Дарья Доцук

Я и мое чудовище

Зачем птиц создали такими хрупкими и беспомощными, как вот эти морские ласточки, если океан порой бывает так жесток?

«Старик и море», Э. Хемингуэй

Глава 1. Существо

Оно на мгновение показалось из воды и скрылось под накатившей волной. Я успела щелкнуть его на телефон, но когда приблизила фотографию, оказалось, что изображение опять размыто и ничего не разобрать. Три года уже пытаюсь, а все никак. Через пять-десять минут снова вынырнет, но сложно угадать, где именно. Море большое, а это загадочное существо так быстро плавает! А потом куда-то исчезает. Всякий раз думаю, вдруг оно погибло? Но через месяц или два оно возвращается, и вдалеке я вижу знакомый черный силуэт.

У меня на «Рабочем столе» уже целая папка его снимков набралась. По большей части просто непонятные темные пятна, то ли хвост, то ли плавник, но я точно знаю — за всем этим что-то есть. Что-то такое… Вроде лох-несского чудовища. Я читала много легенд. В Балтийском море всякое встречали, особенно в старину, когда не было ни подлодок, ни лайнеров.

Тогда, давным-давно, в Балтику еще заходили киты… Но тем ценнее для меня Существо (про себя я так его и зову — Существо). Оно выжило несмотря ни на что и научилось избегать опасных кораблей.

Прародители Существа, должно быть, поселились в этих водах где-то семь тысяч лет назад, когда пять Датских проливов подобно пяти морским мостам, соединили древнее Анциловое озеро с Северным морем, а значит, открыли ворота в Атлантику. Меня не покидает ощущение, что Существо тоже наблюдает за мной. Особенно зимой и весной, когда пляжи пустеют, и кроме меня и чаек тут почти некого наблюдать. И, может быть, оно точно так же именует меня Существом. Тощим, косматым Существом с острыми коленками в синяках.

Оно впервые попалось мне на глаза, когда я была совсем еще мелкой, наверное, трехлеткой. Родители купили в Светлогорске покосившуюся дачу и превратили в настоящий красивый дом, куда мы и переехали из калининградской квартиры.

Тот день я помню плохо, только по маминым рассказам. Лишь одна картинка сохранилась четко: я стою, зарыв босые ступни в холодный песок, мама придерживает меня, и они с папой щебечут надо мной: «Это море. Мо-ре. Там живут рыбки. Скажи — мо-р-ре, р-рыбки». Мне неохота повторять за ними «море» и «рыбки». Я тычу пальчиком в черное Существо, но никто не обращает на него внимания. «Да, да, покажи, где море? Во-от оно море!».

Я часто думаю, что будет, если Существо угодит в чью-нибудь сеть. Или заиграется на мелководье. Тогда его вынесет на сушу, и все сбегутся, чтобы с ним фотографироваться. Ученые и служба береговой охраны наверняка опоздают, и мое Существо со временем превратится в скелет. Его поместят в главный корпус Музея мирового океана, рядом со скелетом кашалота, и я буду ездить навещать его туда. Как на кладбище.

— Зато мы точно узнаем, кто это такой, — пожала плечами Юлька, когда я впервые рассказала ей о Существе и о том, что его может прибить к берегу.

Юлька не злая, просто любопытная. Как и я. Но я переживаю за судьбу Существа, потому что уже давно его знаю, а Юлька только в сентябре переехала сюда из Москвы, и все равно не собирается оставаться тут после школы. Поэтому ей незачем привязываться к Существу.

— Да точно тебе говорю, это обычный тюлень, — фыркнула Юлька, изучая горизонт в мой бинокль.

— С такого расстояния тюленя не увидишь, даже в бинокль. Существо явно намного больше, — доказываю я. Юльке тяжело смириться с тем, что она может уверенно ответить на любой вопрос, а тайна Существа ей никак не дается.

— Просто волны швыряют какое-то бревно, а ты себе напридумывала, — обиделась Юлька, отложила бинокль и надела кофту, потому что подул ветер.

Она не любит сильный ветер, хотя он так приятно бросается в лицо и ерошит волосы. Я всегда распускаю хвост, прежде чем спуститься с холма на пляж. Пусть волосы пропитаются морским бризом. Этот запах меня успокаивает.

— Ладно, пошли отсюда, скоро опять хлынет.

Юлька всегда начинает ворчать, когда погода портится и небо сереет от дождевых туч. Она сама сразу становится серой и недовольной. А я люблю дождь. И шторм тоже. Я знаю, что в такую погоду моему Существу тепло в морской глубине, и оно весело кувыркается на волнах.

— Ну, ну, не зуди, — улыбнулась я и примирительно прижала Юльку к себе. — Куда пойдем?

— Куда угодно, только не ко мне. В доме престарелых я еще успею пожить, когда все зубы вывалятся.

Домом престарелых Юлька называет свой дом. Там престарелых нет, только ее родители, которые устали от Москвы, купили в Светлогорске домик у моря и занимаются организацией свадеб и праздников. Веселья и торжеств им и на работе хватает, вот они и наслаждаются тихими семейными вечерами с книжками, «Эрудитом» или еще какой игрой — у них целый шкаф настолок. А для Юльки это смерти подобно! Она как вечный двигатель: может обходиться без сна и еды, лишь бы с ней что-нибудь постоянно происходило. Ее раздражает, что тут у нас маленький курортный городок и все «еле ноги волочат», тогда как в Москве все прямо носятся по улицам, ловко увертываясь от машин, и обгоняя друг друга.

Интересно, почему мы подружились? Я наоборот предпочитаю ходить, а не бегать, и чтобы все было как всегда. По заведенному обычаю. Чтобы по пятницам — большой семейный ужин, когда папа привозит с рынка креветки, и мы с мамой и бабушкой садимся их чистить и болтать обо всем на свете, а Маркуша показывает нам, какие расчудесные каляки-маляки он только что нарисовал. Высокая синяя каляка — это папа, зеленая каляка поменьше — мама, оранжевый снеговик — бабушка, а меня на картинке нет, потому что я ушла смотреть «сюдовиссе». «Чудовище» то бишь.

Люблю, когда мы устраиваем пикники. У нас даже есть специальный набор — корзина с чашками-тарелками и красный клетчатый плед. Совсем как в кино. Мы отправляемся на пляж все вместе, читаем или играем во что-нибудь. А когда заканчиваются бутерброды, мы с Маркушей выискиваем на берегу идеально круглые камни и цветные, обтесанные морем бутылочные стеклышки. Самые ценные — синие. Они попадаются все реже и реже, поэтому за них жюри в лице взрослых присуждает больше всего очков. На втором месте — красные и белые, а самые распространенные — зеленые. Иногда можно найти монетку или одинокую сережку. А вот янтарь мы не трогаем. Оставляем для туристов — они ужасно расстраиваются, если не соберут хотя бы горсточку янтаря.

Все добытые сокровища мы торжественно несем домой. Стеклышки хранятся в кувшине с водой — там они чудесно блестят и переливаются, а если их вынуть и обсушить — бледнеют и становятся шершавыми.

Монетки идут в папину коллекцию морских находок, а украшения — в мамину. Мы можем часами выдумывать разные истории об этих вещах и их владельцах. Круглые камни тоже удачный улов. Их мы расписываем гуашью или акрилом и складываем на длинную полку — наш «Музей камней». Папа шутит, что когда мы состаримся, то продадим все это в Музей мирового океана за безумные деньги. Маркуша искренне в это верит и готов хоть целый день упорно копаться в песке.

Пожалуй, у нас тоже немножко дом престарелых, но мне все равно, даже если бы мы всей семьей играли в лото (или чем там развлекаются пенсионеры?), было бы так же весело, я точно знаю.

У Юльки завибрировал телефон, и по ее кислому выражению лица стало понятно, что звонят из дома. Она скорчила рожицу и рявкнула в трубку:

— Что?

На том конце прямо забурлили вопросы и восклицания.

— С Лерой в кафе сидим, — соврала Юлька и испуганно швырнула подлетевшей чайке кусок батона, чтобы птица от нее отвязалась. — Тогда зачем спрашиваешь, если видишь, что мы на пляже? — Мы задрали головы, и я помахала Юлькиной маме, которая стояла на вершине холма. Ей неохота спускаться к нам по длинной лестнице. — Мы уже уходим в кафе. А когда приду — не знаю. Поздно. Или вообще никогда!

На холме тетя Лена совсем разнервничалась. Она что-то кричит, но ветер уносит ее слова. Впрочем, Юлькин телефон точно передает каждый звук.

— Да приду, приду. Куда я от вас денусь?! Через час где-то. Все, пока. — Она сунула телефон в карман и строго посмотрела на меня: — Чего? Не хочу я с ними полдня тухнуть. Мама опять что-нибудь мыть заставит. И вообще — у меня каникулы или как?!

— Ты злая, — усмехнулась я. — А мама у тебя классная.

— Ну да…Да ладно, это я так, чтобы не расслаблялась, — с улыбкой ответила Юлька.

Глава 2. Воздушный шар

Мы вытрясли из шлепок песок и поползли наверх по крутой извилистой лестнице в двести семьдесят девять не самых надежных ступенек. Юльке было скучно взбираться молча, поэтому она бодро заявила:

— Угадай данетку! Лежит голый мужик в поле, а рядом с ним спичка.

— Он живой?

— Нет. Вот ты странная! С чего бы он тогда голый в поле лежал?

— Ну, может, пьяный, — предположила я. — Шел домой, заблудился, решил на дорогу спичкой посветить, а огонь погас. Мужик расстроился и уснул прямо в поле до утра.

— Тоже вариант, но дурацкий! — раскритиковала меня Юлька. — Если ты такая реалистка, чего же в свое чудовище до сих пор веришь? Давай, спрашивай дальше, там другой ответ.

«Другой ответ» мне дался со скрипом, и только когда мы приземлились в кафе и нам принесли кофе и два чизкейка. Мы всегда одно и то же заказываем. Оказалось, что два мужика летели на воздушном шаре, а потом стали падать. Скинули весь балласт, даже одежду сняли, но нужную высоту набрать не удалось. Тогда придумали жребий тянуть — у кого короткая спичка, тому и прыгать с шара, чтобы второй человек смог выжить. Жестокая, в общем, данетка.

Юлька сияла — ей такая кровожадность очень даже нравится. Она обожает представлять, будто мы с ней очутились в какой-нибудь жуткой ситуации, например, в шлюпке без воды и еды посреди океана или в фильме «Замерзшие», или на перевале Дятлова, и что стали бы тогда делать. Обычно Юлька выживает, а я — нет. Она спортивная, в волейбольную секцию ходит и верит в естественный отбор. Что до меня, то я с детства плохо ем, чем очень расстраиваю бабушку («Тебе ни на что не хватает энергии!»). Мне нравится плавать, но не кролем или на скорость, а просто плыть и размышлять, опасно ли мое Существо — не захочет ли оно меня съесть? Или наоборот подставит спину, как плезиозавр Крузо в фильме «Мой домашний динозавр»? Вообще я надеюсь увидеть его поближе, поэтому никогда не захожу в море без маски. Иногда чувствуется, что не хватает всего-то какой-нибудь сотни метров. Но Существо держится на расстоянии, хотя с чего бы ему бояться обычной девчонки?

— Ну ты понимаешь, что нам с тобой тоже пришлось бы спичку тянуть? — ликовала Юлька, все еще погруженная в историю про воздушный шар.

— А нельзя дождаться, пока шар близко к земле опустится, свесить веревку и слезть, как по канату? — с надеждой спросила я.

— Нельзя! — Юлька стукнула по столу десертной вилкой. — А вот если бы ты летела, ну, например, с мамой, ты бы спрыгнула первая, чтобы ее спасти?

— Спрыгнула бы, — без колебаний ответила я. Маме еще Маркушу воспитывать, да и как я без мамы?

Юлька недоверчиво скривилась:

— Это ты сейчас так говоришь… А если с папой?

— И с папой прыгнула бы, — не сдавалась я. Юлька все время задает мне каверзные вопросы, и бесится, когда я отвечаю «не так».

— Уф, ну ты и героиня, — пробормотала она и допила кофе в один глоток. Не знаю, зачем мы пьем кофе. От него у меня быстро-быстро стучит сердце и кажется, что я чего-то боюсь. Появляется какое-то нехорошее предчувствие, будто случится беда.

— Ладно, новая тема, — загорелась Юлька. — Мой день рождения! Я думаю в сторону пляжной вечеринки с костром. Женя гитару принесет и песню для меня сочинит.

До Юлькиного дня рождения еще два месяца, но она предвкушает уже сейчас. В первый раз будет отмечать на море. Тут у всех пляжные вечеринки, и никому, кроме Юльки, это уже не кажется чем-то оригинальным. А, может, все дело исключительно в Женьке.

— Как ты сама хочешь. Только вот насчет песни — не знаю. Женька все-таки не особо музыкальный. Да и постесняется перед всеми.

— Ничего, постесняется и перестанет. А что делать? Все хорошее нужно заслужить! Кстати, что он мне дарить будет? Ты там присоветуй ему что-нибудь. Только нормальное! А не как на Восьмое марта, ерунда какая-то.

— Просто всем одинаковое дарили, — из чувства справедливости вступилась я за Женьку, который и так ради Юльки из кожи вон лезет. Даже на волейбол записался. Но ей надо, чтобы все было «официально» и с любовными песнями.

Юлька закатила глаза:

— Ну а мне мог бы отдельно подарить. Короче, если спросит, то я хочу либо купальник, либо блеск.

Зная Женьку, я усмехнулась: ну, ну, так он и побежал за купальником.

— Лучше блеск.

— Ладно, — вздохнула Юлька, как будто на самом деле хотела именно купальник, а про блеск просто так вспомнила и он ей не нужен совсем.

Юлькин телефон снова завибрировал. На экране высветилось «Дом престарелых».

— Иду! — недовольно проскрипела в трубку Юлька и тут же сбросила вызов. — Хотя ты про купальник все равно скажи. А, вот как лучше сделаем. Я выберу, какой мне больше нравится, скину тебе ссылку, а ты Женьке ближе к делу перешлешь. И у него не останется выбора!

— Хорошо, — вяло отозвалась я. Неохота лишний раз с ним разговаривать. Пусть мы и знакомы с рождения, дружбы у нас так и не получилось.

Счастливая Юлька проводила меня до калитки, и побежала домой выбирать купальник мечты.

Глава 3. Охотница на крокодилов

Почему-то в голове по-прежнему крутилась глупая данетка про воздушный шар. И когда я зашла в кухню, где тут же замолчали и уткнулись в свои тарелки мама с бабушкой, зачем-то выпалила:

— Мам, а вот представь, летели бы вы с папой на воздушном шаре, и вдруг что-то произошло, и шар начал падать. Ну и кому-то из вас надо прыгнуть вниз, чтобы спасти другого. Чтобы он полетел дальше и выжил. А не то оба разобьетесь. Ты бы прыгнула? — я уже сообразила, что мама наверняка рассердится и ответит что-нибудь вроде «Опять ужастиков насмотрелись!», но все-таки добавила: — Можно еще спичку тянуть, кому прыгать.

Удивительно, но бабушка с мамой переглянулись так, словно я задала очень серьезный вопрос, непременно требующий ответа. Я быстро спохватилась и махнула рукой:

— Да я шучу. Это данетка такая. Про голого мужика в поле…

Но мама не дослушала. Губы ее превратились в тонкую ниточку, как часто бывает, когда она злится.

— Надеюсь, как приличный человек, твой папа не позволит даме прыгать с воздушного шара.

После этих слов она встала из-за стола и выплыла из кухни, тихо затворив за собой дверь, и предоставив бабушке возможность отчитать меня по всем статьям. Из гостиной послышались мамины размеренные шаги. Мне почудилось, будто она королевская особа, блуждающая по темному старинному замку с зажженной свечой в руке. Хотя наш красный домик с белыми оконными рамами ничуть не похож на замок, скорее на хижину рыбака из скандинавской деревни.

— Они что, поругались? — догадалась я.

— Помирятся, вот увидишь, помирятся, — рассеянно забормотала бабушка.

— Ну ясное дело, не разводиться же им теперь, — хохотнула я и полезла в холодильник за гранатовым соком.

Гранатовый сок я пью по бабушкиному велению и против собственного хотения. У меня в организме не хватает железа, называется «железодефицитная анемия», но мне больше нравится старинное «малокровие». Звучит немного опасно, как будто у меня какая-то редкая загадочная болезнь. Кроме того, что я жутко бледная и у меня кожа сухая, никаких симптомов нет. Разве только голова кружится часто. Но, на мой взгляд, и плюсов хватает. Самый главный в том, что почти нет прыщей. Юлька даже решила от мяса и яблок отказаться совсем, чтобы у нее тоже началась анемия и сгинули все прыщи. Правда продержалась она дня три, пока ее папа не взялся жарить свой фирменный шашлык.

Врач говорит, одним гранатовым соком гемоглобин и железо не повысить, лучше витамины и таблетки. Но разве бабушку в чем убедишь? У нее все по старинке. Взять хотя бы фильтры для воды. У нас их две штуки, но бабушка им не доверяет. Вот ее проверенный способ: наполнить водой трехлитровые банки, и в каждую по серебряной ложке кинуть. И пусть настаивается. «Серебро на себя всю гадость заберет» — так она говорит. Поэтому у нас на подоконнике прямо какой-то музей «заспиртованных» ложек. На их фоне дочка Дракулы, прихлебывающая «кровушку» из бутылки, никого не впечатлит. Кстати о Дракуле…

— Ба, а папа где?

— Я не знаю! — встрепенулась бабушка, как будто ее уличили в том, что она укрывает преступника.

Хлопнула дверь, ведущая на задний двор. Наверное, мама вышла посидеть на лужайке. Или папа с Маркушей решили устроить дуэль на водных пистолетах. Я допила «кровушку», закусила бутербродом с сыром и отправилась на разведку.

— Ты куда? — ловко перехватила меня бабушка. С такой реакцией ей надо было на крокодилов охотиться, а не в музыкальной школе преподавать. Хотя, кто знает, может, с крокодилами и проще. Я хорошо помню, как пианино ненавидела, аж до слез. Но в этом году я все же с горем пополам закончила музыкалку, так что мои мучения остались позади, а бабушка переключилась на Маркушу.

— Во двор, — трусливо отозвалась я.

— А обед?

— Да мы с Юлей поели.

— Зачем тогда бутерброды таскаешь?

Это она спиной увидела. Эх, крокодилов бы сюда.

— Так, просто…

— Наверное, кальция не хватает, раз на сыр потянуло. Витамины принимала сегодня?

— Угу. И гранатовый сок пила.

— Ладно, иди. На воздухе хоть бы посидела. А то целый день в кафе торчите, только дым нюхаете.

— Ну, бабушка, не ругайся, тебе же нельзя нервничать, — я обняла ее за плечи и звонко чмокнула в щеку. Это всегда поднимает ей настроение.

— Мне нервничать уже нечем, Лерочка, — устало улыбнулась бабушка и похлопала меня по руке. — Иди, подыши.

Глава 4. Буря

Небо уже порядочно посерело, слышно даже, как ворчливо гудит на чердаке ветер, словно его закрыли там, как непослушного мальчишку. Волны накатывают с удвоенной силой, а дождь все никак не начнется. На террасе я взялась за ручку стеклянной двери, чтобы выйти к родителям и Маркуше — все трое обнаружились на лужайке, но застыла на месте. Что-то не так. Как будто передо мной возвели дополнительную дверь и не оставили ключа, чтобы ее отпереть.

Я не слышала, о чем они говорили, да в этом и не было никакой нужды. Несложно догадаться — ссорятся не на шутку. Угрюмая мама на деревянном раскладном стуле, нависший над ней папа с ее мобильником в руке. А Маркуша, неуклюжий как цыпленок, носится вокруг них, изображая самолетик. По глазам видно, что довольный. Сосредоточенно летает, старается, ждет, когда родители заметят и похвалят.

Папа все трясет телефоном у мамы перед лицом, а она смотрит с вызовом и лишь изредка кивает или что-то восклицает. Хорошо, что есть стеклянная дверь и та, вторая, сквозь которую мне ни за что не пройти и ничего не услышать.

— Может, надо Маркушу забрать?

Я вздрогнула и резко обернулась — это незаметно подкралась Маркушина няня, Наташа. По-моему, ее потому и взяли, что она ходит на цыпочках, будто ее и вовсе нет в доме, или нарочно прячется от нас целый день. Зато у нее всегда добрый сочувствующий взгляд. Так она смотрит на всех. На бездомного котенка, на Маркушу, когда тот хочет подобрать в парке червяка, а нельзя; на бабушку, когда она пытается доказать маме, что вода из банок с серебряными ложками лучше, чем из фильтра, и на меня, когда родители смеются, что если бы в море обитало чудовище, его бы давно отловили.

— Зачем? — спросила я. Все ведь нормально. Сейчас они помирятся. Дался папе этот телефон! Почему он никак не перестанет размахивать им, как каким-нибудь пистолетом? И потом, мы не можем забрать Маркушу, тут сама собой выросла невидимая дверь.

— Мне неудобно. Лучше ты его приведи, а то скажут, что я подслушиваю, — прошептала Наташа, чуть подтолкнув меня вперед. Она очень боится потерять работу, потому что любит Маркушу как своего. Всех бы червяков для него собрала, если бы мама позволила.

— Теть Наташ… — начала я, но не успела закончить.

Неожиданно папа с размаху шарахнул телефон на траву, наступил на него и принялся топтать и давить, как таракана. Телефон оказался крепким, и папе понадобилось не меньше минуты, чтобы превратить его в пластиковую лепешку.

Маркуша остолбенел. Будто у его самолетика отказали двигатели. Мама вскочила со стула, прокричала что-то папе чуть ли не в самое ухо, взяла Маркушу на руки и решительно двинулась к нам. Наташа поспешила скрыться с места преступления, и уже через две секунды из кухни донеслось ее нарочито громкое «Алла Иванна, давайте чаю попьем!». Бегство было и моим первым порывом, но я хотела увидеть все до конца, понять, когда мои родители успели превратиться в незнакомую вздорную парочку.

Мама рванула на себя дверь и строго уставилась на меня. Не будь я такая бледная, то непременно покраснела бы с ног до головы. У Маркуши дрожали губки, а голубые глазки увеличивались в размерах. Маму трясло — аж кольца на тонких пальцах стучали друг о друга. «Одно из них — обручальное, которое она больше не будет носить» — некстати подумалось мне, и я на секунду зажмурилась, чтобы прогнать эту мысль. Мало ли у кого как ругаются родители, у некоторых даже дерутся, и ничего, не разводятся. К тому же мама не устает повторять, что дурные мысли имеют обыкновение «материализовываться». Но разве я виновата, что дурные мысли всегда лезут вперед хороших?

— Где Наташа? — будничным тоном поинтересовалась мама. Я завидую ее умению игнорировать все плохое и никогда об этом не упоминать, вроде как в приличных семьях это не принято.

— На кухне, с бабушкой чай пьет, — как у доски отрапортовала я. Почему-то показалось, что мама накажет Наташу, если узнает, что та подглядела, как папа раскрошил телефон.

— Мы тоже чаю хотим, да, Маркуш? — улыбнулась мама, качая Маркушу. — С пирогом и с печеньем, и с вареньем. И Леру пригласим, да? Скажи: Лера, пойдем чай пить!

Маркуша просветлел, моторчики самолетика закрутились вновь. Он слабо ухватил меня за рукав:

— Падем! Цяй пить!

— Пойдем, — сказала я.

Может, у нас и вправду ничего не случилось. Мама с Маркушей «полетели» на кухню, и я послушно побрела следом. Не надо оборачиваться и смотреть, как папа все еще бьет подошвой телефон, пытаясь вдавить его в землю.

За чаем никто не поднимал тему ссоры. Мама нянчила Маркушу, а Наташа негодовала, что он где-то подцепил слово «тупо». Ну, ну, интересно, где?

— Представляете, Евгения Пална, я ему говорю: «Маркушенька, пойдем гулять!», а он мне: «Тупо!».

— Тупо, — радостно подтвердил братец и рассмеялся.

Я тоже не удержалась, да и мама с бабушкой усмехнулись. Но Наташа сделала такое обиженное лицо, что мы сразу притихли.

— Зачем ты опять повторяешь это плохое слово? — простонала Наташа.

— Аптяп! — кивнул Маркуша, но внезапно почувствовал необходимость завладеть мамиными очками и сосредоточился на этом занятии.

— Приличные мальчики так не разговаривают. И не трогай, пожалуйста, мамины очки! — в шутку поддержала Наташу мама.

— Да он даже не знает, что это значит, — прыснула я.

— Все-е-о зна-ает, — довольно проурчал Маркуша, и все расхохотались в голос. Даже Наташа позволила себе едва заметную улыбку.

Когда Маркушу только привезли из роддома, он мне не слишком понравился. У него была почти прозрачная кожа, и сквозь нее просвечивали голубые венки. А потом он стал набирать вес так быстро, словно его кормили сплошными бургерами с картошкой фри, и уже через месяц превратился в забавного щекастого толстяка. Все, что он умел, так это сжимать кулачки, как какой-нибудь краб. Что ему ни дай — все хватает. Я развлекалась тем, что клала рядом с ним погремушку, и он отчаянно к ней тянулся, аж гудел от напряжения. Правда, никак не мог догадаться, что нужно перевернуться на бок, чтобы достать. Потом прибегала Наташа и выговаривала мне что-нибудь вроде: «Как можно так издеваться над малышом! Отдай ему погремушку!». Я, конечно, отдавала, но мы с Маркушей оба знали, что это такая веселая игра, а Наташа просто нудит. К тому же однажды он все-таки научился переворачиваться. И все благодаря мне! А то так бы и лежал до сих пор на спине и кроме потолка ничего не видел.

