после празднества Зед Рамзес показался народу Пер-Рамзеса, она снова была сильно разочарована: фараон плыл над головами громко ликующей толпы на двойном троне вместе с Нефертари, в то время как она и ее дети находились в носилках позади Благого Бога. У Изис-Неферт создалось впечатление, что никто из толпы не обращает на нее внимания, как будто она жалкая наложница из самого темного угла гарема.

Нефертари с большим трудом держалась прямо. Она стала такой слабой, что не знала, как переживет день. Для нее праздник Зед не означал обновления. Она полагала, что омолодившийся фараон должен взять в супруги совсем юную женщину.

Посольство короля Хаттусили ожидали к празднику Зед, но оно опоздало. Король Хатту объявил, что хочет укрепить дружеские узы с фараоном еще одним браком и ради этого, хотя и с тяжелым сердцем, готов расстаться с самой умной и очаровательной из своих дочерей.

«Вот он и получит новую супругу, — подумала Нефертари, — а я отправлюсь в свой прекрасный Дом Вечности под Фивами». Она думала об этом совсем без горечи, потому что чувствовала, что ее жизненная сила иссякает. Хотя врачи и заверяли ее, что воздух пустыни исцелит ее, Нефертари лучше знала, что ее ждет. Как издалека, она воспринимала ликующие крики толпы, и снова у нее было ощущение, будто они предназначены не ей, маленькой Инет из Абидоса, а той, которая носит хохолок ястреба, что все тяжелее давит ей на голову…

Царица-мать Туя сразу же после праздника Зед покинула столицу. Она не могла выдержать долгой разлуки со своим имением.

Мерит также не хотела оставаться при царском дворе и спросила Тую, примет ли она ее с малышкой на некоторое время.

Старое, широкоскулое, несколько крестьянское лицо оживилось:

— Конечно, Мерит, ты же знаешь, как я тебя люблю! Из дочерей ты более всех походишь на царя. Оставайся сколько захочешь. Да и Неферури будет полезно познакомиться с сельской жизнью.

Никто не мог и не хотел удержать Мерит. Ее печаль была слишком явной, поэтому отец пошел навстречу ее желаниям.

Да, это был действительно несравненный праздник, от которого ожидали, что он останется в памяти нескольких поколений. Счастье царя было бы полным, если бы придворные лекари осторожно не указали ему на плохое состояние здоровья его первой Супруги.

— Воздух пустыни должен сделать ее здоровой? Прекрасно, потому что жрецы из Фив постоянно просят меня устроить нечто вроде продолжения праздника на Юге. Нефертари может одновременно осмотреть свой роскошный Дом Вечности, о котором Хамвезе сказал мне, что более прекрасной гробницы он не видел. Воздух Юга такой жаркий и сухой, что подействует на Нефертари благотворно.

Рамзес говорил это скорее себе, чем лекарю. Он очень беспокоился о Нефертари и при первой же возможности отправился в Фивы.

Мерит быстро прижилась в имении. С тех пор как Пиай ушел в Закатную страну, она могла видеть только самых близких. Вечная толкотня придворных приводила ее в неописуемую ярость. Все ей казалось неважным и незначительным, когда она думала о том, что любимый заперт в своей гробнице, и его ка и ба находятся в другом, для нее сейчас недоступном мире. При первой же возможности она хотела разыскать Вечное Жилище Пиайя, чтобы там побеседовать с любимым. Она чувствовала себя еще не готовой к этому, хотела немного отойти от боли и подождать, пока возрастет ее надежда однажды вступить в мир Пиайя, встретиться с ним и найти в бесстрашных серых глазах саму себя, как в зеркале.

Эпилог

Фараону Узер-Маат-Ра-Сетеп-Ен-Ра-Мери-Амон-Рамзесу, Благому Богу, сыну Солнца и повелителю Обеих Стран, суждено было проводить в Страну заката большую часть своей семьи. Он, бессмертный, воспринимал сообщения о смерти с безразличием бога, за одним-единственным исключением.

Спустя двенадцать дней после большого праздника Рамзес вместе с Нефертари поехал в Фивы, и там, во дворце у храма Мертвых своего супруга, царица могла вдыхать горячий сухой воздух пустыни. Ее состояние несколько улучшилось, кашляла она редко, но тело ее оставалось слабым, и ей становилось со дня на день все тяжелее вставать с постели. Несмотря на это, она оставалась веселой и спокойной, встречала Рамзеса с неизменной улыбкой, и он видел, как ямочки танцуют на ее щеках, и любил ее, как в первые дни их брака. Втайне он велел отправить местным богам целые повозки с жертвенными дарами, чтобы вымолить здоровье для своей Прекраснейшей, однако Нефертари угасала. Вскоре она уже не могла вставать с постели, и Рамзес велел поставить свое ложе рядом с ее. Однажды утром его разбудил тихий вскрик. Он встал и озабоченно спросил:

— Не позвать ли лекаря?