Еще у Маркуши целый год прямо на макушке была дырка, затянутая кожей. Совершенно жуткая вещь! Если потрогать и чуть-чуть нажать, кажется, что внутри пусто. Хотя, разумеется, там у него мозг. Впрочем, он об этом еще не знал. Когда дырка заросла, я сказала Маркуше, что теперь мы не сможем выяснить наверняка, есть ли у него все-таки мозг или нет. Маркуша стал щупать голову и в конце концов разревелся. Ох, и влетело мне от Наташи! Но потом я исправилась и научила его, что если в голове хрустит, когда жуешь, значит там мозг! Я вообще очень ответственная сестра!

В коридоре тенью промелькнул папа. Даже не остановился узнать, чего это мы хохочем. Теперь-то ему не до смеха. Дважды пропищала сигнализация его машины, и он куда-то уехал.

Мама с бабушкой погрустнели. Наташа схватила Маркушу и, сюсюкая с ним, что есть мочи, собралась уходить. Она с намеком тронула меня за плечо, мол, мне тоже следует испариться вместе с ними.

Мама заметила этот жест и сказала Наташе:

— Идите, идите. Лера нам не мешает.

Мы остались втроем. И сразу вспомнилась сегодняшняя ссора. От нее уже никуда не деться. Даже если очень постараться подумать о чем-нибудь другом. Бабушка протяжно вздохнула и включила чайник. Внутри у чайника зашипела вода. У меня внутри тоже как будто что-то зашипело. Сильно закружилась голова, и все на пару секунд стало нереальным.

Наконец в небе громыхнуло, и об окна разбились первые капли дождя. Мне резко полегчало, как будто невидимый врач вколол какое-то лекарство мгновенного действия. Для меня нет ничего уютнее и спокойнее летнего ливня. Кажется, он способен умыть все на свете, пропитать воздух сладкой свежестью. С дождем всякий раз начинается новая жизнь.

Я представила папу. Он сейчас несется по шоссе и злится, может, даже вслух. Бешено ходят туда-сюда «дворники» на лобовом стекле. Папа врубил радио на полную громкость и слушает новости, чтобы хоть немного отвлечься. Или наоборот едет в полной тишине и орет на других водителей. Я послала ему телепатический сигнал, чтобы на выезде из города он передумал, развернулся на парковке супермаркета, и переждал бурю дома, а не где-нибудь на трассе. Впрочем, дома, судя по всему, разыгралась буря похлеще, чем на улице. И папа спасается именно от нее, от этой домашней бури. Наверное, даже не замечает дождя.

Глава 5. Чайки

— Представляешь, сломал мой телефон, — доложила мама бабушке. — Так и валяется там на газоне.

Бабушка среагировала моментально и метнулась к двери:

— Намокнет же! Надо подобрать. Может, еще починить сумеем.

— Да все уже, мам.

— Нет, ну как же, — слабо возразила бабушка и опустилась на стул, повинуясь маминому строгому взгляду.

— Новый куплю.

— Телефон-то за что? Не понимаю, — покачала головой бабушка и шумно отпила из чашки.

Они говорили так, будто меня тут вообще нет. Надо было помахать у мамы ладонью перед лицом, чтобы привлечь внимание, и крикнуть: «При чем тут телефон! Из-за чего вы поругались?», но я сдержалась. Случись все это в солнечный денек, я бы, может, и не утерпела, разошлась бы на полную. Я ненавижу, когда они ссорятся. Оба до того упрямые, что могут дуться друг на друга целый день, как дети. Но чтобы папа сломал телефон и куда-то уехал — такое у нас впервые. Обычно он просто уходит прогуляться или сидит в интернете.

Во время дождя хочется уползти в свою берлогу и помолчать. Послушать песни китов. Когда грустно, от них можно разрыдаться на ровном месте, а когда хорошо — мечтать, как я стану фотографом дикой природы и волонтером по сохранению исчезающих видов животных. Как буду нырять с аквалангом, и снимать дельфинов, морских черепах и горбатых китов. Я думала о том, чтобы выучиться на океанолога, но химия и физика в отличие от биологии даются мне с большим трудом, так что папа посоветовал попробовать себя в чем-то другом.

Прошлым летом я нашла на пляже молодого тюленя — он крутился на мелководье возле помятой пивной банки, которую слизнула с берега волна, и норовил отхватить жестяной кусочек. Еще чуть-чуть и его игра могла бы обернуться гибелью. Я сфотографировала эту сцену на телефон и забрала банку. Тюлень так на меня разозлился, что мотнул головой и обнажил зубы. Дома я показала снимок маме, чтобы она написала об этом случае в свою газету.

— Если все так и будут бросать мусор в море или на берегу, то Маркуша увидит тюленей только в кино или в книжке с картинками! — сказала я.

Вскоре мама принесла мне номер газеты с заметкой об экологическом десанте на Куршской косе. И среди фотографий обнаружился мой тюлень с банкой. В подписи так и стояло: «Фотограф Валерия Тарасова». И тогда я подумала, почему бы мне и в самом деле не стать фотографом? В мире гибнет столько прекрасных существ, которым невозможно объяснить, что жестяную банку опасно пробовать на зуб, или что где-то разливается нефть и заволакивает поверхность, перекрывая морским обитателям путь к необходимому глотку воздуха.

— А ведь фотографии говорят лучше, чем слова, — удивилась я, когда закончила читать статью.

— Пожалуй, — согласилась мама. — Сразу представляешь этого негодяя, которому лень донести банку до урны. И тут же охота спасти всех бедных маленьких тюленят на земле.

Через неделю родители подарили мне фотоаппарат. Чтобы научиться управлять этим чудом профессиональной техники, инструкции оказалось явно недостаточно. Но мало-помалу эксперименты становились все более успешными.

Я начинала с чаек. Сотни фотографий чаек. Как они прогуливаются по песку, оставляя за собой дорожку следов-трезубцев, как качаются на волнах, как летят, широко расправив крылья, как топчутся на прибрежных валунах, похожих на торчащие из воды головы в париках из зеленых водорослей.

Я мечтаю побывать во всех морях и океанах, и сделать так, чтобы моими глазами люди увидели всех тех, кто вынужден каждый день бороться за выживание из-за нас. Возможно, в ходе какой-нибудь экспедиции эхолокатор зафиксирует Существо, и мы, наконец, встретимся. Это произойдет как раз, когда я потеряю всякую надежду, а окружающие будут настаивать, что морское чудовище — плод моих детских фантазий.

Я не обижаюсь, что мои далекие от науки родственники сразу же окрестили Существо чудовищем. С одной стороны, они как бы заранее представляют его уродливым, опасным морским гадом, от которого неплохо бы избавиться. Хотя даже я ни разу не видела его целиком, и утверждать, какое оно из себя, не берусь. Может, оно величавое и прекрасное доисторическое создание, и однажды прольет свет на то, какими были обитатели морских глубин эпохи динозавров?

С другой стороны, «чудовище» ведь происходит от «чуда», невиданного прежде явления, завораживающего и таинственного. Нет ничего удивительного в том, что незнание превращается в страх. Как-никак китов раньше тоже называли монстрами и левиафанами, а глубоководные гигантские кальмары и вовсе считались небылицами выживших из ума моряков. А не так давно был пойман десятиметровый кальмар, представитель рода «колоссальный кальмар» (отныне вполне себе признанный учеными вид). Так почему же мое Существо обязательно выдумка?

Нужно сейчас же позвонить папе. Почему мама за ним не побежала? Почему позволила уехать в такую погоду неизвестно куда?

Но я ведь тоже не побежала, не остановила. О чем я только думала! Теперь он решит, что мне все равно, что у них там с мамой творится.

— Папа-то не сказал, когда вернется? — спросила я как бы невзначай.

— Не сказал, — почти равнодушно ответила мама и добавила с издевкой: — Он сегодня разучился говорить. Только кричит.

— Это от расстройства. Он немного перенервничал, — объяснила бабушка. — Вот и телефон разбил…Кто бы мог подумать…до чего дойдет.

Надо звонить прямо сейчас, чтобы папа знал, что мы за него волнуемся. Ну или если не мы, то хотя бы я.

И тут из моего кармана закричали чайки. Ну наконец-то папа поймал мой телепатический сигнал! Я достала телефон и выскочила в коридор, чтобы мама с бабушкой не подслушивали и не подсказывали мне. Они это любят. Особенно бабушка. Она уверена, что умеет вести телефонные разговоры гораздо лучше меня.

— Пап! Ты где?

В трубке громко шипел дождь, заглушаемый ревом несущихся мимо машин. Должно быть, папа остановился где-то на трассе.

— Пап, плохо слышно!

В кухне бабушка победоносно сообщила маме:

— Одумался.

— Лера? — прорвался сквозь шум папин голос. Связь была до того ужасная, что, казалось, папа заикается.

— Да! Пап, ты где?

— Заправляюсь. Потом к дяде Леше. У вас там нормально? Что они тебе про меня сказали?

— Да ничего… Ну, что ты телефон разбил, — прошептала я, потому как бабушка уже наверняка подкралась к двери и навострила уши. — Почему вы поругались-то?

— Да потому что твоя мать вертихвостка! — вдруг вспылил папа.

Вертихвостка? Моя мама? Я опешила и почувствовала, как сильнее застучало сердце. Будто я три литра кофе залпом выпила. Что это за слово такое — вертихвостка? Вроде ничего ужасного, но кажется, что большей гадости я в жизни не слышала! Он мог бы сколько угодно называть так какую-нибудь полузнакомую соседку, и я бы только посмеялась, но маму-то за что?

— Лер? — крикнул папа. — Ты давай, не раскисай. И не слушай там все подряд, а то начнут сейчас про меня фантазировать.

— А я и не слушаю, — тихо сказала я. Лучше бы я не только не слушала, но и не спрашивала ничего.

— Завтра приеду, поговорим. Матери привет. — В голосе появилась какая-то необыкновенная жестокость. Я и представить не могла, что вечно веселый папа может так злобно говорить: — Спроси, какой ей новый телефон привезти?

— В смысле прямо сейчас спросить? — растерялась я.

— Ну да.

— Мам, — я заглянула в кухню и чуть не задела бабушку дверью. Хорошо, что она ловко вильнула в сторону. — Папа спрашивает, какой тебе новый телефон привезти.

— Пусть не беспокоится, — задрала подбородок мама.

Хоть бы им не пришло в голову продолжить ругаться через меня. Папа просит передать, что ты вертихвостка. «Скажи, чтобы провалился на том самом месте!». И так далее в том же духе. Вообще-то я не могу вспомнить, когда они так сильно ссорились в последний раз. Должно быть, очень давно, и я просто отвыкла.

— Ей не нужно, — сказала я в трубку.

— Конечно, не нужно, — насмешливо отозвался папа. — Теперь ей этот будет новые телефоны покупать.

— Что? — не поняла я.

— Да так, ничего, — сконфузился папа.

Лучше бы он сначала выговорился дяде Леше. Что еще за «этот»? Я, конечно, не эксперт в детской психологии, но разве родители не должны скрывать от нас все то, что думают друг о друге во время семейного скандала? Или вовсе делать вид, будто никакого скандала нет. Как-то же они справлялись с этой задачей до сих пор!

— Ну ладно, у меня уже бак полный, — торопливо произнес папа. — Тут за мной очередь. В общем, до завтра, Лер. Ты, главное, это, не слушай все подряд.

Как-то поздновато для таких советов. И все же я собралась и ответила как можно спокойнее:

— Ага. Пока. Дяде Леше привет.

Хорошо. Давай, до завтра.

Глава 6. Мама, которая смотрит на дождь

Не знаю, зачем я вернулась на кухню. Наверное, ждала каких-то объяснений от мамы. Или просто задумалась над папиными словами и сама не заметила, как оказалась за столом.

— Ну и где он? — безразлично спросила мама, глядя, как дождь заливает гравийную площадку и клумбы вдоль низкого забора. Один в один «Исабель, которая смотрит на дождь в Макондо». Этот рассказ Маркеса я прочитала недавно, вслед за мамой, потому что Маркес — ее любимый писатель.

Сначала Исабель и ее родные рады ливню, но он длится несколько дней и постепенно затапливает улицы Макондо. Все, что остается жителям деревни — смотреть на дождь и надеяться, что он закончится прежде, чем их постигнет страшная участь. На их глазах посреди двора гибнет корова, увязнувшая в грязи. «Надо молиться: вода размыла могилы, и несчастные покойники плавают по кладбищу» — фраза, от которой у меня до сих пор мурашки. Но однажды утром вода уходит, и кажется, что ее вовсе не было.

Так и с родителями. Они наверняка уже завтра помирятся. Вот только просохнет земля, и сразу помирятся. Иначе какой смысл в этом рассказе? Маркес ведь знает, о чем пишет. Не зря же ему Нобелевскую премию присудили!

Бабушка приосанилась, будто я вот-вот поделюсь каким-то тайным знанием, и взглядом повторила мамин вопрос: «Так где он?»

— Папа на заправке. Собирается к дяде Леше, а завтра обратно.

— А что сказал-то? — допытывалась бабушка.

— Что на заправке, а потом к дяде Леше, — с напором ответила я.

— Ой, секрет, секрет, — улыбнулась мама бабушке. — Поди наболтал там невесть чего, науськал исподтишка дочку против родной матери. Как благородно.

— Ладно! — разозлилась я и хотела выложить все начистоту, но вовремя проглотила язык. Ну, донесу я им про вертихвостку и «этого», и что дальше? Только папу подставлю.

— Лер, ты папу не бойся. Если он тебе велел ничего нам не рассказывать, так это лишь показатель того, что он струсил и ищет в твоем лице поддержку.

— А я и так его всегда поддерживаю, — честно призналась я, но, кажется, зря.

Мама дернула бровью, дескать, ах вот как! Вот, значит, какая ты на самом деле! Папу поддерживаешь? Ты должна меня поддерживать, а не какого-то там папу! Бабушка тут же сгребла меня в объятия и стала чуть-чуть раскачивать, как будто мне два года.

— Она просто еще не разобралась, что к чему, да, Лерочка? Испугалась немножко. Конечно, ничего не понятно, не знаешь, к кому бежать.

Я попыталась высвободиться из бабушкиной хватки, но она только сильнее меня прижала. Мама фыркнула:

— Ой, мам, я тебя умоляю! Все она понимает. Не маленькая уже. Вот я на днях в журнале читала, что в три и тринадцать лет дети лучше всего переносят развод. А моим как раз три и тринадцать.

Что? Развод? Я вытаращилась на нее, и почувствовала, как в висках застучала кровь. Мама сказала это легко. С такой гордостью, будто позаботилась о нас, специально дождалась нужного возраста, и мы должны быть ей благодарны. А еще я уловила, что от меня ничего не зависит. Что бы я ни сказала — мамино решение окончательное.

Не знаю, как принято вести себя, когда впервые звучит это слово — «развод». Никто меня не научил. Никто не предупредил, что к этому вообще нужно быть готовой! Я прекрасно знаю, что делать и кому звонить, если бабушке станет плохо, если Маркуша подавится едой или если я найду на берегу раненого тюленя. Я не растеряюсь ни в одной из этих ситуаций. Да что там, я даже умею делать искусственное дыхание и пользоваться огнетушителем! Но это…

У многих в школе родители не живут вместе, появляются отчимы и мачехи, сводные братья и сестры. Но никто не говорит об этом. Никто ни разу не поделился со мной, как узнал, что его родители решили разойтись, и что сделал потом? Разгромил комнату? Слушал весь день грустную музыку? Рыдал в туалете? Как следует поступать в таких случаях?

— Женечка! — укорила бабушка маму.

— А что такое? — взмахнула рукой мама. — Ну, разводимся и что? Ты предлагаешь из этого трагедию сделать? Вон у Маринки уже четвертый муж и ничего, все дети довольны.

Может быть, в мамином мире или в Маринкином мире все счастливы, если кто-то разводится. Некоторые африканские племена на похоронах танцуют, поют и вообще веселятся, потому что душа покойника переселяется в лучший мир. Но что-то я не уверена, что после развода меня, Маркушу или папу ждет лучший мир. Маму — скорее всего. Она считает, что трагедии бывают только у слабаков. А у сильных личностей это называется «временные трудности» или еще лучше — «жизненные перемены». Сильная личность во всем найдет положительную сторону и повод порадоваться.

Так вот я вовсе не сильная личность. Поэтому я уткнулась в бабушкино мягкое и холодное белое плечо и заплакала. Вернее, заскулила. От жалости к себе, от беспомощности и от неизвестности, которую никогда прежде не ощущала так близко. А бабушка продолжала качать меня и гладить по голове: «Тихо, тихо, золотая ты моя девочка!». И я мысленно умоляла ее никогда не останавливаться.

— Господи, как жалко, — проговорила бабушка задумчиво. — И Сашу жалко, и…

— А меня тебе не жалко? — изумилась мама.

Бабушка, заикаясь как от испуга, пробормотала что-то вроде «Конечно, очень жалко», и стало ясно: она больше и полуслова не произнесет, чтобы спасти нашу семью. Пусть все кругом рушится, раз так хочется ее драгоценной дочке.

— Ну, хватит, не реви, — с раздражением попросила мама и прикоснулась кончиками пальцев к вискам. — И так голова раскалывается от этой погоды.

Раньше меня удивляло, что я совсем ничего не помню из раннего детства. Почему все забывают свой первый год жизни? Но однажды я кое-что увидела. Своими младенческими глазами, хотя мне уже исполнилось девять лет.

В полутьме мама качает меня на руках, а я смотрю на нее сквозь слезы и кричу. И она спокойно, но требовательно говорит: «Спи, мое чудовище. Разве можно так долго реветь?». Не знаю, выполнила ли я тогда ее просьбу, и почему именно эта фраза так крепко засела в памяти. Я подросла и узнала каждое из этих слов по отдельности — «спи», «мое», «чудовище», и неожиданно они сложились воедино, ведь я их уже слышала, только не понимала, что они значат. Я спросила маму, взаправду ли все это, или мне просто приснилось. «Приснилось» — сухо ответила мама, и я больше ни минуты не сомневалась, что это не сон, а самое настоящее воспоминание. Иначе она бы стала убеждать меня в том, что никогда не назвала бы ребенка чудовищем. Хотя ее не в чем винить. Маркуша мог орать часами. Я ворочалась в кровати и мечтала только о том, чтобы он поскорее замолчал, или чтобы его забрали гоблины.

Мама соврала насчет чудовища, потому что испугалась: вдруг я посчитаю ее жестокой и злой? Но она вовсе не злая и не жестокая. Просто для нее я и впрямь была маленьким орущим чудовищем, с которым неизвестно что делать и как уложить спать.

Вот и сейчас, стоило ей сказать «Ну, хватит, не реви», как я тут же заставила себя глубоко вдохнуть и унять желание разрыдаться в голос.

А ведь мы с мамой не слишком-то отличаемся от самих себя тринадцатилетней давности. Она снова не знает, как объяснить мне то, в чем я еще не могу разобраться самостоятельно. А я, как и прежде, только плачу в ответ.

Я сказала Юле, что прыгну ради мамы с воздушного шара. И, кажется, пришло время совершить этот прыжок. Только вот я все стояла на краю, смотрела вниз и никак не могла решиться.

Глава 7. Шторм

Помню, однажды, через неделю после Рождества, подул недобрый ветер. Как призрачный генерал он бросал клич, чтобы море восстало против земли, и предвещал разрушения. Когда первые взбесившиеся от его порывов волны ринулись на пляж и расстелили на песке белую бурлящую пену, никто не заподозрил, что через пару часов от лестниц останутся лишь верхние, каким-то чудом уцелевшие ступени.

Вода подобралась так близко, словно хотела отогнать сушу подальше к холму. Она билась о берег, выплескивалась через перила, и уносила с собой осколки бетонных плит. Волнорезы сдались под ее натиском. Вскоре и пляж полностью исчез под темной морской гладью.

Мы с папой стояли на пирсе, точно на тонущем корабле, и повсюду бушевали волны. Приходилось то и дело тереть глаза, чтобы хоть что-то разглядеть сквозь ледяные едкие брызги. Содрогались бетонные столбы пирса и грозили переломиться, как тонкие деревянные мачты, и вместе с собой увлечь нас на дно.

— В последний раз я видел такой шторм лет пятнадцать назад, — прокричал папа, придерживая рукой капюшон дождевика. — Тогда хорошенько потрепало. Конечно, волнорезам уже за сотню лет, такие буруны им не под силу.

Я с восторгом следила за бурей: тонкая пылающая полоска света протянулась над линией горизонта, точно золотой меч.

В такие минуты море по-настоящему оживает, обнаруживает грозный нрав и невероятную мощь. Потревоженное ветром, оно пробуждается от многолетнего сна и напоминает, насколько ничтожны и мелки все мы в сравнении с ним. Как извергаются вулканы, как вздымаются до облаков пески в пустынях, так и море закипает, отстаивая свой королевский титул.

Пирс снова угрожающе затрясся под ногами, и папа ухватил меня за плечо:

— Пойдем! Не хватало еще рухнуть вместе с этой развалиной.

Мне не хотелось уходить — более грандиозное зрелище трудно себе представить, да и следующего такого шторма дожидаться невесть сколько. Но папа упорно тянул меня прочь, к берегу.

— Посмотришь с пляжа, — пообещал он.

— Пляжа больше нет, — возразила я, но все равно повернула назад.

Когда мы покинули пирс, оказалось, что кое-где променад рассекла трещина, выбив брусчатку, как кусочки паззла. С каждой волной из образовавшегося проема выскакивала струя, точно фонтан из дыхала каменного кита. Немногочисленные постояльцы отеля на берегу в оцепенении наблюдали за происходящим из окон ресторана. Должно быть, переживали, как бы променад не раскололся напополам, и не настала очередь отеля.

К ночи шторм стал затихать, и только обломки лестниц и раздробленные металлические палки остались покоиться на камнях и затопленном пляже — будто некий великан с корнем вырвал их огромной лапой.

Мы вернулись домой в отличном настроении: восхищение с примесью легкого страха заставляли сердце стучать быстрее, как будто мы бежали домой, спасаясь от первой весенней грозы, или только что прокатились на американских горках. Мама повсюду расставила толстые зажженные свечи, и казалось, что мы очутились в Средневековье.

— Ага, явились! — выглянула она из кухни и с деланной суровостью покачала головой при виде нашей мокрой насквозь одежды. — Давайте, переодевайтесь в сухое и спускайтесь, а то кино начнется без вас!

— Да? — расплылся в улыбке папа. — И что же сегодня показывают?

— По-моему, самый подходящий вечерок для «Моби Дика»! — сказала мама, кивнув в сторону моря.

Папа тут же принял позу моряка во время качки и зажал в руке воображаемый гарпун.

— Когда твоя видел спрут, — тихо и загадочно проговорил он, перевоплощаясь в дикаря по имени Квикег, — тогда твоя скоро-скоро видел кашалот.

— Золотой дублон тому, кто первым заметит Белого кита! — крикнула я и в роли безумного капитана Ахава захромала на деревянной ноге на второй этаж переодеваться.

«Квикег» послушно шагал за мной, изучая горизонт и потрясая невидимым гарпуном. Иногда он ни с того ни с сего заводил песню островитян и кривлялся в традиционном танце предков-каннибалов, что больше напоминало перепуганную курицу, которая неуклюже скачет по двору. Потом стянул мокрый шерстяной носок и помахал им у меня перед носом:

— Купи сушеную голову белого человека!

Даже вечно мрачный «капитан Ахав» так хохотал над дикарем, что чуть было не шлепнулся за борт, рискуя опозориться перед командой.

Диван быстро превратился в вельбот, и уже сухой капитан приказал спустить его на воду, чтобы незамедлительно отправиться в погоню за Моби Диком. Мама очень кстати принесла хрустящий сырный пирог, с которым китобои с большим аппетитом разделались за несколько минут. А еще говорят, что женщина на корабле — к беде!

Этот день я буду вспоминать, когда они разведутся. Мне не суждено прожить его дважды, и не потому, что родители больше не хотят быть вместе, а потому, что такие дни невозможно спланировать и уж тем более повторить. Ведь дело вовсе не в шторме и не в сырном пироге (хотя они, без сомнения, отлично подходят друг другу), а в том самом шторме и том самом сырном пироге. В том, что папа всегда будет рядом в непогоду и вовремя отведет меня на берег. А мама — она немножко волшебница — всегда угадает, чего бы нам больше всего хотелось и подскажет, что неплохо бы нам переодеться в сухое.

Пусть сейчас мама и папа ненавидят друг друга, ради одного этого дня им стоило пожениться четырнадцать лет назад. И я благодарна за этот день. Он навсегда останется со мной. Что бы ни случилось и как бы тяжело не пришлось потом, у меня есть день, куда я могу возвращаться снова и снова, и для этого мне не нужен еще один шторм.

Глава 8. Подарок

Жаль, что они решили развестись во время летних каникул. Представляю, каким ущербным выйдет мое сочинение по-английскому про лето. Если уж это так необходимо, могли бы дождаться осени, и я бы отвлеклась на школу. А так остается только лежать в комнате и смотреть в окно или в потолок, и раз за разом прокручивать в голове сцену под названием «Мои родители разводятся».

Забавно, но когда я мысленно произнесла эту фразу тысячу раз, она перестала казаться мне чем-то сверхъестественным и ужасным. Да, Лера, твои родители разводятся — констатировал мой «рассудительный» голос, тот, который умеет думать, а не только паниковать без конца и края. Обычные слова. И теперь от них уже почти не колет в груди.

Похоже, я упустила тот момент, когда все еще можно было исправить. Беда в том, что я просто не заметила, что мама больше не зовет папу в рыбный ресторан на променаде, не планирует путешествия на несколько лет вперед и вместо того, чтобы возиться с его любимым ягодным пирогом, покупает готовый.

Я искала, что делать, если родители разводятся. В инете разное советуют: например, пригрозить, что покончишь с собой, или принять все как есть, или попытаться их помирить. Люди постоянно разводятся уже больше ста лет. Это происходит чаще, чем идет дождь. И почему я думала, что уж моей-то семье ничего не угрожает?

Да, в общем-то, если взглянуть со стороны, ничего особенного и не случилось. Просто мама влюбилась в другого и не может выйти за него замуж, пока в паспорте написано, что она папина жена. Юля каждую неделю влюбляется в какого-нибудь сериального героя, и я не вижу в этом ничего необычного. Даже притом, что у нее есть Женька. Так с чего бы и маме не влюбиться?

В качестве домашнего психолога мама приставила ко мне Наташу, а заботу о Маркуше временно взяла на себя бабушка. Так и представляю, как Наташа стоит в кабинете по стойке смирно, а мама командует: «Рядовой, ваша основная задача не допустить, чтобы объект решил пригрозить, что покончит с собой или задумал, чего доброго, нас помирить!». «Есть, генерал!» — отдает честь Наташа и отважно бросается выполнять приказ. Она изо всех сил делает вид, будто никто ее не подсылал, приносит мне еду прямо в комнату и предлагает посмотреть какой-нибудь фильм про животных, как я люблю.

Юле я рассказала не сразу. Она прислала мне ссылку на купальник, и я ответила, что тоже такой хочу, только черно-белый. Потом я долго думала, как бы поточнее описать ситуацию с родителями. Чтобы она не решила, что я собираюсь утопиться, но одновременно не хочу это обсуждать. До тех пор, пока не поговорю с папой, который, вопреки данному обещанию, не появлялся три дня.

Вышло вот что: «Мои родители разводятся, а теперь загадай мне какую-нибудь зверскую данетку, чтоб я угадывала четыре часа». Я была уверена, что у нее такая найдется. Минут через семь от Юли пришла данетка и ни слова о разводе. Юля — настоящая подруга. Я бы на ее месте не удержалась от вопросов.

О том, что вечером в среду наконец приедет папа, мама предупредила меня заранее. Сказала, что он ненадолго, за вещами. Он уже снял квартиру в Калининграде, и больше не будет жить тут с нами. Все его вещи она собрала сама и выставила в прихожей. Несмотря на то, что папа ни разу не позвонил ей за эти три дня, мама все про него знала — с места событий ей обо всем докладывал информатор в лице тети Яны, Дядилешиной жены.

Папа дружит с дядей Лешей уже давно. Лет десять назад они вместе открыли пиццерию, самое классное и вкусное место в Калининграде. Туда все ходят семьями — вместе с бабушками, дедушками и детьми, отмечают праздники. Все мои детские дни рождения прошли именно там. Детям всегда дают фломастеры и раскраски. А на стенах в рамочках висят мои чайки. Мы с папой очень весело их обработали, и получились чайки-пираты: одной пририсовали черную глазную повязку, другой деревянную лапу, третьей капитанскую шляпу, а всех остальных «нарядили» в тельняшки.

И папа, и дядя Леша почти все время проводят в пиццерии — общаются с гостями, планируют мероприятия, обучают официантов и придумывают новые начинки и названия для пиццы. Правда, теперь папа будет единственным несемейным человеком во всем ресторане. И каждый день ему придется смотреть на счастливые дружные застолья. Каждый день с утра до вечера…

Папа приехал поздно, и, как только под окном блеснули фары, я понеслась его встречать. В темноте, естественно, запнулась о чемоданы и заработала пару дополнительных синяков на коленках. Папа открыл дверь своим ключом, зажег свет и увидел меня, распластавшуюся на полу.

— Это ты ко мне так торопишься? — усмехнулся он, как в самый обычный будний день.

— Ага, все ноги из-за тебя переломала, — ответила я и кивнула на чемоданы.

Чемоданы. Сейчас он возьмет их, развернется и уйдет от нас.

— Пойдем, покажу, чего я тебе привез, — подмигнул папа, и мы вышли на крыльцо.

К крыше его машины была пристегнута длинная байдарка ярко желтого цвета! Она носила мое имя — на боку были наклеены синие буквы «Valeria». Я забыла обо всем, даже о том, чтобы сказать папе «спасибо». Я ни о чем другом не могла думать, кроме того, как острый нос моей новой байдарки подпрыгивает на встречной голубой волне, как плавно рассекает воду весло, и в первых лучах солнца я направляюсь в море. У самого борта плещется любопытный тюлень, ныряет, чтобы изучить желтого незнакомца со всех сторон, и гадает, что же это за странное существо с двумя длинными ластами, но совсем без хвоста?

— Она двухместная, — объяснил папа, стаскивая байдарку с крыши и волоча по траве к гаражу.

Я бросилась ему помогать, заикаясь, захлебываясь словами от восторга. Мой собственный морской каяк! Мой шанс впервые увидеть Существо поближе! В детстве я представляла себе море как огромную чашу с водой, но потом узнала, что рельеф дна скорее похож на затопленные горы, равнины, ущелья и ямы. Есть и глубокие котловины, вполне подходящие для моего чудовища. Если бы я смогла добраться до ближайшей котловины, то наверняка встретила бы его.

— Пап, ну ты даешь! Я в шоке!

— Смотри, не упади от счастья, — рассмеялся папа. — Будете плавать с Юлькой вдвоем, ну или зови меня, если понадобится напарник.

— Зову! — выпалила я. — Давай завтра! Прямо с утра!

— Завтра? Ну не знаю… В ресторане все время битком…И с завтрашнего дня выходит новый повар…

— А ты возьми отгул! Ты же начальник! — настаивала я. У нас есть двухместная байдарка! Тут даже обсуждать нечего: надо скорее спускать ее на воду и грести к горизонту!

— Вот потому что я не беру отгулов, я до сих пор и начальник. Как насчет выходных? — поинтересовался папа и поднял ладонь, когда я попыталась его перебить. — Знаю, знаю, в твоем возрасте ждать целых три дня — нереально. Пока с Юлькой порепетируйте. Тут нет ничего сложного, все как обычно — главное, гребите синхронно и спасательные жилеты не забудьте надеть. Вот тут отсек для вещей, но если возьмете фотоаппарат или какую еду — в пакет положите, на всякий случай. Так…Что еще… А, ну, в волны не выходите, и, чур, не дальше пятисот метров, ладно?

— Ты это не серьезно! — возмутилась я. Мое чудовище живет гораздо дальше, чем пятьсот метров от берега! Ради пятисот метров и каяк покупать не надо — при желании можно и вплавь добраться!

— Я это очень серьезно! — в шутку нахмурился папа. — Не хочу, чтобы вами ненароком закусил плезиозавр. Или еще какие ихтиандры.

— Ты в них даже не веришь! — отмахнулась я.

Папа взял меня за плечи и произнес с расстановкой:

— Я просто не хочу убедиться в их существовании при печальных обстоятельствах.

— Ну, насчет ихтиандров не знаю, но Существо точно дружелюбное! Как Несси! Несси же пока никого не съел, а он, между прочим, вообще живет в озере, где почти нечего есть!

— Да все эти чудики на расстоянии покладистые и добродушные. Но как только они подберутся к тебе поближе…

Папа растопырил пальцы и кинулся меня щекотать. Я вскрикнула от неожиданности и стала удирать. Мы смеялись и носились по двору, пока папа не сдался.

— Ладно, в этот раз спаслась, но учти, в воде все по-другому.

— Не волнуйся, уж на таком каяке меня никто не догонит, — заявила я и забралась в байдарку. — И потом, разве не чудовища делают из людей героев?

Папа усмехнулся, занял свободное место позади меня и стал раскачивать байдарку, как будто мы оказались в море.

— Я один раз тоже встретил чудовище, — сказал он, и я удивленно обернулась. — Да, да, и по правде говоря, чуть не помер от страха! Мы с дядей Лешей были гораздо моложе, и путешествовали на катере в Германию. Он тогда еще обхаживал тетю Яну и придумал сделать ей предложение на закате посреди Балтийского моря. Кучу денег потратил на аренду катера! Но зато — какой жест! Наверняка она до сих пор вспоминает тот вечер…

— Па-ап, давай про чудовище, — поторопила я.

— Ну вот. Плывем мы, значит, в открытом море, ни одного берега не видать, и я собрался искупнуться в чистой бодрящей водичке. Вот уже приготовился нырять с борта, как вижу: прямо к нам движется черный плавник!

— Да ладно! Большой плавник?

— Приличный! — и папа развел руки в стороны. — Где-то вот так. Ну я стал звать Леху, чтобы он тоже увидел акулу. Эта черная рыбина кружила рядом с катером и иногда высовывалась из воды. Прямо скажем, купаться мне сразу расхотелось. Леха прибежал, перегнулся через борт и велел Яне тащить камеру. Оно и понятно: откуда в Балтике настоящая акула в человеческий рост, да к тому же черная и блестящая, как будто в нефти запуталась? Пока Яна копалась в каюте, к нам пожаловали еще четыре акулы, и я стал молиться, чтобы у нас хватило топлива дотянуть до берега. «Да их тут целая стая, Леха!» — испугался я. Вдруг они спаслись из какой-нибудь лаборатории по клонированию исчезающих видов? Или мутировали от всяких химикатов, которые в море сливают? И знаешь, что сделал твой дядя Леша? Он взял и столкнул меня за борт — прямиком в акулью компанию.

Папа сделал драматическую паузу, а я рассмеялась.

— Что? Совсем папку не жалко? — приуныл он. — Или ты, может быть, не веришь в моих акул-мутантов?

— Пап, если бы на тебя в Балтийском море напали черные акулы, ты бы стал мировой знаменитостью!

— Ладно, — обиженно буркнул папа. — Это были не акулы, а морские свиньи. Но я все равно чуть не утонул. Я так орал под водой, что слышал собственный крик! Между прочим, они, как следует, не изучены. Может, они бы меня и сожрали, кто знает! Но к счастью они решили уплыть подальше от шума. Довольно страшные создания, да такие здоровые!

— Как же тебе повезло, — вздохнула я. — Вот бы и мне так…

— Неужели ты совсем ничего не боишься? — усмехнулся папа.

— Почему? Я очень боюсь. Того, что морских свиней в Балтике осталось всего триста особей, и я могу никогда их не увидеть. Кстати, один немец снял на видео морскую свинью-альбиноса, представляешь? Я тебе скину ролик. Наверное, он почувствовал себя капитаном Ахавом, да?

— Да, — сказал папа и поежился, не понимая, как я могу испытывать такую симпатию к этим странным морским существам. — А! Еще я тут читал, что у нас выловили какого-то инопланетянина, похожего на кишки. Или на щупальца. Выглядит как тихий ужас!

— Просто морское чудовище. Их в мире гораздо больше, чем ты думаешь, — пожала плечами я. — Главное, чтобы его отпустили, а не отправили на опыты.

— А знаешь что? — улыбнулся папа. — Почему бы нам наконец-то не съездить зимой в Норвегию…

Он не успел договорить. Я встрепенулась, и на мгновение забыла, что нужно дышать. Конечно, я согласна! Я ведь уже замучила его рассказами о том, что к Лофотенским островам подходят косатки и кашалоты, и их можно наблюдать даже с берега, а если взять экскурсию на китовое сафари… Но внезапно моя радость сменилась тоской.

— Что такое? — удивился папа и взглянул на меня с тревогой. — Ты уже не хочешь смотреть китов?

Я закрыла глаза. Я очень хочу смотреть китов, наверное, больше всего на свете. И о байдарке я мечтала уже давно. Просто раньше папа всегда советовался с мамой. «Подарим Лере байдарку?» — спрашивал он. А мама отвечала: «Да ей через неделю надоест. Только деньги потратим». Или: «Поедем в Норвегию на китовое сафари?» — «Меня же укачает в море! Да и дорого это! За такие деньги можно три раза в Испании отдохнуть!». Мне становилось стыдно, что я прошу намного больше, чем родители могут позволить, и я просто бесконечно пересматривала фотографии китов, запечатленных теми туристами, которым посчастливилось побывать на Лофотенских островах. В конце концов, я ведь могу отправиться туда, когда вырасту. Ради этого можно и подождать. Если бы папа предложил мне это путешествие неделю назад, я бы не задумалась ни на минуту, но сейчас от моего ответа, кажется, зависело слишком многое.

— Пап, — тихо произнесла я. — С кем я останусь? Мама сказала, что вы разведетесь, а я…Я что, должна…выбрать?

— Нет, — замотал головой папа. — Ты не должна выбирать! Ни в коем случае! Все будет так, как прежде. Ты будешь жить тут, дома. Я же не могу взять тебя к себе…

— Почему?

— Потому что дом лучше съемной квартиры. И потому что тут мама и бабушка, Маркуша, Юля, Наташа, море, твоя новая байдарка и школа. А я постоянно занят…

— То есть ты не хочешь со мной жить? — спросила я, хоть это и прозвучало грубо. Мне нужно точно знать.

— Ох, — тяжело выдохнул папа. — Если бы кому-нибудь было интересно, чего я хочу.

— Мне интересно!

Папа слабо улыбнулся. Хоть мы и сидели в байдарке на траве, создавалось ощущение, что мы уплываем далеко-далеко, и только звезды на темно-синем небосклоне знают, что ожидает нас впереди.

— Если бы я мог все исправить, я бы исправил, можешь не сомневаться. Но чего не могу, того не могу. Вот байдарку тебе привез, — весело заметил он и постучал ладонью по борту. — Еще могу норвежских китов показать. Когда подрастешь, научу машину водить. Потом выберем тебе какой-нибудь хороший институт. Хоть здесь, хоть в Европе, да где скажешь. И жениха подыщем! Я все сделаю, как мы планировали. Ты даже не заметишь, что что-то изменилось. Разве только жить я буду сам по себе.

— Но почему ты должен жить сам по себе?

— Потому что так всем лучше. Так правильно.

— Откуда ты знаешь?!

Папа покачал головой и вынул из кармана платок:

— От твоих вопросов аж лоб вспотел!

Очевидно, что так никому не лучше — мне-то уж точно. Но, пожалуй, нельзя дальше изводить папу. Это несправедливо. Он ничего не обязан объяснять, это ведь не его посетила «блестящая» мысль о разводе.

На крыльце зажегся уличный фонарь, и в круге света возникла мама. Она не скрывала своего недовольства по поводу байдарки и смотрела на папу так, словно он притащил домой аллигатора и намерен поселить его в ванне.

Папа поспешно поднялся на ноги и помог мне вылезти из байдарки. Мы стояли перед мамой, как провинившиеся подданные перед королевой. Сейчас она взвизгнет: «Головы с плеч!», из кустов выскочат солдаты и поволокут нас к месту казни.

— Лер, спать еще не пора? — спросила мама спокойно и даже добродушно.

— Иди, — кивнул мне папа. — В выходные покатаемся.

— Спасибо, пап. Ну…пока. — Мне стало неловко обнимать папу на глазах у мамы, и я просто пошла в дом, не оборачиваясь.

Так и хотелось крикнуть маме: «Вот видишь, что ты наделала! Я стесняюсь обнять собственного папу, и теперь он подумает, что я его не люблю!».

Из коридора я услышала их короткую беседу. Они говорили чужими голосами.

— Я к нотариусу записалась на пятницу на шесть тридцать. Со мной будет адвокат. Ты успел себе кого-нибудь найти?

— А зачем? Я и так согласен на все твои условия. Дом, алименты, все…Только я хочу видеться с ними на выходных и по праздникам. И взять Леру на зимние каникулы в Норвегию.

Я поняла, что мама имела в виду, когда сказала, что папа не позволит даме прыгать с воздушного шара.

— Посмотрим, я должна посоветоваться, — уклончиво отозвалась мама. — Вот твои вещи.

Я наблюдала за ними из темноты. Мама пристально следила, как папа перетаскивает чемоданы и коробки в багажник, как будто опасалась, что он прихватит что-нибудь лишнее — зонтик из высокой плетеной корзины или дождевик с вешалки. Это было странное зрелище: словно папа — незнакомый гость в своем собственном доме и ему здесь не очень-то доверяют.

Когда папа вернулся за последней коробкой и замер в нерешительности, мама поторопила его:

— Ну, вот и все!

— Вот и все, — повторил папа многозначительно, поднял коробку и вышел.

За ним закрылась дверь, и мама несколько раз повернула в замке ключ.

Вот и все.

Глава 9. Хозяин лабрадора

Каяк «Valeria» грустно мок под дождем. Капли громко барабанили по носу и корме, и желтая солнечная краска будто тускнела на глазах. Каяк напоминал брошенную на берегу рыбацкую лодку, никому не нужную — оттого ли, что в днище появилась пробоина, или оттого, что одинокий старый рыбак умер, и некому стало спускать лодку на воду.

Я сидела в кухне и никак не могла проглотить завтрак. Мне до дрожи хотелось выйти в море, но поднялись волны, и мама строго-настрого запретила приближаться к байдарке. А, может, дело вовсе не в погоде, а в том, что байдарка — папин подарок. А теперь все, что связано с папой, не имеет значения. Я вижу, что мама думает именно так.

Из-за очередного приступа мигрени мама не поехала на работу, пребывала в ужасном настроении и ненарочно портила его всем остальным.

Кухня наполнилась моими любимыми запахами — апельсинов для сока, омлета с жареными помидорами и черничных кексов, которые пекла Наташа. Все выглядело очень вкусно, но отчего-то не лезло в горло. Даже обидно. Мама пила кофе с тонной сахара и ждала, когда подействуют таблетки. Если в течение часа не полегчает, Наташа вызовет «скорую», чтобы маме сделали укол обезболивающего.

Именно в такое безрадостное утро я и решила узнать у мамы, кто же такой ее будущий муж. Все равно хуже не станет, все и так плохо.

Я пыталась вычислить его среди окружающих, ведь он наверняка живет где-то по соседству. Им мог оказаться кто угодно, и это пугало больше всего.

Любой мужчина мог претендовать на роль моего папы. Я думала на одинокого хозяина лабрадора, который всегда здоровается со мной во время прогулок на пляже, хоть мы и не знакомы. Подозревала и маминого редактора — у него скрытный и суровый вид. К тому же маленькие злодейские усики. Он похож на человека, который без лишних угрызений совести разрушит чью-то семью.

Сначала я боялась, что это кто-то из друзей, кто-то, кто приезжал в гости, сидел с нами за одним столом и дарил мне подарки — получается, он никогда не был нам другом, и только выжидал подходящий момент, чтобы хладнокровно предать моего папу.

Но и совершенно чужой человек не лучше. Откуда мы знаем, что у него на уме? Вдруг он хорошо замаскированный маньяк или хранит некий кошмарный секрет? А если он переехал недавно, чтобы начать новую жизнь, мы никогда не узнаем о нем всю правду. Вдруг он издевался над прежней женой и детьми, или даже сидел в тюрьме? И, главное, разве он может заменить папу?

— Опять не помогает, — раздраженно бросила мама, точно в этом виновата я. — Лера, ешь. Все остыло уже. Наташа готовила, готовила, старалась!

— Давай я подогрею, — Наташа выхватила у меня из-под носа тарелку и сунула в микроволновку.

— Что-то подташнивает, — скривилась я, пытаясь совладать с собой.

— Это от голода, — уверенно заявила Наташа. — Может, тебе йогурт дать? Или творог с изюмом?

— Ладно, поест, когда захочет, не уговоришь теперь, — махнула рукой мама и застонала.

Наташа выключила микроволновку и куда-то отлучилась. Я не стала дожидаться, пока она вернется, и спросила маму напрямик:

— Интересно, за кого же ты собралась замуж?

В интонации отчетливо прозвучало осуждение. Конечно, она ни за что не ответит «За маньяка, за кого же еще!». Но пусть знает, что я нисколько не поддерживаю ее выбор, даже если он кажется ей самым верным. Будь то знаменитый актер или какой-нибудь миллиардер, для меня он в первую очередь подлый человек, который не обладает и половиной папиных достоинств.

— Не хами, — проскрипела мама. — У меня мигрень.

— Понятно. Тогда пойду, спрошу у бабушки.

— Бабушка его ни разу не видела.

— То есть ты нас познакомишь сразу на свадьбе?

Ей до того стыдно за своего избранника, что она даже не удосужилась показать его бабушке! Отличные новости.

— Нет, мы с тобой поедем к нему шестнадцатого июля. Его зовут Олег. Он живет в Москве и сам приехать не может. Начинается сезон отпусков, а он директор турагентства. Кстати, у него двое сыновей. Артему двадцать, а Никите шестнадцать.

— Как это в Москве? — застыла я.

— Ну вот так. В Москве, знаешь, тоже люди живут. Он очень нас ждет. Сперва в гости, а потом и насовсем. Даже комнату для тебя ремонтирует.

Меня чуть не вывернуло наизнанку от страха. Мне не нужна никакая комната в Москве! Где она вообще откопала этого Олега?!

Пусть все вернется назад — раз! — и все по-старому. Я почувствовала, что если сейчас же не закричу, то паника сожжет меня изнутри за несколько секунд.

— Неправда! Папа сказал, что я буду жить здесь!

— А я тебе говорю, что мы будем жить с Олегом в Москве. Или ты заранее уверена, что такой вариант тебе не подходит? Я Пастернака не читал, но осуждаю, да? Олег добрый, ответственный, всего добился, знает четыре языка, много путешествует! И мальчики у него очень умные и отзывчивые, мечтают поскорее с тобой познакомиться.

— Нет, пожалуйста, я туда не поеду! Лучше оставь меня папе, и езжай к своему Олегу сама, и разговаривай там с ним хоть на десяти языках, и воспитывай его мальчиков, раз они так тебе нравятся!

— Хорошо, — холодно и спокойно ответила мама. Странно, что от ее ледяного дыхания не замерз кофе. — Скажи, пожалуйста, Наташе, чтобы вызвала «скорую». Уже невозможно терпеть.

— Теть Наташ, «скорую»! — крикнула я в коридор. Оттуда донеслось «Да-да, звоню!».

Захотелось убежать на улицу и промокнуть до нитки. Может, дождь остудит кипящую внутри обиду. Но слабая надежда заставила меня оглянуться: сейчас мама поймет, что неправа, и сама себе удивится! «Какой Олег?! От этой мигрени совершенно перестаешь соображать! Иди набери папу, куда это он подевался? И вещей его нигде нет! Какое странное утро — все наперекосяк!». Ну, давай же, мам!

Мама обратила ко мне уставшее, болезненное лицо, но все-таки нашла в себе силы, чтобы изобразить вселенское разочарование. «Я и представить не могла, что ты такая ужасная, неблагодарная, избалованная и упрямая девчонка! Не то, что прекрасные сыновья Олега!» — вот что она, наверное, подумала.

Это несправедливо, что я должна жертвовать всем ради ее счастья! Ей все равно, чего хочу я, она просто помешалась на этом Олеге. Хотя нет, не так — она видно считает, что делает абсолютно все, чтобы мне было хорошо.

— Получается, я никогда не увижусь с папой, — подытожила я. — И с Юлей. Пойду в новую школу, где никто не захочет со мной общаться, дети Олега будут меня унижать, а ты им даже ничего не сможешь сказать, потому что они дети самого Олега! И я буду там как бедная падчерица целый день полы мести и тарелки за ними убирать!

Мама закрыла глаза с немым требованием, чтобы я оставила ее в покое.

— Нет, ну а как? — напирала я, вскочив со стула. — Я что, не имею права спросить? А если мне там не понравится? То есть, конечно, мне там не понравится. Что тогда? Ты запрешь меня в комнате? Или я должна делать вид, что я их всех просто обожаю? Может, мне еще Олега папой называть? Ты-то, наверное, спишь и видишь, как я сразу в аэропорту побегу с ними обниматься и притворяться, что они мои родственники!

— Я рассчитываю, что ты хотя бы не будешь им хамить, — взъелась мама. — Проявишь хоть какое-то элементарное воспитание. Правда, судя по всему, на это надеяться не стоит. И раз уж ты думаешь только о себе, то в Москве у тебя намного больше перспектив — хорошие вузы, правильные знакомства. Олег там все знает, все тебе покажет, и на него можно положиться. Я даже не ожидала, что ты станешь поносить людей, которые к тебе со всей душой!

— А, то есть папа только и делает, что желает мне зла! Целый день сидит и гадает, как бы превратить мою жизнь в ад! Но знаешь что? Это ты все портишь! Ты со своим Олегом! Почему ты просто не можешь сама туда уехать, и не тащить меня за собой?

Я все кричала и кричала. Иногда мама просила меня остановиться, успокоиться и вообще взять себя в руки. Твердила, что я не знаю, о чем говорю. Но я ее не слушала. И она не желала услышать меня. Во рту пересохло, в горле першило, а я продолжала орать.

Я замолчала лишь когда в дверь настойчиво позвонили несколько раз, и Наташа пронеслась мимо кухни со словами: «Евгения Пална, это «скорая»!». Должно быть, Наташа ужасно обрадовалась, что мы, наконец, прекратим ругаться. Она-то думала, что нанимается в приличную семью.

Трагический, даже траурный вид, который мгновенно приняла мама, сразу навел врачей на мысль, что ее следует немедленно госпитализировать.

— Нет, нет, это просто мигрень, — героически возразила мама и добавила доверительно: — Меня сегодня дочь очень сильно расстроила.

— Ну что же ты! Нельзя так маму доводить! — высказался медбрат, наполняя шприц лекарством. Как будто его кто-то спрашивал.

— Трудный возраст, гормоны, — поддакнул врач. — Давайте перейдем туда, где вы сможете лечь.