— Мне не нужен лекарь, — ответила она слабым голосом, — мне нужен только ты.

Рамзес скользнул в постель Нефертари и обнял ее. Ее лицо выглядело на рассвете совсем бледным. Ее дыхание стало тяжелым и беспокойным, и Рамзес попытался передать ей часть своей жизненной силы.

— С тобой было прекрасно, любимый. Сейчас я отдаю тебе твое сердце… твое сердце…

Так Нефертари умерла в объятиях своего супруга, и Рамзес сказал тихо:

— Ты не должна мне отдавать мое сердце, ты возьмешь его с собой.

После того как Великая Царская Супруга переехала в свой роскошный Дом Вечности, царь вернулся в Пер-Рамзес.

Вскоре после этого умерла старая царица-мать Туя. За несколько дней до смерти она передала свое имение Мерит и ее дочери.

Дочь царя Хатти прибыла с опозданием. Она была умной, доброжелательной, но довольно робкой девушкой, которая заранее выучила египетский и отлично играла на арфе и флейте. Рамзес взял ее в жены и дал ей имя Маа-Неферу-Ра.

Теперь царь каждый третий год праздновал Зед, и каждый раз членов его семьи, наблюдающих церемонию, становилось все меньше. Наследный принц Енам, Изис-Неферт, оба сына Нефертари — все умерли в последующие годы. Теперь наследным принцем был Хамвезе, единственный, не имевший желания наследовать трон отца. Казалось, Изис-Неферт уже в могиле одержала триумф, но в конце концов и Хамвезе переехал в Вечное Жилище рядом с гробницами быков Аписов. Наследным принцем стал Меренпта, последний из сыновей Изис-Неферт, не унаследовавший ее высокомерия и тщеславия. Его сестра Бент-Анта выросла в красивую веселую девушку, и Рамзес, долго не раздумывая, сделал ее своей супругой. Было необычно, что фараон женится на своей собственной дочери, но Благой Бог стоял выше законов, и никто не нашел в этом ничего предосудительного.

Сети, разведенный со своей супругой и высланный из Пер-Рамзеса принц, выполнил приказ фараона. Он наблюдал за строительством корабля, нанял опытных моряков и в летнее время взял курс на Кефтиу. Он прибыл туда как посланник фараона и попросил через переводчика доложить царю о своем прибытии.

— Какому царю? — спросили его.

И вскоре египтяне увидели, что остров раздираем братоубийственной войной. Представители местной знати заперлись в укрепленных крепостях, и по меньшей мере трое из них называли себя законными владыками Кефтиу.

Принц Сети, египетский посланник, вел переговоры то с одним, то с другим, и каждый из самозванных царьков пытался получить через него поддержку от Кеми, чтобы окончательно победить соперников. Вся страна лежала в руинах, земледельцы голодали и разорялись, потому что у них отнимали скот и сжигали зерно.

Сам того не подозревая, Сети поссорился с двумя местными вельможами, каждый из которых считал, что другой привлек посланника и вместе с тем египетскую помощь на свою сторону. Так, принц Сети, сын, так похожий на своего отца, однажды ночью был убит в своей постели, а его люди окончили жизнь рабами. В Кеми об этом ничего не узнали. Сети быстро забыли, и только воины иногда вспоминали о своем любимом военачальнике.

После смерти Нефертари Рамзес хотел побудить свою старшую дочь Мерит снова вернуться ко двору. Однако она теперь управляла имением бабушки, не хотела больше видеть людей и жила только своими воспоминаниями. Поэтому она ответила на просьбу отца отказом.

Рамзес хотел предпринять еще что-либо, чтобы сделать ей приятное, и пожаловал дочери титул царицы. Мерит поблагодарила его, довольно сдержанно приняла корону с уреем во время одного из праздников Зед и с тех пор до конца жизни избегала появляться в Пер-Рамзесе. Главным содержанием ее жизни стали поездки к гробнице Пиайя, которые она предпринимала два раза в год: одну в день его смерти, а другую в день праздника поминовения усопших, когда жители Мемфиса посещали гробницы, кропили Дома Вечности вином и молоком и устраивали перед открытыми входами веселые праздники, в которых, как они думали, принимают участие ка милых их сердцу умерших.