— Простите, — неизвестно за что извинилась я перед ними. То ли за свой возраст, то ли за то, что якобы довела маму до мигрени. — Мам, я тогда на улицу…

Я уговаривала себя не плакать, и до боли терла глаза. Мне вспомнилась Карана, индейская девочка из книги «Остров голубых дельфинов». Бабушка читала мне ее в детстве, и я не переставала удивляться, что за восемнадцать лет, проведенных в одиночестве на скалистом острове, Карана не проронила ни единой слезинки. Даже когда вокруг ее хижины бродили голодные дикие собаки, даже когда она сражалась с огромным спрутом — она не плакала, а находила в себе мужество бороться дальше и верить в лучшее. Я должна хотя бы попытаться быть на нее похожей!

Я сидела на просоленном морем бревне и представляла, что это обломок мачты. На нем я добралась до необитаемого острова после того, как мой корабль пошел ко дну. Вот закончится дождь, и я стану ловить рыбу выструганным из бамбука копьем. И заведу воображаемого друга. Надеюсь, к вечеру прибой принесет какие-нибудь ценные вещи с корабля — например, бумагу, чтобы я могла вести дневник и отправлять послания в законопаченных кокосовых орехах. Или кусок парусины, чтобы не пришлось ходить в юбке из колючих пальмовых листьев.

А вот и аборигены под зонтиком идут знакомиться.

— Здравствуй, — сказал один из них и вместо того, чтобы отправиться дальше по своим делам, задержался возле моего бревна.

Второй абориген громко гавкнул и принялся бесцеремонно обнюхивать мне ноги. Первый абориген поинтересовался:

— Не простудишься? Оставить тебе зонтик? Потом занесешь.

— Нет, спасибо. Я специально мокну. Мне очень жарко.

Он недоверчиво кивнул и развернулся, чтобы уходить, но отчего-то передумал:

— А как тебя зовут?

— А что такое? — насторожилась я.

— Да нет, ничего, — улыбнулся абориген и застенчиво провел рукой по лысине ото лба до затылка. — Просто часто тебя тут встречаю, а как зовут — не знаю. Я вот Максим Николаевич.

Я представилась и кивнула на второго:

— А это кто?

— А это Робот.

— Правда? — я в изумлении уставилась на золотистого лабрадора, пытаясь вычислить, где же у него спрятаны провода и всякие хитрые механизмы.

На робота он, конечно, не тянет. Обычный веселый лабрадор с умными глазами и высунутым языком, который только и ждет, как бы облизать тебе щеки и нос.

— Ну, практически, — заверил меня хозяин. — Робот — это просто кличка. А вот то, что он заметно умнее других собак и даже многих людей — чистая правда. Он-то и подсказал мне, что у мокрой девочки на бревне какие-то неприятности, и мы обязательно должны ей помочь.

В подтверждение слов Максима Николаевича Робот залаял, да так убедительно, словно ему и в самом деле не терпелось узнать все о «мокрой девочке на бревне» и ее неведомом горе.

— Робот спрашивает, что тебя так опечалило, — перевел Максим Николаевич, и я невольно рассмеялась его потрясающему владению собачьей речью.

Он тоже заулыбался и присел рядом со мной на бревно. Черный широкополый зонтик, точно шатер, укрыл нас от дождя. Робот прилег на песок в ожидании моей истории. Но я не спешила ее рассказывать. Впрочем, кое-чем я все-таки могла с ними поделиться.

— Папа подарил мне байдарку, но мама не разрешает на ней кататься в такую погоду. Какое-то уж очень дождливое лето в этом году. И волны выше обычного.

— Всему свое время, — философски изрек Максим Николаевич. — Уверен, твоя байдарка сослужит тебе хорошую службу, когда море успокоится. А оно непременно успокоится. Нужно только подождать.

Я покосилась на своего собеседника, чтобы удостовериться, что он ненароком не превратился в какого-нибудь древнего духа-предсказателя. Но рядом по-прежнему сидел немолодой и совершенно лысый хозяин лабрадора. Он скинул с босой ноги разношенную туфлю и зарыл худую, всю в голубых вздувшихся венах ступню в теплый мокрый песок. Судя по выражению лица, это принесло ему небывалое удовольствие. Выглядел он так, будто съел первую в жизни шоколадную конфету.

— У вас болят ноги? — спросила я. — У моей бабушки то же самое. Она носит специальные лечебные носки и делает ванночки из мяты. Говорит, снимает усталость.

— Морская вода и песок — вот мои лечебные носки. Мне их прописал мой личный врач, — Максим Николаевич подмигнул лабрадору. — Если бы он не любил так много гулять, я бы, наверное, и не подозревал, что мои ноги еще на что-то годятся.

— Да уж, ваш Робот очень хорошо разбирается в человеческих проблемах, — усмехнулась я и погладила лабрадора по шелковой голове.

— Мы вообще идеально подходим друг другу! Он лечит людей, а я — зверей.

— Так вы ветеринар?

— Угу, — с гордостью подтвердил Максим Николаевич. — Восемнадцать лет проработал в нашем зоопарке, а теперь у меня частная практика. Это мне жена посоветовала начать собственное дело.

— А почему она не выходит с вами на прогулки?

Конечно, единственное объяснение того, почему же я никогда не видела жену Максима Николаевича, дошло до меня уже после того, как я задала свой вопрос.

— Ой, извините, пожалуйста, я не подумала…

— Всему свое время, — грустно повторил он. — От Танечки у меня остались чудесные девочки. Теперь они уже, разумеется, взрослые и самостоятельные тети: младшая учится в Москве, а старшая в Стокгольме. Приезжают два-три раза в год. Так что, читай, по-настоящему со мной остался только Робот. Это Танечка придумала ему такую кличку. Что поделать, обожала фантастические романы. Прямо жить без них не могла! Казалось бы, бухгалтер, а какая фантазерка! — Максим Николаевич поглядел на серое небо, и повеселел, как будто невидимый лучик озарил его лицо. — Вот и мы с Роботом вечерами сочиняем фантастические рассказы!

— Да ну! И о чем ваши рассказы? Дадите почитать?

— О, мы будем только рады! Еще бы! Ты слышал, Роб? Мы нашли первого читателя!

Робот завилял хвостом, подскочил и уперся передними лапами в мои колени, чуть не свалив меня с бревна.

— Да, вот как мы рады! — похвалил его Максим Николаевич и угостил каким-то собачьим лакомством. — Сейчас мы работаем над рассказом о драконьем яйце.

— Да? — заинтересовалась я. — Расскажите!

— Ну что ж, — приосанился Максим Николаевич. — Раз публика просит! Верно, Роб?

Глава 10. Драконье яйцо

Максим Николаевич достал из кармана рубашки сложенный вдвое листок, развернул его и, покашляв в кулак, принялся читать вслух:

«Однажды облака расступились, и над землей появился некогда великолепный дракон. Он был изможден, но серые, могучие крылья его не сдавались морозу, пусть иней и разрисовал их ледяными узорами, отняв все тепло. В ту пору над миром царствовал холод. Он один повелевал ветрами и морями. Он был палачом всему живому, и день ото дня совершенствовал свое страшное искусство. Он не признавал ни одной краски, кроме мертвенно-белой, и старательно укрывал свой холст снежными пластами, чтобы раз и навсегда избавиться от неугодных ему зеленых долин, дарующих жизнь.

Силы почти оставили дракона, он путешествовал уже много недель без пищи и воды в поисках заветного оазиса, куда еще не пришла коварная, всепоглощающая зима. Единственное, что удерживало дракона от того, чтобы покориться безжалостному Властелину льда, сложить крылья и рухнуть вниз, было яйцо. Крапчатое голубое яйцо, где трепетала хрупкая новая жизнь. Дракон бережно нес яйцо в лапах, как величайшее сокровище, и понимал, что долгий, изнурительный путь его будет окончен, лишь когда яйцо окажется в безопасности.

Мороз медленно разъедал его кожу, обволакивал чешую, и уже совсем близко подобрался к сердцу. Еще мгновение — и небесный зверь будет повержен.

Дракон почувствовал, что жизнь покидает его. Он закрутился в полете, стараясь сбросить ледяной панцирь, отогреть ослабевшее, засыпающее сердце. Борьба захватила дракона целиком. В отчаянной попытке освободиться, соскрести кожуру инея, он разжал когти и стал бить себя по бокам, будто расчесывал незаживающую рану. Не сразу он осознал, что выпустил яйцо — то, ради чего пустился в странствие, то, откуда теперь никогда не появится новая жизнь.

Яйцо упало с высоты прямиком в объятия снежного короля — в ледяное озеро. Острая как стекло корка сомкнулась над яйцом и навек схоронила его на дне.

Дракон опустился на лед. Он метался по поверхности, царапал, выл и ревел, но все кругом оставалось глухим к его страданиям. Пламя вырывалось из его пасти, но и оно не могло растопить ледяную крышку, даже если бы целую сотню лет дракон выдувал огонь.

Ему пришлось отступить. Смириться с тем, что погибло его единственное яйцо, а значит, и он сам. Дракон погрузился в сон, и к утру сердце его промерзло насквозь и превратилось в камень.

Тысячелетия Холод наслаждался своим творением — царством мертвых, погребенных в снежном плену, и не подозревал, что на дне ледяного озера спокойно дремлет в яйце последний дракон.

Но однажды лед треснул и сделался водой. Солнце нагрело землю, и та впитала талый снег, будто его никогда и не было. Наступил конец ледяной эпохе, и суровые ветра сменились теплыми бризами.

Ледяное озеро росло и со временем превратилось в море, которое пробило себе путь в океан. Появились новые существа, расселившиеся в воде и на суше. Пробудился и дракон в яйце. Он разбил прочную скорлупу и увидел, что мир вокруг него прекрасен. Он вынырнул, глотнул воздуха и вновь погрузился на дно. Он не знал, что создан для небес, поэтому приспособил крылья как плавники, научился охотиться на мелких рыб и уступать дорогу крупным морским хищникам.

Море развивалось, поглощая все новые и новые земли. Вместе с ним взрослел и дракон. Через несколько десятков лет он сделался самым большим в море и теперь уже никого не боялся. Он считал море своим, но готов был делить его с другими — с китами и растениями, с акулами и осьминогами.

А потом на побережье появились люди. Они построили плоты и стали отнимать у дракона мелкую рыбу — его любимую пищу. Но не остановились на этом. Они спустили на воду корабли и выловили китов и акул. Но и этого им было мало. Они нырнули под воду в железных лодках и рыли землю, извлекая из нее нефть, которая отравляла все живое.

Дракон понял, что он не хозяин морю. Но здесь он родился, здесь вырос и не намерен спасаться бегством. Тогда дракон решил отомстить людям. Он добрался до отмели и вылез на берег, готовый к бою.

Но вместо людей с ружьями и сетями перед ним стояла маленькая девочка. Она тянула к нему ручки и хотела погладить. Дракон разверз пасть, чтобы проглотить человеческое дитя в назидание всем остальным, но не смог. Что-то внутри всколыхнулось и приказало ему пощадить эту новую, едва зародившуюся жизнь.

Дракон вернулся в море и уплыл в океан, где еще можно было спрятаться от людей, но иногда возвращался, чтобы убедиться, что девочка цела. Что-то подсказывало ему — они еще встретятся. Придет время, когда океан станет тесен для людей и они, наконец, обнаружат дракона. И, может быть, девочка вспомнит тот день, когда на берегу появился дракон и сжалился над ней. И, вопреки ходу истории, новая жизнь сохранит древнюю».

Максим Николаевич одним движением закрыл зонтик и отложил в сторону, поставив точку в самом интересном месте. Я и не заметила, что дождь поредел, а тучи поднялись высоко и растворились как мыльная пена. Робот встал и отряхнулся. От него полетело столько брызг, будто включился садовый фонтанчик.

— Но ведь это еще не конец, — сказала я, заглядывая в листок. — Девочка спасла дракона? Научила его летать и дышать огнем?

— Как только узнаю, сразу же тебе расскажу, — пообещал Максим Николаевич. — Всем историям требуется время.

— А, то есть вы еще не придумали…

— Я никогда ничего не придумываю. Все это — чистая правда, а я всего лишь наблюдаю и строю догадки. Ты тоже можешь попробовать. Мы ведь сидим в партере, в первом ряду, и вот она — главная сцена.

Он указал на море, которое когда-то, десять тысяч лет назад, было ледниковым озером, куда упало драконье яйцо.

Максим Николаевич отдал мне рассказ на память, а потом улыбнулся и похлопал себя по животу:

— Ну, пора бы и подкрепиться. Мы с Робом любим обедать рано.

Роб будто сразу сообразил, о чем речь, подскочил и понесся к лестнице. Хозяин припустил следом, крикнув мне на прощание:

— До встречи!

— Спасибо за рассказ! — ответила я, гадая, не привиделся ли мне этот удивительный старичок. Не он ли мой воображаемый друг с необитаемого острова?

Юля сбежала по лестнице и, пыхтя, опустилась на бревно.

— Ты знаешь, что к вам «скорая» приехала?!

— Знаю. У мамы мигрень, — отозвалась я.

— А, ну слава богу. Я уж подумала, что-то стряслось.

— Ну да, ты правильно подумала. Кое-что стряслось, — кивнула я. — Жаль только, что врачи не захватили с собой лекарство от этого.

— Все-таки разводятся? Так и не помирились? — нахмурилась Юля.

— Не-а, — ответила я и, помолчав, сказала как можно равнодушнее: — Мама уже к свадьбе готовится. С Олегом из Москвы.

Юля открыла рот и скривилась, как будто увидела дохлую, подгнившую рыбу.

— Блин…И что делать?

— Надеяться, что он не какой-нибудь маньяк. Юль, я не хочу жить в Москве. Я там даже ни разу не была! Вдруг там ужасно?

— Так вы переезжаете? Когда?! — разволновалась Юля. Она как никто другой понимала, что это значит. Новая школа, где все поначалу обходят тебя стороной, и ты берешь с собой несколько запасных ручек и карандашей, потому что боишься, что никто тебе их не одолжит, если забудешь дома пенал. Мечтаешь, чтобы хоть кто-нибудь по собственному желанию сел с тобой за одну парту или позвал к своему столу на обеде. Она мне все рассказала о своих первых неделях в нашей школе. И о том, как радовалась, что мы подружились.

Мне хотелось успокоить Юлю, а заодно и саму себя: «Это мама переезжает, а я буду здесь с папой и бабушкой», но я знаю, что с мамой не договориться. Хорошо, если она позволит проводить здесь хотя бы каникулы.

— Уже решено, что свадьба в сентябре, — сказала я. — Но мама зачем-то хочет, чтобы я заранее с ними познакомилась, в июле.

— С кем это с ними?

— У Олега два сына. Мама в них по уши влюблена, — я закатила глаза и отчетливо ощутила, что ненавижу этих сыновей. Они представлялись мне избалованными, гадкими и ехидными мальчишками.

— Ну, может, они нормальные, — прочитав мои мысли, предположила Юля. — Да и в Москве нормально. Я очень скучаю по нашему дому и школе. А еще по шуму машин, представляешь? Первое время я даже здесь заснуть не могла, потому что так тихо и ужасно темно! Выключаешь в комнате свет и все — как в гробу! Вот точно знаю, что в гробу именно так!

Я засмеялась, потому что у Юли получился очень забавный покойник.

— Вот тебе смешно, а мне знаешь, как было страшно? В Москве-то мне в окно рекламный щит светил. И фонари.

Я поежилась. Не помню, каково это — жить в квартире. Не слышать чаек и не видеть моря. Вместо моря — шум машин, а вместо звезд — фонари и рекламные щиты. Разве человек может добровольно захотеть так жить?

— Мама сошла с ума, — пробормотала я.

— Ну, ничего, я приеду к тебе туда после школы. Поступим в один институт, будем вместе гулять и по магазинам ходить.

Я кивнула, хотя вовсе не собиралась поступать в Москве. Мне обязательно нужно море. И папа, который знает, чего я на самом деле хочу.

Глава 11. На дне сундука

Из тети Яны двойного агента не вышло. Она быстро разболтала дяде Леше про мамину свадьбу и переезд в Москву, а дядя Леша все, естественно, передал папе. И по вечерам мама с папой подолгу выясняли отношения по телефону. Потом кто-нибудь из них сгоряча бросал трубку, и мама тут же набирала Олега. Расхаживала кругами по гостиной, спальне или кабинету, поднималась и спускалась по скрипучей лестнице, и пересказывала ему все в мельчайших деталях.

Разумеется, эти переговоры были слышны всем, причем из любой комнаты — так громко жаловалась мама. Но все делали вид, что ничего не происходит. Особенно бабушка. Ее любопытство и страсть к подслушиванию мигом куда-то улетучились. Она переселилась вместе с Маркушей на террасу и там играла с ним, кормила, читала сказки, укладывала спать, и только на ночь переносила в кроватку. Их почти не было видно.

Наташа, лишившись единственного воспитанника, со всем рвением взялась за уборку. Часами она начищала вазы и статуэтки, полировала деревянную мебель и стирала пыль с каждой книги в доме.

Из-за телефонных скандалов папа не приехал на выходные. То есть он позвонил мне и сказал, что у него не получится покататься со мной на байдарке, потому что в пиццерии наметились сразу четыре дня рождения и ему необходимо там все организовать. Но мне кажется, он не хотел видеться с мамой и боялся, что она начнет ругаться с ним при нас. Он и не подозревал, что мы уже и так в курсе всего, от первого до последнего слова.

— Нет, ну ты представляешь?! — кричала в трубку мама. — Не подпишет соглашение о проживании детей! И хочет Леру вести в суд, чтобы она там сама за себя сказала!

— Бу-бу-бу, бу-бу-бу, — неразборчиво пробасил Олег, и я представила, будто мама советуется с бегемотом.

— Ну вот, якобы с десяти лет, а не с четырнадцати! Семейный кодекс, говорит, читай. Представляешь? Да что — успокойся?! Возьму детей и все тут. Мы же договорились, Саша мне так и сказал: «На всех твоих условиях!».

— Бу-бу-бу, — глубокомысленно вставил Олег.

— Дескать, неизвестно какое там в Москве жилье, и он против, и пускай органы опеки разбираются!

— Бу-бу-бу.

— Да они же полгода будут разбираться! Пока все бумажки напишут! И свадьбу придется перенести! Я же тебе говорю: минимум два месяца рассматривают дело, а если без соглашения — так хоть три года могут!

Я была вне себя от счастья. Папа нас никому не отдаст! Никакому Олегу. Эта надежда приободрила меня — как будто, наконец, отыскался выход из лабиринта. Я даже перестала обижаться на папу за то, что он нарушил обещание по поводу выходных. Надо поскорее рассказать обо всем бабушке — вдруг она не услышала.

Бабушка сидела в широком плетеном кресле, пила чай и следила за Маркушей, который гонялся за бабочками, размахивая сачком. Иногда ноги заплетались в траве, и он падал на коленки. От этого они окрасились в ярко-зеленый цвет. В такие моменты бабушка приподнималась и кричала ему:

— Я же предупреждала, что упадешь! Давай тихонечко играй!

— Бабушка! Папа не хочет подписывать какое-то соглашение, чтобы мы переезжали в Москву! Может быть, меня даже позовут в суд, и я сама выберу, где жить!

— О, господи, — вздохнула бабушка.

— А что? Ты хочешь, чтобы мы уехали?

— Я хочу, чтобы все были довольны, и у всех все сложилось, — ответила бабушка с тоской.

— Так не бывает, — возразила я и радостно воскликнула: — Поэтому мы все пойдем в суд!

Бабушка горько усмехнулась:

— Судья-то, конечно, лучше всех знает, кому что.

— Ну да! Он же судья. И кстати, кроме него, никто не хочет узнать, что я думаю по поводу переезда. Интересно, он будет в парике? А если женщина-судья? Все равно в парике? И как к нему обращаться? Ваша честь, да?

— Не знаю. Слава богу, я никогда не бывала в суде. Надеюсь, и тебе не доведется, — бабушка наклонилась и повыше натянула лечебные носки. Тут ей в голову пришла замечательная мысль: — А давай-ка посмотрим старые альбомы! Вот что всегда поднимает настроение. Возвращаться в те времена, когда я была молода и аккомпанировала разным певцам!

Бабушка сделала изящный жест, будто бы из старинного танца, и улыбнулась. В юности она была очень красивая — с высокой прической и гладкими, без единой морщинки, щеками. Она сама шила себе платья — в горошек или в полоску, носила крупные бусы и каблуки. Тогда она наверняка не задумывалась, что однажды будет сидеть на террасе в толстых лечебных носках.

— Давай! — согласилась я. — Сейчас принесу!

— И выбирай те, что постарше! — напутствовала вдогонку бабушка. — В таких истертых обложках!

Все воспоминания хранятся в одном-единственном месте — в огромном плетеном сундуке в кабинете, где мама пишет статьи. Там вся история нашей семьи. Какие-то древние выцветшие фотографии, дипломы, документы, папки, поседевшие от пыли. Иногда бабушка роется в сундуке и находит письмо от давно умерших родных, и тогда поджимает губы и раздувает ноздри, чтобы не заплакать.

Этот сундук — наша маленькая полуисправная машина времени, которая умеет отправлять только в прошлое. Отныне и мои родители тоже всего лишь прошлое. А ведь я всегда представляла их двумя деталями одного механизма. Вроде как две руки или два глаза. Если закрыть один глаз, то мир из трехмерного превращается в двухмерный, а одной рукой даже помидор ровно не нарежешь.

К счастью, мама была на работе, и я спокойно взяла ключ от сундука в шкатулке с дорогими перьевыми ручками. Это все подарки маминого отца, моего дедушки. Его уже давно нет с нами, и я толком не запомнила, каким он был, но ручки, которые он дарил маме на каждый праздник, до сих пор сохранились. Ему казалось, что журналистке без ручек не обойтись, хотя мама уже сто лет как печатает все на компьютере.

Вообще-то мама не позволяла мне рыться в сундуке самостоятельно, потому что я могла случайно порвать какую-нибудь ветхую фотографию или газету, но мне же не пять лет, теперь я умею обращаться с ценными вещами и понимаю, как важно все то, что лежит внутри. В конце концов, там заперто и мое прошлое.

Я аккуратно выгрузила относительно новые альбомы и вытащила несколько старых наугад. Какой же все-таки огромный этот сундук — почти что комод! Если его хорошенько просмолить, то можно возить в нем сокровища на корабле.

Бабушка прямо воспрянула духом при виде альбомов, уложила один из них на колени и принялась перелистывать страницы. Она рассказывала мне о каждой фотографии: «Вот я! Студентка училища. А вот мы с твоим дедушкой. Смотри, какая у него была шевелюра! А это уже твоя мама — ей тут три годика. Точная копия Маркуши, правда?». Удивительно, что бабушка когда-то была такой молоденькой, а мама и вовсе размером с Маркушу.

— А ты почти не изменилась! — сказала я бабушке. Она тут же стала меня переубеждать, но ей было приятно услышать такой комплимент.

И вдруг на пол выскользнула пачка цветных фотографий, явно не принадлежащих бабушкиному древнему альбому. Это оказались мамины свадебные фотографии, и мне ужасно захотелось их рассмотреть. Мама была веселая невеста — в коротком пышном белом платье до колен, и с растрепавшимися на ветру длинными каштановыми волосами. Теперь-то она блондинка и стрижется очень коротко, «по-деловому». Невеста прижимала к груди огромный букет цветов и кокетливо улыбалась кому-то за пределами кадра. Ну, то есть ясно — кому. Вспоминает ли она тот счастливый день? Или только и знает, что грезить о свадьбе с Олегом?

— Смотри, бабушка, свадьба!

— Ну-ка, ну-ка! — вытянула шею бабушка.

Я вынула следующую фотографию, и мы обе уставились на нее. Мама танцевала с каким-то черноволосым парнем во фраке и смотрела на него влюбленными глазами.

— Это кто? — не поняла я. — Неужели папа?

Бабушка отняла у меня фотографию и секунд двадцать неотрывно разглядывала ее. А потом сказала:

— Ой, так это же не настоящая свадьба! Это мама в студенческом спектакле играет! А это ее однокурсник!

— А, понятно, — кивнула я, хотя мне вовсе не было понятно. Я ни разу не слышала, чтобы мама увлекалась театром. Ни в институте, ни потом. Она даже никогда не участвовала в наших с папой перевоплощениях, и шарады ей тоже не нравились — она считала, что выглядит глупо, когда изображает «всякую ерунду, которую ей загадывают». А тут она вдруг играет невесту!

Эта странная минута, когда каждая из нас напряженно размышляла о своем, длилась целую вечность. Потом бабушка выудила из моих пальцев «постановочную свадьбу» и небрежно запихнула в альбом.

— Чего только не попадется в этом сундуке, — обеспокоенно пробормотала она и переключилась на фотографию своего первого пианино.

Когда фотографии закончились, бабушка оставила меня следить за Маркушей и сама поднялась в кабинет, чтобы вернуть альбомы на место. Бабушка старалась вести себя непринужденно, но по всему можно было догадаться, что она что-то скрывает и мучается этим.

Позже я решила тайком изучить содержимое сундука. От него так и веяло каким-то ужасным секретом, который я одновременно и хотела, и не хотела узнавать. Только вот ключа в шкатулке с перьевыми ручками не обнаружилось. Бабушка его перепрятала.

Глава 12. Первый год

В конце прошлого октября Юля впервые пригласила меня в гости. К тому моменту мы уже сидели за одной партой в классе, за одним столом на обеде, вместе ходили по пляжу и возились с Маркушей на лужайке моего дома. Короче говоря, были лучшими подругами. Поэтому я не удивилась, когда пришла пора делиться самыми заветными мечтами.

Лежа на пушистом белом ковре в своей комнате, Юля мечтала, чтобы на нее обратил внимание Женька. Чтобы он бегал за ней повсюду и дарил подарки и еще желательно, чтобы на каждом углу рассказывал, как он в нее влюблен.

А я мечтала…Сейчас мне ужасно стыдно за такую мечту, но тогда, почти год назад, она казалась мне очень важной. Самой главной из всех. Я думала, что если она сбудется, то мне уже ничего никогда не понадобится от волшебных сил, которые исполняют желания. В общем, я просила, чтобы у меня перестали расти волосы на ногах. Чтобы они исчезли навсегда, ну или хотя бы сделались такими же бледными и незаметными, как у Юли. Потому что с моими ногами находиться в раздевалке просто невыносимо. «Ничего себе заросли! Ты знаешь, что ноги забыла побрить?» — «участливо» спрашивала какая-нибудь девочка, которая, уж конечно, основательно подготовилась к физкультуре и специально надела не штаны, а короткие шорты, чтобы все заметили ее гладкие загорелые ноги.

Я старалась прийти раньше всех, чтобы спокойно переодеться в одиночестве. Но даже тогда чувствовала, что все кругом догадываются, почему я так делаю. Кому охота вставать на полчаса раньше и мчаться на физкультуру? К тому же меня выдавали длинные штаны. Я видела, как девчонки из параллельного класса на них косятся — ясное дело, что под штанами у меня волосы!

Юля могла меня только пожалеть. Впрочем, она надеялась, что мое желание сбудется. А вот я сомневалась, что Женька ее полюбит. И очень удивилась, когда это все-таки случилось. Причем к Женьке с пятого класса выстроилась очередь поклонниц, а он на них и краем глаза не глядел. Даже когда просил листочек или ручку или списать, всегда смотрел куда-то в сторону. Да и как подобраться к Женьке, если он общался только с мальчишками? Даже я не знала, хотя мы с Женькой знакомы с детства. Наши мамы — лучшие подруги, они вместе учились в институте, вместе работают и даже детей назвали в честь друг друга. (Да уж, Женьке определенно повезло, что мою маму зовут Евгения, а не Катя или Маша).

В феврале Женька попросил меня передать Юле валентинку. От него! Алена по прозвищу Лилу, наша «самая-самая», прям ядом изошла. То еще зрелище! Но я немного расстроилась. Почему Юлино желание сбылось, а мое нет?

Тогда я решилась. Возьму и сбрею эти волосы. Десять минут с маминой бритвой и мои ноги стали точь-в-точь как у остальных девочек из раздевалки. Как все оказалось просто! Правда, мои улучшенные ноги сразу заметила бабушка и сказала с упреком:

— Зря ты это сделала. Теперь волосы у тебя вырастут жесткие, и их станет в десять раз больше! Я, например, никогда не брила ноги и, как видишь, волос у меня нет вообще.

Бабушке просто повезло. Как и Юле. А мне приходится избавляться от волос раз или два в неделю. Обычно накануне физкультуры. И, наверное, они никогда не перестанут расти, но меня это уже не огорчает. Я лишь удивляюсь, как недавно и вместе с тем давно волосы на ногах были моей единственной проблемой.

Сейчас у меня так много желаний, что я даже не знаю, какое самое главное. Чтобы мы никуда не переезжали. Чтобы мы с папой вышли в море на байдарке. Чтобы увидели китов в Норвегии. Чтобы я встретилась с Существом. Чтобы стала знаменитым фотографом. Чтобы редкие животные не исчезали. Чтобы не пришлось называть Олега папой. Чтобы мы с Юлей дружили всегда. Чтобы бабушка рассказала правду. Чтобы мама меня обняла…

Кажется, мой случай настолько запущенный, что без волшебных сил тут не справиться. Только вот беда: никаких волшебных сил не существует. Если бы существовали, неужели не помогли бы мне решить проблему с «зарослями»? Это ведь проще простого! Даже самой обычной бритве это удается.

Или, может, я не так попросила? В общем, как бы там ни было, ясно одно: на меня волшебные силы не действуют. Так что придется все делать самой.

Поэтому я и полезла в сундук. Надо начинать с малого. К тому же Наташа дала мне ключ. Разве она могла отказать ребенку, у которого разводятся родители?

Конечно, если бы она заранее знала, что именно я найду в сундуке, и как это изменит всю мою жизнь, то не согласилась бы помочь ни за какие коврижки. Но она не знала. И я не знала, а то держалась бы от сундука подальше.

Я рассудила вот как: в сундуке спрятана тайна, и ее обязательно нужно раскрыть. Ведь с тайнами принято поступать так и никак иначе. Невозможно даже представить Шерлока Холмса, который, почуяв тайну, говорит: «Нет, Ватсон, мы не станем совать нос в это дело — мало ли чем это обернется!», и трусливо убегает пиликать на скрипочке.

То же самое и с чудовищем — если видишь на горизонте странный черный плавник или хвост, твоя святая обязанность докопаться до сути. Даже если на это уйдет вся жизнь.

Итак, я стояла в кабинете над сундуком и чувствовала себя Джимом из «Острова сокровищ». К сожалению, мои родители не водили дружбу с пиратами, так что я и не рассчитывала отправиться на поиски клада, но все равно дрожала от волнения. Бабушка бы не стала обманывать без серьезной причины. И фотографии свадьбы, скорее всего, подлинные. Может, мама разводится уже не в первый раз, и скрывает это от папы? Или она была замужем за каким-нибудь ужасным, опасным человеком, а папа ее спас? Или… папа и есть тот самый опасный человек, который изменил внешность и теперь скрывается от кошмарного прошлого? Не зря же мама перекрасилась в блондинку и коротко подстриглась! Чтобы его не выдать! Я ведь даже не помню ее с длинными каштановыми волосами, как на фотографии.

Мысли, как это часто со мной случается, были одна другой мрачнее. Поэтому я открыла сундук и стала ковыряться во всех альбомах подряд — разумеется, я не удосужилась запомнить, в каком из них лежали загадочные фотографии. После альбомов я переключилась на папки и конверты. Никакого продвижения вперед — будто все свидетельства свадьбы самоуничтожились. Ну, то есть не «само», а с помощью бабушки, разумеется. Но зачем она тогда перепрятала ключ от сундука? По ошибке положила в другое место?

Мама была на работе, бабушка повела Маркушу на день рождения Риты, подружки из парка, а Наташа мыла окна на террасе, так что у меня в запасе имелось часа два. За это время все не перетрясешь, но я не отчаивалась. «Найду, все равно найду» — повторяла я про себя.

И нашла. Но не фотографии, а мамину старую записную книжку. Хочется верить, что я бы не стала ее читать, если бы она не называлась «Лерочкин первый год жизни». Получается, это и моя записная книжка. Я ее никогда не видела, даже не предполагала, что когда-то мама была такой сентиментальной. Она не записывала первый Маркушин год, а мой записала. Только вот почему не дала прочитать?

Кроме книжки сундук не выдал мне ничего интересного. Может, я плохо смотрела. Невозможно сосредоточиться, когда время поджимает, а ты совершаешь маленькое преступление. Но я же не нарочно! Бабушке вообще не стоило запирать сундук, и тогда я бы даже не обратила на него внимания. И еще ей нужно научиться врать увереннее. Соври она убедительно про свадьбу-спектакль, я бы ничего не заподозрила. Так что она тоже виновата.

Это я и скажу, если они все — мама, папа, бабушка и Наташа с Маркушей вдруг ворвутся в кабинет и закричат наперебой: «ААА! Она роется в сундуке! Это преступление! Хватайте ее!».

Я аккуратно сложила все обратно, заперла сундук и отправилась к Наташе, чтобы вернуть ключ.

— Ну как? Посмотрела фотографии, которые хотела? — спросила Наташа.

— Да, — соврала я. — А еще нашла мамину записную книжку про мой первый год жизни.

— Правда? — Наташа прямо вся засветилась от любопытства. — Можно посмотреть? Я тоже такую вела про Маркушу. До сих пор туда записываю всякие забавные истории.

Забавная история — это то, что дневник про Маркушу ведет не его мама, а няня. Поэтому меня даже гордость разобрала оттого, что у мамы нашлось время записать мой первый год.

Мы с Наташей сели на диван, и я раскрыла записную книжку.

«3 октября, около 17 часов у нас родилась Лерка! Вес 3500 г. Рост 53 см.». Вот и весь мой первый день. Негусто. Мама зачем-то прилепила скотчем к странице кусочек плотной бумажки, где врачебным почерком перечислялись все мои данные.

— Это же твоя бирочка! — восторженно завопила Наташа. — Ее тебе надели на ручку, чтобы ты в роддоме не перепуталась в другими детьми. Боже мой! Она была на твоей ручке в день твоего рождения, разве не чудесно?

— Но всем же надевают. Что в этом чудесного? — пожала плечами я, хотя, конечно, удивительно, что мама решила ее сохранить.

— Да, наверное, ничего, — угрюмо согласилась Наташа. Не станет же она спорить с ребенком, у которого разводятся родители.

Меня же гораздо больше беспокоил тот факт, что за целых тринадцать лет я выросла всего-то на сто семь сантиметров. Это же какой-то ужас! То есть сейчас я в три раза выше новорожденной себя. Да я же практически карлик! Я, конечно, поделилась своим горем с Наташей, но она только рассмеялась:

— Что за глупости! У тебя прекрасный рост, девочкам вообще ни к чему быть слишком высокими. Наоборот, девочка должна быть миниатюрной. Но ты, я думаю, еще немножко подрастешь. Пятьдесят три сантиметра — это для младенца многовато. Обычно рождаются детки поменьше.

— Да я вообще не понимаю, как я, такая дылда, уместилась у мамы в животе.

Наташа опять принялась хохотать, хотя ничего смешного в этом нет. Я стала листать книжку дальше. Первый год моей жизни, прямо скажем, не блистал интересными событиями. С другой стороны, какие интересные события могут произойти с младенцем? Но Наташе удалось найти уйму поводов для восторга. Вот, например, мое первое слово. Не «мама», не «папа», а «дай». Вроде как оригинально. А второе — «деда». А ведь я совсем не помню дедушку. Но тогда он мне, должно быть, нравился больше всех.

Я заговорила в шесть месяцев, что, как утверждала Наташа, является признаком большого ума. Ну, ну. Случай, когда я произнесла свою первую фразу, мама тоже задокументировала. Мы все сидели на кухне, когда со стола упала газета. Никто не придал этому значения, а я вдруг строго сказала: «Упала газета». Все очень удивились, и мама поблагодарила меня за подсказку, а я лишь пожала плечами. Наверное, в тот момент я думала, что взрослые очень невнимательные, и бедная газета так и пролежит целую вечность на холодном полу. Так что ее обязательно нужно спасти.

— Ах, как это чудесно! — взорвалась от радости Наташа. — Упала газета! Нет, ну ты представляешь? Упала газета!

Записная книжка не слишком меня впечатлила. В основном какие-то сухие данные как в энциклопедии: Лера научилась ползать, Лера научилась ходить, Лера свалилась со стульчика, у Леры режутся зубки, мы дали Лере яичко и у нее начался диатез.

Еще мама каждый месяц обводила мою руку, и по записной книжке можно проследить, как я росла. («Ну разве не чудесно? Твои малюсенькие пальчики!» — восклицала Наташа). Кроме того, я узнала, что «наш папа очень занят на работе» и «папа называет Леру вундеркиндом». Но видно папе не особенно нравилось общаться со мной в детстве. Конечно, я ведь была очень серьезная, вечно чесалась от диатеза и ненавидела есть, а еще всегда подолгу орала перед сном. Честно сказать, я бы и сама от себя двинулась.

Я уже хотела бросить чтение, как мне вдруг исполнился год. И у меня была вечеринка, которую посетили, кажется, все. Даже маленький Женька. Мама подробно расписала, кто какой подарок принес. А папа подарил мне дачу и козу!

— Дачу и козу? — переспросила Наташа и даже протерла очки, чтобы убедиться, что я правильно прочитала.

— «Сказал, что ребенку нужны свежий воздух и козье молоко», — процитировала я.

А еще выяснилось, что моего папу все это время звали Сережей.

Глава 13. Дорóгой морских черепах

Сначала я подумала, что мама ошиблась. С людьми это часто случается. Бабушка может и не такое учудить. Например, если я хочу взять шоколадку (которую мне вообще-то нельзя из-за аллергии), а бабушке нужно быстро меня уличить и остановить как можно скорее, то она от неожиданности сперва перечислит всех на свете, прежде чем вспомнит мое имя:

— Женя! Тьфу ты, Наташа! Ой, ну как тебя?! Лера! Не трогай шоколад!

Я понимаю, что бабушка прекрасно знает, как меня зовут. Просто в спешке у нее в голове все перескакивает с места на место, а что-то кричать все-таки надо! Иначе я схвачу шоколад, суну в рот, и она меня никогда не поймает, потому что я ускачу наверх, спрячусь и буду жадно грызть шоколад, как какой-нибудь зверек. Спорю, именно так она себе и представляет мои взаимоотношения с шоколадом.

Это я к тому, что мама произошла от бабушки, и, наверное, ей по наследству передалась эта вечная путаница с именами. Иногда бабушка берет трубку и кричит:

— Женя, к телефону!

Спускается мама, а там хотели услышать меня. Притом бабушке ведь наверняка в трубке сказали «Позовите, пожалуйста, Леру». Прямо-таки загадочная генетическая болезнь.

Ну описалась мама в дневнике — вместо Саши назвала моего папу Сережей. Может, по телевизору в этот момент рассказывали про какого-нибудь Сережу или некий Сережа заглянул в гости.

Мы с Наташей были уверены, что так все и произошло. Пока в конце записной книжки не обнаружили фотографию: мама со своими длинными каштановыми волосами, я в обнимку с розовым зайцем и тот однокурсник, который играл жениха на притворной свадьбе. Вот его-то и звали Сережей. Так гласила мамина подпись снизу: «Сережа, я и наша Лера». Наша Лера.

У Наташи перехватило дыхание — как будто у нее началась астма.

— Сережа? Сережа… — повторяла она как заведенная и все никак не могла сообразить, в чем тут дело.

Это было ужасно, холодно и противно, как будто по всему телу расползлись слизняки. Моего папу никогда не звали Сашей. Мама все написала правильно. Его с самого начала звали Сережей, и выглядел он совсем не так, как папа. Это были два совершенно разных человека.

— Сережа, какой Сережа?..

— Разве не понятно?! Мой папа — не мой отец. Вот он, мой отец. Сережа! — сквозь зубы процедила я и ткнула пальцем в этого незнакомого черноволосого мужика на фотографии.

— Нет, что за глупости! — нервно хихикнула Наташа, но тут же замолчала, потому что я была права.

— Разве это не чудесно? — злобно передразнила я Наташу. — Мой папа мне не родной!

И я разрыдалась так, что Наташе пришлось звонить маме и просить ее срочно ехать домой. Видимо, Наташин перепуганный голос и мой рев на заднем фоне убедили маму, что следует поторопиться.

Наташа принесла мне стакан воды, салфетки и шоколад, который нельзя.

— Может, еще успокоительное? — спросила она сама себя, покивала, покачала головой, и осталась сидеть со мной рядом, исступленно глядя в стену.

Я знаю, о чем она думала. Она думала, что нанималась в приличную семью.

В приличных семьях всегда так. Все, что выбивается из понятия «приличный», хранится в строжайшем секрете. Если о чем-то не говорить, то этого как бы и нет. Все эти годы и мама, и папа, и бабушка знали, что я папе не родная. А я жила и не знала. Разве человек не имеет права знать, кто его собственный отец?

— Все вранье! Может, и мама мне не мама! И меня вообще удочерили! — плакала я.

Все те моменты, когда мне казалось, что я очень похожа на папу, что только он по-настоящему понимает меня, потому что он лучший папа на свете, тоже куча вранья. Мы с ним не можем быть похожи, вот и все. Нашлось объяснение и моим карим глазам. А я-то гадала, откуда они взялись, если у мамы глаза зеленые, а у папы — голубые. В таком сочетании вероятность карих глаз у ребенка — ноль процентов. У меня глаза Сережи — эти его большие холодные карие глаза. Чужие глаза.

И еще мне вспомнился один телефонный звонок. Вспомнился так отчетливо, как и та ночь, когда мама укачивала меня и называла «чудовищем». Мне было лет пять, и мы приехали в гости к бабушке с дедушкой. Зазвонил телефон, и я решила ответить. Мне казалось, что я уже достаточно взрослая, чтобы разговаривать по телефону с незнакомыми людьми.

— Алё!

— Лера? — спросили на том конце провода. — Привет, Лера! Это твой папа!

Я нахмурилась и довольно долго молчала. В детстве я очень медленно думала. Мой папа сидел на кухне и рассказывал дедушке какую-то невероятно смешную историю, потому что все они — и мама, и бабушка, и дедушка громко хохотали. Я пожала плечами:

— Вы не туда попали.

Человек попытался мне возразить, но я уже повесила трубку.

— Кто звонил, Лерочка? — поинтересовалась бабушка.

— Какой-то маньяк, — беспечно отозвалась я. — Ну который звонит, говорит, что он мой папа, а сам хочет меня украсть.

Веселье разом пропало с их лиц. Бабушка затряслась, так что дедушка схватил ее за руку, а мама с папой встревоженно переглянулись. «Маньяка испугались» — решила я и успокоила их:

— Да вы не бойтесь. Я сказала, что он не туда попал.

Я была очень довольна, что самостоятельно разобралась с маньяком. Но голос у него оказался приятный, добрый. Как у всех хитрых преступников.

Мой мозг ведет себя точно так же, как и вся моя семья. Притворяется, изворачивается, прячет от меня воспоминания, запирает их на ключ. Но рано или поздно правда все равно вылезает наружу. Сколько еще секретов в моей голове, о которых я даже не подозреваю?

— Я сейчас сойду с ума, — предупредила я Наташу на всякий случай. Меня тошнило от страха и появилось безумное желание стукнуть себя по голове. Но я не стала этого делать, чтобы не показаться совсем уж чокнутой.

Наташа вскочила и заметалась по комнате в поисках телефона:

— Ну где же она? Где она?! Сейчас я еще раз ей позвоню!

Наташа не могла допустить, чтобы я сошла с ума прямо у нее на руках без единого свидетеля. А мама все не приезжала. Дорога из Калининграда занимает минут сорок-пятьдесят, но мама всегда водит очень осторожно, у нее плохо с координацией и она ужасно нервная за рулем.

Это она еще не знает, что у нас тут катастрофа, и вся ее искусная ложь вырвалась из сундука на свободу.

— Давай посмотрим какой-нибудь фильм. Нужно немножко отвлечься. Скоро мама будет здесь, и бабушка придет. А мы пока скоротаем время, — в отчаянии предложила Наташа и поставила первое, что попалось под руку.

Документальный фильм про морскую черепаху логгерхеда. Я смотрела его уже раза три. На рассвете из песчаного гнезда выползают на поверхность маленькие черепашки, и им нужно во что бы то ни стало добраться до моря. На побережье кого-то из них утащат чайки или крабы, кого-то поймают браконьеры, и черепашкам не на кого надеяться, кроме самих себя. Они никогда не увидятся со своими родителями, и около восьмидесяти лет будут скитаться по морям и океанам.

Я почувствовала, что у меня с логгерхедами много общего. К примеру, где сейчас моя мама, когда мне так нужна ее помощь? Про папу я и вовсе молчу. В смысле, про Сережу, который отец. Он, наверное, уже и забыл, что я вообще существую.

И все-таки я перестала реветь, наблюдая за черепахой. На плотике из водорослей она направляется в Саргассово море в компании морского конька и нескольких маленьких рыбок. Ей повезло уцепиться за плотик, иначе ее бы уже съели какие-нибудь акулы.

Она выглядит напуганной, прячется в водорослях, но однажды придет день, когда ее панцирь окрепнет, а клюв затвердеет, и она уже никого не будет бояться. Ей надо продержаться. Пережить шторма, не запутаться в сетях рыбаков и не увязнуть в нефтяных пятнах.

Но, даже после всех этих ужасов, она вернется на родное побережье и оставит в песке кладку. Из яиц вылупятся маленькие черепашки и начнут свой полный опасностей путь к воде, в Саргассово море, на хлипком травяном плотике.

Зачем это повторяется снова и снова? За что все эти страдания? Неужели через десять лет Маркуша будет называть папой Олега и очень удивится, когда узнает, что его настоящий папа — совсем другой человек? Маркуша будет считать нашего замечательного папу чужим, незнакомым мужчиной, который бросил его и больше не вспоминает. Или маме не хватит духа соврать во второй раз? Уж я-то буду рядом и прослежу, чтобы это бесконечное вранье, наконец, прекратилось!

У Наташи внутри настроен какой-то эхолокатор. Она учуяла приближение мамы и рванула в прихожую. Я выключила фильм и уткнулась горячим лбом в прохладную диванную подушку. Надо бы убежать и запереться в комнате, чтобы маме пришлось долго стучать и извиняться, но у меня нет сил и два шага ступить.

На этот раз маме не отвертеться. Надеюсь, она понимает, что поступила подло. И если опять заведет про «сильную личность», я даже не знаю, что тогда сделаю. А вообще мне стыдно. Стыдно за маму с бабушкой. Стыдно перед папой. Вдруг я больше никогда не смогу искренне сказать ему: «Привет, папа»? Мы ведь оба будем знать, что это вранье, и что мой настоящий папа неизвестно где. Он даже не звонит. Вряд ли он поверил, что ошибся тогда номером. Может, хотел убедиться, что я его не помню, а значит можно начать с нуля, завести парочку новых детей, и не волноваться, что меня надо поздравлять с днем рождения и присылать подарки.

Папа, папа, ну почему мы не успели выйти в море, пока еще оставалось время? Пока я была твоей дочкой, а ты моим папой.

Глава 14. Слон, который предсказывал будущее

— Ну, Леруська, что случилось?

Мама присела на край дивана и дотронулась до моей ноги. Голос звучал ласково, а ладонь была ледяная.

— Ты уже третий раз выходишь замуж.

Мама не стала отпираться.

— Да, третий. Но что в этом такого? У Маринки уже четвертый муж.

Точно таким же умиротворяющим тоном, больше похожим на мурлыканье, мама объясняет Маркуше, что не нужно расстраиваться из-за лопнувшего воздушного шарика. Всегда можно надуть новый.

Мама ни с того ни с сего заулыбалась.

— Что смешного? — обиделась я.

— Просто вспомнила, как ты знакомилась с папой. Тебе было годика три. Он взял тебя на ручки и спросил, как тебя зовут. А ты сказала, что тебя зовут Лера, и что раньше у тебя была фамилия Харитонова, но потом ты ее проглотила.

— Проглотила?

— Ага! — мама светилась от какого-то внутреннего тепла, хоть и снаружи вся похолодела. — И тогда я поняла, что нас ждет новая, счастливая жизнь. Саша сразу полюбил тебя, а ты — его. И мы превратились в семью, в одно мгновение, как по волшебству. Казалось, это будет длиться вечно. Я бы этого очень хотела. Никогда я не чувствовала такой легкости и радости, как в тот день, когда ты проглотила свою старую фамилию. Боже мой, какие вы все-таки удивительные создания. Как будто с вами напрямую говорит Бог. — В мамином правом глазу набухла слеза и скользнула по щеке.

Я потянулась и обняла ее, несмотря на ее дрожащие замерзшие руки. Я злилась на нее, но все равно обняла. Странно, что мама, причинившая мне столько боли, одновременно принесла мне столько любви. Ей это удалось даже в самый ужасный день в моей жизни, когда я лежала и думала, что лучше бы и вовсе умереть. Она вернула мне папу.

Мы долго сидели, обнявшись, и, кажется, впервые меня не посещали мрачные мысли. Вопросы, опасения — да. Сколько угодно! И все-таки стало немного легче. И если снова накатывал страх, я просто крепче прижималась к маме, и она гладила меня по волосам.

— Мам, а какой он был? Ну, Сережа.

— О, Сережа был необыкновенный!

Я усмехнулась, решив, что мама шутит, но она лишь хитро приподняла бровь.

— Не веришь? А зря. Он постоянно о чем-то мечтал. Ну, то есть, все кругом говорили, что это пустые мечты. А он, в свою очередь, строил планы. На полном серьезе. Даже самые невозможные вещи казались ему осуществимыми. В тринадцать лет он сбежал из дома в бродячий цирк, представляешь?

— Что-о? Да с позапрошлого века никто уже не сбегает в бродячий цирк!

— А он сбежал! — покивала мама. — На первых порах убирал за животными и очень дружил со слоном. Слон умел предсказывать будущее, и твой отец ужасно годился тем, что научился расшифровывать его послания.

— Мам, а ты уверена, что у него все было в порядке с головой? Ну, в смысле у Сережи, а не у слона!

Пока что Сережа Харитонов мне нравился. Пусть он и сумасшедший, зато как здорово умеет удивлять! Мама пожала плечами и продолжала с улыбкой:

— Ой, даже не знаю. Но однажды слон своими предсказаниями помог Сереже спасти цирк от пожара. Так, во всяком случае, рассказывали его друзья-циркачи. А через несколько месяцев Сережу заметили, когда он беседовал с пустым залом. Он, конечно, утверждал, что в зале было полным-полно народу, а гимнасты и акробаты все никак не шли на сцену, и Сереже пришлось развлекать зрителей разными шутками. Тогда директор назначил его мальчиком-конферансье и взял с собой на гастроли. Сережа много путешествовал по стране и даже успел прославиться. Родители его страшно стыдились, даже на порог не пускали! А потом он стал ведущим на концертах, конкурсах красоты и больших праздниках. Мы познакомилась, когда он приехал к нам в город на какой-то фестиваль. Он был такой необычный, ни одна из его историй не обходилась без маленького чуда. Поэтому через две недели я согласилась выйти за него замуж.

— Но, мам, ты же совсем не такая!

— Это точно! — охотно подтвердила мама. — Я всегда была практичная и примерная. Отличница, красный диплом, музыкальная школа. Вообще-то я собиралась выйти замуж за другого молодого человека, более, скажем так, приземленного, но тут что-то со мной случилось. Сама не знаю что! Я тогда только-только институт закончила, не разобралась сразу…

— Это называется — переклинило, — вставила я.