При помощи своего единокровного брата, верховного жреца Хамвезе, Мерит велела устроить свою собственную гробницу непосредственно рядом с гробницей Пиайя. Обе погребальные камеры примыкали друг к другу, и Мерит велела их связать узкой шахтой, чтобы ее и его ба могли без помех посещать друг друга.

Во время прекрасного праздника поминовения усопших она приказывала ставить стол перед входом в гробницу Пиайя и ела за ним вместе с Такой и детьми, и обе они были убеждены, что ка Пиайя сидит вместе с ними за столом. Такка вскоре потеряла робость перед принцессой, и они называли себя, само собой разумеется, двумя супругами Озириса-Пиайя. Маленькая темнокожая нубийка родила умершему мужу дочь, и теперь трое детей и две женщины каждый год заботились о том, чтобы ка мастера имело достаточно богатых жертв. Мерит велела одному способному художнику окончить картины в гробнице Пиайя, так что мастер больше не оставался тенью, а осветился радостными красками жизни.

В день его смерти Мерит всегда появлялась одна, по ее приказу гробницу открывали, и она вела беседы со своим возлюбленным. Она клала руку на его саркофаг из серого гранита и говорила:

— Вот я снова здесь, любимый, твоя маленькая львица посещает тебя. Как ты проводишь свои дни? Есть ли у тебя все, что тебе нужно? Не стало ли для тебя ожидание слишком тяжелым? Ты должен потерпеть, Пиай, я скоро приду. Что значит еще пара лет в сравнении с вечностью? Для тебя это ничего, однако мне время кажется очень долгим…

Примечания

Анк — знак счастья, символ вечной жизни.

Анубис, или Инпу.

Ба — понятие, близкое по значению слову «душа». Один из пяти элементов, составляющих человеческое существо. Ба присутствует при взвешивании души человека на суде Озириса. Изображался в виде птицы с человеческой головой, летающей между мирами живых и мертвых.

Баст, или Бастет.

Глаз Удет — символ счастья, часто использовался как амулет.

Гор, или Хор.

Деб — мера веса монеты, равная 91 г.

Дом Вечности, Жилище Вечности, Вечное Жилище — усыпальница.

Зед — праздник, тридцатилетний юбилей правления фараонов, в который происходит мистическое омоложение царя.

Изида, или Исида.

Итеру, или итер, — единица измерения расстояния, равная примерно 10 км.

Ка — термин для обозначения жизненной силы, духа человека, который после физической смерти продолжал жить внутри гробницы. Один из пяти элементов, составляющих человеческое существо. Иероглифическое изображение — две поднятые вверх руки.

Кеми, или Кемет, — старое название Египта.

Кефтиу — остров Крит.

Колонна Дет — символ счастья; часто носили как амулет.

Куш — Нубия и часть современного Судана.

Локоть — мера длины, равная 0,455 м.

Мен-Кау-Ра — царь Микерин (около 2485–2457 до н. э.); см. также Хуфу.

Мин — бог плодородия, изображался как мужчина с возбужденным фаллосом.

Мозе (еврейское Моше), или Моисей, — библейский пророк. События, предшествовавшие бегству молодого Моисея из Египта, действительно могли происходить в первой половине XIII в. до н. э., т. е. в царствование Рамзеса II. Исход же, как полагают, имел место уже после смерти фараона-строителя, предположительно в начале XII в. при Рамзесе IV, который, как известно, умер не своей смертью, а погиб — по мнению одних, преследуя евреев, по мнению других, в результате заговора. Так или иначе, в правление Рамзеса IV Египет действительно переживал неурожаи и эпидемии, которые, согласно Библии, были следствием нежелания фараона следовать Божьей воле и отпустить евреев с миром.

Монту, или Монт.

Мут — богиня в образе ястреба, супруга Амона. Как напоминание о ней, супруга фараона, воплощенного бога, носит хохолок ястреба.

Небмаре — фараон Аменхотеп III (прав. 1403–1365 до н. э.). При нем культ Амона-Ра в Египте достиг своего расцвета.

Нефертем — бог благоухания, сын Птаха и Сехмет; изображался также в виде цветка лотоса.

Нефтида, или Нефтис.

Нимаре — фараон Аменемхет III (прав. 1842–1798/95 гг. до н. э.).

Обе Страны — объединенный Верхний и Нижний Египет.

Озирис, или Осирис.

Он — священный город бога Солнца, известный позднее как Гелиополис.

Опет — большой праздник в Фивах, мистическое соединение бога Амона с его супругой Мут.

Открывания рта церемония — магическое оживление мумии в погребальном обряде древних египтян.

Перет — время посева, с октября по январь.

Птах, или Пта.

Пядь — 0,7 локтя; см. Локоть.

Ра, или Ре.

Рамзес, или Рамсес, II (собственно Рамессу, что в переводе с египетского означало «Ра породил его») — сын, соправитель и наследник Сети I, внук Рамзеса I, правил с 1279 по 1212 г. до н. э. Подобно своему отцу, вошел в историю как воин и строитель. При нем были возведены гипостильный зал в Карнаке, несколько храмов в Судане, множество зданий в Фивах, перестроена его историческая родина город Танис (Пер-Рамзес). Вершиной древнеегипетской культуры считаются Большой и Малый храмы в Абу-Симбеле (Нубия), построенные Рамзесом II для себя и своей любимой жены царицы Нефертари. С переменным успехом вел военные кампании за пределами страны, кульминацией которых стала не вполне удачная для египтян битва с хеттами при Кадеше. Заключил первый известный в истории мирный договор с хеттским царем Хаттусили III, который обе стороны соблюдали более 50 лет. Имел большой гарем наложниц, по легенде был отцом более 50 дочерей и 100 сыновей. Правил до глубочайшей старости, сохраняя ясный ум и энергию, и оставил после себя сильнейшую в то время мировую державу. Наряду с малозначительным марионеткой Тутанхамоном, чью гробницу нашли нетронутой в XX в., и обладателем самой грандиозной гробницы Хеопсом наиболее известный фараон Древнего Египта.

Себек — в египетской мифологии существо, которое ассоциировалось с братом и убийцей Озириса Сетом. Изображался как человек с головой крокодила. Центр его культа находился в Фаюме. В романе имя Себек носит бывший каторжник и предводитель разбойников, который говорит о себе: «Я Крокодил, которого боятся, ненавидят, преследуют, и, тем не менее, я второй царь в стране Кеми…» Подобно Сету, разбойник Себек и его преемник Меру противостоят фараону, который считался земным воплощением сына Озириса Гора.

Сети I — фараон XIX династии (1295–1188 до н. э.), второй по счету династии Нового царства, правил с 1294 по 1279 г. до н. э. Талантливый военачальник, он был сыном военачальника, а позже фараона Рамзеса I, преемника Хоремхеба и основателя династии. Возможно, происходил от гиксосов. Вел успешные военные кампании против народов Палестины и Ливии, усмирил бедуинов. При нем Египет обрел небывалую мощь. Богатства государства были вложены в грандиозное строительство. Гробница Сети находится в Долине царей, а поминальный храм — в Абидосе. В последние годы своего правления опирался на сына и соправителя Рамзеса II.

Символы Верхнего Египта — Сет, коршун, тростник, лотос, белый цвет двухцветного царского венца.

Символы Нижнего Египта — Гор, кобра Уто, пчела, папирус, красный цвет двухцветного царского венца.

Систр — музыкальный инструмент, атрибут богинь Хатор, Баст и Изиды. На нем учили играть девушек из знатных семей.

Скарабей — почитавшийся в качестве символа бога Солнца навозный жук.

Скипетр Уаз — символ счастья.

Скипетр Хека — искривленный скипетр фараона.

Сокар — в египетской мифологии один из древнейших богов. Считался богом загробного царства. Имел три человеческие головы, тело сокола с могучими крыльями и змеиный хвост.

Страна Пчел — Нижний Египет.

Страна Тростника — Верхний Египет.

Узелки Изиды — символ счастья.

Упваут — священная собака, которая в качестве открывающей пути идет во главе процессии богов.

Урей — носимая только членами царского дома на лбу золотая змея, символ, отгоняющий зло.

Хабиру, или хабири, — название этого народа упоминается в документах из архива Амарны. Предполагается, так египтяне называли евреев.

Хамазин, или хамзин, горячая, часто длящаяся несколько дней песчаная буря, обычно случается в марте — апреле.

Хапи — бог плодородия, воплощение Нила; изображался в виде гермафродита.

Хатор, или Хатхор.