— Вот-вот. Бабушка твоя была в ужасе, но так и не смогла меня переубедить. Наверное, я хотела, чтобы и в моей жизни появилось волшебство, все эти чудесные фантазии. Которые, кстати сказать, так и остались фантазиями. У Сережи, кроме вечного спектакля и праздника, за душой ничего не было. Ни квартиры, ни образования, ни постоянной работы, ничего. Он приехал жить ко мне, в квартиру моих родителей, с одним-единственным полупустым рюкзаком за плечами. И спустя полтора года с ним же и ушел. И как в воздухе растворился. Я даже не знаю, где он теперь и как сложилась его дальнейшая судьба.

Мама помолчала. Я все никак не могла переварить то, что этот безумный человек — мой отец, поэтому не торопила ее. Она грустно вздохнула:

— Когда он уходил, то шел задом наперед. Пятился к двери, а сам жонглировал тремя разноцветными шариками и улыбался, чтобы ты не плакала. Мы все как под гипнозом следили, как ловко у него это получается, и даже не заметили, что он исчез. Так и смотрели в пустой коридор, пока твой дедушка не закрыл дверь.

— А почему он все-таки ушел? — рискнула спросить я.

— Потому что я устала от его вечных разъездов и представлений, от пышных костюмов и париков, от ревности, от ночей, которые он не проводил дома. За кулисами чудеса, как видишь, большая редкость. С тех пор на концертах, спектаклях и веселых ярмарках мне всегда невероятно тяжело. Смотрю на всех этих актеров и клоунов, и не могу не вспоминать Сережу.

— А он правда называл меня вундеркиндом?

— Да. Говорил, что тебя ждет блестящая карьера в цирке и что он все устроит. Что ты будешь парить под куполом и выступать со слоном. Бабушка чуть в обморок не упала от таких новостей!

Я расхохоталась, представив бабушкину бурную реакцию. «Со слоном? Только через мой труп она будет выступать со слоном!».

— Но в целом он ведь был неплохим человеком? — уточнила я.

— Ты знаешь, я даже не помню, — задумчиво произнесла мама. — Он как будто всегда ходил в гриме, с улыбкой до ушей, и никто никогда не видел его по-настоящему. Он так и не научился отличать мир внутри циркового шатра от мира за его пределами. Но он никому не желал зла. Это точно. Поэтому постарайся простить его за то, что он о тебе не заботился. Не исключено, что сейчас он выступает где-нибудь далеко-далеко, на другом конце света, и ему кажется, что ты паришь под куполом на летучем слоне.

Я покачала головой. Разве бывают такие люди? Нет, ну где-то, конечно, бывают. Какие-то чужие чудаковатые люди, которые выпускают из рукавов голубей и бесстрашно заходят в клетку к тиграм. Но чтобы мой собственный отец был одним из них? Все равно звучит так, будто мама все это выдумала.

— Неужели он действительно такой? В это как-то вообще не верится.

— Да мне и самой не верится! Проходят годы, и я сама себе удивляюсь. Ну как судьба свела такую, как я, с таким, как он? Хотя, пожалуй, мы все немножко такие. Просто стесняемся выставлять это напоказ, чтобы нас не сочли ненормальными.

— Наверное, — сказала я. — Мам, а можно тебя попросить?

— О чем?

— Не говори папе, что я все знаю, ладно?

Мама улыбнулась с каким-то облегчением и даже с благодарностью. Я и не думала, что ее до сих пор заботят папины чувства.

— Договорились. Не скажу.

И она изобразила, как будто закрывает рот за замок.

Вскоре вернулись бабушка с Маркушей. Маркуша был чумазый, весь в шоколадных и акварельных пятнах, но зато довольный и неслыханно щедрый. Даже подарил Наташе свой воздушный шарик. Наверное, хотел, чтобы взамен она не заставляла его мыться. Но Наташа, хоть шарик и взяла, все равно поволокла Маркушу в ванную. Мама перехватила уставшую бабушку и утащила в спальню, где они громким шепотом обсуждали сегодняшние события. Я слышала обрывки их разговора, пока сидела у себя комнате.

Я искала Сережу Харитонова. Хотела узнать, какой он теперь, и может быть, даже написать ему. Мне просто стало интересно. Не то чтобы я по-настоящему считала его отцом, скорее каким-то персонажем из смешного мультика, который смотрела в детстве.

Мне повезло, и я сразу вышла на какой-то русский цирк-шапито в Америке, директором которого и был Сережа. Именно был. Семь лет назад он попал в аварию и его не смогли спасти.

Я прочитала несколько статей о его смерти. В одном интервью его русская жена говорила, что тридцать лет назад, еще в России, цирковой слон посоветовал Сереже никогда не садиться за руль, потому что он обязательно разобьется на машине. «В 43 года Сергей все-таки получил права, и в тот день впервые сам вел машину» — рассказывала жена. — «Перед тем, как выйти из дома, он сказал мне: «Вот увидишь, слон не соврал». Как ни горько это признавать, я посмеялась над ним и отправила в магазин за покупками. Решила, что он просто нервничает перед поездкой. Я спросила, зачем он вообще учился водить, если так доверяет слону. А он ответил: «Чтобы все вы наконец мне поверили».

Дальше жена возмущалась, что «бесчувственные полицейские и журналисты позволяют себе открыто говорить о самоубийстве! Якобы Сергей сам придумал поддержать цирковую легенду ценой собственной жизни! Но ведь он совсем не такой!».

Наверное, журналисты и полицейские правы. К тому же в других статьях писали, что цирк не приносил никакого дохода, а сам Сережа оказался по уши в долгах. Возможно, жизнь Сережи, как он ни старался ее приукрасить, была чудовищно обыкновенной, несмотря на все цирки и переезды. Он ждал чудес, а они все никак не происходили, и он начал создавать их сам. Такие страшные чудеса.

Жаль, что я так никогда и не встречусь с ним, и даже не смогу ему написать. На этот раз он растворился в воздухе навсегда.

Какое-то время я сидела неподвижно. Ждала, удастся заплакать или нет. По умершим отцам ведь принято плакать. Но слез не было. А, может быть, я уже просто устала плакать.

Я побежала в спальню, чтобы рассказать о своем открытии маме и бабушке.

Бабушка подскочила с кресла и растерянно пробормотала:

— Женечка, ой, то есть Лерочка…

Когда они услышали, как печально закончилась история Сережи Харитонова, мама опустила глаза и что-то прошептала про царствие небесное.

А бабушка звонко хлопнула себя по колену и с досадой цокнула языком:

— А ведь проклятый слон его предупреждал!

И я неожиданно для самой себя улыбнулась. Я думала, что должна грустить о нем. Все же речь идет о моем родном отце, пусть я его совершенно не помню, и только сегодня узнала о его существовании. Но мне стало смешно и почти радостно потому, что он все-таки добился своего: даже бабушка поверила в слона, который предсказывал будущее.

Глава 15. Обещаю

Как-то раз мы с Юлей долго спорили о переселении душ. Мы вообще часто спорим о том, чего вроде как нет, но ходят слухи, будто бы есть. Например, о привидениях. Юля в них не верит, но постоянно смотрит фильмы про призраков старинных особняков и заброшенных кладбищ.

— Привидения могут только померещиться. Не зря же их так и назвали — при-видения. Кажется тебе, что в комнате привидение, а это луна так занавеску подсвечивает.

Тогда я рассказала, как однажды слышала дедушкин голос. Уже после его смерти. Чайка оставила перо, и я полезла его доставать. Оно зацепилось за водосток, поэтому пришлось сильно высунуться из окна второго этажа. Мне тогда было лет восемь. И вдруг услышала дедушку: «Лера, не нужно тебе это перышко, я тебе другое подарю». И я залезла обратно. Потом на пляже нашла точно такое же длинное перо, и очень обрадовалась, что дедушка мне его подарил. Может, дедушкина душа в чайку переселилась, и это было его перо.

Вот и с Сережей то же самое. Вроде столько доказательств — и фотографии, и статьи. «Не знаю, как-то уж слишком… удивительно, что ли,» — упорно сомневалась Юля, когда мы говорили об этом. Особых различий между Сережей и моим чудовищем она не проводила — что одно, что другое больше похоже на вымысел. Но это правда. Хочешь не хочешь, а поверить надо, и научиться с этим жить тоже придется.

Надеюсь, после смерти Сережа стал слоном — большим толстокожим индийским слоном. И теперь сам умеет предсказывать будущее.

Папа, мама, бабушка и младший брат. Раньше мне казалось, что вот такой и должна быть настоящая семья. Просто потому, что это моя семья. Я никогда не хотела сестру, только брата. Хотя, конечно, я знаю, что у всех все по-разному. Кому-то нравится быть единственным ребенком в семье, кто-то в восторге от того, что у него несколько братьев и сестер. Одних детей воспитывают приемные родители, других — только мама или только папа, третьих — папа и мачеха или мама и отчим. И они тоже, должно быть, думают, что вот у них-то самая замечательная на свете семья, и горюют, если что-то идет не так.

Первобытные дети никогда не знали своих отцов, и такого понятия как «папа» просто не существовало. А морским черепахам так вообще не нужны родители. Наверное, черепашата считают, что все они появляются из песка, прорастают, как какие-нибудь зернышки и отправляются в море, потому что их туда тянет. Ведь рядом нет мамы-черепахи, которая бы все расставила по местам.

Самое главное, что у меня есть мой любимый папа. Один-единственный. И он со мной. Пусть мы и не сразу нашли друг друга.

Еще я много думаю о нашем доме. Он стоит на месте старой, почти непригодной для жилья дачи, которую на мой первый день рождения в комплекте с козой подарил мне Сережа. Что случилось с козой, я точно не знаю. Вроде как дедушка ее продал, потому что с ней было слишком много хлопот, и я ее боялась.

А дача осталась, и когда мама вышла замуж за папу, он построил вместо дачи красивый дом. И в этом доме всем было намного лучше, чем на даче.

Я не хочу сказать, что дача плохая, а дом хороший. Просто мне кажется, что без дачи никогда не было бы дома. Но дача оказалась тесная и неуютная, и как бы ее ни ремонтировали, она все равно не слишком-то изменилась. Поэтому ее пришлось снести и поставить такой дом, который всем бы понравился. И со временем дом стал родным и любимым. Даже если триста раз сравнять его с землей, эта любовь никуда не уйдет.

В воскресенье мы с папой все-таки спустили байдарку на воду. Я сидела у носа, а папа у кормы — так лучше распределяется вес, и нос не уходит под воду, когда оказывается в провале между волнами. Папа поначалу жутко расстроился, что мой спасательный жилет мне слишком велик. Я в нем выглядела как в дутом пуховике без рукавов. Конечно, я бы предпочла вообще его не надевать, но папа сказал, что не потащит байдарку по лестнице, если я буду без жилета.

— Может, оно и к лучшему, — шутливо заметил папа. — Если пойдем ко дну, у тебя будет целая спасательная шлюпка, а не какой-то там хилый жилетик.

— Главное, чтоб меня никто из школы не увидел в таком… хм… наряде, — переживала в свою очередь я.

— Ой, ой, ой, — передразнил меня папа. — Как это я забыл, что мы на конкурсе красоты!

Конкурс красоты напомнил мне о Сереже. Я пообещала себе не думать о нем в присутствии папы, это вроде как неуважительно, да и к тому же я могу случайно выболтать, что все теперь знаю. Как все-таки тяжело хранить такой секрет! Мама с бабушкой выдержали десять лет, и, наверное, молчали бы еще десять или даже всю жизнь, если бы я не полезла в сундук. Я честно держала язык за зубами всю неделю, но вот папа приехал, и мне стало стыдно, как будто я его обманываю.

«Не говори, ничего не говори, даже не вздумай!» — подсказывал мне мой рассудительный внутренний голос, хотя я уже открыла рот и поняла, что остановиться вряд ли получится. Жаль, что я разучилась проглатывать тайны, как когда-то свою прежнюю фамилию.

Байдарка с легкостью набирала скорость. Мы уже порядочно отдалились от берега, причем гребли спокойно и без особых усилий. Было одновременно привычно и удивительно управлять байдаркой. Тюлени не приплыли поприветствовать нас, и чудовище не показывалось, но все равно я чувствовала себя очень счастливой.

Папа сиплым, немного «наждачным» голосом распевал «Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо и бутылка рома!». После каждой строчки он срывался на крик и взмахивал веслом, раскачивая каяк. Я схватилась за бортик:

— Пап! Перевернешь же! И не ори так! Аж уши закладывает!

— А чайкам нравится! Вон они мне подпевают! — весело возразил папа.

— Давай лучше «Пиратов Карибского моря», — улыбнулась я, и папа с готовностью затянул:

— Йо-хо, йо-хо, така-ая жизнь по мне-е-е! Йо-хо, йо-хо, чудовище на дне-е-е! Это я сам придумал! А ну-ка, посмотри, нет ли там и правда чудовища?

— Конечно, есть! Вон оно! — воскликнула я, перегибаясь через борт.

— Где? Где? — перепугался папа и принялся судорожно грести к берегу.

— Да шучу я, пап! А-ха-ха! Видел бы ты свое лицо!

Папа на всякий случай огляделся по сторонам, и в отместку легонько толкнул меня мокрым веслом в плечо:

— Вот тебе, маленькая вруша!

Я должна была рассмеяться, но вместо этого выпалила, что все знаю. Про найденную в сундуке записную книжку, про Сережу и про то, что он погиб в аварии семь лет назад.

Папа ничего не ответил. Я даже обернулась, чтобы убедиться, в порядке ли он. На языке чувствовался привкус крови и я прикоснулась ко рту указательным пальцем. Я так старалась умолчать о Сереже, что нечаянно прокусила губу.

— Папа, ты злишься?

— Нет, — буркнул он, избегая моего взгляда.

— Но я же вижу, что злишься.

Папа заерзал на сидении, как будто ему захотелось выйти из лодки и куда-нибудь деться. Но деться некуда. Желтая байдарка покачивалась на волнах посреди моря. Если выдохнуть из легких весь воздух и ступить за борт, можно провалиться прямиком в котловину, где живет чудовище. Но папу такая перспектива явно не привлекала. Солнце отражалось в тысяче водных бугорков на поверхности, и папа словно гадал, удастся ли пробежать по ним, как по крошечным золотым островкам до самого берега.

Наконец, он зачерпнул ладонью морской воды и умылся.

— Я не злюсь, просто расстроился…Хороший день — и такие новости…

— Прости, я до последнего не хотела говорить, но…

— Это мы должны просить у тебя прощения, — сказал папа ровным печальным голосом. — А я — в первую очередь. Я ведь занял место твоего отца. И вот, — горестно усмехнулся он, — все возвращается ко мне бумерангом.

— Что?

— Ну, теперь мое место займет другой, новый папа… Лер, я очень стараюсь! Я нашел адвоката, хорошего, матерого. Но, черт его знает, как в суде все повернется. Может, ничего у меня не выйдет, и вы все равно переедете с мамой в Москву.

Трудно определить, то ли капли еще не просохли на его лице, то ли в уголках глаз заблестели слезы. И когда же мы все перестанем плакать? Папа поскреб заросшую щетиной щеку, и я подумала, как жаль, что мама больше не заставляет его бриться.

— Пап, я никому не дам занять твое место. Честно. Обещаю!

— Правда? Ну раз ты обещаешь… Хотя, нет, не знаю. Когда ты была маленькая, ты мне все время обещала, что почистишь зубы перед сном, а сама никогда не чистила. А еще обещала не рисовать на обоях, не есть медовые краски, не грызть мыло и не таскать шоколад.

— А ты злопамятный! — рассмеялась я и щелкнула пальцем по воде, слегка забрызгав папу.

— Ах, так?!

Папа размахнулся и шлепнул по волне веслом, да так, что нас окатило с ног до головы. Я завизжала, потому что вода была просто ледяная. Она прогревается лишь к концу лета, и папа прекрасно об этом знал, но все равно лупил веслом снова и снова, да еще притворно хохотал, как злодеи в кино.

— А-а-а! Перестань! Хватит! — верещала я, но на самом деле мне не хотелось, чтобы наш морской бой когда-нибудь заканчивался.

Если бы можно было навсегда застрять в одном-единственном моменте, я бы выбрала этот. Есть что-то необыкновенное между нами: папой, мной и морем. Как будто мы созданы друг для друга, и что бы ни случилось, никогда не должны расставаться. Я пока не знаю, как это сделать, но обязательно придумаю. Обещаю.

Глава 16. Песочные ангелы

Я обожаю собирать чемоданы и всегда начинаю заранее, недели за две до поездки. Это как будто приближает время вылета. Приятно складывать вещи и представлять, как в этих шортах я буду гулять по пляжу, а в этом платье пойду в музей. Перед глазами сразу проявляются будущие фотографии, и в голове уже начинаются каникулы.

Но на этот раз все по-другому. Я оттягивала сборы и мечтала, чтобы в последний момент планы сорвались, рейс отменили, а шестнадцатое июля просто исчезло из календаря. Мама вытащила из шкафа мой чемодан и с намеком поставила прямо посреди комнаты. Я так любила этот маленький фиолетовый чемодан с брелком в виде плюшевой гориллы. В него я кладу только самые лучшие, самые новые вещи.

Этот чемодан, немного потертый и побитый с боков, ездил с нами повсюду. Он просто не создан для плохих путешествий. Его купил папа. Папа грузил его в машину. Папа стаскивал его с конвейера на выдаче багажа и катил по блестящему скользкому полу разных вокзалов и аэропортов. Папа сидел на нем, дожидаясь, пока мы с мамой выберем в киоске журналы.

Пусть позвонит папа и скажет, что Москва отменяется, и мы летим в Норвегию. Пусть возьмет мой чемодан, поднимет пару раз, как тяжелую гирю, и улыбнется: «Давайте просто возить с собой шкаф! Вот и перекладывать ничего не придется».

Мне предстояло впервые отправиться туда, куда ни капли не тянет. И никаким радостным сборам не исправить наше заведомо испорченное путешествие. В итоге мама с бабушкой сами набили мой чемодан какой-то одеждой. Он сделался невероятно тяжелым, и я засомневалась, что мы пробудем в Москве всего двенадцать дней. «Ты с ними просто познакомишься и все!» — утверждала мама, как будто за этим «в один прекрасный день» не последуют свадьба и переезд.

С вешалки исчезло ненавистное белое платье, в котором я выступала на последнем экзамене в музыкалке. И как я только выжила! От шелковой подкладки чешется спина, а воротник все равно, что кружевная удавка. Я бы с удовольствием сожгла его сразу после экзамена, но бережливая бабушка не дала.

Платье, безусловно, перекочевало в чемодан. Куда же еще? Только повторения этого ужасного экзамена мне не хватало.

Глупо было надеяться, что шестнадцатое июля никогда не наступит. Оно наступило и даже поторопилось. Перед вылетом я почти не спала. Все время просыпалась. Мне снилось, что мы уже вернулись из Москвы или наоборот передумали ехать. У меня часто бывают такие сны. Например, перед контрольной снится, что я уже все сдала на «отлично». А утром выясняется, что все только впереди. Это жутко изматывает и злит!

В шесть утра, когда небо просветлело, я решила вовсе не закрывать глаза. Все равно пора вставать — уже в восемь тетя Лера повезет нас в аэропорт. Я пыталась подговорить Женьку, чтобы он проколол ей шины или слил бензин, в общем, любым способом обезвредил машину, но Женька наотрез отказался помогать.

— Твоя мама попросит кого-то другого или такси вызовет, — отнекивался он.

— Я тебе это припомню, когда начнется школа, — мстительно сказала я с твердым намерением игнорировать его весь следующий год. Если, конечно, я буду здесь в следующем году…

Вообще-то я не хотела посвящать Женьку в свои дела: хоть наши мамы и лучшие подружки, мы с ним не так уж много общаемся. Мы похожи на двоюродных брата и сестру, которые против воли отмечают вместе праздники, обмениваются подарками и любезничают, но как только расходятся по домам — напрочь забывают друг о друге. Женька вспоминает, что я существую, только когда приспичит: на контрольной или перед свиданием с Юлей. Но стоило мне впервые о чем-то его попросить, как он моментально нашел кучу отговорок.

Поэтому я очень удивилась, когда узнала, что он приготовил мне сюрприз. Юля написала, чтобы шестнадцатого в семь тридцать утра я пришла на пляж прощаться. С ней и — подумать только! — с Женькой. Чтобы Женька проснулся так рано во время каникул? Да даже если у него волосы загорятся, он еще полчаса будет дрыхнуть!

— Между прочим, он сам это предложил, — оправдывала его Юля. — Ты извини, но я ему все рассказала про твоего родного папу. Он очень переживает.

— Лучше бы шины проколол, — фыркнула я, набирая сообщение. — Тетя Лера, наверно, уже сто лет назад ему все выложила.

— Нет, он правда только от меня узнал! Ты просто приходи, ладно?

Как же, сюрприз от Женьки! Прямо-таки событие века. Благодарность за все то, что он успел переписать из моей тетради в свою начиная с первого класса. Он же меня терпеть не мог и жутко бесился, когда ему ставили меня в пример. Ну что ж, посмотрим, что он мне там приготовил.

Мама с вечера повесила на стул одежду, в которой я полечу: бежевые льняные брюки с пиджаком и голубую шелковую майку. Вообще-то я такое не ношу. В пиджаках мне неудобно, жарко и как на экзамене. От этого я еще больше волнуюсь. Мама это купила специально, чтобы я понравилась Олегу и его сыновьям. Чтобы они еще в аэропорту подумали: «Ах, какая аккуратная и серьезная девочка! Пусть остается жить с нами!». Очень надо. Я бы с удовольствием полетела в джинсах и кофте, но придется надеть пиджак с брюками. Раз маме так спокойнее. Она же наверняка понимает, что везет меня на смотрины. Я и сама знаю, что если мужчина полюбил какую-то женщину, то он совершенно не обязан за компанию любить ее детей, родителей, домашних животных, привычки и вкусы. Скорее наоборот — один человек любит другого за улыбку или за чувство юмора. А все остальное их друг в друге раздражает.

Вот Юлю бесит, что Женька отрастил длинные волосы и теперь ходит с хвостиком. Вообще-то Юле такая прическа нравится (на других людях, особенно на парнях из сериалов и фильмов), и она как-то сказала об этом Женьке. Тогда он решил обзавестись собственным хвостом. Выглядит ужасно, но теперь Женьку ни за что не уговорить подстричься. Хоть ночью к нему с ножницами крадись.

— Этот хвост все портит! Я даже смотреть на него не могу! Бр-р-р, — вздрагивала Юлька, но тут же вспоминала что-то другое, что-то хорошее: — А вообще-то на волейболе у Жени здорово получается, он шикарно подает. Конечно, у него же рост!

И хвост на время уходит на второй план. Поэтому я заключила с собой договор: никогда не полюблю того, в ком меня хоть что-то раздражает. Пусть даже маленькая родинка — ни за что не полюблю.

Наташа заставила меня съесть хлопья с молоком, чтобы не укачивало в самолете. Мама сидела напротив в тюрбане из полотенца и контролировала, как я ем. Потом, удостоверившись, что тарелка опустела, мама отправилась краситься и укладывать волосы. А папа любил ее и косматую. И даже лысую бы не разлюбил.

— Тебе бы тоже не мешало причесаться, — заметила Наташа.

— Я никогда не причесываюсь, — напомнила я.

— Но сегодня особенный день, — настаивала она.

— Значит, тем более не буду.

В семь двадцать я двинулась на пляж. Сюрприз я заметила еще с лестницы. Длинный, совсем не заспанный Женька и маленькая коренастая Юля носились, вопили и вообще веселились. Иногда они падали на спину и водили руками и ногами по песку, а когда поднимались — на берегу оставались их силуэты, песочные ангелы.

Ангелы улеглись в ряд и как будто держались за руки. Их много — штук двадцать. Как бумажная гирлянда в виде человечков.

— Лера! — радостно закричала Юля, когда я спустилась. — Нравится? Это тебе!

— Спасибо, — обескураженно отозвалась я. Не знаю точно, что символизировали эти ангелы, но я как-то сразу оттаяла. Особенно по отношению к Женьке. Да и предстоящий полет в Москву показался не таким уж и страшным. Я же скоро вернусь. Это всего на двенадцать дней.

— Ну ты догадалась, к чему это? — прищурился Женька.

Я развела руками:

— Не-а, но красиво.

— Правда не помнишь? — изумился Женька и ткнул себя в висок. — Ну и память! Все место формулами и правилами забито, да? Ладно, объясняю. Однажды жила-была маленькая девочка по имени Лера и верила, что в море живут ангелы. Ей все говорили, что ангелы живут на небе, но она вечно спорила, что в воде. И был у нее друг — маленький мальчик Женя, который ее толкал и дергал за волосы и говорил: «Ангелы на небе, дурья башка!», а Лера колошматила его в ответ и кричала: «Нет в море!». Вот как-то раз пришли эти дети с мамами на пляж строить замки из песка и увидели, что на берегу — ангел. Ну, точнее след ангела, который только что там полежал. Так Лера всем доказала, что ангелы живут в море и иногда вылезают позагорать на песке как тюлени.

— Такое было? Я вообще не помню, — засмеялась я, а Юля подошла и повисла у меня на шее.

— Я тебя буду ждать. Ты вернешься и больше никогда не уедешь. Дядя Саша что-нибудь придумает! Я вот точно отсюда никуда не уеду. Мне тут больше нравится. — Она помолчала и тихо добавила: — Я раньше про ангелов особо не задумывалась… Но вдруг они и правда в море? В городе их что-то не видно.

Женька от неловкости отвернулся к морю и стал чертить босой ногой на песке, пририсовывая одному из ангелов ботинки. Наверное, не хотел подслушивать. Или загрустил оттого, что ангелы мне не помогут.

Юля как будто ждала, что я пообещаю просто съездить в гости и вернуться насовсем. Что все понарошку. Мне очень хотелось дать такое обещание, в глубине души я даже надеялась, что не понравлюсь Олегу, и он отошлет меня назад. Может, мама даже возненавидит его за нелюбовь ко мне и снова сойдется с папой. Но неизвестно как все сложится.

Я глубоко вздохнула и сверилась с часами на экране телефона. Пора. Все это случилось со мной. Бывший папа, нынешний, будущий. Может, будет еще один или даже несколько. Кто знает?

— Лер, ты…там…это… — пробормотал Женька, запинаясь. Нужные слова не находились, но хмурое, обеспокоенное выражение лица сказало все без слов.

— Ладно, — кивнула я, давая Женьке и Юле некое невидимое, неслышное, едва уловимое и все-таки самое настоящее обещание. И от этого стало легче. И даже как-то светлей.

Когда мы сели в машину тети Леры, друзья помахали мне на прощание. Маркушу будить не стали. Он бы обязательно разрыдался, что мама куда-то уезжает без него, к тому же на целых двенадцать дней. И пришлось бы объяснять, что она вернется не завтра, не послезавтра и даже не послепослезавтра.

Бабушка позвала Женю с Юлей позавтракать у нас. Я услышала это, и жутко им позавидовала. Даже немного разозлилась, хотя они не виноваты в том, что у них все хорошо, и я не могу позавтракать с ними.

Ничего, может, и у меня все будет хорошо. Меня на песке ждут ангелы.

— Мам, теть Лер, а правда я в детстве говорила, что ангелы живут в море? — весело поинтересовалась я, когда мы выехали на шоссе, ведущее в аэропорт.

— Да, точно! Вот ты сказала — я сразу вспомнила! — рассмеялась тетя Лера, и они с мамой принялись обсуждать этот и другие забавные случаи из нашего детства.

Как в первом классе Женька плюнул мне в волосы жвачкой и меня подстригли «под мальчика». Как я слепила пластилиновую деревню с коровами, лошадьми и курами, а подлый Женька все это смял в огромный неровный серый ком и заявил, что это метеорит, который разбомбил деревню. Как однажды мы играли возле прудика с карпами на Женькином участке, и Женька бросил туда червяка. «Зачем ты это сделал? Червяк же не умеет плавать!» — заорала я. «Зато он умеет тонуть!» — расхохотался Женька. И тогда я столкнула его в пруд, чтобы там его съели рыбы. Но подоспел сильный Женькин папа и вытащил его оттуда за ногу. Мокрый злой Женька висел вниз головой и махал в мою сторону кулаками, а я кричала: «Это тебе за червяка!».

Может, если почаще напоминать маме о «той» жизни, она передумает насчет «новой»? Вдруг все-таки передумает?.. Пожалуйста, пусть она передумает.

Глава 17. Ракушка

В самолете выяснилось, что мы летим бизнес-классом. Раньше-то папа покупал билеты в эконом, потому что там три кресла в ряду, а не два. А нас как раз трое — мама, папа и я, и мы должны сидеть рядом. Семья как-никак.

Оказалось, что это Олег устроил нам бизнес-класс, у него вроде есть какие-то туристические скидки, но я догадалась, что так он пытается понравиться. Сразу с самолетного кресла. Чтобы я развалилась, вытянула ноги и подумала об Олеге, — какой он хороший, предприимчивый и щедрый.

— Когда прилетим, не забудь поблагодарить Олега, понятно? — предупредила мама.

— Понятно, — буркнула я.

Мне стало обидно, что справа нет третьего кресла. Там мог бы сейчас находиться папа. Но Олег отнял это самое место, уничтожил его.

— Что? Чем ты опять недовольна? — устало спросила мама.

Тем, что папа не с нами. Тем, что придется благодарить Олега. Тем, что ты не хочешь понять, насколько мне противно даже думать об отчиме и сводных братьях!

— Ничем. Все нормально. Бизнес-классом же летим!

— Ну, ну, — не поверила мама и уткнулась в газету.

В самолете без папы ужасно скучно. Папа всегда запасается массой игр: берет карты, «Уно», «Скрэббл», бумажки для «чепухи». Втроем есть во что поиграть, а вдвоем разве только в карты, но мы их оставили дома.

В самолете можно почитать, поесть, подумать, погрустить, и, если нет облаков, посмотреть на узорчатые поля и микроскопические домики. А можно поболтать с мамой. Да только о чем? Спрошу про папу — расстроится. Про Сережу — расстроится. Можно, конечно, про Олега. Я ведь о нем почти ничего не знаю.

— Мам, а…

— Еще час двадцать лететь, — отозвалась мама, не отрываясь от газеты.

— Нет, это я знаю. Мне интересно, а как ты познакомилась с Олегом?

Мама оживилась и заулыбалась. На лице так и высветилось: «Ну наконец-то ты задаешь правильные вопросы! Какое счастье!».

— Нас Маринка познакомила!

Маринка, вернее, тетя Марина — это та, у которой четыре мужа. И зачем мама с ней до сих пор общается! Тетя Марина уже лет пять как переехала в Москву, но они по-прежнему летают друг к другу в гости.

— Помнишь, я была у нее на свадьбе в октябре? Ну, ты видела фотографии. Так вот Олег — близкий друг жениха. Мы с ним были свидетелями, за столом сидели рядом, вот и разговорились о том, о сем.

При мысли об Олеге мама поправила прическу и проверила, не смазался ли с какого-нибудь ногтя красный лак. И я только тогда заметила, как странно она вырядилась. Легкая красная юбка до колена и полупрозрачная бежевая блузка. Да уж, Олегу, да и двум мужикам в черных костюмах, которые устроились в первом ряду, есть на что посмотреть…

— То есть вы знакомы всего восемь месяцев, — подсчитала я. — И ты хочешь за него замуж, хотя почти с ним не виделась.

— Да, — подтвердила мама. — Ну как — не виделась. Я к нему уже много раз летала. Когда командировка, а когда и просто так. Заодно Маринке помогала — у нее дочка скоро родится.

— А мы сидели и ничего не знали, — в груди заныло. Вся эта история тянется почти с самого моего дня рождения. Это значит, что как только мне исполнилось тринадцать, все сразу же пошло наперекосяк.

— Ну что же я буду заранее? — оправдалась мама. — Как только мы все обсудили, взвесили, так я сразу же папе рассказала. Понимаешь, я же не хочу стоять на месте. Я хочу развиваться, идти дальше.

— А с папой ты не можешь развиваться?

Мама промолчала.

— Понятно, — вздохнула я. — Это называется кризис среднего возраста. Так бабушка сказала.

Мама вспылила:

— Бабушка сказала! А она не сказала, как от нас дедушка ушел? Да, девять лет его не было! Уехал в Ригу, чтобы там устроиться, а бабушка вместе с ним не захотела. Вернулся он, когда мне уже было восемнадцать! Ничего у него в Риге не сложилось. А бабушка его приняла обратно, как ни в чем не бывало!

Мама говорила с обидой и горечью. Если бы ее не смущали остальные пассажиры, она бы раскричалась. Я не знала про дедушку и очень удивилась. Мама пережила почти то же, что и я. Так почему же она меня не понимает?

— Мам, так, значит, ты тоже еще можешь вернуться, ну если что-то не получится?

— У меня все получится, — отрезала мама. — Ты что, хочешь опять поссориться? Хватит уже это мусолить.

— Но ты разве не была рада, что дедушка вернулся?

— Нет! Он нас бросил. А я-то никого не бросаю! Я вас с Маркушей заберу и все для вас сделаю. Ну, что ты так смотришь? Мы же не куда-нибудь к черту на кулички, а в Москву. Ой, да толку объяснять! Приедешь — сама увидишь.

Не знаю, что такого в Москве. Многие туда уезжают и разное рассказывают — что везде добираться долго, что без моря непривычно, к морю потянет, а его и нет. Зато дождит не так часто, и все, что захочешь, можно найти. Но ведь есть и те, кто из Москвы к нам приезжает. Вот Юля, например. И говорят — тут везде близко, даже в Европу близко. Дороги хорошие. Опять же море и лес. Правда, холодно и скучновато, развлечений мало, дожди все время. Зато люди кругом отзывчивые, вежливые, а летом тюлени на берег вылезают.

И мне все это нравится — и море, и холод, и дожди. Как я без них?

В аэропорту нас встретил Олег с цветами и сразу же устроил обмен: он нам букеты, мы ему — чемоданы. Сказал, что сыновей не привез, потому что всем в машине места не хватит.

Олег почти двухметрового роста. Большой и не очень-то поворотливый. Как медведь. А лицо — что-то среднее между бульдогом с обвислыми щеками и троллем с высоким лбом и какой-то угрозой во взгляде. Эти его жутковатые черты исчезали только когда он улыбался или смеялся. А делал он это, судя по всему, нечасто.

Сложно поверить, что ему сорок пять. И что мама считает его красивым и умным. Или кем она его там считает?

Я разглядывала этого странного человека, как какой-нибудь скелет или окаменелое яйцо динозавра в музее, и никак не могла заставить себя перестать пялиться. И, разумеется, я напрочь забыла поблагодарить его за билеты. Уже в машине мама начала намекать, как мне понравилось лететь бизнес-классом. Тогда я тихонько проскулила «спасибо», но не уверена, что Олег расслышал.

Они были рады видеть друг друга. Щебетали как первые весенние пташки! Шутили о чем-то своем, делились новостями, и почти не обращали на меня внимания. А я не знала, что сказать или о чем спросить.

В итоге спросила, как зовут Олега.

— Так и зовут — Олег, — прогрохотал он. То есть это он так посмеялся, а мне стало обидно и стыдно.

— Я имела в виду, как ваше отчество? — пояснила я. Непривычно обращаться к взрослому незнакомому человеку просто по имени. На худой конец можно прибавить «дядя», но лучше по отчеству.

— Захарович, — ответил он. — Но ты можешь звать меня просто Олег.

— Хорошо, Олег Захарович, — машинально повторила я, и Олег снова разразился гортанным хохотом.

Наверное, я производила глупое впечатление. Мама обернулась и выразительно посмотрела, мол, ну что ты себя как дурочка ведешь? Но мне уже было все равно, что обо мне подумают, потому что меня страшно укачивало. Мы почти не ехали. В основном стояли в пробке. От других машин так сильно несло бензином, что хотелось выбраться на воздух и пойти по обочине. Казалось, что так я дойду гораздо быстрее. Ну или меня хотя бы не стошнит на виду у всех.

Олег решил, что меня тоже надо включить в беседу, и периодически о чем-нибудь спрашивал: как я учусь в школе, с кем дружу, чем увлекаюсь, какие фильмы смотрю. Я вяло и с трудом что-то шептала в ответ. В моем «укачанном» состоянии было не так-то просто говорить.

— Ну а какая твоя любимая книжка? Ты вообще читаешь?

— Читаю, — сообщила я, стараясь дышать поглубже. — «Моби Дик».

— «Моби Дик»? Это ж взрослая книжка, серьезная. Тебе не рановато?

— А вы читали?

— Признаться, не читал. Слышал, там много аллюзий и вообще книга тяжелая. Прямо скажем, не для детей.

— Но вы же не читали, — ненамеренно огрызнулась я.

— Не читал, — согласился Олег, надулся и замолчал.

Мама решила за меня заступиться. Наверное, я ее только что чуть-чуть опозорила.

— Лере просто нравится читать про морских животных и морские приключения.

— А, ну тогда другое дело! — приободрился Олег. — Надо тебе «Остров сокровищ» тогда. У меня где-то было еще советское издание, обязательно возьми!

— Угу, — отозвалась я. Лучше так, чем объяснять, что я уже несколько раз читала «Остров сокровищ» и что «Моби Дик» мне нравится не только из-за «морских приключений».

Мы все ехали и ехали, стояли и стояли. Прошло уже полтора часа, а мы все никак не могли добраться до места. Мне уже начинало казаться, что Олег специально везет нас самым долгим путем. Пока что я держала себя в руках и силилась не поддаваться укачиванию, но становилось все хуже и хуже. С каждой кочкой, с каждым резким торможением.

Я давно перестала отвечать, когда ко мне обращались, и делала вид, что сплю. Поверить не могу, что маму укачивает в море, а в этом движущемся аду она чувствует себя совершенно комфортно. Еще и умудряется кокетничать.

Я, наверное, и в самом деле задремала от усталости, потому что очнулась, когда меня растормошила мама:

— Лера, приехали! Просыпайся!

Неужели это закончилось? Я дотерпела! И тут тошнота накатила с новой силой. Олег выгружал из багажника чемоданы и не мог нас услышать, поэтому я схватила маму за руку и сказала сквозь зубы, что мне очень плохо, и я больше не выдержу.

— Ее тошнит, — крикнула мама Олегу.

Ну как она может все ему сразу рассказывать?

— Дотерпишь до квартиры? Давай, малыш, вылезай потихоньку.

У меня кружилась голова, каждый шаг давался как тысяча. Сейчас мы поднимемся к Олегу, в этот старинный серый дом, и меня вывернет на пороге, а его дети будут глазеть и думать: «Фу, и это наша новая сестра?». Я заплакала и тихо запричитала:

— Мама, мне плохо, мне здесь очень плохо.

— Ну, Лерочка, сейчас пройдет, — утешала она меня.

Олег открыл дверь, и мы вошли в квартиру. Дома никого не оказалось. Только белый бульдог вырвался из темноты, брызжа слюной и заливаясь безумным лаем, от которого звенело в ушах. Я так испугалась, что даже забыла о тошноте. И как только Олега угораздило завести собаку, точь-в-точь напоминающую его самого?!

— Сидеть, Билл! Сидеть! — прикрикнул Олег. Но Билл не сидел, он прыгал и толкал меня большими белыми лапами. — Простите, я его сейчас уведу. За мной, Билл!

Мама проводила меня в ванную. Там я много раз умылась ледяной водой и села на пол. Так жалко мне себя еще никогда не было. Захотелось сейчас же уехать обратно, к папе, к бабушке, к морю. Мне ведь еще двенадцать раз придется ночевать в чужой квартире, в чужой комнате! Нет, я не справлюсь. Казалось, меня будет тошнить всю жизнь до глубокой старости.

Полегчало мне только минут через пятнадцать, и я заставила себя выползти из ванной.

Квартира у Олега большая. Как целый дом, только на одном этаже. Длинный коридор и пять дверей. Куда они все ведут? Неужели тут так много комнат? Я пошла на мамин голос и оказалась в кухне. Кухня была намного просторнее нашей, с высоким потолком, стеклянным столом и живой пальмой возле холодильника.

— Нравится? — с гордостью поинтересовался Олег. — Такое жилье теперь не найти. Это бывшая коммуналка, тут раньше пять семей уживалось. Ох, и намаялся я у каждого комнату выкупать. Хорошо, цены совсем другие были, да и то у знакомых занимал. Сейчас-то не каждый миллионер так живет! А обставляла, кстати, бывшая жена. Она дизайнер интерьера.

— Красиво, — признала я, хоть его дурацкое хвастовство и вывело меня из себя. — А где ваши дети?

Олег отхлебнул из чашки и ответил, что Артем и Никита сегодня ночевали у мамы, чтобы дать нам возможность освоиться. И приедут к вечеру.

— Пойдем в ресторан знакомиться.

— С кем? — не поняла я.

— Ну с ними. Отметим знакомство в ресторане.

— А, хорошо.

— Хочешь сладкого чаю, Лер? — предложила мама, обеспокоенно изучая мое бледно-желтое лицо. — Или хочешь, пойди разбери вещи.

— Твоя комната — вторая дверь справа. Я там все устроил и мебель выбрал сам. Надеюсь, не прогадал. Там раньше был кабинет, но я его в гостиную перенес.

— Спасибо.

Поскольку ни есть, ни пить, ни дальше беседовать с Олегом я была не в силах, то поплелась в комнату.

Белая мебель, голубые обои, кораблик в бутылке на подоконнике. Наверное, именно так Олег представлял себе жизнь на море, и постарался, чтобы здесь мне жилось не хуже. Но за окном не было моря — только маленький переулок, заставленный машинами.

На стенах морские пейзажи, на полке — громоздкие ракушки. Я взяла одну и приложила к уху. Шумит. Мое родное, далекое море плещется там для кого-то другого. А на песке отдыхают ангелы. Юля с Женькой сидят в кофейне, играют в волейбол или бродят по пляжу, взявшись за руки. Папа с Маркушей сейчас в зоопарке. Маркуша тычет пальчиком в бегемота: «Гиппо…гиппо!». Папа ему помогает: «…потам!», и у них получается что-то вроде веселого марша.

Я падаю на кровать, обнимаю свой фиолетовый чемодан, и мне нестерпимо хочется плакать. Это не моя комната, Олег не мой папа, и мама как будто тоже уже не моя.

Глава 18. Братья

«Их двое. Всего двое. Два брата, а не сорок разбойников. Я с ними справлюсь», — размышляла я по дороге в ресторан. Идти от подъезда недолго, всего с десяток шагов, и все же я успела передумать кучу разных вещей. Если они начнут меня подкалывать, я не стану переводить все в шутку, а спокойно промолчу. Пусть мама увидит, как мне неохота с ними общаться, с этими сводными братьями. А ведь они обязательно будут подкалывать!

Мы пришли в мрачный китайский ресторан, напоминающий древнее подземелье, где пытают людей. Под потолком болтаются красные бумажные фонарики. Под стеклянным полом течет ручей, где лениво плавают оранжевые карпы. Мы сели за деревянный стол, и официантка в восточной одежде раздала меню. Братьев пока не было.

— Я буду как обычно, — оповестила нас мама. Олег кивнул. Наверное, они не раз и не два обедали тут вдвоем. Может, для них это место все равно, что рыбный ресторан, куда мама ходила с папой, когда они по-прежнему ладили друг с другом.

Я заказала лапшу с курицей, но Олег посоветовал мне попробовать другое блюдо, нечто вроде жареных пельменей, и под давлением мамы пришлось согласиться.

— А какая твоя любимая еда? — спросил Олег.

— Вообще пицца, но пельмени тоже ничего… — Я решила на всякий случай уточнить: — Пиццу здорово готовят в ресторане моего папы.

Мама раздраженно постучала пальцами по столу, и я проглотила язык. Конечно, пора бы запомнить, что в присутствии Олега упоминать папу «неприлично».

— О-о-о, я вас отведу в одну пиццерию, — протянул Олег. — Мы туда часто ходим. Отличное место!

— Спасибо! — обрадовалась мама и добавила с нажимом: — Лере наверняка очень понравится.

Лучше вообще ничего не отвечать. Но когда мы придем в эту пиццерию, я принципиально закажу спагетти.

Братья появились, и у меня все внутри сжалось в комок. Старший сын, двадцатилетний Артем, отличался какой-то детской игривостью. К счастью, он больше походил на маму-дизайнера, чем на Олега, и не внушал какого-то ужаса. Он плюхнулся на стул и улыбнулся широкой, доброй улыбкой.

А вот младшему брату повезло меньше. Он — точная копия Олега. Хмурое лицо уже заросло жуткой черной щетиной, хотя Никите только шестнадцать лет. Взгляд у него одновременно затравленный и воинственный. Один в один как у серо-голубого бродячего кота, который вечно слоняется по променаду и попрошайничает. Кажется, что если посмотришь на него не так, то он обязательно расцарапает тебе ноги.

— А я тебе подарок принес, — проворковал Артем и вручил мне маленькую коробочку.

У Никиты для меня подарка не нашлось, и он насупился. В коробочке я обнаружила сережки в форме цветочков, и мама тут же вставила мне их в уши, не переставая восхищаться безупречным вкусом Артема.

— Большое спасибо, — через силу улыбнулась я. Сережки мне совсем не понравились. Как и братья. Старший уж слишком навязчиво хочет произвести впечатление, а младший чересчур нелюдим.

— Это от нас двоих, — кивнул на Никиту Артем.

— Очень красивые, — соврала я.

В то время как Артем болтал без умолку, в основном про институт и свою девушку Машу, Никита отмалчивался. Он все делал угрюмо. Угрюмо смотрел исподлобья, угрюмо зевал, угрюмо заталкивал в рот креветки в кляре, угрюмо их пережевывал и так же угрюмо мычал в ответ на любой вопрос. Я заподозрила, что у него не все ладно с головой, но оставила свое мнение при себе.

Лишь позже, когда Артем поел, извинился и уехал по каким-то делам, Никита чуть-чуть разговорился. Сказал, что планирует учиться на кинооператора или на разработчика компьютерных игр.

Наверное, мама и Олег решили, что мы с Никитой нашли общий язык, и нас можно оставить вдвоем, пока они сами сходят в кино. Меньше всего на свете мне хотелось торчать дома с унылым Никитой, но другого выбора не было. Во всяком случае, в кино меня не пригласили.

В Никитиной комнате апельсиново-оранжевые стены. Как, впрочем, и диван, и стол, и ковер. А еще говорят, что оранжевый — цвет хорошего настроения. Стоит один раз взглянуть на Никиту и сразу становится ясно, насколько велико это заблуждение.

— Очень яркая комната, — искренне похвалила я. — Твоя мама-дизайнер здорово тут все оформила.

— Моя мама — стоматолог, — буркнул Никита и, не проявляя никакого гостеприимства, уселся за компьютер.

— Но Олег Захарович сказал, что его бывшая жена — дизайнер интерьера.

— Бывшая жена — дизайнер. А моя мама — стоматолог, — повторил неприветливый Никита.

Я замолчала в недоумении. Как это так? Никита не скоро пришел мне на выручку. Казалось, он на несколько секунд совершенно обо мне забыл.

— Наша с Темой мама — папина бывшая-бывшая жена. Дважды бывшая короче, — он недобро усмехнулся. — А дизайнер — это Света, мачеха. Ну, то есть, теперь уже бывшая мачеха.

В Никитином голосе отчетливо слышалось злорадство. Как будто он не питал никаких чувств ни к маме, ни к Свете, и только счастлив, что они числятся в списке «бывших». Мне вдруг стало страшно находиться с ним в одной квартире.

— Значит, вы живете то с мамой, то с папой? Или в основном с папой?

— Обычно мы здесь, — равнодушно ответил Никита. — У мамы нельзя.

— Почему?

— У нее проблемы. Они когда развелись, мама из окна чуть не прыгнула. А потом после собрания в школе бросилась под грузовик. В общем, нас у папы оставили, а маму положили в больницу. Ну, в психиатрическую.

— Но теперь ей лучше?

— Лучше, — кивнул Никита, сосредоточенно просматривая какой-то сайт с играми. — Но она не умеет смеяться. Вернее, умеет, только всегда не в тему. Ну, знаешь, если кто-то умер или что-то сломалось… Это уже не лечится. Слушай, ниче, если я покурю? Ты никому не донесешь?

Я была в замешательстве. Стояла как столб и боялась шелохнуться. Никита обернулся и выжидающе уставился на меня. Как будто он не сказал ничего необычного. Я все пыталась представить его маму. Чем она заслужила такое равнодушие с его стороны?

— Эй! — обратился ко мне Никита. — Так я покурю?

— А… у нас в семье никто не курит…я не привыкла…Можно я в другую комнату тогда уйду?

— Иди, — он пожал плечами и полез открывать окно.

Я не ушла, я убежала в комнату, где на полке лежат ракушки. Единственное, что напоминает о доме. О нашей семье, которую мама вот-вот покалечит. Знает ли она вообще про маму, которая не умеет смеяться, и про мачеху Свету? Замечает ли, что с Никитой что-то не так? Неужели ей охота быть частью этого семейства? Становиться «мачехой Женей»?

Я ходила по комнате туда-сюда, потом рванула к двери и заперлась. Позвонила маме. За те двадцать секунд, что она не брала трубку, воображение нарисовало мне тысячу кошмарных картин. Вот сейчас ворвется Никита с ножом. Или его бывшая мама, хохоча, влезет в окно…

— Алло?

— Мама! — завопила я. — Мама, ты когда придешь?

— А что случилось? — удивилась она. — Вообще-то мы только билеты купили, еще даже фильм не начался.

— А можно я тогда приду к тебе? Как к тебе идти? — я чуть не плакала.

— Да ты объясни толком! Вы что с Никитой поссорились? Так ты скажи ему, что папа запрещает тебя обижать!

— Что он там сделал? — встрял Олег. — Пусть Лера скажет, что я приду и по голове ему настучу!

— Слышала? Иди ему передай. И не ссорьтесь там! Ну, давай, Лерусь, через два часа будем, и пойдем все вместе по бульварам гулять. Или на каток или по магазинам — как ты сама захочешь.

— Мама! — отчаянно позвала я, но она уже отключилась.

Я с минуту постояла в оцепенении. А потом поняла, что нужно делать. Если мама не может мне помочь, то поможет папа. Так было и будет всегда. Так должно быть всегда.

Папа ответил сразу.

— Привет, дочь! Ну как там? — весело спросил он.

— Папа, папочка! Забери меня отсюда! — мне захотелось забиться в какой-нибудь укромный угол и не вылезать оттуда, пока не появится папа.

— Так, спокойно, отдышись, — посоветовал папа. — Дай-ка мне маму.

— Мамы нет! — взвыла я. — Она ушла!

— А ты где? Кто там с тобой?

— Только Никита. Но он…он курит, — шепотом добавила я.

— Кто это — Никита? Ну все равно позови его, я с ним поговорю, — велел папа. Голос его сделался строже.

— А ты не можешь меня забрать? Ты просто забери и все. И маму тоже. Тут страшно и плохо! Пожалуйста, папа! Ну, пожалуйста…

— Лера, послушай меня внимательно. Отвечай предельно точно. Кто-то обидел тебя или маму?

— Нет, то есть, пока нет… Так ты за мной приедешь?