Хатшепсут — женщина-фараон XVIII династии (прав. 1478–1458 до н. э.). После смерти своего единокровного брата и мужа Тутмоса II стала регентшей при Тутмосе III, малолетнем сыне ее мужа от наложницы, но вскоре провозгласила себя царем. Действительно носила церемониальную накладную бороду и изображалась мужеподобной — без груди. В остальном Рамзес зря потешался над Хатшепсут, поскольку она вошла в историю Египта как мудрый и миролюбивый правитель. Она осмелилась послать целый флот в страну Пунт (п-ов Сомали), и он вернулся груженный золотом, слоновой костью, благовониями и прочими несметными богатствами. После смерти Хатшепсут мстительный Тутмос III повелел стереть ее имя со всех монументов, но не смог изгладить образ сильной и мудрой женщины из памяти потомков.

Хекат — мера объема, равная 4,5 л.

Хетты — народ, населявший хеттское государство (Хатти) в Малой Азии (первоначально в Восточной Анатолии) в XVIII — нач. XII вв. до н. э. Соперник Египта в борьбе за господство в Передней Азии. Несколькими десятилетиями позже описываемых событий распалось.

Хнум — в египетской мифологии бог с головой барана. Одна из версий о сотворении мира гласит, что Хнум создал мир и человека на своем гончарном круге. Центр культа этого божества находился на острове Элефантина.

Хонс — бог луны, сын Амона и Мут.

Хуфу, более известен как Хеопс, — фараон Древнего царства (IV династия), правивший в XXVI в. до н. э. (2570–2545 гг.). Его пирамида (творение зодчего Хемиуна) наряду с пирамидами Хефрена и Микерина близ современной Эль-Гизы признана одним из семи чудес света — единственным, дошедшим до наших дней. Но дошла она не в том виде, в каком ее возвели. В древности пирамиды были облицованы отполированными плитами белого известняка, а вершины их покрывали медные листы, сверкавшие на солнце. Пирамида Хеопса — самая грандиозная, ее высота изначально достигала 147 м. А пирамида Хефрена славится своим гигантским лежащим сфинксом. Гробницы царей окружают меньшие по размеру усыпальницы их жен. В романе Рамзес и Хамвезе находят гробницу Хуфу-Хеопса уже разграбленной, что, по всей вероятности, так и было в XIII в. до н. э.

Шазу — народы пустыни, бедуины.

Шему — время сбора урожая, с февраля по май.

Ширдану — личная охрана царя, подразделение, сформированное из чужеземцев-наемников.

Эхнатон, он же Аменхотеп IV, — фараон XVIII династии (прав. 1352–1338 до н. э.). Известен тем, что на втором году самостоятельного правления, возможно, под влиянием своей супруги Нефертити, радикально пересмотрел традиционный культ Амона-Ра и прочих богов пантеона и заменил его культом единого бога Атона. Построил в Карнаке храм Атона и на пятом году своего правления начал возведение на восточном берегу Нила новой столицы — Ахетатона. В народе преобразования Эхнатона не нашли поддержки, а высшие сановники и жрецы были так раздосадованы ими, что после смерти Эхнатона все следы его деятельности и все упоминания о нем были стерты с лица земли и со стен храмов. Ахетатон (Амарна) превратился в город-призрак, развалины посреди равнины. Таковым его и видят в романе Рамзес, Енам и Мена. Но благодаря архивам Амарны мы знаем довольно много о реформаторской деятельности фараона-поэта Эхнатона.

Примечания

1

Пер-Рамзес-Мериамон, или Дом Рамзеса, — новая роскошная столица, основанная Рамзесом Вторым. — Здесь и далее прим. перев.

2

Фараон и его наследники почитаются как боги, а к богу принято обращаться на «ты».

3

Военизированное формирование, аналог современной полиции, следившее за порядком и занимавшееся поимкой преступников. — Здесь и далее примеч. ред.

4

Здесь: электрон — магниевый сплав.

5

Союз азиатских племен, вероятнее всего, семитских, сложившийся в Палестине и на Синае. Основу его составляли амалекиты (библ. амалекитяне) и хабиру — вероятные предки евреев. Гиксосы захватили Дельту ок. 1700 г. до н. э. и, подчинив себе весь Египет, правили до 1580 г. до н. э. Первые шесть фараонов-гиксосов вошли в официальный список царей Египта как представители династии «царей чужеземных стран».

6

Сириус, самая яркая звезда, названная в честь бога Озириса. Ее также называли «слезой Изиды». Появление Сириуса на востоке знаменовало начало нового года и новый разлив Нила. В древности совпадало с днем летнего солнцестояния 21 июня.

7

Современный Асуан.

8

Так древние египтяне называли евреев, живущих на территории их государства.

9

Так древние египтяне называли Средиземное море.

10

Имеется в виду правительница Хатшепсут.

Content

Зигфрид Обермайер
«Храм фараона»

Книга первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Книга вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог

Примечания

Примечания