— Приеду, — твердо, без всяких «посмотрим», произнес папа. — Сейчас позвоню маме, а потом сразу приеду, как только будет рейс.

— Нет, ты лучше маме не звони. Она же тебе не разрешит! — предостерегла я.

— Если я тебе нужен, я всегда буду рядом, слышишь? Еще не хватало, чтобы там мою дочь обижали!

— Пап, ты только поторопись, ладно?

— Ладно. Я буду очень спешить!

Теперь папа все знает и скоро приедет. А, значит, мне нечего бояться. Только еще немного потерпеть Никиту и все.

Я осторожно вышла из комнаты и в темном коридоре столкнулась с Никитой. Он шаркал тапочками по полу и бросал мячик Биллу. Толстый пес носился за мячом и царапал паркет давно не стрижеными когтями.

— Ты куда делась? — безразлично спросил Никита.

— Да так, папе звонила.

— А-а. Ну и че там в кино?

— В каком кино? — я не сразу сообразила, что он говорит об Олеге. — Нет, я звонила своему папе, в Калининград.

— А-а, ну и че там в Калининграде? — ухмыльнулся Никита. Наверное, эта фраза показалась ему забавной.

— Все нормально, — сказала я.

Он снова зашвырнул мяч. С такой неистовой силой, что чуть не разбил большое зеркало в прихожей. Я вздрогнула. Билл погнался за добычей и с размаху врезался в стену. Никита загоготал:

— Мсье Де Билл во всей красе!

Бульдог тряхнул головой и радостно принес мяч хозяину. Никиту удивило, что я не рассмеялась. Он даже обернулся проверить, уловила ли я «шутку». Но я стояла, вжавшись в стену, и не решалась встретиться с ним взглядом. Тогда Никита перевел разговор на другую тему.

— У тебя вроде как младший брат имеется?

— Да, Маркуша, ему три годика.

— Понятненько. — Никита поморщился. — Че, не бесит он тебя? Я вот мелких как-то недолюбливаю.

— Он хороший, — сказала я.

Никита недоверчиво хмыкнул, как будто о моем брате ему было известно гораздо больше, чем мне.

— Не знаю, как папаня его потянет. Ты-то еще ладно, а так нас четверо, что ли, будет? Это, sister, многовато. Лучше братишка пускай там остается.

На языке вертелось столько обидного! Такого, что ранит до слез. Но я удержалась. Испугалась или пожалела Никиту — не знаю. Наверное, и то, и другое. Да и какая разница? Скоро за мной приедет папа и все это закончится. Нужно только дождаться.

Едва злость немного утихла, я поняла, что вообще-то должна быть благодарна Никите. Он ни в чем не виноват. Просто он не пытался что-либо изменить, и не боролся за то, что ему дорого. После встречи с ним я просто не имею права опускать руки.

«Однажды твоя мама вспомнит, как смеяться по-настоящему, и все будет хорошо», — мысленно обратилась я к Никите. Я не могла произнести это вслух. Никита бы меня не услышал. Он по-прежнему бросал мяч, словно хотел разгромить все кругом, а примерный пес Билл без устали бегал по коридору.

Глава 19. Акулы и черепахи

Так уж вышло, что в Москве я почти ничего не увидела. Мама с Олегом собирались отвести меня в дельфинарий, в несколько музеев, в театр, в цирк, на крытый каток и еще много куда, но после моего звонка папе все планы отменились сами собой. Папа потребовал, чтобы мама немедленно везла меня назад, а не то он сядет в самолет и сам меня заберет. В общем, мы с папой определенно испортили маме вечер.

Мама прибежала из кино раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и напустилась на меня прямо с порога, разве только туфли успела скинуть:

— Что ты ему наговорила? Что тебя тут обижают? Да что с тобой такое?!

Следом в квартиру ввалился Олег и полез разбираться, в чем дело. Меня усадили за стол и заставили во всем «признаться». Хорошо, Никита заперся в оранжевой комнате и играл, так что в наушниках у него гремели взрывы. Под его тяжелым взглядом я бы и рта не смогла открыть. И хотя я понимала, что от Никиты мне потом все равно влетит, я подробно описала нашу с ним беседу.

Из всего, что я сказала, мама и Олег уловили только то, что Никита курил в квартире. Я-то упомянула об этом вскользь, скорее случайно. Я совершенно не хотела его подставлять.

— Нет, ты что-то перепутала! Не мог он курить! Или покрасоваться хотел… Нет, ну не мог! — бубнил Олег, а мама его поддерживала:

— Зачем ты обманываешь, Лера?! Никита такой хороший мальчик! Чего ты добиваешься?

— Ничего! Просто хочу домой.

— Ну а тут-то тебя что не устраивает? — разгорячилась мама. — Назови и все!

Легко сказать — назови. Если бы у того, что витает в этой мрачной квартире, было название, я бы его тут же озвучила. Если бы хоть кто-нибудь заметил, сколько гнева и жестокости в каждом Никитином слове и жесте… Если бы только мама услышала, как он произносит «бывшая мачеха»! Так, словно женщина, о которой идет речь, умерла страшной мучительной смертью в сыром подземелье с крысами.

В фильмах, когда счастливое, ничего не подозревающее семейство переселяется в дом к привидениям, происходит все то же самое. Взрослые до последнего не обращают внимания на странные скрипы и шорохи, и не верят, что их дети взаправду слышат жуткие голоса из подвала! А всем известно, к чему это ведет.

Олег с мамой уставились на меня и выжидали. У Олега лоб и щеки покрылись испариной — так он гнался за мамой из кинотеатра. Мама тоже утомилась, громко дышала и в горле у нее что-то посвистывало.

Я не понимала, что еще маме от меня нужно. Я ведь стараюсь ее уберечь! Никита возненавидит ее и меня заодно в первую же неделю, как мы сюда переедем. Артему ни до кого, кроме Маши и однокурсников, дела нет. Он наверняка даже не заметит в семье особых перемен. Просто подарит мне еще одни сережки. А что до Маркуши — так ему тут вообще не рады. Я сразу это поняла, когда Олег не стал оспаривать слова Никиты по поводу моего брата. Только робко покосился на маму.

— Так папа меня заберет? — с надеждой спросила я.

— Нет! — вскрикнула мама и всплеснула руками, как будто потеряла равновесие. — Не заберет! Я тебя никуда не пущу, пока не пойму, почему тебе тут не нравится!

— Может быть, мы поторопились, — пробормотал Олег и аккуратно взял маму за локоть.

Я ликовала — сейчас он даст задний ход! Мама быстро-быстро замотала головой, точно не могла поверить, что из-за меня у нее с Олегом ничего не получится. А у мамы все непременно должно получаться. Так уж она устроена.

— Чего ты добиваешься? — повторила она упавшим голосом и без сил опустилась на стул.

Олег поспешил ретироваться под видом того, что Биллу пора на вечернюю прогулку. Билл никак не хотел надевать поводок, и Олег, пыхтя и ворча, провозился с ним минут десять. Когда дверь за ними захлопнулась, мама подперла лоб рукой и взялась изучать узоры на мраморном полу.

Какое-то время мы молчали, а потом я, наконец, сказала, что думаю:

— Мама, ну пожалуйста, не расстраивайся. Просто мы тут все слишком разные и ни за что не подружимся.

— Мы могли бы попробовать, — возразила она.

— Не выйдет.

— Ну почему сразу не выйдет? Разве можно судить по одному дню? Мальчики так к тебе тянутся! А ты их от себя гонишь. Ты даже шанса им не дала.

— Первое впечатление — самое верное. Ты же сама говорила.

Пытаться сделать из нас семью — все равно что запустить в один аквариум акулу и морскую черепаху, и потом удивляться, почему они так отчаянно жаждут поскорее избавиться друг от друга, хотя вроде и живут в одном и том же океане.

Мама прикрыла глаза:

— Но мы же только что приехали…

Я молчала, раздумывая, как нам поступить. Мама умоляюще посмотрела на меня:

— Малыш, ну может, потерпишь еще чуть-чуть? Все образуется! Ко всему новому тяжело привыкать… И потом мы ведь так никуда и не сходили. Да, тут все по-другому, и тебе хочется домой. Это естественно. Но…

Мама, — мысленно обращалась я к ней, — я все понимаю и не хочу мешать. Но и сама мучиться тоже не хочу. Наверное, ты будешь счастлива с Олегом, он о тебе позаботится. А кто позаботится о папе?

Артем закончит институт и переедет к Маше, Никита тоже когда-нибудь заживет сам по себе. Я представила, как старенькие мама с Олегом прогуливаются по осеннему бульвару, а впереди бежит пузатый Билл с высунутым набок языком и шуршит опавшими листьями.

Кажется, мы с мамой думали об одном и том же: ей нужно отпустить меня, а мне — ее. Ведь мы не станем от этого любить друг друга меньше. Я вспомнила папины слова: «Так всем лучше. Так правильно». И приняла решение.

— Мам, ты должна остаться. А мы с Маркушей будем тебя навещать на каникулах. Мы даже сами можем летать, ты только договоришься с авиакомпанией, и за нами проследит стюардесса — так часто делают.

— Но я не хочу, чтобы вы меня навещали. Я хочу, чтобы мы жили все вместе. Как же я одна… — тихо отозвалась она, хоть и понимала, что я права.

— Все нормально, мам, точно тебе говорю, — улыбнулась я.

Мама со вздохом кивнула и тут же покачала головой:

— Ладно, Лер, ты займись чем-нибудь, а я пойду бабушке позвоню.

Заняться было особо нечем. Пытаться завести дружбу с Никитой — гиблое дело, да и не удастся оторвать его от игры. Он уже пару часов таращится в экран, словно все остальное перестало существовать.

Олег и Билл надолго застряли на прогулке. Отсутствие Артема, похоже, никого не удивляло. Мама говорила с бабушкой по телефону, и поначалу рыдала так, что, казалось, вот-вот захлебнется слезами. Слов было не разобрать, но, к счастью, мама мало-помалу успокаивалась, и плач ее становился все тише и тише. Я уверена, что бабушка дала ей хороший совет.

Я побродила по квартире. Рассмотрела большой глобус на погрызенной Биллом подставке. Посидела на затертом кожаном диване, который был сплошь усыпан короткими белыми волосками. О, нет, так Билл еще и линяет! Я зажала нос и поспешила убраться из этой комнаты, чтобы не расчихаться от аллергии.

Потом я пролистала туристические каталоги и проспекты, которые лежали повсюду аккуратными стопками. Китового сафари на Лофотенских островах среди предложений не оказалось. Надо посоветовать Олегу срочно это исправить, а не то его турагентство очень скоро загнется. Не могут же люди каждый год ездить на одни и те же экскурсии! А судя по фотографиям, древние развалины и залы археологических музеев выглядят абсолютно одинаково, где бы ни находились.

Вернулся Олег. Кряхтя приподнял тяжелого Билла и принялся вытирать ему лапы. Билл брыкался, лаял и смешно фыркал. Когда лапы стали почти чистые, Олег выпустил бульдога, и тот понесся грызть подставку глобуса.

— Хочешь чаю? — предложил Олег.

— Давайте я заварю! — вызвалась я. — Где у вас тут…

— Ничего, я сам, — отозвался Олег. Он думал о чем-то своем, и мне было как-то не по себе. Наверное, он считает, что я во всем виновата.

Я хотела объяснить, что ему недолго со мной мучиться, что я вот-вот уеду домой, но вместо этого спросила:

— Олег Захарович, а вы слышали про китовое сафари?

— Что? — он нахмурил брови, как будто я отвлекла его от важных мыслей. — Китовое сафари? Это где-то в Арктике?

— Нет, на Лофотенских островах в Норвегии. Каждый год зимой там можно наблюдать разных китов. Туристов вывозят в море на лодке, чтобы они увидели косаток и кашалотов с близкого расстояния. Я просто заметила, что в ваших проспектах нет такой экскурсии. А ведь это очень интересно! Киты такие великолепные!

— Н-да, действительно, — рассеянно пробормотал Олег, наполняя чашку кипятком. Он забыл добавить заварку, поэтому я поспешно сунула в его чашку чайный пакетик. Но Олег этого, кажется, не заметил.

— Вашим туристам еще не надоели развалины? — усмехнулась я.

— Дело в том, что развалины были и будут всегда. В одних и тех же местах. А твои киты могут приплыть, а могут и не приплыть. Могут выпустить фонтан, а могут и не выпустить. А что если туристы не успеют сфотографироваться на фоне кита? Люди платят деньги за то, чтобы все шло по плану. И в Норвегии море холодное, не искупаешься. Мои клиенты любят теплые моря.

В кухню вошла мама. От слез вокруг ее глаз появились красные круги. Но выглядела она так, словно печаль и сомнения уже позади. Я сразу догадалась, что бабушка уговорила ее отправить меня домой, и вздохнула с облегчением.

— О чем беседуете? — поинтересовалась мама.

— Лера дает мне советы, как вести бизнес, — ухмыльнулся Олег.

— Да я просто сказала про китов.

— Про китов, значит, — протянула мама.

Потом она велела мне собирать вещи, потому что папа купил билеты на самолет и прилетит рано утром, чтобы меня забрать. При этом она прижала меня к себе и поцеловала в макушку.

Олег шумно отхлебнул чаю и цокнул языком.

— А ты? Остаешься? — осторожно спросил он маму.

Олег выглядел так, словно решается его судьба. Он покорно стоял, выпятив живот, с горячей, обжигающей кожу чашкой в руке. Но, кажется, не чувствовал боли.

На несколько секунд стало так тихо, что я слышала, как Билл скребет зубами деревянную подставку глобуса в гостиной.

Мама сдвинула очки на лоб и вытерла глаза.

— Я уже получила отпуск, — проговорила она. — Как-то настроилась провести его здесь.

Узнав, что мама никуда не собирается, Олег тут же вызвался закончить предложение за нее.

— К тому же у нас билеты в театр! Нехорошо, если пропадут.

Мама улыбнулась и заботливо вытащила пакетик из Олеговой чашки, а то его чай уже почернел от заварки. Олег с благодарностью на нее посмотрел, и я даже за них порадовалась.

— А насчет китов, — обратился ко мне Олег. — Думаю, у меня все-таки есть пара-тройка клиентов, которые уже все развалины на свете объездили.

Вообще-то не такой уж он и плохой, этот Олег. Хоть и похож на тролля. На такого добродушного тролля.

Остаток вечера я переписывалась с Юлей. Она была вне себя от счастья, что я вернусь раньше времени. А то, что я так ничего и не увидела в Москве — ни Красную площадь, ни цирк с зоопарком, ни одной выставки — это, по Юлиному мнению, не страшно. Дома она мне все подробно расскажет. В конце концов это ее родной город и она тут все знает. Написала, что в дельфинарии живет большой белый кит, белуха, по имении Юля. Она крутится в воде с красным цветочком в зубах, как будто танцует вальс. А в Дарвиновском музее мне не понравится — там повсюду понатыканы чучела животных. Может, искусственные, а может, и настоящие — кто их знает! А вообще веселее всего в Москве — это гулять в Юлином дворе. Но без Юли мне это покажется жуткой скукотищей. Так что я перестала расстраиваться и легла спать — уже завтра я буду дома.

От волнения уснуть удалось не сразу. Квартира наполнилась тысячей ночных звуков. Должно быть, в старину в этом доме с высоченными потолками и тонкими стенами невозможно было хоть что-нибудь утаить. Особенно когда здесь жили пять семей. Скорее всего они совершенно не ладили друг с другом. Интересно, кому вообще пришла в голову идея селить вместе совершенно чужих людей? Наверное, тогда Москва была еще небольшая и места на всех не хватало.

Я слышала каждый маленький шорох, из какого бы угла он не доносился. Умиротворенно похрапывал под глобусом Билл. Иногда хрюкал и царапал когтями паркет, будто проверял, на месте ли его любимый пол и не превратился ли он часом в траву или асфальт, пока бульдог дрых.

Жужжали и гудели на улице фонари. Их здесь почему-то не выключают даже глубокой ночью. Они похожи на светящиеся во мраке океанских пещер приманки рыб-удильщиков.

Порой с оглушительным ревом и скрежетом на бульвар вырывался автомобиль, и мне всякий раз казалось, что это преступник на бешеной скорости удирает от полиции.

Тихонько переговаривались на кухне Олег и мама. В комнате Никиты полным ходом шла война. Время от времени он снимал наушники, и, чудилось, будто на нас нападают со всех сторон, а пули вот-вот повыбивают стекла.

Вдруг на улице что-то затарахтело. Я даже встала проверить, не проезжает ли мимо трактор. Но это всего лишь байкер в блестящем шлеме притормозил у подъезда. Из-за его спины спрыгнула смеющаяся кудрявая девушка в развевающемся голубом платье и тяжелых кожаных сапогах. Она до того развеселилась, что еле держалась на ногах. Байкер подхватил ее на руки и понес в дом, а она пошутила, что у них свадьба.

Через пять минут их счастливые голоса послышались в прихожей. Мама вышла навстречу и поздоровалась. По разговору я поняла, что это Артем и Маша.

— Теть Женя, а где же ваша дочка? — спросила Маша и почему-то опять рассмеялась. Наверное, вспомнила какую-то забавную историю.

Артем повел Машу по коридору:

— Да она уже спит давным-давно. И тебе пора. Детское время прошло.

— А «Спокойной ночи, малыши»? — в шутку обиделась Маша и тут же снова расхохоталась. — Давай потанцуем!

И они действительно танцевали, потому что в комнате Артема в самом конце коридора почти до утра гремела музыка. Сначала она меня жутко раздражала. Неужели в этой квартире никто никогда не спит? Но мысли о доме меня успокоили, и я перестала замечать музыку. Она превратилась в неотъемлемую часть городского шума.

Я замоталась в одеяло, как в кокон, укрылась с головой и быстро заснула.

Рано утром мы с мамой отправились в аэропорт, где меня уже ждал папа. Олег решил поехать с нами. Я была уверена, что папа не придет в восторг от этой идеи, но спорить не стала.

Напоследок я заглянула в оранжевую комнату, чтобы попрощаться с Никитой. Он по-прежнему сидел за компьютерным столом. Похоже, вообще не ложился. Я сказала, что уезжаю домой. Он не особенно удивился и даже подмигнул мне:

— Давай, sister. У тебя же там море. Слышь, а правда, что у вас тюлени прямо на пляжах лежат?

Я рассмеялась:

— Правда.

Никита с уважением покивал и добавил:

— Море — это круто. У нас вот только река. А там всякие раки-мутанты ползают, — он усмехнулся и почесал подбородок. — Я в прошлом году в Карелию ездил в лагерь, мы там на байдарках сплавлялись. Без компа, конечно, уныло, и еще комариные орды бесят, но вообще мне понравилось.

— У меня тоже есть байдарка! Двухместная! — обрадовалась я. Неужели у нас с Никитой все же нашлось кое-что общее? Просто невероятно! — Ты, если хочешь, приезжай! Покатаемся! И комаров почти нет.

Никита посмотрел на меня так, словно мы знакомы уже сто лет. Посмотрел по-дружески. Даже немножко по-братки.

— Я ведь приеду, — предупредил он с улыбкой.

— Приезжай! — поддержала я. — Обязательно приезжай.

Из коридора меня позвала мама. Они с Олегом уже собрались выходить.

— Ну, значит, до встречи, — сказала я Никите.

— До встречи, — он помахал мне рукой, и я закрыла дверь.

Папу мы нашли в полупустом зале ожидания. Он пил кофе из бумажного стаканчика и вертел в руке купленный только что сувенирный магнитик с Красной площадью.

Я кинулась к папе, оставив маму и Олега позади, и прошептала ему на ухо:

— Привет, папа.

И услышала, как он улыбнулся мне в волосы.

Глава 20. Я и мое чудовище

Мы с папой едем из аэропорта домой и слушаем южный рок — папину любимую старую группу Lynyrd Skynyrd.

Папе нравятся эти ребята-рокеры, потому что они не врут: дождь не будет идти вечно, и однажды выглянет солнце. Так они поют. Папа говорит, они напоминали ему об этом каждый день, и когда он почти отчаялся, и впрямь выглянуло солнце. Он поднимает ладонь, и я даю ему «пять». Наверное, так делали рокеры, когда папа был мальчишкой и мечтал стать похожим на них.

Я смотрю, как клубятся низкие пухлые облака над полями вдоль шоссе. Из облаков струится солнечный душ — длинные лучи, уходящие в землю. Азагоризонтом — море. Я слышу, как оно шумит, и от радости на мгновение закрываю глаза.

I’m a lucky man, I try to be a stronger man.

I shed a tear or two but that don’t make me a weaker man,

— подпевает папа и улыбается чему-то, что ждет его в конце уходящей в даль дороги.

Папа совсем не помнит свой тринадцатый год. Все остальные — пожалуйста. Пятый, двенадцатый, двадцать восьмой, какой угодно. А вот тринадцатый где-то потерялся. Папа шутит, что, наверное, его отвергла какая-то красотка, или он подрался до сломанного носа, или забил мяч в свои ворота, вот и решил вычеркнуть из памяти это «смутное время».

— Если хочешь, поступи так же. Это несложно, — советует папа. — Запоминать надо только хорошее.

— Как можно напрочь забыть целый год? — удивляюсь я. — И потом, я не хочу забывать.

— Тогда запиши, — кивает папа. — У тебя же есть дневник первого года жизни, пусть будет и дневник тринадцатого.

Неплохая идея. Пожалуй, иногда слова все-таки лучше фотографий.

Home is where the heart is

And my heart is at home with you

— поют из динамиков Lynyrd Skynyrd, и мы сворачиваем с шоссе и взлетаем на холм. Там на холме — дом.

Маркуша бежит, на ходу подтягивая колготки, обниматься с папой. А потом недоверчиво косится на меня:

— А ты кто?

Меня же всего сутки не было! Раньше мы уезжали без Маркуши и на неделю, и на две, и он всегда помнил, а тут…

— Маркуш, ты чего? Это же я, сестра твоя!

Маркуша хитренько щурится, как будто ловко меня провел:

— Не забыла!

И мы все — папа, бабушка, Наташа и я — смеемся до слез. А Маркуша крутится возле моего фиолетового чемодана, плюхается на него, как на батут, и хохочет громче всех.

Вечер. Над морем у линии горизонта растворяются последние всполохи красного. Сидя на бревне, Женька неумело бренчит на гитаре, иногда подкручивает струны и опасливо поглядывает на Юльку. Его длинные пальцы еще плохо слушаются, но Женька старается изо всех сил.

Юлька задрала голову и мечтательно созерцает звезды. Ей кажется, что Женька сочиняет для нее любовную песню, хотя на самом деле он пытается сыграть Knockin’ On Heaven’s Door.

Я чувствую на губах знакомый соленый ветер, распускаю хвост и позволяю ветру запутаться в волосах.

Всматриваюсь в почерневшие волны, а там…Главное не моргнуть! Над поверхностью появляется огромное черно-фиолетовое крыло. А за ним второе. Взмах. Еще взмах. Еще…

Я тихонько толкаю Женьку в плечо, чтобы привлечь его внимание. Гитара со стоном выскальзывает у него из рук.

— Вот черт… — вскакивает Женька и шарит по карманам в поисках телефона, но понимает, что опять его где-то оставил.

— Что? — спрашивает Юлька, и я показываю на море.

Юлька застывает с широко распахнутыми глазами.

— Это же… Это же… — бормочет она.

Дракон стряхивает воду с крыльев и медленно поднимается в небо. Взмах. Еще взмах. Он вертит головой и сам себе удивляется. Крылья быстро находят нужный темп. Перепончатые лапы словно отталкиваются от воздуха. Он похож на летучий корабль с фиолетовыми парусами. Дракон устремляется вверх, и, набрав нужную высоту, летит к горизонту. Туда, где когда-то жили драконы, туда, где его настоящий дом.

— Видели? — ошарашенно кричит Юлька. — Вы это видели?!

— Не пойму, это… — полувопросительно произносит Женька. — Это…ч-чудовище?

— Лер… Лера!

Я слышу Юлин голос и моргаю. Дракон исчезает.

— Ты думаешь о маме, да? — заботливо склоняется надо мной Юля.

— Нет, о чудовище.

Она мне не верит. Хотя я и правда думаю о чудовище. О том, что сегодня вижу его в последний раз. Всему свое время. Одни истории заканчиваются, но хорошая новость в том, что им на смену всегда приходят другие.

Юля садится рядом и обнимает меня за плечи. Женька перебирает струны. Мелодия звучит громче и увереннее, уже почти без ошибок.

— Не переживай, она ведь будет приезжать.

— Угу.

— Ну не грусти.

— А я и не грущу.

Мне хочется расправить крылья и парить над водой, а потом нырнуть глубоко-глубоко, на самое дно. Я боюсь отпустить это удивительное мгновение. Потому что у меня есть мама, которая счастлива.

Потому что никому из нас не пришлось прыгать с воздушного шара.

Потому что рядом Женька и Юля, и мы, как черепаха, морской конек и маленькая рыбка, плывем на травяном плотике в океан.

А папу я буду беречь. Он у меня как редкий кит, из тех, что уже давно не заходят в Балтийское море.

Content

Дарья Доцук
Я и мое чудовище

Глава 1. Существо

Глава 2. Воздушный шар

Глава 3. Охотница на крокодилов

Глава 4. Буря

Глава 5. Чайки

Глава 6. Мама, которая смотрит на дождь

Глава 7. Шторм

Глава 8. Подарок

Глава 9. Хозяин лабрадора

Глава 10. Драконье яйцо

Глава 11. На дне сундука

Глава 12. Первый год

Глава 13. Дорóгой морских черепах

Глава 14. Слон, который предсказывал будущее

Глава 15. Обещаю

Глава 16. Песочные ангелы

Глава 17. Ракушка

Глава 18. Братья

Глава 19. Акулы и черепахи

Глава 20. Я и мое чудовище